«Книга Оганеса Диланяна способна поднять настроение даже самому мрачному мизантропу, а шутки из нее давным-давно стали поговорками, которые живут своей жизнью и гуляют по сети. И если у вас не задался день или просто паршивое настроение, пара страниц из этой книги помогут лучше самого дорогого аптечного лекарства. Конечно, когда-нибудь, через тысячу лет, все мужчины будут такими же веселыми, талантливыми и остроумными, как Оганес Диланян. Но пока эта тысяча лет не прошла, доктор Диланян такой один. Поэтому постарайтесь получить от него как можно больше удовольствия!»
Маме и бабушке посвящаю
Если вам нужен уролог, но его как бы и нет,
зайдите на www.urologa.net
Сначала опровержение. Дабы прикрыть себе задницу.
Я не антисемит. Наоборот, очень даже семит.
Описанные персонажи существуют в реальности, посему имена и фамилии их будут изменены.
Вот кто подумает об этом и последующих постах, что я имею что-то против еврейской нации, пускай вспомнит кровь христианских младенцев, распятие Христа и отсутствие воды в кране.
Дикси.
Московская медицинская академия.
Время действия: 1997–1999 гг.
Ваш покорный слуга: Диланян Оганес Эдуардович, князь, ныне — уролог, тогда — студент.
Некто, скажем, Ярослав, сын генерала, впоследствии — нарколог.
Шеев Толя, сын педиатра от бога, впоследствии сам педиатр, человек принципиальный, кристальной честности.
Джхудд Изя, сын миллионера-еврея и простой русской женщины. Нынешняя судьба его мне неизвестна.
Джхудд Мойша, брат Изи.
Грузины, армяне, таты, иные горские евреи (Роберт большой, Роберт сумасшедший, Роберт простой, Зураб маленький, Зураб кахетинец, прочая черная массовка.)
С Джхуддом Изей я познакомился на подготовительных курсах. Маленький, щупленький и одновременно жирный парень, единственной яркой чертой личности которого являлось… поминутное доказывание всем и каждому, что он — еврей. С национальностью своей матери (весьма уважаемой женщины, к сожалению Изи, чистокровной, православной русской) он мириться не хотел и кричал везде, что еврей — это состояние души. Он люто ненавидел Россию и русских. Как этот человек, ненависть которого ко всему русскому выражалась в незнании некоторых букв русского алфавита (другого алфавита он, правда, не знал, как и никакого другого языка), поступил в институт, я знаю. Но не скажу, дабы не опорочить честь и достоинство крайне уважаемого, умного и, в общем, порядочного человека, которому надо было заработать денег. Изя в моем рассказе будет главным персонажем, посему ему — первое место.
Шеев Толя. Столкнулся я с ним лицом к лицу в некоторой полутьме, в проеме входа в лекционную аудиторию. Первая мысль, которая промелькнула у меня в голове: «Какой жэнщин! Какой галубой глаз красывы! Какой волос длынны-ы с колцамы! Ангэл!» Потом мыслительная деятельность остановилась, потому что «ангэл» протянул мне пятерню и хорошо поставленным басом сказал:
— Меня зовут Толя. Привет.
Когнитивный диссонанс продолжался секунд тридцать, в это время я задумчиво глядел на намечающееся пузо, совсем не женскую фигуру и вполне себе мужское лицо, на котором выделялись огромные, ангельски голубые глаза. Недостаточное освещение сыграло злую шутку.
«У-э-э-э, билят!» — сказал бы, наверное, некто Будулаич, столкнувшись с этим персонажем где-нибудь… Я же проглотил слюну и высказался в духе, что меня зовут…
— Аганэс! Очэн приятно!
Ярослав. Ну, с этим кадром история долгая. Познакомились мы с ним на подготовительных курсах с конфликта. С конфликта, что называется, межнационального. Слабенького так, не очень выраженного: он меня обозвал «жирным хачиком». В шутку, конечно. А потом под Новый год я увидел его в метро и, перепутав его с кем-то, завязал разговор… На десять лет. Прошли с ним огонь, воду и медные трубы, любимым выражением было: «Не ссы, братан, прорвемся». Прорвались…
Грузины, армяне, таты, иные горские евреи, массовка, преимущественно черная, — этническая банда, которая есть в любом институте. Зачем они туда поступили, никому не понятно, они стоят, обкурившись, в кружке, как раз в учебное время. Затевают ссоры и драки внешне с такими же, как они, и только наметанный глаз кавказца может заметить отличия между группировками. Работали бы или спали бы дома, было бы больше пользы. Укурки, как правило, на «девятках» и «девяностодевятках» с самых первых курсов вызывают раздражение нормальных студентов. Как они переходят с курса на курс, не очень большой секрет, скорее не очень большие деньги. Как ни странно, те из них, кто не уходит из медицины, становятся вполне себе хорошими врачами, что в очередной раз доказывает ненужность большинства наук в медицинском институте.
Итак, знакомство состоялось… По ходу рассказа добавятся новые персонажи, о которых будут дополнительные сведения.
Жизнь Изи Джхудда сложилась неудачно. Он жил в центре Москвы, на Баррикадной, в семикомнатной квартире и был старшим сыном классического еврея-миллионера, профессора МАДИ, владельца большого таксопарка в Москве. Он, то есть Изя, сытно ел каждый день, ходил в отличную школу и никогда не испытывал каких-либо неудовлетворенных желаний. Сдается мне, что он вообще никаких желаний не испытывал — ему не хотелось читать, не хотелось учиться, в будущем он представлял себя хозяином автосалона — благо продавать что-либо он умел генетически. Родители же Изи, порядочные и трудолюбивые люди, беспокоились за него, как, впрочем, большинство родителей. Под окончание школы Изя обнаружил, что гармонию его мрачных мыслей о потере девственности и прыщавом лице постоянно нарушают разговоры о его будущем. Зная, что получит все, что возжелает, он попросил у родителей неделю на раздумье и ушел в глубокую меланхолию. Единственное, что его всерьез интересовало в жизни, зажигало в его глазах подобие какого-то интереса, были большие и красивые машины — он действительно разбирался в них. Однако, понимая, что при строгом и честолюбивом отце, профессоре МАДИ, ему придется крайне туго в вышеозначенном институте, он сразу отказался от идеи поступить в МАДИ. В армию ему не хотелось, маленькие, жирные и одновременно щуплые ребята там не в почете, он это сознавал, так как ежедневно просматривал в большой гостиной плазменную панель с диагональю двести. В малой же гостиной, где Изя ежевечерне после просмотра плазменной панели предавался размышлениям о новых формах онанизма, он однажды обнаружил справочник вузов Москвы. Тут мысль его вспыхнула ярким огнем, Изя вооружился химическим карандашом и стал выбирать вузы. Ввиду природной презрительности ко всему роду человеческому и особенно к тем, кто считал, что как-то разбирается в машинах, он сразу перелистал страницы, где встречалось слово «авто», и наткнулся на медицину… И тут вспомнил он, что к ним домой часто захаживал некий профессор-химик, дядя Вова, с которым ему было очень приятно общаться, потому что тот каждый раз громко кричал: «Шалом, Изя! Хочешь конфет? Ну, возьми, возьми побольше, в карманы папе насыпь, жиденок маленький. Давай, не стесняйся!» И, уже обращаясь к отцу Изи, орал весело: «Я же могу химически доказать, что у вас, евреев, даже ДНК сжата по-особенному! Выгоды вы своей никогда не упустите! Если в кране нет воды, значит, жива еще российская интеллигенция!» Кроме того, на выбор Изи повлияла близость основного здания Московской медицинской академии имени И. М. Сеченова, где, собственно, дядя Вова и занимал высокую должность профессора-химика и шефа экзаменационной комиссии.
Изя твердыми шагами подошел к хмурым родителям и сообщил, что желает быть врачом, и если те в него поверят, то он через шесть лет докажет верность строк Розенбаума: «Что ни лекарь, то еврей, Штульман, Зуссис, Иполей… Розенбаум, Шноль и Гоган с Гофманом…»
Отец, который на тот момент был занят приватизационным разрушением завода, производящего железные ведра с гайками, начал грызть ногти.
К утру он все еще грыз ногти. Он понимал, что старшего сына зачал неправильно, что не стоило задерживать в мошонке столько спермы, ибо сперматозоиды-дембели уже заматерели и заняли удобнейшую позицию. При этом генетический материал в них исключительно тупо-агрессивный.
Но сын родился, и его нельзя было пускать в армию. Джхудд-старший резко встал и позвонил дяде Вове. Вопрос с поступлением Изи решился моментально — дядя Вова понимал, что Джхудда обижать нельзя.
Таким образом Изя Джхудд попал на подготовительные курсы Московской медицинской академии, дабы познакомиться и, так сказать, прочувствовать запах червей и пауков…
На подготовительных курсах учились, как правило, либо сыновья тузов, либо те, кто действительно хотел, мечтал, вожделел стать врачом. Ни на первую, ни на вторую категорию Изя не тянул: на первую не тянул по комплекции и постоянному отсутствию денег в кармане, на вторую — из-за абсолютного отвращения к каким-либо наукам. Этот когнитивный диссонанс должен был найти выход либо в его онанизменной сущности, либо в чем-то другом. Однако онанизменная сущность была занята истреблением стрессов каждодневных, и диссонанс нашел выход… во внутреннем самокопании. Изя не любил читать, посему не знал, что самоанализ — попытка мозга получить удовольствие, предназначенное для совсем другого органа. И к онанизму телесному добавился жесткий драч собственной бедной психики…
Изя обнаружил, что ему нужна какая-та изюминка. Ибо все его окружавшие были с такой изюминкой:
Ярослав внешне напоминал бандита, носил кожаное пальто, приходил всегда с опозданием, обладал харизмой наглой морды… Диланян в те годы умел чисто по-армянски удивляться («Вах! Да что ти гавариш?»), делать большие глаза, громко смеяться и окружать себя толпами гогочущих людей. Все вокруг были личностями, умели спорить до хрипоты, разбирались в трех несчастных псевдонауках, в общем, жили увлеченно, у них были цели, интересы, счастье, словом…
Словом, Изе нужна была изюминка. Умом, красотой, остроумием и тому подобным Изя был обделен, нужно было что-то, что дало бы ему законное право возвыситься над всеми остальными. Услужливая память подсунула ему его собственную фамилию: «Джхудд» в переводе означает «еврей». Ха! Да он же еврей! А все остальные гои! Даже больше — геи! Пидоры гойные!
Мысль эта так успокоила Изю, что он впервые за свою жизнь заснул со счастливой улыбкой. Мысль была приятной на ощупь, она позволяла улыбаться, смеяться, подражать кавказцам, целоваться при встрече с друзьями и даже шутить с женщинами. Однако за этот туз червей он поплатился очень и очень дорого.
Впереди были экзамены и первый курс…
Итак, наш дорогой Изя легко и непринужденно поступил в институт и даже пытался учиться на тех кафедрах, где преподавателями были евреи. Он подходил к ним с видом заговорщика и заявлял, что он тоже еврей! При этом у него было такое выражение лица, как будто он признавался в тяжком грехе. Преподаватели в панике звонили дяде Вове, который их успокаивал, рассказывая, что у мальчика-де было тяжелое детство. Какое у него было тяжелое детство, мы уже знаем, а вот отрочество у него протекало явно с отклонениями. Семитская идея все больше овладевала его думами. Например, он как-то явился на кафедру биологии в кипе. Когда никто на это внимания не обратил, он начал возмущаться, что его резко дискриминируют по национальному признаку.
— Я имею право носить мою национальную одежду! — громогласным фальцетом заявил он преподавателю биологии.
Диланян, сидевший рядом, от хохота согнулся в три погибели, а милая и уважаемая доцент кафедры биологии недоуменно спросила:
— Что случилось, Изя? Вы заболели? Вам холодно? Когда же это чертово отопление включат…
— Мне не нравится, когда мне запрещают носить мою национальную одежду! Это дискриминация!
С Диланяном случилась тихая истерика:
— Изь… Ты бы повернулся затылком… Она же не видит твою гордую кипу!
Изя последовал этому совету, после чего милая и уважаемая доцент в недоумении выразилась в том смысле, что…
— Очень даже забавная шапочка. Некоторые вон вообще в чалмах приходят… Носите, Изя, все, что вашей душе угодно.
Нарушение его национального права быть дискриминированным по национальному же признаку выводило Изю из себя. Он постоянно напоминал всем, что лично он — еврей! И это звучит гордо. У наивного простака, большого и веселого человека Диланяна это вызывало всего лишь приступы интереса к семитам. И как-то он заикнулся, что евреи должны питаться кошерной пищей. Это стало идеей фикс Изи.
В столовке он возмутился отсутствием кошерной пищи.
— Что вы мне колбасу подсовываете? Я не ем свинину!
Продавщица, бабушка божий одуванчик откуда-то из российской глубинки, ласково посмотрела на него:
— Ну, не любишь, бери бутерброд с сыром, милок!
— А у вас сыр не кошерный! Наверняка ведь не кошерный!
— А чой это такое, милок? Поди, сыр такой заграничный?
— Я не могу есть всякую пищу! Я должен есть освященную пищу! Кошерную, понимаете…
— Слов-то моднЫх придумОли…
Там же, через неделю. Изя опять забыл свою кошерную пищу дома.
— Опять я не смогу ничего поесть! Опять ничего кошерного!
— Милок, мне батюшкО сказал, что челОвеку пОхвально хотеть освященное кушанье… И что если нет рядом батюшки, можно просто пОмОлиться перед едой. Бог, он освятит пищу. — (Сотворяя крестное знамение с богобоязненным выражением лица.) — Во имя Отца и Сына и Духа Святого! Поешь, милок, больно кОлбаса свежая.
Еще месяц при виде докторской колбасы человек тридцать начинали ржать, как сумасшедшие…
Вопрос еды стоял для Изи крайне остро. Как-то в разговоре он сказал, что испытывает к украинцам презрение, ибо те ежедневно кушают сало.
Добродушный закавказец Диланян задумался, вспомнив шмат сала под холодную водку «Кристалл». Диланяну очень даже нравилось сало под холодную водочку. Но он не хотел обидеть Изю. А Изя тем временем исходил желчью к свиньям вообще и к салу в частности.
— Как вы можете есть такую гадость! Это же концентрация всей грязи этого нечистого животного! В Израиле свиней содержат на возвышениях!
— Что, молятся на ных, да? Как на каров в Ындыы, да? — серьезно поинтересовался Зураб кахетинский.
— А-а-а-а-а! Как ты смеешь! Свинья — грязное животное! Ее не то что есть, ее трогать нельзя!
— Слюшай, ну а пачэму на вазвишенях держат? Пэрэд вазвишэниэм малиться нада! — Кахетинский князь вспомнил свою родовую деревушку, окруженную горами, на вершинах которых мостились маленькие грузинские церквушки. Его глаза увлажнились. — Нэт, батоно! Ти мне скажи! Ви что, на вазвишенье не молитесь?! Твой бог нэ вишэ тэбя сидит?
— Выше…
— А пачэму ви свиней к богу приближаэтэ? Навэрно, молитес!
— Нет, Зураб, не молимся. Это грязное животное.
— Тагда пачэму?
Вопрос свиней интересовал князя кахетинского чрезвычайно, ибо он обожал шашлык из свинины, который готовил Диланян. Это был единственный случай в истории Кахетии, когда грузин по собственной воле признавал превосходство армянина.
Ответа на вопрос Зураба Изя не знал. И добродушный толстяк Диланян в очередной раз пришел к нему на помощь.
— Бичо! Как ти нэ панимаэшь! Свинья — грязное животное. Он нэ должэн хадыт по чистой, святой зэмлэ дрэвнэго Израэля!
— Вуэээ! — удивился князь. — Ти сматри, какой умни эти еуреи, а? А я мучадся, пачэму ани такой багати, да?
Проходит неделя, в течение которой Изя исходит ядом гадюки на свиней и сало.
— Ребят, а давайте зайдем ко мне домой, я забыл взять кое-что.
— Давай, Изь, давно твоих родителей не видели, — соглашаются Диланян, Ярослав и Шеев.
— О, ребят, заходите. Совсем забыли нас, нехорошо! — искренне обрадовалась Екатерина Ивановна, добрая, прекрасная и гостеприимная русская женщина. — Вы, наверное, голодные? Конечно, голодные, по глазам вижу! Заходите, заходите, сейчас что-нибудь соображу. Ярослав, как твои родители? Оганес, маме привет передашь, скажешь, что я по ее рецепту борщ приготовила — все пальчики облизали! Толя, папе твоему огромное спасибо, мою племянницу отлично вылечил! Уж сколько мы ее по врачам таскали… — щебетала Екатерина Ивановна, нагружая стол различными яствами.
Диланян, Ярослав и Шеев садятся за стол.
И тут же подскакивают от нечеловеческого вопля:
— МАМА!
— Что?! Что случилось, сынок? Что такое?
— МАМА, ЧТО ЭТО ТЫ ПОЛОЖИЛА НА СТОЛ?!
— Изенька, милый, тебе плохо? Что тебе не нравится?
— Это сало! Ты же знаешь! Я не ем сало! Ты портишь нам всем стол!
— Не ешь сало? Вроде с утра завтракал салом… Хвалил даже… Я тебе еще килограмм купила…
— ИЗЯ! ЧТО С ТОБОЙ? ТЕБЕ ПЛОХО?
Шеев, Диланян и Ярослав, удостоверившись, что Изя будет дальше жить, сослались на коллоквиум и спешно вышли… В объятия милицейского патруля, которому пришлось доказывать, что они не курили гашиш…
Изя не любил пить. Ему не нравился вкус спирта, он попросту не умел пить. Но целых три года он старательно делал все, чтобы быть похожим на мужчину.
Огненно-рыжий октябрь незабвенного 1998 года. Воздух пропитан еще не полностью одетыми молодыми студентками, в моду только вошли открытые пупки, загорелые ноги отгоняют всякое желание что-либо титровать, читать, зубрить, приходит понимание, что третий закон термодинамики, эта проклятая энтропия для практической медицины совершенно не нужна. Пусть себе увеличивается к чертям свинячим, нам-то что? Что такое энтропия, как происходит титрование и вообще как правильно пишутся общехимические термины, Изе было невдомек. У него был дядя Вова, который подмахнул первый его коллоквиум высшим баллом, даже не глядя в лист, и тут же бросил этот лист в урну. Схожих результатов добились Ярослав, Шеев и Диланян, правда, их работы проверял очень тщательно безвестный ассистент…
Но первый коллоквиум был сдан… И впервые прозвучала мысль, что ребята не оправдывают алкогольную славу лечебного фака…
Диланяну эта мысль не понравилась. Ему в этот момент не нравилась ни одна мысль, кроме как о теплой постели, в которой не будет ни одной назойливой женщины. Высказавшись именно в этом духе, он попрощался и направился к дому, который, слава богу, находился на расстоянии одной остановки.
Шеев эту мысль попробовал на вкус.
— Э-э-э-э-э… М-м… Этого самого, того, в смысле…
— Толя с нами, — перевел Ярослав, который читал мысли Толи в глазах.
— И я пойду! Водки выпьем! — придав лицу мечтательно-взрослое выражение, сказал Изя.
Проводив Диланяна взглядами, троица смело пошла в сторону магазина, где после непродолжительных споров приобрела хорошую водку. Перед этим состоялся разговор.
— Ребят, давайте возьмем водку «Привет»? — внес робкое предложение Изя.
— Э-э-э-э-э… М-м… Этого самого, того, в смысле, то есть…
— Не нравится тебе водка «Привет», Толь, — снова перевел Шеева Ярослав. — Я вот тоже думаю, давайте что-нибудь кристалловского возьмем. Достойного.
Ярослав был сыном генерала и в хорошей выпивке разбирался.
— Ну… У меня только десять рублей, — сделал вид, что смутился, Изя.
— Э-э-э-э-э… М-м… Этого самого, того, в смысле… — высказался Шеев.
— Что, тоже денег нет? — понял друга Ярослав. — Ничего, у меня есть. Дайте нам «Кристалл», ноль пять, — попросил он у продавца. — Не фиг говном травиться.
Процессия проследовала в столовую, где на оставшиеся деньги приобрела три граненых стакана компота…
Изе очень не хотелось выглядеть маменькиным сынком.
— Давайте, пацаны. За наш успех, — сказал Изя и хлопнул почти двести граммов водки… Одним махом.
— Э-э-э-э-э… М-м… Этого самого, того, в смысле, то есть… — вслед за Изей хлопнул свою граненку и Шеев.
— Спасибо, Толь, спасибо, братан, ты как скажешь… — расчувствовался Ярослав.
— Ага, в смысле, что, того, этого самого…
— Да нет, родной, я так не могу. Нельзя мне, пьянею быстро. Я полтинничек выпью, ладно?
— Э-э-э-э-э… М-м… Этого самого, того, в смысле, то есть… — согласился Толя и жадно посмотрел под стол, где в бутылке плескались остатки водки — граммов пятьдесят, не больше.
— А? Да не вопрос, братан. Изь, под столом протяни мне посуду свою, — оскалился Ярослав, обильно закусывая свою дозу.
С Изей творилось что-то не очень хорошее. На языке вертелись вкусные и радостные матерные слова, хотелось переплыть Мертвое море и совершить какой-нибудь подвиг. Например, дать кому-нибудь в морду. Сто пятьдесят рублей из левого внутреннего кармана грели сердце, он понимал, что сейчас встанет и поведет друзей, этих прекрасных людей, к ближайшей палатке, купить еще водки.
Он протянул стакан, обиженно посмотрел на несколько капель драгоценного напитка, медленно влил их на язык, поиграл с ними…
Через пару часов мирно спящего Диланяна поднял звон домашнего телефона. Звонил Ярослав.
— Братан, можешь к лесу подойти? Джхудду и Шееву плохо.
— Ярик… Я, конэчно, падайду… Но вэд ти знаэшь, что если зря мэня поднял, то я тебе ногу от жопы атарву?
— Какое там зря? Давай, братан, тебя встретит Саша из одиннадцатой группы, я этих бросить не могу.
Когда Диланян через пять минут пришел на место встречи, его изумленному взору предстала следующая картина.
Лес сухой. Осень буйствует, но дождя еще не было. Одна лужа, наверное, во всем лесу, в самом большом лесопарке Европы. Одна лужа на пятачке. На пеньке сидит изумленный Ярослав. Возле лужи Шеев обнимает тоненькое деревце. Причем обнимает так, как будто это не палочка толщиной в три сантиметра, а как минимум баобаб. Когда он пытался падать, возникало ощущение, что локти его упирались в кору этого невидимого баобаба и не двигались — они имели поддержку.
Шеев сосредоточенно плюет на что-то явно биологического происхождения, облаченное в Изину куртку.
— Толь, ты на Изю плюешь, — подал голос Ярослав.
— Не надо! — уверенным голосом командира возразил Толя. — Он в двух метрах от меня!
— Кх-м. В общем-то, верно. Только в двух метрах вниз, а не в сторону, Шеев, — заржал Ярик. — Оганес, что мне с ними делать?
— Билят! Ти какого хрена прыкалываешься? Бомжа какого-то одели в куртку Изи и падлавит мэня хатитэ? Не выйдэт! — взбесился Диланян. — Что это за бэлая хэрня в этой чорной грязной ямэ? Зачэм ти мэня разбудыл? Будет каникул, поедем ка мне, канак пит будем, сказал же, пит, не хочу!
— Успокойся, Оганес, успокойся, братан. Это… Как бы тебе сказать… Мы не прикалываемся, это не бомж, — Ярик, несмотря на всю трагичность ситуации, не мог сдержать смех.
— Они… Они сначала хлопнули одним махом по двести грамм водки. Потом у Изи вдруг появились деньги, он нас потащил в лес, а по дороге купил бутылку «Флагмана». Они из горла еще по двести накатили.
— Водки? Аны не выно двести грамм пили?
Мысль, что можно одним махом выпить двести граммов водки, привела Диланяна в ужас. Но в происходящее он все еще не верил.
— Ызя, это ти, брат? — спросил Диланян, поднимая за волосы голову булькающего в луже субъекта. — А-а-а-а! Что это ви с ным сдэлалы! Что это за бэлая хэрня?
— Это жвачка… Растворяется, кажется, в спирту.
— Е… твою мать, — высказался Диланян без всякого намека на акцент. Уронил голову Изи обратно в лужу, вытер руку об его куртку, попытался высказаться в более конструктивном ключе: — Е… ТВОЮ МАТЬ!
— Хов, че делать будем? Щас их менты заметут…
— Пагады, Ярык, дай падумат. Надо ых ко мнэ дамой везти, памит и чтобы аны спалы.
— Давай.
— Давай Саше дадым панесты Толика, а ми вдваем этого пилята возмйом! — От волнения у Диланяна усилился акцент, и его практически невозможно было понять.
— Давай.
Все бы прошло без сучка и задоринки, не обрети Изя на полдороге способность говорить. Он давно хотел это сделать, в нем клокотала ненависть к лидерам гнойным, к березам справа, к березам слева, он яро ненавидел прекрасную, редкую октябрьскую погоду, осень, рыжий ковер листьев… И одна мысль не давала ему покоя…
Вися на плечах совершенно озверевшего армянина и периодически гогочущего казанского русского, он открыл один глаз и одним выдохом выдал, пожалуй, самую глубокую философскую мысль в своей жизни:
— У-у-у-у-у, бля… Ик! Что за страна поганая… Даже выпить нормально нельзя, обязательно плохо станет, у-у-у-у… Вот в Канаде, бля, люди пьют нормально…
На этом мысль оборвалась, ибо Ярослав отпустил Изю, схватился за живот и зашелся в таком ржаче, что у Диланяна не осталось никакого желания дальше одному нести тяжесть Изиного тела. Изя упал и головой ударился об асфальт, не очень сильно, лоб только себе расцарапал…
В общем, худо-бедно довезли Шеева и Изю до квартиры Диланяна. Шеева сразу положили в спальню, а Изю надо было отмыть… Для отмывки требовалось вынуть из его карманов все его имущество, дабы оно не намокло. Из карманов было вытащено: два ножа складных, один швейцарский армейский нож, два газовых баллончика, пневматический пистолет, электрошокер… И часы без ремешка, очень старые с виду, «Полет».
— Е… твою мать! На кой хер он с сабой этот арсэнал баэвика таскаэт? — удивился Диланян. — Он жэ на «Баррыкадной» жывйот! У-э-э-э! Зачэм ему вся эта хэрня? Он жэ стрелять не умэ-эт! Кто нож дэржыт в карманэ, каторы на цеп закриваэтся!
Ярослав любовно поглаживал ствол пневматического револьвера.
— Давай его родителям позвоним?
— Давай…
— Здравствуй, Мойша, тэбя Оганес бэспокоит. Папа дома?
— Да, а что случилось?
— Карочи… Твой брат отравился водкой «Флагман», сэйчас у мэня дома лэжит, атдихает. Вазми папу, адежду для Ызы, прыэзжай.
— Слушай, ты не шутишь?
— Нэт. Дай папу.
— Ладно, я ему передам.
— Давай, Мойша, буду тэбя ждат.
Отец Изи еще никогда не испытывал такого позора. Знать, что его сын напился до потери сознания и многие люди это видели… О бог, который был всему этому свидетелем, почему ты не ослепил его на оба глаза его фамильной менорой…
В результате часа через два он приехал с младшим сыном Мойшей, который и поднялся без отца к Диланяну… Мойша довольно быстро переодел Изю, но ввиду природной щуплости доверил вынос тела Оганесу и Ярославу… Видимо, энергетика этих людей как-то влияла на Изю, потому что он, очнувшись, взглянул на них, преисполнился сожаления… А заметив вдали отца, поднял виноватые глаза, выражающие все горе великого еврейского народа после исхода, и сказал:
— Ш… Ш… Шалом, папа!
Отец Изи был достаточно обрусевшим человеком, чтобы понятным всем рядом стоящим языком объяснить Изе, куда и как глубоко ему надо засунуть этот «шалом»…
На Изю это произвело странное впечатление.
Он внимательно посмотрел на отца, захотел сказать что-то доброе, сыновье, что-то очень теплое…
— П… п… папа… Ты… ты устало выглядишь… Кто поведет машину? Ты? Мойша? А может… Может, давай я поведу?
Ярослав по выражению лица отца понял, что тот если и посадит сына в машину, то лишь для того, чтобы утопить в Москве-реке.
— Дядя Абраам… Вы меня тоже не подвезете? Поздно уже, в метро пьяных много…
Он не хотел издеваться над этим бедным, скрюченным под обстоятельствами жизни человеком… Просто… Просто так вышло. И даже извиняться вроде было не за что…
После знаменитой пьянки авторитет Изи стал стремительно падать. У него не было той особой русской харизмы, обладатель которой, рассказывая в компании об очередной жуткой пьянке до потери сознания, неизменно видит уважительные лица примолкших слушателей. Быть евреем в понимании окружающих означало полное отрицание алкоголя. Изя видел, как после зачетов и экзаменов упиваются алкоголем другие. Над ними почему-то никто не смеялся. Но выражение «Шалом, папа» стало крылатым в Медицинской академии года, по крайней мере, на три. Причем проговорился о своем позоре Изя сам, ни Оганес, ни Ярик, ни тем более Толя и словом не обмолвились об этом…
Изю это ужасно раздражало. Он выработал теорию, согласно которой пагубное влияние на его жизнь оказали гены его русской матери. На его счастье, единственным человеком, с кем он поделился своей теорией, был Диланян. Тот взбесился.
— Бичо! Шени деда ватире! — Когда Диланяна доводили до точки кипения, он испытывал жуткое желание ругаться по-грузински, несмотря на практически полное незнание этого красивого языка. — Как ти можэш так про маму гаварыт! Как тэбэ не стидно? Ти гаваришь пазорную веш, Ызя! Ти падаэш в маих глазах! В маэй странэ, если кто-то скажэт про чью-лыбо маму плахоэ слово, его зарэжут на мэстэ!
— Ну, Оганес, успокойся, — отмахивался Изя, — мы не в Армении. Если бы она была еврейкой, я был бы счастлив! А так, неизвестно кто я, по еврейским законам — русский, по русским — еврей.
— Билят! У-э-э-э! — бушевал Диланян, не понимая, как человек может испытывать что-либо к своей матери, кроме нежности до слез, безграничной любви и фанатичного уважения.
— Оганес, хочешь, я тебя отвезу в синагогу и покажу, каким должен быть настоящий еврей? — попытался сменить тему разговора Изя.
— Ызя! Если ти еще хот адын раз падумаэшь про сваю маму плохо, я тэбэ рукы не дам! Ти не будэш ымет мэсто на моем глазу! — Волнуясь, Диланян всегда начинал мыслить по-армянски.
— Ладно, Оганес, извини.
— Чэго ызвыны? Каго ызвыны? Ти пэрэд мамой ызвыныс! — Диланян пришел в такую ярость, что хлопнул кулаком по столу. Мраморному столу анатомички это было безразлично, а брызги формалина полетели во все стороны.
— Я понял. — Изя не знал, куда отвести взгляд, ему было жаль испорченную формалином рубашку, но он боялся, что в его глазах Диланян прочтет безразличие к этому разговору. — Давай поедем сегодня в синагогу?
— Давай, Ызя, может, это тэбя абразумыт.
— Смотри, Оганес, это синагога. Зайдем?
— Ызя… Братан… Скажы, ти в православную цэрков ходыш? А в мэчэт?
— Ну, я там тебе все покажу…
— Нэт, Ызя, там луды молятся, я ым мэшат не хачу.
— Вот смотри. Каждый еврей, который сюда ходит, знает наизусть Тору! Знает все традиции! Евреи чтят иудаизм! А большинство христиан вообще не религиозны! — Изю несло так, как будто он сидел на ток-шоу и доказывал всему миру, что иудаизм — единственно верная религия.
— Ызя, давай ми нэ будэм аб этом гаварыт, да? — попросил Диланян, понимая, что не стоит давить на больной нерв Изиной религиозности.
— Смотри, каждый еврей перед входом целует пальцы и прикладывает к этой штуке на воротах. Знаешь, что это означает?
И вдруг… Ваш покорный слуга просто уверен, что нижеописанное происшествие было знаком свыше, проявлением нелюбви господа к спеси и высокомерию.
К синагоге, да простят меня все евреи, подошел новый русский. Именно карикатурный новый русский. В малиновом пиджаке, в черной водолазке, с голдой поверх водолазки, с мобилой в руках, с массивными кольцами на пальцах. Подошел, растерянно покрутил в руках мобилу, огляделся вокруг, посмотрел на евреев в пейсах и кипах… Широко и размашисто перекрестился и попытался войти внутрь…
Его остановили гомерический хохот Диланяна и возмущенные евреи. Если на хохот он не обратил внимания ввиду его нефизического воздействия, то на физическое воздействие нескольких евреев не обратить внимания он просто не мог.
— Отпустите, суки! Я потомственный еврей! Мою маму зовут Сара! Дайте в храм божий зайти! — матерился новый русский. — Говорил мне папа: «От жидов добра не жди!» Я исповедаться хочу! Мне причаститься надо!
…Истеричная икота Диланяна прошла часа через полтора. На Изю страшно было смотреть, он как будто еще больше уменьшился в росте, как-то скукожился, и на лице его явно читалась обида египтян, обнаруживших, что у них разом увели всех иудеев…
Смех и издевательства окружающих антисемитов Московской медицинской академии наполняли душу Изи черной тоской. Он был ленив для чтения и хотя бы поверхностного ознакомления с основами иудаизма. По сути, иудаизм нужен был ему лишь для проформы, лишь для отличия от окружающих. Он жутко завидовал Диланяну, который, будучи увлеченным изучением религий, мог дать пространный, обоснованный авторитетной религиозной литературой и исчерпывающий ответ на любой вопрос в возникающих религиозных дискуссиях. Шеева он вообще терпеть не мог ввиду того, что тот, будучи действительно ортодоксальным православным, полностью вовлеченным в церковную жизнь, придерживался христианских догм и принципов, соблюдал пост и редко ввязывался в подобные разговоры. Ярослав вызывал его бешенство обидными шутками. Особенно злило Изю любимое высказывание Ярика.
— Там, где прошел армянин, еврею делать нечего! — глумился Ярослав, видя бесполезные потуги Изи без помощи дяди Вовы сдать тот или иной зачет. — Учись, Изя, учись!
Изя начал поиск людей, на умы которых он мог влиять…
Кавказские этнические группировки в то время были в любом мало-мальски престижном институте. Черные головы при взгляде сверху, как правило, образовывали круг, внутри которого тлели окурки, возникали геометрически правильные фигуры из шелухи семечек подсолнуха и ядовито-зеленой слюны. Старое здание анатомички не раз сотрясал их громогласный смех, поднимающийся дым редко когда напоминал сигаретный… Костяк схожей группировки в Московской медицинской академии в конце девяностых составляли грузины и таты. Пикантная особенность: таты — это горские евреи Кавказа. Распространены в горах Грузии и Азербайджана.
С одним из представителей славного Кавказа, наверное, стоит познакомиться поближе.
Большой, высокий, что нехарактерно для татов, статный парень. Сын фарма-мафиози. Пожалуй, первым купил девяностодевятку, пожалуй, первым поставил в машину систему сверхгромкой музыки. Зачем он поступил на фармакологический факультет, было понятно: этот человек готовился эмигрировать в Израиль, где был основан фармбизнес его отца. Но вот на занятиях его никто и никогда не видел. Он ежедневно приезжал к физ. корпусу ММА, здоровался и целовался со всеми представителями Кавказа и в случае отсутствия компании сидел себе тихо в машине, включив какую-либо милую сердцу музыку из серии «Черные глаза» или «Еврейский портной», и предавался изучению собственного внутреннего мира путем приобщения к древней культуре загадочного Востока — курения фиторелаксантов. Здесь надо отметить, что тетрагидроканнабинол у курильщиков со стажем, особенно у южан, не вызывает тупого ржача. Он просветляет мозги, порождает улыбку, открывает внутренний мир… Словом, смеяться долго потребляющие гашиш кавказцы не будут. А вот ужасное горе под соответствующими рассказами под планом они испытывать могут…
Изя познакомился с кавказской тусовкой с легкой руки Диланяна, который благодаря собственной черно… э-э-э-э… скажем, волосатости был знаком практически со всеми ее представителями. Однако если у Диланяна это знакомство ограничивалось приветствиями и пятью минутами разговора, то Изя открыл для себя мир горских евреев.
Изя нашел новых «жертв» для своего самовыражения: он часами стоял с горскими евреями в кругу, рассказывал им об иудаизме, гордился своей принадлежностью к великой еврейской нации…
Из-за врожденной умственной близорукости Изя не замечал многих факторов, которые прямо указывали на то, что его в круг не приняли. В частности, когда он подбегал к кругу, все испуганно шарахались. Эти люди, которым сам черт был не брат, которые не знали, что такое страх, по-моему, просто боялись Изи как чего-то крайне непонятного. Вот представьте себе картину: стояли кавказцы и мирно курили, испытывая редкое состояние покоя и благоговения.
Подбегал Изя.
— Роберт, шалом алейхем! — громко кричал он и повисал на шее Роберта большого, подтягиваясь изо всех сил, чтобы его поцеловать.
Роберт, пребывавший в состоянии прострации, вздрагивал, вытирал рукой щеку, большими удивленными глазами смотрел на спину Изи и вообще всем своим видом показывал, что не помнит даже имени этого несуразного явления. Изя же, не обращая внимания на Роберта, спрыгивал с него и бросался к следующему ЛКН.
— Гиви! Комар в жопу, дорогой! — У Изи были зачатки ассоциативной памяти, а грузинское приветствие «гамарджоба» он мог выговорить только ассоциативно.
Гиви с минуту смотрел на Изю, пытаясь вырвать мозг из планового кумара, и заходился в истеричном смехе, представляя, видимо, комара в заднице.
— Ильяхус! Шалом, брат! — кричал Изя маленькому сморщенному тату, у которого глаза всегда были полуприкрыты, а на лице блуждала мечтательная улыбка.
— Шалом, шалом, шма Израэль, — привычно говорил Ильяхус, делая это настолько буднично, что становилось понятно: Изя для него безликий еврей, каких много в синагоге и в общине.
— Гоги, Зураб, Тигран, Джамхуд, здравствуйте, братья! — радостно восклицал Изя, поочередно целуя всех…
Его не волновало, что его никто не целовал в ответ, что никто не задавал ему никаких вопросов, что во время его рассказов начиналось бурное обсуждение, куда сегодня поехать за анашой, что грузины запевали «Сулико»… Для него эти люди были роднее всех остальных, ибо не унижали его национально-религиозное достоинство. Думается мне, что если бы они замечали Изю, то непременно сделали бы это…
Привычка целовать всех, стоящих в кругу, погубила Изю.
Как-то, выходя с занятий по гистологии, он увидел своих «братьев» по крови. Он не обратил внимания, что те стоят подтянуто, внимательно слушают высокого человека в галстуке и кивают головами.
— Салям алейкум, Джамшуд. — Чмок.
— А-а-а-алейкум аса-са-салям, — выдавил из себя Джамшуд.
— Шалом, Роберт! — Чмок! Изя прыгнул на шею большого.
— М-м… — Роберт со страхом смотрел на Изю.
— Комар в жопу, Гиви! — Очередной чмок.
— Прывэт, Ызя. — Гиви попытался пихнуть Изю в бок, намекая, что следующим в круге стоит не кто иной, как один из преподавателей анатомии, по совместительству — зам. декана младших курсов, крепко сбитый черноволосый человек. Но Изю остановить было уже невозможно.
— Здравствуйте, Борис Васильевич! — Чмок! Звонкий такой в наступившей тишине чмок… — Как ваши дела…
— Дядя Вова, мы вас очень уважаем, конечно, но это уже ни в какие ворота не лезет! — орал Борис Васильевич так, что студенты, которые были в теме и стояли за дверью кабинета дяди Вовы, беззвучно сползали на пол по стене, истерично дрыгая руками и ногами.
— Он меня поцеловал! Я вышел к этой черножопой братии попросить, чтобы они не гоготали, как сумасшедшие, он подошел, схватил меня за руку и поцеловал! Поцеловал, понимаете!
— М-м-м-м, э-э-э-э…
Двойная дверь кабинета дяди Вовы была достаточно звуконепроницаема, чтобы студенты не смогли слышать его ответов.
— Я все понимаю! Но это уже ни в какие ворота не лезет! Это невозможно терпеть! Я вас очень уважаю, но скажите ему, что меня нельзя целовать! — исходил бешенством Борис Васильевич. — Я ненавижу, когда мужчины целуются!
…Любого другого студента схожая ситуация резко подняла бы в глазах студентов. Но Изя не обладал нужной харизмой…
Роберт большой должен был разрешить какие-то вопросы в Измайлово, посему его в тот день не было на Охотном ряду. К его несчастью, Изя в тот день тоже был в Измайлово — на занятии по биологии…
Серебристая, наглухо тонированная девяностодевятая модель «Жигулей» Роберта сотрясалась от басов и надрывного голоса очередного кавказца, поющего про караван, молодого караванщика и тонны анаши. Роберт меланхолично заряжал в беломорину порцию нового для него, узбекского плана. Он затянулся и стал ждать прихода. Приход не заставил себя ждать…
— Шалом, Роберт! — открыл дверцу машины Изя. — Как ты, брат? Давно не виделись.
