Specially selected for the Japanese Literature Publishing Project (JLPP)

Ёко ТАВАДА

Станция выглядела как-то странно. Пассажиров на платформе было пугающе мало. У железнодорожников бегали глаза, они явно что-то скрывали. Подойти к кому-нибудь и спросить, что случилось? Глупо. Остается молча наблюдать за происходящим. Какой-то покров таинственности окутал станцию, но сдернуть его ты не в состоянии.

Весь вечер ты танцевала в крошечном заведении — рядом со станцией Даммтор в Гамбурге. В ушах до сих пор стоит шум модерновой музыки — будто кто-то ломает коленца бамбука, или боязливо пробует палкой каменный мост на прочность, или шелестит дождь. Расписание составлено так, что на ночном поезде ты успеваешь к репетиции, назначенной на два часа в Париже. Представление начинается в семь. Чем вставать ни свет ни заря и лететь самолетом, гораздо приятнее совершить путешествие поездом. Ты самодовольно улыбаешься собственной находчивости.

Странно, что пассажиров так мало. Даже на всегда людной железнодорожной станции Алтона в Гамбурге почти никто не садится в поезд, вагон будто неживой. Может, поезд отправляется в депо? С беспокойством смотришь на табло на платформе: нет, все правильно, станция назначения — Париж. В купе на шестерых — только ты. Можно расслабиться. Жаль, забыла купить газету. Поезд трогается. После остановки на центральном вокзале Гамбурга к тебе так никто и не присоединился.

Тут слышится звук шагов. Это проводник — за билетом и паспортом. Красная форменная фуражка похожа на гребешок, голос — гортанный. Эдакий петушок. Скорее всего, француз. Лицо напряженное, черты будто застыли. Спрашиваешь: «Больше пассажиров не будет?» Он только пожимает плечами: кто знает? Все-таки странно.

«А почему сегодня никого нет?» Проводник молчит. Он уже готов рассердиться. Проводник уходит, а ты размышляешь о завтрашней постановке. Хочется спать. Разговаривать не с кем, читать нечего. Остается только заснуть. Встаешь почистить зубы, в коридоре натыкаешься на проводника. Снова задаешь провокационный вопрос: «Что-то сегодня народу мало?..» Кажется, он встревожен. Отворачивается. Ты решаешь больше не беспокоиться. В конце концов, разве плохо купить самый дешевый билет и тем не менее оказаться в купе совершенно одной? И беспокоиться нет причин. Что может случиться? Поезд мчится и мчится, террористы его не захватят. Может, конечно, ураган налететь… Вдруг тогда на вагон повалится дерево, проломит крышу и задавит тебя. Правда, вероятность невелика. Но на всякий случай ты ложишься на нижнюю полку.

Такая уж у тебя привычка — являться на вокзал намного раньше отправления поезда. Со временем все усугубляется, а потому в старости, наверное, для того, чтобы не опоздать на вечерний поезд, ты станешь выходить из дому, как только на твоих щеках заалеет заря. Приятели говорят: и чего ты так рано собираешься? На вокзале ведь скука смертная. Что им ответить? На вокзале и вправду нечего делать. Но именно поэтому суетные мысли покидают тебя, нервы успокаиваются. Ничего не делать — настоящая роскошь. Улыбайся сам себе и броди по платформе. Какое-то странное ощущение: будто по пеплу ступаешь. Смотришь на витрины магазинчиков. Ничего покупать не хочется. Шоколад, на который и смотреть противно, прочитанная газета… Пить не хочется, жвачки тоже не надо. Здесь тебе ничего не нужно. От этих мыслей на сердце становится легче.

Музыкальный фестиваль в Эссингене-на-Дунае закончился вчера. Сегодня утром ты не спеша позавтракала, потом смотрела на истоки Дуная. Именно отсюда берет начало эта полноводная река. Во всяком случае, так говорят. Ты же увидела какую-то лужу. Интересно, как из этой лужицы получается огромная река? Только змея знает свой путь, и только вода знает свой.

На эту ночь план такой: доехать до Цюриха, оттуда добраться до Граца. Завтра днем в местном театре состоится репетиция, вечером — генеральный прогон. Твой танец в этом проекте всего лишь номер в спектакле, на сцене ты находишься только восемь минут, но нужно как следует состыковать одну часть с другой. Из Эссингена — в Зинген, пересесть на электричку в Цюрих, подождать там час до ночного поезда. В Цюрихе живет подруга, вы с ней давно не виделись. Договорились так: она придет на вокзал, и вы с ней посидите в кафе. Тебе нужно было давно поговорить с ней, но все как-то не случалось добраться до Цюриха. Так что пересадка в Цюрихе предоставляет вам удобный случай.

Ты дошла до гостиницы, где в камере хранения лежал твой чемодан. Люди, которые приезжали на фестиваль, разъехались утром, а потому улицы возле гостиницы уже опустели.

Ты приехала на вокзал за полчаса до отправления поезда. К платформе подошла более ранняя электричка на тот же самый Зинген. Но ты не стала на нее садиться. А почему не села — так до сих пор и не знаешь. Ты могла бы сесть на незапланированный поезд, приехать пораньше, выиграть время… Но только железнодорожным богам это могло не понравиться, и тогда случилась бы катастрофа, не предусмотренная их расписанием. Может быть, и так. Если катастрофа случается с поездом, на котором ты с самого начала решила отправиться, — это уже судьба, но если дурацкая авария случится из-за того, что ты села на предыдущий поезд, вся ответственность падает на тебя. А это неприятно. Так что ты проводила тот поезд взглядом и стала болтаться по перрону.

Тут на платформе появляется хорошо одетый статный мужчина лет пятидесяти пяти. В нем чувствуется какая-то неуверенность — женщина в черном вельветовом костюме тащит его за собой. Мужчина одет слишком тепло, даже лицо замотано шарфом. В его руке огромный дорожный чемодан, на плече женщины болтается маленькая сумочка. В преддверии расставания женщина не останавливаясь теребит пальцы, мужчина же потупился и молчит — будто застигнутый врасплох тоской. Из кармана пальто торчит программка фестиваля.

Время отправления поезда уже миновало, но состава все нет. Ты начинаешь фантазировать. Будто бы мужчина приезжает сюда один раз каждый год под предлогом посещения фестиваля. Будто бы он втайне от своей жены каждый год проводит в этом городке три дня и две ночи со своей любовницей, которая живет здесь. Словно Волопас и Ткачиха, звезды Вега и Альтаир, которые встречаются только раз в год. Судя по выражению лица, мужчина занимает высокое положение в обществе. Его фигура и взгляд производят впечатление солидности. Только изредка глаза начинают излучать беспокойство, и это не идет ему. И у стен есть уши, он ждет разоблачения. Может быть, он боится затяжного судебного разбирательства, развода, оттого временами и вертит головой, будто отгоняя наваждение. Во всяком случае, именно так ты нафантазировала.

А поезда все нет. Уже на двадцать минут опаздывает. Ты начинаешь беспокоиться, ищешь железнодорожника, спрашиваешь. Он лукаво отвечает: «Вы правы — поезд действительно задерживается».

— И сколько же мне ждать?

— Видите ли… Я попытаюсь уточнить. Не знаю только, удастся ли…

Ответ не внушает оптимизма. Но все равно так лучше, чем просто торчать на перроне в полном неведении. Это все равно что чашкой чая притупить на время голод. Что бы тебе ни ответили, все равно становится спокойнее. Железнодорожник куда-то звонит по телефону, но на том конце никто не подходит, и железнодорожник молчит. Ты начинаешь дергаться. Тебя так и подмывает издевательски спросить: раз станция отправления рядом, то как может электричка опаздывать на целых двадцать минут? Но задать вопрос можно только этому человеку. Все равно что попрекать диктора телевидения плохой погодой. До этой минуты мужчина с женщиной были поглощены процессом своего прощания, но теперь и они обратили внимание, что поезда нет как нет. Они подходят поближе. Железнодорожник тем временем соединился, похоже, с кем надо. Сначала он говорил тихо, потом — по мере поступления информации — голос становится все громче: «Что? Как это могло случиться? Невероятно! Не может быть!»

Невероятно, но, видно, таково уж расположение звезд. Локомотив сломался, нужно его чинить, а запасного нет. Следующий поезд прибывает через тридцать минут, вот на нем и извольте ехать. Но тогда ты точно опоздаешь на пересадку в Зингене. И на поезд в Цюрихе тоже. В полном изнеможении ты опускаешься на скамеечку. И почему ты не села на предыдущий поезд? Ну, поскучала бы себе в Зингене. А так ты похожа на спортсмена, который никак не мог найти шнурки от своих кроссовок и потому пропустил Олимпиаду. Отныне возьми себе за правило всегда садиться в первый же подошедший поезд!

Тут твое внимание привлекает женский голос. Женщина говорит своему спутнику: «Делать нечего, довезу тебя на машине до Зингена». Ты обычно робеешь заговаривать с незнакомыми людьми, но сейчас не до стеснительности.

— Извините, пожалуйста, не могли бы вы и меня подбросить? Мне непременно нужно успеть на поезд в Цюрих.

— Вам тоже до Цюриха? — приветливо говорит мужчина, высовываясь из своего шарфа. Потом он вдруг отводит взгляд, будто раскаиваясь в собственной любезности. Но ты не даешь ему опомниться.

— Мне надо успеть на поезд из Цюриха в Грац.

На лице женщины отражается сочувствие: «Да, глупо получилось. Конечно же, я вас подброшу».

Когда ты садишься в машину, тебе становится немного не по себе. Нет, ты никого не стесняешь — салон «мерседеса» достаточно просторен, но ты думаешь о том, что, не будь тебя, эта парочка впереди могла бы преспокойно ласково щебетать друг с другом… Было неприятно ощущать, что служишь им помехой. Лишь раз в году Млечный Путь не разъединяет влюбленных Волопаса с Ткачихой, а тут вторглась какая-то незнакомка…

Женщина ведет машину сосредоточенно, но время от времени поглядывает в зеркальце заднего вида и — вероятно, из вежливости — пытается завязать пустячный разговор с пассажиркой на заднем сиденье.

— Так, значит, вы выступаете на фестивале. Вы пианистка?

— Нет, танцовщица, меня пригласили выступить вместе с оркестром. Так что я вроде бы танцую, но на классический балет это мало похоже. На сцене установлены пятьдесят с лишним розеток, а я со страшной скоростью включаю и выключаю штепсели, шнуры которых подсоединены к электроинструментам. В зависимости от моих движений меняется и музыка. Вот такой перформанс.

— Розетки? Ах да, ведь темой нынешнего фестиваля объявили электронику…

Вообще-то говоря, лучше бы ты пропустила этот фестиваль. В сущности, первоначальная идея состояла в том, чтобы показать запись твоего танца, но потом тебе велели приехать самой. Пленка пленкой, но даже самая удачная съемка не заменит человека. Живая собачонка лучше дохлого тигра, не так ли? Из-за этого выступления тебе и приходится мучиться. Что, если завтра днем ты не окажешься в Граце?

Ты смотришь на часы — как раз сейчас из Зингена отправляется поезд на Цюрих. Ну и когда мы приедем? Тебя так и подмывает задать этот вопрос вцепившейся в руль Ткачихе, но тогда получится, будто ты подгоняешь ее, и ты молчишь. Сама-то она, возможно, мечтает о том, чтобы никогда не достичь пункта назначения. И тогда их свидание с Волопасом станет вечным, как космос. Сам же Волопас пребывает не в духе и помалкивает. Возможно, он горюет о том, что из-за какой-то глупости их тайна перестала быть таковой.

Когда добрались до Зингена, ты, не желая стать помехой церемонии прощания этой парочки, собираешься поскорее удалиться, но мужчина вдруг роняет: «Не торопитесь. Я тоже еду в Цюрих. Так что давайте поедем вместе, а я по дороге попытаюсь договориться, чтобы ваш поезд не отправлялся без вас».

Они расстались без лишних церемоний. Очутившись один, мужчина стал вести себя непринужденнее, разговорился, а твоя догадка о небесной любви оказалась неверной. Может, он и вправду свихнулся на современной музыке и каждый год приезжает на фестиваль именно поэтому? А его старая любовь только мешает ему? Он хочет наслаждаться музыкой, а не встречами с дамой. Но что ему делать? Вот он и страдает.

Электричка на Цюрих уже ушла. Надо ждать следующую. Проблема в том, что ты не успеваешь на ночной поезд. Твой попутчик консультируется у железнодорожника, который советует сесть на следующий поезд и переговорить с проводником. Тот свяжется с ночным поездом, и, если ему удастся договориться, отправление поезда, может быть, задержат.

Стоишь на платформе вместе со статным Волопасом в ожидании поезда. Спрашиваешь: а вы, случаем, не композитор? Тот радостно отвечает: нет, я физик, а музыка — мое хобби. Со стороны он кажется профессором Промышленного университета города Цюриха, но ты не решаешься уточнить это. Может, ему неохота говорить о себе правду. И если начнутся расспросы, ему придется водить тебя за нос. Но тебе первой этого не хотелось бы.

— А мне естественные дисциплины с самой школы не нравились, — меняешь ты тему разговора.

— Да вы превосходная артистка! Я ведь видел ваше выступление! — говорит он то, о чем не говорил при своей подружке. Это льстит твоему самолюбию.

— Нет, какая уж из меня артистка. Так, перекати-поле — летаю, как облачко, плыву по течению.

— Для нас, людей простых, артистическая жизнь кажется такой привлекательной, но только она похожа на нарисованную бутылку шампанского. Посмотреть-то можно, а вот выпить — так нет.

— Да ну что вы! Это не шампанское, а моча лягушачья. Как глаза продерешь, так придуриваться начинаешь, изображаешь из себя невесть что, цветочком с картинки прикидываешься, а на самом деле грызешь рис по зернышку. Если б я в физике что-то соображала, я бы занялась чем-нибудь другим.

Мужчина рассмеялся.

