Луна светила так ярко в ту весеннюю ночь, что пилот Дмитрий Чернокнижный отчетливо видел клепку на крыле своей машины. Наполняя воздух слитным рокотом, бомбардировщики взлетели с аэродрома и взяли курс на юго-запад. За ними поднялись верткие истребители. Набирая высоту, бомбардировочная эскадрилья пересекла железную дорогу Смоленск — Сухиничи. Вот и вереница дымных костров вдоль линии фронта, вспышки орудий, фонари ракет, слева — объятые пламенем развалины города Кирова. И всего шестьдесят-семьдесят километров осталось до объекта!…

На одноколейке, убегающей на запад, в занятый гитлеровцами Рославль, дымят эшелоны. Но бомбардировочная эскадрилья летит дальше, через извилистую серебряную ленту Десны. Двумя ниточками блестят рельсы на железной дороге Рославль — Брянск. Штурман бросает взгляд на полетную карту в планшете. Шоссейная дорога, соединяющая эти два города, изгибаясь, вплотную подходит к железной дороге. Вот и объект! Под крылом бомбардировщика — Сещинский аэродром, важнейшая военно-воздушная база гитлеровцев в тылу 2-й танковой армии. Той самой армии генерал-полковника Гейнца Гудериана, что угрожала несколько месяцев тому назад Москве, а зимой была отброшена Красной Армией на запад, на брянские и смоленские земли.

Первый эшелон краснозвездных бомбардировщиков наталкивается на мощный огневой заслон, на стену всесокрушающего огня. Ослепительно вспыхивают огромные прожекторы. В исполосованном их лучами поднебесье искристо рвутся снаряды зениток. Снизу неистово бьют спрятанные вокруг аэродрома батареи тяжелых и средних зенитных орудий. Рокот авиационных моторов заглушается уханьем скорострельных 88-миллиметровых орудий, дробным грохотом счетверенных пулеметов. Кажется, само небо полыхает тысячами огней, сжигая все живое, сметая машины и людей шквалом раскаленного металла. Ревут моторы на максимальных оборотах, самолеты рвутся вперед, но строй их ломается. Со свистом рассекая воздух, горящим факелом ринулся вниз один бомбардировщик, другой…

Из притаившегося в темноте авиагородка на бешеной скорости, с потушенными фарами вылетел черный трехтонный «оппель»… Он свернул с дороги и помчался прямо по кочковатому полю, удаляясь от аэродрома, шарахаясь от разрывов шальных авиабомб. Вот «оппель» резко затормозил. Загремел откинутый задний борт. Наземь упала тяжелая бочка, за ней соскочил солдат. «Оппель» рванулся вперед, немец зажег факелом бочку с мазутом. Вскоре в поле пылало уже несколько бочек. Факельщики стремглав бежали прочь. Над горящими бочками, над клубами маслянистого дыма быстро нарастал гул второй волны советских самолетов, вновь посыпались бомбы. Сбросив фугаски на пустырь, на ложную цель, самолеты спешили уйти на восток…

— Обычный фейерверк! — пересмеивались довольные немцы-факельщики.

Из офицерского казино в авиагородке доносилась джазовая музыка — там после документального кинофильма «Покорение Европы» показывали веселую музыкальную кинокомедию.

Вот последний бомбардировщик вырвался из зоны массированного зенитного огня над восточным предпольем авиабазы и, круто снижаясь, резко развернул к полю, где горели бочки. Путь преградила густая сеть из разноцветных пулеметных трасс — зеленых, красных, белых. Штурман глянул на карту, сличая ее с местностью: безыменная речушка, совхоз «Трехбратский», деревня Новое Колышкино, высотка…

В шлемофоне — обрывки команд, ругань на русском и немецком языках.

— «Сокол»! Я «Ястреб»! Прикрой сзади…

— Я, «Кёниг-один», вызываю «Кёниг-два»! Я, «Кёниг-один»…

На высотке в поселке Трехбратском командир немецкого огневого расчета, срывая голос, крикнул:

— Фойер!…

Ожила автоматическая пушка с четырьмя белыми кольцами на стволе. Вспышки выстрелов осветили потные, напряженные лица зенитчиков в касках. Прожектористы Сещи и Трехбратского поймали самолет в перекрестие лучей. В ярком световом пятне поблескивал силуэт «ПО-2».

— Фойер!…

Вот у советского бомбардировщика загорелось крыло, вот распустил он длинный черный хвост и с ревом устремился вниз. Грянул чудовищной силы взрыв. Черный, пронизанный пламенем смерч взвился в багровое небо.

В авиагородок возвращался черный «оппель». В прорезях зачехленных фар горел свет. Солдаты-факельщики распевали веселую песню.

— Это наше пятое белое кольцо на зенитке! — ликовали сбившие самолет зенитчики.

Целую неделю метался летчик в жару на жестких нарах партизанской санчасти.

Партизанский командир Константин Рощин зашел в землянку навестить летчика.

— Как только поправишься, — обещал он Чернокнижному, — постараемся отправить тебя на Большую землю. Правда, со связью у нас плоховато.

— Больше никто не спасся? — слабым голосом спросил Чернокнижный.

— Ребята узнали, — ответил Рощин, опускаясь на край нар, — что еще один самолет упал в Новом Колышкине. Семья Бугаевых похоронила останки летчиков. Да третий самолет в воздухе взорвался. Неудачный налет. Тяжелые потери… Эх, соколы, соколы! Бочки разбомбили!…

— Что «соколы»! — вскипел летчик. — Легко говорить! У этого аэродрома мощное зенитное прикрытие, а мы летели вслепую, об организации противовоздушной обороны на аэродроме ничего не знали, — как ее подавишь? Немцы уж не один наш самолет-разведчик сбили. С воздуха к аэродрому не подберешься. Самолетов еще у нас маловато… Да разве вам, партизанам, понять, что за орешек Сещинский аэродром!…

— Ты, я вижу, парень-кипяток, — усмехнулся Рощин. — Сещинский аэродром я хорошо знаю: аэродром первого класса, имел большую взлетную бетонную полосу, входил в Белорусский военный округ. Правильно?

— Откуда вам, партизану, все это известно? — удивился Чернокнижный.

— Я ведь, лейтенант, не всю жизнь партизаном был, — ответил Рощин с улыбкой. — Был не так давно и флаг-штурманом ВВС двадцать восьмой армии. По званию — майор. Кстати, у нас почти все в отряде старшие и средние командиры. Так и называемся — Командирский партизанский отряд.

Помолчав, Рощин поднял со стола алюминиевую ложку.

— Погляди-ка! — сказал он Чернокнижному. — Знаешь, из чего сделана эта ложка? Из дюраля сбитых над Сещей наших самолетов! Ты летчик, ты поймешь меня — я не могу есть такой ложкой.

— На ней кровь наших товарищей, — прошептал Чернокнижный.

Рощин встал, прошелся по скрипучим половицам.

— Нельзя подобраться к аэродрому с воздуха, подберемся с земли. Наша разведка всюду имеет своих людей — вот таких людей, как Бугаевы. Правда, Сеща и вся территория вокруг нее в радиусе пяти — семи километров находятся на особом режиме — полиция безопасности и СД точно крепостной стеной окружили авиабазу, блокировали все подступы к Сеще. Они хотят создать «мертвую зону» вокруг авиабазы.

Рощин задумался. Да, Сещинский аэродром — крепкий орешек!…

К аэродрому пронесся, обдав Аню черным дымом и запахом сгоревшей солярки, восьмитонный дизель с ящиками пива. Уголками глаз Аня привычно «сфотографировала» эмблему на его борту — силуэт гончей. Там, в лесу, разберутся, что за часть снабжает аэродром.

Воздух дрожал от неумолчного рокота немецких самолетов. Вот пролетел над поселком, идя на посадку, новенький «Юнкерс-88», желтобрюхий, с серебристо-голубыми крыльями. Аня ясно увидела черные кресты с желтыми обводами на плоскостях, такие же черно-желтые кресты на борту и косую свастику на хвосте.

Навстречу Ане шли два франтоватых немца в летной форме с желтыми шевронами на рукавах и желтыми птичками в петлицах. То ли подвыпили они после вылета, то ли прекрасное весеннее утро привело их в веселое расположение духа — они добродушно пересмеивались, помахивая ветками сирени, а когда Аня попыталась, съежившись, незаметно проскользнуть мимо, один из немцев толкнул другого на Аню. Звякнув крестом, немец облапил девушку, прижал ее к хлипкому забору, обдал запахом винного перегара. Аня рванулась, но, высвободившись, тут же попыталась улыбнуться немцу, погасив вспышку ненависти в серо-голубых глазах.

Да, теперь ей надо улыбаться им, теперь Аня должна стать совсем другой.

Унтер едва удержался на ногах. Однако он не обиделся. Он расхохотался, галантно преподнес девушке помятую ветку сирени и, обнявшись с приятелем, пошел к аэродрому. Какие-то летчики в небесно-синих комбинезонах что-то весело крикнули ей, заржали.

Аня с отвращением глянула на сирень, заметила тут же, что ладонь руки поцарапана о занозистую доску забора. До чего довела она свои руки! Руки прачки! Ей бы, комсомолке, сестре красноармейца, снайпером быть на фронте или подрывником в отряде, взрывать гитлеровцев, убивать их. А приходится стирать их грязные подштанники! Уж сколько месяцев занимается она этой постыдной работой! А в лесу говорят: нужно. В лесу и слышать не хотят о ее просьбе — принять ее в партизанский отряд.

Аня подошла к большому деревянному дому на Железнодорожной улице, бывшему детскому саду, в котором теперь жили семья Морозовых, семья полицейского, еще четыре семьи и — нелегально — человек, за которым давно и упорно охотились немцы.

В темном захламленном коридоре Аня швырнула ветку сирени на кучу мусора. В коридоре пахло печным дымом и кошками.

А в комнате у Морозовых вкусно пахло жареной картошкой. Мать орудовала у печи ухватами. Она встретила старшую дочь долгим тревожным взглядом. Евдокия Федотьевна о многом догадывалась, понимала,»что дочь рискует жизнью всей семьи, но молчала, не расспрашивала Аню, ни в чем не упрекала ее. Смолчала даже тогда, когда Аня посылала считать самолеты на летное поле с лукошком яиц сестер-малолеток — Таню и Машу. И зачем в начале августа вернулась Аня в Сещу? Ведь у нее была хорошая работа — до войны Аня, окончив восемь классов, работала «делопутом» — заведующим делопроизводством в штабе летной части на 49-й (Сещинской) авиабазе, потом эвакуировалась на восток вместе с этой частью. И вдруг вернулась и сказала, что эту ее часть отрезали немцы и ей пришлось возвращаться домой. Пришла Аня 6 августа, а 8-го немцы заняли и Сещу. А вдруг немцы дознаются, что Аня была активной комсомолкой или что ее брат Сергей ушел добровольцем на фронт, воюет радистом-разведчиком! Ни Евдокия Федотьевна, мать, ни отец Ани, портной Афанасий Калистратович, долго не понимали, почему Аня заставила всю семью, уехавшую из Сещи в деревню Коханово, переправиться обратно в Сещу под бомбы и пулеметы.

А в Сеще, уже занятой немцами, Ане надо быть обязательно…

В Сеще Морозовы поселились в бывшем помещении детсада на улице Крупской, переименованной немцами в Айзенбанштрассе (Железнодорожную), за вокзалом станции Сещинская, ближе к авиабазе, напротив дома гестапо. Не теряя времени, Аня приступила к выполнению задания. На Большой земле ей сказали: «Устройтесь на работу у немцев, подбирайте надежных людей и ждите новых указаний — с вами будет установлена связь». Аня работала по наряду — ходила на кухню, стирала белье. Это было необходимо — во-первых, надо было зарабатывать себе и родным на жизнь, во-вторых, прачкам и судомойкам комендатура выдавала пропуска на авиабазу.

Поздоровавшись с матерью, Аня подошла к двери боковушки.

— Печку в боковушке ты не топила, мама? — громко спросила Аня, устало опускаясь на лавку.

— Нет еще, — так же громко ответила Евдокия Федотьевна. — Топи сама, дочка, отец вон дровишек принес.

Все еще волнуясь после столкновения с немцами, Аня сделала вид, что разглядывает себя в зеркальце с тусклой подводкой. И чего этот фриц к ней привязался? Слава богу, она была не какая-нибудь писаная красавица, а то и вовсе отбоя от них не было бы!…

Ане было двадцать лет. Простое русское лицо, простая прическа. Только в глазах таится сдержанная сила, они строги, глубоки, пытливы. А крупноватый рот еще недавно был очерчен по-девичьи мягко.

Аня открыла дверь в маленькую боковушку, где едва умещались узкая кровать и кухонный стол. Заперла дверь на крючок, обмотала крючок завязкой, прислушалась. За тонкой дощатой стеной гремела чугунами соседка. Аня опустилась на колени у кровати, тихо сказала:

— Вылезай, Женя! Это я. Топи печь!

Под кроватью за спускавшимся до пола одеялом, скорчившись, лежала девушка. Черные волосы, блестящие и гладкие. На мертвенно-бледном, измученном лице — огромные черные глаза.

— А я думала, кто чужой… — хрипло прошептала Женя. Она встала, разминая затекшие руки и ноги. Длинные черные косы спускались до пояса.

— Уж больше пяти месяцев, как я скрываюсь у вас, — едва слышно проговорила Женя, выводя Аню из оцепенения. И добавила: — Семья — шестеро душ. Сами на одной мерзлой картошке и муке сидите, спину ради пайки хлеба гнете, а меня кормите… Может, мне надо было бы все-таки поехать со всеми евреями, когда их отправляли…

— Завтра мы переправим тебя наконец в лес, — пообещала Аня, — к партизанам. А про картошку не беспокойся…

Дверь дернулась. Женя сразу же упала на колени у кровати.

— Это ты, Тася? — спросила Аня.

— Я… пусти меня… — пропищала восьмилетняя Анина сестренка.

— Тут холодно, — ответила Аня. — Вот натоплю печь…

За дверью зашлепали босые ножки. Евдокия Федотьевна подхватила младшую дочку на руки.

Ане давно уже пришлось провести совещание с сестрами — с четырнадцатилетней смышленой, отчаянной Таней и двенадцатилетней, не по годам серьезной Машей:

— Вот вам, девчонки, мой приказ! Женю от этой проныры Таськи очень трудно скрыть. Надо вам теперь обеим следить за этим несмышленышем, не оставлять одну с другими детьми, не дать ей проболтаться.

Женя стала топить печку, а Аня, достав из-за лифчика «малютку» (так назывались листовки, выпускавшиеся Смоленским обкомом партии для оккупированных районов), читала «Вести с любимой родины».

Время от времени она громко переговаривалась с матерью — ведь соседка должна была думать, что это Аня топит печь.

Да, Сашок опять видел вагон с «желтым слоном»! Эта весть, переданная Аней Морозовой по подпольному «телеграфу», долетела до лагеря Рощина, в котором обосновал свою «радиорубку» Аркадий Виницкий. Аркадий немедленно зашифровал радиограмму: «Замечен еще один железнодорожный вагон с "желтым слоном"…»

Радиограмму приняли и расшифровали в штабе 10-й армии. «Десятка» тотчас размножила секретную радиограмму и направила ее и в штаб фронта, и в ставку Верховного Главнокомандующего, где очень интересовались «желтым слоном».

Еще бы! Этот «желтый слон» мог принести новые неслыханные страдания миллионам мирных советских граждан, мог убить и искалечить сотни тысяч солдат, сделать войну еще более жестокой и бесчеловечной. Ведь этот «слон» мог в несколько минут уничтожить целую дивизию. Он душил, ослеплял. Он отравлял воду и землю. Он поражал или только легкие, глаза, кожу человека, покрывая ее страшными нарывами и язвами, или же весь организм сразу.

Бросить на чашу военных весов «желтого слона» — вот о чем думал Гитлер.

Саша Барвенков, бесшабашный четырнадцатилетний беспризорник, бывший детдомовец, занесенный военным ураганом невесть из каких мест в Сещу и ставший верным помощником Ани Морозовой, первым сообщил о диковинной эмблеме, о «желтом слоне» на запломбированных вагонах, прибывших из Германии на сещинскую ветку прифронтовой железной дороги.

— Хотел подобраться поближе, — доложил Сашок Ане, — да охрана больно сильна. Вся ветка оцеплена.

Получив впервые донесение о «желтом слоне», Аркадий Виницкий не придал ему особого значения. С «желтым слоном» ему еще ни разу не приходилось сталкиваться, другое дело — «медведи», «зайцы», «гончие»…

Военный радист лейтенант Аркадий Виницкий попал в окружение под Брянском. В Брянском партизанском отряде Виноградова он, сконструировав радиопередатчик, связал отряд с Большой землей. Первого апреля 1942 года он переправился по заданию «Десятки» через Десну и вскоре прибыл в партизанский отряд Рощина. Базируясь в этом отряде, он вел с его помощью разведку Сещи, Дубровки, Рославля. В начале лета в Клетнянский лес стали прилетать самолеты с Большой земли. Они чаще сбрасывали партизанам грузовые тюки с боеприпасами и продовольствием, но иногда садились на лесные партизанские аэродромы. Кстати, на первом же «кукурузнике» улетел летчик Дмитрий Чернокнижный…

Наше командование, услышав о появлении «желтого слона» между Рославлем и Брянском, потребовало от Аркадия дополнительных сведений. Из радиограммы «Десятки» Аркадий понял, почему Большая земля заинтересовалась «слоном».

«Желтый слон» — символ химической войны — был эмблемой «дымовых» частей вермахта, его химических войск!

Аня вскоре сообщила о новых вагонах, меченных «желтым слоном», о появлении в Сеще подразделений химических войск с желтыми погонами.

«Ясно! — подумал Аркадий, получив это важное донесение и спешно зашифровывая радиограмму-"молнию". — Хотят прорвать фронт с помощью отравляющих веществ. Каких OB? Стойких (иприт, люизит) или нестойких (фосген, синильная кислота, хлор)? А может быть, в вагонах не только снаряды, но и химические авиабомбы? Может быть, Гитлер готовит газовый налет на Москву?…»

От одной этой мысли кровь стыла в жилах.

А тут новая разведсводка Морозовой: «В Сещу привезли кислородные баллоны и маски. Говорят, для высотной бомбежки Москвы!…»

Через несколько дней Шура принесла от Марии Иванютиной еще более важные данные, добытые подпольщиками: немецкое командование приступило к выдаче солдатам и офицерам противогазов новейшего образца!

«Неужели мы находимся на грани химической войны?»! — взволновался Аркадий, посылая в эфир свои позывные.

Командование запросило: «Нельзя ли добыть и переправить на Большую землю новый немецкий противогаз? Вышлем самолет…»

Это было очень ответственное задание. И выполнил его все тот же Сашок — юный подпольщик Саша Барвенков.

Услышав незнакомый мужской голос во дворе, Евдокия Фоминична поставила ведра, повесила коромысло на стену и выглянула из сеней. У крыльца соседнего дома стояли немцы. Их было четверо. Все без оружия — в районе авиабазы немцы смело ходили днем без оружия, — деревня Кутец окружена большими немецко-полицейскими гарнизонами, и находится она всего километрах в двух от Сещинского аэродрома.

— Фарбе, матка? — спрашивал соседку один из немцев. — Добрая сухая краска! На яйки меняем, на сало, хлеб… И нафта — керосин у нас есть.

— Нет у нас хлеба, — угрюмо сказала проходившая мимо крестьянка. — Все ваши забрали — и хлеб, и кур, и поросят.

Евдокия Фоминична подумала: «Краску нигде нынче не купишь. И керосин для мигалочки нужен, всё лучше лучины! Но что за странные немцы? Не грабят, а меняют…»

— Я тоже возьму! — несмело крикнула она и сама была не рада, когда немцы, взяв у соседки лукошко яиц в обмен на краски, гурьбой двинулись в ее избу.

Все падало у Евдокии Фоминичны из рук. Достала она бутылку с посудника, а сама глаз не спускает с немцев. Как на грех, дочки Евдокии Фоминичны не успели спрятаться. За трех младших мать не так боялась, как за Таню. Тане шел семнадцатый год, и такой обещала она стать красавицей, что страшно было выпустить ее в это лихолетье на улицу. Евдокия Фоминична старалась похуже одевать дочь, но и в лохмотьях Золушки не могла девушка уберечься от масленых взглядов гитлеровцев. Вот и сейчас один из немцев загляделся на Таню. Ни жива ни мертва сидела она у окошка. Был этот немчик молод, круглолиц, с чубом вьющихся темно-русых волос и маленькими усиками. Всем с виду хорош парень, кровь с молоком, крепок, плечист, да подальше надо Таню держать от этих охальников.

Отлив керосину из бутыли, Евдокия Фоминична стала отсчитывать яички, как вдруг в сенях загремели пустые ведра, кто-то матюгнулся хриплым голосом и дверь с треском распахнулась. В избу ввалился человек в затрепанной солдатской форме вермахта, с винтовкой-трехлинейкой и грязно-белой нарукавной повязкой. Увидев немцев, он тут же вытянулся, неуклюже отдал честь.

— Ты Ващенкова Авдотья? — спросил он хозяйку.

— Васенкова я, — поправила она полицая. — Евдокия Фоминична.

— Так, так! Комишаровы родштвеннички! — шепелявил полицай. — Родня партизанская. Думаешь, не знаю, што Гришка Мальцев — комиссар партизанский — мужика твоего брательник? Вот скажу сейчас им…

Немцы обменялись понимающими взглядами, быстрыми и многозначительными, внимательно поглядели на испуганную Евдокию Фоминичну. Чубатый присел на скамью рядом с Таней, словно собирался остаться надолго.

— Уж я за вас возьмусь! — грозил полицай, выписывая ногами кренделя, дыша Евдокии Фоминичне в лицо самогонным перегаром. — Танька у тебя — пацанка, а тоже у большевиков выслуживалась, окопы на Десне рыла! Все знаю!… Мы вам души-то повытрясем! Хоша… ежели шамогонки найдете, то и повременить можно…

— Да ты сам окопы на Десне рыл!… — проговорила Евдокия Фоминична.

Чубатый немец встал вдруг со скамьи и решительно шагнул к полицаю.

— Не свое дело занимайся! — нахмурясь, сказал он резко на ломаном русском языке. — Вы из «баншуц» — железнодорожная охрана? Свое дело знай! Эти люди — мы сами заниматься! Идите! Раус, обершнелль!

Ошарашенный полицай козырнул и поспешил убраться вон. «Вот попала! — со страхом подумала Евдокия Фоминична. — Из огня да в полымя! Пропади пропадом эта краска, этот керосин!»

Немцы заулыбались, когда полицай вышел, а чубатый подошел к Евдокии Фоминичне и сказал мягко:

— Не бойтесь, матка! Мы не немцы, а поляки с аэродрома. Видите, погон нет, эти повязки на рукавах?… Вот, берите всю краску. Мы вам и керосину еще принесем. Давайте знакомиться — я Вацлав Мессьяш. А это мои друзья — Тыма, Маньковский, Горкевич… Если разрешите, мы будем к вам заходить.

С того дня часто стали захаживать поляки в деревню Кутец к Евдокии Фоминичне. Чаще всех — Вацлав, которого скоро все звали по-русски Васей. Молча глядел он на Таню Васенкову, глядел и вздыхал. И то сбривал усики, то снова отпускал их — никак не мог решить, нравятся они Тане или нет. Нередко и все настойчивее пытался расспросить он Евдокию Фоминичну о партизанах. Молчала Евдокия Фоминична, приглядывалась…

— Будем, девчата, жребий тянуть, — объявила Аня Морозова. — На дело идем нелегкое. Может, придется вести себя как кокетка какая-нибудь, с мужчинами заигрывать, флиртовать, если дело потребует. Может, даже вино пить и целоваться…

Смешливая Люся Сенчилина прыснула. Аня бросила на нее укоризненный взгляд. Паша и Лида потупились.

— Вот всегда ты так, Люська! Тебе все хиханьки да хаханьки! Провалишься — в гестапо будешь ответ держать? И нет тут, девчата, ничего смешного. Как ни противно, а не может разведчица волком на врага смотреть. Уметь, когда надо, улыбнуться, стрельнуть глазами — вот наше оружие!

Аня потупилась: у нее самой эти улыбки совсем не получались, ох и трудно давались они!…

Ане Морозовой было всего двадцать лет, но она чувствовала себя командиром, а это налагало большую ответственность, заставляло держаться собранно, строго. Ведь в ее руках жизнь стольких людей — подпольщиц, связных и всех их родных… Аня окинула взглядом подруг: кроме Люси, за столом сидели Лида Корнеева — она спокойно заплетала густую светлую косу — и первая красавица в поселке медлительная Паша Бакутина. Помимо присутствовавших, в подпольную группу Ани входили Саша Барвенков, Вера Молочникова, Варвара Киршина и Мария Иванютина. Всех членов своей группы Аня хорошо изучила, долго присматривалась к ним за последние военные месяцы. С одними в сещинскую школу ходила, с другими не один год жила по соседству, с Лидой училась на курсах бухгалтеров. Аня не сразу согласилась возглавить сколоченную ею группу. Она ссылалась на отсутствие опыта, говорила, что охотно выполнит любой приказ, но сама не умеет приказывать.

Сначала все это было похоже на игру. «Подберите себе клички, — сказали Ане в лесу, — разведывательные псевдонимы. Каждый подпольщик пусть знает лишь свой псевдоним. Только ты, Аня, будешь знать все псевдонимы». И вот Аня стала «Резедой», Сенчилина — «Лебеда», Киршина — «Роза», Бакутина — «Белена», Иванютина — «Люба Первая», Корнеева — «Люба Вторая».

Люся, Лида, Паша, Вера, тетя Варя, Мария Давыдовна… Это были очень разные люди, с разными характерами, к каждому нужен был свой подход. В одном они были одинаковы, одно их сближало — страстное желание начать борьбу с фашистами. Но хотеть бороться — одно, уметь — другое… Как покажут себя эти простые, такие знакомые, такие обыкновенные, ничем не примечательные, вовсе не героического вида люди на опасной, требующей недюжинного ума и крепкой воли разведывательной работе?

Люся сняла с гвоздя на стене старенькую парусиновую фуражку отца. Аня разорвала на четыре доли листок из тетради в косую линейку, на одной написала: «Идти». Крепко скрутила бумажки трубочкой, опустила в фуражку, перемешала. Тянули по очереди…

— Пусто! — выдохнула Лида Корнеева, раскрутив бумажку непослушными пальцами.

— Пусто! — сказала Паша.

— Идти! — едва слышно вымолвила Люся.

Улыбка сползла с побледневших Люсиных губ. До этой минуты жеребьевка казалась ей игрой. «Идти». От этого слова повеяло холодом. Идти на смерть Лебеде совсем не хотелось.