Изя уверенно пожал руку Роберта, потянувшись, поцеловал его. История с Борисом Васильевичем не образумила его.
Роберт привык к этой галлюцинации. Как правило, в самые проникновенные моменты гашишного угара появлялось это пятно, почему-то целовало его и рассказывало очень поучительные истории про ранее неведомые Роберту страдания какого-то восточного племени. Роберт примерял эти притчи к своему внутреннему дзен и удивлялся, сколько же в них гармонии. Он откинулся, прикрыл глаза и приготовился слушать очередную красивую сказку про царя Соломона, его сорок жен и его мудрые высказывания. Однако узбекская анаша подействовала нестандартно.
— Что это за дерьмо ты слушаешь? — спросил Изя, нажимая на eject. — Я на днях древние еврейские песнопения купил, послушай.
Салон машины наполнился завываниями сложной, грустной и доселе незнакомой Роберту музыки.
— Роберт, скажи мне, а на Кавказе фашисты много евреев убили? — Изе было невдомек, что Сталин не пустил фашистов на Кавказ, ибо там были стратегические запасы бакинской нефти. — Наш народ убивали, как мух! Как тараканов, нас уничтожали! В газовые камеры загоняли!
— М-м-м-м… — Роберт решил, что больше не будет курить узбекскую анашу — та вела себя по-свински, вместо спокойствия и философских дум принесла яркие, слишком яркие картины газовых камер.
— Вот смотри! Гитлер ненавидел нас! Он создавал для нас гетто и резервации! — распалялся Изя. — Он жег еврейских детей, поливая их бензином, он вешал еврейских женщин, используя одну и ту же веревку!
Воображение Роберта нарисовало ему картину прерий Америки, где в резервациях почему-то сидели евреи. А поскольку слово «еврей» у него ассоциировалось со скрипачом его любимого ресторана дядей Моней, то он видел бизонов, бензин и дядю Моню с разбитой скрипкой.
— Знаешь, что они делали с мужчинами? — не успокаивался Изя. — Они кастрировали мужчин!
…Бизоны расступились, в резервацию вошел Гитлер и спустил дяде Моне штаны…
— Они хоронили живых евреев, Роберт! — вошел в раж Изя. — Они кастрировали и хоронили их!
…Гитлер отрезал дяде Моне яйца и начал копать яму…
— Они даже не насиловали еврейских женщин, Роберт! — почти кричал Изя. — Они жалели для нас свою сперму! Они хотели истребить наш род!
…Гитлер презрительно посмотрел на задницу дяди Мони…
Психика Роберта надломилась. Он не мог больше вынести этого ужаса. Он заплакал. Более того, громко рыдая, он выскочил из машины и несколько раз обежал вокруг физ. корпуса, бессвязно крича:
— Вуйме! Деда, как так можно! Фашысты! Гытлер! Дэты! Вуйме, кацо, как жыт далшэ, как жыт!
— Роберт, что с тобой? Роберт… Ладно, я пошел. — Изя вынул из магнитолы диск, водворил на место кавказский блатняк и был таков.
Часа через полтора Роберт успокоился. Он обнаружил себя под каким-то кустом за корпусом и, вспомнив пережитый ужас, поклялся сегодня же пойти к наркологу, ибо подобное становится опасным, роняет мужское достоинство и вообще — вредно для здоровья.
Машина сотрясалась под басами песни про караван и анашу… Ничто не указывало на реальность произошедшего. Роберт выругался по-грузински, выключил музыку, открыл окна, проветрил салон и на безумной скорости поехал искать нарколога…
Роберт уже несколько дней не курил. Он признался в своих подгашишных кошмарах другу, тот отвел его к хорошему наркологу… Нарколог был очень дорогим и быстренько справился с психической зависимостью Роберта большого от тетрагидроканнабинола…
Ввиду того, что Роберт был основным поставщиком травы для этнической группы, эта самая группа заскучала… И стала воспринимать окружающую действительность более реально.
А тем временем Изя… возжелал женщину. Эта женщина даже как-то поцеловала Изю и даже была у него дома… Что послужило достаточным основанием для Изи считать ее своей.
Женщина же начала встречаться с Ярославом… Встречаться серьезно, с ахами и охами…
День этот сулил Изе неприятности с утра. Во-первых, он проспал. А так как его отец, человек крайне суеверный, давал денег ему только с утра, то Изя остался без денег.
На троллейбус он опоздал. Соответственно, он опоздал на первую пару по анатомии… Лучше бы он и вовсе не приходил в этот день… Ибо в холле анатомички он увидел Ярослава и женщину, которую считал своей… Они целовались.
— Ярослав! — иногда Изя был-таки способен на ярость. — Что это такое! Так порядочные люди не поступают!
— Как не поступают? — оторвался Ярослав от сладких губ. — Не убегают с пар по анатомии?
— Не целуют девушек… — Изя от обиды задыхался. Он имел в виду, что не целуют девушек друзей.
— А кого они целуют? Парней? В Израиле так принято? — Ярослав явно перегнул палку.
— Урод! Шма Израиль! — Изя почувствовал себя агентом Моссада, бесстрашным и сильным.
— Изь, что с тобой? Ты накурился? — изумился Ярослав, толкая Изю в сторону от себя: агент Моссада производил жалкое впечатление.
— Это моя телка! Моя блядь, она моя, ты понял?! — захлебывался Изя.
— Ты бы слова выбирал, выродок, — осатанел Ярослав и грозно надвинулся на Изю.
— Привет, Ярик, привет, Изя, — очень грамотно вмешалась в ситуацию девушка, прекрасная во всех отношениях.
Ее лучезарная улыбка оставила рот Ярослава открытым, оттуда не вырвалось ругательство.
— Изя, ты бы не мог мне помочь, — повернувшись спиной к Ярославу, девушка взяла Изю за локоть и потащила к выходу.
О, она знала, отлично знала, что Ярослав не посмеет пойти против ее воли, а агенту Моссада в данный момент нужна мама, чтобы оттащила его от злых хулиганов…
Сказать, что Изя был в бешенстве, значит, ничего не сказать. Он жаждал кровной мести.
— Оганес, он целовался с моей телкой! С моей, понимаешь!
— Успакойся, Ызя. Расскажи, как дэло било.
— Какое дело? Он прилюдно целовал ее в губы, ты это понять можешь?
— Ну, цэловаться прылюдно — нехорошо, но зачэм ыз-за такой штукы ваэват с другом? Я тожэ мог цэловат ее в губы! Ти жэ никому не сказал, что это твоя дэвушка.
— Она моя телка! Всегда была моей! Я его дубинкой бить буду! Бейсбольной битой, возьму у дяди Вовы.
— Значыт так, Ызя. Ты нэ прав по всэм статьям. Нэльзя ни адну дэвушку називат толкой! Никогда нэльзя! Это же чья-то сэстра, будущая мама! Нэ гавары так, это нэхорошо. Потом, она вибрала его. Он жэ ее нэ насыльно цэловал?
— Она была моей!
— Но он об этом нэ знал!
— Эта блядь была моей! Лично моей!
— Слюшай! Я нэ люблю, когда про жэнщын говорят «бляд». Она собой нэ торговала жэ! С тобой ни разу нэ цэловалас, тэбэ ничэго нэ обэщала! — Диланян выходил из себя.
— Но…
— Какой «но», кацо? Шени деда мовтха,[1] какой «но»! Я тэбэ, тупому, объясныл! Ыды к еуреям, грузынам, русскым, ани тэбэ то жэ самое скажут! — Диланян уже начал ругаться по-грузински, был у него такой пунктик.
— Ладно, Оганес, пока.
— Ызвыныс перед Ярыком. Он харошы чэловек! И пэрэд жэнщиной ызвыныс!
На следующий день Изя решил последовать совету Диланяна… насчет евреев и грузин. Изя был безнадежно туп, он просто не понимал, что если сдержанный и рассудительный Диланян уже повышал на него голос, то чужие в общем-то ему грузины и таты вполне могут накостылять за такое… Беда в том, что он считал грузинов и татов своими ближайшими друзьями.
— Комар в жопу, Гиви, — без должного задора в голосе начал приветствовать он тусовку.
— Барев, ахпер, — продолжил он, степенно целуя второго члена банды.
— Салям алейкум, шалом алейхем, привет, ребят, — завершил он.
В венах Изи не текла кровь Эркюля Пуаро, Шерлока Холмса или Пинкертона, но на словах «шалом алейхем» он просто обязан был заметить сильнейшее замешательство на лице человека, к которому было обращено приветствие. Ну, даже если он не был мимикрографом, то обязан был заметить, как этот человек вскочил и поперхнулся при его появлении. Как можно было не заметить выражение смертельного ужаса, а также моментально принятую защитную позу бывшего самбиста, мне понять не дано. Изя как-то пробрался через эту защиту и чмокнул человека в щеку…
Как вы уже догадались, человеком этим был Роберт. Его парализовал ужас. Он нутром понимал, что его гашишный кошмар, кумарный сказочник каким-то образом обрел тело и покушается на его психику. К тому времени он уже недели три не прикасался ни к каким подобным вещам, даже сигареты курить бросил…
— Ребят… Тут такое дело… — начал Изя. — Ярослав… В общем, он меня избил… ударил то есть…
— За что, Ызя? — удивился Зураб, который был шапочно знаком с Яриком.
— Ну, в общем, он мою телку увел… Я… Я хотел его ударить, но б-г (он произносил «бэ-гэ») обделил меня физической силой… Он меня толкнул…
— Ызя, нэльзя гауарыт про жэнсчин «тйолка», — возмутился Гиви.
Он находился вдали от своей матери и трех сестер, и всякое пренебрежительное слово о женщинах приводило его в негодование.
— Ладно, братан, — подытожил один из грузинов, — пойдем разберемся.
Процессия пошла к входу в анатомичку, где о чем-то оживленно беседовали Ярослав и Оганес. И никто опять не обратил внимания на Роберта Большого… Выражение лица последнего явно указывало на решимость идти до конца. Губы его шевелились. Роберт Большой молился…
— Шхели, брат, — поприветствовал Оганеса Шалико. — Как сам?
— А, гамарджоба, бичо! — искренне обрадовался появлению этого сумасшедшего грузина Диланян. — Я хорошо, как твои успехи?
— Нормально все, — Шалико подождал, пока Оганес обнимался и целовался со всеми членами шайки, а Ярослав пожимал им руки.
— Роберт, что с тобой? — пригляделся к Большому Диланян. — Ты какой-то…
— Ахпер,[2] у нас базар сэрьозны к тваэму другу, — перебил Оганеса Шалико. — Он брату нашэму западло сдэлал!
Оганес изумленно повернулся. Что такое серьезный базар по-кавказски, он знал. И тут он заметил Изю. Тихое бешенство без внешних проявлений тут же взорвалось в нем.
— Из-за Изи, брательник? — малость издевательски, потягивая каждое слово, как будто не желая говорить, абсолютно без акцента поинтересовался он.
— Да.
Оганес медленно вышел из круга, встал напротив Шалико. Что такое базар по-кавказски, знали все присутствующие, кроме разве что Изи. Оганес понимал, что разговор надо вести так, чтобы не пострадал… Изя. А в том, что он пострадает, Диланян не сомневался. За гнилой базар принято отвечать. Всегда и везде. Что на Кавказе, что в России.
— Если у тебя базар к моему брату, то и ко мне тоже, — холодно сказал Шалико Оганес. Он продумывал каждое слово, говорил медленно, а посему без акцента.
— Ну, значыт, так таму и бит, — Шалико не отступил, — с кем будем общаться?
— Так как ситуацию знаю я, так как близко знаете вы именно меня, так как и Изю, и Ярика знаю я, значит, базар будет со мной лично. Я отвечаю.
Дальше… Дальше свои претензии абсолютно корректным тоном высказал Шалико. Так же корректно отвечал ему Диланян. Он, правда, был многословен… И чем больше он говорил, тем больше ЛКН в прямом, физическом смысле слова пододвигались в его сторону. К концу его рассказа вся шайка стояла по сторонам от него и волком смотрела на Изю. Позади Изи одиноко маячил Роберт большой, губы его все еще беззвучно двигались, тело застыло в позиции самбиста, ожидающего оглушительный удар.
— Ну? Что скажешь, Изя? Так было дело? — голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, спросил Оганес.
— Ребят! Братья! Ну… — Изя повернулся. — Роберт, хоть ты им скажи!
Лицо Роберта исказила гримаса смертельного ужаса, он обрел, наконец, дар речи:
— Ти… Ти… ТИ СУЩЕСТВУЕШЬ?
Да не будет упомянут представитель этой страшной профессии к ночи, да оскудеют пациенты его и да будет он вынужден зарабатывать на хлеб тяжким трудом писателя. Уролог. Человек, занимающийся заболеваниями мочевой системы у женщин и мочеполовой — у мужчин. Так вот, именно такой человек позапрошлым летом сидел в квартире в Ереване. (Для будущих пациентов: вообще-то он живет в Москве. Учился он тоже в Москве. И практикует здесь же — в стольном городе Москве!) Сидел и маялся. Настроение у него было препаршивое, ибо не писалась статья, ослепительно белая скатерть на журнальном столике раздражала глаза отраженным солнечным светом, а тут еще позвонил… Рафик.
— Дило джан, привет! — срывающимся на рыдание голосом прокричал он в трубку. — Можно, я к тебе сейчас заеду?
Привет, Раф-джан. Конечно, приходи, а что случилось?
— Ну, мне надо, я сейчас говорить не могу, — прошептал Рафик в трубку и отключился.
…Диланян был хмур челом. Ничего хорошего такой звонок от человека в меру рассудительного, но периодически сходящего с ума не обещал. Последний такой звонок случился дней десять назад, когда Рафик буквально ворвался в квартиру Диланяна и при всем честном, но малость охреневшем народе бережно положил на диван… свою любимую девушку. Да, да, именно положил, ибо ноги и руки этой милой особи женского пола были связаны, а изо рта торчал самый настоящий кляп! Просто он ее… похитил. В лучших, так сказать, традициях. При том, что на их женитьбу были согласны решительно все. Человек эксцентричный, южный, что ты будешь делать… Однако это тема для отдельного рассказа.
«Дзи-и-и-нь, — как-то тревожно зазвенел звонок. — Дзи-и-ии-иии-инь!»
— Здравствуй, дорогой, — Диланян опасливо покосился за спину приятеля. — Ты один?
— Да, — выдохнул Рафик. — Спасай!
— Что такое? Рассказывай.
— Короче, у одного моего друга… — Рафик решил начать издалека.
— Понятно, — перебил его Диланян, — пройди в комнату, спусти штаны и покажи мне своего друга.
— Ну, ты понимаешь… Мальчишник же ведь… Свадьба… А после свадьбы — ни-ни! А тут…
— Погоди, какая свадьба? Ты же ее похитил!
— Да я ее вернул… Чтобы свадьбу сыграть…
— ЧТО? И ее отец тебя не закопал?
— Да они даже ничего и не заметили… А Мариам очень просилась домой… Я и отвез ее… В этот же вечер попросил ее руки у родителей…
— Ясно. А что потом? — Диланян решил ничему не удивляться.
— Да позавчера, в общем, решили в сауну сходить…
— Ага. И денег на презерватив не было, да?
— Да деньги были… Но, блин, не налезает ведь!
Дорогие читательницы, не торопитесь просить номер телефона Рафика… «Не налезает» — это отговорка человека… не умеющего пользоваться презервативом.
— И что дальше?
— В общем… Там… Пацаны привели… Говорили — чистая… Они все… с ней… А сегодня с утра — ощущение, будто я писаюсь битым стеклом… И с утра не вставал…
— Понятно. Показывай…
Дальнейшее происходило как в замедленном кино. Рафик ме-е-е-едленно и аккуратно снял штаны… Рафик ме-е-е-едленно и аккуратно спустил трусы… Рафик крайне ме-е-е-едленно взялся за корень полового члена… И выдавил желто-зеленую толстенную каплю… Прямо на белоснежную скатерть журнального столика…
Последовала пауза.
— Что? Что такое? Это СПИД? — задергался Рафик, наблюдая за ме-е-е-едленно краснеющим лицом хозяина.
— Рафик… — тихо и четко произнес Диланян. — Это. Любимая. Скатерть. Моей. Бабушки. — Диланян выдохнул. — А У ТЕБЯ… — голос Диланяна сорвался на крик, — ТРИППЕР! ГОНОРЕЯ!
— Извини… — прошептал Рафик, и в шепоте его Диланян уловил радость человека, выходящего из кожно-венерологического диспансера и кричащего: «Ура! Сифилис, сифилис!»
— Сдашь анализы. — Голос Диланяна еще никогда не был так сух по отношению к Рафику. — А скатерть мою сначала прокипятишь, потом отнесешь в итальянскую химчистку, потом ДОМА у себя постираешь, понял? И вечером сегодня придешь с результатами анализов.
Рафику повезло. Неосложненная острая гонорея — штука не самая серьезная. Да и лечение было начато своевременно, что позволило избежать различных опасных осложнений. В общем, женился он «чистеньким», с трудом пережив процедуру «мазок-соскоб из уретры». А скатерть Диланян-таки выкинул…
Некий андролог, назовем его, к примеру, Вазгеном Андрониковичем, сидел при бороде и с синими мешками под глазами. И то и другое образовалось у него из-за дум тяжких и тотального изучения мировой литературы, которая не дала ответа на вопрос…
— Доктор, можно? — робко постучался к нему в кабинет очередной страждущий. — Я тут вот результат посева спермы принес…
— Если там у тебя бета-гемолитический стрептококк, то иди ты на х… и там погибни, — лишенным всяких эмоций голосом произнес Вазген Андроникович. — Этого просто не может быть.
Вазген Андроникович слыл человеком эксцентричным, но чтоб посылать пациента… Это было чересчур. Однако пациент понимал, что перед ним, при бороде и очках, сидит зе бест. И ежели не он, то никто.
— Я трижды проверял! — чуть не плача, протянул он бумаги. — Вот фотографии чашки Петри! Там лаборант тоже сказал, что впервые такое видит!
— Невозможно. Мистификация. Галлюцинация. Схоластический экзистенциализм! — сорвался на крик доктор. — Пошел вон из моего кабинета! Взял свои чашки Петри и бегом ВОН!
На крик в кабинет вошел главный врач. Вот уже несколько недель один из действительно лучших андрологов маленькой, но очень гордой республики вел себя странно, периодически срывался на пациентов, отчего страдала касса лечебно-профилактического учреждения.
— Вазген, дорогой мой, объясни, что происходит? — участливо спросил главврач. — Отчего ты кричишь на больных? Отчего шашлык не кушаешь, вино не пьешь, девушкам на улице на ягодицы не смотришь?
— Вот, — с абсолютно отрешенным видом достал из ящика кипу бумаг Вазген. — Двадцать пятого пациента отправляю на посев спермы в лучшую лабораторию города с тотальным контролем европейского уровня, и вот…
Главврач давно уже забыл, чем отличается посев спермы от посева голосемянных. Но зная, что Вазген в приступе злобы способен оторвать тот орган, который обычно лечит, очень аккуратно поинтересовался:
— И чем тебя не удовлетворяют результаты?
— Бета-гемолитический стрептококк не может жить в сперме, — голосом робота ответил Вазген. — Это возбудитель ангины. А в лаборатории… Там внешний контроль всего, понимаешь? Лаборатория не лажает больше ни в чем! И они клянутся, что никто с ангиной и близко не подходит к чашкам Петри! Не чихают на них! Не кашляют! Не плюют в них… Не плюют? НЕ ПЛЮЮТ?
— Вазген, ты куда? — спросил в спину доктора главврач. — Что происходит? Ты куда бежишь?!
— Здравствуйте. Мне необходимо сдать посев спермы, — нарочито громко сказал Вазген Андроникович, зайдя в лабораторию.
Молодая администраторша покраснела и, бешено вращая глазами, показала на двух беззубых старух, которые в страхе от услышанного прижались друг к другу и молча дрожали.
— Пройдите туда, там специальная комната есть, — прошептала она.
Вазген Андроникович прошел. Вот он уже открывал дверь. Вот уже входил в обитую красными обоями комнату, когда к его плечу прикоснулась… медсестра. Ну, или женщина, одетая в сестринскую форму, ибо бейджика на ней не было.
— Вам помочь сдать сперму? — буднично спросила она. — Всего тридцать долларов.
Вазген Андроникович перевел дух. Долгим взглядом посмотрел на эту несчастную, в общем-то, женщину. И тихо сказал:
— Милочка… Горло ваше кишит стрептококками. Если вы не будете лечиться, то эта штука дойдет до сердца… А при пороках сердца нарушается дыхание. Будет сложно делать минет с нарушенным дыханием…
Говорят, он ее все-таки уговорил посетить ЛОР-врача. Но лично я в это не верю.
Случай из практики.
Григорий Карапетович, старший врач-ординатор отделения челюстно-лицевой хирургии, работал вторые сутки подряд. Раздробленные челюсти, сломанные орбиты, перекошенные носы все поступали и поступали…
Городская больница. Отказать в приеме права не имеют. Даже таджикам, да спасет Аллах их грешную душу…
— Ты русский язык понимаешь? — Григорий Карапетович не имел национальных предрассудков, но стремящийся в операционную таджик его раздражал. — Сейчас там помоют, я тебя позову, ясно?
— Да, да, — Фузмият не хотел злить врача, он просто не знал, как сказать, что у него болит нос. — Мне нос бил. Нога бил.
— Да вижу я, — чуть не выругался матом Григорий Карапетович, — не слепой!
Расквашенный нос Фузмията был виден даже через неумело наложенную повязку, а рентгеновский снимок уже висел в операционной.
И вот наступает долгожданная минута. Операционная готова, Фузмияту торжественно выпрямляют нос… Ничего особенного, две турунды, щелчок… Кожа не повреждена, повязка не нужна…
— Льда побольше. Час льда, пятнадцать минут без. — Григорий Карапетович мечтал о чашечке кофе.
Когда он, скривившись от вкуса отвратительной бурды, в очередной раз зашел в предоперационную, его чуть инфаркт не хватил.
— Слушай, ты тупой, да? — прошипел он сидящему в предоперационной таджику. — Я же тебе сказал, мать твою так, чтобы ты пошел в палату и наложил лед! Что ты тут грязь наводишь! Ну что за люди!
— Григорий Карапетович, — взял его за локоть ординатор, — успокойтесь… Это другой таджик…
Этот вопрос задается с завидной регулярностью на любом приеме у уролога. Многие объясняют это болезненным интересом врачей к данной проблематике, однако на деле это связано с поразительными ответами пациентов. Вот некоторые из них.
— Здравствуйте, заходите, пожалуйста.
— Здравствуйте.
— На что жалуетесь?
— На выделения.
— Анализы на инфекции сдавали?
— Да. Вот ответы.
— Так, обнаружена микоплазма гениталиум… Скажите, у вас контакт с гомосексуалистами был?
— Да. Сегодня. Ваш охранник-педераст не пускал меня в клинику.
— Здравству-у-у-уйте, доктор, — в кабинет стучится гротескного вида гомосексуалист.
— Здравствуйте, заходите.
Заходит, садится… Левую ногу оборачивает в три оборота вокруг правой, принимает позу «Пра-а-а-ативный! Сделай со мной что-нибудь…»
— Что беспокоит?
— Да вот, зу-у-уд и ж-ж-е-ен-н-ние… Сильно беспокоят, — обиженно надувает губки субъект.
— Анализы на инфекции сдавали?
— Да, доктор, ну конечно!
— Так… Обнаружена микоплазма гениталиум, вирусы папилломы. У вас были контакты с гомосексуалистами?
— Не-е-ет.
— Пойдемте простату посмотрим.
Смотрю. Анальное отверстие усеяно практически розой кондилом.
— Точно не было контактов с гомосексуалистами?
— Ну… У меня есть мужчина… Но я не знаю, он гомосексуалист или нет.
— У вас были гомосексуальные контакты?
— Ну… Как сказать…
— Как есть.
— Ну… У меня с девушкой были гомосексуальные контакты…
— Это как?
— Ну… Я ее в зад… того… Короче, как у гомиков принято, да.
Конец мая. За окном кабинета буйствует бесстыжая девка-весна. Лучик солнца пробивается через жалюзи, вносит в комнату беззаботную атмосферу счастья, отвлекает меня от убийственных, жестоких строк. «Рак предстательной железы. Аденокарцинома низкой степени дифференцировки. Глисон — 5+4». Пациент, которому не дашь семидесяти пяти лет, чуть щурится, явно наслаждаясь солнечным зайчиком на своем лице. Но голос дрожит и обрывается.
— Они… Они сказали, что я по возрасту не подхожу для операции. Предлагают «Касодекс» и «Флутамид»…
— Александр Тимофеевич… — Я не в силах сохранять присущий докторам важный вид, снимаю очки, тру ладонями лицо. Надо найти какие-то слова, иначе это выражение глаз меня просто добьет. — Александр Тимофеевич, я хочу быть с вами честным и откровенным….
В такие моменты ненавидишь свою работу. В очередной раз надо разбить броню человека, надо вбить ему прямо в центр мозга, что он не один. Что он может позвонить посередине ночи, если ему не спится. Как и что делать — здесь вопросов не возникает, для этого есть доказательная медицина, есть исследования. Но надо, чтобы человек ни в коей мере не поверил в возможность болезни убить его. А как это сделать, если ты сам отлично знаешь, что гарантий нет?
— …Гарантий нет. Оперироваться в вашем возрасте, несомненно, риск. Но!
Человек цепляется за это «но», явно видно выражение лица тонущего, когда ему протянули соломинку. И это хорошо.
— Но я в ваших глазах не вижу противопоказаний к операции.
Я позволяю улыбке чуть-чуть тронуть мои губы. Я могу математически достоверно доказать, что его можно и нужно оперировать. Но здесь требуется иной подход. Мне надо, чтобы человек верил: смерть еще очень далека от него.
Осталась еще одна сложная задача: убедить консилиум, чтобы он не пришел к «Касодексу» и «Флутамиду».
— Пациент семидесяти пяти лет, при диспансерном обследовании обнаружен плотный участок в правой доле предстательной железы, ПСА — 3,5 нанограмма на миллилитр… Произведена секстантная биопсия, обнаружена аденокарцинома низкой степени дифференцировки, оценка по Глисону — 5+4. При МРТ в малом тазу метастазы не выявлены, остеосцинтиграфия не выявила очагов накопления радиофармпрепарата в костях. — Вдох, выдох, пауза. — Из анамнеза известно, что пациент живет половой жизнью, ведет здоровый образ жизни, катается на велосипеде. — На лицах участников консилиума появляются улыбки, Диланян, мол, волнуется. — Обследован всеми специалистами, противопоказаний к операции не выявлено.
— К какой операции? — встает Клирашев. — Вы с ума сошли? Ему семьдесят пять лет!
Это плохо. Это очень плохо. Бодаться с Клирашевым — это примерно как попытка Моськи укусить слона. Абсолютно не к месту в голову лезет мысль: как звали слона — не помнит никто, Моську знает весь мир. Но бодаться с Клирашевым бесполезно. На все мои доводы, что пациент, несмотря на возраст, здоров, он ответит контрдоводами, которые легко можно обнаружить в любой истории болезни.
— …У него сахар — пять и девять! — продолжает Клирашев. — У него дивертикулез прямой кишки! У него была язва желудка.
Можно сказать, что его смотрел эндокринолог, диабета нет. Можно парировать, что дивертикулез не противопоказание. Вполне резонно можно возразить, что язва желудка в ремиссии, двадцать лет назад зарубцевалась и никогда не беспокоила пациента… Можно, наконец, сослаться на новый европейский гайдлайн, в котором увеличен пороговый возраст… Но… Интересная штука — мышление. Оно вдруг без моего участия выкидывает в зал вопрос. Вежливо выкидывает, надо отметить.
— Скажите, пожалуйста, Митяй Алеханович, а сколько вам лет? — Некорректность вопроса доходит до сознания, я краснею и умолкаю.
Пауза.
— Оперируйте, — вдруг зло и резко бросает Клирашев, встает и выходит.
— Диланян, это было подло, — уже в ординаторской говорит Слава. — Этот пациент что, твой родственник?
— Нет. А почему подло?
— Потому что Клирашеву семьдесят два и у него повышение ПСА, — тихо отвечает Слава. — И ты об этом отлично знал.
— У него, Слав, всего лишь обострение хронического простатита и аденома. Раком и не пахнет. Я сам делал биопсию, — кидаю на стол ответ гистологии. — Так что, перед тем как сказать про подлость в следующий раз, ты подумай.
Операция. Лапароскопическая радикальная простатэктомия. Острый послеоперационный панкреатит. Три подряд бессонные ночи, постоянный контроль амилазы. «Октреотид», лекарство, от которого пациента мутит. Острый пиелонефрит, антибиотики. Александр Тимофеевич упорно не хочет вставать с постели: слабость, нежелание жить.
Нервы. Собрать их в кулак, сжать. Побриться, помыться холодной водой. От кофе уже тошнит.
В палату.
— Александр Тимофеевич, здоровый мужчина не должен днем лежать в постели! — Несмотря на справедливость этих слов, я бы сейчас лег рядом с ним и уснул до его выписки. — Стул был?
— Был.
— Температура?
— Нет.
— Улыбнись мне, Александр Тимофеевич. — Не знаю, почему, но сейчас «вы» прозвучало бы нелепо. — Улыбнись, все у тебя хорошо.
— Слаб я…
— Встаньте, походите, начинайте питаться — все пройдет. Ну-ка! Встали!
Куда там старому, немощному человеку сопротивляться веселому задору молодого доктора?
Сегодня я тебя выписал, Александр Тимофеевич. Выписал здоровым. И завтра я получу гистологию послеоперационного материала, где будет сказано, что все удалено чисто, а в лимфоузлах метастазов не обнаружено.
Я в это твердо верю. А ты, Александр Тимофеевич, готовься. Через двадцать лет, на твое девяностопятилетие я собираюсь выпить водки.
— …Бюрократию на потом. Пожалуйста. — Грузный мужчина изо всех сил старается не кричать. Он натурально воет сквозь сжатые зубы. Скулы выступают, кажется, сейчас раскрошит себе зубы.
— Одну вашу подпись. Пожалуйста, это ваше согласие на обследование и лечение. Я потом заполню…
Душно. Открыты нараспашку все окна, но это, скорее, добавляет духоты. Душа ноет в предчувствии неспокойной ночи в относительно спокойном, практически неэкстренном госпитале. Ну, что может к нам поступить? Почечная колика? Справлюсь. Аппендицит? Холецистит? Панкреатит? Справлюсь. Ножевую сюда не привезут, а если и случится, что местные солдаты друг друга… Тогда пугаться не будет времени. Как не было времени пугаться в районной больничке с иглодержателем без бранш, когда привезли солдата с двумя литрами гноя за почкой… Анестезиолог не хотел давать наркоз, пусть умрет без нас, говорил… Умрет же сейчас… Вот сейчас и умрет… Выжил, но я до сих пор подозреваю, что выжил он скорее вопреки моим действиям… Язву с кровотечением не привезли бы… Роды — это точно не к нам, у нас из всего акушерского оборудования — одна щипца. Нет, нет, не оговорился. Просто не знаю, как назвать щипцы с одной браншей. Зато есть литература по теме. Фотография обложки книги под названием «Искусство повивания, или Наука о бабьем деле». Этой обложкой начмед бравирует, когда в госпитале некие темные личности пытаются провести тендерные сборища. «Бабы, повивайтесь! — рычит он. — Бабьим делом займитесь!» Бабье дело, по его глубокому убеждению, состоит в поминутном угадывании и исполнений желаний мужчины.
— Алло, Оганес, привет, Лаффиулин беспокоит.
— И тебе салям алейкум и аллах акбар, Бекмухаммед Арифмамеджанович, — бурчу я в трубку, понимая, что этот человек, внешне — абсолютно русский, полковник Российской армии, звонит, только когда случается форменный хабах.
— Не издевайся, — добреет Арифмамеджанович. — Тебе щас привезут острую задержку мочи. Я, правда, не разобрался, что там, из страховой звонили… В общем, разобраться и доложить!
— Не приказывай, Бек. Я как-никак гражданский, — скалюсь я счастливо, ибо острая задержка — это хорошо.
Ну, или я тогда так считал. Ведь острая задержка в типичном случае — это аденома или простатит, это катетер, обильно смазанный «Катеджелем» (гель с лидокаином), вскрик мужчины преклонного возраста и его счастливый смех.
Но это — в типичном случае…
«Бюрократию на потом. Пожалуйста….»
Диагноз. (Это я писал уже потом, благодаря бога за то, что дал ему подписать информированное согласие.)
Все вышесказанное означает: рак простаты дал метастазы, несмотря на удаление яичек, проведенную тяжелую терапию. Просто, когда он впервые пришел к врачу, он был уже неоперабелен. Какая операция, если ПСА при первом обращении — выше ста? Выше ста — это прибор зашкаливает, такие значения не уточняют, нет нужды. Норма ПСА — до четырех. Больше — тревога, УЗИ, биопсия. Когда он пришел впервые к врачу, тот вынужденно развел руками и сделал ему в боку дырочку, проведя в почку трубочку — нефростому. И повесил мешок с другого конца, без перспективы когда-нибудь вынуть этот мешок. Потому что мочеточник был перекрыт массой лимфоузлов, где сидели презлые метастазы.
У человека — мерцалка. То есть сердце периодически начинает шалить. Предсердия, вместо того чтобы сокращаться, асинхронно трепещут. Ну и что, зачем человеку в такой ситуации разжижать кровь? Да еще и «Варфарином», от которого он закровил в нефростомический мешок? Просто у человеческого сердца есть ушки. Смешно, правда? Ушки у сердца. Не любят их кардиологи, предпочли бы, наверное, обходиться без них, потому что в них при мерцалке образуются тромбы. Которые потом летят в легочные артерии, застревают где-то там и вызывают тромбоэмболию легочных артерий. А вот это уже смерть. И мат-перемат дежурного реаниматолога, когда он слышит выражение «ТЭЛА поступает».
Остальную часть его диагноза можно пропустить. Сейчас важно ему катетером выпустить мочу…
Катетер не проходит. Я малость злюсь, надеваю катетер на металлический проводник. Не проходит. Я понимаю, что надо готовить троакарную цистостомию, операцию, при которой в мочевой пузырь вставляют трубку. Но я беру цистоскоп и пытаюсь провести хотя бы мочеточниковый, самый тонкий катетер. Цистоскоп упирается в непреодолимое препятствие. Я глазом вижу, что мочеиспускательный канал заканчивается слепо, некуда уткнуться. Рак превратил простату в камень и не пропускает ничего… Гидроудар идет обратно, то есть не проникает даже вода… Ладно, где наша не пропадала, готовлю троакарную цистостомию. Новокаином обезболиваем зону, где должен пройти троакар (это такая полая трубочка с заостренным концом), выполняем маленький разрез, вводим троакар, толкаем поглубже трубочку, вынимаем троакар, фиксируем трубочку к коже. Вот и все… А в центрах по типу наших делаются еще рентген и УЗИ-контроль. Делаю. Все нормально.
До трех часов ночи наблюдаю больного в отделении. Не кровит.
Телефонный звонок:
— Доктор, срочно! Больному плохо!
Бегу.
Ноги в кеды, взгляд на часы — шесть тридцать. Чувство сожаления по поводу потерянного часа сна, бег.
Больной сидит… В цистостомическом мешке — кровь. Чистая кровь, с умеренными сгустками… Бледный, холодный пот, пульс част и сбивается… Давление падает… Не к месту вспоминается пост коллеги, где был такой окрик: «Ответственный дежурный, в шоковый зал реанимации!» Но нет у нас шокового зала реанимации, мы — плановое учреждение… Да и звать самого себя к больному как-то глупо.
— Анестов сюда. Дежурного терапевта. Срочно готовьте плазму, совместите четыре единицы крови. Операционную!
— Четыре?
— Да, он литр потерял.
— Тогда единицы хватит…
— Он еще потеряет, ДВС в ходу… — В нефростомическом мешке те же сгустки. ДВС — синдром диссеминированного внутрисосудистого свертывания — это хабах. Это хуже, чем хабах. Это… Впрочем, не будем ругаться, больница этого не любит. Больница — как татами, ее уважать надо.
В это время появляется зав. отделением. Ну, слава богу.
Реанимация, промывание пузыря, одномоментно работают анесты (анестезиологи-реаниматологи): подогревается плазма, струйно вводится эритроцитарная масса…
— Надо оперировать.
— ДВС в ходу… Он будет кровить, а мы не остановим.
— Откуда он кровит-то? — это я задаю малость истеричный вопрос, потому что трубка стоит правильно, потому что сразу после цистостомии он не кровил, клянусь бородой моего отца!
— Диланян, это ДВС. Он так кровит не из большого сосуда. Нефростома стоит правильно, — говорит Клирашев как-то тихо, мол, не психуй.
— В общем, я восстанавливаю ОЦК, налаживаю систему промывки, там посмотрим, — Лаффиуллин безуспешно пытается запихнуть-таки катетер.
— Давай. Пока общий анализ крови, биохимию, коагулограмму, анализ из стом…
— Твою мать! — ругается Лаффиуллин. — Ложный ход сделал!
— Ничего. Вынимай проводник, смотри, хоть в пузырь попал?
— В пузырь, — облегченно улыбается Лаффиуллин. — Можно систему наладить.
— Езжай домой, Диланян. Нормально все будет. — Клирашев смотрит на меня, молча берет меня за плечо и выпроваживает в курилку. — Дай сигаретку.
— Вы же не курите?
— Дай, тебе говорю… — Закуривает.
— Диланян. Ты врач. Ты печатаешься в Европе, делаешь хорошие операции. Но запомни на всю оставшуюся жизнь: ты будешь их оперировать, а они будут умирать. Ты будешь все делать правильно, а они будут кровить. Ты назначишь все правильно, по протоколам, а они не среагируют на твое лечение. В одном случае из тысячи ты ничего не сможешь сделать. Учись отпускать их.
— Но…
— Диланян. У него заболевания, не совместимые с жизнью. Он протянет максимум месяц. Это терминальный рак. Не трогай его, слышишь? Дай ему умереть.
— Не моими руками. — Тушу сигарету, выхожу.
— Поезжай домой…
— Нет.
Реанимация. Гемоглобин падает… Промывная система не работает… Он так же кровит… Дежурный хирург принимает очередной аппендицит, со скучным лицом заказывает операционную…
Я слоняюсь поблизости от реанимации. Пациент еще в сознании. В очередной раз подхожу к нему.
— Вот видите, Оганес Эдуардович, до чего меня довели простым катетером? — улыбается он. Говорит с трудом, уже началась одышка. Крови мало, кислорода не хватает, мозг отдает приказ дышать чаще…
Я стою и понимаю, что на моих глазах умирает человек. Умирает с улыбкой, он смирился с этой мыслью… Но ему все равно чертовски хочется жить…
— Скажите, пусть мне снотворное сделают, — просит он. — А то до утра не засну…
«Милый, ты до утра не…» — Хорошо, что мысль остается невысказанной.
Сейчас, вот сейчас начнут пищать датчики. Начнут закрываться глаза… Будет белесая пленка на них, будут хрипы… Датчики начнут сходить с ума. Потом остановится сердце и загорится желто-красная лампа с противным, переходящим в чуть слышный ультразвук воем… Сейчас, сейчас… Анест толкнет меня, для порядку пару раз долбанет его током, потом пойдет покурить. И откроется счет в моем личном кладбище. Ведь он после моей операции закровил…
Анест толкает:
— Диланян, гемоглобин держится.
— Сколько?
— Семьдесят. Уже час.
— Но мне же запретили трогать его…
— Оперблок! Готовьтесь, ревизия мочевого пузыря!
— Через полчаса, — равнодушно зевает медсестра.
— Я через пять минут начну делать операцию на каталке.
— Поняла…
Ревизия мочевого пузыря. Разрез, открывается пузырь. Ни одной крупной ветки… Моя цистостома наложена правильно, классически, ход ее прямой… Диффузно кровит стенка мочевого пузыря рядом с точкой прохождения троакара…
Грубый, очень грубый шов. Остановить во что бы то ни стало! Иначе… Иначе он умрет.
Останавливаю. Сверху в пузырь устанавливаю еще одну, гораздо более толстую трубку. Контролирую кровотечение. Выхожу сухим настолько, насколько я не выхожу из плановых операций.
— Эй, что ты там сделал? — Анест шокировано смотрит на меня.
— Что такое?
— Гемоглобин растет! Через полчаса после того, как ты закончил!
— Ну, льете же кровь?
— Да хрен с гемоглобином! ДВС прекратился!
— Так быстро?
— Ага…
Сон. Несмотря на усталость — беспокойный и поверхностный больничный сон.
— …Известного конференции пациента ночью экстренно прооперировали, произвели ревизию мочевого пузыря, ушили стенки, остановили кровотечение. К утру состояние тяжелое, с положительной динамикой крови. ДВС прекратился.
В зале наступает гробовая тишина.
— Кто прооперировал? — тихо, как бы нехотя, роняет слова Клирашев.
— Диланян.
— Сделал-таки, — хмыкает Клирашев.
Я обреченно жду расстрела.
— Молодец. А теперь встал и пошел на хер отсюда. Через час я позвоню тебе домой. Чтоб сам взял трубку.