Подходит электричка на Цюрих, вы с Волопасом размещаетесь в одном купе — будто старые друзья. Вот прошли по вагону и исчезли пограничники — словно продавцы, что торгуют мелочовкой вразнос. Появляется швейцарский проводник. Тут твой попутчик переключается на местный диалект, начинает излагать твои обстоятельства. Проводнику, похоже, приятно, что с ним разговаривают на его родном наречии. Язык связывает людей сильнее денег. Проводник уходит, пообещав связаться по телефону с ночным поездом. Тебе кажется, что он не обманет. Только что-то он все не возвращается. Где-то бродит. А может, он и позвонить-то позабыл? Объявляют, что вскоре прибываем в Цюрих. Вот наконец и проводник — запыхался. «Извиняюсь, звонил, но не дозвонился. А ваш поезд уже ушел». Вроде не врет. У тебя аж в глазах потемнело. Значит, придется ночевать в Цюрихе. Даже самый первый завтрашний поезд не доедет до Граца к полудню.

Волопас поднимается со своего места: «Пойдемте-ка со мной, надо на вокзале посоветоваться». От него исходит уверенность, ты же ощущаешь себя крошкой, готовой взмыть в небо с плеч великана. У окошечка кассы Волопас снова начинает лопотать на своем швейцарском диалекте — вопросы задает, словно к стенке прижимает кассира. Потом поворачивается к тебе, сует листок бумаги. «Сейчас подойдет венский поезд, сядете на него, выйдете в четыре утра в Зальцбурге. На первом поезде в Грац и уедете. К полудню будете там».

Тебе остается рот открыть от этого фокуса. То ли тебя спасли, то ли надули. Так: едем не туда, куда надо, на полпути делаем пересадочку, и рельсы вовремя приводят нас к месту назначения. Что ж, по кривой оно, может, и быстрее.

— Огромное спасибо. Если бы не вы, мне бы туда не добраться.

— Желаю успешного выступления в Граце.

— И я вам желаю успехов.

Ты хочешь добавить, чтобы и даме своей привет передал, но сдерживаешься. Зачем тебе это, если ты запомнишься ему в качестве свидетельницы его супружеской неверности? Никаких адресов. Если тебе доведется столкнуться с ним в Цюрихе, он прикинется другим человеком и с ним, наверное, будет его супруга.

Сев в поезд, ты с какой-то жадностью заворачиваешься в одеяло. В этом поезде ты пробудешь лишь несколько часов. В четыре утра пробьет час расставания с постельным теплом. Чтобы тебя не одолевали такие вот грустные мысли, ты всегда стараешься действовать согласно разработанному заранее плану и отправляться к месту назначения вовремя. Так отчего же все эти неудачи? Ты ведь ненавидишь вставать ни свет ни заря. Несмотря на дурацкое приключение, ощущаешь некоторое удовольствие от нового опыта.

Поезд трогается почти незаметно. Ты скользишь по поверхности неглубокого сна. Вот мы остановились. Слышны какие-то голоса. Наверное, австрийская граница. Ты погружаешься в сон все глубже и глубже, но тут тебя осеняет: ведь ты забыла позвонить своей цюрихской подруге! Она напрасно проторчала все это время на платформе, измучилась и только теперь, наверное, пришла домой. Ты посчитала, что твой приезд в Цюрих предоставит прекрасную возможность разрешить одну проблему, которая шлейфом волочилась за тобой по земле. А на деле ты выманила подругу из дома и обманула ее.

Тебе нравилось одно ее студенческое стихотворение. Как-то раз ты показала его молодому гитаристу. Стихотворение не было опубликовано, его копия имелась только у тебя. Гитарист прямо обалдел от стихотворения. Чуть-чуть изменив слова, он положил их на музыку и стал исполнять как песню, чем и прославился. Подруга наверняка думает, что ты подло продала гитаристу эти стихи. Приблизительно такое мнение ты слышала от людей. Ты хотела повидаться с подругой, чтобы объясниться и принести свои извинения. Но добраться до Швейцарии все никак не получалось. И вот наконец добралась. И что же? Оставила ее несолоно хлебавши.

Рано утром, нет, скорее, глубокой ночью ты выходишь на перрон в Зальцбурге. Никакой шпаны. Только посапывание трудяг, отправляющихся на работу. Холодно. Ты дрожишь, поднимаешь воротник, пряча шею. Тебя швырнули в неведомое. Пункт отправления и пункт прибытия остались на прежних местах, но пространство и время между ними превратились в скомканную тряпку.

Садишься в поезд, твое место еще хранит запахи вчерашнего вечера. Кто-то курил здесь табак и выпивал что-то крепкое. За окном быстро светлеет. Начинают петь птицы. На крошечной станции вваливается гурьба мальчишек и девчонок. Им лет по тринадцать-четырнадцать. Рассевшись, они тут же утыкаются в свои учебники. Сегодня им, наверное, держать экзамен. Ты тут же погружаешься в чужой мир. Девчушка украдкой поглядывает на тебя, а когда вы встречаетесь взглядами, она тут же опускает глаза в книгу. О чем она думает в эту минуту? Ты тоже была маленькой. Как-то раз ты по обыкновению резвилась в парке и вдруг откуда ни возьмись — иностранец-путешественник с рюкзаком на спине. Лег на скамеечку и заснул. Вот так и ты сейчас? Ребенку не понять ни усталости путешественника, ни огромности моря. У того человека спеклись в одно целое и эта усталость, и эта огромность. Наверное, он был явлен тебе не просто так, а со смыслом…

Это было в те времена, когда Югославия еще не распалась. Ты — студентка, у тебя есть только пара джинсов, а когда ты с красной от возбуждения физиономией заводишь разговор о своей будущей сценической жизни, взрослые только снисходительно улыбаются. Ведь ты ни разу не появлялась на сцене, не опубликовала ни строчки, на филфаке учишься еле-еле, еще никто никогда не говорил тебе: «Здорово!» Но ты по этому поводу вовсе не переживаешь. Ты не задумываешься о том, откуда ты отправляешься и где находится пункт назначения, ты не представляешь, сколько времени отпущено человеку. А когда наступают летние каникулы, ты отдаешься на волю волн этого безмерного и безграничного океана времени, без всякой цели болтаешься по заграницам и не думаешь, что все это не имеет никакого смысла.

Побывала ты и в Италии. Вот мы приветствуем друг друга в Риме — юноши и девушки из капиталистических стран, с одинаковыми рюкзачками за спинами, похожие на одноклассников. Выходим на площадь, садимся набережной, болтаем, болтаем, болтаем… Кто-то говорит: «Как насчет спагетти?» — и мы отправляемся на поиски ресторана. Но всюду так дорого, что в результате наша трапеза ограничивается хлебом и водой из крошечного магазинчика. Нам кажется, что все мы очень похожи. Наша похожесть в том, что все мы ненавидим войну и обожаем путешествовать, ни у кого из нас нет ни денег, ни работы, ни семьи. Так ты тогда считала. Теперь же ты полагаешь: все были похожи в том, что у всех тогда все-таки были деньги. Говоря о деньгах, ты не имеешь в виду, что мы были богаты. Просто те деньги, которыми каждый из нас ежедневно расплачивался в своей стране, можно было обменять на деньги других стран.

Из Милана ты отправилась в Триест. Солнечные лучи отражались от поверхности Адриатического моря, гнулись и рассеивались, проходя сквозь воздушную призму. Ты ощущала какое-то странное отчуждение, сопровождавшееся чувством легкого головокружения. Отчего-то вдруг всплыло слово «тоска». Одновременно ты подумала: «Слишком красиво». Светлые стены домов, выстроившихся на прибрежных холмах, окрасились красным закатом. Люди говорят: «Тронешь киноварь — сам станешь красным», но тебе казалось, что эти дома были красными изначально.

В Триесте ты отправляешься на вокзал, намереваясь сесть на ночной поезд, идущий в Загреб. Скоро ты будешь в Югославии. Вечер затемнил помещение вокзала — он существовал отдельно от Средиземного моря. Здесь пахло Сибирью, славянским теплом, зимой, мехами, табаком, смешанным с запахом сена и чеснока.

В Югославию ты направилась потому, что для въезда туда не требовалось визы. Из всех тогдашних соцстран виза была не нужна только в Югославии. Для оформления документов в другие страны требовались месяцы, что было чересчур хлопотно для юной путешественницы, которой все равно, куда ехать. Разумеется, ты решила поехать в Югославию не только по причине безвизового въезда, но резоны эти были туманны. Ты бы не смогла ответить на вопрос, почему выбрала именно Югославию. При слове «Югославия» в голове начинали беспорядочно прокручиваться какие-то кадры, они наполняли какими-то предчувствиями, но объяснить ни то ни другое было невозможно.

Как только глаза попривыкли к полутьме зала ожидания, контуры людей окрасились в цвета, теперь ты видела детали. Сначала тебе показалось, что мужчина перед тобой упражняется в наклонах. Присмотревшись, ты разглядела, что на самом деле он липкой лентой приклеивает на бедра синюю материю. Еще приглядевшись, обнаружила, что это вовсе не материя, а джинсы. Джинсы носят, а не оборачивают вокруг ног. Разве не так? На правую ляжку он намотал одну пару, на левую — другую. Потом приклеил еще по паре джинсов, а поверх всего надел просторные рабочие штаны. Раздувшаяся нижняя часть его тела плохо соотносилась с худым и напряженным лицом. Ты вспомнила, что джинсы в странах социалистического лагеря — вещь невероятно ценная. Говорили, что в Советском Союзе приличные джинсы можно обменять на меховую шубу. И видимо, этот «физкультурник» возит джинсы из Италии в Югославию контрабандой.

Тут вдруг двое низеньких мужичков в потертых темно-коричневых пиджачках подкатывают к тебе со своим ужасным английским. У одного из них — опухшая краснота вокруг глаз, нижнее веко слегка отвисло от гноя. «Глаза дьявола», — отмечаешь ты про себя. Но сейчас с тобой разговаривает другой. Похоже, он хочет узнать, куда ты направляешься. Честно отвечаешь: в Загреб. Тут они наперебой начинают убеждать тебя: поезд плохой, садись-ка лучше к нам в машину. Тебе не совсем понятно, что это такое — «плохой поезд». Это поезд, которого никак не дождаться? Или это поезд, в который ты уже сел, а он никак не отправится? Наблюдаешь за выражением лиц этих мужичков. Или, может быть, «плохой поезд» — это такой поезд, который никогда не прибудет на станцию назначения? Мужички видят твою растерянность, говорят: этот поезд плетется еле-еле, кресла — старые и жесткие. Тебе приходит в голову, что их лица похожи друг на друга, как два плода авокадо. Один из них бросает быстрый взгляд на твои часики. Ты по дешевке купила их прямо на римской улице. Но от взгляда мужчины веет алчностью. На секунду тебе представляется, что на ногах у него должны быть копытца. Такие, я слышала, бывают у черта. Однако на ногах у обоих мужичков ботинки, так что я не имею возможности удостовериться в своих подозрениях. Если сядешь к ним в машину, окажешься в их полной власти. В голове вертится: «Деньги — к деньгам». Здесь не так: ты, нищая, оказалась приманкой для корыстных людей. Они легонько прикасаются к твоей руке, еще раз приглашая к себе в машину. Против своей воли ты согласно киваешь и трогаешься с места. Похоже на гипноз. Да, это так. В голове проносятся мысли: соскочить с этого разговора невозможно, у тебя появятся друзья в аду, в таком случае следует идти до конца, надо испить свой яд до дна, надо досмотреть этот фарс…

В этот момент откуда-то сбоку появляется крепкая тетка. Ей больше пятидесяти. Она уверенно подходит к нам. Словно крестьянка из сказочной книжки — в простонародной юбке и платке. Вместе с тем ее речь отчетлива, английский — хорош. Она говорит: эти люди — плохие, тебе с ними нельзя, сядешь в машину — они с тебя часики снимут. Мужички втягивают головы, словно дети от подзатыльника, и спасаются бегством. Ты благодаришь свою сказочную героиню. Оглядываешься: нет, эта тетка не отличается особой мощью, вокруг — похожие на нее женщины, они улыбаются мне, они все сшиты крепко-накрепко. Тут перед твоим взором предстает нечто обнадеживающее: табло с указанием на твой поезд. Ах да, Загреб, ведь ты едешь в Загреб…

В голову лезут никому не нужные мысли. Если эти мужички замыслили настоящее злодейство, им бы лучше вести себя поумнее и не подкатывать ко мне такими близняшками. Уж слишком они заметны. Им бы лучше воспользоваться своим внешним сходством и придумать какую-нибудь хитрость с алиби. Хотя частенько бывает так: слабак сбивается с пути добра, но и на дороге зла его ничтожество играет с ним злую шутку. В Италии к тебе нередко клеились какие-то типы. Их взгляд не сулил добра. Но стоило тебе строго посмотреть на них, как они растворялись. Странно, что они не могли выдержать даже твоего жалкого взгляда. Такое впечатление, что от твоего взгляда у них в горле начинало першить. Будто в твоих глазах отражался нож, спрятанный за пазухой. Самое важное — суметь не обмануться. Может быть, когда-нибудь ты натренируешься и сама станешь превосходным обманщиком. Причем будешь твердо верить в ту ерунду, которую сочиняешь. Сейчас тебя одолевают сладкие мечты о том, что ты станешь великой артисткой. Вдруг грабитель проникает в твой дом, ты разорена. Для того чтобы поправить дела, тебе нужно всего лишь один раз появиться на сцене какого-нибудь престижного театра. И вот выгодный контракт подписан, представление состоялось, деньги выплачены, ты стала знаменитостью.

Хороший рассказчик может заставить поверить даже в байку о том, как обезьяна схватила луну в воде. Заставь поверить себе, а потом работай. Ляг костьми, и пусть твои кости растолкут в порошок, но работай. Этот беленький порошок станет дурманить людей, словно кокаин. Заставишь раз поверить — никто и не вспомнит, что пунктом твоего отправления была вульгарная ложь. Порошочек, полученный при перемалывании твоих костей, обладает изрядной питательностью, от этого удобрения и на камнях зацветут цветы.

