Первый звездолет Земли вырвался наконец из опостылевших границ Солнечной системы. Далеко позади остались шум прощальных речей, бестолковая толчея астероидов, унылые безжизненные планеты. Ничто более не мешало стремительному полету мощного корабля, который воплотил в себе последние достижения человеческого гения. Через сорок лет экипаж увидит заветную цель — звезду Альфа Центавра и, кто знает, может, там обнаружатся следы жизни, и — страшно подумать о таком везении! — признаки деятельности иного разума. Это стало бы достойным подарком человечеству, тысячи лет тоскующему в космическом одиночестве.

Шли вторые сутки полета после выхода в открытое пространство. Рассыпаясь новогодними гирляндами, за бортом проносились кометы, праздничные огни звезд отражались в зеркальном корпусе корабля, призывно мерцали чужие галактики, маня тех, кому не сидится на родной планете. Экипаж заканчивал корректировку курса, чтобы вскоре погрузиться в сорокалетний искусственный сон и проснуться уже в окрестностях Центавры. Внезапно голос Наблюдателя прервал напряженную работу:

— Прямо по курсу быстро перемещающийся объект!

Взбудораженные астронавты собрались в Смотровой рубке и устремили взоры на огромные экраны.

— “Это” летит нам навстречу, — сказал Вычислитель. — В момент сближения расстояние между ним и “Ослепительным” будет минимальным.

— “Это” — что? — спросил Доктор.

— Пока неизвестно. Может быть, возвращается комета Галлея, но скорость… меня смущает слишком большая скорость объекта.

Через несколько часов стало ясно, что навстречу движется не комета и не заблудившийся астероид. Светящаяся точка на экране постепенно превращалась в сложное образование явно искусственного происхождения. Этого не могло быть, но это было — земляне боялись поверить в подобную удачу.

— Друзья! — взволнованно произнес Главный Навигатор. Вероятность такого события приближается к нулю. Нам немыслимо повезло. Это — звездолет!

— Ура-а! — восторженно закричали люди. — Не успели вылететь и сразу… Вот это да!

Главный Навигатор сказал:

— Пора приступить к Контакту. Помощник, принесите инструкции. Выходит, ученые не зря столько лет бились над ними. А ведь кто-то из вас говорил, зачем брать на борт лишний груз!

И в сторону неожиданно появившейся светящейся точки земной корабль начал подавать информацию о содержании теоремы Пифагора, схему атома водорода и закодированные правила игры в “крестики — нолики”. Одновременно “Ослепительный” приступил к торможению, чтобы не разминуться с чужим звездолетом. Тот же, напротив, даже не попытался уменьшить собственную скорость. Он будто не замечал приближающихся землян. Еще миг и пришелец промчался мимо, не ответив на отчаянные сигналы изумленных людей.

Ошарашенный экипаж долго не мог прийти в себя и до хрипоты обсуждал происшествие, выдвигая самые невероятные гипотезы о причинах загадочного поведения встреченного звездолета. В разгар спора раздался истошный крик Наблюдателя:

— Слева по курсу корабль!

Наступая друг другу на ноги, земляне кинулись в Смотровую рубку. Этот звездолет имел совершенно иную конструкцию, но поступил столь же странным и необъяснимым образом — безмолвно пролетел мимо. Когда его кормовые огни погасли, Главный Навигатор задумчиво пробормотал:

— Что-то нам уж слишком везет. К чему бы это?

Его спутанные мысли были прерваны новым криком Наблюдателя.

Лишь восьмой из проносившихся звездолетов пожелал откликнуться. По приемному экрану сначала пошли полосы, потом какие-то темные пятна, но изображение вдруг прояснилось, и люди увидели перед собой улыбающееся лицо инопланетянина.

— Привет, ребята! — сказал он на ломаной космолингве. Размигались вы на всю Галактику. Случилось что?

Настала историческая минута. Главный Навигатор вышел из оцепеневшей кучки землян и, тщательно выговаривая слова, торжественно обратился к пришельцу с формулой приветствия, выработанной усилиями многих выдающихся ученых:

— Земляне приветствуют тебя, посланца дружественного разума! Наша планета…

Инопланетянин довольно бестактно прервал Главного Навигатора:

— Слушайте, где вы откопали такую жестянку? Глядите, попадетесь Смотрителям — они с вас семь шкур спустят за нарушение!

— Достойный пришелец… — попытался продолжить Главный Навигатор, но представитель Неземного Разума махнул рукой:

— Значит, все в порядке. Простите, я спешу — груз скоропортящийся. Как-нибудь потом поговорим. Счастливо!

Пилот следующего звездолета заорал без всяких предисловий:

— Да вы там что, с ума посходили? Разве здесь можно останавливаться! И кто только таких в космос пускает…

Главный Навигатор начал оправдываться, но его не стали слушать и потребовали незамедлительно очистить трассу. Землянам пришлось повиноваться. Они свернули с почему-то запретного участка, а потом целый месяц блуждали в грязной диффузной туманности.

Понемногу дошло до экипажа, что открытый космос представлял собой оживленное пространство, которое во всех направлениях пересекали невидимые дороги. Равнодушные братья по разуму спешили по своим делам, и никому не было дела до растерявшихся людей. Только после долгих безуспешных просьб один встречный пилот вспомнил, что для новых цивилизаций вроде бы существует специальный отдел и даже указал его приблизительный адрес. Нужная планета была совершенно недосягаема для такого допотопного, по космическим меркам, звездолета, как “Ослепительный”, но, наученные горьким опытом, земляне выбросили сигнал бедствия, после чего Аварийная Служба взяла их на буксир и быстро доставила в указанное место.

На пустынной планете стояло одно-единственное строение.

Вокруг него возвышался целый лес звездолетов самых неожиданных форм и размеров. К строению от космодрома протянулась длинная очередь, состоящая из утомленных ожиданием гуманоидов в немыслимых для человеческого глаза одеяниях.

Не обращая внимания на презрительные взгляды, которые инопланетяне бросали на скромный по сравнению с другими кораблями “Ослепительный”, земляне пристроились в хвост молчаливой очереди и запаслись терпением. Их попытки завязать разговор с братьями по разуму не увенчались успехом — те принимали независимо-гордые позы и бормотали что-то про собственное величие и могущество.

Только через три дня земляне постучали в дверь с полустертой надписью “Заведующий”. Им крикнули сдавленным голосом:

— Входите!

За облупленным столом отчаянно тосковал давно не бритый и поминутно зевающий молодой инопланетянин.

— Новая цивилизация?.. И чего хотите? — сквозь очередной зевок произнес заведующий, не двигаясь с места.

— Видите ли, — вежливо ответил Главный Навигатор, — мы бы хотели установить Контакт…

— Ну ладно, будем считать, что установили. И что дальше?

— Дальше? — растерялся Главный Навигатор. — Я не знаю, но…

— Месторасположение? — вяло протянул заведующий.

Земляне, перебивая друг друга, объяснили.

— А-а, провинция! Не дождались вызова и решили проявить инициативу? Похвально. Вам надо заполнить вот этот формуляр: указать возраст, уровень развития, степень притязаний, количество особей, ну и так далее. Я вас зарегистрирую. Данные по вашей планете пойдут в Галактический Совет. Там их изучат и обсудят на очередном заседании и, если вы окажетесь достойными, то цивилизация Земли станет полноправным членом Ассоциации. А после такого решения Совета можете, если что понадобится — энергия там, транспорт, локальные преобразования пространства, — подавать заявку по установленной форме. Вот так-то.

— Скажите, — робко спросил Помощник, — а когда наши данные будут рассматриваться в Совете?

— Когда? Какое у вас исчисление? А, понятно. Этак приблизительно через четыреста земных лет, не раньше.

— Неужели нам придется так долго ждать? — поразился Главный Навигатор.

— Видели очередь? И все хотят побыстрее. А таких отделов, как этот, по Галактике несколько сотен. Так что четыреста лет — это минимум.

Совершив все необходимые формальности, заведующий нехотя поднялся:

— Ну что ж, поздравляю вас с предварительным вступлением в нашу, дружную космическую семью. Желаю успехов в благородном деле освоения Вселенной. До скорой встречи в Совете.

Когда удрученные земляне подходили к “Ослепительному”, их догнал пронзительный вопль заведующего:

— Это что, ваш корабль?!

— А чей же еще! — грубо буркнул Главный Навигатор.

Заведующий стремительно скатился со ступенек и, отмахиваясь от обеспокоенной очереди, помчался к земному звездолету.

— Подлинник? — бормотал он, колупая ногтем потемневшую обшивку. — А впрочем, что я спрашиваю. Антиквариат. Ух ты…

Экипаж “Ослепительного” мрачно смотрел на суетящегося заведующего. Посланцам гордой Земли все еще приходилось пить из чаши унижений, но они решили терпеть до конца.

— Послушайте, — вдруг умоляюще обратился заведующий к Главному Навигатору. — Сделайте одолжение старому коллекционеру. Я ведь чувствую, вам все равно. А у меня тут сверхскоростной корабль, — последняя модель, не чета вашей, с позволения сказать рухляди. Давайте меняться?

Столпившиеся вокруг инопланетяне злобно глядели на землян и наперебой предлагали свои звездолеты.

— Эти у меня есть, отстаньте! — кричал заведующий. — Ну как, согласны?

Земляне с восхищением смотрели на сверкающий корпус предлагаемого корабля. Вычислитель хотел открыть рот, но Главный Навигатор вдруг решительно сказал:

— Мы не желаем меняться. Мы слишком привыкли к своему звездолету. Да и условия нас не устраивают.

— Чего же вы хотите? — нетерпеливо приплясывая, спросил заведующий. — У меня с собой больше ничего нет!

Главный Навигатор снисходительно усмехнулся.

— Мы хотим, чтобы вопрос о принятии Земли в Ассоциацию рассматривался не через четыреста лет, а уже в этом году. Кроме того, нам нужна гарантия того, что он решится положительно.

— Но это невозможно! — затопал ногой заведующий. — Это противоречит инструкции!

— Мы не настаиваем, — жестко сказал Главный Навигатор. Пойдемте, друзья. Надо готовиться к отлету.

— Стойте! — закричал заведующий. — Я согласен!

Провожаемые завистливыми взглядами братьев по разуму, земляне взошли на новый “Ослепительный”. Главный Навигатор сел за пульт управления и огляделся по сторонам.

— Какие будут приказания? — спросил Первый Пилот. — Курс на Землю или на Центавру?

— Какая там Центавра! — высоко вскинул голову Главный Навигатор. — Нас ждет триумф на Земле! Мы спасли честь самой великой цивилизации Космоса. Земляне всегда были только первыми!

Лауреат Нобелевской премии Энрико Линсен вот уже несколько месяцев не покидал своего жилища. В последнее время Линсен чувствовал себя вполне удовлетворительно, но в Исследовательском центре не торопились подключать ученого к делу, считая, что Линсен еще не окреп после автокатастрофы. Вскоре Линсен понял, что оказался выставленным за двери Центра, правда, со всеми почестями. В Центре не могли простить Линсену его подписи под Воззванием к ученым мира прекратить любые исследования по высвобождению колоссальных энергий из легких элементов.

Но Линсен был даже рад вынужденному безделью. Целыми часами он ровнял белый песок на тропинках небольшого парка, стриг ручной косилкой траву на газонах, рыхлил землю под могучими папоротниками, фонтанами выбивавшимися из-под земли. Линсен много сделал для того, чтобы все вокруг напоминало далекую родину, которую еще в прошлом веке покинули его предки, оставив в финских лесах скромную усадьбу и небольшое поле, которое, должно быть, давным-давно заросло ольхою и березняком. Свое жилище Линсен построил по образцу старых усадеб финских помещиков. При строительстве возникли трудности с черепицей. Оказывается, ее нигде не производили.

Но во время очередных маневров, проходивших на Балтике, Морское ведомство скупило черепицу с нескольких хуторских построек и преподнесло в качестве презента преуспевающему ученому, чьи невероятные открытия укрепляли международные амбиции американских генералов и политиков.

Линсену нравилось смотреть издалека на свой дом: готический треугольник крыши, узкие стрельчатые окна; бросались в глаза каменный забор, тяжелые ворота и бревенчатый подъемный мост, переброшенный через небольшой ров. В неспокойное время, когда даже на улицах Городка Ученых можно было услышать автоматные очереди, куда лучше чувствовать себя за полуметровой стеной из красного кирпича, нежели в изящных виллах из стекла и металла, в которых жили творцы земных солнц. В последнее время уютная крепость перестала спасать старого ученого. Он все острей начинал ощущать свое одиночество. Линсена уже не радовали вечера, когда он, уютно устроившись у камина, неспешно шелестел газетами, которые рассказывали о бурях и невзгодах стремительной жизни, щадившей маленький замок и его обитателя.

Ради науки Линсен не заводил семьи. И вот теперь, когда он изредка видел играющих детей, его охватывала непонятная печаль. Ему хотелось подойти к детям, погладить их по головкам и спросить, кто они и откуда? Как воспринимают этот мир?

Что чувствуют, когда видят солнце? Чего они хотят? Какой сделают землю? Разумеется, старый ученый не задал ни одного из этих вопросов: дети были чужими и далекими, как прожитая жизнь. С некоторых пор Линсен стал ловить себя на том, что при виде детворы ему перехватывает горло, становится трудно дышать. Он неожиданно начинал представлять, что произойдет, если вспыхнет над землей “фиолетовое солнце”, сброшенное с военного спутника. Ученый гнал от себя видения конца света и, успокоившись, радовался, что нет у него ни детей, ни внуков. Свой век уже почти дожит. На посиделок и врачей денег хватит. Что произойдет потом, уже не так важно…

В один из осенних вечеров, когда Линсен особенно остро ощущал свое одиночество, он не без содрогания прочел в “Нью-Йорк таймс” о самосожжении буддийского монаха, выступившего против войны. Линсен долго смотрел на фотографию пожилого и совсем лысого человека. Лицо монаха было изборождено глубокими морщинами. Неподвижный взгляд не позволял угадать характер самоубийцы. Не лицо, а маска. Рядом помещался другой снимок. Монах облил себя бензином и вошел в огонь. Собственно, был виден только многометровый столб огня, взметнувшийся в небо. Фигуру монаха нельзя было различить, и обозначились распростертые руки, от которых поднимались вверх огненные крылья…

Да, костер, который изобрел Линсен, способен сжечь целые страны и народы. Ученый стал задумываться над своей странным образом прожитой жизнью, вызывать картины далекого прошлого в своей памяти. И вдруг перед его глазами возникло существо, чем-то похожее на монаха-тибетца. Сначала Линсен счел, что бритоголовое создание в серебристо-розовом хитоне — плод его воображения, галлюцинация, усиленная игрой огня в камине. Но вот складки ткани зашевелились. В полутьме пронзительно сверкнули глаза, и существо далеким, не совсем внятным голосом произнесло: “Разрешите пройти к Вам?”

— Но вы уже в моем доме?! Мало того, вас не могли остановить ни охрана, ни прислуга. Кто вы такой?.. — забеспокоился Линсен. — Денег дома не держу, ценностей не имею.

— Спокойствие, спокойствие, — раздался низкий голос. Опасность угрожает не вам, а вашей планете.

— Что вы хотите этим сказать?

— Слушайте внимательно. У меня мало времени. Я — Звездный Патруль.

“Наверное, сумасшедший”, — подумал Линсен и хотел было взяться за колокольчик, чтобы вызвать прислугу.

— Не отвлекайте свой разум! — уже властно и твердо произнесло существо.

Линсен вздрогнул: “Это пришелец, читающий мысли!” В ту же минуту ученый ощутил странную тяжесть во всем теле. Виски налились свинцом. Мозг пронзила острая боль. Линсен как бы вновь пережил миг уже позабытой автокатастрофы.

Боль утихала. А затем ученый ощутил, как в его разум входит огромный поток необычайной информации. Казалось, Линсен проговорил с пришельцем всю ночь, но когда ученый перевел взгляд на стрелки часов, оказалось, они передвинулись только на десять минут. За это время Линсен успел побывать в различных мирах Вселенной.

Теперь Линсен знал, что его ночной гость действительно пришелец из космоса. Что на отряды Звездных Патрулей возложено предотвращение самоуничтожения жизни на планетах.

Оказывается, такое уже случалось. Знал Линсен, что на околоземной орбите сейчас находится корабль, который ожидает своего посланца. Корабль отправляемся в другой конец Вселенной, чтобы предотвратить войну миров, вспыхнувшую по неизвестным пока причинам. Две планеты с высоким уровнем цивилизации могут разнести друг друга до состояния звездной пыли.

Узнал Линсен, что в состав Звездных Патрулей могут входить жители разных планет. Но, как правило, Звездные Патрули рождаются в космических кораблях… Ночной гость Линсена еще помнил свою планету. Жизнь на ней затухала. Но жители далекого мира сумели доставить в свою звездную систему новое голубое солнце.

— Выходит, у вас не было ни дня, ни ночи? — спросил Линсен.

— Да, но потом мы поняли, ночь нужна. Жизнь должна постоянно соприкасаться со своей противоположностью. Сон есть тренировка ухода в небытие. Мы вернули ночь. И теперь на горизонте у нас сияло сразу два солнца — голубое и разовое.

— Вы, наверное, тоскуете по своей родине? — спросил Линсен.

— И да, и нет. Я видел много прекрасных миров. Сохранить на них жизнь — высшая цель разума. Теперь моя родина — Вселенная.

— А как вы попали в Звездный Патруль?

— Я был болен и мог уйти навсегда… Звезды излечили меня.

— Вы тогда были молоды? — не переставал интересоваться Линсен.

— Да. Но к звездам можно уйти в любом возрасте, если поставить целью служение жизни. Тогда открывается вечность.

Разговор перешел на земные дела.

— Я согласен: планету надо спасать. Она на грани взрыва. Но как это сделать? — вздохнул Линсен.

— Будьте внимательны! — И с этими словами пришелец достал из складок своей одежды небольшой предмет, напоминавший книгу. Ночной гость подошел к телевизору, выключил его из сети и присоединил к телевизору неизвестный прибор.

На экране замелькало лицо президента. Появились советники и эксперты. Проплывали двери, коридоры, холлы. И вот Линсен явно увидел кабинет шефа. Здесь Линсену когда-то вручали чек на крупную сумму за изобретенное им оружие. В кабинет вошли генералы. Один из них, высокий и худой, с постоянно трясущимися руками был хорошо знаком Линсену. Это доктор химических наук Миллер, создатель сильнейших психогенных газов. А вот и шеф. Коренастый крепыш. Голова посажена прямо на плечи. Недаром его прозвали “техасским бычком”. Взгляд исподлобья. Нижняя челюсть подчеркнуто выдвинута вперед. Во рту дымится сигара.

Линсен настроил звук в телевизоре. “Так, господа, — говорил шеф, потирая руки, — сейчас мы будем присутствовать при историческом моменте. Мы подписываем контракт с нашими фирмами на производство “фиолетового солнца”, которое мы ха-ха-ха! — зажжем над Сибирью, чтобы нам стало немножко потеплее!”.

— Это конец! — воскликнул Линсен.

— Придумайте какую-нибудь небылицу. Стихи, например! — сказал ночной гость.

— Зачем?

— Скорей! — скомандовал Звездный Патруль.

— На поляне снова белая трава. Милая корова, ты всегда права, — неожиданно для себя зарифмовал первый раз в жизни ученый случайные слова.

— С поэзией у вас не очень… — улыбнулся Патруль. — Теперь смотрите!

Четким шагом к шефу подошел майор внутренней службы и раскрыл папку с текстом договора. На экране крупным планом возник текст. Но что это?! Вместо слов об обязательствах и общих суммах дохода стали появляться строчки сочиненной Линсеном нелепицы. Буквы документа сползали к краям листа, и только в самом центре красовалось удивительное творение Линсена.

— Что вы мне принесли, Билл? — заревел “техасский бычок”.

— Текст договора, шеф! — прищелкнул каблуком молодцеватый майор.

— Какой сумасшедший печатал эту… эту…

— Маргарет Хотгарт, — поспешил ответить майор.

— Немедленно тащите эту… как там у нее напечатано… Сюда!

Через некоторое время в кабинете показалась красивая женщина в элегантном темном костюме. Очки в золоченой оправе придавали ее веселому из-за слегка вздернутого носика лицу значительность выражения секретарши высокого учреждения.

— Что вы напечатали? — бушевал шеф, и его затылок наливался кровью…

Маргарет села за машинку и перепечатала договор. Но стоило документу оказаться в руках военных, как вновь происходило необъяснимое: опять возникали глупые стишки в различных вариантах. Чаще всего менялись слова в двух средних строчках. То появлялось “милая трава”, то — “белая корова”, и наоборот. Ужас сковал искаженные лица. Секретарша прикладывала к вспотевшему лбу платочек, но не выдержала — упала в обморок.

Изображенное на экране так развеселило Линсена, что он смеялся до слез, пока, наконец, не обратил внимания на ночного гостя. Крупные морщины изрезали неподвижное лицо.

Оно напоминало маску, выражающую страдание и боль. Безволосый череп, отсутствие ресниц и бровей, будто их опалило огнем, делали ночного гостя похожим на мумию. Увидев эти перемены, Линсен осекся и замолчал.

— Срок действия аппарата — полтора года, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес Патруль. — За это время никто не сможет подписать договор о войне… Есть у нас еще более мощное устройство, но мы обязаны доставить его к враждующим мирам. Это пока все, чем может помочь землянам Звездный Патруль. Остальное человечество должно довершить само. Прощайте! Мы спешим! — и этими словами ночной гость будто впитался в стену и исчез.

Когда оцепенение прошло, Линсен еще раз заглянул в газету.

Ученый поймал себя на том, что буддийский монах чем-то очень похож на ночного гостя. Линсен поспешил выглянуть в окно в надежде увидеть хотя бы слабый след удаляющегося корабля. Но за окном шел мелкий дождь, после которого в сосновом бору появляются маслята, наливается огнем папоротник, и прилетающий с севера снег гасит этот последний костер уходящей осени.