Я улыбаюсь. В конференц-зале смешки.
— Чего сидишь? Пошел на хер отсюда, тебе сказали…
С Клирашевым шутить нельзя, расстреляет. Я встаю и… домой… Дома хорошо…
Я тебя сегодня выписал, острая задержка. Я выписал тебя, как мы пишем, «с улучшением». После всей эпопеи я тебя стабилизировал и выписал. Ты ходишь сам, хоть и с двумя мешками. Онкологи говорят, что пойдут на вторую лучевую. Что будут продолжать твою терапию. А они так говорят, только если видят, что ты проживешь еще хотя бы полгода.
Ты не умер от моей руки. Я тебя выписал…
Надо отметить, что я довольно психически устойчивый человек.
Но, поверьте, иногда происходят события, которые срывают мозг.
Итак, консультативный прием. То есть ко мне записаны человек пятнадцать, а то и двадцать.
— Оганес Эдуардович, к вам просится женщина, без записи, говорит, что на пять минут.
— Знаем мы эти пять минут, — привычно бурчу я. — Ладно, пригласи.
Заходит женщина. Довольно миловидная, лет пятидесяти.
— Здравствуйте, — говорит, — Оганес Эдуардович, миленький!
— Здравствуйте, проходите. — Где бы я мог слышать этот голос, а?
— Я на секундочку. Показать!
— Давайте…
И тут женщина… Нет, поймите меня правильно, я не для этого специальность «урология» выбирал… Женщина быстрым движением стягивает с себя брюки, снимает трусы и… начинает хохотать. Явно притворно хохотать. Потом ее пробирает приступ кашля. Такое ощущение, что приступ тоже какой-то наигранный, что ли… Потом женщина умолкает, надевает трусы, брюки и с серьезным выражением лица говорит:
— Видели? А ведь пузырь полный!
С этими словами она достает из пакета… коробку моего любимого торта!
— Спасибо вам, доктор!
Нет, вы не подумайте, я умею не показывать эмоции. На лице ни один мускул не дрогнул. В смысле — не дрогнула жевательная мышца, дабы закрыть рот. И очень зря она не дрогнула. Немигающий доктор с открытым ртом — это как-то… Несолидно, что ли.
— Отлично, Вера Степановна. Поздравляю в-вас и с-с-себя заодно… Покажитесь через год, ладно? Не пропадайте.
— На операцию подготовлена женщина пятидесяти лет с диагнозом «Стрессовое недержание мочи, десоциализация, депрессия…»
— Оганес Эдуардович, к вам на прием графиня N.
— А, да. Зовите.
— Добрый день, князь!
Старушечий голос абсолютно не гармонирует с потрясающей внешностью истинного потомка императора. На первый взгляд ей не дашь больше пятидесяти. На деле — под девяносто.
— Здравствуйте, графиня. — Я чуть-чуть тушуюсь, делаю неуклюжую попытку поклониться. — Мое почтение!
Графиня начинает смеяться. Искренне, просто ухохатывается. Достает платок (Бог мой, платок с вензелем!), аккуратно промокает глаза.
— Дорогой мой доктор! Вы очаровательны! Но никогда более не выражайте женщине почтение! Это означает, что вы не восхищены ее ослепляющей красотой!
— Ну, собственно, это и явилось причиной моего замешательства, графиня! — выкручиваюсь я и улыбаюсь. — Что вас ко мне привело?
Диагноз ее широкого интереса не представляет, посему не будем оглашать. Скажем только, что жалобы ее вынудили меня сделать гинекологический осмотр.
Осматриваю. То, что вижу, мне очень не нравится. Ну, совсем не нравится!
— Дорогой мой доктор! — В глазах ее веселые, я бы сказал, озорные огоньки. — А вы большой оригинал!
— А? Да, графиня? — Меня все еще тревожит то, что я увидел, посему я не улыбаюсь.
— Вы первый мужчина, который при взгляде туда не сияет лицом. И даже более того, хмурится!
В больнице у меня спрашивают про ведущего хирурга (он опаздывает на конференцию, интересуется новенькая медсестра, профиль больницы — акушерство-гинекология). Я по старой московской привычке говорю, он, мол, опаздывает, к нему приехала Рима Пуденда[3] (очень, очень старая шутка, еще с советских времен… Ну не знал я, не предполагал, что медсестра в акушерстве на это купится).
— А кто это?
— Министр здравоохранения Латвии, ее все знают.
Доклад. Главный врач:
— А где Закарян?
Медсестра:
— К нему приехала Рима Пуденда, он опоздает… (При этом вид у нее такой — мол, кто не знает Риму Пуденду?)
Хохочет весь конференц-зал.
Главный врач:
— Кто же тебе, детка, такое передал? Неужели сам Закарян позвонил?
— Нет… — полная растерянность на лице. — Доктор Диланян сказал…
— Ох уж мне эти урологи!
Пять часов утра. Почти что закончена громадная выписка пациента, которого, по сути, и не надо было класть в урологический стационар. Склеивая между собой двенадцать пленок его электрокардиограмм, я невольно вспомнил свое хождение на тринадцатый этаж (ЭКГ, как не сложно догадаться).
Злая и угрюмая женщина в военкомате г. Волоколамска исподлобья посмотрела на меня и сказала: «Без ЭКГ вы здесь — никто. Никаких документов я вам не выдам».
Ладно, бог с тобой.
Приехав на следующее утро на работу, переделав кучу дел, перенервничав чуть более обычного, поднялся я на тринадцатый этаж. Подошел к медсестре и спросил: «А не сделаете ли вы мне ЭКГ?» Глаза ее резко расширились, и в них можно было прочитать тревогу и немой вопрос: «Что же беспокоит столь юного отрока?»
— Да так… Диспансеризация… Военкомат и все такое…
— Ложитесь на кушетку, доктор. Возьмите чистую простыню.
— Хи-хи-и-и, ой, щекотно, не могу…
Наконец пленка распечатана, и я, все еще хихикая, одеваюсь.
Достаю из кармана сто рублей, на что сразу же получаю:
— Немедленно. Уберите. В карман. (Пауза.) В свой карман, разумеется…
— Спасибо.
— Сейчас доктор посмотрит.
— Да я уж сам… как-нибудь… (С некоторым смущением, ибо доктора отрывать от работы — для него эвон сколько пленок заготовлено… и это только за вторую половину сегодняшнего дня — не хочется, а написать «Патологических изменений на ЭКГ не выявлено» я и сам смогу.)
— Нет. Мне вот это не нравится. С чего это тут так вот? А? Доктор?
— Э-э-э… М-м-м… Знаете, что такое двойное слепое исследование? Это когда хирург и уролог вместе анализируют ЭКГ.
— А, ну да, ну да. — Улыбается. Как-то жалостливо улыбается. Я начинаю нервничать.
— Веньямин Алексеевич! Тут доктор из урологии. Посмотрите ЭКГ по cito?
— Ага. Заходите. Садитесь. Если курите, курите.
Закуриваю. С наслаждением затягиваюсь, втайне завидуя ему. Он-то может курить в кабинете, а мне приходится для этого улучить минутку и сбежать в санитарку. Неудобно, черт побери.
— Та-а-а-ак… анаболики не принимали? Стероиды? М-м-м… Нет, говорите? А что беспокоит? Ничего? Ну да, ну да…
Его тон мне совершенно не нравится, равно как и резкая перемена выражения его уставших красных глаз.
Он хмурится:
Нервы ни к черту… (Это он верно подметил, думаю я, отдохнуть надо капитально.)
Он берет штангенциркуль, что-то долго измеряет… Хмурится… Хмурится… Сейчас огласит приговор… Нет, берет лупу… Манипулирует…
— Ничего не беспокоит, говорите? Боли там в области сердца? Потливость рук? Плохой сон? Может, он гриппом болел? (О ком он, черт побери, говорит? Это же моя ЭКГ. Но молчу, возраст не позволяет перебить его.)
— М-да, покалывание в области миокарда, да? Ясно…
Мне не нравится эта пауза. Я уже серьезно нервничаю.
— Миокардит, батенька. Процентов на девяносто пять — миокардит.
Он внимательно смотрит на меня. Голову на отсечение, ни один мускул на лице у меня не дрогнул.
— М-м-м… Так-с… А это, случаем, не ваша ЭКГ? Ваша? А я думал — из отделения… М-да. Дайте сигаретку… О! Каждый день такие курите? Каждый час даже?
В голосе почему-то нотки уважения. Почему — не пойму.
— Что ж, батенька… Не переживайте. Надо ФКГ сделать, ЭхоКГ, холтеровское мониторирование… Приходите каждый день, посмотрим в динамике… А что заставило обратиться? Военкомат… Эх, мать их… Ладно. С нашей стороны ни в чем отказа не будет.
Он явно в замешательстве. Он не знает, что же мне сказать. Ему неловко, хотя голову на отгрыз, он сто раз на дню оглашает диагноз. К нему приходит вся Московская область с неясными ЭКГ. Он профессионал. Но ему неловко.
— Вам больничный выписать? Дней на десять? Нет? Отдохните, батенька, отвлекитесь. Гробите же себя. Нервы ни к черту…
Он умолкает. Мне немного грустно, немного смешно… Я встаю.
— Спасибо вам, — улыбаюсь широко, даже как-то по-дружески. — Спасибо. Я приду.
— Ага, ага…
Вдруг я замечаю, что он — старик-горемыка. Сгорбленный весь такой… Мне его немножечко жаль. Я испортил ему весь день. Улыбаюсь вновь, мол, ничего, все будет путем. Оставляю ему свои сигареты. Ухожу.
Вообще дежурство — это особая статья в жизни врача. Ты его любишь и ненавидишь, ты скучаешь по нему и проклинаешь его…
В отделении — ни единого тяжелого больного, кроме дежурного доктора. Он пришел сюда на вторую ночь. Он хочет спать. Впервые в жизни он не спал подряд две ночи, кроме этого, активно работал днем: две нефрэктомии, пиелолитотомия, ассистенция при иссечении олеогранулемы… Двенадцать мелких операций в неотложке… куча историй болезней… Короче, кошмар очей любого хирурга.
Итак, дежурство… Обход. Почечная колика после дробления камня у пожилого мужчины… Купирована…
Сон. Сон в больнице, надо сказать, очень и очень поверхностный… Дежурный доктор где-то в районе четырех часов утра открыл глаза от неясного предчувствия. Понял, что вот-вот в дежурную комнату зайдет больной. Но, пока он не зашел, можно лежать. Больной (пожилой мужчина) заходит… Заходит без стука, очень тихо и медленно открывая дверь. У дежурного доктора глаза полуоткрыты, он с интересом наблюдает за этой картиной… Больной подходит к доктору, прислушивается, держится за поясницу. Наклоняется. Внимательно оглядывает дежурного доктора… И как заорет:
— О-о-о-ой, как почка болит… О-о-о-ой, помогите!
Доктор вскакивает… Молча, ибо понимает, что угроза отлучить от церкви данного больного никакого впечатления на него не произведет, осматривает его, делает укол в вену… (Отступление: если дежурный доктор хочет хороших отношений с медсестрами, то он их ночью ни за что не разбудит. За это сестры будут его боготворить и очень-очень-очень облегчат ему жизнь.)
Через четыре дня. Дежурный доктор, наученный горьким опытом, устанавливает перед дверью стул, чтобы при открытии было больше шума. Четыре часа. Доктор спит… Спит на редкость спокойно… Вдруг сон его прерывается мощным спазмом брюшных мышц и бицепсов… Ибо мозг, почувствовав угрозу, импульсивно группирует тело, защищая его… от летящего на него стула. Нет, господа, вы не подумайте… Стулья пока не научились летать сами по себе. Просто тот же пожилой больной на сей раз резко попытался ворваться в дежурную комнату… Он, бедняга, терпеть не может больше, осколок камня встал в простатической части уретры и не дает ему мочиться…
Потирая ушибленную проклятым стулом правую руку, дежурный доктор встает и молча (ибо понимает, что угроза отлучения от церкви лечащего врача, оставившего «роженицу» на его голову, на больного не произведет ни малейшего впечатления) завозит больного в цистоскопическую, убирает камень, оставляет записку медсестрам с просьбой убраться утром в операционной, идет досыпать…
Доктор счастлив: ему сегодня не надо дежурить. Ему надо лишь выйти из клиники, сесть в машину и доехать до дома… Спать… Утром можно вообще не проснуться, ибо утро будет субботнее… Доктор заходит в пятьсот шестнадцатую палату, в родимую, до боли родную палату, дает наставления больным… На выходе его ждет благообразный старец. У старца красиво уложенные седые волосы, он брит до зеркального блеска, он при галстуке. У старца в руках пакет. Пакет этот протягивается доктору. Доктор присматривается: пациент не его, так с чего же вдруг? Старец заговаривает:
— Доктор, спасибо вам, если бы не вы… Я бы той ночью умер.
Доктор по голосу узнает свой ночной кошмар, вымучивает улыбку, желает ему не болеть больше. Тут старец просит доктора:
— Доктор, дайте мне ваш номер телефона, пожалуйста?
— Зачем? У вас есть лечащий доктор, с ним и свяжетесь…
Больной улыбается:
— ДОКТОР, Я ВАМ ПОСЛЕЗАВТРА В ЧЕТЫРЕ УТРА ПОЗВОНЮ…
В пакете была бутылка коньяка «Мартель VSOP» и сто долларов…
Но не все дежурства одинаково полезны! Ибо после некоторых рождаются такие рассказы…
Не буду я больше брать книги на дежурства, не возьму и журналы. КПК дома оставлю… Ибо бесполезно…
В шесть вечера в отделении появились две докторицы. Молодые, красивые, явно ординаторы первого года. Попытался угадать, с какой кафедры. Терапия? Нет, фонендоскопа нету. Хирургия? Не-е-е… Какой хирург во время дежурства будет в обычной одежде с небрежно накинутым халатиком? А никакой. Видать, гематологи? Нет, слишком богато одеты. Хм-м… Массаракш! Завры караваном!
— Здравствуйте, госпожи дерматологи!
Хлоп ресницами. Синхронно хлопают две пары ресниц. Хлоп-хлоп. Длинные, триста процентов объема!
— А с чего вы взяли, что мы дерматологи?
— Интуиция, девушки, интуиция.
— А-а-а, м-м-м…
— Так в чем проблема?
— Не поможете катетер поставить?
— А что, не проходит?
— Да нет, просто катетера нет в отделении.
Кто знал, кто мог предположить, что продолжением сего невинного разговора станут ужас и кошмар.
— О'кей. Пойдемте.
Идем по подвалу.
— Расскажите о больном (вопрос задан, лишь чтобы поддержать разговор. Я же и так все увижу).
— Экстренное поступление.
— Экстренное? В кожу?
— Ага. Агранулоцитоз у него.
Массаракш. Завры караваном! Тридцать три раза массаракш!!!
— Так, стоп, девчонки. Ничего не путаете? Агранулоцитоз — это гематологи. А точнее — реаниматоры.
— Не берет его реанимация…
— Так. Поподробнее.
Рассказ получился довольный сбивчивый и неясный.
Пациент Коромыслоглазов (это я всегда такую фамилию придумываю для пациентов, о ком рассказать надо. Истинную фамилию же не будешь публиковать… Тайна медицинская, понимаешь). 1937 года рождения. Болел псориатическим полиартритом. Принимал «Метотрексат» (Тридцать три раза массаракш и завры караваном! Твайу мать! Это же пахнет уже вовсе не аденомой, а острой почечной недостаточностью!!!), как результат — агранулоцитоз, токсидермия. Слезает и кровит вся кожа. Вот почему он в коже. Но я чего-то не понимаю.
— А кто дежурит сегодня?
— А. Е.
А-а-а, давняя знакомая. Отличный доктор, классный человек и прекрасная женщина. О'кей, ей помочь всегда приятно. У нее в запасе наверняка кофе найдется.
Доходим.
В сборе вся команда дерматологов.
Осматриваю больного. Кровит всей кожей. Незаметно, неинтенсивно, но кровит. Перкутирую пузырь, полный.
— Можете помочиться?
— Он два дня ничего не ел, не пил… Мочился в последний раз утром в семь… Я жена…
— Ладно.
Ставлю катетер. 450 мл концентрированной мочи. Мочеприемника нет. Ну, как известно, нужда — мать разума. Использую перчатку в качестве мочеприемника.
Иду писать. Приглашают на консилиум. Где-то минут пятнадцать молча слушаю.
Подозревается ДВС-синдром. Возможно развитие острой полиорганной (в том числе почечной) недостаточности.
Заведующая хочет, чтобы в отделении была аминокапроновая кислота… Завры караваном…
Подаю голос:
— При ДВС аминокапронку нельзя.
— А что можно?
— Я считаю, что необходимы реанимационные мероприятия. Надо капать полтора литра плазмы, тромбоцитарную массу, он должен получать два вида антибиотиков: «Тиенам» и «Ванкомицин». Его надо переводить как минимум в реанимацию, как максимум — в «Склиф» в асептическую палату. Также сейчас его надо раскапать.
— Больно вы умный.
— Давайте не будем переходить на личности.
— Реаниматоры отказываются. Говорят: нет жизнеугрожающего состояния.
Завры караваном… Массаракш…
— Он получает «Цефезол», глюкозу с инсулином, «Децинон». Полагаете, это адекватное лечение?
— Если вы (каждое слово чеканится, будто я ей экзамен сдаю и проваливаюсь) считаете себя таким умным, напишите назначения. И не только напишите, но и попытайтесь получить все то, что назначите.
— Историю.
Вывожу красивым почерком… Когда я злюсь, почерк до безобразия красивый, почти каллиграфический.
Состояние крайне тяжелое, бла-бла-бла…
Рекомендовано:
1. Перевод в реанимацию. Экстренно. Асептическая палата.
2. Установка двух центральных катетеров.
3. «Тиенам» 1000 мг внутривенно капельно каждые восемь часов (инфузия не быстрее 30 минут!).
4. «Ванкомицин» 1000 мг внутривенно капельно каждые восемь часов (инфузия не быстрее 60 минут!).
5. Sol. Glucosae 5 % — 400,0. Insulini — 4 Ед. внутривенно капельно.
6. Свежезамороженная плазма 1500 мл внутривенно капельно.
7. Контроль креатинина каждый час.
8. Контроль электролитов каждый час.
9. Sol. Euphyllini 2,4 % — 10,0 внутривенно струйно медленно (в течение 5 минут).
10. Sol. Prednisolone 75 mg — 3,0 внутривенно струйно.
10. Динамический контроль диуреза.
11. Общий анализ крови каждые 3 часа.
Ставлю подпись.
— А теперь попытайтесь достать все это.
Звоню в трансфузию. Плазму не дают. Суки. Завры караваном!
— Очень хорошо. Я сейчас в присутствии трех докторов составлю и подпишу акт вашего отказа. Пять человек подпишутся из различных отделений.
— Присылайте сестру… Выдам литр…
Звоню в аптеку.
— «Тиенам»? «Ванкомицин»? Молодой человек, вы бы опохмелились перед звонком…
— Очень хорошо. Я сейчас в присутствии…
— Присылаем лекарства.
Звоню в ЭКГ:
— Экстренно ЭКГ в кожу.
— Через полчасика буду.
— Вашу мать! Вы будете здесь через три минуты или я вас лично на дерево загоню!
Почему на дерево?? При чем тут дерево?
— Уже бегу.
Звоню в реанимацию:
— Забирайте больного.
— Ни хера. Он не реанимационный.
— Если вас здесь не будет через пять минут, я отлучу вас от церкви!
Опять непонятно… при чем тут церковь?
— Ладно, иду…
Короче, к одиннадцати часам вечера больной был в реанимации…
Но все равно к утру погиб…
Пусто все. Грустно…
Рассказать, как до этого в отделение поступила девочка с острым пиелонефритом? А как через полчасика после поступления у пациента был анафилактический шок со всеми прелестями на физрастворе? А как пришел сам главврач и сказал, что за урологией числится большой начальник, которого положили в люкс-палату в хирургии? Или что строитель будил меня трижды с почечной коликой? Все потому, что боялся внутривенного укола…
А сколько бумажной работы было…
А еще я не успел посмотреть сериал «Скорая помощь»…
Надо отметить, что я часто сплю в пижаме. Ну, нравится мне. Ну, не люблю я мерзнуть. И потно-липким тоже спать не люблю. Мешает это мне. Но тут есть один парадокс. Брутальность не позволяет мне самому покупать себе пижамы. Посему их покупает мама… Ну, а каждый из нас для своей мамы — это в любом случае маленький ребенок.
Результат: у меня есть летняя пижама. Очень хорошая. Но на ней… нарисованы веселые и сонные слоники. Ну, что ты будешь делать…
Ереван. Весна. Ночь. Спокойный сон обрывается звонком телефона. Звонит сестра.
— Ов, папе плохо, — голос сестры срывается на плач.
— А? Что? Почему плохо? Где плохо? Что болит? Я сейчас приеду.
— Он уже сознание теряет от… от… от… — Понять ничего невозможно, в трубке — сдержанные рыдания.
— Еду.
А вот теперь представьте себе тушку в 102 кг, которая, как колобок, срывается с места, в три часа ночи бежит вон из дома, захватив довольно обширную аптечку.
— Братан! — кричит тушка шоферу. — Отцу плохо, рви в Массив.
Следующие пять минут, которые потребовались водителю, дабы доставить тушку из Касьяна в Массив, слились в один сплошной гудок. Тушка роется в карманах штанов, достает пять тысяч драмов, выпрыгивает на ходу из машины, бросая водителю: «Жди!», и влетает в квартиру отца. На этаже никто не спит, человек пять с мобильников звонят разным врачам, кричат в трубку: «Будите профессора Ананикяна, академика Агаджаняна, позвоните в Нью-Йорк Араму Аристагесовичу, человеку очень плохо».
Появление сына было встречено гулом облегчения и… странными взглядами. Отец буквально ходит по потолку, громко стонет, периодически падая на кровать, и, как завзятый наркоман, умоляет дать ему морфий. Тушка Диланяна подходит к отцу, оценивает на взгляд его состояние и слегка бьет по пояснице справа, дабы удостовериться в верности своего диагноза. Лучше было ему этого не делать, ибо в результате Диланян-старший страшно закричал, выбежал из квартиры и начал убежденно доказывать всем испуганным соседям, что Диланян-младший является прямым потомком Самвела (Примечание: Самвел — историческая личность, убил отца и мать за предательство родины.), желает смерти родному отцу, дабы стать единоличным владельцем машины Диланяна-старшего. (Примечание: «Волга-21» в состоянии «если сильно толкнете, то, может быть, сдвинете с места… Но не остановите.»)
Тушка Диланяна-младшего, привыкшая к похожим эпизодам, терпеливо достает сигарету, равнодушно прикуривает и выдает диагноз: «Камень отходит. Ничего страшного, сейчас уколю, все пройдет». Надо сказать, что хитрожопость тушки Диланяна-джуниора не знает границ, и ход этот был, по сути, популистским. Он-то знал, насколько сложно уговорить собственного отца на ма-а-а-а-а-аленький укольчик… Дальше произошел следующий разговор.
— Ты что мне колоть будешь, сын?
— «Баралгин» в вену, «Диклофенак» в мышцу, не поможет — блокаду по Лорин-Эпштейну. Закатай рукав.
— Сначала иглу покажи.
— Вот.
— Если эта штука называется иглой, то, люди честные, объясните мне, что называется шилом?
— Прекрати. Закатай рукав.
— Послушай. Ты врач. Ты же не медсестра. Давай позовем соседку, она работала медсестрой.
Ха. Ха-ха-ха. Я хочу на это посмотреть…
— Давай, — Диланян-джуниор достает вторую сигарету, прикуривает, со смаком вдыхает дым и ждет продолжения событий.
Приходит медсестра. Молодая женщина на сносях, с такими отеками, что ее впору саму класть в больницу. Молча закатывает рукав Диланяна-старшего, долго прицеливается и… Втыкает иглу, судя по реакции болезного, прямо в срединный нерв. Болезный тихо уходит в обморок, успев высказать мысль: «Вахмамаджан, что же с детьми будет».
Тушка Диланяна-младшего начинает злиться. Ласково отодвигает мегатонную гестозницу-медсестру, в мыслях кроет матом Атанеса Диланяна, первородного князя Гориса, молча достает нашатырный спирт и дает отцу понюхать. Отец приходит в себя. Окружающую его толпу он воспринимает как дорогих гостей, непонимающе смотрит на них, делает пригласительный жест и говорит:
— Проходите, садитесь, попейте кофе, сейчас обед будет готов.
— Отец, ложись, а? А вы, любезные и уважаемые дорогие гости, можете быть свободны.
Тонометр, давление — уже норма, внутривенно «Баралгин», внутримышечно «Диклофенак», две таблетки «Но-шпы», «Омник»… Приступ боли купирован.
— Пойду таксиста отпущу, он меня там ждет…
— Братан, спасибо тебе большое, все хорошо, зайди попей кофе, потом можешь поехать.
— Послушай… Можно я тебе один вопрос задам? — водитель такси мнется, пугливо озираясь по сторонам.
— Давай.
— Скажи мне, ты же ведь врач?
— Ну да.
— Вот ты такой достойный сын такого достойного отца (не удивляйтесь, за те полчаса, пока он стоял у подъезда и курил, он успел узнать все семейные тайны Диланяна, включая историю с форелью в трусах)…
— Ну…
— Скажи мне, я, повидавший жизнь человек… — Выражение лица водителя указывает на то, что он крайне стойкий человек и вполне может стерпеть жестокие удары судьбы, как было неоднократно.
— Что сказать-то? — Диланяну уже начинает надоедать этот непонятный разговор.
— Ты же ведь не из этих?
— Из каких?
— Ну, ты же не… Ты только не обижайся, ты же не гомик? — На лице водителя нарисованы тревога и искреннее волнение.
— С чего вдруг такой вопрос? — удивился Диланян-младший.
— Ну… Зачем ты носишь… такую… педерастическую майку? — осуждение в голосе таксиста смешалось с обидой за честь армянского народа.
…Только тут Диланян-джуниор заметил, что в штанах-то он нормальных… А с так называемой «майки» таксисту подмигивают десятки маленьких, сонных и веселых слоников…
— …Отец. Вот скажи мне, зачем всем про это рассказывать?
— Ты что, сына? Это же смешно!
— Пап. Как бы тебе это объяснить… Это смешно в семейном кругу…
— Да? Ну ладно. Не буду рассказывать…
Этот разговор происходит с завидной регулярностью. Старший сын среднего сына князя Диланяна, у чьего старшего сына нет сыновей, постоянно говорит среднему сыну князя Диланяна, что он уже не маленький ребенок и не надо каждому встречному и поперечному рассказывать эту историю…
— Ов, ну я тебя очень прошу. Ну, у Тошки сын родился. Мы в твою честь праздник организовали!
— Слушай, почему в мою честь? При чем тут вообще я?
— Ну, ты же его оперировал! У него же почти два года жена не могла забеременеть!
— Грант, послушай меня. Если бы вы Тошу еще три года возили по бабкам и знахарям, которые заставляли бы его мазать член медом с орехами, то у него бы и сейчас детей не было. Варикоцеле, знаешь ли, безразлично к меду. Варикоцеле нож любит, — Диланян-младший находился в состоянии повышенной лютости, и ему нужно было сорваться. Грант попал как раз под руку.
— Овик. Я тебя очень прошу. Будут все мои друзья. Я всем рассказал про тебя! Папа твой будет!
— И ты думаешь, что мне интересен этот жхор?[4]
— Ов, ну пожалуйста…
— Ладно, но я припозднюсь. Ты когда начинаешь?
— Без тебя не сядем.
— Грант, прекрати. Когда всех позвал?
— Ну, часам к семи.
— Буду к девяти.
— Лады.
К девяти вечера следующего дня Диланян-младший, истинный князь, взял бутылку коньяка, налитого в день рождения Гранта-маленького (традиционный символический подарок, открывается к свадьбе или к рождению сына), и поплелся в дом Гранта.
— Вах, Овик-джан! Надежда и будущее Армении! Мира! Вселенной! Заходи! — Грант, открывший дверь, уже не мог фокусировать взгляд. Но ноги его еще держали.
— Дорогие гости! Прибыл сам лично будущий президент Армении! (Примечание: Диланян-младший доживет когда-нибудь до лысых волос, но так и не поймет. Почему-то наличествующего президента терпеть не могут все. И бывшего терпеть не могли. И будущих тоже не смогут. Но желают своим близким, чтобы те стали президентами. Откуда это?)
— Пусть моя нога войдет добром в этот дом, — улыбнулся Диланян-младший, — а этот коньяк, налитый позавчера в бутылку и запечатанный именным сургучом коньячного завода, откроется в день рождения твоего правнука, Грант! Дай бог тебе многих внуков, здоровья твоей семье, благосостояния и счастья твоему очагу!
— Спасибо тебе, дорогой. Заходи. Знакомься.
Дальше шло перечисление разных невыговариваемых имен, занимаемых ими должностей и, естественно, выражалась гордость за должности этих людей. Вот этот, мол, известный прокурор, тот — глава управы, этот… Ну, этот преступник, но скоро начнет работать… Во-о-он тот дядька сидел за убийство своей жены, а этот, рядом с ним сидит, его адвокат. Видишь того дядю? Это известнейший на весь мир музыкант, лауреат многих премий. Да, да, вон тот, слева от прокурора.
— Грант, это вообще-то мой отец, — Диланян-младший посмотрел на Гранта и понял, что в его спирту следов крови уже не осталось.
— Да? Кхм. Это вообще-то двоюродный брат моей жены, — удивился Грант.
— Что не мешает ему быть моим отцом, — заключил Диланян-младший.
пел в динамиках Бока… Все было как обычно: тосты, поздравления…
— Я хочу выпить! Я хочу выпить за спасителя моего единственного сына! За эксклюзивного врача, за человека, который…
— Счастья! Пусть твои руки будут зелеными!
— Профессиональных удач!
— …Братан, вот ты же врач, да? У меня на члене…
Диланян-старший сидел с гордой улыбкой на губах. Он раскатывал эту улыбку, он наслаждался этим моментом — по его мнению, это был момент триумфа его сына. Его старшего сына. Он не замечал отчаяния и злобы на лице Диланяна, которого достали эти пьяные чучмеки, которому хотелось к себе в больницу, где было тихо и спокойно, лишь стоны больных нарушали тишину.
— А вот хотите, я вам расскажу, каким он был гениальным в детстве? — придав голосу таинственный оттенок, приготовился опозорить сына Диланян-старший. По лицу Диланяна-младшего прошла болезненная судорога.
— …Так вот! Мой сын однажды поймал форель! И поймал на озере Севан! Мы были на рыбалке, и он поймал форель! — Лицо отца Диланяна выражало торжественность. Грант выключил магнитофон. Сорок человек превратились в слуховую трубу.
Пауза. Даже Станиславский гордился бы этой паузой. Сорок человек превратились в один глаз и, затаив дыхание, ждали, что же скажет Диланян-старший дальше. Один из самых младших чиновников не выдержал.
— Кх-кх, — кашлянул он. — И что? Я тоже ловил форелей на Севане!
— Ну, во-первых, — бросил на чиновника уничижающий взгляд Диланян-старший, — ему было пять лет. Во-вторых, он поймал форель на хлеб!
— ???
— Форель — это хищник. Форель не кушает хлеб. Она кушает только червяков, — терпеливо объяснял Диланян-старший, — кусочки кровавого мяса иногда кушает…
— Ну да…
— Ну, так мы поехали на Севан… Несколько друзей с детьми. Мой был самый старший и начитанный! Он умел читать уже в три года, представляете? И ему было неинтересно играть в глупые игры малых детей. Он подошел ко мне и потребовал, чтобы я сделал ему удочку! — Диланян-старший надул губы и щеки, нахмурил брови и проговорил обиженным детским басом: «Папа! Жделай мне удочку лыбу поймать!» Ну, я и сделал… Нацепил на крючок кусок хлеба и забросил. Сын сел и внимательно наблюдал за поплавком. И поймал форель! Подошел ко мне и сказал — Диланян-старший опять надул щеки: «Папа! Я поймал лыбу! Буду иглать с лыбой и учить ее говолить!»
Я вырыл ямку на берегу, она наполнилась водой, и сын запустил туда эту рыбу… Прошло некоторое время, ко мне опять подошел сын и спросил, что мы будем делать с рыбой… Ну, я и сказал, что будем делать шашлык… Когда уже угли были готовы, я подошел к ямке и увидел, что рыбы там нет! «Сын, где рыба?» — спросил я. «Не жнаю, ха-хааааахаххха-хахахахахааааа», — засмеялся сын. И тут я посмотрел на его трусы. И опешил! В трусах у сына было что-то большое! Огромное не только для маленького мальчика, но даже, не постесняюсь признаться, для меня!..Оказалось, вот этот хулиган, — Диланян-старший ласково потрепал по щеке сына, который сидел красный и не знал, куда деть глаза, — спрятал рыбу в трусы, чтобы мы не съели ее…
С тех самых детских пор Диланян-младший не ест форель. И если отец зовет его на рыбный стол, он в панике убегает в какую-нибудь скоропомощную больницу и просится на ассистенцию на любую, даже самую пустяковую операцию.
И вспомнилась мне феерическая история… И да будет эта история встречена благочестивыми комментами, множественным персотрясанием и одним возлежанием с отроковицей…
Года полтора назад. Армения, Ереван. Тигран. Уролог. Коллега.
Человек настолько же прекрасной души, насколько ужасной неблагообразной наружности.
Представьте себе маленького, тощего, востролицего мужчину. С походкой юного Клинта Иствуда. С улыбкой Гуимплена. С носом, подсказывающим, что обезьяна, бывшая его предком, согрешила с горным орлом. Представьте же, что весь двухмиллионный город знает доктора Тиграна и абсолютно все отзываются о нем как о своем лучшем друге. Я не исключение.
Так вот. Тигран, получивший медицинское образование и восемь лет оттрубивший у известнейшего профессора, постиг абсолютно все тайны урологии и… не был женат. Ко всему этому добавьте происхождение истинно горное. Причем не просто горное, а именно лорийско-горное.
«Открыли родильный дом». — «Для женщин?»
«Идет дождь». — «На улице?»
Все подобного рода анекдоты придуманы именно про лорийцев. Их доброта, гостеприимство, кристальная наивность и способность любить огромным, громаднейшим сердцем никем и никогда не были поставлены под сомнение.
Именно такой человек встретился мне на пути и именно в гротескно-лорийском варианте.
И он не был женат. К женщинам он предъявлял самые громадные требования. Ум, красота, скромность, происхождение, походка, одежда — все имело значение. Посему до тридцати лет — не сложилось…
И тут вдруг… Да, как в плохих романах: появляется она. Врач. Владеющая пятью иностранными языками. Восхитительно красивая. Умная, талантливая… И тому подобное. Но получившая узкоспециализированное образование в Москве. Соответственно, как говорят в маленькой горной стране, «повидавшая мир». Ибо кто видел Москву, тот видел весь мир.
…И очень уж не хотелось Тиграну ударить в грязь лицом. Все должно было быть на высоте: ухаживания, конфетно-букетный период, блестящие, остроумные шутки… Он поставил себе цель, словом, понравиться этому воздушному существу. (Девушке. Просто девушке. Обычной, смертной девушке. Но что не сделает любовь в сердце тридцатилетнего холостяка…)
— Диланян… — голос Тиграна был необычайно тих, он как будто бы стеснялся.
— Что случилось, родной? — не на шутку встревожился Диланян, впервые за полгода видя этого человека подавленным, без озорных чертиков в смоляно-черных глазах.
— Слушай… Ты же пожил в России…
— Да. Что, нужно что-нибудь оттуда?
— Нет. Мне твой совет нужен, понимаешь…
— Тигран, дорогой, чем я тебе могу помочь? — Тревога в голосе Диланяна достигла апогея, он просто видеть не мог Тиграна таким.
— Понимаешь… Как бы тебе это сказать… Ну, влюбился я в одну фею… Воздушную, прелестную, умную…
— Угу… — Диланян терпеливо слушал излияния души своего друга, которые крутились вокруг таинственной особы. Судя по его словам, эта особь женского пола была сплошным сосудом добродетелей. И про все эти добродетели в подробностях Диланян терпеливо слушал…
— …В общем, — завершил свой любовный спич Тигран, — я назначил ей свидание.
— Ого! Молодец!
— He ухмыляйся ты так плотоядно, я же с чистыми намерениями! — в момент взбесился Тиго. — Я на ней жениться хочу, на свидании будут мой брат Армен и его жена Арусяк!
— Кхм… Не понял… А они тебе зачем? — Диланян давно и безвозвратно был испорчен прекрасным городом, мегаполисом, златоглавой Москвой. Ему было не понять, зачем надо звать на свидание своего старшего брата и его жену.
— Ну пойми ты, у нас так принято! Не могу же я ее сразу позвать одну куда-нибудь! Она же не пойдет!
— Оххх… — этим вздохом Диланян с силой подавил в себе глупый вопрос о причинах, по которым эта прекрасная незнакомка не пойдет одна на свидание. Так же старательно он загнал смех обратно куда-то в бронхи и начал надсадно кашлять.
— Понимаешь, Ов-джан, — несмотря на пустую ординаторскую, перешел на шепот Тигран, — дело в том, что… Ну, она знает жену моего брата, и поэтому я могу на первое свидание позвать ее без родителей!
Диланян продолжал кашлять. В его голове крутилась лишь одна мысль: что он тут делает? Неужто он попал на Сицилию, где взрослую девушку зовут на свидание с родителями?
— Ну, в общем, просьба у меня к тебе такая… Ты, как человек цивилизованный, не горный… Ну ладно, горный, но цивилизованный, — увидев возмущение на лице друга, поправился Тигран. — В общем, ты скажи мне, как мне сделать, чтобы наверняка понравиться ей?
— Ну… Будь самим собой…
— Ты смеешься, да? Ей, огненной фее, нельзя показать мою чабанскую сущность! — страшно испугался Тигран. — О чем ты говоришь?
— Слушай. Она нормальный человек. А тебя не любить невозможно. Тебя обожает весь Ереван с окрестными селениями и дачными участками. Тебя принимают как родного во всех уголках Армении. В чем проблема-то?
— Ну…
— Когда свидание?
— Завтра.
— Вот и отлично! Спокойно пойдешь на это свое свидание. И все будет хорошо! — тепло сказал Диланян, понимая, что в таких делах давать какие-то советы просто неприлично.
Казалось бы, разговор на этом закончился…
Утро. Безмятежное раннее ереванское утро. Почти лето. Тепло. Лепота. Диланян только зашел в ординаторскую, медсестра только принесла горячий ароматный кофе, Диланян только сел, отпил кофе, прикрыл глаза, наслаждаясь… Лучше бы он этого не делал. В смысле — не закрывал бы глаза. Или не открывал бы. Открыл он их на знакомый утренний окрик: «Родной! Доброго света тебе!» — и испытал жутчайший когнитивный диссонанс. Потому что вместо привычных джинсов, майки и страшного лица он увидел…
Лакированные, закрытые наглухо штиблеты. Ослепительно белые носки. Явно синтетические. Штаны. Синие. В тонкую вертикальную полоску. Рубашку. Невозможно голубую рубашку. Галстук. Синий. В полоску горизонтальную. Золотую бляху на галстуке, граммов этак на тридцать. Пиджак… Клубный. Светло-коричневый в зеленую редкую полоску… Ни разу, не летний, почти твидовый. Запихнутый в нагрудный карман кусок ослепительно белой (явно синтетической) ткани, символизирующий платок. Непроницаемо-черные солнцезащитные очки. Китайские. С надписью ReiBin. С золотистой оправой. Голда на пальце граммов этак на тридцать. Полную завершенность картине придавала шевелюра. Гель с эффектом «мокрых волос», довольно редкие волосы Тиграна и безумно старательный человек, причесавший это редким гребешком, создавали эффект «мне только что облизала голову корова со странной болезнью языка под названием „Редкошипастый язык и повышенное слюнеобразование“».
Представили? Смешно вам, да? А вот Диланяну смешно не было. Ему было страшно. Потому что стоящий перед ним человек находился в полной уверенности в своей неотразимости. Нет, он действительно был неотразим. Ибо при традиционных объятиях Диланян задохнулся. Была когда-то такая туалетная вода One man show, помните? Сладковатый, тяжелый, даже приторный аромат, заставляющий задумываться о третьеразрядной кондитерской, где в шоколад добавляют некачественный коньяк. Так вот, оказалось, что по случаю своего первого свидания Тигран открыл подаренную ему на окончание института коробку, вынул оттуда «Вах, дарагой, сами хароши духы тэбэ дарю, да?» и надушился ими. Нет, не надушился. Он ими помылся. Как в анекдоте: «Случаи разные бывают…»
В этот миг Диланян понял, почему его друг так настойчиво просил проконсультировать его по поводу свидания. Также он понял, что пускать в таком виде Тиграна на свидание… Да что там — его в таком виде даже в маршрутку пускать нельзя было! Диланян тяжко вздохнул и начал судорожно вспоминать все номера журнала «XXL», где было написано, как должен одеваться человек на первое свидание… Однако Тиграна задеть очень, ну просто очень не хотелось.