В полумраке зала ожидания продолжаются терпеливые ухищрения контрабандистов. Это ручная работа, уютная, словно семейное ремесло. Дно корзинки устилается сигаретами, на них слоями бережно укладываются яички. Вот распарывается подкладка пиджака, туда помещаются пачки табака, разрез зашивается. Кропотливой работе нет конца.

С грохотом и скрежетом подходит к платформе тяжеленный состав. В те времена ты еще не ездила в спальном вагоне. Спала на жестких деревянных креслах. Состав длиннющий, ни головы, ни хвоста не видно. Зал только что был вроде бы напичкан людьми, но они словно растворились на огромном перроне, и оказалось, что пассажиров не так уж и много. Так что незанятых мест в вагоне оказалось немало. Ты зашла в пустое купе. Тут же за тобой просунулись трое — будто выслеживали. Странно — ведь здесь полно свободных купе. Эти люди бросили ласковое «хэллоу», не выказывая ни малейшего намерения уйти. Впрочем, так ехать, наверное, безопаснее, чем одной.

Ты хотела было забросить рюкзак на верхнюю полку, но мужчина с опухшими веками коснулся твоей руки и приказал взглядом: подожди-ка! Понизив голос, он произнес: у меня чемодан забит, места совсем не осталось, так что положи-ка кофейку в свой рюкзачок. Он достал из внутреннего кармана пальто две полукилограммовые пачки с кофейными зернами и протянул их тебе. Места в твоем рюкзаке было достаточно. Ты собрала его так, чтобы можно было привезти с собой какие-нибудь сувениры. Джинсы, две маечки и нижнее белье — только-то и всего. Ни секунды не раздумывая, ты с радостью согласилась и положила кофе в боковые карманы рюкзака. Двое других немедленно тоже вытащили из-за пазухи по паре пачек и отдали их тебе. Сейчас ты думаешь: все-таки странно, что ты тогда ничего не начала подозревать. Согласитесь, что все-таки это как-то странно, когда совершенно незнакомому человеку говорят: послушай, у меня места нет, так что положи-ка кофеек к себе. Но ты тогдашняя без всяких вопросов и с радостью выполнила просьбу. За твое долгое путешествие люди сделали тебе столько одолжений, что даже неловко, — оттого и тебе приятно сделать людям что-то хорошее. Так, возможно, ты рассуждала.

Когда ты держала кофе в руках, подозрений в том, что там наркотики или что-то в этом роде, у тебя не возникло. Нет, это был кофе в зернах. Только без запаха. Может, оттого, что не молотый. Когда твои трое попутчиков избавились от пакетов, они сильно уменьшились в объемах. Наверное, не только они, но и все другие пассажиры этого поезда поголовно обладают стройными фигурами, и только контрабанда делает их упитанными и солидными. Толстые ноги — везет джинсы. Толстый живот и отвислая грудь — кофе.

Поезд наконец-то потихоньку тронулся, попутчики стали неспешно болтать о том о сем на своем славянском наречии. В те времена ты изучала русский язык, в твоем кармане лежал «Разговорник сербско-хорватского языка», но о чем там беседовали твои спутники, ты не понимала. Теперь считается, что сербский и хорватский — языки разные, и когда кто-то произносит «сербско-хорватский язык», носители этих языков сердятся. Конечно, в этих двух языках есть и немало общего… В любом случае ты тогда была совсем темной и не могла бы сказать, разговаривали твои попутчики на сербском или хорватском. А может, один говорил на хорватском, другой — на сербском, а третий — на каком-то еще неведомом тебе языке.

Журчание непонятных слов убаюкивало, ты стала клевать носом. Ощущение было как в детстве. Взрослые о чем-то там беседуют. О чем — непонятно, да это и не имеет значения. Слова накатывают и откатываются волной, гласные и согласные превращаются в беспорядочный гул. Шум слов накладывается на четкий сердечный ритм, во тьме сна роятся беспорядочные образы. Хочется есть. Мерное постукивание колес сродни биению сердца, течение же речи постоянно меняет скорость.

Тут слышатся какие-то официальные голоса, кладя предел веселой болтовне. Ты сразу открываешь глаза. В купе стоят трое мужчин в форме с пистолетами на боку. С отсутствующим видом твои попутчики лениво поднимаются со своих мест — будто отмахиваясь от назойливой мухи. Они протягивают свои паспорта и, словно преступники, поднимают руки вверх. Мужчина в униформе вытаскивает пистолет и зажимает его в ладони, другой — начинает обыск. Он тщательно шарит по внутренним карманам. Но пакетов с кофе там уже нет. У тебя сердце проваливается в пятки. У твоих попутчиков ничего подозрительного не находят. Во время обыска на лицах у них застывает удивительно бесстрастное выражение — будто они хотели прикинуться соломенным чучелом. После обыска каждого пассажира выставляют в коридор. Настает твоя очередь. Человек в мундире смотрит в твой капиталистический паспорт и спрашивает, где твой багаж. Ты показываешь на рюкзак, он кивает. Ты тоже оказываешься в коридоре. В пустом купе люди в мундирах поднимают кресла — смотрят, нет ли чего под ними. Потом проверяют швы на обивке спинок кресел. Неужели бывают люди, которые зашивают туда контрабанду? Потом начинается осмотр багажа. Чемоданы открываются, содержимое тщательно досматривается. Открытию подлежат даже маленькие коробочки, внутренности носков тоже проверяются.

Беспокойство начинает овладевать тобой. Что скажут эти ребята, если обнаружат у тебя три кило кофе? Вы что, не знали, что ввоз кофе из Италии запрещен? Подруга как-то сказала тебе, что кофе и бананы являются символами колониализма, поскольку они куплены за гроши у обитателей третьего мира. А джинсы и кока-кола — это знак низкопоклонства перед Америкой. Так что за ввоз в Восточную Европу этих вещей тебя могут и посадить. Да, надо было раньше думать — в этой непонятной стране за такую промашку можно очутиться в тюрьме. Встать на преступный путь здесь легче, чем дошлепать до соседней улицы. Вот так, в здравом уме и трезвой памяти, становятся отпетыми злодеями. Нельзя было соблазняться идеей, что можешь оказаться полезной людям. Снова и снова ругаешь себя. Ты не тот человек, который приходит людям на помощь. Ты годна лишь на то, чтобы без всякого смысла трястись в ночном поезде и губить их. Нужно помнить об этом. Не суй свой нос куда не надо — разобьешь его в кровь.

Как следует покопавшись в вещах твоих попутчиков, мундиры покинули купе. Удивительно, но до твоего рюкзака они даже не дотронулись. Чтобы сэкономить время, они с самого начала выяснили, где твой багаж. Ощущаешь себя обманутой. Вдруг чувствуешь, что готова расхохотаться. Наверное, они считают, что представительнице капиталистической страны не возбраняется иметь при себе символ колониализма в виде кофе. А потому и обыскивать ее незачем. Таков твой личный комментарий к ситуации. Этому комментарию ты и смеешься в голос.

Попутчики в течение четверти часа сохраняли на своих лицах полную индифферентность, но теперь к одному из них вернулась улыбчивость. И тогда все оттаяли, стали подшучивать над тобой, вытащили пачки с кофе из твоего рюкзака, рассовали их по чемоданам. Потом протянули тебе два пресных печенья — наверное, хотели отблагодарить.

Ранним утром, когда поезд прибыл в Загреб, в ногах еще ощущалась тяжесть прошедшей ночи. Ты рассчитывала, что людей здесь сойдет много. Однако, пока ты стояла на платформе, поправляя воротник и озираясь, все они уже успели раствориться в холодном воздухе раннего утра. Песчаного цвета дома, там и сям запевают птички. С вокзала ты шагаешь куда глаза глядят. Рассчитываешь спросить дорогу у прохожих.

Только церковь выглядела, словно живое и теплое существо. Все остальное казалось каким-то неживым. По обе стороны дороги тянулись глухие ограды, за которые не проникал взгляд. Вскоре ограды все-таки кончились, ты увидела сад. Женщина в платке сидела на корточках, спина колесом. Руки опущены в таз. Наверное, она стирала. Женщина почувствовала чье-то присутствие, подняла голову, увидела на дороге тебя. Она не улыбнулась, не изумилась — просто покачала головой, посмотрев на тебя как на нечто, что оказалось в неположенном месте. И тут же уткнулась в свой таз. Ты подумала: раз нет никаких причин для твоего нахождения здесь, то и тебя самой здесь тоже нет. Ноги, еще не отошедшие ото сна, стали немного легче.

Вдруг вспомнилось — как будто это было давным-давно — странное ночное ощущение от своих ног. Будто сверху до щиколотки — твое собственное тело, а ступни — в тесных туфлях — чужие, словно их приставили. Неужели это твои ступни, твои пальцы? Они занемели и ничего не чувствуют. Не отрубайте их, пожалуйста! Видишь топор и бородатого дровосека. Кричишь от ужаса. Брось топор! Тут ты и проснулась. В вагоне откуда-то поддувает, сквознячок прошелся по ногам, они озябли. Напрягаешь лодыжки, как напрягают глаза, и будто бы даже видишь этот сквозняк. Словно научилась видеть ногами. Подтягиваешь колени к животу, сворачиваешься клубком прямо на сиденье. С самого твоего балетного детства тебе приходилось делать упражнения на растяжку, и потому твое тело стало необычайно гибким, так что иногда людям от этого даже становилось неприятно.

Ты миновала часть улицы без глухих оград, остановилась, вернулась назад, чтобы спросить дорогу у женщины с тазиком, но тут тебя одолела нерешительность. И не в том дело, что мы не понимаем друг друга. Нет, причина беспокойства была в другом. Тебе почудилось: невозможно будет доказать этой женщине, что вы с ней находитесь в одной и той же точке пространства. Тебя просто не было на ее сетчатке.

Дорога, мощенная камнем, была довольно неровная, из-за чего ты спотыкалась и один раз чуть не упала. Поэтому ты решила смотреть под ноги. В какой-то момент ты вдруг поняла, что шаркаешь. Когда это ты приобрела такую походку? Ты цеплялась за камни не из-за неровностей дороги, а из-за того, что недостаточно отрывала подошвы от земли.

Сегодня ты уже успела один раз почувствовать неуверенность в ногах. Еще утром, когда спускалась из вагона на платформу по крутой лесенке, тебе стало не по себе и пришлось, словно старухе, схватиться за поручень. Между вагоном и платформой было меньше метра, в лесенке — три ступени, но ноги прямо свело от ужаса, будто тебе предстояло спуститься по пожарной лестнице с десятого этажа. Прежде чем ступить на платформу, ты ощупывала ее носками, словно внизу была болотная топь, вода или раскаленные камни. Пока сильные руки поезда несли тебя сквозь ночь, ты успела позабыть о грязи земли. И вот теперь с этим ощущением чистоты ты будто впервые спускалась на землю — а твои ноги стали прозрачно-белыми, словно от водянки.

Дорогу перебежала черная кошка. Она не смотрела на тебя, но точно вычислила твою скорость и двигалась так, чтобы не слишком приблизиться. Навстречу шел мужчина лет сорока с лишним, в потертом пиджачке. Ты хотела было окликнуть его, но он появился так внезапно, что ты растерялась и отвела глаза.

Вдалеке послышался шум — похоже, там был рынок. Ты пошла на этот звук. Каменная мостовая сменилась грунтовой дорогой. Никакой уверенности в том, что ты приближаешься к центру города, не было.

Во время своих блужданий ты набрела на парк. За шеренгами деревьев высился холм, окна выстроившихся там домов смотрели свысока глазами-окнами без глазниц. Дома казались слишком высокими для своих трех или четырех этажей, повидавшие виды серые стены своей мрачностью наводили на мысль о грозящем ливне. Впрочем, небо было голубым.

Дорога уходила вверх. Улицы были полны людей. Увидев столько людей сразу, ты забыла, что хотела спросить. Чем спрашивать дорогу, лучше узнать, куда вообще стоит пойти. Что ты хочешь увидеть в этом городе? Смотреть здесь, в общем-то, нечего. Лучше уж отправиться на ночном поезде в Белград. Провести день здесь, а ночью уехать.

Молодой и приятный мужской голос окликнул тебя со спины. Ты оглянулась. Это был юноша лет двадцати — голубая рубашка застегнута до последней пуговицы. «Вы что-нибудь ищете?» — вежливо спросил он. Причем по-русски. Ты его поняла — ведь в те времена ты учила русский язык. Но ты медлила с ответом. Не то чтобы ты не могла подобрать нужных слов. Тебе просто нечего было сказать. Ты не знала, куда хочешь пойти. Может быть, ты и хотела что-то сказать, но это «что-то» не поддавалось словесному выражению. Чем было это «вы что-нибудь ищете?» до того, как превратилось в слова? Может, это было похоже на постукивание колес ночного поезда о рельсы?

Ты не смогла придумать ничего умнее, чем выдавленная наконец из себя фраза: «Хочу посмотреть город». Юноша спросил: «Хотите, я вам покажу картинную галерею?» Ты немедленно согласилась. Никаких причин, чтобы не хотеть этого, у тебя не было. Приняв решение, ты вздохнула с облегчением. И еще подумала, что, поговорив с этим молодым человеком, ты из перекати-поля превратилась в настоящего туриста.

Место, куда он привел тебя, походило не на картинную галерею, а на Дом культуры. При входе фломастером было выведено нечто вроде: «Выставка картин молодежной секции коммунистической партии». Молодой человек не отходил от тебя и, внимательно следя за твоим взглядом, последовательно рассказывал о каждой картине. Слова слетали с его губ со страшной скоростью — словно шарики в пачинко [1].

