В конце 195б года небольшое миланское издательство опубликовало «Динарскую бабочку» Эудженио Монтале, включавшую двадцать пять рассказов. Скромный тираж — 450 пронумерованных экземпляров, украшенных гравюрой Джорджо Моранди, — был задуман как рождественский подарок автора, художника и издателя друзьям. Со временем книжка, пополняемая при переизданиях новыми рассказами, превратилась в книгу, заняв подобающее место в библиографии Монтале рядом с поэтическими сборниками, принесшими автору мировую известность и звание нобелевского лауреата 1975 года.

Прозаиком Монтале стал, можно сказать, по необходимости. В декабре 1946 года поэт, живший тогда во Флоренции, принял предложение редакции «Коррьере делла сера» о сотрудничестве, а после двух лет своеобразного испытательного срока стал штатным редактором этой респектабельной газеты, для которой, подчиняясь условиям договора, должен был писать ежемесячно определенное количество текстов. Свободный в выборе жанра, он выступал на страницах «Коррьере» и дочерней «Коррьере д'информационе» как критик, литературный, театральный и музыкальный, как колумнист, как автор очерков, привезенных из заграничных командировок, и, наконец, как прозаик. В авторском предуведомлении к первому изданию «Динарской бабочки» Монтале напишет: «Я перепечатываю здесь небольшую часть набросков, колонок, culs de lampe[1] напечатанных мною между 47-м и 50-м годами в «Коррьере делла сера» и «Коррьере д'информационе».

У трех из четырех рассказов Монтале, публикуемых в этом номере журнала, — сходная судьба. «Мармеладов второго периода» был напечатан в «Коррьере делла сера» 26 апреля 1950 года, «Концерт» — в «Коррьере д'информационе» 18–19 июня 1947 года, «Летающая тарелка» — там же 16–17 апреля 1952 года и только у «Буриданова осла» — другая «прописка»: газета «Мондо» от 2 марта 1946 года.

Значительную часть прозаического наследия Монтале составляют житейские истории, «…мне не хватало фантазии врожденного прозаика, и я мог рассчитывать исключительно на собственные воспоминания, на пережитое», — признался он в одной из статей 1969 года. Откровенное это признание помогает понять основной критерий, которым Монтале руководствовался, отбирая в свое время рассказы для «Динарской бабочки» — в этом сборнике он видел основу будущего романа (в значительной степени автобиографического).

«Мармеладов второго периода» вошел в состав «Динарской бабочки» в 1973 году при шестом издании книги. Эпизод, описанный в рассказе, при всей его фантасмагоричности, не оставляет сомнений в том, что импульсом к его написанию стал факт из жизни автора. Монтале неплохо рисовал, писал маслом, живопись была для поэта хобби, и ценность его пастелям придавала подпись, часто состоявшая из одной буквы: «М». Монтале не переоценивал себя как художника, тем более что не просто любил живопись, а прекрасно знал ее, дружил со многими известными живописцами, считавшими честью для себя подарить ему свою работу, бывал на выставках, откуда порой уходил, сгоряча купив картину, которая очень быстро его разочаровывала. «Мармеладов второго периода» — как раз история одного из таких приобретений. В палитре автора — на этот раз не художника, а прозаика — теплые краски, и выбор их определила ирония, добрая, снисходительная по отношению к автору холста, вызвавшего у героя рассказа неосторожную восторженную реплику.

Зная, что Монтале в юности брал уроки пения и готовился к карьере оперного певца, что он был знатоком музыки, рецензировал концерты и оперные спектакли, встречался с известными композиторами, дирижерами, исполнителями, нетрудно предположить, что и «первые аккорды» следующего рассказа навеяны памятью, воспоминанием о несостоявшейся встрече со школьным товарищем, историей, которая на бумаге ожила с фантастическими подробностями, похожими на правду.

«Буриданов осел» написан за несколько месяцев до выборов в учредительное собрание — первых после фашистского двадцатилетия выборов в Италии. Предвыборную атмосферу в стране писатель перенес в душную кабину на избирательном участке, на подступах к которой, дальних и ближних, герой рассказа прошел соответствующую обработку. Знакомая ирония автора, известного решительным неприятием режима Муссолини, приобрела здесь оттенок горечи и разочарования.