Двигатели “Весты” не развивали нужной тяги. Обшивка покрылась оспинами метеоритных ударов. После аварии вблизи Соана вышел из строя Большой позитронный мозг. Сегодня, через десять лет почти слепого полета, Риф и сам не мог бы объяснить, как ему удалось вывести корабль к родной звезде. Она встречала своих сыновей молча. И только когда “Веста” прошла внешнее галактическое кольцо спутников наблюдения, внутренняя связь ожила.

— Высший Совет приветствует экипаж “Весты”, — зазвучал бесстрастный голос автомата. — Диспетчер дальней космической связи просит командира отключить ручное управление. Дальше корабль поведут с Центрального навигационного пункта.

Риф пробежал пальцами по пульту и откинулся на спинку кресла. Командир волновался и не знал куда деть руки: впервые за много лет звездолет вел кто-то другой. Космонавт повернул кресло внутрь отсека и увидел, что весь экипаж впился в обзорный экран. В верхнем углу его сверкала голубая капелька.

“Как-то встретит нас дом после стольких лет полета?” Общее нетерпение охватило и командира. Он с трудом заставил себя отвернуться от экрана. Надо было отвлечь и успокоить экипаж.

— До чего прекрасна наша планета, — широко улыбнулся Риф. — Но лучше всего — океан… — Он помолчал. — А вы знаете, что меня в молодости звали Сын дельфина?

Космонавты недоуменно переглянулись.

— Я сейчас покажу вам небольшой отрывок из семейной хроники. — Риф вставил в гипногог шарик памяти.

— Надеть шлемы, — привычный командирский голос заставил экипаж выполнить распоряжение…

Какой-то посторонний звук нарушил утреннюю тишину, и Джон Стэнли проснулся. Но прежде чем он открыл глаза, на лицо легла мягкая ладонь, от которой исходил едва уловимый аромат роз.

“Дороти”, — теплая волна поднялась в груди, и Стэнли несколько раз моргнул.

— Ой, ой, щекотно, — зазвенел в комнате голос жены.

Стэнли протянул руки и крепко обнял жену.

— Колокольчик ты мой, утренняя зорька, — зашептал он, ласково целуя маленькое ушко Доротеи.

Она уперлась руками в широкую грудь мужа и, имитируя его рокочущий бас, сказала:

— Капитан, уже утро, и вам пора приступить к своим служебным обязанностям, а не нежиться в кровати жены.

— К черту службу, к черту весь белый свет, никого не хочу видеть, кроме тебя.

Он сжал ее сильнее. Руки Доротеи подломились, и Джон зарылся лицом в складки шелкового пеньюара на ее груди.

— Милый, единственный мой, — прошептала женщина, — я бы никуда не отпустила тебя, но звонят из штаба — сам министр хочет говорить с тобой.

Стэнли еще раз прикоснулся губами к бархатной коже и вскочил.

— Что там могло случиться? Бешеный Майк никогда не звонит своим офицерам, — сказал он, поспешно запахивая халат.

— Ты не прав, Джон, называя его так, — возразила Доротея. — К тебе адмирал относится с уважением.

— Министр хочет вас видеть сейчас же, — прозвучал в трубке голос дежурного офицера.

— Буду через двадцать минут.

— Вам, как всегда, везет, капитан, — встретил Стэнли адъютант министра и открыл перед ним дверь кабинета главы военно-морского ведомства Виолии.

В слегка затемненной глубине комнаты, кроме хозяина, сидел небольшой человечек в штатском. Стэнли это удивило.

Адмирал всегда принимал своих офицеров без посторонних.

“Так легче делать из этих интеллигентов настоящих пиратов”, — ходила среди моряков его присказка.

— Доктор Бидли, — буркнул министр, представляя своего гостя.

Стэнли понял, что Бешеный Майк сам несколько стеснен его присутствием в кабинете.

— На первый взгляд, задание, которое я решил поручить вам, — начал, откашлявшись, адмирал, — покажется легким.

Да так оно и есть, но вот степень секретности делает его чрезвычайным. Ведь, если хотя бы намек просочится в прессу, или, не дай бог, о нем узнает противник, в мире поднимется такой шум, который может стоить шефу президентского кресла. Мы здесь решили, что о самом задании вас проинформируют в море. В этот поход вместе с вами идет доктор Бидли, он и расскажет обо всем. — Министр опять поморщился, и Стэнли понял, что это решение принял не он и самому министру не нравится такая постановка вопроса. Весь флот знал, что адмирал делит человечество на две части. Людьми в его понятии были только моряки.

— Кстати, — продолжал хозяин кабинета, — в этот раз вы идете не на своем крейсере, а на “Дафне”. Я приказал установить на нее несколько пушек и пулеметов.

Стэнли вспомнил небольшое океанографическое судно, ходившее под военно-морским флагом, и представил себе, как нелепо будет выглядеть на нем вооружение.

— Вам потребуется команда из двадцати человек, — адмирал протянул Стэнли лист бумаги. — Прошу внести в список тех моряков, которые умеют держать язык за зубами. Дополнительные инструкции здесь, — он вручил офицеру пакет. — Вы вскроете его только после выполнения задания. Через два часа корабль должен выйти в море. Мой вертолет доставит вас на “Дафну”.

Большие, не по возрасту ярко-голубые глаза адмирала внимательно осмотрели лицо Стэнли.

— Я знаю, что уже несколько лет этот день вы проводите вместе с женой, — виновато загудел его голос. — Поэтому нынешний поход будет для нее несколько неожидан. Вы можете воспользоваться моим телефоном, чтобы успокоить супругу.

— Благодарю. Она всегда помнит, что я — моряк, — Стэнли не хотел говорить с женой при посторонних. Он решил, что позвонит ей с корабля.

— У меня одна просьба, — сказал он после некоторой паузы. — Ровно на пять минут мне необходимо выйти из здания, чтобы купить цветы. Уже шесть лет я… — Стэнли замолчал, подыскивая нужные слова.

— Да, я знаю, — министр нажал кнопку вызова адъютанта. Когда дверь открылась, резко бросил: — Немедленно достаньте венок из живых цветов и принесите сюда.

Ровно через три часа мощные двигатели вынесли “Дафну” на океанские просторы.

В кают-компании собрались офицеры. Стэнли коротко представил доктора и сел, приготовившись, как и все, выслушать столь необычное и секретное задание.

— Мы идем на ловлю дельфинов, — едва слышно прошелестел голос Бидли.

Стэнли задохнулся от ярости. Использовать военных моряков в такой роли — это мог придумать только идиот.

Офицеры стали недоуменно переглядываться. Кают-компания наполнилась шумом. Стэнли строго сдвинул брови. Чтобы там ни придумали в министерстве, он не потерпит, чтобы на его корабле обсуждали приказы командования. Моряки стихли.

— Я понимаю ваше недоумение, — невозмутимо продолжал доктор, — лучшие моряки флота — на рыбной ловле. На первый взгляд, такое мог придумать только сумасшедшей. Но это не так. Командование решило доверить вам это задание как раз потому, что вы считаетесь самыми дисциплинированными офицерами Виолии. Министр заверил президента, что только вы в состоянии сохранить тайну похода. Мы решили отловить несколько десятков дельфинов, чтобы обучить их способам опознания и уничтожения подводных лодок противника. Вы знаете, что современные средства борьбы с субмаринами малоэффективны. Мы швыряем сотни миллионов на систему оповещения и обнаружения, а противник преспокойно рассматривает в перископы ножки наших девчонок на океанских пляжах. — Бидли раскраснелся. Его голос приобрел твердость, глаза засверкали.

“Смотри, какой увлекающийся человек, — подумал Стэнли, — а с виду бескостная рыба”.

— И только дельфин, умный и неуловимый, стремительный и бесстрашный, может распознать чужую лодку, приложить к ее борту мощную магнитную мину и уничтожить противника, — продолжал доктор. — Если добавить, что вся наша программа стоит намного меньше одного ракетного залпа крейсера, то вы поймете, какие перспективы открывает это живое оружие.

Бидли замолчал. Склонив голову, он изучал лица офицеров и как будто ждал аплодисментов. Моряки не проронили ни звука.

Одни, как и капитан Стэнли, смотрели с нескрываемым презрением на тщедушного человека, предлагавшего им заменить честный мужской бой мышиной возней. Другие еще не до конца поняли, в каком деле им предлагают участвовать.

Доктор еще раз внимательно осмотрел аудиторию. Он не понимал офицеров корабля. До этого, где бы он ни рассказывал о своих планах, его встречали восторженность, удивление, зависть, а здесь, сейчас, он не видел ни того, ни другого, ни третьего. Тогда доктор повернулся к командиру.

Стэнли воспринял это движение как конец сообщения.

— Итак, — начал он, поднявшись.

— Я не закончил, — резко прервал капитана гость. Подобного никогда не случалось на борту корабля, которым командовал Стэнли. Командир вспыхнул от ярости, но, вспомнив, что перед ним сугубо гражданский человек, сдержался и снова сел. Напряженная тишина повисла в воздухе.

— От вас требуется только одно, — продолжил свою странную речь доктор, — помогите мне поймать несколько десятков дельфинов, поместить их в две специальные клетки и доставить на нашу островную базу. За участие в операции и молчание каждый из вас будет произведен в следующий чин. Приказ об этом уже подписан министром.

“Вот что имел в виду адъютант, когда говорил о моем везении, — подумал Стэнли. — Итак, я почти адмирал. Почему почти, ведь он сказал, что приказ уже подписан. Странно, я почему-то не ощущаю радости”.

— Капитан, — услышал Стэнли. Перед ним с листом бумаги в руках стоял доктор Бидли. — Я тут обозначил координаты мест, где чаще всего обитают дельфины.

— Штурман, проложите курс через эту точку, — и капитан черкнул на листе пару цифр.

— Все свободны, — отпустил своих офицеров Стэнли. Он стоя наблюдал, как они, тихо разговаривая, выходили из кают-компании.

“Как хорошо информирован этот доктор, — подумал вдруг Стэнли, — он даже знает, что я требую, чтобы в море ко мне обращались “капитан”, а не “командир”.

Едва заметная дрожь трясла стальное тело корабля. “Дафна” мчалась к намеченному месту. Стэнли стоял в боевой рубке.

Заходило солнце, крепчал ветер, срывая пенные брызги с верхушек волн. Океан потемнел и глухо бормотал что-то.

— Капитан, место, — доложил штурман, выбираясь из тесной конуры своего стола.

— В машине, стоп! — скомандовал Стэнли.

Дважды звякнул под рукой вахтенного офицера телеграф, и высокий бурун исчез за кормой корабля.

Стэнли вдруг почувствовал тяжесть в теле и, едва поднимая ноги, вышел на мостик. Потом вернулся в рубку и протянул руку к сирене. Два скорбных вскрика нарушили предвечернюю тишину. Командир взял венок и медленно прошел на бак.

Держась за леер, он низко свесился за борт и выпустил из рук цветы. В этот момент океан судорожно вздохнул и приподнял нос корабля. Венок, кувыркаясь, полетел с высоты двухэтажного дома в море. Всхлипнула, истекая слезами на борту корабля, океанская волна и отнесла цветы в сторону.

Капитан пристально смотрел в серую воду. В ней, покачиваясь, как падающий лист, медленно исчезал венок. Неожиданно его парение приостановилось. Стэнли вздрогнул и наклонился ниже. Ему показалось, что из глубины кто-то внимательно всматривается в его лицо. Непонятный страх шевельнулся в груди моряка. Он отпрянул от борта, но тут же опомнился, резко повернулся, поднялся на мостик и, приказав вахтенному вести корабль по курсу, ушел в свою каюту.

Экипаж знал, что уже несколько лет в этот день командир вместе с женой выходит в море и, поминая кого-то, по морскому обычаю опускает в воду цветы. Разные высказывались предположения, но никто из моряков не знал истинной причины семейной скорби.

Когда Стэнли проходил по палубе, старпом случайно поймал его взгляд, и такая боль полыхала в глазах капитана, что, потоптавшись с минуту на мостике, старший офицер решил спуститься к командиру.

Тот сидел в глубоком кресле и держал в руках старинную оловянную кружку.

— Спасибо, Дик, что пришел разделить со мной мое горе, чуть слышно прозвучал хрипловатый голос капитана. — Хочешь? — и он пододвинул к помощнику чайник. Помолчали.

Стэнли отхлебнул несколько глотков из своей тяжелой кружки и, словно продолжая прерванный разговор, неожиданно начал:

— С пяти лет все в семье звали меня “счастливчик Джон”. Это прозвище прилипло ко мне после того, как мы с братом на пари забрались на крышу старого курятника. А он возьми и развались. Брат сильно разбился. Кур погибло множество, а меня хоть бы поцарапало. Я и сейчас помню дрожащие пальцы отца, который долго ощупывал мои руки и ноги, потом передал плачущей матери. И, успокаивая ее, засмеялся: “Счастливчик”! С тех пор, уже тридцать пять лет, я ношу это прозвище.

Чем-то мрачноватым веяло от капитана, и Дик Лесли решил, что его надо отвлечь от воспоминаний.

— Джон, — сказал он, — вашей судьбе можно позавидовать. Ведь с сегодняшнего дня вы единственный сорокалетний адмирал флота Виолии. Недаром в коридорах штаба поговаривают, что министр давно хочет видеть вас главой военно-морских сил.

— Флот, — задумчиво произнес Стэнли. — Уже триста лет все мужчины нашего рода носят морскую форму. В доме деда собрался целый арсенал шпаг и старинных пистолетов, при помощи которых разные Стэнли утверждали флаг Виолии на морях и океанах планеты. Не думаю, что все они были добрыми людьми. Но сколько надо было всадить ядер в корабль, чтобы он пошел ко дну? Не одну сотню. Да и то, если стреляют меткие канониры, а сейчас — один ракетный залп и… Когда я поднимался на борт нашего крейсера, дед пригласил трех редакторов своих газет и заявил им, что Джон Стэнли-пятый, то есть я, непременно будет командовать всем флотом страны. А я с каждым днем начинаю тяготиться своей принадлежностью к военно-морским силам Виолии. Мне иногда кажется, что все мы — сборище сумасшедших, которых кто-то запер в пороховом погребе. Вы видели, с каким удовольствием этот сморчок говорил о том, как дельфины будут топить лодки противника. А ведь в них такие же люди, как мы. Люди, которых он жаждет убить. Вы знаете, что такое тонуть?! Я дважды оставался один на один, с океаном. Человек перед ним, как маленькая капелька воды, наделенная разумом. Играя, океан медленно вылизывает ее своим холодным соленым языком. В ярости — глотает в одно мгновенье, как это случилось с моим сыном. — Стэнли судорожно сглотнул комок, застрявший в горле, и перевел дыхание. — На земле хоть остается камень, к которому можно припасть щекой, а здесь…

“О каком сыне он говорит?” — подумал старпом. Он, как и весь флот знал, что “счастливчик Джон” не имеет детей. Красавица Доротея, чья фигура потрясала воображение всех мужчин, которые хотя бы раз видели ее, не рожала. Злые языки офицерских жен и репортеров скандальной хроники не переставали молоть о том, что на деньги, истраченные Стэнли на безуспешное лечение жены, можно было купить целый гарем.

— Это было семь лет назад, в первый день зимы, — уставясь в чайную гущу, задумчиво продолжал капитан. — После боев в заливе меня отпустили домой, и мы с женой полетели в горы, на старое ранчо деда. Этот день я запомнил на всю жизнь. Тихо падал снег. Огромные пушистые снежинки дрожали на ресницах Доротеи и светились в ее волосах. “Ты похожа на сказочную принцессу”, — сказал я. Она засмеялась. Ее губы щекотали мое ухо, а горячее дыхание туманило сознание. От счастья я ничего не слышал. Тогда она взяла меня за руку, подвела к огромной деревянной скамейке, усадила и стала что-то писать на снегу.

Я с трудом оторвал взгляд от маленькой голубой перчатки и к своему изумлению прочел: “Джон, у нас будет ребенок!”

На какое-то мгновенье мне показалось, что от радости я теряю сознание. Дик, у вас их трое, вы можете понять мое состояние в тот миг…

На следующий день я позвонил в штаб и попросил отпуск на год. В музыке и счастливом ожидании летели дни, недели.

Чем меньше оставалось времени до того дня, когда я должен был стать отцом, тем мрачнее становилась Доротея. Она вбила себе в голову, что или с ней, или с малышом произойдет что-то ужасное. Врачи объясняли это слишком долгим ожиданием ребенка. Мы делали все, но успокоить ее было невозможно. Вдруг, когда до родов оставалось меньше месяца, она захотела в море.

Я пытался отговорить жену — бушевали весенние штормы, но врач сказал, что несколько дней морской прогулки не повредят, только посоветовал взять с собой акушерку.

Капитан замолчал. Его обычно невозмутимое лицо исказила гримаса боли. Хрупкая тишина опустилась в каюту. Лишь едва уловимая дрожь могучего корабля говорила о том, что совсем рядом, за стальными переборками, работают люди.

— Моя яхта полностью автоматизирована, и я легко справлялся с ней один, — опять заговорил Стэнли, — поэтому мы вышли в море втроем. Я, Доротея и миссис Кэрол — акушерка.

На второй день нас настиг шторм. Океану хватило трех часов, чтобы превратить красавицу-яхту в развалину. Кое-как мне удалось выбросить плавучий якорь и спасти корабль. Когда ветер стих, я спустился вниз.

В каюте творилось что-то невообразимое. Разболтанная обшивка пропускала воду. Ее уже набралось столько, что небольшие волны плескались в углах.

Два широких кожаных ремня удерживали Доротею на кровати. Ее голова запрокинулась. По бледному лицу катились крупные капли пота. Губы вспухли и почернели. В страхе и ярости я проклял тот час, когда согласился с беременной женой выйти в море.

Акушерка сказала мне, что вот-вот начнутся роды и поэтому нужно вызывать помощь.

Я кинулся к рации. Эта новомодная дрянь работала, но так, что меня никто не слышал. Оставалось только одно — идти в сторону берега и уповать на господа бога. На огрызке мачты я укрепил полотнище запасного паруса. Свежий ветер лихо погнал нас в сторону суши. Разошлись тучи, и я определил свое место. До берега было миль сто, но мы находились на самом перекрестке морских дорог, и во мне шевельнулась надежда.

Вдруг внизу дико закричала Доротея. Я кинулся в каюту.

— Похоже, сын капитана Стэнли родится прямо в море, встретила меня миссис Кэрол. — Идите наверх, когда понадобится, я позову вас.

Я вернулся на палубу и стал пускать в небо ракеты, но вокруг было пусто. До рассвета оставалось часа четыре. Ветер стих, и легкий туман опустился на море.

…Капитан прервал свой рассказ, откусил кончик сигары и долго раскуривал ее.

— Она почти беспрерывно кричала, — выдохнул облако дыма капитан, — и вдруг стихла. Я бросился вниз, но не сделал и двух шагов, как услышал детский крик. Это был сын. Мой сын.

Понимаешь, маленький Стэнли! Старушка обтирала его какими-то тряпками, а он орал что было сил. Я толком даже не рассмотрел его, сверху послышался вой турбин корвета.

В густой предрассветной синеве сторожевик несся на мою яхту, как слепой, ошалелый бык. Я успел дважды выстрелить из ракетницы, прежде чем понял, что на корвете все спят, доверившись автоматам.

“Раздавит”, — сообразил я и бросился к Доротее.

Едва слетели пряжки ремней, удерживавших жену, как страшный удар потряс наше суденышко. Острый таран боевого корабля с хрустом развалил яхту на две части. Эти скоты не могли не почувствовать удар, но даже не замедлили ход…

— Вы нашли их, капитан?

— Зачем? — устало произнес рассказчик. — Это мог сделать любой корабль нашего флота. Ведь каждый день и час нам вбивают в головы, что завтра — война, что прибрежные воды буквально кишат подводными лодками противника. Эта истерия довела до того, что большая часть наших моряков в любом незнакомом предмете на воде готова видеть врага. Вспомните случай с беднягой Смитом, который “нашел” подводную лодку противника в бассейне своей загородной виллы. Мы тогда много смеялись, а сейчас я думаю, что через несколько лет сам стану глубинными бомбами очищать от субмарин собственную ванну.

— Вы правы, капитан, — в раздумье произнес Лесли, — во время боев в заливе я видел, как быстро наши парни теряют все человеческое. Мне даже пришлось пристрелить одного, чтобы остановить резню раненых пленных.

Моряки замолчали. Стэнли вспомнил, что говорил ему о Дике командующий: “Он прекрасный моряк, знающий и толковый офицер, но слишком добр, поэтому может быть лишь исполнителем. Значит, вот в чем дело. Если бы Лесли не вмешался или, наоборот, сам начал бы стрелять в раненых, ему бы доверили корабль, а так — нет…”

— Похоже, меня немного контузило во время крушения, вновь начал Стэнли, — потому что я пришел в себя уже в воде. Первое, что я услышал, был голос Доротеи. Она звала меня.

В непроглядной синеве я едва рассмотрел обломок какой-то доски, за который, видимо, схватился при столкновении. Кружилась голова, и временами пропадал слух, но Доротея была где-то рядом, и я поплыл на звук ее голоса. Через несколько метров я буквально наткнулся на нее. Жена держалась за большой квадрат палубного настила, который вполне мог служить спасательным плотиком для нас двоих.

Но только я вытащил ее из воды, как Доротея бросилась назад, и я едва удержал ее.

— Джон, ты слышишь? — закричала она. — Там наш мальчик, — и стала рваться из моих рук.

Откуда взялась сила в ее тонких руках? Она чуть не сбросила меня в море.

— Джон, — тормошила меня Доротея, — Джон, поверь мне, он совсем близко.