Ты плохо понимала его. Картины тоже как-то не запоминались. Чего не скажешь о лице юноши. Кожа — словно взбитые сливки, губы — словно нарезка из лосося. Можно так выразиться или нет, но каждый его волосок свидетельствовал в пользу того, что он — замечательный человек. Однако даже совершенно замечательный человек, наверное, может поступить дурно. Эта неуместная мысль пришла тебе в голову впервые в жизни. Разве можно полностью исключить вероятность того, что замечательный человек заведет тебя в безлюдный проулок, повалит на землю, ограбит, убежит? Как можно быть уверенной, что он этого не сделает? Разве обстоятельства не могут заставить человека пойти на это?

Когда мы осмотрели все картины, молодой человек пожелал мне благополучного путешествия и добавил: если будут проблемы, звоните. Написал карандашом номер своего телефона на обрывке какой-то бумаги. Вроде бы и цифры были точно такими же, какими пользуются японцы, но они почему-то больше напоминали пиктограмму.

Намереваясь записать свой номер, молодой человек никак не мог найти бумаги. Он пошарил в кармане, но смог извлечь из него только кошелек и нечто вроде удостоверения личности. Потом достал какие-то счета, но, похоже, все они были нужны ему. Ты подумала, что возле входа на выставку наверняка обнаружатся какие-нибудь рекламные объявления или флаеры, но оказалась неправа. Тогда-то ты впервые поняла, что в этой стране едва ли обнаружишь дурацкую рекламу случайных товаров. Твой знакомый тем временем заглянул в мусорный ящик и извлек оттуда газету. Оторвав клочок, он написал на нем телефон.

Поскольку на бортике фонтана на площади сидело несколько юношей и девушек, с виду студентов, ты тоже устроилась там. Ноги гудели. Тут одна студентка подошла к тебе. «Тепло-то как!» — дружески сказала она. Ее английский был превосходен. «Я живу поблизости. Скоро будет музыкальный фестиваль, — заметила она. Потом спросила: — Наши приемники и фотоаппараты никуда не годятся, ты нас не уважаешь из-за этого?» Тебе никогда не задавали таких вопросов, и ты никак не находилась с ответом. После мучительных раздумий сказала: «А мне нравятся никудышные товары». Не знаю уж, почему ты так ответила. В любом случае это было в первый и последний раз в твоей жизни.

«Может, прогуляемся?» Ты оглянулась и снова услышала то же предложение. Это был молодой человек лет двадцати. Жует жвачку, волосы набриолинены, рубашка с открытым воротом, худой, в джинсах… В нем было что-то от хулигана. Говорил на ломаном английском, на твой русский скорчил рожу, сообщив, что ненавидит этот язык. Тогда ты решила перейти на английский. Он же сказал, что угостит тебя самыми роскошными яствами, какие только можно найти в Югославии. Мы пришли в пиццерию. Пицца оказалась пятнадцати сантиметров в диаметре, ты возила по ней ножом и придерживала алюминиевой вилкой. Возникло ощущение, что итальянское и славянское неважно сочетаются в этом блюде. Молодой человек ел молча. Покончив с пиццей, он предложил посмотреть интересное кино. Пришли. Перед зданием, похожим на музей, толпилась молодежь. Мой знакомый купил билеты. Стены в кинотеатре облупились и выглядели так, будто архитектор специально состарил их. Ты пришла в полное восхищение. Девочки, чьи лица были разрисованы будто бы цветными карандашами, сбивались группками по трое. Впрочем, некоторые из них тоже глазели на тебя.

Вошли в зал, уселись, тут же начался фильм. Это был гонконгский боевик. Я таких раньше никогда не видела. Славяне и Гонконг как-то слабо сочетались в моей голове.

Когда вы с молодым человеком без лишних церемоний сказали друг другу «Пока!», уже наступил вечер. Он не попросил твоего адреса. Наверное, потому, что писать письма ему было бы лень. Он вообще не был похож на человека, который в состоянии написать письмо.

Ночной поезд подошел к платформе задолго до отправления. В те времена спальный вагон был обычно тебе не по карману. Ты уселась на жесткое кресло, собираясь протрястись всю ночь в компании с крепкими тетками — обладательницами здоровенных сумок. В вагоне нашлось свободное купе, ты зашла в него, раскрыла книжку. Тут в коридоре стало заметно оживленнее. На платформе тоже прибавилось народу, а тем временем железо внизу уже начало свою горячую работу. Эти звуки веселыми не назовешь — какое-то натужное скрипение. Тебе не казалось, что поезд радуется своему бегу. Интересно, что он станет делать, если приказать: стоп, оставайся на месте?

Поезд медленно набирал ход, но в коридоре никак не могли угомониться — люди все еще не определились с местами. Некий мужчина — черты его лица свидетельствовали о пороке — открыл дверь твоего купе. Он посмотрел на тебя и изобразил любезную улыбку, но, как только она сошла, от него повеяло злодейством. Под левым глазом у него красовалась здоровенная рана. Наложенные на нее три шва были свежими. Ты сидела возле окна, мужчина расположился напротив. Он положил возле себя небольшой полиэтиленовый пакет. Никаких других вещей у него не оказалось. С самого начала ты сидела нога на ногу — теперь подобрала ноги, чтобы не мешать ему. Мужчина снова ухмыльнулся, оценил взглядом твои часы, джинсы, туфли, спросил вдруг: «Доллары есть?» Он говорил не по-русски, но ты точно знаешь, что это было одно из славянских наречий. Ты попыталась сделать вид, что не понимаешь вопроса, но было уже поздно — с твоих губ сорвалась ложь: долларов нет. Но он-то уже сообразил, что ты приехала из страны, где доллары есть. На запястье у него была наколка. Возможно, он сделал ее себе сам — уж слишком по-детски неумелым вышел якорь. Волосатые пальцы. Рубашка с открытым воротом, из которого торчит шерсть. Зато волосы на голове — жидкие. Он открыл свой пакет — в нос ударило чесноком. Мужчина достал завернутую в бумагу куриную ногу и протянул ее тебе. Сказал: на, ешь! Ты отказалась. Тогда он стал есть сам. Ел он очень деликатно и совершенно беззвучно. Закончив, открыл окно и выкинул косточки. Потом вытащил из пакета бутыль с водкой, протянул тебе. Ты отказалась, продолжая притворяться, что читаешь книжку. Мужчина запрокинул голову, заглотнул — половины как не бывало.

Тут пришел проводник вместе с мужчинами в форме. Ты протянула им билет и паспорт. Они же стали передавать друг другу твой паспорт, смеялись по-детски, обменивались шуточками. Однако твой попутчик предъявил только билет. Один из проверяющих стал задавать ему вопросы. Его интонация была начальственной, жесткой. После окончания допроса проводник и его сопровождающие покинули купе.

Мужчина перевел дух и сказал: «А у меня нет паспорта». Ты не знала, что ответить. Не дожидаясь тебя, мужчина изобразил удар ножом и добавил: «Вот так вот. Потому и паспорта у меня нет». Ты пребывала в сомнениях. Кто-то угрожал ему ножом и отнял паспорт? Или же он сам зарезал кого-то и именно потому полиция отобрала у него паспорт? Попутчик сделал добрый глоток и опустошил бутыль. Потом снова попытался состроить добродушную улыбку, но она вышла у него зловещей.

Уткнувшись в книгу, ты продолжала размышлять. Даже если он и отпетый злодей, не исключена возможность, что он не сделает тебе ничего плохого. А может, и наоборот, сделает тебе что-нибудь хорошее. В таком случае лично для тебя он окажется добродетелем.

Все это стало надоедать, потянуло в сон. Во время путешествий у тебя сложился такой подход: как только окружающий мир становится в тягость, ты засыпаешь. Едва задремав, ты вдруг ощутила на себе какую-то тяжесть. В некотором недоумении приоткрыла глаза: мужчина укрывал тебя своим пальто, беспокоясь о том, чтобы ты не замерзла.

Ты видела сон. Множество пустых прозрачных бутылок выстроилось на рельсах. Они что — отмеряют расстояние, пройденное поездом? Или их выставили здесь для того, чтобы поезд разнес их вдребезги?

Когда ты проснулась, за окном было уже светло. Крепко же ты спала. Твой спутник еще находился в постели. На полу валялся десяток шкаликов из-под водки. Пахло отвратительно. Мужчина продрал глаза и, ни слова не говоря, сердито потащился в туалет. Ты было обрадовалась тому, что он больше не станет приставать с разговорами, но по возвращении к его лицу уже прилипла дружеская улыбочка. Он сказал: «Через десять минут будем в Белграде, хочу угостить тебя кофе». Тебе же хотелось только одного: поскорее сбежать от этого ночного смрада. Но пришлось согласиться.

На станции нас встречали толпы людей, одетых в меховые шубы и оттого похожих на зверей. Табачный дым мешался с чесночной вонью, лязгало железо, скрежетало стекло, крики железнодорожников и продавцов сливались в неясный гул. Духота и смрад. Ночью ничего плохого не случилось. Интересно, на что способен этот человек при свете дня? Он не отпускал тебя ни на шаг — боялся, что ты исчезнешь. Зашли в вокзальное кафе. Потолки были высокими. Официантка принесла тебе кофе, а ему — водки. Некоторые посетители тоже заказывали водку. Потом подошел замотанный шарфом худой мужчина и заговорил с твоим спутником. Тот вытащил из кармана три пары наручных часов, дохляк расплатился с ним несколькими ассигнациями. Ушел не попрощавшись. Кофе был горьким, но без аромата.

«Ты знаешь, где остановиться?» — спросил мужчина. Ты честно отвечала, что договорилась о ночлеге в студенческой гостинице. «Там паршиво, будешь ночевать у меня», — сказал он. При этом его лицо скривилось — даже на носу обозначились складки. Икнул. Ты соврала, что должна встретиться в гостинице с подругой. Мужчина отвел глаза. Тут ты увидела, что его «рана» под глазом отделилась от кожи и болтается в воздухе. Это была фальшивая рана, закрепленная прозрачным клеем. Ты торопливо дохлебала свою чашку, сказала ему «спасибо» и собралась уходить. Мужчина схватил тебя за руку, сказал с угрозой: «А сейчас мы в ресторан пойдем!» При этом его указательный палец сложился в какой-то странный крючок. Ты совершенно не понимала, что он имел в виду конкретно, но жест явно был рассчитан на угрозу. «Нет, мне пора», — сказала ты громко по-русски. Люди посматривали на тебя с удивлением. Мужчина испугался. «Не говори так громко», — прошептал он. Ты попыталась освободиться от его хватки. «Подожди!» — сказал он. «Мне пора!» — проговорила ты еще громче. Вокруг стали собираться люди. Тогда мужчина состроил любезную — словно какой-нибудь политик — рожу: «Спасибо за все, до свидания!» Люди с нескрываемым интересом наблюдали за нами. Ты двинулась к выходу с вокзала. Сначала медленно. Скрывшись за киоском, направилась к стоянке такси и тут уже припустила со всех ног.

Луна казалась выщербленной от лязганья металла, вокзал утопал в черном пространстве вселенной. Где здесь верх? Где здесь восток? Ты приближалась к поезду, словно идя по бревну с шестом. Ты увидела женщину — она шла, навьюченная, как ослица. Ты увидела мужчину — он бежал, волоча за собой ребенка. Парочка мужчин. Старик со скрюченной спиной. Молодой человек — его лицо блестело, словно у актера. Мальчишки со щетками для чистки обуви, рассевшиеся возле дороги, словно изваяния бодхисатвы Дзидзо. Поглощаемые сумерками лампочки лоточников. Словно тушь расплывается по мокрой бумаге.

Ты благодарила эти сумерки, скрывшие фирменные знаки твоих кроссовок и рюкзака. Они были вовсе не шикарными, но дело происходило в восьмидесятых годах — в тебе признавали иностранку уже только потому, что у тебя были вещи, сделанные в капиталистической стране. Изо всех сил ты старалась избежать любопытных глаз, стать такой же, как все. Не только ты одна была озабочена поисками своего поезда. Другие тоже рыскали глазами, бегали с места на место. Перед тобой стоял поезд, но ты не знала, садиться в него или нет. Достала из кармана билет — тонюсенькую и просвечивающуюся на свету бумажку. Номер поезда напечатан расплывающейся краской. И это что — железнодорожный билет? А если это не билет, тогда… Сомнения одолевают тебя. Если это не билет и тебя обманули, тогда придется снова платить деньги и покупать другой. Кто-то сказал, что лучше школы нет, как самой обмануться. Нет, это идиотизм. Тебе такой жизненный опыт не по душе. Если лекарство горькое, это вовсе не означает, что ты непременно выздоровеешь. Если ты захотела купить себе сладкий фрукт, впилась в него зубами, а во рту вдруг становится кисло, ты просто выплюнешь этот кусок. И ничему не научишься. Ведь наверняка есть такие артисты, что всегда вкушают только сладости и имеют приличную работу. Если таковых еще не существовало в природе, ты станешь первой.

Приближаешься к огромному черному составу, изрыгающему клубы пара. Пытаешься найти, где обозначен номер поезда. На столь темной станции ты находишься впервые в жизни. Подходишь поближе к тому месту, где на вагоне может быть указан номер, но вместо номера обнаруживаешь обыкновенную грязь. На нижней части вагона действительно написаны какие-то похожие на шифр цифры, но они имеют отношение исключительно к техническому персоналу.

Останавливаешься, озираешься. Решаешь спросить у кого-нибудь. Видишь женщину в форме — она должна быть в курсе дела. Тычешь пальцем в состав: «Пекин?» Она только отмахивается. При этом обращается с тобой вполне бесцеремонно — как с собственной дочерью. И произносит нечто вроде этого: «Чего ты мелешь? И говоришь не по-нашему, я тебя не понимаю. Не видишь, что я занята? Не путайся под ногами». Вот является еще одна тетка в форме. Впрочем, форма у этих двух железнодорожниц разная. Ты думаешь про себя: неужели у них нет единой формы для всех служащих? Пока рассуждаешь, задать вопрос уже некому.

