Некогда этой землей владели древние. Их могущество было столь велико, что они двигали солнце и луны, и сам облик мира меняли по своему желанию. Древние вели войны и совершали странные обряды — вот все, что сохранила о них память дикаря, которому мир достался в наследство. Ибо однажды — постигла ли их беда, или то был их собственный замысел, никому не ведомо, — они исчезли, все до единого. Тьма веков надежно укрыла их следы.

Их огромные горсуда постепенно разрушались, преданные ветрам и непогоде. Люди не осмеливались поселиться там, где еще звучало эхо голосов великих, а каменные плиты помнили их шаги. К тому времени, как чары древних выветрились, города стали руинами: занесенные землей, поросшие лесом, они служили пристанищем зверя или змеи, а чаще — дракона.

Легенды говорят, что раньше в мире не было драконов. Помыслы древних недоступны ныне живущим: никто не знает, для каких таинственных целей они вызвали к жизни кровожадных бестий, сотворили их или нашли в глубинах мрака. С исчезновением владык драконы одичали и, расплодившись во множестве, стали истинным бедствием для человека. Помнилось еще, что раньше самый ничтожный вассал любого государя почитал необходимым иметь в замке драконарий с десятком различных тварей; но государства — осколки империи древних, жалкие подобия утраченного могущества, — приходили в упадок, мир становился все менее подвластен человеку: драконы тоже.

Настало тяжелое, смутное время — человек словно страшился былого величия. Мир вновь стал безмерно огромен и недоступен ему. Драконы были повсюду, драконов боялись пуще всех прочих бед. Крошечные искры прежнего знания едва тлели за стенами старых замков, в хранилищах древних книг; да бродячие сказители слагали предания, в которых, как в неверном зеркале вод, отражался облик истории. Те, кто поддерживал слабое горение некогда могучего и яркого пламени человеческого духа, назвали это время слабости человека — Веком дракона. И длился он очень, очень долго…

В наши дни много воинов странствует по обширным равнинам материка, скитается в лесах, пересекает горные хребты, добираясь даже до Большой Горькой Воды. Если на пути им встречается зло, они бросают ему вызов и вступают в схватку, — бывает, смертельную. А зла немало в мире, и неважно, в каком оно выступает обличье, обернется ли свирепым хищником или коварным колдуном, наемным отравителем или без меры жестоким государем.

Воины тоже встречаются разные. Есть такие, что торгуют твердой рукой и острым клинком; есть и другие, для которых плата — уверенность в том, что меньше стало зла на земле. Среди этих самые отважные и умелые — ученики тех, кто в свое время учился у великого воина, мудрого Н’Даннга Охотника. Н’Даннг прожил долгую жизнь. Он был из числа воинов, которые ервыми подняли оружие против драконов в далекие дни, когда бестии вовсю хозяйничали в мире, и продолжали сражаться, пока вражье племя не было истреблено до последнего.

Век дракона позади. Туман легенд застилает действительность, и прошлое уже скрыто от нас непроницаемой завесой вымысла. Давно пора собрать воедино и поведать во всеуслышание то, что известно о Н’Даннге. Ибо есть вещи, которые не меняют со временем сущности, пусть и выглядят порой по-другому…

Если солнце к вечеру красное, над землей стелется дымка, а лягушки в озерах поднимают крик задолго до заката, значит, завтра придет с востока ветер Ашр, сухой и горячий. Если же после полудня солнце окутывается мглой, а к вечеру его уже не видно сквозь густую белесую пелену, если замолкают кузнечики, и рыба перестает клевать, уходит на дно, — жди поутру холодного, влажного ветра Сэн с Гиблых Болот, что несет с собой тяжелый слоистый туман, пропахший гнилью. Бывает, ветер Сэн приходит летом, но ненадолго: день-другой, и он выдыхается, уползает к себе на болота, а жаркое солнце тотчас высушивает отсыревшую землю. Настоящее его время — осень. Когда Сэн начинает дуть осенью, он хозяйничает в Озерной долине неделями, и с каждым днем становится все холоднее, пока туман не осядет инеем на промерзшие поля, а в воздухе не закружится снежная пыль. Тогда прекращается болотный ветер, уходят облака, и выползает на небо зимнее солнце — бледное, маленькое, недовольное. Так приходит самая скверная пора года в деревню, что расположена в южной оконечности долины, близ холмов, где озера уступают место плодородной равнине.

Озерная долина, окаймленная цепью холмов, похожа на лежащий на боку кувшин. На дне его, то есть в северной части долины, собрался мутный осадок — Гиблые Болота; затем до половины он заполнен чистой водой озер. Когда-то большая часть долины была огромным озером, но вода ушла, просочившись сквозь трещину в дне кувшина — подземную речку, что берет начало в болотах и выходит на поверхность за пределами долины. Широкое горло кувшина обращено к югу. Как хозяйка затыкает горлышко посуды тряпицей, так выход из Озерной долины закрыт лесом. Лес носит название Колючего — из-за того, что в нем растут во множестве деревья, ствол и ветки которых усеяны прочными шипами.

В семи днях пути к югу от долины расположен город — настоящий, обитаемый, а не древние развалины, засыпанные землей. Он обнесен высокими стенами, с улицами, площадями, каменными домами и дворцом правителя, на сторожевой башне рядом с которым сидит цепной дракон и время от времени обильно гадит на мощеную площадь. Минуя долину, к востоку и к западу от нее проходят ведущие к городу караванные пути.

Деревня, что укрылась от стороннего глаза в кольце холмов, невелика: может, чуть побольше десятка домов. Обычно раз в год, в самом начале зимы, жители деревни снаряжали посланцев на городской торг. Везли они продавать часть урожая, сушеную и вяленую рыбу, орехи, мед, горькую пряную траву; покупали за выручку соль, упряжь для яков, топоры и прочую нужную в хозяйстве мелочь, вроде иголок и гвоздей.

Дорога в город была опасной — хорошо, если удавалось присоединиться к большому каравану. Редко когда добирались до цели, избежав нападения драконов. В прошлом году уже около самого города на караван напали две черные твари, пасти которых были усеяны клыками, как пила зубьями, унесли двоих человек и козу.

Зимой часть драконов откочевывала с равнины вместе с населявшим ее зверьем. Зато те немногие, стойкие к холодам, которые оставались, норовили употребить в пищу если не самих людей, то их домашний скот. В суровые зимы, когда выпадал снег, они свирепствовали вдвое, унося больше жертв, чем холод, голод и болезни вместе взятые. Озерную долину холмы хранили и от этой беды. На болотах, правда, водились всякие твари — на то они и Гиблые болота, — но до деревни не добирались. Изредка в долине оставались зимовать дикие козы, а вместе с ними саблезубые химеры, но их было немного, большого вреда они не причиняли и уж подавно не осмеливались напасть на людей. Так что поход в город для жителей деревни изобиловал непривычными опасностями, и не напрасно женщины провожали уходящих рыданиями, гадая, увидят ли еще семьи своих кормильцев.

Двое подростков наблюдали суматоху отбытия, стоя поодаль. Оба были смуглокожие, худые, ростом не уступали взрослым — вытянулись за лето. К ним подошел еще один парнишка, их ровесник. Его узкое лицо с резко очерченным подбородком и выступающими скулами было непроницаемо, но темные раскосые глаза хмурились.

— Ну вот, Н’Даннг, тебя тоже не взяли, — приветствовал его Эмонда, сын знахаря. — Разве не говорил я, что можно и не пытаться?

Н’Даннг упрямо выпятил подбородок и взмахнул рукой, показывая, что этот разговор не стоит продолжать.

— Но незаметно пойти за ними в лес нам никто не помешает, верно? — проговорил он задумчиво и окинул взглядом ребят:

— Посмотрим, что интересного по ту сторону оврага. Ты снова найдешь, что возразить, Эмонда?

Никто не спорил.

Поклажа у них была собрана еще вчера, когда они пытались упросить взрослых взять их в город. Трое мальчишек быстро выбрались за ограду деревни и углубились в лес по тропе, по которой должен был отправиться отряд. Они собирались опередить его, а затем свернуть с тропы и идти лесом. Разминуться они не боялись: хотя множество звериных тропинок пересекало лес во всех направлениях, ни одна из них не годилась для тяжело нагруженной повозки. Чтобы вьючные и упряжные яки, а также путники с грузом могли пройти по тропе, ее расчищали еще летом.

Лес был по-зимнему просторен, сухо шуршала подмерзшая палая листва под ногами. Вскоре они услышали позади шум и покинули тропу. Отряд миновал их, и его звуки — мерное дыхание людей и яков, скрип повозок, — удалились вместе с ним. Ребята вернулись на тропу — идти лесом, пробираясь среди колючих стволов, было гораздо труднее. Они не торопились, зная, что отряд задержит переправа через овраг, и они успеют его догнать.

Эти места были им знакомы, здесь мальчишки бывали не единожды — хотя гораздо интереснее было уходить на несколько дней к озерам, добираться до самых болот или бродить по холмам, выслеживая химер. Через несколько часов сделали привал, пообедали. До оврага, который пересекал тропу на середине пути через лес, добрались как раз вовремя, чтобы увидеть, как взрослые переводят яков по узким мосткам, перетаскивают на руках кладь и повозки. Подождав, пока отряд скроется за поворотом тропы, ребята переправились через овраг сами.

Лес по эту сторону оврага был сумрачней и гуще, ветви деревьев смыкались и сплетались друг с другом, закрывая небо. Сказывалась усталость, шли медленнее. Уже Эмонде и Кирку надоела затея вожака, подумывали о том, что можно и поворачивать, ничего особенного здесь нет, те же колючки; только больше валежника, через который неудобно перебираться. Выбирая дорогу поудобнее, они углубились в лес, и уже собирались вернуться на тропу, как вдруг Н’Даннг воскликнул:

— Там что-то движется, смотрите!

Замерев на месте, они услышали стон. Одновременно ребята бросились вперед, и чуть не столкнулись, резко остановившись. Перед ними упавшее дерево с раздвоенным стволом образовывало удобную лежанку. На развилке ствола, прислонившись спиной к толстой ветке, полулежал человек. Он был высоким и тощим, как жердь; волосы невероятного, ярко-огненного цвета падали на лоб и щеки спутанными прядями, закрывая лицо. Белокожий от природы, он был к тому же неестественно бледен. Глаза человека были закрыты, он дышал с трудом. Вдруг он слабо застонал, пошевелился, и из-под его бока вытекла темная струйка крови.

— Да он ранен! — воскликнул Кирк.

Эмонда наклонился над раненым, осторожно отвернул край изодранного тряпья на его боку.

— Нужно быстрее нести его к моему отцу, ему нужна помощь знахаря.

Вдруг позади раздался крик, и кто-то больно вцепился Н’Даннгу в шею. Они кубарем покатились по земле. Н’Даннг яростно пинался, не разбирая, куда попадает. Он стукнулся головой о камень, кто-то укусил его за ногу, потом живой клубок въехал в колючий куст — это было хуже всего. Внезапно он обнаружил, что лежит, прижав к земле незнакомого парнишку. Кирк ухватил обидчика за руки, Эмонда за ноги, все молчат и тяжело дышат. Н’Даннг помотал головой и боком слез с поверженного противника.

— Ты зачем? — спросил он лежащего.

Тот буркнул что-то непонятное….

— Отпустите его, — велел Н’Даннг и скривился, вытаскивая из запястья пучок колючек.

Мальчишка поднялся на ноги. Он был примерно их лет, светловолосый и такой же белокожий, как раненый чужеземец. Нападать он больше не собирался, даже улыбался чуть виновато, хотя держался настороженно. Обернувшись в сторону раненого, он вдруг воскликнул что-то на своем языке и бросился к нему. Незнакомец очнулся.

— Пить, — прохрипел он. — Больно. Там… Дракон. Там.

Он попытался повернуться, чтобы указать рукой, но застонал и вновь закрыл глаза, откидываясь на ветки. Н’Даннг встревожено переспросил у белокожего подростка: “Там?”, указывая в направлении, куда ушел их отряд. Тот кивнул и, разводя руками, изобразил нечто большое, а для убедительности зарычал. Н’Даннг нахмурился.

— Эмонда, помоги перенести раненого к дороге, — распорядился он. — И бежим, предупредим наших. Скорее!

Но едва они успели донести раненого до дороги и опустить его на кучу листьев, покрытую плащом, как с той стороны, куда направился отряд, послышались крики. Н’Даннг бросился туда.

Он не подумал об опасности, устремившись вперед. Но, пробежав немного, понял, что шум и крики приближаются к нему. Отряд повернул и двигался в его сторону. Н’Даннг остановился и обернулся — позади него замер перепуганный Кирк. Мальчишки сошли с тропы и стояли с бьющимися сердцами, ожидая. Топот нарастал, превращаясь в ураган. И вот первая повозка показалась из-за поворота, шарахнулись мимо них ошалелые яки — и унеслись дальше. Вторая повозка приостановилась; мужчины молча втащили ребят наверх. Н’Даннг схватил за локоть отца:

— Там, у дороги — странник. Раненый!

Отец стряхнул его руку, схватился за поводья. Еще один крик догнал их — пронзительный, на высокой ноте. Н’Даннг взглянул на посеревшие лица мужчин и не решился задать вопрос.

Когда они спрыгнули с повозки близ оврага, раненого там уже не было. Побросав повозки, люди спешно переправлялись через овраг. Н’Даннга грубо подтолкнули к мосткам, отдав ему сверток. Трое мужчин, став цепочкой, передавали кладь.

— Повозки? — спросил один из них кратко.

— Пусть пропадают! — отрезал отец Н’Даннга.

Он ударил топором по бревнам, ломая мостки. В этот миг послышался рев, затрещали кусты, и на противоположный берег оврага вылез дракон. Н’Даннг при виде его вцепился в колючий ствол дерева обеими руками, но не почувствовал боли.

Голова дракона на длинной шее поворачивалась из стороны в сторону, пока не вперилась в людей маленькими подслеповатыми глазками. Оскалилась огромная пасть. Н’Даннг бросил взгляд на туловище дракона — оно утолщалось книзу, где две могучие лапы служили ему прочной опорой. Верхние лапы, толщиной больше человеческой ноги, прижимали к брюху чудовища что-то бесформенное, похожее на скомканную красную тряпку. И внезапно Н’Даннг понял, что это за тряпка.

Дракон снова испустил громогласный рев и стал раскачивать головой. Он пришел в ярость при виде людей, которых не мог достать. Н’Даннг словно прирос к месту, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой; отец схватил его и потащил прочь от оврага.

Только когда они в глубоком молчании подъезжали к деревне, Н’Даннг осмелился спросить:

— А последняя повозка?

Отец хмуро глянул на него и не ответил.

На другой день Н’Даннг с трудом выбрался из дома. То, что деревня была погружена в печаль и скорбь, не помешало родителям Кирка и Н’Даннга как следует выдрать своих отпрысков. А затем найти им сколько угодно работы дома, чтобы не тянуло за порог. Лишь назавтра им удалось сбежать и встретиться. Они заранее, зная, что наказания не избежать, уговорились ждать друг друга в условленном месте за сараями, чтобы отправиться к Эмонде.

Дом знахаря стоял на отшибе — никто не захотел бы по доброй воле жить бок о бок с человеком, которому случается спорить с самой смертью. Потолки в доме были низкие. Н’Даннг больно стукнулся макушкой о притолоку — не привык еще нагибаться, не так давно он проходил здесь свободно. Эмонда встретил друзей молча, провел их на жилую половину. Там в углу сидел пришлый парнишка. Эмонда кивнул в его сторону.

— Стал немного понимать по-нашему. Но рассказать еще не умеет. Влах его зовут.

— Здравствуй, Влах, — сказал Н’Даннг. — А как тот человек? — спросил Эмонду.

— В горячке. Не знаю, поправится ли, — покачал тот головой, — отец ничего не говорит. Каждый час дает ему пить разные травы, к ране мазь приложил.

— Ладно, мы пойдем. Ты с нами?

— Нет. останусь отцу помогать.

— А ты? — спросил Н’Даннг у чужака.

Тот встал и, вставая, стукнулся головой о косую балку в углу, совсем как только что сам Н’Даннг, — незнакомо выругался и приложил ладонь к больному месту. Н’Даннг и сам потянулся к шишке на затылке, и вдруг оба рассмеялись, глядя друг на друга, таким забавным оказалось одинаковое движение. Неловкости как не бывало, и, глядя в голубые глаза мальчишки. Н’Даннг обнаружил, что уже не удивляется их странному цвету. Чужак перестал быть чужаком.

— Пошли!

Он хлопнул нового товарища по плечу и вышел из дома.

Осень в тот год была на редкость холодная, дождливая. Ветер Сэн дул. не переставая. Задолго до первых заморозков снялись с места и поднялись на крыло стаи камышовых уток, заселявших озера; два дня воздух полнился птичьим криком и хлопаньем крыльев, а потом стало непривычно пусто и тихо — улетели. Вслед за покинувшими озера птицами откочевали с равнины стада диких коз, направляясь в долины западного предгорья — намного раньше обычного срока. Как и следовало ожидать, зима оказалась еще хуже осени.

Холода наступили сразу, как только стал укорачиваться день, а когда дни стали совсем коротки, на двор даже в хорошую погоду лучше было носа не показывать. Солнце выползало на небо нехотя, еле-еле карабкалось по пологому небосклону. Тень от восточных холмов накрывала половину долины: только к полудню солнце поднималось достаточно высоко, чтобы перевалить через холмы и заглянуть в деревню. А через каких-нибудь несколько часов оно укатывалось за западные холмы, и тогда уже их тень расползалась по долине. Правду говорят — нет ничего короче зимнего дня. Но пусть бы показывалось солнце хоть так, ненадолго, а то все больше пасмурно, туман, дождь. Ледяные ветры срывающиеся с гор, приносили, снежную заверть, а сухие, без капли воды, грозы раскалывали на куски грязный лед неба.

Но хуже холодов и темноты была новая напасть: дракон, что объявился в Колючем лесу. Столкнувшись с ним, жители деревни потеряли двоих, бобыля и семейного; недосчитались яка, повозки и всего добра, которое на ней было. Дракону лес понравился: он вырыл себе берлогу ближе к опушке и нападал на проходившие мимо караваны. Как видно, вскорости эта дорога стала пользоваться дурной славой, и путники, направляясь в город, старались избегать ее. А из деревенских так никто в город и не попал — дракон отрезал им путь через лес, а другого выхода из долины, пригодного для повозок и вьючных яков, не было. Идти же пешими, перебираться через холмы, неся на себе поклажу, и бросить семьи под боком у дракона, не решились.

Осенью они истратили весь запас соли, и теперь, чтобы засаливать рыбу, придется выбраться в город летом, когда каждая пара рабочих рук на счету. Но и это еще не было наибольшим злом. Когда караваны стали обходить далеко стороной Колючий лес, а зима была в разгаре, и было так холодно, что выпал снег и лежал уже не первую неделю, дракон нашел дорогу через овраг.

Среди ночи вдруг громкие крики всполошили деревню. Дракону, быть может, и раньше случалось наведываться в человеческие поселения за добычей, потому что, как голоден он ни был, не стал ломиться в дома, расшибая башку о бревна. Он бродил по улицам, выжидая, — утром нашли повсюду его следы, — и ни одна из собак не осмелилась подать голос. Неизвестно, что сделал бы он, если бы никто не попался ему на пути, но, на свою беду, во двор вышла старая Шатта. Дракон разделался с ней мгновенно, старуха не успела и вскрикнуть. Кричала ее дочь, которая тоже встала, увидела, что матери нет, и вышла посмотреть, где она. А обнаружила разломанный в щепки забор, расплющенную лепешку мяса вместо собаки и лужу крови перед крыльцом.

Люди в деревне обеспокоились не на шутку. Женщины собрались в доме старухи, голосили и причитали, оплакивая не столько Шатту, сколько собственную беду. Теперь дракон-людоед не уйдет, пока не истребит всех, говорили знающие люди; отвлечь его может только более легкая добыча. Надеялись еще, что обойдется, и действительно, какое-то время дракон находил пропитание за пределами долины. Но, когда решили, что он больше не появится, наведался в деревню снова. На этот раз дракон разорил загон для скота, покалечил и задавил полдесятка коз, а двух утащил. Тогда, собравшись на сходку, решили оставлять ему раз в несколько дней козу — в лесу, поближе к его логову, подальше от деревни.

Но все равно больше никто не спал спокойно по ночам, да и днем поглядывали со страхом в сторону леса, не выйдет ли людоед. Зима, и верно, оказалась плохой. Правду сказать, такой ужасной зимы еще не бывало.

Поначалу сидели все, тесно сбившись в кучу, чтобы теплее. От дыхания изо рта клубами вырывался пар — так успел остыть дом за полдня, пока хозяев не было. Дрова принесли с собой, подбрасывали в печь, не жалея, и скоро она дышала на них раскаленным жаром, а кривые бока нагрелись так, что пришлось убраться от них подальше. Афагор принес глиняный горшок, полный снега, поставил на печь. Когда вода закипела, побросал в горшок кругляши из пресного теста, пару луковиц. Разломил черствую лепешку. Раздал всем деревянные ложки, которые при них вырезал долгими вечерами. Зачерпнул варево, попробовал, вздохнул:

— Оно конечно… Впрочем, больше ничего нет. Лопайте, парни.

Когда Афагор окреп настолько, что смог ходить, они с Влахом перебрались от знахаря и поселились в доме одного из погибших. Дом был старый, с покосившейся крышей, но это было жилище, и оно защищало от холода, если не забывать подбрасывать в печь дрова. Афагор был еще плох, ходил с трудом, шрам на боку болел, одолевала слабость после лихорадки. Хорошая еда и тепло быстро вылечили бы его, но не было в деревне этой зимой ни того, ни другого.

Афагор был странствующим сказителем. Бродил от города к городу, от деревни к деревне, останавливался ненадолго, рассказывал сказки и истории, слушал, что было порассказать у местных жителей, и шел дальше. Занятие не то, чтоб прибыльное, если судить по его истрепанной одежке, однако ему не надоедало. Рассудительный Эмонда как-то спросил его, в чем толк — бродить то там, то тут, рискуя попасться лихим людям или вот — дракону; ни спокойной жизни, ни богатства. Но Афагор тогда лишь улыбнулся.

Это было еще до того, как Афагор начал рассказывать свои истории.

Они с Влахом вовсе не собирались заходить в Озерную долину, даже не знали, что там есть деревня. Дракон напал, когда они проходили мимо леса, ранил Афагора, и они бежали от него в лес, понимая, что на равнине не будет никакой возможности спастись. Влах недавно напросился в спутники к сказителю: был он сирота из далекого поселка то ли на севере, то ли на западе, они за это время успели столько раз переменить направление, что не могли точно определить, где это было. Впрочем, ничего хорошего Влах о своей родине не мог вспомнить, так что ему было безразлично, где она находится.

Рана Афагора была серьезной, и еще повезло, что его заметили ребята. Из-за того, что был слишком слаб, и решил остаться на зиму в деревне. Он не перенес бы ночевок прямо на земле, неизбежных в пешем странствии. В деревне были такие, которые посматривали на него косо — лишний рот! — но их было немного… Зима обычно еще и самое тоскливое время в году, а этой зимой то в одном доме, то в другом собирались вечерами поговорить, — а больше послушать Афагора.

Пламя свечи или огонь очага играли отблесками в его рыжих косматых волосах, красные блики скользили по колючей щетине щек, съезжали за ворот. Афагор рассказывал, опустив голову, лишь изредка поднимая ее. скользил внимательным, чутким взглядом по лицам слушателей, и снова устремлялся и голосом, и взглядом в невидимые прочим дали, откуда говорил с ними то серьезно, то насмешливо. Когда вот так он задумывался, повесть его становилась непонятной, и разобрать можно было только, что она о грустных вещах. Но через некоторое время сказитель спохватывался, менял разговор, и вскоре слушатели уже покатывались над крепкими шуточками и развеселыми байками.

А все-таки, хоть и любили в деревне Афагора, как человека невредного да веселого, однако считали тронутым. “Разве это ремесло? Только для недостаточных умом людей и подходит”, — рассуждали. Кто не считал его безумцем, так это трое ребят. Н’Даннгу он и вовсе казался разумнее всех прочих взрослых.

Мальчишкам Афагор рассказывал такое, чего никогда не говорил взрослым.

— Увы, — вздыхал он, и ребята видели, что сказитель действительно огорчен, — им нет дела до того, что случилось когда-то в далеких краях — если только оно не было точь-в-точь похоже на то, что они видят каждый день. Их мысли давно уже закрыты для неизведанного и чудесного; жизнь сделала их глухими к прекрасному и необычайному — и, наверное, это правильно, иначе они бы томились от тоски или ушли в странствия. И все-таки жаль, потому что над байкой можно посмеяться и забыть, а истории, прошедшие сквозь время и не утратившие своих чар — они не просто развлекают, эти сказки. Но зачем я убеждаю вас, ведь вы и так готовы их слушать! Вот рассказ о том, как некий отважный рыцарь победил Черного принца, в нем все чистая правда — разумеется, кроме выдумки. Итак, очень давно, очень далеко отсюда…

Печь согревала их тела, но важнее был рассказ, который трогал теплом их души. Н’Даннг наполовину слушал, наполовину замечтался о неведомой прекрасной стране, где люди, должно быть, вдвое выше обычного — под стать тем подвигам, которые они совершают. Хорошо бы и ему когда-нибудь попасть туда, поглядеть на героев-великанов. Он так и сказал об этом.

Вышло довольно глупо, так что Н’Даннг не удивился, когда расхохотались и Влах, и Эмонда, и мечтатель Кирк прыснул в кулак. Он сам разулыбался от уха до уха, не обижаясь на друзей. Только Афагор к их удивлению остался серьезным.

— Нет, — сказал он задумчиво, — люди, о которых я говорю, не обязательно силачи и великаны, иногда они даже совсем маленького роста и не отличаются особой храбростью — пока не дойдет до настоящего дела. Неважно, насколько силен человек. И самые обычные люди подчас совершают поступки, о которых потом слагают легенды. Добро и зло не бывают большими и маленькими, добро — это всегда добро, а зло, пусть малое, все равно послужит причиной большого горя. Как этот дракон в Колючем лесу, например.

— Разве это малое зло? — удивился Кирк. — Все считают, что хуже его и быть ничего не может.

— Может, — вздохнул Афагор. — О драконах вообще разговор особый. Их слишком много в этом мире, намного больше, чем в других мирах. Они просто не дают жить человеку. Мы с вами живем в веке дракона, но, думаю, рано или поздно настанет время, когда человеку придется решать — уничтожить драконов или уступить и уйти самому.

— Куда уйти — в другой мир? — спросил Эмонда. — А есть другие миры?

— Узнаете когда-нибудь и про другие миры, — не захотел рассказывать Афагор. — А уйти человек может только совсем. Это один из вечных вопросов, и решения на половину в нем быть не может. Ну ладно, слушайте теперь, как два брата победили жестокого властителя…

— Погоди, Афагор, — перебил вдруг Н’Даннг, — расскажи нам лучше про храбрых воинов, что сражаются с драконами.

— Не могу, — печально покачал головой сказитель. — Не сложили еще таких историй… а, может быть, и не сложат.

Больше они ни о чем не говорили в тот вечер.

Зима перевалила за середину, но и коз в деревне осталось мало. По мере того, как убывало небольшое стадо, таяли надежды людей благополучно дожить до весны. Хмурым мужикам было не до сказок. Уже поговаривали о том, как быть, если придется перебираться через холмы, уходить из долины навсегда — хозяйство на себе не унесешь, да и тяжело начинать все сначала. Мальчишки выбрались на озера рыбачить — забава забавой, а рыба пригодится. Звали Афагора, но он не пошел. Они отсутствовали три дня, вернулись довольные и гордые уловом, но дома их ждала беда.

Афагор снова лежал в горячке., открылась и кровоточила рана на боку. Когда он очнулся, то рассказал неохотно, что пытался выследить дракона и осмотреть его логовище. Но что увидел, рассказать не пожелал, только сказал, что ему пришлось убегать, и тем самым он растревожил старую рану. Сказитель спал или метался в горячке, а, придя в себя, не желал разговаривать. Ребята собирались по привычке в его доме, сидели у постели больного, говорили вполголоса ни о чем.

Н’Даннг держался особняком, в беседах не участвовал, подолгу смотрел, не отрываясь, на огонь в очаге. Как-то, когда Афагор уснул, Н’Даннг присоединился к друзьям, сказал тихо:

— Есть у меня к вам разговор, и не простой. Серьезное дело. Как по-вашему, зачем Афагор дракона выслеживал? Жить становится все хуже и хуже. Я по-разному думал, но выходит одинаково. Убить надо дракона.

Когда мальчишки в первый раз отправились к логову дракона, у них зуб на зуб от страха не попадал. Казалось, что треск сухой ветки йод ногой слышен на весь лес, и они застывали на месте, считая, что их уже ничто не спасет. Но все было тихо и ребята продолжали двигаться дальше. Теперь вовсе не выглядело заманчивым побывать за оврагом, выбраться на опушку леса. Ощущение близкой опасности заглушало все остальные ’чувства. Все же и в тот раз они добрались до логова и видели с верхушек деревьев, как дракон расправляется с очередной козьей тушей. Первая вылазка была не последней; превозмогая страх, они отправлялись в лес и вскоре уже знали привычки зверюги.

Дракон-людоед обитал прямо возле тропы, которая вела от деревни через Колючий лес. Он переловил по обе стороны оврага все зверье, кроме самого мелкого. Когда дракон был сыт и не спал, то шатался по лесу. Хоть он и был толстокож, но колючек не любил и никогда не шел напрямик через кусты, а предпочитал бродить по тропинкам, которых в лесу хватало.

Для осуществления своего замысла ребята выбрали самые густые и колючие заросли во всем лесу. Принесли с собой толстые, прочные жерди и сделали из них поперек тропы заслон: переплели жерди с деревьями по обе стороны и укрепили. Загородка получилась высокой; вверху в ней оставили окошко, достаточное, чтобы дракону просунуть голову. Н’Даннг и Влах трудились над сооружением заслона, Эмонде досталась неблагодарная задача притащить из деревни и удерживать в мешке козленка, чтобы тот не заблеял раньше времени. Кирк сидел на дереве неподалеку и смотрел в сторону драконовской берлоги.

— Эгей, Кирк! — позвал Влах. — Что он там?

— Жрет, — отозвался дозорный.

Старались вести себя тихо; впрочем, и стараться-то особо не приходилось — кажется, что ни случись, не заставило бы их нашуметь или заговорить в полный голос. Дрожь пробирала мальчишек до самых печенок. Заслон со стороны, откуда должен был прийти дракон, был готов, и они продолжили приготовления, тревожно прислушиваясь к малейшему шороху.

— Доел, — крикнул Кирк. — Теперь зубы чешет об дерево. Сломал ствол.

Издалека до них донесся треск и шум, затем злобный рев дракона.

— Свалилось ему на башку, — сообщил Кирк. — Крепкая она у него, проклятье?

— Ничего, — буркнул Н’Даннг, стараясь унять противную дрожь. В горле у него внезапно пересохло, как будто он жевал сухие листья. — Выпускай, Эмонда!

Эмонда, продолжая держать козленка за ноги, высвободил его голову из мешка. Перепуганный, тот завопил так, что, пожалуй, и в деревне могли услышать, а сверху ему в ответ донесся пронзительный крик мальчишки:

— Пошел, пошел! Сюда идет!

— Ты тише там, — напомнил Н’Даннг. — Еще тебя заметит.

Дракон приближался, громко топая.

— Ори-ка посильней, дружок, — встряхнул Эмонда замолчавшего козленка. То коротко взмекнул и умолк, но дракон уже выбрал единственную тропу, которая вела к цели — ту самую, где сидели ребята. Он был все ближе; уже слышно было, как у него урчит в брюхе. Ребята отодвинулись от заслона. Сердца их стучали, словно наперегонки.

— Да где же он? — не выдержал Влах.

В это мгновение дракон добрался до загородки и унюхал добычу. Преграда обозлила его неимоверно, он взревел и ударил по ней головой. Жерди заскрипели, но выдержали удар.

— Если он не заметит окно… — шепнул Эмонда побелевшими губами.

Но тут дракон увидел дыру. И немедленно просунул в нее голову.

С громким возгласом Н’Даннг выдернул колышек, которым крепился узел на веревке. Узел развязался; туго натянутая веревка освободилась. Дерево, притянутое веревкой к земле, разогнулось. Все это произошло мгновенно, быстрее, чем они успели заметить. Камень, привязанный к верхушке дерева, — они тащили его сюда вдвоем, так он был тяжел, — словно метательный снаряд, с силой ударил дракона по голове.

От страшного удара голова дракона дернулась вбок, повисла. Прочный череп треснул и раскололся. Глаза выпучились, да так и остались таращиться бессмысленно, слепо. Из пасти закапала темная кровь. Камень качнулся назад, ствол дерева вверху переломился с треском. Туловище дракона еще несколько мгновений стояло неподвижно, затем рухнуло наземь, подминая под себя заслон из жердей. Ребята стояли, ошеломленно глядя на тушу дракона, распростертую у их ног. Вдруг Эмонда закричал, бросился к дракону и стал яростно пинать мертвого врага. Остальные присоединились к нему, вопя и завывая в три глотки. Они размахивали руками, прыгали и орали, как будто победа над врагом лишила их рассудка. Н’Даннг задыхался, по щекам его текли слезы. Он чувствовал, как вместе с криком выходит из него позорный, отвратительный страх, который не покидал его с тех пор, как они решили убить дракона-людоеда. И Н’Даннг кричал еще громче, зная, что больше никогда не испытает этого страха.

Потому что они исполнили свой замысел. Потому что они победили дракона.

Всему в мире свой черед; дождались в деревне и весны, а весной приходит в Озерную долину с закатной стороны ветер Туг, приносит свежее дыхание степи, аромат молодых трав и цветочную пыльцу. Старые люди говорят, что лучше всего начинать новые дела, когда дует пьянящий, сладкий Туг, когда хочется дышать, и никак не надышишься, а сердце полнится, радостью, как лес — птичьим звоном. Новые дела, впрочем, — это новые заботы, но время тревог придет потом; на то и весна, чтобы не тревожиться, на то и приносит в долину на невидимых крыльях пыль дальних дорог весенний ветер Туг…

— Знаешь, ведь я не вправе тебя задерживать, — тихо сказал отец. — Ты вырос и уже успел выбрать свою дорогу. Зачем лишние слова, тебе и так нелегко.

Н’Даннг неловко пожал плечами. Он только теперь заметил, что отец уже немолод: согнулись плечи от тяжелой работы, бессильно повисли руки, устало глядят глаза из-под седых бровей.

— Куда вы отправитесь?

— Афагор знает, как найти древний замок, в котором собираются те, кто решил сражаться с драконами. Он будет нашим проводником, затем уйдет в странствия. Кирк пойдет с ним вместо Влаха.

— Я только думаю, — пробормотал отец, — почему я в свое время не поступил так, как вы сейчас. Неужели мы были другими людьми?

— Нет, — вмешался Афагор, который подошел неслышными шагами и слушал молча, стоя у Н’Даннга за спиной. — Не люди другие — просто время иное. Век дракона подходит к концу. Начинается время человека.

Старый замок Ахтори-Ро, Птичье Крыло, стоит на вершине столь крутой и неприступно-суровой, что кажется — и верно, лишь крылатым возможно увидеть вблизи каменные стены башен, что венчают вершину, словно шесть зубцов короны. И все же в замке обитают люди, и незаметные тропы ведут от подножия наверх, где в очагах замка пылает негасимый огонь древних, разгоняя заоблачный холод и сырость. Здесь обитают хранители древней мудрости, заключенной в неподверженные тлению свитки, ключ к пониманию которых утерян.

Сюда же общая цель собрала тех, кто решил посвятить жизнь странствиям и сражениям с драконами. Их было не более сотни, первых воинов-драконоборцев. Братство меча объединило их. Клятва холодного железа, прозвучавшая под сумрачными сводами замка, в узкие прорези окон которого виднелась лишь синь небес, связала их нерушимым обетом.

Среди них были Н’Даннг и его двое друзей. Вместе с остальными они постигали искусство боя, обучались владеть различным оружием и собственным телом. А затем настал час, когда они покинули замок, и пути их разошлись. Вот уже несколько лет Н’Даннг скитался в одиночку. Обучение в замке, годы странствий и сражений закалили его и превратили из тощего подростка в крепкого, сильного, искусного воина. Мир расстилался перед ним множеством дорог; и везде, где Клятва холодного железа звала его к действию, оружие воина не знало пощады…

Еще издалека Н’Даннг увидел, что дракон изящен, даже красив. Это была большая удача. Смуглое, с узким подбородком и выступающими скулами лицо воина осветилось внезапной улыбкой, краткой, как искра от удара клинка о клинок. Ему приходилось драться со всякими — и со свирепыми короткошеими монстрами, что держат в страхе жителей Срединного Плато и равнин по обе стороны Великой Скальной Гряды, и с белесыми, почти бесформенными чудищами пещер, утерявшими способность изрыгать пламя, но с убийственной точностью плюющими ядовитой слюной, и с крылатыми демонами далекого Юга, из блестящей брюшной чешуи которых драконоборцы тех мест выплавляют непробиваемые щиты. Случалось Н’Даннгу убивать и вовсе отвратительных тварей, наводивших ужас одним лишь обликом своим, но истинное наслаждение в бою он чувствовал, когда противник был красив той особой, грозною красотою, присущей только драконам и легендарным воителям древности.

Н’Даннг снял с плеча котомку, извлек из нее комочек бурой краски и быстрым уверенным движением провел ритуальные косые полосы на боках и груди, а на обеих ягодицах нарисовал по три кольца, каждое внутри предыдущего, с точками посредине. Все время он краем глаза поглядывал на дракона, но тот, казалось, совершенно не интересовался происходящим. Н’Даннг пожалел, что не может нанести полный боевой рисунок — несомненно, дракон того заслуживал, но на это ушло бы полдня, да и без помощи знающего человека не обойтись. Теперь следовало исполнить еще один ритуал.

Безоружный воин выпрямился и сделал шаг вперед.

— Обращаюсь к тебе, воплощение зла, пришедшее из былых времен! Я, человек, пришел сразиться с тобой не на жизнь, а на смерть. Закон поединка дает тебе право спасаться бегством; если же ты предпочтешь битву, один из нас умрет сегодня. Ты принимаешь вызов?

Дракон издал долгое презрительное шипение. Не оборачиваясь, Н’Даннг почувствовал, как попятились крестьяне за его спиной.

— Так я и думал, — проворчал себе одному Н’Даннг, нагибаясь за оружием.

В правую руку воин взял новую боевую секиру с длинной рукоятью, с лезвием в форме полумесяца и массивным, заканчивающимся шипом выступом с противоположной стороны. Мастер-оружейник сделал в секире овальное отверстие, чтобы облегчить оружие, и все же немного нашлось бы воинов, способных не только поднять эту секиру, но и действовать ею в бою.

На левую руку Н’Даннг надел любимый щит с кожаной прокладкой внутри. У него было время почистить щит после последней схватки, и теперь металлическая выпуклая поверхность, поймав солнечный луч, разбросала вокруг зеркальные блики. Выпрямляясь, Н’Даннг уловил движение позади себя, но не обернулся. Он знал — низкорослые люди с серыми лицами и большими, корявыми ладонями выстроились полукругом и присматриваются к каждому его движению. Они станут следить на битвой, но никто не вмешается, если Н’Даннгу придется худо — когда-то такое поведение тех, кто призывал на помощь, удивляло Н’Даннга и возмущало, и наполняло его сердце горечью. Потом он научился не замечать, и сейчас пренебрег молчаливой толпой зрителей. Он смотрел вперед — на противника.

Дракон обхватил лапами большой камень и горделиво возлежал на нем, распластав покрытое матовой зеленой чешуей брюхо. Он выгнул шею, извернулся всем туловищем, длинный, постепенно утончающийся хвост уложил на землю изящной спиралью и застыл в неподвижности, словно приглашал рассмотреть себя во всей красе. Темно-рубиновые глаза величиной с гусиное яйцо были холодны, но на дне их мерцал — то разгорался, то гас — отблеск невидимого пламени. Что-то было в драконе от ящерицы, зеленой хвостатой твари с цепкими лапами и сплюснутой мордой, но что-то было в нем и от холеной, тонконогой и презрительной кошки — любимицы жестокого владыки.

Ростом дракон, если считать от головы до основания хвоста, был раза в два с половиной больше человека. Небольшую голову со сравнительно маленькой пастью венчали два изогнутых остроконечных рога, но по тому, как легко поводил ими дракон, можно было заключить, что они служили не оружием, а украшением. Начиная со лба, вдоль шеи и по всему хребту дракон оброс жесткими костяными пластинами, обтянутыми кожей: они образовывали гребень.

Н’Даннг отметил, что главное оружие дракона — когти, каждый размером с хороший нож и не менее опасный; но и клыки бестии вполне могли перекусить человеку руку. Уязвимым местом чудовища была шея — хоть и защищенная спереди броней из костяных щитков, а сзади — чешуей и гребнем, все же достаточно тонкая.

Рассматривая противника, воин постепенно продвигался вперед маленькими шажками, прикрываясь щитом. Еще одна деталь в облике дракона заинтересовала Н’Даннга: у основания длинной шеи был надет массивный золотой обруч искусной работы, сплошь покрытый чеканными узорами и усыпанный рубинами. Н’Даннг решил, что бестия, как видно, сбежала из дворца или драконария какого-нибудь царька, ныне, быть может, давно умершего и позабытого. Обруч почему-то внушал Н’Даннгу неясную тревогу, но воин не успел разобраться в своих чувствах.

Дракон небрежно взмахнул хвостом. Хвост его, со свистом рассекая воздух, обрушился туда, где мгновение назад стоял Н’Даннг. Воин успел отскочить в сторону, а на земле осталась глубокая борозда. Н’Даннг еще не окончил прыжок, когда дракон изрыгнул пламя. Человек на лету отразил огонь щитом, и пламя не причинило ему вреда, лишь обожгло жаром лицо. Он приземлился неудачно — попал в выбоину, оступился и замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но это не удалось, и Н’Даннг попятился, опустил щит и полностью открылся для удара. Зрители за спиной издали испуганный стон. Единственный, кто не попался на уловку, был дракон — он не проявил ни малейшего стремления слезть со своего камня и выйти на открытое место, вообще не пошевелился, только зашипел кратко и презрительно.

Н’Даннг отбросил хитрости, ринулся вперед, и вновь был встречен огнем. Он размахивал щитом, как одержимый, пытаясь подобраться к дракону настолько, чтобы пустить в ход секиру, но едва успевал уклоняться от ударов хвоста, который щелкал и свистел вокруг наподобие бича. Н’Даннг мимолетно пожалел, что у него Нет длинного копья — оно сейчас пригодилось бы больше. Дракон метал пламя то вправо, то влево, изгибая шею и норовя достать человека за щитом. Неожиданно чудище приподнялось на передних лапах и поверх головы Н’Даннга выплюнуло клубок огня. Крики крестьян и характерное потрескивание травы за спиной сказали воину, что шар поджег траву, и она запылала, отрезая ему путь к бегству. Мысль о бегстве показалась Н’Даннгу настолько забавной, что он невольно усмехнулся.

Сразу вслед за тем ему пришлось особенно тяжело. Крестьяне отступили за черту огня и оттуда молча смотрели, как среди пламени и дыма движется фигура воина — вся покрытая рельефными буграми мускулов, но при этом не утерявшая сверхъестественной гибкости. Н’Даннг задыхался, по нему ручьями тек пот, а отблески пламени играли на бронзовой коже, золотя ее, словно воин и вправду был отлит из металла. Ему казалось теперь, что огонь был повсюду, и самый воздух пылал, превращаясь в огненный вихрь, выдыхаемый драконом.

Усталость давала о себе знать, и Н’Даннг забросил бесполезную пока секиру в петлю кожаного ремня, что крест-накрест охватывал его спину, а щит перехватил в правую руку. Поверхность щита давно раскалилась и, если бы не кожаная прокладка внутри, его нельзя было бы держать. Воин чудом успевал парировать огненные струи, набедренная повязка тлела в нескольких местах, руки и ноги были обожжены, болела воспаленная кожа на лице. Но он оставался на ногах, и дракону ни разу не удавалось поразить его — куда бы ни был направлен огненный смерч, он неизменно встречал на пути щит Н’Даннга.

Внезапно пламя иссякло, только под ногами Н’Даннга крохотные язычки огня порхали по остаткам травы. Всего миг промедлил воин, лишний раз взмахнув щитом вместо того, чтобы выхватить секиру, — и тотчас был опрокинут на землю. Дракон обвил хвост вокруг левой ноги Н’Даннга, и быстро тащил человека к себе. Изловчившись, воин успел схватить оружие левой рукой. Взмах секиры был рассчитан, чтобы отсечь дракону часть хвоста, но бестия была настороже. Дракон отдернул хвост, и Н’Даннг вскочил на ноги. Однако он находился уже слишком близко к задним лапам твари, бронированным и вооружённым чудовищными когтями. В последний миг воин отпрянул, и страшный удар не стал для него смертельным — вместо живота он пришелся на бедро и бок. Человек коротко вскрикнул на выдохе, его бедро окрасилось кровью из рваных ран, нанесенных когтями.

Только теперь Н’Даннг понял, что недооценил противника — кроме красоты и изящества дракон обладал в избытке коварством и ловкостью. За упущение следовало расплачиваться, и воин пожертвовал щитом: он проигрывал в защите, если дракон успеет отдохнуть и вновь обретет способность дышать огнем, зато выигрывал в быстроте движений. Ухватив секиру обеими руками, Н’Даннг одним прыжком поднялся на ноги. Вращая оружие так, что острый полумесяц описывал в воздухе двойную петлю, подскочил к дракону и, перенеся вес тела на неповрежденную левую ногу, вложил все свои силы в удар.

Злобный шип пронесся над полем схватки: удар достиг цели. Из длинной, глубокой раны на предплечье чудовища струей хлынула мутно-зеленая зловонная жидкость. С легкостью и быстротой, невероятной для существа таких размеров, раненый дракон ответил на удар выпадом правой лапы, и снова Н’Даннг едва успел отскочить. Трава позади него еще тлела, но все же он сделал несколько шагов назад, надеясь, что уж теперь-то разъяренный дракон последует за ним.

Ничуть не бывало; как и в начале битвы, бестия не пожелал дать врагу преимущество. Наоборот: монстр издал горловой звук, нечто среднее между шипением и криком, и быстро перебрался на соседний камень, а затем на следующий, создавая преграду между собой и противником. Ярость захлестнула Н’Даннга, как стена тропического дождя: в этой битве не человек ставил условия дракону, а дракон ему. Позади дракона воин видел нагромождение каменных плит и обломков — развалины древнего сооружения. Тварь с гибким хребтом, цепким хвостом и когтями чувствовала себя в этом каменном хаосе как нельзя лучше — чего никак нельзя было сказать о человеке. Но, как бы ни были невыгодны условия схватки, воин не мог упустить дракона.

Неожиданно для себя самого Н’Даннг обернулся, скользнул взглядом по слепым пятнам обращенных к нему лиц. Он выкрикнул в них несколько слов на языке которого крестьяне не поняли, и расхохотался — люди отшатнулись от безумца. А он вдруг обрел новые силы: Клятва холодного железа словно преобразила воина. Темным вихрем он ринулся на врага.

В несколько прыжков он взобрался ни плиту рядом с той, где расположился дракон. С нее Н’Даннг попытался опять достать противника секирой, но бестия присев на задние лапы и выпрямившись, принялась так ловко работать передними лапами, что Н’Даннг принужден был скорее защищаться, чем нападать. Вскоре он был весь в царапинах — несколько раз его задело когтями, — но и дракон был покрыт порезами, из которых, сочилась зеленая кровь. Неясное подозрение зародилось в мыслях Н’Даннга: слишком искусно отражала тварь выпады, угадывала приемы воина, слишком хитро нападала и подстраивала ловушки сама — неужели воину довелось встретиться с редким, почти не существующим ныне созданием — специально обученным боевым драконом?

На этот раз тот же самый обманный прием не застал Н’Даннга врасплох: воин почувствовал, как хвост дракона обвивается вокруг лодыжки, и рубанул наотмашь. Монстр взвыл от боли, кровь из обрубка хлестнула Н’Даннга по ногам, оказавшись густой и липкой. Н’Даннг поскользнулся, не удержался на наклонной поверхности камня и покатился вниз. Падение и спасло ему жизнь, потому что в этот миг взбешенная тварь прыгнула.

Когти дракона скрежетнули о камень: будь там Н’Даннг, они бы пригвоздили его к месту, пронзив насквозь. Скатившись вниз, он оказался в щели между двумя камнями и был придавлен брюхом бестии, покрытым костяными пластинками. На время он был в относительной безопасности от когтей и хвоста, но чуть не задохнулся под навалившимся весом. Несколько мгновений под тушей дракона показались ему хуже всей предыдущей схватки.

А следующий миг стоил этих нескольких. Страшная тяжесть уменьшилась, и Н’Даннг, взглянув вверх, увидел, как к нему тянется плоская голова на изогнувшейся длинной шее, разевая пасть, готовую вместить его собственный череп.

Его поступками в этот миг двигало скорее отчаяние, чем рассудок. Н’Даннг выпрямил руки, вцепился в золотой ошейник чудовища и рванулся наверх. Ощущение было таким, словно он стукнулся макушкой о скалу, но и у дракона, как видно, от удара в челюсть потемнело в глазах. Все еще держась за обруч, Н’Даннг выскочил из-под брюха дракона, схватил секиру, которая, по счастью, лежала на виду, и кубарем скатился за соседний камень.

Он успел вовремя. Неутомимая тварь раскрыла пасть, и оттуда снова вырвался клубящийся шар огня. Именно в это мгновение все детали в голове Н’Даннга сложились в единую картину: нашли объяснение и необычное боевое искусство дракона, и золотой с драгоценностями ошейник, и развалины, что служили им местом сражения. Дракон не просто избрал их местом своего обитания. Несомненно, это были остатки дворца или храма, в подвалах которого и по сей день хранились сокровища. Чудовище было стражем. И, столь же несомненно — так велят и правила и обычаи — сокровища охранялись не только драконом. Древнее могучее заклятие неизвестного пока содержания тяготело над ними, и оно падет на Н’Даннга, когда воин убьет тварь — если, конечно, раньше дракон не прикончит его.

Прыжки, падения, боль от ударов о камни, опаляющий жар и слепящее пламя слились для человека в один бесконечный кошмар. Разъяренный монстр поливал его огнем без передышки. Н’Даннга спасало от немедленной смерти лишь то, что камни не горят — а они, человек и дракон, были сейчас в самом сердце каменного хаоса. Н’Даннг прятался от потока огня за камнями, постоянно меняя убежище; дракон-страж следовал за ним с неумолимостью рока. Дважды пламя почти нашло жертву, и теперь красная повязка в волосах воина была обгоревшей тряпицей, а плечо мучительно саднило от ожога. Он давно уже не пытался нападать — все, что он мог делать, это пытался сохранить свою жизнь, — но в безумной надежде не выпускал из рук оружие, волоча его за собой.

Н’Даннг выжидал: единственной надеждой было, что дракон снова на время утратит способность дышать огнем. Шло испытание на выносливость — и человек не выдержал первым. Нога, помятая и изодранная когтями дракона, отказалась ему служить, и он со стоном рухнул на камни. Словно в бреду воин видел, как медленно раскрылась уродливая пасть, готовясь выдохнуть огненный смерч, который будет последним впечатлением его жизни.

Он уже чувствовал вечность у себя за плечами: рука сама нащупала камень и метнула наугад, почти не целясь, в отчаянной попытке отвратить неотвратимое. Камень попал в цель, кроша драконьи клыки. Зверь поперхнулся, захлебнулся собственным пламенем, а к воину в решающий миг вернулись силы. Он вскочил, одним рывком преодолел расстояние до дракона, взметнул секиру и опустил ее на шею чудовища. Отрубленная голова покатилась к ногам воина, красный отблеск сверкнул напоследок в угасающих глазах. Выпал из пасти камень, оказавшийся для стража роковым, и меж клыков вывесился почерневший язык. Дракон издох.

Н’Даннг уронил секиру, постоял еще немного, бессмысленно улыбаясь, и медленно лег на камни рядом с поверженным врагом. Ему было мягко и удобно, и даже зловоние, которое распространяла зеленая драконова кровь, ему ничуть не мешало. То ли ему мерещилось, то ли он действительно видел склонившиеся над ним лица, Н’Даннг не мог решить — во всяком случае, он пришел в себя от ощущения, что его куда-то несут.

Далеко не унесли. Четверо мужчин опустили наспех сделанные носилки из веток рядом с каменной колонной, единственной, что сохранилась от древней постройки и теперь неуместно гордо возвышалась над развалинами. Вокруг колонны была расчищена небольшая площадка, а между ближайшими косо лежащими плитами виднелся черный провал хода, ведущего вниз. Судя по запаху, это было логовище дракона. Несколько человек нырнули туда, и послышались их возгласы.

Н’Даннг отстраненно наблюдал за происходящим. Его воспаленные глаза болезненно щурились на яркое солнце, на высоких скулах выступила испарина, но не оттого что ему было жарко: среди дня воин чувствовал себя так, словно его до костей пробирал полночный ветер. Он с трудом задвигался, укутываясь в плащ, который догадались набросить на него. Все тело болело безумно, но Н’Даннг знал, что переломов и опасных ран нет, а остальное со временем пройдет.

Мужчины вылезли из логовища, волоча что-то за собой. Н’Даннг бросил один взгляд на их ношу и прикрыл глаза — на сегодня с него и так было достаточно. Эта оказались два трупа, мужской и женский, обгоревшие — похоже, дракон имел обыкновение поджаривать пищу — и частично объеденные. Заголосили, завыли женщины, и Н’Даннг различил а жутком хоре пронзительный голос старухи, которая встретила воина в лесу и привела в деревню, всю дорогу пятясь, кланяясь и бормоча на своем непонятном языке. Затем эти люди — все селение, до единого человека — пришли за ним сюда и стояли поодаль, пока они с драконом убивали один другого. Н’Даннг подавил приступ тошноты. Что ж, он знал с самого начала, что избранный им путь нелегок, и много раз мог в этом убедиться. Он не рассчитывал на благодарность тех, кто просил его помощи; если разобраться, он и сейчас сделал то, что сделал, не ради них — просто следовал Клятве холодного железа. Теперь он должен немного отдохнуть, совсем немного, и сможет отправиться дальше.

Кто-то осторожно тронул его за локоть. Н’Даннг открыл глаза и снова обнаружил себя в кругу темных лиц и столь же темных, невыразительных взглядов. Люди выстроились вокруг площадки, оцепив ее, и только ход в подземное логовище был открыт. Н’Даннг увидел, что они нашли все его вещи — щит, секиру, котомку — и сложили их рядом с носилками. После краткого отдыха воин чувствовал себя лучше, и ему пришло на ум, что эти полудикие дети Севера должны понимать незамысловатый лесной язык Эру, которому его обучил один из спутников в бесконечных странствиях. Губы плохо повиновались Н’Даннгу, и только со второй попытки ему удалось воскресить некогда знакомые звуки.

— Спасибо, — сказал он, указывая на вещи. — Спасибо, что вы их принесли. Теперь идите домой. Оставьте меня здесь, я хочу отдохнуть.

Крестьяне зашевелились, забормотали что-то по-своему. Один из них, приземистый бородач, выступил вперед. То, что он произнес, действительно напоминало язык Эру, однако Н’Даннг не уловил смысла его речи.

— Мы стоять. Иди ты. Заплатить. Заплата. Плата. Твоя плата иди за страшилище туда.

Он махнул рукой в сторону подземного лаза.

— Я должен идти туда? — переспросил Н’Даннг.

Бородач затряс головой.

— Да! Да! Туда иди ты. Плата там.

— Мне не нужна плата, — сказал Н’Даннг, опять закрывая глаза. — Я устал и хочу отдохнуть. Уйдите прочь.

Кто-то снова дотронулся до него, теперь до обожженного плеча. Н’Даннг зашипел от боли и подскочил на ноги. Это был навязчивый бородач.

— Идти! — заискивающе глянул он воину в лицо.

В раскосых глазах Н’Даннга появилось нехорошее выражение. Правая рука сама собой потянулась к оружию. Бородач отскочил от него, а ряд крестьян зашевелился, люди потянули из-за спин палки и мотыги.

— Идти? — пискнул бородач, укрывшись за другими.

Н’Даннг усмехнулся потрескавшимися губами. Они явно недооценивали его, эти люди. За секиру он, пожалуй, схватился сгоряча, не удержать ее сейчас, но и голыми руками, даже после битвы с драконом, он бы уложил половину крестьян, пока они добрались бы до него со своими дубинками. Да и из оставшейся половины не все бы ушли живыми… Только он не собирался драться с ними. Те, кто дал Клятву холодного железа, воюют с драконами, чтобы крестьяне спокойно сеяли хлеб: как может он причинить им зло?

Причины их поведения оставались для Н’Даннга неясными — то ли они боялись, что не получив платы, воин рассвирепеет и бросится на них, то ли знали о древнем проклятии и страшились того, что если они позволят победителю дракона уйти, кара падет на них. Возможно, бородач хотел сказать “расплата”, подумал Н’Даннг. Какая, в сущности, разница, чего именно они боялись? Страх, вечный страх. И там, в родном селении на далеком Юге. было так же. Н’Даннг подобрал оружие и котомку, шагнул к провалу, чуя спиной, как покидает крестьян настороженность. Простые души! Вот сейчас свалить двоих ближайших, толкнуть третьего… Он обернулся.

— Да хранят вас ваше боги, — сказал он мягко, — Придет день, когда и вы перестанете бояться.

Внутри оказалось не так темно, как он предполагал — сверху в трещины просачивался солнечный свет. — и не так душно, чувствовалось движение воздуха. Постоял немного, пока глаза не привыкли к полумраку. Помещение, в котором он находился, вероятно, с самого начала предназначалось для дракона — было оно достаточно просторным, с высоким потолком. В одной из стел виднелся проход, узкий для дракона, но вполне подходящий для человека: оттуда и тянуло сквозняком.

Несколько шагов в полной темноте — и Н’Даннг оказался в другом помещении, гораздо ниже первого. Воин остался стоять у входа не двигаясь, только взгляд его скользил от предмета к предмету. Это действительно была сокровищница. Должно быть, прошли столетия с тех пор, как здесь побывал последний человек. Время и влага разрушили деревянные сундуки, в которых хранились богатства, и теперь солнечные лучи, проникая сюда, выхватывали из полумрака груды покрытого пылью и паутиной золота. Золота, над которым тяготело освященное веками проклятие.

Воин тряхнул черными волосами, в беспорядке падавшими на покрытые ранами и ссадинами плечи. Кто-нибудь на его месте кричал бы от радости, катался по полу, зарываясь с головой в желанные сокровища. Но он посвятил свою жизнь служению иному металлу.

Зоркие глаза Н’Даннга усмотрели в груде кубков, статуэток, шкатулок, мелких украшений и бесчисленных монет рукоять кинжала. Ветерок ли, залетевший сюда, а, может быть, дождь, просочившийся сквозь щели, стерли с кинжала пыль и грязь, и вделанный в рукоять большой прозрачный камень блеснул на Н’Даннга рыбьим глазом — тускло и холодно, наблюдая. Вот разве что эта вещица годилась, чтобы захватить ее с собой.

Н’Даннг приблизился и нагнулся, чтобы поднять кинжал, но отпрянул от неожиданного удара в лоб. Ошеломленный, он потер ушибленное место — там что-то было, что-то прилипло ко лбу. Потребовались усилия, чтобы отодрать его от кожи, и это что-то оказалось золотой монетой. Н’Даннг вертел ее в руках, ничего не понимая. Хлоп! Вторая монета, подпрыгнув, прилепилась к колену. Хлоп! Хлоп! Рукоять кинжала зашевелилась, подтягиваясь кверху. Воин протянул руку, и кинжал послушно и удобно лег ему в ладонь. Хлоп! Хлоп! Тяжелый перстень больно ударил в ухо. Н’Даннг огляделся, и почувствовал, как холодная рука ерошит волосы: ужас завладел его существом.

Сокровища ожили. Со всех сторон к нему двигались, постепенно убыстряя движение, золотые вещи. Большие предметы ползли, маленькие летели в него, и их было много, очень много. Груды золота по углам шевелились и таяли, как снежные сугробы, поток драгоценностей залил пол. Н’Даннг метнулся было к проему, которым проник сюда, но остановился: неизвестно, не ждут ли снаружи крестьяне, и чем они приготовились его встретить. Сквозняк наводил на мысль, что подземелье имеет еще один выход, и воин несколькими прыжками, поскальзываясь на золотом ковре, пересек комнату и нырнул в продолжение хода.

Его встретил золотой вихрь, ураган поднявшихся в воздух сокровищ. Монеты, серьги, перстни набросились на него, как рой диких пчел, облепили с головы до ног — воин зашатался под их тяжестью. Кубки катились под ноги, золотая цепь змеей обвила руку и тянулась к горлу. Что-то тяжелое ударило по колену так, что он едва не упал, — а, если бы это случилось, ему уже не встать. Н’Даннг брел по колено в золоте, пока не уткнулся в противоположную стену. Шаря одной рукой по стене, как слепец, — второй он отмахивался от монет, что норовили залепить лицо — Н’Даннг нашел отверстие и протиснулся туда. Окажись и это помещение хранилищем — он погиб. К счастью для воина, дальше шел узкий коридор, и он побежал, на бегу пытаясь стряхнуть хоть часть груза.

Подземный коридор изгибался лабиринтом. Из какой-то боковой комнаты к нему тучей вылетели монеты, а золотой кувшинчик, последовавший за ними, стукнул Н’Даннга по затылку. Воин изнемогал, он чувствовал, что силы его на исходе, но не мог замедлить бег, ибо золото настигало. Он слышал позади неясный шум и глухой звон — то ползли, царапая землю, карабкались друг на друга статуэтки, ларцы, блюда и чаши.

За очередным поворотом впереди замаячило светлое пятнышко отверстия. Н’Даннг уповал на то, что оно будет достаточно широким, чтобы пролезть. Иначе… Странная и нелепая смерть для воина — быть задушенным сокровищами и остаться навсегда лежать в заклятом подземелье под грудой золота.

Последние несколько шагов он прошел, как в тумане, цепляясь за стену. Около самого отверстия какое-то чутье велело ему пригнуться, и Н’Даннг почти упал на колени. Над ним просвистел и с разгона вылетел наружу стилет-украшение, смертоносная игрушка, блеснув узким золотым лезвием. Приподнявшись на локтях, воин выглянул наружу. Отверстие находилось посредине отвесной стены. Обрыв уходил в реку, не особенно широкую, но быструю — с высоты было хорошо видно, как закручиваются в ней спирали водоворотов. Это был опасный путь, но иного не было.

Бросив взгляд назад, Н’Даннг принялся кинжалом поспешно очищать с себя золотой панцирь. Он выбрасывал монеты наружу, и они одна за другой летели вниз, вспыхивая на солнце ослепительными искорками. Воин избавился почти от всех; золотую цепь, обвившую руку от плеча до запястья, он оторвал от себя и отбросил вглубь коридора.

Не медля более, Н’Даннг вдохнул поглубже, собрал тело в комок и выпрыгнул из отверстия. Он рухнул в реку, как тяжелый валун, взметнув целые пласты воды. Вода была ледяной. Тотчас Н’Даннга подхватил водоворот, закружил, потянул на дно. Воин не противился, он нырнул и, опустившись ко дну, поплыл к противоположному берегу.

Когда Н’Даннг вынырнул, чтобы вдохнуть, что-то тяжелое упало в реку рядом с ним и. смутно блеснув сквозь слой воды, ушло в глубину. Еще несколько раз, показываясь на поверхности, воину приходилось уворачиваться от летящих в него предметов, но он позволил быстрой реке нести себя вниз по течению, и вскоре обрыв остался далеко позади.

Река, покинув холмы и выйдя на равнину, разлилась, замедлила бег и сама вынесла его на песчаный плес. Там Н’Даннг и остался лежать вниз лицом, ощущая, как солнце высушивает одежду и греет спину. Когда стало припекать сильнее, он перевернулся. Много позже Н’Даннг встал, сделал несколько движений, чтобы вернуть подвижность онемевшему телу, и осмотрелся. Солнце клонилось к закату, косые лучи почти не грели. Пора было подумать о ночлеге.

Из ниспадающих до земли ветвей плакучей ивы, переплетенных срезанными ветвями, получился неплохой шалаш. Н’Даннг сидел подле шалаша, смотрел на догорающий закат, и мысли его текли спокойно и неторопливо. День прошел, обычный день воина; и завтра утром Н’Даннг снова не будет знать, где его застанет ночь. Памятью о сегодняшнем холодил бедро кинжал с золотой рукоятью, подвешенный к поясу на ивовом ремешке, а оружие и котомка остались в подземелье. Он не собирался возвращаться за ними — там не было ничего, что он ценил бы дороже жизни.

Н’Даннг размышлял о древнем наговоре, который, как он полагал, дал ему способность притягивать золото. Это таинственное умение стало бы для одних благом, для других — проклятием, но воин не слишком переживал из-за своего нового свойства. Вряд ли ему скоро представится случай проверить эту возможность — ну, а там он как-нибудь выпутается. В самом деле, ему редко приходилось бывать во дворцах, и надолго он там не задерживался. А бедняки не владеют золотом — в горах, в лесу, на равнине в ходу лишь медная монета.

Странный дар, проклятье или благо, что значит он в жизни того, кто дал Клятву холодного железа и не намерен менять своего пути?

Прощальный отблеск заката лег Н’Даннгу на лоб и плечи, неожиданно окрасив в пурпур старый плащ, потерявший в походах свой цвет. Закат угас, но отблеск не померк, он как будто даже стал ярче и продолжал сиять, когда сгустились сумерки и ночь темным пологом задернула небеса, — прозрачно-алый свет, озаряющий теплом чело не спящего в ночи.

Мир менялся стремительно и неотвратимо. Ушло время одиночек из замкнутого братства все больше воинов сражалось с драконами. Гибли твари, которые столетиями безнаказанно истребляли людей. О прославленных воинах ходили легенды.

Н’Даннг немало постранствовал по свету, и молва шла за ним по пятам. К середине жизни на его счету было множество подвигов. Он один сражался со стаей крылатых монстров и разорил их гнезда на стенах пропасти, со дна которой поднимался обжигающий пар. Он спускался в подземные бездны в поисках Многоглавого дракона, которого никто не видел, но не нашел его следов, зато истребил немало пещерных чудовищ. Он безоружный прикончил свирепую бестию, которая перед этим разделалась с целым отрядом воинов, — свалил на нее скалу. Он пересек Кипящее озеро на хребте подводного дракона, не позволяя ему нырнуть, и одолел чудовище. Словом, жизнь Н’Даннга изобиловала событиями и он ни разу не усомнился, что выбрал правильный путь.

Когда Н’Даннг перевалил через Лесистые Холмы, было далеко за поддень. Он заметил направление на большую излучину реки Золотисто отблескивающая, в чешуйках волн лента выгибалась, пятясь от простертого к ней зеленого леса. С того места, где стоял воин, даже его зоркий взгляд не в силах был различить следы присутствия человека на узкой полоске земли между лесом и рекой — все равно, как если бы он пытался высмотреть щепоть маковых зерен на дне колодца.

До поселка Н’Даннг добрался под вечер. Одинаковые дома на высоких сваях, под островерхими крышами из связанного пучками камыша напоминали исполинскую пасеку. Сторожей не было, не залаяли, бросаясь навстречу незнакомцу, собаки, и никто не вышел к нему из хижин. Н’Даннг ступил на красноватую глинистую землю, исполосованную длинными тенями от свай, и замедлил шаг.

Солнце цеплялось за вершины дальней горной гряды на западе, не хотело проваливаться до утра в потусторонний мир. Спокойные воды реки. ловили последние лучи светила, строили из них блестящую дорожку. Поселок казался вымершим. Но вот легкий ветерок подул со стороны реки, ноздри воина затрепетали, рука крепче сжала копье и сразу расслабилась. Н’Даннг улыбнулся и направился к хижине, стоящей поодаль на самом берегу.

Вблизи запах трапезы был сильнее. Воин поднял копье, постучал древком по высокому помосту.

— Мир вам, люди! — крикнул он. — Я пришел убить дракона.

Кто-то выглянул из хижины и тотчас скрылся, так что Н’Даннг не успел его рассмотреть. Воину пришлось отпрыгнуть в сторону, потому что на голову ему полетела веревочная лестница с деревянными перекладинами. Хватаясь за перекладины одной рукой, — в другой было копье — он взобрался по лестнице в хижину.

Полумрак не помешал ему разглядеть сидящих. Их было трое: двое молодых мужчин и женщина. И еще Н’Даннг заметил снаряжение, сложенное в углу — копья, булавы, лук, колчаны со стрелами. Он молча поставил рядом свое копье, затем коснулся сомкнутыми ладонями лба, груди и живота, совершая приветственный ритуал.

— Мое имя Н’Даннг, я пришел из-за холмов.

Встав с мест, охотники повторили приветствие; к удивлению Н’Даннга, женщина последовала их примеру.

— Здравствуй, прославленный воин, — сказал старший из мужчин, склоняя голову в знак уважения. — По ту сторону холмов и по эту немало рассказывают о твоих подвигах. Мы счастливы, что случай пересек наши дороги. Меня зовут Ого, это мой брат Горо, мы приплыли вчера по реке.

Братья-воины были приземистыми крепышами. Ого — на голову ниже Н’Даннга. Горо — почти на столько же ниже брата, но вдвое шире в плечах. Н’Даннг одобрительно посмотрел на бугры мускулов, которые покрывали их от шеи и до щиколоток — он не удивился бы, узнав, что братьям приходилось ходить на дракона с голыми руками.

— Майхе, — назвалась женщина, и больше не добавила ни слова, как будто имя все объясняло.

Если она и слышала раньше о Н’Даннге, то не подала вида, спокойно глядя на высокого смуглокожего мужчину старше средних лет, в раскосых глазах которого читался незаурядный ум, а по облику и повадке можно было безошибочно угадать опытного бойца. Н’Даннг обвел взглядом ее стройную фигуру. Ростом женщина лишь немного уступала ему самому, одета была в короткую тунику, отчего ее внешность только выигрывала.

— Ты тоже воин? — спросил Н’Даннг чуть насмешливо, но она не приняла насмешки:

— Да. Я знаю, это не в обычае здешних мест, но я родилась очень далеко отсюда, на берегу океана. В моем племени воюют и мужчины, и женщины. Уже много лет я странствую в чужих краях, и постепенно добралась сюда, где не знают ни о Великой Горькой Воде, ни о народах, населяющих побережье. Может быть, до тебя доходили слухи о моем племени? Нас называют Знающие Слово.

— Нет, — покачал головой Н’Даннг, — не слышал. Мир обширен, и все больше охотников странствует по его пределам. Еще совсем недавно мы были одиночками, а теперь это занятие превратилось в ремесло. Мы начинаем мешать друг другу — вот и здесь я, похоже, лишний: четыре охотника на одного дракона, если он не с гору величиной, это много. Ведь он не столь велик?

— Дело не в размерах, — вступил в разговор охотник, названный Горо. — Мы трое достаточно опытны, но со вчерашнего дня пребываем в растерянности и до сих пор не решились подобраться поближе, чтобы посмотреть на дракона. Пойдем, ты увидишь сам.

Когда они шли через поселок, Майхе поймала взгляд Н’Даннга и мимолетно усмехнулась ему.