Дождавшись момента, пока тот скинул с себя весь этот ужас и надел операционную форму, Диланян тайком подсмотрел его размеры, довольно скромные для такой огроменной души, во второй раз тяжко вздохнул, попросил медсестер прикрыть его и умчался в бутик Hugo Boss. Но если вы подумали, что Диланян когда-то был миллионером, то вы сильно ошиблись. Диланян там купил всего лишь летнюю рубашку. Зашел в бутик рядом, купил ремень. Простой такой, Petek. Там же приобрел пару нормальных человеческих носков. С ощущением тяжкого греха и с опустевшим кошельком решил он обувь и штаны оставить те, которые были. Выглядели они сущим кошмаром, но Диланян надеялся, что Всевеликая Фея Всея Души Тиграна воспримет это как желание человека капитально постараться ради нее. Последним приобретением был галстук. Нормальный веселый галстук, а не удавка в стиле «У нас сегодня в деревне умерли все. Кроме меня».
Чувствуя себя мамой, Диланян вернулся в больницу. Как раз вовремя. Тигран уже вполне был одет и, страдая рецидивом редкой коровьей болезни, пытался пригладить сбившиеся и прилипшие к хирургической шапке волосы.
— Тигран, сядь. До твоего свидания еще часа три…
— Ну, я хочу выглядеть идеально! Я в жизни не проводил перед зеркалом дольше тридцати секунд!
— А…
— Слушай, как думаешь, надо волосы в носу обрезать?
— Обязательно. А как же! — предмет разговора, по скромному мнению Диланяна, полностью пропитался гелем для волос ввиду того, что Тигран периодически трогал эти разнесчастные волосинки. Складывалось ощущение, что у Тиграна под носом зачатки гитлеровских усов.
— Хорошо… А так, вообще, что скажешь?
— Тебе честно сказать или похвалить? — мрачно бросил Диланян, открывая окно. Находиться в маленькой ординаторской было совершенно невозможно.
— Ну… Мне уже профессор сказал, чтобы я больше не напивался сладкими ликерами, уж лучше водочный перегар, чем этот запах… — смутился Тигран.
— Кхм… Тигран, давай я тебе скажу кое-что, а ты просто подумай, хорошо?
— Давай…
— Вот в этих пакетах — одежда. Давай ты ее примеришь… после того, как пойдешь в душ и изведешь на себя литр хлоргексидина и полкило хозяйственного мыла, хорошо?
Тигран, прочитав в глазах Диланяна мрачную решимость, понуро поплелся в душ. Появился он через полчаса, в белом врачебном халате на голое тело и с сильно заметной… эрекцией.
— Тебя так возбуждает запах хозяйственного мыла? — удивился Диланян.
— Да нет… Просто я тер его, тер… Ты понимаешь, — Диланян никогда не видел Тиграна столь смущенным, — я же в эту область больше всего брызнул…
— Зачем? — зная Тиграна как сверхчистоплотного человека, поразился Диланян.
— Ну… Я же им писаю… Вдруг я в кафе захочу пописать, и одна капля, которая останется в уретре, станет вонять…
— Господи… — простонал Оганес. — За что мне это? Одевайся.
Приодевшись, Тигран приобрел благопристойный вид в меру веселого, нормального молодого человека… В лакированных штиблетах.
— Снимай это ужасное, невыносимо маскулинное кольцо с руки, — в Диланяне проснулись феминистские чувства, даже его голос стал капризным.
— Это кольцо моего достопочтенного прадеда! — возмутился Тигран. — Это…
— Да, я знаю, в этом кольце было все богатство твоего деда. И делал его местный, деревенский кузнец. Снимай.
Тигран безропотно подчинился.
— А теперь расскажи мне, о чем ты с ней будешь беседовать, такой красивый.
— Ну… Она офтальмолог… Я вчера учебник по офтальмологии проштудировал…
— Идиот… — простонал Диланян, — ты думаешь, ей офтальмологии не хватает на работе?
— Ну… Я даже не знаю… — Тиго был готов заплакать.
— Так. Теперь, брат, слушай мою науку. Куда ты ее собираешься вести?
— В театр…
— Театр — это хорошо. А потом?
— Ну… Я не знаю…
— Тебе надо ненавязчиво пригласить ее в кафе. И как сделать, чтобы она пошла наверняка?
— Как?
— Договорись с Арменом, братом своим, пусть выходят из театра быстро. У женщин мочевой пузырь слабый, поэтому нельзя давать ей возможность зайти в театре в туалет.
— Да как ты смеешь? — моментально озверел Тигран.
— А что, ты думаешь, что она не писает? — искренне удивился Диланян, впервые наблюдая человека, верящего в то, что «принцессы писают оранж-содой, а какают розами».
— А… — Тигран был сбит с толку.
— Короче. Как только выйдете, пройдитесь по Абовяну. Там есть кафе «Артбридж», приличное заведение, я договорюсь с владельцем. Вот туда и предложи зайти и попить холодной воды, журчащей, как горная речка. Даже если она очень волевой человек и думает, что сможет терпеть до дому, именно эта фраза заставит ее испытать императивный позыв.
— Да ты хитрый, я смотрю, — воодушевился Тигран, — а я несколько дней мучался вопросом, как пригласить ее куда-нибудь посидеть, но так, чтобы это не выглядело безобразно пошло.
— Почему пошло? Ты же ее не в стриптиз на всю ночь зовешь?
— Да как ты смеешь?
— Ты это уже говорил, Тиг, успокойся. Слушай дальше. О чем ты с ней будешь разговаривать все-таки?
— Ну, я не знаю…
— С женщиной, дорогой мой, с любой женщиной нужно говорить исключительно о ней самой. Восхититься ее прической, например, сделать ей комплимент, попросить рассказать о том, что ее мучило в детстве и был ли у нее любимый попугайчик… Но очень важно внимательно ее слушать. Не отвлекаясь на мобильник, не моргая и даже не дыша!
— Кхм… Да? — столь великого сомнения в голосе Тиграна Диланян никогда прежде не слыхал.
— Ara… И когда она будет рассказывать, что ее попугай говорил слово «лифчик», не стоит краснеть, а надо сдержанно улыбнуться. Когда же она расскажет, как попугай улетел в открытое окно и там его сцапал и нагло сожрал толстый черный кот, надо с полурычанием в голосе прошептать: «Ненавижу кошек. Бедная, бедная птица…» Когда же ты увидишь, что она сейчас расплачется, просто положи на ее руку свою ладонь. Только предварительно вытри ее об штанину, ты меня понял?
— А… А зачем?
— Да потому, что, дурья твоя башка, твоя ладонь к этому моменту будет покрыта липким потом, а женщины этого не любят, неужели не понимаешь? — Диланян явно терял терпение.
— А как я ладонь на ее руку положу?
— Вот так, — показал потерявший всякое терпение Диланян. — И не надо эту ладонь сжимать, мять, пальпировать, искать у нее добавочные сесамовидные косточки или признаки ревматоидного полиартрита, понял? И гладить не надо. Вот так делать не надо! Понял?
— По… по… понял…
— Так, что ты ей будешь предлагать кушать?
— Ну, что захочет, то и пускай скажет официанту…
— Нет, милый. Ты мужчина, ты должен что-то предложить!
— В этом твоем «Артбридже» дают шашлык? Кябаб?
— Ты совсем спятил? Нет, я у тебя спрашиваю, ты с ума сошел, объясни мне?
— Э-э-э… Почему?
— Да потому что НИ ОДНА УВАЖАЮЩАЯ СЕБЯ девушка не будет на первом свидании, тем более в десять вечера жрать шашлык! Кябаб! Каурму! Арису! Толму тоже не будет! Ты как себе представляешь, во что превратится ее помада после всех этих отвратительно калорийных блюд?
— Э-э-э… Сотрется…
— ВОТ ИМЕННО! А ЕЙ, ГЛУПЫЙ, НАДО ТЕБЕ ПОНРАВИТЬСЯ, ПОНИМАЕШЬ? Надо сделать так, чтобы ты сгорал от любви к ней! Для нее отсутствие помады на губах — то же самое, что для тебя дырявые носки! Хотя нет, с твоими лакированными штиблетами никакие дырявые носки тебе не страшны…
— Как это… Это мне надо ей понравиться… Это я хочу на ней жениться… — Тигран жутко обиделся и стал походить на капризного ребенка.
— Дурья твоя башка, — незлобиво выругался Диланян, — дурья твоя башка… И как только ты дожил до тридцати лет и ни одна тебя еще не заарканила, а? Объясни мне…
— Ну, я не знаю…
— Да повезло просто! Просто повезло! Повезло…
— Ну, может быть…
— Короче. Предложишь ей тирамису. И чашку зеленого чая.
— Э-э-э… Что???
— Скажешь слово в слово следующее: «Знаешь, в этом заведении делают лучшее в городе тирамису. А чай сюда поставляет Ронненфельдт. Попробуй, тебе понравится».
Тигран повторил.
— Тигран…
— Что?
— Тигран, ты не на похороны идешь. Ты не в свой последний бой идешь. Ты улыбнись, хорошо? И скажи это все уверенно. Уверенно, понял?
— Понял…
— Дальше ты ее проводишь домой. Позвонишь по этому номеру, здесь все машины — новые «Волги». Позвонишь, спросишь, мол, машина уже стоит? Она будет там стоять. Плевать, сколько он будет ждать, но я ее закажу заранее. Понял? И музыку соответствующую закажу. — Я хотел вызвать машину из такси-сервиса.
— Такси? Только «Мерседес»!
— Тигран, объясни мне, зачем эти понты? Ну зачем?
— Ну… «Мерседес»… хорошая машина…
— Вот когда вы поженитесь, купишь для нее хоть «Мерседес», хоть «БМВ», а сейчас тебе незачем понтоваться. Ты же не шлюху дешевую снимаешь на ночь!
— Да как ты можешь!
— Вот. Я и говорю «НЕ». НЕ шлюху. Понял?
— Э-э-э-э-э…
— И когда ты ее проводишь, поднимись с ней до дверей, а когда тебя пригласят войти, ни в коем случае не соглашайся! Ни в коем случае!
— Почему?
— Потому что тебе нужен повод, чтобы официально зайти к ним, дурной!
— И что я должен сделать?
— Когда тебе предложат войти, ты, во-первых, извинись, что припозднились. Этим ты покажешь, что уважаешь ее родителей. Во-вторых, извинись еще раз и скажи, что уже поздно и тебе неудобно. Этим ты покажешь, что ценишь их сон. И под конец твердо пообещай им, что зайдешь к ним завтра, дабы разделить кусок их хлеба. Тем самым ты продемонстрируешь уважение к их очагу. Понял?
— Да…
— Иди… С богом, — перекрестил спину друга Диланян, а потом безнадежно махнул рукой и стал звонить в кафе «Артбридж», в такси-сервис…
Действующие лица: Диланян с растерянным лицом и старший брат Тиграна — Армен.
— Диланян, это ты надоумил его пойти в театр? — тяжелый голос Армена ничего хорошего не обещал.
— Э-э-э… Нет, это вообще-то он сам…
— А ты знаешь, что он в последний раз в театре был… никогда?
— Кхм… А какой спектакль шел?
— «Княгиня замка»!
— Ну и что?
— Ты хоть можешь себе представить, как вел себя Тигран, когда эта самая княгиня сначала начала соблазнять младшего сына Бека, потом старшего, потом его самого? — неописуемое страдание было на лице Армена — этот человек явно пережил тяжелый стресс.
— К-К-КАК?
— Он начал громко шептать, чтобы Элина не смотрела на бесстыдство и позор армянской нации! Актриса, которая в этот момент играла обморок, аж задохнулась от бешенства! Она кашлять начала!
— Боже мой…
— Нет, ты не думай, она выкрутилась, высокий профессионал все-таки… Но момент был безнадежно испорчен!
— И что дальше?
— Дальше, когда мы выходили, я по твоей просьбе заторопился, но этот болван остановил нас всех и многозначительно сказал, мол, подождем, может, женщины хотят в туалет. У них ведь слабый мочевой пузырь!
— Господи…
— Элина сказала, что все хорошо, при этом стала пунцовой, а моя жена заржала так, что пунцовым стал я!
— Зачем он это сделал?
— Я не знаю!
— Ладно… Что потом?
— Потом мы пошли вверх по Абовяну! И он предложил зайти в «Артбридж»!
— Ну, в общем, как я его и учил…
— Но ты ведь наверняка не учил его говорить, что нас всех надо пригласить в лучший bookstore-кафе, потому что там туалеты однозначно чистые! Потому что там туалеты чистят каждые полчаса! А у женщин слабый мочевой пузырь!
— М-м-м…
— Это только начало, Диланян! Только начало! Я такого свидания никогда не видел!
— Что он еще натворил?
— Он предложил нам всем десерт и зеленый чай. Когда я сказал официанту, что все-таки хочу кофе, он взбеленился и стал кричать, что чай сюда поставляет сам Рокфеллер!
— Рокфеллер?
— Да это фигня!
— ???
— Ты знаешь, почему он так занервничал и начал орать на меня? Знаешь? Нет?
— Не знаю…
— Да потому что он, предлагая десерт, произнес дословно следующую фразу: «В этом заведении делают лучший в мире куннилингус»!
— ЧТО? Я ему про ТИРАМИСУ говорил!
— Диланян. Ты знаешь, почему мой брат не поехал со мной в Штаты восемь лет назад?
— Нет…
— Да потому что у него патологически нет способностей к языкам!
— Как это нет? Он читает англоязычную и русскоязычную литературу…
— ЧИТАЕТ! Ты когда-нибудь слышал, как он говорит по-английски или по-русски?
— Нет…
— ОН ПУТАЕТ СЛОВА, КОГДА ПЫТАЕТСЯ ГОВОРИТЬ НА ЭТИХ ЯЗЫКАХ! ОН ВООБЩЕ ПУТАЕТ ВСЕ НОВЫЕ ТЕРМИНЫ!!!
— Господи… И как среагировала Элина?
— Стала пунцовой, конечно. По-моему, от раздиравшего ее смеха.
— И что дальше?
— Дальше Тигран понял, что ляпнул что-то не то, и угрюмо замолчал. Положение спас Эдгар, официант, твой знакомый, кажется.
— Да…
— Он сказал, что торт с «Кюрасао», к сожалению, закончился, но у них есть отличное тирамису.
— Ну да, я просил его подержать пару свежих…
— Тигран воспрял духом! И заказал тирамису…
— И что дальше?
— Дальше, дорогой мой, он начал расспрашивать у Элины, не было ли у нее домашних животных. Оказалось, что не было.
— Господи…
— Тогда он начал с ужасной фальшью в голосе рассказывать, что у него в детстве был говорящий попугай! И говорил этот попугай слово «лифчик»! В этом месте он страшно захохотал! Так, что все посетители повернулись к нам!
— О, боже… нет…
— Дальше он рассказал, что как-то оставил окно и клетку открытыми, попугай вылетел и был съеден соседской кошкой. Он рассказывал об этом минут пятнадцать, с такими леденящими душу подробностями, что если бы я не был его братом, то поверил бы, что так оно и было! Эта картина — обрызганный кровью подоконник и хруст ломающейся в зубах кота шеи попугая — до сих пор стоит у меня перед глазами!
— Кошмар…
— Элина заплакала… Моя жена тоже… Я курил одну сигарету за другой…
— Тигран зачем-то положил ладонь на руку моей жены и начал успокаивать ее, приговаривая, что ненавидит кошек.
— Твоей жены?
— Да.
— Зачем?
— Не знаю…
— И что дальше?
— Дальше мы поехали провожать Элину…
— Так.
— Понимаешь, я с женой вышел раньше…
— И что?
— Так он домой явился в пять утра. В совершенно непотребном виде!
— С горя напился?
— Куда там… Зашел познакомиться с родителями… Выпил с отцом Элины…
— Кошма-а-а-ар…
— Короче, надо найти ему другую девушку…
— Надо. А об Элине забыть. Как о страшном сне.
— Ага…
— Здравствуй, родной. Заходи.
— Диланян… Сделай доброе дело… Сходи в реанимацию…
— Тебе плохо?
— Да. А у них всегда есть рассол…
— Ну что ты так на меня смотришь?
— Как?
— Задумчиво и с жалостью.
— Да нет…
— Смотришь, смотришь… Я же вижу… Ну и осрамился же я…
— Кхм… Ну, может, все не так страшно? — таким голосом обычно сообщают родственникам пациента: «Мы делаем все, что можем, но…»
— Ну, наверное…
— Слушай, мы же с тобой все отрепетировали… Как же…
— Ну откуда я знал, что эта бесстыжица сиськи свои народу честному показывать будет? И Элине?
— В театре?
— Ага. И чем, спрашивается, стриптиз уступает театру? Там тоже сиськи показывают! — бесился Тигран.
— Кхм… Ну, что я могу тебе сказать… — затруднился с ответом Диланян.
— В стриптизе хотя бы при всем народе не делают вид, что трахают кого-то!
— Ладно, хрен с этим… Ты зачем им всем предложил в туалет-то сходить в театре?
— Ну, мне ее жалко стало… Я делал шаг, и меня мучила мысль, что она ходит и испытывает императивный позыв… Бог мне не простил бы, если бы я не предложил…
— Лориец… Как я мог забыть, что ты лориец… — Диланян схватился за голову, понимая, что не учел главную особенность этого человека — неспособность делать кому-то больно.
— Ну, вот ты сам подумай! Она из вежливости молчит! А у меня совесть не спокойная! Я же знаю, что ей хочется в туалет! Но она же стесняется! Хотя чего стесняться после такого спектакля — порнография почти два часа!
— М-да…
— Ну, она и сказала, что не хочет в туалет… А я же знаю, что у женщин мочевой пузырь слабый! Уретра-то короткая, мочу долго держать не могут!
— Ну да…
— Ну, вот я и предложил зайти в «Артбридж», так как там самые чистые туалеты! Европейский класс обслуживания!
— Блин… Понятно…
— Потом этот торт, будь он неладен… Я же слова путаю новые, всегда… Я тебе не говорил…
— Объясни мне, что общего между куннилингусом и тирамису?
— Я не знаю! Не знаю я! Я слова путаю!
— Ну хорошо. А что за история с попугаем?
— Ну блин, ты же сам велел говорить с ней о домашних животных! А у меня из домашних животных в детстве только вши были! Я их ловил и кидал на печку! Они так взрывались!
— Фу, гадость…
— Ну, я и решил рассказать про попугая… Так, как ты рассказал… — смутился Тигран.
— Ясно… А зачем руку жены брата гладил?
— Понимаешь… Мне вдруг страшно стало… Жену брата-то я знаю, с братом объяснюсь как-нибудь…
— Ну, а чего с отцом Элины пили?
— Водку!
— ???
— Так ведь меня не родители пригласили зайти! Меня Элина позвала! А я очень хотел в туалет!
— Императивный позыв? — с ужасом прошептал Диланян.
— Ага…
— И ты зашел…
— Да. Отец Элины, дядя Фердинанд, предложил отломить кусок хлеба в их доме… Не мог же я отказать…
— Угу… Действительно не мог… Ты вообще никому и ни в чем отказать не можешь…
— Потом он достал тутовую водку…
— И ты выпил за благосостояние их очага, за здоровье их детей, племянников, троюродных тетушек, соседей…
— Да…
— Ну, что я могу тебе сказать… Встретишь другую девушку, ошибок этих не повторишь…
«Придумаешь новые», — чуть не ляпнул Диланян.
— Зачем новую? Какую новую? — встрепенулся Тигран.
— Ты… Дружище, ты только не волнуйся… Но когда ты ей позвонишь, она откажется с тобой куда-либо пойти. Вежливо, но твердо скажет: «Как-нибудь в другой раз», — убежденно произнес Диланян.
Но неисповедимы пути господни… Следующая фраза заставила Диланяна понять, что он ничего не понимает в женщинах. Никогда не понимал. И умрет, даже не приблизившись к тому, чтобы понимать женщин.
— Родной, но ведь она сама мне сегодня позвонила… И пригласила на свой день рождения… У нее завтра день рождения… Ты же подменишь меня на дежурстве?
— Конечно, подменю, — после продолжительной паузы ответил Диланян.
P.S. Через два месяца Тигран и Элина поженились. Скоро у них родится малыш. Более счастливой и любящей пары мне пока что видеть не приходилось…
Казалось бы, всего-навсего операция. Плановая, не самой сложной категории. Но она стала моим Нобелем…
Сегодня утром это маленькое чудо потянуло ко мне руки (мне очень хочется верить, что двухнедельный ребенок может потянуть руки целенаправленно) и издало ряд забавных звуков.
— Мы назвали его Иван! Ваше имя же переводится как Иван? — Отец ликует, осторожно протягивает мне белоснежный пакет со сморщенным личиком и почти незаметным носом.
— Ага. Иоган, Иван, Оганес, Джон, Джованни, Жан… — растерянно объясняю я и беру на руки результат трудов моих. Что мне с ним сделать? Что бы такое сотворить доктору, чтобы не показаться смешным, не умеющим общаться с детьми увальнем?
— Живи много лет, малыш. И будь здоров и счастлив. — Не сдержавшись, целую ребенка в то место, которое скоро превратится в лоб. С усилием проглатываю комок и возвращаю ребенка отцу.
Мать почему-то плачет. Когда говорят, что слезы ручьем, — это не метафора.
— Оганес Эдуардович… Спасибо вам… — В глазах отражается нечто, что не может описать никто.
— Кхм… — Привычным движением поправляю очки, хотя они сидят идеально. — На здоровье! Рожайте еще!
Угрюмая пара сидит передо мной.
— Нам посоветовал к вам обратиться такой-то. — Бог ты мой, сколько может быть горечи в людском взгляде.
— Расскажите, в чем проблема? Что вас беспокоит? — Просто пациенты, очередные. Таких было много, будет еще больше.
— Пять лет мы стараемся зачать ребенка… Я была у всех врачей, поголовно… Мы уже готовы на ЭКО… Мы накопили денег…
— Погодите. У каких врачей вы были? И какой у вас диагноз?
Женщина достает пухлую папку:
— Вот.
Описывать все, что там было, бессмысленно. Именитые гинекологи, репродуктологи. Диагнозы, Диагнозы… Дисфункция труб, поликистоз правого яичника, дисгормональная инфертильность… Никогда не любил гинекологию.
— Ладно, насколько я могу судить, у вас лично нет каких-либо проблем. По крайней мере, неразрешенных. Вас смотрели и консультировали очень грамотные врачи. А где документы вашего супруга?
— Вот. — Достает два листка: анализ на ЗППП и заключение уролога — «здоров».
— Где спермограмма?
— Там все было нормально.
— Когда?
— Четыре года назад. Больше не сдавал.
— А УЗИ делали?
— Ага. Нет патологии.
— Доплер вен яичка?
— Нет…
Выражение лиц описать невозможно. Кажется, я говорю все то же самое, что говорили маститые и именитые. Да, собственно, я их ученик, что я еще могу?
— Послушайте меня… Пожалуйста. Вас надо обследовать по всем канонам. Одна спермограмма еще ничего не значит. Надо сделать доплер. И еще. Знаете… Будьте на моей стороне, а?
— Как это понять?
— Не отчаивайтесь. Не давайте болезни делать вас несчастными. — Избитые, банальные слова, но почему-то помогают… — Давайте я посмотрю вас, Антон, и тогда решим.
Общий осмотр — без патологии. УЗИ — все хорошо.
Доплер…
— Посмотрите направо. Покашляйте. Сильней. Еще сильней.
Есть смешивание. Есть. Варикоцеле. Субклиническое варикоцеле.
— Так. Четыре дня без половой жизни и сдавайте спермограмму. И на повторную консультацию. — Я радуюсь, предвосхищая результаты спермограммы, а они опять угрюмые.
— Сколько мы вам должны? — Сухой, официальный вопрос. Нет, не пробил их броню… Они ни во что уже не верят.
— Антон… Марина… — Жестом, давно ставшим привычкой, снимаю очки, потираю лицо. Глаза устали. — Ребят, не хороните себя раньше времени, а?
— Хорошо… Так сколько мы должны?
— Так как я не поставил вам диагноз, так как не назначил никакого лечения, то об оплате не может быть и речи, пока не будет спермограммы.
— В вашей клинике сдать сперму?
О, я знаю смысл этого вопроса. Да, я сталкивался и с необоснованным направлением на анализы, и с тем, что все делается ради денег. В том числе и анализы.
— Нет. Сходите в любую из этих лабораторий. Они независимы и достаточно авторитетны. — Пишу названия.
— Направление не дадите?
— Нет. Слово «спермограмма» вы и так запомните, а бланк с моим именем может вызвать у вас не те мысли. Я не получаю денег за то, что отправляю людей на анализы, ребят, — улыбаюсь широко, как будто сказал что-то смешное.
— Хорошо. — Улыбка в ответ.
— Ну, что я говорил? Подвижности сперматозоидов нет! Всего семь процентов подвижных! — Они не понимают, почему я ликую. — Антон, вас надо прооперировать!
— Как его? А я? — Марина надувает губы на пухлом лице, как будто я ее обидел.
— Я не гинеколог, Марина, но, полагаю, что даже уролог может прийти к заключению, что если в сперме вашего мужа не все в порядке, то никаких результатов ваше лечение не даст!
— А какие гарантии?
— Никаких. Но статистически — с такой спермой и ЭКО не поможет…
— Хорошо…
Операция Мармара. Продолжительная терапия. Контроль спермограммы — норма. Консультация гинеколога, гормональная стимуляция…
Телефонный звонок:
— Я БЕРЕМЕННА!
Непроизвольно отодвигаю трубку от уха, морщусь.
— Я БЕРЕМЕННА!! Я БЕРЕМЕННА!
— Да нет, мам, не от меня. Пациентка моя звонила.
— Но ты же не гинеколог!
— Я ее мужа оперировал.
— А… А то я уж приготовилась стать бабушкой.
Сегодня утром это маленькое чудо потянуло ко мне руки (мне очень хочется верить, что двухдневный ребенок может протянуть руки целенаправленно) и издало ряд забавных звуков…
И кто после этого скажет, что я не держал сегодня в руках Нобелевскую премию, а?
Оперблок. Уже помывший руки профессор подходит к пациенту. Желая еще раз посмотреть зону операции, обращается к медсестре:
— Милочка, поправьте член, пожалуйста. Кхм. Спасибо. — А потом поворачивается к больному.
Тот отвечает на немой вопрос:
— Не работает. Вообще. Ни ночью не встает, ни при онанизме, не говоря уже про половой акт. — Довольно респектабельного вида пожилой мужчина грустно смотрит в глаза Диланяну.
— Ну да, сосудистая эректильная дисфункция — она такая… — задумчиво говорит Диланян. — Вам показано протезирование кавернозных тел.
— Поможет? Что это вообще такое?
— Ну, суть в том, что можно заменить кавернозные тела, то есть собственно ткань, которая эрегирует, силиконовыми цилиндрами. В которые при помощи помпы загоняется вода. Возникает эрекция.
— Что за помпа? — удивляется пациент.
— Ну… Вот, смотрите… — Диланян показывает рисунок. — Верхний шарик — это резервуар, там вода. Вот эта нижняя штука в мошонке — это помпа. Вы помпой просто будете накачивать цилиндры.
— И будет эрекция?
— Ага.
Сияющий оперблок. Все стерильно настолько, насколько не бывает в трансплантологии.
— Обработать еще раз.
— Оганес Эдуардович… Семь раз уже обрабатывали…
— Ты понимаешь, Люд, если на протез попадет инфекция, то это все. Кирдык. Каюк. Хабах.
— А-а-а…
— Ретрактор Скотта… Скальпель… Электронож… Не режет. А, нет, все нормально. Тампон, тупфер, пинцет. Сушить. Резать-вязать.
— Оганес Эдуардович, а можно вопрос? — Многоопытная операционная медсестра краснеет, аки школьница.
— Да, Люд, конечно. Что такое? Отсос.
— Пожалуйста. Скажите… А вот эта фигулинька… Она что, реально станет нормальным половым членом?
— Люд, я тебе обещаю. Ты будешь сохнуть по этому члену. Месяца через два, — с серьезным лицом отвечает Диланян и начинает отслаивать рану, проникая особым бужом в половой член.
— Доктор, спасибо вам!
— Все хорошо?
— Ага.
— Мочитесь нормально?
— Конечно!
— А с половой жизнью?
— Две любовницы! И жена глаза на все закрывает!
— Тьфу ты, — кривится Диланян. — Прости меня, господи, я с благими намерениями…
— Благими намерениями, — лукаво ухмыляется пациент, — вымощена дорога сами знаете куда.
— Знаю. Меня на том свете будут жарить долго и с упоением, — расстроено бросает Диланян. — А вы, батенька, не увлекайтесь. Не переусердствуйте. Сердчишко-то я не заменю.
— Доктор, можно к вам?
— Амвросий Аполлинариевич! Что такое?
— Да тут понимаете, такое дело…
— Что такое?
— Ну, в общем… Я тут занялся анальным сексом…
— А? Что? — Диланяна чуть инфаркт не хватил. Лицо его перекосилось от злости и отчаяния.
— Ну, в общем, у меня теперь там нарыв… — грустно закончил Амвросий Аполлинариевич.
— Сестра! Процедурную освободите, быстро! — завопил Диланян, ибо понимал, что ежели этот самый нарыв попадет на протез, то быть беде.
— Ах ты ж, чтоб твоя мама в вазу для цветов превратилась, — выругался по-армянски Диланян, взглянув на довольно большой абсцесс над половым членом в области лобка. — Ты что ж это, а, сударь, не мылся после секса?
— Да вы понимаете… — Амвросий Аполлинариевич смутился чрезвычайно. — Это все так быстро случилось…
— Новокаин, скальпель… Пинцет, тампоны, — затараторил Диланян и вскрыл абсцесс. — Обработать. Сушить. Фу-у-ух… Нормально. Дальше подкожки не пошло…
— Доктор… — Все та же многоопытная медсестра жалобно-просительно посмотрела на Диланяна. — А можно протез в действии увидеть?
— Да, конечно, можно! — без раздумий ответил Диланян и начал качать помпу.
Пациент покраснел.
— Нормально все, до протеза даже в эрекции гной не дошел.
— Доктор, можно мне выйти? Я ведь вам сейчас объективно не нужна, правда?
Широко распахнутые глаза медсестры выражали столько тоски, что Диланян без разговоров отпустил ее. В туалет, как он думал. Ну, в принципе он не сильно ошибся…
— Если вы еще раз, Амвросий Аполлинариевич, займетесь анальным сексом, я… я… Я проколю вам протез! — прошипел Диланян в лицо пациенту, выписал всякие мази-притирки-перевязки и ушел в ординаторскую.
Вход Диланяна в ординаторскую ознаменовался вдруг наступившей тишиной.
— Эй, чего это вы все замолчали? А? Люд, и почему ты убежала так резко? Потерпеть минутку не могла? — сорвал злость на медсестре Диланян.
— Оганес Эдуардович… — Больше покрасневшая до корней волос медсестра не могла вымолвить ни слова.
Остальные медсестры старательно сдерживали смех.
— Что такое?
— Помните, вы мне сказали, что я через два месяца по этому члену сохнуть буду?
— Хм… Ну, помню…
— Так вот. Я по нему не сохну. Скорее, наоборот, мокну! Вот и убежала в туалет… П… п… прокладку поменять! — под общий хохот призналась многоопытная операционная медсестра…
…И звонит мне эта сука. Ну, знаете, в каждом учреждении есть такая: в душе огненно-рыжая, с косым глазом, отсутствующим внутренним миром и жестокостью, переходящей в садизм.
— Диланян, вы вообще собираетесь сдавать экзамен? — Визгливые нотки в голосе выдают уже совершенную ею оплошность, а то и подлость.
— Здравствуйте, Кираида Михайловна, — сквозь зубы здороваюсь я. — Конечно, собираюсь. Когда?
— Завтра у вас экзамен по философии. Адрес запишите, — трещит, как старый добрый ручной пулемет «Максим». С жидкостным охлаждением который.
У меня от звука ее голоса всегда случается легкий приступ мигрени.
— Что? Как это — завтра? — Моя челюсть, вопреки конгруэнтности нижнечелюстных суставов совершает несогласованное движение: строго вниз из-за изумления и резко вверх и вправо из-за охватившего меня вдруг бешенства.
— Да, завтра. Я вообще-то не обязана предупреждать тебя заранее, Оганес! — срывается на крик Кираида Михайловна.
— «Вас», «Оганес Эдуардович», «обязаны», — поправляю я ее.
То ли обертоны моего голоса, то ли еще что, но она сбавляет тон.
— Я не должна бегать за каждым аспирантом, — не слишком уверенно говорит она.
— Я не аспирант. Я соискатель. И это как раз ваша обязанность. И об этом я буду говорить на следующем заседании ученого совета. Счастливо.
Итак, завтра у меня экзамен. Что я там помню по философии? Я же лет десять назад сдавал философию! М-да. На ум приходит веселый профессор Белкин и, как ни прискорбно, бутылка хорошей водки… Эх, молодость, молодость… Оценка «Отл.» в зачетке не значила ровным счетом ничего, ведь первый семестр философии выпал на последний семестр анатомии, а второй — на физиологию… Безусловно, эти предметы гораздо важнее… Но что делать с философией сейчас? Канд. минимум, черт бы его разодрал на британский флаг…
Вдох-выдох… Какая там была у нас любимая фраза перед экзаменами? Давно это было… «Не ссы, братан, прорвемся!» Прорвемся! Неинтеллигентно, не совсем благозвучно, но работает ведь!
Итак. Выкинуть из головы мысли о покупке всей доступной литературы. Даже не притронуться к монографиям, где обозначена литера «Ф». Съесть наудачу грушу и со спокойной душой заснуть.
— Здравствуйте, доктор! Проходите, проходите… На канд. минимум? — Благообразный носитель эспаньолки вежливо улыбается, протягивает мне стопку билетов. — Тяните.
— А давайте вот этот, — тяну тот, который с самого верху. — Номер двадцать один. Очко, можно сказать.
— О-о-о! Отличный, глубокомысленный билет! Мы с вами славно пообщаемся на эту тему! — радуется профессор. — Будете готовиться?
— Профессор, согласитесь, я был бы слишком самонадеян, если бы попытался ответить с ходу, правда? — криво улыбаюсь я, понимая, что НИ ЕДИНОГО СЛОВА не понимаю ни в одном вопросе.
— Конечно, конечно, доктор! Заходите в аудиторию, готовьтесь! Вот вам три листа формата А-4, чистенькие, вот вам замечательная ручечка! Мы с вами славно побеседуем!
Уходит.
Вороватый взгляд. В аудитории сидит тетенька. Так. Смотрим внимательно. Ага. Диагноз ясен, прост. Начало недержания мочи, вероятно — миома матки. Недель пятнадцать, не меньше. Ну, или она беременна. Нет, скорее, миома.
— Простите за наглость, а вы преподаватель? — У меня просто нет иного выхода.
— Да, молодой человек, чем могу быть полезна? — Вымученная улыбка.
Эгей, да у тебя еще и эндометриоз и месячные болезненные!
— Вы знаете, я врач уролог, урогинеколог… — уточняю я и по блеску глаз вижу, что попал в точку. — Как понимаете, в философии ни бум-бум! Вы не объясните мне смысл всех этих замечательных словес?
— Кхм… Мда… Так… Так-так-так… Ну, записывайте.
Дальнейшие полчаса пролили свет на доселе не известные мне термины.
— Да, и предать анафеме нужно всех тех, кто придумал всю эту гадость, — с явным отвращением закончила она. — Слушайте, а вот третьего вопроса я не знаю. У вас нет связи со Всевышним?
«Неужели еще и шизофрения?» — Мысль была столь явственно написана на лице, что она поспешила поправиться:
— С Интернетом, я имею в виду. По беспроводным технологиям, знаете ли…
— О! Есть! Спасибо вам!
Забегая вперед, скажу, что тетка эта была давеча прооперирована мной и бригадой гинекологов и избавлена от миомы внушительных размеров и стрессового недержания мочи.
— Ну что ж, доктор, вы готовы? — Улыбка не предвещала бы ничего хорошего, ежели бы не связь по беспроводным технологиям.
— Конечно! Уже можно, да? — наивненько удивился я.
— Мы ждем вас! Проходите!
— Итак, первый вопрос…
Я собираюсь с мыслями, смотрю на ранние морщинки около рта. Ага. Тестостероновая недостаточность… Мужской климакс налицо. И онкофобия с довольно большой вероятностью… Прости, господи, но надо сдать экзамен.
— Да, да. Мы все слушаем вас внимательно!
— Индукция. Энумеративная и математическая…
Индукция — это некоторый образ мышления индивида или коллектива… обратная дедукции… делится на… Тут я бы хотел оговориться и, хотя этого нет в вопросе, сказать, что индукция бывает полной и неполной! Я считаю, что это очень важно в научном, истинном понимании данной концепции, ввиду концептуализации науки в общем и философии в частности. Ведь ошибочно предполагать, что философия — наука неточная, правда ведь?
— Да, да, доктор, категорически! Речи ваши правильны!
— Я бы не хотел бездумно повторить то, что написано в учебнике, ведь тогда экзамен превратился бы в фарс! Тогда экзамен — это не что иное, как проверка способности человека запомнить некоторый объем информации, правда?
— Вы абсолютно и непреложно правы!
— И я бы хотел привести пример. Радикальная цистпростатэктомия, выполняемая при раке мочевого пузыря, выражаясь языком философии, имеет два концептуальных аспекта! Первая, доказанная гипотеза о «золотом стандарте» лечения этого тяжкого недуга стадии до Т2С — это явный пример полной, математической индукции. А вот точка зрения о лечебном эффекте той же операции при стадии Т4 — это блестящий клинический пример неполной, энумеративной индукции…
— Коллеги… Я думаю, что мы не будем отнимать время у нашего уважаемого доктора и поставим ему оценку «отлично», верно ведь? — Несколько вспотевший от моего напора профессор достает платок и нервно вытирает лоб. Две женщины, олицетворяющие комиссию, молча и потрясенно кивают. Таки я был прав — онкофобия… Хорошо, что остановил меня, а то у меня к двум другим вопросам примеры были рак простаты и яичка…
— Вот ваша ведомость, Оганес Эдуардович. Вы блестяще знаете философию. И… Будьте любезны, вашу визитку, пожалуйста, — понизив голос, обратился ко мне профессор.
…Забегая вперед, хочу отметить, что давеча я таки удалил камень из его мочевого пузыря. Никакого рака у него, разумеется, нет…
…И вот случилось Диланяну не спать ночью. Материалы для своего сайта он готовил, увлекся малость. Это был последний проект уходящего года, завершением данного проекта запланировал он закончить тяжкий, нудный и тягучий, как мед, 2009-й. Год, кажется, Быка, в котором Диланян выступал исключительно тореодором, чему свидетельство — мультивиза Шенген, поставленная в испанском посольстве.
Ночь близилась к концу, мягкий пушистый снег покрыл полуметровым слоем машину Диланяна. На часах было уже полседьмого, когда Диланян оторвался от клавиатуры, устало потянулся, вызвав шквал треска позвонков поясничных и иных ребер, и выругался. Ядрено выругался, надо сказать. Ибо вспомнил о деле, которое намеревался совершить именно в 2009 году. Дело было тягучее, дело требовало основательной подготовки и сноровки. Надо было сдать последний экзамен. Мозг уставшего уролога заработал четко, по-военно-медицински. И вот что он выдал.
«Перенос дел с 2009 на 2010 год — потеря голубого сияния кармы!» Да, Диланян, несмотря на многобуквие в своих рассказах, всегда умел мыслить коротко. Миг — и решение принято.
Что требуется для экзамена? Реферат. Где добыть? Ну, тоже мне, проблема. Берем последнюю презентацию, удостоенную первого места в сессии в конгрессе аж в буржуазных Европах, выдираем с корнем всю статистику — и вуаля! Поехали…
И поехали. И замечательно, надо сказать, поехали. Сначала вычистили машину от снега, в результате чего проснулись. И Диланян, и совесть. И вот, эта сучка, совесть в смысле, начала нашептывать Диланяну в ухо слова о неподготовленности, о необходимости вернуться и выспаться, о том, что… Диланян на это вежливо ответил, что ежели ему надо готовиться к экзамену по урологии, то грош цена всем его статьям, полгроша его образованию и вообще — позор на седые виски профессора Недутова, чьим учеником он имеет честь являться.
— Здравствуйте, с наступающими праздниками, профессор, — лучезарно улыбнулся Диланян заведующему учебной частью, седовласому профессору Ахромеенко. — Мне бы экзамен сдать, кандидатский минимум.
— Сегодня? Тридцатого декабря? — Неподдельное удивление было написано на лице профессора. — Молодой человек, вы часом не…
— Я в Германии был, — оправдался Диланян. — И в Австрии.
— А, на стажировке? Ну, так это другое дело! Проходите, проходите!
«Диланян, немедленно скажи ему, что ты там катался на лыжах, иначе я начну давить на твой мочевой пузырь», — властно потребовала совесть и стала приводить угрозу в действие. Она всегда именно таким образом мучила Диланяна. Диланян молча проткнул уши совести булавкой.
— Так-так-так… Ну, давайте реферат… Так… — Профессор Ахромеенко взял кипу листов и зачем-то стал внимательно читать. — Молодой человек, а я ведь знаю английский!
— Э-э-э… Кхм… Очень приятно, — растерянно пробормотал Диланян.