Похоже, я хорошо ударился головой, потому что только тогда вспомнил о сыне и акушерке.

— Ого-го-го, — закричал я во всю мощь своих легких, миссис Кэрол, отзовитесь! — но ответа не было.

Доротея тоже затихла. Тело ее дрожало от напряжения.

Вытянув шею, она вглядывалась в пустынные волны.

— Послушай, — вцепилась в мою руку жена, — его голос удаляется от нас, надо плыть за ним.

Кроме всхлипывания волн у низкого бортика нашего плотика, я ничего не слышал. Но, чтобы не волновать Доротею, я достал из воды обломок доски и стал грести в сторону, куда указывала ее дрожащая рука. Стоя на коленях, жена помогала мне.

— Быстрее, быстрее, милый, — лихорадочно шептала она, взбивая ладонями воду, — там, там наш сын!

Я греб изо всех сил, шепча про себя молитвы, которым меня научила в детстве кормилица. У бога я просил одного — чтобы он сохранил рассудок моей Доротеи. Ведь в море, кроме меня и ее, никого не было…

Рассвет Стэнли встретил как всегда на мостике. Он стоял, глубоко вдыхая чистый морской воздух.

Едва первый золотистый луч упал на воду, океан вздохнул и радостно улыбнулся свету. Тысячи веселых солнечных зайчиков заиграли на его широкой груди, разбегаясь в стороны от тяжелой громады корабля.

Стэнли любил море. Широкая, бескрайняя гладь воспринималась им как огромное живое существо.

— Его невозможно смирить или загнать в клетку, — говорил Стэнли. — Даже венец природы — человек, и тот вышел из океана. Вышел, чтобы тут же загнать себя в тесноту пещер, домов и городов. Да и не только себя. Все, к чему прикоснулась человеческая рука, попадает в вечную кабалу. Только небо и море остались свободными. Я бы поднялся в небо, но не люблю его тишины и пустоты. Остается только одно — плавать в океане. Здесь, на утлом суденышке или на стальном корабле, ты все равно чувствуешь себя частицей этой громады…

Стэнли снял фуражку. Пригладил волосы и негромко сказал свое неизменное:

— Доброе утро, Океан!

В это время сзади что-то загрохотало по палубе. Капитан оглянулся и увидел спешащего на мостик старпома.

— Извините, капитан, доктор Бидли с самого утра просил разрешить установить на корме приспособления для ловли дельфинов. Я распорядился выделить для этого матросов. Вот они и шумят.

— Правильно сделали, — сказал Стэнли и надел фуражку.

— Капитан, — вытянулся в струнку помощник, — вчера я не решился обсудить с вами некоторые аспекты нашего задания, но доктор спешит, поэтому откладывать разговор нельзя.

— Я слушаю вас, Дик.

— Вы читали что-нибудь о работах профессора Ли?

— Нет.

— Он — мой друг и уже много лет изучает дельфинов. Нет в море существа умнее и добрее их. Да что там в море — вообще на земле. И самое, на мой взгляд, странное — никто из дельфинов никогда не причинял зла людям. Заметьте, и это при том, что их ловят и уничтожают все, кому не лень. Собака в ответ на удар может укусить, кошка — поцарапать, даже тишайшая корова и та, если ее разозлить, боднет рогами. И только дельфин уже многие сотни лет добр и терпелив, как бывает добр умный старший брат. Ли считает, что биополе дельфина спокойно проникает в наше сознание. Я плавал вместе с ними в бассейне и с первого раза ощутил какое-то дружеское отношение. Мне даже показалось, что кто-то прошептал на ухо: “Ты наш брат, ничего не бойся, мы защитим тебя от любой опасности, как уже защищали многих людей”.

Лесли замолчал и посмотрел на корму, где среди моряков суетился доктор Бидли.

— А мы? — с горечью спросил он. — Хотим сделать из них живое оружие. Стою иногда на мостике и думаю — неужели мы рождены только для того, чтобы сеять страх, смерть и разрушения? И сегодня вместе со всей командой будем участвовать в новом преступлении против человечества? Ведь есть же и другие люди на земле…

— Вы предлагаете мне предать Родину?!

— Да нет же, я хочу спасти вашу честь и защитить дельфинов.

Стэнли молча шагнул к рубке и потянул на себя ручку двери.

— Еще минуту, капитан. Год назад Ли начал эксперимент, который пока держит в секрете. Он пустил в дельфинарий грудных детей.

— Что?! — остановился Стэнли.

— Да, да, грудных детей, — продолжал старпом. — И произошло чудо. Младенцы сразу же поплыли и теперь спокойно держатся в воде рядом с дельфинами. Здесь же едят и спят. Причем сон их в морской воде, как говорит профессор, глубже и спокойнее, чем на земле. Он считает, что вода защищает детей от тяжести земного свода, а мощное биополе животных снимает чувство опасности перед морем. И это не все. Несколько месяцев назад Ли уговорил принять участие в эксперименте одну свою беременную лаборантку. Она прошла специальную подготовку, включающую в себя гипноз. Женщине удалось преодолеть страх перед водной опасностью и переключить подсознание на то, что роды будут проходить в воде.

— Да вы с ума сошли! — вскричал Стэнли. — Ребенок тут же захлебнется и утонет. После родов ребенок отключается от материнской системы жизнеобеспечения. Он начинает дышать своими легкими. Неужели ваш профессор об этом не знает?

— И тем не менее. Ребенок родился в море. Он появился на свет на глазах большой группы дельфинов. У одного из них в это же время родилось свое дитя. Надо сказать, что дельфиньи роды похожи на человеческие. Сам Ли был потрясен тем, что едва освободившись от связи с матерью, ребенок поплыл. Через несколько секунд дельфины бросились к нему и на какое-то мгновенье подняли из воды, потом снова опустили.

Профессор объяснял мне, что мозг дельфинов воспринял сигнал тревоги, когда стало не хватать кислорода. Животные помогли мальчику перевести дыхание. С того дня прошло уже два месяца. Все это время малыш почти не выходил из воды.

— Что же он ест? — недоверчиво спросил Стэнли.

— Молоко двух матерей. Своей и дельфиньей. Причем Ли делал анализ. Ребенок прекрасно переваривает молоко животного. И еще, с первого же дня малыш научился ездить на дельфине.

— Верхом? — насмешливо дернул щекой Стэнли.

— Нет, зачем же. Сработал хватательный рефлекс. Когда дельфины в очередной раз поднимали ребенка на поверхность, он ухватился за спинной плавник. И долго держался за него.

Теперь это стало обычным способом передвижения. Ли потом проверил все в гидродинамической трубе. И нашел, что встречный водно-воздушный поток включил на чувствительном теле младенца тысячи микрорефлекторов, которые помогли новорожденному автоматически принять самую оптимальную позу.

То есть сделали ребенка предельно обтекаемым. Профессор надеется, что такое смешанное воспитание даст мальчику возможность овладеть двумя языками и стать первым переводчиком между человеком и дельфином. Вы слышите, капитан, это первая тропа в океан. А наши военные хотят взорвать ее. Сейчас еще есть время остановить их. И вы можете сделать это…

По бескрайней лазурной глади мчался корабль. На его мостике стояли два моряка. Один из них прятал глаза от другого.

Наконец, он тихо сказал:

— Извините, Дик, я — офицер и должен выполнять приказ.

Лесли опустил голову и сошел с мостика.

— Дельфины, — встретил командира вахтенный офицер.

Через несколько часов клетки, закрепленные по обоим бортам “Дафны”, были полны, и корабль двинулся к секретной островной базе флота.

Стэнли проснулся в липком поту. Ему приснилось, что в клетках тонут маленькие дети, а он стоит на мостике и не может сдвинуться с места. Капитан нащупал в темноте зажигалку и закурил. Не успел он сделать и двух затяжек, как в коридоре раздались шаги бегущего человека, и в каюту ворвался полуодетый доктор Бидли.

— Капитан, — лихорадочно выкрикнул он, — клетки пусты, кто-то выпустил дельфинов.

— Может быть, замки ослабли?

— Нет. Все дверцы широко распахнуты. Это мог сделать только человек.

— Старпома ко мне, — распорядился Стэнли, едва за доктором Бидли закрылась дверь.

— Кто-то открыл дельфиньи загоны, — встретил своего помощника Стэнли.

— Значит, на борту есть еще один хороший человек, — глядя прямо в глаза капитану, ответил Лесли. — Хороший, но недалекий. Их ведь можно снова поймать. Или поручить это дело кому-нибудь другому. Нет, капитан, это не выход.

— Хорошо, пойдемте посмотрим, может быть, доктор сам допустил промах, а теперь пытается на кого-то свалить свою оплошность…

Мощные прожекторы высвечивали полупогруженные в воду овалы загонов. На каждом из них было по две сплетенные из толстой стальной проволоки дверцы. И все они были широко распахнуты.

— Капитан, чтобы добраться до этих защелок, нужно или пользоваться парадным трапом, или быть фокусником, — высказал мысль помощник. — Смотрите, между нами и клеткой расстояние метра четыре. Добавьте к этому высоту борта и скорость корабля. Нет, наши моряки этого сделать не могли.

— Тогда кто же открыл клетки, сами дельфины? Но они внутри, а замки — снаружи. Может быть, в экипаже есть ловкий человек, который набросил веревку на шпингалет защелки и открыл ее?

— С такой высоты на двухдюймовый выступ? Вы шутите, капитан.

— Тогда как же они выбрались оттуда?

— Может быть, другие дельфины постарались? Хотя нет. Ли утверждает, что им сначала надо несколько раз показать какое-то действие, только тогда они могут повторить его.

— Не хотите же вы сказать, что это проделки экипажа подводной лодки противника?

— Что вы, капитан!

— И тем не менее, дельфины из загонов выбрались. Дик, завтра, когда доктор Бидли снова наполнит клетки, проследите сами за тем, как он будет закрывать свои замки и выставьте часовых.

— У каждой клетки?

— Зачем? Один матрос вполне справится с наблюдением за обоими бортами. И пусть время от времени поглядывает на клетки.

Весь следующий день корабль метался по морю в поисках дельфинов, но их не было.

— У меня такое ощущение, — сказал появившийся в рубке доктор Бидли, — что кто-то специально распугал их. Неужели в главном штабе есть агенты противника?

— Которые открыли перед морскими обитателями перспективы своего строя и увели всю живность в свои территориальные воды, — пошутил Лесли.

Доктор зло сверкнул глазами, прошептал что-то про себя и выскочил на крыло мостика.

Только перед самым закатом моряки опоясали сетями большую стаю дельфинов и в течение двух часов наполнили клетки.

Лесли убедился, что Бидли лично закрыл каждый замок загона.

Освещенные мощными прожекторами дельфины шумно плескались за решетчатыми бортами своих новых домов. Время от времени то один, то другой поднимал голову из воды, и тогда над морем раздавались скрипы, свист, повизгивания.

— Первый раз слышу их речь, — обратился капитан к Лесли.

— Большую часть ее мы не воспринимаем, — ответил тот. Они разговаривают при помощи ультразвука, источником и приемником которого служит сонар — небольшой локатор.

— Сонар и биополе вместо нашего языка?

— В море это лучше. Так же, как плавники и хвост. Я смотрел рентгенограмму передних плавников дельфина. Она напоминает кисть человеческой руки. Ли говорит, что специалисты считают грудной плавник атрофированной конечностью, видоизменившейся с того времени, когда дельфины жили на суше.

Руки ему в море не нужны, а при необходимости их с успехом заменяет длинное узкое рыло. Им дельфин нажимает на клавиши, рукоятки, играет с мячом, удерживает и передает различные мелкие предметы. Это животное рождено, чтобы быть верным другом и помощником человеку, а мы, — Лесли с ненавистью посмотрел на прохаживающегося по палубе доктора Бидли, — хотим сделать из него убийцу.

— Идите отдыхать, Дик, — устало поднес руку к козырьку фуражки Стенли.

Разбудил Лесли звук автоматной очереди.

“Часовой”, — подумал офицер, лихорадочно облачаясь в мундир. У входа на палубу он догнал капитана.

Поднятый по тревоге экипаж в считанные секунды занял места по боевому расписанию. Маленькая “Дафна” погрузилась в темноту и приготовилась к бою.

— Человек. Из моря вышел человек, — дрожащим голосом докладывал часовой. — Маленький, голый человек. Он раскрыл клетку и выпустил дельфинов. Я испугался, закричал. Он увидел меня и прыгнул в море. Тогда я начал стрелять.

— Попал?

— Не знаю.

— Вахтенный, — резко бросил Стэнли, — что горизонт?

— Чист.

— Акустик?

— В воде только рыбы и дельфины.

Стэнли повернулся к часовому и впился глазами в его лицо.

Матрос стоял, вытянувшись в струнку, и смотрел на своего командира.

— Отбой боевой тревоги! Свет на палубу!

Одна клетка был пуста.

— Черт знает что, — в сердцах воскликнул Стэнли. — Маленький. Голый. Прыгнул в море. А горизонт чист. Непонятно. Еще одного часового к борту. Смотреть в оба. Стрелять без предупреждения.

Он еще раз внимательно всмотрелся в дельфинов, плавающих в клетке. Они явно были взволнованы. Стэнли готов был поклясться, что прочел это в их глазах. Животные то и дело разглядывали людей на палубе корабля.

— Удивительно, какой умный взгляд у этих животных, — сказал Стэнли, отходя от борта. — Лесли, я на мостик, смените меня в три часа.

Ночь прошла спокойно.

С первыми лучами солнца моряки увидели дельфинов. Их гибкие светло-серые тела мелькали по обеим сторонам корабля.

Поведение животных было необычно. Они не прыгали и не резвились. Вдруг один из них, резко изменив путь, направился к клетке. В бинокль было хорошо видно, как стремительное веретенообразное тело, с каждой минутой увеличивая скорость, несется к кораблю.

— Смотрите, капитан, — обратился к командиру Лесли, — при такой скорости дельфин не оставляет ни малейшего следа на воде. Многие специалисты связывают эту суперобтекаемость со свойством дельфиньей кожи.

— Что он собирается делать, — вскричал Стэнли, — не таранить же нас?

— Не знаю, все это совсем не похоже на обычное поведение животных.

Мощный удар головы дельфина потряс загон. Его пленники засвистели на разные лады. Но храбрый освободитель, похоже, их не слышал. Он замер вблизи борта, едва шевеля плавниками.

— Удар, наверное, оглушил его, — взволнованно предположил Лесли, — и не удивительно. Взрослые дельфины развивают скорость до 30 узлов в час.

— Дверца выдержала, но проволока сильно погнулась, — отнял бинокль от глаз Стэнли, — Еще удар, другой…

В ту же секунду, словно услышав человека, к клетке понесся другой дельфин.

— Капитан, — взлетел на мостик доктор Бидли, — меня удивляет ваша позиция стороннего наблюдателя. Они ведь вышибут дверь. Прикажите открыть огонь.

Стэнли кивнул вахтенному офицеру. Потом, взглянув на Лесли, добавил:

— Только в воздух.

Глухо залаял крупнокалиберный пулемет, выглядевший посторонним предметом на исследовательском судне, и дельфины отплыли от корабля.

— Я много лет работаю с ними, — задумчиво сказал доктор. — Ежегодно их отлавливают тысячами и не было случая, чтобы животные пытались освободить своих товарищей. Странно…

Бидли спустился на палубу и отдал распоряжение закинуть сети. Он во что бы то ни стало хотел заполнить вторую клетку.

Но как только разноцветные поплавки запрыгали по воде, дельфины отошли дальше. Трижды по просьбе Бидли “Дафна” давала полный ход, пытаясь окружить стаю, и трижды животные легко выходили из западни.

— Остался единственный выход, адмирал, — обратился доктор к Стэнли.

Тот не любил, чтобы в море его называли по званию, но в этот раз только поморщился.

— Я понимаю вас, — продолжал Бидли, — но предлагаю вашей артиллерии взять на себя лишь роль загонщиков. Дайте залп перед стаей. Дельфины непременно попытаются выйти из-под огня. Так пусть ваши стрелки загонят их в сети.

Стэнли какое-то время раздумывал, потом решительно надвинул фуражку на глаза и приказал вызвать на мостик начальника артиллерии. Сжав зубы, капитан в двух словах объяснил офицеру задачу и вышел из рубки на крыло мостика.

Зазвенели колокола, и через мгновенье загрохотали пушки.

Лес водяных столбов вырос на пути дельфинов. Они заметались, но выход был один — плыть в спокойную воду, окруженную с трех сторон разноцветными поплавками.

Лесли смотрел на море. Он стоял в рубке, уперев взгляд в штурманский стол. Старпом не мог видеть разгоряченные азартом охоты лица начальника артиллерии и доктора Бидли.

Артиллеристу так понравилась роль загонщика, что он командовал, отложив в сторону бинокль, прикидывая расстояние на глаз. Лесли неожиданно увидел это и в ярости крикнул:

— Вам приказали стрелять по воде, а не по дельфинам.

— Я так и делаю, — молодой офицер схватился за бинокль.

— А я говорю — вы не туда стреляете, — не снижая голоса, продолжал Лесли. Он поднес к глазам окуляры, и штурман, внимательно следивший за старшим офицером, вдруг увидел, как тот побледнел.

— Человек за бортом, — прошептал Лесли и выхватил из рук артиллериста микрофон.

Но едва он успел раскрыть рот, чтобы произнести слова команды, как в рубке раздался мощный командирский бас:

— Прекратить стрельбу! В машине — стоп!

Напряженная тишина повисла над кораблем.

— Где вы видели человека, Дик?

— Там, капитан, прямо среди разрывов.

Многократно приближенная оптикой, перед глазами Стэнли текла вспененная взрывами морская гладь. Неожиданно какая-то тень мелькнула в окулярах. Капитан повел биноклем в ее сторону и замер. Прямо в центре недавнего разрыва из воды показалась человеческая голова.

— Вот он, вы видите, капитан? — взволнованный голос Лесли нарушил тишину.

— Вижу.

Вода обнажила шею, плечи, грудь.

— Боже, как он там оказался? — растерянно забормотал артиллерист.

Человек повернул голову в сторону корабля.

— Доротея! — вскрикнул Стэнли и, шагнув вперед, ударился биноклем о стекло боевой рубки. — Нос, подбородок, родинка на верхней губе, — лихорадочно забормотал он.

— Мальчик верхом на дельфине, — удивился Лесли.

— Сын, — выдохнул Стэнли. — И тут же рявкнул: — Полный вперед!

— Лесли! Лесли! Ты помнишь, я тебе рассказывал… Шесть лет назад. Это вылитая Доротея. До чего похож, даже страшно. И волосы — черные, блестящие. Боже мой, неужели такое возможно?! Сын. А где он жил эти годы? Лесли, я схожу с ума. Может быть, дельфины? Ты говорил, они могут выкормить ребенка?

— В машине, самый полный! Выжмите все, на что способны!

Дельфин, на котором сидел мальчик, плыл как-то неровно, рывками. Ребенок качался, клонясь то в одну, то в другую сторону. Неожиданно животное изменило курс, и все увидели, что из правого плеча мальчика алой лентой струится кровь.

— Он ранен! — закричал Стэнли и в ярости повернулся к артиллеристу. — Ты убил его!

— Я выполнял ваш приказ, — твердо ответил офицер.

Дельфин вдруг выпрыгнул из воды. Моряки увидели широкую рваную рану на него спине. Животное плыть больше не могло. Его хвост едва шевелился.

Стэнли рванул с шеи галстук.

— Быстрее!

Но корабль словно замер среди бескрайнего океанского простора.

Неожиданно мальчик всплеснул руками и упал в воду.

Капитан вскрикнул.

Едва черноволосая головка коснулась воды, как из глубины вынырнули два дельфина и, приподняв мальчика на своих спинах, понеслись к горизонту. Они спешили к месту, где целебная вода быстро лечила различные болезни и раны стаи.

Стэнли, вытянувшись, следил за ними.

— Ну же, сын, подними голову, подними, — как заклятье шептал капитан. — Живи, где хочешь, — в море, на суше, но только живи. Слышишь, сын, живи!

Мальчик не шевелился. Дельфиньи хвосты со страшной силой рубили воду. Она струилась сквозь тонкие пальцы и омывала поднятое к небу лицо.

Корабль дрожал от напряжения, но расстояние между ним и стаей как будто не сокращалось.

Лесли искоса взглянул на Стэнли. Губы его шевелились.

“Может быть, молится?” — подумал офицер. Но неожиданно услышал:

— Будь проклят тот день и час, когда я надел военную форму, превратившую меня в зверя, — говорил капитан. — Я во второй раз убил своего сына…

Ночь стремительно опускалась на море. Расстояние между животными и кораблем медленно сокращалось. Оранжевый солнечный диск тонул в океане. Минута, другая, третья. Золотистые лучи в последний раз обняли мальчишескую головку, лежащую на гибкой дельфиньей спине, и ночь упала на море.

Стэнли, не отрываясь, вглядывался в чернильную темноту, но ни ребенка, ни стаи не было видно…

Тишину рубки решился нарушить штурман, выделявшийся из всего экипажа своим педантизмом.

— Извините, капитан, вы не задали курс.

Стэнли с трудом оторвал бинокль от лица и повернулся к говорившему.

Лесли поразила перемена, происшедшая с командиром за этот час. Гладкое до сих пор лицо его было покрыто морщинами, а голубые глаза потеряли свой блеск.

— Курс? Домой.

— Капитан, — шагнул вперед доктор Бидли, — я разделяю ваше горе, но вы забыли, что выполняете правительственное задание.

— Задание? — тихо повторил Стэнли. И вдруг привычный бас командира заставил всех выпрямиться. — Помощник, отдайте распоряжение выпустить дельфинов. Радист, соедините меня со столичным пресс-центром. Я не хочу больше участвовать в этом преступлении.

— Да как вы смеете? — завизжал доктор. — Сумасшедший! Властью, данной мне правительством, я отстраняю вас от командования судном. Вы арестованы, — выхватил он из кармана пиджака маленький пистолет.