— Вот, — сказал Горо.

Они стояли перед чем-то, что выглядело, как огромная неровная тень, но поблизости не было ничего, что могло бы ее отбрасывать. Присмотревшись, Н’Даннг понял, что это не тень — просто земля перед ними изменила цвет с красного на черный. Ближе к краю пятна на черном участке встречались красные проплешины, дальше цвет был сплошным. Воин поднял голову и увидел, что хижины по ту сторону линии тоже почернели, словно обуглились.

Однако это не было пожарищем: огонь пожрал бы камыш и дерево без остатка. Н’Даннг перевел взгляд на лес, видневшийся за хижинами. Лес тоже почернел, но неравномерно — нижние ветви деревьев были мертвы, и трава у корней, и кусты, но верхушки деревьев уцелели, раскачивались, как ни в чем ни бывало, шелестя нетронутой зеленью. Полоса огородов, что отделяла деревню от леса, тоже была цела. Похоже было, что над домами и лесом пронесся смертоносный вихрь, но он выбирал цель, а не разил без разбора.

— Это не пожар?

— Нет, это дракон.

— Он пришел днем, в жаркий послеполуденный час, когда все отдыхали, — сказал Горо. — Бродил по поселку и заглядывал в хижины, обитатели которых спали — и больше они не проснулись. Когда остальные увидели, что часть поселка почернела, и никто не вышел из хижин, их души объял ужас, они бессмысленно топтались подле черной черты. Затем из леса вышло чудовище, все в пятнах, и остановилось посреди мертвой земли, глядя в их сторону. Дракон втянул в себя воздух, раздувшись, как бочка, шагнул вперед и выдохнул. Из пасти у него повалил бурый дым, только тогда они бросились бежать. Но те, кого дым настиг, не убежали далеко. Они катались по земле с воплями, выцарапывая себе глаза и раздирая рты, и очень быстро умерли, все до единого.

Дракон повернулся и ушел в лес, не глядя, что творится у него за спиной. Но посельчан уже ничто не могло удержать. Самые смелые успели захватить с собой кое-какие пожитки; староста и двое его сыновей ушли последними — мы с братом еще застали их. Слух о несчастье опережал беженцев, и все, кто слышал их повесть, дрожали от страха — не было еще в здешних краях столь опасного дракона. Вот почему мы не знаем, как быть. Что скажешь ты, самый мудрый и опытный из нас?

Н’Даннг не ответил. Вместо этого он наклонился, сорвал травинку и позволил стебельку выскользнуть из ладони на мертвую землю. Травинка осталась лежать невредимой. Тогда воин опустился на корточки и осторожно потрогал черную поверхность — ничего не случилось. Он выпрямился и шагнул вперед. Земля сухо хрустела под ногами. Через десяток шагов Н’Даннг обернулся: там, за чертой, был другой мир, живой и яркий, оттуда смотрели на него двое охотников и женщина со спокойным лицом. А здесь, кажется, даже солнце палило яростней, и над выжженной почвой поднимался кислый, резкий дух, от которого першило в горле.

Н’Даннг дошел до ближайшей хижины, подпрыгнул, уцепился за край помоста и, подтянувшись на руках, исчез внутри. Когда воин снова показался снаружи, он был мрачен, на скулах его играли желваки.

— Их задушило ядовитое дыхание дракона, — сказал он, поравнявшись с охотниками. — Я не хотел бы умереть такой смертью. Яд разъедает кожу и глаза, от него все становится черным.

— Люди тоже? — спросил Горо.

— Как головешки, — кратко ответил Н’Даннг.

Ночь опустилась на поселок, накрыв его дырявым шатром небес, в прорехи которого заглядывали звезды. Было тихо, чуть плескалась о берег река; близкий лес ничем не выдавал своего присутствия, даже ночные птицы молчали. Горо развел костер в очаге, и хижина сразу наполнилась теплом и дымом. Охотники расселись вокруг очага с мисками похлебки.

Разговаривали вполголоса, пугала не близкая опасность, опасности всегда ходят рядом с охотником, — страшила неизвестность. Одно дело обычный дракон, совсем другое — порождение мрака, убивающее одним лишь дыханием. А ведь придется сразиться с ним…

Хотя знали наверное, что ночью не выходит из своей берлоги, казалось, он бродит поблизости- вот просунет морду в хижину, дохнет — и за оружие схватиться не успеешь. Отгоняя наваждение, рассказывали истории, из своей жизни и услышанные от других. Говорили мужчины, Майхе молчала, слушала. Н’Даннг смотрел, как вздрагивают ее ресницы, как пляшет на циновках тень от ее гибкой фигуры, и ему не хотелось думать о том, что будет завтра.

— Да поможет нам Небесный охотник в предстоящем тяжком испытании, — вздохнул Ого.

— Кто такой этот Небесный охотник? — спросила Майхе. — Я уже не впервые слышу о нем в здешних краях.

— Я могу ответить на твой вопрос, — заметил Н’Даннг, шевеля угли в очаге. — Когда-то давно, когда я был так же молод, как вы сейчас, я прожил целый год близ Лесистых Холмов. В те времена легенда о Небесном охотнике была почти сказкой, а теперь в него верит люд равнин, плоскогорий и холмов от Скальной Гряды и до самого Синегорья. Историй рассказывают много, но все сходятся в одном: есть, говорят, такой дракон — самый страшный из всех, и смертному его победить не под силу. Не дракон это на самом деле, а Сущее Зло, от которого происходят все остальные драконы.

Небесный охотник идет по следу Сущего Зла, настигает его и побеждает, но зла так много, что он никак не может с ним справиться. Он вечно странствует, как и мы, только не по земле, а по небу. Считают еще, что сверху ему видно все, и он помогает тем, кто борется с драконами на земле. Когда Небесный охотник истребит последнюю частицу первопричины зла, наступит прекрасное время, все будут счастливы А пока…

Н’Даннг умолк, и все почему-то посмотрели в ту сторону, где за обожженными деревьями пряталось драконово Логовище.

— Но сам ты не веришь в Небесного охотника?

Н’Даннг покачал головой.

— Если мы будем надеяться на него, зла в мире не убавится. Даже если он существует, он все равно не сделает за нас нашу работу. Правду говоря, Небесный никогда не приходил мне на помощь, хоть были случаи, когда она бы не помешала. Я не в обиде на него, у него хватает своих дел — если он есть, конечно. Когда мы, четверо мальчишек, впервые убили дракона, никто еще не поминал Небесного охотника. Но я ответил на вопрос, теперь твоя очередь. Расскажи нам о своем народе.

Майхе кивнула. Н’Даннг отметил, что для женщины она на редкость немногословна.

— Нас хорошо знают на побережье, но так далеко вглубь суши, почти к подножию Горной Страны, не забредал никто из нас.

Наша родина — прибрежные острова: мы дети моря, хотя сражаемся со злом и на воде, и на суше. Знающие Слово владеют обычным оружием, но, кроме него, нам ведомы заклинания: одни для трав и деревьев, другие для зверя, третьи для человека, совсем особые для дракона. Каждый ребенок нашего племени, прежде чем стать взрослым, проходит таинство посвящения в подземных пещерах, где символы, начертанные на скалах, знакомят его со словами. Наше знание пришло из тьмы времен; мы умеем лечить, но можем и насылать боль.

Мой народ — народ странствующих воинов, лишь немногие живут на издревле принадлежащих нам землях. Соседи давно изгнали бы нас с плодородных островов, если бы их не останавливал страх. Ибо когда они еще пребывали в невежестве и дикости, предки моих предков пришли из-за гор, что на краю мира, и научили племена варваров ремеслам — а заодно научили бояться Знающих, ибо нет оружия сильнее слова.

Майхе подняла голову. Глаза у нее были особенные, светло-желтые и холодные, как у лесной кошки, и так же отсвечивали в темноте.

— Знание не приносит нам счастья, — сказала она с горечью. — Вы, воины, поймете меня. Как человек, избравший ремесло охотника, одинок среди своего племени, так мой народ одинок среди других племен. Взрослые мужчины и женщины проводят жизнь в странствиях, и мало рождается детей — зато много воинов гибнет в бою. Но давным-давно наши предки избрали эту дорогу, и мы храним верность выбору.

— Ты говоришь, вы знаете разные слова, но называют вас Знающими Слово, — мягко напомнил Н’Даннг. — Что это за Слово?

Майхе сверкнула глазами в его сторону, но не ответила. Горо сделал движение, как будто хотел заговорить, однако промолчал. Легким, пружинистым движением Н’Даннг поднялся с циновки…

— Ночь коротка, а завтра нас ждет трудный день. Спокойного отдыха, воины.

Через некоторое время Майхе тоже покинула хижину. Горо втянул наверх веревочную лестницу. Женщина сделала всего несколько шагов и остановилась. Н’Даннг ждал ее, недвижный, как изваяние.

— Майхе, — шепнул он едва слышно, — скажи, отчего губы мои вновь и вновь повторяют твое имя: имя, легкое, как вздох…

Рука его протянулась и легла ей на плечо. Женщина рассмеялась, смех ее был, словно перезвон хрустальных бубенцов. Бок о бок они спустились к реке, и теплая вода приняла их в свои объятия.

Солнце просвечивало лес косыми лучами, которые переплетались с ветвями деревьев и длинными перистыми листьями папоротников подобно тому, как скрещиваются и сплетаются нити в холсте. Охотники прятались в зарослях, примыкающих к поляне, которая полукругом лежала у подножия скалы. Под скалу уходил вырытый во влажной лесной земле ход. Ход был свежим, вокруг него по поляне были разбросаны кучи земли. По ширине нора была достаточной, чтобы туда свободно мог пролезть человек — уже одного этого хватило бы, чтобы ни один из охотников не пожелал так поступить.

Они ждали несколько часов, не проявляя нетерпения. Лес вокруг был столь же пуст, как покинутая обитателями деревня: ни птиц, ни змей, ни мелких зверьков; даже комарья было в несколько раз меньше, чем обычно. Прямо рядом с тем местом, где расположился Н’Даннг, был брошенный муравейник. Ноздри охотника беспокойно подрагивали: его раздражал резкий отвратительный запах, пропитавший поляну. Вонь могла бы исходить от раздавленного жука, но ни от человека, ни от зверя, безразлично — живого или мертвого. Чужой запах мутил мысли; древнее чувство, мудрее и старше разума, требовало бежать отсюда прочь и не возвращаться.

Именно обоняние — не зрение и не слух, — подсказало охотнику, что обстановка изменилась. Запах усилился, прошел волной по поляне, затем еще и еще — толчками из черной дыры под скалой. Н’Даннг положил руку на копье. Спустя несколько мгновений земля вокруг отверстия дрогнула, зашевелилась. Показалась увесистая когтистая лапа в жестком панцире, коричневом с россыпью оранжевых пятен. Лапа заскреблась о край ямы, подтягиваясь. За ней последовало нечто бурое, беспорядочно испещренное желтым, красным, оранжевым — большое и бесформенное, — неожиданно быстро вынырнуло наружу, встряхнулось, потянулось и оказалось драконом.

Н’Даннг едва сдержал возглас изумления: такого дракона он не видел никогда — он, перевидавший их многие сотни! — и ни в бреду, ни в скверном сновидении не могло привидеться подобное. Дракон был отдаленно похож на человека, будто злобная насмешка — урод, помесь человека с драконом. Он стоял, выпрямившись, на двух лапах, и две лапы-клешни — ужасное подобие человеческих рук — свисали по обеим сторонам бочкообразного туловища.

Жесткий панцирь покрывал чудище с ног до головы, но не сплошь — словно был он мал и растрескался, а в образовавшиеся щели вылезла морщинистая кожа, обвисшая грубыми складками. Дракон ростом был ненамного выше Н’Даннга, но гораздо крепче и тяжелее человека. Уродливая, покрытая шишковатыми наростами голова клонилась набок под собственной тяжестью, на ней полотнищами полусгнившего пергамента трепыхались огромные уши. Морда дракона… Н’Даннг взглянул на Майхе, это зрелище могло испугать не только женщину. Но женщина-воин смотрела в другую сторону, и, проследив за ее взглядом, Н’Даннг увидел птичье гнездо на ветке в двух шагах от драконьего логова.

Чудом уцелело оно, прикрытое листьями, в середине небольшого пятнышка живой зелени. Крохотная пташка-зеленушка сидела съежившись, но не покидала гнезда, где вот-вот должно было вывестись потомство, И вдруг Н’Даннг понял, что Майхе неспроста обратила внимание на гнездо: она глядит туда потому, что дракон тоже заметил его.

Чудище постояло, покачиваясь. У вывернутых ноздрей чуть клубился бурый дымок. Зеленушка почуяла его взгляд и замерла. Дракон шагнул вперед, приблизил морду к ветке и рассматривал гнездо вблизи. Люди невольно затаили дыхание, хотя в этой игре со смертью они были всего лишь зрителями. Теперь пичуга не могла двинуться уже от страха. Дракон отстранился и легонько дунул на ветку. Зеленушка коротко пискнула. Писк прервался мгновенно, от храброй лесной крохи остался грязно-бурый комочек. А дракон, подняв к небу жуткий череп, завизжал и затявкал высоким голосом. Н’Даннг снова оглянулся на Майхе: слезы блестели у нее на глазах.

— Он смеется, — шепнула женщина одними губами, беззвучно, и Н’Даннг понял, что она права.

Но это значило, что дракон, которого они видели перед собой, больше, чем зверь — ведь звери не смеются. Он обладает самым страшным оружием — разумом, хоть разум его слаб, и не он движет поступками чудовища, а кровожадная злоба. И, значит, напрасны надежды, что дракон поселится в лесу надолго, так что у них будет время собрать большой отряд. Он любит убивать, значит, он пойдет искать жертвы. Чтобы этого не случилось, нужно прикончить его здесь — и как можно скорее.

В то утро охотники еще долго сидели в укрытии, наблюдая; не смели шевельнуться, чтобы чудище их не заметило? Дракон прохаживался по поляне, затем протопал в сторону реки — тропа его была отмечена черным, — вернулся и ушел в противоположном направлении, к огородам, после чего вновь залез к себе в нору. Дождавшись этого, они ушли, оставив наблюдателем Ого. Так охотники провели два дня; по очереди следили за драконом, изучая его повадки и привычки. Пытались найти уязвимое место, но не находили. Казалось, дракон защищен от всего, чем они могли бы причинить ему вред.

При внешней неуклюжести он передвигался неожиданно тихо и быстро. Силен был, как шестеро дюжих парней — судя по тому, с какой быстротой он рыл землю мощными когтями. Нюх у дракона был отвратительный, зрение напоминало змеиное: движущиеся предметы он замечал мгновенно, но неподвижные мог не увидеть, — однако острый слух делал почти незаметными эти недостатки. Охотникам приходилось вести себя предельно осторожно.

Прогуливаясь по лесу, дракон подолгу рассматривал листья и цветы, вплотную приближая к ним уродливую морду, затем превращал их в пепел своим дыханием и смеялся. После того, как он сжег несколько мелких зверушек, никто из лесной живности ему больше не попадался. Питался он мучнистыми клубнями, которые выкапывал на огородах за деревней; раз в день, утром, спускался к реке пить воду.

На третий день, считая с прихода Н’Даннга, охотники собрались, чтобы сообща решить, как быть дальше. Лица их были серьезны, думы невеселы. Они понимали, что силы неравные, и неизвестно, удастся ли им справиться с драконом — быть может, никто из четверых не уйдет живым с поля битвы. Но все были согласны, что со дня на день дракон окончательно опустошит огороды и покинет свое убежище, а тогда им придется последовать за ним, и одолеть его будет гораздо труднее.

До сих пор никому из охотников не пришло в голову, как одолеть дракона. Любой из них тотчас поделился бы мыслью с товарищами, но пока делиться было нечем. Обстоятельства торопили, приближая урочный час; оставалась единственная надежда на то, что вместе они что-нибудь придумают.

— Я предлагаю засаду, — сказал Ого. — Воспользуемся тем, что дракон плохо видит, подстережем его на тропе, по которой он ходит к огородам. Способ опасный, но другого я не вижу.

Горо согласно кивнул. Как видно, старший брат высказал мнение их обоих. Н’Даннг покачал головой: он тоже думал об этом, как о самом очевидном пути, и пришел к выводу, что способ не годится.

— Нет, — сказал он медленно. — Ведь ему достаточно только выдохнуть, и от нас останутся обгорелые головешки. А чтобы действовать мечом или копьем — если его вообще можно поразить обычным оружием — надо подойти близко.

— Ну, если это невозможно, и говорить не о чем: мы никогда не убьем его, — сумрачно сказал Горо.

— Ну ладно, — продолжал его брат. — Есть второй способ — вырыть ловчую яму на тропе и устроить дракону западню. Но вспомните, с какой быстротой дракон роет землю: если это будет обычная яма, мы и опомниться не успеем, как он выберется оттуда. Если же она будет очень глубокой, мы сами не сможем до него дотянуться. Так что все опять сводится к засаде.

— Если бы мы были в горах, могли бы столкнуть на него большой камень, пока он сидел бы в яме, — проворчал Горо.

Майхе вообще не вмешивалась в разговор, сидела рядом с Н’Даннгом молча, неподвижно, лишь тень от ресниц дрожала на ее щеке. Н’Даннг посмотрел на женщину, и взгляд его отразил тревогу, владевшую сердцем охотника. Он предпочел бы встретить Майхе не здесь и не сейчас, не в преддверии смертельной схватки. Теперь воин многое знал о ней, но не покидало ощущение, что ему неизвестно нечто очень важное. Он был уверен, что она ничего не скрывает — только недоговаривает, умело обходя молчанием сложные вопросы. Томительное чувство недосказанности не проходило. Как всегда, Майхе ощутила его взгляд, повернулась, ответила: в глубине спокойных глаз цвета клеверного меда вспыхнули и исчезли серебристые искры, словно плеснулась стайка крохотных рыбешек.

— Можно попытаться обрушить на него дерево, если ночью подпилить ствол, — высказался Н’Даннг.

— А! — воскликнул Горо. — Что, если мы ночью затопим драконово логовище?

— Он выберется оттуда еще быстрее, чем из ямы, — возразил Ого. — Хорошо бы в таком случае не залить его, а поджечь, но и в этом мало толку.

— Все-таки, если захватить его спящим… — начал Горо, но Н’Даннг перебил его.

— Мы пытаемся найти единственный способ; но что, если выход в том, чтобы применить их все одновременно? Я предлагаю устроить и западню, и засаду. В дно ловчей ямы вкопать острые прочные колья, на голову дракону обрушить тяжелое бревно, и, если этого будет недостаточно, поджечь его. А самим затаиться неподалеку, чтобы напасть, если он сумеет выбраться из ямы. Может статься, и на этом пути нас ждет смерть, но выбора нет.

— Я заметила, что вода уменьшает действие яда дракона, — заговорила вдруг Майхе. — Деревья около самой воды, там, куда дракон ходит пить воду, еще живы, хотя вдоль всех его троп они давно почернели, и листва обратилась в пыль. Думаю, что западню следует делать не около огородов, а на пути к реке — если дракон не будет убит, вода станет нашим спасением.

— Разумно, — согласился Н’Даннг. — И можно наполнить водой тыквенные сосуды, чтобы обливаться из них во время сражения.

— Лучше заранее пропитать водой одежду, — предложил Горо.

— Сделаем и то, и другое, — решил Н’Даннг.

— Если в поселке найдутся кожи, и кто-нибудь из вас мне поможет, я изготовлю плотные кожаные одежды, — пообещала Майхе.

На том и порешили. Способ, которым они полагали расправиться с драконом, ни у кого не вызывал возражений: он охватывал все, что они смогли придумать.

После разговора Н’Даннг и Майхе спустились к реке: они часто плавали вдвоем — братьям то ли не нравилось это занятие, то ли они уговорились предоставить реку в их распоряжение. Майхе едва ли не превосходила Н’Даннга в искусстве пловца, чувствовалось, что вода — ее родная стихия. В воде она преображалась, становилась веселой и шаловливой, и могла плескаться и нырять бесконечно. Но сегодня они лишь быстро окунулись, а затем берегом реки направились вниз по течению.

Стояла лучшая пора года в тех краях — долгое, мягкое лето, когда холмы преграждают путь ветрам и дождям на равнину. Воздух чистый, звенящий. Неяркие краски степи. Река спокойно стремила свои воды под синим холстом неба. Не верилось, что она способна на ярость, что в дождливый сезон река разливается, затопляя пологий берег, и воды, красные от глины, дохлестывают до помостов.

В той стороне, откуда пришел Н’Даннг, протянулась неровная цепь холмов. Днем очертания их становились размытыми, словно плыли в мареве горячего воздуха над равниной. Линия холмов изгибалась широким полукругом, и к востоку ее продолжение закрывал лес: он начинался сразу, без подлеска, от поселка его отделяли только огороды. Картина была мирной, навевала покой. Трудно было поверить, что зло — вот оно, совсем рядом, в лесу. Единственным напоминанием этому служила черная полоса, захватывающая часть поселка. Дождей, чтобы размыть ее, не было, и траурный цвет держался стойко.

Майхе по обыкновению молчала. Заговорил Н’Даннг. Он давно готовил эти слова, и все-таки они трудно давались ему. Непроницаемое обычно лицо воина, подобное бронзовой маске, отразило сложную игру чувств.

— Майхе! Тебе известна теперь моя жизнь, она нелегка — странствия да сражения. До сих пор я не видел причин менять ее и не искал спутника. Но теперь мне стало казаться, что человек не в силах провести всю свою жизнь в скитаниях. И, может быть, хижина в тихом месте у реки… Не согласишься ли разделить со мной кров и очаг?

Воин остановился, привлек женщину к себе.

— Майхе?

Прохладная ладонь легла ему на губы. Н’Даннг с тревогой заглянул ей в глаза, но ответный взгляд не таил улыбки.

— И я думала об этом, — шепнула Майхе. — Дом, где всегда тепло, где звенят детские голоса. Но, — глаза ее потемнели, — давай подождем немного. И спасибо, что не пытаешься отговорить меня от участия в сражении — все равно не соглашусь. Повтори мне свои слова послезавтра вечером, когда дракон будет мертв. Да будет с нами удача!

У них было еще много времени до завтрашнего утра, и некоторую его часть Н’Даннг и Майхе провели в беседах. Но по молчаливому согласию к этому разговору они больше не возвращались.

Следующий день охотники истратили на приготовления. Ого и Горо отправились в обход владений дракона подальше в лес, спилили большое дерево, обработали ствол и сплавили бревно по реке. Времени на это потребовалось много, чтобы дракон не услышал и не отправился посмотреть, что происходит. Майхе, собрав все кожи, что нашлись в покинутых хижинах, трудилась над одеждами., которые должны были защитить их от ядовитого дыхания. Н’Даннг в одиночку следил за драконом. Воздух в лесу был прохладным, но дышать было тяжело — стойкая вонь не выветривалась за ночь. Н’Даннг смотрел издалека, как что-то большое, бурое, пятнистое движется среди обожженных стволов мертвых деревьев, и чувствовал, как напрягаются мускулы, готовые к действию.

После обеда охотники легли спать, чтобы набраться сил перед тяжелой работой. Майхе настояла, что останется сторожить. Уже наступили сумерки, когда Н’Даннг проснулся от запаха копченой рыбы, который щекотал ему ноздри, и растолкал братьев. К тому времени, как они поужинали, дракон должен был по своему обыкновению заползти в логовище, и можно было начинать.

По мере того, как всходили луны, становилось все светлее. Место для западни выбрали заранее — около самой воды, немного не доходя до площадки на берегу, где дракон пил воду, и песок под его лапами схватился сплошной коркой. Майхе осталась у логовища на всякий случай, чтобы дракон не застал их врасплох, если вылезет из берлоги. Н’Даннг и Ого копали яму. Рыть было трудно — корни деревьев и трав, пронизывающие землю, сплелись в единое целое. Вскоре охотники сбросили одежду и работали нагие до пояса, а лунный свет, казалось, плавился на разгоряченных телах и стекал по ним вместе с потом. Старались копать тихо. Горо уносил землю и сбрасывал ее в реку. Бревно, которое было спрятано в кустах выше по течению, вытащили на берег, и Горо принялся опутывать его сложной сетью веревок.

Работали без передышки: время торопило. Закончив глубокую яму, на дно вкопали заостренные на концах колья, которые Ого, — не особо, впрочем, надеясь на успех, — вымочил в ядовитом отваре болотной травы. Сверху положили настил из тонких жердей, засыпали землей, заровняли. Бревно подняли наверх, рассчитывая на то, что дракон не имел привычки разглядывать небо, и закрепили веревками. Они едва успели завершить работу к рассвету.

Охотники быстро окунулись ниже по течению, натянули плотные, жаркие кожи и вошли в воду еще раз, уже в одежде. Только головы и лица оставили пока открытыми. Взяли с собой воды в тыквенных сосудах, чтобы обливаться ею, если придется ждать долго. И залегли поодаль по обе стороны драконовой тропы, которую окружали мертвая трава, мертвые деревья и кусты, источавшие резкий, кислый запах смерти.

Ждать, и верно, пришлось долго. Солнце давно встало над лесом, от черной земли на тропинке поднимался вонючий пар. Н’Даннг забеспокоился, что дракон решил покинуть лесное убежище уже сегодня, и они напрасно ждут его здесь. Но они никак не могли убедиться в этом, поскольку не решились оставить дозорного у логова — в засаде нужны были все.

И вот они наконец услышали, что дракон приближается: но выдавали не шаги: ступал он на удивление легко, а сопение; затем увидели омерзительную тушу, которая двигалась в их сторону. Не доходя двух шагов до ямы, дракон вдруг остановился и огляделся по сторонам. Было мгновение, когда он смотрел, казалось, прямо на Н’Даннга. Охотник затаил дыхание. Стоило дракону выпустить в его сторону струю бурого дыма — и только почерневший труп напоминал бы о том, что в зарослях скрывалось человеческое существо. Но дракон равнодушно отвернул морду, постоял, словно раздумывая, — а, может, и правда задумался, — сделал еще один шаг, и оказался на краю ямы. Здесь он снова остановился, как бы в нерешительности — что-то тревожило его, или же по случайному совпадению именно сегодня ему вдруг расхотелось пить воду.

Но тут Горо освободил противовес, и бревно рухнуло вниз, прямо на голову дракона. Удар был ужасен. Дракон упал вперед и провалился в яму, сминая настил. Тотчас из ямы послышался пронзительный визг, и выплеснулось облако бурого дыма. Визг перешел в завывания и постепенно затих. Они подождали немного, но снизу доносилась только слабая возня.

Н’Даннг проверил напоследок плотность своих кожаных доспехов, вылил на голову воду из баклаги, и направился к яме. Приблизившись, охотники осторожно заглянули туда. Один острый кол пробил дракону бок. Дракон упал мордой вниз, переломав остальные колья. Рядом валялось бревно. На затылке дракона была большая неровная вмятина, на плече потрескался панцирь и кожа свисала лохмотьями. Пока она так стояли и смотрели, дракон завозился и стал подниматься. Охотники замерли, словно завороженные.

Чудище выпрямилось во весь рост, встало, пошатываясь. Схватилось лапами за кол, который торчал у него из подмышки, взревело и выдернуло его. Из раны показалась густая слизь, заструилась кровь, но почти сразу свернулась, закупорив рану. Дракон сел, — они впервые видели его сидящим, так он еще больше походил на человека. — привалился к стене, посмотрел наверх. И увидел охотников.

Они едва успели отскочить, как из ямы ударил столб бурого дыма. И все затихло: молчание в кустах, тишина в яме. Н’Даннг протянул копье, пошевелил мертвые кусты около западни, на которых осели коричневые лохмотья яда. Дракон взвыл, снова плюнул дымом. Вслед за тем они услышали, как он принялся рыть землю — видно, решил прежде всего выбраться из ловушки.

Н’Даннг взмахнул копьем. Ого и Горо подтащили к яме большой глиняный кувшин, полный масла, и опорожнили его. Густая жидкость хлынула на спину дракону, а братья поспешно скрылись в кустах. Тем временем Н’Даннг зажег факел, размахнулся и ловко бросил его в яму. Масло загорелось; вой огня и вопль дракона слились в один жуткий крик. Они снова подобрались поближе. Дракон, вне себя от боли и ярости, схватил горящее бревно и размахивал им, круша стены. Потом отшвырнул его и, не обращая внимания на огонь, принялся с удвоенной быстротой рыть в стене наклонный ход.

— Выберется, — угрюмо сказал Н’Даннг.

— Помоги нам, Небесный охотник, — пробормотал Горо.

Одновременно четыре копья ударили в бурую, испещренную оранжевыми лишаями тушу дракона. Они кололи его раз за разом, но дракон уже не обращал внимания на удары, углубляясь в проделанный им ход, и только земля летела из-под задних лап, забрасывая огонь. Вдруг Ого издал возглас изумления, глядя на наконечник своего копья: железо было изъедено ржавчиной, словно годами валялось под дождем, стало хрупким и крошилось.

Словно от дыхания ледяного ветра вмиг похолодели сердца охотников: кровь дракона ела железо — что же это за кровь? Люди переглянулись. Н’Даннг видел тень ужаса в глазах отважных братьев и глубокую печаль во взгляде женщины-воительницы.

Майхе бросилась к реке, и они поспешили следом. Прямо в одежде окунулись в воду, смывая яд. который уже успел разъесть верхний слой кожаных одежд, сделав из них скользкую слизь, что расползалась при прикосновении: хорошо, что кожа была прочной и толстой.

Дракон уже лез из-под земли, вспучивая ее уродливым горбом. Только сейчас, глядя, как выпирает и лопается чудовищный нарыв. Н’Даннг подумал: ведь это не просто дракон, а нечто невообразимо чужое и страшное. Если бы мы знали об этом заранее, мы не совладали бы с собой и бежали отсюда, как звери, птицы и жители деревни. Нам его не победить. Так думать было нельзя, это была мысль обреченного, но она, увы, слишком походила на правду. Но раз мы пришли сюда, мы останемся, успел еще подумать он. Дракон поднялся на задние лапы и устремился к охотникам.

Все-таки они добрались до него: видно было, что ему сильно не по себе. На голове красовалась большая вмятина, панцирь покрылся трещинами, весь обгорел и местами был порван. Дракон двигался медленнее, и уже не мог выдыхать свой яд далеко. Но раны его затягивались на глазах, шрамы уже выглядели давними и постепенно исчезали. Единственным преимуществом охотников была ловкость.

Н’Даннг первым отбросил крошащийся обломок копья и выхватил из ножен меч, опасно короткий для такого боя. Копье Майхе застряло в панцире дракона; безоружная женщина метнулась прочь, а дракон остановился, тупо глядя на древко, торчащее из его бока. Но тут копье сломалось, наконечник остался внутри, и в этом месте прямо на глазах начала вздуваться опухоль, как от занозы. Дракон взвыл, хлопнул лапой по больному месту. Коготь прорвал кожу и оттуда хлынула бурая дымящаяся жидкость, а чудищу, видно, полегчало, и оно снова двинулось на людей. Ого и Горо вместо мечей успели вооружиться тяжелыми шипастыми булавами. А Майхе взяла спрятанное в кустах оружие, незнакомое Н’Даннгу — трезубец, вроде пики, но только с тремя остриями, каждое из которых имело еще загнутые в обратную сторону шипы. Судя по легкости, с которой она действовала трезубцем, он был для нее привычным оружием.

Охотники чувствовали, что силы их на исходе. Теперь они все время находились близко к дракону, и яд начал действовать. Стало трудно дышать, на вдохе из груди вырывался хриплый, режущий кашель, глаза жгло и саднило, как будто их терли песком. Слезы текли сами собой, но не приносили облегчения, только мешали смотреть. Плотные одежды разлезались на глазах.

Несколько раз Н’Даннг упал и едва успевал подняться. Когда один из охотников падал, остальные бросались к дракону и отвлекали внимание на себя.

Они бились отчаянно, из последних сил: кромсали панцирь чудовища, налетали и отступали — и все же, казалось, были для него не опаснее, чем мошкара, вьющаяся вокруг большого зверя, которая доводит его до остервенения, но большого вреда не причинит. Братья крушили булавой деревья, случайно попавшие под удар, а на панцире дракона оставались лишь вмятины, да и те постепенно затягивались, а ударить несколько раз в одно и то же место не получалось. Майхе колола дракона трезубцем, стараясь зацепить за край трещины и порвать панцирь. Единственная из всех, она упала только один раз. Шипы трезубца рвали кожу дракона, которая теперь свисала с него лохмотьями.

И вот настало самое страшное, чего ждал Н’Даннг: меч в его руке сломался пополам. Воин, лишенный оружия, выдрал с корнем небольшое деревце и бил им врага, как дубинкой. Но это были последние усилия; люди проиграли. Дракон изловчился, и в миг удара прихлопнул лапой булаву Горо. Охотнику пришлось выпустить оружие, а дракон испустил вопль торжества и зашвырнул булаву в реку. Шипы на оружии Ого искрошились, булава стала обычной дубинкой; трезубец Майхе изъеденный ржавчиной, сломался. Дракон еле двигался, но и охотники валились с ног. Они были почти безоружны и больше не могли противостоять дракону. Еще немного, и они будут не в силах даже бежать.

— В реку! — воскликнул Н’Даннг и закашлялся от отравленного воздуха. — Прочь отсюда, мы отступаем.

Братья-воины устремились к реке, уводя за собой дракона. Н’Даннг подскочил к Майхе, схватил ее за руку.

— Скорее! Иди же!

Его поразило странное лицо женщины, сосредоточенно-спокойное и чуточку отрешенное, как будто не в разгар смертельной схватки, а на вечерней прогулке у реки. Она попыталась отстранить Н’Даннга, взгляд ее скользнул по нему холодно, не узнавая.

— Пусти, — спокойно попросила она. И добавила заклинание на незнакомом языке.

Звенящая пустота окутала мысли Н’Даннга. Он замер — это было глубже сна, как будто небытие, но полное ощущений. Он все понимал и чувствовал, но его не существовало, и, стало быть, он не мог ослушаться чужой воли, голоса, который приказал ему:

— Уходи! Догони их, ныряй в воду!

Но он медлил еще мгновение, сам не зная, как ему это удается, пока новый окрик “Прочь!” не погнал его к реке. Несколько мощных гребков под водой, и Н’Даннг вынырнул, ему не хватало воздуха.

Майхе стояла лицом к реке — одна, безоружная, и дракон направлялся к ней. Ни одно заклятие не способно было сейчас задержать Н’Даннга, хотя он видел, что уже поздно. Воин рванулся к берегу, но вдруг что-то случилось с миром — а что, он так и не понял. Заметил только, как шевельнулись губы Майхе — беззвучно, показалось ему. В глазах у него потемнело, голова словно раскололась на части, и воин камнем ушел под воду. Придя в себя и изрядно нахлебавшись воды, Н’Даннг вынырнул и устремился к берегу. Рассудок его помутился, он знал одно — Майхе мертва, он сейчас бросится на дракона с голыми руками и погибнет тоже.

Первое, что он увидел на берегу, была туша дракона — бесформенная груда вонючей, ядовитой плоти. Бурый дым расплывался вокруг нее в воздухе, как в воде расплывается илистая муть. Дракон был мертв.

Н’Даннг обошел дракона и нагнулся над телом Майхе. Она лежала навзничь, голова запрокинулась назад, и из-под неплотно прикрытых век сверкнули белки. Но жизнь не покинула женщину, дыхание с хрипом вырывалось из ее горла. Н’Даннг осторожно поднял ее,“перенес ближе к воде, на островок зеленой травы — крошечное пятнышко жизни, — и поднялся с колен, не в силах осмыслить случившееся. Кто-то дотронулся до его плеча — братья стояли рядом, и на лицах, обращенных к женщине, воин прочел знание, которого недоставало ему. Это знание рождало в них страх.

— Говорите, — велел Н’Даннг. Взгляд его был черен, будто зрачки разошлись во весь глаз.

— Она умирает, — тихо сказал Горо.

— Это было Слово смерти, — добавил Ого. — Оружие, которое не знает пощады, но воспользоваться им можно лишь один раз: сказавший Слово смерти умирает сам.

— Майхе убила дракона?.. — пробормотал Н’Даннг, все еще не веря.

И тут он услышал слабый стон: женщина очнулась.

Охотник вновь опустился на колени, склонился к умирающей. Пальцы его потянулись приласкать прядь волос, выбившуюся из-под кожаной повязки, но он сдержал движение.

— Прости, воин, — шепнула женщина едва слышно. — Я не могла поступить иначе. Я причинила тебе боль, знаю. Мне не следовало мечтать о жизни на пороге смерти, но грезы были столь желанны… Мы, Знающие Слово, умеем иногда предвидеть события. Если бы я не сказала Слово, дракон убил бы нас всех, а затем еще многих; а так умираю только я. Это не простой дракон — лишь воину моего рода под силу было справиться с ним, и, боюсь, даже я не одолела бы его без вашей помощи.

— Нет никакого средства спасти тебя? — тихо спросил Н’Даннг, предчувствуя ответ. — Я не прощу себе, что оставил тебя в опасности. — И вы, — он рывком обернулся к братьям. — Вы знали обо всем?

Охотники невольно попятились.

— Я велела им молчать. Нельзя ослушаться Знающего. Те бя мне тоже пришлось заклинать сильным словом, чтобы ты ушел…

Ей было все труднее говорить. Н’Даннг угадывал слова больше по движению губ, чем по шепоту, похожему на шелест высохшей травы.

— Забудь и. не печалься обо мне. Мы с детства свыклись с мыслью о смерти. Теперь ты знаешь, что за Слово клеймит нас, как черная печать. Тебе трудно представить, что это такое: ты убил больше драконов, чем видела я в своей жизни, но никогда не носил смерть в своих мыслях… воин! Скоро я покину вас — будь со мной в последний миг.

Н’Даннг бросил через плечо краткое:

— Уходите!

— Прощай, отважная воительница, — сказал Ого, склоняя голову.

— Прощай! — вымолвил Горо, слезы не дали ему продолжить. Спотыкаясь, он побрел вслед за братом.

Вскоре Н’Даннг присоединился к ним, неся свою скорбную ношу. Молча они вернулись в поселок и принялись готовиться к погребению. Прошло некоторое время, прежде чем Н’Даннг понял, что сверху уже давно доносится необычный звук, похожий на басовитое гудение огромного жука. Звук стал настойчивей, громче; охотники подняли головы.

Прямо над ними, почти касаясь хижин круглым днищем, висело в воздухе нечто невообразимое, блестящее, размером с небольшой холм. Ого и Горо схватились за оружие. Н’Даннг остался стоять без движения — сейчас он был равнодушен ко всему, мера его чувств переполнилась. Летучий холм медленно опускался, смещаясь к воде, и лег одним боком на воду, другим на берег, оказавшись похожим на округлый плод неправдоподобной величины. Вдруг плод липнул, из трещины полезло что-то размером с человека, но ярко-желтое, а вместо головы — тыква. Происходящее было настолько странным, что братья опустили дубинки.

— Не нужно оружия, — сказал Н’Даннг. Он почему-то чувствовал, что опасности нет.

Желтый сделал шаг, остановился, поднял руки и стал откручивать голову. Тут уж братья схватились за дубинки, не слушая Н’Даннга. Но чучело сняло тыкву, а под ней оказалась обычная человеческая голова.

— Э-э… мир вам! — неожиданно произнес он приветствие странным, глухо звучащим голосом, словно из-под воды. — Я пришел за… мм… коричневым зверем, который убивает дымом. Вы видели его?

— Он лежит там, на берегу, — спокойно указал Н’Даннг в сторону леса. — Если тебя разозлит, что твоя тварь мертва, можешь сразиться с нами.

— Мертв? Он мертв?

На лице вышедшего из летающей скорлупы изобразилось недоверие. Он быстро зашагал в лес, а когда вернулся, недоверие сменилось изумлением.

— Но как вам это удалось?

Н’Даннг указал на тело Майхе, завернутое в простую ткань.

— Она убила дракона Словом смерти, — медленно, раздельно, словно объясняя глупому, произнес Н’Даннг. — И умерла.

Желтый вдруг опустился на землю, нелепо скорчившись и обхватив руками голову.

— Это моя вина, — простонал он. — Я выслеживал его в шести обитаемых мирах и тринадцати безлюдных, — будь он проклят! — шел по пятам, пока не сел ему на хвост, и уже собирался с ним покончить, как вдруг моя машина попала в вихрь… О, если б я только знал!

Он поднял к охотникам лицо, на котором читались растерянность и боль. “Да он ведь еще совсем молод”, — подумал Н’Даннг.

— Вы вправе отомстить мне за ее смерть!

— Возвращайся на небо, — устало сказал Н’Даннг и отвернулся. — Наверное, там ждут тебя, и у тебя еще много дел…

Солнце упрямо карабкалось вверх по невидимому небесному косогору. Н’Даннг и братья-охотники устроили привал на склоне холма. Здесь их дороги расходились. Н’Даннг лежал под деревом, глядя в небо сквозь переменчивый узор кроны. Братья совещались неподалеку. Наконец Горо приблизился к Н’Даннгу и спросил осторожно:

— Ты думаешь, то, что убила Майхе, было Сущее Зло?

— Да, — подтвердил Н’Даннг. — Она убила Сущее Зло.

— Но тогда тот, кто прилетал, был Небесный охотник? — недоверчиво произнес Горо.

Н’Даннг помедлил с ответом. Отвечать было нелегко, но он сказал то, что думал.

— Да, — сказал Н’Даннг, — я думаю, это был Небесный охотник. И еще я думаю, что легенды лгут, и Небесный охотник такой же человек, как и мы, ему тоже случается ошибаться и испытывать неудачи. Иначе он бы не пришел так поздно…

Горо хотел сказать еще что-то, но беззвучно пошевелил губами и промолчал. Он вернулся к брату. Н’Даннг продолжал лежать неподвижно, устремив взгляд в небо. Через некоторое время братья подошли к нему. Молчание нарушил Ого.

— Мы идем на восток, — сказал он. — Может быть, ты захочешь присоединиться к нам?

— Я останусь здесь еще немного, — ответил Н’Даннг. — Прощайте, пусть будет удачной ваша тропа.

— Куда ты пойдешь отсюда? — вмешался Горо. — Мы могли бы пройти вместе хоть часть пути.

— Я еще не решил, — признался Н’Даннг, — а впрочем, все дороги хороши для охотника — работа везде найдется.

Братья кивнули, соглашаясь.

— Прощай, быть может, мы еще встретимся, — сказал Горо.

— Прощай, — вздохнул Ого. — Я рад, что мы сражались вместе, великий воин.

Н’Даннг провожал их взглядом. Вскоре они перевалили через вершину холма и скрылись из виду. Он оставался на месте, пока тень от большого дерева не укоротилась настолько, что перестала закрывать его целиком. Тогда Н’Даннг встал, перебросил котомку через плечо и стал подниматься по склону. На вершине он обернулся, чтобы бросить последний взгляд туда, где, как он знал, на излучине реки стоит покинутый поселок. Но ему недолго оставаться пустым: скоро вернутся люди. Н’Даннг повернулся и зашагал прочь, чтобы никогда не возвращаться. Имя, легкое, как вздох, слетело с его губ.

Ни семьи, ни дома — только воспоминания остались у него. Н’Даннг был очень стар. Времена, которые он помнил отчетливее, чем вчерашний день, казались окружающим седой древностью.

Исчезли драконы, а вслед за тем стало ненужным ремесло охотника. Погибли в сражениях или умерли от ран великие воины, имена которых и по сей день повторяют сказители. Но теперь уже почти не верится, что они существовали, и кажутся страшными сказками повести о чудовищах, с которыми они боролись.

Н’Даннг вернулся в Озерную долину, в замкнутый мирок, отгороженный холмами, который был тесен ему после безграничного мира, где он прожил жизнь. Но для старого воина больше не было работы там, за холмами; теперь его уделом был покой. Он подолгу сидел неподвижно, наблюдая полет птиц, узоры облаков, закаты и восходы солнца, срезанные неровной линией холмов. Или вырезал из дерева фигурки: руки его были заняты работой, а сам он грезил об ушедших днях, вспоминал друзей, что не вернутся никогда. Вот и нет больше драконов, думал старик. Стал ли мир намного лучше?..

Опять детвора. Н’Даннг услышал их издалека и, усмехаясь, продолжил работу. Фигурка из ледяного дерева требовала от мастера упорства и терпения: древесина твердая, но хрупкая, соскочит резец, — вот и трещина, и начинай сначала. В кустах шуршало, засопело, как будто через них ломилось стадо коз. Ребятишки воображали, что подкрадываются бесшумно. Н’Даннг сдержал улыбку, отложил резец и рассматривал почти готовую фигурку. Это было крохотное, но точное подобие дракона, которого они прикончили в Змеином Ущелье: пучеглазого, с длинными шипами на хвосте и крыльях. Целая жизнь пролетела с тех пор. Годы отняли у него прежние силу и быстроту движений, но пощадили то, чем он больше всего дорожил — память. Образы, которые она хранит, Н’Даннг пытается теперь оживить в деревянных фигурках…

С воплями и смехом из кустов вывалилась жизнерадостная команда. Первым к пещере подбежал вожак, сорванец Манута, запрыгал вокруг Н’Даннга, затормошил:

— Покажи, покажи!

Старик ушел в пещеру, вынес несколько готовых фигурок, раздал. Детские голоса заполнили поляну, словно звонкий источник пробился наружу из подземных глубин тишины.

— Почему ты вырезаешь только драконов и воинов, старик? — спросил Манута, вертя в руках статуэтку. — У тебя получатся и слоны, и речные девы, и злые духи — только попробуй!

— Я делаю только тех, кого видел сам, — попытался объяснить Н’Даннг, во дети, которые внимательно слушали их разговор, громко засмеялись. Его слова звучали для них шуткой.

— Ты все же постарайся вырезать хотя бы слона, — важно сказал Манута, — а то твоими драконами можно играть не во все игры.

Старику было и смешно, и грустно. Он сидел на деревянной лавке у входа в свою пещеру, смотрел на ребятишек, которые носились наперегонки по поляне, на время забыв о нем. Хорошо хоть, они не боятся его, как взрослые. Когда он вернулся в Озерную долину, старейшинам деревни не хватило духа отказать ему. Они не скрывали радости, когда узнали, что он хочет поселиться не в деревне, а в земляной пещере, вырытой в склоне холма. Тому уже немало лет; и для жителей деревни он просто нищий отшельник, непонятный и опасный человек, колдун — разве простому смертному столько прожить? — а для детей и того проще, старик. Имя его давно стало легендой, воин Н’Даннг занял место среди ушедших героев, о которых повествуют сказители. Уже выросло поколение ребятишек, которые не видели и не увидят драконов, для которых драконы — такая же сказка, как злые духи и речные девы. Впрочем, может быть, злые духи как раз и не сказка. В последнее время до него все чаще стали доходить смутные слухи из тех, которые передают друг другу вполголоса, оглядываясь, и никогда — в темноте. Короток оказался век добра, если так…

Незаметно для себя Н’Даннг задремал. Снилось ему, что детвора снова обступила его. заглядывают в глаза, спрашивают:

— Сколько лет тебе, старик?

— Не знаю. — устало бормочет он. — Лет сто, наверное.

— Сто! — смеются дети. — Скажи лучше, тысяча! Разве ты не помнишь, как была морем эта суша? Давно, в начале начал, когда еще были драконы!

— Драконы были недавно, совсем недавно! — хочет крикнуть он и не может, и просыпается. Глупый сон расстроил его, солнце напекло голову, от неудобного положения затекла спина. Ребятня разбежалась, кто-то забрался в пещеру, другие шуршат в кустах. Н’Даннг поднялся, вынес из кладовой лепешки, которые пек сам, мед, орехи. Дети принесли ему из деревни масло, сыр, молоко: получился неплохой завтрак. Пришло время объявиться истинной причине их прихода…

— Расскажи сказку, старик! — это снова Манута, нетерпеливый и прямодушный.

— Какую?

— Расскажи о последнем драконе.

Н’Даннг долго смотрит вдаль, туда, где высоко над равниной парит орел. Детвора молчит, притихшая. Старый воин отнимает ладонь от глаз, обводит взглядом слушателей. Кажется ему, люди никак не могут понять чего-то важного о времени, хотя думают, что знают все, что нужно. Суть в том, что время никуда не уходит — протяни руку, коснись, вот оно! — но сами люди бегут вперед и вперед, без оглядки.

— Слушайте…

Говорят, город стоял на трех холмах. Хотя в действительности никто не мог этого подтвердить, потому что никто не бывал за его высокими стенами, облицованными черным и зеленым камнем. Ворота, поверхность которых покрывали рисунки и письмена столь древние, что никто из ныне живущих не мог постигнуть их смысл, открывались только затем, чтобы выпустить отряды лучников и копейщиков, которые наводили ужас на окрестные поселения Вслед за ними шли сборщики дани с большими корзинами, и никто не мог укрыться от их жадного глаза. Они не брезговали ничем, отбирая последний кусок хлеба у сироты, у нищего — только что поданный ему грош, единственную козу у крестьянина.

— Именем Дракона! — звучали грозные слова.

И никто не осмеливался роптать. Ибо копья были остры, а стрелы разили без промаха; и было нечто другое, чего боялись больше стрел и копий. Даже самые храбрые из храбрецов отводили глаза, когда вновь отворялись ворота, впуская стражников и сборщиков дани, исполнивших свой долг. Потому что никто не хотел увидеть, что творилось там, за стенами, отделанными камнем под чешую. А тем, кто хотел — что ж, им стоило шепнуть об этом, доверившись лучшему другу или деревянному идолу на перекрестке дорог, — и стражники на следующий день уводили их с собой, и больше они не покидали Город Дракона, живые ли, мертвые ли.

Иногда желтое зарево стояло несколько ночей подряд над городом, и глухой звук барабанов доносился, словно из-под земли. Или в разгар дня слышался долгий, протяжный крик на высокой ноте, и замирали в ужасе все, кто слышал его. Он разносился далеко, над лесами, полями и селениями, долетал до самых пределов горной страны и там дробился о скалы, рождая многократное эхо и горные обвалы. Это кричал дракон, требуя очередную жертву.

Несколько поколений назад одна из лавин обрушилась на тропу, которая вела на большое плато, где располагалась горная страна, преградив доступ проходящим путникам, которые раньше пересекали в этом месте горный хребет. За давностью лет неизвестно, был ли то случай или умысел Дракона. В те времена будто бы город не имел над страной такой власти, довольствуясь пожертвованиями и дарами странствующих купцов, которые почитали его древней и опасной святынею, и считали за лучшее задобрить судьбу. Но, оказавшись вдали от руки дающей, жрецы обратили внимание на окрестный люд. Восстановить разрушенную тропу было нельзя; тогда довершили дело, воздвигнув стену, преграждавшую путь на плато, по другую его сторону. Первое время нет-нет, да и поднимались путники по знакомой дороге, любопытствуя, что происходит наверху, но их неизменно встречал град камней из-за каменной стены, на которой была грубо нарисована морда дракона. Краски светились в темноте, и ночью казалось, что, рисунок оживает.

Любопытство — не столь важная причина, чтобы жертвовать жизнью, и со временем внизу забыли о горной стране, а некогда торная дорога поросла травой и кустарником, стала непроходимой из-за частых обвалов. Жизнь текла неизменно на затерянном плато, только от года к году все зорче становились сборщики дани, все громче стучали барабаны и чаще кричал дракон, требуя жертву… А на равнине происходили перемены.

Нашлись среди людей смельчаки, которые отважились выйти на битву с драконами. И оказалось, что чудовища, хоть и опасны, но смертны. Много славных воинов полегло в сражениях, но вместо них брались за оружие другие. Все больше становилось охотников, и они преследовали врага повсюду: в лесах и на болотах, в горных ущельях и подземных пещерах. Вот-вот должен был угаснуть ненавистный драконий род.

В то время странствовал со своей дружиной по равнинам к северу от Великой Скальной Гряды великий воин Влах, по прозвищу Светлоглазый. Был он уже немолод, и немало сказаний о его подвигах сложили бродячие певцы. А второе прозвище ему было Освободитель; так звали его те, кого он избавил от драконьей напасти. Охотники останавливались в каждом селении, расспрашивали жителей предгорья, не укрылся ли где дракон, от которого когда-нибудь сможет возродиться вражье племя.

— Спасибо вам, воины, — отвечали им люди, — нет их больше в наших краях; надеемся, что, милостью Небесного, и не будет.

Лишь один дряхлый старик сказал после глубокого раздумья:

— Есть где-то в горах затерянная страна, но давно позабыты дороги, которые туда ведут. Быть может, там еще остались драконы.

Долог, труден, опасен был путь Влаха и его товарищей, но однажды утро застало их перед каменной стеной, на которой еще виднелся прежний рисунок. Краски выжгло солнцем, смыло дождями, но остались глубокие царапины в камне, и в изображении воины признали того, за кем охотились.

Они перебрались через стену, которая давно уже не охранялась — не от кого, — и направились вглубь плато. В первом же селении испуганные жители пытались бежать от них, сочтя чужаков новыми прислужниками дракона. Немало усилий стоило растолковать им, что цель охотников — убить дракона, а не служить ему. Весть облетела всю округу Тысячная толпа во главе с дружиной Влаха отправилась в город.

Влах поднял свою секиру и, размахнувшись, ударил по воротам. Загудел древний металл, застонал, словно ужасаясь кощунству, совершенному человеком. А воин ударил еще раз, и еще. Тогда впервые за многие годы ворота отворились не для того, чтобы выпустить стражников. Сбоку открылась неприметная дверца, и вышли осанистые мужи в богатых одеждах.

— Кто вы, дерзко нарушившие покой священных стен? — обратились они к воинам. — Дракон покарает вас!

— Вот за ним-то мы и пришли! — воскликнул Влах. — Впустите нас, и мы избавим страну и город от проклятия. Но, может быть, вы по доброй воле служите дракону?

— О нет! — поспешно вскричали городские вельможи, глядя на мечи воинов и на толпу вооруженных вилами и мотыгами крестьян, которые подались вперед при последних словах Светлоглазого. — Мы денно и нощно призываем кары на голову мерзкого чудовища. Приветствуем вас, воины!

Разошлись в стороны створки ворот, но никто из крестьян не вошел в город — старый страх пересилил. Они стояли и смотрели молча, как город поглотил отряд чужеземцев. На площади перед воротами охотников встречала толпа горожан. Выглядели они не лучше крестьян, такие же нищие и несчастные.

— Смерть дракону! — выкрикнул, выйдя из толпы, темноволосый юноша и другие подхватили его крик.

Толпа увлекала воинов вглубь запутанного лабиринта улиц и переулков. Как скорлупа скрывает в себе плод, город таил в самой своей сердцевине ядовитое зерно — Храм дракона. Угрюмые стены, сложенные из черного, без единой прожилки, камня, охватывали его плотным кольцом, словно браслет. На воротах корчились, разинув рты, застывшие навечно древние демоны — глаза их были закрыты, словно они устали взирать на мир. И снова, как только ворота стали отворяться, толпа за спинами воинов отхлынула прочь, оставляя их наедине с опасностью. Ибо гораздо больше, чем крестьяне попасть в город, боялись горожане оказаться в Храме дракона. Влах оглядел своих бойцов, читая смятение на лицах.

— Идем, — сказал тогда Светлоглазый, — или мы не привыкли, что смерть ходит за нами следом? Идем и попытаемся достать дракона в его логовище.

Ворота медленно закрылись за ними. Вокруг не было ни души, лишь одинокое эхо считало их шаги. Невольно пригибаясь, воины прошли под тяжелыми каменными сводами галереи и вошли в храм. Их ждал жрец, закутанный в ниспадающие одежды, с капюшоном, закрывающим лицо.

Все вниз и вниз вел он их по коридорам, вырубленным в каменном основании плато, где никогда не светили солнечные лучи. Казалось, прошли часы; и вот он остановился перед дверями, во всем, кроме величины, подобными воротам храма. Только глаза подземных демонов были открыты и сверкали варварским блеском драгоценных камней. Внезапно двое воинов, которые стерегли жреца, с криками бросились к стене: провожатый исчез, ушел сквозь камень. У них остался единственный факел.

С обнаженными мечами в руках они ворвались в огромный зал, противоположная стена которого терялась во мраке. Слабый свет выхватил из тьмы фигуру исполинского дракона — один лишь клык чудовища мог бы служить воину палицей. Дракон не двигался, как будто не замечал их. Рассыпавшись цепью, воины двинулись вперед, вслушиваясь и всматриваясь в пустоту подземного зала. Внезапно сверху упали железные клетки, безошибочно накрыв охотников.

Заурчали барабаны. В зал вбежали люди, и факелы в их руках осветили зал. В изумлении увидели воины, что были обмануты — дракон не был живым, это было мромное, искусно сделанное чучело, останки настоящего чудовища; но сейчас, при всей своей величине, не опаснее дохлой мыши.

Явился тогда жрец, который был им проводником, но в сопровождении свиты. Откинул покрывало с лица, и воины узнали юношу из толпы, кричавшего “Смерть дракону!” Он засмеялся злым смехом и велел унести клетки с воинами, оставив только предводителя. Когда они остались наедине, юноша сказал:

— Я главный жрец этого храма, владыка города и страны. Дракон, которого ты видишь, состарился и издох много лет назад. Но он оставил нам потомка.

Жрец засвистел в костяную трубочку, и на свист из бокового коридора вышло четырехлапое существо величиной с большую собаку. Оно ступало неуверенно, таращило круглые глаза. Из пасти его капала слюна. В нескольких шагах от них оно остановились и не желало подойти ближе.

— Пошел прочь, Лопоухий! — топнул ногой жрец. — Видел? Когда я взглянул на него впервые, то чуть не сошел с ума от ярости. Я проклинал древних демонов ворот, которых считал покровителями храма, и пригрозил ослепить их, вырвав драгоценные камни из глазниц. Они откупились от меня вечной молодостью, но в придачу я получил вечную скуку. Редко, когда мне удается устроить себе такое развлечение, как сегодня.

— И это достойное жалости создание способно кричать так громко, что рушатся скалы? — спросил Влах.

— Нет, — усмехнулся жрец. — Это те, кого я приказываю пытать для своего увеселения, кричат в особую железную трубу.

— Ты сам — хуже дракона, — сказал охотник и плюнул жрецу под ноги.

Жрец засмеялся гневу воина.

— Говори! — приказал жрец. — Я хочу услышать, что происходит внизу, прежде чем велю отправить тебя к праотцам. Говори, и ты продлишь свою жизнь.

Молчал гордый воин. Его терзали пытками, заставляли смотреть, как мучаются и умирают его товарищи. Но не проронил ни слова, ни стона Светлоглазый. Тогда жрец разогнал в гневе своих палачей, решил сам сломить стойкость воина. Собственноручно Развел костер под пыточным столбом, к которому был прикован Влах.

— Вот, — сказал, — видишь? Это и есть железная труба, из которой несется крик дракона. Сегодня ты у нас дракон, кричи!

И воин закричал что было силы. Страшный крик разнесся над страной, и каждый в городе и селениях слышал его:

— Дракон мертв!

И горное эхо подтвердило громовыми раскатами:

— О-он… о-он… о-ортф… о-ортф…

С нечеловеческой силой рванул Влах — и выдернул из земли столб. Вместе со столбом рухнул он на железную трубу и смял ее. Но разорвалось от усилия его храброе сердце, и бездыханный лежал великий воин, свершив свой последний подвиг…

От крестьянина к крестьянину, от селения к селению передавалась весть: “Дракон издох, чего мы ждем?” На третий день по следам дружины Влаха пришел еще один отряд, который вел друг воина. Вместе с тысячной толпой они ворвались в храм, и не спасли правителя ни копья стражников, ни каменные стены, ни древние демоны: толпа разорвала его в клочья. Он был еще более ненавистен людям, чем оказался бы настоящий дракон.

Так обрели свободу жители горной страны, так завершился долгий и кровавый век дракона…

Ребятишки убежали, прихватив с собой деревянные фигурки драконов. Теперь не скоро появятся, подумал Н’Даннг, хватит им надолго игр и разговоров. Он вдруг почувствовал себя тем, кем его считали в деревне — нищим стариком, уставшим от жизни и одиноким. Драконы стали прошлым, а вместе с ними ушли безвозвратно воины-драконоборцы. Он и сам принадлежит прошлому, как принадлежит зиме последний островок снега, в глубокой тени оврага доживший до весны. Намного ли этот мир лучше того, в котором он появился на свет?..

Н’Даннг поднялся, зашел в пещеру, напился прохладной воды из кувшина.

— Выходи, Лопоухий, — позвал его негромко. — Не бойся, они ушли.

Существо величиной с большую собаку опасливо вылезло из-под лежанки. Старик похлопал его по тяжелой шишковатой голове, спросил сам себя:

— Поймут ли они, как понял когда-то я, что дело совсем не в драконах?

Лопоухий вдруг разволновался, виновато лизнул пыльным языком колено Н’Даннга и убрался обратно под лежанку, кося глазом в сторону входа.

— Есть тут кто? — позвал молодой сильный голос.

Они стояли на пороге, четверо юношей в простых накидках воинов, с мечами на перевязях. И показалось Н’Даннгу: с ними вошли в его жилище вольный ветер гор, жаркое солнце равнин и прохлада великих рек. Ему был знаком этот блеск в глазах, упрямо сжатые губы — словно время нарушило ход. и он снова видел себя и своих друзей, в самом начале долгого пути…

— Здравствуй, Н’Даннг, прославленный воин! — нечаянно охрипшим голосом сказал тот, в ком старик сразу признал вожака. — Мы пришли просить тебя — будь нашим учителем. Мы хотим овладеть искусством битвы, и нет никого, кто знал бы его лучше тебя.

— Я думал, что у меня больше нет имени, что я всего лишь старик, рассказывающий сказки, — пробормотал Н’Даннг. — Но для чего вы хотите применить мое знание, с кем собрались сразиться?

— Зло поднимает голову, — сурово произнес самый младший из четверых. — Нужно ее отсечь!

— У зла много голов, — заметил старый воин. — Мы тоже когда-то считали, что отрубаем последнюю.

— Ничего, мы с ним разделаемся, — рассмеялся первый юноша. — Так ты берешь нас в ученики?

— Да, — ответил Н’Даннг.

Быть может, вы сделаете то, в чем сейчас так уверены, — подумал он, — но, даже если нет, я знаю теперь: за вами придут другие. Медленная улыбка, словно отблеск далекого костра, осветила лицо старика.

Машинистку уволили.

Над Намазовым хотели устроить показательный процесс, но ничего не вышло — истек срок давности преступления.

Электрик Альбастров до сих пор лечится от алкоголизма.

Что касается Шерхебеля, то, блистательно обведя вокруг пальца представителей таможни (ибо товарищи в штатском были именно представителями таможни), он получил причитающиеся ему по закону двадцать пять процентов с найденного клада и открыл кооператив.

Замдиректора по быту Чертослепов ушел на пенсию по инвалидности. А недавно реставраторы в Эрмитаже расчистили уникальную икону тринадцатого века, названную пока условно “Неизвестный мученик с житием”. В квадратиках, располагающихся по периметру иконы, изображены моменты из биографии неизвестного мученика. В первом квадратике его сжигают в каком-то челноке, затем он показан связанным среди сугробов. Далее его бичуют сначала татары, потом — судя по одежде — русские язычники. В квадратике номер семнадцать его пытается удавить арканом некий разбойник весьма неопределенной национальности. Последние три картинки совершенно одинаковы: они изображают неизвестного мученика посаженным на кол. Озадаченные реставраторы выдвинули довольно остроумную гипотезу, что иконописец, неправильно рассчитав количество квадратиков, был вынужден трижды повторить последний сюжет. И везде над головой мученика витает некий ангел с огненным мечом и крыльями бежевого цвета. На самой иконе мученик представлен в виде изможденного человека в лохмотьях, с лысеющей головой и редкой рыжеватой растительностью на остреньком подбородке.

А Афанасия Филимошина вскоре после мероприятия вызвали в военкомат и вручили там неслыханную медаль “За оборону Рязани”, что, кстати, было отражено в местной прессе под заголовком “Награда нашла героя”.

И это отрадно, товарищи!

1989 г.

— А еще надлежит тебе, Пятьдесят четвертый, не токмо следить, но и содействовать всецело. И в том ты обязан докладом. Ибо Усвоение есть главное и основное и должно ему быть скорым и полным. А что есть поведение? Поведение есть отражение Усвоения, а потому поведение должно быть благим. Исходя из этого, делаем вывод.

Ткач второй час стоял навытяжку и лупил глазами на дюжинного. Дюжинный был ему знаком, еще когда ходил старшиной в тройке, только индекса его Ткач не помнил, заковыристый у него индекс, не упомнишь ихних индексов… вот. Из старшин тот дослуживался до лычки лет восемь, и теперь любимым его делом стало поразоряться перед безответным номером, поставив молокососов за спиной. Молокососы быстро уставали, им делалось томно, и старик разрешал им поразвлечься. Иногда это была “липучка”, иногда попросту брали “в пятый угол”. Ткач поежился. Сомнительно, конечно, чтоб и сейчас тоже, да кто его знает, дубину сиреневую, ему, может, и Уложение о Пятидесятых номерах не ведомо. А, ведомо иль нет, хрен старый? Похоже, что нет. Тогда — худо. Ткач увидел, как во второй шеренге задвигали челюстями — липучку готовили. Худо.

— А еще должен ты…

Ткач решил смотреть под ноги, на распростертое розовое тело. Свеженький совсем, мороки будет… Комок шлепнулся, не долетев. Старикан дюжинный повернулся к строю, ткнул туда кулаком, там взвыли. Ага, ведомо все-таки. Ткач приободрился и поглядел на лежащего с интересом. Что ж за птица?

— …есть благо. Отсутствие повиновения есть неблаго, должно пресекаться своевременно и караться беспощадно, — он свирепо глянул через плечо. — Перейдем к вере. Что есть вера? Вера есть повиновение Идеалам. А Идеалы? Идеалы есть воплощение Перспективы. Дело высшего — давать Перспективу, дело низшего — следовать…

Затем лиловый развернул этот тезис и пошел склонять частные случаи повиновения Перспективе. Молодцам сделалось совсем томно. За головами передних высвечивал свежий фингал.

Гад, думал Ткач, глядя в расчесанную надвое сивую бороду. Сморкач вонючий. Когда ж он наконец выдохнется? Наизусть уж изучил, двадцать раз одно и тоже. А кстати, двадцать или больше? Или меньше? Ну-ка, ну-ка… точно, двадцать. Двадцатый. Юбилей, а, Наум? Но он шпарит! Видно, в честь круглого числа решил выдать. А сколько ему? Ему… ему… под девяносто ему а стоит, будка, как вполовину меньше. Живут, гады. Управление стражи лелеет кадры, чтоб им…

Ткач спохватился, напрягся, мысли послушно улеглись, под черепом защекотала знакомая мягкая кисточка, и от него — Ткач знал — потянулись веянья преданности и покорности. Он снова вылупился на серебряную нашивку дюжинного и застыл.

Спустя полчаса они, наконец, ушли. Выглядело это так: в нагрудном кармане сиреневой шкуры старика запищало и закопошилось — это таймеры у них такие, — не закруглив очередной фразы, он завернулся для ухода, и все укутались в плащи (Ткач зажмурился, закрылся, ожидая, что на голову повалятся горящие балки), но то ли сиреневые стали ловчее, то ли что-то новенькое выдумали им научники, — ушли они сравнительно легко, без катаклизмов. Ткач открыл глаза. Стены слегка дымились, у порога были навалены голубые холмики. Он потянулся за веником — вымести песок и лишь тогда заметил оставшегося Стража. Молокосос щерился гнилым зубом, потирал вспухшую скулу. Ткач не успел выпрямиться, и ему со сладостным хаком врезали по загривку. Потом подняли и точно так же смазали в нос. Нос смялся, в нем хлюпнуло.

Очухался Ткач не скоро. Утеревшись — во рожа-то, вся в кровище, — посмотрел по сторонам. Похоже, нормально, чисто, да просто так все едино не понять, оставили чего, нет? А этот-то этот, — ух, злющий! Не побоялся ведь Экипажа, отстал, чтобы только по сусалам вложить, а Экипаж-то у них это тебе не “в пятый угол”, ох, не “в пятый”, Экипаж всем радостям радость, известно, что Пэкор там с ними делает, сколько оттуда возвращается, а сколько там, значит, и остается. Туда любой какой-никакой здоровый номер попадет, так через полминуты мешок тряпок останется, не про нашу честь Экипаж делан, Управление специально для своих расстаралось, вот поди и пойми их, Стражу. А этот-то, этот не побоялся, да, ну и ладно, ну и черт с ним, откуда знать, у него, может, рука там наверху… Ткач потряс головой, поймав себя, что опять думает чуть ли не вслух, встал с колен и начал выгребать после сиреневых, выносить за порог.

На улице был туман. До гудка оставалось с час, рассвет едва проглядывал сквозь слабо фосфоресцирующую пелену. Ткач, кряхтя и охая, носил к канаве совок за совком, изредка посматривая в конец улицы, куда по одной, по две уходили после ночи женщины. Они шли вдоль серых бетонных стен, и тела их казались серыми от неверного туманного света. Они были похожи до одинаковости и исчезали в белесой пробке, закупорившей улицу, идя одинаковой танцующей походкой, вертя задами и приподнимаясь на цыпочки, и теперь, утром, это казалось еще более нелепым, чем вечером, когда они появлялись с противоположной стороны. Они терялись из виду уже через полсотни шагов, и нельзя было рассмотреть, как они доходили до конца улицы, — оттуда поднимались клубы пара, и очень быстро не оставалось ничего, кроме тяжелого едучего запаха.

За спиной раздались гукающие утробные звуки, загремело, и звуки на секунду стали жалобными. Поворачиваясь, Ткач уже знал, кто это. Это был Дживви-Уборщик. Он, как всегда, улыбался.

— Чего тебе?

Дживви пробурчал что-то невнятное. Загукал и пустил слюни.

— Еще рано, потерпи, Дживви.

Дживви жалобно заблеял, теребя помочу.

— Нет у него ничего, — Ткач покачал головой так, что чуть не треснула шея.

— Аа-оо-ээ… — Дживви показывал на дверь.

— Ну пойдем, сам посмотришь.

Первым делом Дживви сунулся в буфет, но там действительно ничего не было. Время неурочное, для завтрака раннее, ленту еще не пустили. Дживви сел на пол и приготовился реветь. Когда Дживви ревел, это было непереносимо, и Ткач спешно полез на антресоль доставать из загашника миску. Дживви сразу расцвел и начал кушать. Когда Дживви кушал, смотреть тоже было неприятно, и Ткач решил доубраться.