Сумерки становятся все плотнее. Тут кто-то прикасается к твоей спине. Такое странное ощущение — будто кто-то засунул палец между позвонками. Стремительно поворачиваешься и видишь давешнего студента с красивыми бровями.

Вчера в Сиане он окликнул тебя на улице. Сказал, что владеет семью языками. Объяснил: мол, для того, чтобы купить билет на ночной поезд, нужно отстоять очередь. Предложил: ты займись осмотром достопримечательностей, а билет я тебе сам куплю. Ты отдала ему деньги, договорились встретиться вечером в холле гостиницы. На том и расстались. Уже после того, как ты села в автобус на Бинматун, пришло беспокойство. Ведь ты отдала большие деньги человеку, даже не спросив его имени. А что делать, если он не придет? Обратиться в полицию? Тебя там просто засмеют. Даже у себя дома ты не стала бы давать деньги незнакомому человеку и просить его о чем-нибудь. Так почему же ты здесь так поступила? На эти деньги можно жить неделю. Ради них этот студент может пойти и на обман. Впрочем, откуда известно, что он студент? Да, он владеет иностранными языками, но разве не подозрительно, что он владеет ими так здорово? Разве человек, который намеревается вести достойную жизнь, станет учить семь языков? Стоит только начать сомневаться, и черт знает какие мысли полезут в голову. Красивые брови студента тоже теперь казались тебе подозрительными. Они были такими густыми, что напоминали гусеницу. Они были блестящими, но, возможно, он навел на них глянец собственными слюнями? Тонкие пальцы, нежная шея, мягкий голос, чуть хрипловатый смех… Нет, он не был похож на злодея. Но все мы слышали про тигра в овечьей шкуре. Разве давным-давно китайский мудрец не сказал, что среди типов красноречивых и чересчур обходительных высокоморальных людей не сыщешь?

Ты не могла успокоиться весь день. Когда осматривала статуи в Бинматуне, тебе было не по себе — все казалось, что сейчас там всплывет лицо студента. А вечером началось расстройство желудка. Ты нервничала и спустилась в холл раньше условленного времени. Студент появился вовремя. Брови у него блестели по-прежнему, он принес и билет, и сдачу. Причем сдачи оказалось намного больше, чем ты думала. Ты потупила глаза — стало стыдно за свои подозрения.

И вот теперь студент пришел на вокзал, хотя никто и не просил его об этом. Значит, билет настоящий. Ты снова стала попрекать себя за то, что подумала о нем плохо. Студент явился на вокзал потому, что беспокоился, сможешь ли ты найти свой поезд. Он указал на черный вагон и кивнул. Ты села в поезд. Из окна увидела, как студент машет рукой. Его лица не было видно в темноте.

По тому, как дешево стоил билет, ты никак не ожидала, что окажешься в таком шикарном спальном вагоне. Это был высший класс в стране без классов. Ты была одна в купе с белейшими простынями, пахнувшими снегом. Ты улеглась на нижнюю полку и стала читать роман. И не то чтобы уж так хотелось читать — ты использовала книжку в качестве щита, защищавшего твое лицо. Будет неприятно, если кто-то зайдет в купе и увидит, что ты здесь валяешься. С книжкой ты будешь выглядеть поприличнее.

Скрежет металла о металл, шипение вырывающегося наружу пара, стук колес, рассерженные голоса. Ты бросила взгляд на часы — начало третьего. В дверях показался высокий тучный мужчина. Поздоровался. Коммерсант. Бывал и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Осаке, хвастливо рассказывал он на английском.

— А вам куда?

— В Пекин.

— Значит, предстоит пересадка.

Какая еще пересадка? Студент меня ни о какой пересадке не предупреждал. Кто из них прав? Разговаривать больше не хотелось, ты вежливо кивнула и спрятала глаза в книгу.

— А в каком отеле вы намереваетесь остановиться в Пекине? — важно спросил попутчик.

— Не знаю, — бросила ты.

Ты лежала, а он стоял, загораживая собою дверной проход. Ты чувствовала себя неловко, но вставать с постели не хотелось. От неудовольствия попутчик зашмыгал носом, предложил выпить. Ты отвечала, что больна и пить не станешь. Вообще-то ты хотела соврать что-нибудь про болезнь, но потом вспомнила, что у тебя и вправду понос. Настроение испортилось. Бегать ночью в туалет — сомнительное удовольствие. Довольно неприятно, когда ты идешь по коридору, а на тебя надвигается чья-то тень, лишенная лица. Или когда ты сидишь на толчке, а снаружи кто-то пытается ворваться в туалет. Коммерсант остался недоволен твоей нелюбезностью и отправился в вагон-ресторан.

Через какое-то время послышались два оживленных женских голоса, то и дело перебивающих друг друга. Некая подозрительная девица фривольного вида открыла дверь и рассмеялась тебе в лицо. За ее спиной появилась еще одна, весьма похожая на нее особа. Обе были в платьях длиной выше колен. Колготки из полупрозрачного розового капрона, белая ленточка трепыхается на груди, блестящие стеклянные браслеты — словом, девочки из хороших семей, которые играют во взрослых. Смущало только то, что этим девочкам уже перевалило за двадцать. В Синане почти все женщины постоянно ходили в синей рабочей одежде, косметики никто не использовал. А эти персики разрядились в пух и прах, намазались. Кто они такие? Поскольку ты не могла определить этого, то решила считать их феями из персикового сада, которые по ошибке залетели в ночной поезд. Девицы забрались на верхние полки. На их крошечных ножках красовались какие-то тапочки персикового цвета, похожие на балетки. Багаж состоял из шитых бисером сумочек, напоминавших кукольные. С такими не путешествуют. Наверное, багаж находится при слугах. Впрочем, есть ли в бесклассовом обществе богатеи, которые имеют возможность содержать прислугу? Девицы пошептались, потом притихли. Ты снова взялась за книжку. Спать ничуть не хотелось. В ночных поездах бывает по-разному: иногда страшно хочется спать, а в другой раз за ночь и глаз не сомкнешь.

Прошло минут тридцать. Распространяя водочный запах, в купе вернулся коммерсант с бородой и усами. Стоя в дверях, он завязал разговор с персиковыми феями, лежавшими на верхних полках. На каждую его фразу, отрывисто брошенную низким голосом, они отзывались заливистым смехом. Временами в смех вклинивались какие-то реплики. Ты оторвалась на секунду от книги — в поле зрения попала мужская задница. Голос мужчины был ужасно противным — пронимал до печенок. Тебе хотелось немедленно погрузиться в сон — чтобы мир вокруг тебя испарился. Прошло немало времени, прежде чем мужчина наконец закрыл за собой дверь и исчез. Похоже, что его место было в другом купе. Ты вздохнула с облегчением. Пришел проводник, проверил билеты, потушил свет. Персиковые феи продолжали шептаться, но в какой-то момент перестук колес поглотил и их голоса, вагон продолжал дребезжать, а ты погрузилась в счастливый сон.

Вдруг сквозь стук колес послышалось сопение коммерсанта. Это было похоже на то, как если бы один-единственный певец во всем хоре выбился из ритма. И дирижер сказал бы ему: «Прекрати петь! У тебя совсем нет слуха — замолчи!» Но он бы не только не замолчал, но, наоборот, прибавил в голосе. Ты наблюдала все это во сне, но теперь уши твои не выдержали, глаза открылись. В абсолютной темноте скрипела и скрипела верхняя полка у тебя над головой. Сквозь этот скрип сочился голос женщины, сочился голос мужчины. Потом раздался вскрик, и над твоей головой пронеслась огромная черная тень. Под тяжестью приземлившегося тела задрожала верхняя полка напротив. Теперь оттуда сочился голос женщины, сочился голос мужчины. Скрип был таким натужным, что ты опасалась, как бы полка не рухнула. Наконец-то до тебя дошло: развлекаясь с двумя персиками, коммерсант перепрыгивает с полки на полку. И в таком случае получается, что одеяние девушек из приличных семей, одеяние, которое ты приняла за девичий каприз, на самом деле является здесь униформой для проституток.

Ты была готова закричать от досады: тебе придется целую ночь провести взаперти, в этом забитом наглухо ящике, вместе с коммерсантом и его девками. Может, спеть им в полный голос детскую песенку? Если в эту ночь и впрямь каждому позволено сходить с ума, то проиграет тот, кому нечего представить в качестве доказательства своего безумия. С болью думаешь, что тебе-то представить и нечего. Три месяца назад ты научилась играть на саксофоне, до этого участвовала в школе в театральных представлениях, занималась современными танцами. Но ничто из этого не является весомым доказательством твоего безумия.

Мужчина совсем запыхался, и все же его рука снова потянулась в сторону противоположной полки. Наверное, он еще раз собирается перепрыгнуть туда, подумала ты, затаив дыхание. Но тут он издал сдавленный крик, дернулся и полетел вниз. Грохот был ужасен, и в тот момент, когда черный силуэт заслонил взор, ты крепко зажмурила глаза. Открыв их, ты услышала вопли мужчины, распластавшегося на полу. Потом он затих. Девицы о чем-то оживленно говорили там, наверху. Потом свесились вниз две худые ножки в балетках. Ты прикинулась спящей. Чуть приоткрыв глаза, увидела, как женщина достала из кармана мужского пиджака бумажник и переложила его в свою сумку. Еще одна пара ножек скользнула вниз. Совершенно бесшумно женщины покинули купе.

Мужчина лежал на полу между полками, словно куль с песком, и не подавал признаков жизни. Может, позвоночник сломал? Если немедленно не вызвать врача, будет поздно. Может, проводнику сказать? Или полицию вызвать? Коммерсант пойдет к врачу или его арестуют? А сама ты предстанешь в качестве свидетеля? Что будет, когда мужчина расскажет о своих феях? Таинственный поезд продолжал свой путь. Если фей арестуют, их, возможно, приговорят к смертной казни. Диковато, конечно, но тебе кто-то рассказывал, что наказания в этой стране очень суровы. Поезд мотало из стороны в сторону, ты никак не могла прийти хоть к какому-нибудь решению. И решила пойти на поводу у собственного настроения. Жаль, если фей арестуют, мужчины же, который валялся на полу со сломанным позвоночником, не было жалко ни капельки. Вспомнилось: каждому воздастся по делам его. Пусть так и валяется. Решив не утруждать себя, ты отвернулась к стенке и закрыла глаза. Пусть и с опозданием, но утром проводник обнаружит коммерсанта. К этому времени фей будет уже не поймать. Бороться со сном не было сил. И ты решила заснуть, оставив все как есть.

Когда ты в полном одиночестве разгуливала по заснеженным и обледеневшим московским улицам, тебя окликнул мужчина лет тридцати — рубашка с открытым воротом в зеленых узорах, обтрепанные брючины джинсов. Дело было еще до перестройки.

— По-английски говоришь?

— Самую малость.

Голос незнакомца был закутан в белоснежный пар его дыхания, отчего делался неразборчивым. «Наверное, американец», — пронеслось у тебя в голове.

— А на латинице писать можешь? — спросил он.

Ты удивленно наклонила голову — что за глупый вопрос! Впрочем, среди русских, возможно, есть люди, которые знают только кириллицу. Кроме того, здесь много выходцев из Средней Азии, так что владение «европейской грамотой», возможно, большая редкость. Пальцем в перчатке ты стала чертить в воздухе: эй, би, си, ди… Мужчина пришел в возбуждение, закивал: «Видишь ли, у меня к тебе просьба будет. Перепиши-ка вот это на открытку. Самому-то мне писать нельзя». Он сунул тебе открытку с видом Кремля и обрывок бумажки. Печатными буквами на ней было выведено по-английски: «Мэри! Джо завел себе новую любовницу. Они сейчас в гостинице „Интурист“ в Москве. Поэтому встреча в парижской гостинице отменяется. Я хочу, чтобы ты приехала сюда. Надо поговорить. Джо попросил меня передать тебе это. Майк».

Ты подумала, что это какая-то запутанная история, но все-таки переписала текст на открытку, положив под нее свою туристическую карту Москвы. Руки закоченели, так что строчки расползлись, несмотря на все старания. В качестве адреса была обозначена гостиница во французском городке, название которого ты слышала впервые.

Вернувшись в гостиницу, ты отправилась в ресторан, изукрашенный с пышностью «Дворца дракона»[2]. Передо тобой была возведена сцена, как будто предназначавшаяся для концерта детской самодеятельности. Музыканты, одетые в цветастые клетчатые рубашки и синтетические панталоны, исполняли «Калинку» в стиле поп. Их электрогитары и барабаны сияли, голоса были приторными, но на лицах музыкантов застыла суровая маска дровосеков. Ты помешивала ложкой суп, поверхность которого превратилась в сгусток янтарного жира, достала со дна тарелки синюшную картофелину. Ты бросила в тарелку твердокаменный сухарик, он мгновенно напитался жидкостью и растаял во рту.

В осмотрах столичных и подмосковных достопримечательностей прошла неделя. Назавтра ты отправлялась в бесконечное путешествие по Транссибирской магистрали.

Ты забралась в постель, но не смогла заснуть даже через пару часов. Какие-то бесконечные стены злобно обступали со всех четырех сторон. Ты ворочалась с боку на бок в необъятной постели и вдруг вспомнила про открытку, стала думать про незнакомую тебе женщину Мэри. Тот мужчина должен был передать ей известие от Джо, что между ними все кончено. Почему следовало написать это чужой рукой? Если посмотреть из твоего окна, взгляд упирался в серую стену соседнего здания. И больше ничего. Окон там не было. Это что, тюрьма? Настоящее беспокойство стало потихоньку овладевать тобой. Может, ты стала соучастницей какого-то преступления? Может, когда Мэри остановится в московской гостинице, она падет жертвой взрыва, устроенного якобы террористами? Все скажут: да, вот какая доля ей досталась… И только потом станет известно, что террористы здесь ни при чем. Просто все было так подстроено, чтобы убить Мэри. Предположим, что открытку все-таки обнаружат. Выяснят, что ни Джо, ни Майк не писали ее. И тогда подумают, что взрыв спланирован и устроен тем человеком, который написал открытку. А кто ее написал? Ты ее написала. Сна как не бывало. И зачем ты согласилась выполнить эту просьбу? Люди на улице просили тебя: продай наушники, продай фотоаппарат, но ты отказывала им и согласилась только на то, чтобы отдать задаром свой почерк!