— Ведь это статья, опубликованная в одном из последних номеров журнала Европейской ассоциации урологии, — скорбно сообщил ему профессор. — Нельзя же так безбожно воровать чужие тексты!
Диланян понял, что это либо полный провал, либо счастливая звезда.
— Профессор, а у вас случайно нет номера этого журнала?
— Есть! — Ахромеенко, подумав, что его пытаются уличить во лжи, достал из шкафа стопку журналов. — Какой же это был номер?
— Пятьдесят шестой, — тихо подсказал Диланян.
— Абстракт номер сто.
— Точно! Вот видите! Идите, молодой человек, идите и напишите нормальный реферат! — разозлился профессор. — А то скопировал отличную статью и сует… Хоть бы обзор литературы поменял!
— Профессор, гляньте, пожалуйста, список авторов, — не сдался Диланян. — Пожалуйста!
— Ах, вон оно что! — Сияющая улыбка озарила лицо профессора. — Ну, надо же! А я вам собирался письмо написать!
— Письмо?
— Да! Сделайте милость, объясните мне, как вы…
Дальнейшее неинтересно широкому кругу читателей ввиду того, что весь последующий разговор изобиловал словами «уретероинтестинальный анастомоз», «радикальная цистпростатэктомия» и «картирование лимфоузлов».
— …Нет там сторожевых лимфоузлов, нету! — горячился Диланян. — Это стародавнее заблуждение! Сикорски доказал, что их НЕТ!
— А я говорю, что есть! Говоров писал об этом!
— Да в каком году Говоров об этом писал, а? Ошибся он, принял за сторожевые метастатические!
— …Да как же это обеспечит антирефлюксный механизм, скажите на милость! — бушевал профессор. — Как?
— Абсолютно физиологичный механизм! Доказано! — тыкал пальцем в текст Диланян.
Комната к этому моменту была полна урологами. Человек пятнадцать напряженно следили за дискуссией.
— Вячеслав Аркадьевич, скажите… — несмело кашлянул профессор, чью фамилию я не решаюсь воспроизвести в печати. — А кто этот молодой отрок?
— Да кандминимум пришел сдать… Автор статьи про уретероинтестинальный анастомоз, помните, мы еще спорили про нее…
— Поставьте ему пятерку, Вячеслав Аркадьевич, — важно поднял указательный палец невоспроизводимый в печати профессор. — Я думаю, что дополнительных вопросов ему задавать нет необходимости.
— …Да нет, аутовенозная пластика не подойдет. Слишком большая область поражения белочной оболочки.
— Ага, я видел… Член страшен, как смертный грех. Искривлен во все возможные стороны одновременно.
— Давай тогда пластику синтетикой и одномоментное протезирование.
— Для синтетики опасно. Он аллергик чуть ли не на все. А ну, отторжение будет? Отрезать все придется… Да и для протеза показаний нет, у него, как ни странно, эрекция сохранена.
Напряженное молчание, слышно, как поскрипывают мозговые компьютеры собравшихся урологов.
— А давайте, — встает некто с характерным носом и веселыми искорками в глазах, — давайте сделаем аутотрансплантацию оболочки!
— Тебе же говорят, большой дефект. Аутовеной не ушить, — злится председатель консилиума.
— А я и нэ прэдлагал аутовэной! — возмущается вставший, из-за чего его акцент становится более выраженным, чем обычно.
— А чем же еще?
— Твердой мозговой оболочкой! — победно изрекает носатый и с видом победителя садится на место.
Недоуменное молчание. Носатый пользуется авторитетом, возражать надо аргументировано.
— Понимаете… Такое в мировой литературе наверняка не описано, потому что эта идея… Как бы вам сказать… Во время забора мозговой оболочки можно же мозг повредить! — сдержанно оппонирует молодая женщина-уролог.
— Ну… Члэн важнее мозга! — строго отвечает носатый. — Без мозгов йэбаться получится, а вот думать без члена — нэт!
P.S. Болезнь Пейрони — заболевание, при котором на белочной оболочке кавернозных тел полового члена образуются бляшки. Они деформируют оболочки и, как следствие, половой член. Последний искривляется во всех направлениях.
Аутовенозная пластика: иссекается бляшка, дефект ушивается кусочком собственной вены.
Мозговой оболочкой, хоть твердой, хоть мягкой, член не реконструируют. Мы не изверги.
— …Тут без вариантов. Надо оперировать, — вынес вердикт Диланян.
— Меня уже дважды оперировали, — хмуро произнес пациент, рослый малый с наглым и надменным выражением лица. — Проходит два-три месяца, и все то же самое — мочиться практически не могу.
— Угу, угу, я вижу, — Диланян внимательно читал выписки из больницы. Строки «протяженное сужение мочеиспускательного канала», «технические сложности при прохождении через висячий отдел уретры», «уретротомия» навевали на него тоску.
А все дело было в том, что молодой парень, которого Диланян собрался оперировать, заболел гонореей. «Вылечил» ее самостоятельно и через полгода получил диагноз «Протяженное рубцовое сужение мочеиспускательного канала». Дважды этот канал подвергали уретротомии, то есть, по сути, входили в него цистоскопом и резали изнутри холодным ножиком… А теперь Диланян хотел разобрать член наглого и надменного парня, продольно вскрыть уретру и расширить ее путем «буккальной пластики». То есть, говоря по-простому, взять кусок слизистой щеки и вшить его к уретре, добившись тем самым увеличения ее диаметра. Это он и объяснил пациенту. Пациент немедленно пришел в ужас.
— Доктор, как это слизистую щеки? Как это в уретру?
Диланян терпеливо нарисовал и объяснил.
— Это сам господь бог меня наказывает за блуд и обман! — вдруг воскликнул пациент и истово перекрестился. — Да, да, за блуд и обман! Теперь у меня вместо члена будет щека, а на месте щеки — дырка!
Диланян понял, что объяснения не дошли до парня.
— Не всю же щеку я возьму, лишь маленький кусок слизистой… Изнутри… Снаружи ничего не будет видно…
Но парень словно не слышал. Он поднял глаза к потолку, внимательно осмотрел вполне даже урологический плакат, висящий над головой Диланяна, и выдал:
— Господи, прости мя, грешного…
Диланян повернулся, осмотрел плакат и разозлился:
— Ты! Прекрати сейчас же молиться на мочеполовую систему! Сейчас же, я сказал! Сядь и расскажи, как ты согрешил!
Парень тяжко вздохнул:
— Да я… Понимаете, я девушке в коктейль «Виагру» сыпанул…
— Зачем? — оторопел Диланян.
— Ну… чтоб она возбудилась и мне дала, — смутился парень.
— Тьфу ты, прости господи, — аж скривился Диланян.
— Ну да… Вот и я говорю… — Пациент опять поднял глаза к изображению мочеполовой системы.
— Прекрати! Рассказывай дальше.
— Ну что дальше… Она не возбудилась…
— Это и ежу понятно. «Виагра» на женщин в этом смысле не действует! — важно изрек Диланян.
— Ну да… Но она мне все равно дала! — горделиво сказал парень, посмотрел на плакат мочеполовой системы и испуганно сник.
— Э-э-э… Как так? — оторопел Диланян. — «Виагра» на женщин не влияет!
— У нее голова разболелась… Очень сильно… А я посреди ночи пошел и купил для нее кучу лекарств… Она оценила мою заботу и… дала.
— Хм-м… Ну да… «Виагра» вызывает головную боль, — задумчиво сказал Диланян.
— Ну вот. А через три дня я проснулся, и с конца у меня капало… Я туда сразу хлоргексидину налил…
— Дурак ты, братец, — обреченно резюмировал Диланян и выписал парню направление на госпитализацию.
— Господи, ты наказываешь меня за мои грехи, грехи моего отца, деда и прадеда! — изволил беситься его светлость князь Горисский Диланян, по совместительству врач-уролог. — Ибо наказывать человека так жестоко за одни только его грехи было бы слишком несправедливо!
— Оганес, я тоже не безграмотная и читала Ходжу Насреддина, — ответила главный редактор модного издания Татьяна Александровна, нервно постукивая ноготками по столу. — Но эту твою статью опубликовать я не могу!
Разговор происходил в редакции, куда Диланян пришел выяснить причину отказа в публикации статьи. Поступок для него беспрецедентный, ибо к отказам он всегда относился ровно, тут же выкладывал статью у себя в дневнике и получал отзывы, доказывающие, что статья была стоящая, а вы, уважаемый зловред, грызите себе локти и не смейте возлежать с отроковицей! Но на сей раз вопрос был принципиальный: статью надо было публиковать, и надо было публиковать именно для женской аудитории.
— Да приснится тебе агглютинация О-фактора патогенности к твоим гликозаминогликанам! — предал редакторшу анафеме Диланян. — Да ощутишь ты императивный позыв к микции! Почему ты не хочешь публиковать мою статью?
— Вот как раз поэтому, — Татьяна Александровна давно привыкла не впадать в эмоции в ответ на проклятия. — Твоя статья изобилует терминами! И еще, это же полная чернуха!
— Почему чернуха? — удивился Диланян. — Обычный рабочий процесс!
— Оганес, — устало бросила редакторша. — Может быть, для тебя это в порядке вещей. Но журнал наш читают обычные люди. Психически, как правило, нормальные. Не безумцы и не извращенцы.
— Я безумец и извращенец?! — взбеленился Диланян. — О, грязная помесь паука и гиены…
— Погоди, — зловред нетерпеливо махнула рукой. — Слушай, цитирую: «Медсестры избегали входить в операционную, ибо там пахло кипяченой мочой и жженой плотью». Это нормально?
— Ну… — не нашел что возразить Диланян.
— Оганес. Я в день читаю двадцать — тридцать статей. Привыкла ко многому. Но даже я… — голос редакторши сорвался на крик, — …даже я испытала тошноту и вчера весь день ничего не могла есть после прочтения этой твоей порнографии! Не пойдет она в печать!
— У тебя когда-нибудь был цистит? — после минутной паузы поинтересовался Диланян. — На пару дней?
— Был. Я на холодном камне посидела. Выпила таблеточку, и все! — выдохнула редакторша.
— А вот представь, что это состояние с тобой каждый день. С утра и до вечера. Что ты не можешь выйти из дома, потому что постоянно хочешь мочиться. Что ты боишься мочиться, потому что это больно. Ты не можешь жить половой жизнью, ибо каждый половой акт для тебя заканчивается таким обострением, что ты проклинаешь партнера на чем свет стоит! — сделал последнюю, отчаянную попытку Оганес.
— Да к врачу я пойду, к врачу! У меня ДМС в хорошей поликлинике! — Редакторша уже совсем не владела собой. — При чем тут мой журнал?
— Ты знаешь, что в самой лучшей поликлинике лимит приема пациента — семнадцать минут? И что за это время разобраться в причинах женской дизурии не-воз-мож-но! Да что я тебе объясняю… — Диланян безнадежно махнул рукой, собрал свои листки и двинулся к выходу.
— Вот опять. Опять! — Истерика нарисовалась на лице редакторши, она дышала часто, лицо ее покраснело.
— Что опять? — повернулся Диланян.
— Дизурия. Что это за фигня? Ты понимаешь, что как только даже очень умная женщина дойдет до этого слова, она зевнет и перевернет страницу? И даже не посмотрит рекламу и не откроет пробник шампуня против перхоти? Ты можешь сесть и рассказать мне нормальными, обычными словами, без чернухи, что это за ересь — хронический цистит? И почему это должно быть интересно моей аудитории?
— Потому что его не существует, — ровным, бесцветным голосом сказал Оганес. — До встречи, Тань.
— Погоди… Эй, есть кто-нибудь там? Принесите мне кофе и что-нибудь типа коньяка. Граммов сто, — чувствуя, что способность трезво мыслить все равно покидает ее, крикнула редактор в селектор. — А ты перестань дуться, садись и повтори то, что только что сказал.
— Хронического цистита не существует, — повторил Диланян. — Это ошибка.
— Это только твое мнение или как? — насмешливо поинтересовалась редактор.
— Вбей в поисковик «МКБ-10». Скачай файл. Открой раздел N 30 — цистит. Там просто нет такого диагноза! — затараторил Оганес.
— Что такое «МКБ-10»? — спросила Татьяна Александровна, выполняя указания. — Маленький коллайдер Буша?
— Международный классификатор болезней десятого пересмотра, — показал оскал Диланян.
— Так, так, так… Ну, вот же! «Хронический интерстициальный цистит», «Другой хронический цистит», — победно изрекла Таня, мол, не морочь мне голову.
— А ты знаешь, что такое интерстициальный цистит? А не задаешься ли вопросом, почему не просто «хронический цистит», а «другой»? — демонически улыбнулся Оганес. — Почему это в серьезном классификаторе, которым пользуются все врачи мира, нет диагноза «Хронический цистит»?
— Почему? И что такое все вышеперечисленное?
— Интерстициальный цистит — это отдельная патология, в данный момент мы ее касаться не будем. А вот «Другой хронический цистит» ставят, когда нельзя уточнить диагноз. Ну, или не хочется, — раскрыл секреты всех врачей Диланян.
— Как это не хочется? Как это… Это же ваша обязанность — диагноз правильный поставить! — встрепенулась редакторша.
— Поди, попробуй поставить диагноз женщине с нарушением мочеиспускания за семнадцать минут… Невозможно. Ни у кого не получится!
— Слушай. Вот объясни мне. Почему бывает хронический бронхит, хроническая почечная недостаточность, еще миллион хронических заболеваний, а цистита не бывает?! Почему?!
— Потому что мочевой пузырь — слишком совершенный орган.
— Как это?
— Ну, он создан для накопления мочи. А моча — это агрессивная среда. Ты пробовала когда-нибудь пописать в аквариум?
— Зачем? Рыбки же подохнут…
— Ага, и вонять будет… Для того чтобы клетки слизистой мочевого пузыря не подохли, природа сделала ее, во-первых, очень живучей, во-вторых — восстанавливаемой. Плюс к этому мочевой пузырь — хорошо дренируемый орган.
— Что-что?
— Ну, опорожняется постоянно. Как ты себе представляешь, бактерии что, лапами будут цепляться за стенки пузыря во время мочеиспускания?
— Хм… Нет, это вряд ли. У них лап-то, наверное, и нету… — как-то неуверенно высказалась Татьяна. — Или есть?
— Ну, условно есть. Но не такие сильные, чтобы противостоять этому мощному потоку. Тем более что у женщин поток несравненно сильнее, чем у мужчин. Но циститами болеют преимущественно женщины.
— Опять женщин дискриминируешь? — подозрительно сощурилась Татьяна. — Ну что мы тебе такого плохого сделали?
— Ничего. Просто у вас мочеиспускательный канал короткий и широкий.
— А ты бы хотел, чтобы был длинный и узкий? — саркастически улыбнулась Таня. — И висел между ног?
— Ни-ни, боже упаси! — испугался Диланян и перекрестился. — Просто это одна из причин циститов. Короткая уретра, находясь вблизи от ануса и влагалища, инфицируется кишечной палочкой, та ползет вверх и вызывает цистит.
— Но ты ведь сам говоришь, что пузырь — слишком совершенный орган, — возразила потерявшая нить рассуждений редакторша. — Будет острый цистит и пройдет, ничего страшного!
— Да. А на деле иногда получается хронически рецидивирующий цистит! — победно изрек Диланян, как будто после этой фразы все встало на свои места.
— Погоди-погоди. Миллионы женщин вообще не болеют циститами или болеют эпизодически, раз в десять лет! При чем тут твой хронически рецидивирующий? Да, и почему бы его не назвать просто хроническим?
— Если его так назвать, то придется его лечить перманентно, постоянно заставляя человека принимать антибиотики. А вот если назвать эту гадость «хронически рецидивирующий цистит», то придется указать причину рецидивов и ликвидировать их!
— И что это за причины? — сощурилась Татьяна. — Почему в поликлинике их невозможно найти и ликвидировать?
— Вот смотри, объясняю на пальцах. Женщины — они рождаются девушками, да?
— Ну да…
— У них есть девственная плева, верно?
— Кхм… Бывает…
— И во время первого полового акта она рвется, так?
— Угу…
— А вот теперь подумай и скажи мне, что образуется на месте разрыва этой самой плевы?
— Э-э-э… Ничего…
— Рубцовая ткань там образуется. Как в шраме. И так как влагалище — штука круглая, то эти самые рубцы иногда тянут мочеиспускательный канал к себе вглубь! Называется это страшными словами «гименоуретральные спайки». Всего на сантиметр, но этого хватает, чтобы уретра перестала смыкаться, зияла и при укорочении захватывала всю гадость из близко расположенных ануса и влагалища.
— Ну и почему мочевой пузырь не выкидывает все это из себя? — редакторша, кажется, наконец-то всерьез заинтересовалась темой.
— Да выкидывает и вполне себе успешно восстанавливается. Только ведь… Инфекция-то, а именно кишечная палочка, вновь и вновь поступает в пузырь. Начинает размножаться, довольно активно, вызывает тригонит и…
— Стоп. Стой, Диланян, помолчи, — перебила собеседника Татьяна. — Мы сейчас, кажется, говорили, что кишечная палочка вызывает цистит?
— Ага.
— А тригонит — это что за богомерзость?
— Это воспаление треугольника Льето…
— Что за треугольник?
— Он находится в самой нижней части мочевого пузыря. Образуется устьями мочеточников и внутренним устьем мочеиспускательного канала.
— То есть это тот же самый цистит, только в нижней части? А почему его выделяют в отдельную группу? Вон, даже в МКБ-10 есть.
— Ну, просто потому, что из-за воспаления меняется структура шейки мочевого пузыря, и устья мочеточников начинают зиять. И здесь возможен обратный заброс мочи в почки!
— А если моча инфицированная, то эта инфекция попадет в почки и вызовет их воспаление, да? — после недолгого размышления спросила Татьяна. — Я правильно понимаю?
— Бинго! В самую точку, — подтвердил подозрения редактора Диланян.
— И тогда мы имеем…
— Пиелонефрит.
— Да, у меня была такая ересь, когда я рожала второго, — задумчиво сказала Татьяна. — Штука пренеприятная…
— Очень.
— Я все же не понимаю. Почему нельзя просто посмотреть в поликлинике и увидеть эту самую эктопию, то есть смещение канала? Почему?
— Ну, во-первых, мало у какого уролога хватит времени в поликлинике провести гинекологический осмотр. А гинекологи на это внимания не обращают. Не их патология.
— Ну, попросить уролога посмотреть — и все дела?
— Не совсем. Эктопия уретры — это далеко не единственная причина хронических инфекций мочевых путей, — Диланян задумался, закурил, соображая, как бы подоходчивее объяснить остальные причины.
— Та-ак… Хорошо, что я врачом не стала. А мама ведь почти плакала, когда я в журналистику пошла. Что еще?
— Камни. Дивертикулы. Сужение уретры. Скинеит. Заболевания, передающиеся половым путем. Эндокринологические расстройства. Сахарный диабет. Опущение почки. Гидронефроз.
— Стоп! Хватит! — Верхнее веко Татьяны начало дергаться. — Скажи честно, это ты сейчас надо мной издеваешься или как?
— Нет пока, — буркнул Диланян. — А что?
— Ты вот посмотри на объем своей статьи! Куда я это впихну?
— На разворот, в восемь колонок…
— Боже, покарай этого человека за многословие и блуд!
— При чем тут блуд? Где ты видела блуд?
— Ты уже час талдычишь про влагалище! Это ли не блуд?! Сжечь бы тебя на костре!
— Я тебе еще про скинеит не рассказал, — улыбнулся Диланян. — Да и про эктопию далеко не все.
— Что еще про эктопию? — простонала редактор, силы уже покидали ее.
— В общем, обязательно надо указать, что если при цистите повышается температура, то надо пойти к врачу! — заторопился Диланян. — А еще — что эта самая эктопия лечится только хирургически: удлиняют уретру, чтобы ее устье не контактировало с обсемененной бактериями средой!
Редакторша молчала. Глаза ее были закрыты, на бледном лице нарисовано страдание. Мысль читалась слишком явственно, поэтому Диланян поспешил опровергнуть ее.
— Нет-нет, ты не думай! После операции уретра не висит! Никакого уродства, все красиво!
— Диланян… — не открывая глаз, очень медленно проговорила редакторша. — Пиши статью. В виде нашего разговора. И без терминов. И без кипяченой мочи. Без жженой плоти. Ладно?
— Спасибо тебе, Тань, — после недолгой паузы тихо уронил Диланян. — Тема все-таки важная…
— Не обижайся только. Я твою статью читать и редактировать не буду. Договорились? — Даже закрытые глаза редакторши выражали желание больше никогда не видеть Диланяна.
— Хорошо, Тань. Спасибо тебе. До встречи.
Диланян встал, тихо закрыл за собой дверь и обратился к секретарше:
— Мария, налейте Татьяне Александровне еще сто граммов коньяку, пожалуйста. И это… не пускайте сегодня к ней никого. Пусть одна побудет.
— Натура — дура! — убежденно произнес Диланян, пододвинул к редактору популярного сетевого журнала пепельницу и, закурив, печально взглянул на нее. — Вот ответь мне, Тань…
— Оганес… — подавленность Татьяны не был в силах скрыть даже навороченный телефон с модными кристаллами. — Ну, как тебе объяснить…
— Ну… как-нибудь. Ты сотрудничаешь с хорошими, талантливыми врачами. Имеешь доступ к телу самого Диланяна. Более того — можешь звонить ему в любое время дня и ночи с воплями о том, что он запаздывает со статьей. И не смогла найти две минуты, чтобы рассказать ему о своей проблеме? — Брови Диланяна медленно устремились вверх, губы вытянулись в трубочку, и он стал похож, как ему казалось, на обиженного ребенка. На самом деле он был похож на гримасничающего Диланяна, но вы ему об этом не говорите, ладно? Пусть думает, что у него очень выразительная мимика. Дети, правда, иногда пугаются, но ничего.
— Да при чем тут Диланян! Все время один только Диланян вокруг! То гомеопатов крушит налево-направо, то откровенно вызывает у меня рвотные позывы кипяченой мочой и жженой плотью, то выступает против неумеренного онанизма… — редакторша заплакала, под глазами нарисовались черные пятна туши. Рот принял совсем уж бесформенные формы, а мозг перестал работать, в результате чего она так и не вычеркнула из текста эту тавтологию.
— Хм… Что, урологов мало вокруг? На мне, знаешь ли, свет клином не сошелся, — обиделся Диланян, потому что был уверен, что свет сошелся именно клином и именно на нем.
— Да нет у меня больше никого, кроме тебя, — тяжко вздохнула редакторша.
— Что тебя беспокоит, Танюш? Только честно и откровенно, ладно? — Неукоснительно и быстро Диланян превратился из капризного и малость шовинистичного автора известного сетевого издания во врача и приготовился выслушать жалобы.
— Понимаешь… Это очень личное… — прошептала Таня и густо покраснела.
— Тань, мне люди рассказывают о своих половых партнерах. О том, как изменяют мужу или жене. О том, что начали половую жизнь в тридцать пять лет. Вряд ли ты мне расскажешь что-то новое, — смел ее аргумент Диланян.
— Ну… Это плохо пахнет. Я в день по пять-семь прокладок меняю. В общем, я не могу нормально смеяться, чихать, кашлять… — подавленности редакторши позавидовала бы тень отца Гамлета.
— И все? — сказанное явно не произвело на Диланяна никакого впечатления. — Недержание мочи — и все?!
— Ну, да. А что, этого мало? — удивилась Татьяна.
— Может, я покажусь самонадеянным, но сегодня большинство форм недержания мочи излечимы, — сказал Диланян. — Главное — понять, чем вызвано это недержание.
— А чем оно бывает вызвано? — заблестели глаза Тани. Профессиональное любопытство взяло вверх над осознанием собственной болезни. — Что, само недержание не является болезнью?
— Это, скорее, симптом, — Диланян задумался над тем, как бы попроще объяснить. — Вот, например, твой случай, стрессовая инконтиненция…
— Диланян, я понимаю, что ты не русский, — сморщилась редакторша. — Но давай все же… С акцентом, но по-русски, а?
— «Стресс» — это давление, «инконтиненция» — недержание. Когда чихаешь, кашляешь, смеешься, в брюшной полости повышается давление. В том числе и давление на мочевой пузырь. В норме поддерживающие уретру структуры достаточно сильные, чтобы воспрепятствовать этому давлению. А недержание возникает, когда мышцы тазового дна по тем или иным причинам ослабевают.
— Из-за чего же они слабеют? Небось скажешь, из-за секса? — подозрительно сощурилась Таня.
— Ну, скорее из-за его отсутствия… — вздохнул Диланян, чувствуя необходимость объяснить биохимию патологии соединительной ткани, разворачивания коллагена, влияния эстрогенов, родов и так далее.
— Стоп-стоп-стоп! — забеспокоилась Татьяна Александровна, прочитав мысли Диланяна. — Ты, небось, хочешь сказать что-нибудь про гликозаминогликаны и метилирование эстрадиола?
— Ух, ты! Долго учила? — удивился Оганес и посмотрел на нее с уважением.
— С тобой поведешься… — махнула рукой Таня. — Как эта штука лечится?
— Ну, если мы говорим о стрессовом недержании, то производится так называемая слинговая операция. Суть в том, что под слабым участком уретры проводится… ну, петля, что ли — типа гамака: TVT и ее модификации.
— Рашн, рашн! — певуче высказалась Таня. — Ти-ви-ти? Что еще за телевидение?
— Не телевидение, a Tension-free Vaginal Таре — вагинальная петля, свободная от давления.
— Так. Теперь мне вообще все понятно! Только я ничего не поняла.
— Эм-м-м… Эта петля ставится таким образом, что не сдавливает уретру. Как только уретра хочет открыться сверх нормы, чтобы пропустить мочу, то оказывается, что у нее есть опора в виде этой самой петли.
— И недержание проходит?
— Ага.
— А можно без операции? — как-то совсем без надежды в голосе спросила Таня, видимо, вернувшись из ипостаси редактора в роль больного. — Ну, упражнения там, что-то еще…
— Укреплять мышцы тазового дна завсегда полезно и, паче того, супругу приятственно! — авторитетно заявил Диланян. — Но, понимаешь, Тань, недержание мочи — проблема многоликая. Причин очень много, для врачей целые тома методических пособий написаны! Диагностика ее форм — это отдельный раздел медицины. А без операции… Ну, смотря чем обусловлено это самое недержание. Во многих случаях можно обойтись упражнениями, физиотерапией, нейростимуляцией. Операция — это всегда крайний выбор, этот вопрос всегда надо решать вместе с врачом. У кого-то потеря одной капли вызывает истерику, а на деле оказывается, что это даже не недержание, а какие-то выделения. У другого десять прокладок в день — норма, потому что, видите ли, возраст! — Диланян огорченно закурил.
— Напишешь об этом статью? — тихо попросила Татьяна Александровна. — Считай, что есть мой личный интерес.
— Давай. Но только после того, как тебя полечим, хорошо?
— Шантажист!
— Ну, есть немного… Долго ты еще собираешься тратиться на прокладки?
— Нет. Не хочу больше.
— Тогда комплексное уродинамическое обследование и лечение. Хорошо?
— Давай, — обреченно сказала Таня. — А как ты про это смешно напишешь?
— Никак, Тань. Про это получится не только не смешно, но и полный объем не охвачу… Давай сделаем так: ты большим шрифтом напишешь под статьей призыв к женщинам.
— Какой?
— А вот такой:
— Хорошо, Оганес. Напишу. А теперь мне пора.
— Куда пошла? Так я тебя и отпустил! — воскликнул Диланян и потащил слабо сопротивляющуюся Татьяну в кабинет уродинамических исследований, дабы заставить ее мочиться и измерить струю мочи.
Странный человек этот Диланян, право слово…
— Диланян-джан, здравствуй, дорогой! — Голос в трубке принадлежал настолько близкому и любимому другу, что Высокосиятельный горный орел Князь, весь из себя ординатор второго года кафедры урологии Диланян заулыбался прямо в трубку и обрадовано начал жестикулировать.
— Вай, здравствуй, настолько близкий брат, что не знаю, кто может быть ближе, — закричал он.
Дальнейшие десять минут международного разговора Ереван — Москва слились в расспросы о состоянии здоровья всех родственников, посему интереса не представляют.
— Брат, дорогой настолько, что все слитки золота в мире не способны окупить твою настоящую стоимость, мне нужна твоя помощь, — повинуясь каждой букве политеса маленькой, но высокогорной и гордой страны, изрек «настолько близкий брат».
— Да, дружище, чем я могу быть тебе полезен? — Диланяну уже надоели многоцветистые выражения.
— Ну, в общем, есть человек, относительно близкий нашей семье, он страдает бесплодием, — сразу перешел к делу Ашот. — Он сейчас в Москве.
— А. Ну, дай ему мой телефон, — с готовностью отозвался Диланян. — А насколько близок он твоей семье?
— Очень близок! Ты его, по-моему, знаешь, он циклевал паркет в нашей квартире! — обосновал родственные узы Ашот. — Его зовут Гамлет!
— А, да, да, знаю! — соврал Диланян. — Ну, пусть он мне позвонит.
— Хорошо, дорогой. Будь здоров.
— Бывай.
Гамлет… Ну, имя как имя, звонкое и сильное, ничего смешного. Однако ж, согласитесь, есть нечто шекспировское в супружеской паре Гамлет и Офелия, тем паче когда отца Гамлета зовут Уильям. Прямо «Бесплодные усилия любви», честное слово!
Эти мысли домысливал Диланян, разговаривая с человеком наружности комичной, произношения ужасного, но доброты душевной — неимоверной.
— Дорогой и многоуважаемый доктор! — соблюдал политес циклевщик паркета. — История моей несчастной жизни включает в себя три периода!
— Слушай, — злился Диланян, ощущая себя падишахом. — Ты мне расскажи, что тебя беспокоит!
— Меня беспокоит третий период моей жизни, о многоуважаемый цвет великоврачевания страны Армения, по недомыслию обитающий в Московии! — восклицал Гамлет и театрально-молитвенным взглядом смотрел на почти уролога.
— Что с тобой? — с откровенной угрозой в голосе спрашивал Диланян, которому уже стали известны генеалогическое древо Гамлета, история героической гибели его прадедушек, покорность матери отцу и многодетность славного семейства Бегларянов, где лишь пара Гамлет и Офелия были обделены богом счастьем иметь много детей.
— Ну, в общем… — замялся шекспировский принц. — Мою жену смотрели все армянские гинекологи…
«И после этого у вас нет детей?» — чуть не ляпнул Диланян.
— …И сказали, что она здорова… А детей нет…
— Так. Спермограмму сдавал? — Врачу очень не хотелось выслушивать историю про прекрасных армянских гинекологов, которые во все горло отправляли нашего героя к урологу, но тот считал, что бесплодие — исключительно женская прерогатива.
— Нет…
— К урологу ходил?
— Ну… Был у венеролога, сдавал мазок… — Смущение на лице Гамлета достигло апофигея. В смысле, он апофигел. — Так было больно… И ничего не нашли! Сказали, что я здоров!
— Так. Пойдешь и сдашь сперму, — Диланян уже строчил направление. — Перед этим четыре часа не мочись, понял?
— Хорошо, доктор-джан, — просиял Гамлет.
— А теперь спусти штаны.
— Зачем? — лицо Гамлета приняло озобочено-подозрительное выражение.
— Затем. Давай… Так… У тебя варикоцеле. Третьей степени. Левое яичко уменьшено вдвое против обычного! Член в норме, лимфоузлы в норме. Повернись спиной, наклонись.
— Ай! Вах! Доктор, что ты делаешь! — заорал Гамлет, отпрыгивая в сторону. — Говорили — приличный человек!
— Гамлет, — потерял терпение Диланян, — стой. Твою простату надо смотреть пальцем. Через прямую кишку.
— Доктор, я знаю, мне ребята рассказывали… Но я ни разу в жизни налево не ходил. Не делай этого, пожалуйста! — взмолился Гамлет.
Но доктор был неумолим:
— Поворачивайся… Так… Простата в норме…
— Доктор-джан… Эдуардович-джан… — пустил в ход самое уважительное обращение Гамлет. — Ты, пожалуйста… никому не говори, хорошо? Мало того, что на меня косо смотрят из-за отсутствия детей, теперь еще вообще из деревни выгонят… У нас в Апаране крайне строго на такие вещи смотрят…
— Ты из Апарана? — подавился кашлем Диланян. — Честно?
— Да…
Удивление Диланяна не было беспричинным. Анаран — безумно красивая местность в Армении, под четырехвершинной горой Арагац, славится своим юмором, гостеприимством и… некоторым простомыслием своих жителей.
— Так… Ну что же, Гамлет, у тебя астенозооспермия, — победно изрек Диланян.
— Что это такое?
— Ну, в общем, тебя надо оперировать!
— Резать? — пришел в ужас Гамлет.
— Режут на больших дорогах, — привычно ответил Диланян, — а тебя надо оперировать.
— А без этого…
— Без этого у тебя не будет детей. И неизвестно, будут ли они после этого. Но надежда есть.
— Ну, хорошо…
— Пациент двадцати трех лет, с диагнозом левостороннее первичное варикоцеле третьей степени, уменьшение яичка, астенозооспермия. Показана операция Мармара в условиях дневного стационара.
— Захер, уберите этот кохер… Нахер, — привычно рассказывал анекдоты доктор Бобровский, учитель Диланяна, показывая, как сподручнее перевязывать эти самые вены.
— Алло?
— Аллйо, дорогой доктор, с приездом тебя, это Гамлет! — Трубка заверещала так громко, что Диланян поморщился.
— Гамлет? Какой Гамлет?
— Ну тот, которого ты оперировал! У меня есть свят твоему глазу! Светлая новость!
— Какая? — Диланян спросонья не только не хотел вспоминать никакого Гамлета, но и не был расположен слушать светлые новости.
— У меня дочь родилась! Только что!
— Вай, поздравляю, дорогой, — заулыбался в трубку князь, силясь вспомнить Гамлета.
— Я ее хочу твоим именем назвать! И чтобы ты был кавором.[5]
— Кавором? — Диланян ощутил себя в роли Вито Корлеоне. — Погоди. Как моим именем? Мое имя не имеет женских аналогов!
— Ну… Ованесуи (окончание «уи» равнозначно русскому окончанию «ца». Учитель — учительница и т. п.).
— Гамлет… — Голос Диланяна был необычайно мягок и ласков, он понимал, что говорит с апаранцем. — Гамлет, я прошу тебя. Родится у тебя сын, назовешь Оганесом, не вопрос. Но не обрекай дочь на насмешки!
Прошло около получаса. Абсолютно взмокший Диланян наконец смог уговорить Гамлета назвать дочь именем матери. Жаль, что он не знал ее имени…
— Хорошо, доктор-джан. Твое слово для меня — закон. Назову дочку Гйозал, решено.
— Так зовут твою благочестивую матушку? — ужаснулся Диланян.
— Да! Гйозал — тетя! — победно изрек Гамлет.
Диланян дико завращал глазами. Сделать что-либо он не мог, попытка уговорить горского жителя назвать ребенка не именем матери была равносильна самоубийству, ибо это нечестиво!
«Бедный ребенок», — отвлеченно думал Диланян, пока в трубке раздавались какие-то вопросы, на которые он автоматически отвечал: «Да, да, конечно».
— …Значит, завтра! Пришлю за тобой машину!
— Какую машину, Гамлет?
— «Мерседес»!
— Зачем?
— Ну, я же тебе говорил! Приедешь, дом мой увидишь, мероприятие будет, дорогой! В твою честь! Ты избавил меня от напасти!
— Ну хорошо… — у Диланяна не оставалось сил сопротивляться.
«Гйозал… Имя тюркского происхождения, обозначающее то ли красивая, то ли единственная… Ужас… Уж лучше бы назвал ребенка… Ну, не знаю, хотя бы Дездемоной! Было бы продолжением шекспировской серии…» — Эта мысль занимала голову Диланяна, весь день находившегося в прострации.
Апаран. Красота неописуемая. Четыре вершины Арагаца величаво смотрят на любого въезжающего в этот город, до ушей его доходит трубный крик осликов, которыми изобилует эта местность, а кожу ласкают прохладные и до жути приятные жарким летом ветры арагацских вершин.
В одной из деревушек близ Апарана находится домик Гамлета. «Мерседес», древний настолько, что этот срок делает честь концерну Даймлер — Крайслер, медленно въезжает с единственным пассажиром в деревню и останавливается у двухэтажного дома. Вопреки ожиданиям врача, сто раз уже проклинавшего себя за ужасное, богомерзкое иезуитское имя, данное ребенку, его никто не встречает. Не слышны звуки зурны. Словом, нет признаков праздника.
— Может, мы ошиблись адресом? — робко поинтересовался Диланян у таксиста.
— Что ти гаварыш, дарагой! — таксист был наслышан о том, что везет врача из Москвы, и говорил с ним исключительно по-русски. — Сыды и заткнысь!
— …Э-э-э… М-м-м…
Переведя на армянский язык данную сентенцию, Диланян понял, что у таксиста и в мыслях не было его обидеть, сказанное означало лишь: «Не извольте сумлеваться».
— Вот! Прйамо сэчас Гамлэт бэжат тэбя встрэчат!
Примерно так и произошло. Из дома выбежал Гамлет, обнял врача, потащил за собой.
Зайдя в дом, врач малость… кхм… удивился.
Стол, примерно на пятьдесят персон, был заставлен всякими яствами. Причем, вопреки армянской традиции, блюда не повторялись через определенное количество стульев.
В комнате никого не было.
— Садись, дорогой мой, садись, спаситель мой, — верещал Гамлет, провожая Диланяна на почетное место во главу стола. — Садись и кушай, это все для тебя.
— Гамлет, как бы тебе объяснить… Я вижу, что все это крайне вкусно…
— Сейчас будет горячее! — перебил Диланяна Гамлет. — Шашлык из баранины, свинины, телятины, осетрины, люля-кебаб, тава-кебаб, шаурма!
— Кхм. А кто это все будет кушать? — поинтересовался Диланян. — Я один?
— Да! Я тебя чествую у себя дома, в своем очаге!
— Гамлет… Понимаешь… Здесь еды персон на пятьдесят. Так что я один, каким бы ты меня богатырем ни представлял, съесть это все не смогу.
— М-м… Ну, останешься погостевать! На пару недель! И все доешь! — засиял Гамлет, как ребенок, нашедший решение трудной задачки.
— Нет, Гамлет. Сходи и позови гостей. Соседей, родственников, всех уважаемых людей, короче.
— Хорошо, доктор-джан! Я тебя как старшего брата люблю, твое слово для меня…
— Знаю, закон. Иди и позови, — повелел князь, присаживаясь в позу роденовского мыслителя во главе стола.
— …Да пусть этот очаг будет дымиться всегда! — развивал пиротехнические фантазии хозяин водораздела.
— Пусть в этом доме люди собираются только по поводу свадеб и рождений детей! — пекся о демографическом состоянии деревни шеф милиции.
— И пусть во главе этого стола всегда сидит наш уважаемый и всеми любимый доктор из Москвы! — видимо, беспокоясь о здоровье жителей деревни, желал агроном.
— Спасибо. Спасибо. Спасибо. Спасибо… — повторял Диланян, потихоньку вливая крепчайшую тутовую водку в жареного поросенка. Выпить в присутствии пятидесяти высокогорных жителей было решительно невозможно, ибо бывали случаи, когда такие мероприятия заканчивались свадьбой Уважаемого Приезжего с дочерью агронома. Диланян был сугубо против брака, тем паче с младшей дочкой агронома.
— Я предлагаю, — как самый авторитетный житель деревни, агроном пользовался правом что-либо предложить, — сегодняшним тамадой выбрать нашего дорогого деда Тадевоса!
— Дорогой, я никогда не возражаю тебе, но сегодня нарушу эту традицию, — встал хозяин водораздела. — Наш дорогой и почитаемый дед Тадевос, да прорастут его усы и борода плесенью, помнит еще царя Николая. Но, кроме него, он больше ничего не помнит. Он болен, ему сто семнадцать лет, и он должен отдохнуть.
— Ну, как скажешь, Кайцак-джан, — агроном не был человеком уступчивым, но от водораздела зависела вся его агрономия, и он это понимал. — Но давай тогда выпьем за то, чтобы руками нашего дорогого доктора из Москвы деду Тадевосу вернулись здоровье и силы.
— Давай выпьем за это!
— Здоровья деду Тадевосу! Пусть множатся его дети! — внес свои пять копеек геронтофильских фантазий местный учитель.
— Тогда уж правнуки, дорогой, — мрачно бросил Диланян. Взгляд на деда (на самом деле — уже трижды прапрадеда) Тадевоса наполнял его душу тоской, он понимал, что его уролого-андрологическими руками никакое здоровье этому аксакалу вернуть невозможно. Максимум — можно обработать бороду каким-нибудь фунгицидом, ибо некогда белая, величавая борода до колен приобрела теперь нежный голубовато-зеленый оттенок.
— Как скажешь, наш дорогой доктор-джан! Ты такой уважаемый человек в нашей деревне, что тост за тебя выпьет даже наш начальник милиции, а он известный сукин сын! — басил учитель, понимая, что оценки детей бедного милиционера зависят от него и милиционер не осмелится пикнуть.
Однако милиционер пикнул.