Он поворачивался спиной, а потом и вовсе вышел, но слышно все равно было, и он думал, что, если бы пятнадцать лет назад его не разглядел сам Папашка, он бы сейчас так же пускал слюни над вчерашним варевом в миске и рыгал, высматривая еще, и отдирал присохшую корочку, а то — как все — досыпал бы последние минуты до первого гудка, перекатившись на нагретое после девки место, а то — что вероятнее — жил бы в Городе, жил бы по-нормальному, не так, может, как эти самые пятнадцать лет назад, там, на той стороне, не в Крае, но и не слишком плохо, да, и не было б этого вечного счета: вот и еще один год, и еще, и еще…

Папашка знал, что делал, когда вытаскивал из дерьма, — служи теперь верой и правдой. И буду. И я буду, и другие будут, как же иначе, если вынули из дерьма, оттуда только так, верой и правдой, или совсем уж придут и номера не спросят, а после сволокут к Чертовой Щели, вон дебил этот в коротких штанишках и постарается, и не дело чудаку, кого прибрал, свой ли чужой — одно. А я — то ему чужой, всем я чужой, как был чужим, так и остался. Усвоение ихнее — чешуя, а он знать не знает, стоеросовый, у кого миску лижет… и я чужой, и этот бедолага, что притащили, — тоже; ему. небось, сразу Пятидесятые светятся, на него, небось, сразу глаз положили, не Папашка, конечно, сгнил уже Папашка, да молодые там сильны. Кто там сейчас. Крот что ли? Да ляд с ним, мне за грехи мои до таких верхов отсюда не докричаться, мне б только в Город вынырнуть, вот новенького сделаю еще, поглядим, может, оценят, юбилей как-никак; а уж в Городе я куда хочешь и с кем хочешь, там тебе не Третья улица… сделаю, сделаю” новенького, плевать на все. пусть хоть Уборщиком, хоть кем, мне — с него жир не снимать, но ведь нет, не дадут мне такой простяк, я у них по сю пору в спецсейфе лежу, в папке моей, в желтой с черным кантом, все. значит, расписано, экий я есть спецфирмец. что я могу, чего умею… Тоже Папашка еще постарался, любил он меня — сын, говорил, а мне положить, кого я ему там напоминал, я в деньки те только зубами скрипел и на стенки от Усвоения лазил… и парню этому достанется, непохожий он какой-то, нетипичный, но я, наверное, не лучше был, не помню только… Ну что, сожрал, чудо? Сожрал, говорю? Ну и мотай отсюда, надоел, у-у, недоделанный, весь стол загадил, слюнями своими залил, теперь и тут убирать…

Сытый Дживви мычал, пытался благодарить. Выражать признательность он мог только одним способом: выполняя свою работу. Поэтому он взялся за ногу лежащего (на пути попался стол, но для Дживви, когда он сыт, это не проблема), стол полетел в угол, и Уборщик поволок стыдно и жалко раскорячившееся тело к выходу. Подвернувшимся дрыном Ткач огрел Дживви вдоль спины, тот завизжал от боли и обиды, выбежал он, а Ткач по вдруг сократившейся внутри неведомой мышце понял, что звучит гудок…

Он представил, как все сейчас, еще толком не очухавшись, ринулись к буфетам, схватили миски, а в мисках бурда строго по дозам — кому сколько положено; и они напихиваются бурдой, торопятся, прикусывают языки, а через пять минут второй гудок, и надо будет выползать из нор, заспанными, недовольными, почесывающимися, помаргивающими, опухшими гляделками, и выстоять у Чертовой Щели, переругиваясь сипло, и побрести в переулок, а там — в следующий, а там — через мост, к фабрике, к пыли, к грохоту…

Ткач закряхтел, подтаскивая Человека — это был Человек, несомненно, — к лежанке, поднатужившись, перевалил, сверху кинул тряпье. Точно, Человек. Не совсем похожий, странный, но безусловно. Значит, оттуда, значит, земляк. Ткач нагнулся к груди — сердце не билось.

Что такое? Он живой, нет? Пульс… вот пульс. А сердца не слышно, как нет его. Ткач еще приник ухом, по-прежнему ничего не различая, и только по редким толчкам в щеку понял, что биться-то сердце бьется, но оно… но оно… оно у него в правой стороне!

В правой стороне!!!

Ткач резко отстранился, сглотнул. Деваться было некуда. “Око жгучее, на огне настоянное, полыменем залитое”, — вспомнил он. Еще вспомнил: И на кой предмет смотрели они. — полыменем занимался, а над ким длань свою поганую коготную простирали — обращался во прах зловонный…”

Господи, подумал он. Господи преблагий всемогущий, оборони ты глану мою. пронеси. Господи, отведи… ммм… отведи… Черт, что ж я ихних молитв-то вечно не упомню. Черт, как же теперь. Сморкачи, ругнулся он на лиловых, сморкачи. Подсунули, понимаешь. Устроили юбилей, понимаешь…

С края лежанки свешивалась белая кисть. Он поискал глазами перепонку, но рука была как рука, пальцев пять, когти плоски, обычные, обкусанные и никаких перепонок. У Ткача чуть отлегло. Раз перепонок нет, еще ничего. Перепонка, я вам доложу, верный признак, вернее перепонки только глаза, а глаза у него… Ткач набрался смелости и приподнял веко… глаза у него нормальные, голубые у него глаза, а не полыменем залитые, тут уж без дураков… ф-фу! Напугался-то как. А? Людь! Нелюдь! Наплетут ереси. Вот сердце… ладно, разберемся мы еще с его сердцем, пусть его будет, где хочет. Это даже интересно — его сердце, интересно очень и, можно сказать, завлекательно. Но потом об этом, об этом потом, слышишь. Полусотенный, синяя твоя морда, а сейчас он, кажется, отходить начинает, он. вон. захрапел, задышал, глазками своими голубенькими заворочал, по всему — здоровенный парень: и часу ведь не прошло. Ну посмотрим, посмотрим, чем тебя на дорожку напичкали, чего ты, голубок, знаешь, а чего надобно тебе рассказать…

— Ешь, — говорил Ткач, тыкая ему в руку миску. — Ешь. ешь, давай ешь, привыкай, чтоб в пять минут, по-быстрому, не рассусоливай…

Он не мог. Не единожды он пытался втолкнуть в себя синий комковатый студень, и всякий раз ничего не получалось. Ткач орал, что нечего, не дерьма ему положили, а нормальную еду-пищу, и что порция ему полагается одна, с ленты больше не получишь, а нежрамши откинешь копыта, и всю ему, Ткачу, какую-то малину опоганишь.

Он не мог. Он отставил миску на край стола, выбравшись, приподнял кусок войлока, закрывающий дверной проем, и стал смотреть наружу. Снаружи картина не менялась. Холм, про который Ткач сказал, что он — Чертова Щель, стоял так же справа, а поле, про которое Ткач сказал, что оно — Поле, показывало свой, стиснутый улицей, горизонт слева. На горизонте не наблюдалось ничего из ряда вон. Дымка, дымка и дымка.

— Ну, ты, попробуй давай, попробуй, она вкусная, чего ты…

Не оборачиваясь, он помотал головой. Еще рано, еще не время, еще не пришел настоящий голод. Вгляделся. С холма под названием Чертова Щель стекали пласты белого дыма, а может — пара, как от сжиженного газа. Такого он еще не видел. Надо спросить у Ткача, не опасно ли. Впрочем, вряд ли. Просто он слишком многого еще не видел, а ему уже страшно.

…Впервые ему стало страшно в заюзившем “бьюике”, но лишь на какой-то миг, а когда “бьюик” слетел с серпантина и завис над трехсотфутовой пропастью, чувства отключились совершенно, и он только вдруг понял, что видит машину со стороны, как она падает и вспыхивает — без него. Мир перед глазами бешено завертелся, а он тогда не придал этому значения, решив, что именно так и умирают…

— Разносолов тебе! — взъелся Ткач. — Кулинариев!

— Ты лучше скажи, каким обрызом я тебя понимаю, и, главное, ты меня, — сказал он, все не оборачиваясь. — Я сейчас произнес три фразы, и все три на разных языках, а ты понял. Как ты понял, если у вас тут и языков-то этих нет? Или есть, Ткач?

— Языков тебе!..

…затем он сразу увидел Ткача. Без перехода. То есть он увидел существо, представившееся как Ткач. Оно помолчало и добавило со значением в голосе: “Пятьдесят четвертый”. Существо было несомненно человекоподобным, с привычным набором конечностей, но цветом синее, сгорбленное, тонкие руки беспрестанно шевелили тонкими пальцами, сквозь прорехи в стеганной куртке просматривалась синяя грудь, и на груди это были… щупальца, решил он. Тонкие, такие же тонкие, как пальцы, и даже, кажется, с фалангами, подобранные и свернутые в клубки, и явно очень длинные…

Пятьдесят четвертый Ткач присел к нему рядышком и тихими понятными словами стал излагать. Начал он с имени, которое отныне будет носить новичок. Имя было доступное и краткое: Вест. Предписывалось оно, по-видимому, категорически, и спорить новоявленный Вест не стал, тем более, что считал он себя либо на том свете, либо еще в мотеле, где набрался до синеньких человечков, и ни “серпантина”, ни полетевших тормозов не было в помине. Затем ему разъяснили, что перед ним труженик скромный, и номер его сиречь порядковый номер в общем строю скромных тружеников-Ткачей, но произносить и — буде придется — писать его следует с буквы заглавной, ибо любой труд почетен, и на толику уважения он, Пятьдесят четвертый, наработал. Далее Весту “справили одежду” — засаленную куртку, как на самом труженике, и неопределенного вида брюки. Вест облачился. Все сильно смахивало на бред, но бред не бывает таким продолжительным и логичным, и ему впервые стало не по себе.

— …во дурак-то! Выходит зря я тебе вдалбливал, что это все и есть Усвоение. Все-о. Понимаешь? Общаемся вот свободно, веришь мне, так? Все Усвоение. Погоди, работать начнешь, у тебя и пин… пиг… пим-ментация…

— Пигментация.

— Во-во! Пигментация изменится. Кожура, правда, полезет, но это не больно, ты не бойся.

— Ладно, — сказал Вест. — Верить я тебе действительно почему-то верю, но если ты думаешь, что мне от этого легче, то напрасно.

Особенно не по себе ему было в первый день, когда он наконец уверился в реальности происходящего и начал думать невесть что. Первым делом представилась некая зараженная зона, тем более, Ткач все время твердил про карантин. (“Ты есть где? Ты есть в карантине. На предмет чего? На предмет рецидивов. Большего тебе знать не положено”). Скажем, открылась внезапно область выпадения специфических осадков со специфическими свойствами, специфически воздействующими на человеческий организм. Как на физический, так и на психологический облик.

Он, уразмыслив себе так и отпихнув Ткача, уже занес через порог ногу, но три пули, одна за другой, расщепили брус притолоки, и Ткач мрачно пообещал шлепнуть, причем притом “ему самому за это ничего не будет”. Пистолет у Ткача оказался весьма впечатляющим, калибром не меньше 45. Впрочем, смотреть с порога Весту разрешили, хотя далеко не в любое время. Попозже Ткач клятвенно заверил, что это надо “для твоей же пользы”, что через пять — шесть дней все разъяснится само собой, “и за ради всего святого, не ходи ты”.

— Где я хоть нахожусь, ты мне можешь ответить?

— А и не надо, — сказал Ткач с набитым ртом, — и не понимай. Тебе, значит, и не велено понимать. Было б велено, понял бы, а нет так нет.

— Кем велено? — быстро спросил Вест. Ткач задумчиво облизывал синие пальцы.

— Ну так, — сказал Вест. — Или ты со мной разговариваешь по-человечески, или я тебя пристукну. И тогда уже точно уйду.

— Тебя кто держит? Иди… иди, иди. Через десять минут мокрого места не останется. Пшик! — и готово. — Ткач отер руки об штаны. Сказал: — Не рыпайся, дурак.

Тоска, подумал Вест. Нехорошо, аи, как нехорошо, что я до сих пор ничего не понимаю…

Любые, в общем, версии критики не выдерживают. Но либо они, либо это проделки кошмарненьких Пришельцев, верующих людей, по чисто гастрономическим побуждениям… “Лагерь это, — подумал Вест. — Лагерь для перемещенных лиц, а Ткач обрабатывает новичка. Плохо, кстати, обрабатывает, не прививает нравов и обычаев”.

— Слушай, Ткач, — сказал Вест и замолчал. Ох, до чего же не хочется. Хочется выждать обещанные пять суток. Теперь — меньше.

— Слушай, Ткач, — повторил он, — я, пожалуй, пойду.

— Кто тебя держит? Иди. Иди. Иди. Через… эй, эй, постой, эй, куда? Я тебя счас!..

— Твоя очередь не рыпаться, Ткач. — Он показал пистолет. — Ты слишком крепко спишь, Ткач.

Здание фабрики было сложено из серого и розового кирпича вперемешку, и издали казалось пятнистым. Местами кладка выкрошилась, а повыбитые стеклоблоки, по всей вероятности, заменявшие окна, как пломбой, заделаны цементом. Под плоской крышей лепились птичьи гнезда, все до одного брошенные, но стены и фундамент под ними еще белели старыми потеками. Кроме того здесь был грохот, ритмичный, слышимый издалека, и Вест еще перед полуразобранным мостом через сухое русло понял, что это он доносился, пока они с Ткачом шли до странности одинаковыми улицами.

— Это, значит, фабрика?

— Ага, фабрика.

Вест мельком глянул на Ткача. Тот насупился, время от времени сплевывая. Не нравилось ему.

— А вот там что?

— Где?

— А вон.

— Склады там.

Понятненько. Склады. Чего склады? Сырья, надо думать, или продукции. Продукции чего? Надо думать, фабрики. Фабрики какой? Джутовой, поскольку так называется весь квартал. Опять же, чего квартал? Надо думать, города… Паршивец Ткач, слова из него не вытянешь!

Ткач снова сплюнул — и слюна у него была синяя. Вест отвернулся, его замутило.

— Ну, не передумал? — спросил Ткач. — Пойдем лучше домой, а? Пойдем, чего ты как…

Он не только насупился, Ткач. Он стал тише, присмирел, уже не орал, и вздыхал, и канючил вернуть пистолет, он. де. казенный, стребуют потом. Вест не спрашивал, чей казенный, и кто стребует. Он изо всех сил искал и не находил знакомое, виденное раньше, к чему можно было бы примериться. Все было обыденным и все — невероятным. Дома, похожие на разбросанные спичечные коробки, горы — далеко, судя по солнцу, на севере. Не те горы. Огромные, на полпанорамы, тысяч десять — двенадцать — где такие есть? Пыль была желтая и теплая от желтого солнца на голубом небе, и редкие кустики по обочине что-то там напоминали, но горы-то, горы…

— Нет, Пятьдесят четвертый, или как тебя, я не передумал. И между прочим, тебя не звали, ты сам увязался. Так что не ной и веди к воротам. Где здесь ворота?

Еще вначале Вест поразился безлюдью и спросил Ткача. Ткач ответил непонятно: до гудка час, а то поболе. Разъяснил: все, мол, на фабрике. Хорошо, сказал Вест, веди на фабрику. Ткач опять заплевался и забожился, что погибель эта верная, и туда не можно. А куда можно? А никуда неможно, ни-куда, понял, чучело ты лесное, слушай, когда тебе говорят, ежели сам тупой, а ты и есть тупой, ежели ничего не усвоил, а про “гадюк” тебе ведомо? — а, то-то, что не ведомо, не можешь ты этого знать, а ежели не знаешь… Вест про гадюк знал, хотя, видимо, не про тех, и пришлось снова показать пистолет. Ткач скис и поплелся вперед.

В правой створине глухих железных ворот болталась на петлях крохотная калитка. Таким калиткам полагается скрипеть, и эта, наверное, не была исключением, но здесь грохотало много сильнее, и не слышно было даже собственного голоса. Внутри стало совершенно невыносимо, но не от грохота, а от того, что он увидел. Станки уходили вглубь четырьмя рядами, и за каждым нелепым пауком торчал Ткач. Их было много, сотни две или больше, руками и развернувшимися этими своими щупальцами они проворно, не по-человечески, шарили в нитях перед собой, дергали, запуская, рамки, меняли шпульки, все сплеталось и грохотало. Душно, плотно висела пыль, клубясь в мелко-мелко дрожащем свете длинных светильников, укрепленных на поперечных рейках вверху, Ткачи стояли, как вкопанные, — по крайне мере, каких он мог рассмотреть, — и от одного вида их позы делалось тяжело ногам и ныла спина.

— Хе-хе, — булькнул Ткач, когда Вест вылетел, чуть не своротив калитку, — поглядел?

Вест дышал.

— Гляди, гляди. Это тебе не твои виллы-парки, это тебе Край, не думал, небось, что здесь — такое? Гляди, если уж полез, тут тебе жить, вкалывать, и станочек определят, место рабочее. Не креслице тебе у столика, у стеллажика, у книжечек, — тут будешь гнить, пылью перхать. Не статейки тебе о росте производства… Молчишь?

Вест всхлипнул, очень долго доставал пистолет, начал поднимать.

— Отдай, — Ткач, спокойно взявшись за дуло, вырвал. — Ты меня, — он постучал пистолетом себе в грудь, — теперь береги, понял? Я теперь тебе нужен.

— По-че-му?..

— А это я тебе после расскажу, не здесь.

— Ткач, где я?

— Пошли, пошли, сейчас смена кончится, нечего им глазеть, рано. Ну-ка, давай-ка вставай, одну вещь я тебе теперь покажу, все равно…

До самой Третьей улицы они молчали, и вокруг было то же, нелепое и чужое. Ткач не повернул в дом, довел его до Поля. Смотри, сказал Ткач, и Вест стал смотреть. Пыль обрывалась в шаге от него. Дальше начиналось то, что издали можно было принять за блеклую траву. На самом деле оно представляло собой ровный ежик щетины, густой, желто-зеленый. Внимательно, сказал Ткач, выскреб из кармана несколько обрывков и крошек, и бросил это все щепотью. Фыркнуло, взвился и растаял клубочек пара, пахнуло незнакомым, неприятным. Видал? — сказал Ткач. Что это? — сказал Вест. Поле, веско сказал Ткач. Чтобы вроде тебя в даль светлую не заглядывались, думаешь, не заметил? Он опустился на корточки, стал водить пальцем по пыли. Вот это весь Квартал, понял? Вот это поле. Понял теперь?

По рисунку, Квартал был сектором неровного круга. Поле охватывало его внешнюю сторону, заходя за радиальные и смыкаясь в точке центра. Центром была Чертова Щель. А там? — Вест ткнул в “молоко” за краем Поля. Ткач поднялся, отряхивая ладони друг об друга.

— Гудок, — сказал он. — Смена. — Он прищурился на Веста: — Ты и впрямь ничего не чувствуешь?

— Что я должен чувствовать? — и не дождавшись ответа, сказал: — Я поброжу.

— Он побродит! — в сердцах плюнул Ткач. — Ну поброди, поброди, сделай милость. Стараешься, стараешься…

— Ткач, ты человек?

— Дурак! — рявкнул Ткач. — Человек ты! А я Ткач, номер Полсотни четыре, вокер соизволением божьим! А из тебя идиота-Уборщика не получится… Парень, — продолжал он просительно, — послушайся ты меня. Ведь ежели ты не врешь, то С Усвоением у тебя туговато. Нет, я не обидеть хочу, по-всякому бывает, ты, может, вообще замедленный, ты мне сразу как-то показался. Ну так зачем себе все портить, бродить тут, смотреть тут? Ты ж неподготовленный, у тебя, небось, и заморозка не отошла, а? Потом труднее будет, потом такой комплекс разовьется, ого! Тебе же сейчас противно, я знаю.

Вест помотал головой. Голова гудела.

— Пистолет отдай, — сказал он.

— Эх, парень, не о том речь…

— Ладно, — сказал Вест, поворачиваясь.

Его так шатнуло, что он чуть было не оступился на жуткий покров Поля. Сейчас главное — не сойти с ума, подумал он. Ткач поддерживал его, некоторое время семенил рядом, потом отстал. Улица все еще оставалась пустынной.

Да, главное — не сойти с ума. Это очень трудно, но мы постараемся. Незабвенной памяти психоаналитики в таких случаях советуют следующее: вы ничего не понимаете, ну и пусть, попробуйте узнать как можно больше, не вдумываясь, после разберетесь. Представьте, что вам невероятно любопытен иллюзорный мир, окружающий вас… Что, значит, мы имеем? Имеем резервацию нелюдей, имеем невозможной высоты горы, — вон они, вполне явственные, — имеем, наконец, несомненное лето — и это сразу после октября… Впрочем, последнее ничего не доказывает, завезти могли куда угодно. Факт еще любопытнее: фабрика. Фабрика, годков которой уже немало, следовательно, живут здесь давно, живут налаженной жизнью. Мне на фабрике, говорят, предстоит работать… Но я же не ткач, я ничего этого не умею… Ничего, научат. Или заставят… Однако личные переживания лучше пока отбросить ввиду их полной бесполезности и бесплодности. Тем более, что заставить нас трудно, мы же все-таки человек, которого, кажется, тоже следует произносить здесь с большой буквы…

Смутный шум, но не от фабрики, там теперь стихло, а скорее гомон толпы приближался сбоку, и резонно было предположить, что это идет смена. “Нечего им на тебя глазеть, — вспомнил Вест Ткача, — рано”. Это мудро, подумал он. Он побежал, достигнув холма, как раз когда Ткачи выплеснулись на улицу. У подножья росли огромные лопухи, и он спрятался в них, почти не пригибаясь. Справа чудом держались остатки заборчика, опутанные вьющимся растением с ядовито-зелеными цветками. Насколько можно было судить, заборчик отделял одни лопухи от других. Слева начиналась узенькая тропочка вверх. Вест добрался почти до середины, когда от вершины принеслись голоса. Он сразу свернул, присев возле кучи земли.

— …ничего. Я сегодня с ним поругался. Дай, говорю, Шпиндель, а он — свои, говорит, надо держать в запасе, а у самого…

Голос был гнусавый, резкий, обиженный. Другой — глуше, отвечал неразборчиво, бубнил.

— Ага. Оба. Прямо оттуда, смазка не снятая, клейма, картинки разные. Пишут, я тебе скажу. (“Бу-бу-бу…”) А упаковка? У рамочного впереди направляющие две, знаешь? Завернуты в чего-то такое беленькое, ворсистое, я и не понял сперва. (“Бу-бу-бу…”). А мне плевать, хоть кто, а не тобой положено, — не трожь! Как я работать на своем старье буду, как? Сегодня ушел, думаешь, ленту мне включат? Во-кося, считается неполный день. (“Бу-бу-бу…”) Кура, проснись ты, разлегся! Ну, сколько ждать еще, когда он обещал?.. (“Бу-бу-бу…”)

Вест на всякий случай оглянулся на улицу, по которой пришел. Собственно, видна была не одна улица, а целых три, фигурки Ткачей двигались по ним, заходили в дома, выходили из домов, собирались группками, рассеивались. Сюда никто не направлялся. Фабрику загораживали крыши, но фермы моста были видны из-за них.

— …сам слышал. Наум трепался, что он в леса ушел. Возрождение, мол, и Воздавание. Знает, знает Наум, он не простой, я…бе… (“Бу-бу-бу…”) Да? А ты его в цеху видел? А-а, вот. Еще: Полсотенный он. Как не знаешь? Тю, балда, это всем известно, тоже секрет. (“Бу-бу-бу…”) А чего, может, и есть. У него много чего может быть, мы с ребятами к нему давно подбираемся. Со Стражей дружбу водить — это не два пальца…

Наверху произошло движение, между стеблями покатились камешки. Вест воспользовался этим и прилег. У него кружилась голова.

— Сидите, сморчки? — весело гавкнул новый голос.

— Лак! Лак пришел! (“Бу-бу-бу…”) Кура, проснись ты!

— Закисли, чай, ожидаючи? — У вновь прибывшего голос был с хрипотцой. Ухнуло — должно быть, он сел. — Вам тут, чтоб я сдох, не позавидуешь с этим делом.

— И не говори, Лакки, — гнусавый явно заискивал, — насмехательство одно, а не разговление. У них там все время ломается, брак и брак сплошняком. Мне в этот раз пришкандыбала. Местами какая-то. Там холодно, тут жжет. И дергается… На Лакки, думаю, вся надежда.

— Бу-бу-бу…

— Да ты не вяжись, Слепой, гундишь, гундишь, а толку чуть, — хриплый Лакки издал неясный звук. — Видал я вашего Большого Дэна — смерть стара машинка. Этих, в халатиках, чуть не роту запрягли ручки крутить. Плотность потока им не годится… По всему, жизнь ваша веселая вскорости кончается.

— Я и говорю, одна на тебя и надежда. Ты в эти вон, в самые закулисы вхожий… Лакушка, дружок, уж не томи, дай хоть глянуть, я ни разу и не видал вблизи…

Наверху примолкли, потом голос гнусавого восторженно протянул:

— Со-онник! — И опять: — Со-онник!

— Бу-бу-бу…

— Цыть, зараза! — гнусавый дошел до самых верхних нот. — Это что же тут… а-а, понятно, понятно… А набирать тут, да? Ой, чего-то кнопочки погнутые, Лакки, чего они погнутые-то?

— Э, синь бестолковая, то программы другие. Тебе-то другие программы на кой? Тебе одна требуется. — Хриплый хохотнул. — Да, синенький? Вот чтоб ты не баловался, умные дяди это дело маленько подсократили, понял, нет?

Сонник, подумал Вест. Сонник — это… “И Цзин”, например, сонник. В другом смысле это — “шниффер”, “щипач”, “балаганщик”. И — “сонник”. Такое тоже верно. Но здесь, по-видимому, не то. Прибор, наверное, какой-то. Сны, может быть, показывать? Затем Вест рассердился на себя. Опять гадаю! К черту любые “по-видимому”, “кажется”, “вероятно”. Надо просто слушать. Если нельзя увидеть, надо хотя бы услышать. Что они там?

— …значит, как договорились.

— Ну, еще бы, спрашиваешь! Только зачем?

— Хамишь, синенький. Твоего ли умишка дело. Свое получил? Чем недоволен?

— Прости, прости, Лакки, — забормотал гнусавый, — прости, с дурня какой спрос?

— Пошли.

— Пошли, пошли, конечно, пошли, Куру вот заберем… вставай, Кура, слышь, развалился, ну, кому говорят.

— Бу-бу-бу…

Вест поспешно задвигался, уползая с тропинки, замер в гуще. Они прошли гуськом, головы и плечи были над лопухами. Первый, в высоких сапогах, шагал твердо, у второго горбушкой оттопыривалась куртка на животе, третий постоянно спотыкался, последний сильно косолапил. Руки первый держал наверху, будто входил в воду или одевался. Весту очень хотелось увидеть его руки, но он их так и не опустил. У остальных руки были синими. Где? — послышалось уже за поворотом. А вон, Третья улица… — и стихло.

Переждав, он все-таки решил посмотреть, что там, наверху. Оттуда пришел хриплый Лакки и принес сонник, явную, чем бы он ни был, в Квартале редкость. И видел Лакки какого-то Большого Дэна, и вхож Лакки за какие-то кулисы и, продолжая ряд, в кулуары. Что и говорить, значительная личность Лакки, и впрямь на него одного надежда… Вест миновал пятачок сломанных, потоптанных лопухов (ну и лопухи здесь!), и вдруг, совершенно неожиданно, оказался на вершине. Плоская, неровная, вытянутая площадка — шагов сорок на двадцать — делилась наискость черной веретенообразной полосой. То есть это Вест сначала подумал о полосе, а потом понял, что это провал. Вид у провала был весьма странный и неестественный. У него, например, невозможно было разглядеть стенки… У него, казалось, отсутствовало третье измерение, словно на каменистую почву положили ровный непокоробленный лист черной бумаги, или во впадине до самого края скопилась тяжелая, как смола, жидкость. С опаской Вест придвинулся ближе. Вот она, Чертова Щель. Стала заметна глубину. Вест швырнул комочек слежавшейся глины. Комочек пропал из виду, едва пересек границу тьмы. Просто пропал, без дыма и запаха.

Хватит. Пусть его. Щель так щель, Чертова так Чертова. Первая тебе разгадка, что, как и почему. Тепло от нее легонько струится, да?.. Вест протянул ладонь над чернотой. Да, поднимается тоненькими такими струйками, как вода в душе. Может, полезное тепло, может, зловредное, но ведь не за этим ты сюда пришел, верно? Он обогнул Щель, переступил осторожно ее узкий левый конец, вышел на другую сторону.

И увидел город.

Город лежал в кольце холмов, в чаще, уровень которой был гораздо ниже уровня Джутового Квартала, и потому холмы представлялись настоящими горами. С этого расстояния улицы различались плохо, они темными черточками делили чуть более светлый фон. Вест никогда не видел этого города, более того, он никогда не видел такого города. На северо-западе курились желтым в красноту дымом четыре или пять тонких и сравнительно высоких труб. Он сделал еще несколько шагов, из-под ноги, больно задев пальцы, выворотился и покатился камень. Подскочив раз-другой, скрылся за обрывом. Тогда только Вест осознал, что эта сторона холма — сплошной обрыв, обрезанно нависающий по всей ширине верхнего края.

…Солнце садилось за холмы, слепя, высвечивая редкие облака розовым и золотым. Оно еще грело, но босиком на остывающей земле становилось зябко, ступни болели, исколотые и сбитые за день. Вест уселся по-турецки, чтобы меньше кружилась голова. Голод вполне можно было терпеть, но во рту после хождений и блужданий пересохло и не глоталось. (В халупе Ткача на лавке стояло всегда полное ведро; откуда бралась вода, он узнать так и не удосужился. Ткач бы и не сказал.) Пить хотелось ужасно, но нужно было дождаться Лакки. Как он пришел, неизвестно, но вернется он сюда обязательно, если только не умеет летать. Еще Весту пришла мысль о подземных ходах. Господи, подумал он, — где же я, где? Он хотел помолиться, но не успел — так и заснул сидя.

Вскинулся от того, что по нему зашарили, “Я это, я, Ткач, я”, — зашептали из темноты. Лежать было очень холодно, жестко, тут же начала бить дрожь. “Обыскался, — бормотал Ткач, — думал, случилось чего. Ты давай обопрись, вот сюда, вот, не упади смотри…” — “Ткач, — позвал он, — это ты, Ткач?” Он не мог стоять. “Ну а кто же еще-то, я, кто ж еще. кому быть-то, больше и не было никого, да? Не было никого, да? Ну-ну, не было, конечно, конечно, не видал ведь ты, да? А я уж думал, чего… А сейчас домой, вот пошли, осторожней, осторожней, дойти надо в целости. А дома-то, знаешь, углядел я ее, углядел! Ты как пошел, так я себе поголовный шмон учинил, да, а он ее, стервец…”

Если бы не Ткач, он десять раз сломал бы себе шею. Наверняка. Спуск был неимоверно длинным, тропинке давно следовало кончиться, а они все шли, и это был путь вниз. Веста колотило уже поменьше, он немного привык, проснулся и теперь старательно смотрел под ноги. Под ногами было темно, и время от времени он смаху натыкался на неровности и камни. “Ты меня слушай, — жарко дышал в плечо Ткач, — я один тебе советчик верный, только меня слушай, больше никого не слушай. Мы с тобой ого-го чего натворим, мы с тобой такие дела завернем, мы с тобой до Побережья… мы не лесные, мы с головой… и с тобой…” Наконец Вест сообразил посмотреть на звезды, чтобы узнать хоть, в каком он полушарии, но звезд в небе было мало, а тех, что светились, не набиралось ни на одно порядочное созвездие.

Бесконечный спуск вдруг кончился. По левую руку остался темным пятном никчемушный завалившийся штакетник, они с Ткачом утонули в темном тумане Квартала и тоже очень-очень долго добирались по улице, и всю дорогу Вест думал о ведре с водой. Дома — он и вправду почувствовал себя почти дома — на столе лежало нечто растерзанное, бесформенное, блестящее долгими лоскутками, рассыпавшееся кристалликами, крупинками и частичками. Вона! — заревел Ткач, — вона она проклятущая, это через нее я с тобой пень пнем…” Но Вест ничего не слышал. Он упал на колени, сначала окунулся всем лицом, но подавился, закашлялся и стал пить с ободка, обхватив ведро ладонями и наклоняя. “Воду-то! Воду-то зря не лей! — воскликнул Ткач. — Э-эх…”

Он махнул рукой и полез на полати. Студень успел слегка заветрить. Ткач поставил миску на край стола и сказал сердито:

— Ешь давай, ну.

И это первый из рассказов о Маугли, подумал Вест.

Он лежал животом на широченном подоконнике, разглядывая четырехэтажное здание в конце Пятой улицы. Дом господствовал над суриковыми и серыми крышами суриковых и серых коттеджей и длинных бараков. Первые лучи играли на оцинкованном листе, одиноко новом на пирамидальной крыше, столь же суриковой, как другие. Вест поворочался, высовываясь подальше, чтобы оглядеть, пока можно, улицу и дома, которые станут для него не улицей и домами, а сектором обстрела и ориентирами, и ему придется поливать очередями фигурки, и все это будет до вечера, или пока молодчики Гаты не подгонят танк, или пока не решит вмешаться Стража. Под локтями захрустело стекло. Осколки были, будто раздавили леденцового петушка, разноцветные и тоненькие, как первый ледок. Хорошо, что у них тут везде очень тонкое стекло, подумал Вест. И что комбинезон хорошо.

Раму высадил Ларик. Они ввалились сюда полчаса назад, запыхавшиеся, шатающиеся от усталости. Вест еще снизу заметил красивый витраж, и войдя первым, остановился завороженно в столбе цветного света. На лестнице шумно засопел Ален, и Дьюги застучал своей деревяшкой, и заклацали оружием остальные, а потом подошел белый, без обычной своей ухмылки, Ларик, бормотнул недовольно: “Ну, чо стоишь-то”. — и ударил дважды прикладом пулемета по брызнувшим стеклышкам, выломал раму, грохнувшуюся на мостовую, и Вест подумал: как же так, ведь наверняка засекут, но спохватился, что теперь, наверное, все равно.

Вест еще раз посмотрел на дом. Да, местечко ничего себе. Так и зовет посадить туда троих — четырех с пулеметами или с этими, как их, чудными трехствольными ружьями (а вообще-то дьявольская игрушка, особенно третий ствол, реактивный…), а лучше поставить на верхнем этаже орудие, да только как его туда вкатишь по лестнице, узкой, крутой, мрачной, воняющей кошками. Не в том, конечно, дело, что мрачная и воняет, а в том, что крутая и узкая. И наверху там наверняка не просторный зал, а крохотные каморки, сообщающиеся стиснутыми — не разойтись — коридорчиками, окошки низехонько, по одному на каморку, и перила — выщербленные грубые бруски на расшатанных железках — качаются, скрипят и того гляди отвалятся совсем… И хотя домик, несмотря на все, привлекателен, лезть туда никому не следует, потому что рядом, двести метров всего, и рамку не поднимать, стоит домик другой, в три, правда, но высоких этажа, с прекрасными пологими пролетами и широкими дверьми, и местечко здесь уже занято — ребята выправляют станины, корябая голубые изразцы пола.

Красивый особняк. Растрескавшийся зеленелый мрамор и стершаяся позолота, и цветные полукруглые витражи, и высокие сводчатые потолки… Остатки, подумал Вест, Вот именно, остатки, а никакие не “памятники раннего зодчества Края”, как толковал Крейн-самоучка. Ажурные полуобвалившиеся мостки над заболотившимися канальцами, сгнившие беседки, похожие на пагоды, мозаиковые фонтаны, облупленные, недействующие, овальные бассейны, бассейны которых забиты дрянью — уже засохшей и закаменевшей. Откуда они, каков был мир, погребенный под прямыми, как разрезы, рядами коттеджей, блокгаузов, форт-хаусов бетонных, прищуренных, словно доты, словно они вцепились в землю, не свою, отнятую… И это было не медленное наступление, нет. Город появился сразу, скачком, он не подминал под себя прежнее, он просто не посчитался с ним. Вест вспомнил виденный на Двадцать девятой, кажется, улице павильончик из старых. Павильончик жалобно торчал ногами, изумительной резьбы балками из серой стены, вставшей именно так, а не иначе, согласно затерянному в веках глобальному плану общей застройки, непонятному, обескураживающему нелепой жестокостью и механичностью.

Подошел Наум.

— Ну, решился, Человек? — в острых глазах его подрагивало, трусил Наум. — Ты давай решайся, а то хана.

Трусил, трусил синенький, от него даже спиртным несло, где только приложиться успел.

— Ты, слышь, давай не молчи, ты говори, сделаешь их или как? Или нам снова одним отдуваться?

— Дома очищены? Люди ушли? — спросил Вест.

— Какие Люди? А, жители… Ушли, ушли, ты давай лучше…

— Все ушли?

— Тьфу ты! С тобой о деле… Почем я знаю, все или не все, предупредили всех, а кто там, что там, — это не мое дело. Нашел о чем думать.

Вест сдержался.

— Кто предупредил? — спросил он.

— Я! — заорал Наум. — Я предупреждал, доволен? — Комбинезон у него на груди вздулся, псевдии при возбуждении стремились распрямиться, и зрелище было не из приятных. — Всех!

Всех твоих дорогих шлюх с их недоносками, всех трясучих юродивых, всех слюнявых…

— Заткнись, — велел Вест. — Сейчас же снаряди троих, чтоб обошли все дома.

— Да я! — начал Наум.

— Молчи. И поди-ка с ними тоже. Оставишь по одному на перекрестках, сам на площадь. Будете смотреть.

Наум постоял немного, покипел, потом шаркнул, кликнул Коротышку с Мятликом и того маленького Ткача, вечно оглаживавшего свою новенькую “зажигалку”. Они ушли.

Да, ребята, подумал Вест. Темные вы у меня. Спасибо, если хоть Город собственный знаете, а то — один — два квартала, да дорогу на комбинат и обратно. И все. Темные… Наверняка, где Восточная Трасса, не знаете. Даже Наум не знает. Казалось бы, ясно — на востоке, но нет никаких трасс на востоке, Джутовый Квартал на востоке. Путаница с Трассой получается. Местное тут в названии нечто замешано, из преданий, из изустных историй, фольклорное нечто либо жаргонное. И сколько километров или сотен километров, или тысячи километров по Восточной Трассе до Океана, не знаете. И действительно ли к Океану по ней, а не по “хитрой” Седьмой, например, улице, которая уходит в скалы, и всегда перекрыта Стражей с разрядниками на цепях. Вы даже что непосредственно за Занавесным хребтом не знаете. И я вот из-за вас ничего не знаю. Эх, хорошо бы, действительно, затесаться в Стражу, но ведь там народ дошлый, там уйма всякой техники, это ведь куда деваться, это не военные даже дела, а мощь аппарата, фундамент. Нет, в Страже меня живо расколют, нечего мне там искать. И Большой Детектор, и психогеника, и Усвоение обветшалое — все тут. Нельзя мне в Стражу, я только колесников лопушистых гожусь дурить…

Дом был огромен. Причудливые башенки высвечивала блеклая луна, от которой шли такие же блеклые, неверные тени. Из-за них фасад легонько плыл перед глазами, а может, Вест просто вымотался. Он поднял голову, выискивая очертания Лунной Женщины, но там было бело, и пятна неправильной формы ни во что не складывались.

— Господин… Пожалуйте, господин.

…Старикашка Сто пятый появился на пороге Наумовой хижины минут через тридцать после того, как утомленный рассказом Наум захрапел. Вест не уснул. Он сидел, обхватив колени, и думал о мире, про который узнал сейчас некоторые из его тайн. Страшных тайн. Страшненьких. А сколько Наум не сказал, а сколько наврал, сколько не знал?.. Сто пятый вызвал Веста, отрекомендовался дрожащим шепотом и принялся делать знаки, могущие быть истолкованы как просьбу следовать за ним и, одновременно, готовность услужить во всем. Вест как должное воспринял и восхождение на Чертову Щель, и головокружительный спуск по тому самому обрыву, где вчера вечером видел своими глазами отвесную стену.

Ну, ладно, думал Вест, не заметил и ладно. И плевать. Да, Наум предупреждал, будут интересоваться. Уже, значит, заинтересовались? Куда же он меня… Черт, жалко, пистолет у, Наума обратно не вынул. Ничего. Как это, независимая информация, ой, как нужна! А Наум — он Наум и есть. И черт с ним. Но. однако как-то слишком мирно мы идем, я по-иному как-то представлял…

Вест снова вгляделся в Сто пятого. Ткач. Старенький, синенький. Идет, бормоча под нос, то ли злорадствуя, то ли причитая. Он и в Квартале все бебекал вокруг дома. Но Наум отмахнулся, сказал: Дживви-дурачок, — а кто такой Дживви?

В переулке взревело. Если бы всю дорогу не молчали будто вымершие дома, и не шмыгали одни в лунном свете поголовно серые кошки, Вест сказал бы, что это мотоцикл. Мощный. И не один. Старикашка Сто пятый моментально сжался, дернулся туда-сюда, метнулся к затопленной тьмою стене и замер там, едва слышно пискнув. Вест сообразил, что надо живее убираться, но успел лишь шагнуть — и они пролетели мимо.

Они были размазаны, как на кадре, их мотоциклы рявкнули, смрад запершил в горле. На шлеме ведущего светилась хвостатая звезда зеленого цвета, на шлемах двух других — белые. Зеленый проскочил в миллиметре. Веста развернуло, он едва не очутился под колесом белого, но твердым выступом — зеркалом, локтем? — ему садануло между лопаток, и он грохнулся лицом на булыжник. Стало очень больно и спину, и лицо, и Вест долго поднимался, а когда поднялся, за крышами раздался близкий грохот, и всплыл клуб огнистого дыма. Там был тупик, они со Сто пятым только что миновали его.

— Сюда! Господин, сюда, скорее!

Старикашка перебежал дорогу, затащил его в нишу на освещенной стороне. Стоять было неловко, плечо почти высовывалось из тени.

— Что ж ты меня бросил, гад?

— Ш-ш…

— А кто это?

— Тише, тише, господин, они вернутся, они вас видели…

— Давай на ту сторону тогда.

— Да тише! — простонал Сто пятый. — Вот они…

Мотоциклисты остановились не доезжая. Теперь их осталось двое, оба с белыми звездами. Головы повернуты к теневой стороне. Один что-то сказал, другой, кажется, засмеялся. Первый еще сказал, кажется, повторил. Тогда другой выдернул из-под руки блеснувшее, и в нешироком коридоре стен продолбила очередь. Пули крошили камень почти там, где до того прятался Сто пятый; некоторые рикошетили с гнусным мявом.

Вест замер. Сто пятого била дрожь. Вест притиснул его рукой Первый мотоциклист терпеливо дождался, пока у стреляющего не кончится магазин а затем хлестко врезал ему под звезду на шлеме. Кретин! — донеслось до Веста. Звонкий какой-то голос. Мотоциклы грохнули, рванули, — первый, за ним, чуть взвильнув, второй. Сто пятый начал кашлять. Он перхал и брызгал слюной. Вест не мешал ему. Ежась от боли, он трогал щеку и бровь. И нос. Потом сказал:

— Ну?

— Сейчас… сейчас, — просипел Сто пятый. — Сейчас идем, господин.

Они двинулись дальше.

— Кто это был?

— Да кто ж его знает, господин, всех их рази упомнишь, я и то половины не знаю.

— Вообще, кто это был.

— А щенки. Держать их надо на привязи на хорошей, а не мотоциклы им. С них, извиняюсь, по шесть шкур спустить мало, а они вон что. Как они на Северную Окраину-то пробираются, игрушки у них видали какие? Э-эх, Стража наша Стража, все куплены-перекуплены…

— Значит, здесь — Северная Окраина? — переспросил что-то вроде бы уразумевший Вест.

— Там Окраина. И Пустошь там, — старик махнул рукой куда-то. — Где они, думаете, автоматы понабрали? Ведь охраняться должна Пустошь-то, а! Извиняюсь, дубины сиреневые там только брюхо чешут да номеров друг дружке проигрывают.

— Как проигрывают?

— Кто как. На замазку, на нож, на кулак. На пулю редко играют, пуля — это им, по одному если, скучно, несолидно считается, да и по головке не погладят, палить-то без приказа… Они ж сменные, они в Квартале не реже раза в месяц ходют, там и расчет на месте. А вы что ж думали, в Городе, эва, еще у научников скажите, куда хватили! Не-е, они в Квартал…

Вест открыл рот, чтобы сказать, что он в общем-то ничего не говорил, а, напротив бы, послушал, но Ткач Сто пятый остановился.

— Я извиняюсь, пришли мы, господин…

И вот дом.

— Господин… Пожалуйте, господин.

Дверь — тяжеленная, с массивным выщербленным кольцом, — нежно пропела что-то свое, растворяясь. За ней была лестница, поднимающаяся широким полукругом, и с нее навстречу скатился некий шарик в огромном блестящем одеянии, которое Вест, прищуриваясь от света, определил как исполинских размеров халат. На наспех натянутой вдоль перил лестницы матерчатой полосе было наляпано вкривь и вкось:

— Привел! — возликовал шарик из роскошных глубин. — Ай, старикашачка, ай привел!

— Изволите видеть, — прокашлял Сто пятый.

— Пожалуйте, пожалуйте, — тоненько зарокотал шарик, хватая Веста за уцелевшую пуговицу. Сто пятому: — Иди, старик, иди, позже получишь… стой! Это чего? — Он ткнул Весту чуть не в самый глаз пухлым пальчиком. — Это ты чего?! Недоглядел?!

— Я извиняюсь, — гордо сказал Сто пятый. — Это не я, это они сами.

— Я тебе поизвиняюсь, сволочь! — завизжал шарик. — Я тебе поизвиняюсь! Год уже лишний коптишь! Пшел вон!

— Послушайте, — сказал Вест.

— Эйн момент, сюда, сюда прошу…

Шарик провел его по лестнице, приятно остудившей ступни, по короткому коридору к двери, за которой оказалась ванная; сам не вошел. Ванная была обычной, только сильно замусоренной и лет двадцать не обновлявшейся. Вест сел на краешек, его не держали ноги.

Все. Все кончилось, ужас прошел, кошмар отлетел, я проснулся. Все. Я отпарю грязь и вонь, а потом мне просунут в дверь новый костюм, мне больше ничего не надо, неважно, что там болтал Наум, что будет потом, важно сейчас отмыть грязь и переодеться, и не хочу я больше ни о чем думать… Потянулся к зеленелому медному крану, под шум содрал Наумову куртку. Вода чем-то таким попахивала. Специфическим. Чистилище, усмехнулся он. А может, санобработка. Но все равно.

Так, подумал Вест, “одежу” мне тут новую не справили.

— Слушай, так нельзя мне обувь какую-нибудь?

— Что вы. Ни в коем. Только так. Колорит, понимаете? Они должны… должны почувствовать…

Шарик тащил его по коридорам и анфиладам. С портьерами, гардинами, креслами, какими-то явно музейными столешницами, картинами, шкафами, каминами, стеллажами книг в тяжелом золотом тиснении, фарфором в горках и свечами в канделябрах. То неожиданно затемненным, то залитым нестерпимым светом от дребезжащих люминисцентных ламп, что лепились к потолку где придется и как придется, а голая проводка свисала дугами.

— Ничего у нас? — проговорил Шарик. — Маленько вот подработать… Мы его недавно захватили… Освещение вот уже провели…

Захватили. С боем?

— Ну, выбили недавно, — как бы угадав вопрос, пояснил тот, — разрешение получили. Сам ходил в Управление, кланялся, чего-то там они себе… Все законно, а вы как думали, дали бы нам, кабы самовольно въехали, раннее зодчество, что ты! Но мы, — он обернулся, подмигивая, — мы — сила. У нас скоро…

Значит, что мне говорил Наум? — думал Вест. Он мне говорил так: масса группировок, разрозненных и разъединенных, зачастую с противоположными интересами и потому питающих друг к другу неприязнь вплоть до открытых боевых действий. Ссылался на прецеденты, ничего конкретного не называя. Банды между собой и какая-то там Стража против всех. Чушь, феодализм. И всем нужен непременно я. Или такие, как я, — по недомолвкам Наума можно догадаться, что я не первый…

Шарик втолкнул его.

Ничего не было слышно: музыка (это, наверное, все-таки была музыка) воспринималась как накаты ровного гула. Ничего не было видно — Весту почудилось, что его посадили во взбесившийся калейдоскоп. “Пойдем, пойдем! — проорал Шарик на ухо. — Здесь не поговоришь!”

Дальше было тише. После красной комнаты была синяя, потом сразу — столовая. Здесь ели. Стол вывернут по ходу коня, ослепительный свет, народу полсотни, гомон, при появлении Веста — дружное “Ах!”

— Кого привел, Простачок? — крикнула пьяненькая женщина, на нее зашикали. Вест представил себя со стороны.

— Ну, Простачок, — заревел голос из головы стола, — ну, толстячок! Ну, порадовал гостем дорогим! Ну, удружил! Да ведите, ведите гостя, сажайте по руку правую, почетную, угощайте!..

— ОН, — заглавными буквами шепнул Шарик. — Прошу же. Прошу, прошу…

— Ах! — подлетела дама в голубом.

— Неужели! — подлетела дама в сером.

Куда он привел меня, подумал Вест, в бордель?

Он сделал лучшее, что мог, — перестал сопротивляться. Дамы, блестя глазами и камнями, подвели его к странной конструкции инвалидному креслу. Оно было совершенно закрытым и напоминало более всего золоченый саркофаг на колесах.

— Рад, — густо произнес динамик в верхней части саркофага. — Глубоко тронут. Польщен присутствием. Всем, — саркофаг развернулся к столу, — всем налить в честь дорогого гостя. — Все налили. — Всем пить! Виват!

— Виват! — грохнуло застолье. Вцепившись в Веста, дамы повлекли его к столу.

Та, что в сером, помоложе. В голубом — поинтересней. И обе увешаны драгоценностями. Вест не очень разбирался, но если все настоящее, трудно даже предположить, сколько это стоит.

— Нет, пожалуй, не бордель.

— Не поверите, но я в первый раз вижу…

— Мне стыдно признаться, но я тоже в первый раз вижу…

— Что? — спросил Вест.

— Ах, эта наша дыра!

— Ах. эти наши ужасные законы!

— Законы? — спросил Вест.

— Мы не представились. Илана. Мой муж, он работает на Седьмой — вы понимаете? — на Седьмой улице, говорит…

— Милочка, ваш муж здесь никого не интересует!.. Эсмеральдина. Для вас — Эсси.

— Очень приятно, — сказал Вест.

— Мы знаем… — прошептала, склонившись, Эсмеральдина в голубом.

— Знаем… — откликнулась Илана в сером.

— Да? — сказал Вест.

Эсмеральдина все теснее прижималась к нему. Она была мягкая. Все-таки бордель.

— Пожалуйста, умоляем вас, вам же нетрудно…

— Умоляем…

“Что?” — подумал Вест.

— Смотрите, гобелен! — пропищала Илана в сером. — Говорят, он очень старинный… Пусть он упадет! Нет, пусть он вспыхнет и упадет. Прямо на Абри Кудесника, то-то будет смеху!

— Илли, — строго сказала Эсмеральдина, отлепляясь от Веста. — Илли, вы переходите. Гобелен, — это вообще не то. Сделайте… сделайте, чтобы разом погасли все светильники и загорелись свечи! Ну. пожалуйста! Вы же все равно потом будете, сделайте сейчас. Пусть все видят, что это мы вас упросили. Мы вас умоляем…

Вест сглотнул, чтобы пропал комок в горле.

— Илли, мы ужасные нахалки! Гость с дороги, а мы совершенно не ухаживаем… Но, право, нам так интересно… Угощайтесь же, угощайтесь! — Треща в оба уха восторженную бессмыслицу, они принялись его потчевать.

Еда.

То, что эти бабы наворотили ему в красивую квадратную тарелку, было очень похоже на копченую рыбу, очень похоже на окорок и очень похоже на салат из осьминогов с очень похожими на шинкованный лук дольками. Прибор был наистариннейшего серебра. Вест украдкой оглядел стол. Стол прогибался от изысканных закусок и пикантных блюд, но все было смешано в кучу, нежное — он попробовал — филе нарублено неряшливыми толстыми ломтями, пергаментные обертки от фаршированных дроздов валялись меж тарелок и в самих тарелках, сыр-пикан плавал в неприятного вида соусе, ополовиненные бутылки без этикеток, ополовиненные плошечки, соусницы, залитая и загаженная скатерть…

Вест перестал пробовать и начал есть. От соседок он постарался отключиться.

— Ерунда, — веско сказали напротив.

Вест посмотрел — пожилой розовый мужчина обращался к субъекту с лицом, как подошва.

— Ерунда, маслом вы вообще ничего не добьетесь, сударь. Посмотрите на меня, — он коснулся щек, — нежная кожа, никаких следов. А почему? Имею продукт знаменитейшей фирмы, я вам говорил…

— Ссудите, Мастер, — промолвил высушенный.

— …я говорил, — не обращая внимания, разливался розовый, — не связывались бы вы, сударь, с Иохимом. Сам проходимец и подручными держит шваль. Ну вот вы, что вы у него берете, “Волну”?

— Д-да.

— Ну и? Результат, по-моему, налицо. То есть на лице, ха-ха, простите за каламбур…

— Мастер, ссудите…

— Перестаньте попрошайничать, Григ! На что вам мазь вы же из цеха не вылезаете, чего вы ждете, чуда? Самые лучшие препараты бессильны перед образом жизни. Вам нужно менять режим. Уходите вы оттуда, чего вы там забыли?

— Обещают… Все-таки льготы, год добавочный…

— Ну и что? Год! Через десять лет — еще год, чего, спрашивается, ради? На что вы станете похожи? У вас расстроилось с Иззи… бросьте, бросьте, это всем известно… думаете, почему? Иззи мать все уши прожужжала, что иметь мужа с ярковыра-женными признаками, значит, бросать вызов обществу. Да, элементарная бабья дурь, но в конце концов, кто создает мнение? Нет-нет, так пренебрегать собой — безрассудство. Да еще с вашей наследственностью. Я не хочу вас обидеть, но это, как говорится, нельзя сбрасывать со счетов…

— Мастер, — взмолился высушенный, — я прошу у вас помощи, а вы читаете мне проповедь. Я и без вас знаю, что “Волна” помогает, как трупу горчичник, но мне просто не с кем связаться. Я не знаю имен, и меня не знают, прямо хоть говори с нашими скотами. Я кручусь в этом колесе…

— А ну-ка стоп! — прошипел пожилой, хватая высушенного за плечо и моментально бледнея. — Григ, вы не в своем цеху, не орите.

— А что я сказал? Я сказал только…

— Молчите! Прекратите орать. Я достану вам препарат, только не вопите на весь дом. Не хватало, чтоб вас услышал Кудесник.

— Да при таком фоне его “слухач” с пяти шагов не возьмет. Но что…

— Ничего. — Испуг пожилого проходил. Он промокнул лоб. — Ничего. Ешьте, пейте, мы не в том месте, чтобы заводить подобные беседы. Пейте. Пейте, на нас уже смотрят.

Высушенный мельком взглянул на Веста и уткнулся в свою тарелку. Вест занялся рыбой. Рыба была вкусной, кусок, исходящий жиром, на просвет отливал розовым золотом, пахло от него замечательно… Но где вы видели рыбу, у которой слои тканей образуют на срезе четкую клеточку, как в ученической тетради? Вест не рассуждал, он, похоже, окончательно утратил к этому способность. В подвернувшийся фужер налил прозрачной жидкости из бутылки без этикетки. Спирт протек в желудок, в ушах зашумело.

По-видимому, Простачок втолкнул его сюда в переломный момент. Тогда сидели все относительно пристойно, а теперь, хотя не прошло и получаса, присутствующие явно перепились. Субъект напротив лежал подошвенным лицом в тарелке. Дамочки, оставив Веста, одна млела в обществе соседа с той стороны, другая обменивалась недвусмысленно страстными взглядами с появившейся из ниоткуда кукольной девицей. Вест давно обратил внимание — таких кукольных, между собой похожих, за столом было несколько, но все сидели с мужчинами. Пожилой розовый куда-то делся. В дальнем конце закричали, завизжали, кто-то вскочил, на него кинулись, усадили обратно.

— Па-прашу встать! — проревело со стороны саркофага. — Вста-ать!

Все зашевелились, кто мог поднялись, отчасти даже прямо. Вест тоже встал.

— Сегодня мы, — еще громче заревел динамик, — имеем честь…приветствовать… находящегося среди нас, на нашем… скромном собрании… и просим высокопочетного гостя продемонстрировать (На Веста заглазели) всю мощь… вершин знания, достигнутых… где куются лучшие… разбив мифы и традиции… мы…

Веста сзади подергали за куртку. Пьяненькая женщина, которая спрашивала, кого привел Простачок, тихонько улыбалась и только прикладывала ладошку к губам. Личико у нее было хорошенькое. Она вообще была ничего, но ее сильно подпорчивали круги под глазами. А сами глаза были серыми. Женщина казалась не пьянее, чем когда он пришел.

— Пойдем, — проговорила она. — Он надолго завелся. Я тебе своими словами, если хочешь, потом перескажу.

Вот именно, подумал Вест. Чего мне не хватает, так это чтобы кто-нибудь пересказал мне своими словами.

Сначала была синяя комната, потом красная. Потом они куда-то повернули, и Вест потерял ориентировку. Ладонь в руке была теплая и чуть-чуть влажная, от женщины пахло водкой, и Весту стало уютно.

— А! Буза все это, просто Кудесник перед Фарфором выкаблучивается, себя хочет показать.

— Фарфор — это имя?

— Ну, ты Фарфора не знаешь, я молчу! Фарфор на Тридцатых всему хозяин, понятно?

— Понятно.

— Молодец. Еще от Попугайчика морды пришли — сама видела; от Гаты есть, говорят, да только, наверное, врут. Все из-за тебя Кудесник наприглашал, похваляется. А я тебя украла. Себе возьму. У-у, совсем съем! Ты не дрожи, не съем. Ни вот кусочка Шеллочка от тебя не откусит.

— Я и не дрожу.

— Зря. У нас, бывает, едят. От костянки, говорят, помогает. Дураки верят. А от костянки ничего, я тебе скажу, не помогает, никто не знает, что она такое есть, вот и врут.

Вест как-то сразу ей поверил — а что прикажете? — и попытался запомнить дорогу.

— З-заходи! — скомандовала Шеллочка, когда они оказались перед маленькой дверью в укромной нише. — Моя каморка. Кудесник сдохнет — не найдет.

Будуар у Шеллочки был под стать, и в нем царил хаос. Наравне с хаосом в нем царила бескрайняя низкая кровать под то ли изъеденной молью, то ли прожженной во многих местах мохнатой тряпкой, с божкам по углам, с балдахином, на котором отсутствовала добрая половина кистей. Было множество разношерстных тумбочек, секретеров, канапе, козеток, пуфиков и банкеток. Все а-ля Людовик-Солнце, но не белое, а красное, и не красного дерева, а крашеное.

Вест сел в подвернувшееся креслице — оно взвизгнуло — рядом с ночным столиком, стал наблюдать за Шеллочкой. Та ходила по комнате.

— Между нами, он неплохой, — говорила Шеллочка. — Когда трезвый. — Хихикнула. — И когда вылазит из своей консервной банки. Ты думаешь, он что? Он здорового здоровее, это так, блезир… И ведь черт его знает, чего-то он, значит, задумал, если по суткам в железке сидит. А железку ему сработал один жестянщик с комбината, ну, Литейщик. Тьфу-тьфу-тьфу, рожа жесткая, а туда же — “киска”, “девонька”, — Шеллочка добыла откуда-то початую бутылку. — Давай выпей, а то что-то ты трезвый больно, не успел что ли… Во-от. А потом у него костянка началась, у жестянщика того, я как услышала, мне так жалко-жалко стало, а чего, спрашивается? — Она присела на край кровати, подперла подбородок ладонями и стала похожа на маленькую девочку.

— Все вы пропадаете, — сказала она. — Кто где. Ты тоже пропадешь. Понесет тебя куда-нибудь… На Пустошь не ходи, — приставила она палец к Вестову носу. — Куда хочешь ходи, а на Пустошь не лезь, запомнил? Э, что с тобой, ты ж еще теленок. Телок ты бессмысленный, ничего ты не понимаешь…

— Да, — сказал Вест, обрадованный таким поворотом дела, — я ничего не понимаю. Объясни. Мне никто не хочет объяснить. А я совсем ничего не понимаю. Совсем, правда. Я…

— Дурачок, — перебила она его. — Думаешь, я что-нибудь понимаю? Да здесь, если разбираться начнешь, облындишь в два счета, что ж я сама себе враг? Ты пей, пей лучше, бери пример с Шеллочки, она весь день просыху не знает, и ей хорошо. Тут у нас все пьют, — громко прошептала она, едва не касаясь губ Веста. Лоб у нее был потный, короткие прядки липли. — Я тебя еще увела, ты видел бы, что там… Думаешь, я люблю голая на столе игру каблуками давить? Думаешь, да? А… тебе! Это все Абри, он, потрох проклятый, он…

Шеллочка вдруг заругалась и заплевалась, тряся кулачками. Вест не знал, как быть. Он хотел встать, но у Шеллочки все прошло, как началось, быстро, и она продолжала лишь тихонько поскуливать, размазывая по щекам черные волосы и сморкаясь в край балдахина. Вест посмотрел на свою руку, все еще держащую бутылку без этикетки. Бутылка звякнула о металлический бок некрупного куба со множеством малюсеньких разноцветных блямбочек на стерженьках. Стерженьки торчали из пазов и были, наверное, подвижными. Потом Вест посмотрел на Шеллочку.

— Жизнь собачья, — сказала Шеллочка. — Сядь ко мне, а?

Вест пересел на кровать. Плечи у женщины мелко вздрагивали.

— Я, ведь, знаешь тебя зачем утащила, я думала веселее будет. Наше бабье как помешалось — Человек! Человек! Живьем бы Кудесника в его железке испекли, не вели он Простачку тебя доставить… А мне что, мне здешних хватает, наших. Их пока всех перепробуешь, по второму разу захочется, — она опять хихикнула. — Ты поцелуй меня, а? — вдруг попросила она жалобно. — Ну, пожалуйста…

Цепкие пальцы зашарили по нему, Шеллочка придвинулась.

— Подожди, — сказал Весь. — Подожди, слышишь.

— Ну, пожалуйста…

— Погоди, я тебе сказал! — Он оторвал от себя ее пальцы. Погоди.

Глаза раскрылись.

— Чего? Чего ждать!

— Ты мне не все еще рассказала.

— Что рассказала? — Она отодвинулась. — Что я тебе должна рассказывать?

— Насчет здешних и вообще…

— Что вообще? Что — вообще? — Она вновь бурно задышала, но уже от гнева. — Ты кто? Чего тебе от меня надо? Ты шпионить сюда явился? Ты… ты… — Ее снесло с кровати, она забегала по ковру — от стенки с гравюрами до стенки с кинжалами. Вест мысленно пожелал, чтобы ни то, ни другое не попало ей под руку. Кинжалы — это понятно, а гравюры были в тяжелых рамках.

— Ух-х, свяжешься с Кудесником, — злобно бормотала Шеллочка. — Сколько можно… Я ведь, — остановилась, постучала себя в грудь, — я ведь еще те времена помню, когда он не то что в жестянке своей, пешком ходить боялся, все швырял, как крыса… Кто ему все это сделал, все эти хоромы чертовы, кто?

— А я причем? — сказал Вест, от неловкости вертя в руках куб со стерженьками. С обратной стороны куба была воронка.

— Ты… ты из-за этого, да? Ты думал, я… да? — Она оказалась рядом, выхватила куб, швырнула обратно на столик. — Дурачок, вот дурачок какой. Это же еда, выпивка, шмотки по мелочи… И правда теленок. Оставь его. — Она быстро легла, раскинувшись в центре своего спального заповедника. — Иди ко мне, иди…

Вест решил хоть что-то прояснить.

— А сигареты?

— Как? — переспросила Шеллочка.

— Ты говоришь — еда, выпивка, мелочь всякая, — а сигареты?

— Повтори еще раз, пожалуйста.

— Сигареты. Си-га-ре-ты. Чтобы курить. — Он показал, как курят сигарету.

— Никогда не слыхала, — помотала она головой. — Перестань. Иди лучше, ну.

Так, подумал Вест, опять дебри. Может, напиться, а? И — к ней. А что?

— Пойду я, Шелла, — сказал он. — Не сердись.

— Ну и вали! Вали, чтоб ты…

Затворяя дверь, он увидел, что Шеллочка пьет, запрокинув белокурую головку, прямо из горлышка, и водка льется ей на грудь, растекаясь пятном по безрукавке.

Куда идти, он не знал и пошел влево, потому что там было тише. По обеим стенам до самого потолка висели картины. Их вообще было много в этом доме, но лишь теперь он мог приглядеться как следует. Вот это похоже на Дега, а вот то — почти идентичный Ван-Гог. А вот — рисунки в стиле Кокто. Но именно в стиле, не более. Подлец Ткач, ну ничего ведь не рассказал действительно стоящего. Конспиратор чертов. Но тогда у них тут все и впрямь на порохе. Не очень, правда согласуется с только что виденным, хотя… Может быть, пир во время чумы? Надо же, попал. Как хоть город называется, узнать. Постой! Они же… Они же здесь были с нормальной кожей!!! Вест остановился под очередным шедевром. Ну да, ну да. Шеллочка беленькая, тот пожилой. Мастер, он розовый, в углу, помню пьянь какая-то, тоже — нос сизый, физия буро-малиновая, затылок кровяной, апоплексический, все как полагается… Ткач, Ткач… Ну вот, еще одно, что я без тебя узнал.

Вест поковырял ногтем полотно, под которым остановился. Чешуечка легко отскочила. Старое. Ему пришло в голову, что это может быть подлинник. Ценность. Чей бы ни был, какого мира, но подлинник, но — ценность. А я ее ногтем. Кстати, в этом случае картина должна быть на подключении. Он осторожненько заглянул за холст. Там было много пыли, и болтались хвосты мочала, на котором шедевр висел. Вест отошел на шаг, вгляделся. М-да. Что ж это я живописи-то ни черта не понимаю. Отличить, скажем, Дюрера от Пикассо отличу, но чтобы понять… Ну, пейзажик и пейзажик, что он там хотел выразить, поди разберись. А если все они подлинники? Здесь-то она есть, эта сеточка, черт, как ее… Плевать, решил он. Впереди темнота сгущалась. Вдоль стены стали попадаться мягкие диванчики, а там, в конце, где было темнее всего, на диванчиках копошились. Подойдя ближе, он понял, что там делают, и поскорее свернул в первую попавшуюся боковую дверь.

В этой комнате, круглой, посредине стоял стол, тоже круглый, и тяжелые кожаные кресла обрамляли его. А вокруг были книги. Гораздо больше, чем он видел за последнюю неделю. Гораздо больше, чем он видел за всю жизнь. Он решил, что книги это самое то, что надо, и хорошо бы запереться здесь на пару суток и как следует почитать. Он опасался лишь, сумеет ли он их прочитать, все-таки разговор разговором, а чтение он мог не усвоить. Хотя безграмотный плакат на входе прочел, и можно надеяться… На дверцах шкафов поверх изящной фурнитуры были навешаны массивные замки. На всех. Вест погладил стекло, за которым стояли книги. Переплеты одинаковы, академические, безлично-незыблемые.

Весту расхотелось читать эти книги. Пройдя библиотеку насквозь, он долго искал выход, одновременно стараясь не приближаться к эпицентру жизни этого дома, путался и натыкался в темноте на предметы и пробегал освещенные места. Он не нашел ни выхода, ни лестницы на первый этаж, ни хоть какой-нибудь мелочи, нарушающей однообразие комнат, заваленных, завешенных и заставленных шедеврами и ценностями. Наконец он швырнул в викторианское, а может, елизаветинское, окно викторианским же, а может, елизаветинским, табуретом и спрыгнул в ночь.

Ему совсем некуда было идти.

Ребята сидели кружком у казенника и резались в кости. Вест остался дежурить у окна. Чего у них не отнять, подумал он, так это хладнокровия. У меня все поджилки трясутся, а им хоть бы что. Они так же переругивались над ставками и бросками на явке у Мятлика, и когда ждали в засаде Гату на Двадцать восьмой, и в Квартале, еще до того, за войлоком Наумовой норы, Дьюги ощерился, покопавшись в кармане, и метнул через стол пару “заветных” — чего так-то сидеть, мужики… Собственно, они заполняют костями весь досуг. А ну-ка Ален? Гляди, сидит со всеми, куда только спесь подевалась, оглядывается слишком часто, все-таки нервничает, ну да его тоже понять можно, кому-кому, а ему живым попадаться совсем противопоказано. Да, Гату, нам не простят…

… Я пришел к Крейну на четвертые сутки. Единственное имя, которое мне дал Наум, и я спрашивал всех встречных-поперечных. Как правило, на меня действительно пялились, тут ты мне, Наум, не соврал. Крейн оказался милой, щуплой и лопоухой тварью с добрыми глазами и сохлой ногой — из таких и получаются первостатейные книжные черви. Напоил, накормил, простым, человеческим, кашей какой-то, больше все равно ничего не было, и первый вопрос: а что за книги я видел у Абрахэма? Вы понимаете, Вест, у него есть такое, что, что… я не знаю просто. И стоит! Вы понимаете, стоит! Ему не надо! Он изредка перед гостями бахвалится, если кто понимает, вам бы тоже показал, не сбеги вы. У него есть вещи, которые невозможно найти, которых нигде нет, которых вообще нет. — а у него есть! Ну, я понимаю, там, живопись, коллекционные сервизы, мебель, но книги-то, книги!.. Он просто негодяй, вы слышите, негодяй! Это нужно всем! Всем! А он набил шкафы и повесил замки, у него там, знаете ли, замки… ах, да, вы видели…

Короче. Крейн Кудесника знает, да его многие знают, личность темноватая, все махинирует, достиг на поприще меновой торговли монополии в Городе — на черном рынке, разумеется, — но погубит его тяга к роскоши либо друзья разорят, прихлебатели, это уж как пить дать. А он, Крейн, несколько раз, наскребая по крохам, выменивал у Кудесника редкие книги — одиночными операциями Кудесник, хоть и широкая душа, а никогда не брезговал.

Это была не область. Это была не страна. Это была планета. Чужой мир во Вселенной. Какая это была Вселенная, Вест выяснить не смог, скорее всего, тоже чужая. Параллельная, так сказать. Или, если вам нравится, по теории матрешек. Он не мог выяснить точно и как попал сюда, и зачем. Тогда он стал выяснять, как здесь живут, и выяснились вещи страшненькие.

Три столетия назад произошло разделение. Что было до. можно лишь предполагать с разной степенью вероятности. Разделение, и это очевидно, явилось плодом усилий, к нему направленных, и знаменовало новое качество в развитии того общества, которое эти усилия предпринимало. Жизнь этого мира болезненным и невероятным образом разделилась. В одном полушарии было сосредоточено материальное производство, другое (ибо на планете было всего два материка) сделалось прибежищем сил, что строят здание духа, — науки в смысле фундаментальных изысканий, искусств и прочих сокровищ мысли и души. Все были ничего (здесь, в Крае, та сторона так и зовется — “та сторона”, обычно безо всяких заглавных, просто все сразу понимают, о чем речь), но Разделение было не только территориальным и духовным. Нет.

Население Края составляли вокеры.

При Разделении большей части жителей — всем занятым в производственной сфере — были внесены кардинальные изменения в генетический код и потомство, уже на стороне Края, родилось вокерами, а не Людьми. Вокеры — особи биологически профессионально-ориентированные. И в анатомии своей, и в физиологии, и в психике. Как это было сделано, по чьему приказу, для чьей выгоды, был ли процесс “обращения” насильственным или недальновидно добровольным, какие сопутствовали события, — узнать не представляется возможным. На эту тему письменные источники отсутствуют напрочь. Зато масса книг по истории Края, где на все лады склоняются успехи и небывалый взлет в — экономике, и вследствие его — создание новых памятников культуры “там, на той стороне”… Ни самих памятников, ни описания их Вест также не обнаружил среди восторженных фраз и деловитых, но отнюдь не менее восторженных цифр, которые ему, кстати, ничего не говорили.