Аня Морозова с сомнением поглядела на подругу. Уж лучше Паша или Лида… Девятнадцатилетняя Люся, с первого взгляда кроткая, добродушная толстушка, была девушкой озорной, невыдержанной, вспыльчивой, необузданной на язык. Из-за такого ее характера, пожалуй, никто на Большой земле не направил бы ее на разведывательную работу. Но в тылу врага помощниками нашей разведки становились самые разные люди, нередко справлявшиеся со своими сложными обязанностями не хуже людей отборных, проверенных, специально обученных. Важно было иметь горячее, любящее Родину сердце, а опыт, закалка, знание врага приходили в борьбе.

Аня не на шутку боялась за Люсю. За ней нужен глаз да глаз. Сколько раз немцы с шумом, гамом и угрозами выгоняли Люсю с работы из-за неуживчивого ее нрава. Хорошо еще, что частей на авиабазе много, что многие из них постоянно сменяются и каждый штаб самостоятельно нанимает работниц.

Раз на кухне "стал шеф-повар приставать к девушкам, что картошку чистили. Рукам волю дает, щиплется. Одна, другая — хи-хи-хи! — и увернется, а Люська взяла фаянсовую миску да изо всех сил хвать немца по жирной его спине! Немец-ухажер ответил ударом громадного кулака в лицо. Лебеда сообразила, что дело может кончиться скверно, побежала в штаб жаловаться, крик там подняла. Кое-как сошла Люсе с рук эта история.

Люське пришлось, правда, на новую работу в другую часть устраиваться — уборщицей. Офицера по найму рабочей силы отговаривали: «Не берите эту кошечку с острыми коготками! Жалуется, скандалит, даже дерется». Однако Люсина обаятельная улыбка, ее уморительный немецкий язык, от которого все немцы животики надрывали, опять сделали свое дело. Но урок ей не пошел впрок — работая уборщицей в казарме летчиков, она утащила у одного из них письма, патроны, документы, шоколад из чемодана. Ее счастье, что летчик не вернулся в тот день с задания. Везучая она. Как знать, может, и справится Лебеда с новым заданием…

Паша Бакутина внимательно разглядывала растерявшуюся Люсю. Светловолосая, курносая, быстрая как ртуть, Люська вовсе не дурна собой…

— У тебя, Люсек, очень симпатичная улыбка, — сказала она авторитетно. — Ямочки на щеках. И смеешься ты так заразительно. Есть в тебе эта самая изюминка. В тебя вполне влюбиться можно.

— Сказала тоже! — пробормотала Люся, краснея до ушей. — Больно нужны мне они! И я им тоже!…

Аня строго сказала:

— Жребий, девочки, пал на Люсю. Пусть она докажет, что мы ей не зря доверяем, пусть выполнит это новое задание. В лесу довольны нами: хвалят за противогаз и разведсводки. Связь, кстати, держим и через твоего, Люся, двоюродного брата — Тима Позднякова.

Тогда еще Аня не понимала, что ей совсем не нужно было посвящать всех членов группы во все свои дела.

— А вот данные об аэродроме, девчата, у нас бедноваты. Знаем о нем мы очень мало. Мы не сможем сами составить план авиабазы. Поэтому «Центр» предлагает нам завязать знакомство с солдатами и рабочими аэродрома. Москва интересуется всем: организацией службы ВНОС на авиабазе…

— ВНОС? А что это за служба? — спросила Паша Бакутина, широко раскрывая глаза. Паша, осиротев, приехала в Сещу, к тетке, перед самой войной. В отличие от сещинских жителей, она плохо разбиралась в авиационных делах.

— Служба воздушного наблюдения, оповещения и связи, — ответила без запинки Аня. — Затем нам надо разведать систему ПВО.

— Это мы знаем, — вставила Люся, — противовоздушная оборона, да?

Люся, окончив в Гжатске восемь классов, мечтала стать летчицей и долго обивала пороги летных школ в Сеще и Бежице.

— Надо регулярно сообщать в лес, какие самолеты базируются у нас в Сеще и сколько их, какая у них бомбовая нагрузка, сколько самолетовылетов сделали они за сутки, сколько самолетов улетело и сколько вернулось. Расположение укрытий, каждой щели — все, каждая деталь должна нас интересовать. Надо засечь зенитные батареи, узнать калибр зениток. Узнать, где спрятаны склады горючего и боеприпасов…

— И все это я должна узнать? — шепотом спросила ошарашенная Люся. — Ой, девочки, да я и не упомню всего!

— Ничего, Люся! — храбро заявила Паша. — Я буду тебе помогать. Мне что — я ведь одна, а у вас обеих большие семьи — чуть что, всех расстреляют.

— Молодец, Паша! Для начала надо узнать номера прибывших недавно авиачастей. На это нам дают всего неделю. Мало? На войне дорог каждый час. Знаю — это трудно, почти невозможно. Но мы обязаны помочь нашим. Так что придется начать сегодня же.

— Прямо сейчас? — проговорила Люся упавшим голосом.

— Да, сейчас! — твердо ответила Аня. — Темнеет уже. Только вам надо сначала приодеться, расфуфыриться, красоту навести.

Люся и Паша, не теряя времени, сели перед зеркалом, стали «наводить красоту» — примеряли серьги и бусы Люсиной мамы, какую-то пропахшую нафталином косынку…

В эту минуту на бреющем полете, словно над самой крышей, с ревом и грохотом пролетел бомбардировщик «Хейнкель-111». От гула моторов затряслись стены, зазвенели стекла окон. Девчата переглянулись — это было похоже на грозное предупреждение…

— Чудаки они там в лесу, — проворчала Люся. — Может, они думают, что я окончила Военно-Воздушную академию имени Жуковского? Как это можно — быть разведчицей среди немцев без всякой подготовки?!

— Вот я и журнальчик ихний модный прихватила, — сказала Аня, — Надо знать, какие у них иностранные моды…

Аня достала из кармана жакета вчетверо сложенный немецкий журнал мод. Девчата вскочили, обступили Аню, стали рассматривать фотографии полуголых красоток с затейливыми прическами, в вечерних платьях, разных немок в костюмах с подбитыми ватой плечами.

— Ну, чисто принцессы все! — упавшим голосом проговорила Паша. — Куда нам до них!…

— Что?! — возмутилась Люся. — Подумаешь! Плевала я на этих фашисток! Да я себе такую прическу отчебучу! С челкой! Прима! Люкс! Сам комендант втюрится! Честное пионерское!

— Ой ли! — вздохнула Паша. — Пойди завлеки иностранного мужчину в таком тряпье. Ну, кто на нас таких посмотрит?

— У нас ведь все хорошее закопано, — пожаловалась Люся. — В яме у меня совсем новый белый костюмчик имеется и даже немножко довоенной губной помады.

— Вот еще! — всплеснула руками Паша Бакутина. — Знаешь, кто сейчас красится? Только «немецкие овчарки»! Я нарочно замарашкой хожу, чтобы не лезли черти немые!…

— Это нас не касается, — возразила Аня. — У нас особое задание! А может, тебе, Люсек, завивку сделать? Щипцы-то у тебя есть!

— Щипцы где-то валялись. Щипцы-то я вмиг разогрею — в печке жар еще есть. А что, если эту вышитую кофточку надеть? Нет, девочки, как хотите, а я не пойду на позор…

— Брось, Люсек! Ты же жребий вытянула!

— Ведь весь поселок презирать будет!…

— Правильно, Люська! — неожиданно поддержала ее Паша. — Я тоже честная девушка, а не «немецкая овчарка» и ни за какие коврижки…

— Да не за коврижки, девчата, а за наше дело!… — рассердилась Аня. — Нашим в лесу и там, за фронтом, надо до зарезу знать, какая тут зенитная оборона, сколько самолетов, где склады бомб — словом, все. Чтобы наши летчики не летали вслепую, не гибли понапрасну. А ну, доставай, девчата, свеклу и уголь! Подмазаться надо!

Люся и Паша снова сели к зеркалу.

— А нам с тобой, Лида, — сказала Аня, поворачиваясь к Корнеевой, — вот какое задание: как стемнеет, мы разойдемся в разные стороны и будем отклеивать, как можно осторожнее, немецкие приказы со стен штабов и казарм около аэродрома. Они очень нужны нашей разведке. Только смотри, Лидочка, не попадись! Хорошо, если расстреляют на месте, а то в гестапо потащут…

Дверь скрипнула, приоткрылась. В горенку заглянула низенькая и шустрая Люсина мама:

— Ну, сороки-балаболки, скоро вы секретничать кончите? Долго мне на стреме за дверью стоять? И зачем это вы расфуфыриваетесь? Чего еще надумали? А белье кто стирать будет? Второй день хлеба в дом ни крохи не принесли!…

Через полчаса Аня проводила взглядом Люсю и Пашу — девушки, разодетые точно на свадьбу, будто прогуливаясь, пошли к дому в бывшем Первомайском переулке, на крыльце которого сидели, покуривая, молодые солдаты в форме люфтваффе. Лида Корнеева направилась с тазом к военному городку.

Поглядев подругам вслед, Аня заспешила в противоположную сторону. Дом, в котором жила Аня, стоял напротив мрачного здания гестапо, обнесенного колючей проволокой. Сначала Аня зашла в домик, стоявший недалеко от железной дороги, к члену своей подпольной группы Варваре Афанасьевне Киршиной, тетке Люси Сенчилиной. Ей шел только тридцать второй год, но все звали ее тетей Варей, а многие сещинцы, знавшие ее до войны, когда она работала сначала браковщицей в авиамастерских, а потом продавщицей и счетоводом сещинского сельпо, с трудом узнавали ее теперь, так исхудала она и почернела лицом. Аня знало, что Варваре Киршиной пришлось очень много пережить.

Война для нее, жены капитана Арсения Киршина, секретаря партбюро 106-й авиабазы, расположенной под Белостоком, началась на рассвете 22 июня 1941 года. Потеряв мужа, бросив все имущество, она пустилась в долгий и трудный путь с малолетними Толей и Галей на руках и еще одним ребенком под сердцем. Так она и шла под пулями «мессеров» и бомбами «юнкерсов», то и дело прикрывая своим телом ребят. Потом она обессилела и несла только трехлетнюю Галю, а четырехлетнего Толю вела за руку. Когда им пришлось идти через большой железнодорожный мост, она боялась, что Толя упадет в реку, и так крепко ухватила его повыше кисти, что у мальчика вся рука посинела. В лесу под Слонимом она видела, как грудной малыш, исходя криком, пытался сосать грудь своей убитой матери. Она не могла спасти его и тоже прошла мимо, но крик его она будет слышать по ночам до самой смерти. Под Негорелом ее, контуженную взрывом немецкой авиабомбы, едва успели откопать добрые люди. И она шла все дальше с детьми, свершая несравненный и обычный в те горькие дни материнский подвиг.

Когда она пришла к отцу и матери в Сещу, поселок бомбили немцы. Вскоре, 8 августа, Сеща стала немецкой, а в сентябре эсэсовцы расстреляли ее сестру — председателя сельсовета Прасковью Бульгину. В такое время родила она Нину.

Жила Киршина с тремя детьми впроголодь, сменяв на хлеб все, что у нее оставалось в Сеще. Мать ее побиралась по окрестным деревням, и все же Аня знала, что, если у тети Вари остался кусок хлеба, половину его она отдаст пленному красноармейцу, когда выбегала она, надеясь и страшась увидеть в колонне военнопленных и своего Арсения… Тетя Варя ненавидела фашистов люто и непримиримо. Поэтому к ней первой обратилась Аня, когда в лесу ей поручили сколотить подпольную группу. А уж тетя Варя свела Аню со своей племянницей Люсей Сенчилиной, которую Аня до того знала только как девчонку отчаянную, но уж очень языкастую и взбалмошную. Она приметила и как Люська неосторожно совала хлеб пленным, и как громко она сокрушалась, когда немцы сбили советскую «чайку» на подступах к Сеще…

— Сводку подготовили, тетя Варя? — тихо спросила Аня Киршина, которая кормила грудью шестимесячную Нину.

Тетя Варя выслала на улицу погулять Толю и Галю и зашептала быстро и весело:

— Ну и работку же мне ты задала, Анюта! Днем еще ничего — сижу себе у окна да наблюдаю потихонечку. А ночью трудно, из окна ни зги не видать. Так я как приноровилась — сплю на печи, а как эшелон пойдет, печь так и затрясется вся. Печка у меня заместо будильника. Я сразу кубарем с печки и бегом к железной дороге. А ведь сама знаешь, Анюта, нельзя после полицейского часа из дому выходить, смертью, черти немые, стращают. А теперь я вот что придумала. Каждую ночь оставляю немного немецкого белья в корыте, заливаю чуток водой, а ведра ставлю пустые. Как услышу ночью эшелон — кубарем с печки, подхватываю ведра и мчусь к железной дороге… Если встречу патруль, объясняю ему: «Камрад ваш завтра уезжает на фронт, надо срочно постирать ему кальсоны, ферштейн?» Раз завернули назад, а то проводили до колодца и обратно, а вообще сходит с рук. Как пройдет эшелон, я выливаю воду на землю и иду спать на печку до следующего эшелона.

— Молодчина вы, тетя Варя! — растроганно проговорила Аня, целуя тетю Варю в щеку.

— А отец жаловался матери, что я совсем рехнулась, по ночам огород и крапиву поливаю, уж не на помеле ли летаю… Но ничего. Я думаю сагитировать батю, чтобы он со мной посменно дежурил…

Оставив храбрую тетю Варю у окна, незаметно положив на стол свое дневное немецкое жалованье — двести граммов хлеба и двадцать граммов маргарина, — Аня ушла.

Она направилась прямо к дому гестапо. Темнело…

— Кто идет? — окликнул ее недалеко от этого здания знакомый голос. В сгущавшихся сумерках блеснул желтый луч электрофонарика. — Или про полицейский час не слыхала?

— Это я, Морозова, господин старший полицейский! У меня ночной пропуск есть, — виновато проговорила Аня и, подойдя вплотную к человеку в немецкой форме с белой нарукавной повязкой, негромкой скороговоркой выпалила: — Собрала девчат. Тянули жребий. Сенчилина и Бакутина пошли к полякам. Вот сводка Киршиной…

Тревожно оглядевшись, понизив голос, Аня добавила:

— Сенчилина, по-моему, что-то подозревает. Она спрашивала, откуда у меня, у прачки, пропуск, который вы мне выдали…

— Сенчилина и другие не должны ни о чем догадываться, — строго сказал старший полицейский, возвращая Ане пропуск. — Ну, как говорят у нас в полиции, — сказал на прощание Поваров, — хайль-покедова!

Аня повернула к немецким казармам. А старший полицейский не спеша направился к Первомайскому переулку.

Рано утром следующего дня, когда солнце осветило на аэродроме высокую вышку управления полетами, четверо приятелей высыпали во двор.

Стефан сливал воду на руки Яну Большому, Вацек — Яну Маленькому. Колодезную воду черпали из ведра сплюснутыми немецкими походными котелками.

— «Уланы, уланы, красивые ребята…» — напевал Ян Большой. — Надо, братцы, купить зубную пасту. Живем, как дикари…

— Однако некий бравый красавец улан, — заметил Ян Маленький, — на прошлой неделе отказался идти в баню.

— Не было смысла. Все равно на работе вывозишься.

— А что изменилось? — зевая, спросил Стефан. — Разве фюрер дал нам отпуск?

— Дурак! — заметил Вацек. — Компания девушек облагораживает даже уланов!

— Тихо! Во-первых, мальчики, мы обещали девочкам бал… Странное дело — все русские избегают нас, как прокаженных, а эти…

— И эти избегали раньше…

— Вот-вот! А теперь… Теперь вдруг они почему-то заинтересовались нами.

— А я ими, — сказал Ян Маленький.

— Надо постараться выяснить, чего они от нас хотят!

— Что же нам нужно для бала, капрал? — деловито спросил Вацек.

— Покажем широкую польскую натуру. Прежде всего оставим весь хлеб, а также ужин на вечер. Это вклад Геринга. Мы же сложимся и одолжим в роте денег до получки. Купим шнапсу и консервы в «кантине».

— Только ты, Янек, сначала хоть под душ сбегай! У меня есть три банки с краской и немного бензина — стащил в ангаре. Сменяем на яйца и сало.

— Я достаю утюг, иголку с ниткой и сапожную мазь, — сказал Стефан. — Форма одежды — парадная!

— А я наточу патефонные иголки! — сказал Вацек.

— Мы встретим их как королев! — объявил Ян Большой. — Только никому ни слова. Ведь нам запрещено общаться с русскими.

Вечером на столе, застеленном газетой «Фолькише беобахтер», приятели расставили яишню с салом в огромной сковороде, банки с паштетом и свининой, кирпичик хлеба в станиоле, две бутылки и фляжку со шнапсом. Вместо свечей, как в варшавском ресторане, поставили четыре вермахтовские походные коптилки. Складные ложки и вилки были тоже немецкие.

Девушек встретили с музыкой:

Поляки побрились, причесались, почистили и выгладили мундиры и бриджи, даже подшили подворотнички. Ян Маленький успел починить сапоги, а Ян Большой сбегать под душ.

Девушки тоже не ударили лицом в грязь. Люся откопала ночью бочку с одеждой, и теперь Паша и она щеголяли в тесноватых довоенных платьях, от которых пахло землей и нафталином.

Люся, хмурая, взвинченная, с большим трудом играла свою роль. Танцуя с Яном Маленьким, она неотрывно смотрела на серебряного орла люфтваффе на груди своего партнера. Ян все еще робел, наступал Люсе на ноги.

Разливая шнапс по чашкам и кружкам, Ян Большой шепнул Яну Маленькому:

— Не забывай о деле, Янек! Ты, я вижу, совсем разлимонился!

— Да отстань ты, капрал! Мерещится тебе… Уж и повеселиться нельзя.

А Паша шептала Люсе:

— Ты длинного обрабатывай — он с тебя глаз не сводит!

Выпили шнапсу.

— Фу, гадость немецкая! — закашлялась Люся. — Нет, уж лучше танцевать!

— С удовольствием, панна Люся! — проворно вскочил Ян Маленький, опережая Стефана и Вацека. — Опоздал, Стефан. Командуй патефоном, мальчик! А ты, Вацек, поточи иголки!

Ян Большой сунул скомканную майку в патефон.

— Нам ведь запрещают танцевать с русскими. Ферботен! — сказал он.

— А мы что, не люди, что ли? — вспыхнула Люся.

— Начхать мне на… — начал было Ян Маленький.

— Тише ты, дылда! — остановил его Ян Большой.

— Кем вы были до войны? — спросила Паша Яна Большого, танцуя с ним.

— Мураж… Каменщиком, панна Паша. Семь лет в школе учился, потом два года в строительном техникуме, потом пришли немцы…

— А ваши товарищи?

— Тоже рабочие парни.

Паша перестала танцевать, подошла к столу, подняла недопитую чашку:

— За хозяев дома — за рабочих парней! — проговорила она, волнуясь.

Ян Большой посмотрел Паше прямо в глаза:

— Не пахнет ли от этого тоста, панна Паша, политикой?

— Вот те на! Политикой пусть Риббентроп с Молотовым занимаются!

Наморщив лоб, не сводя глаз с Паши, Ян Большой медленно и раздельно произнес:

— Хорошо! Выпьем за рабочих парней! Только не за тех, которым Гитлер винтовку сунул в руки. Выпьем за хозяев этого дома, которые куда-то убежали! Янек! Люся!… Где они? Тоже сбежали? Вот это блитц!…

Паша деланно улыбнулась, бросая тревожные взгляды на дверь.

Люся и Янек, стоя рядом на крыльце, помолчали, прислушиваясь к граммофонной музыке, к рокоту моторов на аэродроме, к приглушенным звукам майской ночи, следя глазами за лучами прожекторов.

— Свежо что-то, — передернув плечами, сказала Люся, не зная, как завязать разговор.

— Вернемся, панна Люся?

— Нет, нет! Там душно.

Из дома вышли Паша и трое поляков.

— Пора домой, Люсек, — сказала Паша.

Над поселком делало вираж, набирая высоту, звено одномоторных «мессеров»…

Они встречались потом почти каждый вечер. Встречались, несмотря на позднее возвращение с работы. Несмотря на то что немцы запрещали полякам общаться с русскими. Несмотря на молчаливое неодобрение жителей поселка.

Стоя в казарменном дворе поодаль от других прачек, Аня и Люся выжимали выстиранное белье. Люся была в смятении. У Ани был решительный вид.

— Нет, Аня! — тихо сказала Люся. — Не могу я так. Некрасиво как-то. Он с чистой душой… все, что знал, выложил, а мы его пыльным мешком из-за угла?…

— Припрешь его к стенке, вот и завербуем его!

— Неудобно, не смогу я…

— «Некрасиво», «неудобно»! А на Гитлера ишачить — удобно, красиво? Да ты что — влюбилась в него, что ли?!

— С ума я еще пока не сошла! У него фашистский знак на груди! Просто стыдно как-то…

— Стыдно?! Ты эти нежности брось! И помни — не такое время, чтобы амуры разводить. Сердце на замок, слышишь, Люська?

— Да слышу. Что я — дура, что ли?

— То-то! Сердце на замок и ключ выброси!

Они долго молчали. Слышался только стук вальков. Пахло прачечной, немецким мылом.

— Смотри, Люська! — торжествующе прошептала Аня, показывая ей пробитую пулями, залитую кровью нижнюю рубашку. — Небось с покойника!

В глазах у Люси заблестели вдруг слезы.

— Ой, Аня! И когда эта проклятая война кончится?

…Ян Меленький, как он рассказал потом Люсе, весь следующий день думал о ней. Он вспоминал ее улыбку, ее звонкий смех, лукавые, с хитринкой глаза, мальчишечьи озорные манеры. В этот день Ян Маленький впервые увидел, что трава под бомболюком «хейнкеля» по-весеннему зелена и по-весеннему лучится и играет солнце на остекленном носу «хейнкеля», заносчиво торчащем из капонира.

Весь день поляки перекрашивали отремонтированные самолеты, окрашенные светло-серой зимней краской. Ян Маленький красил нижнюю часть самолета небесно-голубым аэролаком с серыми разводами. Это для того, чтобы самолет, когда на него смотрят снизу, сливался с небом. Ян Большой красил верх самолета оливково-зеленым аэролаком с голубыми прожилками, чтобы самолет, увиденный сверху, сливался с зеленью лесов и полей. Стефан Горкевич красил носы «Фокке-Вульф-190» синим аэролаком, носы «юнкерсов» — красной краской, кончики черных трехлопастных винтов — желтой. Самая противная и мерзкая работа досталась Вацлаву — он подновлял черным аэролаком черные кресты на плоскостях и фюзеляжах и свастику на вертикальном стабилизаторе. Другие маляры-поляки выводили на фюзеляжах и нижней части крыльев большие опознавательные буквы, цифры и знаки.

— Как у тебя с Пашей? — спросил Стефан Горкевич у Яна Большого. — Как ты думаешь, она связана с партизанами?

— Трудно сказать, — задумчиво ответил Ян Большой. — Но что-то в ее поведении и поведении Люси кажется мне странным, очень странным… Все русские бегают от нас как от прокаженных, а эти…

— Что ты этим хочешь сказать! — вспылил Ян Маленький. — Что они «немецкие овчарки»?!

— Нет, совсем не то, Янек. Не стоит ли за ними кто-нибудь? Не партизаны ли это прощупывают нас через них?

— Нужен ты им!…

— Будьте, друзья, начеку! Ты, Янек, со своей Люсей, а Вацек с Таней Васенковой!

Янек высмеял товарища. Но вскоре ему пришлось убедиться, что капрал Ян Тыма был прав.

Вечером Ян Маленький спешил с лопатой на плече мимо соловьиной рощи и снова удивлялся соловьям, поющим над бомбами. Но и у него сердце тоже пело.

После вечеринки Ян Маленький снова проводил Люсю до калитки. Только что прошел дождь. С аэродрома доносился многоголосый гул моторов. Всплески ракет неярко озаряли тревожным, неверным светом мокрую листву берез и лица Люси и Яна.

— Свежо что-то, — проговорила Люся, поеживаясь от скрытого волнения.

Ян галантно снял шинель, накинул ее Люсе на плечи. Он осторожно обнял ее. Люся не сопротивлялась. Она крутила пуговицу на шинели, старалась оторвать ее.

Ян робко приблизил губы к Люсиной щеке. Она ловко выскользнула из его объятий.

— Ой, кажется, у тебя пуговица вот-вот оторвется! Идемте-ка ко мне, я пришью ее…

— Ваша мама, панна Люся…

— Да она опять на менки ушла… Ну, что я вас — тащить должна? Ну и мужчины в Польше!… А что это за бутылка в кармане шинели?

— Бензин, панна Люся. Я обещал вам. Немецкий бензин для вашей лампы…

Четверо приятелей работали в тот день в огромном ангаре для бомбардировщиков. Немцы латали пробоины в плоскостях летавшего на бомбежку Москвы «хейнкеля», а поляки ремонтировали неподалеку бетонный пол.

— После каждого налета на Москву, — грустно заметил один из немцев, — русские задают нам все больше работы!

— Что они хотят, чтобы мы узнали для них? — тихо спросил Ян Большой. В глазах его то светилось торжество, то мелькало сомнение.

— Все! — ответил Ян Маленький, мешая бетон. — Русских не пускают на аэродром. Нам надо составить план авиабазы, указать, какие на аэродроме самолеты, сколько их, дать Точные координаты важнейших объектов. Словом, все об аэродроме, все об авиабазе, все о противовоздушной и наземной обороне.

— Немало, — усмехнулся Ян Большой. — Но нам нужны доказательства, что мы имеем дело с серьезными людьми, а не с девчонками, которые воображают себя разведчиками. С ними только фокстроты танцевать да в фантики играть!

— Ты что?! — возмутился Ян Маленький. — Хочешь, чтобы с тобой маршал Тимошенко переговоры вел?

— Я не хочу погибнуть без пользы.

— Такие глаза не врут. Надо иногда верить сердцу…

— «Очи черные, очи страстные…» Это по твоей части, д'Артаньян. Ты влюбился как мальчишка, а мне нужны не поцелуи, а доказательства.

— Просто ты трус! Немецкий холуй!

— А ты влюбленный дурак!

Друзья чуть не подрались. Их разняли Вацек и Стефан.

— Что же мы будем делать? — спросил Стефан. — Говори, Тыма, — ты ж, капрал, старший у нас!

— Пусть они познакомят нас со своим командиром! — решил Ян Большой…

— Хорошо, — сказала Люся, выслушав вечером поляков. — Я познакомлю вас с моим командиром. Приходите завтра вечером ко мне.