Лесли удовлетворенно крякнул, широко размахнулся и с удовольствием ударил в челюсть доктора Бидли. Тот выронил оружие и опрокинулся навзничь…

— Пресс-центр? — зарокотал в эфире капитанский голос. Говорит адмирал Джон Стэнли-пятый. Я хочу сделать заявление.

…Легкий туман пробежал перед глазами, в ушах зазвучала ласковая мелодия, и гипногог отключился.

Звездолетчики увидели перед собой обзорный экран, в центре которого весело помаргивал голубой шар. Земля.

— Так отец потерял меня второй раз, — голос Рифа звенел от волнения. — Опять встретились мы с ним только через пять лет, когда Ли расшифровал язык дельфинов. За это время в стране произошли важные события. Пал кабинет министров. Страна подписала Всемирную Хартию о разоружении… Я в это время учился. Мне понадобилось несколько лет, чтобы заново стать человеком, — командир помолчал. — Потом был объединенный космофлот. Высшая школа астронавтики. Я успел ко второму выпуску… Теперь вернусь туда преподавателем.

На пульте управления вспыхнула зеленая панель.

— Есть причаливание, — бесцветным голосом доложил автомат.

— Вот мы и дома, — Риф Стэнли встал. Голубое небо заглядывало в иллюминаторы и отражалось в ясных блестящих глазах космонавта.

Они медленно пробирались, то и дело глубоко увязая в сугробах. Мужчина шел впереди, держа под мышкой катушку с проводом. Девушка, стараясь попадать в его следы, — чуть сзади.

Послышался нарастающий гул. Мужчина и девушка одновременно остановились, провожая взглядами проносящиеся над ними самолеты с черными крестами на крыльях.

— Щас их шуганут, — произнес мужчина.

И тут же вокруг самолетов заплясали белые об лачки разрывов.

Мужчина и девушка к тому времени уже дошли до столба, высившегося на небольшой заснеженной поляне. Девушка забралась на самую макушку, принялась медленно, видно, из последних сил, прикручивать проволоку. Закончив, она соскользнула вниз, прижалась к столбу и, обхватив его обеими руками, заснула.

Мужчина, заметив над собой развернувшийся точечный веер летящих бомб, перевел взгляд на девушку, громким, срывающимся голосом закричал:

— Ложись!..

Но девушка не слышала его. Уронив голову на руки, она спала.

Мужчина ткнулся ничком в сугроб.

Бомбы стремительно неслись к земле, к этой небольшой заснеженной полянке среди промерзших сосен. Их падение было неумолимым, а девушка, привычно слыша сквозь сон все происходящее вокруг, никак не могла заставить себя открыть глаза и тоже зарыться поглубже в сугроб, чтобы попытаться использовать последний свой шанс выжить…

В это мгновение небо прочертил тонкий яркий луч, и вокруг замерло все: и ветер, и самолеты, и бомбы. А луч образовал вокруг девушки едва заметное светящееся полусферическое облачко, которое стало быстро разрастаться, поднимаясь все выше. Вот оно коснулось замерших в небе бомб, и те бесшумно и мгновенно исчезли. То же самое произошло и с попавшими в эту зону самолетами.

Мужчина, так и не дождавшись неизбежных взрывов, поднял голову, недоуменно уставился на чуть светящееся, слегка подрагивающее облако. Протер кулаком глаза, но видение, растворив бомбы и самолеты, неожиданно исчезло, и он, обшарив взглядом вмиг опустевшее серое небо, поднялся, стряхнул с себя снег, потом посмотрел на девушку, прижавшуюся к столбу, командно закричал, дробя на кусочки непривычную тишину;

— Машка! Ефрейтор! Ты что, уснула там, что ли, свирис телка?! А ну — быстро ко мне!

Девушка вздрогнула, ойкнув, упала в сугроб, вскочила.

Усталая и виноватая улыбка скользнула по ее губам. Она в растерянности стояла перед мужчиной. Тот судорожно спросил:

— Ты ничего не заметила?

Девушка потупила взгляд, смущенно переступила с ноги на ногу, негромко ответила:

— Простите, товарищ старшина, но я, наверное, действительно задремала немного там… — она кивнула в сторону столба и вздохнула.

Старшина проследил за ее взглядом, еще раз оглядел пустое небо, потом посмотрел на девушку, пробурчал:

— Набрали свиристелок на мою голову, а я возись с ними… Детский сад и только! — Покачал удрученно головой: — И что интересно: никому и не расскажешь, засмеют ведь. Со страху, скажут, привиделось такое… — Он недовольно встопорщил седые усы, расстроенный собственными мыслями, неожиданно набросился на девушку: — Ну, чего стоишь, как елка замерзшая? Докладывай. Коли связь в порядке, то пошли, щас кипяточку бы, горяченького…

Я тихонько засмеялась, выключила монитор, соединенный одновременно с компьютером и дисплеем, и почувствовала себя удивительно хорошо, так хорошо, что захотелось обнять всю вселенную со всеми ее планетами и звездами.

Засветился экран моего рабочего журнала, и на нем появилось изображение Фила. Что-то неуловимо изменилось в его лице. Или я увидела нечто такое, на что раньше не обращала внимания. Эта короткая мысль заняла у меня какое-то мгновение, поэтому я не сразу нажала кнопку приема.

— Почему ты задержалась с включением приемной кнопки? недовольно спросил он. И, не дожидаясь ответа, чуть возбужденно проговорил: — Сана, мне необходимо срочно увидеться с тобой для очень важного разговора, — последние три слова он произнес подчеркнуто раздельно.

Откровенно говоря, мне в этот момент не хотелось кого-либо видеть. Но я знала, что Фил не будет беспокоить меня по пустякам, к тому же, кажется, догадывалась о причине его столь странного непривычного для меня возбуждения, поэтому лишь кивнула ему в знак согласия.

Раньше я обязательно начала бы подтрунивать над Филом, чтобы он со всей серьезностью объяснил мне всю важность предстоящего дела, потому что мне нравились его логические выводы, всегда и во всем безукоризненно точные. Но сейчас — сейчас я ничего не сказала ему, только улыбнулась отрешенно и нажала кнопку отключения приема.

Потом я подумала, что такая озабоченность Фила вне всяко го сомнения связана со мной, с моей работой!.. Ну, конечно же!

Это же абсолютно логично: если мы уже виделись с ним сегодня и все было нормально, если ему именно сейчас необходимо увидеть меня для очень серьезного разговора, если я именно сегодня в конце концов не выдержала и вмешалась в судьбу этой девчушки, уснувшей у столба, это значит…

Это значит, что меня попросят из Аналитического Центра вот единственно логичный вывод.

Я уже начала немного нервничать от казавшегося мне чересчур долгим ожидания, когда Фил наконец-то появился. По его сосредоточенному виду, сквозь который едва заметно проскальзывала совершенно не свойственная ему растерянность, мне сразу стало ясно, что дела мои отнюдь не соответствуют тому оптимизму, который я в себе поддерживала.

— Ну и что там такое случилось? — попыталась как можно спокойнее спросить я у Фила.

— Думаю, ты сама прекрасно знаешь, что случилось, — ответил он, усаживаясь в кресло, — действие совершила ты, причем, не посоветовавшись со мной.

— Неужели я настолько глупа, что должна советоваться с тобой абсолютно по всем возникающим у меня вопросам?

— Ты прекрасно понимаешь, что я не имею в виду абсолютно все возникающие у тебя вопросы.

Конечно же, сейчас был совсем не тот случай, когда я могла позволить себе шутить с Филом.

— Ты хочешь сказать, что у меня нет шансов остаться работать в Аналитическом Центре?

Фил посмотрел на меня, и в его взгляде я прочла легкое недоумение.

— Если бы существовала только дилемма быть тебе в Аналитическом Центре или подыскивать другую работу, я, скорее всего просто ограничился бы разговором с тобой на эту тему по рабочему журналу и сейчас говорил бы то, что всегда говорю тебе при наших встречах. А так…

— Что же тогда? — перебила я его.

— Сана, — он поднялся, зашагал по комнате, — ты совершила огромную, не поддающуюся логике ошибку, вмешавшись в дела этой планеты Земля. Неужели ты не понимаешь, что они для нас — антимир, другое измерение? Они отвергают элементарную логику и, как ты сама уже убедилась, во многом именно поэтому обречены, что подтвердили и восемь до тебя проведенных проверок, и твоя собственная. Ты прекрасно справилась с заданием — я говорю это совсем не в утешение, а признаю свершившийся факт, — твой отчет привел в восторг самых взыскательных аналитиков. И какая же, прости за резкость, была необходимость прикасаться к этой планетке, когда мы не можем разрешить делать это без согласования с Высшим Советом даже самым опытным нашим испытателям, а тем более совершать поступок?..

— Ты говоришь о той девушке?

— Да.

— Мне стало жаль ее…

— А меня тебе не жаль? Жалость, как и любое другое чувство, должна быть логически обоснована, иначе она элементарно вредна. Впрочем, я сейчас не намерен повторять тебе курс начальной логики… — Он перестал вышагивать по комнате, остановился напротив меня. — Я пришел сюда за тем, чтобы ты сказала мне однозначно: мы будем вместе или нет? Только, — он протестующе поднял руку, заметив готовую появиться на моем лице улыбку, — повторяю, ответ должен быть однозначным, сейчас, и навсегда. Поверь, у нас нет времени даже на двузначность. Своим необдуманным вмешательством в дела планеты Земля мы сократили время до мгновений. Я жду ответа, Сана. Фил опустился в кресло, не сводя с меня пристального взгляда.

— А если я отвечу отрицательно? — мне откровенно не нравилась категоричность Фила.

— Такой ответ будет совершенно нелогичным.

— Это не ответ на мой вопрос!

— Я просто не предполагал, что ты можешь мне ответить отрицательно… Я думал, что…

— Ты так и не сказал, что ожидает меня после вмешательства в жизнь этой планеты, — вздохнула я, — но тем не менее обещаю подумать над своим ответом. А теперь, извини, я очень устала и хочу отдохнуть.

Когда Фил ушел, я опустилась на диван, поджала коленки к подбородку и, закрыв глаза, попыталась задуматься о своем положении. Но что-то мешало сосредоточиться… И вдруг поняла: я мешала сама себе! Да, так и есть: я с удивлением ощутила в себе чувство страха, чувство жалости, сострадания и еще самое, пожалуй, странное — чувство любви. И эти чувства заглушали во мне приобретенную с рождения логичность мышления, то есть, как объясняли нам, главное приобретение, позволившее нашему миру в конце концов успешно преодолеть эпоху опасных катаклизмов. Неужели все, что сейчас происходит со мною, только из-за прикосновения к этой девушке?

Зачем же я это сделала? Ведь когда впервые пришла в Аналитический Центр, — то и мысли не было предпринимать что-то не соответствующее инструкции. Я спокойно анализировала на компьютере выданные технические характеристики планеты. Когда я убедилась, что изначально планета жизнеобеспечена практически до бесконечности, то, отдав карту своему Главному Руководителю, принялась за дальнейшие аналитические исследования. И почти сразу пропал интерес к этой планете. Даже наоборот, она вызывала у меня с каждым днем все большее отвращение, потому что появившийся на планете представитель разумного существа неожиданно начал использовать свой собственный разум фактически для уничтожения самого себя…

Это было настолько нелогично, что в первый момент я не поверила компьютеру, решила, что он что-то искажает. Поэтому, подключив монитор, начала уже рассматривать планету. И то, что увидела, заставило меня содрогнуться: к каким только изощренным способам не прибегали земляне, чтобы уничтожить друг друга! Здесь их разум поистине всемогущ и беспределен… Не выдержав, я пришла к Филу, взмолилась:

— Фил, миленький, помоги мне!

— Что случилось? — встревожился он, и я с удовольствием наблюдала за ним: нравится мне, когда Фил озабочен единственной мыслью помочь мне… Может, это эгоистично с моей стороны, но что поделаешь…

— Хочу в другом Центре работать. Я из-за этой планеты, которую исследую, скоро нервничать начну.

— Но ты так стремилась попасть именно в Аналитический, и, как видишь, мне удалось это сделать не без труда… Расскажи-ка лучше, что у тебя не ладится на этой работе, возможно, я смогу чем-нибудь помочь.

— Да все у меня ладится!

— В чем же тогда дело? Или это обыкновенный каприз?

— Да нет же, Фил, понимаешь, мне просто надоело. Мне надоело смотреть, как разумные существа уничтожают друг друга. Не сомневаюсь, они когда-нибудь придумают такое, что уничтожат сами себя вместе с планетой! А моя работа заключается только в том, чтобы наблюдать все это?

Я ожидала встретить сочувствие, но Фил вместо этого улыбнулся, что окончательно вывело меня из себя, и я вспылила:

— Нечего улыбаться! Сам бы повозился с этой планеткой, тогда я посмотрела бы на тебя…

— У меня было много времени, чтобы возиться, как ты говоришь, с такими планетками, как твоя Земля, так что я прекрасно понимаю тебя, Сана. А улыбаюсь потому, что мне очень приятно наблюдать, как совершенствуется твое логическое мышление. Ты еще не закончила анализ своей планеты, а уже абсолютно точно сделала вывод, что она обречена…

— Как это обречена? — искренне изумилась я. — Все мои анализы свидетельствуют о том, что планета Земля жизнеобеспечена практически до бесконечности…

— При условии, — подхватил Фил, — что она не уничтожит сама себя. А именно это произойдет, несмотря на биологическую жизнеобеспеченность, когда разумные существа планеты придумают самое жестокое оружие. Есть еще вопросы?

Я отрицательно покачала головой….. А потом меня осенила неожиданная мысль, и я попросила:

— Фил, бесценный мой добровольный руководитель, если я действительно такая умная, как ты меня убеждаешь, и с дальнейшим анализом у меня проблем не предвидится, то определи, пожалуйста, на Главном Компьютере последний виток этой планеты. Мне хочется рассмотреть его повнимательнее, ведь это, наверняка, поможет в какой-то степени и общему моему анализу…

— Последним витком планеты Земля является четыре миллиарда семьсот тысяч триста шестьдесят четвертый, — подражая автоматическому голосу Главного Компьютера, произнес Фил. — Я обязан знать все, что тебе предстоит узнать в ближайшее время, — ответил он на мой удивленный взгляд. — Иначе мое стремление постоянно находиться рядом с тобой окажется явно нелогичным… — Он широко улыбнулся. — И разве до сих пор был хотя бы один случай, когда бы я оказался чего-то не знающим или отчего-то растерянным рядом с тобой, не знал бы, что тебе необходимо делать в той или иной ситуации?

— Все правильно, — я улыбнулась ему в ответ, — вот поэтому я и чувствую себя рядом с тобой совершенно спокойно и уверенно, и очень благодарна тебе, Фил.

…Четыре миллиарда семьсот тысяч триста шестьдесят четыре витка, и каждый виток — год. Год жизни. И практически нет ни единого витка, в котором разумные существа этой планеты не убивали бы, не калечили друг друга… Порою мне казалось, что они испытывают от этого самое настоящее удовольствие.

При помощи монитора я раздробила последний виток на тысячные доли, заложила их в компьютер, после чего тот выдал мне соответствующее количество кассет. Взяв наугад одну из них, я снова включила монитор.

На Земле стояла зима. Мой взгляд задержался на девушке.

Сидя в сумрачной комнатке, по самую крышу зарытой в земле, она при свете фонарика что-то писала, время от времени отогревая коченеющие пальцы своим дыханием.

Я пригляделась к тому, что она писала, включив переводческий канал монитора, зачем-то непроизвольно приглушила бесстрастный голос-автомат.

“Милый мой, любимый, единственный мой Сережка! Мне так плохо здесь без тебя, а ты появишься только через две недели… Как долго тянутся дни! Не знаю, как я проживу это время, хотя обязательно должна прожить, потому что, если не проживу, тогда и тебя не встречу, а встретить хочу очень и очень… Я так хочу сейчас, чтобы не было войны, чтобы я сидела, пусть в этой же самой прокуренной и сырой землянке, в которой сижу и пишу тебе письмо, но только чтобы никто не умирал вокруг.

Позавчера похоронила Зойку, помнишь, она такие замечательные стихи писала?.. А вчера к нам прислали молоденького лейтенанта, а его даже никто не успел узнать по имени… Сереженька, Сережа, приезжай скорее, а то я не выдержу и расплачусь…” Девушка продолжала торопливо выводить буквы, а я отвела взгляд, смутившись, как будто подглядела чью-то жизнь не на какой-то одной из исследуемых планет, а здесь, у нас, где каждому гарантирована прививка биологического поля защиты с первых же дней жизни… Интересно, что может означать это земное понятие — любимый? Судя по тому, с какой самоотверженностью девушка писала письмо этому Сереже, она должна быть абсолютно зависима от него, во всяком случае намного больше, чем я от Фила. Любопытно, как они встречались раньше, о чем говорили?

Я чуть сдвинула рычажок настройки и наведения. На планете появилось лето.

Введя в компьютер данные моей девушки, я через мгновение увидела ее на берегу какой-то тихой речки. Сзади к ней подошел юноша, закрыл ей глаза ладонями.

— Сережа! — воскликнула девушка, оборачиваясь. — Почему так долго?.. — Глаза у нее искрились от непонятной мне радости, и улыбка освещала ее лицо.

— Извини, пожалуйста… — Он развел руками. — Я был в военкомате, — и он опустил голову, словно боялся встретиться с ней взглядом. — Разве ты еще ничего не знаешь?

— Я все знаю! — засмеялась девушка. — Я знаю, что небо удивительно синее, листья удивительно зеленые, вода удивительно прозрачная и теплая, а ты удивительно хороший, хотя и чем-то удивительно озабоченный! — Она звонко засмеялась. — А еще я знаю, что развею твою озабоченность, потому что я самая счастливая на земле! Ой, Сережка, да что ты в самом деле, ты даже ни разу не улыбнулся…

— Маша… — Юноша опять замялся, будто подыскивая слова, которых ему никогда не доводилось произносить. — Понимаешь, Машенька, произошло действительно ужасное…

— Разве в такой день может произойти что-то действительно ужасное, Сережка? Ты посмотри, какой день! — Она пыталась шутить, но выражение ее лица с каждым мгновением становилось все серьезнее и серьезнее.

— Война!

— Что?

— Война, Машенька…

Девушка медленно опустилась на траву…

Так я и оставила мою девушку и ее парня: она сидит на берегу, закрыв лицо руками, а он стоит рядом, подставив лицо упругому встречному ветру.

Они ни разу не произнесли этого слова — люблю, но мне почему-то казалось, что именно благодаря этому понятию глаза у девушки так искрились от радости… Не думаю, чтобы я ошибалась. Но главный вывод из увиденного мною на экране монитора заключался в другом: я поняла, что, оказывается, разумные существа, во всяком случае те, которых я видела, совсем не испытывают удовольствия от того, что уничтожают друг друга, как я считала раньше, когда исследовала планету с помощью компьютера. Естественно, от этого их поступки становятся еще нелепее и нелогичнее, но и этот вывод поможет мне при составлении отчета и значительно углубит его.

Затем я снова вернулась в зиму. Мне казалось, что если я увижу, как девушка встретится с парнем теперь, обязательно пойму, что они подразумевают под словом любовь.

Он должен был вот-вот появиться. Девушка грелась возле раскаленной добела железной печки. В комнату, где она сидела, то и дело входили и выходили какие-то озабоченные, неулыбчивые люди. Потом вошел седоусый мужчина, посмотрел на девушку, задремавшую от окутавшего ее тепла, почему-то вздохнул и, нахмурив брови, приказал:

— Ефрейтор Кириллова, марш на устранение обрыва связи на линии!

Девушка вздрогнула от неожиданного, резкого голоса мужчины, растерянно посмотрела на него, но в следующее мгновение подтянулась, поправила привычным, заученным движением ремень, стягивающий ее бушлат, коротко ответила:

— Есть устранить обрыв связи на линии!

Вытащив из-за пазухи варежки, она надела их, в углу комнаты взяла какой-то ящик на длинном ремне, катушку с проволокой и направилась к выходу.

Они шли друг за другом. Седоусый мужчина, держа под мышкой катушку с проволокой, — впереди, а девушка, стараясь попадать в его следы на снегу, — за ним. Шли медленно, отворачивая лица от колючего, со снегом, ветра. Девушка не поспевала за мужчиной, и тому приходилось время от времени останавливаться, поджидая ее.

Послышался нарастающий тревожный гул самолетов. Они пролетали над поляной, к которой вышли мужчина и девушка, потом повернули назад, сбрасывая бомбы.

Мужчина и девушка подошли к столбу. Девушка, поправив висевший на спине ящик, забралась наверх, принялась соединять оборванный провод. Закончив, она скользнула вниз, прижалась к столбу и замерла. Мужчина вдруг упал в снег. Одна из бомб упала точно в середину поляны, и в одно мгновение не стало ни девушки, ни мужчины, ни столба… Я поняла, что их совсем не стало.

Снова и снова я прокручивала на мониторе этот кусочек жизни планеты Земля, и каждый раз нелепый взрыв бомбы уничтожал и мужчину и девушку. Но ведь они, моя девушка и ее любимый Сережа, сегодня должны были встретиться… И только потом, когда от бесконечного повторения этого кусочка лица мужчины и девушки, взрыв бомбы слились в моих глазах в одно черное пятно, только потом я поняла: они никогда уже не встретятся.

Никогда. Несмотря на всю нелогичность этого когда-то свершившегося на Земле факта.

И мне стало очень жаль ее, мою девушку. Я снова увидела ее глаза, искрящиеся от радости в тот яркий летний день на берегу тихой речки, и снова увидела ее глаза, бесконечно усталые, когда она пробиралась по заснеженной поляне.