На сем официальная история заканчивается. Начинается история неофициальная. Начинается с того, что Разделение произошло по всем признакам, не триста лет назад, а гораздо позже Может быть, даже менее ста лет назад. Слишком уж расхлябан этот мир, чтобы продержаться в. исконном виде три века Подтверждение тому сами вокеры. Если абстрагироваться от возмущения и сострадания, то есть говорить о них как о продукте, кто уж знает какого технологического процесса, то продукт получился из рук вон некачественный. Вокеры живут мало — не дольше пятидесяти — пятидесяти пяти лет, болеют неведомыми (не с точки зрения Веста, чужака, а с их собственной точки зрения) болезнями, имеют детей-уродов, совершенно уж ни на что не похожих. Причем, кажется, продолжительность их жизни как-то кем-то регулируема, что представляет собой одни из 1лавных рычагов власти. Но опять же — кем? Власти — чьей? Официальные источники написаны в стиле одинаково возможном и при диктатуре, и при демократии. Еще: вокеры наделены различными качествами, которые они не в силах применить в чем-либо, а нередко и просто сами в себе распознать и понять. Исключением является пассивная телепатическая восприимчивость, используемая, в частности, для обучения, но не только. К тому же в Городе из промышленных предприятий присутствует один металлургический комбинат да фабрика в Квартале. На комбинате работают Литейщики, на фабрике — Ткачи. Но кроме них и кроме достаточного для воспроизведения числа женщин, в городе живет еще масса вокеров, которые хоть и не называют себя Людьми, с виду ничем не отличаются. Для естественно вероятных отклонений от генетической программы их слишком много.

Облизав ложку, Вест испытал прилив обязательной послеобеденной неловкости. Мешок с крупой, что хранился в ларе под лежанкой, уже ощутимо убавил в весе с того дня, как Вест поселился здесь.

— Послушайте, Крейн, мне очень неприятно вас объедать. Крейн деликатно прожевал и тоже отодвинул тарелку.

— Слышать не хочу, — сказал он. — В вашем лице я имею уникального собеседника. Только, — он улыбнулся, — вы даете очень сырую информацию.

— Ну, как могу, — сказал Вест.

Он отнес посуду в угол, свалил в чугунную обливную мойку, всю в размазах ржавчины, стал мыть. Взял квадратный стакан, напился. И вода была ржавая.

— Скажите, — спросил Вест, — искать недовольных — это очень глупо?

— А вы искали?

— Ну… Когда Сто пятый тащил меня по Городу, мне приходила мысль. Меня еще Наум в Квартале накачал, я вам говорил. И у Кудесника я сперва подумал, что… Потом, конечно, понял, что не то.

— Вот у Кудесника как раз очень много недовольных. Всем на свете недовольных.

— Вы прекрасно понимаете, о чем я.

Вест составил квадратные тарелки в неуклюжий буфет у стены. Стена была наружная и всегда мокла. От нее веяло холодом, влага бежала вниз длинными дорожками и впитывалась земляным полом. Стена напротив отделяла комнату, где жила женщина Мария, у которой было двое детей — мальчик Свен и девочка Рита. Мужа у женщины Марии не было, он три года как переселен в Джутовый Квартал, о чем забиравшими его Стражами оставлен соответствующий документ — серенькая, бережно хранимая бумажонка с линялыми печатями и грифами.

Женщина Мария была рыхлая, более всего любившая говорить о своих расширенных сосудах, об очередном сокращении и без того скудного ассортимента в продовольственном пункте; о том, что в соседнем доме — вот ужасти какие! — вчера сняли повешенного; что опять гоняли на мотоциклах и стреляли; что Свен изловил себе нового жука какого-то и никому не показывает, стервец, а вон у Лины из первого подъезда мальчишка недавно помер в корчах после того, как его укусила неизвестного вида муха, и насекомой этой разной твари плодится видимо-невидимо.

Если у Марии была дневная смена, она говорила об этом только час вечером. Если ночная, то к полудню отоспавшись и треснув по затылку за дармоедство случайно заскочившую в дом родной старшую, Мария расплывалась на табурете на весь день. Мария любила соседа за ученость, признаком которой почитала битком набитый книжный шкаф, где Крейн держал книжки и брошюры — прославляющие и обещающие. Сам он туда и не заглядывал. То, что он называл “настоящими вещами”, складывалось в сундучок у изголовья. Сундучок был маленький.

Крейн покачал головой.

— Тогда зачем вы ушли из Квартала?

— Я не мог, — Вест потупился. — Мне трудно объяснить, но я не мог.

Лишь после долгих колебаний Вест выложил Крейну все начистоту. Удивительно, но тот не выказал ни тени недоверчивости, а попытался всесторонне оценить ситуацию. Но ни в его обширнейшей памяти, ни в книгах прецедентов не обнаруживалось. Вест, впрочем, уже научился не возлагать надежд на здешние книги. На вопрос о других средствах массовой информации Крейн сказал, что понимает, о чем речь, только потому, что сам много лет — Вест поперхнулся — размышлял на эту тему, но ничего такого здесь не имеется. Тогда Вест спросил: а откуда товары вообще берутся в Городе? Поступают из-за Занавесного хребта, ответил Крейн, прямо на промтоварные пункты. А за хребтом что? Не могу сказать, я никогда не покидал пределов Города. А кто покидал? Стража никого не выпустит, сказал Крейн, каждый Город в Крае обособлен и автономен, непреодолимый Пояс, ни отсюда, ни сюда, Стража бдит… впрочем насчет каждый… наш во всяком случае обособлен, и Стража как раз бдит… Н-да, сказал Вест, и некоторое время они молчали. Решив все-таки продолжать, Вест спросил: ну, а где вы продукты берете? На продпунктах, ответил Крейн, это синтетика, на продпунктах стоят синтезаторы. А-а, сказал Вест, надо же, у нас это пока не так широко. Тогда Крейн спросил: а у вас есть?.. И Вест снова отвечал, отвечал, отвечал. Он думал, что спрашивать будет он, но он только отвечал. Сперва он делал это с охотой, но очень скоро понял, что Крейна в общем-то ничего всерьез не интересует. Ему нужна была информация. Любая. Безразлично на какую тему, лишь бы новая. Мозговая жвачка. Он, казалось, впитывал ее всеми порами, горящие глаза уходили под череп, щеки вваливались, и Вест ловил себя на смешке, что добрый Крейн начинал сильно смахивать на Доктора Йозефа Геббельса, каким его изображают перед смертью…

— Как я вам уже говорил, — сказал Крейн, — практика изъятия отдельных Людей с той стороны существует. Иногда это ссыльные, здесь не играют роли. В нашем городе я знал двоих, но это было давно… э-э давно. Один стал научником, другой ушел в Стражу, и не на последнее место. Этакая свежая кровь в жилы. Вообще-то, — он почесал седенькую редкую бровку, — в универсальности мышления мы уступаем Людям. Но в частностях неоспоримо выше!

Даже так, подумал Вест. Гордится. Даже этот — гордится.

— То есть? — сказал он. Ему снова становилось не по себе.

— У кого как, — Крейн пожал плечами. Он мало возвышался над столом, потому что сидел на кушетке, а она была низкой. — У меня, например, скорость прохождения импульса по волокну выше, чем у среднего Человека, в восемьдесят четыре раза. У условного вокера — есть такое понятие — в девяносто девять раз. Максимально. Я ориентирован на быстродействие, — он виновато улыбнулся. — Так что с вами, понимаете ли, мне трудно удерживаться в нужном темпе.

Вест на секунду прикрыл глаза. Это, кажется, называют биологической цивилизацией, подумал он. Евгенической цивилизацией. Но ведь и технология у них есть, во имя технологии вся каша и заварена. Во имя джутовых мешков?

— Вам не страшно? — спросил он.

— Это мой мир, моя жизнь, — сказал Крейн. — А вот вы? Кем вы были там у себя, что вы умеете?

Вест вспомнил мсье Жоржа и его бумаги, которые надо было находить, красть, отбирать, покупать, потом мсье Жоржа с ними охранять, отвозить, беречь и так далее вплоть до конвертика с банкнотами. Я даже не знаю, что это было — промышленный шпионаж, частная слежка, политика или, может быть, какая-нибудь пошлость вроде “аверналивамвашасупруганашеагентство-поможетвамвыяснитьэтотайнагарантируется”.

— Стрелять умею, — сказал он.

— Это у нас умеют даже дети. Вест разозлился.

— А вы не находите, что это очень плохо, когда дети умеют стрелять?

— Мы вернулись к тому, с чего начинали, — сказал Крейн. — Давайте-ка отбросим эмоции.

— Хорошо, хорошо, давайте. — Вест отошел к крану, попил ржавой воды. — Да! Если хотите, я могу говорить быстрее.

— Ничего, я привык. Я должен был быть Расчетчиком и Памятником.

— Это, — Вест помялся, ища слово, — с рожденья?

— Да, — Крейн кивнул. — От Литейщика родится Литейщик, от Расчетчика — Расчетчик. Просто мои показатели чуть не вдвое выше заданных.

Вест заставил себя не закрывать глаза в тщетной надежде, что подвал со стариком в драной стеганке пропадет, как кошмар.

— Счастливая мутация? — выдавил он.

— Мы не мутируем, мы стабильны. Случай. Тринадцать на двух фишках.

— Тогда, насколько я понял, у вас это должно тем более приветствоваться и цениться.

— Наверное. По той же, видимо, причине всех безномерных стерилизуют.

— К-как?

— Мера предосторожности. Обычное дело, — Крейн вздохнул. — Есть Уложения. Не нами писанные. У научников самый строгий отбор, что ж вы думали, неподчиненность даже Управлению, полная секретность. А то бы наработали мы… Они, — поправился. — Они!

— Вы… тоскуете?

— Вам этого не понять, Человек, — непривычно жестко сказал Крейн.

Нет, отчего же, подумал Вест. Выбракованная ездовая собака бежит за нарами, пока ее не пристрелят, состарившаяся лошадь чахнет в деннике. А здесь — с рожденья. Господи, какая же пакость. Нет, если что-то надо делать, то что? Ведь действительно — это его мир и действительно его жизнь, а кто я — чужак, который еще ни в чем не разобрался. И что я могу сделать? И с кем?..

Кушетка скрипнула, и Вест заметил, что за столом чего-то не хватает. Ложка. Солонка. Тряпка. Он вдруг понял: не хватало Крейна. Огляделся — его нигде не было — и лишь собрался лезть под стол, как кушетка скрипнула вновь, и Крейн за столом появился.

— Как же… где же?

— На улице, — печально улыбнулся Крейн. — Даже со своей костылюшкой успел достичь перекрестка и вернуться. Или вы шутки хотели шутить с коэффициентом восемьдесят четыре?.. Ладно, — сказал он. — Мне периодически нужна бывает разрядка, простите. И давайте говорить о вас. Но я ничего не могу вам ни посоветовать, ни объяснить. Я даже представить себе не могу, откуда вы взялись. Ходят разные слухи, легенды, но я и их не знаю. Я только слышал об их существовании, причем откровенную чушь. Не знаю. Попробуйте перестроиться. Ваш мир… Он тоже совсем не рай, верно?

Вест покивал. Перестроиться. Это я и сам понимаю.

— Откуда вас знает Ткач по имени Наум? — спросил он. — Пятьдесят четвертый, если вам это что-нибудь говорит.

— Мне это ничего не говорит. А знают меня все. Я городской сумасшедший. Умный дурачок. Ха-ха. — Крейн помолчал. — Я старый. Мне сорок восемь лет, Вест. Оставайтесь, живите, сколько хотите, но не вербуйте меня в соратники. Вам ведь не просто недовольные нужны, а боевики. А мне осталось последнее — новые знания. Ваше появление еще — счастье. У меня же почти совсем чистый мозг, вы и представить себе не можете, до чего это отвратительно… Послушайте лучше вот это и скажите, есть ли у вас аналог. Девятый век до Разделения, философ Шейн. Слушайте!..

Вечерами, спасаясь от словоохотливой Марии, Вест сидел во дворе. Здесь во множестве валялись старые дощатые ящики — прибежище полудесятка кошек с котятами, клуб старух и привольная страна для детворы. Вест располагался поодаль, смотрел на них, смотрел на закаты — пасмурные и ясные, смотрел на одно — двухэтажные флигельки, составлявшие этот двор, и ни о чем не думал. И больше ни о чем не вспоминал. Не то чтобы запрещал себе — просто в прежней жизни он не оставил ничего такого, о чем стоило бы. Иногда он определял восток и смотрел туда поверх крыш с трубами. Там был Джутовый Квартал. Вест не ходил туда. Он никуда не ходил.

Сегодня Мария была в ночь, и Вест, не досмотрев, как закончится погоня за рыже-белым котом, потащился вниз. Он хотел навестить Свена.

— Ходют все, ходют, — пробасила старуха с усами и бакенбардами, когда он проходил мимо. Старуха была самая большая ведьма из всех них.

— А на Одиннадцатой промпункт обобрали, — радостно сообщила старуха в беретике. — Дочиста вымели.

Другие старухи не заволновались от такого сообщения, и Вест понял, что говорилось для него. Он не обернулся.

— Ить одних стеганок теплых сотни две уволокли!

— Ботинок сто пар!

— Сто пятьдесят!

Вест покосился на свои ноги. Крейн дал ему поношенные бутсы. Очень они были прочные, сносу не знающие, прекрасной кожи и — меньше на два номера. Он передвигался, как японская аристократка.

— Ходют все…

В дверях он все же оглянулся. Старые карги беззубые раззявились на него. Рыже-белый кот повержен удачным кирпичом и несом на расправу юному Литейщику, дворовому заводиле. Чуя судьбу, кот орет.

Вест стал спускаться к дверям в каморки Крейна и Марии. Позавчера Вест нашел в углу двора полуобгоревший кошачий трупик, вытянуто прикрученный к длинной палке проволокой. По клочкам недопаленной шерсти на кончике хвоста он узнал дымчатую кошечку, которую видел ежевечерне, охорашивающуюся около дыры в стене. Кошечка вскоре должна была окотиться. Сейчас голая, полопавшаяся розовая кожа отдавала свиным блеском и была прикопчена, как получается от долгого держания над очень слабым огнем. Вест посмотрел на испекшиеся, вылезшие глаза кошечки и перешагнул через трупик. Что, назовем это элементарной детской жестокостью. Посчитаем это имеющим место и где-то даже закономерным. Пока имеющим место. К сожалению, имеющим место. Не закономерным.

Закуток Свена отгораживался шифоньером и спинкой кровати с шарами. Свен опять разложил свои коробочки на откидной доске.

— Рита приходила, — сказал он, услышав Веста.

— Ну и что? — сказал Вест.

— Ты пришел со мной говорить или ты пришел меня повидать?

— Я пришел то и другое, — сказал Вест.

— Это хорошо, — сказал Свен. — Тогда возьми там стул и садись. Сегодня солнце или дождь?

— Сегодня было солнце, — сказал Вест, садясь на стул и подправляя ему одеяло из лоскутков. — Ты разве не видишь солнце?

— Нет, — Свен качнул головой, — я же объяснял тебе. Мне сегодня было скучно без тебя, — сказал он.

Разве к тебе не приходят ребята?

— Приходят. Только я не люблю, когда они приходят. Они… от них пахнет плохим. То есть не пахнет, а они все… они все покрыты плохим. Особенно руки. Мне даже больно делается, мне хочется, чтобы они поскорее ушли, и я отдаю им всех, кого они попросят. Сегодня я отдал им Короля и Королеву, и Министров своих отдал, кроме Министра Домашней Норы. Мне показалось, что он не хотел от меня уходить. Другим было все равно к кому, а он не хотел.

— Откуда ты знаешь про Короля, Королеву и Министров?

— Они сами все знают. Король знает, что он Король, Королева — что Королева. И Министры все знают про себя, чего он Министр. У них же все настоящее, ты что, не понял? Они все настоящие…

— У них все, как у нас?

Свен, жаловалась женщина Мария, с малолетства был у нее “неходячим”. А через второе его уродство приняла она, Мария, муки великие и по сю пору принимает. Мальчишка как мальчишка, безо всяких этих гнусных профессиональных признаков, русоволосый и конопатый, только вот впадины под бровями плавно переходят в щеки. Нет у Свена глаз, и не было никогда.

И все же Свен видел. Он видел траву — и листики, и корни мочалочкой, видел корявое дерево во дворе у соседнего подъезда (сквозь стены, землю, сквозь все), видел кошек, видел двух мышей, которые жили в шкафу, видел клопов, которые кусались, и сверчков, которые изводили пиликаньем, мешая спать. Он говорил, что видит даже таких меленьких-меленьких, разных, но они бестолковые, все время тычутся, а за ними не уследить. Из неживого он видел — именно видел, а не ощущал, он утверждал, что понимает разницу, — ветер на улице и звезды на небе. Звезд он видел так много, что ему было светло от них по ночам.

Из живого он видел все, кроме носителей разума. Вокеров. Их он только слышал, как нормальный слепой. Впрочем, Веста он не видел тоже.

Зато со всего дома и окрестностей к нему собирались разнообразные представители третьего царства, он водил с ними большую дружбу, расселял по баночкам и коробочкам и общался, уча лазить через щепочки-барьеры, маршировать строем и таскать грузы. Однажды Вест стал свидетелем того, как черные, похожие на прусаков козявки водили по откидной доске хоровод, стоя на задних лапках. Крейн полагал, что “зрение” Свена происходит в телепатическом смысле. Вест ничего не полагал, он просто приходил и сидел со Свеном, мало-помалу уверяясь, что восьмилетний калека под грязным лоскутным одеялом ему дороже всего этого мира, вместе взятого.

— Я не знаю, как у нас, — сказал Свен. — У них так.

— Ты что, с ними разговариваешь?

Свен на секунду оторвался от доски:

— Как они могут разговаривать? Им нечем.

Удивленно поднятые брови туго натянули кожу на месте глаз. Вест не выдержал, зажмурился. Все-таки не могу. Когда же начну привыкать?.

— А у тебя есть, чем их видеть? — спросил он. Он стал смотреть на пальцы Свена. Чрезвычайно бережно они перекладывали ползучую мелочь из коробочки в коробочку, пускали погулять в тарелку, забирали обратно, гладили… И ведь никто его не кусает, подумал Вест. У него же есть куча совершенно жутких тварей, с одного взгляда ясно, что ядовитых, он же сам и предупреждал.

— Конечно, — сказал Свен, — конечно, есть. Только это у меня внутри. Я знаю, вы видите больше., Мне Югги говорила, Рита, мама, Рапп с ребятами дразнится. Но мне кажется, я и так вижу достаточно. Что ты молчишь? Я же знаю, ты здесь, ты дышишь, и у тебя бьется сердце.

Ветер, подумал Вест, звезды и живые твари, кроме…

— Да, ты видишь достаточно, Свен, — сказал Вест. — Я бы тоже хотел видеть, как ты.

— А я хочу в лес, — сказал Свен. — Лес чистый и добрый, и там бы я мог видеть все-все и со всеми дружить. Мне Ритка про лес рассказывает такие истории, у-у, как интересно. Она там столько раз была, а меня вот не берет, говорит, подрасти сначала, а как же я, если подрасту, тогда меня трудно будет нести…

— Можно, — Вест прокашлялся, — можно тележку сделать. На колесиках такую, знаешь…

— Да? — сказал Свен. Он аккуратно захлопнул последнюю коробочку и убрал ее. — А мама Ритку сегодня опять била, — сообщил он. — И ругалась.

— А может, — встрепенулся Вест, — может, ты есть хочешь?

— Не. Мне Ритка принесла, вот, — он показал Весту общипанную половину булки. — Я даже Короля с Королевой успел накормить. Министров не успел. Но Рапп обещал сам, я ему дал кусочек — на месяц хватит. Им же мало надо. А Королева умнее Короля, она четыре барьера берет и еще прыгает, а Король еле-еле переползает. А Министр Пищи умнее Королевы.

— Как же ты их так, — сказал, думая о другом, Вест, — Короля — и вдруг прыгать заставляешь.

— Ой, да они радуются, еще как, у них же ничего этого нет, им интересно…

Вест вспомнил, как сегодня утром весь двор елозил на животах, а потом заводила Рапп с двумя приятелями нестеснительно мочились при всех в мятое ведерко, куда глядела остальная компания и заливалась беспечным детским смехом.

— Дай мне попить, — попросил Свен, — после булки очень хочется.

Вест принес попить, предварительно несколько минут отскребая с оббитого края кружки присохшее. Многострадальная Мария дома лишь спала да заговаривала, поскольку редко приходила не навеселе.

— Свен, — сказал Вест, — ты не хочешь?.. Я тебя отнес бы.

— Нет, — сказал Свен, краснея, — это я всегда сам.

— Хорошо, — сказал Вест бодро. — А что же говорила Рита?

— А хвасталась. Она только и делает, что хвастается. И какой у нее сейчас супер, а у этого супера свой супер и ее супер на своем супере сделал двух других суперов, которые чужие. А все вокруг дохляки, я спросил: и я дохляк? А она дала мне булку и заплакала… а потом, как с мамой поругалась, так мне по голове стукнула и хотела всех поубивать, но я не дал… а таких вкусных булок у нас никогда не было, я оставил, чтобы мама попробовала, а то она начала ругаться и не успела…

Свен заснул. Вест видел это уже в третий раз, и теперь понял сразу, что Свен засыпает. Подождав, пока дыхание мальчика сделается ровным, Вест поднял откидную доску и на цыпочках удалился.

Рита. Ей было пятнадцать лет, но при знакомстве она нахально заявила, что семнадцать, и посмотрела так, что стало ясно: начала рано и испытала многое. Рита… А ведь кое-что ты знаешь, Рита. И про лес ты рассказываешь, и даже бывала. Рита. Супер на супере — это интересно. “Сделали”… Вест догадывался, о чем речь. Это было нетрудно — догадаться.

Площадь озарялась факелами. Устья трех улиц, выходящих на площадь, были освещены лучше, потому что факельщики прибывали оттуда и останавливались, и светили над головой. Взрыки-вал шум от двигателей: факельщики часто подгазовывали. Вообще-то площадь была небольшой, средних размеров, и едва ли тут набралось шесть — семь десятков мотоциклистов.

— Самая крупная сходка в этому году, — хрипло сказал Пэл. Он лежал рядом, и лица их нависали над площадью. Вест весь сжался, чтобы не чихнуть от газолиновой гари.

— Смотри, смотри, пошел в круг, — сказал Пэл. Вест весь изогнулся.

— Сейчас начнет.

Вест чихнул, и это оказалось совсем неслышно за ревом двигателей. Он посмотрел вниз. Посреди площади, там, где сполохи огней уже не играли на мокрой брусчатке, появился одинокий факел. Его колеблющийся свет позволял различить тонкую руку, плечи и голову, показавшуюся Весту непропорционально огромной, как тыква. Потом он понял, что это из-за шлема. Цвета звезды, как ни приглядывался) не различил. Фигурка в центре замахала свободной рукой и до крыши, где они лежали, донесся то и дело заглушаемый голос. Несколько раз Вест разбирал слово “мотобратство”. Ага, подумал он. Больше он ничего не разбирал. Фигурка постояла в центре недолго, юркнула, смешалась с толпой, и двигатели вдруг взревели разом, созвездие факелов пришло в движение, кружа по площади, словно в медленном водовороте, и это было бы очень красиво, если бы Вест мог забыть грохот очередей и визг рикошета. И клуб черного огня и ослепительного дыма он помнил очень хорошо.

Факелы вновь смешались, и стали быстро гаснуть — по одному, по два. Вместо них заполыхали три костра на устьях трех улиц.

— Все, — сказал Пэл громко и снял очки. Очки у него были маленькие, черные, удивительно, что он в них ночью видит. Да и днем.

— Как все? — Вест по инерции говорил вполголоса.

— Все, все, они закончили, можно говорить. Можно спуститься к ним, посидеть у костров, если хочешь. Только это скучно.

— Они не будут стрелять? Безопасно?

— Ну, в общем, да, — протерев, Пэл надел очки. — Насчет стрелять не поручусь, но в общем безопасно. Да я им и не позволю особенно-то стрелять.

Пэл тоже был безномерным. Крейн сказал, что слышал о нем премного, хотя лично узнал буквально за несколько дней до Веста. По Городу о Пэле шла слава великого безобразника, зачинщика скандалов чуть не со Стражей, относительно легких, впрочем. Но однажды стычка вышла не особенно легкой, и с тех пор Пэл носил очки. Пэл сам должен был идти в Стражу, и за что не получил сиреневого мундира, Крейну, во всяком случае, не рассказывал. К Весту же проявил искреннее любопытство, обещав показать Город, так что Вест был рад знакомству.

У костра сидело человек пятнадцать — юнцы и девы. Юнцы были в шлемах с оранжевыми звездами и куртках, подозрительно топорщащихся на животе или на боку. Девы — кто во что горазд, но от юнцов отличались мало. Вест на всякий случай поискал среди них Риту. Он также подумал, что не худо бы взглянуть на мотоциклы, стоявшие позади во тьме, но решил, что успеется. Их с Пэлом встретили несколькими взглядами, а так внимания не обратили.

— Гер, — сказала белокурая девушка рядом с Вестом. Она обращалась к худому кадыкастому парню и тянула его за рукав.

— Отстань, — сказал он.

— Н-ну, закрутили! — восторженно сказал парень с пробивающимися усиками, сидевший по ту сторону костра. — Как милые!

— Вощ-ще, — сказала черноволосая толстушка.

— Теперь на Тридцать второй надо, — сказал кадыкастый.

— Д-да на кой те-ебе, — лениво сказал рыжий, возившийся со снятым шлемом. На кадыкастом шлема тоже не было.

— Сороковой и Пятнадцатой тебе мало? — продолжал рыжий. — К-куда ты лезешь, к-кишками охота мотать?

— Сплюнь, Прыщ, — сказала белокурая. Она была за кадыкастого горой. Она снова потянула его за рукав: — Ну Гее-ер…

— Отстань, — сказал он.

— Пора, — сказала толстушка. — Эй, Лимка, пора! — крикнула она через костер. Там двое-трое встали, куда-то быстро сходили, чего-то принесли. “Что-то” было в больших бумажных пакетах. Давай-давай, сказали там, и в костер, малиново приседающий на угольях, посыпались некрупные кругляши. Картошка, что ли? — подумал Вест. Он сосредоточил внимание на кадыкастом и его окружении. Кадыкастый ему сильно напоминал центральную фигуру с площади.

— Сейчас главное — не задохнуться, — говорил он. — Чтобы еще и еще, а то ни черта не получится…

— Не, ну как милые! — повторил парень с усиками, качая головой. Там же, рядом с ним, встала пара, направилась к мотоциклам. Один из мотоциклов завелся, покатил, набирая скорость, к площади. Когда он поравнялся с Вестом, тот разглядел, что парень сидит, пригнув голову в шлеме со звездой, между рук у него болтается тупорылый автомат с длинным магазином; девице, обхватившей парня, автомат бьет по пальцам, а на лице ее сияет какой-то восторженный ужас. Лица парня Вест не различил из-за дымчатого стекла в шлеме.

— Ч-чокнутый, — процедил рыжий, кладя поперек перевернутого шлема точно такой автомат.

— Ерунда, — сказал кадыкастый, но руку за пазуху сунул. Белокурая потянула из-за спины его шлем, готовая подать; по сидящим вокруг костра прошло движение. Мотоцикл тарахтел на площади. Все ждали.

И ничего не произошло. Сделав круг, пара вернулась.

— Я ж говорил, — сказал кадыкастый, вынимая руку из-за пазухи.

— Все-о равно, — сказал рыжий.

— Ничего не все равно, — сказали из-за костра девичьим голосом. — Геран прав, а ты, Прыщ, дурак, понял?

Вест не видел за пламенем, кто именно говорит. Белокурая ревниво посмотрела туда. Появился потный парень со шлемом на ремешке.

— Видали? — сказал он торжествующе.

— Видали, — коротко отозвался рыжий.

— А тебе-то что, слабо?

— Гер, — сказала белокурая, кадыкастый отмахнулся.

— И я не чокнутый, — сказал рыжий.

— Готово! Готово!. — пропела толстушка, выгребая палочкой дымящиеся кругляши. Было странно видеть угли на голой брусчатке.

Что они жгут, подумал Вест.

По ту сторону костра тоже выгребали. Все взяли по кругляшу, Пэлу с Вестом толстушка откатила несколько штук. Вест обжегся. Осторожнее, сказала толстушка. Она казалась приветливей других. Пэл молча разломил кругляши и начал есть. Печеный банан, подумал Вест, откусив. Но в форме картофелины и без кожуры.

— Ну так чего? — сказал потный парень, который все еще стоял перед костром. — Трухаешь? — Все посмотрели на кадыкастого.

— Гер! — потребовала белокурая, — сам говорил, а сам… — Тот сплюнул, швырнул недоеденный кусок в огонь, вскочил.

— Не х-ходи, — лениво сказал рыжий. — Раз на раз не приходится.

— Тогда зачем вообще все?! — заорал кадыкастый. — Пойду, — сказал он деловито, — все правильно, я и должен был первым…

— Нику-да ты не пойдешь, — рыжий так же лениво снял автомат с предохранителя. — Ш-шины поды-ырявлю, — пообещал он. — И сидеть тут, я говорил, нечего. Разойтись по-тихому, и все д-дела.

Кадыкастый растерялся. В шлеме, который ему блондиночка так-таки подала, растопырив руки и ноги, он был похож на иссохлое чучело. Подруга его отпрянула, кто-то встал. Рыжий открыл рот, чтобы сказать еще, дернулся да так и повалился. Позади глыбой возвышался Пэл, вертя в ладонях автомат, как ненастоящий.

— Спокойно, мальчики и Девочки, — сказал он. — Играйте во что хотите, но не пуляйте здесь. Мы не любим. Узнали меня? По глазам вижу, что узнали. Ну и не ерепеньтесь… Прыщик ваш очухается через пару минут, у него здоровье крепкое. — И сел, отбросив автомат рыжего. Автомат звякнул невдалеке.

Все зашептались, заоглядывались на них с Пэлом. Не враждебно, скорее уважающе. Рядом с толстушкой теперь сидела бледная до синевы девушка, она обхватывала свои плечи, будто мерзла. Толстушка успокаивала ее: ну все уже, все, — одной рукой гладя по голове. В другой у нее был печеный плод. В бледной девушке Вест узнал ту, что только что ездила на мотоцикле с парнем. Ее трясло. Мотоцикл с кадыкастым и блондиночкой проехал на площадь.

Выстрелы раздались с противоположной стороны. Все попадали, только бледная девушка растерялась, но толстушка повалила ее рядом с собой. Мотор на площади обиженно рявкнул полным газом, заскрежетало железо — и тонко-тонко закричали. Еще очередь — свистнуло над головами — и все стихло. Тогда вскочили парни, они уже были в шлемах, боевые звезды рдели, будто подсвеченные изнутри, кинулись к мотоциклам. Со всей площади, со всех сторон слышались звуки заводимых моторов. Что-то замычал, приходя в себя, рыжий. Смотрите, смотрите, всхлипывала девушка, которая была бледной. На руках она держала голову привалившейся толстушки, из головы била кровь, и заливала черным ей живот и колени. Да, сказал Пэл (он все это время пролежал без движения, закрываясь руками), это на излете. Приличные сморкалки себе добыть не могут. Эй, Прыщ, крикнула подскочившая красивая девица, ты давай с нами, одним нам не уйти! Правильно сказал Пэл. сейчас здесь будет Стража, надо уходить.

И это ты называешь, скучным?

— А что, очень весело? Что это у тебя?

— Я автомат подобрал того, рыжего. Прыща, кажется. Неспокойно я себя чувствую без оружия.

— Ну-ну. Вот оружие, — Пэл продемонстрировал мощный кулак.

— Вот!.. Слышишь? Базука?

— Базука, базука.

— Детки. Между прочим, не двинь ты рыжего, может, все бы и обошлось.

— Не сегодня, так завтра. Я вообще поражаюсь, откуда у нас прирост населения берется. Только что эти сучки плодят без счета… И почему это — я? Мы. Нас потому и пустили, что вдвоем, а тебя еще и не знает никто.

— Да? Странная какая-то логика… Ну, все равно, Пэл, бери меня в свою команду. Тебе Крейн про меня проболтался?

— Не греши на старика. А в команду… Тебе же подавай, небось, подвиги, перевороты, с ног на голову поставь. А мы тут живем в общем-то тихо.

— Тихо.

— Ну, это редкость, чтоб как сегодня. От Города бы давно ничего не осталось. Что же касаемо команды… Нет у меня никакой своей команды, я, знаешь ли, волк-одиночка. Привык. Да и надежнее.

О многом Весту надо было бы подумать сейчас, но вертелись в голове совсем никчемушные мысли о сущности и природе Усвоения. Да, разновидность гипнопедии, но настолько глубокая, что подсознание выдает уже аналогии и тождества. Вот — “волк-одиночка”. Ведь Пэл сказал совсем не то и совсем не так. а ближайшая аналогия — вот она, пожалуйста… Неисправимый материалист, усмехнулся он. Дремучий и пещерный. Он подкинул и поймал тяжело лязгнувший автомат. Ну материалист, так материалист…

И слишком много другого, подумал Вест. Слишком.

Он переменил позу: затекла нога. Цветные зайчики на полу переползали от полосы, выложенной шашечкой, на полосу, выложенную елочкой, и подбирались к опорной блямбе правой станины. — Вот что солнце на дворе, это нехорошо, подумал Вест. Две ракеты зеленые и две ракеты красные. Красные еще можно будет различить, а зеленые вряд ли, говорил я ему… Хотя, с другой стороны, кому еще палить из ракетницы…

Самое страшное, что все течет сквозь пальцы, как пыль, как песок. Сначала ты ничего не знаешь и просто-напросто нет смысла лезть. Потом ты еще ничего не умеешь, и надо учиться. Потом, узнав и научившись, ты лезешь и лезешь и после многих-многих обманов выясняется, что знание твое всем известно, а умение никому не нужно, а нужно то, чего ты не можешь… Информационное бесправие — вот вам эффективнейший рычаг власти, что там танки. Чтобы что-то знать, я сперва должен сделаться своим. Но если я не хочу быть своим, если все мое существо против ежечасной самолжи, если не противно?

Смешно, подумал он, я воюю против объективных законов. Но эраре гуманум эст, а объективные законы, оказывается, справедливы для всех миров во Вселенной, вот что действительно забавно. Впрочем, на то они и объективные. Как сила тяжести.

Батюшки! — спохватился он. Прозеваю же! Он задвигал ногами по полу, поднимаясь из ниши, где присел, когда утомился маячить у окна. Но на улице было по-прежнему пустынно, и тени крыш едва отошли от обочины к середине. Еще только утро, подумал он, возвращаясь. Ребята, не прерывая игры, перекусывали. Вест принял от Алены кусок сыра с куском хлеба, оглядел — да, снабжение Наум наладил по первому классу, — от фляжки отказался. Во фляжке был спирт, чуть подразведенный водой, а Вест его не любил, потому что он отдавал синтетикой. Конечно, ничем другим он и не мог отдавать. Вина бы глоток, подумал Вест, черт с ним, хоть какого-нибудь синтетического, а то что же они пьют-то всегда одну эту гадость.

Итак, о смешном, — он откусил сразу половину, — об объективных законах. В сущности, мы похожи на детей, мы до сих пор не научились набираться терпения. Мы вышли на порог космоса, проползли над атмосферой и закричали, что сейчас же найдем разумных братьев. Мы прошли чуть дальше, всего на шажок, прослушали окружающую нас пустоту, всего пятачок, и не найдя их, закричали о своем одиночестве и уникальности. И так во всем. А в чьих-то головах в это время зреют замыслы, и в каких-то лабораториях варятся зелья, и кто-то дает этим замыслам “добро”, и вот вам, пожалуйста, братья…

Может, и так. Может, тут было так. Или по-другому как-то, не теперь же выяснять. Страшная наука история. Самая беспощадная.

Он резко встал, передернул затвор. Затвор-то кто такой выдумал уродский: снизу справа — под какую руку, спрашивается.

— Что? — вскинулся Ален. — Уже?

Как обычно, он отреагировал первым. Очень он Весту напоминал Пэла. Эх, Пэл, Пэл, где ты, что ты?

— Нет, — сказал он. — Сидите, рано еще.

— А, — только и сказал Дьюги.

— Поня-атно, — проворчал Ларик. Он не одобрял чужой паники, ему собственной хватало. Угрюмый Литейщик промолчал.

Спустившись на пролет, Вест прижался лбом к стеклу, закрыл глаза и некоторое время побыл так, спрашивая себя, что ему мешает бросить всю эту затею. Прямо сейчас. Уйти прямо отсюда и не оглянуться, и пусть потом ищут, пусть находят даже, плевать… Надежда, подумал он. Наверное, все-таки надежда.

С улицы донеслись выстрелы. Две длинные очереди и несколько одиночных. Начинается, подумал Вест, и вытер ладони о комбинезон. Ладони у него вспотели, и он усмехнулся тому, что все-таки боится. Остальные надеются на него, конечно, потому и спокойны. А он? Как же все-таки ему быть, он же до сих пор ничего не решил. Одно несомненно: их надежды сегодня будут обмануты. И похоже, Наум что-то еще затевает, что-то совсем свое, но с ним, Вестом, не прочь поделиться, он намекал… Выстрелы повторились ближе, ахнул небольшой разрыв. Вест вбежал обратно в зал. Ребята уже были на местах. Он осторожно выглянул, стоя чуть сбоку. Ну вот и все, подумал он.

Уже танки. Уже. Не один — три. Со всех сторон. Невиданные какие-то, серые, ползут, еле помещаясь между домами, задевая выступами, траками, ломая и кроша. Идущий в лоб приподнял орудие, и страшный гром потряс стены.

У выхода из кабинета маялся все тот же придурковатый Страж. Ткачу он чем-то напоминал Дживви-уборщика. Молодой, решил Ткач, спит и видит внеочередное присвоение, пятиканаль-ный сонник и офицерский плащ. И “плюс” в индексе.

— Велено тебя препроводить, — ухмыляясь, сказал сиреневый.

Он был явно настроен дружелюбно, и тычков, пинков и прочих радостей ожидать больше не приходилось. Еще бы, от самого Крота клиент выходит, на молокососа должно действовать. От одного имени, небось, все нутро зудеть начинает, и его, бедного, аж пополам рвет — то ли во фрунт и глаза навыкате, то ли утечь от греха.

Ткач нервничал. Прежде всего он нервничал от того, каким оказался Крот — вежливым, интеллигентным, обходительным. Сидя в кресле перед фальшивыми книжными полками, в которых был сейф (сразу вспомнился Папашка), Крот вежливо, интеллигентно и обходительно расточал Ткачу похвалы, извинившись мимоходом за бесцеремонный вызов и хамство сиреневых, явившихся за Ткачом в Квартал. Крот помянул все удачные дела Ткача — каждое в отдельности — и чем дальше, тем больше Ткач нервничал, незаметно разглядывая нового хозяина кабинета, где последний раз был пять лет назад. Изложив, наконец, суть задания, Крот опять прошелся о заслугах, пообещал в самом скором времени “решить вопрос” и отпустил, пожелав удачи. Последнее Ткачу особенно не понравилось.

Молодой провел его и усадил на узенькую длинную скамью вдоль стены в караулке, битком набитой сиреневыми. Доска оказалась выпакощена липким, расшатана, Ткач поминутно соскальзывал и вытирал ладони друг о друга и о штаны. Сиреневых все это страшно веселило. От занятой разговором группки часто отходил кто-нибудь, чтобы врезать по тому концу скамьи. Тогда все оборачивались на падающего Ткача и гоготали, Ткача, впрочем, положение пока устраивало.

В рот вам лысого, думал он, но я потерплю. Уж немножечко, уж самый чуток мне осталось. Эх! — подумал он, сейчас бы поразмыслить как следует, мозгами подраскинуть, как и что, да разве дадут, гады, посмеяться им приспичило. Ну, смейтесь, смейтесь, не трогали бы лишь… Туда дальше, если не забыл, у них малая казарма, а с другой стороны, значит, всякие мелкие помещения. Да, здесь безопасно, здесь не станут они машинки свои рассовывать, у них все больше и больше прижимают с матчастью, оно и понятно, не вечное ж все, а новых поступлений — жди. И ведь казалось бы, сам Бог велел, где-где, а Управление должно вдоль и поперек, ни одного чтоб укромного уголка… куда там. Дуболомы эти сами такое плетут, что ежели их начать жестко к ногтю брать, то через месяц либо весь личный состав под корень извести, либо внутренние Уложения в сортир спустить. Вот так и живем, Стражи, ревнители…

Ткача опять спихнули. Громыхнув всеми костями на потребу публике, он отер ладони и примостился обратно. Точно, подумал он со всею мрачностью, убирать он меня собрался. Вот тебе и юбилей, вот и… Мог бы, кстати, и сам допереть, на кой ему старые-то кадры? Много помним, много знаем. Я издаля, из болота своего, и то слыхивал, как он по черепушкам наверх карабкался. И по чьим. Вест, Вест, ты уж не подведи, брат, ты моя ниточка последняя… Вновь неудачно пошевелившись, так что дернулась доска, он сполз вниз. Все, плюнул он, буду сидеть на полу.

— Эй-эй, — позвал один из сиреневых, — ты, синее чувырло, ну-ка на место! Кому говорят?

До чего ж погано смотреть-то на него, когда он гавкает. Будто кто-то ему по темечку кулаком ударяет, забалдевает сиреневый на минутку, зенки стекленеют, подбородок выезжает до невозможности, а этот кто-то дергает ниточки, пальцами у него внутри шевелит, и выплевывается очередная дрянь, либо кулаками, гад. махать начинает. А ведь так-то они вполне даже ничего, Клешня вот. например, отличный мужик был, кабы не дурак, анекдоты все про баб травил, анекдоты у них!..

Ткач еще раз съехал, еще раз шлепнулся, еще раз сел обратно, решив больше ни о чем не думать, а слушать разговор Стражей — может, и выслушает себе чего полезное. Почти все они были ветераны, у некоторых по две лычки и, в соответствии с рангом, плащи изнутри белые. Они предавались воспоминаниям.

— …на позиции тихо-тихо. И только он, милый, высунется — раз на педаль! два! — серия, и — воронка на воронке, дымком ушел…

— …а нас в самое это самое кинули. Левый фланг, прорыв “лемюэль” за плечи — и айда, я да Седой, боле и не осталось никого…

— …после маневра им надо было разворачиваться сразу, не плюхаться, как беременным тараканам, а броском! Я еще тогда говорил…

— Кому ты говорил?

— Старшине. Оба парня с ним сгинули, молодые ребятишки…

— …так и не вышел приказ. Я сам видел, как Зон под гусеницу лег. Что? Да были у них танки, все у них было! Я за мостиком сижу, все выстрелил, до упора, и ни шашки, ни хрена. А у Зона в окопчике упаковка едва початая… И так и не вышел приказ. Посчитали — на старое гнездо нарвался, им начхать было, остановили — и ладно.

— И не ушел он?

— Как уйдешь? Это вам сейчас — дунул, плюнул, готово дело, а мы тогда у стационара как привязанные. Десять шагов в сторону, ящичек цук-чук, а толку чуть…

— …в Уложение о званиях поправка вводится.

— Еще Дополнение! Давно не было! Опять что ли сроки представлений будут дробить? Полнашивки есть, третьнашивки есть, теперича осьмушки пойдут, Ну сморчки сидят в канцелярии!

— Дашь сказать?

— Действительно, дайте послушать. И что, прибавка в довольствии будет, льготы или как?

— Повторяю: вводится Поправка. Какая — дело десятое, но Поправка, понятно?

— Аи верно, кто ж Уложения-то правит.

— Вот и думайте.

— Нет, что ни говори, времена пошли тяжкие.

— Н-ну, сморкачи! Мы в ваши годы дрались, себя, понимаешь, не щадя, а вы бумажки-промокашки сортируете, ловите, куда ветер подует!

— Ты, господин, бога-душу-мать, ныне старшина, скажи лучше, и за что это тебе обе лычки сорвали?

— За полковничиху его!

— А-ха-ха!..

— Дубье, так вашу и разэтак…

Ткач поехал-поехал вниз, липко отдираясь штанами. На него уже никто не глядел — надоело. Поднявшись, он примостился так, чтобы больше не падать. Собственно, он и с самого начала мог так сесть.

Все это была скука. Рутина. Немножко опасная, а больше привычная, и он уже привык, и привык давно. Обманутым себя чувствуешь лишь первое время, а потом находится дело, находятся заботы и оправдания. И некогда вспоминать и сопоставлять, и мир приходит как данность, а что там плелось в учебниках и читалось спецкурсами — это все отпадает сразу, махом. И уже не думаешь, чем оказалась “процветающая промышленная зона”, и чем оказался в ней ты, “приглашаемый специалист”. Уже забываешь седенькие бородки любимых профессоров и оголтело-веселое братство сокурсников, их зависть: ого, поедешь, увидишь, узнаешь, привезешь… Уже отбрасываешь бессмысленные попытки разобраться: как же так; ведь никто не возвращается, а едут не единицы, но шума никакого, нет, наоборот, слышишь постоянно про “поддерживаемые контакты” и “крепнущие связи”, и про неведомые встречи неведомых групп деловых представителей неведомо чего; и в отеле выясняется, что буквально за неделю до вас выехал господин из Края, весьма, весьма солидный такой инженер, — и портье протянет грушу с ключом, кинув невзначай для чаевых “за престиж”: да, да, тот самый номер… И перестанешь горько усмехаться, поминая обязательную помпу, с которой собирается и отправляется сюда, в Край, очередная Посылка, этот “наш вклад”, эта “квинтэссенция трудового года лучших умов”, эта “законная гордость”. И даже жалеть перестаешь миллионы, ежегодно собирающиеся в исполинской воронке Аэропорта, которые задирают головы, провожая вертикальный взлет одиннадцати легендарных “Коршунов-стратосфера”, несущих Посылку, и верят, что это праздник, и размахивают розданными вымпелами, и встречают криками выпускаемых через строго рассчитанные неравные промежутки размалеванных змеев, а потом полмесяца ждут, ждут известий о приеме Посылки, о немедленно последовавших новых внедрениях и достижениях, и расхватывают утренние газеты, и обсуждают в гостиных, на собраниях, на террасах за ужином, на уроках и семинарах. И ни ненависти нет, ни ярости, ни страха, а одна невероятная готовность вытерпеть и приспособиться ко всему, только бы забраться на богом забытую ферму, ранчо, домишко в горах, в лесу (в Крае-то и ферм ведь нет, и леса после Инцидента повывели); только бы не объяснять никому, зачем тебе нужно знать — не мочь даже, а просто знать, что можешь! — можешь собраться, сняться с места в один день и поехать, пойти, побежать, куда глаза глядят, и не искать лазеек, чтобы выбраться из собственного Города, да чтобы проверили номер по картотеке, да чтобы разрешили… не подлизывать задницы, не закладывать за себя Людей, просто жить, жить, жить, вылезти, в конце концов, хоть из этой синей шкуры, забыть все, пятнадцать лет тоски муки, пятнадцать лет вранья, я же тоже Человек, я же был Человеком, я ведь так все, все позабуду…

Из оцепенелого состояния его вывела затрещина, от которой он мигом слетел со скамьи и вытянулся перед дюжинным.

— Пошли, — коротко проскрипел тот и повернулся к выходу.

Сразу за дверью их ожидали еще две тройки, экипированные по-походному, и все они гуськом — Ткач вторым — запетляли по длинным голым коридорам. Сперва Ткач думал, что они идут к Западным воротам, но тогда обязательно надо было миновать коридор, куда выходят двери отделов, всегда снует множество народу, попадается случайный номер, и вообще не протолкнуться, а они шли совсем одни, и под зарешеченными лампами четко отдается эхо, будто никого нет и в помине. Когда коридор уперся в литую дверцу, перед которой неподвижно стояли двое старшин, держа руки на оттягивающих шеи боевых разрядниках, Ткач окончательно струхнул. Дюжинный предъявил жетон и что-то буркнул своим скрипучим голосом, старшина кивнул, сунул большой палец к светящемуся глазку, и дверца откатилась.

Так и есть, подумал Ткач, оружейная. Его внутрь не пустили, четверо сиреневых нырнули в проем и, так же сгибаясь, вынесли семь автоматов. Тот факт, что именно автоматы, Ткача несколько успокоил: на серьезное дело взяли бы такие вот чудовища, как у караульных. Несколько лет назад Ткач видел, что остается от минутной работы трех разрядников на непрерывном огне, — ничего не остается. Уж кого-кого, а Хромача Ткач отдал легко и с удовольствием, потому как Хромач совершенным образом обнахалел и зарвался. Ползая ночью по лощинке, где прижали Хромача, Ткач, то и дело, проваливался в холмики, которые остаются после ухода Стражей, задыхался от пепла, а потом, так ничего и не насобирав, чумазый, сидя на местечке чуть повыше, кляня тупость сиреневых, вечно наваливающихся оравой, хотя для работы троих — за глаза.

Ткач в последний раз покосился на караульных, торчащих в слепой кишке коридора. Коридор был узким. Как, интересно, они собираются здесь выполнять свой пункт второй-первый: “При неостановлении неизвестного лица окриком и с достижением означенным расстояния не более десяти шагов до охраняемого поста — открыть огонь”?

— А ну-кась, хорош любиться-то, — скрипнул рядом дюжинный. — Задавил бы я тебя, синий, — добавил он тихим голосом, — как тлю. Ох, задавил бы… Вперед.

Ткач хмыкнул, зашагал резвее, но на душе стало легче. На, подумал он про дюжинного, понюхай. Пятьдесят четвертого голыми лапами не хватай — обожжешься-почешешься. Ткач даже не очень огорчился, когда они вышли сквозь калитку, ему не известную. Подумаешь, входом больше, входом меньше, мало ли чего они понастроили за это время. Сам дюжинный, похоже, впервые шел этим путем, потому что один раз свернул не туда, и ругаясь сквозь зубы, велел возвращаться.

Кто вообще сказал, что я должен их считать? Зачем (о, вот этого уже хватит, уже не те места, уже нельзя, надо хоть чуть- ч чуть из-за “барьера” выйти, зона у них такая буферная, на подходах-то секут почем зря) надо мне их считать, я и говорю, нечего их считать, и вообще ничего ни от кого мне не надо, и отстаньте от меня все, отстаньте (блокировка-то детская, а, Наум?), отстаньте, отстаньте…

Город был виден по левую руку, по правую тянулась знаменитая Пустошь. Она не была пустошью как таковой и представляла собою десятка четыре или пять заброшенных кварталов, почти полностью разрушенных и сравнявшихся с землей, так что кое-где Пустошь все-таки была пустошью. Цепочка лиловых с Ткачом в середине пробиралась между поваленных и поглощенных травкой-бегунком стен, шла едва приметными тропочками по неразличимым в хаосе улицам; иногда кто-нибудь проваливался по пояс в затянутую растительностью щель или яму. Зверья на Пустоши водилось немного и в основном это были окончательно одичавшие кошки, враждовавшие со слегка оцивилизованными из-за близости Города лисами — колония на колонию. Где-то дальше на Север, к отрогу Занавесного хребта, в Мертвой Роще гнездились стервятники, но их было мало. На Пустоши никто не жил. Ни в Ближней ее стороне, куда нет-нет, да забредет компания, разжившаяся удачным сонником, или ребятишки забегут — на спор, “кто дойдет до Горбатого камня”. Ни в Дальней, где, казалось бы, и лучшего места не найти для тайных складов, встреч и убежищ — хоть одному-двум беглым Ткачам, ищущим, где бы отсидеться, покуда синева не сойдет, хоть роте. Ни тем более на Лысом месте — гигантской проплешине в Пустоши, — нигде никто не жил, да и не бывал почти никогда. Не горел никакой колдовской огонь в единственном здании с уцелевшим вторым этажом. Не завывали чудища, каких никто из ныне живущих не видывал — не было чудищ. Даже легенды про Пустошь не сложили. Просто жуткое было место. Пустое и жуткое.

Проход становился все шире, обломки под ногами все мельче. Ткач подумал, что скоро должен показаться танк, и сейчас же увидел его. Танк осел еще больше, врос, корма совершенно провалилась, а на задравшихся оголенных катках принялись первые нити бегунка. Да здесь вроде и травы-то другой не было. Сиреневые расположились отдохнуть. Двое зашли за танк оправиться. Старшина второй тройки, осклабившись, добыл из ранца флягу и раздвижной стакан. Старшина был несколько озабочен насчет дюжинного, но тот первый крякнул и почесал нос.

Оздоровительная прогулка, подумал Ткач, приглядываясь к причудливым очертаниям пробоины. Чушка срезала танку ствол, вбила внутрь и разломала весь лоб, вздыбила и вогнала кормой в почву. На изломе были хорошо видны слои — металл с внутренних завернулся и обгорел, как бумага, а черный армированный пластик торчал упругими лохмами. Внутри тухло поблескивало озерцо дождевой воды. Ткач погладил шершавую, в раковинках, броню.

…“Танк есть боевая машина, снабженная артиллерийским оружием и покрытая защитной броней…” — “А господин инструктор, что это у него такое спереди длинное?” — “Э, деревенщина неумытая, так это ж оно, орудие, и есть!..” Военные игры на третьем курсе. Чистенькие студентики грузятся в чистенькие автобусы; яркие палатки лагерей; чистенькое хрусткое обмундирование с кучей ненужных ремешков, петелек и шнуров; трибуны для почетны, гостей — профессуры, администрации; розово-голубое кипение туалетов жен и дочек; фиолетовый, радужный сверк оптики: “А вы помните, господин ректор, — двадцать пять лет назад…” — “Молодежи не хватает нашей целеустремленности…” — “Я был и остаюсь при своем мнении: военные игры — это рудимент! это атавизм!..” — “Батенька, батенька, молодым людям нужна небольшая встряска…”, ровное покрытие на броне (стреляли резиновыми головками, чиркнув, она бороздила след, чтобы потом могли похваляться боевыми шрамами); робот-инструктор с нарочитостью манер туповатого служаки и полной катушкой соленых анекдотов и лихой капральской брани; у танков уже поджидают штатные водители из числа техперсонала с преданной улыбкой. “Господин бакалавр, позвольте доложить, противник… задача…”; а мы еще бездипломные сосунки, нам это льстит, мы чувствуем себя возродителями и продолжателями, и эта перчинка — маленькая игра в войну, и “бизоны-десять-КА”, как в Последнюю Планетную, непонятно только, зачем так много лишних креплений, эй, ребята, нас, кажется, надули с боезапасом!.. “Экипажу не отвлекаться! Заряжай!..” — “А-а, господин генералиссимус! Ну, хорошо, посписываешь теперь у меня…”

А кто там знает, что, выработав ресурс, “бизоны” чинятся, латаются, укомплектовываются под люк боевыми выстрелами и — сюда? Кто знает, зачем, — я и то понятия не имею, просто, видно, надо же их куда-то девать, кричи о демилитаризации не кричи, а перебросить дешевле, чем на переплавку, а ведь полуфабрикат отсюда идет, и его тоже надо куда-то девать, совсем распродали полпланеты, сволочи, а что взамен — устаревшие танки, да?..

…Сиреневые на полянке допили, позвали Ткача. Если пойдем мимо кирпичных развалин, то значит к Карьеру, прикидывал он. Если на лысое, то к Пещере: А может, и не к Пещере, я, как Дрок с Фикусом там засветились, больше к Пещере и не ходил, и вообще Дальнюю сторону почти не знаю…

Дюжинный повернул к Карьеру. Начались кирпичные развалины. Под бегунком все зеленилось, но местами красное проглядывало, и можно было понять, где что.

…Мы ползли на карачках, над головой летали осколки кирпичей, и мы все оцарапались об осколки, которые были на земле. Я сказал Клешне, что пора, что самое время уже отваливать, но он все палил, дорвавшись до разрядника, а потом позади звонко лопнуло, и Клешне разбило всю башку. До сих пор вижу, как он оборачивается, и тут же в него влипает кирпич. Сизая клешня — у него вместо левой кисти от самого локтя была настоящая клешня, роговая, острая — стрижет воздух, и он валится, выпуская в божий свет свой последний выстрел… До чего же они все дураки, иногда и удивляться перестаешь, какие дураки… Вон, в прогалах между необвалившимися стенками завиднелось Лысое место. Знаменитое, я вам доложу, место. Во время Инцидента здесь Стальная рота как один легла. В самом еще начале, когда и известно не было, кто да что, да откуда. Однако Стальную приказали отправить сразу, соображение было у кого-то дельное — кабы лесовиков тут, на Пустоши, остановить, может, Город бы легче отделался. Но, как водится, покуда дельное соображение обмозговывали да согласовывали, время ушло. Спохватились, погнали и в самую середку и угодили. Приданная группа из нескольких танков расстреляла саму себя, а остальное закончили лесовики. Они даром что будто бессмысленная ползучая тварь какая — перли-то потоком, маленькие, в полроста, грязные, косматые, — а мигом оттянулись, окружили да из захваченного оружия и пожгли. Тогда Лысое на добрую треть шире стало… Да, вот там они, сердечные, и остались, и, говорят, ниже старшины в Стальной не было… Папашка тогда, зараза, бросил, как падаль, а я ж ему всех, считай, лесных одним кульком сделал. Я ведь после Клешни трое суток на Пустоши просидел, чуть не помер со страху среди них. Не без пользы, конечно, просидел, но все равно…

Пустошь кончалась. Травка-бегунок на песке не росла, и вокруг Карьера не было ничего, кроме желтой пыли, от которой хотелось кашлять и было противно в ноздрях. Сиреневые перестроились, снимая с плеч автоматы, и стали охватывать южную оконечность Карьера, ту, что была обрушена. Ткач представил себе, как со стороны Города заходит, рассредотачиваясь, еще три раза по дюжине. Может, четыре, но вряд ли Крот станет ломать стандартный рисунок — операция по пресечению, и точка. Тоже — стратеги, сколько раз так уходил на стыках… И в Стране дураки, Папашка, и тот умнее был…

Ткач пошел сзади, стараясь не отставать от дюжинного со скрипучим голосом. Но ему было скверно. Одно и то же, подумал он, бодрясь. Вот налететь по-глупому не надо бы, подумал он и стал считать про себя. На счете двадцать девять открылось дно Карьера, и он увидел Веста, сидящего спиной к плоскому камню. И остальных увидел, и бронемашину. На счете сорок увидели их.

…сыпалось, сыпалось, ударяя по спине, по ногам, по шее, по рукам, которыми он пытался укрыться; один ударил так больно и тяжело, что Вест даже посмотрел — обломок чуть не с две головы, с прожилкой цемента на сколе, того самого, древнего, какой не берет и взрывная волна, крошащая тесаные каменные кирпичи… Почему они ломают крышу? Зачем? Стоят серыми глыбами, попеременно изрыгая огонь и грохот, и методично, начав с дальнего крыла, ломают балюстраду над домом, с пилонами, фигурами и финтифлюшками. Будто состязаются снайперы. Но не с такого же расстояния, право…

Как здесь любят играть в войну! Как здесь любят к месту и не к месту помянуть и Сто первую высоту, и Восьмидневный поход, и несчастных лесовиков-вокеров, выродившихся до такой степени, что у них сменился сам механизм размножения. Отторгнутые, проклятые и сжигаемые на периферийной зоне, они последней популяцией проломили-таки защиту, буквально телами закрыв самок с последними восемью дюжинами яиц-куколок, несомых на невообразимо далекие Искрящиеся поля, потому что только в том грунте вызревают окончательно яйца и появляется молодь, а матери здесь же, на Искрящихся полях дождавшись и выкормив, умирают и ложатся в почву, чтобы дать ей этот единственный и уникальный животворный компонент… У лесовиков изменились пути миграции — то ли завалило какое-то ущелье, то ли поднялся перевал, во всяком случае разведчики их вернулись с вестью, что кроме как через Занавесную долину и, следовательно, Город, на Искрящиеся дороги нет. Старейшие самцы, которые еще не разучились говорить и уцелели после двух — трех циклов (обычно каждое поколение вымирало полностью: самки на Полях, а самцы — на дороге), спешно потащились к Городку, испрашивая позволения пройти. Половину их перебили сразу. Половина из половины перемерла от потрясений и учиненных ретивой Стражей пыток на предмет выявления происков (никто не задавался вопросом — чьих). И наконец остались один или два старца, высидевшие сперва в пытошных, потом в следственном, потом на собеседовании и на последние два дня переведенные в роскошные апартаменты, где и торжественно получили охранный лист вместе с правом беспрепятственного следования на вечные времена. Лист им — или ему — был непонятен, а с севера уже катилась волна обезумевших от противоборства инстинкта и разума, разума и инстинкта…: И вошел в анналы Инцидент. Но поминают его отчего-то лишь — и только — смакуя разрушения, причиненные Городу, жертвы плюс-минус тысяча, а во всем Городе всего-то тридцать-сорок тысяч со стариками, женщинами, младенцами и безномерными. И не дают забыть, изыскивая откуда-то имена и свидетельства: и вновь и вновь повторяются.

И пьяница-дюжинный, который мне все это рассказывал, заливаясь слезами и хохоча одновременно, уверял, что при всем при том на всю информацию, все архивы, относящиеся к Инциденту, наложило лапу родимое же Управление, истинные воспоминания и свидетельства одни потихоньку вытравив, а другие подменив либо просто уничтожив, и спускает это дело на тормозах, и “я бы, эх-ма, волю бы дали, я б за двадцать дней такую заваруху заделал, все бы поднялись, косточки-скилетики лесных в пыль бы растерли, болтать бы про себя Возрождения и Воздование позабывали! Я бы порассказал, порассказал, чего видел, и чего там на самом деле было…” И еще кричал, у кого он служил тогда и кем он служил тогда, и “все, сморкочье, вот тут у меня, никто пальцем тронуть не могет, все про всех знаю!” — и пил, пил, пил…

Стрелять было бессмысленно: фигурки по улице не метались, автомат куда-то делся, а пулемет, у которого он было подменил скрючившегося Ларика, выбило из рук глыбой и погнуло ствол.

Все равно им семечки, подумал Вест. Сейчас я умру и так и не узнаю, кто там в танках, чьи они. Чтобы отвлечься, он в десятый раз представил, как увидит ракеты, побежит, прыгая через три ступеньки (я что-то только и делаю здесь, что убегаю), нет, надо будет сначала ребят посмотреть — кто остался… их будет ждать машина, хорошая, прочная машина, g хорошим вооружением, нате, получайте, если вам так нравится играть в войну… “вагончики”, их ждут уже “вагончики”, штука такая вроде монорельса, они где-то в западной стороне, за Комбинатом, черт с ними, пусть хоть вагонетки для руды, двигались бы только, они вообще-то давно брошены… тоннель в груди горы, в толще недр, в пластах, ход, про который никто не знает, и Наум не знал, откопали ему деда сивого, Литейщика, дед там себе на добавочные года заработал, как только потом выскочил, спрашивается… они оставляют за собой Пояс Города, непреодолимый; страшный, а они оставляют; они оставляют весь Город, мы оставляем этот Город, я наконец оставляю этот Город, как там у Киплинга?.. ах, жаль, как жаль, Свена не могу забрать с собой, но сколько тут таких Свенов, обиженных и обижаемых сволочью-жизнью, как всегда и всюду обижаемы мальчики свены, видящие не так, как все, и слышащие не тех, что все, прости, Свен, но лучше бы тебе легко умереть, прости на черном слове, но лучше… а Наум — он шишка, недооцениваю я его, какую, дьявол, сеть создать сумел, из Квартала практически не вылезая, да не просто сеть, а свою собственную, где работают и на две, и на три стороны, но в конечном смысле — всегда на него; ну да всяк подбирает музыкантов под свою музыку… что ж они душу-то мотают, похоронить что ли заживо хотят, стреляли бы залпом по этажу, по витражу, витражу-этажу на пупе я лежу (а все равно красивый дом был), — и кончено…

Огонь прекратился.

Ему сказали: “Нагнитесь”, — он нагнулся, но все же стукнулся лбом о закраину люка и затем, уже на жестком железном сидении, то и дело порывался потрогать ссадину. В воздухе прочно стояла смесь запахов газолина и нагретого двигателя, ржавчины на броне и технической смазки. Мотор не глушили, его гром набивал уши до отказа, и Вест еще различал, как другие рассаживались. Ударило металлом о металл. Невыносимо взревев, “сарацин” тронулся. У Веста дернулась голова.

А почему бы и нет? — подумал он, почему бы и не “сарацин”? Ход мягкий, колесный. Должны же быть у них “сарацины”? Считать повороты не было смысла. Сидящий рядом, какой-то даже сквозь комбинезон ненормально горячий детина, тот, кажется, что входил первым, громко, перекрывая гул двигателя, ругнулся, что не там едет. “Да пошел ты!” — крикнул ему в ответ водитель. “А я тебе говорю, на Тридцать первую сворачивать надо было!” — “Ну да! Нас там только и ждут”. — “А чего, проскочили бы, а там…” — “Заткнитесь оба, — не слишком громко, но очень внятно сказали с другого сиденья. — Самое главное, ты, Серый, заткнись. К Фарфору вчера наведывались, песку по колено натрясли, столько приходило. Соображать надо, кого везем”, — “Я чего, я молчу”, — сказал Серый и стукнул железом — видимо, переставил оружие к тому борту. Да, спустился первым именно он и спросил, поигрывая неизвестного вида трехствольным ружьем (Вест впервые увидел “зажигалки”): “Ну, кто тут Человек?” — а Крейн потом жалобно мигал вслед и пытался делать какие-то движения.

Машину резко качнуло. Вест, выбросив руки, встретил пустоту, завалился. Его подняли, усадили обратно и стали держать горячими лапами Серого. Теперь машину качало непрерывно, она задиралась то левым бортом, то правым. Наконец, урча, машина задралась носом, перевалила через что-то там и поехала явно вниз. Веста мутило от запаха несгоревшего топлива. “Прибыли!” — крикнул водитель, глуша мотор. Все стали выходить, Вест тоже. Его направляли все теми же лапами. Кособочась, он вылез на высокую подножку и прыгнул с нее. Земля была мягкая и ею пахло.

— Послушайте, — сказал он в пространство, — теперь-то хоть можно снять эту чертову повязку?

— Снимите ему, — послышался голос, и повязку сдернули. Руки Весту не связывали, потому что он пообещал сам ее не снимать и не сдвигать. Он щурился и оглядывался.

Он находился в центре обширной выработки, и вокруг была развороченная земля, которой пахло. Позади — выкатанная колея со свежим отпечатком протектора, а перед Вестом — детина по имени Серый и второй, и тот, кто не спускался в подвал. Все они окружали еще одного, низенького, плотного, вполне человеческой внешности, лысого.

— Идите, ребята, — сказал лысый. Он был одет в видавший виды френч, остальные — в похожие на танкистские комбинезоны. Лысому одновременно кивнули и ушли за корму броневика, туда, где вился дымок и слышались голоса. Последним, что-то прошептав лысому на ухо, ушел тот, который не спускался в подвал. Шептал он достаточно долго, чтобы Вест мог как следует рассмотреть его.

Он был Литейщик. Вест видел их уже немало, но этот всем Литейщикам был Литейщиком. Коренастый, ручищи до колен, кожа лупится. От Литейщиков брала жуть.

— Хорошо, хорошо, — досадливо сказал лысый, отпуская его. Страхолюдный Литейщик еще раз косо глянул на Веста и удалился.

— Ну-с, — сказал лысый, — разговор у нас будет не короткий.

— Надеюсь, — сказал Вест.

— Я Гата, вы, должно быть, слыхали обо мне, — сказал лысый.

— Кое-что, — сказал Вест на всякий случай.

— Тем лучше.

…Через час Вест устал.

— И все-таки я действительно не понимаю, — проговорил он и посмотрел на Гату.

Гата привалился к серому боку машины чуть в стороне от им же взборожденного пятачка земли, по которому он время от времени принимался бегать взад-вперед. Теперь Гата тоже устал и экспрессии у него поубавилось.

А говорил Гата долго. Он говорил о несказанной удаче, выражавшейся, по-видимому, в самом факте появления Веста, Человека, в Городе вообще и во встрече его с ним, Гатой, в частности. Встрече, организованной с большим для него, Гаты, риском. Вас что Же, преследуют? Стража? — спросил Вест. Стража тоже, сухо ответствовал Гата и продолжал говорить. Вест его пока не перебивал, но затем Гата начал говорить о великой миссии, выпавшей на Вестову долю, и о тысячах, взывающих к нему, и ясность, даже та немногая, что была, улетучилась. Погодите, погодите, начал Вест. Вы колеблетесь? — вскричал Гата. Колеблетесь перед такой величественной, благородной, возвышенной… Он закатил глаза. Перед чем? — спросил Вест. Целью! — еще сильней вскричал Гата, забегав, — перед целью! Восстановлением порядка! Вы против порядка? Я-то за… Порядка попранного и втоптанного в грязь! Дискредитированного! Взгляните вокруг! — Гата сделал жест, и Вест, повинуясь, обозрел все те же стены, обрывы и оползни. Взгляните! Город лихорадит, Город на краю гибели. Я не говорю о Страже, она деморализована, она разложена бесконтрольностью власти, она замахивается уже на святая святых — Уложения; она кроит их под себя! Банды подонков наводняют Город, молодежь заражена вредными влияниями, а между тем обстановка меняется чрезвычайно быстро! И теперь когда вы с нами… (Господи, подумал Вест, да что ж они все заладили как заведенные? С кем это я постоянно оказываюсь “с нами”? Что это такое, почему я должен оказываться “с нами”?) Нет, вы колеблетесь! Народ теряет веру, народ теряет почву под ногами, а вы колеблетесь!.. Вест собирался с мыслями. Что-то во всем этом было не то. Он сказал: в принципе я не возражаю. Вам, конечно, виднее. Но почему именно я? И что — именно я?.. А как же! — опять вскричал Гата. Вы же Человек! У вас же силы! У вас же возможности! О вас, простите, такое рассказывают, не знаешь, верить ли. Обо мне? — изумился Вест. Ну, не о вас конкретно, о Людях вообще. Человек, знаете ли… человек — это звучит! Гата принял победоносный вид, будто говорил о себе. (Может, так и было?) Вест лихорадочно припоминал, что ему известно о Людях в Крае. Старик Крейн говорил, что Люди уже бывали в Городе, но, как это он выразился, “э-э… давно”. Может, в том дело, что “э-э… давно”? Я что-то не очень хорошо понимаю, сказал он, какие такие силы и возможности? На что вы намекаете? Тогда Гата прекратил бегать, придвинулся совсем близко, потом вдруг отпрянул, отбежал, посмотрел, пригибаясь, из-за радиатора в сторону дымка и голосов, вернулся и, едва не бодая Веста черепом, жарко продышал ему куда-то в шею: ну вы же Че-ло-век, понимаете? Человек! Он вновь проделал свою суету с оглядками, — но ни с какой вы не с Той стороны! Вы Человек, но — но не оттуда. Вы не наш! И глазки его светились заговорщицкой радостью. Вест задохнулся. Так это… это вашими стараниями? И-и, если бы! — Гата отошел и скрестил ручки на животе. Если бы, если бы1 Это Управление. Дибо научники тайком. Такая техника либо там, либо там. А про Управление не спрашивайте, не спрашивайте, ничего не могу сказать. И никто не может. Чаща дремучая наше Управление…

Вест не спрашивал. Он пережидал сухость во рту и сердцебиение, и дрожь в мускулах. Ему ведь и сны теперь снились только о Крае, — когда снились. А чаще всего это была чернота, которую он сам придумал для себя, которую он сам научил себя видеть во сне. Он ведь уже почти убедил себя, что ему нечего вспоминать, он почти забыл, что это такое — вспоминать… Он выдохнул и посмотрел на руки. Подождал, пока они успокоятся. Так. Я не спрашиваю вас об Управлении, сказал он. Я, как видите, даже не спрашиваю вас, откуда вы узнали, кто я, а если я дело рук Управления, то кое-что о нем вы все-таки должны знать. Во всяком случае настолько, чтобы быть осведомленными о моем появлении, не знаю уж, каким образом осуществленном. Об этом я вас тоже не спрашиваю. Но что вы предлагаете — это я хотел бы знать. Только конкретно, по пунктам. Если уж вы хотите что-то менять у себя и зовете Человека, не желая объяснять, что и как он может сделать для вас, то хоть объясните, чего хотите вы сами? Почему, например, Уложения для вас — святая святых? Насколько я о них слышал, они-то и есть причина ваших бед. Их надо менять. Или упразднять вовсе, я так думаю… Ах, вы совершенно не понимаете нашей ситуации! — горестно вскричал Гата и вновь начал говорить о порядке и миссии, об исстрадавшемся народе и почестях, которые ждут избавителей. Вест немного послушал и перестал.