И четверо поляков вечером следующего дня постучались в Люсину дверь. Вацек для отвода глаз пришел с патефоном.

— Езус Мария! — шептал он на крыльце. — Разве можно начинать такое дело в пятницу?!

За столом в горенке сидела девушка лет двадцати.

— А где же?… — в недоумении начал было Ян Большой, оглядывая горенку, и осекся, встретившись взглядом с девушкой, сидевшей за столом.

Его поразили серо-голубые глаза этой девушки, лучистые, с родниково-прозрачной глубиной. Они светились такой верой, такой волей…

И все же, когда Аня показала полякам партизанские листовки, которые она достала из-за пазухи, Ян Большой упрямо проворчал:

— Такой литературы у оберштурмфюрера Вернера вагон!

Аня, краснея, смотрела на Яна Тыму строго и твердо.

— А вы все-таки почитайте, что там написано. Это обращение партизан к братьям полякам и чехам.

Аня подняла листовку со стола и стала медленно, сдерживая волнение, читать своим низким, грудным голосом:

— «Поляки, к оружию!… Через польскую землю проходят важнейшие дороги, войны. Превратите эти дороги в дороги смерти для гитлеровских полчищ. Если хотите спасти свою жизнь, честь ваших женщин, будущее ваших детей — беритесь за оружие, организуйте партизанские отряды, истребляйте немецких оккупантов!… К оружию, братья! Все на бой против немецко-фашистских мерзавцев…» Такие слова вы понимаете?

Почувствовав на себе взгляды своих товарищей и девушек, Ян Большой тяжело вздохнул и сказал:

— Но это про поляков, которые в Польше, а мы здесь…

— Поляк везде поляк! — твердо выговорил Ян Маленький.

— Здесь мы можем больнее по немцу ударить! — медленно, подбирая слова, проговорила Аня, не спуская загоревшихся глаз с Яна Большого. — Ну, вашу руку, капрал?

— Добже, — буркнул, словно нехотя, Ян Большой, — рискнем.

Аня крепко пожала руку Яну Большому. Глаза ее сияли.

— Вот он, главный козырь! — сказала она Люсе.

По переулку проехала какая-то автомашина. Ян Маленький завел пластинку.

— Мешаешь, Маньковский! — раздраженно сказал Ян Большой.

— Нет, — сказала Аня, — Пусть играет, пусть даже танцуют…

— О! Вы опытный конспиратор, панка Анна! — иронически усмехнулся Ян Большой.

Ян и Люся танцевали, слушая Анины инструкции.

— Я верю вам, — сказал Ян Маленький Люсе и Ане, — и буду вам всеми силами помогать. Не потому, конечно, — добавил он насмешливо, — что я «у вас в руках». А потому, что я ненавижу швабов и люблю Польшу.

Аня улыбнулась виновато.

— Извините нас, Ян! Не сердитесь на Люсю, это мой промах. Мы и в самом деле не слишком опытны в таких делах. Мы спутали козыри…

Неудивительно, что на первых порах Аня действовала почти как новичок в разведке. Не разобравшись по неопытности сразу в этих польских парнях, не поняв их настроений, она заставила Люсю выведать у влюбленного Яна военную тайну, а потом собиралась под угрозой разоблачения принудить его работать на себя. Теперь она отказалась от такого наивного подхода. Теперь было ясно, что эти польские парни сами давно искали связи с деятельными врагами гитлеровцев, у них у самих чесались руки по настоящему делу. Они слишком хорошо помнили дымящиеся развалины Варшавы и зверства «швабов» на родной Познанщине.

Но что Аня была не совсем новичком в разведке, поляки да и ее подруги убедились в первую же встречу.

— Составить подробный план авиабазы, — раздумчиво проговорил Ян Большой, — с точным указанием координатов всех важных объектов. А если нас на три недели поставят на строительство подземного склада? Значит, три недели мы ничего не увидим, кроме этого склада.

— Это днем. А вечером, ночью?

— После полицейского часа надо знать пароль, а мы, поляки, его получаем от баулейтера Хубе только тогда, когда работаем сверхурочно.

Все это было, конечно, сказано по-польски, и Аня не сразу разобралась в сказанном. А когда поняла Яна Большого, ответила ему так:

— Значит, вам нужны пароли? Хорошо! Я буду давать их вам.

— Вы?! Секретные пароли? — И поляки и девчата с сомнением уставились на Аню.

— На следующие сутки пароль: «Штеттин», отзыв: «Шмайссер».

— Но откуда?… — начал было Ян Большой, но тут же осекся. Он по-новому взглянул на Аню. — Простите, я понимаю: мы не должны задавать бестактные и неуместные вопросы… Но я солдат и знаю, что такое пароль…

А когда договорились обо всем и стали прощаться, Аня сказала:

— Одну минуту! — подошла к окну и дважды приподняла и опустила маскировочную штору.

— А это зачем? — не удержался Стефан.

— А это значит, что мы договорились и вас можно спокойно отпустить домой.

Никто не задал больше ни единого вопроса.

Выйдя на улицу, поляки осторожно огляделись. В темноте они увидели, как за угол завернули двое с винтовками за спиной и белыми повязками с надписью «Полицай» на рукавах.

На следующее утро Ян Маленький и его друзья вышли на работу раньше всех. «Трех мушкетеров» и «д'Артаньяна» (Яна Маленького), как они иногда в шутку называли себя, нельзя было теперь узнать — их всех словно подменили. Если прежде они, не поднимая глаз, вяло, неохотно, не спеша выполняли приказы баулейтера, то теперь «мушкетеры» носились как угорелые, вызывались на самые разные и трудные работы. Их всё интересовало, всюду на авиабазе хотели они побывать.

— Герр баулейтер, разрешите помочь подвешивать бомбы!

— Ишь выслуживаются холуи! — с нескрываемым недоумением ворчали их товарищи по польской строительной роте. — Откуда вдруг такая прыть?

— Надо же скорее наконец кончать эту войну! — усмехнулся д'Артаньян. — Герр баулейтер! Разрешите сбегать за новой лопатой?

Четыре неразлучных друга теперь старались попасть в разные группы, работавшие в разных районах авиабазы, чтобы скорее разобраться в этой сложной и мощной машине — Сещинской авиабазе. Ян Большой разгружал эшелон на одной из трех железнодорожных веток, проложенных от станции к аэродрому. Вацек и бывший зенитчик Стефан интересовались зенитками. Ян Маленький насчитал 230 самолетов на аэродроме. Кровью залили эти «юнкерсы» и «мессеры» родную Польшу…

План Сещинской военно-воздушной базы был передан Марии Иванютиной — связной Ани в деревне Сердечкино. Двадцативосьмилетняя солдатка запрягла лошадь, поцеловала на прощание своих девочек, четырех и пяти лет, и, кинув на подводу пилу и топор, в лаптях, в деревенской одежде, отправилась будто бы за дровами в лес. Дети проводили мать до околицы и долго махали ручонками. Мария Иванютина с трудом сдерживала слезы. «Если что случится, — успокаивала она себя, — соседи не оставят ребят в беде. Ведь все Сердечкино знает, что муж у меня был коммунистом, но никто немцам не выдал!»

Тридцать километров гнала Мария Иванютина лошаденку, и та была вся в мыле, когда из-за кустов на опушке вышел невысокий молодой разведчик с автоматом «ППШ» на груди.

— Здравствуйте, Мария Давыдовна! — Это был Аркадий Виницкий. Своим ребятам он крикнул: — А ну, живо! Напилить и нарубить Марии Давыдовне самых лучших дубовых и кленовых дров!

Разведчики — Поздняков, Тарасов, Пащенко, Новиков, Ширягин, Игумнов — взялись задело. С Виницким остался только его помощник, старший лейтенант Иван Казаков, или «Седой чекист», как звали в разведке этого чуваша из Алатыря.

К Иванютиной подошла с протянутой рукой десантница-москвичка Шура Гарбузова. Эта маленькая веснушчатая девушка уже не раз встречалась на явочной квартире в Сердечкине с Марией Давыдовной. Через нее связалась она с Варварой Киршикой, а потом уже с Аней Морозовой и поляками.

— Ай да поляки! Ай да девушки! — в восхищении проговорил лейтенант Аркадий Виницкий, познакомившись с планом авиабазы. — Здорово! Погляди-ка, Седой! Да они сами не знают, какие они молодцы, эти мушкетеры! Да этому плану цены нет ни в рублях, ни в рейхсмарках. Передайте им, Мария Давыдовна, наше большое партизанское спасибо!

План авиабазы был подробным и точным. Ангары, штабы, дома офицеров летного состава, солдатские казармы, управление технического обслуживания, техрота, аварийная служба, автоколонна, ремонтные и подсобные мастерские, склады горючего и смазочных материалов, боеприпасов, обмундирования и продовольствия, железнодорожный батальон, части зенитной артиллерии, подразделения ВНОС, строительный батальон. Даже клубы, казино, солдатские столовые, кинозалы… Особо были отмечены лагерь военнопленных и поселок, и для верности Аниной рукой было написано: «Здесь бомбы не бросать!»

В обработке разведданных приняли участие партизанские командиры и комиссары: Данченков, Гайдуков, Лещинский. Особенно ценную помощь оказал майор Рощин, бывший флаг-штурман, ставший партизаном. К этому времени но приказу Большой земли, не дойдя до Десны, он вернулся с отрядом из прифронтового района в Клетнянские леса, на прежнюю базу.

Радиограмма была составлена опытным штурманом по всем правилам: «На аэродроме 230 самолетов, из них до 170 бомбардировщиков, рассредоточены группами по краям рабочей площади. Наибольшее количество южнее центра аэродрома 800-900 метров. Наивыгоднейшее направление захода — курс 130…»

Майор Колосов, получив эту важную радиограмму, немедленно направил копию начальнику штаба Западного фронта генерал-майору Корнееву и ночью выслал самолет «У-2» за картой авиабазы. Самолет, благополучно пролетев с выключенным мотором мимо Сещинского аэродрома, сел на освещенную сигнальными кострами посадочную площадку в сердце Клетнянского леса. План был доставлен на Большую землю. Генерал Корнеев доложил о плане Военному Совету. Военный Совет штаба фронта во главе с маршалом Жуковым наложил резолюцию: «Сещу бомбить сегодня».

«Сещу бомбить сегодня»…

В то утро «мушкетеры» вышли на работу с воспаленными от бессонной ночи глазами. Баулейтер охрип, подгоняя их. Кое-как дотянули до обеда. Днем восток заволокло темными тучами. Далеко за Десной ветвисто вспыхивали молнии. Надвигалась гроза.

— Это будет самая великолепная гроза в моей жизни! — многозначительно сказал пылкий Ян Маленький Яну Большому.

— И быть может, последняя гроза, — ответил его рассудительный друг, — ведь мы вызываем огонь не только на гитлеровцев. Бомбы — они не разбирают, где свои, а где чужие, где поляки, а где швабы!

«Сещу бомбить сегодня»…

В то утро Аня получала новое удостоверение. Когда немец в штабе авиабазы потребовал, чтобы Аня Морозова сделала отпечатки левого и правого больших пальцев в «персоненаусвайс» — удостоверении личности, — глаза у этого немца полезли на лоб. Отпечатков не получилось.

— Попробуй снова! — сказал он Ане, бросая ей новый бланк удостоверения.

Аня снова потерла пальцы о смоченную темно-фиолетовыми чернилами подушечку и снова прижала пальцы к бланку там, где около места для фотографии значилось: «Оттиск больших пальцев…» И снова вместо ясно различимых отпечатков получились кляксы.

Немец — это был переводчик Отто Август Геллер — схватил Аню за руку и так и впился глазами в большой палец. Свистнув от удивления, он еще крепче схватил девушку за руку и повел по коридору прямо в кабинет начальника службы СД при комендатуре Сещинской авиабазы.

— Оберштурмфюрер! — чуть не закричал он, волнуясь. — Разрешите доложить: у этой русской — небывалое, феноменальное дело — не имеется отпечатков пальцев!

Аня плохо, с пятое на десятое, но все-таки понимала немецкий. Как было не понимать — ведь она проработала уже месяцев девять прачкой и судомойкой на немцев.

— Ты, наверное, опять пьян, Геллер? — спросил СС оберштурмфюрер Вернер, брезгливо и строго глядя на переводчика. — По гауптвахте соскучился?

— Да не сойти мне с этого места, оберштурмфюрер! Пить мне желудок не позволяет, а у девчонки в самом деле нет отпечатков пальцев! Редчайший экземпляр! Может, это признак вырождения у славян?

Скептически усмехнувшись, Вернер взял Аню за руку и с минуту внимательно разглядывал ее пальцы. Потом, откинувшись в кресле, не спеша вытер руки носовым платком.

— Вы работаете у нас прачкой? — спросил он Аню. — Это видно. И еще видно, что ты болван, Геллер! — со вздохом сказал оберштурмфюрер. — А также пример вырождения. И от тебя опять разит шнапсом. Эта девка работает у нас прачкой и пользуется эрзац-мылом, в котором очень много щелочи. Ежедневная стирка белья таким мылом может не только сгладить пальцевые узоры, но и начисто разъесть их. — Он усмехнулся, закуривая сигарету. — Видно, что она преданно работает на Великую Германию. Сними отпечатки каким угодно способом и катись ко всем чертям!

Выйдя из здания штаба с новым пропуском в кармане, Аня взглянула на свои натруженные руки. Все время в горячей воде и это проклятое немецкое эрзац-мыло!… Но ничего не поделаешь. И совсем неизвестно, когда все это кончится…

С тазом под мышкой, в своем неизменном белом платье, пошла Аня по улице военного городка, с любопытством глядя вокруг. Она помнила этот военный городок еще тогда, когда он строился до войны, когда вокруг, как и сейчас, пахло известью и краской. Только тогда дома строили команды красноармейцев. Голые по пояс, загорелые, перекидывались они улыбками и шуточками с девчатами, провожали взглядами ее, Аню Морозову, когда она, надев лучшее свое ситцевое платье, шла со справкой об окончании восьмилетней сещинской школы наниматься счетоводом в штаб авиационной дивизии. А над Сещей летали «ишаки» и «чайки», и все пели песню из кинофильма «Истребители»:

Давно исчезли те красноармейцы из сещинского военного городка, давно не ходят они в поселок Сещу к девчатам. Давно улетели и краснозвездные «ястребки» и тяжелые «ТБ-3» с Сещинского аэродрома на восток. Многие из тех, что носили золотистые крылышки в голубых петлицах, уже отдали свои молодые жизни за Родину где-нибудь под Москвой или под Сухиничами, под Духовщиной или Кировом.

По брянской земле ходят, горланят свою «Лили Марлен» солдаты из Висбадена и Шнайдемюля, Гамбурга и Мюнхена.

Аня с тоской устремляет взор туда, где за полями и лесами проходит фронт, туда, где лежат в руинах освобожденные зимой города и гордо стоит свободная Москва. Много раз прилетали оттуда ночью наши самолеты, но им не удавалось, никак не удавалось прорваться к Сещинской авиабазе. Много под Сещей врезалось в землю советских самолетов. На базаре полицаи, смеясь, покупали ложки, сделанные из дюраля самолетов, сбитых на подступах к Сеще. Охотно покупали эти «русские сувениры» и немецкие летчики.

Вот и двор пакгауза, в котором Аня вместе с другими женщинами уже столько беспросветных месяцев стирает немецкое белье. Прачки — Лида Корнеева, Люська, Паша — стоят босые, в фартуках, с распаренными лицами у грубосколоченных скамеек, стирают белье в дымящихся паром корытах.

— Ну как, Аня? — окликает ее Люся Сенчилина. — Получила новый «аусвайс»? Как на фотокарточке вышла? Красивая?

Люська все такая же. Ей все нипочем. Никому в голову не придет, что эта девчонка — подпольщица.

— А ты неплохо получилась на фото! — сказала Люся, возвращая Ане удостоверение. — Только печать все портит. Фашистская печать, — добавила она шепотом.

Легкая улыбка залегла в углах Аниного рта на фотографии. Улыбка, которая теперь, когда план благополучно передан партизанским разведчикам в Клетнянский лес, часто не сходила с губ Ани Морозовой.

Правда, вчера вечером улыбка эта потускнела. Дело в том, что д'Артаньян и его «мушкетеры» устали ждать. Их разбирало нетерпение.

— Ребята волнуются, — может, говорят, у вас и вовсе связи нет с Красной Армией? Какие ночи стоят! Может, швабы правы и у ваших совсем самолетов не осталось!

Аня сидела с Яном в саду бывшего детдома на Айзенбанштрассе, среди белой кипени цветущих яблонь.

— Мы свое дело сделали, — терпеливо отвечала Аня. — План передан кому надо.

— Но почему же они не бомбят?! Проклятая тишина!…

Глядя на Яна, пытаясь отвлечь его от мучительных мыслей, Аня размахивала тихонько яблоневой веткой и напевала ту самую песенку, с которой девчата прогуливались в тот памятный вечер возле дома поляков:

И неожиданно, мечтательно глядя через плечо Яна, сквозь яблоневые ветки, туда, где в потемневшем поднебесье на востоке неярко вспыхивали зарницы, Аня читала вполголоса полюбившиеся ей стихи:

Все пройдет. И война пройдет. И немцы уйдут. И станет опять Аня молодой девчонкой, которой и своего счастья и своей любви тоже хочется.

Но над садом, над белой яблоневой кипенью с ревом и грохотом пролетел в ту минуту синебрюхий двухмоторный «юнкерс». И Аня, вздрогнув, проводила взглядом шедший на посадку самолет, проговорила жестко, с ненавистью:

— Сколько они этих яблонь на дрова порубили!…

— Ничего, холера ясна! — улыбнулся Ян Маленький той озорной, пылкой улыбкой, которая так нравилась Ане. — Мы и за яблони отомстим Герингу!

Помолчав, Аня спросила, улыбаясь:

— Я слышала, вас называют д'Артаньяном. А кто у вас Атос, Портос, Арамис?

— Портос — Ян Большой, — усмехнулся он, — Стефан — Атос, а Вацек — Арамис…

Аня подняла камешек и бросила его в лужицу с мыльной водой около стола с корытом, в котором она днем стирала белье. По лужице разбежались концентрические круги. Как, неведомо для Ани, разбегались в эфире волны от ключа радиста, передавшего несколько дней назад в «Центр» ее данные о Сещинской авиабазе. Те круги дошли и до армейской радиостанции где-то под Кировом, и до радиоузла штаба Западного фронта под Москвой, и до Берлина, где вражеские радисты напрасно пытались расшифровать этот стрекот «морзянки», донесшийся из чащоб Клетнянского леса. В лужице отражались вечернее небо, розовое пламя заката и пенисто-белые ветви яблонь. На востоке приглушенно грохотала далекая майская гроза. Неужели погода будет нелетная?

Потом, когда Ян понуро ушел, Аня пошла домой и еще долго сидела у открытого окна, глядя, как в небе скрещиваются лучи немецких прожекторов, вдыхая запах цветущих яблонь и слушая до смерти надоевший мотив «Лили Марлен», который наигрывали на аккордеоне, проходя по улице, подвыпившие немцы.

Задумалась Аня, размечталась. Отец подошел, положил руку на плечо.

— Все ждешь, дочка? — спросил он с тяжелым вздохом. — Может быть, смерть свою ждешь?

— Ну что ты, папа! Они будут знать, что и где бомбить. — Помолчав, Аня тихо сказала: — Пап, а пап!

— Что, дочка?

— Знаешь, кажется, понравился мне один человек…

— Эх, Аня! До того ли теперь! Дурные вести, дочка! Немец опять пошел в наступление… Может, и не дождемся…

Странная это была весна. В роще, где немцы укрыли склад авиабомб, заливался соловей, над яблонями вновь и вновь, держа курс на восток, проносились на бреющем полете «юнкерсы». Странная весна, принесшая много горя и немножко радости. Но самое главное, что принесла эта весна Ане Морозовой и ее друзьям, было ни с чем не сравнимое чувство нужности и важности того дела, которое они сообща тайно делали…

«Сещу бомбить сегодня»…

Стирая в тот день горы ненавистного немецкого белья, Аня и Люся то и дело поглядывали на восток, за крыши трехэтажных каменных казарм, хотя они совсем и не надеялись, что самолеты с красными звездами осмелятся днем появиться над Сещей. Да и который день, как назло, бушуют там, на востоке, грозы!

Так медленно тянутся часы. И с каждым часом жгучее нетерпение все сильнее обжигает душу. Аня понимает — с каждым днем поляки все дальше уходят от нее, все меньше верят в ее связь с Большой землей. А немецкое радио, как на грех, ежедневно под бой барабанов и вопли фанфар только и делает, что сообщает об успехах летнего наступления «доблестной» германской армии на юге…

И вдруг началось… Гроза разразилась внезапно.

Вдруг не на восточных подступах, а на вокзале залаял скорострельный зенитный пулемет. Краснозвездные штурмовики появились там, где немцы ожидали свои самолеты, — со стороны солнечного заката, так что зенитчики были ослеплены и не могли вести прицельный огонь. Почти на бреющем полете проносились над базой стремительные штурмовики. Начиная с Брянского шоссе, они поливали базу градом пуль, бросали бомбы на важнейшие объекты. За первой ревущей волной ястребков и штурмовиков пронеслась вторая… И опять бомбы ложились точно в цель, опять без промаха били пулеметы.

— Алярм! Алярм! — кричали в панике немцы. — Люфталярм!

С большим опозданием завыла мощная сирена воздушной тревоги, чей колпак торчал на крыше бывшего Дома Красной Армии. Но ее воя было почти не слышно из-за адского грохота вокруг.

Раскалывались казармы летного и технического состава, рушились доты. Бушующим морем огня пылал склад авиационного бензина в березовой роще. Высоко взлетая в воздух, рвались бочки. На вспаханной бомбами крестообразной взлетно-посадочной бетонной полосе и по краям ее, где крылом к крылу, как на параде, стояли самолеты, загорались и взрывались «мессершмитты», «фокке-вульфы» и «юнкерсы»… В разные стороны, тараща обезумевшие глаза, во все лопатки удирали летчики, техники, оружейники, механики, рабочие. Бежали куда глаза глядят — в Радичи, Вельскую, Кутец. Дым заволок пробитый осколками фашистский флаг на комендатуре. Часовой у казино спрятался за фанерный щит с афишей кинофильма «Покорение Европы»… Но пулеметная строчка прошлась по тонкому щиту, и из-за него выкатилась продырявленная каска…

Берлинское радио «Дейчланд-зендер» передавало под рев сотни фанфар и барабанный бой какую-то победную сводку из ставки фюрера. Но взрыв советской бомбы сорвал репродуктор, и голос диктора умолк.

Женщины, стиравшие во дворе пакгауза белье, бросились врассыпную. Грохочущим огненным гейзером раскидало корыта и развешанное на веревках белье. Над головой загрохотало; по земле, по заляпанным грязью вермахтовским рубахам пронеслись черные тени штурмовиков. Пулеметные очереди прострочили казармы, брызнуло оконное стекло.

— Наши! Наши! — взбудораженно, со слезами на глазах, в исступлении шептала Аня, прижимая трясущиеся руки к груди. — Бейте их! Бейте! Это наши бомбы! Это мои бомбы!…

Какое это было торжество для Ани, для Люси, для Паши— целый год терпеть неслыханные унижения, стирать белье, мыть тарелки этим «крылатым сверхчеловекам», и вот — возмездие!… Такой исступленной радости, такого окрыляющего подъема Аня и ее подруги еще никогда не испытывали.

Это был Анин звездный час…

Тут и там застучали зенитки. Но всюду теперь плыли клубы черного маслянистого дыма. В этой завесе гремел победный рез моторов краснозвездных штурмовиков. Одна бомба попала в котел полевой кухни — макароны повисли мокрым серпантином на березе.

На аэродроме Янек и его друзья нырнули в дымящуюся воронку. Пулеметная очередь вспорола рядом с ней землю.

— Не верили?! Что?! Не верили?! — чуть не кричал в дикой радости Ян Маленький.

— В жизни не видел прекраснее картины! — ответил Стефан.

Из пробитых осколками бензобаков «хейнкеля» фонтаном хлестал бензин.

Вацлав сложил молитвенно, восторженно руки…

— Брось, малыш! — усмехнулся Ян Большой. — Это сделала не матка боска. Это сделали мы с вами! Ну и девчата! Ох, и наделали же они нам работы. Ведь все это нас же заставят ремонтировать!

Не успела стихнуть запоздалая стрельба сотен зениток, а друзья уже искали друг друга. Аня и Паша искали поляков. Поляки искали девчат. Ведь они вызвали огонь на себя и в первую же бомбежку могли тяжко поплатиться за это. К счастью, все уцелели. Аня и Паша столкнулись с Яном Большим, Вацеком и Стефаном недалеко от аэродрома, и Аня едва удержалась, размазывая слезы на лице, чтобы не кинуться к ним на шею.

Бомбы еще рвались в авиагородке, когда Люся прибегала во двор своего домика и бросилась в противовоздушную щель, где сидели, скорчившись, ее мама, Эмма и Эдик.

— Так их, гадов, так, так!… — шептала она, вся дрожа и крепко обнимая мать, сестренку, братишку. — Так им, паразитам немым!…

— Люська! — спросила, вздрагивая, мать. — А ты хоть передала им, чтобы они наш дом не бомбили?…

Люся неестественно расхохоталась. И тут же чуть не расплакалась — самолеты улетели, и бомбежка казалась ей обидно короткой. Завыли сирены пожарных и санитарных машин…

— Куда же вы?! Мало! Мало!…

В эту минуту в щель с разбегу, чуть не подмяв Анну Афанасьевну, неуклюже спрыгнул запыхавшийся Ян Маленький.

— Люся! Люся! Я тебя всюду ищу. Ты цела? Все живы? — Ян крепко обнял Люсю, прижал ее голову к своей груди…

— Это еще что такое?! — так и взвилась Люсина мама. — Люська, бесстыжая! Ты ж говорила — это у вас понарошку!…

Вскоре после первых больших бомбежек Ян Маленький заметил, что авиабаза заметно опустела, обезлюдела. Работая вместе с товарищами на ремонте полуразрушенной казармы, он гадал:

— Куда могли деваться почти все летчики?

— Много уцелевших самолетов куда-то улетело с аэродрома, — заявил Стефан.

— А экипажи оставшихся самолетов, — вставил Ян Большой, — куда-то уезжают на ночь в автобусах…

— Но куда?! — волновался Вацлав. — Что мы скажем командиру?

Командиром они теперь звали меж собой Аню. Даже Ян Большой научился уважать эту не по годам толковую, хладнокровную, удивительно смекалистую девушку, руководившую организацией.

— Только в штабе, — сказал Ане Ян Большой, — знают, куда уезжает из Сещи летный состав.