Повинуясь какому-то безотчетному порыву, я нажала кнопку сверхмощного аппарата, и к Земле устремился луч, поразивший и самолеты, и бомбы…

Вот тогда-то на моем столе и засветился экран рабочего журнала, на котором появилось озабоченное лицо Фила, а потом состоялся весь тот разговор, продолжения которого, уверена, мы ждали оба с одинаковым нетерпением.

— И что же ты мне все-таки ответишь? — Фил, появившись у меня вновь, был предельно сосредоточен.

— Сначала ты мне ответь, что произошло в результате моего вмешательства в дела этой самой планеты Земля? — я даже сама удивилась, насколько спокойно чувствовала себя в этот момент.

Фил усмехнулся, похоже, уловив некоторую перемену, происшедшую во мне после нашей последней встречи. Потом, после некоторого размышления, заговорил: — Ну что ж… Учитывая мое отношение к тебе, я отвечу первым на этот раз… Итак, что касается планеты Земля. Ты подарила жизнь какому-то разумному существу, которое по логике своего развития уже не должно ее иметь. Таким образом, все те расчеты, которые проводились до тебя по отношению к этой планете, потеряли всякий смысл…

— Нечего было давать мне на проверку много раз проверенное! — огрызнулась я. — Неужели нельзя было дать мне какую-нибудь другую планетку, от исследования которой была бы определенная польза, а не вред, как получилось с планетой Земля, если судить по твоему поведению?

— Ты удивляешь меня все больше и больше, Сана. Ты уже прекрасно знаешь, что проверка исследуемой планеты всегда является одновременной проверкой и того, кто этим занимается.

До сих пор ты проходила все этапы блестяще, и вот… Ну да ладно, об этом потом. Продолжу свой ответ на твой вопрос, если не возражаешь.

Я милостиво кивнула.

— Так вот, самое главное, что мы теперь не знаем, во всяком случае пока, последнего витка этой планеты. Компьютеру дано задание рассчитать ее жизнеобеспеченность при условии, что то разумное существо, которому ты дала жизнь, все еще находится в окружающий среде. И вот уже прошло столько времени после твоего поступка, — Фил посмотрел на часы, — а компьютер все еще продолжает вычисления, и это означает, что последний виток планеты отодвинулся в далекое и неопределенное будущее.

— Но это же хорошо! — обрадовалась я.

— Согласен, что было бы неплохо для продолжения наших исследований планеты Земля, тем более, что подобные варианты еще не встречались в нашей практике. Но, ко всему прочему, это связано непосредственно с тобой, Сана…

— Чепуха! — беспечно махнула я рукой. — Ну, пусть меня выгонят из Аналитического Центра, дадут другую работу, неужели только из-за этого ты затеял весь разговор?

— Во-первых, это совершенно противоречит логике, когда кто-то, добившись определенных высот в своем положении, потом идет на снижение общественного мнения о себе. Логика бывает только поступательно прямой, обратной не бывает, это закон нашего развития, который всегда подтверждался реальностью. Во-вторых, и это самое главное во всей этой истории, ты прикоснулась к антимиру!

— Прости, Фил, но это не антимир, поскольку у нас с ними есть общие биологические закономерности.

— Хорошо, выражусь точнее, ты прикоснулась к антиподу, и, мне кажется, большой разницы здесь нет.

— Ошибаешься, не такой уж он и плохой, этот антипод… буркнула я.

— Сана!

— Прости… Договаривай.

— Я уже замечаю, что прикосновение к антиподу не прошло для тебя бесследно. Но, думаю, что это не необратимый процесс, хотя согласно закону сохранения логической энергии, то есть основы нашего существования, мы должны тебя… Впрочем, это уже не так важно, я жду твоего ответа.

— Ты не договорил.

— Я сказал все, Сана.

— Ты так и не сказал, что ожидает меня после прикосновения к антиподу.

— Это зависит от твоего ответа.

— И если я скажу: нет, тогда…

— Ты не можешь сказать “нет”, потому что я всегда заботился и буду заботиться о тебе.

— Хорошо, а если я скажу: да, тогда…

— Тогда у меня единственный выход — вернуть планету Земля на ее круги, точнее, вернуть то, что спасла ты, и тогда планета останется внутри всех тех расчетов, которые много раз проверены и перепроверены. Думаю, стоит мне обратиться с соответствующими выводами в Высший Совет, со мной согласятся. Наблюдать и рассчитывать продолжение планеты интересно, конечно, но непредсказуемость ее поведения представляет определенную опасность и для нас, поскольку нет гарантий, что, миновав критический виток, они не начнут уничтожать другие планеты. Уверен, эти логические выкладки будут достаточными для Высшего Совета.

— А если я все-таки скажу: нет…

— Я сделаю то же самое, только против твоей воли.

— Ты этого не сделаешь, Фил! — Я испугалась и за свою Марию, и за свое решение, поэтому сказала то, что во мне уже окончательно определилось: — Я очень тебя уважаю и очень благодарна за все, что ты для меня сделал, но я хочу любви, поскольку отношусь к существам разумного класса…

Я посмотрела на Фила и убедилась, что он с трудом сдерживает улыбку, а при последних моих словах засмеялся.

— Сана, — произнес он сквозь смех, — любовь — самое алогичное понятие, какое только может существовать в природе. Не сомневаюсь, что и на этой планетке Земля до последнего момента существовала любовь.

— Да…

— Вот видишь, я прав. Когда нет любви, тогда нет и ненависти, а значит, и невозможно уничтожение друг друга.

— Ты хочешь сказать, что планета фактически уничтожила саму себя только потому, что там существует любовь?

— Не существует, а существовала! Все это уже позади. Выживают только такие миры, как наш, где любое движение желаний или мысли прежде всего логически обусловлено.

— Фил, — попросила я, чувствуя, как начинает раскалываться голова, — дай мне времени подумать еще. Ты же сам видишь, что после прикосновения к этой планетке я немножко потеряла форму. Я отдохну, а завтра дам тебе окончательный ответ.

— Завтра будет поздно. У меня сейчас встреча с твоим Главным, потом я вернусь к тебе и ты дашь мне единственно логичный ответ. Кстати, учти, в противном случае ты будешь в соответствии с законом сохранения логической энергии трансформирована на ту планету, с которой у тебя произошло прикосновение.

Он ушел, а я… Я давно уже все решила, еще до последнего разговора с Филом. И он ничего нового мне не сообщил, я прекрасно знала и о возвращении на свои круги, и о трансформации, проще говоря — растворении в том, к кому прикасаешься на другой планете. Все это я знала и приняла решение. Мелькнула, правда, мысль, что, может быть, поступаю так потому, что во мне начались необратимые процессы, обусловленные прикосновением к антиподу, но это предположение вызвало у меня только усмешку: даже если это и так, то это мне нравится.

Утром, вдоволь налакомившись клубникой и черешней, все собрались завтракать — бабушка с дедом, их дочка с мужем, внук и две внучки.

— Бабуль, — неожиданно спросила самая младшая внучка, — а ты почему сегодня такая красивая?

Все засмеялись.

— А я почему-то молодость вспомнила. А теперь смотрю на нашего деда и думаю, куда же подевался тот красивый Сережа, из-за которого я и на фронт пошла, и всю войну отвоевала?.. — Она улыбнулась и посмотрела на мужа.

— Так он же постарел просто! — воскликнула внучка, радуясь своей догадке.

— Понятно? — удовлетворенно хмыкнул дед. — А вот бабушка наша совсем не стареет, правда? — он повернулся к внучке. Сегодня же вообще лет на двадцать помолодела!

Я тихонько засмеялась, посмотрела на дочку и внуков Марии и подумала, что Филу долго еще придется ждать, когда компьютер вычислит последний виток этой планеты.

— Тайна должна оставаться тайной, — Джон Глэй многозначительно постучал пальцем по своему лысому черепу. — Мне непонятна ваша обеспокоенность, господа. Я храню эту тайну не только для того, чтобы иметь свой маленький бизнес, но и для вашего же спокойствия. Только мой мозг способен осознать то, что здесь происходит и… может произойти везде. Я человек без нервов. Если хотите, человек-машина. Единственное, что осталось во мне, это некое подобие любопытства к шаткому сиюминутному благополучию цивилизованного мира.

— Господин Глэй, когда-то, очень давно, вы оставили у себя моего бортмеханика Макса Лепо, радиста и проводника. Что с ними? — спросил Вандерберг.

— Они погибли. Несчастный случай, — хладнокровно ответил Джон Глэй.

— Жаль, они были настоящими парнями.

— Да, но несколько любопытными, — машинально подтвердил Джон Глэй и постарался тут же сменить разговор. — Вандерберг, меня тревожат частые замены экипажей. Продукты, одежду, необходимые детали для завода и вывоз нашей продукции, по договору, должен производить один экипаж — ваш экипаж, Вандерберг!

— Что делать? Время быстротечно. — Вандерберг — седой, широкоплечий мужчина, с темным от загара лицом — сокрушенно развел руками. — Те, кого вы привыкли видеть, уже не могут летать по состоянию здоровья.

— Время стремительно, — согласился Джон Глэй. — Тем более я должен знать, что ничто и никто не помешает осуществить планы нашей фирмы. Я ученый. Я создал завод, и он должен работать!

— А каковы планы фирмы? — спросил стоявший у окна молодой человек, с великолепной золотистого цвета шевелюрой, обрамляющей его утонченное лицо.

— Судя по вашему произношению и виду, вы относитесь к одной из групп славянских народов, — взгляд Джона Глэя, казалось, впился в лицо говорившего.

— Да, я русский, — спокойно подтвердил молодой человек. Врач по профессии, сын советника Юргина.

— Русский? — Джон Глэй перевел взгляд на Вандерберга. Каким образом он появился в вашем экипаже?

— По настоянию нового правительства, — Вандерберг почувствовал, как все его тело наполнилось леденящим ознобом, точно на него глядел не человек, а огромная ядовитая змея.

— Нового правительства?! Новому правительству не выгоден контракт с нашей фирмой?

— Я этого не сказал. Но Виктор Юргин не только врач, он еще и журналист, интересующийся этнографией. Правительство обязало его собрать сведения о племени Мако, живущем в Райском оазисе.

— Это мои люди. Они работают на меня и в свою очередь получают от меня все необходимое. Только мое согласие может позволить Юргину ознакомиться с жизнью племени Мако, кстати, почти полностью подверженному деградации.

— Но вы, конечно, позволите встретиться с представителями этого племени, — с нескрываемой иронией, твердо произнес Юргин.

Вандерберга обдало жаром; Ему рассказывали о мужестве и хладнокровии русского. Но говорить таким тоном с Глэем?..

Они дали ему столько информации: новое правительство, врач, журналист, этнограф… Информация заставит Джона Глэя раскрыться, но она же, заставив его действовать незамедлительно, может послужить причиной гибели всего экипажа. Джон Глэй постарается сделать все, чтобы тайна Райского оазиса осталась тайной.

— Назовите остальных членов экипажа, коротко охарактеризуйте каждого, — Джон Глэй вновь обратил свое внимание на Вандерберга.

— Второй пилот француз, родился в Париже. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году эмигрировал в Америку. В восемьдесят седьмом, подписав контракт с вашей фирмой, перебрался в Африку… Штурман — англичанин. Родился и жил в Африке. Сын профессионального охотника. Возраст — тридцать лет.

— Хорошая компания, — Джон Глэй на секунду задумался, в его маленьких черных глазах промелькнула искорка удовлетворения. — Надеюсь, они здоровы? — спросил он.

— Совершенно здоровы, — поспешно заверил Вандерберг.

— И все холосты?

— Ведь это непременное условие подписанного нами контракта.

— Все совершенно здоровы… Странно, в этом проклятом богом мире еще есть совершенно здоровые люди, — Джон Глэй медленно приблизился к Юргину. — Почему вы так уверенно заявили q том, что я позволю вам встретиться с кем-нибудь из племени Мако?

— Маленькая тайна привлекает к себе малое количество людей, большая — большое. Судьба племени Мако заинтересовала только меня.

— А новое правительство?

— Почему бы правительству не пойти навстречу сыну представителя дружественной страны?

— Да, действительно, почему? И почему бы мне не впустить вас туда, где открыты двери? Господин Юргин, в Райском оазисе нет больших тайн. Вам необходимо встретиться с племенем Мако, вы встретитесь. Но, — Джон Глей попытался изобразить на своем длинном горбоносом лице некое подобие улыбки, вам, как этнографу, вероятно, известно, что белый человек буквально напичкан вирусами, против которых у него выработался иммунитет.

— Вы хотите сказать?..

— Я хочу сказать, что даже элементарный вирус гриппа может убить чернокожих.

— Как же вы организуете встречу, если прямой контакт невозможен? И как вы и ваши люди поддерживаете с ними связь?

— Стерильность, только стерильность. Есть два варианта: первый — мы помещаем вас в барокамеру и транспортируем в ней в лагерь чернокожих, где вы, в меру своих способностей, знаками, попытаетесь объясниться с ними; второй вариант — вы пройдете вакцинацию, затем сдадите все необходимые анализы и только затем сможете вступить в непосредственный контакт… Вы задумались. Может быть, не стоит рисковать? Должен предупредить, чернокожие весьма агрессивны, и малейшая ваша ошибка может спровоцировать нападение.

— Я согласен на вакцинацию, — твердо сказал Юргин.

— Похвально, молодой человек. Значит, доверяете мне. Что ж, постараюсь сполна отплатить вам за доверие. — Джон Глэй подошел к стоящему в центре кабинета мраморному столу, нажал на вмонтированную в крышку треугольную черную кнопку.

Послышался едва слышимый скрип.

За спиной Вандерберга развинулась двухстворчатая переборка зала.

— Что это, лифт? — осевшим от волненья голосом спросил Вандерберг. — Послушайте, Джон Глэй, моя жизнь застрахована на очень крупную сумму, и если что-нибудь случится…

— Вы восхитительно наивны, мой друг! — Джон Глэй усмехнулся. — Если понадобится, я возмещу убытки страховой компании. Не волнуйтесь, должен же кто-то сопровождать Юргина?

— Мне необходимо переговорить с остальными членами экипажа.

— Чуть позже вам предоставится такая возможность.

Юргин, увидев появившихся в дверях зала двух верзил с бесстрастными, как у идолов, лицами, спокойно вошел в лифт.

— Советую не медлить, Вандерберг, — Джон Глэй выдвинул верхний ящик стола, сунул туда руку и добавил. — Очень советую!

Вандерберг покорился.

Как только двери лифта захлопнулись, Вандерберг, почувствовав прохладную струю воздуха, бьющую через вентиляционный раструб, выхватил из кармана носовой платок и наглухо заткнул отверстие.

— Напрасно стараетесь, — Юргин прижался спиной к стенке лифта. — Вряд ли Джон Глэй решится отравить нас в лифте. Разве вы не заметили той стерильной чистоты, которая наведена не только во всем здании, но и в лифте?.. Умирая, человек оставляет за собой грязь… Как тихо работает подъемник. Впечатление полета на дельтаплане.

— Прямым курсом в ад, — на Вандерберга подействовало хладнокровие Юргина, и он сумел взять себя в руки. — Виктор, вы, действительно, надеетесь вырваться из этой мышеловки?

— Я надеюсь на благоразумие и холодный расчет Джона Глэя, — Юргин предупреждающим взглядом указал на маленькую закрепленную над головой Вандерберга металлическую коробку. — Надеюсь на гений хозяина. Наша смерть привлечет к райскому оазису внимание прессы, правительства.

— Ваша? Да. — Вандерберг понимающе подмигнул Юргину. Моя — нет. Я одинок, и меня никто не будет разыскивать. Скажите, вам действительно интересна судьба племени Мако? Или?..

— Без всякого “или”. И не судьба, а только то, что такое племя существует. Этнография — мое хобби. Возможно, я одним из первых смогу описать Мако. Все остальное меня не интересует. Мне незачем вторгаться в тайны господина Глэя. Это неэтично и небезопасно. Вы неточно информировали господина Глэя; я не журналист, а писатель. У меня нет необходимости копаться в дерьме, чтобы выудить сенсацию. Будем довольствоваться тем, что предложит хозяин. Вы согласны?

— Я слишком дорожу своей шкурой, чтобы не согласиться с вами, — проворчал Вандерберг.

— Ну вот и прекрасно.

— Замечательно! — Джон Глэй выключил магнитофон и устало опустился в кресло. Некоторое время он молчал, о чем-то думал. На его изрезанном морщинами лице, казалось, жили только маленькие страшные глаза, как-будто нарочно вставленные создателем в мрачную маску, чтобы хоть как-то оживить ее. — Замечательно, — наконец повторил он, останавливая тяжелый взгляд на одном из стоявших навытяжку телохранителей. — Что вы скажете, Вуд?

— Что я скажу? — продолговатое бледное лицо Вуда вытянулось еще больше. — Что я скажу?.. Мне очень не нравится… Очень!

— Что вам не нравится, Вуд?

— Вандерберг сказал, что экипаж здоров. Разве такое может быть?

— Разумеется, нет.

— Но он сказал!

— Он заблуждается. На земле не может быть ни одного полностью здорового человека. Цивилизация сделала свое дело. Но их еще возможно, как производителей, использовать на “ферме”. Сегодня ты сделаешь нескольким женщинам уколы… Нам необходимы дети. Из них мы вырастим людей, способных завершить наше дело.

— Они растут очень медленно. Будь моя воля, я уничтожил бы весь экипаж и этого русского.

“Если бы ты знал, кто твой отец, то натворил бы бед, подумал Джон Глэй. — Ты слишком долго работал на заводе и даже противогазы не смогли уберечь твой мозг от разрушения… Явное расстройство психики”.

Джон Глей встал, медленно прошелся по залу, остановился у окна. Лучи солнца окрасили его лицо в багровый цвет. У Вуда затрепетали ноздри, как у гончей, почувствовавшей приближение к подранку. Он почти реально ощутил темп погони — бешено заколотилось сердце. Багровый цвет напоминал цвет крови. Не хватало реальной жертвы… Вуд сунул руку в карман, где лежал пистолет. Его глаза вспыхнули огнем… В этот момент Джон Глэй повернулся к нему и спросил:

— Что с вами, Вуд?

Вуд застонал и опустил глаза — теперь лицо Джона Глэя было мертвенно серым.

— Свет, — угрюмо пробормотал Вуд. — Все, на что он падает, приобретает цвет крови.

— Да, странный закат. Весьма странный. Сменился ветер… Дым завода преломляет лучи солнца, поэтому столь странный цвет. Наденьте маску.

— Вы хотите послать меня на разгрузку самолета?

— Нет, на “ферму”. Кстати, Вуд, почему для своих забав вы выбираете белокожих? В последний раз вы нещадно избили Розалину.

— Разрешите идти?

— Идите. Можете делать уколы по своему усмотрению. Да, и пришлите ко мне Глорию.

— Вашу жену?

— Мою бывшую жену, — бесстрастно ответил Джон Глэй. — Я хочу поговорить с ней.

Когда телохранители ушли, Джон Глэй распечатал принесенный Вандербергом мешок с корреспонденцией. Отобрал несколько газет, довольно внимательно просмотрел их; ни в одной из статей не было и намека на продукцию его завода.

— Они до сих пор ничего не знают, ничего! — удовлетворенно сказал Джон Глэй, опускаясь в кресло. Его взгляд остановился на оконном проеме. — Преломленный свет заходящего солнца проник в глубину его глаз, и они, казалось, сами начали источать кроваво-яркий свет.

Легкое дуновенье ветра, проникшего в приоткрытую дверь, а затем негромкий возглас испуга, заставили Джона Глэя медленно повернуть голову.

— Что? Что случилось? — недовольно спросил он, презрительно окинув взглядом замершую у порога женщину. — Что случилось, Глория?

— Ты похож на вампира. Твои глаза… Они наполнены кровью!

— Неужели? Ну это не так страшно. Я похож на вампира. Зато ты выглядишь неплохо. Ты еще не жалуешься на здоровье?

— Нет, не жалуюсь, — торопливо согласилась Глория. Джон, в течение пяти лет я не видела тебя. Мне бы хотелось узнать, где наш сын… моя дочь?

— Занятно. Тебя интересуют такие мелочи? Разве вас плохо кормят? Обижают? Не дают дышать очищенным воздухом? Ты неблагодарна, Глория. А ведь ты родила всего двоих, и только за нежелание рожать больше, тебя надо было давно отправить на завод.

— Ради всех святых, не делай этого, Джон! Не превращай меня в животное. Вспомни, когда-то я родила тебе сына.

— Мне — сына, Вандербергу — дочь.

— Но ты сам приказал сделать мне возбуждающий укол!

— Естественно. На заводе нужны были надсмотрщики, люди, способные управлять станками. Все, кроме тебя, соглашались принимать мужчин, которых с таким трудом удавалось заманить сюда. Каких невероятных усилий и средств требовалось для того, чтобы никто не пытался узнать о дальнейшей судьбе ваших любовников…

— Значит, Вандерберг тоже работает на заводе?

— На “ферме” восемнадцать женщин, но только две интересуются своими детьми.

— Джон, я умоляю тебя, — Глория опустилась на колени. — С тех пор, как у меня отняли сына и дочь, я ничего не знаю о них. Прошло столько лет!

Джон Глэй внезапно откинулся на спинку кресла, его синегубый рот раскрылся, и хохот, похожий на взлаивание дикой собаки, всколыхнул все его рыхлое тело:

— Она, она не узнает своего сына… Ха-ха-ха… Твой сын — Вуд!

— Не-ет! — Глория в ужасе закрыла лицо руками.

— Как видишь, и от тех, кто считался почти здоровым в цивилизованном мире, родился неполноценный. Вуд — садист. Именно поэтому он избивает Розалину. На белой коже цвет крови очень эффектен.

— Джо-он! — поднимаясь, простонала Глория. — Джон, что ты наделал? Ты лишил себя будущего!