Прошел час. Оба устали.

— …и ничего я не могу вам обещать, — добавил Вест.

Гата выглядел не только усталым, но и раздраженным. Наверное, я кажусь ему бессмысленным упрямцем, подумал Вест. Или — что успел сговориться с кем-то. А ведь это опасно, вдруг подумал Вест, он же, чего доброго, стрелять вздумает, вон пистолет на пузе, что ему стоит. Нет, ну что на словах-то я с ним соглашаюсь, этого вопроса с самого начала не было, а вот на деле? И что же ты собой представляешь в действительности, а, Гата? Ну вот, я не знаю сам, сколько у меня в кошельке, а уже согласен торговать собой. Куда лезешь, Вест?

— Я придерживаюсь глубоко пацифистских позиций, — сказал он.

— Не понимаю, — сказал Гата.

— Гуманистских. Человеческих. Христианских, если угодно.

— Не понимаю, — повторил Гата. — Это игра словами. Какие еще могут быть позиции у Человека, как не Человеческие?

— Я вкладываю совсем иной смысл, — сказал Вест.

Из-за морды броневика показалась физиономия Серого.

— Начальник, — сказал он, — пойдем давай заправимся. Упрело все. И Пека надоел. Я его кокну, а?

Гата дернул круглой головой и немедленно налился краской:

— Я тебе! Я тебе сколько раз! Про дисциплину предупреждал тебя сколько раз? Не видишь — занят!

— Да ладно те, начальник, — Серый скрылся, крикнул оттуда: — Одну мы те оставим, но боле ничего!..

— Тоже освободитель? — кивнул Вест в ту сторону.

— М-да, — сказал Гата. — Рядовой состав, к сожалению, часто незрел. Однако, — сказал он другим тоном, — может быть, и впрямь… м-да… поедим?

— А как же риск? — напомнил Вест. — Ежеминутный который?

— Н-ну, будем надеяться, будем надеяться… — Гата поспешил пройти к костерку за бронемашиной. Идя следом, Вест невзначай глянул по сторонам, наверх, где кромка выработки ломано отрезала небо от земли. Дотуда было далеко.

Костер догорал между большими камнями, на которых лежала палка-вертел с тушкой кого-то. Тушка выглядела весьма подозрительно. Незнакомцев у костра был только один седенький Ткач, как ни странно — нормального желтого стариковского цвета. Остальные были те, кто привез Веста.

— Я, как хотите, — говорил, ни к кому персонально не обращаясь, седенький Ткач, — я ихнего ничего в рот взять не могу. У меня от ихнего живот болит. Вот тут болит и вот тут. Давеча требушинки крюком подцепили — из главной галереи приплыла — так ведь червивая. С виду ничего, натуральная, скользкая, правда, малость, долго, видать, плавала, но эта, червяки в ней. Во какие. Я, как хотите, но я отказался. Верите, говорю, сами и сами, говорю, кушайте, будьте любезны…

На лицах слушающих было написано явное нетерпение. Как только появились Вест и Гата, Серый бесцеремонно пхнул Ткача и рыкнул: “Все, завязывай трепаться. Давай”. Старичок безропотно умолк и вынул из тряпичной сумки блестящий куб с кнопками, родного брата того, что Вест видел у Шеллочки, только размером вроде побольше. Ткач принялся с ним возиться, что-то щелкая и набирая, медленно, останавливаясь и шевеля жухлыми губами. Пятнадцать последняя, подсказал Серый. Ткач отмахнулся. Во! — Литейщик показал Ткачу кулак, только попробуй, сморкач старый. Ткач ткнул последний раз и поспешно отставил куб. А через секунду чудо-кубик выплюнул из воронки брикет светлой массы в прозрачной упаковке.

— У-уй! — взвыл Серый.

— Хе-хе, — задребезжал Ткач, проворно подхватывая брикет. — Стариков уважать надо, — наставительно сказал он. — Это у тебя зубки молодые, а мне трофеи ваши кушать нечем.

— Вонючка старая, — приговаривал Серый, завладев в свою очередь кубом. — Что ж ты делаешь-то, а? Что ж творишь-то…

— Ну, смотри, — свирепо сказал другой вокер, у которого был драный комбинезон, — ну-ка, гляди!

Старичок только посмеивался. Обстоятельно исследовав брикет со всех сторон, вздохнул сокрушенно: эх, красоту портить! — и содрал до половины обертку. Он стал отщипывать обнажившуюся массу и есть. При этом он блаженно жмурился.

— Видали? — сказал Серый, взбалтывая бутыль без этикетки. Бутыль была литра на полтора, но плескалась в ней едва половина. — У, зараза! — сказал он старичку.

Бутыль пошла по кругу. Гата дал Весту нож, и Вест, как все, отрезал кусочки мяса, прожевывал их, жилистые и несоленые и даже глотнул спирта из бутыли, чтобы быть как все. Некоторое время он еще поглядывал вокруг, где какой большой камень и как поставлено оружие — у вокера в драном комбинезоне оно было ну совсем под рукой, но это ничего — бросок, кувырок и… и там посмотрим, потом до него донеслось слово “сонник”, и он стал прислушиваться к жалобам Серого. Ведь глазам не поверил, жаловался Серый, прям обомлел: заряд, понимаешь, хоть мизерный, но есть, а сонник валяется… у-у, рыло сидит, жмурится еще! Так-так, сказал Вест, вот он, значит, Он? — он не сонник, он сморкач старый. Нет, я говорю, штука это — сонник. А, да, сонник, рухлядь одноразовая… на еще глотни. А как он, интересно, устроен? Как! как! тебя надо спросить как, я что ли в них во все ножи вставляю. Что за ножи? Ну, железяка такая круглая, острая внутри — начнешь панель отдирать, она там поворачивается, и кранты всей конструкции-хренакции… эй, Человек, ты чего ж сонника-то не знаешь, вы чего на Той стороне, только нам их и шлете?

Вест заметил, что Гата сделал страшные глаза, и чтобы замять, выпил с Серым еще и согласился, что Пеку пора придушить за стукачество и общее неуважение. Правильно, давно пора, приговаривал Серый, правильно-правильно, в Квартале давно б уже сдох, а тут все трясет головенкой своей поганой, хочешь, я его счас?! Не надо, Гата не велит. Кто Гата, где?., а-а, да, правильно, не велит, значит, нельзя… У Гаты, слышь-ка, сынок в историю вляпался, пришил пару девок, а одна была дочка какой-то шишки в Страже, понял? И что? Еле Гата откупился, вот что. Чем он мог откупиться, у вас же нет денежной системы обращения. Чего-чего?.. дур-рак ты, Человек, он кто? — Гата, понимать надо. Что понимать? А то и понимать, думаешь, почему к Фарфору приходили на Тридцатые. Слушай, Серый, чего это я такой пьяный? А ты закуси. Да ну к черту кошатину эту. Сам ты кошатина. А я говорю, кошатина, все вы кошки драные, все, я от вас ушел, знаешь, как мне тут плохо, не набивался я к вам… А сюда никто не набивался, ты давай-ка со мной сиди, где сидишь, по сторонам не шарь, слушай, я тебе про Пеку расскажу… жил-был Пека, мелкий такой стукачок, мурзя, помыл он как-то у ребят в Квартале сонник полупустой… Как помыл? зачем помыл?.. Ну, стибрил то есть… ну, натурально, ребята ему, мол, что ж ты у своих-то? — а он нырь — и из Квартала уплыл, так и плыл мили две с сонником в зубах, да, Пека?., теперь ты у нас король подземелья… жмурится еще, паскудник…

Пришел в себя Вест у обломка плиты, стоящей торчком. Камень приятно остужал затылок. Еще мутило, но голова была ясной. Вест присыпал землей все, чем его вывернуло, и отодвинулся. В зажмуренных веках красное перемешивалось с черным, огненные пятна вдруг конденсировались в лица, лица… Литейщики, Ткачи, женщина Мария и Свен; в окне напротив дома Крейна — красивая девушка с по локоть ороговевшими руками, Весту сказали, что у нее начинается костянка, сама она уже не разговаривала, только плакала, тихонько воя; еще лица, что видел на улицах — почти человеческие детские, на которых еще светится индивидуальность, и взрослые, вокерские, — черствые, измятые, одинаково складчатые, у Литейщиков словно безгубые, безбровые, безресничные маски с глазами-щелочками, Литейщики — как квинтэссенция вокерства… Что же это за мир, кто его выдумал, у кого язык повернулся разуметь под человеком всего лишь еще один биологический вид. Вернее, не вид, а подвид. Есть вокер, есть Человек. У вокеров много разновидностей, у Человека их нет, так давайте сделаем из Человека вокера, они же так изумительно приспособлены, замечательно специализированы, великолепно монофункциональны! И Человек, Ткач, Расчетчик, и прочие, и те, кого не знаю и не узнаю никогда, — все-все в один ряд… И что же я могу, а я определенно что-то могу, эта возня неспроста, но что же?

Вест открыл глаза. По языку осыпавшейся породы, прямо напротив, спускались похожие друг на друга, перечеркнутые автоматами пополам, плечистые фигуры. До них было метров двести, и они быстро расходились, увеличивая расстояния между собой. Уже застрочили — почему-то сзади и очень далеко, будто с той стороны Карьера, — от костра донеслись истошные вопли, задвигалась, визжа и скрипя, башенка, и едва Вест решил, что пытаться улизнуть под эту кашу опаснее, чем отбиваться — все-таки пулемет миллиметров двадцать, — как ему на плечи упала сопящая туша Серого, и он ткнулся всем лицом в землю. Последующее он воспринимал только на слух. Выстрелов больше не было ни с той ни с другой сторон. Серый держал Веста намертво, и раз дернувшись, Вест прекратил. Там заревел мегафонный голос, слышно было плохо, но за камнем, у броневика начали ссориться и ссорились минуты две. Мегафон опять проревел короткое. Кто-то, кажется, вокер в драном комбинезоне, зычно ответил. Мегафон еще рявкнул и смолк.

— Быстрее вы! — заорал Серый.

Принеслась длинная очередь, и легла рядом. Тогда Веста поставили на ноги, и он немедленно начал плеваться и тереть глаза.

— Ты к нам сам, — быстро и невнятно заговорил перед ним голос Гаты, ты к нам сам пришел, понял? Набрел, понял?

— Сыночки, братики-и, — еле выговаривал Пека, отираясь у Гаты за спиной. Вест уже начал кое-что видеть. Серый оттеснил Гату, буркнул: пошел, пошел, — и начал подталкивать Веста к осыпи, где залегли нападавшие.

— Ты что!? — крикнул Вест. Последняя очередь была как раз оттуда.

— Пош-шел! — прошипел Серый, оттягивая затвор, — душу выну!

Вест, моргая, оглядел их. Гата с трясущимися губами, звероподобный Серый, Пека, бледно-зеленький от страха. Потом он посмотрел на осыпь. Из-за камня высунулась фигурка, замахала рукой. Так, подумал Вест.

— Значит, так и скажи им, понял? Не резон им, понял не резон! — взвизгивая на окончаниях, сказал Гата. Серый махнул дулом. Оно у него ходило ходуном, и Вест, пока шел, видел перед собой только один качающийся пламегаситель, будто им размахивали перед самым его носом. Он шел черный от земли и сажи, которая, оказывается, покрывала здесь всю почву, и камни и комья выворачивались из-под ног, и дважды он падал.

А навстречу, к несказанному его удивлению, выбежал не кто-нибудь, а Наум, приобнял, и то ли прикрывая, то ли сам прячась, быстро, быстро потащил выше, за кромку Карьера. Они бежали, потом пошли, а потом, когда в Карьере снова раздались очереди, Вест, бормочущий и дрожащий, вдруг вырвался, побежал обратно, но Ткач успел подставить ногу и навалился, и держал, как Серый, пока Вест бился и рвал пальцами сухую землю.

Вода в воронке доходила до середины груди, и раз поскользнувшись, Вест со всплесками нырнул с макушкой. Хорошо еще, двигатель транспортера, стоящего наверху над их головами, чихал вхолостую и заглушал все. Поэтому они могли тихонько разговаривать.

— Сейчас уберутся, — сказал Ткач, когда Вест вынырнул и прижался обратно к стенке в тени, — не поезд же они пригнали. Ткач закряхтел чуть слышно, — спасибо скажи, что не нарвались морда к морде, вот было бы…

— И откуда ты, — сказал Вест раздраженно, — и откуда ты умный такой взялся.

— Не орал бы ты, — попросил Ткач. — Для этих дел у Фарфора народ подобран мрачный, шлепнут сперва, потом подумают. Не Лакки Проказник, которого он за тобой в Квартал засылал…

Они замолчали. Ткачу стоять было удобнее, а Вест, чтобы над водой оставалось только лицо, подгибал колени и все время скользил ногами по топкому дну. Один ботинок он уже потерял.

От Карьера они шли через какие-то заросли, завалы, заборы, кусты, буреломы и свалки, а вдалеке не переставали стучать выстрелы и очереди. Вест был угрюмый и все больше помалкивал. Ткач тоже помалкивал, но это у него получалось веселее. Наконец Вест спросил, почему же все-таки добивают Гату, ведь тот его, Веста, выдал, как было приказано. Ткач хихикнул и сказал: да какого Гату, это он Пузыря подставил, он всю дорогу по нескольку штук подставленных держит. Гату, может, и вообще бы не потревожили, надо же кем-то народ пугать. А Пузырь свой шанс ловил, да не выгорело. Приспичило, видно, сиреневым, добавил Ткач. Они миновали одинокую обгорелую стену с двумя оконными проемами. У вас тут что, война была? — сказал Вест. Навроде того. Вот они забыть и не могут. Развлекаются. Ткач выругался. Все развлекаемся одинаково — мы, они. Все у нас, милок, похожее. Та сторона, эта, все! — весело-злой, он хлопнул Веста по плечу. Вест ничего не понял. Стали попадаться высокие пни, стволы, будто смахнутые одним движением. Вест спросил, куда они направляются. Ткач не ответил, но с виду поскучнел. Уже смеркалось. Идущий впереди Ткач как-то слишком резко остановился. С ним произошла поразительная перемена, он сгорбился, скрючился, голова свернулась чуть набок, он засеменил, засеменил, — и Вест сейчас же вспомнил, что точно таким был Ткач в Квартале, когда сидел на нарах и жрал из миски.

Неподалеку, на том склоне овражка, показались Стражи. Они двигались гуськом, голова в голову, один повернулся к другому, и оба захохотали. Они направились сюда, где застыл обреченно Вест, и Ткач уже сделал им шаг навстречу, но в этот момент — Весту показалось, что он что-то пропустил, — однако прямо из воздуха, из голубой вспышки, появились двое, по облику тоже сиреневые, и — забило, заметалось пламя из огромных черных ружей, у которых — Вест разглядел — вместо ремней были цепи с крупными звеньями… Шеренга первых Стражей сгорела в миг — шарахнувшегося в сторону дожгли одиночным импульсом и тотчас же оба убийцы задрожали, крутанулись вокруг оси, опять пыхнуло голубым, и осел взметнувшийся песок.

Вест захлопнул рот. Он перевел взгляд на Ткача — тот привалился к спекшейся куче незнамо кем и когда вываленного здесь бетона. Чуть-чуть мы с тобой, проговорил Ткач, чуть-чуть они раньше времени… Сволочь, — сказал он непонятно, — с обещаниями своими. Видал? Своих не пожалел, а дюжина добрая была, я тебе говорю. Ладно. Теперь-то я знаю, теперь-то мы пойдем…

…В свете фар транспортера появились двое с охапками автоматов и еще один с двумя коробками. Конец! — нервно озираясь, крикнули они через яму тем. что находились в транспортере. Оружие догрузили, транспортер надсадно взревел, земля над головами Веста и Ткача дрогнула, комки осыпались, и через десять минут, выждав для верности, мокрый Человек и мокрый Ткач выкарабкались наверх.

Было тихо-тихо. Ветер легонько шевелил сухие длинные стебли островка травы, высокой, смахивающей на тростник. Стебли постукивали друг об друга, — и все. День совсем погас.

— Х-холодно, — передергиваясь в сыром, сказал Вест. Он шел за Ткачом. От нас остались одни голоса, подумал он.

— Недалече уж, — отозвался Ткач и сказал, помолчав: — Плохо это.

— Что плохо, что недалече?

— Что склад у Фарфора тут был, плохо. Что склад плохо и что здесь — плохо. Наползают, гниды, забыли, как их тут жарили. Ты давай теперь за мной след в след, подорваться раз плюнуть.

— Да мне уже приходилось. — пробормотал Вест, — приходилось взрываться.

— Это где это? — тут же спросил Ткач.

— Это давно. Очень давно. Так, кажется, что и не было, вот как давно. Сам смотри не подорвись, заговорщик… Ты чего в Квартале-то молчал?

— Нельзя было в Квартале, я ж тебе объяснил потом. Да и ты что за птица…

— Что?

— Я говорю, я тогда думал так: что за птицы?

— Это про меня?

— Про тебя… на проволоку не наступи.

— Вижу. Черт, стемнело быстро как. Дальше куда?

— Видишь домик? Ну, сарайчик такой, вон чернеет — к нему. В десяти шагах остановимся, ближе лезть не моги ни в коем разе.

— Ясно. А что, теперь ты понял, что я за птица?

— Я еще тогда понял. Почти сразу.

— Ну-ну. Я вот до сих пор нет.

Посреди зала зияла огромная дыра в полу, а над ней, в проломе купола, голубело небо, и ползла тучка.

— Где они? — спросил Вест.

В глубине закашлялись и заругались в два голоса, потом Ларик — он был жив — от окна сказал:

— Я вижу один. Из-за угла хобот торчит.

Вест отошел от края провала, побрел, спотыкаясь и припадая на обе ноги сразу, сквозь неосевшую пыльную мглу к орудию. На станине сидел Дьюги, горестно оглаживая отстегнутый протез. Ему его расщепило и раздробило низ. Тоже по ногам, подумал Вест.

— Во, — показал Дьюги протез.

— Пять выстрелов имеем, — доложил угрюмый Литейщик, пнув оставленные ящики — один нераспечатанный, и другой с двумя снарядными жирно поблескивающими телами. Остальные ящики валялись на полу вперемешку с гильзами, и все было щедро присыпано крошевом.

— Что ж вы так, — сказал Вест. Он вспомнил, что, оказывается, не слышал ответных выстрелов. — Экономить надо было. Так нам до вечера не продержаться. — Он заметил, что Дьюги с Литейщиком переглянулись.

— И два другие тоже там, — сообщил, подходя, Ларик. Он не был даже ранен. — Стоят себе.

— Командуй, командир, — сказал Дьюги.

— Что ж командовать. Надо ждать, — сказал Вест. — И Наума найти. В какую сторону он направлялся, к площади?

— К площади, к площади, — сказал Дьюги. Нехорошо как-то сказал.

— Ну вот. Я попробую сходить…

— Он сходит. — Дьюги кивнул на Литейщика. Тот поднялся и сразу ушел. Вест почувствовал, что надо что-то сказать.

— Странно они себя ведут, нет? — сказал он.

— Лишь бы не убили, — отозвался Дьюги, не отводя тяжелого взгляда, Дьюги пристегнул ногу и постучал ею. — Ежели Наум не отыщется, ты их, — мотнул в сторону выбитого окна, — сделаешь. И отговариваться не пробуй, мы тебе не твой дружок Пятьдесят четвертый. Он, я так думаю, давно уж дернул подальше. Ты, это, значит, покудова во-он там сядь, не приведи случится что-нибудь с тобой… Ларик, там же побудь…

Вест сел в нишу. Надо же, до чего несуразно, подумал он. Как будет несуразно, если все так… Ларик шумно завозился рядом.

— Да чего ты, — сказал он, по обыкновению ухмыляясь, — чего тебе три танка? И уйдем. И без Наума уйдем, обойдемся, он уж давно у нас на подозрении.

— Чьи танки, а? — разлепляя губы, спросил Вест.

— Гатовы, надо думать, а там, конечно, кто знает… Инсургенты, думал Вест, защитники баррикад. Нет, война это когда народ воюет, а так — это пауки в банке. Впрочем, народ можно вывести на баррикады и там же, на баррикадах, для собственной надобности и положить, и тогда, что Гату убрали, это благо, хотя кто мне сказал, что это Гата был ближе всего к осуществлению не знаю уж чего — переворота, очередного выступления, бучи, заварушки, провокации… Собственно, сказал мне Наум, а я и самого Гату в лицо не знаю.

— Скажи, Ларик, — повернулся Вест, — а зачем тебе на Ту сторону?

— На Ту сторону? — хмыкнул Ларик. — Нужен я там больно. Мне из Города бы только, я бы там сам…

Это была новость. Вест очень удивился и спросил:

— А ты знаешь, что там, за хребтом? Ты бывал?

— Зачем бывал? — сказал Ларик. — Говорят.

— Ах, говорят…

Но Ларик завелся с полоборота и принялся рассказывать и расписывать чудеса и прелести, которые скрыты за южными горами и южной степью, теплынь и завались настоящей жратвы, и это снова были сказки про луну из швейцарского сыра и землю из земляничного торта, каких Вест уже наслушался от таких же вот безномерных и неприкаянных, откопавших, трясясь от бессознательного ужаса, на Пустоши ржавый автомат и вообразивших себе, что теперь они — что хочу, то и ворочу. На деле всего-то они могли легко перебарывать или совсем не ощущали заложенный в вокерах вообще понуждающий импульс к работе, и к работе именно коллективной, а никак не индивидуальной, и посему записаны были в безномерные, как диктовалось то Уложениями, ни малейших отклонений не признающими. Но все равно оставались они вокерами в сути своей, сами не подозревая, отчего Пустошь внушает им такой страх. А между тем причина состояла в физиологической невозможности существования отделенной от других особи. Вест долго вспоминал и наконец вспомнил слово — экстравертность. Насаждаемая экстравертность, экстравертность обязательная, как воздух, как сама жизнь, подмена социологии физиологией, физиология как общественная наука… У Веста язык чесался назвать все это муравейником, но это значило бы погрешить против истины. Нет, все-таки общество. Нет, все-таки не особи, а индивидуумы. Может быть, именно они, безномерные, которые здесь становятся бандитами, которым уготовано быть бандитами, потому что, изуродовав в них Человеческое, их не сделали даже полноценными вокерами, — они-то и несут еще в себе какие-то крохи, еще что-то способное повернуть вспять, к Человеку. Но почему-то совсем не воодушевляет, что, оказалось, человеческое в человеке не истребить даже таким страшным способом. Потому, наверное, что им это уже не надо, они уже забыли, забыли, не создав своего, и значит, нет здесь народа, и никто не пойдет на баррикады…

И значит, Гату Наум ликвидировал зря? — подумал Вест и невесело засмеялся. Нет, Наум ничего не делает зря…

Еще через один поворот впереди завиднелся свет, и Вест почувствовал, как Пэл придержал его руку. Ловкие пальцы надели на запястье электрический браслет, голос бестелесно прошептал в ухо: таймер, Вест покивал. Как договорились, шепнул голос, будь осторожнее, мало ли что. А вообще-то не беспокойся, здесь вряд ли чего есть. Вест опять покивал, пошел один, нащупывая ногой дорогу.

Значит, не думать о белой обезьяне? Не думать о белой обезьяне, не думать о белой, о белой… о, это мысль, начнем думать именно о белой обезьяне. Вот она вся шерстяная, белоснежная, с красными альбиносьими глазами… гиббон. Н-да, господа мои Стража! Нет, не пресловутое чтение мыслей, это все легенды, не бывает, но что одна из разновидностей психоволновой слежки, это точно. Названьице-то какое — “гадюка”, а и впрямь на змейку смахивает, не разглядел я тогда у Наума… Быть может, и управление психикой? Быть может, быть может, продолжительностью жизни же управляете, хотя я и не понимаю, как это вообще возможно, да и никто не понимает, и не должен, по идее, — тайна тайн. Просто — живут. Кто поплоше и не задумываются, кто поухватистей готовы из собственной кожи вылезти, лишь бы накинули пару добавочных годков, чего, кстати, сравнительно несложно добиться. Или какие опасные работы, или сунуть кому надо, а то — в агенты Управления.

Он остановился за стенкой с амбразурой, из которой и проникал в коридор узкий, как лезвие, и плоский пучок беловатого света. В ладонь с этой стороны, в соседнем помещении амбразура расширялась, и видно было много. Видно было, что это зал, вернее, бункер, бетонный, как коридор, по которому его провел Пэл, длинный и довольно узкий, равномерно освещенный. Вест видел его весь, находясь на середине длинной стороны. На что-то это похоже. Справа, у торцевой глухой стены — Вест приглядывался, приглядывался, — стоял пулемет на треноге. Ну правильно! — подумал Вест, и в эту минуту на другом конце стукнула дверь. Вошедшие сгрудились тесной кучкой, и некоторое время он ничего не мог различить. Потом там закричали, и он вздрогнул. Кричали без слов, но надрывно, не жалея связок. Вмиг кучка распалась, все куда-то делись, кроме одного, огромного, широкого, сразу видно — из Стражи, и Вест услыхал, как справа лязгнуло — кто-то тронул пулемет, подумал он, — и Страж побежал…

Пулемет работал без остановки, уши заложило от грохота, а Страж — Вест теперь увидел — с огромным мясницким тесаком в руке бежал и бежал навстречу пулям, которые все до единой шли в цель, и точечки на широкой груди в сиреневом, множась, плеснули красным, и сиреневое почернело, а он все бежал, летел, как пущенный из пращи, по прямой, и натыкался на хлещущий прут из пуль, гильзы сыплют дождем, и проскочил, оскаленный, спина его, разлетающаяся в клочья, уже одна огромная дыра, из которой летят лохмотья и брызги, а он все бежит, и господи, до чего же это страшно, этот жуткий тир, а по бункеру визжат, сталкиваясь, пули, визжат, сталкиваясь, бетонные осколки, как же он не падает, ему и бежать-то уж некуда, и руку отрезало, ужас какой…

Вест отпрянул. И грохот смолк. Из амбразуры в коридор потянулась ленточка сизой гари. Да что же это, подумал Вест, да что же. Он заглянул. Из-за пулемета вылезал и никак не мог вылезти Страж в плаще. Плащ был белый с изнанки. Ему удалось отойти, шатаясь, только предварительно повалив треногу, глухо громыхнувшую о пол. Куча дымящегося тряпья лежала там же, совсем рядом с треногой, за расстоянием было видно плохо. Вновь стукнула дверь, и в бункер ввалилась целая куча маленьких и лысеньких, ярко напомнивших вдруг покойного Пузыря. Они принялись размахивать руками, двое сразу потянули от того конца к куче тряпья узкую матерчатую ленту. Лента была вся перекручена, первый часто останавливался и поправлял. Веста кольнуло в запястье и он, не досмотрев, попятился назад, пока не наткнулся на твердое плечо Пэла.

И снова были коридоры, где Пэл находил дорогу в полной, чернильной тьме, и вышли они совсем не там, где входили, и уже начинался день.

— Пэ-эл! — заорал Вест.

Он лег на спину и уставился в потолок. Потолок когда-то был замечательный — лепной бордюр из полуузнаваемых-полуирреальных цветов и фантастических звериных морд когда-то не был посбит, и глазуровка когда-то отсвечивала новым блеском, и не виднелась в дырах чернота, не висели крупные ломти штукатурки. Вест ждал несколько времени, потом закинул руки назад и, нащупав здоровенную, неясного назначения — для вазона что ли? — деревянную тумбу, со страшным громом повалил ее.

Пэл затмил собою косяк через четверть минуты. Он швырнул к подножию дивана сковородку, которую принес, и также без единого слова затопал обратно вниз. Сковородка брякнула. Там была обширная яичница вперемежку со штукатуркой. Вест еще какое-то время полежал на продавленных пружинах, изо всех сил зажмурив глаза, но понял, что это бесполезно, и отправился вслед за Пэлом. Внизу они оборудовали еще одну комнатку, там даже было некое подобие примуса. Сковородку Вест взял с собой.

Пэл сидел на расшатанном табурете и невозмутимо откусывал от коричневого брикета. Коричневый — значит, синтет-бифштекс. Серый — чуть кислящая хлебная мякоть, желтовато-белый — наподобие печеной мерлузы, оранжевый — неизвестный фрукт, сочный, с запахом корицы. И так далее. Все просто. И шифры простые, запоминающиеся. Вест набрал три — двадцать один, уселся напротив. Пэл подвигал своим носом вместе с очками и сказал, уставившись в потолок:

— Значит, иду это я, иду, горя себе не знаю, рядом, значит, плетется хнычущее создание, которому все, значит, надоело, ничего оно, создание, не понимает и хочется ему, созданию, например, хотя бы скушать разок нечто, чтобы с души не воротило…

— Ладно тебе, — сказал Вест.

— Затем, — продолжал Пэл, не отрываясь от какой-то точки на потолке, — я же, вообразив, что у создания и вправду трудности с Усвоением, и привыкает оно, создание, медленно и плохо и, значит, тоскливо ему, шлепаю на Тридцатую, в самую собачью свадьбу, бью морду Ежику, бью морду Сопатому — а Сопатый, между прочим, Фарфора правая рука, а морды я им бью, потому что сменять-то мне не на что, и занять не подо что, — и чуть было не набив морду и Фарфору за компанию, вымаж-живаю из личного Фарфорова ресурса три четверти дюжины яичек, а ресурс ему расходовать на жратву ой, не хочется, сонник-то у Фарфора с одиннадцатым каналом, редкость превеликая, всего два у него было таких, да один, сломанный, правда, Проказник за тебя в Квартал снес… во-от, а ты, создание то есть, ведешь себя совершенно…

— Ну извини, ну не знал, ну честное слово!

— Да ты выбрасывай, выбрасывай, — ласково сказал Пэл, опуская нос с очками. — Выбрасывай, чего уж теперь-то.

Вест с сожалением и досадой посмотрел в яичницу. Он отчего-то решил сперва, что мусора там гораздо меньше.

— Да, — сказал он убитым голосом, — пожалуй, что так. Ты извини, старина, — повторил он.

Он поискал глазами поглотитель (с самого особняка Кудесника он недоумевал, встречая повсеместно эти дверцы и лючки с черно-красным кругом посредине), но вспомнив, что его здесь быть не может, просто свалил остатки яичницы в приспособленную под это дело квадратную банку… Да, старые особняки оборудованы не были, но Кудесник на то и Кудесник, чтобы иметь то, чего ни у кого нет. Вест все-таки глянул на потолок. Как раз над примусом штукатурка обрушилась вся, на полу тоже белели раскрошенные кусочки. Вест вздохнул.

— Не соображаю уже ничего, — сказал он.

— Поспи, — коротко предложил Пэл и замолчал.

— Не, — Вест помотал головой. — Устал слишком, — знаешь, бывает?

Пэл ничего не сказал. Вест зажмурился, как наверху, сильно-сильно, но ощущение песка под веками не пропало. Собственно, он не спал третьи сутки подряд. Ничего, попытался утешиться он, третьи не четвертые, четвертые не десятые.

— Впечатлений, — сказал он, — много.

Пэл и на это промолчал.

Объявился Пэл, как и пропал тогда, неожиданно. На следующий или через день, как Вест поселился здесь, утром, выйдя на роскошные развалины роскошного крыльца, Вест увидел фланирующую мимо знакомой развинченной походочкой фигуру и еле догнал аж на соседней улице. При входе Пэл уселся на обломанную колонну и заявил: ага, это хорошо, что ты мне встретился, а то как раз приткнуться негде. В самом доме, критически попинав кучи разной рухляди и мусора, сказал, что в остальные комнаты не пойдет, да и Весту не советует, знает он эти особняки, провалиться — раз плюнуть, до того сгнило все. Вест, конечно, начал приставать с вопросами и напомнил о давнем обещании. Это пожалуйста, это сколько угодно, сказал Пэл.

Позавчера они ходили на Комбинат. Комбинат только при первом рассмотрении казался близко. Это все из-за труб, подумалось Весту, когда начался второй час пути. С Двадцатых, из квартала особняков, большей частью разрушенных и смятых Городом, пустующих, с летучими мышами на чердаках и кошками в подвалах, либо занятых кем-то подо что-то (но никак не под жилье), светящихся плотно занавешенными окнами или черных, как выброшенные на берег корабли, Пэл провел его сразу на Сороковые, заселенные вокерами попроще, но уже почти поголовно работающими на Комбинате. Они стояли у своих подъездов, старухи жались к завалинкам у стен, женщины с маленькими лицами непроизвольно подтягивали к себе детей, взрослые мужики, все как один, поворачивались к ним с Пэлом и провожали взглядами.

А безномерный Страж, вышагивая себе по середине улицы, по сторонам не глядел, поплевывал и тешил Веста историями из Городского бытия. Он, например, рассказал о случае во времена того же Инцидента, когда один старшина вскрыл самовольно лазер-автомат из тех, что составляют Пояс Города, отразил атаку, уничтожив всю первую волну, а затем там же застрелился.

— Еще один наш великий идиотизм, — разглагольствовал Пэл, — тревога ноль-два, а старички в Управлении сидят зады оглаживают, ждут, когда сработает автоматика. О нижних чинах и разговору нет, они сам ключ “внешняя опасность” только через час и расчухали. Ну-с, автоматика не срабатывает. Полчаса не срабатывает, час не срабатывает, старички начинают ерзать. Зовут техэксперта. Тот им: так и так, заклинило шестеренки, зациклилась программа, сблындила машина, короче, снимай колпаки, крути вручную. Старички переглядываются, молчат. А соль в том, что по соответствующему Уложению ни под каким видом в колпак ручонками лазить нельзя. Хоть ты будь кто. Уложениям же тыща лет, Пояс в них проходит как новейшая, как секретнейшая и прочие страсти. В общем, карается смертной казнью. А уж полтора часа на исходе, головные отряды вот-вот в долине покажутся, хочешь, не хочешь, надо шевелиться. Вдруг на пульте сигнал — семнадцатая точка, колпак снят, тревога ноль — девять — “диверсия на секретном объекте”. Тут они клювы совсем поразевали…

— Ну и? — не выдержал Вест.

— Ну и все. Его там на колпаке и нашли. Потом, после всего. В общем, правильно он, я полагаю, хрен их, чего бы старички те с ним после уделали…

Комбинат был обнесен глухим забором, и в заборе была дыра. Тропинка вела прямо в дыру. Или выходила оттуда. У дыры Пэл остановился и обернулся.

— Ну подумай, — сказал он добродушно, — чего ты там забыл? Червей не видел, как копошатся?

— Я должен посмотреть, — упрямо сказал Вест, он и сам не знал, что хочет найти здесь.

— Ну, посмотри, посмотри, — усмехнулся Пэл.

И были пылающие зевы и клубы дыма и пара, и узкоколейка с чумазеньким, непривычного вида локомотивчиком, и алая струя свирепого расплавленного жара, и отвалы коварного шлака, затвердевшего сверху, но лавово-красного под коркой… Нет, они не копошились. Они стояли перед пастями печей, приложив руку-козырек. Они шуровали в топках, и их чуть не облизывали языки огня. Они раскрывали рты и трещали, перекрывая грохот, непонятное, не похожее на речь, но сейчас же случалось что-нибудь — правильное и, вероятно, нужное в этот самый момент. Вест прошел много разных помещений, больших и малых, с непонятными машинами и инструментами, грохочущих и тихих, и везде все шло раза в три быстрее нормального темпа, напоминая невероятную кинопленку, пущенную ускоренно. Всюду, всюду, всюду, всюду, всюду…

Когда у Веста зарябило перед глазами, потекли слезы, а в голове забил набат, он взмолился, и Пэл вывел его к большой грязно-белой стене, из которой на высоте трех этажей выходили ржавые трубы и, перебрасываясь через ограду, уходили прочь.

— Дьявольщина, — приговаривал Вест, вытряхивая из ушей рабочую скороговорку Литейщиков, — вот дьявольщина.

— Убедился теперь? — сказал Пэл. — Пойдем посидим… э, да тут занято.

У стены, под самым выходом труб, росли худосочные кусты с будто рубленными листьями, покрытыми копотью. Они окружали вытоптанную площадку, а вдоль стены были выстроены ящики, и на них сидело пятеро или шестеро вокеров, все в серых робах, один в куртке поприличней. В троих Вест сразу узнал Литейщиков, остальные — неопределенные. Побелка была стерта с бетона до уровня плеч. Один из Литейщиков был пьян. Они все были хорошо, но этот особенно.

— Да я чтоб ребятам своим пожалел, да когда это было, — сказала синяя куртка. Вест сейчас же подумал, что где-то этого типа уже видел. — Чтоб я один там чего-то где-то… верно, мужики?

— Вер-рна, — соглашались двое, которых он приобнял за плечи.

— Свои ребята, ну.

Вест точно его уже видел. Он придержал Пэла, вознамерившегося, по обыкновению своему, устранить помеху кулаками. Пэл пренебрежительно хмыкнул, но остался на месте. Куртка бубнил:

— Ща идем еще, у меня там есть, два дня гуляем, три дня гуляем. За папаню моего. — Он вдруг зарыдал. — Новопреставленного…

— Ланно-ланно-ланно, — зачастил Литейщик, что справа, — будет, будет, господин старшой, будет…

Куртка утерся, мызганул лапой по лицу.

— Я, мужики, завсегда с вами, с народом то есть, — заявил он. — И то: папаня тут, папанин папаня, корень, понимаешь, нашенский отсюда, — он постучал по ящику, — отсюдова, вот…

— Эта… труба, значит, так? — встрял пьяный. — Тут, эта, конус, понял? Труба ид… идет на конус, налезает, так? Диаметр уве… увеличивается, а толщина стенок, — он хлопнул кулаком о ладонь, — не меняется! Это как тебе, а?

Все посмотрели на него. Вест тоже посмотрел на него.

— Чего? — спросил Куртка.

— Be… увеличивается, — сказал пьяный, — а толщина стенок… не меняется!

— Трубы?

— Не… не меняется! — сказал пьяный и уронил голову. Куртка некоторое время ждал продолжения, а потом завел свое:

— А скажи, теперь что? Теперь, понимаешь, чуть чего, кто решает? Во-о! У кого то, понимаешь, у того, там… Нет, и правильно, правильно! (Праль-на! — вняли остальные). И вы мужики, давай сразу, если чего, не стесняйтесь! — он примолк. — Щас пойдем, — сказал он после паузы, — щас. — У меня там… Но уж работу ты мне изволь! — завопил он, будто ему воткнули шило. — Уж изволь!

— Да, это уж да, — невозмутимо соглашалась аудитория. Пьяный опять проснулся.

— На конус, понял? На расширение. А толщина стенок…

Вест глянул на Пэла. У того было такое выражение, будто у него болят все зубы сразу.

— Ты чего? — спросил Вест.

— Жду.

— Чего ждешь?

— Когда ты поумнеешь.

— А, — сказал Вест, но все-таки обиделся.

— На кой тебе эта мразь, — взъярился Пэл, — целоваться с ними ты будешь?

— Не буду, — сказал Вест обиженно. — Но вот того, в куртке, я уже где-то видел, только не вспомню никак.

— Которого-которого? — Пэл хищно выставил нос поверх куста, присмотрелся: — Ерунда, сказал он убежденно, — подумаешь, видел.

Вест пожал плечами. От ящиков доносилось:

— Из третьих подручных, из третьих! На откатке стоял, лопаткой греб. Как папаня, бывало…

— Не… ни… не уменьшается! По-ял?

— Короче, так, — сказал Пэл, — если через…

Но тут компания как-то разом поднялась и, обнявшись, пошла вдоль стены, ища, где та заканчивается. Они и пьяного взяли с собой, он спотыкался следом, бормоча и время от времени чуть не падая. Пэл с Вестом наконец уселись.

— Уф! — Вест вытянул ноги.

— Извиняюсь, господа хорошие, — продребезжал сбоку голосок. Они повернулись.

Под самым кустом сидел на отдельном ящике дедок — зеленобородый и гаденький. Под носом у дедка висела сопля, он, видно, только проснулся, потому его и не было слышно. Дедок проморгался и оживел.

— Извиняюсь, господа хорошие, — повторил он, — брикетика не отыщется завалящего?

— Откуда ты, дед? — спросил Пэл.

— А отсюда, сынок, отсюда, тут я, живу я тут.

В глубине кустов Вест увидел нору, свитую в пуке непонятно как взявшегося здесь сена.

— А сколько тебе, дедуля, годков? — продолжал спрашивать Пэл.

— А и не считаю, сыночек, не считаю. Чего их считать-то? — Дедок опасливо забегал глазенками и съежился. — Может, требуется чего? Посудки там, бумажки расстелить?

— Ну не мразь ли, — сказал Пэл, обращаясь к Весту. — Ведь вот так вот он здесь и подъедается. — Вест дернул головой, не мешай, мол.

— Дед, — спросил он, — ты этих, что только ушли, знаешь?

— Я, сынок, всех знаю, — дедок утерся, — всех наших, комбинатских. Кто с цеха с каждого, все-ех… Забывать маленько начал, а так знаю, да…

— В синем, старшой, он кто?

— А Григги это, старший рабочий. Пога-аный, одно слово. Как пацаном поганым был, так и вырос, и в старшие выбился, а все единое поганый. Песня его вечная — я, я всем вам брат родной! А сам, слыш-ка, дома морду всякими припарками мажет, он ить по “приличным местам”, — передразнил дедок, — шастает, по бабам, ему, вишь, зазорно, что его рожу все моментом распознают. Пога-аный. Слыхали, про папаню пел? Что преставился, сердешный? Ить тоже врет! Помню я era батюшку, тот еще на формовке бы был, пить бы ему в меру, а ить так что? Под крюк и попал… Да тому уж годков пять, а то поболе.

Совсем дедок оживел, и видно было, что тема ему приятна, и он готов развивать дальше. А Вест вспомнил. Этого типа с лицом, как подметка, он видел в памятную ночь у Абрахэма Кудесника. Одет был тип не так, и говорил совершенно не так, но Вест его вспомнил. Ну-ну, подумал он, Литейщик в третьем поколении…

Он откинулся и коснулся затылком бетона. Что же здесь так воняет? В дополнение ко всем бедам еще и воздух пропитан отвратительной вонью. Весту пришло в голову, что запах — это запах тех веществ, того, скажем, газа, который и есть то самое воздействие. То, что вызвало невероятные изменения у Наума, внешние, как их, фенотипические, он же с Той стороны, а теперь Ткач и Ткач, не отличишь. Или сам воздух такой в этом чертовом Городе, будь он тысячу раз проклят. Чушь собачья, тут же подумал Вест. Просто Комбинат. Здесь, на территории, особенно хорошо чувствуется, на Десятых — там вообще не пахнет. Нет, это было бы слишком просто, если дело только в воздухе.

Отдохнув, они пошли за ограду. Пэл указал куда, и Вест подчинился. Мразь не мразь, а делать тут решительно нечего. Не здесь надо искать. А где? Одно “где” теперь есть: Наум, Он, и то знание, которое я получил от него. Но этого мало, и поэтому я ищу второе “где”, но это второе мне скажет Пэл, и, значит, его тоже мало. И, я надеюсь, что есть еще третье “где”. что я найду его сам, очень надеюсь… А пока — Пэл. Вот идет. Пэл, дружище, как бы мне хотелось не думать всего этого, а идти весело и чувствовать рядом друга. И только. Оказывается, так не бывает нигде, нигде не может быть, чтобы “и только”, разве что в детстве. Ничего, как-нибудь. Устал я просто, а так ничего. Как это он сказал: хочу ли я увидеть живой плод вопиющей глупости кое-кого в Страже? То есть? — спросил я. Из-за этого… м-м… заведения, сказал Пэл, Стражу трясет двадцать лет. Как там что держится, не пойму, сказал Пэл, все вроде бы против, а ему хоть бы чих. Кому — ему? — спросил я. Чему, а не кому, поправил меня Пэл и сказал: а вот увидишь. Сегодня же ночью, хочешь? И я сказал: хочу. Глупости власть предержащих всегда были пищей для мятежных костров. Правда, тем временем можно вконец развалить страну, но это уже детали…

А на выходе из дыры в заборе к Весту подошли четверо. Один, бритоголовый, с абсолютно оловянными глазами, спокойно приблизился вплотную и стал выворачивать Весту карманы. Это было до того нагло и неожиданно, что Вест оторопел. Трое стояли немного позади, а оловянноглазый молодчик методично работал. Пэла не было. Он как раз отстал — задержался у норы с дедком — и сказал, чтобы Вест шел потихонечку, он догонит. Половинка оранжевого брикета в упаковке, миниатюрные клещи, прихваченные им в одной из мастерских, всякая мелочь — все исчезло в мешочке, привешенном к поясу оловянноглазого. Вест очнулся. Он сделал маленький шаг вперед, прочно наступил молодчику на ногу и одновременно толкнул его в грудь обеими руками. Молодчик рухнул, и Вест с удовлетворением отметил хруст рвущихся связок. Потом он увернулся от двоих, воткнул прямые пальцы одному в горло, но третий его достал, и он больно ударился затылком и копчиком о забор и землю. Оставшиеся двое замолотили ногами, он закрывался и закрывался, пока не понял что его больше не бьют, а наверху раздается рык и какие-то взвизги.

…— Ну, вставай, вставай, — приговаривал Пэл. Вест увидел себя все еще на земле, но чуть поодаль. Все четверо остались на месте и совсем не двигались. — Вставай давай, пора уж.

— Ох, — сказал Вест, — ну я и… Здорово они…

— Еще как, — сказал Пэл.

— А как? — Вест прищурил незаплывший глаз. Средние суставы пальцев на левой руке уже начинали пухнуть. Вест был левша.

— Во как, — Пэл показал.

— Да. Ну, я вроде уже, — сказал Вест, — могу…

И вдруг он увидел. Рядом с телами — живыми, неживыми ли — голубел холмик поблескивающих кристалликов. Как снег, подумал Вест, только не белый. С одной стороны в холмик наступили, и он был обрушен.

Ну и не надо, подумал Вест, качаясь на трехногом табурете. — Ну и молчи, и пожалуйста. И без вас сообразим. Подбородок он упер в кулак, а кулак положил на стол.

— Эй, Пэл, ты не врал, что меня бы в Стражу взяли?

— Не врал. — Пэл вытянул ноги. Под очками не видно было, — открыты у него глаза или нет.

— Очки, у тебя, говоря по чести… того. Неприятные, — сказал Вест.

— Это почему же?

— Глаз не видно.

Пэл, не меняя позы, снял очки и положил их рядом с собой. Глаза у него закрыты.

— Так приятно?

Вест принялся перематывать тряпку на больной руке.

— А в Стражу бы тебя с распростертыми объятьями, — сказал Пэл. Резко повернувшись, он уставил в Веста палец: — Ты не предполагаешь, что они тебя и… А?

— Я предположу, — пообещал Вест, поднимаясь. Он зажмурился, поймав себя, что делает так чаще и чаще. И виной тому вовсе не бессонные ночи. Боюсь я, что ли? — подумал Вест.

— Вставай-ка, мил дружок, — сказал он.

— Куда это?

— Ну, не все же тебе меня водить… Скажи, наш сонник может сделать булку?

— Булку?

— Ну да. Хлебную булку.

До Восемнадцатой было рукой подать. Знакомый флигель красного кирпича загородил дальний конец улицы. И торчала из дырки в крыше все та же перекошенная закопченая труба. И бетонный бок длинного унылого типового строения пестрел знакомыми выбоинами и каракульками. Вест поправил под мышкой сверток с брикетами и оглянулся на Пэла. Пэл выглядел набычившимся и сердитым, все переживал, небось, ссору из-за этих брикетов. Ничего, подумал Вест, мне Наум свежий сонник подкинет, никуда не денется. Не сердись, Пэл, нельзя же идти без подарка. А на городских продпунктах синтезаторы, выходит, совершеннее, — Вест попытался представить себе идеальный вариант того, что здесь называют сонником, и даже остановился, потому что возникла в связи с этим какая-то очень важная мысль, но был уже подъезд, и возле подъезда на ящиках сидели не бабки, а сидела Рита.

— Здравствуй, Рита, — сказал он.

Рита не ответила, глядя за плечо Веста — левее и выше. Там был Пэл. Пэл, сказал, не оборачиваясь, Вест, дружище, дай мне поговорить. Тьфу, сплюнул, Пэл, знал бы, поспал лучше… Он прошел глубже во двор, к ящикам, наваленным грудой, и недолго гремел и передвигал там.

— Здравствуй, Рита, — повторил Вест.

— Здрассте, — сказала Рита.

— Пришел вот тебя проведать, Свена, соседа вашего тоже. Как вы?

— Это вы с ним пришли нас проведать? — Рита двинула подбородком в сторону ящиков, откуда уже неслось легкое похрапывание.

— А что?

Рита смотрела в узкий кусок улицы, видимый от подъезда в прогал между стенами. У нее были серые, будто присыпанные пеплом волосы, такие же глаза и чистые щеки. Только была она бледна нездоровой бледностью, хрупкая и тонкая.

— Как вы тут, спрашиваю, — сказал Вест. — Нормально?

— Будешь тут… нормальной, — буркнула Рита, показав мелкие и острые зубки хищного зверька.

— Я принес кое-что, — сказал Вест. — Не знаю, любишь ты, нет. Бери, если хочешь.

— Где вы эту дрянь нашли? — Рита глянула мельком и снова уголок рта у нее приоткрылся.

— Сразу и дрянь.

— А то что. Человек называется, еду приличную не может достать.

Вест старался ее не спугнуть. Он еще ни разу не говорил с Ритой, а очень хотелось. Даже просто было нужно.

— Наши ребята меньше, чем четырехканальные не держат, — говорила Рита. — У Ронги шестиканальный. Принес он…

— Не хочешь — как хочешь, — сказал Вест. — Свену отдам, пускай своих питомцев кормит.

— Вы брата не троньте, — сразу ощетинилась Рита. — Чего вы ему жить не даете? Думаете, вам все можно, да? Человек, так все можно! Он же и так… думаете, сладко ему? А по ночам он плачет, слыхали как? Слыхал?

— Рита, успокойся, что ты.

Она нехорошо, горько и безнадежно покивала. Вест потоптался, затем спросил:

— Рита, а Ронги — это кто?

— Так, — она сделала жест рукой, — подонок один. Папа у него, — передразнила она, — понимаешь, мама… А сам — волосы белые, рот слюнявый, под ногтями грязь вечно. И не умеет ничего. — Она спустила челку на самые глаза. — За мной сейчас заедет, я его жду.

— Зачем ждать-то, если подонок?

— А что еще? Эта толстая дура орет… Дайте, что ли, брикетик.

Вест вновь развернул, она взяла фруктовый брикетик, но не стала сразу есть, а долго нюхала.

— Вот что, Рита, — сказал Вест, — а у Ронги звезда какого цвета?

— Зачем вам? Ну, фиолетового, допустим.

— Фиолетового. И что же сие означает?

— Что-что? Фиолетового — значит, не красного и не зеленого.

— И не белого?

— И не белого, и не желтого, и не серобуромалинового в полосочку, — она откусила кусочек брикета, и настроение ее сравнительно улучшилось.

— А что такое мотобратство? Кто туда входит?

— Ну, — она откусила еще кусочек, — мотобратство есть мотобратство, чего тут еще скажешь? У кого машина, тот, считайте, и там. И одновременно никто.

— Это удивительно и странно. Почему?

— Потому что потому. Придумка эта для дурачков. Ничего странного.

— Почему вы так много стреляете? — спросил Вест.

— Кто? Мы? — Рита очень натурально изумилась. — Мы вообще не стреляем. Так, иногда…

Иногда, подумал Вест. За домами послышался мотоцикл. Вест торопливо спросил:

— Рита, ты никогда не слышала что-нибудь о… — он запнулся, — “Колесо”?

— Каком колесе?

— Ну… просто — колесо. Слово такое.

— Ах, слово, — протянула Рита. Что-то изменилось в глазах серого зверька. Она опустила руку с брикетом и совсем отвернулась, но плечо и спина у нее оставались напряженными. На улице коротко взвыл сигнал. Она встала, вышла, и Вест пошел с нею.

Седок на мощном мотоцикле был в шлеме с ярко-оранжевой, а вовсе не фиолетовой звездой, и куртка у него, конечно же, топорщилась. Рита сунула Весту недоеденный брикет, выпалила:

— Брату отдай, он любит, а рыбные — матери, он не ест, а так она все отберет, — и прыгнула на сиденье. Мотоцикл тут же тронул с места, замечательный Ронги так и не повернул головы. Сбоку, из-за стены, вышел Пэл.

— Хорошо зацепила девочка, — сказал он.

— В каком смысле? — Вест постарался не удивиться его внезапному появлению.

— А это одного ведущего научника сынок, — сказал Пэл. — Не промах девочка, — повторил он, — даром что на помойке выросла.

Вест проводил мотоцикл взглядом до самого поворота. Езжай, Рита, подумал он, и пусть с тобой ничего не случится. Езжайте, железные всадники, ангелы смерти. Пусть с вами со всеми ничего не случится, девочки и мальчики с автоматами. Вы рано вырастаете, но поздно взрослеете. У вас есть автоматы, но вы еще не знаете, в кого надо стрелять, и поэтому стреляете друг в друга. Вы не знаете, что самое лучшее — это когда ни в кого не надо стрелять. Пусть с вами ничего не случится. Он опять зажмурился и даже прикрыл глаза рукой.

Да. Да, да, да. Я действительно все время ходил прищуриваясь и избегал подолгу смотреть в одну точку. Я боялся, вдруг это проявится неожиданно. Когда Наум сказал мне там, в том курятнике на Пустоши, я поверил почти сразу, долго это не протянулось, но я поверил, и сразу стало страшно и весело, хотя он говорил невероятные вещи, а может быть, именно потому, что он говорил невероятные вещи. И еще потому, что он обещал мне силу.

Человек может испепелять взглядом.

Человек может умертвлять словом.

Жестом Человек может обращать во прах, камень и кал.

Это были какие-то обрывки, что-то, что он, возможно, помнил и забыл, а возможно, только это и знал. Он хрипло шептал наизусть, пригнувшись к самому лицу, и я видел его скошенные в трансе глаза и потную голую синюю губу. Он весь ходил ходуном от возбуждения, оно передалось и мне. Я все-таки сказал, что нет, глупости, но он припечатал к доскам корявую синюю свою ладонь и похрипел: здесь Край! — и я поверил. Успокоившись, он стал жрать брикеты, посыпавшиеся из сонника (извини, Человек, малая база, ничего лучше нет. Но мне-то, после Квартальной бурды… А ты извини. Все потом будет.), я же сидел, думая, что вот наконец все или почти все стало на свои места, и, видимо, от восторга этого понимания не заметил, что приписываемые мне чудеса и могущества слишком от этого мира, слишком пахнут этим миром, где все, даже те, кому их страшной судьбой назначено лучше или хуже, но только работать, — даже они стреляют и убивают. А может, это я чересчур свыкся с отсутствием добра и радости — человеческого, не вокерского, добра и радости — и устал, и мне тоже захотелось убивать… Мы выходили уже, и я вдруг испугался переступать порог и оглянулся, а он, будто дьявол, будто видя меня насквозь, сказал: и не думай, все так, точно. Есть Верный знак, он сказал. Но через несколько дней, отрезвев, я выспросил его до конца, и все рухнуло. Не могло не рухнуть, и оставалось только врать и тянуть, тянуть. Мне все-таки пришлось врать…

Внизу, на лестнице, зашуршали шаги, и Наум явился собственной персоной. И верно, — дьявол, подумал Вест. Ларика как пружиной подкинуло. Откуда-то выполз, распрямляя свои суставы, Мятлик. Не глянув на Веста, Наум быстро прошел, переступая через обломки, к ним, бросил несколько слов, после чего все засобирались, и Дьюги тоже, словно и не бунтовал четверть часа тому назад, и не говорил против вожака, и не думал. Авторитет, позавидовал Вест. Он чувствовал нервную дрожь.

— Ну? — сказал он, когда Наум приблизился.

— Не нукай, — сказал Наум. — Отнукался. — И отвернулся, чтобы смотреть, как уходит Дьюги, поддерживаемый Метликом сбоку. Ларик спотыкался за ними, весь увешанный оружием. От Наумова молчанья Весту было очень не по себе. От того, как тот молчал.

— Давай и мы, — сказал Наум. Слишком ровно сказал. — Кончился камуфляж.

— Что ты там увидел? — спросил Вест, нагибаясь за коробом с лентами.

— Уж увидел. Брось эту штуку.

— Да в чем дело?

— Вперед, — только и сказал Ткач.

У черного хода никого не было и обломков почти не валялось. Выглянув туда-сюда из-за створки, Ткач, повел его. Снова пришлось бежать, и попадались прохожие, распуганные было канонадой, но из любопытства выбравшиеся посмотреть, и это было совсем глупо. Беглецы миновали переулок, целую улицу, еще переулок и наконец скатились в полуподвальный этаж какого-то дома.

— Думаешь, — Вест запыхался, — думаешь, что делаешь, нет? Где группа, куда их услал? Броневик где обещанный?

— Момент, — отозвался Ткач, который тоже запыхался, — погоди… из штанов достану… — Он без сил опустился на последнюю ступеньку. — Всю жизнь, гады… испохабили, — пробормотал он.

Вест отошел к окошку у потолка. Оно было вровень с мостовой, забрано ржавыми прутьями, все в паутине и пыли. А улица знакомая, бывал, кажется.

— Какая улица хоть? — спросил он. Ткач бормотал в своем углу:

— Все, милый, все. Так и знал я, так и знал. Он нас, как детей, как… все…

Весту сделалось окончательно невмоготу, но он еще мог сдерживаться и сказал поэтому довольно спокойно:

— Объясни внятно, что случилось? Передислоцировались мы, я так понимаю? Машина придет сюда?

— А какую “крышу” он на тебя стратил, какую легенду, — приговаривал Ткач, раскачиваясь, — уж ведь года три, как я о нем слыхивал, и подумать не подумаешь, ну безномерный, выгнали там или вообще, обычная история…

— Ткач! — заорал Вест.

— Что? — поднял он глаза. — Ну, что Ткач? Что ты понимаешь, что? Я всю жизнь положил! “Бизону” одному на всю нашу артиллерию полвыстрела хватит, а они час дурака валяли, это ты понимаешь? Он знал! — воскликнул Ткач, — с самого начала знал, с самого начала я у него на поводке был, как голенький! И группу ему отдал, и все. И Гату он нашими руками… Вест, — он неожиданно упал на колени, — Вест, Вест, вспомни, я тебя выручал, я тебе — все, ты же помнишь. Я тебя два раза уводил. У меня ж теперь больше ничего… Сейчас, сейчас, да, придет машина, да, да, сюда, но, Вест, они могут раньше, он ведь тоже, ему тоже — только ты, с самого начала… лично работал… Бормотание Ткача становилось все неразборчивее, он ползал перед Вестом на коленях, молил и плакал, и тогда Вест вздернул его за плечи и приподнял, спрашивая, как долбя в одну точку:

— Кто? Что? Кто? Что?

И Наум, Ткач — пятьдесят четыре, ответил.

Зал потихоньку наполнялся. Это был так называемый Первый зал, приемная и гостиная. По скудности он же использовался для начала церемонии. Камень стен был бугристый и ноздреватый — как настоящий. Пол был белого и красного мрамора — как настоящего. И совсем уж настоящие факелы чадили и трещали, и оставляли языки всамделишной копоти на сводчатом потолке.

Вест тихонько пошевелился в своем правом кресле. Кресло было жестким, узким, подлокотники впивались. В центральном кресле тоже тихонько пошевелились. Там сидел сам Председатель, огромный, полуседой и величественный. Вест покосился на тушу Председателя. Вот уж кому узко… Последнее кресло занимал сухоньким тельцем Мася-Ткач. Мася еще не отошел от пребывания в Джутовом квартале и потому был глубоко ультрамариновым и до судорог боялся состоявших в “Колесе” Стражей, а также продолжительно и охотно спал. Он и сейчас спал. Мася был символом демократизма, и многого от него не требовали. Прошлое Председателя представлялось туманным.

Вест еще разочек пошевелился, устраиваясь, и стал наблюдать публику. Знакомые все лица. Ближайше стояла группа Литейщиков, народ все больше сурьезный, без трепотни, то и дело выходящий с планами захвата либо самого Управления, либо хотя бы машинного парка Управления, либо арсенала, либо части автоматов Пояса. Планы были точными, дерзкими, предполагавшими массовый героизм и самопожертвование. Председатель говорил: ага, наконец-то настоящее дело, укладовал листки с корявыми строчками в бювар, лично просматривал в порядке первоочередности, выявлял недостатки и возвращал на доработку. На недолгой памяти Веста так было уже раза четыре… Далее, тоже по заведенному обычаю, стоял и размахивал пухлыми ручками Бублик. Вообще-то у него было звучное имя Борн, но все называли его Бублик, и Вест про себя тоже звал его Бублик. Он был окружен своими и размахивал ручками. Ему что-то отвечали и согласно кивали лысинками. Группа научников была самой многочисленной на “Колесе”. При всем своем восторге от Экстремистских идей Литейщиков основные надежды Председатель дальновидно возлагал на интеллектуальные силы. Научники были либералы. Отчасти воинствующие, но очень умеренные. Они жили в отдельном маленьком поселке под Западным отрог. ом и средний уровень жизни у них там превосходил уровень Десятых по меньшей мере на порядок. Они были очень умеренные — даже те, кто здесь, на “Колесе”… Последней, у той стены, располагалась фракция Ткачей, радовавшая глаз всеми оттенками индиго. Здесь попадались еще совершенно неполинявшие экземпляры, вроде Маси, — один или двое; белесые — большинство; и нормального (Вест еще не отучился говорить — человеческого) цвета. Таких, как и изначально синих, было мало. Выбравшись, в подавляющем большинстве случаев нелегально, из Квартала, будучи приведены за руку или пробравшись сами “с приветом от того-то и того-то”, они как один горели жаждой мщения, выкрикивали кучу слов и по мере побледнения стихали и стихали. Затем, пообтершись, “понюхав Города”, исчезали. Этих тоже можно было понять… И, наконец, сновали по собранию неопределенные личности, произносили по паре веских слов возле каждой группки, — если давнишние члены, — или слушая в четыре уха, а всего больше таращась на Веста, — если новички… Сиреневые, числом пять, один даже с номером (в Страже называется — индекс), правда, спившийся и выгнанный, но по старой привычке щеголявший затертой нашивкой, всегда выходили перед самой церемонией, внося смятение в ряды Ткачей, отжимая последних в самый угол. Пэла среди них не было, но зато третьим всегда выходил белокурый гигант, которого Наум отметил Весту особо и назвал имя — Ален. Вест приглядывался к нему.

…Гонг.

Вест снова задвигался и замер. Двери на противоположном конце растворились — массивные двери, с огромными шляпками огромных гвоздей — и ввели посвящаемого с завязанными глазами. Щуплый и кадыкастый, посвящаемый был ведом сиреневыми, числом пять. Ткачи шарахнулись. В обнаженную грудь должно было вонзиться острие, и политая кровь должна была смешаться с кровью общины. Повязка должна была упасть, символизируя прозрение. “И спадет пелена, и освободится сердце, и сольются соки…” Председатель закряхтел, выбираясь из кресла. Путаясь в накидке, перекроенной из командирского плаща, понес к посвящаемому — того уже поставили на колени — старую шпагу со следами спрямлений на клинке. Председатель сегодня был не в духе и потел больше обычного: разыгралась язва.

Слава те, не Ткач, думал Вест, наблюдая, как Председатель оцарапывает посвящаемому грудь и бормочет брюзжащим голосом положенное. Опротивело видеть синие их шкуры и дрожащие клубки псевдий. Дрянь Усвоение, ничего оно ко мне не липнет, уж даже жалко. Как мутило ведь, так и мутит, и черта с два я привыкну. Что-то последнее время много беглых. Бегут и бегут, и все сюда…. Ты куда? — Да обрыдло все, подамся в колесники. — Чш-ш! Ти-ха! Очумел? Не приведи услышат, а то “гадюка” где-нито… Вот именно. Тайное общество. Центр борьбы. Конспирация. Подготовка к… к чему? И одна половина Города давно и прочно знает, а другая сильно догадывается, хотя знать пока боится.

А ведь как все начиналось! По историям и слухам, ходящим внутри “Колеса”, можно понять, что организация появилась чуть не в самое Разделение или во всяком случае сразу после. Почти по всем Городам в Крае было брошено ее семя, выросшее в мощные филиалы. Беспощадно подавляемая Стражей, она уходила все дальше и дальше в подполье, погибала, вырезанная до последнего и возрождалась вновь. Знала своих тероев, отдавших жизни во имя благородных идеалов освобождения от страшного удела вокерства и воссоединения с той стороной, и обретения духовных ценностей и свобод. Не мы, так дети наши! — за этот призыв шли на лютую смерть, кого еще не покорежило до конца Усвоение, шли лучшие из лучших. Бунтари, такие как Цыж Погорелец или Айени Сипатый-младший, или Собачка, о котором вообще ничего не известно, кроме того, что он был, и что в каком-то из северных Городов сумел-таки поднять инертную вокерскую массу и пройти, теряя армию, по всей тундровой области. Просветители и врачеватели — Старик Восьмиглазый, Деревянные Зубы, Гоп, Зирст-Человек, — шедшие в среду вокеров с идеями добра и справедливости или, как Зирст, с вывезенными с Той стороны какими-то чудодейственными препаратами, и даже будучи пытуемы Стражей, смотревшие на своих мучителей как на обманутых или больных. Великолепные организаторы — тот же Великий Глоб, наладивший нелегальную связь между Городами с помощью отбитых у Стражи генераторов переброски (Глоб был современником Погорельца, они встречались на склоне лет). Глоб предложил и почти в полном объеме осуществил самый принцип “Колеса” — связей наподобие обода и втулки в колесе — спицами. На одной из “спиц” находилась и Занавесная долина.

Так начиналось. К нынешнему времени спицы, образно говоря, повылетали из гнезд, обод — восьмеркой, а где была “втулка”, центр, ось, никто вообще не знает. Осиротевшие дочерние организации выдвинули вместо “Освобождения и Слияния” новый руководящий принцип — “Возрождение и Воздавание”, и окончательно потеряли друг с другом связь… Детки, ради которых не щадили живота своего, полюбили носиться на мотоциклах и стрелять в пап и мам. Сменилось одно или два поколения. Но “Колесо” жило. Неизвестно, как в других Городах, а здесь оно даже ненамного потеряло влияние былое и оставалось таинственным и внушающим неопределенные надежды. Впрочем, причину того увидеть было несложно: внешне, для народа, оставаясь цепным псом, Стража помаленьку начала прикармливать “оппозицию ее величества”. Весьма разумный и совсем не новый прием. На “Колесе” говорились и делались вещи в принципе запретные — больше говорились. Сюда собирались недовольные. В свое время через “Колесо” прошли все некоронованные короли Города — и Гата, и Фарфор, и незастанный Вестом ныне покойный (чем-то не потрафил Страже) Литейщик Оун. Сейчас, кстати, Управление лихорадочно ищет ему замену не оставшиеся без головы унылые Сороковые. При полной отключенности населения от обмена информацией, при невозможности поэтому контролировать и вовремя пресекать веяния и поползновения, ничего Страже не оставалось делать, как, скрепя сердце, пожертвовать буквой, дабы убить дух. И это, между прочим, там недавние гибкости, Ткач говорил, какой-то новый начальник в Страже завелся. Крот, что ли, или как его прозвище, потеснил твердолобых стариков…

Церемония продолжалась. Гонг. Все перешли во Второй зал, Зал Клятвы. С новенького повязка была уже снята, он вовсю стрелял глазами направо и налево, увидел Веста — раскрыл рот. как перед диковиной. Вест подумал, злясь, чем же все-таки он отличается, да еще настолько, что распознают с первого взгляда. Даже шваль любая, даже этот дурачок.

Рядом, посапывая и вззвевывая спросонок, ковылял Мася. Председатель придал ему стоящее положение, разбудил и перепоручил Весту. Со стороны это выглядело, конечно, очень пристойно — они чинно покинули свои кресла и повели собрание за собой. Нет, все-таки хорошо, что хоть не Ткач на этот раз.

…Джутовый Квартал — это тоже тема для размышлений. Фабрика была как фабрика, то же самое производила, что и сейчас, и жили Ткачи в Городе, но взошло в голову чью-то многодумную в Управлении идея поселить их вместе, оборудовать централизованно снабжение, а равно и утилизацию — холм Чертова Щель не что иное, как огромный могильник-поглотитель, один на весь Квартал, и перед сменой там выстраиваются очереди торопящихся по утренней нужде Ткачей (в других местах под страхом кар Ткачам пачкать запрещено специальным Уложением: забота о чистоте и пристойности). И даже женским телом снабжаются с большей ли, меньшей регулярностью, но централизованно. Есть, оказывается, вид сонника, производящего этаких квазиживых фантомов кукольной наружности, и Поле служит для своевременного от них избавления, недолговечных, быстроразрушающихся… И все это придумано и прислано оттуда, с Той стороны, из сокровищницы духа, культуры “всякого такого прочего… Для Квартала такой сонник один, огромный, стационарный, есть и портативный. И ведь что интересно, с этим “женским” каналом в них сопряжен тот, что создает два вида стрелкового оружия и боеприпасы к ним, создает, по до сих пор сохранившемуся Вестову разумению, из ничего, из воздуха, чудом, и вот он, идеальный сонник, и не ходить тебе на Пустошь, и не лезть под патрульные пули. Ан нет. Не тратятся ни в коем случае. Сонник — штука одноразовая, или-или. Хотя это-то ладно, это понятно. Но ведь уже сама идея Квартала разваливается, уже протоптаны на насыпном откосе тропы и вырублены ступени, и в Город таскаются все, кому не лень, а удерживает Ткачей в их халупах одно — та самая ежедневная доза синего, как это ни странно… Оч-чень характерно, к кому первому я в Городе попал. Кто меня “достал”. Меня, который был нужен всем, как воздух. Неважно, как там узнали, утечка и утечка, но вот кто первый редкость умыкнул? Не боевики из банд и не фанатики с “Колеса”. И не Стража. Кудесник. Купец. Никто не смог — он смог… И ведь будут бить себя в грудь и кричать, что они из народа. Что плоть от плоти. А по ночам втирать смягчающие препараты, чтобы хоть рожей не походить, чтобы отринуть народ, и в самом деле, как это ни чудовищно, породивший их плоть от плоти своей.