На следующий день ты поболталась по городу, вечером вернулась в гостиницу и забрала вещи, чтобы отправиться на вокзал. Замотавшись до ушей шарфом, надвинув на лоб меховую шапку и поддев под длинную куртку два свитера, ты вышла на улицу. На вокзале некий мужчина в форме подошел к тебе: «Вот этот поезд — ваш» — и указал пальцем на груду железа. Из нее поднимались клубы белого пара. Откуда бы ему знать, что это твой поезд? Может, у тебя на лбу написано, что ты иностранка?

Свет из окон поезда упирался в занавески и делался тусклым. Ты не замерзла, но из-за концентрации углекислого газа дышалось все равно с трудом. Черный дым от сгоревшего топлива, словно тля, пожирал небо, вызывая кашель, выжимая слезу. От одного вида превратившихся в ледяные стены заиндевевших окон в коридоре вагона становилось зябко. Ты вошла в купе ссутулившись. За тобой проследовала сильно нарумяненная русская красавица лет эдак пятидесяти. Ты стала пристально рассматривать ее красные щеки: сквозь тонкую кожу и трещинки в гриме там и сям пробивался бесцветный пушок. Ее алые губы наградили тебя улыбкой, под свою собственную певучую воркотню она засунула чемодан под лавку.

Через какое-то время из коридора послышались голоса: мужчина и женщина спорили по-английски. Ты не слышала как следует, о чем они говорили. «Понимаешь, Мэри…» — это все, что ты разобрала. Они остановились перед купе, мужчина произнес: «Здесь». Ты взглянула на него снизу вверх и прямо онемела. Но мужчина тоже остолбенел, сглотнул и, когда его дама отвернулась, прижал палец к губам — молчи, мол. Поскольку рюкзак женщины никак не желал умещаться в багажном отделении под лавкой, она стала раздраженно понукать мужчину: «Что делать-то? Да придумай ты что-нибудь, Кен!»

Что-что? Так его зовут не Джо и не Майк! Ты разволновалась, но виду не подала, просто смотрела в окно. Раньше ты думала, что открытку ты написала для Майка, друга Джо, а теперь выходит, что это не так. Его зовут Кен — уже третье мужское имя в этой истории. В таком случае Джо и не думал расставаться с Мэри, а сейчас он, возможно, дожидается ее в Париже. Тут ты рассердилась не на шутку и гневно посмотрела на дверь, за которой они исчезли, выйдя по своим делам.

Поезд тронулся. За окном мелькали деревянные дома, окрашенные в пастельные тона.

Кора берез казалась белой — сама по себе, без всякого отношения к занесшему деревья снегу. Солнце клонилось к закату. Едва начало смеркаться, как оно словно провалилось — в один миг стало по-настоящему темно. На ночном небе выскочили — словно прыщи — свежие звезды. Земля — во мгле.

Собравшись подкрепиться, ты вышла в коридор и столкнулась лицом к лицу с Кеном и Мэри, возвращавшимися из ресторана. Проходя мимо, Кен подмигнул. Ты отвела глаза. Он сделал тебя соучастницей заговора помимо твоей воли. Разумеется, нынешняя ситуация была намного лучше сообщения в новостях о том, что Мэри погибла при взрыве, но все же… Двери почти во всех купе были затворены, окошечки на дверях были занавешены изнутри. Двое или трое худых мужчин в синих тренировочных костюмах глазели в коридорные окна и курили вонючие сигареты.

Ресторан был уже закрыт. Мужчина, который наводил там порядок, исполнился сочувствия и милостиво угостил тебя холодным пирожком.

Спала ты спокойно, но неглубоко, проснулась сразу после того, как почувствовала, как край небосклона стал окрашиваться киноварью. Чуть-чуть сдвинула занавеску: силуэты деревьев на фоне заалевшей линии горизонта. На нижней полке напротив уже расположилась за чаем русская красавица. Кен и Мэри, похоже, еще безмятежно почивали на своих верхних полках. Ты немедленно встала с постели и направилась в туалет. Трубы, крышка унитаза и зеркало шумно подрагивали вместе со всем поездом. Посмотрелась в зеркало — на тебя глянуло черное лицо, только вокруг глаз кожа выглядела побелее. На лицо осела сажа из вагонной печки, которую топили углем. Воздух был тяжелым от жары.

Завиднелись дома, поезд остановился. Крошечная станция. Женщины в платках торопливо бегали по платформе. Они продавали нечто, разлитое по бутылкам. Ты поспешила в купе, накинула куртку, выскочила на платформу. Не вздохнуть — будто в носу сорняки разрослись. Уши пощипывает от холода. Ты озиралась и моргала не останавливаясь. Вот это и есть Сибирь? Не земля, а ледяное стекло, края — нет, пальцы — отваливаются, уши — отклеиваются, от холода аж язык втягиваешь да хвост поджимаешь, мчишься обратно в вагон.

Кен и Мэри уже встали — сидели друг против друга и попивали чай. Тебе стало неприятно — будто застала в своей квартире любовную парочку, забредшую сюда прямо с улицы. Но куда ты от них денешься? Идти-то некуда, а потому ты села рядом с Мэри и невинно спросила: «А ведь вас зовут Мэри, не так ли?» Та прямо подпрыгнула от радости: «А откуда вы знаете?»

Кен задергался, заерзал, перекинул ногу на ногу, кашлянул. Не прогоняя улыбки с губ, с чувством собственного достоинства ты сказала: «Я вчера слышала, как вы разговаривали в коридоре». Не находивший себе места Кен произнес: «Меня зовут Кен». Тебе пришлось сделать над собой усилие, чтобы не сказать: «Я точно знаю, что раньше тебя звали Майком». Вообще-то ты должна была злобно выдать его секреты: «Разве тебя не Майком звать? Раз ты не Майк, то тогда ты Джо. Ты ведь не забыл про ту открыточку?» Но скандал не вызывал в тебе энтузиазма. Так что вместо этого ты стала поигрывать перочинным ножичком, желая без всяких происшествий закончить путешествие.

А сколько там ночей осталось до Иркутска? Две? Или три? Ты погрузилась в огромность времени, которое раскинулось перед тобой, забросила подсчеты и вычисления. Надо просто просолиться насквозь и двигаться дальше и дальше. Ты достала из рюкзака книжку и стала читать, перебирая слово за словом. Потому что, если читать с жадностью, книга закончится быстро. И на что тогда тебе употребить свои глаза? Мэри и Кен время от времени обменивались репликами — словно бурчали. Их слова казались продуктом трения колес о рельсы. Это же трение и засасывало их обратно. Тебе вовсе не хотелось знать, о чем они говорят, но — вот беда — уши сами собой поворачивались в их сторону. Судя по всему, Мэри намеревалась поехать к своей тетке в Австралию и поучиться там рисованию. А тетка была художницей. Кен же дурил ей голову: «Художников в твоей Австралии — пруд пруди. Там все себя художниками воображают — стоит только научиться малевать чуть лучше коалы». Мэри против ожидания не вышла из себя. «Ты всех под одну гребенку не стриги. У тетки — настоящий талант. В Австралии красиво, и люди там сердечные. Нет, я хочу поехать туда на несколько лет и поучиться живописи». Кен ответил: «А жить-то на что будешь? Картинами на мясо не заработаешь!»

— Да хоть в кафе работать стану.

— Ты что, собираешься до смерти там горбатиться? Может, за хозяина кафе выскочить хочешь? — злобно спросил Кен. Мэри надула было щеки для решительного ответа, но потом предпочла воспринять это как шутку и смолчала.

— Учти, тебе поторопиться надо. Хозяева только молоденьких любят, а ты уже не девочка. Говорят же ведь, что девичья прелесть убежит от тебя, хоть ты ей ноги отрежь.

При этих словах Мэри сделалась по-настоящему серьезной: «Я замуж не собираюсь».

— А вот такое высказывание позволительно делать только немногим гениям.

— Вот оно что! Значит, ты полагаешь, что я к таковым не отношусь?

Тошно была слушать все это; ты вышла из купе. Но ведь ты пребывала в заключении — идти некуда. За окном простиралась бескрайняя Сибирь, но коридор был так узок — вдвоем едва разойтись. Ты столкнулась с мужчиной в тренировочных брюках. «Рыбу любишь?» — спросил он. Ты отвечала: «Да, очень». Он засмеялся и поманил рукой.

Мужчина назвался Сашей, возле окна в его купе были развешаны сушеные рыбки сантиметров по тридцать длиной. Ты села на указанное тебе место. На верхней полке лежала какая-то толстая тетка, завернувшаяся в одеяло, из-под которого выглядывали только изучавшие тебя глаза. Саша достал из кармана ножик, нарезал твердую рыбу тонкими ломтиками, предложил тебе. Потом протянул мелко нарезанный лук на куске черного хлеба. Ты не знала, в какой комбинации следует все это употреблять, а потому стала есть все по отдельности. Рыба показалась сначала твердой, как резина, но по мере разжевывания во рту распространялся вкус моря. Тебе пришло в голову, что отсюда до любого моря очень далеко. Говорят, что здесь есть люди, которые никогда не видели моря. Из-под лавки Саша вытащил бутылку водки, налил себе, одним духом выпил. Стакан запотел. Он стал наливать второй стакан, но промахнулся с количеством, чуть-чуть пролил. Вот так вот: алчность не знает меры, льет через край. Саша предложил выпить и тебе. Твои отговорки на него не действовали, и тебе пришлось вытянуть стаканчик мелкими глоточками. За окном простиралась Сибирь. Она была огромна: прижавшись к окну лбом, можно было видеть только ее жалкую часть. В белом растворе из снега и неба застыл черный цвет деревьев. Только два цвета, что-то нереальное. Саша не предпринимал особых усилий для того, чтобы завязать разговор, — предлагая время от времени рыбу, он опрокидывал стаканчик. Выглядел он при этом чрезвычайно довольным.

Глаза наливались внутренним жаром. Становилось все жарче и жарче, а поезд начинало раскачивать все чувствительнее. При этом у тебя не было ощущения, что тебя сейчас выкинет из вагона, — наоборот, ты будто находилась внутри пинаемого мяча. Наверное, ты опьянела, почувствовала, что готова открыть душу первому встречному. И что бы ты ему ни сказала, он будет любить тебя. «Спасибо, было очень приятно, до свидания». Ты поднялась со своего места и вернулась, пошатываясь, в собственное купе.

Кен и Мэри по-прежнему сидели друг против друга. С сегодняшнего утра Мэри на вид прибавила лет пять. Ты еще подумала, что во время своих ссор любовники, наверное, старятся. Кровь прилила к голове, лицо налилось тяжестью. Кен увидел твое красное лицо и спросил несколько робко: «Все в порядке? Сейчас полотенце намочу». С этими словами он побежал в туалет. Беспокоится о тебе. А у тебя между тем было прекрасное настроение. Посмотрев грозным взором через плечо на казавшуюся столь далекой Мэри, ты сказала: «На самом деле я шаманка». Ее лицо исказилось. Ты же продолжала, как ни в чем не бывало: «Я — сибирская шаманка. Мне все известно. Я знаю, что у Джо появилась новая любовница, а ты осталась одна и сейчас ты ищешь свой путь». Зрачки Мэри расширились. «Езжай к своей тетке и учись рисовать. Твоя судьба — дело твоих рук. Что бы ни твердил тебе Кен — не слушай его. Говорят, что молния лишает жизни, а любовь — присутствия духа. Будь осторожна», — произнесла ты, и в этот момент вошел Кен с мокрым полотенцем. Ты легла, положив его себе на лоб. Словно желая оставить тебе побольше места, Мэри выскочила из купе. Кен сочувственно разглядывал тебя. Его, наверное, волновало не твое здоровье — он беспокоился о том, не сболтнула ли ты спьяну лишнего. В этот момент тебе стало так весело, ты засмеялась в голос. Кен склонился к моему уху и прошептал: «Ты меня слышишь? Не стоит рассказывать Мэри про открытку. Это был такой трюк, чтобы спасти Мэри, — ведь злодей Джо обманул ее. Мэри тогда сходила с ума от любви; как я ее ни уговаривал, она мне не верила и ничего не слушала. Поэтому мне пришлось подписаться Майком, которому она доверяла».

Если это и было ложью, то ложью тщательно продуманной. Ты снова стала поигрывать ножичком, а потом нанесла удар: «Выходит, ты ее любишь?» В эту минуту ты не постеснялась бы сказать все, что угодно. Кен попятился, пробормотал: «А это уже совсем другой вопрос». Ты же выставила вперед лапку — так делает кошка, загнавшая мышку в угол, чтобы та ее вдруг не укусила. «А почему ты против того, чтобы Мэри училась рисовать?» Лицо Кена сделалось удивленным. Для ответа ему понадобилось время. «Есть такие собаки, которых нельзя научить даже палку таскать. Мэри относится именно к такой породе людей. Художнику нужна неимоверная удача — а как может стать художником такая неудачница, как Мэри? Ты ее еще не знаешь».

У тебя же в глазах завертелись какие-то озорные волчки, и, чтобы поддразнить Кена, ты сказала: «Я вот тоже хочу артисткой стать, но я ужасная неудачница. Мне даже ни разу в жизни счастливый лотерейный билетик не достался». Кен засуетился: «Нет-нет, ты счастливая, и талант у тебя есть». Он вроде бы и не хотел, а стал тебе льстить. Тебе же от водки и всего остального становилось все смешнее.

На следующий день было то же самое: тот же сыр на том же хлебе, в борще — те же пятна жира, а за окном — снег и березы. Время от времени с возгласами «Чай! Чай!» проводник разносил свой платный чай. Он был чересчур сладким и таким горячим, что приходилось пить, прихлебывая мелкими глоточками. Сколько ни лились слова, скоротать время за разговорами не удавалось. Разбавлять словами время — все равно что поить пустыню водкой.