О «Летающей тарелке», последнем из публикуемых рассказов, достаточно сказать, что его злободневность сродни неизменной популярности, а следовательно, и актуальности темы НЛО.

Евгений Солонович

В глубине черные кипарисы, на переднем плане скирд соломы и два или три желтых снопа посреди зеленого, ближе к салатному цвету, луга; справа, рядом с самым скучным снопом, задрав голову, сидит собачка — смотрит на белесую полоску облачного неба. Я ненавижу кипарисы и терпеть не могу скирды: все деревья, освоенные гуманистическим искусством, за исключением дуба, лавра и вербы, в лучшем случае оставляют меня равнодушным; стога, скирды, длинные лоскуты вспаханной и возделанной земли не находят в моей душе благоговейного отклика. Природа говорит мне что-то, когда она дикая и запущенная, но я становлюсь ее решительным противником, когда она предстает в виде «тучной росной нивы»[2] — творения человеческих рук. Золотистым хлебам я предпочитаю дикую траву и репейники. Бесконечное восхищение вызывают у меня нетронутые места в Тоскане, но только ближе к аббатству Сан-Галгано, где еще можно встретить охотников на куниц, я по-настоящему отдыхаю душой. Огород я предпочитаю плантации, лес — посевам. И если бы я переиздавал «Граций» Фосколо[3], я, выбирая из двух спорных вариантов «I colti di Lїео» и «I colli di Lїео»[4], несомненно отдал бы пальму первенства второму, не обращая внимания на рукопись (к тому же довольно неразборчивую).

Как же в таком случае меня угораздило купить картину, изображавшую — к тому же весьма и весьма посредственно — ненавистные мне детали пейзажа? Но что было, то было: картина оказалась в моей комнате, я заказал для нее роскошную серебряную раму, в которой пики кипарисов и безобразная желтизна скирд выглядели еще отвратительнее. Фальшивые цвета, аляповатый рисунок, плохо скрытые следы «раскаяния» (на заднем плане просвечивал удаленный в спешке газгольдер), картина годами действовала мне на нервы. Я редко спал в той комнате, я давно уже оставил Флоренцию, но, когда возвращался туда, одного взгляда на кипарисы и скирды было мне достаточно, чтобы почувствовать себя несчастным. Я пытался закрывать картину газетой, полотенцем, но и под этим временным покровом она настойчиво напоминала о себе.

Должен признаться, что я сам купил ее за пятьсот лир у художника Дзокколетти. Это была лучшая картина экспозиции, остановившись перед ней, я имел неосторожность сказать: «Прекрасная работа… я бы, пожалуй…» — и Либеро Андреотти, с которым мы ходили по выставке, подзадорил меня: «Почему бы тебе ее не купить? Стоит она недорого, ты не разоришься». Оказавшийся рядом Дзокколетти только того и ждал: «Я пришлю ее тебе домой». И в один прекрасный день картину, без рамы, доставили мне. Я знал Либеро Андреотти как человека тонкого и не берусь утверждать, — тем более теперь, когда его нет в живых и он не может постоять за себя, — что он был восторженным поклонником творчества Дзокколетти; но в то время Андреотти критически пересматривал опыт своей парижской жизни и близость к тамошней богеме, так что, скорее всего, кипарисы и скирды в живописи не вызывали у него отрицательных эмоций. Следует добавить, что Дзокколетти был человеком непрактичным, не способным не только писать картины, но и делать деньги на искусстве или каких-либо других торговых операциях. Два раза в день мы сталкивались с ним в кафе, и не знаю, как бы я выносил немой укор в его глазах, слабо защищенных лохматыми ресницами, если бы не принял предложение-приказ Андреотти.

Итак, картина очутилась у меня, но в первый же день стало ясно: она упорно отказывается сочетаться с обстановкой моей комнаты. Даже Милле, даже Фаттори[5] не заставили бы меня мириться с этим сюжетом, с этим ви́дением, с этим решением. Куда уж там бедному, неблагодарному Дзокколетти!