— Наш многоуважаемый профессор и академик-джан! Я не могу позволить этому человеку безнаказанно оскорбить меня, хоть мои дети и учатся у него! Моя мать, видит бог, была женщиной пречестной и даже с моим отцом спала лишь по большим церковным праздникам, — обелил память своей матери милиционер. — А вот мать этого недостойного отпрыска уважаемого Тадевоса дважды была поймана мной за то, что торговала льдом в жару!
— Моя мать дарила лед, будь твои дети-неучи неладны, — взбеленился учитель. — А вот твой отец, внук достопочтенного Тадевоса, ни разу не помыл его ноги!
Милиционер побелел от ярости:
— Я и мой отец ежедневно моем эти достопочтенные ноги! А вот ты, гадюка страшная, неизвестно как стал учителем и чему учишь детей наших младых, продолжателей дела нашего достопочтенного Тадевоса!
— Кем был достопочтенный Тадевос? — шепотом поинтересовался у Гамлета Диланян.
— Строителем мостов, — также шепотом ответил Гамлет, ему тоже была интересна перепалка.
— Эти ноги требуют лучшего шампуня! А вы чем моете? — парировал тем временем учитель. — Каждый раз после вашего мытья ноги достопочтенного Тадевоса воняют самым ужасным хозяйственным мылом!
Видя, что милиционер и учитель скоро начнут убивать друг друга, Диланян по праву почетного гостя попросил слово. Слово это было ему предоставлено, и было оно таким:
— Спасибо. Значит, так. Я могу есть в любой обстановке. Мне приходилось питаться в морге больницы, где пахло формалином и разлагающимися трупами. Однако упоминание запаха ног достопочтенного Тадевоса, да не оскудеют люди, мечтающие их помыть, даже у меня отбивает аппетит. Поэтому я бы попросил оставить эти ноги в покое, протянуть руки друг другу и в знак примирения поцеловаться.
Не знал, ах, не знал высокогорный Горисский князь Диланян, что в этот самый момент он положил конец многолетней вражде между семьями милиционера и учителя, начавшейся из-за одного маленького орехового дерева, росшего на границе участков сиих достопочтенных лиц.
Воцарилась тишина. Даже плач маленькой Гйозал не нарушал ее. И вдруг… Да, так пишут в плохих романах, я знаю… И вдруг раздался какой-то скрип.
— Дорогие дети, внуки и правнуки мои… — разобрал скрип из губ деда Тадевоса Диланян, — не ссорьтесь. Этот досточтимый отрок сказал правильнейшую вещь — пожмите друг другу руки и поцелуйтесь. А теперь выпьем за здоровье нашего доктора и за ребенка, которого он подарил супруге нашего дорогого… Мальчик, как тебя зовут? Гамлет? Странное имя… Ну, пусть будет Гамлет.
Несмотря на двусмысленность сказанного, все молча встали и выпили. Лишь чуть позже Диланян узнал, что из уст достопочтенного деда Тадевоса уже лет семь никто ни слова не слышал…
У Гамлета недавно родился сын. Был назван Оганесом. Дед Тадевос до сих пор жив, и ноги его ежедневно отмываются самым лучшим шампунем при содействии милиционера и учителя. Борода его так же длинна…
Диланян был зол. Ему хотелось туты, а на сезон он опоздал. Тутовые деревья росли повсюду, но на них не осталось ни единой ягодки.
— Хоть на рынках поищу… Может, из северной Армении привезли, — громко подумал Диланян и направился на ближайший рынок.
На рынке он повстречал ту самую бабку, у которой год назад покупал все.
— Вай, доктор-джан? — по-свойски удивилась бабка. — Ты вернулся?
— Ну, не совсем. На месяц, другой… — заулыбался Диланян.
— А чего так? — Би-би-си заплатили бы много денег, дабы иметь такого репортера, как бабка Ехануш.
— Ну, диссертацию пишу, — смутился Диланян.
— А-а-а… Ты же из Гориса кровью, да? — вынула из бездонных глубин памяти карточку Диланяна Ехануш. — Князь Горисский?
— Ну да, — совсем покраснел Диланян.
Торгующие рядом продавцы оставили сонных, как сентябрьские мухи, покупателей и повернули головы в их сторону.
— Ну, тогда давай тебе анекдот расскажу! Про твою малую родину и диссертацию! — с хитринкой в голосе сказала бабка Ехануш.
— Ну расскажи, расскажи, — обреченно согласился Диланян. Отказать бабке Ехануш было решительно невозможно.
— Ну, все знают, что горисцы те еще кляузники, да?
— Да, да! На моего деда мой другой дед из Гориса кляузы писал, что тот самогоноварением занимается! А сам самогон покупал только у него! — высказался продавец винограда.
— Так вот. У одного горисца другой спрашивает: «Слушай, ты свою диссертацию написал?» — «Нет, слушай. Как ни пишу, кляуза получается!»
Хохот поднялся на весь рынок. Продавцы пересказывали друг другу анекдот, держались за бока и хохотали безудержно. Люди простые и бесхитростные умеют веселиться по малейшему поводу.
— Слушай, доктор-джан, — заговорщически подмигнула Оганесу бабка. — Можно тебя на секунду конфедеративного разговора?
— Конфиденциального? — не удержался Диланян.
— Ну да! — не смогла скрыть раздражения бабка, мол, мал ты еще меня поправлять.
— Что случилось? — понимая, что сейчас у него попросят консультацию, вздохнул Оганес.
— Ну, в общем… Невестка моя младшая, Рузанна… болеет. Кстати, прости, что тебя на свадьбу не позвали, — спохватилась бабка Ехануш и начала вдохновенно врать: — Мы звонили, звонили… Но ведь до Москвы не дозвониться!
— Ага, тем паче, ежели номера моего не знаете, — улыбнулся князь-кляузник. — Что с невесткой?
— Ну, в общем, после обряда красного яблока, — густо покраснела бабка, — она начала часто бегать в туалет.
— Что за обряд и когда был? — удивился Диланян.
— Ну… позавчера свадьба была… А вчера мы отвезли красное яблоко родителям невесты, — бабка от смущения не знала, куда себя деть.
— А… То есть была первая брачная ночь? — внес ясность Диланян.
— Да, прости господи, — перекрестилась Ехануш, — именно! Хотя ведь врачу можно так сказать?
— Можно, — еле сдерживая смех, подтвердил Диланян. — Так еще раз, в чем проблема?
— Короче, после того, как мой младшенький сын после свадьбы ее это… ну… выеп, короче, — бабка выдохнула это слово и истово перекрестилась, — она каждые полчаса в туалет бегает, кровью мочится!
— Цистит дефлорационный, — поставил диагноз Диланян. — Температуры нет? Поясница не болит? Неплохо бы ее посмотреть…
— Да ты что, креста на тебе нет! Кто же даст тебе, мужику неженатому, смотреть на новую невесту? — Бабка была готова предать Диланяна анафеме.
— Понятно… Ладно, рассказывай…
Далее последовал длинный перечень вопросов, их бабка переадресовывала по телефону невестке, а ответы давала Диланяну.
Стало ясно, что имеется простой, обычный дефлорационный цистит, что и невестку, и младшего сына бабки позже надо будет обследовать, а сейчас можно назначить…
— «Монурал». Три грамма. Порошок. Растворить в стакане теплой воды, дать выпить. Завтра все пройдет, — привыкший к быстрым диагнозам деревенских жителей (калька с Булгакова), заявил Диланян.
— Ай молодец, доктор! Ай, живи ты сто лет! Ай, пусть твоя жена родит тебе девять детей! — хвалила Ехануш князя. — Теперь ты мне скажи, чем бабка Ехануш может тебе быть полезной?
— Ну, мне троих хватит, — от мысли об ораве детей по коже князя пробежали мурашки, — а мне нужна тута! Нигде найти не могу!
— Только для тебя, дорогой! Драгоценный! Золотой! — заверещала по-цыгански бабка Ехануш и достала из-под бесчисленных мокрых тряпок кастрюлю туты.
— Почем? — облизнулся князь.
— Вообще-то… — замялась бабка. — Вообще-то две тысячи драмов. Но для тебя — тысяча! Нет! Восемьсот! Что лицо окисляешь? Все возьмешь, и за семьсот отдам!
— Последнее слово? — Торгашеская натура нации никогда не оставляла в покое подлую проктологическую душу Диланяна (уролог я, уролог!).
— Ну… Пятьсот пятьдесят. Но только для тебя. С убытком для себя, но учитывая твою консультацию… Пятьсот. Все, ниже не могу!
— Давай.
Так Диланян стал обладателем пяти килограммов отборнейшей туты, выжрал это все практически в одно рыло и заболел, конечно же, животом. Счастливый от тягуче-сладкого вкуса туты, лежал он, курил, держался за живот и блаженно улыбался.
Прошло несколько дней. Диланяну захотелось поесть инжиру. Но сезон инжира еще не настал, по каковому поводу Диланян опять обозлился. И направился на рынок.
— Ай, здравствуй, бабка Ехануш, а по добру ли поздорову поживаешь? — обрадовался он, увидев, что у бабки Ехануш прямо на столе на первом месте стоит маленький тазик с вожделенными инжирами, спелыми, желтыми, практически медом.
— Здорова, здорова, доктор-джан. Как ты? — обрадовалась старушка постоянному покупателю. — Подходи, анекдот новый расскажу!
— Про горисцев опять? Уволь, итак весь двор меня кляузником кличет, — насторожился Диланян.
— Нет, нет, про апаранцев!
Весь рынок превратился в сплошной слух.
— Ну, рассказывай…
— В общем… Апаранец узнает, что у него рак… и покупает пиво!
Рынок заржал.
— Яхонтовый, дай угадаю, зачем на рынок пришел? Небось за инжиром? — проследила за взглядом Диланяна бабка.
— Да, угадала… Тут у тебя ценник стоит, две тысячи драмов, это значит, что торговаться смысла нет, да? — вспомнил обычаи ереванского рынка Диланян.
— Ну… Драгоценный ты мой, клад ты мой золотой, для всех две тысячи драмов, но только не для тебя! — заулыбалась бабка.
У Диланяна сладко кольнуло сердце. Две тысячи драмов не большие деньги, порядка семи долларов. «Уважают», — подумал он.
Бабка тем временем продолжала самым ехидным голосом:
— Для тебя килограмм четыре тысячи драмов!
— Э-э-э-э-э… М-м-м… Ы-ы-ы-ы-ы-ы, — замычал Диланян, лишившись дара речи. — Пошто такую немилость оказываешь?
— Кто моей невестке «Монурал» посоветовал?
— Ты смотри, как название запомнила, — улыбнулся Диланян. — Я назначил. А что, не помог?
— Помог, сынок. Очень хорошо помог! На следующий же день все прошло! Но вот только… — В голосе бабки Ехануш появились грозные нотки. — Ты знаешь, сколько этот один маленький пакетик стоит???
— М-м-м… Нет… Как-то… — замялся Диланян.
— Пять тысяч драмов! Так что купи килограмм инжира за четыре тысячи и даже не смей торговаться! А то, как прокляну! Язык у меня, сам знаешь! — Сухонькая, маленькая старушка вдруг сделалась грозной бабкой и пододвинулась к Диланяну. — Ну? Мне начать?
— Э-э-э-э… Нет, нет! — испуганно пролепетал как-то сразу померкнувший в своем величии князь. — Давай килограмм, возьми деньги!
— Ай, молодец! Ай, теперь скажу, что хороший доктор! — запричитала опять ставшая доброй и ласковой бабка. — На, возьми! Кушай на здоровье!
Диланян молча, под сочувствующими взглядами остальных продавцов и покупателей взял пакет и быстро ретировался.
Поднимаясь по лестнице, он понял, что сильно ослабел. Ибо нести разнесчастный килограмм инжира было ужасно тяжело.
«Неужто прокляла-таки зловредная старуха?» — с ужасом подумал он. Но московский прагматизм и развитый годами медицинской практики цинизм не позволили суетным и мистическим мыслям осесть в голове. Когда он дома взвесил пакет, оказалось, что там почти пять килограммов инжира… А также записка, гласящая: «Доктор-джан, спасибо тебе большое. Невестка чувствует себя хорошо и с младшим сыном моим из спальни не вылезает». К записке было булавкой приколото пять тысяч драмов, изрядно замазанных густым инжирным соком…
Маленький мальчик Диланян был с отцом в пионерском лагере «Ахтамар», что на берегу озера Севан…
Отец — один из руководителей оркестра, сын — один из верховодцев шайки малолетних преступников, коих отец, как по наитию души, подбирал по распределителям, камерам предварительного заключения и детским воспитательным колониям.
Шайка эта была непобедима.
Но не о них, не о них сегодня речь…
Хотя, быть может, чуть-чуть и о них…
Собака. Без имени. Рыже-блондинистая. Псина. Кобелек. Злой, бежал на трех лапах, задняя правая лапа хромала.
Я не знаю, как так получилось, что эта собака прикипела ко мне. Она просто появилась. Из ниоткуда. Их там было две. Джеки — короткошерстная овчарка, которая была готова помахать хвостом и смотреть преданно в глаза любому, кто поделится едой. И вот эта. Собака. Просто собака. Так как она хромала, не успевала к раздаче, Джеки все жрал один.
Просто собака.
Что? Какой экстерьер, я вас умоляю. Какая порода, о чем вы? Какой породы может быть собака, которая ловила ночью рыбу в озере Севан и приносила мне? А?
…Она появилась из ниоткуда. Пришла и села рядом. Посмотрела на семилетнего карапуза. И все.
— Привет, — сказал маленький мальчик Диланян, который не знал, что такое страх перед собаками.
— Угу, гав, — поздоровался пес.
— Ты кто? — удивился толстый, большещекий мальчик. — Откуда?
— Гав! — махнул в сторону озера головой пес.
— Ты голодный? А у меня ничего нет, чтобы тебе дать… Абрикос же есть не будешь… — расстроился ребенок. — А ужин уже кончился… Нам сегодня больше ничего не дадут!
— Гав… — тихо, но не разочарованно протянула собака. — У-у-у-у-у!
Было редкое явление — полная луна и закат на озере Севан. В своей жизни Диланян увидит еще много закатов, но невольно будет вспоминать именно этот вечер, когда удрал из комнаты и вместе с собакой смотрел на луну. Она казалась огромной и очень близкой. Блики солнца, уже утонувшего в озере, мерцали огненно-рыжими отблесками…
Тишину разорвал крик:
— Ови-и-и-ик!
Пес вздрогнул. Диланян убрал руку с его головы, которую уже минут пять гладил, и вопросительно посмотрел в сторону звука. Кричала жена директора лагеря со второго этажа административного здания.
— Овик, отойди от этого бешеного животного! Он всех кусает! И никто его поймать не может!
— Меня не укусит, — злобно пробормотал Диланян. — Меня в жизни ни одна собака не кусала…
…В дальнейшем этой фразой он будет отвечать на любые предостережения об опасности собак и неизменно будет приходить в состояние злобно-презрительное по отношению к людям, утверждающим, что собака загрызла хозяина, труп спрятала в холодильнике и, представляете, целых восемь дней питалась им.
Вечер кончался… Диланян и пес сидели, каждый в своих мыслях, потом тихо попрощались и ушли каждый к себе…
На следующий день Диланян зашел к повару в столовку:
— Дядя Арамайис, дай мне кусок сырого мяса, пожалуйста!
— Ты смотри, какой вежливый ребенок! Мои дети только матерно друг друга кличут! Зачем тебе мясо?
— Собака там голодная…
— Ты смотри, какой честный! — поразился повар. — Мои бы сказали — шашлык хотим сделать… Возьми, сынок, видать, любишь свою собаку.
— Не моя… — как будто недовольный этим фактом, протянул Диланян. — Здешняя.
— Рыжая такая шавка?
— Ага.
— Будь осторожен, сынок. Очень злая собака! Даже меня кусала! Смотри! — показал руку повар.
На руке отчетливо были видны, как бы сейчас выразился Диланян, свежие грануляции.
— Кхм… А за что она так? — удивился мальчик. — Вроде бы тихая и добрая собака…
— Да я… Да она… Понимаешь, — вдруг сильно смутился повар. — Она в мусорке копалась, я ее ошпарить хотел… Кипятком… Эй, парень, что с тобой?
Зрачки Диланяна, маленького мальчика, живущего в мире литературных героев и победы добра, превратились в огроменные черные кружочки. Княжонка охватила холодная ярость. Перед взором было только лицо «дяди» Арамайиса, потное, красное, вечно недовольное… Рожа человека, который пожалел мусора для собаки. Мусора. Для собаки.
— Сучий потрох! — вдруг заплакал Оганес. — На тебе! Выблядок! Выродок! На тебе! На!
Княжонок произносил самые плохие слова, какие знал, и швырял все попавшие под руку предметы в это ненавистное лицо. Первой туда полетела собственно кость с остатками мяса, которую ему дал Арамайис.
— На тебе! — рыдал мальчонок, целясь чашкой в лысину. — На!
Предметы кончились. Рыдания усилились.
— Я тебя сам ошпарю, сучий потрох, — Диланян взглядом поискал бак с кипятком. Нашел. Подошел к нему и открыл кран.
Наверное, произошло бы что-то ужасное, если бы в этот момент Арамайис не вышел из ступора.
— Э-э-э-э… И-и-и-и… — вдруг проблеял он и, закрывая рукой глаз, выбежал вон из столовки. — Э-э-э-э… И-и-и-и-и! — кричал он. — Э-э-э-э-э… И-и-и-и-и-и!
Впоследствии выяснилось, что он кричал «Эдик», звал отца взбесившегося ребенка, попытавшегося вылить на него «стопятидесятилитровый бак кипятка».
Тому, что семилетнему ребенку это было бы не под силу, он не придавал значения, уверяя, что «этот чертенок избил меня, потом схватил бак и, если бы я не убежал, сварил бы меня заживо! Из-за какой-то паршивой шавки!»
…Диланян потихоньку успокоился. Взяв без спроса (а спросить-то было не у кого) лучший, на его взгляд, кусок говядины, он медленно побрел к первому корпусу и решительно свистнул. Откуда он знал, что на этот свист явится пес? Не знаю. Но знал.
— Привет, — сказал Диланян. — Кушать хочешь?
— Гав? — тихо спросил пес.
— На, поешь, — бросил мясо на траву Овик.
Собака даже не посмотрела на мясо. Она пристально глядела в заплаканное лицо мальчика.
…Много позже Диланян узнал, прочитав у Конрада Лоренца, что собака смотрит прямо в глаза, только когда собирается нападать. И, крайне редко, в моменты душевного потрясения хозяина, как бы спрашивая: «Куда бежать? Кого разорвать на куски? Ты только покажи!»
— Ну… Этот урод… Я у него мясо попросил… Арамайис… — начал оправдываться мальчик.
— Гр-р-р-р-р, — вдруг ощетинился пес. — ГАВ!
— Ну, ну, тихо… — погладил его Диланян. — Успокойся. Поешь. Ты же голодный…
— Карине, дорогая, мы должны принять этого парня, — тоном, не терпящим возражений, высказался директор музыкальной школы, большой, грузный, но удивительно добрый мужчина.
— Да почему же? Он не то что лишен слуха, он лишен желания учиться! — возмутилась Карине Китапсзян, молодо выглядящая, но незамужняя преподавательница сольфеджио.
— Это… Карине-джан, как бы тебе сказать… В общем, то, что он будет учиться в нашей школе, — вопрос решенный, — директор попытался применить авторитарный метод управления.
— Да почему же, Карлен Бек-Бархударович? — Мадемуазель Китапсзян претила сама мысль о том, что бездарь и бестолочь может прикоснуться к музыкальному миру.
— Да потому, Карине-джан, что это сын Эдика! Диланяна! — Терпение Карлена Бек-Бархударовича подходило к концу.
— Эдик женат? — моментально побледнела Карине, для которой Эдик был эталоном принца на белом коне, джентльмена и рыцаря.
— Нет, — отмахнулся директор. — Он давным-давно развелся. Сын от первого брака.
— А… м-м… — не нашлась, что сказать Карине Лендрошовна, чья влюбленность в Эдуарда Владимировича была известна всей музыкальной школе. — Ну ладно, мальчик красивый, поставлю ему четыре.
Этот разговор произошел после сдачи вступительных экзаменов в музыкальную школу…
— Папа, я хочу играть на трубе, — медленно и задумчиво, впрочем, как всегда, ответил на предложение отца поступить в музыкальную школу старший, а на тот момент единственный сын среднего сына истинного князя Гориса, у чьего старшего сына не было сыновей.
— Сын, тебе не следует играть на трубе, — сделал строгое лицо Диланян-старший.
— А почему, папа? — медленно удивился Овик. Он вообще все делал медленно.
— А у тебя… — Эдуард Владимирович задумался, как скрыть правду. — А у тебя губы толстые! Для трубы не подходят!
— Папа, но Айк мне сказал, что мои губы как губы Лу-у-уи Армстронга — толстые и очень подвижные! У меня получается же! Ты же видел…
— Сынок, на скрипке у тебя получится лучше.
— Если я говорю, значит, что-то знаю, — привел самый веский аргумент Диланян-старший.
Решение было принято, Диланян-младший поступил в музыкальную школу. Никогда, ни до, ни после этого случая он не сдавал экзамены столь позорно.
Сказать, что Диланян-младший ненавидел скрипку — это ничего не сказать. Скрипка отнимала все время, и все равно из-под смычка порой выходили звуки вовсе не музыкальные.
— Знаешь, Овик, — сказала однажды милая и добрая женщина Лия Симоновна, лучший преподаватель скрипичного мастерства не только в школе, но и во всей республике. — У человека слух чист утром. Может, ты попробуешь порепетировать по утрам?
Диланян-младший так и поступил. Каждое утро он вставал в шесть часов и начинал играть на скрипке. Он был старательный мальчик, этот Диланян-младший, он выводил те ноты, которые плохо получались, он настойчиво репетировал третью оперу Рединга… К слову, начало этой самой оперы весьма напоминало армянскую детскую песенку, в которой, среди прочих, были следующие слова:
К шести пятнадцати Диланян-младший, чувствуя, что что-то получается, входил в раж и начинал с силой водить смычком по струнам. Результат не заставлял себя ждать.
— А?! Что?! Зачем?! Щас, щас! — вскрикивала его родная тетя, врач-педиатр, и, накинув халат, пыталась срочно кого-нибудь среанимировать.
Проснувшись окончательно и удостоверившись, что она не в больнице и услышанные ею звуки издают не убитые горем родственники, а маленький мальчик с задумчивым лицом при помощи скрипки, она заявляла, что в худшие годы ее жизни, когда она работала детским реаниматологом в глухом районе, никто не смел таким образом ее будить, что это преступление против человечества, что Диланяна-младшего необходимо срочно судить военным трибуналом и расстрелять.
Не в силах терпеть душевные муки родной тети, Диланян-младший перенес свои эксперименты на более позднее время, когда спальня освобождалась… Результат опять же не заставил себя ждать. От апоплексического удара умер дед Согомон, сосед, чью спальню от музыкальной комнаты Диланяна отделяла довольно толстая туфовая стена.
— Женя, знаешь, — таинственным шепотом говорила бабка Доротья, соседка-богомолка, по совместительству — жена большого ученого Согомона, — Сого перед смертью все чувствовал! Он говорил, что каждое утро просыпается от странных звуков! Ты не думай, это не потому, что он окончательно свихнулся! В последние дни своей жизни он начал ощущать присутствие господа и молился! А ведь всю жизнь ярым коммунистом был, атеистом, да упокоит господь его грешную душу…
— Доротья, может быть, у него со слухом проблемы были? — пыталась внести ясность в ситуацию Женя Арутюновна, бабушка истинного князя. — Может, у него просто слуховой нерв был поврежден, как у тебя?
— А? Что ты говоришь, Женя? — Бабка Доротья в тот период страдала слуховыми расстройствами, иначе говоря — была глуха, как тетерев.
— Да ничего, ничего…
В связи с трауром Диланян-младший перенес свои занятия на кухню, то есть ближе к стене спальни других соседей — тети Марты и дяди Мартина… Стоит ли искать связь между музыкой, прекрасной оперой Рединга и первым приступом шизофрении у тети Марты? Бедная, до сих пор мучается… А дядя Мартин отдал богу душу, однако до конца жизни с содроганием вспоминал, как в момент его утренней близости с женой при наглухо закрытых дверях раздавался ужасный вой непонятного происхождения… Нельзя, нельзя мужчину пугать в такой момент и таким образом… Нервное расстройство, выражающееся в заикании и настороженном ожидании во время половой близости, сохранялось у него до конца жизни.
Когда бабушка поняла, что не только ее психика страдает от увлечения задумчивого княжонка, когда она увидела признаки сумасшествия в глазах жильцов всего подъезда, она решилась на отчаянный шаг. Впервые в жизни она запретила Диланяну-младшему заниматься на скрипке по утрам. Нет, нет, она вовсе не была деспотом, просто хотела сберечь психику остальных соседей…
— Лия Симоновна, — надув губы и щеки, медленно проговорил Диланян-младший. — Мне больше не разрешают заниматься по утрам.
— Почему? — недоуменно спросила Лия Симоновна.
— Ну, во-первых, траур по поводу кончины Деда Согомона еще не закончился, во-вторых, тетя Марта сошла с ума, и врачи прописали ей полный покой.
— Что только не придумают эти люди, лишь бы не дать моим ученикам заниматься! — Лия Симоновна твердо задалась целью превратить маленького толстенького мальчика в великого музыканта. — Ничего, дважды в неделю будешь приходить ко мне домой после школы и играть у меня!
Варенье из белой черешни, чай, старомодные подсвечники, пианино… Что может быть лучше в жизни одинокой, относительно молодой, интеллигентной женщины-музыканта? Диланян-младший наслаждался обстановкой. Трехлитровая банка варенья катастрофически быстро опустошалась.
— Овик… — робко начала Лия Симоновна. — Может, покажешь, какая часть великой оперы Рединга у тебя не получается?
— Угу, — уплетая варенье за обе щеки, отвечал Диланян-младший. — Вот эта.
— Хм… Ну, первую строку мы уже осилили? — искренне удивилась Лия Симоновна.
— Угу, — чувствуя, что скоро придется встать из-за стола, запихнул себе за щеку еще одну ложку варенья Диланян.
— Ну, давай попробуем…
Лучше бы они не пробовали. Лия Симоновна приводила к себе домой лишь лучших учеников и лишь перед подготовкой к серьезным выступлениям.
Эти люди умели создавать музыку, их интересовали вопросы обертонов, а не «как правильно держать смычок, после того, как ты полтора года уже занимаешься этим».
Диланян коснулся смычком струн… Коснулся еще раз… И выронил скрипку.
Потому что открылась дверь и в комнату вошла страшного вида старуха в ночной рубашке и с взлохмаченными волосами и старческим басом выразилась в том духе, что…
— Лия, доченька, пришла пора мне отойти в мир иной… Драгоценности в вазе, а сберкнижки я прячу в книге «Этюды Моцарта для виолончели», ты же не любила эту книгу… прости меня, дочка, там для тебя две тысячи рублей.
— Мама, мама, что с тобой? — позеленела Лия Симоновна.
— Я сейчас услышала потусторонние звуки… Точь-в-точь как кашель твоего покойного отца… Он зовет меня к себе… Дай, пожалуйста, последний глоток воды испить, — старуха легла на диван и приготовилась умереть.
Лия Симоновна моментально взбеленилась:
— Мама! Это не потусторонние звуки! Та сторона звуков не издает! Это мой ученик на скрипке играет!
— На скрипке? Дочь, разве скрипка может такие звуки издать? — моментально ожила и даже как-то похорошела старуха.
— Этот мой ученик может… — тяжко вздохнула Лия Симоновна…
Остаток вечера прошел в добивании трехлитровой банки варенья и московского печенья «Юбилейное». Сейчас такого вкусного уже не делают…
P.S. На этом музыкальная карьера Диланяна была окончена. Через несколько дней он прямо в кабинете директора в присутствии родного отца разбил скрипку и поклялся больше никогда не ступать на порог этой музыкальной школы. И лишь один вопрос до сих пор мучает душу Диланяна-младшего, истинного князя, врача, которого уже и младшим-то не назовешь… Неужто папа Лии Симоновны кашлял так музыкально? Или все же… Но нет, нет, невозможно на скрипке изобразить кашель тяжело больного человека…
— Дзинь! — как-то весело прозвенел старый телефонный аппарат. — Дзинь-дзинь!
«Вах, — подумал Диланян. — Это небось Ашот звонит, потому что, наверное, женится». Подумал и не ошибся.
— Здравствуй, брат, дорогой настолько, что «Тойота Прадо» не покроет твоей стоимости! — прокричал в трубку Ашот. — Я женюсь скоро, приглашаю тебя на свадьбу, на должность неженатого брата!
— Гы-гы, — хмыкнул Диланян, несмотря на оказанную ему честь. — Умный человек не женится! — Слова «брак», «женитьба», «свадьба» с младых лет навевали на князя тоску.
— Ну что ты, брат, близкий настолько, насколько бывает близка рубашка к телу, — возразил Ашот. — Она такая… такая…
— Угумс. Небось, фея неземная? — издевательски спросил Диланян.
— Такая! Ну, прям из такой хорошей семьи! Ну, такая красивая! Умная! Языки знает иностранные! А семья ее! А папа! А мама! — не замечая издевательского тона, распелся соловьем Ашот.
— Ну, брат, любезный сердцу больше, чем шоколад диабетику, — блюл политес Оганес, — я тебя всячески поздравляю! Ты нашел свою половину! Тем более — из хорошей семьи! Я буду на твоей свадьбе обязательно!
— Родной ты мой брат, печень моя, угнетатель тоски моей, враг врагов моих, ты мне окажешь великую честь, ежели из Москвы приедешь на мою свадьбу!
— Приеду, дорогой, — осадил Диланян потерявшего от счастья голову Ашота, попрощался, положил трубку и задумался.
— Вах, дорогой мой, разлюбезный прилетел! — шумно радовался Ашот, крепко обнимая князя с чемоданом. — Поехали! Как раз сегодня ты мне нужен как неженатый брат.
— Послушай, погоди. Стой. Я уже лет двадцать живу в Москве. Традиций не знаю. Кто такой этот самый неженатый брат и что он должен делать?
— Ты не знаешь, кто такой азап? — искренне удивился Ашот. — Крестный брат?
— Нет, дружище, не знаю. Что я должен делать? — Чемодан тянул руку Диланяна, незнание традиций угнетало.
— Ну, в общем…
Рассказ был интересен. Неженатый брат, как следует из названия, должен быть холост. Функций у него, в общем, не так много: во-первых, он должен отвезти к родителям невесты одежду невесты, там получить подарок, во-вторых, быть рядом с женихом и всячески поддерживать его, ежели какие-нибудь дальние родственники невесты начнут сумлеваться в его доблестях и исключительности, а также во время свадьбы неженатый брат должен всех поднимать на танец, а сам танцевать с незамужней сестрой невесты.
В церкви неженатый брат стоит рядом с кавором (крестным отцом свадьбы) и принимает поздравления.
Казалось бы, ничего сложного…
— Ты сегодня должен выполнить свою первую функцию, — забирая чемодан из рук уставшего после перелета князя, рассказывал Ашот. — А именно отвезти свадебное платье в дом невесты и получить подарок!
— Когда это надо сделать?
— Через час.
— Хорошо…
За час Диланян успел заехать домой, помыться, надеть свои лучшие штаны, галстук, рубашку и обувь и предстать пред ясные очи жениха и невесты, нетерпеливо ожидавших его в громадном джипе.
— А, брат мой неженатый, как ты быстро обернулся! — обрадовался Ашот, предоставляя князю почетное переднее место рядом с собой, то бишь с водителем. Будущая жена бесцеремонно была выдворена на заднее сиденье. — Поехали!
— О, свет очей брата моего, предмет его ночных сновидений, томитель сердца его и прекратитель его ночных похождений в сауну и казино, здравствуй! — затянул долгую тираду Диланян, повернувшись и выгнув шею в сторону невесты. — Мои очи блещут счастьем, которое бывает только однажды в жизни человека! Я не умер и дожил до этого чудного мгновения, чтобы увидеть тебя, о, замутнитель взгляда брата моего!
— Спасибо вам, — счастливо и смущенно пролепетала прекрасноокая лань. — Я о вас слышала много хорошего, знаю, что вы врач, правда, какой именно, мне так и не сказали…
— О, укротитель свободолюбивого сердца брата моего! — Диланян изо всех сил вспоминал восточные пылкие речи, более характерные для арабских стран. — Моя медицинская специальность настолько низменна и постыдна, что нельзя оскорблять слух твой ее названием! Считай, что я самый нижайший из искромсателей человеческого тела, ибо занимаюсь я, да простит Ашот эти прискорбные слова, хирургическими заболеваниями мочевой системы у женщин и мочеполовой у мужчин!
— Ой, так вы уролог! — воскликнула невеста. — Вы знаете, я очень люблю этих специалистов!
— В рот мне ноги! — не сдержался Диланян. — Прости за любопытство, а где ты с ними сталкивалась?
— Так у дяди моего камень выходил из почки, он практически жил, бегая по нашему потолку от боли, — смутилась лань. — А уролог его вылечил!
— А… И какого размера камень вышел? Не было ли у него в моче крови и гноя? Была ли у него температура? А озноб? — Урологическая сущность Диланяна на секунду взяла верх над политесом.
— Кхм. Кхм-кхм! — строго кашлянул Ашот. — Брат, близкий телу, как майка сильного парня,[6] мы доехали.
Взору Диланяна предстал… лаунж-бар с джакузи и сауной.
— Э-э-э? — сладострастно вспоминая молодые годы, когда он только и делал, что нарушал мораль, спросил Оганес. — Как это понять?
— Да не туда, — с едва заметным сожалением в голосе буркнул Ашот. — Рядом смотри.
Рядом располагался кошмар. Видимо, как напоминание всем мужчинам, в пять утра выходящим из вышеназванного злачного заведения, именно здесь находился самый фешенебельный свадебный салон города. Мол, полаунжился, теперь и к нам пора!
— Ой! — непроизвольно испытал ужас Диланян. — Что это такое? Почему? Я туда не войду!
— Тебе и не надо. Сегодня мы забираем свадебное платье. — Взгляд Ашота был прикован к лаунж-бару; он понимал, что доживает последние свободные деньки.
Пока мужчины предавались приятным воспоминаниям, от которых сердце сладко екало, прелестная лань, марал и всякое иное телесное воплощение красоты в животном мире радостно впорхнула в свадебный салон. Воцарилась тишина.
— А помнишь… — несмело начал Ашот.
— Стоп, братан. Нельзя сейчас об этом. Я все хорошо помню, но, согласно армянским традициям и судя по твоему виду, у тебя уже месяцев семь — спермотоксикоз. Нельзя сейчас обо всем былом в этом здании вспоминать, не к добру это.
— Ну ладно… Давай хоть колы купим… Жарко же ведь…
— Ну, давай.
Зря, зря Диланян согласился. Ну, не мог он знать, что в этих заведениях всех клиентов помнят поименно… А тех, кто оставлял там состояния, берегут и всячески чествуют…
Только они подошли к дверям, как эти самые двери ада распахнулись, улыбающаяся рожа швейцара высунулась… И высказала фразу, которая, к сожалению, дошла до ушей распрекрасной лани, выходящей из свадебного салона:
— А по добру ли поздорову поживаешь, Ашот Аристагесович, дорогой! Сауна для тебя будет готова через тридцать минут, джакузи уже готово! Избранницу твою сегодняшнюю проведем честь по чести, стол накроем, как ты любишь… Давно ты у нас не показывался, вот уже год, как…
— Ашот, кто этот человек? — как бы между делом поинтересовалась Карине, делая вид, что не знает о существовании особых мест, куда мужчины ходят… Как бы это сказать… Со случайными подругами.
— Этот человек… — стал лихорадочно придумывать Диланян, — мой пациент. У него был острый пиелонефрит, и я его оперировал. После этого…
— …Мы отметили мое чудесное спасение руками доктора, — широко улыбаясь, подхватил многоопытный швейцар. — Именно в этом заведении.
— Мы зайдем, купим бутылку колы, — стараясь казаться невозмутимым, сказал Ашот.
Ситуация вернулась под контроль мужчин, Карине счастливо улыбнулась, убедившись, что здесь есть лишь отношения «врач — пациент» и сами мужчины даже не подозревают, что это за заведение. Кола была куплена, выпита под насмешливым взглядом швейцара, и процессия со свадебным платьем выдвинулась в сторону дома невесты.
— Вообще-то, согласно традиции, я не должен подниматься к ним, — задумчиво сказал Ашот. — Но вообще-то…
— Че-то мне сцыкотно одному, Ашот, — испугался Диланян. — Я их не знаю, традиций не знаю, как так?
— Ну, ладно… В Армении много традиций, скажем, что по карабахской традиции мне надо подняться!
— Уф… Ну, хорошо.
— Здравствуйте, да войдет моя нога добром в ваш дом, мира этому дому, процветания и всяческого добра! — выпалил Диланян в лицо большого усатого мужчины.
— Добрый день, добрый вечер, словом, не стойте, проходите! — обрадовался усатый. — Вы кто будете?
— Я есть неженатый брат! Я привез вам, согласно древней и красивой армянской традиции, платье невесты, а вы должны подарить мне подарок! — Князь волновался больше, чем во время своего первого обрезания.
— Подарим, подарим, — ничуть не смутился усатый. — Проходите, дорогие нашему сердцу и разорители нашего стола!
— Вы, видно, хозяин этого очага. Вот, возьмите сей напиток, который армяне дарят друг другу при каждом удобном и неудобном случае уже много-много веков.
Диланян явно забыл, что производству коньяка в Армении чуть больше одного века. Всеармянский центризм потихоньку брал верх. Но хозяин был взволнован не меньше, дочь все-таки замуж отдавал.
— Я вижу, что вы с уважением входите в мой очаг, — принял патриархально-отеческий вид усатый. — Это моя жена, мать невесты, это маленькая сестра невесты, это… это… это…
Перечисление родни невесты заняло около десяти минут.
— Я рад и счастлив, — начал Диланян, — лицезреть прекрасную маму невесты, которую на улице я бы принял за ее младшую сестру…
Женщина лет пятидесяти смутилась, покраснела и, довольная, сделала что-то вроде книксена.
— Также я испытываю удовольствие видеть другую благочестивую дочь сего благородного, честного и традиционного семейства. — «Другая дочь» внимательно посмотрела на Диланяна.
— Она помолвлена, — на всякий случай пресек мнимый флирт Диланяна усатый.
— Дай бог ей, ее избраннику, безусловно, благородному и прекрасному человеку, и ее семейству здоровья! — испытывая чувство глубокого облегчения, воскликнул Диланян. — Я бы хотел, согласно армянским традициям, поднять этот бокал с древнейшим напитком и пожелать счастья и процветания этой семье, пусть огонь горит в этом очаге, пусть здесь всегда слышатся звуки праздника: дней рождений, крестин, свадеб, — выдохнул Диланян, чокнулся со всеми присутствующими и выпил.
— Вах, какой молодой человек! — вполголоса восхитился усатый. — Неужто такой человек не женат?
По телу Диланяна пробежали мурашки: «Сейчас позовут всех девушек… Надо выкручиваться!»
— Не заарканили еще, — мило улыбнулся он, пытаясь унять нервическую дрожь. — И сегодня мы здесь, дабы вручить платье свадебное!
— Да, да! — смутился отец семейства, вытворяя с левым усом что-то невообразимое. — Вы уже выпили за благо этого очага, пожалуйста, вручайте.
— Дорогая Карине, с этой секунды я становлюсь братом твоим, ибо я неженатый брат жениха твоего, избранника и любимого! — начал лихорадочно придумывать «традиционную речь» Диланян. — Как твоему брату, позволь вручить тебе это белейшее свадебное платье как знак твоей непорочности и чистоты! И если кто-то тебя обидит или оскорбит, он будет иметь дело со мной!
«А у меня есть лицензия отрезать яйца!» — чуть не буркнул в продолжение Диланян.
— Спасибо, спасибо, о, новоявленный брат мой! — вновь смутилась невеста.
— Теперь мы должны сказать, по армянской традиции, благодарственное слово. — По усатому лицу было понятно, что он, так же как Диланян, ничего не знает о традициях.
— Да! — принял важный вид Диланян. — Если не скажете, я обижусь и не приму ваш подарок! И будет кровная месть!
— Жена! — испугался патриарх очага. — Давай сюда подарок!
— Да, да, сейчас! — поднялась и бросилась в другую комнату «младшая сестра невесты». — Ты говори тост!
— Я хочу выпить за неженатого брата жениха дочери моей! — громогласно заявил усатый. — За человека, который…
Дальше последовала подробная биография князя, пожелания здоровья ему, его родственникам, друзьям и так далее.
Тем временем принесли подарок.
— Это тебе, о, неженатый брат жениха моей дочери! Носи эту вещь на здоровье, и пусть она принесет тебе удачу! Мы думали, раз ты из России, то глаза у тебя голубые и ты любишь цветы!
Переданная Диланяну вещь была галстуком. Совершенно невозможно голубого цвета, с бело-желтыми цветочками… Словом, было одно маленькое условие, при котором сия удавка могла красоваться на шее Диланяна: он должен был быть мертвым.