Аня задумалась. Ничего не сказав Яну Большому, она твердо решила разгадать загадку исчезновения немецких летчиков. В этом ей могли помочь два человека, два друга, два чеха: «Верный Первый» и «Верный Второй».

Верным Вторым был Герн Губерт, рядовой роты аэродромного обслуживания. Он первым частично ответил на вопрос, который так интересовал членов польской подпольной группы — Яна Маленького и его друзей. Сначала он тоже внезапно исчез из авиагородка, но через несколько дней вернулся на мотоцикле и зашел к Ане, которая крест-накрест заклеивала бумажными лентами уцелевшие стекла окон.

— Белье готово? — спросил он громко Аню, войдя в ее комнату. И шепотом добавил: — Комендант перевел меня с моим взводом взлетно-посадочной техчасти в Шаталово. Там раньше был ложный аэродром, а теперь мы там базируемся с одной бомбардировочной эскадрой с Сещинского аэродрома.

— А куда выезжают остальные летчики по ночам? — спросила Аня, выслушав Герна.

— Не знаю. Наверное, Венделин знает. Он все всегда знает. Между прочим, его чуть не убило в эту бомбежку — неразорвавшийся восьмидесятивосьмимиллиметровый снаряд шлепнулся в шаге от его головы!

Перед тем как уехать в Шаталово, Герн зашел к своему другу Венделину — Верному Первому — в штаб коменданта аэродрома.

В тот же вечер рехнунгсфюрер — казначей Венделин Робличка — с узлом белья под мышкой постучал в дверь Аниной комнатки.

— Остальные самолеты переведены временно на посадочную площадку у Рогнедино, — доложил он Ане, довольно свободно говоря по-русски. — А выезжают летчики, спасаясь в свободное время от русских бомбежек, в специально оборудованный для них «ночной санаторий» в деревне Сергеевка… Кстати, немцы объясняют успех большой бомбежки тем, что русские применили новые типы истребителей и штурмовиков, видимо, американских…

Через неделю, когда Венделин вновь провожал, словно конвоир, девушек в поселок, Аня, отстав от подруг, шепнула ему:

— Если вы согласны помогать нам, оставайтесь здесь! Вы нужны здесь! И Губерт тоже! Вы будете считаться советским партизаном с двенадцатого февраля. Согласны?

— Согласен! — взволнованно выдохнул Венделин.

— Тише! Будьте осторожны! И перестаньте, пожалуйста, влезать в споры с немцами!

Они подошли к контрольно-пропускному пункту с будкой и полосатым шлагбаумом. Ефрейтор-чех козырнул знакомому часовому-фельджандарму.

— Пропустите работниц!

Возвращаясь с Брауном к казармам, Венделин напряженно думал. Прошло две недели со дня того разговора. Аня не отлучалась из Сещи, ежедневно приходила на кухню. Раз он видел, как она разговаривала с каким-то полицейским на улице…

Через два дня Аня сказала Венделину во время обычной вечерней прогулки от кухни до шлагбаума на КПП:

— Подумайте, не смогли бы вы перейти на более высокий пост, с которого больше видно вокруг. Это очень важно!

В сверкающий мартовский день Венделин, румяный, подтянутый, явился к подполковнику Грюневальду, заместителю начальника авиабазы.

— Герр оберст! Заболел казначей вашего штаба. Я временно исполняю его обязанности. В должности помощника казначея я исправно работаю почти уже восемь месяцев. Прошу разрешить мне сдать экзамены и получить диплом казначея.

— Вы, кажется, чех? По-немецки вы говорите прилично… Что вами движет? Служебное рвение?

Держится Венделин Робличка образцово. Прусская стойка — вид бравый, глаза так и едят начальство, подбородок вперед, руки, чуть согнутые в оттопыренных локтях, лежат по швам.

— Мой долг работать с максимальной отдачей, герр оберст! К тому же, получая большее жалованье, я смогу больше высылать своей матери-немке и ее большой семье! Одиннадцать душ, герр оберст!

— Хорошо, готовьтесь к экзаменам!

Венделин Робличка начал делать карьеру. Как и все солдаты Восточного фронта, он получил весной «медаль мороженого мяса» — бронзовую медаль со шлемом на скрещенных мечах и надписью «Винтерфельдцуг». Первого мая Робличка был произведен в обер-ефрейторы.

В мае он познакомился у Ани с Яном Маньковским, с которым однажды до того разговорился о знакомых паненках в Варшаве. До поры до времени Аня остерегалась знакомить чеха с остальными поляками, разумно сводя до минимума их контакты.

Благодаря своему положению и опыту службы на аэродромах Венделин существенно пополнил сведения об авиабазе, добытые с немалым трудом и риском поляками, которым не хватало специальных знаний. Теперь Большая земля знала, что на обломках полуразрушенной авиабазы немцы построили к весне мощную авиабазу с первоклассным постоянным аэродромом, годным для всех типов самолетов люфтваффе с большой пропускной способностью. Схематический план, составленный Венделином, показывал все три зоны аэродрома — летную, служебную и жилую. Теперь воздушная армия советского героя-летчика генерала Громова, бомбившая Сещу, знала не только все козыри полковника Дюды, но и все прочие его карты, потому что за спиной полковника стоял зоркий и знающий Венделин Робличка. По длинной цепочке шли эти ценные разведданные от Роблички к Громову, шли через руки подпольщиков и связных, партизанских и армейских разведчиков, радистов и летчиков… Только потом сведения Венделина Роблички ложились в форме условных обозначений на карты наших высших штабов.

У Герна Губерта, его земляка и друга, сигнальщика на старте, было, конечно, меньше возможностей. Но и Верный Второй через Верного Первого ежедневно сообщал Ане, куда вылетали немецкие самолеты и сколько из них не возвращалось с задания. Правда, он мог узнавать такие сведения только во время своего дежурства, а дежурил он то в дневную, то в ночную смену. Так заработала «на максимальных оборотах» чехословацкая группа.

Сдав экзамены, Венделин заступил на работу в штабе авиабазы. Ему отвели стол под плакатом, призывающим к бдительности: «Пст! Файнд хорт мит!» — «Пст! Враг подслушивает!»

В солнечное майское утро заявился он к своему новому начальнику — шефу административно-хозяйственного отдела канцелярии штаба Сещинской авиабазы, тучному и важному гауптфельдфебелю Францу Христманну.

— Обер-ефрейтор Робличка прибыл для прохождения дальнейшей службы!

— Ну что ж! Арбейтен, Робличка! Работай!

И Венделин начал работать…

Числа десятого июня Аня Морозова принесла Данченкову разведсводку, составленную Венделином и Яном Маленьким. В который уже раз рисковала Аня жизнью, пробираясь из запретной зоны Сещинского аэродрома в партизанский край. Гитлеровцы по одному подозрению расстреливали местных жителей, схваченных на подступах к Клетнянским лесам.

В сводке, изложенной Верным и д'Артаньяном на ломаном русском языке, указывалось, что из-за усилившихся советских бомбежек летный персонал, свободный от полетов — около трехсот человек, а в нелетные ночи и того больше, цвет люфтваффе, лучшие асы рейха, — ежедневно выезжает с аэродрома на тридцати — сорока легковых машинах и автобусах за десяток километров, в Сергеевку. В Сеще остаются только экипажи дежурных самолетов, ночных истребителей и бомбардировщиков да наземная охрана аэродрома. Это сообщал Верный, а д'Артаньян побывал в Сергеевке для малярных работ и увидел там много интересного. В селе — в парке, в помещениях бывшей больницы, аптеки и школы-десятилетки — для офицеров-летчиков устроено нечто вроде ночного санатория. Летчики в Сергеевке вооружены лишь «вальтерами» да парабеллумами, охрана слабая — четыре поста по четыре солдата с пятью-шестью ручными пулеметами «МГ-34» и автоматами «Шмайссер-18». К сводке была приложена подробная карта д'Артаньяна с указанием расположения немецких постов. Верный сообщал ночной пароль («Байонет — Берлин») и предупреждал, что полковник Дюда под давлением Вернера только что издал приказ: усилить охрану в Сергеевке, подбросить тяжелого оружия, окружить дома немцев цепью дотов.

— Тряхнем санаторий, Кузьмич, — спросил Федор Данченков своего комиссара, — пока полковник Дюда не взялся за ум? Ночи-то сейчас темные…

Данченков и Гайдуков понимающе переглянулись — тряхнуть летчиков, конечно, надо, но отряд сформирован недавно, еще не обстрелян, не спаян. Но упускать такой случай нельзя…

— Обязательно тряхнем! — ответил комиссар отряда Илья Кузьмич Гайдуков. — Ведь пилота или штурмана за месяц не подготовишь, а? Кстати, Федор Семенович, нам надо лучше информировать подпольщиков Сещи о положении на фронтах. И особенно о борьбе польского и чехословацкого народов за свое освобождение, о работе славянского антифашистского комитета. Когда будешь отправлять разведчиков на связь, пусть заходят ко мне — подкину литературку.

— Добро! — ответил Данченков. — Как дела в Сеще, Анюта?

— Немцы и наши люди, — едва отдышавшись, рассказывала Аня, — все по ночам уходят в деревни. Остаются только дежурные подразделения, охрана в блиндажах да мы ночуем в противовоздушных щелях. Такая ночью жуть — пусто кругом, одни кошки бегают, без хозяев мяукают, а потом слышишь— летят наши, и такое начинается!… Наши сверху лупят, а немцы с земли! Зениток у них сейчас семьдесят пять осталось, но ждут пополнения…

Аня подробно рассказала партизанам о гитлеровских летчиках. Как ненавистны они ей! Почти все — члены нацистской партии или Гитлерюгенда. Держатся эти индюки с моноклями надменно — видимо, сынки богатеев и юнкеров. Все на них с иголочки — кожаные пальто, сшитые у лучших берлинских портных, щегольские мундиры. Эти увешанные Железными крестами асы, господствовавшие в небе Европы, считают себя высшей кастой, крылатым корпусом рейха! Они бахвалятся победами в небе Польши и Франции, Англии и Балкан. До сих пор расписывают они свои победы над английскими «спитфайерами» и «мустангами», «харрикейнами» и «тандерболтами». Они хвастают, что только в первые два дня войны с Россией уничтожили на земле и в воздухе несколько тысяч советских самолетов, почти всю русскую авиацию, что они разбомбили Москву, камня на камне не оставили от Кремля, тем самым чуть было не решив исход войны, — это, мол, пехота застряла в болотах и в снегах под Москвой! Геринг упорно и всемерно воспитывает в своих «небесных рыцарях», «ангелах смерти» чувство исключительности, чувство превосходства над воинами других родов оружия. На вшивых фронтовиков-пехотинцев они смотрят с нескрываемым презрением, а русских и за людей не считают. Снабжают летчиков щедро — французскими винами, шоколадом, португальскими сардинами.

— А что им известно о нас, о партизанах? — поинтересовался Данченков.

По словам Ани, летчиков в Сеще и Сергеевке мало беспокоили слухи о партизанах. Под охраной сильного гарнизона Сещи они чувствовали себя спокойно. К лету сорок второго года партизаны ни разу не показывались в безлесной зоне авиабазы. Летчики танцуют, поют, пьют, гуляют, похваливают свой «ночной санаторий»: «Прямо берлинский отель "Адлон"! Спасибо полковнику Дюде!»

Это было в ночь с семнадцатого на восемнадцатое июня… Ночь выдалась темной, хоть глаз выколи, моросил мелкий дождик. Данчата скрытно проделали пятнадцатикилометровый марш. Им удалось бесшумно, без единого выстрела, перерезать телефонные провода и занять окопы в парке, покинутые в ту ночь беспечной охраной. Эти окопы были выдвинуты метров на триста от «санатория». Три с половиной сотни партизан Данченкова, разбившись на три группы, под шорох дождя окружили дома немцев. Только кое-где в окнах горел свет в щелях маскировочных штор — это режутся картежники. На часах — 2.30. Дождь перестал. В ночной тишине раздался хлопок выстрела — шипя, взлетела зеленая ракета. Первый же снаряд одной из двух партизанских пушек-«сорокапяток» зажег бензобак автобуса перед главным двухэтажным корпусом. Группой тяжелого оружия руководил комиссар отряда Гайдуков. По фасаду деревянных зданий с пятидесяти метров ударили две пушки, восемь минометов, шесть станкачей, тридцать восемь ручных пулеметов. Длинные пулеметные очереди вдребезги разнесли стекла окон, решетили маскировочные шторы, крошили бутылки в баре. Сопротивление постов было почти сразу подавлено шквалом огня.

Левая группа подожгла какое-то строение, чтобы осветить дома с гитлеровцами, и вела фланговый огонь. В алом зареве над домами носились ошалелые ласточки.

Правая группа, во главе с самим Данченковым, обрушила весь свой огонь на «ночной санаторий». На земле, окруженные партизанами, виртуозы высшего пилотажа потеряли голову. «Крылатых любимцев фюрера», увешанных Железными крестами асов, «героев» налетов на Москву, охватила паника — в одном белье, осыпанные известкой, выпрыгивали они спросонок из окон, выскакивали из дверей, всюду попадая под разящий огонь невидимого противника. Немногим немцам удалось спастись бегством. Партизаны перенесли огонь на пустые машины, били зажигательными пулями — машины вспыхивали яркими факелами. Минут через тридцать пять — сорок с «ночным санаторием» было покончено.

Ночью на авиабазе полковник Дюда объявил тревогу. Впервые это была не воздушная тревога. Комендант направил на выручку летчиков в Сергеевке крупные части гарнизона. Но грузовики с солдатами и фельджандармами остановились перед разобранным мостом. Пока партизаны добивали асов в Сергеевке, немцы выясняли, кто разобрал мост. Оказывается, сам начальник авиабазы разрешил разобрать мост для ремонта по просьбе местного старосты. Начальнику было невдомек, что староста был ставленником партизан. Солдаты сещинского гарнизона помчались в объезд и добрались в Сергеевку, когда в парке на месте здания «санатория» дымили одни развалины.

Ранним утром из Сещи, из Дубровки, из Рославля примчались санитарные машины. Жителям Сергеевки запретили в тот день выходить из домов, чтобы они не видели трупы летчиков. До полудня немцы вывозили в Сещу и Рославль убитых целыми экипажами, целыми звеньями и эскадрильями на санитарных автобусах. Был тяжело ранен один генерал люфтваффе — он умер, когда его везли в Сещу.

Так закончилась советско-польско-чехословацкая операция «Маленький Грюнвальд».

Благодаря подпольщикам партизаны одержали эту победу малой кровью. Они отошли на рассвете, когда в небе показались немецкие самолеты. Только тогда ожил один немецкий пулемет… Партизаны спешили к лесу, неся смертельно раненного товарища — Костю Емельянова…

— Ты куда, Морозова? — строго спросил полицай Никифор Антошенков, преградив Ане вход в полицейское управление, помещавшееся в одном доме с гражданской комендатурой и бургомистратом.

— Господин полицейский! Я листовку советскую нашла. Хочу сдать, как приказано, в полицию.

— Заходи, Морозова! Выслуживайся!

У самого входа стоял большой канцелярский стол со старомодным телефоном времен Эдисона. За столом сидел, прислонив в угол винтовку, старший полицейский. Он лениво читал орловскую газету «Речь».

Над столом дежурного по полицейскому управлению висела немецкая листовка: «Германский солдат знает о каждом, кто примкнул к красным бандитам!»

Бросив быстрый взгляд вокруг, Аня положила на стол перед старшим полицейским смятую листовку с заголовком «Вести с любимой Родины».

— Господин старший полицейский! Эту листовку я нашла на огороде. — И шепотом, с мгновенной ликующей улыбкой она добавила: — Костя! Федор ждет тебя вечером в лагере — тебя вызывают в Москву! От всей души поздравляю!… До свиданья, господин старший полицейский!

И Аня ушла, оставив потрясенного, ошалевшего от радости и счастья Костю Поварова.

Закончив дежурство, Константин Поваров, худощавый, светловолосый, с тихим голосом и удивительно спокойными глазами, автоматически исполнял в этот день приказы своего начальника господина Коржикова. Он передал от него какие-то малоинтересные списки обер-бургомистру Сещи пану Малаховскому, на минуту задержался у листка, прилепленного кем-то ночью к стене дома бургомистра. Какой-то «злоумышленник» корявым ученическим почерком-написал:

Поваров усмехнулся. Похоже, очень похоже на обер-бургомистра Сещи пана Малаховского! Но лучше содрать со стены — ведь бывший учитель Малаховский может, чего доброго, узнать почерк бывшего ученика.

Далее следовало еще четверостишие:

А это уже известно, на чей счет!… Обидно, что ни говори! Поваров нахмурился — нелегко было все эти месяцы, очень нелегко. Но если надо? Если таков боевой приказ? Если можно с повязкой полицая большое дело делать? Он не стал дальше читать, содрал листовку.

Обер-бургомистр послал Поварова со срочным пакетом в Дубровку. Поварову это было на руку. Вернувшись в полицию, он переговорил со своим помощником Антошенковым, только что сменившимся с поста у входа в полицию.

— Ухожу, друг, на несколько дней в лес к Федору, — сказал он ему. — После Дубровки зайду в Струковку, возьму у знакомого фельдшера фиктивную справку о болезни, чтобы не хватились меня сразу тут, в полиции. А ты скажи Коржикову, что я приболел…

Над домом пролетел самолет. По звуку моторов Поваров, не глядя, привычно отметил: «хейнкель», летит на бомбежку— моторы гудят низкими басами. Когда отбомбится, моторы загудят с металлическим завыванием.

По дороге в Дубровку думал о Москве, оглядывался на необыкновенные события последних десяти месяцев…

Костя мчался на попутном немецком грузовике по пыльному проселку. На перекрестке спрыгнул из кузова, весело помахал водителю и полем пошел к Струковке.

«Я, наверное, скоро вернусь!» — сказал Костя Поваров своим друзьям в Дубровке и Сеще. Но Костя не вернулся ни в Дубровку, ни в Сещу, ни в Вельскую к матери. Не пришел он и в лес. В тот сентябрьский день всю округу облетела весть: старший полицейский Поваров погиб.

— Не может этого быть! — не поверил Федор, когда ему доложили о несчастье. Зная о том, что Костя должен прибыть в лес, Данченков запретил своим бойцам выходить из лагеря: ведь всем и каждому не объяснишь, что за старший полицейский Костя Поваров!

Что же случилось? Как погиб Костя Поваров, хозяин сещинского подполья?

Ночью партизаны заминировали большак между Струковкой и Алешней. Утром показался крестьянский обоз с хлебом и картофелем под конвоем немцев и полиции. Какой-то полицай заметил мину под второй телегой. Немцы остановили обоз. Под угрозой оружия они стали заставлять крестьян разминировать дорогу. Костя Поваров спешил в лес. Ночью на тайной посадочной площадке партизан в лесу сядет самолет «У-2», а назавтра старший полицейский Поваров увидит московские бульвары и Кремль… Но он не мог пройти мимо. Он лучше разбирался в минах, не раз ставил их и решил выручить из беды крестьян, своих земляков, обреченных на смерть. На помощь пришел Елизар Полуков, связник из Струковки, хорошо знавший Костю. Они сняли одну мину, и тут Полуков нечаянно наступил на вторую тщательно замаскированную мину…

Партизанские минеры не поскупились на тол, доставленный августовской ночью самолетом с Большой земли на ту самую тайную лесную посадочную площадку… Поваров и Полуков не мучились, их сердца перестали биться почти сразу…

Полицаи тут же забрали оружие Кости Поварова, сорвали окровавленную одежду с еще теплого тела, забрали винтовку и наган. Один из гитлеровцев заметил туго свернутую шелковую трубочку в распоротом взрывом обшлаге рукава. Он развернул ее. Это была «шелковка» — на кусочке крепкого шелка было отпечатано удостоверение Константина Поварова — разведчика Красной Армии. Федор Данченков предлагал всем партизанам оказывать всемерную помощь старшему полицейскому.

Ночью в Струковку приехал Василий Николаевич Поваров — дядя Кости. Но было уже поздно — ему сказали, что немцы забрали все документы Кости.

Опасаясь за собственную безопасность, начальник сещинской полиции Коржиков и переводчик Отто Геллер, рекомендовавший Поварова в полицию, замяли дело с «шелковкой». Но полгода спустя, когда начались массовые аресты в Дубровке и Сеще, оберштурмфюрер Вернер дознался о ней…

Вечером того дня, когда погиб Костя, Аня, бледная, с осунувшимся лицом и горячечными глазами, долго говорила с Яном Большим:

— Когда я передала Косте приказ о вызове в Москву, он сказал: «Видно, речь пойдет об усилении нашей диверсионной работы. Ведь наши летчики заняты теперь в Сталинграде». Это его последние слова. Значит, Ян, надо усилить диверсионную работу! Но кто теперь будет нами руководить?…

— Ты, Аня, — твердо сказал Ян Большой. — Мы считали и будем считать тебя своим командиром.

— Нет, что ты! Не могу я!…

Аня не рыдала, не билась в истерике. Но по щекам ее неудержимо лились горячие слезы.

В деревне на пути от Сещи к лесу, в поселке Преснова Пильня, Аня встретилась на явочной квартире с Федором и Дядей Колей. Они тоже непременно хотели, чтобы организацию возглавила Аня Морозова.

— Пойми, Аня, — уговаривал ее Данченков, — больше некому. Да ты и так фактически руководила половиной организации. Твоя группа девушек, польская группа, чехословацкая группа — ты создала все эти группы. Они за тобой и останутся. А остальные группы Поварова — в Сеще и сещинской полиции, в Вельской, Яблони, Радичах — и дубровская организация будут действовать самостоятельно. Они не должны знать тебя и твоих подпольщиков. Мы уже с Дядей Колей подумывали о том, чтобы выделить твой интернационал в особую организацию, глубже ее законспирировать, ограничить ее слишком широкие связи. И то ненормально, что твоя, Аня, организация связана не только с нами, но и с Виницким, но эту связь я не могу вам запретить. А у Поварова были еще связи и с рогнединскими партизанами и разведчиками. Все это увеличивало шансы провала. Твоя организация, Аня, для нас самая нужная, самая ценная. Береги ее!

— Извините, Федор Семенович! — прошептала Аня, вытирая концами косынки брызнувшие из глаз слезы. — Вот видите, какой из меня командир! Девчонка я, слезы у меня близкие!…

Успокоив кое-как Аню, Данченков и Дядя Коля указали Ане два канала связи для передачи сведений из Сещи в лес. Аня заучила новый пароль.

— Пароль очень прост, — объяснил Дядя Коля, поглаживая рыжую бороду. — Сегодня шестнадцатое сентября. Тот, кто придет к тебе, назовет цифру, состоящую из вчерашнего и завтрашнего числа. Итак, какой пароль сегодня?

— Пятнадцать-семнадцать, — без запинки ответила Аня. Ей вспомнился первый пароль — свой собственный красный шарф на шее Маруси Кортелевой из Шушарова. Всего три с половиной месяца прошло, а сколько пережито, сделано, выстрадано…

— Точно! — довольно улыбнулся Дядя Коля, ласково поглядывая на Аню своими голубыми, с лукавинкой глазами.

Данченков с трудом узнавал Аню. «Как меняет людей нечеловеческое напряжение подпольной работы! — думал он, глядя на двадцатилетнюю девушку. — Да, ей можно доверить организацию…»

— А в отряд, Анюта, не просись и не думай, — сказал ей серьезно Данченков. — В Сеще ты в десять, сто раз больше сделаешь! Безопасности ради надо поручить одним членам организации — Венделину, например, — только разведку, а поляки пусть займутся диверсиями. Группы расширять дальше не нужно. Мы сильно на тебя надеемся, Аня. Понимаешь, это как эстафета… Костя погиб, теперь на тебя надежда… Мы в тебя верим.

«Мы верим в тебя!» Всю дорогу — всю нелегкую дорогу из леса в Сещу — вспоминала Аня эти слова. Она понимала: это емкое слово «мы» вмещало в себя всех партизан, народ, Красную Армию, ту Москву, которую так и не увидел Костя Поваров и которую ни разу еще не видела сама Аня.

Наверное, самым черным днем для Ани был день, когда Сещу облетела весть: «Полицай Поваров подорвался на партизанской мине!» По улицам поселка, по тряским колеям медленно катила полицейская подвода. Из-под рогожи торчал разодранный взрывом сапог. Под колесами шуршали желтью палые листья, а сещинцы, глядя вслед подводе, ворчали вполголоса: «Собаке собачья смерть!»

Аня стояла и смотрела, и все плыло перед ее глазами — и удалявшаяся телега, и закатное багровое солнце. А сердце, набухая невыносимой болью, ширилось и ширилось от беззвучно надсадного крика.

Никто тогда не знал, что придет время и назовет Сеща свою школу именем героя и на могиле Кости Поварова поставит обелиск…

В честь 25-й годовщины Великого Октября Клетнянский оперативный центр (он направлял в то время боевую деятельность клетнянских партизан) решил провести небывало дерзкую операцию — разгромить станцию Пригорье, в четырнадцати километрах северо-западнее станции Сещинской. Пятая Ворговская бригада имени Сергея Лазо под командованием ее начальника штаба подполковника Коротченкова, поддержанная другими отрядами, внезапно напала темной дождливой ночью на эту крупную прифронтовую базу и, перебив более трехсот пятидесяти гитлеровцев, смела станцию с лица земли. Командирский отряд, взорвав два моста, помешал гитлеровскому подкреплению подойти к Пригорью из Рославля и Сещи. По поручению Западного штаба партизанского движения операцией руководили подполковник Коротченков и комиссар лазовцев Шараев.

Операцию в Пригорье военные историки и сегодня считают одной из десятка самых блестящих и крупных партизанских операций Великой Отечественной войны. Если случится вам проезжать по железной дороге Рославль — Брянск, вы увидите, сойдя на неприметной станции Пригорье, мемориальную доску, установленную не так давно, в сентябре 1958 года, в ознаменование пятнадцатилетия освобождения Смоленщины, с такой надписью: «Здесь на станции Пригорье в ночь на 5 ноября 1942 года партизанской бригадой имени С. Лазо был нанесен удар по крупной прифронтовой базе немецко-фашистских войск. Во время этого налета было уничтожено 17 самолетов, эшелон с бронетягачами, 2 вагона с боеприпасами, 13 автомашин, склад с продовольствием и военным обмундированием, взорвана водокачка, выведен из строя узел связи, подорваны железнодорожные стрелки, семафоры. Убито 370 немецких солдат и офицеров. Героизм советских людей в годы Великой Отечественной войны не померкнет в веках».