Я постарался забыть картину. Для меня настали мрачные месяцы, и они прошли под знаком этого пейзажа. Несколько кипарисов, несколько полосок возделанной земли я видел и из окна; кипарисом больше, кипарисом меньше, я убедил себя в том, что Дзокколетти ничего не убавлял и ничего не прибавлял к моей жизни. Прошло много времени…

Однажды ночью я зажег свет, и ненавистная картина показалась мне еще более ненавистной. Я тут же решил избавиться от нее. Выбросить ее в окно я не осмелился, да мне и сил не хватило бы вытащить ее из рамы. Картину словно вмуровали в серебро, и выковырять ее оттуда было бы не легче, чем вскрыть гроб, не говоря уже о том, что для этого потребовались бы соответствующие инструменты и искусство опытного могильщика. К тому же я боялся повредить раму, которая обошлась мне дороже, чем картина. Ну ладно, допустим, мне удастся извлечь ее из рамы, а что дальше? Если я выброшу картину на улицу, ее вполне могут подобрать и отнести автору. Сжечь? Но тогда весь дом провоняет дымом. Оставалось найти другой выход.

Выход был. Меня осенило: спасительный якорь я увидел в том, что картину Дзокколетти не предохраняло стекло, и поверх нее, не вынимая холст из серебряной рамы, можно было написать другую картину. Старая никуда бы не делась — заживо погребенная, она осталась бы на своем месте. Перед смертью я мог бы сказать своим наследникам: под этой есть другая картина, и, чтобы она появилась, достаточно терпеливой работы губкой. Если же тем временем (всякое бывает) Дзокколетти станет знаменитым, его полотно, обогащенное моей подмалевкой, моей мазней, глядишь, выиграет, потеряв отчасти изначальную неприхотливость. Картина в четыре руки, самая ценная из всех творений Дзокколетти…

Вскочив с кровати, я открыл шкаф и нашел старую палитру, кисть и несколько тюбиков засохшей краски. На мое счастье, белил оказалось много. Я щедро выдавил их на палитру и застелил белоснежным саваном ненавистный пейзаж. Многообещающий результат не заставил себя ждать: избавленная от гнета рама вздохнула свободно. Ничто не мешало появлению новой картины, которая, казалось, сложится сама собой.

Первые мазки на загрунтованной белилами поверхности не были осмысленными. Я делал их наудачу, стараясь выдавить остатки краски из уже выдавленных до отказа тюбиков. Вскоре у меня перед глазами возник запутанный клубок лиан с розовым шаром над ним, который мог сойти за восходящее или закатное солнце. Но никакой зацепки, ни одной значимой точечки или мазка, говорящего: я здесь, бери меня и развивай. Мне не везло, картина отказывалась рождаться. В комнате не было ничего, чем я бы мог вдохновиться: ни вазы, ни бутылки, — только кровать и два стула. В два часа ночи я, отчаявшись, бросил работу и вернулся в постель. На следующий день я уехал из Флоренции и больше не думал о незаконченной картине.

Несколько месяцев спустя мне снова пришлось спать в той комнате. В первую ночь, под утро, меня разбудил непрерывный собачий лай, далекий, но от этого ничуть не менее докучливый. Я открыл окно и выглянул на улицу, потом высунулся из окна кухни, выходившего в сад женского монастыря. Ни на улице, ни в монастырском саду не оказалось ни одной собаки и никто не лаял: источник лая находился в моей комнате. Но ведь собак в доме не было. Неужели это лаяла собака Дзокколетти, погребенная мной под слоем белил? Я отверг предположение как абсурдное, но, когда история повторилась на следующую ночь, мне достаточно было приложить ухо к холсту, чтобы убедиться: лай исходил оттуда. Решив, если, конечно, смогу, вызволить пленницу, я намочил тряпку «смывкой» и принялся в поисках собаки энергично тереть незаконченную картину в направлении с юга на юго-запад. Мои старания увенчались успехом: на круглом, как монета, очищенном участке сантиметра в два диаметром появилась собака, тявкнула в последний раз и, не попытавшись выскочить из рамы, осталась неподвижно сидеть среди спутанных лиан. Усталый, я бросил на картину полотенце и выкинул ее из головы. После этой ночи я мог спокойно спать в своей комнате: собачий лай больше меня не будил. Но даже сообщение о смерти Дзокколетти, прочитанное в провинциальной газетке, не примирило бы меня с его мрачным произведением, если бы в один из нескольких дней, на которые я заехал во Флоренцию, ко мне не наведался знакомый историк современного искусства, к тому же известный коллекционер. Увидев в моей комнате, где мы сидели, большую картину, прислоненную к стене — обратной стороной наружу, он перевернул ее, долго рассматривал и, наконец, сказал:

— Интересно… Хорошая вещь… не просто хорошая, а прекрасная. Кто автор?

Холст был подписан буквой «М», но после смерти Дзокколетти я мог, глядя на эту картину, адресовать себе слова принца Калафа из «Турандот»: «Il mio mestiero e' chiuso in me»[6], и, спасибо Пуччини, мне хватило мгновения, чтобы придумать имя и с уверенным видом ответить:

— Мармеладов второго периода, до того как он примкнул к примитивизму. Правда, признаки примитивизма, как видите, уже угадываются. Картине больше двадцати лет, но мне ее недавно освежили, восстановив первоначальную цветовую гамму.

— Сильная вещь, очень сильная, — сказал историк искусства. — Хорошо бы ее сфотографировать для моего журнала. Эта первобытная собака, этот Urhund в тропических зарослях содержит легкий намек на фигуративность, но не более, чем намек. Мне нравятся эти переходные работы, эти спайки между одной эпохой и другой. Как она к вам попала? Такие Мармеладовы, Мармеладовы этого периода довольно большая редкость. Я видел две вещи в Берне и не берусь утверждать, поймите меня правильно, что они хуже этой, но, если вы собираетесь избавиться от нее, мы могли бы договориться о цене. При желании… идя друг другу навстречу…

На картину — прекрасную картину — падал луч солнца. Несколько разноцветных стрел, огненный шар и, словно пронзенная зигзагообразным вертелом, черная, с запрокинутой мордочкой, собачка, которая лаяла, пока, вернувшись, не предстала в свете нового — примитивистского — существования.

— Прекрасная, — робко согласился я —…и больше не лает.

— Что?

— У этой картины был тот недостаток… или, если угодно, свойство… что собака лаяла по ночам… Теперь она исправилась и уже давно не лает. Но я должен еще некоторое время понаблюдать за ней. Вы не возражаете, если мы отложим сделку?

Он ушел недовольный, подозрительно качая головой. Возможно, потом он навел справки и установил, что к примитивистской школе никакой Мармеладов, будь то первого, второго или любого другого периода, никогда не принадлежал. Когда я вернулся в свою комнату, я увидел, что солнечный луч погас и картина заснула, сделалась холодной и невыразительной. Но я понял, что уже не смогу выбросить ее в окно или похоронить в подвале. Собака бедного Дзокколетти обрела хозяина, и в ожидании возможности пристроить ее в какой-нибудь музей сверхсовременного искусства этим хозяином, увы, был я.

Нет, вход он не перепутал да и не мог перепутать, в чем убеждали его подъезжающие и отъезжающие машины и большое скопление людей. Между тем ошибка с его стороны явно была, иначе он не шел бы сейчас в темноте по сырому подземелью, все больше, возможно, удаляясь от прелестного парка с рассыпанными по нему павильонами и беседками в стиле рококо, которые со щемящим удовольствием узнал после стольких лет, что не видел их. Он вернулся в С., где не был с детства, и за это время в мире произошло много страшного, много ужасных событий, отнявших у людей самое ценное для каждого человека — радость жизни и беспечное отношение к завтрашнему дню. Но ему говорили, что С. остался оазисом покоя и свободной мысли, и имя Януса Обрегона на афише позволяло надеяться, что это на самом деле так.

С Янусом он учился в школе, потом издали следил за его восхождением на вершины славы и, оказавшись в С., радовался возможности обнять школьного товарища в этот вечер, который, вне всякого сомнения, станет очередным этапом в его карьере. Он не разбирался в музыке, что правда, то правда, но искусство Обрегона, по всеобщему убеждению, ломало условные барьеры и разговаривало со всеми голосом гения. Следует сказать, что наш путешественник был человеком известным, и это внушало ему уверенность, что он не будет лишним на празднике, посланном судьбой.