— Спасибо! Я тронут! — Диланян мысленно повторял поговорку «Дареному коню в зубы не смотрят». Но лошадка-то была мертвая…
— Если можно, надень этот прекрасный галстук, который понравился тебе так, что у тебя аж лицо от удовольствия искривилось, — вдруг предательски сказал Ашот, до сих пор молчавший. — Надень его на свадьбу!
— Да, да! — поддержал жениха усатый, подкручивая правый ус. — Это прекрасный галстук!
Способность принимать мгновенные решения в этот раз спасла шею Диланяна от позора.
— О, человек, воспитавший двух прекрасных дочерей, одна из которых осчастливит моего брата-предателя, — высказался Диланян, всячески соблюдая политес, — уж не сочтите за нелюбезность, не объявите мне кровную месть и не обессчастливьте меня своим презрением, но специально для свадьбы моего душевного брата мой крестный купил мне галстук, который конечно же ничтожен по сравнению… — Тут Диланян сделал паузу, ибо чуть не сказал: «С этой порнографией», — с этим чудом дизайнера по имени Jvnchy!
Крестный для каждого человека — величина столь великая, что родители невесты не смогли ничего возразить. Перечить слову крестного не может никто.
— Ну, хорошо, — подвел итог носящий волосы под носом. — Так тому и быть!
Дальше были тосты, мучительное придумывание армянских традиций, и неотступно преследовала премерзкая мысль о необходимости быть на свадьбе… По возвращении домой галстук был спрятан подальше от глаз родственников, ибо Диланяна могли просто не пустить на свадьбу.
Через два дня состоялась свадьба…
Раннее ереванское утро. Ну, то есть часов восемь. Солнце. Изумительный запах потрясающего свежемолотого и сваренного кофе. Мысль о первой утренней сладкой сигаретке натощак. Вот все эти факторы в совокупности и разбудили высокогорного князя Диланяна, человека, безусловно, цивилизованного, культурного и интеллигентного.
— Ы-ы-ы-а-а-а-у-у-у-у! — Выдохнул во всю мощь легких этот отрок рода, несомненно, пользующегося высочайшим авторитетом среди представителей иных голубых кровей Армении. — Э-э-э? И!
Последнее означало: «Простите, я спросонья не очень-то и соображаю, но где мой кофе?!»
— Сейчас, сейчас, сынок! — Голос бабушки заставил улыбнуться и окончательно проснуться. — Уже несу!
— Вэ-вэ-вэ-вэ! У-у-у-у-эх! — Горные гены экспрессировали громогласные белки в горло Диланяна, а правое полушарие мозга пока не проснулось, дабы их контролировать. — И-и-и-и! Ых!
— Доброе утро, сынок, как спалось? — Поднос в руках бабушки жестко зафиксировал взгляд князя. — Проснулся?
— Д-доброе, — с хрустом вставил на место уплывшие было за ночь позвонки Диланян. — Хорошо спал. Ты как?
— Пока не смотрю, как ты шеей хрустишь, хорошо! — проворчала бабуля. — Свернешь же!
— Уф, эти позвонки! — притворно пожаловался князь. — За ними ночью глаз да глаз нужен! Не успеешь заснуть, как один налево уходит, другой к верхнему соседу, третий вообще сползает вниз! Ужас! Ы-ы-ых-х-х!
Хруст вправляемых позвонков, которому позавидовали бы ведущие мануальные терапевты, заполнил комнату.
— Пей кофе, сынок, — засмеялась бабушка. — Ты не забыл, что сегодня на свадьбу приглашен?
— Не-е, — пробурчал Диланян, захлебываясь и глотая драгоценные капли лучшего кофе в мире. — Как о таком забудешь?
Дым первой утренней сигареты заполнил комнату…
Словом, утро было идиллическое, никто не выделил ни одного камня из почек за ночь, ни у кого не случилось обострения хронического цистита, да и из-за кандидоза никто не звонил… Дай вам бог не знать всех этих напастей.
— Посмотри на меня! — дико вращая глазами, потребовал Диланян. — Ты знаешь, кто я?
— Э-э-э… М-м-м…
— Я тебя русским языком спрашиваю! Знаешь?
— Оганес… — осторожно коснулся руки взбеленившегося уролога Арсен. — Он, скорее всего, не знает русского.
— А, ну да, — успокоился Диланян. — Скажи им, чтобы убирались отсюда.
— Кхм… А ты что, армянский язык забыл? Это вообще-то твоя фунция! Как азап-ахпера!
— Нет. Я забыл политес! Как у нас тут к профессиональным нищим обращаются?
Разговор этот случился ровно через два часа после прекрасного пробуждения. Происходил он между группой нищих, прослышавших о свадьбе, и Диланяном, неженатым братом на свадьбе, чьей прямой обязанностью являлось убережение дорогих гостей, особенно со стороны жениха, от нищих, гаишников и слишком настойчивых гостей со стороны невесты, ежели последние попытаются всучить первым своих дочерей.
Первая проблема, а именно нищие, уже полчаса голосила самым трагическим тоном, утверждая, что если все гости сейчас же не раскошелятся, то свадьба удачной не будет.
— Так. Я тут вижу безобразие и разбазаривание! Моя функция, как у Модеста Матвеевича, его прекратить! И я его прекращаю, — вспомнил Диланян Стругацких. — Эй, вы! Все! Сюда. Быстро. Быстро, я сказал!
— А дай бог тебе и твоей жене, родственнику твоему, который сегодня женится, здоровья! А помоги на хлеб! Больна я неизлечимой болью под названием неполная блокада левой ножки пучка Гиса! — Цветущая женщина лет тридцати пяти искривила лицо и стала похожа на… женщину, искривившую лицо.
— Правда? А ЭКГ есть? — начал издеваться Диланян, заметив, как «неизлечимо больная» спрятала в складки одежды несколько тысячных драмовых купюр.[7]
— Есть! — обрадовалась женщина. — Вот!
— Та-а-а-ак… — изучил ЭКГ Диланян.
Остальные нищие замерли и стояли в ожидании.
Даже молодой парень, симулирующий хронический эпилептический припадок, коего в природе не бывает, замер.
— У тебя мерцательная аритмия предсердий, — сурово сказал Диланян. — Более того! Это мужская ЭКГ!
— Ву-э-э-э! — удивилась женщина. — И, правда! Ты что, доктор?
— Да. Более того. Я неженатый брат жениха!
— Че-е-ерт… — задумчиво протянула женщина. Традиции она знала и понимала, что их выгнать — прямая обязанность азапа. — Дашь нам минут пятнадцать?
— Что, не добрали сегодня? — улыбнулся Диланян. — Не ко всем подошли?
— Ну… Как тебе сказать, сынок… — замялась женщина.
— Ладно, ладно, не жадничайте. Вот, возьмите по тысяче драмов и идите с миром.
— Уж не обидишь ли ты меня, батюшка! — фальшиво-трагичным тоном попросил опять задергавшийся эпилептик. — Дай мне две тысячи, я несчастнее всех!
— Кхм… У тебя вроде бы левая рука дрожала пять минут назад! — удивился неженатый брат.
— Дык… Устала она! — честно признался парень. — А семью кормить надо! Есть-пить надо!
— А… Ну хорошо, — оценил честность в три тысячи драмов Диланян. — Сюда из ваших никто больше не подойдет?
— Обижаешь, брат! Это наша зона интереса! — заговорила неполная блокада. — Хочешь, позвоню в Эчмиадзин, там тоже никто не подойдет! Всего за пять тысяч драмов!
— Ну, в Эчмиадзине подать — дело святое. А то — у рыбного магазина… — засмеялся Оганес. — Идите с богом!
— Оганес… — После того как нищие ушли, к Диланяну подошел Арсен. — Я все понять могу… Но как ты отличил мужскую ЭКГ от женской? Ты же хирург! Даже уролог! Ты в ЭКГ должен ни бум-бум!
— Дык… Там было написано «Вачаган Петросович Карагезян»! Русскими буквами! Языки знать надо!
— А-а-а-а… А то я, терапевт, почувствовал себя неучем! — Арсен облегченно вздохнул.
— Вам, терапевтам, лишь бы на хирургов наезжать, — привычно пробурчал Диланян. — Пошли, опаздываем…
— Ай, да войдет твоя нога добром в этот дом! — хором прокричали гости со стороны жениха в доме этого самого жениха, то есть Ашота. — Ай, какой у нас хороший неженатый брат! Всех нищих отогнал! Нищету от дома отогнал! Ай молодец, такому не стыдно и дочь отдать!
— Ой, — передернулся от этой мысли Диланян. — Не надо! Мне моя роль нравится!
— И скромный какой, — удивилась безвестная доктору бабка. — Пиджак не надел, чтобы своей красотой жениха не затмевать.
— Э-э-э… Вообще-то сегодня жарко, — сделал попытку оправдаться Оганес. — А жениха никто затмить не сможет.
— Сможет, сможет, — проворчала бабка. — Жених лысый, тощий, и нос у него кривой!
Гости превратились в одно сплошное ухо и обратили взоры к Диланяну.
— Слушай, я не пойму! Ты со стороны жениха или невесты? Кто ты такая вообще? — взбесился Диланян. — Кто тебе дал право…
— Да ладно, во-первых, правду я говорю, во-вторых, это от сглаза, — снисходительно оскалилась бабка.
— Ага, и на меня этот самый сглаз скидываешь, да? — Оганес подозрительно осмотрел себя, как будто ожидал обнаружить на белоснежной рубашке вырванный со зрительным нервом глаз. — Ты не сказала, кто ты. Пошто тут ересь всякую небогоугодную городишь?
— А я та самая соседка Ашота, которая на него кляузу написала в позапрошлом году, когда он потаскух домой приводил! — подбоченилась бабка. — Смотри, на тебя тоже напишу! Небось, сам с ними балуешь? Меня тут все боятся!
Гости и родственники молчаливыми взглядами, полными тоски, подтвердили, что так оно и есть.
— Кляузу! На меня! Ха-ха-ха! — вдруг дико заржал Оганес. — Ха-ха-ха!
— А… А… А что, нельзя? — Бабка растерялась, она явно не ожидала такой реакции.
— Да ты знаешь, кто я? Я же тебя с миру сживу! Буа-га-га-га! — Диланян никак не мог успокоиться.
— И… И кто же ты? — Лицо бабки покраснело.
— Я князь Горисский![8] Прирожденный кляузник! Я на тебя в газеты напишу! Я на тебя в журналы накатаю! Анонимки и подписанные кляузы! Ты чего? С горисцем решила посоревноваться в кляузе? Вот не ожидал!
— Ой… — стушевалась и как-то сразу сникла бабка. — Ты из Гориса… Дык я, сынок… Я от сглаза…
— Значит, послушай меня. Я тут. А меня как кляузника любой сглаз боится. Смотри, буду следить за тобой в четыре глаза! Не дай бог, что-то не то замечу! — цыкнул клыком Диланян.
— Хорошо, хорошо, наш золотой! Яхонтовый! Наш азап-ахпер! Да войдет твоя нога щербетом в этот дом! — осладила язык свой бабка.
— Чтобы поскользнуться, что ли? — пробурчал Диланян и прошел вперед.
— Вах, драгоценный брат мой, один волосок которого стоит дороже всего золота, которое подарят нам сегодня, — обрадовался Ашот, увидев Диланяна. — Какой ты правильный сын правильной семьи! Нищих выгнал, не обидев, бабку Грануш осадил, молодец!
— Здравствуй, родной, — осторожно, чтобы не помять костюм Ашота, обнялся с ним Оганес. — Ну, как ты? Волнуешься?
— Вах, брат мой дорогой, от тебя тайн нет у меня! Волнуюсь! Как смерти боюсь! Вдруг…
— Значит, так. Не будет никаких «вдруг»! Понял меня? А ежели передумал ты, давай я прямо сейчас всех гостей разгоню! Деньги есть, в Москву полетим, родню невесты с позором оставим! — засверкал глазами князь и потянул руку к поясу, к несуществующему кинжалу.
— Нет, нет! Ты что! У меня месяцев семь половой жизни не было! — испугался Ашот, понимая, что Диланян сейчас пойдет всех выгонять. — Я что, зря дважды из уретры мазок сдавал?
— Кхм… Ну смотри, брат… Я тебе это и раньше говорил, но сейчас повторю: умный человек не женится, и хорошее дело браком не назовут! Есть еще пара часов, ежели передумаешь… — Вдруг сообразив, что несет полную чушь, Диланян остановился, сделал вдох и продолжил: — Женится не умный, а мудрый! А у тебя не брак, а богом помазанное супружество!
Ашот с подозрением посмотрел на Диланяна:
— Ты это… На свадьбе не ляпни… Знаю я тебя…
— Кхм… — смутился Диланян. — Ладно, ты смотри, короче…
— Пойдем, брат, — озорные чертики заиграли в глазах у Ашота. — Смотри, сейчас ведь и тебя поженим!
Кавор — это крестный. В традиционной армянской семье кавор — существо высшее. Он стоит в церкви над головой молодых. Он разрешает их споры. Он должен убить сибя апстену, если они разведутся. Он дает советы, порой непрошеные. Словом, человек этот — из высшей епархии. И перед тем как поехать за невестой, надо со всем почетом поехать за кавором, откушать угощение у него в очаге, привезти его в очаг к жениху и отсюда с радостью ехать к невесте…
Джипы. «Мерседесы» последних марок. Два «Хаммера». «Лексусы». «Крайслер» для жениха, невесты, кавора, неженатого брата и незамужней сестры (подруги невесты). Целая процессия. Бибиканье на всю улицу. Все встречные машины останавливаются и бибикают. Водители кричат: «Счастья молодым!» С балконов выглядывают прослезившиеся женщины, практически машут платочками.
— Кого увозят? — спрашивает у Диланяна немолодая женщина.
Откуда, ну откуда мог Диланян знать, что вопрос «кого увозят» подразумевает только и только невесту? И отвечать он должен был, что пришли за кавором! А не…
— Сероба из вашего подъезда увозим, — без тени улыбки пробормотал Диланян. Он устал, ему было жарко и не хотелось говорить.
Женщина внимательно посмотрела на «Тойоту Ленд Крузер», на представительного молодого человека, на его галстук… И поняла, что тот не шутит. Увозят Сероба.
— Вай, чтобы писатели забрали его! Вай, лучше бы я ослепла и не видела этого! Нашего маленького Сероба увозят! Я же его еще пятилетним помню с порванными трусами! Говорила я Арусяк, матери Сероба, подбери ты причиндалы сына, в трусы положи! Вон кем вырос! Позор, стыд и срам! Нет больше армянского народа, кончилась нация! Среди бела дня! Небось, еще и в церковь поведете… — вдруг сошла с ума эта женщина, расцарапала лицо и начала причитать…
Диланян опешил.
— Э-э-э-э… Какие писатели? Куда забрали? Что случилось? Вам плохо? — Врачебная натура, увидев красный цвет лица женщины, взыграла в нем. — Арсен, тащи сюда аптечку, женщине плохо!
Свидетель этой сцены, уже основательно взмокший от дикого хохота, Арсен, держась за живот, с трудом подошел к ним.
— Оганес, дорогой, как бы тебе это сказать… — еле-еле проговорил он. — Понимаешь…
— Что за писатели? Что случилось с этой женщиной? Почему она плачет? — Диланян почувствовал, что начинает сходить с ума от свадьбы, Еревана, Армении и вообще от всего этого колорита. Ему захотелось в Москву.
— Слово «грох», дорогой, — терпеливо отвечал Арсен, — означает и «черт», и «писатель». А женщине этой стало плохо, потому что ты на полном серьезе сказал ей, что пришли увезти Сероба как невесту!
— Хоть бы молчали, не устраивали бы праздник, не выставляли бы свой позор на всю улицу! Бедная его мать, внуков не дождется! Бедный его отец, со стыда помрет! И какое же вы яблоко завтра принесете? Коричневое? Тьфу на вас! Стыд вам и позор! Делайте, что хотите, под покрывалом, зачем же так позориться!
До Диланяна постепенно дошел смысл причитаний женщины, и он вдруг заржал. Как конь, никак не меньше.
— И не стыдно вам, проклятущим голубым! А с виду нормальные, даже респектабельные люди! Небось сами голубые, раз на такое богомерзкое дело пошли! Ату их, люди! Травите, царапайте машину! — Плач женщины резко перешел в агрессию, она достала из прически заколку и бросилась на машину.
— Погоди, родная, секунду, — Арсен оставил согнувшегося в три погибели от хохота Диланяна и приобнял женщину.
— А-а-а-а-а! — пришла в ужас женщина. — Убери сейчас же свои поганые руки, мерзавец! Мой сын бандит! А дочь главарь банды! На куски вас всех, проклятущих!
— Да успокойся же ты! — рыкнул Арсен. — Мы Сероба твоего как кавора увозим!
— Тем не лучше! Как он может быть кавором на свадьбе голубых? — Женщине было трудно расстаться с этой мыслью.
— Почему голубых? На нормальную, традиционную армянскую свадьбу! — широко улыбнулся Арсен.
— И невеста девушка? — подозрительно спросила женщина.
— Ну… Ежели завтра отнесем красное яблоко, то да. А ежели ее обратно пошлем, значит, нет, — резонно объяснил Арсен, еле сдерживая смех.
— А что мне этот нечестивый отрок, притворяющийся респектабельным, сказал? — спросила женщина и посмотрела на Диланяна. Смотреть, правда, было не на что, от былой респектабельности не осталось и следа: рубашка взмокла, мышцы живота болели, лицо покраснело, и вены на лбу раздулись от смеха.
— Ну… Мы же Сероба увозим! Но как кавора, крестного, поняла? — еще раз уточнил Арсен.
— Клянешься? — неверие в глазах женщины было невероятно велико.
— Мамой клянусь!
— Арсен… Поехали… Мне бы рубашку сменить… — Диланяну было трудно говорить, он еле дышал.
— Поехали, брат ты наш неженатый, с традициями незнакомый, — засмеялся Арсен.
— Погоди… Женщина, скажи… Твоя дочь действительно главарь банды?
— Что ты, что ты, сынок! — замахала руками женщина. — Это я вас просто пугала, а моя дочь, дай ей бог здоровья, благочестивая мать троих детей! Всем ведь известно, что геи воров боятся…
Алкоголь лишь в малых дозах бурлил в крови присутствующих, ведь прошел только первый этап: привезли кавора. Как уже говорилось, его функция — налево-направо швыряться деньгами: за кольца, за лимузин, за церковную службу, за голубей, за шашлык… Ну, а между делом он отвечает перед Богом за религиозные устои новой семьи и всячески ратует за благочестие новосозданного очага. То есть кавор на свадьбе — человек, который должен держать себя исключительно авторитетно, не танцевать вразнос и не пытаться убедить пожилых, старых, а то и совсем дряхлых старух, что тем по двадцать лет и они должны сейчас же идти и скакать под ужасающий даже уши Scooter-a ритм. Все это функции азапа, то есть неженатого брата, коим на свадьбе был врач-уролог, Горисский князь Оганес Диланян.
— А невеста знает, что ее ожидает после свадьбы? — вдруг услышал он издевательский голос кого-то из гостей. — Ей рассказали?
Диланян подлетел к вопрошающему. Немолодой уже, лысоватый и с кривым ртом дядька почесывал живот под галстуком, засунув руку в щель между пуговицами рубашки от Дольче и Габбана.
— Ты кто будешь, дядя? — вежливо прошипел Диланян в лицо толстяку. Шипение его было идентично тону, которым он во время операций разговаривал с различными опухолями, и ничего хорошего не обещало. — Чьих будешь?
— Я… Я… — побледнел дядька. — Я овцепас Мовсес, родственник жениха!
— Вынь палец из носа, потом разговаривай со мной! — потребовал Диланян. — Ты знаешь, кто я?
— Э-э-э… Я… — Мужчина вынул палец левой руки из правой ноздри, спрятал руку в карман и тут же засунул мизинец правой руки себе же в ухо. — Ты, наверное, азап!
— Да. А ты знаешь, что у меня есть лицензия отрезать яйца? — угрожающе поинтересовался Диланян.
— Вуэ-э-э… А что, такие лицензии существуют? — удивился мужчина.
— Дядя Мовсес, ты меня знаешь, — вмешался Арсен, постоянная свита Диланяна. — Я тебе когда-нибудь врал?
— Вуй, Арсен-джан, нет, конечно! — На лице мужчины был явственно нарисован когнитивный диссонанс.
— Так вот. Я тебе клянусь мамой, что у него действительно есть такая лицензия. — Арсен был, как никогда, серьезен. — Так что ты слушай, что он говорит, и не возражай. Понял?
— По-по-понял, — прошептал Мовсес и инстинктивно схватился за пах, при этом его бледное лицо стало сине-зеленым. — А че я? А я ниче!
— Дядя. Ты тут стой и молчи, понял? Еще раз про невесту твой базар услышу… — Диланян искривил рот и поиграл блеском тех самых часов и золотого кольца на мизинце, которые видны на юзерпике.
— Понял, понял! Я обидеть не хотел! Я… Может, она не знает… — совсем потерял блеск Мовсес.
— Не твоего умишка дело. И смени эту педерастическую розовую рубашку, — злобно бросил Диланян и отошел.
Через пятнадцать минут, проходя мимо компании, в которой стоял Мовсес, Диланян услышал следующие слова:
— Большой человек… Наверное, помощник президента… На «Тойоте Прадо» катается, и у него есть лицензия наказывать людей, отрезая им яйца. — Шепот овцепаса был все еще испуганный, рубашка сменилась на майку, но бледность еще не прошла…
Согласно традиции, после всех этих безобразий требуется ехать к невесте.
Мать жениха дарит невесте фату как знак того, что верит в ее непорочность…
О, дом невесты… Мечта любого холостяка… Функцией неженатого брата здесь является расточительство улыбок, реверансов и искрометных шуток, не содержащих слов «трусики» или «лифчик»… Ибо эти слова недвусмысленно указывают на испорченность и небогобоязненность азапа и соответственно жениха тоже. Словом, должен азап распушить свой павлиний хвост и дать понять шеренге молодых девушек, что тут им может что-то обломиться. Желательно из этого опасного места выходить не помолвленным. Это очень, очень трудно, ибо не только неженатый брат выглядит аки павиан, но и девушки вертятся перед ним, одна наливает коньяк, другая подает сигареты, третья предлагает различную еду… Очень, очень быстро может сложиться впечатление, что жена — это счастье и всю жизнь будет с подругами тебе прислуживать. Она, быть может, если сильно повезет, и будет, однако подруги исчезнут. Они пока что мило улыбаются друг другу, но каждая из них — конкурент для других. Да, они будут биться за азапа, ибо азап — лучший молодой человек на свадьбе… За исключением жениха, конечно.
— Ай, здравствуйте, здравствуйте, дорогие наши будущие родственники, мы пришли срезать из вашего сада одну розу для нашего нового садика! — Веселый басовитый голос папы Ашота распространялся аж до первого этажа: еще бы, ведь начиналась свадьба его сына!
— Доброго дня вам, да войдет наша нога в этот дом большущим добром! — ляпнул Диланян и смутился.
— Сынок, добром, конечно, добром, но ведь дочку увозите… — пустила первую пробную слезу мама невесты.
— Ну… Это… Для доброго дела увозим! Вернем! — еще больше запутался Диланян, который не терпел женских слез.
— Как это вернете? Пошто вернете? Почему это? — ужасно испугалась женщина и побледнела.
Диланян начал лихорадочно соображать.
— Ну, на мытье головы один раз привезем ее в ваш дом! — вспомнил он какую-то деревенскую процедуру-традицию. — И вообще, чего это нас домой не зовете?
Инцидент был исчерпан, родственники жениха вошли в дом, поздоровались с громадной кучей родственников невесты. Те вели себя степенно и чуть-чуть грустно, мол, нечего радоваться — дочь увозят!
Возникло два очага внимания: важный — на балконе, куда с боями пробивалась мама жениха, уважаемая тетя Анико, и второстепенный в гостевой, где ваш покорный слуга пытался разлиться соловьем с незамужними подругами невесты, ибо такова была традиция! На важном стратегическом направлении тем временем случилась заминка: не соответствовали рост уважаемой Анико и прекрасноокой лани. Первая должна была надеть фату на голову второй. Беда в том, что, даже вытягивая руки и стоя на цыпочках, уважаемая Анико не доставала до головы Карине.
— Ай, ну спусти голову чуток, доченька, не видишь, маленькая я совсем, — попросила Анико.
— Уважаемая Анико, не пристало мне, пока еще не вашей дочери, преклонять голову перед вами в присутствии родителей, — резонно возразила Карине. — Уж не воспримите как неуважение!
— Правильно говоришь! Умница! Не быть между нами ссоры никогда! — вынесла вердикт уважаемая Анико, сделала три-четыре шага назад, разбежалась и в прыжке надела фату на голову невесте. — Ап! Вот теперь можно и сынульку моего, кровинушку родную позвать!
Последнюю фразу она успела договорить, приземляясь на тетю невесты, бойко встала и уже хотела извиниться, но заметила, что жертва закатила глаза и тихо оседает в объятия собственного мужа.
— Ай! Врача! Позовите врача, я человека убила! — тут же закричала уважаемая Анико, села на услужливо предложенный стул и заревела.
Началась суматоха.
— Сейчас, сейчас в «скорую» позвоним, только успокойтесь! — Оставив потерявшую сознание от внезапного испуга тетю невесты, все стали наперебой предлагать воды уважаемой Анико: — Выпейте воды!
— «Джермук» при таких случаях — первейшее средство! — авторитетно заявил дед невесты, мужественно подкручивая ус, открывая бутылку и выливая содержимое в декольте уважаемой Анико. — Ничего, ничего, я тоже волновался, когда сына женил!
Уважаемая Анико задохнулась от наглости и поллитра газированной, экологически чистой и ужасно холодной воды в области декольте и начала ловить воздух ртом.
Диланян решил вмешаться.
— Дайте я посмотрю, я врач, — несмело высказался он.
— Тут ни у кого почки не болят?! Вот, я сейчас «Баралгин» достану! Все сразу и пройдет! — Соседка невесты, вполне еще живехонькая старуха, была в курсе специализации всех присутствующих. — Тем более мужской врач нам тут не нужен!
— Так, бабка, быстро отошла! — моментально озверел Диланян, наблюдая, как та пытается засунуть таблетку «Баралгина» в рот потерявшей сознание женщине. — Что вообще произошло? Она затылком не ударялась?
— Нет, нет, дорогой, она упала головой прямо мне на живот! — отмел травматическую причину потери сознания муж тети. — Она от испуга часто сознание теряет.
— Так. Положи ее на пол. А вы все выйдите, пожалуйста. Больной нужен воздух! — Диланян шагнул вперед и поймал женщину за пульс. — Так. Кому говорю? Выйдите вон отсюда! Нашатырь есть?
— Есть, есть, дорогой доктор, — подала голос мать невесты. — У соседки из пятого подъезда!
— Принести! — отрывисто бросил Диланян.
— Быстро!
Куда там быстро… По прошествии еще тридцати секунд, когда женщина была положена на пол, дыхательные пути ее были проверены, нашатыря все еще не было. И Диланян, с целью вызывания оттока крови к голове, поднял ее ноги и так подержал. Воцарилось недоуменное молчание.
— Вах, клянусь мамой, он нетрадиционный врач! — громким шепотом воскликнул один из гостей. — Что он хочет сделать?
— Э-э-э… Доктор… Может, это… Не при всех? — ни к селу, ни к городу сказал дед невесты, превратив кончик собственного уса в тончайшую нитку, пригодную для зашивания раны роговицы глаза.
— Ну, — криво улыбнулся Диланян, — я же просил всех выйти…
Тем временем женщина пришла в себя. Осмотрелась, оценила ситуацию и…
— Немедленно отпустите мои ноги! Тут же мой муж!
Гости облегченно рассмеялись, уважаемая тетя Анико со слезами бросилась на шею «спасителю от тюрьмы за убийство достопочтенного члена общества», чуть не сбив женщину повторно…
Далее последовало алкогольное возлияние в честь Диланяна, чудесным образом спасшего тетю невесты, без которой свадьба никому не была бы в радость, перекус на скорую руку и начало пути в Эчмиадзин…
Эчмиадзин — это центр Армянской апостольской церкви. Центр веры, центр, если хотите, объединения армян. Праздник ли, горе ли — армяне едут в Эчмиадзин. Не стала исключением и свадьба Ашота и Карине.
Свадебная процессия выдвинулась к Эчмиадзину. В головном лимузине сидели жених с невестой, неженатый брат жениха (ваш покорный слуга), незамужняя сестра невесты (по задумке у этой девушки одна задача — быстренько выскочить замуж за неженатого брата жениха), крестный отец и крестная мать свадьбы.
Вдруг на полдороге лимузин остановился, за ним встала и вся остальная процессия. Диланян почувствовал недоброе. Выглянув в окно, он увидел двух мирно улыбающихся милиционеров, моментально взбеленился и выскочил из машины.
— Что вы тут вытворяете, волки позорные? — выгнув мизинец с бриллиантовой печаткой, вежливо поинтересовался он. — Кто такие будете?
— Э-э-э… Мы… Кхм… Государственная автоинспекция мы. А какие проблемы?
— Как вам не стыдно? А еще форму нацепили на себя! Как вы посмели остановить свадьбу? Кто вы такие после этого? Упыри вы, вурдалаки, оборотни в погонах! Я на вас сейчас же, в сей же момент жалобу накатаю! Уважение совсем потеряли!
Гаишники опешили и испуганно вытаращились на Диланяна.
— Я лично лечил генерала Мартубекяна! Я с вас погоны буду рвать! Быстро скажите, какой закон мы нарушили? И пишите протокол!
— Э-э-э… Кхм… — Лицо старшего по званию приобрело схожесть с лицом овцепаса Мовсеса. — Как бы это сказать…
— А! Просто так взятку хотите, да? У-у-у, упыри, вурдалаки, богомерзкие еретики, чтобы ваше родовое дерево засохло!
— Оганес, — крайне аккуратно тронул друга за плечо подоспевший Арсен. — Видишь ли…
— Что же это такое, а, Арсен? Их сажать надо! Как они смеют? Святости у них нет! Миром не мазаны!
— Кто миром не мазан? Я? — внезапно сошел с ума младший по званию и рванул на себе рубашку. — Крест видишь? Кто ты такой, зачем из машины вылез?
Диланян вдруг сообразил, что из машины вышел только он. Водитель как ни в чем не бывало сидел за рулем и терпеливо ждал.
— Арсен, что происходит?
— Оганес, видишь ли… Они нас не останавливали.
— А почему мы остановились?
— Понимаешь, это традиция. Мы остановились, чтобы дать им взятку!
— Зачем?
— Ну, чтобы они добром на нас смотрели, чтобы молодоженам не приходилось с органами встречаться…
— Э-э-э…
— Посмотри на них. У них ведь даже зебровых палок нет. Они вообще никого не тормозят. Это так называемый почетный пост, назначение сюда на любой выходной день — это признание особых достоинств гаишника.
— Е… твою мать, — только и мог сказать Диланян. — Ну е… твою мать! Чтоб вас со всем вашим колоритом армянским и театром абсурда волки съели! Сколько им дать?
— Ну, обычно дают десять долларов…
Диланян достал пятидесятидолларовую купюру и повернулся к обиженным гайцам:
— Люди добрые, я сам не местный, видите ли… Традиций не знаю… Поэтому не обессудьте, возьмите эти пятьдесят долларов и поколдуйте, чтобы молодожены с органами не встречались… И извините меня.
— Ладно, — хмуро сказал старший по званию.
— Так уж и быть. Счастья вам, успехов всяких…
Оганес и Арсен отошли.
— Арсен, вот скажи мне… — задумчиво спросил Диланян. — Не стоит ли нам еще и в больницу какую-нибудь зайти, врачам денег отсыпать, чтобы молодожены здоровы были, а?
Ответа не последовало.
Процессия без эксцессов доехала до церкви святой великомученицы Гаяне. Машины припарковались, гости вышли из машин. К лимузину подошел священник, отец Гевонд.
— Ну что же, дети мои, вы, как благочестивые армяне, приехали довольно рано. Давайте вкратце повторим то, о чем мы договорились.
— Давайте, — вздохнул Ашот, понимая, что уже поздно, что теперь его не спасет даже Диланян.
— В общем, насколько я знаю, невеста не очень хорошо говорит по-армянски, так?
— Ну да.
— Это ничего. Плохо, конечно, не знать языка предков, — с осуждением в голосе сказал священник. — Но все равно, от нее требуется сказать лишь одно слово: «Хназандем».
— А что это значит? — вдруг подозрительно спросила невеста.
— Это значит, что ты перед лицом Господа, священника и крестного отца клянешься быть покорной своему мужу, — ляпнул священник и осекся. Осекся он, потому что даже через фату были видны засверкавшие свободолюбивые глаза невесты.
— Этому не бывать, — твердо сказала Карине.
— Что еще за новость? — удивился отец Гевонд. — Жена должна быть покорной мужу!
— Любая другая. Но не я, — спокойно сказала невеста. — Либо мы меняем это, либо я сейчас же ухожу. Я феминистка.
Ашот опешил. Священник опешил. Крестный отец опешил. Диланян цыкнул зубом.
— Дайте мне минутку пошептаться с невестой, — попросил он. — Я из Москвы, общий язык найдем. Иди сюда, Карине, — взял он за руку невесту, лихорадочно соображая. — На пару слов.
— Да, Оганес? — делано невозмутимо отозвалась невеста.
— Карине, если ты феминистка, тебе надо было выходить замуж за меня, не за Ашота. Потому что я бы эту дурь быстро выбил из твоей головы. Ашот не будет.
— Что?! — Истерика явно прозвучала в ее голосе.
Нужны были какие-то сильные слова.
— То. У женщины есть две функции: быть любимой и быть счастливой. Основой обеих функций является покорность. Ясно?
— Нет! Я за равноправие!
— Ха. А я за лишение женщин избирательного права. И что? Расстроить свадьбу теперь? Покорность твоя будет выражаться в том, что ты каждое утро будешь приносить кофе мужу, — включил свои эротические фантазии Диланян, — будешь рожать ему детей и прилюдно восхищаться им. Все.
— А дома? — подозрительно спросила Карине. — А что про семейный очаг?
— Будешь покорной — он налево не будет ходить. Будешь улыбаться и радовать его — он будет торопиться домой. В тяжелый момент будешь рядом, не предашь, станешь душа-братом, он к тебе из бильярдных притонов будет спешить, — задумчиво сказал Диланян. — А будешь норов показывать… Останешься одна, как и все феминистки. Выбирай.
— Хм…
— Карине… Мы поговорим подробно на эту тему. Ты волнуешься, все мы волнуемся. Ты подумай, покорность любимому — это же неплохо… Об этом, по сути, мечтает любая женщина… И ты тоже. Подумай…
Сказав это, Диланян отошел. Воспоминания душили его, травили. Он широко перекрестился и повернулся к Карине. Видимо, что-то такое было в его взгляде, потому что невеста улыбнулась, подошла ко всем и сказала:
— Ладно… Делайте, что хотите…
Конфликт был исчерпан, со стороны его никто и не заметил.
Было бы странно, не случись в этот драматичный момент чего-либо истинно армянского. То есть абсурдного, колоритного и малость сумасшедшего.
— Ай, чтобы тебя птичий грипп скосил, чтобы к твоим кишкам острая непроходимость прилипла, чтобы твой клюв казеозными язвами покрылся! — вдруг завизжала какая-то женщина. — Чтобы твой аппендикс завернулся ретроперитонеально, чтобы тебе резекцию сигмовидной делали без наркоза!
Диланян опешил. Профессиональные хирургические термины впервые в жизни напугали его. Повернувшись, он совсем ополоумел, потому что профессор Алина Погосовна, заведующая кафедрой факультетской хирургии, которую он совсем не ожидал увидеть здесь, отбивалась от стаи голубей, совершенно бесстыжим образом опорожнявших кишечник на ее вечернее черное платье.
— Мистика. Арсен! Что происходит?! — завопил Диланян и побежал к уважаемому врачу, чтобы спасти ее от нападения птиц. — Быстро сюда влажные салфетки!
— Сейчас выясним. — Арсен, бессменный сопровождающий Диланяна, бросился в гущу хохочущей толпы. — Да что вы говорите? Быть того не может!
Оказалось, что существует традиция: после венчания выпускать голубей, дарить им свободу. Эти голуби продаются тут же, на территории церкви, однако крестный отец пары, венчавшейся перед Ашотом и Карине, оказался скрягой… Нельзя торговаться с теми, кто свободу продает, нельзя! Вот голуби и отомстили… Но, видимо, для усиления позора отомстили они ни в чем не повинной Алине Погосовне.
— Алина Погосовна, здравствуйте, — чувствуя себя абсолютным идиотом, подошел к ней Диланян. — Позвольте мне?
— Ба! Оганес Эдуардович! Да чтоб ты, голубь, стал добычей манула! — в ярости воскликнула профессорша. — Видите, что тут происходит? Как я в таком виде…
— Сейчас, сейчас… — Оганес не придумал ничего лучше, чем размазать по всему платью Алины Погосовны следы хулиганства голубей влажной салфеткой. — Сейчас все почистим!
Вдруг Диланян заметил, что Алина Погосовна замолчала. Замолчали все гости. Даже голуби замолчали.
— Э-э-э?
— Да что же ты делаешь, ирод? — полупридушенно прошептала Алина Погосовна. — Хоть бы не так близко от храма, прости господи!
Тут Диланян увидел, что вовсю орудует влажной салфеткой в декольте заслуженного профессора. А гости аж с двух свадеб подозрительно косятся на них.
В полнейшей тишине громко и отчетливо прозвучали слова овцепаса Мовсеса:
— Я понимаю, что у него есть лицензия на отрез причиндалов. А вот на это бесстыжее у него право есть?
Последовал громовый хохот, Диланян бросил пачку влажных салфеток Алине Погосовне и скрылся в толпе…
— …Перед лицом Бога и здесь собравшихся уважаемых людей объявляю вас мужем и женой! — торжественно изрек священник, сочувственно посмотрел на Ашота и закрыл книжку-шпаргалку. — Можете поцеловать невесту!
После того как все формальности были соблюдены, согласно давней и, возможно, когда-то красивой традиции, все главные лица стоят рядышком и принимают поздравления. Казалось бы, ничего такого…
Но не будем забывать про армянский колорит. Поздравление это включает целование всех: неженатого брата, кавора, жениха, невесты, каворкины (крестной свадьбы), незамужней сестры…
— Ай, поздравляю вас со свадьбой! — подошел первым к Диланяну дед невесты. — Будьте счастливы!
С этими словами гераклоподобный дед обнял Диланяна и отечески поцеловал в щеку. Все бы ничего, но кончики его усов повели себя несколько фривольно: один впился в глаз князю, второй до смерти защекотал ему шею.
— Уихихи, вахмамаджан, спасибо, отпустите меня! — заверещал Диланян, неожиданно звонко чмокая деда. — Усы свои из глаз моих вон!
Следующими подошли родители невесты. Целуя и обнимая Диланяна, они заметили слезу на его левой щеке. (Вам когда-нибудь глаз усом царапали? Нет? Ну, тогда вы не поймете.)
— Вах, дорогой наш азап, как он разволновался, плачет аж! — Мама невесты, достойнейшая женщина, достала платок и вытерла князю щеки. — Не волнуйся, лучше обрати внимание на незамужнюю сестру невесты, это твоя доля!
Оцепеневший от такого подарка Диланян автоматически принял поздравления двухсот с лишним человек: в результате грудная клетка его была сжата в тиски столько же раз, щеки его, утром свежевыбритые, были сильно раздражены таким же количеством поцелуев.
Последним к нему подошел Арсен.
— Нет, нет, нет! Хоть ты сегодня не целуй меня, пожалуйста! — взмолился князь.
— Ну не хочешь, не буду. А тебе сейчас надо сопроводить неженатую сестру вон в тот лимузин.
— Это зачем? — подозрительно осведомился Диланян. — Что гости подумают?
— А они и так думают, что вы… Кхм… Ну, раз ты и она не женаты, то надо же вас поженить, правда?
— Кому надо? Я на такое согласие не давал! — испугался князь.
— Я тебе традицию сказал, а дальше как знаешь, выкручивайся!
— Знаешь что, ты, смесь паука и гиены! — взбеленился Диланян. — Хватит меня традициями терроризировать! Путин же лично сказал: нет террору, о нечестивый отрок…
Поток брани Диланяна внезапно остановился. Причиной этому в очередной раз стал овцепас Мовсес: как один из самых дальних родственников, он целовал всех последним. Предусмотрительно пропустив Диланяна, оставив дивное зловоние туалетной воды One man show на невесте и обслюнявив крестную свадьбы, эта паршивая овца достойнейшего семейства с предвкушением направлялась к миниатюрной девушке, незамужней сестре невесты. Вытерпевшая причмокивания различной громкости и всасывательной силы, бедная незамужняя сестра стояла с немой мольбой в глазах, а овцепас Мовсес, втянув внушительный живот и вдув грудную клетку, походкой победителя подходил к девушке и уже находился в одном шаге от нее.
— Эй, овцепас! — мгновенно забыв, как зовут этого кадра, выпалил Диланян. — Сюда посмотри!
— А? Что? — На лице Мовсеса было нарисовано справедливое возмущение, мол, имею право! В очередной раз надо было выкручиваться. Причем быстро.