А неподалеку — памятник. Советский солдат, сняв каску, навеки застыл, устремив торжественный и скорбный взор на братскую партизанскую могилу…

Другие отряды в ту памятную ночь помогали лазовцам — взрывали мосты, уничтожали связь. Отряду Толочина («Силыча») было приказано «беспокоить огнем своей батареи», состоявшей из одного дряхлого семидесятипятимиллиметрового орудия и одной «сорокапятки», гарнизон Сещинского аэродрома с тем, чтобы отвлечь его внимание от налета лазовцев на Пригорье.

Ночная неравная артиллерийская дуэль продолжалась до пяти утра. Шрапнельные снаряды зениток рвались в стороне от батареи. Партизаны-артиллеристы взмокли, поднося снаряды и перекатывая пушки с места на место, чтобы корректировщики сещинских батарей не нащупали их.

Полковник Дюда все же выслал отряд на помощь пригорьевскому гарнизону, но на шоссе его смяли лазовцы. В ту ночь Дюда потерял семнадцать самолетов в Пригорье. Этот налет побудил его просить начальство усилить сещинский гарнизон. Вернер, в свою очередь, ходатайствовал об укреплении на базе контрразведки — органов СД и ГФП. Немцы в Сеще теперь чувствовали себя точно в осаде.

Когда после сигнала отхода, сидя на зарядных ящиках и на лафетах, партизаны-артиллеристы мчались в лес, с Сещинского аэродрома поднялось около двадцати пикировщиков. На рассвете они полетели на северо-запад и долго кружили над Пригорьем, метались над мглистой лентой шоссе, разыскивая исчезнувших партизан. В дыму и тумане оплывали осветительные ракеты, грохотали разрывы слепо кинутых вокруг Пригорья бомб. Тех самых бомб, что должны были обрушиться в тот день на красноармейские окопы, а ночью, возможно, на Москву… А лазовцы и другие бригады, и отряды благополучно вернулись в лес.

Вечером Силыч торжественно объявил в лагере, что, по данным сещинских подпольщиков, партизанская батарея не только страху нагнала на гарнизонников и помешала им выслать большой отряд в Пригорье, но и уничтожила четыре самолета на аэродроме. Итого партизаны уничтожили за одну ночь на земле двадцать один самолет!

По приказу генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге войска 2-й бронетанковой армии готовились уничтожить партизанские отряды и бригады в Клетнянских лесах. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге не раз слал радиограммы из своей ставки в лесу западнее Смоленска, требуя от генерал-полковника Рудольфа Шмидта, командующего 2-й танковой армией, чтобы тот раз и навсегда покончил с клетнянскими партизанскими войсками, — к зиме 1942 года фельдмаршал уже не называл партизан «лесными бандитами», а говорил о «втором фронте» в тылу своих армий. Осенью в Клетнянском лесу действовало пять больших партизанских бригад, сформированных из прежних партизанских отрядов. Первой Клетнянской партизанской бригадой командовал Федор Данченков. Приказом, подписанным 15 октября 1942 года главнокомандующим партизанским движением маршалом Советского Союза Ворошиловым и начальником Центрального штаба партизанского движения Пономаренко, бригаде Данченкова предписывалось действовать в районе Сеща — Клетня — Овстуг.

После разгрома станций Понятовки и Пригорья и других дерзких партизанских налетов генералу Шмидту, напуганному резким усилением партизан в своем тылу, удалось выторговать у фельдмаршала Клюге дополнительные войска и власовские «остбатальоны». Сняв с фронта какие только можно было полки, мобилизовав карательные части СС, финский лыжный батальон, вспомогательную полицию Рославля, Дубровки, Жуковки, Ершичей и Сещи, Шмидт отдал приказ о начале 16 декабря 1942 года операции «Клетте» («Репейник»).

На этот раз Венделину Робличке не удалось предупредить партизан. Не удалось потому, что еще 12 декабря он уехал в отпуск домой. Гауптфельдфебель Христманн к тому времени души не чаял в своем помощнике — он оформил Венделину дополнительно десять дней отпуска, чтобы тот успел завезти в Бремен горячо любимой супруге Христманна внушительную посылку из уворованных консервов, кофе, шоколада и сахара.

— Боюсь, мой мальчик, — сказал он доверительно Венделину, — что всех нас ждут тяжелые дни. Наши солдаты, окруженные в Сталинграде, мрут от голода. Станет туго и в рейхе. Эти продукты очень пригодятся моей семье.

Венделин Робличка ехал поездом из Бремена в «протекторат», когда полки карателей и батальоны предателей-власовцев высадились на многих станциях железных дорог, стальной петлей окруживших «Клетнянскую партизанскую республику», и с ходу двинулись к лесу.

Поддержанные авиацией, танками и артиллерией, каратели выбили партизанские бригады Данченкова, Коротченкова и Галюги из зимних лагерей и лишили партизан продовольственных баз. Над лесом кружила «борона» — двухфюзеляжный разведчик «фокке-вульф». Для партизан начались тяжелые времена — дни и ночи холода, голода, когда пусты были заплечные мешки и подсумки у бойцов, когда неделями нельзя было разжечь костры, когда приходилось зарываться в снег, отбиваясь от врага.

Горели подлесные деревни, горели партизанские лагеря. На лесных просеках день за днем шли кровопролитные бои.

Партизаны голодали, жестоко страдали от морозов, берегли последние патроны. Но на их лицах, почерневших, обожженных морозом, светился отблеск сталинградской победы.

Немецкое командование, проведя почти двухмесячную карательную операцию, объявило клетнянских партизан уничтоженными. Партизанские отряды потеряли немало людей в борьбе с карателями, и все-таки после блокады стали еще больше. Они выросли за счет добровольцев, за счет новых бойцов.

Вторую зиму работали поляки на Сещинском аэродроме. Опять на самолетах замерзало масло, заедали пушки и турельные пулеметы, отказывали зенитки.

После целого дня, проведенного на аэродроме под сильным — десять метров в секунду — ледяным юго-западным ветром, Яну Маньковскому было диковато видеть, как немецкие асы, раскормленные и распаренные, выбегают из бани, чтобы поваляться, покататься в снегу. Зато из-за частых бомбежек доставалось зенитчикам. Сещинские зенитчики провели всю первую страшную зиму в России в жарко натопленных казармах. Теперь же, в летную погоду, они днем и ночью мерзли у орудий. Если и удавалось согреться, то только у пылающих, разбитых бомбами казарм. На аэродром в зимней шинели с бобровым воротником и теплыми наушниками приезжал полковник Дюда. Он подбадривал молодых летчиков:

— Не робейте, мальчики! Холодно? Это в закрытой машине, в отапливаемом комбинезоне?! Да я в этой России, будучи летчиком кайзера, летал в открытых «фоккерах»! Мы, ваши отцы, мазали лицо китовым жиром, чтобы не обморозиться!…

Поляки мерзли почти так же жестоко, как в первую зиму, и все же вторая зима была мало похожа на первую, потому что тайный огонь согревал сердца четырех поляков — Яна Маленького и Яна Большого, Стефана и Вацека. А когда долетела из Клетнянского леса в Сещу весть о сталинградской победе, немцы перестали с жеребячьим гоготом валяться в снегу, зато поляки с трудом скрывали переполнявшее их буйное ликование.

— Слышь, Вацек! — ликовал Ян Маньковский. — Немцы закрыли оба кинотеатра в Сеще с четвертого по шестое февраля. Приказ Геббельса. Три дня траура во всем рейхе!

Теперь они взялись за подпольную работу с удвоенной энергией. Теперь они взирали на каждую бомбежку Сещи, когда снизу летели разноцветные трассирующие пули, а сверху плавно спускались на парашютиках гроздья осветительных ракет, как на победный салют…

Ян Маленький медленно снимал еще совсем крепкие вермахтовские сапоги с широкими и низкими голенищами. Он не спешил. Да и кто станет спешить во время собственного расстрела! Сняв сапог, Ян стал разглядывать совсем еще целый кованый каблук и толстую подметку с тридцатью двумя гвоздями с почти не стертыми еще, блестящими широкими шляпками.

Весеннее мартовское солнце так и сияло на этих шляпках. Тридцать два гвоздя… А Яну всего двадцать с небольшим…

— Давай поторапливайся! — крикнул один из партизан, с алой лентой на кубанке и трофейным «шмайссером» на груди. У второго партизана, в мятой фетровой шляпе и потрепанном немецком пехотном мундире, — русский автомат «ППШ». У третьего, в летном шлеме и цивильном черном костюме, — русская винтовка.

— Сапоги нехай Сашка берет! — распорядился партизан в кубанке. — Я возьму мундир и шкеры, а Пашка шинель возьмет. Кому говорят — поторапливайся?!

Ян молча начал стаскивать другой сапог. Он давно понял, что ему не удастся доказать, что он подпольщик. Но сознание все еще не мирилось с неизбежностью неожиданного и страшного конца.

Пашка, улыбаясь довольной улыбкой, застегивал куцую шинель. Сашка поднял с земли сапог, посмотрел на подметку. Подняв ногу в разбитом и залубеневшем яловом сапоге, он приставил сапог к сапогу.

— Аккурат в самый раз! — сказал он удовлетворенно, а потом, взглянув на Яна, добавил: — Эх, ты! А еще поляк, братец славянин! Давай второй сапог, предатель!

Он сел рядом с Яном на бугор, начал переобуваться.

Ян окинул взглядом голубое небо, безбрежное поле, еще покрытое слепящим глаза снегом. Было градусов пять тепла в этот день, 18 марта 1943 года, с юго-запада, со стороны Клетнянского леса, дул прохладный ветерок, а лицо у Яна горело, как после хорошей бани, и весь он обливался потом.

А он так много ждал от этого дня, так долго готовился к нему. У Венделина узнали пароль. Ане удалось выправить справку в полиции — такие-то и такие-то едут на свадьбу к родственникам в Калиновку! Вот тебе и свадьба! В этот день вместе с Аней и Люсей он должен был встретиться с новым командиром, присланным командованием вместо Аркадия Виницкого, который сразу после начала зимней блокады ушел со 2-й Клетнянской партизанской бригадой в южную половину Клетнянских лесов и, оставшись там, уже не мог на таком расстоянии держать связь с разведкой в Сеще.

Ян и девчата приехали в деревню Калиновку, где должна была состояться эта важная встреча, на полчаса раньше назначенного времени и сразу наткнулись на этих трех партизан из бригады Данченкова. Увидев человека в форме люфтваффе, партизаны недолго думая арестовали, обыскали его, и повели расстреливать. Напрасно Аня и Люся пытались доказать, что Ян подпольщик, что он работает и на Данченкова. Напрасно старались уговорить партизан дождаться командира из леса и тогда уж разобраться во всем. Данчата, злые после всех мытарств зимней блокады, оттолкнули девчат и умчались на санях за околицу вместе с Яном Маленьким.

Вот снят и второй сапог. Медленно расстегивая мундир, Ян неотрывно смотрел на рыжий, с конскими яблоками санный путь, убегавший по белому полю в заснеженную Калиновку, где дорога скрывалась за двухметровыми сугробами.

Ян снял свой небесно-голубой мундир, молча протянул его партизану в кубанке. Тот встряхнул его несколько раз, придирчиво осмотрел швы и подкладку.

Ян встал, расстегнул ремень брюк. Сквозь носки, обжигая подошвы ног, сочился снежный холод…

Партизан в кубанке поставил «ППШ» на боевой взвод.

В эту секунду Ян увидел, как из-за сугробов галопом выехал запряженный в дровни рослый чалый конь. На дровнях сидели две девушки в темных платках. Сердце у Яна часто заколотилось в груди, когда он узнал темно-синее пальто Люси и черную кожанку Ани, ее красный шарф. Рядом с ними сидели двое партизан в цивильной одежде с автоматами. За первой подводой мчалась вторая, с тремя партизанами-автоматчиками и разведчицей Шурой Гарбузовой…

— Полундра! — сказал Сашка, быстро натягивая второй сапог. — Никак лазовцы едут…

Данчата взяли оружие наизготовку.

Еще издали один из партизан в передних санях привстал и закричал громко и гневно:

— Отставить! Это что за безобразие! По какому праву?! Это наш человек!…

Чалый жеребец вздыбился, остановленный на полном скаку.

— А ты что за человек? — спросил партизан в кубанке, опуская, однако, автомат дулом вниз.

— Я командир разведгруппы штаба Западного фронта старший лейтенант Косырев. Ясно? Вот документы…

Ян стер тылом ладони холодную испарину со лба.

Люся и Аня с криками радости, смеясь и плача, кинулись к Яну на шею. Оказывается, как только данчата увезли Яна Маленького, Аня приказала Люсе ждать Косырева у околицы, а сама забежала к одному деду, своему связному, запрягла его коня в сани и помчалась навстречу Косыреву, которого она еще не знало в лицо…

— Это наш человек! — еще раз жестко повторил Косырев.

— А мы откуда знали! — пробормотал партизан в кубанке, бросая Яну его мундир. — На нем немецкая форма…

Пашка скинул с себя шинель Яна. Сашка, в один миг разувшись, протянул ему сапоги:

— На, браток, небось холодно на снегу-то босиком стоять. Не простудись! Ты уж не обижайся на нас…

— Вы будете строго наказаны за самоуправство, — сказал Косырев, — за этот самосуд. Это мой помощник!

— И мой муж! — выкрикнула сквозь счастливые слезы Люся, обнимая Яна.

Только в эту минуту поняла Люся, как крепко любит она Яна Маленького.

И Ян благодарно заглянул ей в глаза и, улыбаясь дрожащими губами, прижал к себе.

— Не надо их наказывать! — проговорил он, — Они ничего не знали…

Случайная встреча с данчатами едва не обернулась непоправимой трагедией, но этот же случай помог Яну заглянуть в сердце любимой, и он теперь ни о чем не жалел…

В Калиновке, сидя в жарко натопленной избе деда — связного Ани, Косырев держал военный совет с сещинскими подпольщиками.

Ане сразу же понравился Иван Петрович, тридцатипятилетний, немного мрачноватый и немногословный человек с пытливо-проницательными глазами, простыми чертами широкого лица и большими крестьянскими руками. Изо всех Аниных командиров-разведчиков старший лейтенант Косырев был, пожалуй, самым опытным и знающим. Учитывая важность хорошо поставленной разведки в районе Сеща — Рославль, командование передало группу Косырева из 10-й армии в штаб Западного фронта.

— Помни, Аня! — говорил Ане Иван Петрович. — Разведка, разведка и еще раз разведка. И никаких диверсий! Ясно?

— Ясно. — Со вздохом, опуская глаза, Аня думала о том, что Данченков, наоборот, настаивает на диверсиях.

Косырев выслушал Анин отчет и сам, в свою очередь, подробно рассказал подпольщикам о положении на фронтах, договорился об организации разведывательной работы, поставил перед всеми тремя группами интернациональной организации конкретные задачи, передал подпольщикам первые номера органа Клетнянского райкома партии «Партизанская правда» со статьями «Аркашки-партизана», старого знакомого — Аркадия Виницкого, и газеты «Мститель», которую начала выпускать парторганизация 1-й Клетнянской бригады.

Обратно в Сещу подпольщики вышли рано: надо было вернуться засветло, до полицейского часа, хотя у Яна имелась увольнительная, а у Ани и Люси — пропуск, добытый Аней у своего человека в сещинской полиции.

Последние несколько километров Ян и Аня попеременно несли на закорках Люсю. У Люси разболелись ноги — она страдала плоскостопием.

— Из-за плоскостопия, — пробовала шутить Люся, — парней и то в армию не берут! А тут воюй с Герингом! Эх, сапожки бы мне семимильные!…

Ян удивлялся недевичьей Аниной силе. Она легко, как ребенка, несла на спине Люсю…

Этот нелегкий день стал и самым счастливым для Яна.

— Ян, милый Ян! — сказала ему Люся, когда Аня ушла и они прощались у калитки Люсиного дома. — Теперь я знаю, как я люблю тебя, и теперь я тебе скажу… — Она улыбнулась, потупив глаза. — Ян! У нас, кажется, будет ребенок. И теперь меня не отправят в Германию.

Весна. Вторая весна под немцами. На солнце пылает трехцветный флаг над комендатурой. На обугленных многими пожарами березках и почерневшей роще не растут листья, не вьют гнезда птицы. И не жаворонок разливает в гулкой лазури журчащий звон, а немец-ас отрабатывает головокружительные фигуры высшего пилотажа. Вот «бочка на горке», «полубочка» вниз, «полубочка» на вертикали, «штопорная бочка», «горизонтальная восьмерка», «вираж с тремя бочками»… Поглядывая на аса — авось свернет себе шею! — поляки раскрашивают самолеты летним камуфляжем.

Весной сорок третьего года в своей ставке в Восточной Пруссии, официально называвшейся «Вольфсшанце» («Волчий лог»), «величайший из полководцев всех времен и народов» подписал секретный приказ:

«Я решил, как только позволят условия погоды, осуществить первое в этом году наступление "Цитадель".

Это наступление имеет решающее значение…

На направлениях главного удара должны использоваться лучшие соединения, лучшее оружие, лучшие командиры и большое количество боеприпасов. Каждый командир, каждый рядовой солдат обязан проникнуться сознанием решающего значения этого наступления.

Победа под Курском должна явиться факелом для всего мира…»

На восток, к Белгороду и Орлу хлынули невиданные семидесятитонные «тигры», сорокатонные «пантеры» и самоходки «фердинанды». Тотальная мобилизация дала Гитлеру новые пехотные и танковые дивизии. Много войск сняло Оберкомандо вермахта в Западной Европе, где все еще упорно молчали пушки Второго фронта. На Восточный фронт густым потоком потянулись войсковые и грузовые эшелоны.

Наша разведка всюду активизировала свою деятельность. На всем пути от старого рейха до линии фронта незримо трудились наши разведчики. Без умолку слышался в эфире перестук телеграфных ключей, скромно попискивала «морзянка», и этот перестук, это попискивание грозили гибелью моторизованной махине, нависшей над Курском.

В эти-то дни и дознался СС-оберштурмфюрер Вернер о партизанской «шелковке», найденной на трупе подорвавшегося на мине старшего полицейского Константина Поварова. С Вернером едва не случился апоплексический удар. Как фюрер, бывало, в минуты гнева валялся по полу и грыз ковер, так бесновался и Вернер, этот эсэсовец, гордившийся своей выдержкой. Он размахивал кулаками и с пеной у рта грозился отдать под суд, послать в штрафной батальон, расстрелять Геллера и всех, кто замял дело с «шелковкой».

— Уничтожить! Уничтожить весь род Поварова!

Гитлеровцы зверски замучили семью Кости Поварова, убили его безногого отца, Якова Николаевича, убили его мать, Марфу Григорьевну, замечательную патриотку, известную в подполье по кличке «Мать». Она не только по-матерински заботилась о подпольщиках, но и сама была одной из самых деятельных подпольщиц — распространяла листовки, носила и прятала взрыватели и мотки бикфордова шнура, передавала разведданные. После смерти сына она еще долго помогала партизанам и Никифору Антошенкову, не раз передавала добытые им сведения об аэродроме врачу Наде Митрачковой…

Вместе с Марфой Григорьевной гестаповцы схватили двух ее сыновей, братьев Кости, — пятнадцатилетнего Мишу и десятилетнего Ваню, а также Аню Антошенкову. Марфа Григорьевна спасла жизнь десятилетнему сыну Ване, незаметно вытолкнув его из вагона, когда арестованных увозили в Рославль. Все остальные близкие и родные Кости Поварова, верные его помощники по подполью, были зверски замучены, казнены и похоронены без гробов в братских могилах на Вознесенском кладбище в Рославле.

На командно-диспетчерском пункте Сещинского аэродрома, на вышке управления полетами, набитой дежурными офицерами, радистами, связными, кипела лихорадочная работа. Воздушное сражение над Сещей достигло своего апогея — преодолев заслон зенитного огня, советские бомбардировщики прорвались к аэродрому. Теперь уже оперативные офицеры люфтваффе следили за боем не по экрану радиолокатора, не по большой, расчерченной на квадраты карте на оперативном столе, а просто выглядывая в разбитые воздушной волной окна. Какой-то генерал с перевязанной головой, сидя с радистом, управлял по радио с земли обороной авиабазы, выкрикивая команды в микрофон. Полковник, командир другой эскадры, выкрикивал поодаль приказания своим истребителям:

— «Герцог-один»! Не смейте уклоняться от боя! Алло? Прикройте «Герцога-два»!… Назад! Назад!

— Тысяча чертей! — взревел генерал. — Почему молчат зенитки в Трехбратском?! «Магистр»! «Магистр»! Я «Монарх»! Триста двадцать пять, четыреста пятьдесят шесть, триста семьдесят восемь. Повторяю!… Они идут оттуда!… Они уже здесь!…

Радисты, сидя в ряд за рациями у стены, сгорбились, стараясь не слышать взрывов бомб на аэродроме, не замечать ввалившийся в разбитые окна едкий дым, стараясь сосредоточиться на командах и переговорах своих летчиков в воздухе: «Прикрой меня слева!… Пробит бак!… Заел пулемет!… Спасай!…»

— Я слышу французскую речь! — вдруг вскричал, вскакивая, радист-слухач, настроившийся на волну, которой пользовались русские летчики. — Иваны тараторят по-французски!

— Этот дурак со страха с ума спятил! — крикнул генерал, водя пальцем по переговорной таблице. — Крафт! Возьмите у него наушники!…

Адъютант генерала кинулся к ошалевшему радисту-переводчику контрольно-слежечной станции, схватил наушники, нахлобучил их на голову, прижал к ушам. На лице его появилось выражение изумления.

— Экселленц! Это не Иваны, не провокация. Это французские летчики! Чистейший прононс! «Аттансьон! Я Жюль! Держи курс двести двадцать! Прикрой "голубую двойку"! Альбер не отвечает!…»

— Ахинея! Бред! Слуховые галлюцинации! — рявкнул генерал, не спеша направляясь к адъютанту.

Он постоял с минуту, слушая заполнившую трескучий эфир быструю французскую скороговорку.

— Тысяча чертей! — проговорил генерал. — Я тоже сошел с ума. Французский летный жаргон. Я его помню по сороковому году!… Но Франция покорена, откуда в русском небе взялись эти лягушатники?! Что за черт!

В динамиках звучали голоса авианаводчиков:

— «Монарх»! «Монарх»! К базе идет новая волна русских бомбардировщиков!

В тот день, 12 мая 1943 года, взлетев на стремительных «Яках» с аэродрома под Калугой, французские летчики эскадрильи «Нормандия», во главе с майором Тюляном, блокировали Сещинский и Брянский аэродромы, в то время как на эти объекты обрушились бомбы 3-й гвардейской бомбардировочной авиационной дивизии под командованием генерал-майора Андреева. Крылом к крылу летели на врага самолеты славной «Нормандии» и самолеты 303-й истребительной авиационной дивизии генерала Захарова.

Аню и ее подпольщиков этот налет застал кого на аэродроме, кого в авиагородке. Все они прятались где попало — в добротные подземные бомбоубежища их не пускали. Аня нырнула в кювет, прикрыла голову железным тазом. Ее всю трясло от нервного возбуждения. Выглянув из-под таза, она увидела, как прямо над ней сплелись в клубок «Яки» и «мессеры». Они яростно поливали друг друга пулеметными очередями, били из пушек. Крылья в лохмотьях, разлетаются куски дюралевой обшивки. Весь мир, казалось, заполнился грохочущим стуком авиапушек и зениток. Гул моторов, оглушительная дробь «эрликонов», свист, органный рев и громовые удары бомб — весь этот адский грохот рвал барабанные перепонки в ушах. Пыль, дым, огонь, ураганные смерчи воздушных волн. Аня видела, как одной такой волной высоко подбросило грузовик с выстиранным бельем. Несколько минут ада — и налет закончен. Дым, гарь, треск пламени во внезапной, невероятной тишине, звук взбудораженных голосов. База оживает, начинается борьба с пожарами, увозят раненых и убитых. Но страх, подобно клубящемуся черному облаку на летном поле, еще долго не рассеивается…

В тот день французы «Нормандии» помогли своим советским товарищам уничтожить полсотни гитлеровских самолетов в Сеще и Брянске.

Да, немецкие асы, защищавшие в воздухе Сещинскую авиабазу, оперативные офицеры, дежурившие на командно-диспетчерском пункте, были неприятно изумлены, услышав, как летчики в атаковавших Сещу самолетах переговаривались во время воздушного боя на… французском языке, на языке «покоренной Франции»! Еще больше изумились бы немцы, если бы узнали, что французы летали на бомбежку грозной немецкой авиабазы, вооруженные составленным русскими, поляками и чехами скорректированным планом, точно фиксировавшим все последние изменения и перестановки на авиабазе и аэродроме, все хитроумные уловки полковника Дюды и капитана Арвайлера.

Невозможно представить себе радость, охватившую подавляющее большинство работавших в Сеще французов, — ведь до того дня эти насильно оторванные от родины люди ничего или почти ничего не знали о борющейся Франции, о храброй «Нормандии»! Но свою радость, свое ликование они должны были тщательно скрывать.

Этот налет можно с полным основанием назвать интернациональным налетом на немецко-фашистскую авиабазу. Ведь бомбили базу советские летчики многих национальностей Советского Союза, блокировали аэродром французы, а готовили налет, обеспечили ему успех подпольщики — русские, чехи, поляки…

И в те же дни до Сещи, всколыхнув невозмутимого чеха Венделина Робличку, донеслась весть — под Харьковом блестяще приняло боевое крещение сформированное в СССР чехословацкое войско!

В этих весенних воздушных сражениях победила советская авиация. Гитлеровцы готовились к наступлению под Курском, но впервые за всю войну у них не было численного превосходства в воздухе. А в реве титанического воздушного сражения над Курском была спета «лебединая песня» люфтваффе.

И как прежде Костя Поваров, так теперь за всеми делами героев Сещи незримо стояла Аня Морозова, ставшая многоопытным и мужественным подпольным вожаком. Внешне она осталась все той же Аней. Летом бегала в ситцевом белом платье с белой косынкой, завязанной на затылке, и черных босоножках. В непогоду надевала темный свитер и сшитый отцом жакет, похожий на мужской пиджак, и длинную, чуть не до икр, юбку. Зимой носила кожаную куртку и сапоги. Такой ее запомнили все сещинцы. Девушка как девушка, мало ли таких в Сеще! Хлопотала по хозяйству, ухаживала за тремя маленькими сестренками и стиркой зарабатывала на хлеб жившей впроголодь семье. Ее каждый день видели идущей по поселковой улице с коромыслом и ведрами по воду. Видели, как ходила она с тазом к пакгаузу. Никому в голову не приходило, что двадцатидвухлетняя Аня Морозова руководит крепкой интернациональной подпольной организацией, что она месяц за месяцем одерживает победу над оберштурмфюрером Вернером в трудной битве умов, что ее интернациональная организация наносит все более тяжелые удары по врагу.