Кен посмотрел Мэри в глаза и сказал: «У меня есть несколько приятелей, которые никак не хотят расстаться с детством и до сих пор хотят стать художниками. Хоть им уже за сорок. Одежда в дырах, волосы нечесаные, денег нет. Думают себе: буду идти раззявою и на небо глядеть — пирожки сами собой станут прямо в рот падать. Я не хочу, чтобы ты стала такой». Со вчерашнего дня лицо Мэри оставалось каменным. Она ответила: «Ну и что? С голоду ведь не дохнут. Пусть. Если только они хотят стать художниками не для славы».

— Но ведь надо будет когда-нибудь обзавестись и семьей, кормить ее.

— Пусть женятся на богатеньких. Или у твоих приятелей обаяния не хватает?

Лицо у Кена сделалось злым. Он сказал: «Сибирь — это такая тоска!» Мэри повторила за ним: «Да, Сибирь — это тоска». Их взгляды совпали только в этом пункте. Если бы ты была под градусом, сказала бы им: «Вам скучно? Так давайте что-нибудь придумаем!» Но ты была трезва как стеклышко и потому смолчала. Ты была сыта их препираниями по горло, так что пришлось сбежать в коридор.

Там, откуда ни возьмись, объявился какой-то неопрятный мужчина и поманил тебя. На сей раз не рыбой и не водкой — коллекцией старых марок. Назвался Алешей. Кубинские марки, чешские, вьетнамские… Он что, продать тебе их хочет? Оказалось, что нет. Он решил их показать тебе от скуки. То, что ты видела внутри зубцов, было еще меньше того квадратика пространства, что ты видела из окна. Иногда ты видела завод с дымящимися трубами. Черный от угольной копоти снег, дома рабочих. Вдруг ты заметила девочку в красном свитере, которая бежала по черному от копоти снегу. И ты вспомнила про белоснежный лотос, растущий из ила и грязи. Завтра поезд наконец-то придет в Иркутск. Ты пробудешь там два дня. Было светло, но ты все равно проспала несколько часов. Граница между днем и ночью становилась для тебя все расплывчатее.

Четвертый день в поезде. В четыре часа утра поезд прибыл в Иркутск. Проводник сказал, что прибыли, — значит, так оно и есть. Мэри и Кен еще спали, так что ты с ними даже не попрощалась. Как только ты вышла на воздух, кожа, будто похрустывая, превратилась в кору. Наверное, когда-нибудь и ты станешь березой. Темно, вокзала не разглядеть. Такси, которое ты заказывала еще в Москве, отсутствовало. И что тебе теперь делать?

Посмотришь на карту мира — огромная трещина в середине материка под названием Байкал. Начинаешь беспокоиться: из-за этой трещины огромный материк под названием Евразия когда-нибудь может расколоться надвое. Это озеро слишком велико, чтобы называться озером. По своему размеру оно, наверное, как остров Хонсю. А может, еще больше. Мало того: утверждают, что в этом озере водятся рыбы, которым положено жить в океане. Значит ли это, что евразийский материк образовался при столкновении двух других? Байкал — это брешь в стене. Из нее проглядывает другой, древний мир.

Возле Байкала есть город Иркутск. Ты в этом городе жила в гостинице, днем бродила по городу. Удивлялась, как много здесь людей с желтыми и красными цветами. С цветами в руках они поздравляли друг друга. Изо рта еще валил пар, но в мартовском солнце уже наблюдалась светлая желтизна, а это уже совсем другое дело. Температура только начала пятиться в сторону плюса, но люди уже пришли в весеннее праздничное настроение.

В этом городе ты села на поезд, который шел еще дальше на восток. Москва казалась невообразимо далекой. Еще три дня пути, и ты окажешься на восточной оконечности этого материка. А там — Сахалин, привольно распластавшийся в океане… В моем воображении он часто всплывал в виде окаменевшего листа.

Сразу после того, как ты проснулась ночью второго дня путешествия, ты ощутила спазмы в мочевом пузыре — будто кто-то стучался с извинениями. «Она хочет в туалет», — подумала ты о себе, как о ком-то чужом. Но подниматься не хотелось. Ах, если бы это был сон… Ты произвела тщательную инспекцию и обнаружила, что человек, которому надо в туалет, человек проснувшийся и человек, которому неохота вставать, — это одно и то же лицо. В такую минуту ты всегда один. Даже если бы ты путешествовала не одна, ты бы не могла разбудить свою спутницу, чтобы она вместо тебя сходила в туалет. Человек, который справляет нужду, может сделать это только сам. И он не может манкировать своей обязанностью. Только ты сама можешь освободиться от одеяла, только ты сама можешь пройти по холодному ночному коридору. И вот ты выходишь из купе, идешь по коридору, пропахшему углем, чесноком и дымом советских сигарет. Штанины стареньких треников, в которых ты спала, болтаются — вот-вот свалятся. Такое чувство, что вернулась в детство. За окном — кромешная темень: ни дома, ни огонька. Ты одна в ночи. От окон веет холодом, и потому ты медленно продвигаешься вперед, стараясь держаться подальше от них. Ты движешься, но сон владеет тобой. Веки налиты тяжестью. Хорошо бы закрыть глаза и, понукая ноги, вернуться в свою постель. Хватаешься за дверную ручку туалета, с силой нажимаешь на нее. Ручка не оказывает никакого сопротивления, дверь проваливается внутрь, ты падаешь, ноги теряют контакт с полом. Огромная темь разевает пасть и пожирает тебя, рев колес становится оглушительным — накатывается на тебя гигантской волной.

Будто волна крутит тебя, подхватывает и выбрасывает наружу. С глухим звуком ты шлепаешься на промерзшее поле. Душераздирающий рев поезда оказывается где-то сбоку. Сейчас тебя переедет поезд, это конец. Вжимаешь голову в плечи, затаиваешь дыхание, ждешь, но поезд проносится рядом с тобой. Беда миновала. Медленно поднимаешь голову: в полной темноте виден хвост поезда, из-под которого вылетают огненные искры.

Теперь твое сердце сжалось от ужаса. Ты выпала из поезда. Ты — совсем одна — лежишь посреди сибирского поля, где тебе остается только замерзнуть. До завтра никаких поездов не будет. Если даже пройдет товарняк, как ты сумеешь дать знать о себе? Хотя на тебе толстый тренировочный костюм, в котором ты спала, холод уже крадется по шее. Никакого шарфа у тебя нет. Ужас. В первый раз ты оказалась на грани смерти. Пробуешь оглядеться — ничего не видно. Ни одного дерева. Где-то там, далеко, ночь чуть меняет окраску, это, наверное, линия горизонта. Ты близорука, словно птица, но очки твои остались в поезде. Тебя могут спасти только рельсы. Если пойти по шпалам, выйдешь к деревне. Может быть. Наверное, до нее далеко, но это все-таки лучше, чем замерзнуть прямо здесь.

С этими мыслями ты и сделала первый шаг. Ветра не было, но воздух сопротивлялся — ты словно упиралась в ледяную стену. Впереди будто кто-то играл на дудке, но так далеко, что нельзя было разобрать, что это за звук. Быть может, это где-то выли дикие звери.

По мере продвижения вперед телу становилось теплее. Глаза немного привыкли к темноте, впереди справа ты увидела пять больших деревьев. Они были похожи на пальцы, проросшие из-под земли. Ты прибавила ходу, оставила их позади, продолжила свой путь по шпалам. Потом увидела впереди несколько сбившихся в кучу домишек. «Наконец-то!» — подумала ты, и ком подкатил к горлу. Впрочем, этот спазм тут же благополучно миновал — словно всхлип, словно чих. На эмоции у тебя не оставалось времени. Окна домов были занавешены, за ними — ни огонька. И только в четвертом по счету окне, если присмотреться, был виден тусклый свет. Ты прижалась лицом к стеклу. Сквозь щель в занавесках едва угадывалась будто бы жилая комнатка. В ней было темно, но за полуоткрытой дверью в ее глубине горел свет. Что там — кухня? Клубился пар, спиной к тебе стоял коренастый мужчина. Похоже, он был занят готовкой. Ты побежала к крыльцу, изо всех сил заколотила кулаками в дверь. Из-за нее послышался приятный низкий голос, дверь приоткрылась. Увидев твое лицо, мужчина будто испугался тебя — ты же испугалась, что он сейчас закроет дверь. Но вместо этого он обвел фонарем вокруг твоего лица, застыл, и его собственное лицо приняло удивленное выражение. На своем убогом русском, помогая себе руками, ты поведала ему о падении с ночного поезда. Понял он тебя или нет, осталось для тебя загадкой, но мужчина все-таки широко открыл дверь и кивком пригласил войти.

На дощатом полу валялись два истертых коврика. Скромный некрашеный деревянный стол, стулья, буфет. Никаких электрических приборов. На стене — небольшое зеркало. Печка топилась углем, на плите стояла кастрюля. Из нее поднимался кисло-сладкий пар — будто в ней варились яблоки. На вопрос, что там варится, хозяин вместо ответа налил содержимое в пиалу и поставил перед тобой на стол. В пиале была какая-то желтая кашица. Обжигая язык, ты стала хлебать ее деревянной ложкой и почувствовала, как внутри тебя начинает расти горячий ком. Ты вспомнила книжку русских сказок с картинками — у трех медведей в этой книжке были точно такие же ложки. Хозяин нацедил из самовара кружку кипятку, бросил заварки, поставил перед тобой огромную сахарницу. Покончив с кашицей, ты вздохнула с облегчением и приступила к чаю. Ты уже совсем позабыла, как тебе было холодно.

Мужчина вытащил откуда-то старую книгу. От нее дохнуло пылью и плесенью. Географический атлас мира. Он был очень старым: бумага побурела, как осенние листья березы, великая Британская империя расползалась по свету. Ты ткнула пальцем в Иркутск: «Вчера я была здесь». Потом перевела палец чуть восточнее. «Я ехала в поезде, мне захотелось в туалет, я открыла дверь и…» — приступила ты к рассказу, но глагола «падать» ты не знала, а потому изобразила пальцем человечка и сбросила его с края стола вниз. Хозяин рассмеялся, похлопал тебя по плечу, сказал нечто вроде «чувствуй себя как дома». По крайней мере, ты его так поняла. Вдруг ты обнаружила какое-то щекотание в груди и озноб. Тут твой взгляд остановился на зеркале, висевшем на стене. Ты увидела в нем мужской затылок, но было в нем что-то странное. «Что это?» — подумала ты, мужчина в зеркале повернул шею, и перед тобой предстал женский профиль. Испугавшись, ты посмотрела на хозяина. Он ничуть не изменился. Открытое, неразговорчивое лицо одинокого мужчины за пятьдесят. За щетиной скрывается белая и нежная кожа. Ты снова посмотрела в зеркало: интеллигентная городская женщина лет сорока с небольшим. Горделивая, с тонкими чертами, с жестким взглядом. Единственное, что объединяло ее с мужчиной, — ощущение некоторого одиночества. У тебя поплыло перед глазами. С поезда ты уже свалилась, падать было уже вроде некуда, но тебе казалось, что настоящее падение еще впереди.

Покончив с чаем, хозяин похлопал тебя по плечу, сказал: «Иди за мной». За буфетом обнаружилась здоровенная кадка. Оттуда поднимался горячий пар. «Искупайся!» — сказал хозяин. Тебя охватило нехорошее предчувствие, но хозяин застыл перед тобой, как статуя со скрещенными на груди руками, — вид его не допускал возражений. Если станешь упрямиться, он запихнет тебя туда насильно. Если зеркало отражало его истинный облик, тогда бояться нечего. Даже если перед тобой сейчас его настоящее лицо, бояться тоже нечего. Пугало то, что эти лики не совпадали. Возле бочки постелена старая шкура. Это был медведь. Наверное, хозяин сам убил его. Пригляделась: вот и морда. Она кого-то напоминала. Но вспомнить ты не могла и забеспокоилась. Может, морда похожа на лицо проводника в поезде? Нет, вряд ли. Может, она похожа на лицо студента из соседнего купе? Тоже нет. Ты еще раз повертела головой, сказала: «Хорошо. Большое спасибо». Хозяин удовлетворенно кивнул. Он и не думал оставлять тебя одну. Выхода не было.