— Будущее? Месть — вот мое будущее. Да, месть! Развитие цивилизации непременно приводит к непомерному желанию взять все, чем обладает природа. Природа стала пищей ненасытного потребления, она дробится, умирает, разлагается в наших зубах. Возникает непреодолимый хаос смерти, разрушение всего живого.

— Джон!..

— Ты не видела меня пять лет, но и раньше я ничего не рассказывал тебе о твоих детях. Зачем? Мы все заложники. Я один из немногих, кто понял и до конца осознал крах гармонии.

— Ты убийца, Джон.

— Убийца? Разве может мертвец быть убийцей? Но если даже так? Кто из нас лучше? Я — предвидящий и ускоряющий крах цивилизации, или вы — самки, поставляющие убийц? Я сохранил вам здоровье. Все эти годы вы пользовались только очищенным воздухом, не отравленными лучами солнца… Вы почти здоровы и сегодня, ты и твои подруги должны доказать это. Постарайтесь не противиться. Иначе вам придется дышать той мерзостью, которой дышит весь мир.

— Неужели только месть заставляет тебя жить? Ты всегда был крайне религиозен. Простит ли бог твое преступление? Тебе придется отвечать, Джон!

— Бог? Если он допускает то, что происходит на земле, значит, это необходимо, — Джон Глэй на некоторое время задумался, потом нехотя поднял глаза на поникшую Глорию и сказал: — Возможно, я не прав и поэтому оставляю за собой единственный шанс оправдаться. Я сохранил вам здоровье лишь для того, чтобы оставить на земле несколько пар особей, способных выжить.

— Значит в тоннеле есть дети, и они здоровы?

— Да! — Джон Глэй гордо вскинул голову. — Сегодня ты убедишься в этом. Жди Вуда, он проводит тебя.

…Все, что произошло на “ферме” и в тоннеле, Джон Глэй узнал двумя часами позже, когда, выполнив приказание, вернулся Вуд.

— Ну? — спросил он, как только за спиной Вуда захлопнулись двери лифта. — Как прошла вакцинация?

— Женщины подняли бунт. Розалина… Мне пришлось отходить ее плеткой.

— Надеюсь, ты сделал уколы не всем?

— Ну почему? — Вуд, вытащив из кармана шприц и пачку ампул, положил на стол. Отступил на шаг, заметив, как рука Джона Глэя скользнула в ящик стола. — Лекарства много. Я даже сделал укол вашей старухе… А Флора… Она совсем не сопротивлялась.

— Кретин! Ты оставил детей без воспитательницы! — Джон Глэй выхватил из ящика пистолет, направил его в лоб Вуда. Я размозжу тебе череп!

— Не убивайте, — глупо улыбаясь, Вуд попятился к двери. Флора уже взрослая. Она должна рожать. На заводе почти некому работать.

— Почти некому работать? — Джон Глэй опустил пистолет.

— Я хочу спать, — нервно вздрагивая плечами, Вуд открыл дверь и вышел.

“Неужели я ошибся в расчетах? — думал Джон Глей. — На заводе почти некому работать, а оттуда, из внешнего мира, все еще прилетают почти совершенно здоровые люди… Я ненавижу всех, кто требовал от меня создания все более мощных отравляющих веществ. Но, по моим расчетам, отходами производства уже отравлены земля, воздух, вода. Почему я должен умирать первым? Я хочу увидеть начало всеобъемлющего разрушения. Мой мозг использован, выжат именно для этого!

Возмездие должно настигнуть и уничтожить цивилизацию с ее алчной всепожирающей экономикой. Мои боссы хотели уничтожить отдельные народы, я могу уничтожить всех!”

Ничем иным, как больничной палатой, Юргин не мог назвать то помещение, куда его втолкнули; все вокруг было стерильно чистым — белые простыни, белая наволочка на подушке, окрашенная светлой краской тумбочка. Он вспомнил, что и люди, сопровождавшие его и Вандерберга, каждого в отдельной палате, были одеты в белые халаты и маски. Но вот толкнули его явно металлическим предметом, возможно дулом пистолета… “Пожалуй Вандерберг был прав, когда заявил новому правительству, что на заводе Джона Глэя создаются отравляющие вещества, дестабилизирующие психику людей, — думал Юргин. — Над ним самим был произведен опыт. Профессор Ленч, обследовав Вандерберга, а затем проведя с ним беседу, сделал заключение — на пациенте был опробован мощнейший гормональный возбудитель”.

Юргин прикоснулся пальцами к внутреннему потайному карману, где у него лежали таблетки профессора Ленча. “Как жаль, — подумал он, — мне не удалось передать одну из этих таблеток Вандербергу. Мне не удалось… Вандерберга поместили в соседнюю палату. Для чего нас разъединили? Возможен ли контакт с ним?”

Юргин подошел к двери, нажал на ручку. Тотчас сработал зуммер. Прошло несколько минут, наконец дверь распахнулась и на пороге появился человек в маске.

— Я хочу пить, — сказал Юргин.

— Подождешь, — дребезжащим голосом ответил охранник и медленно, словно ему приходилось делать неимоверное усилие, закрыл дверь.

“Где находится пункт охраны? — думал Юргин, тщательно изучая обшивку двери. — Охранник появился через пять минут. За пять минут можно пройти довольно приличное расстояние!”

Возле дверной ручки Юргин обнаружил тоненький проводничок, прикрепленный к микроконтакту. Сигнализация оказалась примитивной. Юргин подошел к стоящей возле кровати тумбочке, достал из кармана перочинный нож, отрезал узенькую полоску клеенки, которой была покрыта тумбочка, вернулся к двери и вставил полоску между контактами. Затем, нажимая на ручку, вновь толкнул дверь. Зуммер не сработал, но и дверь не открылась. Тогда он, чуть изогнув нож, вставил его в замочную скважину и стал осторожно прощупывать механизм. Замок открылся.

Юргин осторожно потянул на себя дверь и выглянул. Тоннель рядом с палатами не был освещен, лишь где-то вдалеке тускло светилась одна-единственная лампочка. Как видно, на заводе не хватало энергии. Что ж, темнота была на руку Юргину. Не колеблясь, он подошел к соседней палате, прислушался; из палаты доносились приглушенные стоны, шум борьбы.

Снаружи палата открывалась без ключа. Не последовало и сигнала тревоги, как видно, сигнализация была подключена во все палаты параллельно, и Юргин вновь поразился примитивности системы.

Едва он переступил порог, как кто-то едва различимый в полумраке, метнулся ему навстречу. Он отклонился, и нападающий пролетел мимо. В красном свете маленького плафона Юргин успел заметить, из-под маски, на плечи нападавшего, спадали длинные пышные волосы. Это была женщина, и она вновь готовилась к нападению.

— Что здесь происходит, Вандерберг? — невольно спросил Юргин.

Из опущенной руки женщины с легким звоном упал нож.

Секунду все стояли неподвижно.

— Вандерберг?! Вандерберг умер!.. Убейте меня… Я не хочу… Я не могу больше терпеть… Убейте, разорвите меня на куски! Иначе я убью вас! — женщина потянулась к оброненному ножу.

— Держите ее, — Вандерберг ногой отбросил нож в сторону.

— Не трогайте! Не смейте, мерзавцы! — женщина сопротивлялась до тех пор, пока ее намертво не прикрутили простынями к кровати.

Вандерберг сорвал с женщины маску, склонился, вглядываясь в ее искаженное ненавистью лицо:

— Глория! Джон Глэй вновь решился проделать это… Я убью его!

— Попробуем дать ей таблетку профессора Ленча, — сказал Юргин, протягивая пилоту пакетик.

— А как это сделать? Впрочем, давайте… И выйдите, черт возьми! Я не хочу, чтобы вы видели, что с ней произойдет. Она не безразлична мне.

Едва Юргин успел вернуться в свою палату и, не раздеваясь, улегся в кровать, как и без того слабый свет плафона начал тускнеть. Красная точка лампочки мигнула и исчезла. Обостренным слухом он уловил мягкий щелчок замка. Дверь распахнулась и тут же захлопнулась. Послышалось легкое торопливое дыхание. В кромешной тьме нельзя было увидеть приближавшегося человека, только слышалось все учащающееся дыхание.

Юргин отодвинулся к стене. Шорох одежды выдал его. Он понял это в тот момент, когда, после секундной тишины, вновь услышал и ощутил горячее нервное дыхание. Он ощутил его на своем лице! Сжался в комок, сунул руку в потайной карман, где у него лежали таблетки. Свободной рукой попытался оттолкнуть нападавшего, но, почувствовав под ладонью маленькую упругую грудь, с ужасом, стыдом и отвращением отдернул руку. Чем яростней сопротивлялся Юргин, тем настойчивее становилась женщина.

Он изловчился и свободной рукой, вторая все еще находилась в кармане, с силой отбросил женщину.

Она упала на пол. Наступила тягостная, томительная тишина.

Юргин спрыгнул с кровати, нажал на кнопку подсвета наручных часов и склонился над женщиной. Бледный лучик света выхватил из черноты голову незнакомки.

— Все та же маска, — прошептал он. — Боже мой! Неужели я убил ее?

Нащупав на маске кнопки, расстегнул их. Опустился на колени, припал щекой к губам; почувствовав легкий прерывистый вздох, вложил в приоткрытый рот одну из таблеток, потом поднял женщину и осторожно опустил на кровать.

Прошло несколько минут. Все происходящее казалось Юргину чем-то нереальным, ужасным. И только услышав тонкий протяжный стон, он отступил на шаг и прижался спиной к стене.

— Что со мной? — раздался нежный, слабый голос. — Где я? Где же я?!

— Успокойтесь, — вынужден был отозваться Юргин. — С вами не произошло ничего дурного.

— Кто вы? — с ужасом и отвращением спросила женщина.

— Как вы себя чувствуете?

— Кто вы? — уже требовательно произнесла незнакомка. Что со мной? У меня болит все тело…

“Таблетка подействовала”, — с облегчением понял Юргин и уже спокойно сказал:

— Извините, но вы потеряли сознание. Вы потеряли сознание, как только вошли сюда. Я вынужден был перенести вас на кровать… Скажите, вы ничего не помните?

— Что я должна помнить?

— Кто привел вас сюда?

— Оставшийся в тоннеле охранник… Мерзавцы! Они сделали мне укол! О, негодяи! Весь мир состоит из негодяев. Вы воспользовались моей слабостью!

— Скорее вы хотели воспользоваться моей растерянностью, холодно возразил Юргин.

— Я?.. Хотела?.. О, ужас! Простите меня. Судя по вашему голосу, вы потрясены… Непонятно… Какая нестерпимая горечь во рту!

— Как вас зовут?

— Флора, — подумав, ответила женщина.

По тому, как прервался ее голос, Юргин понял, что она плачет.

— Успокойтесь, — он осторожно присел на краешек кровати. — Поверьте, с вами не произошло ничего дурного.

— Это все равно произойдет, или вы станете убийцей.

— Убийцей? Не понимаю, зачем Джону Глэю дети? Он производит над ними опыты?

— Весь мир отравлен. Мы единственные, кто еще может родить здоровых детей. Мы — единственные!.. Когда они подрастут, Джон Глэй заставит работать их на заводе.

— Вас обманули. На земле еще очень много вполне здоровых людей.

— Если у меня не будет ребенка, Джон Глэй отправит работать на завод.

— Это так страшно?

— Оттуда не возвращаются. Джон Глэй не может давать чистый воздух всем… И вы тоже будете работать на заводе. Тот, кто узнал тайну, перестает быть человеком. Только Джон Глэй может позволить вам дышать чистым воздухом, но для этого надо выполнять все, что он потребует.

Постепенно все сказанное Флорой теряло незримую оболочку тайны. Юргин понял — здесь, в Райском оазисе, работает завод-убийца. Токсичные вещества, выбрасываемые в атмосферу, губят все живое. Предположение экологов, по настоянию которых он и оказался в логове Джона Глэя, подтвердились. Но так ли все трагично, как об этом говорит Флора?

— По тоннелю можно пройти к заводу? — осторожно спросил Юргин.

— Да, — машинально ответила Флора.

— Я вынужден оставить вас на некоторое время.

— Но вы не сможете выйти отсюда. Сработает сигнализация. Вас убьют! Не смейте бросать меня, я боюсь темноты!

— Что же делать? Мне необходимо встретиться с товарищем. Ждите меня. Если удастся поговорить с товарищем, вернусь, и мы обсудим дальнейшие действия.

Воспользовавшись ножом-отмычкой, Юргин с предельной осторожностью вышел в тоннель.

…Вандерберг ждал его. Едва Юргин оказался в его палате, как он шагнул ему навстречу и заключил в объятья.

— Я знал, вы настоящий человек! — волнуясь, заявил он. Вы человек действия. Вам ничего не надо, кроме достижения цели.

— Довольно сумбурно, — Юргин с трудом освободился из объятий Вандерберга, посмотрел на спокойно сидящую на кровати женщину и с удивлением заметил:

— Странно, в вашей палате вновь зажгли свет. Почему?

— Джон Глэй знал, что мы близки с Глорией, и наша встреча может принести для него только желаемый результат.

— Но маска?

— Маски надели на женщин, чтобы они не узнали друг друга.

— Но единственной женщиной, которая могла находиться в тоннеле, была моя и ваша дочь, Вандерберг, — Глория горько улыбнулась. — В действиях Джона Глэя и его помощников почти полностью отсутствует логика. Но Джон Глэй и его сын… единственные, кто менее всего поражен красным дымом. Очень давно, когда Глэй был моим мужем и я работала на строящемся заводе, он объяснил, что завод будет выпускать начинку для бомб… Уже спустя два года после пуска завода, Джон Глэй перестал быть мужчиной. Он возненавидел весь мир, мир, неукоснительно скатывающийся в пропасть.

— В пропасть?

— А разве это не так? — с содроганьем воскликнула Глория. — Я читала вырезки из газет, которые приносил мне Джон Глэй. Экономическое соперничество стран, неудержимая гонка потребления приведут к полной деморализации человечества. Вырублены леса, загрязнены океаны, разрушается озоновая оболочка. Человечество морально обанкротилось. Оно убило природу и теперь погибает само.

— Но это не совсем так, — возразил Юргин. — Вот мы — здоровые люди…

— А вы уверены, что здоровы? Над землей не осталось ни единой частицы чистого воздуха. Дети рождаются уродами. Пройдет десять — двадцать лет, и на земле не останется ничего живого.

— Глория, вы ошибаетесь. Вас обманули. Джон Глэй специально подтасовывал факты. Вы читаете книги?

— Книги? Я забыла, как они выглядят.

— Чудовище! — простонал Вандерберг. — Я убью его… Глория, надо выбираться отсюда… Вы улетите со мной и еще сможете увидеть леса, океаны…

— Неужели Джон Глэй обманул всех, кто с ним работал? Но его завод? Склады почти полностью наполнены отравляющими веществами… Он обманул нас, Вандерберг?

— Да, Глория, да! Ты не знаешь. Сменилось правительство. Теперь завод не принадлежит частным предпринимателям. Люди должны узнать, что производила фирма Джона Глэя.

— Но вы не выйдете отсюда. Тот, кто узнает тайну Джона Глэя, навсегда останется на его заводе. Дня два вы проработаете в цехах без масок. Этого достаточно для того, чтобы вы стали счастливыми.

— Счастливыми?

— Джон Глэй уверяет, что только тот становится полностью счастливым, у кого остаются всего два желания — принять пищу и подышать чистым воздухом.

— Глория, нам надо попасть на завод. Мы должны увидеть все своими глазами.

— Маски и баллоны с чистым воздухом находятся в бункере на выходе из тоннеля. Бункер охраняется одним человеком.

Вандерберг и Юргин переглянулись.

— Если вы не успеете вернуться до утра, нас уничтожат. Глория поджала под себя босые ноги и теперь казалась маленькой и беспомощной. — В бункере вы наденете халаты и маски. Пароль — “Мир и счастье тебе”.

Как только они вышли из палаты, Вандерберг остановил Юргина, положив ему руку на плечо:

— Таблетки подействовали на мою дочь?

— С вашей дочерью все в порядке, — Юргин глядел туда, где горела одна-единственная лампочка. — Послушайте, Вандерберг, вам не кажется, что вся сигнализация, аппаратура подслушивания, замки — слишком примитивны? Джон Глэй и его сообщники уже не способны создать более совершенные системы. Или отсюда просто нет выхода?

— Отсюда прямой выход в ад, — невесело пошутил Вандерберг. — Интересно, где сейчас мои парни? У них нет таблеток Ленча.

— У них есть главное — способность мыслить. Думаю, Джон Глэй приказал сделать уколы только женщинам. Кто он сам? Маньяк, убежденный фанатик, решивший “осчастливить” всех живущих на земле?

— Я убью его! — с яростью произнес Вандерберг. — Такие не должны жить!

— Тише! — предупредил Юргин, подталкивая пилота к изгибу тоннеля. — Ложитесь. Счастье наше, что рядом с палатами нет освещения. Пропустим охранника мимо себя.

— Надо свернуть ему шею, — горячо прошептал Вандерберг. Это так просто.

“Бедняга! — с ужасом подумал Юргин. — Кажется, он сходит с ума”.

Ему с огромным трудом удалось уложить Вандерберга на холодные плиты тоннеля. Закрыв ладонью его рот, наблюдал за приближающимся охранником, который, в своем белом балахоне, надвигался на них, как привидение.

Охранник постоял возле палаты Вандерберга, а затем медленно двинулся туда, где был расположен лифт. В темноте послышалось бреньчанье ключей. Затем с лязгом открылись и захлопнулись двери. Протяжно заныла лебедка лифта.

— Скорее бы все кончилось… Это ужасно!.. Вуд сделал уколы своей матери и сестре…

— Вандерберг, вам необходимо вернуться в палату, — неожиданно сказал Юргин. — Отдайте мне фотоаппарат.

— Нет, — подумав, ответил Вандерберг. — Вы не умеете обращаться с ним. Пойдем вместе. Что? Вы думаете, я схожу с ума? Нет, я возбужден и только. Не удивляйтесь, здесь все противоестественно. Здесь создан мини-макет того, что через несколько десятилетий произойдет с землей и со всеми живущими на земле.

— Если мы не остановимся, — возразил Юргин.

— Возможно ли остановить развитие экономики этого стремительно развивающегося молоха? В угоду ей ставятся на карту природа, сущность всего живого. Парадокс, но стремясь обогнать друг друга в развитии, целые страны, действительно, движутся к пропасти. Яд струится над землей. Отравлен воздух, вода, отравлено все человечество. Мы боимся атомной войны, но в то же время создаем нечто более ужасное. Сиюминутные блага разрушают будущее!

— У нас нет времени для споров, — Юргин с ожесточением встряхнул за плечи пилота. — Необходимо действовать.

— Действовать? Во имя чего? — Вандерберг тихо рассмеялся. — Мы все — заложники необузданных желаний.

— Дверь вашей палаты открыта! — почти с ненавистью сказал Юргин. — Можете оставаться в этой могиле. Каждый выбирает свой путь.

— Подождите, — Вандерберг догнал Юргина. — Не смейте отрекаться от меня. Я болен, отравлен, но поверьте, я должен использовать последний шанс!.. Видите свет? Вероятно, там и находится охранник.

Юргин на ходу провел ладонью по влажной стене тоннеля и приложил ее ко лбу. “Бедняга Вандерберг! Он даже не понял сразу, что единственный человек, охранявший бункер с баллонами чистого воздуха, поднялся в лифте”.

— Где же охранник? — горячо прошептал за его спиной Вандерберг. — А-а, так его нет? Что же мы стоим?

Юргин не успел удержать пилота. Вандерберг совершенно открыто подошел к освещенному входу бункера и толкнул дверь.

“Если бункер оснащен сигнализацией, мы пропали!” — Юргин с минуту выждал, а затем прошел внутрь бункера.

Вандерберг уже натягивал на плечи халат. Юргин обратил внимание на то, что ряды баллонов с прикрепленными к ним масками разделены невысокой перегородкой. По показаниям манометров стало ясно, что баллоны, находящиеся справа, использованы. Их было достаточно много.

— Одевайтесь быстрее! — приказал он. — Быстрее, черт возьми! Сюда могут прийти за воздухом… Вы берете не тот баллон!

— Зато вы неправильно надели маску, — огрызнулся Вандерберг. — Надевайте, как надевают противогаз.

“Вполне разумное наставление”, — подумал Юргин, поправляя маску. Внезапно его внимание привлекла появившаяся перед ним тень. Он поднял голову и замер; в проходе бункера стояли два закутанных в белые балахоны человека.

— Хэлло! — сказал один из них.

— Хэлло, — немеющими губами ответил Юргин.

— Вы пришли на двадцать минут раньше.

— У нас кончился воздух.

— У вас кончились мозги! — сказал второй, направляя на Юргина пистолет. — Босс запретил приходить раньше… Что-то мне незнаком твой голос, парень. Назови пароль!

— Мир и счастье тебе, — спокойно ответил Вандерберг.

— Брось, Вилли, — стаскивая с себя маску, сказал стоявший перед Юргиным человек. — Эти парни из дальних цехов. Видишь, они даже не потребовали ответа на пароль… Вечный покой вам!

— Какого черта? — удивился Вилли. — Они не берут пакеты. Надо сказать боссу, что в дальних цехах началось… Им необходим отдых. Что ты делаешь, Макс?

— Достаю пакеты, — человек, которого Вилли назвал Максом, подошел к металлическому ларю, откинул крышку и достал два набитых чем-то пакета. — Возьмите. Я провожу вас к люку.

— Ты с ума сошел, Макс? — лениво пробормотал Вилли. — Эти обезьяны сами найдут дорогу.

— Выйдите из бункера, — еле слышно прошептал Макс, подтолкнув Юргина в плечо.

Вандерберг, а за ним и Юргин вышли из бункера. Пройдя несколько шагов, они заметили, что тоннель сужается. Скоро тоннель сузился настолько, что Вандерберг, раскинув руки коснулся сразу обеих стен.

— Что случилось? — тихо спросил Юргин.