— Где пропадает этот осел Геллер? — раздраженно откусывая кончик бразильской сигары, спросил адъютанта, сидя за столом своего кабинета, начальник контрразведки Вернер, недавно произведенный рейхсфюрером в гауптштурмфюреры СС. — Мне нужен переводчик для важного совещания.

— У него запой, гауптштурмфюрер! — извиняющимся тоном ответил эсэсовец.

— Свинья! Совсем спился с круга. Я ему сто раз объяснял, что у нас в СС нет незаменимых людей, кроме рейхсфюрера, и никто не может рассчитывать на поблажки из-за старых заслуг! Вызовите ко мне штабного писаря, этого… как его… Зейделя!

— Обер-фельдфебель Зейдель на днях выехал в срочный отпуск по случаю несчастья в семье — американцы разбомбили его семью в рейхе!

— Вот дьявольщина! Кто же будет переводить на русский?

— Зейделя заменяет обер-ефрейтор Робличка. Он хорошо знает русский язык.

К весне 1943 года Венделин прекрасно говорил по-немецки, хорошо изучил русский язык. Он отличался живостью ума и гладкостью речи. Оценив в нем эти качества, гитлеровское начальство на авиабазе часто приглашало его в качестве переводчика на важные, секретные совещания с представителями «местного аппарата». Обо всех этих совещаниях Венделин исправно информировал партизан.

— Хорошо! Пусть явится к полковнику Дюде в девятнадцать ноль-ноль!

Обер-ефрейтор был очень занят: он тщательно перелистывал большой и ценный материал — последние похоронные на летчиков Сещинской авиабазы, погибших «за фюрера, немецкий народ и отечество».

Ровно в 19.00 в кабинет начальника авиабазы вошел молодцеватый, подтянутый голубоглазый блондин в отлично пригнанном мундире с погонами обер-ефрейтора.

— Хайль Гитлер!

За столом сидел, поглаживая седой прусский бобрик, незнакомый Робличке, похожий на фельдмаршала Кейтеля генерал с раззолоченным воротником и красными лацканами мундира. Сбоку уселись полковник Дюда, с таким же седым бобриком, моложавый СС-штандартенфюрер из бригады СС Дирлевангера и по-эсэсовски коротко остриженный, похожий на спортсмена гауптштурмфюрер Вернер. На стульях у стены неловко жались знакомые Робличке начальник русской вспомогательной полиции Сещи Коржиков (каменные скулы, дремучие брови козырьком, мутные, как самогон, глаза) и его помощник Плаксин (подобострастное ничтожество без особых примет). Рядом с ними сидело двое полковников-власовцев в сизо-голубой форме вермахта, но с золотыми погонами и знаком РОА на рукаве. Эти вояки-перевертыши сидели с видом ложно значительным, но больше всего походили на непроспавшихся пьяниц.

— Итак, господа, — начал генерал, — мы слишком часто объявляли партизан уничтоженными. Между тем отряды стали бригадами, появились целые партизанские края, мы на фронте не можем отдавать себя целиком борьбе с Красной Армией, когда чувствуем за спиной такую грозную опасность, а ваша авиабаза стала островом в «красном море». На этот раз нас интересует не пропагандистский, а чисто военный, оперативный эффект нашей карательной операции «Нахбархильфе». Взгляните на эту карту! Переведите!

— Яволь, экселлекц! — в меру громко отчеканил Робличка.

Генерал, слушая перевод, вполоборота повернулся к крупномасштабной карте на стене, показав морщинистую шею над воротником с золотой арабеской.

— По данным, уточненным гауптштурмфюрером Вернером, — продолжал командующий карательной экспедицией, — партизаны Клетнянских лесов насчитывают сейчас не менее десяти тысяч бойцов, но лишь половина из них по-настоящему боеспособна. Клетнянская группировка партизан состоит из трех зон. В нее входят бандиты бригад Данченкова, Кезикова, Коротченкова, Панасенкова…

Венделин невозмутимо переводил и одновременно стенографировал плавную речь генерала. Переводил он почти синхронно, вполголоса, но четко и внятно, с едва заметным напряжением, но гораздо лучше медлительного Геллера, хотя тот и прожил полжизни с русскими и украинцами. «Нахбархильфе» он правильно перевел, как «Помощь соседа», хотя только потом понял, что операция так названа потому, что одна гитлеровская армия вынуждена была прийти на помощь другой в борьбе с клетнянскими партизанами.

— На рассвете десятого мая эшелоны фронтовых и тыловых частей четвертой полевой и второй танковой армий начнут выгружаться на станциях Сеща, Дубровка, Олсуфьево, Жуковка. Всего командование для расчистки прифронтового тыла нашего фронта выделило одиннадцать дивизий — около ста тысяч солдат и офицеров, не считая тыловых частей, батальонов РОА и вспомогательной полиции. Двум дивизиям и вашим, господа, частям поручена ликвидация клетнянской группировки. Я собрал вас для того, чтобы поставить вам боевую задачу, объяснить план операции, указать маршруты наступления, договориться о координации наших действий. Начало операции — девятнадцатое мая. Части люфтваффе будут поддерживать возглавляемые мною войска с аэродромов Сеща и Брянск… Хочу отметить, как факт весьма положительный, что вся многонациональная Сещинская авиабаза, которая, по меткому выражению полковника Дюды, является символом европейской антибольшевистской коалиции, будет принимать участие в уничтожении лесных бандитов с помощью значительных сил «Русской освободительной армии» и русской вспомогательной полиции. Мы рады приветствовать цвет русского народа, как участников антибольшевистского крестового похода. На нашем совещании присутствуют офицеры шестьсот двадцать седьмого и шестьсот тридцать седьмого восточных батальонов…

Когда совещание закончилось, полковник Дюда, брезгливо отводя глаза от власовских офицеров и полицейских, пригласил генерала и господ офицеров в казино на «небольшой ужин». Робличка опасался, что и его уведут на ужин в качестве переводчика, но Вернер, вставая, отрывисто произнес:

— Инструктаж отпечатать с грифом «Совершенно секретно» в шести экземплярах и сдать мне вместе со стенограммой не позже, чем через час. Я буду в казино.

Робличка быстро прошел в свою комнату. Христманн уже ушел. Он сел за стол под плакат «Пст! Враг подслушивает!» и, заложив семь листов бумаги с копировальной бумагой в большую конторскую пишущую машинку типа «Ремингтон», стал быстро, всеми пальцами печатать стенограмму.

Через час, спрятав седьмой экземпляр за голенище, Венделин положил отпечатанные экземпляры в папку и поспешил к Вернеру…

Вернер долго считывал отпечатанную стенограмму с оригиналом, пока Венделин стоял перед ним по стойке «смирно», на прусский манер согнув и оттопырив локти. Потом он выругал Венделина за какую-то орфографическую ошибку и, вытащив золотую зажигалку, сделанную в форме пистолетика «Вальтер СС», стал сжигать оригинал стенограммы. Суровое лицо его осветилось огнем. Так и запомнил Венделин Вернера — в эсэсовском мундире с Железным крестом первого класса, ромбом «СД» на рукаве, черными петлицами и мрачным лицом, освещенным огнем… У шефа СД было такое же сумрачное, решительное, как бы овеянное пороховым дымом лицо, нордическое лицо доблестного германского «остландрейтера», рыцаря похода на восток, какое изображали художники из рейхсминистерства пропаганды на своих военно-патриотических плакатах.

— Гауптштурмфюрер! — громко сказал Венделин, — Я принес и копирку. Ее тоже сжечь?

— Молодец! — ответил Вернер. — Сделай это сам и сделай это здесь!

— Яволь, гаупштурмфюрер!

Когда Венделин передал седьмой экземпляр стенограммы Ане, он сказал ей:

— Есть у меня, Аня, две просьбы. Мне Альфред рассказывал, как ужасны эти карательные операции. Они заживо сжигают детей. Поэтому я прошу — передай скорей и проси, чтобы партизаны вовремя предупредили население!

Опять горели деревни, опять сжималось стальное кольцо карательных войск вокруг клетнянских партизан, опять бомбы, снаряды из русской стали сокрушали столетние сосны. «Юнкерсы» пикировали на партизанские землянки, танки мчались по лесным просекам.

Десятки немецких самолетов, взлетая с Сещинского аэродрома, изо дня в день бомбили Брянские и Клетнянские леса, помогая десяти дивизиям гитлеровцев «обезопасить тыл своей орловской группировки». Около трех тысяч карателей нашли себе могилу в партизанских лесах, а партизаны продолжали взрывать в тылу готовившихся к наступлению гитлеровцев мосты, эшелоны с «тиграми» и «пантерами».

Но вот армию карателей отозвали на фронт, который затрещал под напором наших войск. Эта армия поредела и измоталась в лесных боях с партизанами, что значительно ослабило войска гитлеровцев, наступавшие на Курск. Немцы опять объявили партизан уничтоженными, а в лесу снова зазвучала лихая партизанская песня:

Мимо протарахтела фурманка с усатым немцем-ездовым. Зина посмотрела ей вслед и переправила из руки в руку тяжелое ведро с лесной земляникой. Ездовой, сонный, добродушный толстяк, встрепенулся вдруг, остановил короткохвостую чалую кобылку.

— Прошу, фрейлейн, — предложил он улыбаясь.

— Данке!

Зина села рядом с немцем, поставив сбоку ведро, обхватив его рукой. Солдат потянул носом, судорожно глотнул, глядя на ягоды.

— Битте! — сказала Зина, глазами указывая немцу на землянику.

Документы у нее уже дважды проверяли патрули на дороге. Но и впереди могут быть проверочные посты…

— О, много рад! — Солдат запустил в ведро пухлую пятерню, набрал горсть пахучих ягод и заинтересованно покосился на паненку — удивительно яркие, живые у нее глаза!

Парный патруль на перекрестке не остановил фурманку.

Баварская строевая лошадь бежала размашистой рысью, помахивая куцым хвостом.

Зина неплохо знала немецкий язык и всю дорогу от Сергеевки до Плетневки проболтала с немцем, напропалую кокетничая. В Плетневке она слезла. В километре от деревни начинался аэродром — там требовался особый пропуск.

— Очень жаль, фрейлейн, что мы расстаемся навсегда, — рассентиментальничался простак-немец. — Нас сменяют. Завтра улетаем из Сещи в Брянск.

«За пару горстей партизанской земляники, — подумала Зина, — бесплатный проезд и нужные нам сведения. Неплохо!»

Как изумился бы этот солдат вермахта, если бы узнал, что он подбросил на своей фурманке к Сещинскому аэродрому секретаря Дубровского подпольного райкома комсомола!

…Война застала Зину Антипенкову, двадцатилетнюю студентку Ленинградского текстильного института, на родине, в селе Бытошь, Дятьковского района, что лежит к востоку от Десны. Комсомол в лице секретаря райкома, будущего партизана и Героя Советского Союза Владимира Рябка, оставил Зину для подпольной работы в тылу врага. Гитлеровцы сами научили Зину науке ненависти. Отца ее, рабочего цементного завода, они повесили, сестренку расстреляли. Зина ушла в партизаны — в бригаду майора Орлова. В феврале — штаб бригады тогда стоял в освобожденном партизанами Дятькове — комбриг передал ее и другую разведчицу Шуру Чернову в распоряжение старшего лейтенанта Василия Алисейчика.

Алисейчик рассказал Зине и Шуре, что его и радиста москвича Сергея Школьникова послал в тыл врага штаб 10-й армии. Задача: пробраться поближе к Сеще и наладить разведку на авиабазе.

— Это будет очень трудно! — уже по дороге к аэродрому сказала рассудительная Шура Чернова. Она была на целых семь лет старше командира, хотя звала его Дядей Васей. — Ведь мы там никого не знаем!

— Знаем! — ответил Дядя Вася. — В разведотделе мне дали две явки. Я никогда не видел этих людей в глаза, но Большая земля ручается за них: это Дядя Коля — колхозный агроном Никишев — и Аня Морозова… Пароль: «Привет из Дятькова!»

Алисейчик начал создавать разведывательную сеть, установил связь с Дядей Колей, Поваровым и Аней Морозовой. Это Дяде Васе через Поварова передавала Аня Морозова разведданные до весны сорок второго года. Именно ему передавала данные, собранные Женей и Верой, а потом и Венделином. Но в мае Алисейчик и его радист заболели паратифом и были отправлены на Большую землю, а его группа, спасаясь от карателей, на время потеряв связь с подпольем, в июле сорок второго ушла на запад, через Десну, в Клетнянские леса. Вместе со своей подругой Шурой Зина стала разведчицей у Данченкова, первой помощницей Дяди Коли. Весной сорок третьего Зина возглавила комсомольцев Дубровского района, ездила по деревням с беседой, под названием «Кто такой Гитлер?». Девушка пылкая, по-мальчишечьи озорная, она была признанным вожаком комсомольцев. «Кипяток девка!» — с грубоватой нежностью говорили о ней и бородатые данчата.

…Подождав, пока немец на фурманке скрылся из виду, Зина постучала в окошко знакомой избы. Дверь распахнулась, и на пороге появился невысокий вихрастый паренек в голубой рубашке. Это был Ваня Алдюхов. Тот самый Ванька Алдюхов, который злой, ядовитой песней оскорбил однажды Люсю Сенчилину, — теперь-то он знал, с кем и зачем гуляла тогда Люся. Он улыбался Зине своей мальчишеской белозубой улыбкой.

— Малинки не купите?

— Денег нет, а на хлеб поменяю. Заходите.

Зина вошла. Ваня тихо запер дверь на щеколду.

— Давай-ка сюда таз! — Зина высыпала землянику. К стенке ведра крепко прилипла небольшая, с ладонь, коробка, черная, блестящая, будто лакированная, с плоским дном и обтекаемым верхом.

— Что это? — заговорщическим шепотом спросил Ваня, хотя в доме никого не было.

— Мина, — деловито ответила Зина, ладонью смахивая налипшие ягоды с бакелита. — Смотри! — Она приложила мину плоским основанием к внешней стенке ведра, и та, брякнув, прилипла к ней.

— Сильно! — удивился Ваня. — Магнитная?

Зина кивнула:

— Замедленного действия. Тут три Магнитки и к ним три запальных механизма. К дюралю их не прилепишь, а к бомбам — пожалуйста!

— Мала больно, — с сомнением сказал Ваня, осторожно беря мину в руку.

— Мы с Гребешковым, специалистом-подрывником, привязали одну такую в лагере к толстой ольхе, поставили на три часа. Следили по часам: ровно через три часа как ахнет — полствола напрочь вырвало. А если ее к бомбам прилепить? Представляешь? Передашь Яну Большому.

— Есть такое дело! — отозвался Ваня, тряхнув темно-русым чубом. Он усмехнулся: — Здорово, елки-моталки! Партизанская земляника и та стреляет по врагу!

— Старыми минами — нажимного действия, — пояснила Зина, — мы не могли взрывать самолеты, а эти очень удобны. Вот гляди-ка сюда! Мину можно поставить на час, на три часа, на шесть часов, подложить к авиабомбам… Новую разведсводку тебе передали? Отлично! Скажи Яну Большому: пусть передаст кому надо, — торжественно проговорила Зина, — что командование нашей Первой Клетнянской бригады объявило всем нам, разведчикам, благодарность за ценные сведения о противнике.

После подробной инструкции Ваня спрятал мины в подпол.

Вылезая, он тихонько напевал:

Зина с сомнением поглядела на веселого Ваню. С виду Ваня совсем мальчишка, тонкий, узкоплечий. Сможет ли этот весельчак справиться с опасной работой подпольщика-диверсанта? Впрочем, поздно раздумывать…

Ване шел двадцатый год. До войны семья плотника Алдюхова жила в Смоленске, где Ваня, не блистая отметками, учился в 30-й железнодорожной школе, носил красный галстук, вступил в комсомол. Окончив семилетку, пошел работать учеником слесаря в вагонное депо. В конце июля месяца, потеряв в бомбежку квартиру и все имущество, Алдюховы эвакуировались из Смоленска, но были отрезаны гитлеровцами под Ярцевом. Квартира в Смоленске сгорела от фашистской «зажигалки». Отец Алдюхова вернулся с женой и четырьмя детьми на родину, в деревню Плетневку.

Ваня, старший сын, порывался уйти в отряд, но Дядя Коля сказал ему, что близ аэродрома он может быть намного полезней отряду.

— Я тебе верю, Ваня, — сказал юноше Дядя Коля, положив ему руки на плечи. — Мы с твоим батей в Гражданскую воевали!…

Сначала Ваня работал водовозом на немецкой кухне в Плетневке. Еще зимой провез он в Плетневку первые мины под вязками саней для Ани. Но те мины были не магнитные — нажимного действия… Их надо было закапывать в землю…

— Слушай внимательно, Ваня! — продолжала Зина. — Я к тебе больше пока ходить не буду. К тебе будет ходить Мотя Ерохина из деревни Ерохино.

Недостаток рабочей силы вынудил немцев на третий год войны нанять русских для работы и на аэродроме — под усиленным наблюдением. По заданию подполья пошел работать водовозом на аэродром Ваня Алдюхов. Обычно Ваня провозил мины на аэродром в бочке с водой и незаметно передавал их полякам.

Страшное для гитлеровцев оружие получили от партизан поляки — Ян Большой и Ян Маленький, Вацлав и Стефан. Подвешивая бомбы к трем ночным бомбадировщикам, пока Вацлав и Ян Большой отвлекали оружейников, Ян Маленький и Стефан прилепили к бомбам мины, установив каждую на один час. Закрыв замки подвеса, запомнили номера самолетов.

Вскоре «хейнкели» начали выруливать из капониров по рулежным дорожкам на взлетно-посадочную полосу.

Друзья присели отдохнуть на ящики с боеприпасами; Ян Маленький приподнял край зеленой маскировочной сети. Ящики были мечены черным имперским орлом.

— Ну, братья-мушкетеры, — волнуясь, сказал Ян, — теперь от этой птички полетят перья. Дюралевые ложки упадут в цене!

— Да-а-а, — протянул Ян Большой, — Это настоящая работа. Это не песочек в пулеметах, не сахарок в бензине!

Наутро Венделин Робличка, сияя, доложил Яну Большому:

— Сверил номера. Все ваши «хейнкели» не вернулись на аэродром по «неустановленной причине».

Наутро баулейтер послал поляков не на аэродром, а на станцию Сещинскую. Со станции как раз уходил длинный эшелон с горючим в бочках и с крытыми желтыми вагонами с охраной на тамбурах. Подлезая под платформами с бочками, Ян Маленький, Стефан и Вацек на ходу незаметно прилепили к бочкам три заряженные взрывателями «Магнитки». Партизанская разведка среди железнодорожников донесла потом, что мины взорвались на какой-то станции за Рославлем, загорелось горючее, бочки рвались, огонь перекинулся на соседние эшелоны, начали взрываться вагоны с боеприпасами, покалечило вокзал и всю станцию…

Ян Большой не замедлил доложить о проделанной работе Ане Морозовой, а та, как только Ян Большой отправился обратно на аэродром, бросила стирать белье и почти бегом побежала в… полицию.

После гибели Кости Поварова и ареста Никифора Антошенкова в полиции у Ани работал только один верный человек — давний ее шушаровский связной Ваня Кортелев. Ане хотелось поскорее сообщить партизанам, Большой земле, что подполье в Сеще взорвало эшелон и эти огромные «хейнкели»!… И может быть, удастся как-нибудь передать весточку об этом узникам рославльской тюрьмы!…

Война на рельсах разгоралась. Вместе с бригадами Коротченкова, Панасенкова и другими клетнянскими бригадами данчата громили стальные магистрали врага.

Первого июля комбриг Данченков выехал с девятью конниками в Мухинские леса, где стоял тогда один из батальонов бригады. Комбриг хотел лично возглавить операции на железной дороге Рославль — Кричев. Три ночи подряд провел Данченков на этой дороге. Его бойцы рассеяли охрану, подорвали сотни рельсов.

Утром комбриг вернулся со своими данчатами в лагерь батальона. Он уже лег было спать, но начальник караула, войдя в шалаш, протянул комбригу смятую бумажку.

Данченков взглянул на нее, увидел написанную чернильным карандашом цифру «24» и поднял недоумевающие глаза на «карнача»:

— Это что такое?

— Дивчину одну, товарищ майор, мы в полночь на дальней заставе задержали, — доложил партизан. — На вопросы отвечать отказывается. Рвется в лагерь. Хочет видеть только вас. Видно, прибежала откуда-то издалека. Есть, говорит, важное сообщение. Когда она узнала, что вас нет в лагере, чуть не разревелась, всю ночь не спала, вас поджидала. Я не хотел вас беспокоить, да с ней никакого сладу нет…

— «Двадцать четыре»! — вдруг воскликнул комбриг. — Ну конечно! Вчера ведь было третье июля! Никишева сюда! Пусть немедленно приведет эту девушку. Впрочем, нет! Где мой ординарец? Пусть оседлает пару свежих коней. Мы с Никишевым сами поедем к ней!…

«Двадцать четыре»! Пароль Ани Морозовой!… Комбриг с нетерпением ожидал Дядю Колю — бывшего агронома, который к этому времени стал заместителем комбрига по агентурной разведке.

Вдвоем они ходкой рысью проехали к дальней заставе, расположенной в семи километрах от лагеря батальона.

— Федор Семенович! — еще издали, задыхаясь, крикнула Аня Морозова.

Лицо девушки осунулось, воспаленные глаза неестественно блестели.

— Вот кто заменил нам Костяка, Федор Семенович, — с гордостью сказал комбригу Дядя Коля, спешившись и обнимая Аню. — Вот наш дорогой резидент! Вы должны помнить Аню: это она прошлым летом принесла нам сведения о летчиках в Сергеевке…

— Помню, как же! — улыбнулся комбриг. — Садись, сестренка! А вам, ребята, — повернулся он к заинтересованным партизанам, — придется отойти.

Аня не могла отвести глаз от комбрига. Наконец-то она нашла его. А он возмужал и выглядит настоящим партизанским вожаком, в блестящем черном кожаном пальто, с желтой деревянной коробкой маузера на левом боку. Говорят, его еще осенью орденом Ленина наградили!…

Аня села на разостланную на земле трофейную плащ-палатку около догоравшего костра, разложенного в кустах в стороне от дороги. Заметив взгляд комбрига, Аня поспешно натянула черную юбку на босые ноги, распухшие, окровавленные…

— Как ты нашла меня здесь, в этом лесу? — спросил комбриг.

Аня объяснила, что сначала, выбравшись под вечер из Сещи, она побежала в сторону Клетнянских лесов. Устав, зашла передохнуть в избу связного в Струковке; там ей рассказали, с обычными в таких случаях преувеличениями, что Данченкова видели третьего дня с целым кавэскадроном — комбриг бесстрашно мчался средь бела дня по деревням, по большакам в Мухинский лес.

Поразмыслив, Аня повернула на запад и к полуночи, изнемогшая от усталости, наткнулась на заставу данчат. Сведения у нее очень важные…

Второго июля Таня Васенкова доложила Ане:

— Летчики в казино только и говорят: «Дейче оффензивен», «дейче оффензивен», «Орел — Курск, Орел — Курск…»

Третьего июля Янека Маньковского и его боевых друзей-подпольщиков поразило необычайное возбуждение, царившее на авиабазе. Сещинская ветка была забита эшелонами с горюче-смазочными материалами и бомбами. Пожалуй, никогда не видели они столько самолетов на аэродроме — почти триста машин. Поляков заставили подвешивать бомбы, заряжать пулеметы, заправлять самолеты горючим. Летчики, бортмеханики, стрелки-радисты, мотористы — все они только и говорили, что о захвате Курска, о новом наступлении на Москву. Бомбардировщики готовятся к налетам на Москву, Курск, Ярославль, Горький, Калугу, Тулу, Саратов…

— Примечайте каждую мелочь! — шепнул Янек друзьям. — Обо всем надо срочно сообщить командиру Ане!

Третьего июля Венделин Робличка сигнализировал: гитлеровцы готовят мощное наступление. На Сещинском аэродроме готовились к вылету летные части 6-го воздушного флота люфтваффе, специально созданного в канун битвы на Курской дуге для поддержания ударной группировки южнее Орла. Это был цвет люфтваффе — подразделения из истребительных эскадр «Иммельман» и «Мольдерс», стервятники испанского кеба, бомбившие Гернику и Мадрид, из легиона «Кондор». В штабах разрабатываются схемы и графики боевых действий. Накануне курского сражения из Германии, Норвегии и Франции прилетели пополнения. Прилетела даже специальная «тропическая» эскадрилья со Средиземноморского театра военных действий. Ян и его друзья впервые увидели в таком количестве лучшие и новейшие самолеты Германии — истребители «Фокке-Вульф-190А-4», штурмовики «Хейншель-129», модернизированные бомбардировщики «Хейнкель-111», «Ме-110» в трех вариантах — истребитель, бомбардировщик и разведчик.

Эти сведения доставила в лес Федору Аня Морозова.

— На аэродроме, — говорила Аня скороговоркой Данченкову, сидя с ним в тени дуба, — самолеты стоят с подвешенными бомбами, а летчики в казино все в страшном возбуждении. Только и разговоров, что о реванше за Сталинград. Называют это операцией «Цитадель». Мушкетеры и Верный прислали свежую карту авиабазы. Дюда почти все на ней переставил… Вот она.

Комбриг разгладил на колене тонкий лист папиросной бумаги.

— …Так… Немцы усилили кольцо наземной обороны вокруг своей военно-воздушной базы, — проговорил он, водя пальцем по карте. — Вот новые данные… Да, этот орешек нам не по зубам. Видно, моя мечта разбить аэродром так и останется мечтой… Мощная охрана. Общая численность немецких войск — пять с половиной тысяч солдат и офицеров. Больше ста пятидесяти зенитных орудий. Это, Аня, три зенитных дивизии. Пояс легкого оружия ПВО — в радиусе полутора километров, пояс тяжелого оружия — в радиусе восьмисот метров. Внезапности нападения добиться нельзя: местность открытая, простреливается на три-четыре километра. У немцев отличные осветительные средства — все поле чуть не до Трехбратского прожекторами освещается. Мы были бы как на ладони, а они от нас скрыты… Положу тысячу партизан, всю бригаду и ничего не добьюсь. Тут и пяти-шести бригад не хватит. — Данченков поднял глаза на Аню. — Вся надежда на поляков, Анюта, на Верного и на твоих подруг. Сещинский аэродром всегда был одним из самых важных аэродромов Гитлера в России. Теперь же, из-за его близости к Курску, он стал еще важнее. Надвигаются решающие дни. Мы надеемся на вас: поймите, ваша «могучая кучка» может сделать больше дивизии на фронте! Надо крушить базу изнутри. Еще недолго осталось: скоро будет праздник и на вашей улице в Сеще, и на нашей просеке в Клетнянском лесу!