Но как можно было заблудиться при входе в театр? В театр под открытым небом, если угодно, в амфитеатр, на арену или на английский газон, превращенный в театр (он смутно помнил, как это здесь было), в необычный театр, никто не спорит, но тем не менее в самый настоящий театр, с билетерами, капельдинерами и всем прочим, театр как театр, где при всем желании нельзя заблудиться, а он заблудился; шли минуты, вечер был безнадежно потерян, и путешественнику оставалось уповать на встречу с кем-нибудь, кто бы вывел его из грязной канавы или траншеи, по которой он шел, на городскую улицу, откуда для него не составит труда добраться до гостиницы.

Впереди послышался шум, канава, казалось, стала шире, превратившись в подобие рва под открытым небом: вверху мерцали звезды. Но внизу было темно, и путешественник ничего не видел в нескольких сантиметрах от собственного носа. Нашарив в темноте камень, он на минутку присел — перевести дух. Клокочущий шум внезапно сделался громче. Это шумел водопад, он обрушивался со стены — к счастью, не совсем рядом. Путешественник испугался, продолжать путь в том же направлении было безумием. К сожалению, он мало курил, и спичек, чтобы посветить, у него при себе не оказалось. Он подумал, что лучше всего было бы повернуть назад, в ту сторону, откуда он шел, но вовремя спохватился: с его способностью ориентироваться недолго угодить (если этого еще не произошло) в городской сток для нечистот. Как можно в таком цивилизованном месте, как С., подвергать приезжих подобному риску?

Ему было не по себе. Он нерешительно встал, услышав справа стук молотков: казалось, там заколачивают ящики. Затем послышался звук клаксона и грохот фургона, промчавшегося с притушенными фарами мимо. Значит, это была проезжая дорога и пещера имела выход. Пробираясь на ощупь, он поспешил, как ему казалось, вслед за грузовиком, но через секунду наткнулся на препятствие. Остановился. Снова, намного громче прежнего, забарабанили молотки, и, когда их грохот ненадолго смолкал, можно было услышать мужской голос, читавший вслух, судя по неразборчивым словам и цифрам, что-то вроде вокзального объявления. Путешественнику казалось, что он сходит с ума, но он постарался взять себя в руки, понимая, что, так или иначе, он здесь не один и что рано или поздно, если не свалится в воду либо не попадет под машину, встретит, глядишь, такого же бедолагу, как он сам, и сможет обсудить с ним свое положение. Сторонясь дороги, по которой проехал фургон, он прислонился к стене или какой-то другой опоре. На худой конец имело смысл дождаться рассвета. Зачем подвергать себя опасности?

Еще несколько минут стука и не то свиста, не то шипения, и вдруг в двух шагах от себя, в луче света, упавшем сверху, он увидел юношу в черном, который у него на глазах поднес к виску револьвер, дважды, судя по выстрелам, нажал на курок и упал, корчась в предсмертных судорогах.

— На помощь! На помощь! — отчаянно закричал путешественник, но его крик потонул в хоре возмущенных голосов:

— Убирайся! Гоните его в шею, чтоб не мешал! Вон из театра!

Несколько рук схватили его и потащили к боковому проходу.

Еще немного, и он очутился на лужайке. На лицо упал свет двух тусклых капельдинерских фонариков. Полицейский в форме, спросив фамилию и проверив документы путешественника, объявил, что его криков, по словам помощника маэстро, находившегося тут же, нет в партитуре и что с него большой штраф за то, что он испортил первое исполнение Пятой симфонии Януса Обрегона.

Позже, в гостинице, журналист поведал путешественнику, беря у него интервью, о растущей известности музыкального фестиваля в С., а на следующий день посвятил гостю колоритную статью под названием «Человек, свалившийся с Луны». Что до Обрегона, то маэстро проигнорировал статью в газете, или же ему ничего не сказало имя школьного товарища, который не напомнил ему о себе.