— Мы в западне. Глядите, там впереди проход перекрыт стальным щитом.

— Идите вперед, — послышался позади Юргина спокойный голос.

Вандерберг обернулся, медленно опустил руки, замер. Юргин чуть отклонился в сторону. Теперь у него была возможность мгновенно развернуться и напасть на стоявшего за ним охранника.

— Снимите маску, — так же спокойно попросил охранник. Не бойтесь, с вами не произойдет ничего плохого… Нет, не вы. Пусть снимет маску ваш товарищ.

— Я? — Вандерберг положил мешавший ему пакет под ноги и медленно стянул с себя маску.

— Вы не узнали меня, командир? Я Макс Лепо, бортмеханик. Неужели вы забыли меня?

— Лепо?!

— Как видите, командир.

— Ты очень изменился, Макс. В бункере я тебя не узнал.

— Прошло столько лет. В живых остались вы и я. Вы — потому что Джону Глэю нужен был пилот, я — потому что безропотно выполнял роль охранника и никогда не работал в цехах. Командир, правда ли, что вся земля уже заражена отходами производства? Джон Глэй…

— Макс, — прервал Вандерберг, — мы должны проникнуть на завод, взять пробу воздуха, сфотографировать работающих там людей и вернуться. Завод уже не принадлежит известной тебе фирме. Многое изменилось.

— Я ждал этого дня. Я ждал! Я нашел способ. Все можно уничтожить. Джон Глэй еще не знает, что продукция его завода уже никому не нужна? Ведь это так, Вандерберг?

— Да.

— Командир, если вы вызовете подозрение, скажите только одно слово — “меч” — и вас не тронут. Это пароль, которым пользуются приближенные Джона Глэя… Возьмите перчатки. Вы забыли надеть перчатки… Как хорошо, что единственная связь между внешним миром и Райским оазисом поддерживается самолетом. Иначе я бы не увидел вас.

— Макс, мы улетим отсюда вместе.

— Нет, командир, я конченый человек. Запомните код шифрограммы, когда я буду открывать люк.

— Макс, а как ты узнал меня?

— На вашей руке татуировка. Вы забыли надеть перчатки, командир.

Когда люк отодвинулся в сторону, Юргин не выдержал, оглянулся; Макс стоял, опустив голову, по его бледному лицу катились слезы.

Довольно скоро Вандерберг и Юргин заметили, что тускло освещенная дорога, по которой они шли, изменила свое направление. Теперь они поднимались круто вверх. Минут через двадцать они вышли из тоннеля и оказались в мертвой роще. В слабом свете поднимающейся луны роща казалась чудовищной декорацией. Ни единого листочка не было на ветвях. Черно-глянцевые деревья, черная земля под ними.

На выходе из рощи дорогу пересек ручей. Юргин остановился на огражденном перилами мостике и спросил Вандерберга:

— Вы сфотографировали рощу?

— Да, — тяжело дыша, ответил Вандерберг. — Юргин, вы идете слишком быстро. Тяжело дышать. Может быть, посидим у ручья?

— А вы уверены, что на это у нас есть время? Надолго ли хватит воздуха в баллонах?

— Какое странное облако! Оно похоже на медузу с желтыми щупальцами.

— Это дым. Впереди завод. Обратите внимание вон на те вросшие в землю черные кубы. Соберитесь с духом, Вандерберг. Неизвестно, что нас ожидает.

— Быстрее к деревьям! — дрогнувшим голосом сказал Вандерберг. — Кто-то идет нам навстречу. Бог мой!

— Пароль? — раздался впереди приглушенный маской голос, и тут же луч электрического фонаря упал на стоявшего впереди пилота.

Юргин заметил, что вся крупная фигура Вандерберга как-то неестественно вздрагивает и раскачивается, словно его бьет током.

— Пароль?!

— Меч! — ответил потрясенный не менее своего спутника Юргин.

Теперь и он разглядел, кого гонит перед собой верзила охранник. Две согбенные, изможденные до предела, совершенно голые женщины, еле передвигая ноги, направились к Вандербергу.

— Стоять! — рявкнул охранник и дважды взмахнул зажатым в левой руке хлыстом. — Послушайте вы, любимчики босса, спрячьте пакеты за спины, они вам еще пригодятся.

Он полоснул лучом по лицам женщин, и те отступили.

Темнокожая принялась неловко растирать ушибленное место, а ее белокурая подруга вдруг тихо рассмеялась и стала кокетливо накручивать тонкими, как прутья, пальцами спутанные волосы.

— Снимайте, — попросил Юргин Вандерберга. — Где фотоаппарат?

— Микровспышка может насторожить охранника.

— Для него мы — любимчики босса только.

— Развлекаетесь? — охранник кнутовищем оттеснил женщин с дороги на тропинку. — Не вздумайте курить, это вам дорого обойдется.

— Он подумал, что я чиркнул зажигалкой, — Вандерберг провел ладонью так, словно пытался содрать с лица маску. — Эй, куда вы ведете бедолаг? И почему они без масок?

— Зачем маски таким красавицам? — охранник захохотал так, что запрыгал подвязанный к его поясу пакет. — К… красавицы! Ах-ха-ха-ха! Примадонны!.. Они устали и желают отдохнуть. Шевелитесь, красавицы… Они полностью счастливы! Желаете, можете посмотреть, где они отдыхают? Довольно занятное зрелище!

— Можно, — Вандерберг нервно оттолкнул руку Юргина и зашагал вслед за охранником.

Охранник поднял фонарь так, что пятно света заскользило впереди женщин. Вначале они испугались, а затем, протягивая к нему руки, заковыляли намного быстрее. Их движения были настолько неуверенно шатки, что они то и дело теряли тропу, бились о торчащие из земли камни, вскрикивали, раня ноги, и вновь тянулись к светлому бегущему от них пятнышку. Это было похоже на игру дьявола, который потешался над потерявшими разум людьми.

Стыд, отвращение к самому себе за то, что не смог уговорить пилота остаться в палате, заставляли Юргина двигаться позади этой печально-отвратительной группы. Он надеялся, что Вандерберг опомнится, придет в себя, как это было в тоннеле.

Тропа повернула круто направо. Впереди что-то булькало.

Пахнуло горячим воздухом.

“Вероятно, мы приблизились туда, где живут эти бедняги, подумал Юргин. — Но где строение? Неужели они живут в пещере?.. Впереди какой-то провал, именно оттуда поднимается горячий воздух”.

Луч фонаря замер. Замерли и женщины, не решаясь коснуться этого единственно светлого на черной земле пятна.

Охранник засунул руку в пакет, вытащил из него что-то и бросил, стараясь попасть в круг света. Это был кусок мяса.

Женщины с визгом вцепились друг в друга, каждая пыталась оттащить соперницу от лакомого куска. От неимоверных для них усилий, выперлись под дряблой кожей кости, и казалось, вот-вот прорвут ее.

— Прекрати! — хрипло выдохнул Вандерберг.

— Так вы не хотите развлекаться, — разочарованно пробормотал охранник и носком ботинка сбросил мясо туда, откуда поднимался горячий воздух.

Женщины метнулись за канувшим в черноту куском мяса.

Раздались душераздирающие вопли, от которых Юргин едва не потерял сознание. Он увидел, как Вандерберг вырвал у охранника фонарь и нанес ему страшный удар в живот. Луч фонаря на секунду высветлил клокочущую яму, корчащиеся в агонии тела. Юргину стало плохо.

Очнулся он от сильных ударов по лицу. С трудом поднял голову и в ужасе прошептал:

— Я ничего не вижу!

— Сдвинулась маска, — послышался глухой голос Вандерберга. — Сейчас поправлю… Вот так!

— Что это было? — с содроганием спросил Юргин.

Вандерберг промолчал.

— Что это было?!

— Они уничтожают тех, кто уже не может работать. Сжигают в извести. Вы сможете подняться?

Юргин утвердительно качнул головой.

Воспользовавшись все тем же магическим паролем, они проникли на завод. Цеха, отделенные друг от друга герметичными переборками, поражали своим запустением, грязью.

Приходилось обходить зловонные кучи отходов, чтобы добраться к стоящим конвейерам, возле которых копошились люди в масках. Работа шла очень медленно.

— Это агония, — сказал Вандерберг, когда они прошли в очередной цех. — Видите, здесь работают без масок. Только охрана пользуется баллонами с сжатым воздухом.

— В цехе работают темнокожие. Люди племени Мако, — неосторожно, довольно громко произнес Юргин.

— Мако, Мако, — стоящая неподалеку женщина, наполняющая бутылки какой-то темной жидкостью, судорожно сглотнула слюну и протянула дрожащую руку к Вандербергу. — Мако хочет есть.

Только пилот успел сунуть ей кусочек мяса, как десятки голосов повторили ее просьбу. Бросив работу, сбившись в одну плотную кучу, люди медленно наступали на пятившегося Вандерберга. Сверкали голодные глаза, тянулись исхудалые руки.

— Мако хочет есть! Мако хочет есть!

Прозвучала сирена. Ворвались люди в масках. Кто-то из темнокожих попытался пробиться сквозь их шеренгу. На него посыпались удары.

Когда порядок был восстановлен, к Юргину и Вандербергу подбежал маленький толстый человечек и, сверкая из-под стекол маски острыми глазками, засипел так, что прикрывавшая губы резина оттопырилась:

— Зачем вы дали мясо? Они должны работать! Если хотите позабавиться, пройдите в малый цех, накормите детей!

— Именно это мы и хотели сделать, — нашелся Юргин. — Как нам туда пройти?

— Вы что новенькие? — толстяк изумленно шлепнул себя рукавицами по бокам. — Назовите пароль!

— Меч, — стараясь казаться спокойным, произнес Юргин.

— Вот сюда, через люк и вентиляционную камеру, — толстяк удивленно покрутил головой, насколько мог поджал живот и стал похож на проколотый резиновый мяч.

Возле второго люка Вандерберг и Юргин остановились. Они услышали похожие на птичье щебетанье голоса детей. Люк откинулся, и Юргин с Вандербергом внезапно увидели человека без маски. Узкое морщинистое лицо его было искажено страхом.

Он подобострастно попятился, пропуская нежданных гостей и тут же начал оправдываться:

— Я не виноват… Мне приказали… Дети только перевезут ящики с продукцией на склад и вернутся в главный тоннель.

— Почему они без масок? — Юргин оглядел притихших детей; старшему было лет десять.

Каждый, даже самый маленький, держался за прикрепленные к ящикам веревки.

— Это, как игра… Они должны отвезти ящики на склад… Вуд приказал! У нас не хватает рабочих.

— Как вы поведете детей без масок назад? — сурово спросил Вандерберг.

— По малому тоннелю. Он хорошо вентилируется.

— Покажите! — Вандерберг положил возле ног старика пакет с мясом. — Накормите детей и немедленно уведите отсюда. Это приказ Джона Глэя.

— Джон Глэй узнал?! Я говорил Вуду, что он будет против… А вы? Вы разве не вернетесь в цеха? Я слышал сирену.

— Нет. Нас вызывает Джон Глэй.

…Макс Лепо встретил их возле бункера.

— Вам надо бежать немедленно! — сказал он. — Пропал охранник. Джон Глэй направил к заводу всех своих телохранителей. Странно, что вы не встретились с ними.

— Мы прошли по малому тоннелю, — объяснил Вандерберг. Макс, ты пойдешь с нами.

— Нет, командир. Я должен успеть. Если Джон Глэй узнает, что вы побывали на заводе и бежали, он выпустит через вентиляционные трубы все хранящиеся на складе отравляющие вещества, и тогда на сотни миль вокруг не останется ничего живого… Джон Глэй и Вуд дежурят в будке связистов, они ждут донесений с завода.

— Макс, но мы не можем бросить своих товарищей!

— Глория и Флора наверху. Ваши товарищи ожидают вас в лифте. Я сделал все, что мог.

— Макс!

— Прощайте, командир, — Макс отвернулся. — Не мешайте, мне надо подобрать баллоны и маску.

…Джон Глэй первым заметил мелькнувшую возле самолета тень. Отодвинув герметизирующие задвижки, приоткрыл форточку; кто-то еле слышно постукивал под фюзеляжем, где находился люк технического отсека.

— Вуд! — окликнул Джон Глэй. — Возьми автомат и отправляйся к самолету.

— Что-нибудь случилось? — Вуд лениво поднялся, повесил на рычаг трубку телефона, нехотя взял автомат.

— Их больше, чем я предполагал, — Джон Глэй вытер со лба пот. — Сейчас они проникнут в технический отсек, затем в кабину. Вуд, надо успеть прежде, чем они запустят моторы.

— Кто сможет запустить моторы, если пилоты нежатся со своими возлюбленными? — равнодушно возразил Вуд.

— Включи прожектор, идиот! — закричал Джон Глэй. Они уже в кабине!

Вуд включил прожектор. Ослепительно сверкающий луч упал на взлетное поле, поднялся выше. Джон Глэй увидел, как дрогнули, а затем стремительно завращались воздушные винты самолета. Донесся усиливающийся рокот моторов. Вуд выбежал из будки.

— Стреляй по кабине, Вуд! По кабине! Не давай им развернуться! — кричал не успевающий за ним Джон Глэй. Пробежав несколько шагов, он почувствовал, что задыхается. Остановился, пытаясь достать пистолет. Пальцы не слушались. — Стреляй, Ву-уд! — прохрипел Джон Глэй.

Внезапно боковая дверь самолета открылась, из нее выскользнула тонкая женская фигурка.

— Глория! — узнал Джон Глэй.

Да, это была она, и она преградила путь бегущему Вуду.

Самолет сдвинулся с места. Вуд растерялся. Его поразило, что женщина не убегала, а шла навстречу. Ветер от винтов развернувшегося самолета развевал ее волосы. Вуд поднял автомат, выждал, когда женщина подойдет ближе, и нажал на спусковой крючок.

Джон Глэй не расслышал выстрелов. Нечто более страшное отвлекло его внимание. Погас прожектор, как видно, отказала система энергоснабжения, но в центре Райского оазиса, там, где находился завод, возникло, ширилось, поднималось вверх какое-то новое свечение; вначале бледно-желтое, оно постепенно окрашивалось в более яркие тона — и вот, в черном, взметнулись алые круто изогнутые языки пламени.

Самолет пронесся над горящими складами завода, развернулся, прощально покачал крыльями.

Джон Глэй не знал, с кем прощается Вандерберг, но осознал своим гипертрофированным умом, что все кончено; идея тотального разрушения уничтожила его самого. Он проводил безумным взглядом плывущие в небе звездочки аэронавигационных огней, поднял пистолет на уровне своего виска и выстрелил.

— Командир, начинается рассвет, — сказал второй пилот.

— Да, француз, начинается рассвет, — неровным голосом откликнулся Вандерберг. — Мы правильно держим курс, англичанин?

— Разве вы забыли наши имена, командир? — штурман обиженно пожал плечами. — Я тоже рисковал своей жизнью!

— Каждый из нас рисковал жизнью для своего собственного народа, все вместе — ради всех живущих на земле, — отрезал Вандерберг.

— Понятно, командир, — штурман оглянулся. — Русский и девчонка смотрят в иллюминатор… Она, что, никогда не летала, на самолете? Держится за русского, как за спасательный круг. — Лицо Вандерберга исказила странная гримаса.

Поднимающееся из-за горизонта солнце окрасило облака в нежно-розовый цвет. Под крылом самолета проплыло бирюзовое озеро, темно-зеленый лес. Самолет, изменив курс, пошел на снижение.

— Люди, наденьте маски! — внезапно раздался громкий голос Вандерберга. — Дым… Я ничего не вижу из-за дыма… Будь прокляты эти дымы!

— Командир, что вы делаете? — второй пилот потянул штурвал на себя. — Вы вводите самолет в пикирование!

— Будь прокляты эти дымы! Оденьте маски!

— Юргин, помогите мне! — закричал штурман, пытаясь оторвать руки Вандерберга от штурвала. — Быстрее!

Юргин бросился к кабине.

Самолет пронесся в нескольких метрах над трубами медеплавильного завода, над крышами городских домов, со скольжением потерял высоту, выровнялся у самой земли и мягко коснулся бетонной полосы.

Второй пилот, подчиняясь сигналам стоящего на земле человека, остановил самолет рядом с черными автомашинами, возле которых уже толпились представители прессы. Штурман выпустил трап.

— Папа, — сказал я своему отцу, когда мне надоело копать, — может, продадим дачу? Раньше хоть на рыбалку ездили…

— Не болтай! — отрезал отец. — Тебе лишь бы не работать!

— Он шутит, отец, — успокоила его моя мама, — давайте-ка мойте руки. Обедать пора — у меня все готово.

— А Максимка руками берет! — наябедничала моя дочь.

— Ябеда! — сказал я.

— Я не ябеда! — надулась дочь. — Я все маме расскажу! Я не твоя, я мамина, вот так!

— Если мама ругает, — сказал я, — она папина, если папа ругает — она мамина. Что только из нее вырастет, хотел бы я знать…

— А интересно, — вдруг спросила жена, — если бы при рождении ребенка можно было заранее узнать, что из него получится…

— Знаешь, что вырастет ученый, — подхватила мысль моя мама, — сразу условия соответствующие ему создать. В школу с уклоном…

— Знаешь, что преступник, — поддержал мой папа, — сразу в тюрьму!

— Остряк-самоучка! — сердито отрубила мама. И на этом разговор закончился.

Что в тебе заложено, Человек? Что сокрыто в твоем маленьком розовом тельце? Что спрятано под этими тонкими вьющимися шелковистыми волосиками?

Вот лежите в ряд — трехкилограммовые человечки, туго спеленатые, в крике разинув рот, и даже самая опытная няня различает вас только по бирочкам. Какой же пророк, какая безумная машина возьмет на себя смелость предсказать ваше будущее?.. Но если сделают когда-нибудь такую машину, которая с умопомрачительной точностью предскажет нам ваше будущее, что тогда? Что же нам тогда делать?

Ах, как хорошо бы знать наперед, что вот этот Малыш обязательно станет архитектором. Сколько сил и средств сэкономит общество! Оно уже не будет делать из Малыша ни футболиста, ни пианиста. Замечательно! Выгодно! Удобно!

Но если мы узнаем заранее, что этот нежный, ласковый, смешно гукающий комочек станет проклятием человеческого рода, что тогда? Что делать нам? Как поступить? И есть ли ответ на этот вопрос?

…Селектор запищал тонкой пронзительной нотой.

— Операционная, — сказал доктор и сердито нахмурил брови.

— Доктор? — заверещал селектор. — С вами говорит Дежурный Вычислитель Расчетного Бюро. Как чувствует себя ваш пациент?

— Еще живой… — усмехнулся Доктор.

— Сколько по-вашему продлится операция?

— Час, полтора, — нерешительно пробурчал Доктор и, помолчав, добавил: — Может быть, два…

…Дежурный Вычислитель зацокал языком — це-це, а у него лимит3 всего тридцать восемь тысяч. Можно не уложиться…

— Я бы попробовал… — нерешительно сказал Доктор.

— Вы рискуете, Доктор. Я считаю своим долгом вам напомнить, что в случае перерасхода, вы заплатите из своего лимита. Поэтому вы вправе отказаться от операции.

— Я попробую уложиться в лимит пациента. — Доктор старался не смотреть на селектор.

— Смотрите, Доктор, не просчитайтесь, ведь ваш лимит не такой уж и большой…

— Я знаю, — Доктор опустил глаза. — Я буду делать операцию.

— Хорошо. Можете начинать. Ваша операционная подключена к Главной Машине.

Селектор выключился, а под потолком щелкнуло и засветилось огромное табло с цифрой 38000 — все, на что мог рассчитывать пациент.

Ассистент и сестры привычно заняли свои места. Доктор, бросив невидящий взгляд на ненавистное табло, буркнул: “Начали!” Раздался резкий щелчок, и цифра на табло стала меньше, Доктор работал быстро. Но еще быстрее таяли цифры на табло.

Оно уже показывало 37500, а потом — 37200, 36900… Где-то далеко, за тысячи миль от госпиталя, в засекреченном бетонном бункере, работала Главная Машина, и ее всезнающий мозг с бездушной, тупой, нечеловеческой точностью высчитывал все, что тратилось на эту операцию…

Вот Он гордо идет по бетону космодрома. На нем красивый красный скафандр. Он чувствует на себе завистливые взгляды, ведь через несколько минут ему предстоит сжать Пространство и Время в единый комок, и, словно спицей, проткнуть своим кораблем.

Многие тысячи лет планетяне мечтали покорить Время.

И вот оно — некогда таинственное и непознаваемое, могучее и неуловимое Время повержено к ногам разума. Нет теперь такого уголка во всем огромном мире, куда бы не могла дотянуться рука властелина. Время для него просто горючее, которое горит в топках его корабля. Горе тому, кто станет у него на пути!

Командир привычно занял свое место и объявил минутную готовность. Затем повернулся к телекамере и, улыбнувшись, помахал рукой миллионам телезрителей. “Он прирожденный Командир корабля!” — пронесся над Планетой восторженный крик. Красивый, умный, сильный — Он полностью оправдывал тот лимит, который дала ему Главная Машина.

Проверке на лимит подвергалось все население Планеты.

Считалось, что глупо тратить на человека богатство и силы общества, если заранее знаешь, это не окупится — ведь смешно обучать ребенка музыке, если заведомо известно, что у него нет слуха. И точное предсказание Главной Машины о потенции ребенка помогало планетянам экономить немало времени. Да и само место человека в жизни определялось его потенциальными возможностями. Если ты многое сможешь дать обществу — значит, ты вправе и многое взять. И не было выше справедливости. Если же Машина предсказывала, что ты можешь дать меньше, чем требуется для прожиточного минимума, тогда… Такому планетянину лучше вообще не родиться на свет.

Резко запищал зуммер. На табло замигали нули.

— Доктор! — у Ассистента задрожал подбородок, — Доктор, нули! Надо кончать!