Народ пока не окончательно, не до крайности последней забитый и затираненный. Народ, не позапиравшийся по своим — своего у “условного” вокера только куртка да штаны, да нары, нет, нары тоже не свои, — амбарам и лабазам. Народ, как выяснилось, не настолько уж погрязший во тьме евгенического безумия. Народ, пока только замерший от гигантского обмана…

…Новенький все еще стоял на коленях перед разложенным на низком пюпитрике бюваром. В бюваре отсвечивал потускневшим золотом текст Клятвы. Текст отличался напыщенностью и глупостью, думать о нем не хотелось. Читал новенький с запинками, проглатывая слоги, и когда перевирал особо трудное, Председатель, стоявший у него за плечом и водивший указочкой по тексту, пихал новенького коленом в лопатку. Наконец Клятва была прочитана. Третий гонг. Все загалдели. Вест, не дожидаясь, пока новенький поднимется с колен, пошел к небольшой дверце в углу, на ходу стаскивая с себя такую же, как Председателя, мантию. Ему было душно и жарко под ней.

— Э-э… голубчик, передайте, не сочтите за труд…

Председатель, весь сморщившись, протягивал руку за широкогорлым кувшином. Вест передал.

— Проклятье, — сказал Председатель. Он шумно глотнул прохладного и наложил ладони на вздувшийся живот.

Комнатка, куда они удалились после церемоний, была личными апартаментами Председателя. Апартаменты были низкие и узкие, как пенал. Стены бесстыдно обнажали точеные жучком доски и паклю в пазах. Всю середину занимал Председатель, так что Весту пришлось положить ноги в холодный и черный камин.

— У Кудесника вчера пировали? — безразлично спросил Вест.

— Ум-гум, — Председатель опять глотнул.

— Купечество лихое, — сказал Вест. — Чем они там еще занимаются, кроме как жрут и пьют?

Председатель выпучил на Веста глаза, хохотнул, булькая, но тут же скривился. Потом сказал — чем.

— Это я и без вас знаю, — сказал Вест.

— А знаете, так чего спрашиваете, — буркнул Председатель. Розовая рыба вчера была — о-о! Слушайте, а пойдемте завтра вместе. Мне все уши прожужжали, есть там одна…

Вест переложил ноги из камина на стопу каких-то перекоробленных листов.

— Завтра намечалось экстренное заседание, очнитесь, Председатель.

— Заседание! Провалились бы эти заседания, одно заседание за другим.

— Завтра обсуждение вашей записки, — так же безразлично сказал Вест.

— А, да. Надо быть. Надо быть, надо быть. — Председатель еще приложился. Прохладительное питье составлялось им лично и вряд ли было особенно целебным, тем более при язве, но, судя по виду, Председателю полегчало. — Слушайте, чего вы все время ворчите? — сказал Председатель. — Вы и сейчас ворчите. И завтра на заседание не явитесь. Ведь не явитесь же? То-то. А мы, между прочим, провели вас особым порядком, сразу в Комитет и в Триумвират.

— Не вы меня провели, а Наум.

— Ну… Наум. Так что же? Ну, Наум — это Наум, я ваших дел с ним не касаюсь, но у вас есть определенные… э-э… обязанности, которыми вы, откровенно говоря, последнее время манкируете.

Вест взглянул на Председателя. Председатель любовно облапил кувшин и был исполнен отеческой укоризны. Настоящее Председателя тоже туманно, подумал Вест.

— Что-то вы много мычите, Председатель, — сказал Вест. Он поднялся, и стопа пластин с шумом разъехалась и рассыпалась по полу. Вест узнал их, ноздреватые и размалеванные. Это был декор, составляющий видимость каменных стен.

— Обустраиваемся, — сказал Вест.

Председатель тупо поглядел на пластины.

— А, да. Потихоньку.

Вест покачивался с пятки на носок.

— Председатель, это же дерьмо. Это вранье, Председатель. Так нельзя. — Ему было даже любопытно наблюдать Председателя. Кроме того, он получал большое удовольствие от собственных слов.

— Ну, знаете ли, вы… напрасно вы. Что такого? Народ имеет какие-то представления, не обязательно, разумеется, верные, может быть, кажущиеся вам нелепыми, но… э-э… Надо делать скидку. Надо понимать… э-э… народ. Что? Нет, нет, вы зря, Отличная облицовка, огнеупорная, на днях только и получил. Что вы сказали?

Получил, подумал Вест. Он сказал:

— Ничего я не говорил, отдыхайте, Председатель, лечите язву, — и вышел, не оглянувшись.

Он спустился по лестнице обратно в зал. Повестка дня на сегодня ограничивалась церемонией, и теперь полагалось покидать зал по одному через длинные промежутки времени. В общем, собрание еще не рассосалось. Самыми последними уйдут Ткачи, уйдут за полночь, и добираться им еще часа два до Квартала. А вот первыми — как раз сиреневые, которым спешить совсем некуда. Спасибо хоть нормально уйдут, пешком, без этих своих штучек с переброской. Борьба с тиранией, еще раз подумал Вест. Отбросим кастовую спесь. Ну-ну.

Он уже нацелился на выход и мысленно проложил маршрут, чтобы проскочить без помех, но в который раз не учел всеобщего кругового движения и угодил в самую середину. К Весту подскочил Бублик, отделившись от приблизившейся группки. Бублик был румян и посверкивал лысиной.

— Очень удачно, очень, — заворковал он, ухватывая Веста за рукав.

— Д-да. Здравствуйте, Б… кгхм… Борн.

Бублик потянул Веста по кругу. В зале, имевшем форму ромба, прохаживаться таким манером было затруднительно, но это был обычай. Тоже — традиция, подумал Вест, “колесо”…

— Ну, как там? — жадно спросил Бублик, и Вест сморщился: он обещал, но совсем забыл.

— Простите, Борн. Совершенно из головы вылетело.

Румяное личико вытянулось, но сейчас же обрело прежний вид.

— Ну и ладно, ну и ладно, я же понимаю…

— Нет, простите, я вернусь, — Вест сделал движение.

— Ни-ни-ни, — Бублик вцепился в рукав еще сильней, — не надо, не надо. Я ведь и сам спрашивал, потому что хотел забрать свою записку. Кое-что подправить, дополнить. Новые соображения, скруглить углы…

Бублик был горячим сторонником реформистских преобразований. Кроме того, он ревностно следил за активностью фракции Литейщиков и на каждую их петицию выдвигал две собственных, вываливая на Триумвират тонны своей макулатуры. Председатель делал оттуда выписки.

— А вы приходите завтра, — предложил Вест. — Обсуждение сходной темы.

— Да-да, наш уважаемый Председатель…

Памятуя о беседах с Крейном, Вест очень обрадовался возможности поближе сойтись с научниками. Край, конечно, есть Край, и научники — те же вокеры, хотя и с иными функциями и специализацией, но — Вест не забыл — “неподчиненность самому Управлению” кое-чего стоит. И он знакомился с ними здесь, на “Колесе”, и отправлял в их поселок, и говорил, и смотрел, и разузнавал. И все снова оказалось фикцией. Немногие ведущиеся разработки и исследования относились в основном к биологии в смысле прикладной евгеники и носили характер лабораторной работы школьников “О некоторых особенностях вырожденного вокера”. (Тема, учрежденная во времена Инцидента, к настоящему моменту усохшая до систематики результатов тогдашних, часто инквизиторских опытов с лесовиками.) “Эмпирика в исследовании термической стойкости Литейщика и его последующей способности к продолжению рода”. (Паразитическая мазня уже не о самих, не будем говорить каких экспериментах с живыми Литейщиками, но попытка “осмыслить” и покритиковать, де, малый разброс точек, методику, примененную давным-давно, и, кажется, уж забывши кем.) Что касается оборудования и приборов — они пылились. Те, что были производства Края — о южных областях за экватором имелись сведения, что Города там отданы точному машиностроению и электронике, — никуда не годились, а на присланных с Той стороны никто работать не умел. Да и сама пресловутая “неподчиненность” была фактически мертвой буквой. Тематика согласовывалась с Управлением в хотя и неписаном, но обязательном порядке. Новые темы приходили оттуда же и очень редко. По аккуратным улочкам поселка научников так же ходили патрули, неизмеримо более корректные, правда, и благожелательные, так что и впрямь складывалось впечатление об охране “порядка, имущества и самой жизни граждан” — такова была официальная формулировка задач Управления.

Вообще, все это враки, что научной мысли нужен простор. Что нужна свобода. Нужно указание. Об этом думать не моги, а об этом изволь и плодотворно. Сделать столько-то шагов по пути познания вон в ту сторону.

Но ведь действительно есть! Абсолютно фантастическая техника и грязный вокер, ковыряющийся в паху и сморкающийся в два пальца. Может, в том дело, что не их? Не ими придумано и создано, и обрушено в болото Края. Но как, как произошло, что Край стал тем, что он есть? Или же такова сама суть этого мира, невозможного для понимания, но тогда чем успокоится здесь Человек? Если он не хочет отстраниться, если даже в минуту слабости он не может этого, если не дают ему?.. Если он — безвыходно в этом мире?

Вот и давай, иди в Стражу, произноси слова, бей и жги, если придется, и неси в себе свою цель, и находи в ней свое оправдание и очищение. Нет желания?

Нет. У меня нет такого желания. Мне все почему-то приписывают его здесь, но у меня нет такого желания, клянусь, и никогда не было, хоть я и тычусь во все стороны. Я хочу просто правды.

А зачем тебе эта правда? Что ты с ней сделаешь? Или она нужна тебе только как факт? Как утешение комплекса неполноценности? Ты разве укроешь ею свою совесть? Свою Человеческую совесть? Или укроешь?

Не знаю, зачем мне эта правда. Жить она мне во всяком случае не помогает. Более того. Я почти уверен, что она убийственна, эта правда, как убийственна любая правда любого мира, но быть может, именно это — Человеческое? Искать правду любой ценой? Это? А совесть? Тоже не знаю. Но видно, она-то и толкает меня на мои поиски.

Так что же нужно тебе, Человек?

И этого я не знаю. Единственное, чего я по-настоящему хочу здесь, — это взять Свена и увести его в лес, и жить там, заботясь о нем и радуясь его радости, и в этом видеть смысл и оправданность своего существования.

Это слабость. Она простительна тебе, и она пройдет. К тому же здесь нет лесов.

Да, здесь нет лесов, и Рита выдумывает свои истории, потому что любит брата, а весь мир ненавидит, а себя презирает… Мотобратство могло бы быть реалией, и я мог бы на него опереться, если бы оно вообще существовало. Я видел потом. Десяток — полтора подростков сидят, не разговаривая даже, на мотоциклах и сплевывают зеленую шелуху семечек бегунка. И враждуют улица на улицу, только не бегом и с кулаками, а на мотоциклах и разрывными пулями. Редкие попытки объединиться на деле срываются Стражей. Ездят-то они по кругу с факелами тоже, между прочим, подражая… А в Стражу мне нельзя, потому что я не тот, за кого меня принимают, и не принесу того, что от меня ждут. Ничего мне нельзя. Мне даже просто поселиться в Городе нельзя — так и так Стража переселит в Квартал. Есть у них какое-то Уложение, мол, каждый прибывший в Край Человек обязан три или больше лет пробыть в личине Ткача. Проверка или что уж, будто сюда попадают по собственной воле. Это ведь только Крейн, наивная душа, полагает, что — “свежая кровь в жилы”…

И ты бежишь?

Да, я бегу, я действительно ничего не могу один, а опереться мне на кого. Совсем.

И все-таки ты бежишь…

Вест еще шел под ручку с Бубликом. Народу поубавилось, но не очень. Бублик развивал свои взгляды и разглагольствовал вообще. Вест слушать не хотел и стал придумывать, как бы отвязаться, но одно привлекло его внимание.

— Погодите, погодите, — сказал он, — значит, вы утверждаете, что с Разделением, помимо всего прочего, ушли в прошлое такие вещи, как наследственные заболевания и всякого вида уродства?

— Конечно же! — восхитился тем, что его слушают, Бублик.

— Монография Льерра, другие классики… Работы коллеги Умбана… Стандарт! Все ненужное убрать, все необходимое добавить. Мы не болеем, понимаете, Вест? У вас там (для всех на “Колесе” Вест был “с Той стороны”, исключением являлся один Председатель, но тому было наплевать; он отреагировал, как ему предписывалось, а потом ему было наплевать) не изжиты еще такие страшные вещи, как полиомиелит, генные пандемии…

— Вы знаете, что такое красная костянка? — перебил Вест.

— А-а! — воскликнул Бублик, — так еще и это не изжито! Это был бич нашего народа, — состроив подобающее лицо, заявил он. — Но не здесь, но не в Крае! Так-так-так. Значит, вы на Той стороне еще страдаете… А это, знаете ли, известие! Вы разрешаете давние научные споры, Вест. Правда, коллега Пин высказывал…

— Впервые я услышал об этом в Крае, — ничуть не покривив душой, сказал Вест.

— Как? — Бублик остановился. Сзади послышались недовольные голоса и пришлось вновь включаться в ритм.

— Я видел безномерного старика с невероятной скоростью реакций, — тоном отвлеченного рассуждения продолжал Вест.

— С какой невероятной?

— Что-то около в восемьдесят раз большей.

— Неужели, — заволновался Бублик, — не Расчетчик ли?

— Кажется.

— Так нам такой… Мы ж без него пропадем. Кто, где?

— Он называл себя городским сумасшедшим. Крейн.

— Ах, Крейн, — протянул Бублик, берясь за губу. — Крейн, знаете ли… Не допустят. К нашей теме нет, не допустят. Шеф у нас — ой-ой. Формалист еще тот. Мэд Пэкор, не слыхали? — Бублик выглядел огорченным. — Не допустят, — повторил он. Вест почувствовал подкатывающий истерический смех. Он все же сказал:

— Я видел мальчика калеку. Он не может ходить от рождения, у него нет ступней.

Бублик смотрел на него.

— Ну-ну, — неуверенно сказал он. — Это вас ввели в заблуждение. Не может быть, это отошло… нет, это артефакт.

— А еще этот мальчик, — начал Вест, но расхотел продолжать. Это было бы бессмысленно. Все было бессмысленно. Он решил — хватит.

Уже дважды он замечал безмятежно подпиравшего стену у двери костлявого верзилу. Тот был его личным телохранителем по назначению Председателя. Вест полагал, что не Председателя одного. Отличаясь болтливостью, верзила умудрялся очень многое выспрашивать, ничего не сообщая сам. Вест даже не знал, как его зовут.

Бублик еще побормотал растерянно, потом что-то спросил. На Восемнадцатой, сказал Вест. Так то на Десятых, протянул Бублик уже шепотом и затих, и более заговаривать не пытался. Вест сразу забыл про него. Он пролавировал сквозь всех к верзиле и кивнул тому. Верзила осклабился. Он был не из сиреневых, просто длинный и костлявый.

— Надоел? — понимающе кивнул верзила, и не ожидая ответа сказал: — Надоел, Вы его гоните, шеф, а то прилипнет — не отделаешься. Я его гоню, — заявил он. — Куда двинем, шеф, домой?

Вест вновь жил в заброшенном особняке, уже в другом, Ткач советовал менять места не реже раза в десять дней, благо была возможность. Сейчас Вест колебался, с сомнением прикидывая. Наконец он проговорил, не глядя на телохранителя:

— Если ветер с востока — будет дождь.

Тот отчетливо икнул, но ответил, как надо:

— Если с юга. — Помолчал, переваривая, и добавил, восхищенно: — Ну, шеф, так значит, это вы? А я все гадаю, кто и кто, все, понимаешь, прикидываю, — он ругнулся от полноты чувств.

— Зови меня Вест, — сказал он, — что ты все “шеф” да “шеф”.

— Извиняюсь, шеф. привычка. Для связи слов. А я — Мятлик.

Они прошли наверх. Наверху была уже ночь, холодная и промозглая, и висел туман, из-за которого ничего не было видно. Пахло мокрым камнем, ватно протарахтел мотоцикл — не поймешь откуда и куда. Вест отметил чисто машинально.

— Вы не в обиде, шеф, что с вами этак — в темную? — сказал Мятлик. — Все-таки сами посудите, группа наша особая, в Комитете об ней ни-ни, а вас мне этот старый бурдюк рекомендует…

— Председатель?

— Ага. Он ведь что, шеф, он ведь давно проданный. Видали, шеф, сколь ему, а ведь поскрипит еще, будьте уверены. Он и когда в Председатели выбивался, был проданный, задание ихнее выполнял.

— Я уже догадался, — сказал Вест.

— Ну, значитца, тогда ко мне, — деловито сказал Мятлик. Он сразу подтянулся как-то. — Ежели вы — это вы, шеф, то у меня имеются четкие указания. Теперь все, — сказал он, когда они прошли немного, — теперь вы с нами, и значит, шеф, все шито-крыто. (Вот так, подумал Вест, все-таки “с нами”.) Гату вот только убрать…

— Гату?

— Его, подлого, обязательно. Да и заварушка нужна, под шумок-то способнее будет утечь-то. Мы его подманим. Да вам Наум сейчас лучше расскажет сам.

Он сидит в углу, скрючившийся и несчастный, вцепился обеими руками в винтовку. Комбинезон у него прожжен в нескольких местах и разодран. Винтовку надо отобрать. Мне совсем ни к чему, чтобы у него была винтовка, — ведь я часто поворачиваюсь спиной.

— Вест, ну скажи, ну неправда же…

Он так и не поверил. Я бы на его месте, наверное, тоже. В конце концов, он только из-за меня пустился во все тяжкие, а выигрывает заведение.

— Не сердись на меня, Вест, я же хотел… уйти хотел…

А что бы я делал на Той стороне? Любопытно, я ни разу не задавался этим вопросом. Синдром — хуже нигде не будет. Мы ищем рай. Мы всегда ищем рай. Нам плохо в одном мире, и мы выдумываем себе другой. Мы попадаем в этот другой, и нам тоже плохо, и мы выдумываем следующий и следующий, без конца. Вернее, останавливаемся всегда не по своей воле.

Как все оказалось просто. У меня, видите ли, сердце справа, из чего автоматически следует, что я из тех, кто может и возжигать взглядом, и умертвлять словом, из той расы. Сердце справа. Весь Наумов “верный признак”. Но это не норма, это аномальность — мое правостороннее сердце. Один из миллиона. И один из ста миллионов — что без сопутствующих заболеваний, пороков и прочего. Я думать забыл о моем зеркального положения сердце, что бы ни перестраивало и ни пробуждало во мне Усвоение. Я не тот. Ошибка.

— Вест, Вест, ну чего ты молчишь, скажи что-нибудь…

А ведь Наум, пожалуй, уйдет. Он жизнь положил, чтобы уйти, и он уйдет. Сорвалось со мной — вывернется, выползет, и сделает ему попытку. Нет, серьезно, вот я, абсолютно чуждый этому миру, я — чужак, в общем-то хотел видеть — раз уж так случилось, и здесь мне стало назначено жить и умереть, — я хотел только соблюдения этим миром его же собственных законов, которые навязывались им мне. И отчаяние мое потому только, что я не увидел, не нашел этого, как ни искал. И в том, наверное, я виноват сам. Не увидел, не нашел, не понял, не пригляделся, не смог, не хватило сил. Не хватило сил. Не хватило.

Не успел ничего. Ни в главном не успел, ни в частном. Ни им не успел, ни себе. Не успел даже сделать Свену кораблик и рассказать о море. Не успел поглядеть как следует, разобраться, в потемках и скульптурках, что так искусно, оказывается, вырезали из особой породы дерева лесовики. Еще одни, кому не дали быть теми, кто они есть. А ведь их зарождающаяся культура обещала быть на редкость яркой и самобытной. Коричневые вогнутые лица с глазами из самоцветов — почему-то всегда тремя, хотя глаз у лесовиков было, как обычно, два. И одинаковое восторженно-удивленное выражение деревянных лиц… Не успел.

А Наум уйдет от этих законов. Живший по этим законам, содействовавший этим законам, в какой-то степени вершивший эти законы, служивший им, — он уйдет. А я нет. Я останусь здесь. Вот под тем домом или под этим же. Или в Управлении, в известном Экипаже, куда мне после следственного прямая дорога. То-то Бублик удивится. А может, и не удивится. Скорее всего. Отчего же я так спокоен сейчас?

— Вест, а Вест! Я про “вагончики-то” не наврал. Про броневик наврал, а про “вагончики-то” нет, ждут нас “вагончики-то”…

Признаться, я жалею, что выложу Науму все. Разве месть несет нам облегчение? Истинное облегчение? Мне она облегчения не принесла, а Наум, привелось бы, умер, не разочаровавшись в иллюзии, а всего лишь персонально во мне. Смерть однозначна, там нет ничего, но вместе с нами умирают и наши иллюзии, и этого уже довольно. А при жизни, без крайней на то нужды, развеивать их жестоко.

Развеиванием моих собственных иллюзий этот мир занимался с пристрастием и энергией, достойными большего. И последней развеялась надежда на то, что я хотя смогу вспомнить, что у меня здесь был друг. Пэл отбил меня тогда у банды Головешки. Пэл вытащил меня с минного поля на Пустоши. Не настоящее минное поле, конечно, так, всеми брошенные ящики с изъеденными ржой снарядами и совсем уж проржавевшие гранаты россыпью — когда я в одиночку полез к Поясу захватывать точку и застрял на прощупывавшихся под травяным слоем рифленых кругляшках. Пэл, смеющийся и шагающий в рост, когда затравленно отбивался зажатый нами в тупике Ежик. Пэл…

Крот.

Хозяин Управления, или начальник какого-то там секретного отделения. Стоящий за спинкой кресла.

— Бежать надо, бежать, давай, Вест, еще можно, еще успеваем, в горы двинем, как-нибудь там. Или… Может, ты, а, Вест? Может, еще… а?..

Крот.

Не могу сказать, что это было мое самое главное и самое сильное разочарование, но оно было сильным. И еще оно было последней каплей в моем долготерпении к Науму.

Остается еще куча вопросов. И зачем же таким я нужен Кроту, что он и легенду свою лучшую — а как берег эту маску! — Пэла на меня истратил, и ломает сейчас танками Город. Он ведь тоже не Бог, Крот, как бы высоко ни был. Никто не мог, любая необозримая власть имеет предел и зависимость, и властитель сам это лучше всех знает. Так что же, нужен я ему? Тогда почему не взял голыми руками, когда мог? Да сейчас может! Но сидит в четвертом танке на площади, командует, думает, небось, что страшно рискует, боится… Меня боится? Или ждет чего-то? Приказа в свою очередь?

— Вест! Ве-еест! Слышишь? Вот они, вот! Все! Все-о!

Риторические вопросы. Столь же риторические, как вопрос, с чего вообще взято, что “правосторонние” могут все вышеупомянутое, а “левосторонние” нет. Откуда? Кто-то в Крае наблюдает иные миры? Или наблюдал? “Выдергивать” оттуда к себе они умеют, вот он я, здесь. Резонно предположить, коль скоро легенды не возникают на пустом месте, что были и так сказать, нормальные “правосторонние”, которые могли, и Усвоение для них это лишь толчок, инициатор и катализатор. Под их руку мог быть делан неудобный мне затор у винтовки…

Я пришел к тому, с чего начинал. К куче вопросов, на которые мне никто не ответит. Так что же теперь? Что?

Я оторвал от себя цепляющегося, воющего Ткача, отметив машинально, что у того и синь поблекла и псевдий поубавилось — вне Квартала они отпадали сами собой, — и глянул в зарешеченное оконце.

Сначала вообще только досадливо удивился, как же они нас — меня — выслеживают и отыскивают, по запаху что ли, но когда серый лоб танка выдвинулся на фоне краснокирпичной стены и завяз орудием в стене противоположной, и дал назад, там развернул башню, и попер, лязгая, не умещаясь тушей, обваливая стены себе на спину и позади, и видно было, как он периодически оседает и выворачивается, проваливая подвалы, которые здесь, на Десятых, с их убогими постройками находились под каждым вторым домом, и под всеми улицами шли коммуникации, грязные, смрадные (вот так, поглотители бездымно-бесшумные-безотходные наличествуют, а под Городом плывут потоки нечистот, речка раньше была, говорят, минеральная, целебная лечиться под землю лазали), лабиринт, полный темной боязливой жизни, клоака; а танк двигался неровно, неотвратимо, и во рту стало, будто держал за щекой пенс.

И тут я узнал красный дом, узнал серый дом, узнал колено улицы, трубу, и за стеной, до которой танку ползти четверть минуты, были расставлены ящики, где сиживали бабки — ив беретике, и с усами и бакенбардами; в подвале перебирал свои раритеты Крейн, а Свен выпускал гулять своих друзей из коробочек…

Все стало меняться очень быстро. Картинки. Ткач вдруг оказался у стены и замер там, обхватив голову. Я наверху. Винтовка оттягивает руку. Бросаюсь от стены к стене, и это было бы очень мужественно, если бы в меня стреляли. Но пулемет танка молчит — а вообще он есть? — и я чувствую себя глупо, и у меня очень болят обе ноги, не помню почему, но они должны болеть, пусть их. Ниша удобная, с приступочкой, я еще из оконца приглядел на всякий случай. Винтовка незнакомого типа, но ничего, кажется, мощная, как все тут оружие, трак перебить хватит. Вот тебе дело, Человек, вот…

И вдруг камни, камни, камни, лавина камней мне в лицо, я еще успеваю понять, что это брусчатка мостовой, и удивиться.

И только он, значит, упал, так и “бизон” застопорил. Теперь стоит, урча. Совещаются, кому идти труп забирать. Для доказательства, значит. В последний момент он перевернулся, и лежит на спине, и я отсюда вижу его профиль. Волосы слиплись, торчат, на щеке зачернелые старые ссадины и полоска свежей крови, борода задрана к небу, оброс он тут. Хотя какая борода-то, тьфу, клоками, не пойму каким цветом — то ли рыжая, то ли пегая. Грудь выгнута, видать, больно ему было.

Тут я заметил, что еще держу в руке свой “лорри”, и из короткого толстого ствола выползают остатки дыма. Спасибо, старикан, сослужил в который уж случай, да только патронов мне для тебя боле не добыть, все. Так что прощай, старикан, прощай. Я швырнул “лорри” где кирпичи, он там звякнул и провалился. Потрогал лоб — приложил он меня напоследок капитально, шишка пухнет прямо под пальцами, и ломит затылок. Это уж я сам — об стену.

Чего там на улице делается, меня волнует меньше всего. Я занимаюсь своими делами. Например, поправляю повязку на руке, где давеча зацепило. А башка трещит… И только я хотел, значит, разозлиться на этого гада, на падаль эту, из-за которого теперь все, все, все придется начинать сызнова, только хотел кулаками в стену и зубы выкрошить, как вспомнил, что ничего похожего мне делать не надо. Сейчас не надо и вообще не надо. Я должен быть спокоен. Поэтому давай-ка, Наум, встань на приступочку (во, оказывается, дылда был, не тянулся ведь даже, а окошко-то высоко) да на природку, на небушко невзначай так погляди. Стоят еще? Стоят. А окошко-то, зарешечено окошко, сколько прутьев-то, раз, два, три… девять. Стоят? Стоят. А ну-ка тогда еще разок — раз. два… десять, как ни считай. Чего ж. в таком раскладе можно и присесть под окошком-то. Опять бы мне подумать, и опять нельзя. Никак не дают подумать, сволочи. Сиди чурбан чурбаном и жди, пока придут. Или не придут, тут уж половина на половину. А может, и не придут, а? Ох, если бы, если бы не пришли, ох, если бы, только бы. Нет, ну чего ему не хватало-то, чего, а?! Ах он… Ша! Все, Наум, не колготись, на после оставь. Будет оно, после-то? Кто у меня здесь… м-м… Лопух? Лопух, верно. На Девятой. Уж три года не узнавал про него, что он, как. Вот и свидимся авось. Стоят еще? Стоят.

“Наум, скажи, откуда я. Наум, зачем я…” Зачем. Хотя бы, чтоб Крот Гату убрал. И моих заодно. Он догадывался, черт, я уж видел. Нет, глупости, конечно, если уж кого ему надо было убирать, так это доктора Мзда, Железного Доктора, больно много тот силы поимел, копал, наверное. На моих Крот размениваться не станет, да и на Гату тоже, не тот полет. Или это Доктор — Крота? Вот смеху-то будет, если действительно научников затея, а что, могут вполне. “Ах, Наум, что же теперь, как же теперь…” Делом надо заниматься! Я — занимаюсь делом. Не рассчитывайте не замараться, если хотите заниматься делом! Не рассчитывайте!.. Во-во, погоди, Наум, сейчас придут, они тобой займутся вплотную. Нет, не придут, уже не придут. Если сразу не пришли, то уж тут одно из двух — или не заметили, или приказа насчет меня не имеют.

Подумал я про приказ, и опять как расплавленным металлом глотку охватило. Не имеют — спросят, дело недолгое. Нет уж, сиди, Наум, сиди на кирпичиках, гляди на паутину на стене, внизу, вон, гриб бледный, синеватый, прям, как ты, Ткачишко несчастный. Сиди, не дергайся, как тебе написано, так и будет… И тут, мать честная, завели там! Хрюкнул движок, стрельнул, в рык перешло, и — не поверил, не осмелился поверить — удаляться стало. Не поглядел даже, чувствовал, ноги держать не будут, так и просидел, покуда не стихло. На карачках по лестнице этой щербатой выполз, никого уж нет, улицы, считай, и самой нет, ямы, камни порушенные, копошится в них кто-то, стонут в нескольких местах. Знакомые дела, на Пустоши и хужей бывало. Вот, глядишь, вторая Пустошь у нас объявится, со старой сольется, по прямой-то им не так и далеко. Что-то, а пустоши — это мы умеем… На то место, где этот лежал, и не обернулся. Все. Вычеркнул я его. Отпустить нельзя было, я и не отпустил, а теперь — все. Обойдемся. Безо всяких Людей обойдемся, уж извиняйте, мы по-нашему. Куда мне на Девятую-то? Ага, туда, кажется. Ишь, распахали.

И вот бреду я, по улице шлепаю, а голова болит невыносимо, и ребра, где там у меня что поотпадало, зудят и думаю, как двинем с Лопухом к Пещере, там уж чисто, сколько лет прошло, если и было чего, так погнило все: у Пещеры воздух особенный, газы, морду надо тряпкой завязывать, а то глаза выест, оно там и металл жрет почем зря. Внутри-то безопасно, да внутрь не знаешь как — не войдешь, я да Дрок делали, а Дрок покойник. Это хорошо, я люблю, покойники — они меньше всего вреда приносят, хотя как посмотреть, знавал я покойников, от которых как раз один вред. Нет, уходить в нелегалы так уходить, я уж давно сорваться хотел, все случай никакой с места не сгонял… надо же, вроде и не огорчаюсь особенно, это я молодец, это ты молодец, Наум, тебе сейчас распускаться нельзя, у тебя дел впереди много… а с Восточной Трассой можно погодить, ладно, чего уж, можно и тут устроиться, Гаты нетути, поглядим, как и что, еще к тому же Кроту подкатимся, а нет так нет, свет не сошелся… и иду я иду, дымом и гарью воняет, и еще всяким разным, и гляжу я под ноги, чтоб не зацепиться, а на небеса-чудеса ни дунуть мне, ни, честно вам скажу, плюнуть, я занят, я переулки считаю, берлогу Лопуха мне бы не пропустить, а улица, она длинная, дли-иинная, дли-ииииинная, длииии-иии…

1982, 1983 годы

Обычно Маришины блюдца появлялись от одного до пяти раз в неделю — зимой пореже, летом почаще. Одно из них (как выяснилось, последнее) Леонид видел своими глазами.

Это случилось в мае прошлого года. В четвертом часу утра над крышей поликлиники, что напротив квартиры Ивлевых, поднялась небольшая светлая точка и начала пульсировать, расплываться в стороны веретенцем. Потом веретенце стало тихонько, будто на ощупь, двигаться, уклоняясь от каких-то невидимых препятствий. То и дело замирало, затаивалось — вот-вот погаснет…

Мариша называла это “осваивается”.

Она стояла за спиной еще не проснувшегося, но уже заинтригованного Леонида, прижималась к нему теплой грудью и шепотом — чтобы не разбудить Петра Леонидовича — рассказывала, что будет дальше.

“Освоившись”, веретенце должно как-то вдруг оформиться, отвердеть и оказаться обыкновенным летающим блюдцем. Они бывают самых разных форм, цветов и размеров, но ведут себя всегда одинаково: подолгу висят перед самым балконом Ивлевых, пока Мариша на них налюбуется, и улетают.

Но в тот раз ничего похожего не произошло.

То есть на какое-то неуловимое мгновение веретенце действительно “оформилось” и “отвердело”. И действительно оказалось обыкновенным чайным блюдцем необыкновенных размеров. Разве что Пантагрюэль мог бы воспользоваться таким блюдцем, да еще Гулливер в стране великанов мог бы осваивать в нем современные виды плаванья — комфортно и без риска утонуть. Но на эти сравнения Леонид набрел гораздо позже, а тогда перед самым его балконом, зависло обыкновенное чайное блюдце. До нелепости большое и почему-то перевернутое. Ему показалось даже, будто он видит фабричную марку на донышке: скрещенные голубые мечи и корону, — но Мариша потом уверяла, что как раз это ему показалось.

Тем не менее, именно увидев знаменитое саксонское клеймо, Леонид окончательно проснулся, ощутил босыми ступнями холодный линолеум пола и зажмурил глаза, собираясь протереть их кулаками. И — “сморгнул” блюдце.

Мариша ахнула, оттолкнулась от Леонида и кинулась открывать балкон. А спустя секунду сквозь едва приоткрытую балконную дверь до них донесся множественный жалобный звон разбитой посуды.

— На счастье, — с машинальной неискренностью сказал Леонид, еще не осознавая всей глубины своего заблуждения.

Когда сокращали инструкторов Шуркинского райкома партии, вопрос о трудоустройстве бывших функционеров приобрел небывалую дотоле остроту. Вдруг выяснилось, что предприятиям уже не нужны начальники отделов кадров с профессиональным партийным стажем и с дипломами университета марксизма-ленинизма. Правда, у Леонида Ивлева, тридцатипятилетнего инструктора орготдела, был еще и диплом Усть-Ушайского политеха, но… Вот именно. Это было так давно.

И все же Леониду Ивлеву удалось найти работу по склонностям. Он был принят на должность инженера по технике безопасности в стройконтору № 4 Шуркинского управления “Нефтедорстрой” — и привычно стал получать деньги за то, чтобы по возможности ничего не происходило. Работы было много, работа была знакомая: бланки, протоколы нарушений, журналы инструктажей, сводки несчастных случаев на предприятиях родственного профиля, — а отсутствие грифов “Секретно” и “ДСП” позволяло брать работу на дом. Несколько огорчал оклад — всего две трети райкомовского, — но это компенсировалось наконец-то обретенным ощущением собственной нужности и тем, что почти не приходилось врать. Врать Леонид не любил, хотя и понимал, что иногда это бывает необходимо. Поэтому он никогда не считал себя профессиональным идеологом, а два-три эпизода из своей партийной деятельности старался не вспоминать.

Согласитесь, это не так уж много: всего два — три эпизода за семь с половиной лет. Практически чистая совесть.

Самым же большим плюсом в его новой должности было возвращение в семью. Наконец-то он действительно располагал двумя выходными, и наконец-то работа действительно кончалась в шесть вечера. Ну разве что иногда прихватишь папку-другую домой, так ведь — домой!

А дома — Петр Леонидович, который, оказывается, уже заканчивает четвертый класс в музыкальной школе и пятый в обычной (когда успел?) и которому нужно немедленно, самое позднее — завтра вечером, объяснить разницу между “Вальтером” П-38 и “Веблей-Скоттом”, и кто должен написать заявление, чтобы выйти из пионеров — родители или самому можно? А вожатая говорит, что надо от родителей, — значит, врет? А пол я уже два раза мыл, это нечестно!

Мама Мариша дома, фантазерка и умница, которую новый оклад мужа нисколько не огорчает, а вот нормальный рабочий день, наоборот, радует, и которая опять видела летающее блюдце над поликлиникой. И лучше бы Леониду не смеяться, а проснуться ночью и самому убедиться. Нет, сегодня оно уже не появится, но завтра — почти наверняка, у Мариши предчувствие. Кстати, если у нее такой образованный муж, то не займется ли он пылесосом: почему-то третий день не фурычит…

И еще пылесос “Вихрь” дома — коварнейший агрегат, который время от времени заставляет Леонида вспомнить, что он все-таки инженер-электрофизик по образованию, и после несложной починки (надо было вытряхнуть пыль из мусоросборника, а схему, оказывается, разбирать не надо было) опять-таки дарит хозяину ощущение собственной нужности.

А иногда, не каждый день, но часто, к ним стал заходить Юрий Евгеньевич Сыч, сосед сверху, чудак-изобретатель из романа, мечтающий осчастливить человечество: а) неинерционным центробежным насосом; б) суперкомпактным механическим аккумулятором; в) бесфрикционной дисковой задвижкой, — и массой других не менее полезных, но столь же маловразумительных вещей, на которые скоро не хватит алфавита. Он внимательно выслушивал объяснения Леонида о том, почему его блестящая идея неосуществима, задавал несколько неожиданных вопросов и удалялся, вполне удовлетворенный, обогащенный двумя — тремя новыми для себя терминами и преисполненный решимости обойти очередное препятствие, воздвигнутое на его пути Природой, которую он полагал достойным соперником, не менее изобретательным, чем он сам.

Если счастье суть синоним радости и удовлетворения, то Леонид был счастлив целых четыре месяца — вплоть до той майской ночи, когда он поддался на уговоры Мариши и попросил разбудить его, чтобы глянуть на блюдце.

— На счастье, — машинально произнес он, едва затих множественный звон бьющегося фарфора. И тут же пожалел о сказанном: разговора в юмористических тонах у них с Маришей не получилось. Вообще никакого разговора не получилось, и до самого утра они старательно притворялись спящими.

Только через два дня — да и то как-то уклончиво, обиняками и намеками — они обсудили происшествие и пришли к консенсусу: Леонид признал, что саксонские “голубые мечи” вполне могли ему померещиться, а Мариша согласилась считать галлюцинацией все остальное. Никаких иных видимых последствий эта ночь не имела — если не считать того, что остаток мая и почти весь июнь Мариша не высыпалась, а в одной из коробок Петра Леонидовича обнаружилось во время приборки несколько разноцветных фарфоровых черепков не вполне ясного происхождения. Один из осколков — почти правильный плоский треугольник со стороной около восьми сантиметров — был отмечен фрагментом гигантского голубого клейма. Без особого напряжения в этом фрагменте можно было угадать часть эфеса и самое начало клинка… На всякий случай, во имя сохранения консенсуса, Леонид этот осколок у Петра Леонидовича выпросил и от мамы Мариши спрятал.

Но ложь во спасение редко приводит к заявленной цели.

Приблизительно с тех самых пор Мариша приуныла и стала как-то обыкновеннеть, а в квартире Ивлевых становилось все скучнее и раздражительнее. Первым это почувствовал Юрий Евгеньевич, и хоть виду не подавал, поскольку по-прежнему остро нуждался в ученых беседах, но беседы эти старался побыстрее закруглить. А то и вовсе не заходил в квартиру, предпочитая как бы случайно перехватывать Леонида в подъезде.

Должность инженера по технике безопасности вдруг стала чрезвычайно хлопотной и невообразимо ответственной. А где-то в середине июня возникла настоятельная необходимость частых и длительных командировок. Леонид понял, что просто обязан регулярно выезжать на месторождения, на отдаленные трассы и даже, пожалуй, в областной центр… Между прочим, и для семьи эти его поездки будут небесполезны — в том смысле, что суточные и квартирные можно ведь экономить и добавлять к окладу.

И так уж в конце концов получилось, что отпуск, который они с Маришей заранее и специально подгадали на один и тог же месяц — август — признано было целесообразным провести врозь. По многим весьма весомым причинам, изложить которые без обиняков и намеков представляется затруднительным…

Нет, не на счастье разбилось чайное блюдце Пантагрюэля!

Обязанности Леонида на время отпуска были расписаны буквально по дням, и график был прикноплен к двери совмещенного санузла, после чего Мариша с Петром Леонидовичем укатили к бабушке Эльвире за витаминами и южным загаром, оставив папу один на один с квартирой. Однако связи, заведенные им еще во время службы в райкоме, оказались неожиданно крепки и в достаточной степени бескорыстны: ремонт был завершен на удивление быстро и дешево. Оставшиеся неподотчетными восемь суток и двести рублей Леонид решил промотать в Усть-Ушайске, злоупотребив теми же связями для покупки билета на самолет туда и обратно.

Никаких определенных планов у него не было. Он даже не знал еще, у кого остановится на эти несколько суток у Каратяна, у Чугунца или у Разметова. Сидя в кооперативном подвальчике на главной улице Усть-Ушайска, Леонид маленькими глоточками отпивал переслащенный кофе и тщательно обдумывал эту трилемму. У Каратянов, пожалуй, тесновато, и как бы их не стеснить. Разметов всегда рад поболтать, но вечно занят. А Чугунец есть Чугунец — он обязательно протащит Леонида по всем своим знакомым, и это будет нескончаемый политический треп под разнообразные напитки домашнего приготовления.

Это с одной стороны.

Допив кофе, Леонид обнаружил на столике пепельницу и, приятно удивившись, закурил. Зря он, оказывается, брезговал этим подвальчиком во время командировок. Уютно, и даже очень.

Итак: Каратян, Разметов, Чугунец… Каратян — это масса новых интересных анекдотов (преимущественно медицинских) и книг (преимущественно детективов). Разметов — это подробная информация обо всех премьерах и гастролях — причем не только информация, но и билеты, даже в кукольный. А Чугунец… в конце концов, что сейчас можно достать, кроме самогона?

Это с другой стороны.

А четвертой альтернативы все равно нет.

Полупустой поначалу подвальчик стал наполняться. У стойки образовалась очередь, и оттуда на Леонида косились: чашка перед ним была пуста, и он зря занимал место. Пришлось придавить окурок в пепельнице, положить на стул свой дипломат и встать в очередь за новой порцией кофе. Некто внушительный и атлетически сложенный, судя по ухваткам — завсегдатай, попытался его оттеснить, но не тут-то было. Тогда завсегдатай оттеснил стоявшего перед Леонидом — но не остался в очереди, а поднырнул под стойку и мимо кивнувшего ему официанта проследовал на кухню, развязно покачивая на мизинце пузатый металлический дипломат, который при его росте казался игрушечным.

Леонид осуждающе хмыкнул в мускулистую спину, обтянутую легкомысленной сеточкой. Кооператив…

Четвертой альтернативы нет, но можно действовать по методу союзного правительства — скомпилировать четвертое решение из трех взаимоисключающих. Например так: по двое суток у каждого, причем начать с билетов, а политику — на десерт. Самое то.

Высвободив левую руку, прижатую очередью к стойке, Леонид глянул на экранчик своего “Левиса” (Двухдолларовая гонконгская халтура, которую Мариша прошлым летом оторвала на симферопольском толчке всего за сорок рублей). Восемнадцать двадцать две, понедельник, 20 августа. Не проверял уже недели полторы — значит, спешат минуты на три, не меньше, но это неважно. Разметов, наверное, будет дома лишь после семи, ехать к нему полчаса — время есть. Надо его убить.

Четвертая альтернатива обнаружилась через двадцать неспешно убитых минут, когда Леонид допивал вторую чашку кофе — на этот раз без сахара, но с сигаретой. Чья-то рука возникла над его правым плечом, бесцеремонно отобрала сигарету и воткнула ее в пепельницу. Леонид обернулся: это был тот самый атлет с игрушечным дипломатом. Завсегдатай. Лицо его (с крупными, как и все в нем, чертами) было непрошибаемо серьезным, почти равнодушным, но почему-то фальшивым. На всякий случай Леонид оглядел подвальчик: курили почти все.

— В чем дело? — сухо осведомился он.

— Пошли. — Атлет возложил руку ему на плечо. В голосе тоже была какая-то фальшь.

— Не понял, — сказал Леонид и покосился на руку.

— Во дает! — радостно заявил атлет и внезапно растворил пасть в очень знакомой улыбке. Улыбка была настоящая. — Не узнаешь?!

В конце концов Леонид его, конечно, узнал, хотя по сути это было повторным знакомством.

Когда они виделись в последний раз, берега Муравлев был пятикурсником и возглавлял что-то там в художественной самодеятельности, а выпускник того же самого физтеха Леонид Ивлев, отинженерив полтора года в закрытом НИИ, был кооптирован в состав обкома комсомола и брошен на организацию культурно-зрелищных мероприятий. Там, в закулисьях институтских ДК и на просмотровых комиссиях, они и встречались — накоротке, но почти регулярно.

Далеко не все, что предлагал комиссии Муравлевский коллектив, можно было выпустить на сцену. Даже на студенческую сцену. Иногда Леониду казалось: поставь Муравлев шекспировскую драму (ну, хоть “Ричарда III”) — так и она в его интерпретации окажется антисоветским фарсом. Теперь это, конечно, обычное дело, но тогда… Тогда инструктор обкомола Ивлев облегченно вздохнул, узнав, что Муравлев распределен в Новосибирск. Это означало, что студенческий коллектив с подозрительно невнятным названием “Смехарин” спокойно канет в небытие — и даже без его, инструктора Ивлева, помощи. Так оно и вышло, потому что второго Муравлева в природе не существовало.

За тринадцать лет Сергей остепенился, но отнюдь не посолиднел. Ни внешне, ни, тем более, внутри.

Кандидатскую он защитил в Новое попреком академгородке, а применять свои теории почему-то решил в Усть-Ушайске, где никогда никаких работ по его профилю не велось. “По методу О’Генри, — объяснил он. — Продаю башмаки там, где все привыкли ходить босиком!” И, разумеется, продал, после чего скатился до простого инженера в собственной лаборатории. Впрочем, семья и квартира, остались при нем, а что еще человеку надо? Теперь Мурадлев замышлял не то кооператив, не то совместное предприятие для “фабрикации гениальных идей”.

Квартиру он получил невероятно простым способом, подняв при этом на ноги весь обком: выписал из Чикаго специалиста по плазмотронной технике и на торжественной встрече, в присутствии зав. отделом науки, пригласил его к себе в гости “на ближайшую среду”. “А где вы живете?” — на всякий случай поинтересовался зав. отделом (вполголоса). Время было смутное, междуцарственное, а специалист из Чикаго был первым американцем на берегах Ушая. “В общежитии”, — вполголоса же ответствовал Муравлев. Во вторник бригада грузчиков уже перетаскивала в новую Муравлевскую квартиру его старый диван, кроватку Насти-Второй, письменный стол и финскую “гостиную”, отпущенную ему в кредит.

Насте-Второй тогда было ровно полгода, а сейчас без четверти семь…

— Восемь, — поправил Леонид.

— Ле-ет! — протянул Муравлев. — Лет, а не часов: я про свою дочку говорю, про Настю-Вторую.

— А-а… А кто такая Настя-Первая?

— Она меня бережет, — загадочно произнес Муравлев и поведал историю своей женитьбы.

Женился он тоже не как люди женятся: у него как раз кончалась командировка в Харьков, а Настя-Первая (тогда еще просто Настя) как раз дежурила в Харьковском медвытрезвителе. Утром они прямиком из этого учреждения отправились в загс, а вечером того же дня Муравлев купил второй билет до Усть-Ушайска — для Насти. Спустя неделю к ним в общежитие нагрянула теща (тоже милиционер) с твердым намерением учинить скандал. Целый месяц — вплоть до официальной регистрации, которую сама же помогла ускорить, — она прожила в комнате коменданта и отбыла восвояси, очень довольная…

Все это и многое другое Леонид узнал, пока они тряслись в переполненном неторопливом “экспрессе”. Знай он все это раньше, он постарался бы ограничиться двумя фразами в том подвальчике и рвануть к Разметову, а то и обратно в аэропорт. Непредсказуемое чревато — а Муравлев был сама непредсказуемость… Но теперь удирать было бы, во-первых, невежливо, а во-вторых, поздно: девятнадцать пятьдесят две…

— Ну-ка, покажи! — Муравлев отобрал у него “Левис” и стал поочередно нажимать все четыре кнопки… — А почему не играет?

— Там кнопку заедает, — сказал Леонид.

— Давно?

— Всегда.

— Ясно. — Сергей ногтем отщелкнул крышку, ногтем же подцепил и извлек внутренности и булавкой от значка с Ельциным поковырял кнопку изнутри.

— Барахло, — сказал он, собрав, наконец, часы и возвращая их Леониду. Они на весь автобус вопили что-то похожее на “Гаудеамус”. — Спрячь в карман, — посоветовал Муравлев. — И больше не вынимай: Боб увидит — запрезирает.

— Кто запрезирает?

— Уилки У.Роджерс, он же мистер Боб, профессор из Вашингтона. Думаешь, куда я тебя везу?

— Я почему-то думал, что к себе домой…

— Правильно, ко мне домой, познакомиться с Бобом.

— А…

— А ночевать будешь у меня. Всю неделю.

— Спасибо.

— Не за что. Я до сентября в разводе, квартира пустая.

— В разводе?

— Ну, отдыхает моя ди-Настия! А мне отпуска не дали.

— Почему?

— Потому что я не просил.

Новое дело, подумал Леонид. Какой-то мистер Боб из Вашингтона, да еще профессор. Зачем американскому профессору знакомиться с советским инженером по технике безопасности?.. Впрочем, если как следует вспомнить, Муравлев всегда был легок и щедр на самые неожиданные контакты. Знакомиться и знакомить — его не вполне осознаваемая страсть, талант и образ жизни.

— А этот мистер Боб… — начал было Леонид.

— Потом, — сказал Муравлев, вставая. — Уже приехали.

И Леонид покорно стал протискиваться вслед за ним к двери, отгоняя от себя невнятные подозрения. Мистер Боб?.. Что ж, пусть будет мистер Боб. Все равно эта неделя неподотчетна, а обратный билет в кармане.

Леонид не знал, что тишь да гладь давно уже прогнулись под ним едва заметной воронкой, что1 водоворот непредсказуемых событий уже втянул его в свое безудержное круженье и что события эти лишь внешне могут выглядеть случайными, а на самом деле — глубоко закономерны, как все в природе. Что так или иначе, а знакомство с Уилки У. Роджерсом ему все равно было не миновать.

Мистер Боб, профессор из Вашингтона., появился в 20.00, через две минуты после них. Он оказался весьма симпатичным и вполне русским на вид парнем лет примерно двадцати пяти — двадцати восьми. Был он почти одного роста с Леонидом, коренаст, скуласт, кареглаз, гладко брит и коротко стрижен. Его мягкие светлые волосы никак не хотели стоять “ежиком”, а он их заставлял, то и дело проводя ладонью по темени — от лба к затылку. Цепкие руки с очень твердыми и сухими пальцами были от запястий до локтей покрыты такой же светлой растительностью.

Одет был мистер Боб в какую-то “сногсшибательную”, безрукавку (это Муравлев назвал ее сногсшибательной, Леониду же она показалась вполне обычной) и в полувоенного покроя брюки со штрипками.

— Привык! — объяснил он, перехватив взгляд Леонида. — На той должности, которая была у меня в Вэ-Вэ-Эс, форма не обязательна, но мне нравилось.

По-русски мистер Боб говорил очень чисто. Только это и выдавало в нем иностранца: русские так чисто не говорят.

Ну и, конечно, он был спортсмен, как почти все американцы. Гольф. Или что-то похожее на гольф — Леонид в этом не разбирался.

Короче говоря, американский гость был полная противоположность хозяину. (У Муравлева все слишком заметное, преувеличенное: рост, вес, жесты, аппетит, интерес, голос и шевелюра. Особенно шевелюра. И особенно голос.) Что касается Леонида, то он вновь с удовольствием убедился, что занимает привычное место между идеальным стандартом и флуктуацией…

— Это как раз тот, кто нам нужен, Боб! — заявил Муравлев после стремительной процедуры знакомства. — Сегодня прилетел из Шуркина, он там живет.

— С севера области? — обрадовался американец.

— Э, нет! Успеешь — он здесь надолго. Сначала выпьем и доспорим.

— Конечно, Сережа. — Мистер Боб улыбнулся с обезоруживающей покорностью. — Что надо делать?

— Пить!

Пили, разумеется, виски и закусывали, разумеется, пельменями. Пельмени были разваленные, из пачки, которую Муравлев извлек из своего пузатого дипломата и как-то моментально сварил. Металлический дипломат при этом звякнул отнюдь не металлическим звоном, и Леонид понял, что не за пельменями заходил Муравлев в тот кооперативный подвальчик.

И действительно, после виски на свет появился достаточно отвратительный азербайджанский коньяк — но при этом достаточно вовремя, чтобы уже не вызвать у Леонида протеста. Все было хорошо и очень мило. Откинувшись в удобном финском кресле, Леонид покачивал в пальцах второй (или уже третий) стакан коньяка, аккуратно жевал пельмень и рассеянно вслушивался в дискуссию ученых мужей, тема которой была, на его взгляд, весьма далека от науки. Воронка плавно и незаметно для глаза набирала свои обороты, и сквозь ее чарующе-тревожное круженье отчетливо были слышны отдельные реплики — чистый выговор мистера Боба и оглушительный бас Муравлева.

— Вот об этом я ничего не знаю! — категорично гудел Муравлев. — И знать не хочу, потому что на самом деле все было не так!

— Я изложил факты, Сережа.

— Не факты, а слухи!

— Да, но обработанные статистически. Статистика беспристрастна.

— Беспристрастной статистики не бывает, потому что не бывает беспристрастных статистиков!

“Муравлева не переспоришь”, — удовлетворенно подумал Леонид и стал вникать, чтобы разобраться, о чем они, собственно, говорят, и какое отношение к предмету их спора может иметь он, Леонид Ивлев, живущий, к радости мистера Боба, на севере области.

Насколько ему в конце концов удалось понять, кандидат технических наук Сергей Муравлев с порога отметал выводы докторской диссертации мистера Боба, которого он уже называл Вовиком. (Наверное, потому, что “Бобик” даже в устах Муравлева звучало бы вызывающе). Что это были за выводы и чем они не понравились Муравлеву, Леонид так и не уразумел: дискуссия началась не сегодня. Ясно было только, что буржуазная наука в лице американского профессора оказалась бессильна перед здоровым скепсисом советского инженера. “Лженаука” — ослепительно сверкнул привычный эпитет.

“Уфология — это лженаука”, — так заявил Муравлев. Очень справедливо. За справедливость!

Оказалось, что Леонид провозгласил это вслух. Его не поняли, но поддержали, после чего опять заговорили о статистических методах выявления истины. Леонид обиделся.

— Никаких блюдец не было! — сказал он проникновенно и, дотянувшись до мягкой глубины кресла, осторожно поставил на самый край стола опустевший стакан. — Никогда! — смело обобщил он в образовавшейся паузе и сфокусировал взгляд на лжеспециалисте из Чикаго.

— Вообще-то я из Вашингтона, — поправил его мистер Боб и улыбнулся.

Леонид смутился, а Муравлев прогудел откуда-то справа:

— Готов. — И негромко добавил: — Жаль.

Но мистер Боб не согласился с этим обидным мнением, и Леонид был с ним солидарен.

— Да нет же! — сказал он и попытался им объяснить…

— Я видел его своими глазами, — закончил он, — понимаете? Его не было!

Ничего они не понимали.

Но в таких случаях главное — не терять спокойствия и не раздражаться, поэтому Леонид взял себя в руки и повторил все с самого начала и подробнее. Муравлев не дослушал, хмыкнул и куда-то ушел, а мистер Боб заинтересовался, протянул Леониду блокнот и попросил нарисовать клеймо. Рисунок получился не очень похожий, но Леонид пообещал прислать осколок.

— Я уже вижу, что это не саксонское клеймо, — сказал мистер Боб, задумчиво ероша свой “ежик”. — Слишком подробное изображение… Вы когда-нибудь видели его раньше?

Нет, раньше Леонид этого клейма не видел, но читал о нем неоднократно и знает, как оно должно выглядеть. Два скрещенных меча и корона — все голубого цвета. Голубое на белом. Так высылать осколок или уже не надо?

— Если это вас не затруднит, — сказал мистер Боб и вручил ему свою визитную карточку. — Вот по этому адресу.

Карточка была на двух языках — английском и русском, а нужный адрес был новосибирский. Но самым интересным было то, что мистер Боб оказался никаким не уфологом! “Уилки У.Роджерс, доктор социопсихологии”, — было напечатано посередине, а в правом верхнем углу значилось: “Институт изучения общественного мнения США. Западно-Сибирский филиал”.

Так это же совсем другое дело! — подумал Леонид и вслух выразил свое удовлетворение.

— Социопсихология, — объяснил он мистеру Бобу, — это действительно единственная наука, которую всерьез может интересовать то, чего нет. Например, летающие блюдца. Или, скажем, этот… уотергейт.

— Полтергейст, — улыбнулся мистер Боб. — Вы правы, Леонид, это явления одного порядка. Но я вынужден вам возразить: нас интересует не то, чего нет, а то, о чем говорят.

Леонид задумался.

— Не вижу разницы, — признался он наконец.

— А Вовик утверждает, что она есть, — прогудел Муравлев и поставил на стол самовар и банку растворимого кофе.

— Погоди! — отмахнулся Леонид. — Вы занимаетесь летающими блюдцами, — сказал он мистеру Бобу. — Так?

— В том числе, — согласился тот.

— О них говорят, — продолжил Леонид. Мистер Боб кивнул. — Их нет! — закончил Леонид. Мистер Боб улыбнулся. — По-моему, я логичен, — скромно заметил Леонид и откинулся в кресле.

— Пей кофе, — сказал Муравлев. — Остынет.

Зря он так говорил: кофе оказался очень горячим, Леонид чуть не обжегся. И еле сладким.

— Помешай, — посоветовал Муравлев. — Бесполезно, Вовик, — обратился он к мистеру Бобу, — ты же видишь. Приходи лучше завтра, а то заночуй у меня.

— Нет-нет, — сказал мистер Боб. — Все в порядке, Сережа. Леонид, вы не могли бы припомнить, когда именно вьг наблюдали… “блюдца Пантагрюэля”?

— Которого не- было! — хохотнул Муравлев.

— В мае, — припомнил Леонид, поставил чашку и задумался. — Числа десятого, — неуверенно сказал он. — Или двенадцатою… Это была пятница, можно посмотреть. А что? — Он вдруг заметил, что оба они отставили свои чашки и смотрят на него с одинаково странным выражением.

— Такого не бывает, — произнес наконец Муравлев. — Этого года?

— Да, — сказал Леонид. — А что случилось?

— Да нет, ерунда… — неуверенно проговорил Муравлев, а мистер Боб снова улыбнулся и взъерошил “ежик” твердым веселым жестом. — И все равно это ничего не доказывает! — заявил Муравлев.

— Конечно, Сережа, — легко согласился американец. — Зато теперь нам есть что проверять, не так ли?

— Да что случилось-то? — в третий раз спросил Леонид.

— Ты что, газет не читаешь? — с обидным, как ему, наверное, казалось, подтекстом осведомился Муравлев.

Это он попал в точку: газет Леонид не читал уже больше года. Никаких. И, озлясь, он с удовольствием объяснил, почему. Потому что читать их имеет смысл только в том случае, если они несут информацию. И, между прочим, до недавнего времени так и было. Нынешние же газеты несут не информацию, а “белый шум” — бессистемное собрание разнородных фактов. И даже не фактов, а мнений, которые сплошь и рядом противоречат друг другу. Что можно извлечь из такой, извините, прессы? В лучшем случае мигрень, а в худшем — гражданскую войну. Леонид, впрочем, всегда надеется на лучшее…

— Молодец! — одобрительно прогудел Муравлев и хлопнул его по плечу.

Это Леонида обескуражило: насколько он знал Муравлева, тот должен был сцепиться с ним немедленно и с наслаждением. И еще у Леонида возникло ощущение, что над ним потешаются: совсем как на том предвыборном собрании у буровиков, где ему поручили выдвинуть кандидатуру Первого. Он заранее знал, что именно в этом коллективе выдвижение не пройдет, и оказался прав. С ним даже не спорили — ему просто задавали вопросы… Это был один из тех эпизодов, которые Леонид старался не вспоминать. Теперь к ним, кажется, добавился еще один.

— Мне кто-нибудь объяснит, что случилось в мае этого года? — хмуро осведомился Леонид.

— Обязательно, — сказал Муравлев и, переглянувшись с мистером Бобом, стал объяснять.

19 и 20 мая в Усть-Ушайске должен был состояться международный конгресс уфологов. Трижды — один раз в феврале и два раза в марте — областная молодежка предварила это событие тематическими разворотами, а в апреле на север области была отправлена спешная экспедиция для уточнения последних данных о наблюдениях за полетами НЛО. Результаты экспедиции превзошли все ожидания и должны были составить четвертый разворот, приуроченный к открытию конгресса. Но конгресс не состоялся. Буквально за неделю до открытия организаторы сообщили, что он переносится в другой город.

Это был скандал. Уже готовый, сверстанный и вычитанный разворот был оскорбленными журналистами рассыпан и выброшен в переплавку. Только чудом (не без помощи Муравлева, разумеется) удалось добыть пробный оттиск и размножить его на ксероксе. Эти двести экземпляров усть-ушайские уфологи и повезли на сбежавший от них конгресс.

Лучше бы они этого не делали.

Их там подняли на смех.

Оказывается, таких НЛО не бывает. Оказывается, усть-ушайская уфология отстала от мировой лет на сорок и все еще тешится бабушкиными сказками. Оказывается, серьезные уфологи давно уже научились отличать правду от выдумки и как дважды два доказали наивным провинциалам, что те занимались именно выдумками, причем не самыми удачными.

Остается добавить, что ни одна из трех летних экспедиций ни одного полета НЛО над севером области уже не наблюдала. А раньше они, якобы, летали там косяками и стаями.

Муравлеву искренне жаль этих увлеченных и по-своему неглупых ребят. Глядя на них, он, Муравлев, вспоминает собственную юность, и у него что-то щемит вот здесь (очень широким жестом он показал, где у него щемит). Когда Муравлеву было столько же лет, сколько сейчас Бобу, он отдал неопознанным объектам лучшие куски души, здоровья и разума. Он даже имел конфликт с компетентным органом на почве тарелочек.

Однажды, лет пять назад, нечто в сияньи и грохоте приземлилось в тайге на том берегу Ушая — и Муравлев немедленно сколотил поисковую группу. Но его вызвали куда следует и сказали: “Не надо!” И все-таки он пошел. И, разумеется, ничего не обнаружил, кроме еще одной поисковой группы, состоящей из очень спортивных и на диво образованных ребят в штатском. По возвращении Муравлеву была устроена веселая жизнь, вплоть до понижения в должности, — и он, по молодости и глупости, вообразил, что КГБ намерено скрыть от общественности сенсацию века. Лишь спустя полгода он узнал из достоверных источников, что в тайге не приземлилось, а сверзилось нечто весьма земное, и что веселая жизнь была устроена ему просто для профилактики, по принципу “бей своих”. Если бы не Настя-Первая… Ну, это дело прошлое!

Короче говоря, если Муравлев и помог усть-ушайским энтузиастам заполучить разворот, то сделал он это из чистого альтруизма, никак не предвидя их международного срама. Он, Муравлев, всегда был альтруистом.

— И скептиком, Сережа, — заметил мистер Боб.

Да, и скептиком! Он выстрадал свой скептицизм! С его, Муравлева, точки зрения, мировая уфология ничуть не более научна, чем усть-ушайская, и он не видит принципиальной разницы между мировыми и усть-ушайскими выдумками. Вовик придерживался иной точки зрения — что ж, это его право. Вопросы есть?

— Разумеется, — сказал Леонид. — Какое отношение все это может иметь ко мне?

— Ты живешь на севере области, — сказал Муравлев. — В Шуркино. Ты можешь подтвердить, что никаких НЛО там не было?

— Охотно подтверждаю. Ну и что?

— Никогда?

— Никогда.

— А осколок? — негромко напомнил мистер Боб.

— Какой осколок? — спросил Муравлев.

— Я не знаю, откуда он взялся, — сказал Леонид. — Может быть, вы знаете?

— Нет, — сказал мистер Боб. — Но я хочу узнать.

— Какой осколок’! — заорал Муравлев.

Леонид уже собирался повторить свой рассказ — ту его часть, которую Муравлев пропустил, уходя на кухню, но мистер Боб неожиданно воспротивился.

— Прости, Сережа, — объяснил он, — но это необходимо для чистоты эксперимента, который я задумал. Разумеется, ты все узнаешь, но лучше потом.

— Ла-адно, — чуть более высоким, чем обыкновенно, голосом прогудел Муравлев. — Ладно, ребята, я не обижаюсь. Я заранее знаю, что все это ерунда, и я не обижаюсь…

Врать Муравлев не умел, и мистер Боб, чтобы как-то сгладить ситуацию, предложил выпить.

— Я уже хорош, — заявил Муравлев, — а утром мне на работу. Но чтобы вы не подумали, будто я обижаюсь…

Обе бутылки были уже пусты, но Муравлевский дипломат оказался неистощим. На этот раз он изверг из себя “Столичную”, и Леонид ощутил некоторое беспокойство. К тому же после первого тоста (“Чтоб никаких обид!”) обнаружилось, что нечем закусывать.

На свет была извлечена — теперь уже из холодильника — еще одна пачка пельменей, которые мистер Боб предложил не варить, а поджарить на соевом масле. Пельмени не хотели разлепляться, и мистер Боб нарезал их кубиками, а жарили на маргарине, потому что соевого масла не оказалось. Получилось еще моментальнее, чем у Муравлева (он засекал по своим часам), и очень съедобно.

Под такую закусь грех было не выпить еще раз — она бы обиделась…

Потом Леонид рассказывал мистеру Бобу, какая умница его Мариша, и что Петр Леонидович весь в м^му — такой же фантазер, но, в отличие от мамы, очень даже от мира сего, вычитал про какое-то детское разоружение и немедленно затеял коллекцию игрушечных пистолетов, которая скоро должна стать уникальной… Мистер Боб внимательно слушал и все пытался повернуть разговор на Маришины блюдца, но Леонид очень ловко уходил от этой вздорной темы. Блюдца пускай себе летают, Леонид ничего против них не имеет — лишь бы семья была здорова и счастлива, а Муравлев хлопал его по плечу и говорил: правильно, главное — чтоб никаких обид! Его прямо-таки зациклило на этих обидах, а ведь утром ему на работу.

Потом оказалось, что говорит уже мистер Боб, а они его внимательно слушают. То есть, что Леонид его внимательно слушал, а Муравлев спал, вытянувшись в своем кресле, и время от времени взбрыкивал под столом своими слишком длинными ногами, и тогда они с мистером Бобом перенесли его на диван, чтобы взбрыкивал не так громко. Мистер Боб говорил страшно интересные вещи, от которых у Леонида, когда он проснулся, осталось ощущение чего-то огромного, сверкающего, никем не понятого и требующего немедленного научного анализа.

Странным образом это ощущение не проходило, хотя о каком анализе может идти речь — с такой головой, будто всунутой внутрь гудящего колокола, с ватными негнущимися конечностями и с оглушительной пустотой во всем теле.

Муравлев был уже на работе, а мистер Боб появился ровно в десять утра и с некоторым удивлением напомнил, что Леонид обещал быть готовым к этому времени. Леонид попытался намекнуть, что ему очень плохо и что вряд ли стоило принимать всерьез вчерашнее обещание, о котором он даже не помнит, но мистер Боб был неумолим. Он влил в Леонида две чашки очень горячего, очень крепкого и очень сладкого кофе и заставил съесть хотя бы парочку разогретых пельменных гренок, после чего состояние Леонида перестало быть столь оглушительным и безнадежным. Ощущение же сверкающего и мучительного непонятного, наоборот, сохранилось и даже усилилось. Поэтому он нисколько не удивился, когда мистер Боб посмотрел на часы и сказал, что, кажется, можно успеть, если поторопиться. Леонид даже не спросил — куда.

Лишь спустя два или три часа, на высоте трех тысяч метров, он спохватился и потребовал объяснений. Мистер Боб попросил подождать буквально полторы минуты, пока закончится набор высоты: тогда он сможет передать управление автопилоту и еще раз подробно объяснит Леониду, чем он, мистер Боб, собственно говоря, занимается.

Мистер Боб занимался слухами. Любыми. Он разработал несколько методик, позволяющих оценить достоверность информации на основе одного только ее фактографического содержания, без привлечения авторитетных экспертов и вне зависимости от того, из первых ли рук получена информация или из сотых. По одной из последних методик мистера Боба опрос всего лишь десяти носителей информации давал оценку ее достоверности с точностью до порядка. Оказывается, еще в середине 80-х мистер Боб предсказал создание антикоммунистической партии в России (с достоверностью 0,7) и всего лишь на год ошибся в определении сроков.

Основной же раздел его диссертации был посвящен “тарелочкам”. Анализ информации о неопознанных летающих объектах дал весьма нетривиальные результаты…

Информация — это товар. Достоверная информация — дорогой товар. И филиал Института Гэллапа в Новосибирске, основанный всего лишь полгода тому назад, уже полностью окупил все предварительные расходы. Теперь он получает прибыль. Основными клиентами филиала являются мелкие производственные кооперативы (именно и только производственные — таково непременное условие деятельности филиала на территории Советского Союза). Что же касается Российского парламента, то он получает информацию бесплатно. Филиал может это себе позволить.

Едва филиал начал получать прибыль, мистер Боб занялся излюбленной тематикой. Ради этого он, если говорить откровенно, основал филиал. Ради этого продал свои методики Институту Гэллапа за процент прибыли в СССР.

Первой информацией, которую он подверг статистическому анализу, был тот самый неопубликованный разворот. Опрос двадцати с лишним усть-ушайских энтузиастов от уфологии показал, что их зря поднимали на смех. Достоверность всех — абсолютно всех! — упомянутых в развороте случаев наблюдения НЛО оказалась достаточно высокой: от 0,6 до 0,95. И это при том, что таких НЛО действительно “не бывает”. В том смысле, что они слишком… примитивны. Слишком явно производят впечатление выдуманных. Неудачно, дилетантски выдуманных.

И все-таки они были. Они летали над севером Усть-Ушайской области вплоть до мая этого года. Все случаи наблюдения НЛО, датированные второй половиной мая и позднее, оказались недостоверными. Такой вот резкий скачок: 0,7; 0,8; 0,9 — и вдруг: 0; 0,1; много — 0,2.

Сережа склонен видеть причину в самих методиках. Он полагает, что мистер Боб пристрастен — и это, мол, не может не отражаться на результатах. Если бы Сережа имел терпение подробно ознакомиться с методиками, он убедился бы, что это не так. Методики позволяют объективно оценивать достоверность любых слухов. Что же касается НЛО, то они интересуют мистера Боба не сами по себе и даже не как проявления “инопланетного разума”, а лишь как наименее предсказуемый объект статистического анализа.

Более того, мистер Боб отнюдь не склонен считать НЛО проявлением “инопланетного разума”, ибо он сильно сомневается в его существовании. И в этом смысле он гораздо больший материалист, чем Сережа, который назвал его гипотезу “идеалистическим антропоцентристским бредом”. Интересно, что он заговорит, когда они с Леонидом вернутся из “М-ского треугольника”…

— Откуда? — переспросил Леонид. Для него было новостью, что они, оказывается, летят не в Шуркино за осколком Маришиного блюдца, а… Ну да, на запад! Солнце все время слева, а ведь уже полдень.