— Вот еще сообщение от Верного, — сказала Аня, доставая из волос туго свернутую бумажку.

Комбриг развернул бумажку, пробежал ее глазами: «Установлена новая трасса самолетов из Сещи на юг через Алень, Акуличи (координаты 10-02), далее на Брянск, Курск. Летят по 8 бомбардировщиков…»

— Твой Верный, — взволнованно воскликнул комбриг, — просто золото! Замечательно! Теперь наши соколы устроят им партизанскую засаду в воздухе!…

Данченков передал Ане шесть мин. Они договорились, что через день Дядя Коля встретится с Ваней Алдюховым в Алешнинском лесу и передаст ему еще двенадцать «магниток».

— Чтобы отвести от вас в Сеще подозрение, — сказал он Ане, — мы постараемся минировать самолеты и на других аэродромах…

В лагере Данченков набросал текст радиограммы и вручил ее радисту: «Мигом в Москву. Это очень важно — сообщение о начале наступления на Курск…»

Круглосуточно работали радиоузлы армейских штабов на Большой земле, десятками поступали сообщения о том, что гитлеровская армия готовилась к безумному прыжку на Центральном фронте. Десятки тысяч глаз стерегли каждый шаг гитлеровцев в их тылу. Один из первых сигналов поступил от сещинских подпольщиков.

Аня вернулась с минами из лесу поздно ночью. В этот час Гитлер подписал приказ о переходе своих войск в наступление на Курск.

Едва забрезжил рассвет, весь личный состав авиабазы был поднят по тревоге. Все — от воздушных асов, кавалеров Рыцарского креста с мечами и дубовыми листьями, чьи портреты печатались в берлинских журналах, до аэродромной прислуги с разноцветными нарукавными повязками, поляков из Вартеланда и чехов из германского протектората, французов, союзных испанцев, итальянцев, венгров и румын, — слушали, вытянув руки по швам, приказ фюрера:

Замерли впереди ряды летчиков — коричневые шлемофоны с очками, небесно-голубые или коричневые комбинезоны с перекрестием белых ремней подвесной системы парашюта на груди, черные ботинки.

Позади стоит польская стройрота из Вартеланда. У четырех подданных фюрера, у четырех заклятых его врагов, тяжелые мины оттягивают карманы…

После исступленного троекратного крика «Хайль!» в честь «величайшего полководца всех времен и народов» какой-то немецкий генерал зачитал приказ фельдмаршала Роберта фон Грейма, командующего 6-м воздушным флотом: эскадрам, базировавшимся на Сещинском аэродроме, надлежало во исполнение приказа «любимого фюрера» и верховного командующего вернуть рейху утерянное господство в воздухе, подавить и уничтожить советскую артиллерию и живую силу большевистских армий в их тактической глубине, взломать русскую оборону на участках прорыва, открывая путь танковым таранам, прикрывать наземные войска на полях великого и решающего сражения, крушить большевистские полчища Советов, когда обратятся они в паническое бегство. Более двух тысяч самолетов бросал в бой Гитлер в операции «Цитадель»…

К стоянкам «хейнкелей», поднимая пыль, мчались со склада грузовики с баллонами с кислородом и сжатым воздухом. Вновь на аэродроме появились двухтонные бомбы — огромные, хвостатые металлические сигары весом в полтонны, тонну и две тонны, на которых какой-то «шприц» — офицер пропаганды — вывел белой краской названия русских городов: «Москва», «Ярославль», «Горький», «Калуга», «Тула», «Саратов»…

— Ничего себе пасхальные яички! — посмеивались возбужденные немцы, глядя на двухтонные бомбы.

— И наши орлы снесут эти яички в Москве!…

На старте выстроились «мессеры». Ведущий поднял, оглядываясь, руку из кабины, и позади из всех кабин поднялись руки. Эскадрилья готова к вылету. С вышки взвилась сигнальная ракета. Опущены на глаза летные очки. Щелкнули замки фонарей кабин, взревели моторы. Один за другим взлетали самолеты. На старт выруливали все новые и новые эскадрильи. Решающий час пробил.

Когда по команде распались ряды, Ян Большой шепнул друзьям, направляясь к стоянке самолетов:

— Мины расходовать экономно. В первую очередь гробить флагманов, командиров и асов — их вы узнаете по тиграм, бизонам и прочему зверью, намалеванному на фюзеляжах! И не только по зверью — по всяким «ангелам смерти» и белым танцующим скелетам.

Первую мину поставил на двухмоторный двухместный истребитель «Мессершмитт-110Д» Ян Маленький, когда поляки подвешивали к этому истребителю два подвесных бензобака, вмещающие 900 литров бензина. Взревев своими моторами, мощностью в 1100 лошадиных сил, «мессер» вырулил на бетонку и унесся к своей гибели…

Вот мотористы заводят моторы еще одного «Me-110Д». Заводят первый, второй. Моторы ревут на полных оборотах — три тысячи оборотов в секунду. Змеистым, радужным блеском сверкает июльское солнце на невидимых черных трехлопастных винтах… И еще один «мессер» стоимостью в миллион рейхсмарок плюс два летчика уносятся в небытие…

Когда Ян Маленький понял, что за ним следят, он не стал оглядываться. Он шел по залитой солнцем пыльной дороге в Сердечкино, ясно чувствуя, как чьи-то враждебные глаза сверлят ему спину. Так вот чем объяснялось то беспричинное, казалось, беспокойство, что охватило его с той самой минуты, когда он вышел со склада с украденным у немцев автоматом.

Автомат. Немецкий автомат, завернутый в немецкий прорезиненный плащ. Новенький, густо смазанный «Шмайссер-18». Ян хотел его передать в это воскресенье Марии Иванютиной для партизан. Эх, зря подобрал он ключ к складу оружия, зря выкрал автомат у немцев. Попасться на такой мелочи!… Но целую неделю не приносили мин, а руки у Яна так и чесались… «Что делать? Что делать?» Мысли скачут, обгоняют друг друга.

Вот и Сердечкино скоро…

Ян Маленький достал сигареты «Юнона», спички с черным имперским орлом на желтой коробке, закурил, прижимая свернутый плащ под мышкой. Закуривая, повернулся, словно прикрываясь от ветра, и хотя шпик шел, замедлив шаг, далеко позади и сразу отвернулся, Ян узнал его. Это был дезертир, перебежчик, предатель. В зимнюю блокаду сбежал он из партизанского отряда и, говорят, выдал все, что знал, гестаповцам. Немцы послали его работать на торфоразработки, многие догадывались, что он стал доносчиком гестапо. Это был скользкий, как угорь, парень, и глаза у него были как у копченого угря, мертвые, желтые.

— Холера! — выругался Ян Маленький. Дернуло же его однажды подойти к этому угрю и спросить, не скрывая презрения: «Чем же это вам не понравилось у партизан? Воевать заставляли?»

Парень огрызнулся тогда, и потом не однажды ловил на себе Ян Маленький косые, мстительные взгляды его желтых глаз.

Как всегда, в воскресенье, Мария Иванютина, эта чудесная русская женщина, такая тихая, скромная, самоотверженная, делающая такие большие дела, ждет его, чтобы передать организации партизанские мины. Неужели приведет он к ней за собой этого шпиона?

В «шмайссере» ни одного патрона, да и стрелять здесь нельзя. Мимо прокатил немец на голубом мотоцикле. А то бы Ян не пожалел патрона на шпика…

Вот и крайние избы села. Впереди — гудящая толпа немцев на улице. Солдаты чем-то взволнованы, снуют по всему селу. Полная походная выкладка, ранцы за спиной. Не на фронт ли их отправляют? Многие из них в таких же форменных плащах, как у Яна под мышкой. А он, как обычно в воскресенье, сбросил ненавистную серо-голубую форму, идет в белой рубашке, в темно-синих цивильных брюках навыпуск.

В одно мгновение, не останавливаясь, а, наоборот, даже ускорив шаг, он повесил на плечо «шмайссер», накинул на плечи плащ. Минута — и Ян Маленький, свернув с дороги на заросший высоким бурьяном пустырь, срезал угол, вышел на улицу и смешался с толпой немцев.

Предатель добежал до толпы, сунулся туда, сюда, но Яна и след простыл.

Еще минут через пять Ян Маленький сидел в незнакомой избе у окна. Женщина, качавшая ребенка в зыбке, подвешенной к низкому потолку, приняла его за немца и со страхом, исподлобья смотрела на него.

Ян Маленький нагнулся к подслеповатому оконцу. Он увидел мельком шпика, метавшегося в толпе отъезжающих немцев. Вот кто-то из солдат оттолкнул его, и он чуть не упал…

Постепенно стих шум за окном. Мерно качалась зыбка. Ребенок заливался плачем. Мать совала ему в рот самодельную соску-тряпку с намоченным водой хлебом внутри.

Надо было принимать какое-то решение. Быть может, это было самое трудное решение в жизни Яна Маленького. Соблазн пробраться к Марии Иванютиной был велик. Мария Давыдовна спрятала бы его до ночи, а там переправила в лес, к партизанам. Но нет, многому за год совместной подпольной работы научился Ян Маленький у русских, и прежде всего у Ани Морозовой. Он не имел права рисковать явочной квартирой, рисковать Марией Давыдовной, ставить под удар всю организацию.

Он сидел и думал о Люсе, о своем будущем ребенке…

— Что с ним будет? — спрашивала вчера Люся. — Неужели он так и проведет свое детство под немцем?! Ян! А что Аня скажет? Я ей еще ничего не говорила.

— Не ходи на работу, — уговаривал он ее. — Я прокормлю вас, все жалованье буду отдавать…

Долго просидел Ян в незнакомой полутемной избе. Он видел, как из села, мрачно дымя самокруткой, то и дело оглядываясь, выходил шпик… Тогда — уже стемнело — он выскользнул на улицу, быстро дошел до моста и бросил ключ от склада оружия в омутистую речку Усу. Незаметно пробрался он в избу Иванютиной. Там поджидал его разведчик из 1-й бригады Сергей Корпусов. По его просьбе Ян и стащил этот проклятый автомат.

— Прошу передать этот «шмайссер» в отряд, — сказал он, — Это последний.

— Наши бьют немцев вовсю! — заговорила в радостном возбуждении Мария Давыдовна. — Вот листовку Сергей принес. А я вчера ходила в Сещу, две мины пронесла в рукавах кофты… Наши войска прорвали оборону Второй танковой армии!… Поделом гадам — они у нас сорок мужиков и парнишек расстреляли в гумне за то, что партизаны подорвали на большаке ихнюю автомашину. Скоро наши тут будут!

— Знаю, — отвечал Ян, — но я, видно, уже не дождусь Красную Армию. Я иду обратно в Сещу.

— Уходи в лес, к партизанам! — сказала Мария Иванютина, узнав от Яна о шпике.

Но Ян ответил:

— Не могу! Если я уйду, гестапо схватит Люсю, а она слабее меня, может не выдержать пыток. — И он добавил с лучистой, чуть смущенной улыбкой, заигравшей у него в глазах: — К тому же она ждет ребенка.

И Ян вернулся в Сещу.

В Сеще, в доме Сенчилиных, Люся встретила его словами:

— Ян! За тобой приходили гестаповцы! Тебя всюду ищут! Сейчас же уходи в лес!

Глаза ее были заплаканы.

— Спокойно, Люся! — сказал Ян Маленький. — Тот парень знает только одно: я стащил со склада немецкий автомат. Пусть арестуют — я их не боюсь.

Но ночью немцы не пришли за Яном.

Рано утром Ян встал, поцеловал плачущую Люсю, обнял и поцеловал маленькую Эмму и Эдика, сестру и брата Люси, подошел к Анне Афанасьевне.

— До свидания, мама! — улыбнулся он ей. — Не плачьте! Вашего зятя нелегко убить!…

У калитки он снова обнял Люсю:

— Береги себя, кохана! Тебе нельзя волноваться!…

По дороге на аэродром он зашел к Ане. И в эти невеселые минуты он думал о том, как помочь организации. Выслушав Яна, Аня вскочила, бледная и решительная:

— Ян! Я приказываю тебе уйти в лес!… Ян, я прошу, умоляю тебя!…

— Нет, Аня. Я не могу. Ты, конечно, мой доводца… мой командир, но… Подумай, Вернер будет пытать не только Люсю и маму, он будет пытать Эмму и Эдика. И вот еще что— у нас с Люсей будет ребенок.

— Знаю. Догадывалась.

— Я вот что придумал. Как только я уйду на аэродром, беги и заяви Геллеру или еще кому, что Маньковский, которого ищут, на аэродроме.

— Это еще зачем? — не поняла Аня.

— Меня все равно возьмут, а так тебе больше доверия будет.

Аня помолчала, глядя влажными глазами на Янека.

— Нет, не могу! — проговорила она хрипловато. — Может быть, это ты и умно и хитро придумал, но я не могу…

Уходя, Ян Маленький сказал:

— Дай я тебе, Аня, руку поцелую, можно?

Но Аня сама обняла его, и они крепко, по-товарищески поцеловались.

— До видзения, панна Аня.

Гестапо арестовало его у входа на аэродром.

— Ничего не понимаю! — всполошился Ян Большой, узнав об аресте друга. — Но почему он не ушел к партизанам?!

Люся не могла сдержать слез, когда увидела Яна Маленького в зарешеченном окне гестаповской тюрьмы. Во вьющихся светлых волосах Яна серебрится седина. Высокий лоб в ссадинах, нижняя часть лица в сине-багровых подтеках.

— Вот я тебе передачу принесла, — прошептала Люся, протягивая узелок и озираясь на часового.

Часового отвлекала кокетливыми улыбками Паша Бакутина. Немец отлично понимал, что жена арестованного нарушает тюремные правила, но он знал, что поляку — он что-то там такое стащил — разрешены передачи, значит, не такой уж он опасный преступник. Пусть парень получит передачу через окно — тогда его не лишат скудного тюремного пайка.

В узелке — ломоть хлеба, несколько вареных картофелин, три огурца.

— Передай Яну Большому, — быстро заговорил Ян Маленький, — Вшистко в пожондку… все в порядке: они знают только про автомат. Я соврал, что купил автомат у проезжего солдата для охоты, ходил с ним в поле за Сердечкино полевать… охотиться на зайцев, а потом побоялся идти в Сещу с автоматом и бросил его с пустым рожком в реку. Гестаповцы водили меня на Усу, шарили по дну вожжами, но автомат, конечно, так и не вынули. Говорят, там глубокая яма. Тут они предъявили мне новое обвинение: в моих вещах при обыске нашли нашу казну — четыреста марок. Я сказал тогда, что продал автомат незнакомому унтеру-мотоциклисту, проезжавшему через Сердечкино. Не думаю, чтобы они расстреляли меня за это, дадут месяцев шесть… Буду проситься «добровольно» на фронт, а там… сама знаешь…

— Ян! Убеги! Ради бога, ради твоей матки боски умоляю!…

— Не плачь, кохана! Ты знаешь, почему я не могу бежать.

— Все равно беги!

— Как ты себя чувствуешь? К тебе они не пристают?

— Но почему они тебя так бьют? — всхлипнув, спросила Люся, притрагиваясь к большому лилово-черному синяку под глазом Яна. — Поседел-то как! Ведь тебе всего двадцать лет!

— Что ты, Люся, гестапо не знаешь? — Ян поспешно разжал руки, охватившие толстые железные прутья, чтобы спрятать изуродованные пальцы. — И не двадцать, а двадцать два… Обычные процедуры… С благородной сединой, так я даже интересней. Ты не должна волноваться, кохана! Береги себя! Иди домой скорей! Сейчас будет смена караула. Иди, единственная моя!

Снова вцепившись в прутья, Ян неотрывно смотрел Люсе вслед. Да, единственная любовь, первая и последняя…

Люся медленно, неуклюже отошла от окна, не отрывая мокрых глаз от Яна, ползком перебралась под колючей проволокой, натянутой вокруг тюрьмы. Паша, улыбаясь, посылала часовому воздушные поцелуи. К тюрьме неслышно подкатил закрытый автофургон с забранным решеткой оконцем.

Тяжело вздохнув, утирая слезы, Люся крепко пожала Паше руку повыше локтя:

— Спасибо, Паша! Идем, нас Аня ждет.

У Ани девушки застали Яна Большого. Выслушав Люсю, капрал сказал с тяжелым вздохом:

— Эх, д'Артаньян, д'Артаньян! Ну что ж, вариант защиты правильный. Важно не навести гестапо на след организации. Особенно сейчас, в эти решающие дни. Аэродром трясет лихорадка. «Мессеры» делают по шесть-семь боевых вылетов в день. Над фронтом от зари до зари идут воздушные бои, в них участвуют тысячи самолетов. Гитлер объявил орловский плацдарм «бастионом немецкой обороны на востоке», а смоленский — «воротами на Восток». Ну, а что слышно по московскому радио? Наши наступают?

— Еще как! — ответила Аня. Она рассказала Яну, что в Москве прогремели первые за всю войну артиллерийские салюты в честь освобождения Орла и Белгорода.

Люся тихо плакала.

Ян Большой передал Ане план действий немецкой авиации на фронте, тайно скопированный Робличкой в штабе, и просил, чтобы его группу скорее снабдили минами.

— Надо отвлечь внимание Вернера от Янека! — сказал он.

Дверь открылась. Вошла мать Ани, Евдокия Федотьевна. Она взглянула на плачущую Люсю, на расстроенные лица Яна Большого и девушек, но ничего не сказала.

— Ну, добре, девчата, я пошел на работу! — сказал, вставая, Ян Большой.

Он многозначительно шлепнул по глубоким карманам немецких шаровар, где лежали мины-магнитки. Обеденный перерыв кончился.

По дороге на аэродром Ян зашел за товарищами в казарму. Тесные трехэтажные нары, пестро-клетчатые простыни и наволочки, одеяла с клеймом люфтваффе. Большой выскобленный стол, за которым умещался целый взвод. Невесело ожидали Яна Большого Вацлав и Стефан. Все трое, уходя, молча взглянули на место на нарах, где прежде спал Ян Маленький, — каптенармус уже забрал матрац с подушкой и постельное белье…

Втроем вышли на запруженную автомашинами и фурманками улицу. Непригляден вид военного городка — всюду развалины и глубокие воронки, груды кирпича и щебня, битое стекло и скрюченные балки. Уцелевшие трехэтажные казармы и офицерские дома иссечены, изуродованы косым градом осколков, окна забиты фанерой, заткнуты соломой и тряпьем,

— Ну вот! — удовлетворенно произнес Ян Большой, — Похоже на Варшаву в сентябре, а?

— Не забывай, что это еще не Кенигсберг, не Берлин, — трезво заметил Стефан.

— Да-а! — протянул Вацлав. — До черта, прости господи, надоели эти «алярмы». Если бы не заступничество матки боски, давно бы мы с вами, как говорят немцы, смотрели снизу, как растет русская картошка.

— Не сглазь, Вацек! Может, сегодня ночью нас и отправят к матке боске, — сказал Стефан. — Впрочем, предпочитаю ночевать тут, а не в гестапо.

— Выше голову, мушкетеры! — сказал Ян Большой, обнимая за плечи Стефана и Вацека. — На фронте тоже несладко, а мы — солдаты, солдаты невидимого фронта!

Близ аэродрома к Яну Большому подошел Венделин Робличка. Он бы мог передать эти сведения Ане, но чеху хотелось ободрить польских друзей.

Бросив быстрый взгляд вокруг, чех доложил, угощая сигаретой:

— Ночью «по неустановленным причинам» не вернулось на аэродром пять самолетов. Два «Хейнкеля-111» взорвались, не долетев до линии фронта!

— И у каждого было по тридцать две пятидесятикилограммовые бомбы? — отозвался Ян Большой, кладя за оба уха по сигарете. — У каждого — опытный экипаж. Подытожь, казначей, убытки. Как говорится, на войне без жертв не бывает!… Добже! Это им за Маньковского.

…Да, на войне без жертв не бывает. Стой и другой стороны. И нередко случается, что смерть, подобно молнии, ударяет в самом неожиданном месте.

Второго августа случилось несчастье, которого никто не ждал. Средь бела дня в Сеще раздался взрыв. Не на аэродроме, не на железной дороге, а у дома Сенчилиных в Первомайском переулке.

За несколько минут до взрыва соседи Сенчилиных видели, что у их дома стайка детей-малолеток играла с какой-то блестящей черной коробкой. Когда после взрыва сбежалась толпа, то люди увидели, что брат Люси Сенчилиной — Эдик лежит без сознания, весь в крови, а сестренка Люси — Эмма, тоже вся окровавленная и оглушенная, уползает куда-то прочь. Соседи порасхватали своих детишек, которые были легко ранены взрывом. К месту происшествия уже бежали немцы и полицейские, мчались дежурные фельджандармы на мотоциклах. Они нашли на улице магнитную мину — взорвался, к счастью, лишь вынутый запал.

К дому Сенчилиных прибежала и тетя Варя, сестра Люськиной мамы. Дом уже был окружен немцами. Шел обыск. И тут тетя Варя вспомнила, что у Сенчилиных спрятаны мины-магнитки. Надо было спасать Сенчилиных…

— Люди добрые! — заголосила тетя Варя. — Да что же это делается?! У меня на огороде тоже мина валяется!…

За несколько минут до взрыва у дома Сенчилиных она увидела в руках у своего Толика мину-магнитку.

— Мама! — сказал Толик, не понимая, почему его мать так вдруг побледнела. — Видишь, какая красивая коробочка! Я ее с Эдиком нашел. Знаешь, в ней магнит! Вот пообедаем, и дедушка достанет мне магнит. И у Эдика такая же!

Тетя Варя схватила мину, выбежала что было духу на огород и швырнула мину подальше. И в эту секунду она услышала взрыв у домика Сенчилиных…

Немцы и полицейские, услышав о мине на огороде Киршиной, тут же гурьбой, обгоняемые мотоциклистами, кинулись к ней.

Как только немцы выбежали из дома, Анна Афанасьевна, Люсина мама, метнулась в сени, вытащила три мины из мешка с мукой и, бегом перебежав через двор, утопила их в выгребной яме. Этот мешок с мукой немцы и полицаи, делая обыск, несколько раз переставляли с места на место. И они, конечно, нашли бы мины, если бы не молниеносная сообразительность тети Вари.

И тут же у Сенчилиных появилась новая группа взбудораженных немцев вместе с обер-бургомистром Малаховским. К домику Сенчилиных подкатил сам СС-гауптштурмфюрер Вернер.

— Сию минуту арестовать семьи Сенчилиных и Киршиных! — приказал он своим контрразведчикам из СД и полицейским.

Тетю Варю арестовал начальник сещинской полиции верзила Коржиков.

— Скажите, господин полицмейстер, — спросила дрожащим голосом Киршина, одевая детей, — как ребят одевать — потеплей?

— Там вам и голышом жарко будет. Живо!

Начались допросы. Вернер и Геллер быстро разобрались, что Сенчилины и Киршины ничего не знают о взорвавшейся мине и о мине, найденной на огороде Киршиных. Три часа допрашивали они главного свидетеля — шестилетнего Толика Киршина. Толик рассказал, что Эдик и он нашли эти две «черные коробки» в рельсах, сваленных у железнодорожной насыпи. Он говорил правду. Так оно и было. Эсэсовцы нашли еще три мины под этими рельсами. Вернер отпустил арестованных, обязав их никуда не выезжать из Сещи. У насыпи, где были найдены мины, он около двух недель держал круглосуточную засаду, но никто так и не пришел за спрятанными в рельсах магнитными минами.

— Мама! Бабушка! Спасите братика! — плача умоляла, истекая кровью, израненная Эмма.

Немецкие врачи четырех сещинских лазаретов отказались сделать Эдику переливание крови и оперировать его. Один немец-врач предложил свою кровь для переливания, но главный врач прикрикнул на него:

— Кровь нужна нам для наших раненых! Кроме того, ваша кровь — немецкая кровь!…

Когда тетя Варя пришла вновь к Сенчилиным, Эдик лежал на кровати с восковым лицом. Люся и Эмма плакали, а у Анны Афанасьевны был такой вид, что тетя Варя сразу все поняла. Анна Афанасьевна подошла к разрыдавшейся сестре и схватила ее за руку.

— Молчи! — прошептала она неожиданно твердо. — Не надо, не плачь. Слезами горю не поможешь. Эмму бы спасти…

Аня Морозова провела расследование этого трагического взрыва. Один из посланных к ней партизанских связных в минуту опасности, подобно летчику, вынужденно сбрасывающему бомбы, отделался от мин, сунув их под рельсы. Так пятилетний Эдик Сенчилин стал нечаянной жертвой в такой минной войне. Так еще раз оказалась на краю гибели вся подпольная организация Сещи…

…Фельджандармы на КПП, задержавшие команду польских рабочих, тщательно обыскивают их, заглядывают в сумки, проверяют даже отвороты у брюк — не набились ли хвоинки в лесу…

— Диверсантов ищут, — переговариваются рабочие. — Тех, что самолеты взрывают. Уже двадцать самолетов взорвалось. Говорят — саботаж на авиазаводах.

— А зачем они их обнюхивают?

— Проверяют, не пахнет ли костром. Пахнет — значит партизан…

Ян Большой, Вацлав Мессьяш и Стефан Горкевич молча переглядываются. Легкая улыбка проскальзывает по губам Стефана. Сегодня им повезло — немцы опять заставят их подвешивать бомбы к самолетам. Сначала надо снять маскировочные сети, убрать желтеющие елки…

— Живей! Живей! — подгоняет рабочих баулейтер.— Вы что — не хотите работать во славу фюрера?! Арбайтен!

Ян Большой и его друзья подвешивают бомбы в бомболюк новенького «хейнкеля». На носу у него намалеван воинственный викинг. Друзья знают — это флагман. Летит на Юхнов.

Вацек отвлекает немца-механика каким-то вопросом, а Ян Большой быстро сует руки в свою продуктовую сумку, разламывает буханку, достает из нее небольшую, обтекаемую сверху коробку из черного бакелита. Ян выдергивает чеку, ставит взрыватель на час и в одно мгновение прилепляет мину к бомбе.

— Прими, дорогой фюрер, наш скромный подарок! — с озорной усмешкой тихо говорит он Стефану, у которого из-под пилотки с орлом люфтваффе стекает по лбу струйка пота.

И Ян Большой, чтобы подбодрить друга, напевает:

Ян Большой смотрит, как автоматически закрывается дверца бомболюка, а потом бросает взгляд на часы. Мина взорвется через час. Фронт приблизился, поэтому он и поставил мину на час.

Стефан подвешивает бомбы к следующему самолету. Из разговора мотористов ясно, что он летит за Курск.

— Отвлеки оружейника! — шепчет Стефану Вацек.