— Ты что же, мил человек, традиций и канонов народных не знаешь? — заплел хитрую сеть Диланян. — Почто сразу к незамужней сестре идешь, не обнявши и не поцеловавши неженатого брата? За это месть кровная, сертификату соответствующая!
— Прости, прости, дорогой ты наш азап, — широко улыбнулся побледневший овцепас. — Дай тебя поцелую, обниму, прижму к себе как брата родного!
— Э, нет! Ты в божьем храме законную традицию нарушил! — как строгий судья, вынес приговор Диланян. — Сходи в келью, зажги свечки и помолись трижды!
В это время незамужняя сестра, подарив благодарный взгляд Диланяну, уже выходила из церкви.
Овцепас же Мовсес, кряхтя, отправился покупать свечи…
Согласно старой и доброй традиции, надо было в честь молодоженов подарить свободу голубям. Помня о случае с Алиной Погосовной, Диланян решил не доверять этот деликатный вопрос крестному и сам подошел к торговцу плененными голубями.
— Значит так, слушай меня! — поигрывая печаткой на мизинце и угрожающе смотря ему в глаза, произнес Диланян. — Если хоть одна твоя птица покакает в то время, когда мы их выпустим, я тебе обещаю: сам ты какать сможеть только через колостому!
— Брат-джан, дарагой! — вручая явно уже облегчившихся голубей Диланяну, сказал продавец их свободы и стал показывать пальцем на себя, Диланяна и куда-то в сторону церкви. — Вот я, вот ты, вот господь бог! Я не виноват в том, что кавор той свадьбы был скрягой!
Диланян проследил за указующим перстом продавца, поискал господа бога, но по направлению, указанному продавцом, стояли старые «Жигули» со знаком такси. Около машины толстый, давно небритый таксист с жутко недовольным лицом и в расстегнутой рубашке пил кофе, морщился и чесал себе волосатое брюхо. Хруст почесывания вполне отчетливо доходил до Диланяна с продавцом.
— Это не господь бог! — строго сказал Диланян.
Продавец пристально вгляделся в таксиста.
— Каждый человек, птица, зверь или ползун, — вдруг напевно сказал он, — тварь божья! И частичка души божеской есть в каждом из нас, трава ты, цветок или таракан!
Контраст был столь значителен, превращение хапуги-продавца в проповедника столь неожиданным, что Диланян опешил.
— Поэтому можно брать в свидетели любую божью тварь, ибо ты честен перед богом своим единородным, и любая тварь божья может это подтвердить! — вдохновенно продолжил продавец голубей с призванием проповедника.
Диланян молчал.
— Хотя… — вдруг обратно превратился в хапугу и плута проповедник. — Что касается таксистов вообще и этого в частности — это, скорее всего, не божья тварь. Это просто тварь! На, возьми голубей, тебя уже заждались!
Диланян молча расплатился и задумчиво поплелся к процессии. Неизвестно, что чувствовали жених с невестой, крестный с крестной и незамужняя сестра, но Диланян, держа своего голубя, чувствовал биение сердца божьей твари.
Выпустив голубей без эксцессов, покормив нищих и выпив шампанского, процессия направилась к машинам. В этот момент выяснилось, что Диланяну, как почетному неженатому брату, необходимо ехать в лимузине, то бишь рядом с незамужней сестрой…
Черный лимузин. Жара. В баре лимузина сломан холодильник. Из напитков только фанта, которую впору подавать как чай. На заднем кресле целуются новоиспеченные жених с невестой. На боковых креслах расположились крестный и крестная. Оба мирно дремлют. Рядом с ними сидит молодая девушка — незамужняя сестра невесты. Перед ней Диланян. Лицом к лицу. Оба мокрые от пота, ибо жарко воистину!
— Спасибо, что избавили меня от поцелуя этого гризли, — мило смущаясь, по-русски обратилась к Диланяну незамужняя сестра. — Он так смотрел на меня…
— Знаете, я вполне владею армянским, — неприветливо буркнул Диланян, уставший от роли «брата из России, голубоглазого блондина с галстуком в цветах». — Мое сочинение про Ереван до сих пор висит в пионерской комнате нашей школы.
— Хм. Проблема в том, что я не владею армянским. Я всю жизнь прожила в Москве.
— В рот мне ноги! — обрадовался Диланян практически родной душе. — Что же вы раньше не сказали-то?
— Ну, раньше мы с вами и знакомы-то не были, — улыбнулась собеседница. — Да и сейчас — не особо…
— Это мы быстро поправим! Меня зовут Оганес, я Эдуардов сын, принадлежу к древней княжеской фамилии — Диланян. По жизни врач-уролог.
— Очень приятно! Я заканчиваю филологический факультет, из рабочей семьи, отца моего зовут Артавазд.
Повисла пауза.
— А… Простите, я, конечно, могу звать вас Артаваздовной… Но все же, как зовут вас?
Повисла еще одна пауза. Лицо Артаваздовны помрачнело.
— Меня зовут Гехандухт, — прошептала она. — По имени моей прабабки.
— Ка-а-а-ак? — поперхнулся Диланян теплой фантой. — За что вам такое наказание?
— Ну… я обычно представляюсь Рипой.
— Ритой?
— Нет. Рипой.
— Почему?
— Ну, это сокращение от Рипсиме, имени другой моей прабабки.
— Мд-а. Это очень романтично, Артаваздовна, — с горечью в голосе проговорил Диланян, думая о жизни девушки по имени Гехандухт, вынужденной представляться Рипой, в Москве.
Повисла третья, крайне тягостная пауза. Даже жених с невестой перестали целоваться. Из правого глаза Артаваздовны скатилась слезинка. Лицо приготовилось обезобразиться в бесформенную маску плача.
— Ну… Знаете, есть имена еще хуже, — сделал робкую попытку исправить ситуацию Диланян.
— Правда? — зацепилась за эту соломинку Гехандухт-Рипсиме Артаваздовна. — Например, какие?
— Ну, например, Лендрош! Переводится как «ленинский флаг»! — нашелся было Диланян. Но ему капитально не везло.
— Так. Звали. Моего прадедушку, — жестко отчеканила Гехандухт и отвернулась.
— Э-э-э… Кхм… Ну… Мир его праху… — совсем стушевался Диланян. — Да упокоит господь душу человека с именем антихриста…
— Он жив и здравствует! — Сталь в голосе девушки зазвенела так, что даже водитель обернулся.
Диланян не смог сдержать приступ агрессии и злобы.
— Так какого черта вы, Гехандухт-Рипсиме Артаваздовна, сказали, что так его ЗВАЛИ? Это прошедшая форма глагола! За всю жизнь в Москве русский язык не выучили?
— Потому что… — тоже сорвалась на крик носительница еретических имен, — он на старости лет поменял свое имя!
— И сейчас его, небось, зовут дед Воронцов, да? Был у меня такой пациент, аденому я у него выдрал год назад! — Бешенство Диланяна искало выхода. Но ему опять не повезло…
— Что вы делали с моим прадедушкой? — вдруг впала в истерику Гехандухт-Рипсиме Артаваздовна.
Диланяна пробрал истерический смех.
— Вашего прадедушку сейчас зовут Воронцов? Он сменил имя Лендрош на Воронцов? А прабабок ваших звали Гехандухт и Рипсиме? О, несчастное дитя безумной семьи… — Диланян начал смеяться так, что жених опять оторвался от губ невесты. — Я вам соболезную!
— Славное имя Воронцов носит второй мой прадед! — взбеленилась кладезь антикварных имен. — А прадед Лендрош сменил имя на… — Гехандухт вдруг осеклась и насупилась.
— Как же зовут нынче прадеда Лендроша? — кое-как справившись с икотой от смеха и вытерев слезы, спросил Диланян.
— Его зовут Меликбек,[9] но если вы опять заржете, то я сотворю с вами что-то страшное! — решительно проговорила Гехандухт.
Повисла четвертая пауза.
— Знаете… А ведь мне очень симпатичен ваш прадед… — задумчиво сказал Диланян.
— Который? Тот, которому вы аденому выдернули? — презрительно бросила Гехандухт.
— Нет, Лендрош. Согласитесь, есть что-то судьбоносное в человеке, превратившемся из «ленинского флага» в «князя князей»…
Гехандухт слабо улыбнулась, мир был восстановлен. Процессия подкатила к ресторанному комплексу…
И вступила свадьба в свою оглушительную последнюю стадию. Примерно тридцать-сорок машин последних марок крупнейших мировых производителей под оглушительный шум въехали в старинный город, история которого насчитывает без малого две тысячи восемьсот лет. (На самом деле 2 781 год, но 19 лет — это малое. Поэтому без малого.) Примечательно, что все машины гудели на одной ноте, ибо жить в Ереване и не поменять бибикалку своей машины на Bosch 980 со сверхповышенными нотами — это моветон и не по-армянски (для справки: данный девайс запрещен на территории многих стран из-за действительно очень громкого звука).
Въезд этот продолжался около двадцати минут, по истечении которых оглохли решительно все: жених с невестой, их родители, неженатые-незамужние братья и сестры, крестные и остальные гости, рангом пониже. Оглохли даже водители, но упорно оповещали весь город о свадьбе. Диланян, которому, как вы помните, посчастливилось сидеть по соседству с незамужней сестрой по имени Гехандухт Рипсиме Артаваздовна, молча достал из переносной аптечки вату и протянул этой самой соседке. Рипа попыталась перекричать ужасающий самого Мафусаила бибикальный гам:
Выражение ее лица подсказало Диланяну, что это был вопрос. Он достал коммуникатор за тысячу баксов и написал: «Используйте как беруши».
Гехандухт-Рипсиме улыбнулась, запихнула себе в уши по куску ваты, размером напоминавшие тропический фрукт помело (раза в два больше грейпфрута), и стала наслаждаться относительной тишиной. Ее примеру последовал Диланян, но при этом он совершил трагическую ошибку: не стал скрывать своих эмоций и блаженно улыбнулся. Эту улыбку заметил водитель лимузина…
Во всех странах, на каждом из пяти континентов, представитель любой нации, кроме, пожалуй, греков, понял бы, что присутствующим надоел ужасный шум и гам. Но существует особая категория людей под названием «водитель лимузина в Армении». Логика? Бросьте. Последовательность и обнаружение причинно-следственных связей? О чем вы говорите? Эти неописуемые люди находятся за гранью добра и зла.
Улыбка Диланяна застыла жестоким оскалом, когда он, бросив случайный взгляд на зеркало заднего вида, увидел глаза водителя. Эти глаза выражали всю тоску армянского и в придачу немного еврейского народа! Все горе геноцида и холокоста отразилось в этих глазах, вся обида мира сконцентрировалась на этом скорбном лице. Увидев блаженную улыбку Диланяна и поняв, что тот заткнул уши ватой, водитель совершил два одномоментных действия: нажал на кнопки спуска окон справа и слева и изо всех сил нажал на середину руля. Лицо его тут же отобразило два чувства: гордость за выигранное соревнование «чей пассажир сильнее оглохнет» и «жри, сволочь, тебя и беруши не спасут!».
А? Что вы говорите? Не слышу, громче. Вы представляете себе, что такое чистый, незамутненный никаким виброизолом звук гудка Bosch 980? Не дай господь бог вам это узнать…
По приезде в ресторан Диланян имел счастье лицезреть иллюстрации к главе из учебника «Хирургия катастроф» под названием «Шумовая контузия средней и тяжелой степени». Пожалуй, лишь один пункт не был отмечен в этой замечательной книге: шумовая контузия средней и тяжелой степени вполне успешно лечится стопкой холодной водки. (Данная сентенция — художественная выдумка автора. Не вздумайте лечить контузию водкой.)
Выпили все. С облегчением и чисто по-русски задержав дыхание, выпил высокогорный князь Диланян. Блаженно улыбнувшись, откушал свою стопку крестный. Крестная с незамужней сестрой Гехандухт-Рипсиме медленно потянули божественный напиток, аки коктейль какой, сморщились и прослезились. Не дали выпить только жениху с невестой по понятным и прогнозируемым причинам. Вот вся эта честная компания сидела в предбаннике ресторана, где были все условия, чтобы привести себя в порядок. Двадцатиминутная пауза перед основным действием, перед тем как гости рассядутся, распорядители составят список тех, кто должен сказать тост, музыканты настроят инструменты, а официанты нацепят ненавистные белые манишки.
Диланян с женихом Ашотом Аристагесовичем отошли покурить.
— Ну что, дорогой, как ты? Чувствуешь уже божественную связь с супругой? — спросил Диланян. — Есть внутри ощущение, что она твоя, только твоя и ты ответствен за каждый ее шаг?
— Ну да… — меланхолично ответил Ашот. — Брат мой любезный, близкий сердцу, как резчику камнерез, скажи мне…
— Да?
Тревога в голосе друга была столь явственной, что Диланян забеспокоился.
— Мы вот целовались в лимузине… И ничего! Я ничего не чувствовал! — Ощущение надвигающейся паники и легкий ужас начали проявляться на лице Ашота. — А вдруг ночью так же будет?
Диланян опешил.
— То есть как? Вообще? — пораженно спросил он.
— Ну да… Как представлю, что она разденется… Как я могу? Ей же будет больно! А потом… Я же ее люблю, как я могу заняться с ней таким грязным и похотливым делом, как секс?
— Ты дурак, — вынес вердикт Диланян, позвал распорядителя, засунул тому в карман пятьдесят долларов и приказал задержать церемонию начала гражданского бракосочетания еще на двадцать минут.
Тот понимающе оскалился, с проворством фокусника спрятал полтинник и исчез.
— Расскажи-ка мне, Ашот, почему?
— Ну… Она же фея неземная… А я с немытыми ногами…
— Что? Почему с немытыми-то? — поразился Диланян.
— Ну… Когда же я успею их помыть-то? — Ашот почти плакал.
— Хм. Прямо перед самим действием, — резонно ответил Диланян. — Как только в спальню пойдете, так сразу…
— Ну, так ведь родители… Как я выйду, помоюсь, а потом в халате зайду обратно в спальню?
— Не понял! Вы что, после свадьбы пойдете домой к родителям? — еще сильнее поразился Диланян.
— Ну да… И всю дорогу меня мучила мысль: как я, да с немытыми ногами… Вдруг она скажет: «Фи»!
— Так. Эту проблему надо решать сейчас же. — Диланян достал телефон. — Алло? Нарек, привет, доктор Диланян беспокоит. Да, да, тот самый. Здоров, все родственники тоже здоровы. Нет. Не могу прямо сейчас, не надо резать барана. Можешь мне в одном деле помочь? Мне нужны президентские апартаменты в твоей гостинице. На сегодняшнюю ночь и завтрашний день. Ах, вот оно как… Нарек, дорогой мой, драгоценный! Меня уругвайский посол не интересует, снимай его бронь. Ты знаешь, кому нужен номер? Помнишь Ашота, который для твоей мамы «Фраксипарин» американский достал? Ну да, лекарство после операции. Вот ему. Он сегодня женится, а гостиницы нет. Вот и отлично. Бывай. Маме привет, пусть на неделе заглянет к Артему Степановичу на УЗИ.
— Грязные ноги больше не проблема, дорогой, — победно известил он. — Вы сегодня ночуете в гостинице.
— Ты… Ты… Ты кому звонил? — побледневший Ашот стал похож на рыбу. — Нареку Володяевичу?
— Ага.
— А как ты связан с ним?
— Я его мать оперировал.
— Маму-спикера парламента?
— Ага.
— Ты?
— Ага.
— Почему?
— А больше ни у кого глупости не хватило взять эту женщину на операцию, — самодовольно хихикнул Диланян. — Короче, есть одно условие.
— Какое?
— Только на сегодня президентский номер будет называться VIP — апартаментами. Это чтобы можно было уругвайского посла в VIP запихнуть. А то он президентский номер бронировал. Смотри, не проболтайся на ресепшен.
— Сколько это будет стоить? — Ашот был бледен, по лицу его струился пот. — Во сколько мне обойдутся мои грязные ноги?
— Да ни во сколько. Отель принадлежит Нареку, он благодарит тебя за «Фраксипарин».
— Диланян… — Лицо Ашота потихоньку приобретало прежний цвет. — Если богу когда-нибудь понадобится устроитель всего, я знаю, кого рекомендовать.
— Да ладно, забей… — Было видно, что Диланяну приятно это услышать. Он достал из кармана ручку и чиркнул на сигаретной пачке. — На, спрячь.
— Что это?
— Купишь таблетку «Виагры», чтобы не думать о грязных ногах. Один раз можно.
— Спасибо, душа-брат, — только и молвил Ашот.
Свадебный ресторан «Камень невесты». Сначала предбанник, где, собственно, произойдет процедура гражданского бракосочетания, узкая шейка, соединяющая предбанник с огромным овальным залом, и двухэтажный зал. Словом, если посмотреть в разрезе — типичная картина ложного дивертикула мочевого пузыря.
В предбаннике, несмотря на присутствие около двухсот гостей, царила благоговейная тишина. Перед представительницей ЗАГСа полукругом стояли жених с невестой, крестный с крестной, неженатый брат и незамужняя сестра.
— …Я поздравляю вас с вступлением в брак, напоминаю, что семья — это ячейка общества и оплот государственности. Любите и берегите друг друга… — казалось, проникновенно, а на самом деле просто нараспев говорила умеренно грузная немолодая женщина в неподобающей при жаркой погоде твидовой черной юбке и белой кофте. — Можете поцеловать невесту!
В любой нормальной, не доведенной до абсурда собственным колоритом стране, это последние строчки, которые говорит представитель ЗАГСа. Но армяне не могут не отличиться…
Под восхищенно-смущенный шепот Ашот стал с упоением целовать Карине. Видимо, это затронуло какие-то тонкие струны в душе видавшей виды представительницы ЗАГСа, ибо она вдруг резко выпрямила спину, схватила свидетельство о браке и решительно обратилась к целующимся:
— Подписав эту бумагу, вы подтвердили, что будете любить друг друга до конца дней своих! После сегодняшнего дня ты, Ашот, и ты, Карине, и думать забудьте о походах к другим женщинам! Особенно к испорченным!
Двести гостей превратились в одно ухо.
— Да мне, в общем-то, испорченные женщины без надобности как-то, — не полезла за словом в карман Карине. — А чего это вы о них вспомнили?
— Всякое бывает! — отрезала женщина. — Это моя функция как представителя ЗАГСа — блюсти мораль и честь! Не только до первой брачной ночи, но и после!
— Э-э-э, женщина, ты что-то не то говоришь! — вмешался отец Ашота, дядя Аристагес. — Мой сын не для того женится, чтобы блюсти мораль после первой брачной ночи. Монах он, что ли? И так уже месяцев семь все владельцы окрестных лаунж-баров звонят мне и спрашивают, не случилось ли чего с сыном? Зря мы, что ли, из Голландии двенадцать огромных красных яблок заказали?
— Как двенадцать? — бледнея и поворачиваясь к дяде Аристагесу, синхронно спросили новоиспеченная жена, ее мать и… Ашот.
— Так! Это же мой сын! А у меня по молодости меньше двенадцати раз не бывало! Да и сейчас я крепок!
— Помолчи сейчас же, богохульник и ирод! — вдруг закричала мама Ашота, уважаемая Анико. — Сглазишь! Не ты, так эти двести человек сглазят!
Начался гвалт. Каждый присутствующий мужчина счел своим долгом сообщить, что и у него за ночь никак не менее двенадцати раз, поэтому уважаемой Анико нечего бояться сглаза, мол, завидующих тут нет. Женщины же, напротив, стали доказывать, что ежели более трех раз за ночь, то молодая невеста может умереть от кровотечения, бывали, мол, случаи! Услышав про эти случаи, Диланян и Арсен начали рьяно спорить, какое именно заболевание может вызывать обильное, угрожающее жизни кровотечение; первый склонялся к передозу «Варфарином», второй не соглашался и утверждал, что это наверняка дефицит Кристмас-фактора, сопровождающийся идиопатической тромбоцитопенией.
Словом, воцарилась СИТУАЦИЯ, столь характерная для всех мест скопления армян числом более двух и обожаемая ими же. Размахивания руками и старания перекричать друг друга приняли угрожающий характер.
СИТУАЦИЮ спас дед невесты. Потеребив себя за левый ус, он походкой тифлисского князя с достоинством подошел к новоиспеченному мужу своей внучки, обнял его и сказал:
— Приноси хоть мешок красных яблок — право и честь твоя! Но ежели принесешь хоть одно коричневое — не знать тебе моего уважения и почета! А теперь, как говорят русские, ГОРЬКО!
…Ах, если бы он только последнюю фразу прокричал не в микрофон… Но, обняв Ашота, он оказался в каких-то несчастных двух сантиметрах от сего девайса… По сей день, в редкие моменты ссор с женой, Ашот достает DVD-запись их свадьбы, перематывает на семнадцатую минуту и, победно подняв палец, заявляет:
— Молчи, женщина, ибо уважение и почет твоего деда мне могут стать не так уж и дороги!
Надо сказать, что на его жену, вольнодумщицу и феминистку, сия фраза оказывает магическое действие…
Кое-как разобравшись, церемониймейстер посадил всех дорогих гостей за столы. Началось армянское празднование свадьбы.
Несколько традиционных тостов, скучных, ибо они неизменно звучат на каждой свадьбе на протяжении пяти тысяч лет, произнесли самые близкие и родные. Дальше наступила очередь кавора. Необходимо отметить, что одной из обязанностей крестного является вручение денег тому официанту, который приносит шашлык молодым.
Но наш крестный оказался большим оригиналом…
— Дорогие муж и жена! Дорогие и уважаемые родители мужа и жены! Дорогие и уважаемые деды, прадеды, бабки, прабабки мужа и жены! Дорогие неженатый брат и незамужняя сестра, дорогая моя собственная жена!
Присутствующие благоговейно слушали крестного.
— Как вы все знаете, недавно в республиканской больнице в реанимацию попали двое рабочих, откушавших несвежее мясо!
Пожалуй, единственными удивившимися стали Диланян и Гехандухт-Рипсиме Артаваздовна, сидевшие по левую руку от жениха. Остальные «дорогие и уважаемые» безропотно слушали эту ахинею, никак не связанную со свадьбой.
— Но у нас ничего подобного не будет! — воскликнул крестный. — Ибо мясо для наших дорогих мужа и жены будет самым свежим!
Гвалт аплодисментов, пожеланий счастья и всяческих благ был ему ответом. Но крестный постучал вилкой по микрофону, намекая, что еще не все сказал… Двести человек покорно замолчали, а по спине Диланяна пробежали мурашки, он вдруг почувствовал недоброе.
— И вот почему! — громогласно заявил крестный и хлопнул ладонью по столу.
Примерно с секунду не происходило ничего. Дальнейшее вспоминается отдельными кадрами.
В зал зашел официант с мешком в руке. Встал в центре. Медленно развязал мешок. И отпрыгнул.
Из мешка пулей вылетел… поросенок. Поправка: обезумевший поросенок. Шлепнулся на мраморный пол, перебрал пару раз копытцами, взвизгнул пару раз и метнулся в лес ног под столами.
Зал вздрогнул. Начался переполох.
Официанты на карачках ползали под столом, свинья пронзительно визжала, гости повскакивали с мест…
Неизвестно, чем бы это все закончилось, не будь на свадьбе овцепаса Мовсеса.
С трудом запихнувшись под стол, непостижимым образом убрав внушительный живот куда-то в глубины самого себя, овцепас Мовсес издал ряд странных звуков, отдаленно похожих на «кхчпут-кхчпут-кхчпут». Неизвестно, это ли послужило причиной, но свинья резко остановилась, что позволило овцепасу поймать ее за заднее копытце.
Вылезал овцепас из-под стола как минимум национальным героем. Двести благодарных взглядов были обращены в его сторону, ему все улыбались, в глазах женщин читалось восхищение, мужские же глаза, напротив, пылали завистью.
Церемониймейстер, правильно оценив ситуацию, подошел к овцепасу, спешно уточнив его имя у Диланяна, широко улыбнулся и объявил:
— Слово Мовсесу!
Дальнейшие пятнадцать минут двести уважаемых гостей, среди которых были врачи, учителя, бизнесмены, прокуроры и даже один еврей, молча и со вниманием слушали пространную лекцию о способах поимки свиней в общем и безумных поросят среди безумной же толпы в частности…
Свинью зарезать-таки не дали. Она, как истинная героиня свадьбы, до сих пор живет на ферме овцепаса Мовсеса. Надо отметить, что эта замечательная свиноматка уже родила двадцать два поросенка…
«Эйрбас-310» натужно выл двигателями, соседка справа безуспешно пыталась строить Диланяну глазки (и какой физиолог сказал, что женские ресницы не могут вырасти больше чем на сантиметр, ибо питания не хватает? Им и без питания того… триста процентов объема), монотонный и чуть засыпающий голос капитана периодически объявлял, что мы, мол, находимся в зоне турбулентности…
Наконец самолет приземлился, раздались неуверенные хлопки просыпающегося народа. Пожалуй, впервые Диланян не рванул к выходу со всеми, пожалуй, впервые спокойно сидел, дожидаясь «полной остановки двигателей»… Сегодня его никто не встречает. Он прилетел в Ереван инкогнито, не позаботившись о том, чтобы кто-нибудь проснулся рано-рано утром и, поминутно зевая, примчался на радостях в аэропорт. Было полшестого утра третьего мая — день рождения его бабушки. По этому поводу он и прилетел в Ереван…
— Братское сердце, яви великую милость, скажи мне, тебе такси не нужно? — цыкнул криминальным зубом пожилой таксист, увидев лишь одну спортивную сумку через плечо. — Мигом домчу, благо, в это время у нас, не как у вас, пробок нету.
— И почем ты меня до Комитаса домчишь? — малость издевательски поинтересовался князь.
— Ну, обычно тысяч двенадцать берем. Но для тебя, братское сердце, за восемь поеду, газа не пожалеючи! — напевно и с хитринкой в голосе ответил таксист.
Бог мой, до чего же уголовная рожа, подумалось Диланяну. Но потом ему вспомнилось утреннее зеркало и стало стыдно.
— Две тысячи и ни копейки больше, — сказал Диланян. — Я местный.
— Без ножа режешь! — опешил таксист.
— Хирург я, дядь. Могу и без ножа… — чуть улыбнулся Диланян. Улыбка, впрочем, получилась не самой веселой. — Три тысячи, и то за утреннюю прохладу.
— Ну, хоть пять тысяч… — попросил таксист.
— Дядь, ты знаешь такой народ, евреи называются? — вполне серьезно спросил Диланян.
Таксист кивнул.
— Так вот, я столько еврейской крови выпил, что сам наполовину евреем стал. Ты меня в моем же городе объегорить хочешь? Четыре тысячи, и то потому, что половина крови в моих венах осталась-таки армянской. И останавливаемся дважды: пить кофе и купить цветы. Идет?
Услышав про евреев, таксист как-то сразу поник и безнадежно махнул рукой:
— Поехали…
Горестный и тяжкий вздох наполнил душу Диланяна тяжкими думами о тяжкой судьбе армянского народа: первый в двадцать первом веке геноцид, постоянная необходимость дважды в день бриться и Левон Тер-Петросян на нашу бедную голову… Честное слово, евреям проще. У тех хоть Левона нет. Хотя… Есть что-то неуловимо тыкающее в единственном глазу первого президента страны.
Ереван спал беспробудно. Ереван спал тихо и мирно. И даже гаишник на выезде из аэропорта остановил машину каким-то сонным и безразличным жестом — припаркуйтесь, мол, месье, у обочины, и мне по барабану, что вместо обочины овраг.
— Вы нарушили… Вы имели несчастье проехать здесь, когда моя семья томится с голоду рано утром…
И все это произносилось как-то лениво, равнодушно… Утро. Темперамент, заставляющий волосы на теле армян расти суперускоренно, тоже спал.
Начался обычный спор обычного ереванского таксиста с обычным аэропортовским милиционером. Но как-то вяло, без искры, что ли…
Диланян, даром что всю ночь не спал, решил вмешаться. Практически коренной москвич, он с загазованностью утренних пробок впитал простую истину: утро — время действовать.
И вмешался.
— Здравствуй, и да будет твоя семья беззаботна этим дивным утром, — бодро приветствовал он гайца. — И где бы я мог тебя видеть, а? Уж не в больнице ли, что третьим роддомом зовется в народе? Уж не в УЗИ ли кабинете с трансректальным датчиком в соответствующем месте?
— Вах! Доктор Диланян собственной персоной! — неподдельно удивился сей взятколюбивый отрок, когда-то больной махровым простатитом. — Доброго утречка вам, доктор, не стану вас задерживать, проезжайте аккуратно! Надолго ли в наши края?
Пришлось Диланяну прикурить сигарету и рассказать гаишнику, что приехал он на недельку, по строгой необходимости поздравить бабушку и маму с днем рождения. Рассказ занял минут двадцать пять, ибо пришлось расспросить про здоровье всех родственников гайца, а особенно про сестру второй жены двоюродного деда, которую нещадно мучал холецистит. Когда все соответствующие рекомендации были даны (какая ведь, по сути, разница — что камни в почках, что камни в желчном пузыре — гайцу это один хрен. И не объяснишь, что ты уролог и в общем и целом не должен битых пятнадцать минут рассказывать ему про симптом Меризи и вероятность наличия второго, добавочного протока и про опасность повреждения холедоха), таксист, исполнившись глубочайшего уважения к своему раннему пассажиру, открыл тому дверь, бросил презрительный взгляд на работника госавтоинспекции (мол, глянь, спектор, каких важных людей возим), сел и аккуратно нажал на газ…
Дальнейшее было шаблонно.
— А вот скажи… те мне, многоуважаемый доктор, а отчего?..
— Простатит. Хронический. Требует месячного лечения, а я приехал на неделю, — лучезарно улыбнулся «многоуважаемый». Настроение потихоньку поднималось, безумный ритм безумного, но безумно же любимого мегаполиса оставлял его. Он растянулся на кресле, с наслаждением выкурил сигарету и на минутку закрыл глаза. Когда открыл…
— Тысяча чертей и миллион чертенят в придачу, в этом городе когда-нибудь что-нибудь изменится? — изумленно выругался он в ответ на ощущение дежавю. Дежавю в лице шашлык-мастера Арута сидело на табуретке и задумчиво курило. Именно в этой позе и, казалось, именно с этой сигаретой оставил его Диланян, когда год назад улетал в Москву.
— Доброго тебе утречка, дядь Арут! — прокричал он счастливо, высунув голову, обе руки и большую часть туловища в окно машины. — Как ты, как детки, как мама поживает?!
Таксист привычно нажал на тормоз.
— Пойдем кофе выпьем, — пригласил его Диланян. — В этом неказистом заведении лучший в мире кофе. Но только для меня.
Таксист конечно же попытался отказаться. Вот что непонятно разуму Диланяна: никогда и никому не удавалось отказаться, когда армянин зовет кого-нибудь разделить с ним трапезу или кофе. Зачем, ну зачем эти попытки отказаться?
В это время Арут встал, стряхнул с колен, казалось, прошлогоднюю пыль и радостно подошел к машине.
— Ай, доктор опять ко мне пожаловал! Как раз жду свежайшее мясо, пять минут назад во дворе зарезал, сын освежевывает! Пятнадцать минут, и шашлык будет готов!
— Погоди, Арут, не надо. Я только приехал! — попытался отказаться Диланян. Вот что непонятно ему самому: никогда и никому не удавалось отказаться, когда армянин зовет кого-нибудь разделить с ним трапезу или кофе. Зачем, ну зачем эти попытки отказаться? — Нам только кофе. А уважаемому дяде Давиду бутылку «Джермука», а то он с утра желудком мается, язва у него застарелая.
Таксист опешил.
— Слушайте, уважаемый, я понимаю, что в Москве самое лучшее образование в мире! Но у тебя в глазах что, гастроскоп стоит?! — пораженно воскликнул он.
— Дядь Арут, сделай ему крепкий кофе… Полложки сахара… А то у него, кроме язвы, еще и склероз разыгрался, — задумчиво высказался Диланян, автоматически поглаживая спинку стула, который стоял здесь, кажется, с тех самых времен, когда Ной спустился с горы Арарат, а его встретили армяне с криками: «Ара, вай, смотри, цирк приехал!»
— Но как он узнал? Я ему, клянусь отсутствием бороды моей достопочтенной тетки, ничего такого не говорил!
Изумление в глазах таксиста грозило перерасти в нечто опасное для здоровья, посему Диланян поспешил его успокоить:
— Скажи, дядь Давид, ведь ты на «Волге» ездил года полтора назад? Номер 12 UU 103?
— Наглат тебе, злой сатана! — перекрестился таксист. — Ты в КГБ, что ли, работаешь?
— А, и номер телефона у тебя красивый… Как его… 094 06-80-68, да? Погоди, Арут, не надо ему водки наливать. На, дядь Давид, выпей «Джермука», — тепло улыбнулся Диланян. — Ты меня в позапрошлом году в больницу ночью возил, лампочка в «Волге» твоей перегорела, поэтому лица моего не помнишь. А твой надтреснутый голос, пожелавший тогда мне от души большой удачи, я и в гробу не забуду…
— Но как ты все это помнишь, да простит господь все прегрешения твоему прадеду! — вспомнил своего позднего пассажира Давид. — Чтоб через два года… И такая память… Ты ундервуд, что ли?
— Вундеркинд, — автоматически поправил его Диланян. — Нет, дядь, понимаешь… Я той ночью торопился делать первую в своей жизни нефростомию беременной женщине… Камень у нее мочеточник перекрыл, гнойный пиелонефрит начался… Я эту ночь во всех подробностях помню…
— Чтоб не оскудела твоя память! — только и сказал таксист.
Кофе, лучший кофе в мире был испит, Диланян тепло попрощался с Арутом, с огромным трудом объяснив, что нельзя людям с утра есть шашлык, и сел в машину.
— Поехали, дядь Давид, розы искать… У бабушки сегодня день рождения, понимаешь? — Взгляд Диланяна опять подернулся ощущением безмерного карота.[10]
— Поехали…
И они поехали. Конечно, в полседьмого утра в Ереване найти цветы не проблема. Проблема заключается в том, что цветы эти, как правило, не первой свежести, ибо чаще всего предназначены для… Ну, не важно, не о том наш рассказ.
— Доброго раннего утра тебе, хозяин. Покажи мне, какие самые хорошие розы у тебя есть, да принесет господь всякого блага в твой дом, да не заболеют твои близкие и не оскудеют твои доходы, — вежливо поздоровался Диланян.
Гориллоподобный продавец цветов, с трудом открывая один глаз, отворил дверь. По причине наличествующего сна, он был предельно краток.
— Захо… аы-ы-ы-у-у-э-э… дите, — откровенно зевнул он, засунул мизинец левой руки в правое ушное отверстие и стал остервенело добывать серу. — Для кого розы нужны?
— Для бабушки. День рождения у нее сегодня. Вишь, прилетел специально из Москвы ее поздравлять! — важно поднял указательный палец Диланян. — Так что давай, доставай самые лучшие.
— Из Москвы, говоришь? — моментально проснулся продавец. Внешне это проявилось следующим образом: он вынул палец из уха (Диланяну показалось, что ухо облегченно вздохнуло и поклонилось ему), открыл второй глаз и уставился на ранних посетителей. Во взгляде его явственно читалось:
«Ого! Из Москвы прилетел! Вдвое… Нет, втрое дороже!» Настолько явственно, что таксист нашел необходимым вмешаться.
— Ты это… Цены не задирай, а? Я-то не из Москвы прилетел. А этот человек брат мне душевный, братское сердце и доктор, понял меня? — Сказанное явно прозвучало с угрозой.
Продавец опешил.
— Ты… Это… Того… А кто задирает-то? Я еще и цен не говорил! — с обидой в голосе произнес он. — Что, я дурак и не понимаю, что ежели человек прилетел специально бабушку поздравлять, то облапошить его нельзя?
— Дорогой… — вмешался в разгорающийся спор Диланян. — Я же сегодня первый верблюд, правда? (Первого покупателя по какой-то неведомой причине называют первым верблюдом, сфтанар, и ежели он щедр, то торговля в этот день пойдет особенно удачно. Первого верблюда обидеть нельзя, но лишь тогда, когда покупатель знает, что он — первый верблюд. Ахинея какая-то, честное слово.) Обижать тебя не собираюсь, буду щедр, а рука моя легкая-легкая, будет у тебя сегодня такая торговля, какой пять лет не было!
Продавец задумался, что выразилось в засовывании руки под майку и остервенелом чесании живота. Волосы вышеуказанной части тела попросили пощады протяжным хрустом.
— Знаю! — радостно возвестил он. — Погоди, никуда не уходи! Сейчас дам тебе розы, которые не каждому покупателю продаю!
Через пять минут, когда продавец вернулся, настала пора опешить Диланяну. Громадные нераскрывшиеся бутоны моментально заполнили маленькую будку ошеломляющим запахом, улыбнулись присутствующим надменной бордовой улыбкой и продемонстрировали, чтоб мне в этом же самом месте стать настоящим верблюдом, двухметровые шипастые ноги.
— Беру, — пораженно прошептал Диланян, даже не спросив цену. — Дай девять штук.
Продавец гордо улыбнулся и от удовольствия пошевелил громадным носом.
— Только они дорогие… Самые дорогие, несмотря на то, что местные, не привозные, — предупредил он. — Но тебе же ведь для бабушки, правда?
— Сколько?
— Тысяча драмов.[11]
Как-то не пристало Диланяну, потомственному князю, урологу из Москвы, первому верблюду, торговаться за восхитительные розы для бабушки, вы не находите? Он молча достал десятитысячную купюру. Таксист ахнул.
— Сдачи не надо. Заверни просто в прозрачный целлофан, — попросил Диланян.
Продавец опешил повторно. Он вытолкнул Диланяна на улицу, подтянулся к его уху и прошептал:
— Ты приходи завтра, возьми любой букет бесплатно.
— А ты зачем меня вытолкал? — удивился Диланян.
— Удачу не спугнуть. Удача там, внутри, может подслушать! Тс-с! — приложил палец к губам продавец.
Через десять минут роскошный букет был готов. Еще через пять минут Диланян оказался во дворе своего безумного, безумного детства… Нахлынули воспоминания.
Вот будка починщика обуви Павлика. У него в паспорте, Диланян сам видел, написано не «Павел Георгиевич», а «Павлик Жораевич». Обычная, характерная история: паспортистка была соседкой Павлика, и, когда тому пришло время получить паспорт, сказала, что сама все сделает в лучшем виде, и попросила лишь две фотографии. А наутро сказала специальному человеку, владеющему каллиграфическим письмом, напиши, мол, для моего соседа лучшей тушью и самыми красивыми буквами! Сама подобрала бланк паспорта с «голд» номером и серией и задумалась. Так, в графе «Фамилия» пишем «Овакимян», так написано на медной табличке на двери квартиры. Графа «Имя». Ну, Павлик и Павлик. А в графе «Отчество»? Вот темнота деревенская, каллиграфическая! Так сын дяди Жоры же! Жораевич, стало быть!
Вот и стал Павел Георгиевич Павликом Жораевичем… Да что там, собственного отца Диланяна очень долгое время звали Эдиком Володяевичем! Пока паспорт не поменял и заодно свидетельство о рождении Диланяна, исправив «Эдикович» на «Эдуардович»…
— На, возьми, дорогой… — протянул Диланян таксисту пятитысячную купюру. — А язву свою все-таки вылечи. Не дело это — лопнет, оперировать придется… Или рак какой-нибудь вырастет…
— Спасибо тебе, братское сердце. — Таксист побоялся обидеть князя отказом, прозорливо взглянул на него и сказал именно те слова, которые Диланян так хотел услышать. — Поздравь бабушку, видать, славная женщина она… Дай ей бог много лет жизни и крепчайшего здоровья. Счастливо тебе!
Диланян остался один. Решение сразу подняться домой и открыть дверь казалось теперь не совсем правильным, нельзя так тревожить сердце старого человека. Он решил позвонить.
— Алло? Бабуль, доброе утро! С днем рождения тебя! Здоровья тебе, счастья, долгих лет жизни! — улыбнулся он в трубку. — Ты там уже проснулась? Что? Кофе пьешь? Ну, ставь для меня чашечку, я сейчас приду.
Последнее предложение, как порыв явственной мечты, часто звучало в разговорах внука из Москвы с бабушкой в Ереване, и поэтому не удивило бабушку.
— А скажи… Чего бы ты сейчас больше всего хотела? — Диланян уже поднимался по ступенькам. — Послушай, ты только не волнуйся, ладно? Ты знаешь, я прилетел и сейчас стою у двери. Я хотел войти без предупреждения, но не хочу тебя волновать! Обещай, что не будешь волноваться и давление не подскочит, ладно? Нет, ну правда. Честно, ставь кофе. — Волнение придало голосу Диланяна хрипотцу, ключ сам прыгнул в руку. — Ну, ей-богу, не вру. — Ключ привычно повернулся в замке. — Слышишь? Это я дверь открываю.
Дверь отворилась…
— Здравствуй, бабуль… С днем рождения тебя!
Брат (
Rima pudendi (
Жхор — шум, гам, созданный армянами.
Кавор — крестный.
Обтягивающая майка.
Один доллар равен тремстам драмов.
Горис известен в Армении как район с наибольшим количеством кляузников в советские годы.
Князь князей.
«Карот» не имеет дословного перевода, означает «скучать по кому-либо, очень сильно скучать и ожидать встречи».
Около трех долларов штука.