«Вы проголосовали? — спросил Бертуччи у Меналько, спешившего вниз по Коста Скарпучча. — Тогда идите, время еще есть, участки открыты до шести, иначе придется платить штраф — пятьсот лир. Как, вы не знаете о новом законе? Не хочу хвалиться, но в том, что его приняли, есть и моя заслуга. Сами понимаете, право… вернее, долг гражданина…».

Меналько продолжил путь, помахав рукой, но слова «восстановление», «абсентеизм», «насущная необходимость» сопровождали его все время, пока он спускался по извилистой улице.

«Ишь ты какой! — подумал Меналько, вспомнив речи центуриона[7] Бригенти трехлетней или четырехлетней давности. — Что делать? Полчаса назад я знал, что делать, а теперь все побоку. Посмотрим, посмотрим…»

Положение было не из легких. Поздно проснувшись, приняв ванну и выпив горячего чая, Меналько решил, что никуда в этот день не пойдет — в знак протеста против «козней» политиканов. Нехитрая идея, как он считал, соответствовала его праву. Но полчаса назад ему сказали по телефону про закон и про штраф. Пятьсот лир не такие уж большие деньги, что правда, то правда, но Меналько не был богачом и к тому же не мог в течение некоторого времени повышать жильцам своего дома квартирную плату. Лучше было пойти и отметиться — в конце концов, у него была возможность опустить в урну чистый бюллетень. Так он и сделает.

Прослонявшись часть второй половины дня из угла в угол, Меналько наконец отправился осуществлять свое право, вернее, выполнять свой долг — ой, что я говорю? — добровольно-принудительный долг настоящего гражданина.

На улице Сан Николо́ было полно народу. Люди читали разноцветные предвыборные плакаты — красные, белые, зеленые. Кто-то из толпы окликнул его. Это был Бертуччи, некогда управляющий его домом, известный на весь район мошенник. В руке он держал газету, и вид у него был довольный.

Они обменялись несколькими словами.

— Чистый бюллетень? — удивился Бертуччи. — Вы что, с неба свалились? Не читали послеобеденный выпуск «Беспристрастного»? Тайное голосование отменено. Бюллетень сдается председателю избирательного участка. Проверьте, проверьте…

Меналько пошел дальше, преследуемый обрывками назойливых фраз: «решающие минуты», «бастионы цивилизации», «передовой отряд».

И вот он переступает порог своего избирательного участка. В комнате на первом этаже несколько человек, сидя за длинным столом, сосредоточенно перелистывают регистрационные книги и перебирают бюллетени. У входа — карабинеры и наблюдатели от разных партий.

— А, синьор Меналько, — говорит председатель участка, отталкивая руку, протягивающую ему удостоверение избирателя и документ, удостоверяющий личность. — Очень хорошо. Сейчас скажу, чтобы вас вычеркнули из списка абсентеистов. Еще пять минут, и вы бы опоздали, понимаете? Бюллетень у вас готов? Вот вам еще пачка, если мало, я прибавлю. Поторапливайтесь. Заходите в кабину, вычеркивайте, вписывайте, действуйте по своему усмотрению, главное — быстрота. Уединяйтесь…

В будке, перед полочкой, на которой, при желании, можно писать, стоит ободранный стул. Правда, света маловато. Снаружи доносятся крики газетчиков: «первые результаты», «приток избирателей», «значительное большинство голосов за…»

Значительное большинство за что? В тесной будке недолго и задохнуться. Значительное большинство за кого, черт возьми, за какую партию? Он чувствует себя приговоренным к смерти на электрическом стуле, он уже сидит на нем, вот-вот включат рубильник. Еще минута — и… Кому могло достаться подавляющее большинство голосов? Вывалив на полку ворох скомканных бюллетеней, он пытается разгладить два-три из них. Может быть, первые результаты говорят в пользу СНК — Союза независимых консерваторов? Что кричали газетчики? Поди угадай. Если победили независимые консерваторы… А почему бы и нет? Разве Меналько не интуитивный сторонник консерватизма? Конечно сторонник, еще бы! Разве консерватизм не единственная пружина общества, не единственное, что отличает человека от животного? И разве Меналько не был всегда независимым — даже когда зависел от своего управляющего домом и своего привратника? Тяжело вздохнув, он склоняется над бюллетенем, читает список кандидатов, недовольно хмурит брови, берет ручку, чтобы вычеркнуть некоторые фамилии (в первую очередь — Бригенти), но ручка вымазана чернилами, и он брезгливо бросает ее.