Когда был заминирован и третий самолет, на бетонке появились фельджандармы.

— Опять обыски! — ворчали немцы-мотористы. — Опять задержат вылеты.

— А, по-моему, — сказал молоденький пилот с преждевременно седыми волосами, — нет тут никаких диверсантов. Русские изобрели какой-то невидимый луч. У меня на глазах в чистом небе неизвестно от чего взорвался и рассыпался мой ведущий.

Ян Большой с растущим беспокойством поглядывает на часы. Неумолимо отсчитывают они секунды. Фельджандармы задержали вылет почти на пятьдесят минут! Попасться сейчас, когда их группа так нужна! Ведь над Курском и Орлом идет сейчас небывало большое воздушное сражение; ясно, что весь ход войны зависит от исхода разгоревшейся на земле и в воздухе гигантской битвы.

Нет, эти мины ему не удастся снять. Никакой силой не предотвратить теперь взрывы. Через несколько минут мины взорвутся, вместе с каждой миной взорвутся огромные бомбы!… Лучше погибнуть во время взрыва. Если уцелеешь, за тебя возьмется гестапо…

Баулейтер довольно усмехается, глядя на молодого Горкевича — Стефан носится как угорелый у истребителя, с редкостным рвением помогая снарядить его в путь. Оглядываясь на заминированные бомбардировщики, он то и дело бросает тревожные взгляды на часы. Стефан готов взвыть от нетерпения. Ему кажется, что слишком медленно работают техники. Его сводят с ума их неторопливые, как в замедленной киносъемке, движения, хотя в действительности они спешат вовсю. А летчики?! Чего они дрыхнут?! Скорее бы улетали! Нет, уже не успеют!…

Вдруг Стефан срывается с места и подбегает к баулейтеру:

— Герр баулейтер! Разрешите уйти в лазарет. Мы отравились консервами!…

Он стоит, вытянув руки по швам, и краем глаза видит заминированный «хейнкель». Прямо под самолетом, отдыхая после очередного вылета, мертвым сном спят члены экипажа.

Баулейтер недовольно смотрит поверх немецкой газеты, на которой чернеет в шапке слово «Курск». Горкевич и впрямь белее бумаги. Крупные капли пота выступили у него на лбу.

— Это еще что за нежности! Тут вам не курорт Баден-Баден. Снарядите самолеты, тогда отпущу.

Вацлав понуро возвращается к друзьям по бетонированной, залитой жарким солнцем рулежной дорожке. Ян Большой смотрит на часы и шепчет:

— Езус, Мария! Осталось девять минут!

Через девять минут так трахнет, что все вокруг уснет мертвым сном.

С каким облегчением услышал Стефан рокот прогреваемых на полном газу моторов «его» самолета. Вот будят экипаж, — измотанные летчики шатаются словно пьяные. Успеет или не успеет улететь?… Вот он вырулил, покачивая крыльями, на рабочую часть бетонки. Мощный поток воздуха от винтов чуть не сорвал пилотку с головы… Стартер взмахнул флажком. Бомбардировщик разогнался, оторвался от земли… Ян Большой уже не мог оторвать глаз от часов. Езус!… Наконец-то!… «Счастливого ему пути!…» Взлетает первый бомбардировщик, второй, третий… Вот первый делает широкий круг над авиабазой.

Друзья медленно катят тележку с большой бомбой.

Стефан еле заметно крестится:

— Матка боска! Кажется, пронесло! Ей-богу, пронесло!

В это мгновение над аэродромом, над авиабазой грянул чудовищной силы взрыв. В одно и то же мгновение взорвалась мина и, сдетонировав, взорвались бомбы. Бомбардировщик исчез в дыму и пламени. На месте его медленно редело грязное облако. У ног остолбеневшего Стефана шлепнулся дымящийся кусок дюралевой обшивки. Не успели опомниться тысячи людей на авиабазе, как раздался второй такой же взрыв и в поднебесье повисло второе облако. Третий бомбардировщик взорвался над Радичами.

Гауптштурмфюрер Вернер сверил даты и часы таинственных взрывов с графиком-расписанием рабочих команд на аэродроме и приказал арестовать всю польскую рабочую роту.

— Приказываю прочесать всю базу самым частым гребешком! — кричал он на своих помощников в СД и тайной полевой полиции. — Этих поляков я наизнанку выверну! Обыскать все польские казармы! К допросам приступить немедленно!

…Дверь отворилась, скрипя на ржавых петлях. Бренча связкой ключей, надзиратель втолкнул в камеру сначала Стефана, за ним — Яна Большого и Вацлава. Их глаза не сразу привыкли к темноте.

— Ян! Стефан! — подскочил к ним какой-то человек. — Что случилось? Как вы попали сюда!

— Это ты, Маньковский? — удивился Ян Большой. — Принимай гостей, д'Артаньян! Вся рота тут! Вся тюрьма набита. Вот нас к тебе в одиночку и сунули.

— Не жми руку! Медведь ты из Мышинецкой пущи! — тихо застонал Ян Маленький. — Эти мерзавцы мне загоняли гвозди под ногти. За что вас арестовали? Неужели?…

— Тихо! — остановил его Ян. — У этих стен большие уши. Гвозди, говоришь? А еще чем нас, мушкетеров, тут собираются угощать?

— Резиновыми дубинками, Ян. Отольют водой и снова бьют. Пальцы дверью защемляют. «Меню» тут обширное. Говорят, и электричеством пытают. Но это все цветочки, ягодки — в Рославле. Садись сюда, Ян, сюда, Вацек, Стефан, на нары садитесь!

— Больно? — спросил Стефан.

— Терпеть можно, — с деланной бодростью отозвался Ян Маленький. — Сначала адски больно было, губы в кровь искусал, а потом притупилась боль, нервы, что ли, онемели, и стало легче, точно второе дыхание пришло. Тут темно, а то бы я вам спину показал. Хотя я-то еще тут не все «меню» испробовал.

Ян Большой шепотом, под громкий разговор Вацека и Стефана, заявлявших о своей невиновности, рассказал товарищу, что фельджандармы арестовали его, Стефана и Вацека сразу же после того, как три самолета почти одновременно взорвались, взлетев с аэродрома. Старт затянули из-за обыска, вот и получилось… Двое взорвались над Плетневкой, один над Радичами. Шум, гам… Вернер немедленно начал расследование, принялся за инженеров эскадрильи, за техников звеньев… На всей базе царит паника. Теперь всем стало ясно: на аэродроме орудуют диверсанты — вот объяснение таинственной гибели многих самолетов с их экипажами. (Ян Большой не стал рассказывать тезке об Эдике и Эмме, о найденных детьми минах, которые на многое открыли глаза гестапо.) Пока всю польскую роту собирали, строили и гнали в тюрьму, Ян Большой слышал, как немецкие асы впервые за войну наотрез отказывались лететь на «воздушных гробах» до полного и тщательнейшего расследования и осмотра самолетов.

— Комендант и Вернер, видимо, выяснили, что мы помогали подвешивать авиабомбы, — с нарочитой громкостью по-немецки сказал Стефан. — И только за это нас взяли! А мы со всей преданностью работали на великую Германию!

Ян Большой усмехнулся в темноте, прошептал:

— Вряд ли, мушкетеры, нам удастся отвертеться. Нас прихлопнут, даже если ничего доказать не сумеют…

— Что на фронте? — спросил Ян Маленький, чтобы переменить тему разговора.

Друзья наперебой рассказывали ему об освобождении советскими войсками Орла и Белгорода, об отставке Муссолини.

— Добжа! — радовался Ян Маленький и вздыхал: — А Польша еще так далеко!

— Есть только один выход, — чуть слышно сказал Ян Большой. — Во что бы то ни стало — бежать!

Самый трудный путь в лес пал на долю Венделина Роблички. Долгое время Аня горевала, считая, что Верный погиб, и говорила самым близким людям, что именно она виновата в его гибели. А случилось вот что…

Полковник Грюневальд, заместитель начальника авиабазы, со всей серьезностью предупредил обер-ефрейтора Робличку:

— Ко мне поступают жалобы на вас. Говорят, что вы были многократно замечены в обществе русских. Несмотря на запрещение, вы ходите в их дома в поселке. Как вы это объясняете?

— Герр оберст! По поручению СС-оберштурмфюрера Вернера и Мюллера, шефа столовой, я долго приводил и отводил русских работниц на кухню. Много раз вышестоящие начальники привлекали меня для перевода на русский язык, используя как связующее звено.

— Я говорю не о служебных контактах, — поморщился подполковник, откидываясь в кресле и играя массивной настольной зажигалкой.

— Кроме служебных контактов, многие из нас вынуждены поддерживать деловые контакты. По вашему поручению, а также по поручению гауптфельдфебеля Христманна я ведаю прачками, которые стирают и гладят ваше белье…

— Вы утверждаете, что этим ограничиваются ваши контакты?

— Яволь, герр оберст!

Глядя на колеблющееся пламя зажигалки, Грюневальд раздельно и медленно произнес:

— Хорошо, Робличка! Я ценю ваше усердие, энергию и расторопность и не хочу, чтобы моим подчиненным, которому мы доверяем, занялся Вернер. Но помните: я предупредил вас в последний раз.

Венделин, опасаясь, что за ним следят, не пошел к Ане ни в тот, ни в следующий день, надеясь как-нибудь случайно столкнуться с ней в авиагородке. Прошел и третий день без встречи, четвертый. Вечером пятого дня Аня сама пришла к Венделину с узлом белья. Она прошла через неохраняемый служебный ход и постучала не в кабинет Христманна, где работал Венделин, а в дверь его жилой комнаты.

— Войдите, — услышала она знакомый голос Венделина.

Аня вошла:

— Вот ваше белье, господин обер-ефрейтор!

Закрыв дверь, она бросила взгляд на пустую койку штабного повара, который спал в одной комнате с Венделином.

— В чем дело, Вендо? — тихо спросила она тревожным голосом. — Я ждала тебя, думала, уж не случилось ли что…

Венделин попробовал улыбнуться, хотя только что Анин стук в дверь не на шутку взволновал его. Сидя за столиком над раскрытым немецко-русским словарем, он напряженно размышлял над неприятным разговором с Грюневальдом.

Венделин шепотом, иногда повышая голос, чтобы произнести какие-то фразы о стирке белья, рассказал Ане о разговоре с полковником.

— Надо сократить наши встречи, — сказал Венделин, — договориться о каком-нибудь канале связи, может быть, о «почтовом ящике»…

— Нет, — твердо возразила Аня, — мне сейчас твои сводки нужны не реже, чем раз в три, ну, в пять дней! Я вот что надумала. Ян Маленький тогда неплохо придумал с фиктивным браком. Ведь посмотрели же немцы сквозь пальцы на его женитьбу на русской девушке!… Женись на Поле Евсеенко! Тогда связь я с тобой буду держать через ее брата Михаила — он наш человек.

После столь великолепно разыгранных комбинаций — необъяснимая, непростительная оплошность, которая неминуемо должна была привести к трагическому мату. Необъяснимая, непростительная? А нечеловеческое напряжение последних месяцев, последних недель, жестокие удары и раны? Ведь даже короли шахмат не застрахованы от роковых ошибок…

Откуда вдруг на Аню напала такая слепота? Как проклинала она себя потом за эту куриную слепоту!

Не прошло и недели, как Венделин сыграл свадьбу. В жены он взял молоденькую официантку из казино — Полину Евсеенко, простую сещинскую девушку, ничего не знавшую о подпольной работе Венделина Роблички. Знал Венделин Полину уже года полтора как девушку строгую, не допускавшую за собой никаких ухаживаний со стороны Мюллера, повара или буфетчика Финке. Он знал, что давно нравится ей, к тому же он не был немцем… Чтобы придать этой неожиданной свадьбе вполне благопристойный в глазах немецкого начальства характер, Венделин пригласил трех нужных чинов из тайной полевой полиции, которые были рады случаю поразвлечься и принесли шнапс и сигареты, и штабного повара Тапке. Тапка давно мечтал жениться на своей помощнице по кухне, сещинской девице Тоне, и решил последовать примеру Роблички, если женитьба на русской сойдет ему с рук. Пришел и Михаил, брат Полины, работавший в авиагородке электромонтером.

Жених щеголял на свадьбе в гражданском двубортном темно-синем костюме, сшитом отцом Ани, с модными брюками, широченными, как Дарданеллы. Проформы ради нижние чины ГФП поинтересовались, имеется ли у молодых разрешение на свадьбу, поскольку им что-то не приходилось слышать о таких смешанных браках. Венделин заверил их, что да, натюрлих, имеется. На самом же деле только Полина Евсеенко получила разрешение на брак от обер-бургомистра.

Аня и Венделин рассчитывали, что фиктивный брак Венделина с русской девушкой, которая не находилась на подозрении ни у полиции, ни у СД, поможет проложить необходимый канал связи. Это был серьезный просчет.

На третий день новобрачного вызвал к себе полковник Грюневальд. Он был подчеркнуто холоден и бесстрастен.

— Обер-ефрейтор! За грубое нарушение общеизвестного приказа, за женитьбу на русской женщине, за вопиющее нарушение Нюрнбергских законов, за то, что вы уронили честь немецкого солдата, я посылаю вас под конвоем на фронт в штрафную роту! Вы искупите кровью свою вину!

— Но, герр оберст!…

— Молчать! Кругом! Шагом марш!…

Это был шах. Мат Венделину поставит штрафная рота. Конвой повез его с другими новоиспеченными штрафниками поездом до Витебска, а оттуда на попутных машинах в штаб «штрафкомпани Сураж» полевой дивизии люфтваффе, где-то между Великими Луками и Суражем.

Покидая Сещу, с невыразимой тоской смотрел штрафник Робличка на знакомые до мельчайших подробностей полуразрушенный вокзал и казармы вдали, на убегающую к авиагородку железнодорожную ветку. Здесь он нашел не только верных друзей, здесь он нашел себя, вторично родился, стал советским разведчиком, породнился с побратимами — русскими и поляками. Здесь оставались Аня и Полина, перед которой он чувствовал себя таким виноватым, Ян Маленький, судьбу которого он теперь никогда не узнает… А друзья, его сещинские братья и сестры, никогда не узнают его судьбу. Ведь штрафная рота — это верная смерть! Немецких штрафников все называют смертниками…

Через несколько дней Венделин пополз со штрафниками — неудавшимися самострелами и дезертирами, симулянтами, преступниками и просто антифашистами — минировать «ничью землю». Ползли ночью, топким болотом. Впереди вспыхивали и гасли русские ракеты. Вот здесь и поставит ему мат какая-нибудь мина. Или русский снаряд. Бежать? Но не встретят ли его на той стороне так, как встретили партизаны-данчата Яна Маленького? Чем он докажет, что был советским разведчиком? Бежать, Венделин, надо. Только не через фронт, а обратно в Сещу, к своему командиру, к Ане, а оттуда в лес. Но до Сещи почти полтысячи километров…

Шли недели. Штрафники в один голос говорили, что скоро начнется мощное русское наступление.

Венделин мастерски разработал и осуществил план побега с фронта из роты смерти. Прежде всего он добился, чтобы командир роты отпустил его с фронта в Сураж на склад, так как сапоги у него пришли в этих болотах в полную негодность. Лейтенант отпустил его под честное слово, но Венделин ни на минуту не считал себя связанным честным словом, данным гитлеровскому офицеру, который назавтра отправил бы его на смерть.

В городок Сураж Венделин доехал на попутном грузовике. На складе он взял не только новую пару сапог, но и свой старый сещинский мундир. Это было крайне важно, потому что в этом мундире он выглядел не «фронтовой свиньей», а тыловым обер-ефрейтором, во-вторых, запасливый Венделин припрятал в карманах мундира несколько конвертов со штампом сещинской полевой почты. Уединившись, он сунул сложенную фронтовую газетку в один из конвертов, заклеил его и написал на нем: «Люфтваффе фельдлазарет Сураж». Этот конверт, который он показывал где надо фельджандармам, служил ему пропуском из фронтовой зоны. Всем ясно, что послан обер-ефрейтор Робличка в лазарет люфтваффе в Сураже.

В Сураже он сунул газетку в другой конверт и написал на нем: «Люфтваффе фельдлазарет Витебск». Ефрейтор на КПП, увидев этот конверт, услужливо усадил обер-ефрейтора на грузовик, шедший из Суража в Витебск. В Витебске он слез на площади Гитлера и сделал еще один мастерский ход. Необходимо было обезопасить родных в Орлицких горах. Его дезертирство могло остаться незамеченным — русские уничтожат штрафную роту или его сочтут без вести пропавшим на фронтовых дорогах. Ну а если все-таки командир роты сообщит о нем в гестапо, что станется с матерью и отцом, с братьями и сестрами? И вот Венделин настрочил письмо домой: «Лежу с легкой раной в лазарете. Бомбят. Уверен, что скоро фюрер победит. Начальство мною довольно. Ожидаю повышения…»

Это письмо он сунул в третий конверт со штампом полевой почты Сещинской авиабазы и опустил в ящик почты на площади Гитлера. Затем Венделин переложил газетку в новый конверт, выписал сам себе новое командировочное предписание, написав на конверте: «Люфтваффе фельдлазарет Смоленск». Не теряя времени, он затесался в толпу солдат, возвращавшихся из отпуска и из госпиталей, напился с ними кофе на перроне и с ними же доехал воинским эшелоном через Оршу до Смоленска. В Смоленске он отыскал на путях курьерский поезд Смоленск — Брянск. У вагонов фельджандармы проверяли документы. Конверты, увы, кончились. Что делать дальше? Венделин заметил в хвосте состава платформу ни с кем не охранявшейся легкой противотанковой пушкой. Тогда Венделин стал прохаживаться по перрону у этой пушки, козыряя офицерам и унтер-офицерам, и все принимали его за охранника и на вокзале и в пути. До Сещи оставалось 150 километров. Больше всего его беспокоило, как бы партизаны не спустили поезд под откос… Сколько валялось по бокам полотна обгорелых вагонов! Но поезд благополучно миновал Рославль и часов в шесть вечера ненадолго остановился на станции Сещинской. Уезжал отсюда Венделин без оружия, под конвоем, а прибыл сюда с противотанковой пушкой, вывернувшись из почти безнадежного переплета. Венделин взглядом простился с пушкой, незаметно пробрался в домик к Полине Евсеенко и, козырнув новому постояльцу капитану артиллеристу, вывел Полину в сени и попросил немедленно сообщить Ане о его возвращении. А вдруг Аня арестована? Или уже ушла в лес? Бдительный капитан потребовал у Венделина документы, но это не застало его врасплох — в дороге он на досуге вычистил из своей безупречной «солдатской книжки» всякое упоминание о «штрафкомпани Сураж». Капитан ушел по делам. Прибежала Аня, бросилась обнимать и целовать его. Полина ничего не могла понять — странно вел себя Венделин при молодой жене.

Аня увела Венделина в Сердечкино, к Марии Иванютиной. По дороге Аня рассказала ему все сещинские новости:

— Гестапо хватает всех солдат ненемецкого происхождения. База готовится к эвакуации. Ян Большой и Стефан Горкевич уже вовсю воюют в бригаде Данченкова. Ох, Венделин! Какой же ты молодец!… Ты ушел от смерти! Ты уйдешь в лес, сделав крюк в тысячу километров!…

Мария Давыдовна так и охнула, когда в избу вошла Аня Морозова, а за нею — немец в полной форме, с винтовкой за плечом.

— Это наш товарищ, — сказала Аня, — наш замечательный товарищ!

Иванютина пошла проводить Аню. Они свернули с большака на полевую стежку.

— Как только придет Сергей Корпусов, — инструктировала Аня Марию Давыдовну, — отправь с ним Венделина в лес.

— Сережа уже в деревне, — ответила Мария Давыдовна. — Я его у себя спрятала. Он за разведсводкой пришел.

Когда Мария Давыдовна вернулась, дом ее был набит немцами — какая-то маршевая рота с фурманками остановилась на отдых в Сердечкино. Из окон доносились звуки губной гармошки и песня «Лили Марлен». Иванютина испуганно заглянула в окошко. За столом среди немцев как ни в чем не бывало сидел Венделин. Они подливали ему шнапса. Иванютина невольно подняла глаза к крыше — ведь там, на чердаке, находился разведчик Корпусов, свой, местный парень из Сердечкина. Небось спрятался за дымоход с гранатой в руке!…

С арестом поляков незадолго до прихода советских войск остановился один «подпольный конвейер». Но мины продолжали тайно доставляться в Плетневку по другому «конвейеру», через Зину Антипенкову и ее помощницу Мотю Ерохину. Зина проносила «Магнитки» за поясом своей широкой черной юбки, под рукавами белой блузки, взрыватели прятала в лифчик… Мины на аэродроме устанавливал Ваня Алдюхов. С начала Курского сражения немцы оказались вынужденными мобилизовать много местных русских жителей для работы на аэродроме. Гестаповцы, осатаневшие после дерзких диверсий и бегства из тюрьмы двух поляков, следили с утроенной бдительностью за каждым рабочим на аэродроме, за мотористами, оружейниками, техниками, инженерами и даже за летчиками, обыскивали рабочих на контрольно-пропускном пункте у входа на аэродром. Много немцев из технического персонала, причастного к взорвавшимся самолетам, Вернер послал на фронт рядовыми, кое-кого зачислил в штрафную роту, многих понизил в должности или перебросил на подсобные и запасные аэродромы.

Однажды — это было еще до ареста Яна Большого, Вацлава и Стефана — Ваня отсыпался дома после ночной работы на аэродроме, когда сквозь сон услышал условный стук в окно.

Ваня соскочил с кровати в трусах и майке, мигом натянул штаны, еще влажную после стирки неизменную голубую рубашку, пригладил взлохмаченные вихры.

— Здравствуйте! — приветствовала его с порога Зина, входя с ведром в руках. — Малинки на соль не сменяете?

За ней, тоже с ведром, вошла Мотя Ерохина. Эта молчаливая и до смешного стеснительная девушка уже много раз приходила к Ване с курами в корзинке — тоже будто на соль менять. Ване все больше нравилась эта некрасивая, но удивительно симпатичная, располагающая к себе девушка, тихая, робкая на людях и бесстрашная в деле.

— Здравствуйте! — прошептала, краснея, опуская глаза, Мотя.

Зина как-то рассказала Ване о Моте: «Нелегко ей жилось до войны. Успела только начальную школу в Сурновке кончить, когда умер отец. Пришлось Моте идти из родной деревни Ерохино в Сещу, на базу, в няньки в комсоставскую семью наниматься… Ребята вот говорят — некрасивая она. Да что вы, мужики, понимаете! Какой души человек, страха не знает. Меня связал с ней ее брат Ерохин Николай — он в нашей бригаде, тоже парень ничего. За отличную работу думаем ее в комсомол принимать. Я, как секретарь райкома, за нее руками и ногами буду голосовать».

— Опять малина? — спросил Ваня. — Обожаю малину. Угостила, значит, орлов-стервятников!

— Есть чем, — усмехнулась Зина. — В этих ведрах целых десять мин. Я больше ходить сюда не буду, полицаям глаза и так намозолила. Следующий раз приезжай сам — тебя хочет видеть Дядя Коля.

— Есть такое дело! — весело отвечал Ваня. — Малинка-то с червячком! А к Дяде Коле я приеду послезавтра. Поеду по дрова с немцами с кухни, одного не пустят. В рощице под Алешенкой и повидаемся. Есть новости: вчера удачно подложил последнюю Магнитку — сгорело двести бочек бензина! Ну и пожар был!

Прощаясь, Зина крепко пожала Ванину руку. Зря боялась она когда-то за Ваню — он показал себя отличным подпольщиком. Только вот беда — на первых порах не понимал он всей важности своей работы. «Подумаешь, какое дело! — ворчал он. — Мины из рук в руки передавать! Мне бы коня, автомат "ППШ", ленту красную на кубанку! Или хоть самому самолеты взрывать!…»

Ваня встретился с Дядей Колей в условленном месте, в лесу под Алешенкой. Немцы поехали дальше, в Деньгубовку, а Ваня остался вместе с подводой, будто бы для того, чтобы нарубить себе дров. Из-за кустов тут и появился Дядя Коля.

Он передал Ване двенадцать «магниток».

— Ты что, скромник, от меня свои дела скрываешь? — пожурил он Ваню. — Поляки сообщили, придя в отряд, что на твоем личном боевом счету — маслозаправщик, бензозаправщик, а теперь двести бочек бензина. Знаю и о том, что ты магнитную мину к поезду прицепил. Эшелон у Сельца под откос полетел.

— Сам-то я его не видел, как он летел, — пробормотал, краснея, Ваня. — А мину я подсунул в вагон с боеприпасами. От одной ведь Магнитки мало толку. А то вагон взорвался, ну и посыпался весь эшелон…

Меняя тему разговора, он протянул Дяде Коле разведсводку, составленную Аней: «На аэродром привезли новые счетверенные 20-миллиметровые зенитки…»

— Воду на аэродром по-прежнему возишь?

— А как же! Вчера фонарь вызвался протирать. Ничего, допустили…

— Ай да Ваня-водовоз!

— И выходит, без воды — и ни туды, и ни сюды…

— Что слышно о Маньковском и Мессьяше? — помолчав, спросил заместитель командира 1-й Клетнянской партизанской бригады по агентурной разведке.

— Пока сидят в сещинской тюрьме, допрашивают их, пытают. А какие молодцы! Ловко они Магнитки ставили. Артисты! И никак им не поможешь!

— Можно помочь, Ваня! — сказал Дядя Коля, кладя руку на плечо юноши. — На аэродроме остался ты один… Есть один чех, есть румын, но их мы бережем для разведки. А ты — сможешь ты взорвать самолет?

— Смогу! — загорелся Ваня. — Вот увидите, честное комсомольское!…

— Спокойно! Давай подробно все обговорим…

Когда Ваня вернулся в Сещу и вечером, подкараулив

Аню у прачечной, пошел проводить ее до дома, Аня тоже потребовала, чтобы Ваня любой ценой продолжал минирование самолетов.

— Взрывы, — говорила она, — отвлекут внимание Вернера от Янека и Вацека. Один за всех, Ваня… Ставь мины на один час!

И самолеты продолжали взрываться в воздухе.

Ваня провозил мины в бочке с водой. Много раз заглядывали в бочку фельджандармы на КПП, но ни разу не удалось им заметить ничего подозрительного. Он специально напрашивался в ночную смену: действуя в темноте, он чувствовал себя увереннее. Он взорвал один самолет, второй, третий, путая все карты Вернера. Гауптштурмфюрер перестал вызывать на допрос Маньковского, Мессьяша и других наиболее подозрительных поляков, сидящих в тюрьме. Пошли новые аресты, новые допросы…

Мотя Ерохина пронесла еще пять мин для Вани.