Мистер Боб спокойно объяснил, что “М-ский треугольник”, он же “Зона” — это квадратная, два на два километра, территория на берегу реки Сылва, немного южнее Перми. Вот уже несколько лет в Зоне происходит множество загадочных и необъяснимых событий, достоверность которых он еще не просчитывал. Бешено вертятся рамки в руках лозоходцев и даже простых смертных. Летают и приземляются тарелочки, светящиеся шары и другие объекты разнообразной конфигурации. Выходят на контакт с туристами — преимущественно ночью — гуманоиды в серебристых одеяниях. Таинственно засвечиваются или остаются чистыми отснятые фото- и кинопленки. Многократно усиливаются способности телепатов и врачей-экстрасенсов. Нарушается радиосвязь. Вразнобой ходят часы. Возникают и движутся изображения неземных ландшафтов на стенах палаток…

— Бред! — сказал Леонид.

— Возможно, — согласился мистер Боб. — Но неужели вам не интересно будет увидеть все это своими глазами — или, наоборот, убедиться в том, что это действительно бред?

— Нисколько, — сердито сказал Леонид. — Мне там нечего делать, — добавил он.

— С вами очень трудно разговаривать, Леонид, — вздохнул мистер Боб. — Еще вчера вы были так увлечены…

— Я же был… пьян, — сквозь зубы сказал Леонид. Мистер Боб промолчал.

“Проклятый американец”, — подумал Леонид.

— Мне там нечего делать, — повторил он просительно.

— Увы, — сказал мистер Боб, — я уже не могу повернуть обратно. Мне стоило больших усилий взять разрешение на этот полет. Если сейчас я изменю курс, то в лучшем случае нам придется потерять несколько суток на неприятные объяснения. В худшем случае нас могут посадить в такой глуши, откуда мы будем выбираться неделями.

Это было похоже на правду.

— Не отчаивайтесь, Леонид, — примирительно сказал мистер Боб. — Через пять дней мы вернемся: я заказал эшелон и время на воскресенье… Вы там прекрасно отдохнете — ничуть не хуже, чем в Усть-Ушайске. Костер, палатка, река. В реке, говорят, водится рыба, а я захватил спиннинги. Беседы с интересными людьми — там всегда много интересных людей… Отнеситесь к этому, как к неожиданному и приятному приключению!

Около шести часов вечера они были уже в Перми и вскоре тряслись на ночь глядя в арендованном у частника “запорожце” по направлению к Зоне. “Запорожец” был доверху нагружен разнообразным походным снаряжением, которое они битый час перетаскивали из Бобовой “Сессны”. Удивительно, как оно в ней умещалось, и как эта стрекоза вообще смогла взлететь с таким грузом — один лишь компьютер мистера Боба занимал почти все заднее сиденье “запорожца”…

Уже в темноте, свернув с асфальтированной дороги на проселочную и остановившись на обочине, мистер Боб поинтересовался у Леонида, умеет ли он водить машину. Леонид честно ответил, что один раз пробовал.

— И что же? — спросил мистер Боб.

— Да как вам сказать…

— Ага! — произнес американец, твердо выговаривая “г”, и объявил привал.

Не выходя из машины, они подкрепились консервированными бобами (в банках с химическим подогревом) и горячим кофе (из термоса), после чего мистер Боб извлек из-под сиденья саперную лопатку и показал Леониду, в каком месте следует закопать уже ненужные банки. Леонид не стал спорить, он просто спихнул в ту же ямку несколько разбитых бутылок и обрывки полиэтилена, валявшиеся поблизости.

Когда он вернулся к машине, мистер Боб спал, откинувшись на спинку сиденья, а сиденье Леонида было занято расстеленной на нем крупномасштабной картой. Надо полагать, картой Зоны (она была обозначена слабо заштрихованным квадратом) и прилегающих окрестностей. Леонид не стал открывать дверцу, чтобы не будить мистера Боба, и разглядывал карту через стекло, но мистер Боб тут же проснулся сам.

— Садитесь, Леонид, — сказал он, освобождая место. — Осталось немного.

— Где вы ее взяли? — спросил Леонид, имея в виду карту.

— Очень далеко отсюда, — ответил американец. — Это “спейс-фото”, — объяснил он, — аэрокосмическая съемка.

— Разве они продаются? — хмуро удивился Леонид.

— У вас — нет. — Мистер Боб улыбнулся. — По крайней мере, пока… Поехали?

Зона ничем не поразила воображение Леонида. В первый же день они обследовали ее всю и ничего таинственного не обнаружили. Луг — недавно скошенный, со множеством сухих коровьих лепешек. Леса — очень живые, хотя и порядком истоптанные. Излучина реки — на удивление чистой, и рыба там действительно водилась. И, разумеется, костры и палатки паломников от уфологии.

Первые два — три дня в Зоне мистер Боб находился в состоянии крайнего возбуждения, но не терял привычной для него деловитости. Прибыли они поздней ночью, почти под утро. А когда в полдень Леонид выполз наконец из палатки, оказалось, что мистер Боб уже успел перезнакомиться почти со всеми паломниками — уфологами, телепатами, экстрасенсами, лозоходцами и прочими незаурядными людьми, среди которых затесались пятерка обыкновенных туристов на трех мотоциклах и местный пастух. Каждого из них, включая пастуха, американский доктор социопсихологии в течение первых же часов подверг молниеносным опросам по своей методике. После этого он стал надолго уединяться со своим компьютером, то лихорадочно посвистывая над ним, то вдруг срываясь на поиски кого-либо из опрошенных — для уточнений.

А их приходилось искать, потому что все — даже туристы — были заняты делом. Кто установлением Контакта, кто обследованием места недавней “посадки”, кто картографированием Земли с одновременным нанесением на карту “активных точек” — кто чем.

Леонид же пребывал в бездельи, одиночестве и скуке. Он даже рыбачить пробовал, хотя обычно относился к этому занятию равнодушно. Грибов же и ягод в окрестных лесах не обнаружилось. Да и не могло обнаружиться — учитывая столь обильные нашествия увлеченных людей, пусть даже очень занятых. Одно время он пытался им подражать, всерьез принять условия игры, но из этого, разумеется, ничего не получилось. Игра была скучной. Даже часы Леонида вели себя безупречно — шли секунда в секунду, в похвальном для них соответствии с сигналами точного времени.

Несмелые предложения “чем-нибудь помочь” мистер Боб вежливо отклонял. Леонид, впрочем, и сам понимал, что ничем не может быть ему полезен. При чудо-консервах даже готовить не надо было, разве что вскипятить воду или кофе — да и то не на костре, а на бесшумном и очень быстром примусе… Безделье, одиночество и скука были уделом Леонида, и обида его готова была вот-вот прорваться наружу — разумеется, в форме присущей ему тихой истерики.

Но вечером третьего дня (это была пятница 24 августа, а обратный билет из Усть-Ушайска был у Леонида на утренний рейс 27-го) он наконец понадобился мистеру Бобу. Мистер Боб предложил ему “почтить своим присутствием” ежевечернее собрание паломников у большого костра: он был намерен сделать там доклад о своих исследованиях в Зоне и выражал надежду, что Леониду это будет интересно.

Возбуждение американца к тому времени заметно спало, да и деловитости как будто поубавилось, но выглядел он довольным, удовлетворенным, как человек, проделавший значительную часть рутинной работы и предвкушающий последнее веселое усилие на пути к триумфу. И это его довольство казалось особенно заметным на фоне кислых физиономий паломников. Было абсолютно ясно, что ответственность за свои неудачи (то есть за полное и явное отсутствие паранормальностей в Зоне) они целиком возлагают на мистера Боба. Во всяком случае, многие весьма недвусмысленно косились в его сторону.

В сторону Леонида косились тоже, причем с первого же дня. Судя по всему, в нем заподозрили официального спутника, приставленного к иностранцу. Несколько раз Леониду пришлось проглотить шпильки насчет “возрастающей роли КГБ в условиях многопартийности”…

Их ждали: место возле костра было уже приготовлено. На мистера Боба, пока он усаживался и листал свои распечатки, смотрели с холодной приветливостью, но его “Приступим, коллеги!” было встречено одобрительным гулом. Леонида подчеркнуто не замечали.

Мистер Боб начал с того, что кратко изложил суть своей деятельности, упирая не столько на механизм выявления истины, сколько на возможности методик. Закончив, он осведомился, все ли понятно. Один из туристов (никого из присутствующих Леонид даже не знал по имени) поднял руку, и мистер Боб кивнул:

— Прошу вас, коллега.

— Значит, если я, — начал Турист, воздвигаясь на фоне костра, — вернусь отсюда и распущу слухи, что будто бы я тут вступал в Контакт, вы сможете меня легко разоблачить? Всего лишь опросив тех, перед кем я трепался?

— Да, — сказал мистер Боб. — Но не “разоблачить”, а оценить достоверность вашей информации. И, скорее всего, оценка окажется близкой к нулю.

— А если бы Контакт был?

— Оценка будет близкой к единице.

Турист сел. На некоторое время воцарилась вежливое молчание, — паломники переваривали услышанное.

— Он говорит правду! — заявил наконец Телепат. (Верзила едва ли не длиннее Муравлева, но неимоверно худой, с блестящим, гладко выбритым черепом. Он брил его каждый вечер, готовясь к сеансам предполагаемого Контакта). Телепат обвел отрешенным взглядом собрание и добавил: — По крайней мере, он говорит то, что думает.

— Я всегда говорю то, что думаю, — улыбнулся мистер Боб.

— Нет, — медленно возразил Телепат. — Сейчас вы солгали. — Помолчал, глядя сквозь мистера Боба прозрачными зеленоватыми глазами, и неуверенно добавил: — Или собираетесь солгать…

— Я вижу, вы хорошо подготовились к моему докладу, коллеги, — спокойно сказал мистер Боб. — Тем лучше. Значит, я могу приступить к самому неприятному.

— Дай! — сказал вдруг Телепат. Ему поспешно сунули бутылку, он откупорил ее зубами, выплюнул пробку, хлебнул сам и протянул бутылку мистеру Бобу. — Расслабьтесь! — потребовал он. — А то я вас плохо вижу.

Мистер Боб послушно приложился к горлышку, сделал всем заметный глоток и передал бутылку Леониду.

— Ему ведь тоже надо расслабиться? — спросил он у Телепата.

— Его я никак не вижу, — равнодушно заявил тот. — А впрочем, пускай, не жалко… Пейте, товарищ, у нас еще есть.

Леонид пожал плечами и выпил. Конечно же, это была самогонка — и препротивная. Леонид вернул бутылку, и она пошла по кругу: видимо, все почувствовали необходимость “расслабиться”.

— Выкладывайте ваше неприятное, господин Роджерс! — с плохо скрываемым раздражением сказал, наконец, хозяин бутылки, Главный Уфолог Страны. (Всегда веселый и общительный колобок с рыжеватыми щетинистыми усиками и пронзительно-синими глазками — на сей раз он сидел насупленный и, неудобно вытянув шею, сверлил мистера Боба неприязненным взглядом из-за плеча Телепата).

Мистер Боб снова улыбнулся и стал выкладывать.

— До недавнего времени, коллеги, Зона действительно была средоточием необъяснимых явлений. Я установил это с достоверностью, близкой к единице…

— А нельзя ли точнее? — перебил Главный Уфолог Страны.

— Можно, коллега, — сказал мистер Боб и раскрыл распечатки. — Я оценил достоверность полученной от вас информации, и сейчас буду просто сообщать вам оценки. Итак. Полосатый лилово-зеленый светящийся шар над просекой, второе августа этого года — ноль целых, семь десятых.

— Значит, он был! — воскликнул не самый главный уфолог.

— Скорее всего, — кивнул мистер Боб. — Но я продолжу. Два трехметроворостых гуманоида в серебристом одеянии, июль прошлого года — ноль целых, девять десятых. Разговор с ними — ноль целых, две десятых… Это не обязательно означает, что разговора не было, — предупредил он очередной вопрос. — Но его содержание могло быть искажено или преднамеренно скрыто.

Реплик не последовало, и он продолжал:

— Упорядоченное движение огней. “Клин”, середина августа прошлого года — 0,4. “Двойной ромб”, 20 августа этого года — 0,9. “Квадрат в круге”, май этого года — 0,1. “Квадрат в круге”, 21 августа этого года — 0,8… И так далее. Вот самое интересное: изображения на стене палатки — так называемое “кино пришельцев”. Достаточным для анализа числом носителей информации мне было сообщено только три случая. Достоверность того, что наблюдателям все это не приснилось: Алексей — 0,7; Ашот — 0,95; некто Потапчик из Севастополя — 0,1.

— Фантазеров среди нас тоже хватает, — проворчал Главный Уфолог Страны. — Но это еще ничего не доказывает.

— Конечно, — согласился мистер Боб. — Алексей и в особенности Ашот действительно что-то видели. Что именно? Случайные изображения (например, от наложения лунных теней): Алексей — 0,6; Ашот — 0,0.

— Как? — в голос переспросили Турист и Лозоходец.

— Ноль целых, ноль десятых, — повторил мистер Боб. — Ашот видел НЕ случайные тени.

— Ага, — сказал Турист, а Лозоходец кивнул.

— Изображения, созданные намеренно кем-либо из присутствовавших здесь (например, шутка): Алексей — 0,5; Ашот — 0,1. И наконец, весь остальной спектр возможностей (в том числе инопланетяне): Алексей — 0,05; Ашот — 0,9.

— Ну?! — воскликнул не самый главный уфолог. — Я вам говорил или нет: Ашотик выходил на Контакт! Говорил или нет?

— Да, — согласился Главный Уфолог. — Жаль, что он уехал.

— Перепугался, чудак! Ехал нас разоблачать — а сам на Контакт вышел. Везет дуракам… Узнать бы, что он видел! У кого есть его координаты?

— Потом, — отмахнулся Главный Уфолог. — Господин Роджерс еще не выложил самое неприятное.

— О’кей! — сказал мистер Боб. — Я думаю, нет нужды зачитывать весь список — распечатки я вам оставлю. — Он их аккуратно сложил и протянул Главному Уфологу. Тот, поколебавшись, выдвинулся из-за спины Телепата и взял. — Вот главное, что из всего этого следует: двадцать второго августа Зона перестала быть средоточием невероятного. Чудес больше нет, коллеги! — И он стал в упор смотреть на Телепата.

— А рамки? — подал голос один из лозоходцев.

— Это тоже есть в распечатках, — ответил мистер Боб, не сводя глаз с Телепата. — “Активные точки” в Зоне действительно были, но в ночь со вторника на среду перестали быть таковыми.

— И еще часы… — грустно произнес Турист. — Все часы ходят точно! Даже мои. Всегда отставали, а теперь — секунда в секунду…

— Тихо! — Главный Уфолог Страны поднял руку, прекращая начавшийся было гвалт. — Значит, были? — со странной интонацией спросил он мистера Боба. — Чудеса?

— Да. Я установил это с почти абсолютной достоверностью.

— До вашего приезда были, а как вы здесь появились, так их не стало? — уточнил Главный Уфолог. Мистер Боб промолчал. — И это всегда происходит там, где вы появляетесь?

— Нет, — сказал мистер Боб, слегка оживляясь. — На севере Усть-Ушайской области я еще не был, но там произошло то же самое. А в Бермудском треугольнике, где я бывал неоднократно, — никаких изменений. И в одном старинном замке в Девоншире полтергейст по-прежнему имеет место.

— Привидения, что ли? — пробормотал не самый главный уфолог. — Это-то здесь причем?..

Мистер Боб улыбнулся, все так же глядя в глаза Телепату. Казалось, ему доставляет наслаждение эта дуэль взглядов.

— Как вы это делаете? — резко спросил Телепат.

— Что именно? — осведомился мистер Боб.

Телепат закрыл глаза и помотал головой, обхватив ее худыми мосластыми пальцами. — Я вас не вижу, — глухо проговорил он в землю и стал раскачиваться, как от сильной боли или стыда. Все настороженно молчали.

— Может быть, я должен еще раз расслабиться? — участливо спросил мистер Боб.

— Нет, — все так же глухо бормотнул Телепат и, приподняв ладонь, посмотрел на мистера Боба одним глазом. — Я уже третий день никого не вижу… — произнес он сдавленным голосом, будто заглушая рыдание. — Никого… — Скользнул по черепу ладонями, закрыв лицо, и согнулся, едва не уткнувшись бритой головой в землю.

“Цирк, — неуверенно подумал Леонид. — Клоунада…” Но это было не так. Никому из присутствующих явно не хотелось смеяться. Тогда Леонид решил, что мистера Боба сейчас будут бить. И снова ошибся.

— Видите ли, господин Роджерс, — спокойно и вполне доброжелательно произнес Главный Уфолог Страны. — Не знаю, как остальные, но я почему-то чувствую себя подопытным кроликом. Это очень неприятное ощущение. Мне все время кажется, что вы чего-то не договариваете и что вы делаете это с умыслом… У вас есть гипотеза?

— Теория, — поправил мистер Боб. — Теперь это уже теория.

“Теория Преосуществления Воображаемого” — так назвал ее мистер Боб, и суть его теории была ясна уже из названия.

Воображаемое имеет тенденцию пресуществляться — то есть становиться реальностью. Все. Этого достаточно для объяснения любых чудес.

Если кто-либо утверждает, что видел летающую тарелочку или зеленого бородавчатого черта, или как большая, заросшая мохом гора очень долго содрогалась, пока действительно не родила мышь, — это совсем не означает, что он врет. Или что ему померещилось. Все это действительно могло быть. Кто-нибудь (не обязательно сам свидетель) это вообразил — и оно пресуществилось.

Как?

Это уже технический вопрос.

Но давайте не упустим из виду одну чрезвычайно важную тонкость. Может ли кто-либо из присутствующих вообразить целую цивилизацию? Причем во всех подробностях: климатические и погодные условия на чужой планете, все разнообразие растительного и животного мира, жилища, предметы культуры, машины, внешность и характер каждого индивида… Плюс их одежда, привычные каждому жесты, словарь, стихи и музыка…

Мистер Боб не может. И он не знает человека, который бы мог.

Поэтому внеземных цивилизаций нет.

А вот вообразить, как выглядит отдельно взятая летающая тарелочка, сравнительно легко. Или, допустим, внешность пришельца (особенно если черты лица смазаны, как оно чаще всего и бывает). Или даже отдельно взятый, многозначительный и туманный разговор с ним.

Поэтому тарелочки и пришельцы есть. Их множество, и они бродят, неприкаянные, в околоземном пространстве, то и дело попадаясь на глаза разным людям.

Труднее, но тоже можно вообразить интерьер тарелочки, и даже как она бесшумно отрывается от земли, унося на экскурсию отдельно взятого землянина.

Многие утверждают, что побывали на таких экскурсиях, — и достоверность их свидетельств достаточно высока. Кто-то очень хорошо вообразил — и пресуществилось, а счастливчик слетал.

Вывод: НЛО есть не что иное, как элементы человеческой культуры. Не менее материальные, чем автомобиль, АЭС или, допустим, телевизор…

— А черти где? — спросил вдруг Лозоходец.

— Черти? — удивился мистер Боб.

— Ну да, черти. Зеленые бородавчатые черти — где они? Где драконы, гоблины, домовые, наяды с дриадами? Почему ни в один из гербариев мира не попал цветок папоротника? Почему ни одна морская русалка не запуталась в рыбачьих сетях? Их плохо вообразили, да?

— Резонный вопрос, коллега. А почему не было дельтаплана в древнем Риме? И даже в древней Японии где были и бамбук, и тончайший шелк, не уступавший по прочности болоньевым тканям? Дельтаплан появился лишь после того, как полет аппаратов тяжелее воздуха стал привычен… Я ответил на ваш вопрос?

Вся человеческая культура, — продолжал мистер Боб, — есть результат пресуществления воображаемого. Это мучительный и не всегда успешный процесс. Разбиваются опытные образцы самолетов. Рушатся плохо воображаемые архитектурные сооружения. Не получаются стихи, не всегда и не сразу воспринимается новая музыка.

Творцам (а точнее сказать: чудотворцам) приходится сражаться не столько с Природой, сколько с инерцией человеческого мышления. И, прежде чем стать электрическим разрядом, огненное копье какого-то из богов успело убить Ри-мана…

Но бывают периоды в истории человечества, когда эта инерция ослабевает. В начале века имели огромный успех у публики спириты и оккультисты. И есть оснований полагать, что далеко не все они были мошенниками. Столы вертелись, коллеги! Духи великих людей являлись! Другое дело, что интеллект Бонапартова духа наверняка соответствовал интеллекту медиума…

И не только отдельные элементы культуры есть результат этого процесса. Сама человеческая история, наше будущее, а возможно, и прошлое — не исключение. В свое время господин Маркс попытался вообразить справедливое устройство общества. Не мне вам рассказывать, насколько успешной оказалась его попытка.

Этим политическим выпадом мистер Боб завершил свою лекцию — но должного отпора, как и следовало ожидать, не получил.

Лишь Главный Уфолог Страны остался недоволен и не скрывал этого. Да еще, наверное, Телепат, который так и просидел всю лекцию, спрятав лицо в ладони и время от времени печально взглядывая сквозь пальцы на доктора социопсихологии… Обоих явно донимал один и тот же вопрос: Теория Пресуществления Воображаемого объясняла все чудеса Зоны, кроме последнего: внезапного исчезновения чудес в ночь с двадцать первого на двадцать второе. Это даже Леониду было понятно — хотя все эти гуманоиды, шары, “двойные ромбы” и прочее “кино пришельцев” были ему до лампочки. Равно как и насквозь идеалистическая концепция профессора из Вашингтона.

Главный Уфолог уже собрался было задать свой вопрос, но мистер Боб его опередил. Вопрос он сформулировал сам, а ответ предложил поискать коллегам. В семь часов утра мистер Боб выслушает его гипотезы. Любые, самые сумасбродные и не обязательно вытекающие из его теории. Его заинтересовала эта загадка, и он не прочь испробовать на ней свои методики. А поскольку методики базируются на статанализе, то нужна статистическая подборка гипотез. Кажется, этого еще никто не пытался проделать: объективно оценить достоверность гипотетической информации, — и коллеги имеют шанс разделить с ним славу научного приоритета.

— А филиал Института Гэллапа, который я здесь представляю, — заявил он, — готов оплатить ваше участие в моих исследованиях. Долларами.

Ворочаясь в палатке и пытаясь уснуть, Леонид размышлял о паломниках. Он вчуже сочувствовал им, убившим свои отпуска и ничего не обнаружившим в Зоне. Доллары, конечно, должны их утешить. Гонорар за крушение надежд…

Нет, все это было не так просто. Доллары — долларами, но и в теории мистера Боба тоже было нечто весьма утешительное. При всей ее антинаучности. Она даже Леониду чем-то понравилась. Правда, ему не хотелось бы в этом признаваться, но теперь, почти во сне — можно. Идеализм чистейшей воды, а вот — понравилась.

Может быть, простотой.

А может быть — наоборот. Ибо не так уж она и проста, если разобраться.

Он стал разбираться.

В пришельцев Леонид не верил, и в Бога тоже, но в неверии своем был нетверд. Это было бы слишком мало — не верить. Или, наоборот, верить. Слишком мало и слишком просто, а природа не терпит простоты. Человек — часть природы, и как бы он ни стремился упрощать свои представления, его интуитивно тянет к сложному.

Знание сложнее, чем вера или неверие, — и даже фанаты от уфологии пытаются облечь свою веру в некое подобие знания: изучают, систематизируют, строят гипотезы. Так древние схоласты, пытаясь уйти от простой веры в существование ангелов, исчисляли их количество на острие иглы… Мистер Боб тоже нашел свою линию поведения: он оценивает достоверность, усложняя тем самым простенькую схему “верю — не верю”. А Леонид, чтобы не осциллировать между этими двумя полюсами, закрепился на третьей позиции: “наплевать”. Третья точка — еще одно измерение. “Там, где ты ничего не можешь, ты не должен ничего хотеть”.

Наверное, это все-таки обидно — ничего не хотеть. Даже там, где ты ничего не можешь. Наверное, поэтому Теория Пресуществления Воображаемого Леониду понравилась. Все-таки, равнодушие не выход из простоты. “Верю — не верю — наплевать”. Три точки. Плоскость. В английском языке плоскость и пошлость обозначаются одним и тем же словом. А теория — даже если она неверна — уже выход из плоскости. Из простоты. Заблуждение — это не просто. Заблудиться можно в лесу — так ведь он не плоский! На равнине можно заблудиться — так ведь и она не плоская. Она круглая, и ориентиры скрыты за горизонтом. Или в тумане, который тоже объемен…

Но это — для Леонида, которому было наплевать. Паломники же (по крайней мере, большинство из них) примитивнее на целое измерение. Они верят, и теория для них — слабое утешение. Вот мистер Боб и подкрепил ее долларами…

Вернувшись к этому глубоко материалистическому выводу. Леонид уснул.

Ему приснилось, что он стоит в очереди в кассу за своими ста шестьюдесятью плюс поясной, чплюс северная надбавка — итого триста пятьдесят два, минус налог, плюс премия, которая этот налог слегка перекроет, — и сон был в руку. Мистер Боб расплачивался с паломниками за участие в его исследованиях. Гвалт возле палатки стоял почти такой же, как в стройконторе № 4 в день получки.

Прихватив полотенце и мыльницу, Леонид выбрался из палатки, обошел сгрудившихся вокруг мистера Боба “коллег” (мистер Боб выкликал их по своему списку, а они протискивались) и побрел к реке. Был уже полдень или около того, погода, как и все эти дни в Зоне, стояла солнечная — лишь два или три перистых облачка на горизонте. Сухие стебли скошенной травы покалывали босые ступни; приятный ветерок с реки освежал лицо. А Леониду почему-то мерещились молнии, ливень, мокрые листья навстречу…

Кто-то его догонял, и, оглянувшись, он увидел, что это был Телепат. Он брел чуть быстрее, чем Леонид, и со странным выражением на лице разглядывал не наши денежные знаки. Держал эти три или четыре бумажки веером, как игральные карты, и смотрел на них, свесив голову вперед и к левому плечу. То ли недоумевал, то ли брезговал.

Когда Леонид уже отворачивался, Телепат внезапно брызнул на него одним глазом (почти как давеча на мистера Боба) и негромко, но так, чтобы Леониду было слышно, проговорил:

— Иудины деньги…

Это Леонида не могло касаться и, он ускорил шаги. Но Телепат, убедившись, что Леонид услышал то, что должен был услышать, окликнул его:

— Эй… товарищ! — а когда Леонид все-таки не обернулся, возвысил голос: — Гражданин! Ведь это невежливо.

Пришлось оглянуться. Телепат стоял, широко расставив ноги, на ощупь засовывал доллары в карман обтерханных вельветовых штанов (было в его стойке что-то ковбойское) и сверлил Леонида своим “сквозным” взглядом.

— Скажите, пожалуйста, — произнес он очень и очень вежливо, — если это, конечно, не секрет: вы что-нибудь ощущаете?

— Не понял, — сказал Леонид, настораживаясь.

— Ну, вот было чудо, — серьезно объяснил Телепат. — Вы о нем узнали, посмотрели на него — и чуда не стало… В этот момент вы что-нибудь ощущаете? Сожаление. Неловкость. Или, может быть, наоборот — радость… А?

— Я вас не понимаю, — повторил Леонид.

— Значит, тауматафия — это даже не болезнь? — задумчиво и как бы уже про себя продолжал Телепат. — Значит, это просто способ существования? Как творчество, только наоборот. Строители и саперы. Врачи и убийцы. Чудотворцы и тауматафы…

Леонид присмотрелся к нему. Нет, он был не пьян. И не издевался. Кажется, даэве не угрожал. Обыкновеннейшее любопытство светилось в его глазах…

— Послушайте, — сказал Леонид, внутренне холодея перед неизбежно непредсказуемой ситуацией. — Не кажется ли вам, что вы должны передо мной извиниться?

Да, Телепат был непредсказуем.

— Извините меня, пожалуйста, — раздельно, с какой-то механической покорностью произнес он и добавил: — Прощайте! — и, повернувшись, ушел.

“Все-таки пьян”, — с облегчением подумал Леонид, и Телепат немедленно споткнулся на ровном месте, заехал, теряя равновесие, другой ногой в коровью лепешку и чуть не растянулся на шпагат. Леонид вытаращил глаза, глядя, как Телепат, балансируя руками и пьяно вихляясь, подбирает под себя ноги. “В стельку!” — мстительно подумал он, и Телепат, едва шагнув, снова споткнулся.

Но не упал, а ловко перекувыркнулся через голову, подпрыгнул — и вот он уже стоит лицом к Леониду, весело и трезво грозя ему худым длинным пальцем.

— А вот этого у нас не получится! — радостно выкрикнул он и, повернувшись, побежал прочь ровными длинными скачками. Солнечный зайчик плясал на его загорелом затылке — словно тоже смеялся.

Леонид с досадой, но неуверенно плюнул себе под ноги и пошел умываться.

Возвращаясь, он опять ощутил запах молний, дыхание близкого ливня и мокрые листья в лицо. Ощущение исходило слева. Там, в тени опушки, стояли, уткнувшись рогами друг в друга, три мотоцикла туристов; и там же неспешно клубились, то разбредаясь, то скучиваясь, группки “коллег”. В центре самой большой из них сияла загорелая макушка Телепата.

Молнии потрескивали оттуда…

Палатки не было на месте, а мистера Боба Леонид нашел в “запорожце”. Компьютер, завернутый в палатку, лежал на заднем сиденьи, и мистер Боб тщательно его укреплял, чтоб тот не свалился. Все остальное барахло, не уместившееся в багажнике (в том числе одежда Леонида), было как попало свалено на пол машины.

— Что происходит? — удивился Леонид.

— О, наконец-то! — Мистер Боб затянул последний узел, перебрался на водительское место и распахнул правую дверцу. — Садитесь, Леонид! Мы берем ноги в руки.

— Прямо так? — спросил Леонид. — В плавках?

— Потом оденетесь, — нетерпеливо сказал мистер Боб, включив зажигание. — Посмотрите туда! — крикнул он, видя, что Леонид колеблется.

Леонид посмотрел. Грозовой фронт уже оформился и медленно двигался через луг в их сторону сплошной человеческой массой, а впереди, как две красные дымные молнии, неслись два мотоцикла.

— Их тридцать два человека! — проорал мистер Боб. — Со сколькими вы сумеете справиться, Леонид?

Не отвечая, Леонид обежал машину, плюхнулся на сиденье, и еще не успел захлопнуть дверцу, как мистер Боб рванул “запорожец” с места. Никогда еще наши машины не двигались по нашим дорогам с такой не нашей скоростью. “Если это — не перегрузка, — подумал Леонид, — то что же тогда испытывают космонавты?”

— Что им… от нас на… да? — спросил он, дважды чуть не прикусив язык на одной фразе.

— Жертвоприношение! Фанатики везде одинаковы!

— Чушь… — пробормотал Леонид, не разжимая зубов, и, рискуя свернуть шею, оглянулся. Мотоциклисты были уже совсем близко. “Ковбойские штучки”, — подумал он вдруг, а вслух — громко, но все так же сквозь зубы — сказал: — Догоняют.

— Не успеют, — спокойно отозвался мистер Боб. — Сейчас у них кончится бензин.

— Откуда вы знаете?

Мистер Боб посмотрел на него и улыбнулся.

— Я подготовился. — сказал он. — На всякий случай.

Наконец они вылетели на шоссе, и Леонид смог оглянуться уже без риска для своей шеи. Действительно, никаких мотоциклов позади не было… Нет, был! Один. Черный.

— Те были красные, — сказал он. — Может быть, не из них?

— Из них… — сказал мистер Боб. Он сидел прямо и смотрел в зеркальце заднего вида. — Догадался заглянуть в бак… — Он вдруг отобрал у Леонида полотенце и мыльницу, которые тот, оказывается, все еще держал в руках, и бросил ему под ноги. — Держитесь! — скомандовал он.

“Ковбойские штучки…” — опять подумал Леонид и ухватился за какую-то рукоятку на дверце.

— За сиденье! — рявкнул мистер Боб. — Я не хочу, чтобы вас вынесло из машины!

Леонид ухватился за сиденье. Дорога вильнула влево и накренилась, потом они куда-то летели, а потом Леонида оглушило ударом по темени. На какое-то время он вообще перестал соображать, где верх, где низ, и лишь инстинктивно не выпускал сиденья из рук. Так продолжалось довольно долго, пока наконец он не обнаружил, что “запорожец” стоит, развернувшись поперек какого-то проселка, что мистера Боба на водительском месте нет, а обе дверцы распахнуты.

“Ковбойские штучки… — тупо думалось ему, пока он, пошатываясь, выкарабкивался наружу. — Ох уж эти мне ковбойские штучки!”.

Опрокинутый мотоцикл с вывернутыми вперед рогами лежал, уткнувшись колесом в поваленный вдоль обочины ствол дерева. Как будто он только что долго и упорно бодал его, даже рога свернул, но вот наконец устал и прилег отдохнуть. А мистер Боб сидел на стволе рядом с утомившимся мотоциклом и держал на коленях толстый, лаково отблескивающий конец чего-то длинного. Приблизившись, Леонид увидел, что это длинное было Телепатом, и что мистер Боб бинтовал ему голову. Раскрытая аптечка валялась рядом.

— Что с ним? — спросил Леонид.

— Болевой шок, — сказал мистер Боб. — Могло быть хуже. Телепат, услышав их голоса, открыл один (незабинтованный) глаз. Ничего “сквозного” не было в его взгляде.

— А второй глаз цел? — спросил Леонид.

— Он вот так проехался по стволу, — мистер Боб провел правой ладонью по лицу, показав — как. — Содрал кожу. Но глаз уцелел.

Телепат шевельнулся и стал подгребать под себя ноги.

— Не торопитесь, — сказал ему мистер Боб, — Полежите еще немного. — Он поймал запястье Телепата и, видимо, стал считать пульс. — Почему вы не застегнули шлем? — строго спросил он.

— Спешил, — сказал Телепат не забинтованным углом рта.

— Значит, вы заранее знали, что вам придется очень быстро ехать? Тем более надо было застегнуть шлем.

— Идите вы… — сказал Телепат, не уточняя — куда.

— Можете встать, — сказал мистер Боб, отпуская его запястье. — Можете, можете. — Телепат встал, непроизвольно опираясь на плечо мистера Боба. — Куда вас отвезти?

— Я сам, — сказал Телепат и, покачиваясь, шагнул к своей бодливой лошадке.

— Но пешком далеко, — возразил мистер Боб, — а ваш мотоцикл… неисправен.

— Если бы мой… — горько сказал Телепат.

— Сколько он стоит? — спросил мистер Боб. Телепат резко оглянулся.

— Ах, да! — сказал он и стал шарить рукой в кармане штанов. — Чуть не забыл…

— Сколько? — повторил мистер Боб.

— Вот, — сказал Телепат, извлекая лохматую пачку не наших купюр, и протянул их мистеру Бобу. — Ребята просили вернуть. Нам не надо.

— Только для этого вы и гнались за нами? — спросил мистер Боб и заложил руки за спину.

Телепат, не ответив, шагнул к нему, оттянул ворот безрукавки и сунул купюры за пазуху.

— Да, — буркнул он, отошел и опять склонился над загнанным мотоциклом, силясь поставить его на ноги.

— Значит, вы пострадали из-за меня. Тем более я должен заплатить — хотя бы за мотоцикл.

Телепат снова выпрямился, уставясь на американца невыразимо грустным глазом. Леонида он не замечал.

— Ехайте отсюда, а? — попросил он. — Ехайте поскорее! Мистер Боб помолчал, изучающе глядя на него.

— Хорошо, — сказал он наконец и повернулся к Леониду: — По-моему, он в порядке. Поехали.

— Ковбойские штучки! — наконец-то выговорил Леонид фразу, все это время вертевшуюся у него на языке, и мистер Боб захохотал.

Почти всю обратную дорогу до Усть-Ушайска мистер Боб молчал. Лишь на один вопрос Леонида: чего это ради они так спешно удирали из Зоны? — он соизволил ответить, да и то как-то невразумительно.

— Я испугался за вас. — Он нервным жестом взъерошил свой “ежик”, коротко глянул на Леонида и опять отвернулся к приборам. — Но оказалось, что я напрасно боялся: фанатики не везде одинаковы…

Они уже подлетали к Усть-Ушайску, и мистер Боб был занят выравниванием курса. Это позволяло ему говорить отдельными и как бы случайными фразами. Как бы отвлекаясь на миг от приборов.

— Наверное, они понимают, Леонид, что вы — не единственный, — говорил он и опять замолкал. А потом изрекал как бы про себя: — Тауматафия сама по себе редкость, а в Зону таума-тафы просто не заглядывают. Они не любопытны… — Леонид не решился спросить, что такое “тауматаф” — да и не считал это важным. Что-то из социопсихологии, надо полагать.

— Как правило, тауматаф очень серьезен… — опять изрекал мистер Боб. — Как правило, он полагал, что в таком месте, как Зона, нечего делать серьезному человеку… Он прав, Леонид! Он всегда прав — это его беда и беда его близких…

А потом американец вступил в радиопереговоры с Землей и перестал изрекать свои загадки. На зрмле они распрощались — вежливо и, дай Бог, навсегда…

К Муравлеву Леонид заходить не стал. Переночевал у Каратянов и заодно порылся в книжных полках хозяина. В медицинском справочнике слова “тауматафия” не оказалось. В учебнике латинского языка — тоже. Каратян, заинтересовавшийся его поисками сказал, что такой болезни действительно нет, и что “таф” — это “могила” по-древнегречески. А слово “таум” они нашли в словаре иностранных слов. Оно тоже оказалось древнегреческим и означало “чудо”.

— “Могила чудес”… Чушь! — решил Леонид.

— Или: “могильщик”, — предложил Каратян. Все равно чушь.

Утром 27 августа Леонид вылетел к себе в Шуркино по заранее купленному обратному билету. С Каратянами он договорился, что всю эту неделю провел у них.

Больше ничего интересного с Леонидом не произошло. Рядом с ним — тоже. Он по-прежнему работает в стройконторе № 4 инженером по технике безопасности и регулярно получает зарплату за то, чтобы по возможности ничего не происходило.

Зато Юрий Евгеньевич Сыч — сосед Леонида сверху — сочинил-таки свою универсальную безфрикционную дисковую задвижку и даже изготовил опытный образец. Конструкция была настолько проста, что он управился за два дня, а в пятницу 24 августа состоялись неофициальные испытания.

Аж до полуночи дюжина восхищенных инженеров со стажем (в том числе четверо Главных) прогоняли через опытный образец разнообразные жидкости — от химически чистого метилового спирта до глинистого раствора, перенасыщенного крупным песком. Поворотные диски безфрикционной задвижки поворачивались легко и действительно без малейшей фрикции. Повинуясь любому из двенадцати испытателей, механизм послушно уменьшал и увеличивал поток, пропускаемый через него под любым давлением — в диапазоне от одной до ста двадцати атмосфер.

Шестеро из двенадцати (в том числе трое Главных) честно признались, что никогда бы не подумали, что такое возможно, и что если бы им показали чертеж без опытного образца — послали бы подальше. Трое с разными выражениями на лицах сказали одно и то же: “Надо патентовать!”. Двое вспомнили знаменитую фразу о том, что все гениальное просто, а последний, двенадцатый, выразился даже так: “Просто до идиотизма!”

Официальные испытания были назначены на воскресенье 9 сентября. Юрий Евгеньевич надеялся, что его сосед снизу к тому времени вернется из отпуска, дабы разделить с ним триумф.

На официальные испытания явились те же двенадцать и сосед снизу — инженер по технике безопасности Леонид Ивлев, направленный Добровольным Обществом Охраны Труда. На сто сорок восьмой секунде безупречной работы, при давлении 19,4 атмосферы, опытный образец Универсальной Безфрикционной Дисковой Задвижки Сыча сломался, заплевав своего создателя перепарафиненной нефтью и чуть не убив. Тут же, на месте, комиссия разобрала опытный образец и обнаружила в нем целый ряд серьезных конструкторских недочетов.

Шестеро из двенадцати глумливо качали головами и смотрели победителями. Трое с разными выражениями на лицах прятали глаза. Двое смущенно пожимали плечами, а двенадцатый, Самый Главный Инженер Головного Предприятия, повторил то, что сказал раньше. О неофициальных испытаниях никто не вспомнил — по крайней мере, вслух. И только сосед снизу, Леонид Ивлев, никого не стесняясь и ничего не боясь, подошел к изобретателю и выразил ему свое искреннее сочувствие.

Вскоре после этого Юрий Евгеньевич Сыч запил. Жаль человека, но такова обыкновенная судьба изобретателей-неудачников. Это ведь только в романах чудаки побеждают — да и то не во всех…

С Муравлевым Леонид встретился лишь через полгода, будучи в Усть-Ушайске в одной из своих архиответственных командировок. Они выпили по чашке кофе в том самом подвальчике и разошлись. Леонид узнал, что Муравлевский кооператив по “фабрикации гениальных идей” был-таки создан, однако спустя два или три месяца прогорел и самораспустился, ни одной гениальной идеи не сфабриковав. Им еще повезло в финансовом отношении — если бы не Настя-Первая… Ну, это уже дело прошлое!

Попутно выяснилось, что дважды, 21 и 23 августа прошлого года, над севером области были вновь зарегистрированы неопознанные летающие объекты. Усть-ушайские уфологи было оживились, ан зря. Экспедиция проторчала в Шуркино всю первую половину сентября и ничего не обнаружила. Снимки же, предоставленные местным фотолюбителем, оказались, скорее всего, фальшивкой: как уже было известно усть-ушайцам, таких НЛО не бывает…

Леониду, впрочем, все это до лампочки: тарелочки пускай себе летают, он против них ничего не имеет, лишь бы семья была здорова и счастлива. И семья здорова. Даже ученик 6 “А” класса Петя Ивлев, убедившись, что выпуск игрушечных пистолетов прекратится не скоро, забросил свою коллекцию и приналег на учебу. Умный, послушный мальчик, весь в маму Маришу. И в папу.

…А вот в “М-ском треугольнике”, по сведениям Муравлева, наоборот, все нормализовалось — там опять таинственно и людно. Рамки вертятся, “кино пришельцев” крутится, часы идут вразнобой, а электронные просто-напросто останавливаются…

Услыхав про часы, Леонид спохватился и поблагодарил Муравлева: Леонидов “Левис” после его починки — выше всяческих похвал. Самые точные часы в “Нефтедорстрое” — секунда в секунду…

— Без отклонений, значит… — прогудел Муравлев, глядя почему-то в сторону. Потом посмотрел на Леонида долгим странным взглядом, залпом допил свой кофе и поспешил распрощаться. Дела, дела!.. О мистере Бобе так и не успели поговорить.

О мистере Бобе Леониду до сих пор ничего не известно.

Осколок Маришиного блюдца он ему, как и обещал, выслал, но посылка, отправленная в сентябре, вернулась из Новосибирска в марте. Лаконичная надпись красным карандашом на извещении сообщила: “Адресат по указ. адресу не прожив.” Понимай как хочешь: то ли был, да выбыл, то ли вовсе не проживал.

Может, оно и к лучшему: уж очень маловразумительная фигура этот Уилки У.Роджерс из Вашингтона. Да и его “статистический метод выявления истины”, если вдуматься, вряд ли осуществим. А Теория Пресуществления Воображаемого — и вообще за пределами вероятного…

Осколок, вернувшийся из Новосибирска, Леонид некоторое время хранил, но недавно выбросил. Кому он нужен? Обыкновенный осколок обыкновенного чайного блюдца. Ну, большого блюдца, даже очень большого. Ну и что?

Еще недавно сибирских фантастов можно было смело заносить в Красную книгу. Во всяком случае, хватило бы пальцев одной руки, чтобы перечислить их всех. Казалось, они невосполнимо исчезают с литературного небосклона. Однако где-то с середины 80-х годов заявило о себе и стало набирать силу новое писательское поколение, в рядах которого обнаружилось немало приверженцев популярного жанра, о чем свидетельствуют и многочисленные публикации молодых фантастов в периодике последних лет, и первые их книги, и, наконец, сборники “Румбов фантастики” — уникального по-своему издания, предоставляющего начинающим авторам широкие возможности для выхода в свет.

Не берусь исчерпывающе объяснить, чем вызван бум фантастики сегодня. Лет двадцать пять назад его можно было бы отнести на счет бурно наступавшей научно-технической революции. Не случайно тогда, в середине 60-х, в полный голос заявили о себе многие ныне широко известные писатели-фантасты. Конечно, впечатляющих научных и технических достижений и сегодня предостаточно, но, честно говоря, мы уже попривыкли к ним и относимся к ним как к некой естественной норме прогресса. Да и не они нынче активнее всего работают на воображение. Все чаще современные фантасты “танцуют” не от “печки” научной или технической идеи или гипотезы (хотя, разумеется, и о них не забывают), а от тех или иных вызывающих глубочайшую общественную озабоченность проблем: социально-политических, экологических, нравственных. Тем более, что и само нынешнее время, полное как больших освежающих перемен, так и острых противоречий, наболевших вопросов, тревог за будущее человечества, способствует этому, дает богатую пищу для социальных прогнозов, попыток предугадать тенденции дальнейшего развития, а также осмыслить с помощью фантастических средств наше настоящее. Другими словами, социально-политические подвижки, которые мы наблюдаем в последнее пятилетие, несомненно, сказались как на литературе в целом, так и на некоторых ее жанрах, особенно на публицистике, переживающей подлинный расцвет, и фантастике, которая, кстати, рядом своих параметров всегда была очень близка публицистике.

Существуют, конечно, и более локальные, более субъективные факторы, способствовавшие приливу в нашу отечественную фантастику значительной массы свежих сил. Одним из них (на мой взгляд, очень важным) можно считать появление Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов при издательстве “Молодая гвардия”. Основы этого объединения были заложены группой энтузиастов в 1987 году в Новосибирске, где состоялась первая встреча начинающих фантастов, которая из разового мероприятия переросла в постоянно действующий семинар, а затем и в хозрасчетное творческое объединение, где большая работа по поиску и отбору всего, что представляет интерес у пробующих себя в жанре фантастики, сочетается с публикацией их произведений. В результате с десятками новых имен читатель имел возможность познакомиться именно на страницах сборников ВТО МПФ.

Впрочем, не только здесь. Ряд инициаторов объединения и нынешних его активных функционеров путевку в большую литературу получили, например, в журнале “Сибирские огни”; традиционно много внимания уделяет молодой фантастике красноярский альманах “Енисей”, да и другие региональные периодические издания (я уж не говорю о специализированном на приключениях и фантастике “Уральском следопыте”) весьма охотно принимают у себя молодых фантастов. А ведь еще не так давно их шансы на появление в печати были крайне ограничены. И не только их, если вспомнить, что долгое время фантастику высокомерно оттесняли на зады отечественной словесности. Нынче отношение к жанру явно изменилось, более доступным стал контакт с читателем, что, конечно, тоже не могло не сказаться на формировании новой плеяды фантастов.

Несомненно, немалую роль сыграл и тот факт, что спонсором молодежной фантастики стал ЦК ВЛКСМ, а его издательским фундаментом — такая мощная фирма, как издательско-полиграфическое объединение “Молодая гвардия”.

Но вот парадокс: в общей массе ВТО МПФ молодых фантастов-москвичей много меньше по сравнению, скажем, с украинцами или, в собственности, с сибиряками. Хотя, с другой стороны, в таком, несколько неожиданном раскладе сил, когда, к примеру, в Новосибирске (А.Шалин, В.Пищенко, О.Чарушников, И.Ткаченко, А.Бачило и др.) и Красноярске (О.Корабельников, А.Бушков, Е.Сыч, С.Федотов, Л.Кудрявцев), а не в Москве к концу 80-х складываются крупные группы начинающих писателей-фантастов, есть и своя закономерность.

Дело в том, что сибирская фантастика имеет глубокие корни и традиции. К ней у писателей-сибиряков всегда было самое серьезное и уважительное отношение. К ней обращались и В.Богораз-Тан, и Вс. Иванов, и А.Сорокин, и В.Итин, и В.Шукшин, и А.Якубовский, и Н.Самохин… Прочной популярностью у советского и зарубежного читателя пользуются и такие современные сибирские фантасты, как М.Михеев, В.Колупаев, Г.Прашкевич, Б.Лапин. Так что почва для нового поколения оказалась достаточно хорошо подготовленной. Находились и добрые литературные земледельцы, любовно взращивавшие хрупкие побеги талантов, передающие им живительный дух традиций.

Сегодня в стране целая сеть клубов любителей фантастики. Но едва ли не самый первый из них был создан более десяти лет назад старейшим сибирским писателем Михаилом Петровичем Михеевым. Впрочем, “создан” здесь, наверное, не совсем подходящее слово. Просто к автору знаменитого “Вируса В-13”, “Милых роботов”, “Запаха шипра” — щедрой души, отзывчивому человеку — постоянно тянулись почитатели его таланта, люди самых разных возрастов и профессий, коих объединяла “одна, но пламенная страсть” к приключениям и фантастике. Постепенно общение это оформилось в нечто организационно-цельное, что стало называться клубом “Амальтея”, со своим уставом, ритуалом, рукописным журналом, нарождающимися традициями, своей особой (абсолютно неофициальной) товарищеской атмосферой, характерной доброжелательной заинтересованностью друг к другу, пытливым любопытством ко всему необычному, загадочному, что есть в мире. На клубных посиделках обменивались свежей информацией, делились наблюдениями, высказывали гипотезы, ну и, конечно, выносили на суд товарищей пробы пера, ибо воображение рано или поздно требовало выхода, того или иного способа отображения, а самый же надежный и безгранично доступный для этого, как известно, — слово. Новорожденные опусы тут же, как говорится, пробовались на вкус и на цвет… Все это, безусловно, способствовало становлению специфического дарования многих молодых фантастов, чье имя сегодня на слуху у читателей. Своим существованием “Амальтея” внесла значительный вклад в развитие молодой сибирской фантастики.

Итак, количественный взрыв молодой фантастики налицо. Ну, а что же имеем мы в плане качественном: содержательном, идейно-художественном? Ответы на эти вопросы попытаемся найти в произведениях тех молодых фантастов, которые, как мне кажется, активнее других на данный момент участвуют в литературном процессе. Допускаю, что выбор мой страдает, наверное, некоторой субъективностью, однако же полагаю, что молодые сибирские писатели, о которых ниже пойдет речь, творчеством своим, в основном, вполне отражают те тенденции (как позитивные, так и негативные), которые характерны для всей нашей сегодняшней молодой фантастики.

Не секрет, что, стремясь к самовыражению, молодые обычно начинают с поисков формы. Фантастика для этого предоставляет редкие возможности, что, между прочим, тоже является одной из причин, привлекающих к ней большое число начинающих. Особенно тех из них, кто наделен богатым воображением. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому разнообразию форм и приемов, которые встречаются у молодых фантастов. Тем более, что, при всем при том, они далеко не всегда действительно настолько неожиданны и новы, чтобы уже самими по себе привлекать читательское внимание. Чаще уже готовые, до них найденные формы и приемы приспосабливаются молодыми авторами к своим творческим целям и задачам, своему содержанию.

Мне показалось, что охотнее ими для этого используются детективно-приключенческая, сатирическая, а также “бытовая” фантастика, фантастическая сказка, притча, т. е. все то, что называется “фэнтези”. Однако и традиционная научная фантастика в творчестве молодых по-прежнему занимает видное место, если не сказать больше — остается становым хребтом всей нынешней заметно омолаживающейся фантастической литературы. Хотя, конечно, сегодня НФ далеко не та, чем она была еще в середине века. По крайней мере, нынче она практически не берется за предвосхищение каких-либо крупных научно-технических открытий. Зато по-прежнему верна одной из важнейших своих традиций, суть которой в одной из бесед с коллегами однажды четко сформулировал И.А.Ефремов: “Научная фантастика призвана экстраполировать развитие знаний, техники, человеческого общества на неограниченное количество лет в грядущее. Призвана будить воображение молодежи, готовить ее к парадоксальным открытиям современной науки…”1 Верность этой традиции подтверждают своими произведениями многие современные молодые фантасты.

Конкретный же разговор о них я хочу начать с новосибирца Евгения Носова. Может быть, потому, что ой более традиционен и в отличие от большинства других своих коллег не увлекается формальными поисками, предпочитая обретать собственное творческое лицо в русле классического направления НФ, проложенного Ж.Верном, Г.Уэльсом, А.Беляевым, А.Азимовым, А.Кларком…

В основе почти всех фантастических построений Е.Носова, как и у классиков, лежит научная посылка и ее доступное для читателя обоснование, а также вера в безграничные возможности научно-технического прогресса. С другой стороны (в соответствии, опять же, с классической традицией), центральным нервом его произведений становится социально-философское и нравственное осмысление как сегодняшней действительности, так и вероятных последствий тенденций ее развития. В своих рассказах Е.Носов много размышляет, например, над тем, что станется в будущем с такими извечными общечеловеческими понятиями, как совесть, любовь и, особенно, душе, насколько совместимыми окажутся они с грядущей тотальной роботизацией и компьютеризацией. Не случайно одной из главных тем его произведений становится тема, волновавшая не одно поколение фантастов, — “Человек и Машина”.

Разумные машины самых различных видов и способностей выступают полноправными героями рассказов Е.Носова. Но занимают они автора не сами по себе, хотя он весьма обстоятельно знакомит читателя с их свойствами, характеристиками, особенностями, словно бы лишний раз подтверждая, что он пишет научную фантастику, а прежде всего в свете проблем взаимоотношений и взаимовлияния Человека и Машины — проблем неоднозначных, непростых и уже сегодня приобретающих глобальные масштабы.

Весьма показателен в этом плане рассказ Е.Носова “И видит сны машина”. Писатель моделирует ситуацию, в которой ЭВМ получает возможность абстрагироваться, то есть становится “уже не просто машиной”, ибо тем самым приближается к человеку. И герой-рассказчик — программист, обслуживающий машину, — невольно встает перед щекотливым и не столько уже научно-техническим, сколько морально-нравственным вопросом: “От сердца или от ума понимать машину?” Или, выходя на общечеловеческий простор, — “чему отдавать предпочтение — сердцу или разуму?”

Позиция самого автора сомнений не вызывает. Конечно же, без души нет и не может быть человека, но без ее зачатков не в состоянии приблизиться к человеку и самая совершенная, самая разумная машина, в чем и старается Е.Носов убедить читателя в другом рассказе — “Землей рожденные”.

Рассказ необычен уже тем, что в нем совсем нет людей. Супергалактический рейс на гигантской межзвездной Станции совершают… клоны — самовоспроизводящиеся искусственные человеческие биокопии.

Когда-то, чувствуя себя совершенно одинокими во Вселенной, люди создали свои копии, заложили в них программу существования и развития, которая, в конечном счете, способствовала бы рождению новой, искусственной цивилизации, и пустили искусственных детей в неопределенно далекий путь в надежде, что рано или поздно, уже на новом витке времени и пространства произойдет встреча-контакт клонов с прародителями (видно, для того, чтобы понять, лучше или хуже биослепок человеческого оригинала).

Но вот, обращает наше внимание автор, какой чрезвычайно существенный изъян в непогрешимой вроде бы системе обнаруживается “Создав копии более совершенные в физическом отношении и защищенные от случайностей лучше, нежели они сами, люди не смогли им дать только одного — человечности. Того, что делало бы их людьми… Построив Станцию, населив ее своими биокопиями, люди создали питательную среду, дали толчок для развития новой жизни, на первое время обязав ее программой поведения. Но они не заложили в свою программу определения грани между искусственным и настоящим, не обозначили пограничной полосы между машиной и человеком…” Что и стало причиной конфликтов между клонами, руководствовавшимися только линией поведения и логикой, заданной программой, и теми, с другой стороны, кто в процессе саморазвития начинал выламываться и жестко очерченной логической схемы. Как, например, клон по имени Оранжевый, пытающийся в окружающем его мире видеть не только прагматическую пользу, что и предписывала программа, но и нечто совершенно непостижимое для большинства его искусственных сородичей, — красоту. В конце концов, лучшие из клонов Станции приходят к очень важному для себя выводу: чтобы действительно сравняться с человеком (а к тому и стремятся они, создавая собственную цивилизацию), надо обрести душу, ибо, как говорит один из персонажей рассказа “Землей рожденные” (и с ним нельзя не согласиться), “душа, пусть и слабая, поднимается над логикой”.

Мысль о приоритете души, сердца над голым разумом, рационализмом, о человечности, без которой любая разумная жизнь заходит в тупик, вырождается, чрезвычайно близка и новосибирцу Анатолию Шалину.

Герои его повести “Вакансия” волею загадочных обстоятельств (неведомая гравитационная сила буквально стаскивает их звездолет с намеченного маршрута) оказываются на странной планете Синкс. Как и у Е.Носова на Станции, здесь тоже нет людей. Планета населена роботами, в том числе и человекоподобными. Все хозяйство полностью автоматизировано, производит массу высококачественной продукции, которая потом… уничтожается за неимением потребителя. В том и парадокс, и странность планеты Синкс. “Здесь создали все условия для существования человечества — этакий заповедник для людей”, которых в наличии нет.

И еще с одной странностью столкнулись земляне. В одном из изданий “были собраны и персонифицированы в виде различных зверюшек и карликов черты характера, чувства, когда-либо свойственные людям”. Кто-то пытался моделировать человеческие чувства, эмоции, привычки. Планетолог Роман, наткнувшийся на это необычное хранилище, резонно предполагает, что “роботы Синкса стремились стать людьми”. Но зачем? И куда вообще подевались отсюда люди? Поиски ответов на эти вопросы и составляют основу сюжетного развития повествования. А оно весьма насыщенно, динамично, увлекательно, и немало еще приключений придется пережить экипажу звездолета, немало неожиданного узнать, прежде чем рассеется туман над тайнами планеты Синкс.

И постепенно вырисовывается такая вот гипотетическая картина общественной эволюции Синкса, приведшей к исчезновению людей на этой планете:

“Древний Рим погубила роскошь, — рассуждает планетолог Роман. — Почему бы не предположить, что на Синксе происходило нечто похожее. Ведь легко представить развитую цивилизацию технического типа, которая на определенном этапе пренебрегала своим духовным развитием. Когда-то у людей Синкса появился культ машин… И вот появилась цивилизация, в которой в одну из эпох машины, роботы не только выполняют все общественные функции человека, но и становятся, если так можно выразиться, человечнее самого человека. Люди же, потеряв творческую инициативу, сделались всего лишь потребителями благ техники… В этот “золотой” век потребители купались в роскоши и удовольствиях… И постепенно умертвили свои мозги. Для развлечений ведь особого напряжения умственных способностей не надо. Потребность в мышлении игнорировалась. Люди не только ленились думать, но и постепенно теряли вкус к жизни, само существование становилось им в тягость… Лень жить, но и умирать еще неохота. И здесь поможет всемогущая техника — ваш мозг, простите, центр удовольствия, пересаживают, вживляют в электронную систему, и вы счастливы окончательно. Вы почти бессмертны, вы кукла.

Со временем прошедшее по этому тупиковому пути человечество вырождается, подменяется кибернетической цивилизацией, которая, пытаясь копировать человека буквально во всем, не заботясь об отборе наиболее ценного и прогрессивного, тоже замыкается, закольцовывается в своем существовании. Отсюда и бессмысленное производство материальных благ, которые следом уничтожаются. Ведь, как верно замечает автор, “техника — средство достижения каких-то чисто человеческих целей” и “сама до себе, без человека, техника смысла не имеет”, поскольку самим роботом, электронным системам ничего такого не надо. Они функционируют по программам, цели которых им чужды и не нужны”. А целеустремленность, как известно, еще один отличительный признак человека разумного. И совершенно закономерно, что в современном ее состоянии главной для планеты Синкс становится “проблема человека”, вакансия которого оказалась незаполненной.

Создавая в повести “Вакансия” ситуацию, при которой фетишизация техпрогресса вытравливает в человеке все духовное, человечное, а затем и его самого превращает в робота, в механическую куклу с человеческим обличьем, живущую только потреблением благ и удовольствий, А.Шалин как бы предупреждает нас, современников, куда может завести бездумный, безудержный технократизм. И не столь уж фантастичен прогноз автора повести, если принять во внимание стремительность научно-технического прогресса.

Несколько смазанным показался мне финал повести. По сюжетным условиям для того, чтобы вырваться из плена Синкса, из лап его роботоцивилизации, кто-то из экипажа звездолета должен был остаться на планете и дать команду киберам об освобождении землян. И не просто остаться, а занять “вакансию человека”, стать властителем кибернетического царства. Кибернетик Виталий идет на такое самопожертвование. Тут бы, на этой напряженно-драматической ноте и закончить повествование, поставить точку, поскольку идея произведения полностью реализована, сюжет исчерпан. Но автору, видимо, до слез жалко становится своего героя, и он, растянув повесть еще на десяток страниц, “спасает” Виталия сложным фантастическим путем (нет, наверное, смысла пересказывать его технологию), возвращает его на борт корабля. Правда, из-за наложения во времени он успел пробыть на Синксе десять лет и навести кое-какой там порядок, а также найти себе замену, однако, увы, этот натужный хэппи-энд равносилен лишней щепоти соли, от которой суп становится пересоленным.

Молодые адресуют свои произведения прежде всего молодым, поэтому вполне закономерно, что многие их вещи пронизаны героико-романтическим началом, которое, как мы знаем, особенным образом воздействует на души и сердца.

У того же Е.Носова, например есть небольшая повесть “Солнечный Ветер”. В милитаристской Японии Солнечными Ветрами называли летчиков-камикадзе. У Е.Носова Солнечные Ветры — посланцы из будущего, “корректировщики случаев”. Они призваны предотвращать пагубные для общественного развития катаклизмы. “Они уходили в прошлое, чтобы донести туда свет. Они были обречены на это, сотня прометеев, которые пожертвовали всем, чтобы на Земле не иссяк никогда животворный источник. Это было единственное военизированное подразделение на всю планету. Несколько сотен людей, которые… изучали военное искусство и технику уничтожения с середины двадцатого и до начала двадцать второго веков христианского летоисчисления. Но никто из них никогда еще не воевал, хотя уходили один за другим на поля сражений и никогда уже не возвращались”.

Герой повести выполняет ту же благородную миссию. Он предотвращает ядерный конфликт, нейтрализуя ложную информацию о ракетном ударе врага, которую выдал спутник слежения ПВО на станцию наведения (явная аналогия с СОИ), куда в качестве американского военнослужащего и внедрился Солнечный Ветер.

Параллельно проигрывает автор и другой вариант — уже без вмешательства Солнечного Ветра, когда ошибка принята за истину и сидящие за пультом станции наведения, четко следуя инструкции, наносят контрудар, развязывая тем самым атомную войну. Монтаж двух этих параллельных планов позволяет Е.Носову полнее и ярче оттеснить ужас возможной трагедии, а также психологическое состояние людей, волей или неволей оказавшихся у ее истоков.

Я бы, правда, поспорил с автором повести о правомерности самого способа исторического, так сказать, вмешательства. Чувствуется, Е.Носов в том и сам не совсем уверен, поскольку пишет, что в эпоху, откуда появился Солнечный Ветер, ученые долго дебатировали — вмешиваться или не вмешиваться в прошлое. Решили — ради блага человечества вмешиваться. Но мне кажется, что у этой проблемы однозначное и совсем иное решение: искусственное вмешательство в историю даже с самыми благими намерениями ей совершенно противопоказано.

Впрочем, возвращаясь к мысли о героико-романтическом начале, повесть Е.Носова “Солнечный Ветер” привлекает не столько научно-фантастической интригой и антивоенной направленностью (хотя и ими, разумеется, тоже), сколько авторской убежденностью в том, что в лучших представителях рода людского самоотверженность, героизм, готовность пожертвовать собой во благо человечества никогда не иссякнут и что в громадной мере именно этим, не подвластным времени, прекрасным качествам обязан общественный прогресс.

Чаще всего, пожалуй, героико-романтическое начало в произведениях молодых фантастов выступает в детективно-приключенческой форме.

Вот и повесть красноярца Александра Бушкова представляет собой типичный боевик с научно-фантастической начинкой. Есть здесь бесстрашный супермен, он же резидент Совета Безопасности с романтическим рыцарским именем Ланселот; есть противостоящие ему (и всей остальной планете) силы в лице Полковника и Генерала из некоего самоизолировавшегося, не признающего всеземные законы ООН государства; есть слежки, погони, стрельба и убийства, причиной которых стало…появление космического Пришельца, вернее, его очень странное поведение.

Дело в том, что Пришелец, превратившись из конусообразного вначале предмета “в четыре автомобиля современных марок”, именуемых в дальнейшем “мобилями”, упорно уклоняется от каких-либо контактов. Тех же, кто упорно идет с ним на сближение, он своим пагубным воздействием на человеческий мозг приводит к “моментальному помешательству, после которого люди совершали самоубийства, немотивированные убийства, поджоги и прочие эксцессы”. Встает проблема: как быть с опасными “мобилями”? Уничтожить или продолжать попытки контакта? По обе стороны барьера к проблеме этой относятся по-разному (что, собственно, и дает энергию к раскручиванию сюжетной пружины), но сходятся в одном важном моменте — “к нему с самого начала отнеслись рационально и незатейливо — как к бешеному волку, которого надо обезвредить”, а не как к партнеру, пусть коварному, злонамеренному, но партнеру. Особенно касается это Генерала, для которого Пришелец — отличное средство удовлетворения личных амбиций; инопланетянин позволяет ему сыграть роль спасителя человечества от внеземной агрессии.

Впрочем, Генерал, до конца остающийся на своих крайних позициях, оказывается в одиночестве. Другие же герои повести в процессе противоборства с “мобилями” приходят к пониманию того, что исходить надо не только лишь из своего представления жизни, не навязывать свои правила существования, а пытаться услышать и ощутить совершенно иное, пусть и чуждое, грозно-непонятное состояние. Только тогда, вероятно, и будет возможен контакт, правда, не совпадающий с традиционным на него взглядом. Контакт, освобожденный от агрессивного страха перед таинственным, а потому кажущимся враждебным. Но для этого, предупреждает автор, рисуя драматические перипетии погони за Пришельцем, надо быть готовым к любым, даже самым, невероятным формам общения с представителями внеземных цивилизаций, чтобы в случае чего “не сводить это событие к примитивной драке с лазером в роли каменного топора”, чтобы не уподобляться древним, “из трусливой предосторожности убивающих любого чужеземца”. Мысль, пусть и не новая, но, безусловно, заслуживающая внимания и уважения.

Что касается “странностей” Пришельца, то для их объяснения А. Бушков предлагает не научную, как водится, а своего рода “психологическую” гипотезу.

“Почему-то мы считаем, что странствия по космосу… обязательно преследуют какую-то цель — устанавливать контакт, собирать научную информацию, искать какие-нибудь паршивые полезные ископаемые, — размышляет Полковник и задает себе вопрос: А почему, собственно, причиной космического странствия не может быть скука, тоска? — Должно быть, так с ним и случилось — непереводимая в земные образы и слова тоска гнала его сквозь холодную черную пустоту, а потом, когда на его пути оказалась планета, он также бесцельно носился по ее дорогам, и боль его, тоска его обладали такой силой, что передавались встречавшимся на пути, и те, кто был похож на него, становились его невольными жертвами? Может быть, это и есть разгадка?”

Может быть. Не буду оспаривать. Тем более, что не без помощи такого обоснования поведения Пришельца как тоскующего странника заурядный поначалу боевик обретает романтическую окраску, а к финалу даже и черты психологической драмы, ну, а сюжет находит, наконец, точку опоры.

Повесть А.Бушкова написана компактно, динамично, без каких-либо особых композиционных затей и формальных изысков. И читается этот художественный репортаж с операции по поимке космического Пришельца, несмотря на некоторые стилистические и языковые огрехи, достаточно легко. На всем протяжении повествования автору удается сохранить целостность восприятия, что уже само по себе немало.

Если вознамериться сравнить продукцию молодых фантастов по уровню насыщенности приключениями и суперфантастическими чудесами, то, наверное, повесть Виталия Пищенко “Миров двух между” окажется среди лидеров.

Действие ее происходит в очень далеком будущем, когда человечество на нашей планете, объединившись, живет одной семьей. Оно совершает сверхдальние космические рейсы и осуществляет фантастические проекты, такие, например, как создание искусственной копии Земли, где все как настоящее, только первозданное, нетронутое человеческой цивилизацией. Терра (так названа земная копия) — “слепок, появившийся при мгновенной остановке планеты во времени и пространстве с одновременным воздействием Л-генераторов”. Невероятный сей момент трудно поддается нашему воображению, поэтому остается только согласиться с одним из героев повести, который говорит: “Многое из того, что мои предки сочли бы сказкой, и я, и мои друзья, и знакомые принимаем как должное”. Что ж, примем и мы как должное те многочисленные чудеса, которыми буквально нашпигована повесть “Миров двух между”. А это и “оптическая невидимость”, которой можно отгородиться от внешнего мира в нужный момент; и силовое поле индивидуальной защиты, делающее неуязвимым; и космодесантные чудо-боты, летающие, плавающие по воде и под водой, преодолевающие любые препятствия, снабженные удивительной аппаратурой, вплоть до “датчиков уровня интеллекта” и многое другое. Тем более, что и тут не самим В.Пищенко значительная часть этого фантастического реквизита выдумана, она кочует по страницам или современной фантастики, становясь своего рода визитной карточкой жанра.

Но вернемся непосредственно к содержанию повести “Миров двух между”. Герои ее — егерь заповедника на Терре Джеральд Линекер, космодесятник в отставке Юрий Старадымов, учитель-филолог Богомил Геров — по стечению обстоятельств собираются вместе на кордоне у егеря. Линекер получает информацию о появлении в заповеднике необычных волков, не встречавшихся до сих пор на Земле, ни на Терре, и друзья вылетают на космоботе к месту появления — в зону аномалии ирия, металла с загадочно-чудесными свойствами. И здесь они неожиданно попадут… в “параллельный мир”, где с ними происходит множество невероятных приключений…

Не буду их пересказывать. Скажу лишь, что время в параллельном мире, который герои повести назвали “Терра Инкогнита”, хотя правильнее было бы — не неизведанная, а промежуточная земля (отчего, собственно, и возникла в заглавии произведения хлебниковская строчка), сдвинуто на несколько тысячелетий назад, и участники экспедиции оказываются в далеком прошлом Земли.

У героев повести возникает две версии возникновения Терры Инкогниты. По первой — “параллельный мир” этот “сотворен при посредничестве разума”. По второй — она есть следствие столкновения с мощным метеоритом, вызвавшим мгновенную остановку “Земли во времени и последующем образовании Терры в параллельном пространстве”. Участники экспедиции пытаются проверить обе версии и приходят к неожиданным результатам. Совершая облет Терры Инкогниты, Старадымов, Линекер и Геров обнаруживают… Атлантиду.

Самое бы, наверное, время и одернуть автора: мол, ври, да знай меру, дескать, это все-таки одна из величайших загадок земной истории. Однако В.Пищенко, предвидя подобного рода упреки, гипотетически обосновывает появление на выдуманной им Терре Инкогните легендарной страны. По его разумению, “она не исчезла под водой, а просто-напросто осталась в параллельном пространстве… Видимо, при образовании Терры Инкогниты произошел какой-то из пространственных парадоксов. Атлантида не была продублирована и осталась в единственном экземпляре”.

Надо сказать, В.Пищенко в своей повести вообще щедр на гипотезы. Одна любопытнее другой, они становятся неотъемлемой частью повествования, сопровождая многие его сюжетные повороты. К тому же, запутывая, усложняя событийную канву, автор как бы провоцирует персонажей на все новые идеи и предположения, что, впрочем, вполне в традициях научно-фантастической классики.