Обливаясь потом в темной будке, он прислушивается к голосам снаружи.

— Этого следовало ожидать, — говорит кто-то из сидящих за столом.

Ожидать победу сил Порядка? К сожалению, Меналько не исключает прямо противоположного результата. А ведь именно это, если хорошенько подумать, может произойти. Если судить по первым результатам, всех опережает Прогрессивная концентрация левых сил. (Он берет бюллетень и читает фамилии.) Да, такое возможно, вполне возможно. Посмотрим. Альбертони, Капече… Депретис… Джолитти. А что тут плохого? Меналько не был богачом, а на своем последнем митинге Капече выступил как раз в защиту малой собственности, и средней, и не особенно средней тоже. Голосуя за этот список, он, Меналько, защищает хорошее дело и заодно проваливает кандидатуру Бригенти, то есть одним выстрелом убивает двух зайцев.

На подступах к исповедальне слышны обеспокоенные голоса:

— Что он там делает, этот тип?

— Синьор, мы закрываем. Нельзя ли поскорее, черт возьми?

— Минутку, — отвечает Меналько, обливаясь холодным потом.

Список замыкает кожевник Цангарини, на обороте бюллетеня — серп и молот. Торгаш Цангарини в этой компании? Плохо, очень плохо, надо поискать кого-нибудь другого. Он нервно перебирает списки, тогда как голоса снаружи становятся все раздраженнее.

«Посмотрим, — мысленно рассуждает Меналько. — Главное, не сойти с ума. Так, Непримиримый савойский союз, Независимая анархистская группа на службе у государственных служащих, Либерально-коммунистический правоцентристский фронт, Радикальная аграрная ассоциация, Итальянская квалюнквистская лига. Новая умеренная рабочая партия…

А вот это по мне, — говорит про себя Меналько, пробегая глазами пункты программы, вложенной в согнутый пополам бюллетень. — Религия, дисциплина, уважение к власти, уважение собственности, частные школы, толерантность по отношению к нонконфессиональным профсоюзам… Это по мне, то, что надо. (Он пробегает список имен, вычеркнув попутно Бертуччи). Но тут же его начинают одолевать серьезные сомнения. Что же все-таки кричали газетчики? Какой артикль был после «подавляющего большинства» — мужского или женского рода? Разница есть — союз, фронт или партия, лига… Возможно ли, чтобы партия таких, как Бертуччи, получила подавляющее большинство? Разве ее проповедники не прожужжали Меналько все уши, пугая, что силы «реакции» начеку? Так ли уж трудно примирить порядок и беспорядок? Неужели нет какой-нибудь анархистской группы, какого-нибудь революционера крайне правого толка?.. Он судорожно перебирает бюллетени, не находя того, что ищет, упирается в дверь будки, случайно открывая ее… Председатель участка встречает его хмурым взглядом.

— Так и не выбрали? Ничего страшного, идите домой, мы закрываем. Главное, пятьсот лир вы сэкономили. Как, вы не знаете? Не читали вчерашнего «Примирителя»? Штрафу подвергаются только голосующие, он идет в казну. У нас проголосовали двенадцать процентов, это большой успех. Идите спокойно, проголосуете в следующий раз.

Пошатываясь, Меналько ковыляет к выходу. На улице он не узнает домов, вокруг ни души, ему кажется, что ноги утопают в снегу, и он падает, проваливается вниз, все ниже и ниже, тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь твердое, устойчивое…

Когда он открыл глаза, то увидел себя в своей спальне, а жена расталкивала его. Что произошло? Было холодно, воздух за окном казался белым. Может быть, в самом деле шел снег. Где-то играло радио, это были фрагменты «Рапсодии» Гершвина.