— Да замолчите вы! Продолжайте работу! Ну! Живо!

— А за чей счет, а? — Ассистент бросил инструменты. — У него ни черта не осталось! Если мы будем продолжать, Машина возьмется за наш лимит.

— Не бойтесь! Продолжение операции будет за мой счет. Возьмите инструменты.

Зуммер перестал пищать. Табло вновь щелкнуло и показало лимит Доктора. Он и в самом деле был невелик.

— Доктор, — сказал Ассистент через некоторое время, — ваш лимит на исходе. Прекращайте операцию!

— Зашивайте его. Скорее! — заорал Доктор. — Быстрей, а то они отключат энергию!

— Алло, Доктор, — донеслось из селектора, — вы не уложились в лимит пациента. Почему вы не прекратили операцию, когда табло показало нули?

— Если бы я это сделал, — Доктор виновато опустил голову, — мой пациент скончался бы.

— Но теперь, Доктор, и ваш собственный лимит равен нулю, а вы знаете, что это значит… Завтра утром, Доктор, вас ждет Оценочная Комиссия. До свидания.

— Вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку? Этот вопрос я задаю самым небрежным тоном, на который способен. И даже отворачиваюсь к телескопу, демонстрируя тем самым свое полное равнодушие к ответу. Но, боюсь, делаю это так неловко, что моя нарочитая небрежность бросается в глаза каждому. Всякий раз, распрощавшись с очередным посетителем, я убеждаю себя прекратить бессмысленное притворство, вести себя естественней, ведь тот, кого я жду, мгновенно разоблачит мои наивные приемы доморощенного сыщика, и я его все равно не узнаю, если он сам не захочет раскрыться, а остальным же мое поведение покажется, мягко говоря, просто глупым издевательством зарвавшегося звездочета. Найдутся, еще и жалобу напишут. Всякий раз я говорю себе: плюнь, забудь, не береди душу, другой такой случай не повторится. И все же…

— Вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку? Какую? А вот эту! Видите, почти прямо над нами пять ярких звезд образуют нечто вроде креста? Не видите? Странно. Присмотритесь внимательней: вот звезда, вот, вот и вот… Отлично!

Это созвездие Лебедя — голова, крылья, хвост… Что?.. Да, созвездие Рака действительно есть, а что касается Щуки… Ну что ж, значит, упущение астрономов, видимо, дедушку Крылова они не читали. Но вы посмотрите сюда — под крылом Лебедя есть маленькая слабая звездочка. Именно о ней я вас и спрашивал.

Жаль, очень жаль, что не замечали… Нет, ничего особо примечательного, на первый взгляд, в ней действительно нет. Просто вокруг нее вращаются такие же планеты, как наша Земля. И там живут разумные существа, очень похожие на нас с вами.

Меня интересует, как они называют эту свою звезду, свое солнце.

Вы, случайно, не в курсе?.. Что?.. Да, время уже позднее. До свидания, всего хорошего. Приходите еще… Осторожней, там лестница, сейчас я зажгу свет. Всего хорошего.

Ну вот, опять не он. И снова ожидание.

— Вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку?..

Это созвездие Лебедя… Очень жаль… Вы, случайно, не в курсе?

Сейчас я зажгу свет… Всего хорошего!..

И опять не он.

— Вы никогда не обращали внимания…

Снова не тот.

— Вы никогда не…

В летнее время в обсерватории много посетителей.

После дневного зноя, когда асфальт плывет под ногами, а от сухого жара и духоты не скрыться ни в тени, ни в закупоренных наглухо квартирах с занавешенными окнами, вечер вытягивает на улицы самых замшелых домоседов. Натираются “Тайгой”, гвоздичным маслом, диметилфучилатом — кто чем, и выходят навстречу вечерней прохладе и комарам.

Ходят-бродят по улицам и скверам, спускаются к самой Волге посидеть не бережке. Но нет-нет да и забежит кто-нибудь сюда, ко мне. Вход бесплатный, почему бы не забежать? Глянут осторожненько стократно усиленным взором в звездное небо, таинственное до жути, и уходят, гордые и довольные, полные тщеславного сознания своего приобщения к тайнам вселенной.

Насмотрелся я на них за восемь-то лет.

Некоторых влечет сюда действительно любознательность, и я никогда не тороплю их уступить место у телескопа очередному. А иные… Хуже всего самонадеянные юнцы, думающие, что они еще помнят кое-какие факты из школьного курса астрономии, а имеющие за плечами пару — тройку ненароком прочитанных брошюр научно-развлекательного характера. Ах, как они пыжатся перед своими такими же юными подругами! А те полны гордости за них. А как же иначе, иначе нельзя, ведь он так здорово потряс своей эрудицией этого старикашку, чуть не наповал сразил его несколькими фразами такого рода: “А до самой близкой звезды ужас как далеко! Миллион лет будешь лететь — все равно не долетишь!” В том, что я для них старик, сомнений нет. Для таких вот птенчиков любой человек, которому перевалило за тридцать, уже глубокий старик. Знаю, сам таким был… Ну, а в категорию стариков, по их разумению, конечно, я перекочевал уже шесть лет назад.

Этим я никаких вопросов не задаю.

Более приятные посетители — это пожилые люди. С ними большей частью отдыхаешь. Они ахают, восторгаются — совершенно искренне! — задают массу, порой даже интересных, хотя и наивных, вопросов. Им приятно рассказывать, и тут обычно выдаешь на сверхпопулярном уровне самый сенсационный и потрясающий воображение материал. Прощаясь, они горячо благодарят, обещают прийти сюда еще раз. Я совершенно уверен, им этот вечер доставит немало пищи для всевозможных пересудов и разговоров, и долгое время они потом будут вспоминать, как ходили смотреть Луну и звезды. Некоторые спустя неделю — другую приходят снова и еще на приступочках у входа под купол громогласно объявляют, что они-де уже бывали здесь.

— Вы нас не помните? — Они чувствуют себя на этот раз под куполом легко и свободно; хотя с некоторой долей фамильярности, стараются погладить трубу или станину телескопа.

Я становлюсь для них добрым старым знакомым, иногда меня удостаивают чести быть поверенным их маленьких семейных проблем и тайн. Но редко кто из этих “старых добрых знакомых”, хотя бы из простой вежливости, спросит, как меня зовут… И к ним у меня нет никаких вопросов.

Есть еще одни посетители, пожалуй, наихудшие из всех.

Глядя на них, я готов терпеть даже “эрудированных” юнцов и хихикающих юниц… Бывают же люди, для которых губительно само сознание, что они чего-то могут не знать! Снисходительность, с которой они принимают мои объяснения, делая вид, что им это все давным-давно известно, бесит меня. Исключительно ради собственного удовольствия, своего рода маленькой мести, я начинаю пороть ахинею. Они, естественно, ничего не замечают, всезнающее выражение не сходит с их лиц, и головы мерно кивают в знак одобрения — молодец, мол, правильно говоришь. К этим я тоже не пристаю.

Но стоит появиться другим… О, их я распознаю сразу! И если они приходят в компании, я прилагаю все силы, чтобы поговорить с ними без свидетелей. В большинстве своем это веселый народ моего возраста, иногда старше, но не намного. Звездами и небом они почти не интересуется, так, постольку-поскольку. Их, как и тех, кого я жду, интересует другое. Они почти квалифицированно расспрашивают об устройстве телескопа и поворотного купола, о способах шлифовки линз и варке стекла для них, спрашивают, везде ли в обсерваториях подвижной пол, и о многом другом, столь же мало относящемся непосредственно к небесным делам. Вот тогда я настораживаюсь еще больше, начинаю присматриваться к их лицам, заглядываю в глаза и, улучив момент, говорю:

— Вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку?..

Они появились у меня под куполом вдвоем. Он и она.

Только что отсюда ушла большая группа, судя по их разговорам и поведению, сослуживцев, отправившихся в очередной культурный поход. В прошлом месяце местком организовал им, конечно, театр с заезжими знаменитостями, в этом — лекцию в планетарии и прогулку по небу, сочетание, так сказать, приятного с полезным; стало быть, вероятная программа будущего — коллективный просмотр нового заграничного кинофильма с последующим обсуждением… Шумная компания. Устаешь сильно…

— …Мы пришли посмотреть небо, — сказал, поздоровавшись, мужчина. Женщина молчала, равнодушно глядя прямо перед собой.

Я навел телескоп на Луну.

Картинка была великолепной. Луна недавно прошла первую четверть и стояла высоко над горизонтом. Ветер стих часов с шести, воздух был спокоен, а это довольно редко случается в наших местах. Пыль улеглась. Даже на пятисотке изображение почти не дрожало и не размывалось.

Они по очереди сели в кресло перед телескопом, сначала она, потом он; посмотрели, не выказывая, однако, особенного восторга. Потом он спросил о разрешающей способности нашего инструмента. Я охотно ответил, наладилась небольшая беседа.

Иногда приятно поговорить с человеком, который разбирается в таких вещах. Он разбирался. Потом он попросил разрешения самому посмотреть Луну. Не могу объяснить, почему я нарушил правила и показал ему, как пользоваться микрометрическими винтами. Может, потому, что он мне показался знающим тонкие приборы человеком, а может быть, просто подействовали его вежливые слова. Говорил он с каким-то легким, едва заметным акцентом, который так живо напомнил мне Прибалтику, где я отдыхал минувшим летом… Словом, я разрешил…

Прильнув к окуляру, он крутил ручку винтов. Я отошел в сторону, к столу, и рассеянно следил за его движениями, насколько позволял тусклый свет настольной лампы у меня за спиной. Женщина стояла вполоборота чуть впереди меня, как раз в прямоугольнике пронзительно белого лунного света, падавшего через раздвижную щель купола. Освещенная таким двойным светом, она стояла неподвижно, и, скосив глаза, я мог видеть правую половину ее лица. Не помню, что именно привлекло меня, не в моих привычках разглядывать посетительниц, их столько проходит за вечер… А тут я принялся рассматривать ее, благо лицо мое находилось в тени.

Женщина, как женщина, но что-то в ней было такое… ну необычное, что ли. При дневном свете она была, вероятно, даже красива. Ладная, подтянутая фигура, спокойная, уверенная манера держаться. Привлекательная женщина.

Сейчас я склоняюсь к мысли, что ее необычность забивается днем ярким светом, и тогда она выглядит, как все вокруг. Но в полумраке, что был разлит под куполом, женщину осветила Луна. И как в театре под лучом прожектора ярче и рельефнее вырисовываются нужные режиссеру черты героя, так и здесь эта необычность вдруг выступила наружу, а мне посчастливилось заметить ее, ощутить ее присутствие, еще не зная даже, в чем она, собственно, заключается. Сколько я ни всматривался, ничего такого необычного заметить не мог, лишь все больше и больше убеждался в его присутствии.

Она, видимо, почувствовала мой взгляд и, как бы закрываясь от него, подняла руку к лицу, поправила прическу. На миг из-под пышных волос показалось ухо, и я встрепенулся.

Понимаете, я был в тот момент настороже, ловя все странное, необычное. В другое время я ровным счетом ничего бы не заметил, но, повторяю, я был наготове. Вдобавок у нас, астрономов, очень развито чувство линии — ну-ка, попробуйте, как можно точнее передать на рисунке прихотливо изогнутый край облака на Юпитере, промелькнувший на мгновение перед вами в телескопе! Я бы смог, так как немного рисую.

Так вот, в линии ее уха я уловил то самое, необычное…

Безусловно, я понимаю, что очертания ушной раковины, как и рисунок узоров на подушечках пальцев, строго индивидуальны.

Все это так, но все же…

Ухватившись за такую, признаюсь поначалу весьма неопределенную, призрачную необычность женщины, я искал подтверждения в ее лице. И нашел.

Нос, губы, разрез глаз — все носило отпечаток необычности; одна и та же причудливая, непривычно-странная линия была во всех ее чертах.

Потом, много позже, я пробовал передать эту необычность словами. Писал, зачеркивал, мучился, искал нужные, точные слова, но не находил. Ничего у меня не получалось. Даже сам себе не мог объяснить, в чем же она заключалась.

Я пытался рисовать по памяти ее лицо — напрасный труд!

Передо мной на бумаге появлялся облик красивой женщины, в чем-то даже похожей на ту, но не больше. А если я пытался мелкими, почти незаметными штришками придать ее лицу замеченную мной тогда ту самую необычность, оно становилось злым, карикатурным; совершенно терялось даже то отдаленное сходство, сначала вроде бы верно мной переданное. Я раздраженно рвал лист, и на целый день у меня портилось настроение.

…Я вздохнул и переступил с ноги на ногу. Женщина бросила на меня быстрый взгляд и подошла к своему спутнику, положила ему руку на плечо. Тот, почувствовав прикосновение, оторвался от окуляра и повернулся к ней. Черт!.. Я чуть было не присвистнул. Теперь и в его лице я видел ту же необычность.

Мужчина поднялся и отодвинул кресло. Любопытство обуяло меня. Решив задержать их подольше, я торопливо сказал:

— А вы не хотели бы посмотреть на звезды или планеты? Сейчас уже вышел Сатурн. Очень интересное зрелище!

Мужчина вопросительно посмотрел на нее.

— Нет-нет, — я впервые услышал ее голос с точно таким же акцентом, как у него. — Уже поздно, мы пойдем.

Я шагнул вперед:

— Что вы, еще нет и одиннадцати. Взгляните! — Я показал на звезды, блестевшие в прорези купола. — А как они красивы в телескопе!

— Красивы? — переспросила она. И, слегка вздохнув, добавила еле слышно: — Да, конечно. Даже слишком.

— Совершенно с вами не согласен! — запротестовал я, пытаясь все же удержать их. — Что вы, красота никогда не бывает “слишком”, а ведь тут не что-нибудь — звезды!

— Ах, оставьте. — Кажется, она начала сердиться, удивляясь, видимо, моей назойливости. — Спасибо, я уже достаточно насмотрелась на них!

— Вот как? Так, быть может, мы с вами коллеги? — преувеличенно радостно удивился я. — Очень, очень приятно!

Мужчина, до той поры не вмешивавшийся в наш разговор, вдруг рассмеялся:

— Коллеги? Да конечно! В некотором роде, да.

— Спасибо, у вас тут действительно все интересно, но нам пора. — Женщина решительно взяла его под руку. — Идем, ты же знаешь, у нас еще масса дел назавтра.

— Подождите! — я предпринял последнюю попытку остановить их. — Неужели вам не нравится даже вот эта, самая красивая звезда нашего северного неба?

Я, конечно, покривил душой, но никто не виноват, что в это время в прорезь купола глядел Денеб, а не Вега. Не говорю уже о Сириусе, который, впрочем, летом у нас не виден.

Мужчина невольно взглянул вверх и неожиданно оживился.

Женщина тоже подняла голову. Я подошел к ней вплотную.

Она смотрела вовсе не на Денеб, ее взгляд был направлен куда-то в сторону.

— Вы не туда смотрите, — сказал я. — Вот она, яркая звезда. Она называется Денеб.

— Спасибо, — тихо ответила она, не отводя взгляда от какой-то точки чуть в стороне на небосклоне, и чуть грустная улыбка появилась на нее губах. — Но для меня самая красивая звезда не эта. Как вы ее назвали… Денеб?

— А какая же? Может, Вега! Или…

Я намеренно сделал паузу. И был полностью вознагражден за свой довольно-таки примитивный провокационный ход, заставляющий собеседника заканчивать тобой начатую фразу.

Женщина снова улыбнулась и покачала головой, а ее спутник неожиданно взял меня за локоть:

— Вы хотите увидеть нашу любимую звезду?

Я ничего не ответил. Его странный тон, которым были сказаны эти слова… Я даже начал слегка раскаиваться, что затеял весь этот разговор.

— Скажите, вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку? Вправо и чуть вниз от Денеба. Слабая такая звездочка…

— Шестьдесят первая Лебедя?

— О! — его брови удивленно скакнули вверх. — Вы ее знаете?

Я пожал плечами и как бы ненароком высвободил локоть.

— Безусловно! Я же астроном.

— Ах да, конечно!.. Только она называется не так.

— А как?

Даже при таком слабом свете я увидел, как изменились его глаза. И выражение лица сразу стало каким-то нежным, задумчивым. А может быть, грустным. Он произнес какое-то слово, и я в недоумении уставился на него.

— Что? Повторите, пожалуйста, я не расслышал.

Он повторил это слово, и опять я не уловил его звучание.

Меня охватило странное чувство бессилия, я попытался вспомнить хотя бы первый звук, которым начиналось слово — но не мог. Я готов был поклясться, что никогда до этого не слышал ничего похожего, а ведь я знаю два языка и могу, наверняка, отличить по звучанию друг от друга еще десятка полтора.

— Простите, я не понимаю…

— Это ничего, — улыбнулся он в ответ. — Так ее называют у нас.

— Где, “у нас”?

— Там, где мы живем, — и он ткнул пальцем вверх.

— П-простите…

— Что ж тут непонятного, — пожал плечами он. — Мы живем у той звезды, как вы у своего Солнца. Вы — здесь, мы — там.

— Ин-нтересно, оч-чень интересно, — я вполне оправился от шока, вызванного его словами. Ну вот, нашел себе на голову приключение… Все было достаточно неожиданно, но вполне понятно. Разумеется, я слышал, что таким людям противоречить не рекомендуется, и решил вести себя соответствующим образом. У меня в голосе даже появились нотки этакой великосветской вежливости: — И на чем же вы, извините, прилетели? Где остановились? Если, конечно, не секрет.

Женщина засмеялась, громко и непринужденно.

— Он принимает нас за сумасшедших!

— Я покажу ему что-нибудь, — откликнулся мужчина.

— Что? Его жизнь?

— Да пожалуй.

Мужчина достал из кармана брюк небольшой, металлически поблескивающий предмет. Я принял его за портсигар. Сработал многолетний рефлекс, я уже было раскрыл рот, чтобы предупредить, что под куполом телескопа курить нельзя. Но мужчина повернул этот предмет ко мне широкой стороной, что-то мягко, но сильно ударило меня по голове. Как-то совершенно непонятно ударило — изнутри.

И в тот же миг передо мной, без всяких на то усилий с моей стороны, — как я понимаю, это длилось несколько минут, промелькнула вся моя сравнительно долгая жизнь. Ну, не вся, конечно, но самые главные, самые узловые моменты…

А до чего все было реально! Такое или похожее, говорят, бывает лишь у утопленников и повешенных в последние секунды перед смертью.

Но я не умер.

А когда очнулся, они стояли у лестницы, готовые уйти.

— До свидания! — женщина помахала мне рукой. — Вы не беспокойтесь, это не вредно. Это просто стимулятор памяти, мы часто сами им пользуемся. Вести записи не всегда удобно, гораздо лучше потом сесть и все вспомнить и отобрать то, что надо. Извините, что мы смутили ваш покой, только, понимаете, очень трудно ходить среди вас и ни словом, ни жестом не выдать себя. А вы так похожи на нас!.. И вот иногда, правда, очень редко, случается стечение обстоятельств, что невозможно удержаться. Вы только не обижайтесь на нас, пожалуйста! Прощайте!

— Погодите! — я хотел броситься к ним, но почувствовал, что не могу тронуться с места. Ноги совсем отказались мне служить. — Подождите, прошу вас!

Они остановились.

А я, как последний идиот, не мог ничего сказать!.. Никогда не прощу себе этого, никогда!

Голова сделалась абсолютно пустой, осталась одна только мысль, будто слова на закольцованной магнитофонной ленте: “Ведь никто, никогда мне не поверит! — Никто и никогда!..”

— Вы правы. — Это сказал мужчина. — Вам не поверит никто. За те полтора ваших года, что мы здесь, о нашем присутствии узнали всего несколько человек. И никому из них не верят, мы проверяли.

— Но когда… когда о вас узнают все?

Мужчина, мягко ступая, подошел ко мне и с близкого расстояния посмотрел мне в глаза. Я почувствовал, как мое смятение постепенно пропадает, и порывисто шагнул к нему.

Он медленно покачал головой.

— Как?! Вы…

— Не скоро, еще не скоро. Тем более, не сейчас. Поверьте, нам самим очень жаль… Вы так похожи на нас! Но вы должны понять, вы же лучше нас знаете, что происходит на вашей планете. Мы рассеяны по всей Земле, мы ходим, мы смотрим. Мы видим… Сейчас мы не вправе вмешиваться в вашу жизнь даже простым своим появлением. Сейчас слишком рано, слишком…

Они ушли.

Зачем они приходили сюда, я не знаю.

Я ничего не знаю.

Может, в их программе изучения Земли было посещение публичной обсерватории, может, они зашли случайно, отдыхая после рабочего дня…

Я не знаю.

С тех пор прошло почти два года. Я строго хранил эту тайну.

К слову, хранить ее было не так уж и сложно. Прослыть неумным чудаком с навязчивой идеей… Зачем?

А они… может, они оценят мое молчание?

Теперь-то я знаю, что им сказать.

Мне так нужно встретить их еще раз. Так много я хочу рассказать им, о многом расспросить. А потом… потом я обращусь к ним с одной-единственной просьбой. Человек я маленький, вдобавок одинокий, меня никто не хватится здесь, на Земле…

А время идет.

Но ведь они сказали, что проверяли тех, кто узнал о их существовании!

И вот изо дня в день я все пристальней вглядываюсь в лица посетителей, а у особо подозрительных спрашиваю небрежным тоном:

— Вы никогда не обращали внимания вон на ту звездочку?

Они же сказали, что проверяли тех, кто узнал об их существовании. Значит, они обязательно зайдут сюда еще раз. Конечно может быть, не те двое, а их товарищи. Но они обязательно зайдут сюда еще раз. Обязательно!..

А если нет?

Тогда…

— Скажите, а вы…

ВЫ НИКОГДА НЕ ОБРАЩАЛИ ВНИМАНИЯ НА ТУ ЗВЕЗДОЧКУ?