Да и читателю автор тоже расслабиться не дает, а постоянно подталкивает его к разгадыванию “научно-детективных” (да простится мне столь странное, на первый взгляд, но по сути точное определение) ребусов. Погружаясь, например, вслед за участниками экспедиции в жизнь и обычаи Атлантиды, которым автор посвящает немало страниц, он, читатель, сталкивается со странным явлением: в глубоком историческом прошлом происходят вещи, возможные лишь при наличии очень высокого научно-технического уровня цивилизации. Скажем, жрецы Атлантиды используют для религиозных эффектов инфразвук, плазму. И, естественно, у читателя едва ли не раньше, чем у участников экспедиции возникает предположение, что тут без вмешательства землян не обошлось.

Что ж, прозорливость читательская будет вознаграждена: владыками Атлантиды, Сыновьями Бога действительно окажутся земляне гораздо более поздней эпохи.

Темп повести в последней ее трети заметно убыстряется: стремительнее разматывается клубок тайн и загадок, активнее становятся персонажи. Распутывается, наконец, детективная интрига, и мы узнаем, что Сыновей Бога изображали из себя двое подонков, совершивших на Земле ряд преступлений.

Под стать им их шеф, ученый Веркрюисс — злой гений, использовавший идеи своего учителя, убитого им, в корыстных целях. Веркрюисс доводит до кондиции начатую учителем машину прокола пространства и с ее помощью преступная компания попадает на Терру Инкогниту.

Веркрюисс — маньяк с наполеоновским комплексом. “Стремясь стать сверхчеловеком, потерял родину, друзей, даже право человеческого общения… Фактически как человек он давным-давно умер, хотя и продолжал существовать…“Уединившись на острове в глубоком подземелье, он выводит новую человеческую породу — послушных людей-рабов, используя для страшных опытов юношей, которых жрецы Атлантиды регулярно приносят в жертву Сыновьям Бога.

После захватывающих единоборств, погонь, пленения Сыновей Бога, сладостраствующих в Жертвенном храме, участники экспедиции добираются и до оборотня Веркрюисса… Все трое, в конце концов, благополучно возвращаются на исходную точку — кордон Линекера.

Довольно сложна и композиция повести, что в какой-то степени способствует поддержанию детективно-приключенческой напряженности, сохранению читательского внимания до последних страниц, хотя и мешает целостности восприятия.

А вот о повышенном интересе к личностям героев повествования, говорить, увы, не приходится, ибо полноценными > художественными образами они не стали в силу явной своей условности, схематичности, этакой компьютерной смоделированности, которая, рисуя четкий контур той или иной фигуры, не в состоянии придать ей необходимые глубину и объемность.

Впрочем, чувствуется, автор не особенно-то и стремится к хорошо прописанным психологическим портретам и характеристикам. Это, конечно, снижает художественный уровень произведения, но, с другой стороны, надо учесть и то, что повесть “Миров двух между” держится больше острым сюжетом с неожиданной сменой ситуаций, атмосферой таинственности, фантастическими эффектами и антуражем, динамизмом, наконец, а это все как-то уравновешивает отсутствие самобытного лица у персонажей. Хотя и не компенсирует полностью, поскольку подлинно художественная вещь (а фантастика, надо не забывать, какой бы научной ни была, остается все-таки полноправным жанром художественной литературы) немыслима без полнокровных человеческих образов.

Романтикой и приключениями насыщена и повесть “Пленники Черного Метеорита”, написанная новосибирцами А.Бачило и И.Ткаченко. В ней группа старшеклассников, совершая экскурсию по краеведческому музею, который расположился в средневековом замке, вдруг попадает совершенно в иной мир. Мир этот причудлив. В нем смешались эпохи и исторические формации: древние пращи и мечты здесь запросто сосуществуют с пулеметами и бронетранспортерами, а средневековые обычаи и обряды — с… современным телевидением. Возникают и чисто литературные реминесценции.

Но, как может поначалу показаться, что это не эклектическая смесь. Дело в том, что юные персонажи произведения под воздействием удивительных свойств находящегося в музее в качестве экспоната космического пришельца — Черного Метеорита — попадают в ту среду, которая материализовалась из их собственного неустоявшегося и противоречивого воображения. Тоже своего рода “параллельный мир”, где, по словам одного из героев повести, “все, что там происходило, было, строго говоря, лишь усиленным вариантом, инсценировкой” той или иной воображаемой ребятами картины. “При полной достоверности ощущений… все реалии того мира были, вероятно, порождением… собственного сознания и подсознания.

А.Бачило и И.Ткаченко данный прием понадобился не просто для создания сюжетного напряжения и возбуждения крутой приключенческой волны, но и для целей нравственно-этических. Юные персонажи повести “Пленники Черного Метеорита” получают возможность увидеть себя как бы в зеркале собственного реализованного воображения, собственных мечтаний, во всей совокупности своих сильных и слабых сторон. Пережитое же ими здесь, кроме того, испытывает их на прочность. Ну, а в результате, под увеличительным стеклом Черного Метеорита, герои произведения приходят к пониманию того, какими следует, а какими не следует быть.

Вот, скажем, лидер, компании Арвид. В “параллельном мире” он попадает солдатом в центурию. Его спортивность, суперменистость помогают ему выжить, выстоять, закалиться, стать настоящим бойцом, воином. Но главное, что содрали с него жесткие здешние приключения лоск самоуверенности и эгоизма, заставили прийти к важному для него выводу, “что быть сильным — не значит применять силу, а быть решительным — не значит решать, не думая”.

“Лоск самоуверенности и эгоизма” слетел и с первой красавицы класса Марины, убедившейся на собственном опыте, что кинотелевизионная популярность далеко не всегда связана с настоящим искусством, что чаще это — коммерция.

Или вот “деловой человек” Боб, вечно что-то обменивавший, достававший, перепродававший. В стране, куда попадает он, ему также предоставляется возможность полностью реализоваться в соответствии со своими представлениями о жизни, развернуться на всю катушку. Боб становится королем подпольного бизнеса, всемогущим Маэстро, способным все достать, кого угодно подкупить, использовать в своих целях власть имущих. Но от этого он не получает удовлетворения, какое даёт любимое дело. И в конце концов догадывается — почему. “Слишком легко все далось, так легко, словно все сговорились играть с ним в поддавки. Словно все решили играть на него, Боба, и посмотреть, что из всего этого выйдет, до чего он дойдет или… докатится”. А “докатился” он не только до смертельной скуки и пустоты существования, но и, главное, до понимания того, что в мире сомнительного бизнеса, нечистоплотных связей нет места настоящей дружбе, чести, совести.

Полезный нравственный урок извлекает для себя и активистка — зануда Зойка. По-своему это тоже весьма примечательный тип. Чуть ли не с первого класса Зойка на командных постах школьной общественности. Поэтому иной жизни, кроме как наставлять на путь истинный, отдавать распоряжения, непременно регулировать в нужном русле жизнь товарищей она себе не представляет. Она внутренне справедливый человек, но понимание справедливости у нее извращено, искажено средой, в которой она с детства вращалась. (Ведь школьный коллектив — часть всего нашего большого и больного общества с его командно-административным механизмом, который еще совсем недавно задавал всем нам движение и направление). Не случайно поэтому символом порядка и справедливости становится для Зойки Ее Величество очередь (совершенно ъ духе времени!), ибо, уверена она, “только внутри стройной, упорядоченной системы, каковой является очередь, возможно установление полного равенства между людьми”. Зойке тоже предлагается воплотить в жизнь свою идею, поверить на практике, чего она стоит. Очередь обретает при этом “глобальные масштабы”. Сама же героиня (не без помощи, разумеется, авторов) приходит к выводу, что отнюдь не очередь решает проблему социальной справедливости. Хуже того — очередь — “образование еще более зловещее, чем толпа”, ибо “толпою, по крайней мере, может двигать общий, лишенный корысти интерес. Очередью — никогда”.

В повести “Пленники Черного Метеорита” немало аллегорий и проекций на современность, однако сатирический образ нескончаемой очереди, теряющейся в глухих недрах неприступной Главной администрации, где население вынуждено проводить большую часть своего существования, — пожалуй, наиболее впечатляющ.

Как видим, через поведение и поступки своих героев А.Бачило и И.Ткаченко удалось показать и определенные социальные типы, отражающие соответствующие общественные отношения, и окружающий их социальный и духовный климат.

Вот только порой, может быть, слишком назидательно, прямолинейно-дидактично преподносятся нравственные уроки и звучат воспитательные мотивы. Но это, наверное, связано еще и с тем, что авторы, четко представляя себе читателя “старшего школьного возраста”, к которому они адресуются, предпочитают говорить с ним доступно, просто, ясно, без недомолвок и околичностей (речь, естественно, о стилистике, а не о сюжетно-содержательной стороне).

С чем в повести я бы все-таки решительно не согласился (что, кстати, тоже играет на прямолинейность и назидательность), так это со стремительной и безусловной перековкой в конце повести некоторых ее героев. Пожалуй, более всего логичны изменения, происшедшие после посещения “параллельного мира” с Арвидом и Ростиком, поскольку им пришлось по большей части не переделывать резко себя, а развивать и совершенствовать лучшие свои качества, в них преобладавшие, и отбрасывать все лишнее, ненужное, мешающее. Каждый из них (а к ним можно отнести и Марину) как бы преодолевал свои детские болезни: один — зазнайство, эгоизм (Арвид, Марина), другие (Ростик) — робость и неуверенность в себе, ощущение собственной неполноценности. А вот резкая перемена Боба и Зойки (он решительно и бесповоротно бросает свое “деловое королевство”, она — столь же решительно ликвидирует Главную Администрацию, свое детище) кажется искусственной, психологически неподготовленной.

Существует в повести А.Бачило и И.Ткаченко еще один любопытный герой — Черный Метеорит, странствующий по просторам Вселенной вопреки всем законам физики, посещающий с загадочными целями обитаемые планеты. С одной стороны, Черный Метеорит в повести выступает как своеобразная машина времени (ребята и попадают в другой мир после того, как Ростик, обидевшись на Арвида, стукнул по метеориту-экспонату кулаком), а с другой — в качестве этакого генератора, материализующего человеческое воображение.

Но это, так сказать, функциональная сторона. Есть еще одна грань проявления его чудодейственности. Черный Метеорит становится как бы катализатором-ускорителем, заставляющим человека раскрываться с максимальной полнотой в кратчайшие сроки. И не просто раскрываться, но и достаточно четко определяться в краеугольных человеческих ценностях и ориентирах.

В начале статьи я говорил о воздействии нынешней общественно-политической ситуации на оживление современной фантастики. Но происходящие в нашей стране процессы обновления, освобождение литературы и искусства от идеологических шор способствуют еще и тому, что в словесности нашей вообще, а в фантастике (особенно молодой), в частности, стало явно нарастать социально-политическое звучание. Проявляется оно по-разному, в том числе зачастую и в форме социально-политической сатиры, к которой охотно прибегают как приверженцы НФ, так и поклонники “фэнтэзи”.

Элементы такой сатиры хорошо видны в “Пленниках Черного Метеорита”. Но, пожалуй, еще более красноречивым примером такой сатиры может служить повесть А.Шалина “Путешествие Тимофея Авоськина за пределы Солнечной системы”.

Несмотря на космический антураж и детективно-приключенческую сюжетную канву, это яркий политический памфлет.

Вместе с главным героем произведения аспирантом Тимофеем Авоськиным читатель попадает сначала на планету Арис, а затем на Свербу. Планеты эти разительно похожи, но обе становятся сатирическими объектами. И, как убедимся, не случайно.

Взять Арис. Планета уникальна тем, что все ее жители “одинаково талантливы”, а “искусство на Арис стало этаким двигателем прогресса”.

“Жителям планеты не приходилось, как, например, землянам, покорять природу, бороться с голодом, холерой, засухой, наводнениями. Поэтому, очевидно, все технические достижения Арис шли от искусства и совершенствовали его… Возникла очень интересная, даже экзотическая форма общества, цивилизации, у которой техника искусства, образное мышление развились настолько, что само искусство превратилось уже в некое чародейство, всемогущую силу, для которой нет ничего невозможного. Жители Арис научились силой воображения не только придумывать героев, ситуации, пейзажи, различные предметы, но и могут делать этих героев и придуманный мир реальными. Они научились вписывать свои фантазии в действительность планеты, научились материализации, овеществлению образов”.

В “Вакансии”, вспомним, А.Шалин изобразил доведенный до логического абсурда технократический рай, в котором, в итоге, оказалось вакантным место человека. В “Путешествии Тимофея Авоськина…” писатель предложил другую фантастическую версию, когда человек становится способным пересоздать реальность на основе искусства. Но в сущности это две стороны одной медали: как то, так и другое без человека подлинно творческого, целеустремленного, — ущербно. На планете Синкс в “Вакансии” мы видим полностью копирующих, но оттого вовсе не заменяющих человека кукол. Арис же наводнили химеры примитивного обывательского воображения: “здесь на планете и в ее окрестностях развелось столько всякой нечисти — и бандиты, и контрабандисты, и пираты, и маньяки…”

Вся эта убогая, халтурная… вторичная реальность” воссоздается жителями Арис не без помощи землян. “Было время, когда наши звездолеты поставляли для жителей Арис (а многие материализованные объекты их воображения имеют своим источником земную литературу — А.Г.) в огромном количестве исторические и приключенческие романы, фантастические повести и детективы. Мы тогда не подозревали с кем имеем дело, и просто привозили требуемую информацию…”

Что ж, и в таком не совсем обычном свете можно предположить влияние одной цивилизации на другую. И дело не во влиянии как таковом, а в том, что всякие эскалация, экспорт пошлости, безнравственности, цинизма при отсутствии подлинно творческого начала рождают далеко небезопасные эрзацы и суррогаты псевдокультуры, убивающие самобытность и оригинальность.

Поучительную эту мысль автор иллюстрирует притчей, рассказанной возлюбленной Авоськина Терзалией. Однажды к известному на Арисе художнику пришел некто в сером и за огромную сумму заказал изобразить мираж. Если учесть, что “раж” на Арисе — денежная единица, а “ми” — обозначает миллион, то “неизвестный миллионер заказал картину, которая бы изображала миллион ражей — мираж. Так сказать, богатство в натуральную величину”. Художник взялся за дело. Он тщательно выписывал все новые и новые банкноты и алчно любовался ими. Заказ, наконец, он выполнил, но после этого, за что он ни брался, у него выходили только купюры. Художником быть он перестал.

Серый человек в этой притче — символ потребительского отношения к искусству, и приходит он к тем, кто забывает о высоком предназначении последнего, кто на халтуру разменивает свой талант…

Но проследим за дальнейшим развитием сюжета.

Посадка на Арис не прошла бесследно. Кто-то в отсутствие экипажа загружает в звездолет два контейнера с электронными “мышами-киборгами, которые в пути захватывают корабль и вынуждают экипаж совершить посадку на Свербу. Здесь и разворачиваются основные события повести, которые сводятся к следующему.

Военно-диктаторскому режиму, установившемуся на планете, земляне нужны для сборки и наладки савробов — киборгов новейшего поколения, способных из любого подсобного материала производить любые вещи, в том числе, если на то их запрограммируют, и оружие (что особенно прельщает свербских правителей). Захваченные в плен земляне ищут выход из создавшегося положения, а попутно вынужденно знакомятся с устройством здешней жизни. А оно заслуживает того, чтобы и нам к нему повнимательнее присмотреться. Вот как, например, описывает автор государственную структуру Свербы:

“Во главе правительства планеты стоит громдыхмейстер Хопс Двадцать Девятый Дробь Один… личность незаурядного темперамента, всеобщий благодетель, отец народа… Существует всепланетный парламент, в котором предствавлены три главные официальные силы общества Свербы: правительственная партия (или, как ее называют, Партия Всеобщего Процветания), оппозиционная (или Партия Умеренных Вздохов и Нежных Чувств) и так называемая партия “Молчаливое Серое Большинство”. Все программные различия между первыми двумя группировками сводились к количественным установкам. Так, правительственная партия собиралась, защищая интересы Свербы, завоевать ни больше, ни меньше как весь окружающий сектор галактики и устремиться дальше. Оппозиционная партия ограничивала свои притязания планетой Арис и десятком других планет близлежащей системы звезд. Молчаливое же серое большинство никакой определенной программы завоеваний не имело и всегда руководствовалось двумя девизами в своей политике. Первый девиз — “Когда нам хорошо — мы молчим”, второй девиз — “Мы молчим — потому что нам хорошо”. Как правило, “молчаливые серые” присоединялись к партии, стоящей у власти. Были в социальной организации общества Свербы и другие странности. Так, громдыхмейстер планеты, он же учредитель и вдохновитель правящей партии, одновременно считался и лидером оппозиции, а также избирался пожизненным почетным опекуном и меценатом партии “молчаливое Серое Большинство”, что якобы было необходимо “для сохранения единства населения Свербы перед военной угрозой с Ариса”. В чем она — никто на Свербе толком не знал, но верили в нее чиновники свято.

Сегодняшний, крепко политизированный читатель без труда найдет в картине государственной жизни Свербы черты многих существовавших и существующих на Земле политических режимов (здесь и доморощенный тоталитаризм сталинского пошиба, и пиночетовщина, и полпотовский социализм, и брежневский застой), а также явные приметы нынешних реалий. Говорит это о том, что перед нами собирательный, типизированный, хотя одновременно и гротескно-утрированный сатирический образ жестко-авторитарной власти, образ, сфокусировавший в себе все худшее, зловещее и антигуманное, что несли и несут в себе антинародные режимы.

В самом деле, разве не что-то хорошо знакомое звучит в свербских лозунгах типа “Если природа не отступает перед свербским гением, ее уничтожают!”, или “История — это то, какими бы мы желали видеть себя в прошлом!” И не программу ли “всеобщей идиотизации населения” осуществляли в свое время в полпотовской Кампучии, Китае времен “культурной революции”, да и в известные периоды и у нас тоже? И уж до боли знакомое ощущается в “грандиозных по своей нелепости проектах и планах”, находивших у свербских чиновников, отметавших “все более-менее рациональные и разумные решения”, горячую поддержку.

Я уж не берусь, дабы не утомить читателей, анализировать самих представителей свербской верхушки, хотя есть среди них очень яркие и колоритные экземпляры (один громдыхмейстер, живо напоминающий незабвенного Леонида Ильича Брежнева, чего стоит!), выписанные автором с убийственным сарказмом. Скажу лишь, что они обобщенный образ тоталитарной власти конкретизируют, углубляют, добавляя в него сочные сатирические штрихи. Являясь составляющими цельной картины, они, однако, имеют и вполне самостоятельное художественное значение, что выгодно отличает персонажей А.Шалина от героев произведений многих других фантастов.

Демонстрируя читателю галерею власть предержащих планеты Сверба в контексте общественно-политической ее жизни, автор не просто высмеивает, шантажирует, создает прозрачные ассоциации и параллели, но и подводит к серьезной и важной мысли: “Во Вселенной пока еще не появилось ничего более глупого и страшного, чем обладающие властью тщеславные дураки”. То, что это действительно так, с потрясающей силой сто лет назад доказал в “Истории одного города” М.Салтыков-Щедрин. Подтвердил это, заглянув далеко в будущее, используя научно-фантастические средства, и А.Шалин.

И снова вернемся к сюжету. Намеренно, нет ли, но повесть “Путешествие Тимофея Авоськина…” распадается на два сюжетных потока, один из которых связан с планетой Арис и Терзалией, а другой — со Свербой. В критический момент красавица Терзалия появляется на Свербе и спешит на помощь Тимофею Авоськину и его друзьям.

Как и почему оказалась здесь Терзалия? Она именно была “автором того нелепого приключенческого романа”, в который угодили земляне. “Планета Сверба, громдыхмейстер Хопс, генерал Ниве и другие — все они созданы воображением самой Терзалии… А потом туда, на Свербу, попали и мы, пришельцы из обычного мира. А затем и сама Терзалия уже в качестве героини своего же произведения (вспомним, жители Арис способны материализовать собственное воображение — А.Г.) кинулась нас спасать, пытаясь выправить свой же сюжет…” Иначе говоря, Терзалия стазвится как бы “редактором придуманных действительное ей”. А их в повести кое-где явный перебор, хотя, и; до отдать должное автору, в причудливости фантазии ему не откажешь, финала заранее не предугадаешь.

Правда, читая А.Шалина, иной раз ловишь себя на ощущении, что люди отдаленного будущего, а с ними разумные существа далеких планет, живут и действуют слишком уж по-земному, слишком по образу и подобию представителей страны Советов второй половины XX столетия. И невольно возникает вопрос — а нет ли тут авторской натяжки?

В какой-то степени — да. Но есть и своя логика. Помнится, С.Лем, размышляя о труде писателя-фантаста, писал: “В сущности, говоря о будущем и жизни на других планетах, я говорю о современных проблемах и своих современниках, лишь облаченных в галактические одежды”. Я думаю, что слова эти применимы и к А.Шалину.

К тому же, как мне показалось, А.Шалин в реализации своих замыслов не в последнюю очередь исходит из известной теории И.Ефремова, согласно которой жизнь разумной Вселенной, в будущем интенсивно осваиваемой человеком Земли, основана на принципах сходства и всеобщности процессов и явлений. То, что когда-то происходило или происходит на нашей планете, может по аналогии возникнуть в любом обитаемом уголке космического пространства.

“Не следует забывать, что все мы, в сущности, герои и соавторы одной и той же истории, которая называется историей человечества, а потому, помогая друг другу в беде и творя добро, мы исправляем наш общий сюжет”, — говорит на последних страницах повести “Путешествие Тимофея Авоськина…” капитан звездолета Прохор. Но меньше всего хотелось бы, чтобы читатель в этих словах увидел лишь вариацию классического — “весь мир — театр”. За внешней похожестью уже иной поворот мысли, за которым земной мир расширяется до бездонных пределов космоса, где, как и на Земле, все взаимосвязано, взаимозависимо, и нарушение единого космического сюжета — великой гармонии Природы — чревато непредсказуемыми последствиями.

Еще один, облаченный в “галактические одежды”, сатирический детектив с социальной начинкой являет собой повесть новосибирского фантаста Олега Чарушникова “Пункт проката”. Еще один, однако, увы, во многом знакомый по многим другим подобным произведениям. Все тот же молодой ученый в качестве главного действующего лица бороздит просторы Вселенной, все те же криминальные страсти на чужих планетах в исполнении уже неоднократно встречавшихся космических типажей… Даже плутовато-нахальный, хотя и преданный робот, словно взят напрокат. (Только у Шалина он зовется Филимоном, а у Чарушникова — Гришей).

Такая похожесть — беда не одного О.Чарушникова. Чем больше читаю я молодых фантастов, тем чаще ловлю себя на подозрении, что существует в их среде некая негласная биржа типовой научно-фантастической номенклатуры, которая снабжает готовыми литературными схемами и конструкциями или отдельными их узлами, стандартными НФ-шаблонами и деталями, вроде тех же прохиндеев-роботов или непременного бластера. Впрочем, есть в ассортименте и типовые идеи, и художественные приемы (желающие могут сравнить произведение О.Чарушникова с повестями А.Шалина, а его вещи, в свою очередь, с “Пленниками Черного Метеорита” А.Бачило и И.Ткаченко.

Меньше всего хотелось бы обвинять молодых фантастов в том, что они подглядывают друг у друга, заимствуют, списывают, однако факт остается фактом: похожести у них и в общем, и в частностях предостаточно.

Хотя, если вспомнить, что почти все они долгое время варились в одном котле НФ-клубов и творческих семинаров, связаны личными контактами, это не особенно и удивительно. Напротив, наверное, и не могло не сказаться, не сформировать какую-то общность взглядов, традиций, не создать спонтанно и научно-фантастическую литературную биржу. Так что, как видим, помимо положительной стороны творческого взаимовлияния молодых фантастов, существует и отрицательная, которая выражается в недостаточной самостоятельности художественного мышления, что грозит потерей индивидуальности, самобытности. Это, в свою очередь, при тесных корпоративных связях молодых фантастов может привести к тому, зачатки чего наблюдаются уже сегодня, — к унифицированности, обезличенности фантастической продукции, конвейерности, поточности ее изготовления. Я не берусь утверждать, что в творческой этой корпоративности корень зла. Просто хочу напомнить, что литература — дело штучное, а индивидуальность приобретается только в собственных художественных поисках, только под гнетом собственного строгого критического взгляда на свою работу и постоянных сомнений.

Банальности? Но они из ряда тех вечных истин, которые вроде бы прекрасно известны, но так же прекрасно забываются. Как, кстати, забывается и то, что первооснова любого художественного произведения — язык. Именно благодаря ему научно-фантастическая идея обретает живую плоть, а ее автор — “лица необщего выражение”. Однако как раз язык многих начинающих фантастов оставляет желать лучшего. И далеко не всегда потому, что очень уж коряво и косноязычно пишут (говорить скорей приходится о гладкописи), и не так, чтобы уж очень наукообразно и скучно — хватает и легкости, и раскованности, и ироничности, но… Читая и В.Пищенко, и А.Шалина, и, особенно О.Чарушникова (я уж не говорю о многих других, менее способных и интересных авторах), приходишь к мысли, что вот как раз для того, чтобы представить хотя бы в общих чертах, как станут изъясняться между собой персонажи будущего, молодым писателям воображения зачастую и не хватает. А потому и изъясняются они у них, в основном, на жаргоне интеллектуальных курилок НИИ и академических институтов 80-х годов двадцатого столетия.

Да и ассоциации у большинства героев молодежной НФ возникают слишком уж сегодняшние, от нынешнего быта неотъемлемые, будто и нет никакой временной дистанции. Я говорю не о проекциях на современность и не о параллелях с настоящим, а о конкретных ощущениях действующих лиц в передаче их авторов.

У того же О.Чарушникова, например, читаем, что межпланетный корабль, стоявший на дворе пункта проката, напоминал Пизанскую башню, “только не ту, красивую, итальянскую, а так… скорее водонапорную в каком-нибудь заштатном районном городишке, где летом, кажется, никто, кроме курей, не живет”.

Само по себе сравнение с водонапорной башней и курями вокруг никаких возражений не вызывает, но корректен ли образ во временном смещении почти на столетие, не оказывается ли он для второй половины следующего века глубоким и малопонятным анахронизмом? Ведь автор ведет повествование не от себя лично, а от имени своего героя.

Или вот обращается главный герой “Пункта проката” к читателю, давая портрет одного из жителей планеты Большие Глухари, на которой он очутился: “Представьте себе на минутку: Уинстон Черчилль, только жгучий брюнет и без сигары. Измаил очень стеснялся исторического сходства и отрастил себе грозные турецкие усы”.

Мне думается, что и сам-то О.Чарушников едва ли сможет отчетливо представить себе Черчилля. А вот инопланетянин Измаил, оказывается, может, да и настолько еще, что стесняется “своего исторического сходства”. Поистине чудеса!

Еще пример. Герой-рассказчик размышляет о том, что стоит только задуматься на работе о футболе, философии и т. п., как вызывают “затащить на этаж новый полуторатонный сейф! Приходится срываться с места и до конца дня топтаться вокруг стальной громадины с криками: “Заводи краем! На себя принимай! Бойся, падает!..” Без сомнения, очень зримая институтско-итээровская ситуация, но каким бы ни стремился показаться парадоксальным автор, никак не вяжется она с далеким будущим.

Как не вяжется, например, и такая деталь. “Я сидел в пилотском кресле, методично тер цепь наручников о напильник, зажатый в щели пульта управления”… — читаем мы, радуясь счастливому избавлению героя от инопланетной мафии, но тут же сомнение охватывает: уж, наверное, на космическом корабле, каким бы ветхим и допотопным он ни был, да еще при наличии умного робота, нашлись бы иные способы освобождения от наручников.

И подобных примеров в повести О.Чарушникова несть числа, что, конечно же, достоверности художественной ей не добавляет.

Вообще же стиль, язык и все, что касается художественного обеспечения научно-фантастических произведений — тема отдельного серьезного разговора, поскольку и у молодых, и не у молодых писателей это самое больное, самое уязвимое место. Это тот, часто непреодолимый барьер, который мешает фантастике из ширпотребовского чтива превратиться в настоящую литературу.

Одним из популярнейших образов у фантастов новой волны, пробующих свои силы в социальной сатире, стало изображение в том или ином виде командно-бюрократической системы, в чем мы уже успели убедиться по произведениям А.Шалина, А.Бачило и И.Ткаченко, О.Чарушникова. Однако если у них это лишь звено в художественно-образной структуре, то в повести красноярца Михаила Успенского “В ночь с пятое на десятое” подобный подход становится уже не листиком или веткой на художественном дереве, а самим стволом.

Вместе с героем-рассказчиком, отправившимся искать средство от “кровососущих”, то бишь клопов, мы попадаем в некую чиновничье-бюрократическую Управу в виде гигантской башни-цитадели, где знакомимся с целой галереей типов, порожденных, по едкому, но меткому определению автора, “эпохой попустительства и развитого алкоголизма”.

Вот техника-грубиянка, которая понимает, что она в большом дефиците и оттого “ей за хамство ничего не будет, вот и старается, чтобы посетители не забывали, где находятся”. А вот архаичный, но все еще живучий “человек в белых бурках” — специалист по “прорывам, проранам, узким местам”. Колоритен и некто “невеликий”, словно хамелеон меняющийся и перестраивающийся по команде сверху. Есть в этой галерее и горе-знатоки русского языка, ориентирующиеся на газетные штампы, и кинодеятели, работающие не на зрителя, а на “закрытые просмотры”… Все они, несмотря на фантастическую условность и сатирический гротеск, очень узнаваемы, жизненно убедительны и очень точно отражают свое время.

Избранная автором композиция — путешествие главного героя по “лабиринту порядка” — дала возможность вскрыть и высмеять самые различные общественные пороки. Мы видим, как пустяковое дело превращается в неразрешимую проблему, но видим и то, что раздувание проблемы (суть ее уже не важна) становится смыслом существования многочисленных подразделений бюрократической системы.

Блестяще, на мой взгляд, М.Успенский доказывает это в главах “Теперь об этом можно рассказать” и “Во храме науки”. В первой демонстрируется изощренная — и беспардонная одновременно — демагогия, рядящаяся под перестроечные лозунги и призывы. Во второй — сарказм автора направлен на приспособленчество и цинизм лженауки, для которой все таинства и проблемы природы, ею исследуемые, не дороже родного академического пайка.

Есть в повести “В ночь с пятое на десятое” образ некоего Страмцова, именем которого, как волшебной палочкой, герой-рассказчик открывает самые хитроумные бюрократические запоры. Это — образ-пароль, образ-символ, своего рода геральдический знак бюрократии, и по сей день гигантским спрутом охватывающей всю нашу жизнь. Не случайно образ этот у М.Успенского насколько многолик, настолько и неуловим в своих конкретных проявлениях и обличье. Он, видим мы, следуя за рассказчиком по этажам Управы, везде, во всех сферах, ибо он — и идеология, и дух, и мораль бюрократии, которая в своем существовании опирается на ложь, цинизм, двуличие, примитивно-обывательскую психологию и махровую демагогию.

И не осилить, не порвать эти вязкие, липкие путы, убеждает нас автор повести, пока не назовем мы все своим именем, пока честный человек во всеуслышание, во весь голос не заявит о себе и не будет действовать на наше общее благо от своего доброго, честного имени, которое только одно и способно повернуть бюрократическо-обывательскую цитадель, воздвигнутую страмцовыми. Именно в тот момент и достигает повесть “В ночь с пятое на десятое” кульминации, когда вконец запутавшийся и отчаявшийся герой-рассказчик вдруг вспоминает, что он ведь не только от “кого-то”, но и сам по себе есть “кто-то”:

“— Да плевать я хотел на вашего Страмцова! — закричал я. — Кто такой этот Страмцов? Проходимец, такой же, как вы все тут! Да вы знаете, кто я сам-то такой? Колесников я, Геннадий Илларионович! Мастер участка сборки! Ясно вам? Колесников! Колесников!”

Не буду утверждать, что М.Успенский создал совершенно необычное произведение. Корни и истоки здесь те же, что и у А.Шалина — М.Салтыков-Щедрин; М.Успенский по внешнему рисунку даже ближе к великому сатирику, поскольку работает в манере “бытовой фантастики”. Но, продолжая традиции, молодой писатель небезуспешно наполняет старые мехи новым, злободневным содержанием, собственным, свежим и обостренным ощущением эпохи.

Дух М.Салтыкова-Щедрина витает и в цикле рассказов А.Бушкова, который по заглавию одного из них можно назвать “Из жизни пугал”. Это нечто вроде политических сказок, герои которых — а это известные деятели Сталин, Берия, Каганович, и современные ответпартработники, генералы генштаба и даже британские лорды, то есть, иначе говоря, номенклатура высокого класса — живут в сказочно-фантастической атмосфере, сатирически преломляющей как исторические, так и сегодняшние реалии нашей общественно-политической жизни.

Заглавный рассказ “Из жизни пугал” написан вообще в чисто анекдотическом ключе. На своей даче в Кунцево генералиссимус Сталин никак не может накормить манной кашей внука. Но вот является пред его ясные очи Лаврентий Павлович с мешком. “Нэ будешь есть кашу — забэрет!” — стращает внука Сталин, и эффект превосходит все его ожидания: “…внук съел кашу мгновенно, чуть ложку от страха не проглотил”. Обрадованный генералиссимус тем же макаром перевоспитывает беспутного сына Василия, который тут же пообещал “переболеть без похмелки и выдал запасы спиртного”. Так же Берия с мешком действует и на Кагановича, обещавшего совершить нереальное — построить на Севере металлургический комбинат за месяц. Что ж, Берия с мешком — не такой уж сказочный кошмар для миллионов тех, кому “посчастливилось” жить с ним в одно время. Не находится человека с мешком лишь для самого Лаврентия Павловича — изворотливого мракобеса и садиста, чувствующего себя в полной безопасности в тенетах тоталитарной системы, глубоко вросшей в нашу жизнь, буквально во все ее структуры, а кое-где и процветающей до сих пор.

Например, в армии, о чем нынешняя пресса много и охотно пишет, сводя, правда, чаще всего ту же, например, “дедовщину” к казарменным взаимоотношениям рядового состава и опасаясь заглядывать на верхние этажи военного здания. А.Бушков в рассказе “Как хорошо быть генералом” поступает наоборот.

Некоего полковника Жмакова, добросовестно служившего в энской части, удостаивают звания генерал-майора и переводят в генштаб. И здесь он сталкивается со столь же невероятным, сколь и очевидным — “разнузданной дедовщиной”, о которой он раньше только слышал, но считал “нетипичным” явлением.

“Тяжко служить Жмакову в генштабе. В столовой у него “деды” отбирали черную икру и омаров, потому что салаги генштабовские должны были пробавляться одной финской колбасой да ананасами в банках. Золотое шитье на погонах “деды” меняли каждый понедельник, а красть шитье в каптерку посылали, понятно, Жмакова… То приходилось Жмакову зубной щеткой стирать с экрана телевизора натовские танки, то по часу дуть на лампочки сверхсекретного пульта — чтобы лучше горели, объясняли “деды”…”

Ситуация, конечно, парадоксально гротескная, сатирически-утрированная, даже фантастическая. Но фантастическое здесь лишь то, что “дедовщина” оказалась не на привычной нам ступени военной лестницы. Перенеся “неуставные” отношения из солдатской казармы в генштаб, автор, думаю, не ушел от правды жизни, скорее наоборот, с помощью такого перевертыша еще больше правду эту оттенил и утвердил нас в мысли, к которой мы и сами давно были склонны: “отдельные нетипичные явления” на самом деле самые что ни на есть типичные, ибо рыба тухнет с головы, и что сами-то эти явления — не что иное, как отрыжка отношений в казарменном социализме, отношений, которые многие десятилетия считались нормой. И не случайно, когда Жмаков бросается искать защиту у своей близкой к высоким кругам, заслуженной партийной бабушки-революционерки, он наталкивается на полное ее непонимание и даже неприятие. Старая революционерка Марксина Робеспьеровна, совсем в духе иных нынешних радетелей “несокрушимой и легендарной”, незыблемо канонизированной Советской Армии, защищающих ее от любых критических стрел, задает внуку суровую трепку, обвиняя его в клевете на родные вооруженные силы и очернительстве. Больше того, она сигнализирует на родного внука “куда следует”, не ограничиваясь моральным внушением как истинная дочь воспитавшей ее системы. И вот — развязка (тоже, кстати, достаточно типичная!): Жмаков, украв в отчаянии автомат, пускается в бега.

Марксина Робеспьеровна — женщина, конечно, реликтовая, но в своем ревностном охранении “идеалов”, судя по немалочисленной рати нежелающих “поступиться принцами”, резко обозначившихся и на XXVIII съезде КПСС, и на Учредительном съезде Российской компартии, — отнюдь не одинокая. Они с ненавистью смотрят на происходящие демократические перемены, их душат ностальгические слезы по благословенным временами “железной руки” и “демократического централизма”, они продолжают беречь и лелеять своих идеалов-скакунов, надеясь на лучшие времена.

Таких вот пастухов, сошедших со сцены бумажных идеалов, и показывает А.Бушков в рассказе с весьма многозначительным названием — “Брежнин луг”. Писатель стилизует его под тургеневский “Бежин луг”. И делает это, надо сказать, изящно, остроумно, добивается весьма сильного художественного эффекта перенося на почву классической лирической новеллы ортодоксальные, мрачные фигуры, лишенные не только чувства прекрасного, но и вообще духовного начала.

“Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней, за охотников. Это просто были ответственные работники, которые стерегли табун Идеалов, — коней вроде Пегасов, только красного цвета, в золотистых цитатах. Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун Идеалов — большой праздник для ответработников. Мчатся они с веселым гиканьем и криком, горяча Идеалов, высоко подпрыгивают, звонко хохочут, мелькают цитаты, мелькают… И даже верится в эти минуты неподдельного веселья, что ответработники, как рассказывают мудрые старики, произошли от нас с вами…”

В общем-то, и одной этой картинки достаточно, чтобы в целом составить представление о пастухах Идеалов. Но автор еще и каждому из пятерых сидящих у костра (они олицетворяют собой тот или иной тип ответработника) дает убийственную характеристику. Вот какой награждает, например, старшего их них — Федю:

“Он принадлежал по всем приметам к тем страдальцам, что вынуждены по служебной необходимости годами жить на разлагающемся Западе, о чем они сами с плохо скрытой брезгливостью и тоской вещают с телеэкрана, устроившись возле какого-нибудь псевдодостижения псевдокультуры вроде Эйфелевой башни”.

Следуя классику, А.Бушков не только присматривается к бедным своим пастушкам, потягивающим коньяк и закусывающим снедью, о которой герой-рассказчик говорит, что он и не знал, “что такая бывает на свете”, но и прислушивается к их разговору.

А разговор их невесел. Все труднее пасти и беречь Идеалы. Зыбок стал Брежнин луг и меньше на нем роскошного корма. Все чаще и чаще дает о себе знать нечистая сила перемен. Да и признаки беспокоят. То Дедушка (Ленин) в прозаседавшемся райкоме возникнет, гневаться начнет, железного Феликса на их голову насылает, то Осип Виссарионович пожалует. Но этот, правда, свой мужик. Не зря вспоминают о нем пастухи с придыханием и чуть что — крестятся со словами: “С нами краткий курс!”.

Впрочем, не признаки прошлого слишком уж их пугают, а нынешние бесовские наваждения вроде Сашки — “такой человек удивительный, который придет, и ничего сделать ему нельзя будет. Захотят ему, например, глаза отвести, выйдут на него с липовыми отчетами и повышенными обязательствами, а он как глянет — и сразу поймет, что глаза ему отводят. Ну, и будет он ходить по селам и городам и все переделывать, ну, а сделать ему нельзя будет ничего”.

В финале рассказа мимо уходящего от костра героя-рассказчика проносится табун отдохнувших Идеалов, отчего “все незыблемым казалось ненарушимым”. И невесело, неуютно, даже жутковато как-то становится от этой картины — а ну как вернутся, настигнут и стопчут в едином революционном порыве?!

История, рассказанная А.Бушковым в новелле “Казенный дом”, покажется кому-то чистейшей выдумкой, плодом изощренной авторской фантазии. И, в общем-то, это действительно так. Тем не менее, на мой взгляд, из всего цикла это едва ли не самый реалистический при всей его фантасмагоричности рассказ. Чтобы сделать такой вывод, достаточно вспомнить еще недавнюю развеселую жизнь партийной элиты, устраиваемые ею (да не дадут мне соврать бывшие секретари всех рангов и уровней, ныне персональные пенсионеры союзного значения) феерии в разных там “охотничьих избушках”, спецказенных дачах с мировым уровнем комфорта и т. д. Конечно, каторжный централ с кандалами и прочими атрибутами царской ссылки, который возвели остроты ощущений ради партийно-советские лидеры некого города Зачуханска, пресытившиеся “развлечениями и деликатесами по причине их неимоверной доступности”, — это, быть может, действительно суперфантастика, но, с другой стороны, на что только не пойдешь от “скуки великой” и полной оторванности от реальной жизни. А скуку эту в рассказе А.Бушкова предельно контрастно высвечивают такие вот, к примеру, хотя и удивительные (фантастика все-таки!), но совершенно точные и логичные штрихи в поведении партийных персонажей:

“Первый секретарь Зеленый с превеликими трудами раздобыл черно-белый телевизор и смотрел “Сельский час”.

Или:

“Предисполкома Мазаный, ошалев, ударился в извращения: забрел в рабочую столовую, скушал там “котлетку с макаронами” и чуть не помер с непривычки”, а “прокурор Дыба в старом ватнике вторгся в котельную, распугав дегустировавших стекломой бичей, отобрал у трудяги Поликратыча лопату и принялся шуровать уголек, громко, объясняя, что он не пьян, что маленькие зелененькие диссиденты вокруг него на сей раз не скачут, а просто подыхает он от тоски”.

Такого рода штрихи и детали позволяют А.Бушкову емко и концентрированно выразить суть изображаемых им сатирических образов, а нам, читателям, — составить о них ясное и однозначное представление.

И, наконец, еще об одном рассказе цикла — о “Курьезе на фоне феномена”. Он несколько отличается от остальных тем, что автор использует в нем уже чисто научно-фантастический прием.

На город падает метеорит, что вызывает удивительный феномен — “локальное кратковременное пресечение различных временных пластов”. В результате происходит ряд невероятных вещей, в частности, с главным героем рассказа Мявкиным — партийной номенклатурой среднего звена.

После падения метеорита с ним произошел крайне неприятный для него инцидент по дороге на службу он вдруг столкнулся с… агентом царской охранки, был с пристрастием допрошен, выдал, как на духу, все служебные секреты и, наконец, дал “расписку о сотрудничестве” с означенным учреждением, получив в качестве аванса несколько царских купюр.

Выводы автор предлагает сделать самому читателю. Да они, впрочем, и очевидны. Что касается дальнейшей судьбы Мявкина, то он, конечно, сильно переживал вначале, но потом узнав из соответствующей литературы, что подобные феномены случаются раз в миллионы лет, успокоился.

Зато не на шутку встревожился сам автор, вывернув наизнанку гнилое и продажное нутро своего героя, которое тот содержит в строжайшей конспирации, на людях демонстрируя положенные по штату “ум, честь и совесть нашей эпохи”. Оттого, видно, и завершается рассказ “Феномен на фоне курьеза” не индифферентной точкой, а обеспокоенным вопросом-восклицанием: “Братцы, неужели отсидится, сволочь”? Неужели отсидится, двуликий Янус и снова начнет в свете последних решений и постановлений звать нас “вперед к победе коммунизма?” — передается и нам, читателям, авторская тревога.

Да, собственно, для того и рассказывает А.Бушков нам свои веселые фантастические истории из жизни политических пугал, чтобы, высмеяв и заразив своей тревогой, остеречь от легкомысленно-беспечного беспамятства о днях минувших, тем более, что нет сегодня твердой уверенности в необратимости происходящих перемен.

Не все как читателя греет меня в творчестве молодых сибирских фантастов. Но то, что не уходят они от сложных социальных, политических, морально-нравственных и даже философских проблем, безусловно, радует. Как радует и разнообразие подходов к их осмыслению и отображению. И вообще, как я заметил, серьезно работающие молодые авторы не только стремятся избежать наезженной колеи, но и небезуспешно испытывают себя в самых различных формах. Тот же, скажем, А.Бушков, уверенно чувствует себя в любом формальном облачении. А один из соавторов приключенческо-романтической повести “Пленники Черного Метеорита” И.Ткаченко, “отколовшись” от своего компаньона, обращается к философской притче.

Впрочем, ее элементы проступают и в той совместной их с А.Бачило работе. Вспомним образ Черного Метеорита — странствующего отшельника Вселенной. Совершенно очевидно, что несет он в себе некое философское начало. И вот новая повесть И.Ткаченко — “Путники”.

Путники, Странники, Пилигримы… Одержимые страстью вечного движения (движение — абсолютно, всякий покой — относителен), без которого нет развития и продолжения жизни, они становятся-то подданными Дорог, вечного Пути, потому что лучше и острее других понимают это.

Один из таких Путников, старик по имени Данда, приходит к вождю некогда могущественного, но сильно ослабленного междоусобицами племени Гунайху и предлагает увести его людей в края, где прекрасные условия для жизни и нет врагов — на землю обетованную.

Так начинается одна из четырех взаимосвязанных глав-новелл, стилизованной под историческую легенду. Данда выполнил свое обещание, но Гуйнах не поверил, что сделал он это бескорыстно, без камня за пазухой. Он видит умысел, заговор и убивает Путника, хотя вся-то корысть Данды была в том, чтобы люди отбросили груз прошлых обид и ошибок, вражды и начали жить с чистого листа, заложив для будущих поколений добрую и справедливую, подлинно нравственную основу. Но совсем другие виды на жизнь на новой земле у вождя племени.

“— Я назову эту землю Гуйнахорн — земля Гуйнаха! — говорил захмелевший вождь. — Построю в долине меж холмов город и обнесу его крепкими стенами! Я выставлю сторожевые посты в горах, и никто не пройдет в нашу землю незамеченным!

— Зачем посты и стены! — возразил Балиа, брат вождя. — Здесь нет никого, кроме нас, все враги остались за морем…

— Нет врагов? — рявкнул Гуйнах. — Враги всегда есть!.. Здесь наш дом и у этого дома должны быть крепкие стены”.

Две совершенно противоположные позиции. Одна — желание видеть свободу для всех. Другая — везде и всюду видеть врага, создавать его образ даже там, где его и быть не может. Позиции эти размежевали братьев. Но самое печальное — преследующий вождя тотальный образ врага не позволил ему и его народу жить по-новому. Земля была новая, первозданная, но существовать на ней Гуйнах собирался старыми способами. И заложил он здесь не только крепостные стены и сторожевые посты, но и нечто гораздо большее — основу будущей государственности, идеологии, будущий образ врага, на замкнутость и самоизоляцию, на всеобщую подозрительность и нетерпимость к инакомыслию.

В следующей главе повести как раз и рассказывается о том, каким же стало общество, основы которого заложил Гуйнах. А превратилось оно в серую, раболепно-послушную, но и агрессивную в верноподданническом запале по отношению к инакомыслящим массу.

Читая повесть “Путники”, можно искать и находить параллели с конкретными историческими реалиями, но, полагаю, для автора само по себе то или иное сходство было все же второстепенной задачей. Важнее донести до читателя актуальную для любой эпохи, любого народа мысль о губительности жесткого (тем более заведомо тенденциозного, искажающего объективную реальность) идеологического излучения.

В душе героя второй главы-новеллы Джурсена, например, оно рождает моральную и нравственную раздвоенность. Ощущая глубоко в себе тягу в свободе, внутреннюю готовность вырваться за кордон Запретных гор, Джурсен тем не менее и в силу своего общественного, идеологического воспитания, и по сути будущей профессии — отыскивать и карать “отступников” — способствует искоренению духа свободолюбия.

Но уже здесь, во второй главе повести автор показывает, что в недрах послушно-лояльной массы начинает тлеть и разгораться уголек свободы. А в третьей новелле мы становимся свидетелями того, как прорывается, наконец, искусственно созданная государственная сфера.

Знаменателен финал повести. Лейтенант брошенной в панике властями заставы, охраняющий один из выходов из страны, решается взорвать отгораживающую от внешнего мира каменную стену. Подготавливая взрыв, он вдруг встречает неизвестно как здесь оказавшегося глухонемого мальчика. Лейтенант взорвал стену, но и сам был убит шальной пулей из толпы. А толпа стояла у взорванной стены, “но ни один не находил в себе силы сделать шаг вперед”. Сделал его… глухонемой мальчик. И повел за собой людей…

“Он был глух и не слышал лживых истин. Он был мал и не успел совершить ошибок. Он был бос, чтобы чувствовать землю под ногами. Одежда его была цвета неба над головой; волосы цвета песка в пустыне, совесть чиста и душа исполнена любви к людям, которых он пришел спасти.

И люди сняли обувь, чтобы почувствовать землю под ногами, и пошли за ним, чтобы жить там, куда он их приведет, и ждать, когда отверзнутся уста его, и он скажет Истину. Лучшие из них стали его учениками и доносили до людей его волю и карали ослушавшихся. И будет так во веки веков”.

Я привел четвертую, заключительную главу повести целиком. По форме это цитата из некоего мифического “Откровения Пустынника”. Такого же рода отрывки из “святых книг” предваряют и вторую главу.

Для чего же понадобились автору эти, под “священное писание”, стилизации религиозных текстов? Для пущей оригинальности? Вовсе нет. Мне кажется, что, давая, условно говоря, действительную канву событий и противопоставляя ей легендарно-религиозную, тенденциозно-идеологическую ее интерпретацию, И. Ткаченко показывает механизм рождения религиозных символов, легенд, толкований, с помощью которых в угоду власть имущим, их политическим и идеологическим догмам искажается подлинная история.

“Откровение”, заключающее повесть “Путники”, вызывает и такой вопрос. Почему толпа увидела именно в глухонемом, случайно оказавшемся здесь мальчике божье знамение, нового пророка, и пошла за ним? С одной стороны — недоразумение, стечение обстоятельств: ни о чем не подозревающий ребенок, ничтоже сумняшеся, бестрепетно перешагивает пролом в стене, своим поступком как бы расколдовывая, выводя, из оцепенения толпу, не решающуюся переступить рухнувшее табу. А с другой — та же самая толпа, мечтающая вырваться за пределы старого мира, к осмысленному, целенаправленному движению в запредельном пространстве попросту не готова. Любой толщины и крепости стену сломать легче, нежели самостоятельно и осознанно уйти от идеологических и психологических стереотипов. Массовое сознание, наверное, потому и массовое, что заранее готово отдать себя во власть кумира. Вот почему с такой охотой и надеждой толпа, задавленная рабской привычкой быть послушно ведомой, ждет своего лидера, мессию. И готова увидеть его в ком угодно, лишь бы созвучен он оказался в нужный момент ее настроениям, ее нехитрым представлениям о благе и мечтам, лишь бы взял на себя смелость начать желанное движение из опостылевшего замкнутого кольца.

Но и это, новое движение, не ставшее свободным и самостоятельным, не обретшее качественно иной концепции бытия, так и остается по существу движением по кругу, по более, может быть, широкому и просторному, но кругу, о чем как раз и свидетельствуют последние строки “Откровения”. Ведь и нового своего поводыря толпа, перешагнувшая пролом в стене, быстренько канонизировала, возвела в ранг святых, снабдив его подобающим житием, вложив в его уста необходимые догмы и “истины”. И вот уже наиболее ретивые “доносили до людей его волю и (обратим особое внимание на эти слова — А.Г.) карали ослушников”.

Итак, все возвращается на круги своя, хотя, вероятно, Гуйнах, убивая Данду, и не подозревал, что пресекал смертью этой свободное развитие своего народа и обрекал его на замкнутую эволюцию с неизбежным духовным вырождением в итоге. Но ведь и народ, — невольно думаешь, читая повесть И. Ткачен-ко, — не должен жить с одной лишь волей божьей, иначе “воля” эта обернется для него ярмом.

С помощью И.Ткаченко “Путники” во многом перекликается прозаический цикл красноярского фантаста Евгения Сыча — “Знаки”, “Соло”, “Трио”, который так же характерен притчевой емкостью и многозначительностью, философской наполненностью.

Действие его произведений тоже отнесено в некое условное историческое прошлое. Герой рассказа “Знаки” Анаута изобрел письменность, что сулит народу и государству неисчислимые выгоды, предопределяет качественно новый, гораздо более высокий уровень развития. Однако правители страны думают по-иному: они усмотрели в открытии алфавита ересь, угрозу подрыва государственных устоев, и суд инквизиции приговорил ученого к сожжению на костре.

“В своей гордыне решил ты, что сын Бога (Верховный правитель — А.Г.) был глупее тебя, раз не дал этих знаков-букв столь способных, по твоему разумению, облагодетельствовать человечество. Ты кощунствуешь, твои измышления кощунственны в самой основе”, — внушают инквизиторы Амауте, полагая, что уже само то, что ценная идея исходит не от “отца народа”, всевидящего, всепонимающего, а от простого смертного, — преступно Да и сама идея, поскольку она не выдвинута “отцом народов”, ложна, антиобщественна и не имеет права на жизнь.

Впрочем, намеренный отказ от прогрессивной идеи не есть в данном случае следствие тупости и беспросветного невежества Верховного правителя и его окружения. Скорее это тонко рассчитанный политический ход, что подтверждается в рассказе “Знаки” беседой по этому поводу “двух солнц” страны инков — племянника и дяди — Инки, Верховного правителя, “отца народов”, и Верховного жреца, главного идеолога государства.

Оказывается, сам Инка ничего крамольного в письменности не видит. Исключительно опасной считает ее Верховный жрец, потому что он и правящая верхушка с письменностью, когда “любой человек в состоянии овладеть значением букв”, теряет монополию на информацию — важнейший инструмент воздействия на массы.

Выясняется, что Амаута — не первый, кто придумал алфавит. Еще несколько веков до него письменность уже зарождалась, но была запрещена основателем царской династии инков. И Верховный жрец, напоминая об этом правителю, уверен, что такой запрет необходим, “иначе мы выпустим знание из стен правительственного дворца, и тогда его не сдержат никакие границы”. А это ведет к тому, что “если сегодня народ слышит правду только от наших глашатаев, воспринимает ее на слух и принимает к сведению даже не очень размышляя о ней, — все равно мысли скоро забываются и особого значения не имеют, — то узнав письменность, они смогут фиксировать информацию, обмениваться ею… Устная история, хранителем которой сейчас являются наши жрецы, отсеивает все лишнее, отделяет зерна от плевел и уже в таком виде передает следующему поколению. Мы бережем чистоту истории и ее соответствие авторитету династии. Прямо — должны быть уверены, что народ пользуется только этим, чистым знанием, а никаким иным. Лояльность обеспечивается всеобщей и полной ликвидацией всякого самопроизвольного знания, всякой незапрограммированной мысли”.

Как это все знакомо нам по собственной, а не мифической, не фантастической истории нашей страны’ Впрочем, монополия на знания и информацию, их жестокое дозирование и регулирование в соответствии с правящим курсом, всегда были характерным признаком любого тоталитарного режима, теми крепкими политическими вожжами, с помощью которых можно было управлять историческим процессом, подправляя, сглаживая, рафинируя его. И важнейший этот признак Е.Сычу удалось почувствовать и передать в своем рассказе.

Но все это, так сказать, высший трагедийный слой в рассказе “Знаки”. Автор же дает нам художественный срез трех уровней трагедии личности, не совпавшей с общественно-политической системой. В трагедии этой задействованы, помимо властной верхушки, народ, масса, а также некий средний слой, олицетворяемый в “Знаках” фигурой лейтенанта, приставленного охранять место сожжения Амауты. Если народ в рассказе можно уподобить той легендарной старушке, которая не по злобе, а по дремучему невежеству подбросила полешек в костер Галлилея, то готовый на все ради карьеры лейтенант представляет собой не менее мрачную и грозную в своем черносотенном мракобесии силу, нежели жрецы.

Лейтенант прекрасно осознает, что для его сословия, в отличие от народа, письменность вовсе не благо, так как овладев знаниями, ему составили бы жесткую конкуренцию те. кто пришел бы в армию по призванию, а не получал, как он, чины и звания по наследству. Так что для него Амаута — Ераг даже более конкретный, более личный, нежели для высших кругов. И не случайно лейтенант решается на отчаянный шаг — становится десятым в команде поджигателей (по закону костер должны одновременно со всех сторон запалить сразу десять добровольцев. Даже если не хватает одного, казнь отменяется).

Смущают в рассказе Е.Сыча опять-таки некоторые языковые издержки. Перенеся действие в глубь веков, автор иной раз заставляет изъясняться своих героев совершенно современным штилем. Так, “два солнца” беседуют, словно это нынешние члены Политбюро ЦК КПСС, а средневековый ученый Амаута говорит, например, лейтенанту “Зря, что ли, тебя двадцать лет калорийно кормили и квалифицированно учили”. Подобного рода осовременивание языка вызывает определенное недоверие.

Правда, есть у автора довольно веское смягчающее обстоятельство — он не настаивает на какой-то конкретной исторической эпохе! “… я даже не знаю, что это за время, где его начало и конец. Возможно, что оно даже и не существовало вовсе, либо — но это только предположение! — что оно бесконечно”.

Данное признание есть не только попытка оправдания исторической неконкретности рассказа, но и подтверждение тою главного художественно-философского вывода, который без труди просматривается в произведении, торможение общественного прогресса в угоду политическим или религиозно-идеологическим мотивам — увы, не исключение и может при определенном стечении обстоятельств возникнуть в любое время, в любую историческую фазу.

В повести “Соло” Е.Сыч предлагает несколько иной вариант существования личности — когда перестают действовать привычные, четко регламентирующие жизнь общественные законы, когда человек попадает как бы за пределы общепринятой морали и остается один на один с собой и особыми обстоятельствами существования. И тогда может оказаться, что прямая дорога к цели (свободе ли, к успеху) далеко не самая короткая, если идет она через нравственное падение, если в пути теряется в человеке человеческое.

Высокопоставленный чиновник империи инков (а историко-фантастические декорации здесь, в принципе, те же. что и в предыдущей повести Е.Сыча) по имени Рока за участие в политическом заговоре подвергается жестокому наказанию — сбрасывается в каменный колодец-пропасть, по дну которого течет горный поток. Рока, благодарение судьбе, удачно минует при падении камни, попадает в поток, выплывает на голый островок. Он питается моллюсками из потока, но, в сущности, обречен. Есть, правда, выход в виде конца свисающего с вершины скалы каната, но он высоко, чтобы допрыгнуть до него, нужны немалые силы, а это немыслимо при скудном питании.

Но вот, спасшись подобно Роке, появляется на островке плебей Чампи. Разные они совершенно люди. Один — умный, образованный, можно сказать, интеллигентный. Другой — “крохотной вороньей душой, полной ненависти”, лишенный каких бы то ни было моральных принципов. Чампи мог “нарушить закон уже потому, что его на миг возвысило бы в собственных. глазах, дало ощущение превосходства над остальными. Рока этого не понимал. У него самого никогда таких побуждений не было, и если существовали законы, которые его не устраивали, то он лично предпочел бы не нарушать их, а добиваться изменения в самих законах”. Но судьба свела их вместе, более того, поставила в жесточайшие условия выживания. И что же? При внешней несовместимости не так-то и далеко оказались они друг от друга. Добропорядочный Рока сначала закрывает глаза на то, что Чампи убивает еще одного, спасшегося от казни, несчастного, а потом — о, ужас! — соглашается и съесть его на пару с Чампи. И не от страха перед последним. Просто внутренне он уже готов к этому.

Е.Сыч верно подмечает, что “в подавляющем большинстве случаев выполнение приказа означает, что исполнитель — пусть непроизвольно, пусть неосознанно, инстинктивно, подкоркой, нет, даже не подкоркой, а самыми тайными ее уголками — был согласен с приказом”. Отсутствие прочного нравственного стержня и душевная аморфность приводят к тому, что оказавшись за пределами “лабиринта порядка”, направлявшего его в нужную сторону, да еще в ситуации выбора между жизнью и смертью, неволей и свободой, Рока на наших глазах становится перевертышем. Хотя… может быть, просто самим собой настоящим, лишенным всяких вуалирующих наслоений. Не в пример, если вспомнить “Знаки” несгибаемому, неподвластному инквизиторскому огню Амауте, оказавшемуся в не менее трагическом положении.

Приняв из инстинкта самосохранения мораль Чампи, Рока постепенно входит во вкус убийства и каннибальства (кстати, в конце концов убивает и своего напарника), и вот наступает день, когда окрепнув, набравшись сил на людоедском промысле, он смог допрыгнуть до каната и выбраться по нему из пропасти. Как желанная награда, венец помыслов, на вершине его ожидают ему теперь принадлежащие носилки Верховного жреца и свита. Вершина власти и успеха у его ног.

Но прочна ли власть? Рока долго не размышляет, как сие испытать. Он приказывает одному из слуг убить другого. Приказ незамедлительно исполнен, и Рока чувствует громадное облегчение, а нам совершенно очевидным становится, каким будет дальнейший путь новоиспеченного жреца, что будет проповедовать он своей пастве. Убийство, каннибальство стало его способом существования, его моралью и нравственностью.

Вспоминается известный рассказ О.Генри “Дороги, которые мы выбираем”. В сущности, и в нем о том же: предательство, кровь друзей и близких, насилие ради достижения цели, попрание человеческого в человеке — вот зачастую какой ценой становятся “сильными мира сего”. Уже своими средствами Е. Сыч продолжил и развил эту, наверное, всегда актуальную тему. И небезуспешно.

Из всего цикла Е.Сыча повесть “Трио”, пожалуй, наиболее аллегорична и мифологична. К тому же и особо затейлива по своему стилистическому и композиционному рисунку. Сюжет повести скачет, дробится на отдельные мифологизированные истории-эпизоды либо иллюстрации к высказываниям и сентенциям персонажей. А порой и автор собственной персоной вклинивается в художественную плоть, переключая ее на себя, свои личные ассоциации (например, начало главы “Бред”), еще более усложняя восприятие и без того непростого в силу аллегорическо-философского подтекста произведения. Из всех трех повестей цикла “Трио” еще и самая у Е.Сыча экспериментаторская. Но экспериментаторство здесь не самоцельно, не просто способ самовыражения Автор пытается отыскать все новые формы и средства, чтобы привлечь читательское внимание к важной для него мысли о вневременности и всеобщности кравугольных проблем человеческого бытия’ добра и зла, любви и счастья пастырях и паствы.

Проблемы эти в повести “Трио” возникают не из искр каких-то конфликтов (в традиционном понимании конфликтов здесь вообще нет), не на крутых сюжетных поворотах, а, как Ева из ребра Адама, из существа самих персонажей, которые представляют собой некие аллегорические фигуры, несущие в себе как философский, социальный, так и нравственный смысл.

Главные действующие лица повести “Трио” — непобедимый когда-то воин, а теперь бессмертный отшельник У, его сын Я — возмутитель спокойствия, старый знакомый. У — Пастырь, скитающийся по дорогам и проповедующий добро и мир При первом знакомстве с ним, наверное, могут возникнуть некоторые прямолинейные ассоциации. Ну, скажем, если У занимается самобичеванием, осоложась в процессе побоев, то, значит, он символизирует битый-перебитый, но только крепнущий от этого русский народ, или непротивление злу. Пастырь может быть воспринят как Христос. Но я бы не спешил с такого рода параллелями. Е.Сыч не так прост Его персонажи многозначительны, а его собственное отношение к ним как носителям определенных идей, символов, линий поведения тоже достаточно сложно, о чем говорит хотя бы та ирония, которая сопровождает описание их жизни, их деяния, ирония, заставляющая сомневаться в избранном ими способе существования, а заодно и в эффективности моральных заповедей, если преподносятся они в чистом виде без учета реалий раздираемой противоречиями обыденной жизни.

“— О, люди! — сказал на это Пастырь. — Учу их, учу — и все без толку. Хоть бы отзвук какой был’ Многие лета прихожу я к ним и занимаюсь как с детьми малыми, и они каждый раз сопротивляются, ругают, казнят. Но, в конце концов, вижу — уверовали. Тогда я оставляю их и отправляюсь в другие края нести истину, и там та же картина Опять предстоят мне долгие труды, пока убеждаюсь, что и эти уверовали. Но грустно мое возвращение, потому что заранее знаю я, все, чему учил, уже забыто, все извращено. Одни и те же заповеди повторяю я, но каждый раз из учения выхватывают какие-то мелочи, и видно, что в них тоже запутались…”

Как видим, если это и Христос, то отнюдь не библейский. Да и не стремится автор к сходству. Речь, несмотря на иронические покрывала, о трудном пути добра, о драме непонимания, подмене и смешении добра и зла.

Отшельничество У тоже трагикомично. Парадокс в том, что, удалившись от людей, У без их участия в его жизни не в состоянии просуществовать (от местных крестьян получает он пищу, на большую дорогу спускается он, чтобы получить очередную порцию живительных для него побоев).

Колоритен и, кстати, очень современен, очень узнаваем сын У — Я. Он из тех, кто умеет накалить обстановку.

И опять, как видим, возникает разговор о власти — разговор, который не обошли в своих произведениях ни А.Шалин, ни А.Бушков, ни А.Бачило с И.Ткаченко, ни, наконец, сам Е.Сыч, заведя его в рассказе “Знаки”, и, уже на новом уровне осмысления, продолжая в повести “Трио”. Если в предыдущих вещах цикла Е.Сыч касается отдельных граней проблемы, то здесь возникает нечто вроде общей концепции государственной власти (не демократической, разумеется) а также образ-метафора, образ-символ сцементированного этой властью государства и его исторического пути.

“Властвовать, значит, притеснять. Не убивать подряд, не награждать огульно, а притеснять, чтобы тесно было человеку со всех сторон, кроме одной. И чтобы двигаться человек мог только в одном направлении — заданном”, — вот смысл такой власти. То есть опять-таки строго направленное твердой рукой очередного вожака-лидера, политического пастыря движение. Отсюда и возникающий в последней главе повести образ.

У и Пастырь ведут Я на гору, чтобы с высоты ее вершины показать неразумному экстремисту человечество. Их взору предстает нескончаемая, неостановимо куда-то идущая людская колонна. Присмотревшись, они видят, что авангард колонны догоняет арьергард, наступает задним на пятки, не узнавая, топчет зазевавшихся. Все идут плотными сомкнутыми рядами, боясь ступить с колеи в сторону, поскольку вне строя, вне колеи человеку — “существу общественному” — нельзя. Впереди колонны — лидер. Он движется… спиной вперед. Но это, оказывается, не странная прихоть, а суровая необходимость. “Оглядываться лидеру никак нельзя: к тем, кто пробился в первую шеренгу колонны, поворачиваться спиной не рекомендуется, они ведь и выделились именно благодаря умению бить в спину”. Есть опасность и самому споткнуться упасть, быть растоптанным, но уж тут все зависит от ловкости лидера. “Находились такие лидеры, которые умели угадывать путь, и всю жизнь так и шли во главе колонны, и умирали на боевом посту спиной вперед. Но для этого необходимо, чтобы колонна двигалась медленно… И потому злейший враг любого лидера тот, кто движется быстрее остальных (как, например, Амаута из рассказа “Знаки” — А.Г.) Таких шустрых стремятся немедленно устранить… Первые ряды хорошо усвоили, что если слишком быстро идти вперед, под откос вслед за лидером полетят прежде всего — они, им не удержаться под напором движущейся массы. Они тормозят, хотя и их, конечно, влечет вперед открывающийся из-за спины лидера простор… Так и идет колонна. Вперед — для всех. Назад — для лидера. По кругу — если сверху”.

Аллегория, полагаю, вполне ясна. С одной стороны, народ, которого несбыточными посулами счастливой жизни, как осла морковкой, лидеры увлекают’ за собой, а с другой — сами эти лидеры, которые вовсе не прогрессом, не благом народным озабочены, а собственным благополучием, тем, чтобы подольше удержаться у власти. Все это вместе “сверху” — исторически — и образует бесконечную круговую замкнутость… Ту самую замкнутость, которую в повести “Путники” по-своему выразил И. Ткаченко.

Нельзя не упомянуть еще об одной важной в идейно-художественном плане повести “Трио” аллегории, связанной с проходящей через все повествование легендой-мифом о Драконе. Собственно, и не об этом даже, а о нескольких Драконах, каждый из которых соответствует той или иной эпохи, его взрастившей, и с каждым из которых человек в разное время по-разному боролся. Одного побеждал герой-рыцарь, другого по совету мудрого правителя задабривали жертвоприношениями в лице ослушавшихся граждан, третьего “усмиряют формулой”. Но все это временно. Уничтожить же навсегда никто никогда Дракона не мог. Он просто притаивается, впадает в летаргическую спячку до лучших времен, чтобы при наступлении благоприятных условий возродиться, восстать из пепла, ибо Дракон этот олицетворяет Зло мира, которое на какое-то время можно нейтрализовать, усмирить, найти компромисс, но с которым всегда надо быть бдительным и не жалеть сил, чтобы в очередной раз Дракон Зла, Дракон Жестокости и Насилия не вырвался на свободу, не наделал бы бед. С той целью, думаю, и поведал автор эту легенду. И, надо сказать, очень своевременное предупреждение всем нам, живущим в мире современного многоликого зла!

“…Но воссияло все, что могло воссиять. И колонна сошла с круга и двинулась по спирали, поднимаясь с каждым витком все выше. Все ближе к вершине, где много простора и света. Где холодно и нечем дышать”.

Так, вроде бы оптимистически заканчивается повесть “Трио”. Но советую обратить внимание на эту, портящую все благолепие, оговорку — “Где холодно и нечем дышать”. Она, на мой взгляд, не случайна. Теоретически-абстрактные идеалы счастливого будущего, конечно, светлы и чисты, но и отстраненно-холодны в надмирно-недостижимой своей перспективе. Да и так ли они нужны не некоей идущей “правильным” курсом массе, а конкретному живому человеку, жаждущему хлеба, тепла и добра? Потому, верно, и спешит напомнить автор о ледяном холоде и разреженной атмосфере оторванных от живой человеческой жизни разного рода религиозных и идеологических догматов…

Впрочем, я высказываю свою точку зрения, а все, может быть, вовсе не так. И в том не будет ничего удивительного, поскольку проза Е.Сыча сама провоцирует на неоднозначное ее прочтение, вызывает на дискуссию. Она заставляет напряженно размышлять над нею, увлекает не столько коллизиями, фабулой, сколько сюжетом мысли и тем, главным образом, интересна, тем и отличима.

…Мои заметки разрастаются, как снежный ком, а я еще не успел поговорить о популярной у молодых фантастической сказке и некоторых других разновидностях фантастики освоенных ими, о нередко возникающей в их произведениях теме экологии; не вспомнил таких, например, интересных авторов, как В.Клименко, Л.Кудрявцев, В.Карпов, чей голос тоже уже хорошо различим в общем хоре. Жаль, конечно. Материала, пищи для разговора больше, чем достаточно.

Но, с другой стороны, я и не претендую на какой-то законченный всеобъемлющий обзор, в котором выделены все акценты и выставлены все оценки. Пока это лишь первые, возможно, беглые впечатления, предварительные наблюдения. Не всегда, вероятно, и точные, в чем-то, видимо, спорные. Да ведь и окончательные выводы делать рано. Молодая, в том числе и сибирская, фантастика еще на взлете, еще, расправляя крылья, набирает высоту. И серьезный разговор о ней, я думаю, только начинается.