— Сколько раз я тебе говорила, что днем спать вредно? — ворчала синьора Меналько. — Вставай. Что тебе приснилось? У нас гости — Бригенти и Цангарини, если я правильно поняла, они хотят обсудить с тобой создание новой партии. Ты с ними поосторожней, не дай себя дурачить. До следующих выборов еще далеко. Вот, посмотри, что пишет вечерний «Автономист»… Да так оно и лучше.

От чернильного неба отделилось светящееся кольцо и, плавно кружась, как лепесток розы, бесшумно опустилось на пустынную площадь. В тишине слышен только скрежет далекого трамвая. Время позднее, за полночь, так что никто ничего не заметил. Неужели никто? Или есть люди, которые не спят и все видели? У освещенного окна стоят две тени — смотрят на диковинную раковину. Из нее выходят странные существа — нечто среднее между полипами и манекенами Де Кирико, многоголовые, многоглазые, многоногие, с торчащими во все стороны трубами. Они разговаривают, чихая, прыгают, порхают вокруг раковины, но до них метров двести, так что о чем они говорят, разобрать нельзя. Говорят между собой и двое наблюдателей у окна.

— Это летающая тарелка, голову на отсечение даю. Скорее всего, марсиане. Сейчас, наверно, обратно улетят.

— Если улетят, лучше никому про них не рассказывать. Скажут, что у нас галлюцинации, что мы оба спятили.

— А вдруг они не смогут улететь?

— Как прилетели, так и улетят. Думаю, они все просчитали.

— А что, если у них авария и они направлялись не на Землю, а в другое место?

— Какая разница? Если они не улетят, надо будет выйти к ним, спросить что да как. Поднять тревогу.

— Интересно, на каком языке они говорят? Если они не люди, они не поймут нас, а мы их. Кончится тем, что их запрут в зоопарке. А то решат, что лучше убить и забальзамировать.

— С какой стати? Может, они цивилизованнее нас. В чем в чем, а в техническом отношении они ушли далеко вперед. Мы-то к ним в гости полететь не можем.

— Что ни говори, а их прилет — скандал космического, вселенского масштаба. Человек не может отказаться от антропоморфического понимания жизни. Здесь у нас все рассчитано на Человека. Если это не человек, значит, античеловек, он должен исчезнуть или победить в борьбе с человеком, уничтожить его.

— Но их только трое. Неужели они могут завладеть Землей? Нет, все-таки лучше поднять тревогу. Позвоним в полицию?

— Кажется, они собираются улетать. Один поднялся на борт. Я боюсь, что нас засадят в тюрьму или отправят в сумасшедший дом.

— Смотри! Раковина перестает светиться. Уже почти ничего не видно. Ты их еще видишь? Я различаю только тень одного из них. Теперь и она исчезла.

— Как думаешь, они незаметно улетели или превратились в невидимок и остались здесь?

— С этими трубами? Тогда это люди, замаскированные под марсиан. Может, советские шпионы?

— А может, хористы из «Мефистофеля» в новых костюмах. Сделали кружок на планере.

— А что, если другие прилетят? Надо бы вблизи посмотреть.

— Говорю тебе, там больше никого нет. Я вижу в темноте как кошка.

— Тогда лучше лечь спать. Прошу тебя, никому не рассказывай. А то нам жизни не будет.

— О'кей.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Здесь: зарисовок, заставок (франц.). Прим. ред.

Цитата (скорее всего, неточная, «собирательная») из произведений Габриеле Д'Аннунцио (1863–1938) или одного из его подражателей. Здесь и далее — прим. перев.

Уго Фосколо (1778–1827) — итальянский поэт, прозаик, филолог, в творчестве которого видное место занимают поэмы «Гробницы» и «Грации».

«Возделанные земли Дионисия» и «Холмы Дионисия» (итал.).

Жан-Франсуа Милле (1814–1875) — французский художник, автор, в частности, картин на сельские темы («Отдых жнецов», «Сборщицы колосьев» и др.). Джованни Фаттори (1825–1908) — итальянский художник, один из самых известных представителей движения «маккьяйоли».

«Моя тайна сокрыта во мне» (итал.).

Центурион — в Древнем Риме начальник части легиона, центурии. Здесь: начальник фашистской центурии.