Раздеваясь, ты увидела, что стала гермафродитом, но это не слишком испугало тебя. Что бы с тобой ни приключилось — все это было предопределено давным-давно. Ты всегда это знала, просто делала вид, что не знаешь. Вода оказалась не так горяча, как можно было бы подумать, судя по валившему от нее пару. Ты перенесла через край левую ногу, потом правую, села на корточки — живот пошел складками. Прижала колени к груди — вода покрыла их. Между пухлыми грудями, опустив глаза вниз, ты отчетливо видела колыхающийся мужской член. Неужели ты мужчина и женщина одновременно? Ты сидишь в горячей воде. В странной позе. А что думает обо всем этом хозяин? Ты поднимаешь глаза: он по-прежнему стоит со скрещенными руками и с самым серьезным видом наблюдает за тобой. Он непременно рассердится, если ты не вымоешься. Ты плещешь для вида правой рукой на плечи и слегка трешь их, но хозяина не обмануть, он продолжает смотреть на тебя и хмурится. Делать нечего. Помыться — что может быть проще? Но ты не можешь вспомнить, как, какими движениями ты всегда мылась. Смотришь на свое отражение в воде — это женское лицо или мужское? И женское, и мужское одновременно. Ни то ни другое. Оно мокрое, никак не разобрать. Если стереть полотенцем капельки воды, станет понятнее. Напрягаешь живот и хочешь подняться, но рука хозяина возвращает тебя обратно. Ты боишься его: он крепко сжал губы, вертит головой. Хочет сказать: еще не время, мойся как следует! Если бы ты сейчас посмотрелась в зеркало, что бы ты увидела? Женщину? Или мужчину? А может, ты побоялась бы даже взглянуть на свое отражение? Вместо того чтобы остынуть, вода становится еще горячее. Если так будет продолжаться, из тебя получится супчик. Наверное, под бочкой есть топка. Съеденная тобою кисло-сладкая кашица начинает бродить по телу, в нижней части возникает какое-то беспокойство. Это предвестник расширения и роста. Влагалище набухает и расширяется, мужской член наливается и встает. Мало того: из крестца вырастает похожий на кисть художника хвост, ляжки покрываются чем-то похожим на пластинки панциря броненосца. С каждым толчком крови тело надрывно поскрипывало — оно росло. Таз, казалось, вот-вот расколется. Нагнеталась не только кровь — неизвестно, что это было: лимфа, пот или слюна — словом, некая жидкость переливалась через края, наполняла нижнюю часть тела, ты хотела подняться, но вытянутая рука осаживала твою голову вниз, и ты снова плюхалась в бочку. В горячую воду. Она поглощала тебя, нечто, что вытекало из тебя, перемешивалось с внешним, тебе становилось все равно, но некий голос твердил: не делай этого, нельзя, нельзя переступать этой черты, нельзя, стыдно, прекрати, возврата не будет, только раз сделаешь так — будет поздно, немедленно прекрати! Но другой голос очаровывал, притуплял волю, шептал другое: пусть будет так, пусть будет так, отдайся своему телу, не сопротивляйся, плыви по течению, отдайся потоку, плыви туда, куда тебя несет, твоя воля никому не нужна, доверься минуте, сделай так, не противься…

Тут ты и проснулась. Перед глазами — темный потолок. Вагон трясется, колеса стучат. Хочется в уборную. Смотришь на часы — половина третьего ночи. До утра еще долго. Поднимаешься с постели, хоть и не хочется.

Это было совсем недавно. Ты решила отправиться на гастроли в Вену не самолетом, а ночным поездом. После того как ты собрала хорошую прессу на нескольких танцевальных фестивалях, приглашения следовали одно за другим, и, поскольку, транспортные расходы всегда несла приглашающая сторона, тебе больше не приходилось думать, как хотя бы немного сэкономить на дороге. Если путешествуешь воздухом, надо сесть на такси, доехать до аэропорта, застегнуть ремень безопасности, заснуть, отстегнуть ремень, снова сесть в такси — вот и все. Но на сей раз тебе хотелось совсем другого. Тебе вдруг захотелось развлечься, и ты решила после длительного перерыва поехать железной дорогой. После окончания мастер-класса в Гамбурге ты решила отправиться в Вену поездом. Эта мысль взбодрила тебя. В последнее время тебе все реже попадались любопытные личности. В интересные переделки ты тоже не попадала. Отчасти это было обусловлено тем, что ты больше не беспокоилась о каждой копейке и выбирала самый короткий путь к месту назначения. Тебе казалось, что, если ты сядешь на ночной поезд, с тобой — как в пору юности — может приключиться что-нибудь интересное.

Когда ты добралась до станции, до отправления поезда оставалось более получаса, но двери в поезде были уже открыты и ждали твоего появления. Ты волокла за собой тяжеленный чемодан, передвигаясь по коридору, словно краб. Так ты дотащила свой багаж до купе. Потом вышла в коридор и стала глазеть на платформу. За ней виднелся только что открытый ресторан при отеле. Стены ресторана были выполнены из прозрачного стекла. Еще не стемнело, было хорошо видно, что творится внутри. Двое представительных мужчин церемонно прощались друг с другом. Они вытянули руки навстречу друг другу, переминались, плечи тряслись, шеи вертелись. Ты наблюдала за их движениями — они были похожи на танец пчел. Тела, лишенные слов. Ты вела наблюдение через окно вагона, почти упершись носом в стекло. На пути взгляда находилось еще одно стекло — стена ресторана. Время перед отправлением поезда, когда твой взгляд через множество стекол устремляется вдаль.

Некая женщина в черном платье вошла в вагон. Из своего купе появилась другая молодая женщина — проводница. Она посмотрела на пассажирку, изумилась, сказала: «Неужели!» Они остановились в коридоре, пристально изучая друг друга. Наверняка сейчас начнется самое интересное! Ты затаила дыхание. Может быть, это сестры, разлученные в детстве. Старшая сестра вместе с отцом уехала в Америку, а младшая осталась с матерью в Германии. А может, в прошлом они соперничали из-за мужчины и дрались на ножах. В твоей голове прокручивалось сразу несколько сценариев.

— Мы, кажется, где-то встречались. Вы в последнее время часто ездите этим поездом?

— Нет, я вообще в первый раз путешествую на ночном. Но мне тоже кажется знакомым ваше лицо.

— Может быть, вы часто обедаете в ресторане «Гнездо воробья»? Вы, случаем, не живете ли рядом с ним?

— Нет.

— Но вы ведь в Вене живете?

— Да, в Вене, но совсем в другом районе. Возле Западного вокзала. А может, вы кино любите и частенько…

— Нет, я кино редко смотрю. Последний раз в кинотеатре была лет семь или восемь назад.

Навострив ушки, ты подслушиваешь их разговор. В эту минуту появляется новый пассажир, и проводница уходит. Перед самым отправлением она снова прибегает сюда.

— Вспомнила!

Дама в черном кивает:

— Я тоже!

Они согласно рассмеялись. Ты же расстроилась — будто тебя обманули, подвергли остракизму. Но смелости сказать: «Расскажите и мне!» — у тебя не хватает.

Любопытство продолжало одолевать тебя — поманили и бросили… Ты завернулась в одеяло, но сон не шел. Зря ты связалась с железной дорогой. Окно завешено плотной занавеской. Если ее и открыть, все равно за стеклом темь, ничего интересного не увидишь.

В девять часов утра ты приступаешь к завтраку. В розданном вчера меню говорилось: «Поставьте галочку возле заказываемого вами блюда. Три наименования предоставляются бесплатно, за каждое следующее взимается плата в размере 1 марки 50 пфеннингов». Ты заказала два куска хлеба, масло, сыр и кофе. Составить завтрак из трех наименований было невозможно. Без питья обойтись нельзя. Если на хлеб положить сыр, а маслом не мазать, выйдет суховато. Хлеб с одним маслом — невкусно. К маслу нужен сыр или джем. Если же исключить из этого набора хлеб, то выйдет уж совсем глупо. Как ни крути, получается четыре наименования. И это вовсе не роскошь, а необходимый минимум. Так почему же они берут за это дополнительные деньги? Пусть бы лучше включили их в стоимость проезда. Впрочем, логика у них, наверное, такая: если человек открывает свой кошелек, он уже удержу не знает. Кошелек в кармане — он лежит себе на месте и лежит. Но стоит достать его, как денежки так и полетят. Однако трудно рассчитывать, что это произойдет в ночном поезде. Довольно глупо. За завтраком в поезде все равно много не потратишь.

Так что оставим рассуждения о цене завтрака. Вагон — это забитый наглухо ящик, он похож на цирковой фургон — искателю приключений там предлагается минимум шансов.

На вокзале в Вене тебя встречал устроитель гастролей — мужчина лет пятидесяти по имени Бек.

— Я поехала ночным поездом в надежде увидеть что-нибудь любопытное. Но ничего не увидела.

— Любопытное? Например?

— Ну, чтобы какой-нибудь сомнительный тип повел бы себя подозрительно или чтобы в вагоне оказался ужасный человек и твоей жизни угрожала бы опасность.

До этого момента Бек разговаривал спокойно и тихо, лицо его оставалось невозмутимым, но теперь он рассмеялся, обнажив мощные резцы, похожие на звериные клыки. Вот что он рассказал мне.

Много лет назад у Бека была в Гамбурге любовница, и он часто путешествовал из Вены на ночных поездах. Уже в Ганновере его любовное волнение становилось столь велико, что он, проклиная утренний холод двух последних часов, проводил их, глазея из окна. И вот однажды он проснулся ранним утром, открыл занавеску, стал смотреть в окно. Попутчиков у него не оказалось. В Ганновере поезд сделал остановку. Бек видел, как несколько человек сошли с поезда. И вдруг к нему в купе влетела некая женщина. Ему показалось странным, что она села в спальный вагон утром. Он рассудил, что она намеревалась доехать до Гамбурга электричкой, но по ошибке забежала сюда. Поскольку ее взору открылись смятые простыни, она, по идее, должна была бы сразу осознать свой просчет, но она без всяких колебаний уселась на скомканную постель напротив Бека и уставилась в окно. Бек еще подумал, что, может, она проститутка. Один раз проститутка уже сумела обчистить его, так что он решил не допустить этого вновь. Но эта женщина не делала попыток заговорить, не смотрела в его сторону, сумочка в ее руках тряслась, руки дрожали крупной дрожью. «Что-то здесь не так», — подумал Бек. Ее лицо при этом сохраняло спокойствие, волосы красиво падали на плечи, на вороте белоснежной шелковой блузки красовалось жемчужное ожерелье, от которого исходил матовый маслянистый блеск.

— Что мне делать? — пробормотала женщина.

Было непонятно — разговаривает она сама с собой или обращается к Беку.

— Что-то случилось?

— За мной гонятся.

— Кто?

— Мужчина, он хочет меня убить.

Бек оказался в затруднительном положении. Если она говорит правду, он должен немедленно покинуть свое место и вызвать полицию. Но что-то подсказывало ему, что эта женщина лжет. Он не мог объяснить, что настораживало его. Женщина выглядела вполне прилично, серьезное лицо вызывало доверие. Никаких внешних причин, чтобы подозревать эту женщину, у него не было. Беку хотелось, чтобы появился проводник, и тогда он смог бы рассказать ему обо всем. Ему казалось, что человек в форме сумеет что-нибудь предпринять. Но проводник был занят: нужно было раздать билеты и паспорта тем, кто сходил на следующей остановке, приготовиться к завтраку.

— Что мне делать? Он зарежет меня! Поезд набирал ход. Бек вздохнул с облегчением: «Теперь вы можете успокоиться».

Но женщина продолжала дрожать: «Нет, он точно успел вскочить в поезд!» Она закрыла дверь, заперла ее. Беку передалось ее волнение. Дверь выглядела зловеще. Сейчас раздастся стук. Ее страх передался ему. Есть кто-то, кто замыслил во что бы то ни стало убить его. И никакие аргументы не подействуют. Бежать некуда. Если даже запереться в собственном доме, убийца будет вечно поджидать тебя за порогом. Идешь по улице и не знаешь, где он притаился. Включаешь телевизор — на экране он. Смотришь в почтовый ящик — там письмо от него. Телефон звонит ночью не переставая. Беку хотелось завопить благим матом. Ему захотелось схватить попутчицу за руку и выпрыгнуть из окна на полном ходу. Тогда он впервые понял смысл слов: чем так бояться, лучше уж не жить.

В этот момент он бросил взгляд на руки женщины — ее ногти были длиной не меньше четырех сантиметров. Кривые, скрученные, грязные, с остатками давнего маникюра. Словно когти ведьмы из детской книжки. Глядя на эти ногти, Бек вдруг успокоился. До этого момента он находился в плену ее внешности, которая не вызывала никаких подозрений. Теперь же, когда он обнаружил нечто странное, его беспокойство улетучилось. Он убедился в том, что он в порядке, а вот его попутчица — нет. А потому ее страхи — это ее страхи, а не его. Ее страх быть зарезанной может иметь отношение к действительности, а может и не иметь. Но в любом случае это ее проблема, она — в ее облике, в ее длинных птичьих ногтях, в ее теле. В этот момент поезд неожиданно затормозил. Никакой станции видно не было. Прижимая сумочку к груди, женщина вскочила с места и, ни слова не говоря, выбежала из купе, как бы давая понять, что представление окончено.

После случившегося Бек стал внимательно относиться к деталям. Та женщина была вроде бы в полном порядке, и только ногти выдавали ее. Когда в купе напротив Бека усаживается джентльмен в пиджаке с галстуком и с безукоризненной прической, его начинает одолевать беспокойство. И тогда Бек начинает внимательнейшим образом изучать попутчика и обнаруживает, что у того ужасно потеют руки или же что воротничок совершенно черный от грязи. В первый момент это, возможно, и вызывает настороженность, но потом, по мере разглядывания того, что поразило тебя, беспокойство как бы съеживается и улетучивается. Все-таки даже в ночном поезде повстречаться с типом, который бы с головы до ног соответствовал идеальному вампиру, — большая редкость. Дьявол таится в деталях. Так утверждает Бек.

Ты стремительно входишь. Состояние — полуобморочное. Когда застоявшаяся в голове кровь через грудь и живот спустилась еще ниже, в глазах потемнело, твое сознание, как будто устраивая гонку за кровяным током, тоже подалось вниз, силы, поддерживавшие тело в вертикальном положении, иссякли… Наклониться, на корточки, сесть, лечь… Когда ты легла, сжавшаяся кровяная жидкость стала капля за каплей возвращаться к голове, ты пребывала в состоянии вещи, хоть и имеющей человеческие ощущения. Полка была абсолютно ровной. Жестко, и кости болят — твоему позвоночнику более пристала поза, соответствующая букве S. А если ему предлагают плоскую полку, делается больно. Появляется проводник — собрать билеты и паспорта. Поднимаешься с чувством облегчения, открываешь сумочку, спрятанную на поясе. Билет сделался теплым и влажным от пота. В таком положении тебе становится лучше. Но когда проводник уходит, ты снова валишься на полку. Потому что ты встала только ради проводника. У тебя самой нет сил даже на то, чтобы сидеть. У тебя нет сил и на то, чтобы встать и отправиться в вагон-ресторан. Хочется пить.

На сей раз ты получила роскошное приглашение. Базельский театр предложил тебе осуществить твою собственную постановку. Это совсем не то что танцевать по контракту. Сейчас тебе разрешается нанять других танцоров, гонорары им тоже выплачивает театр. Рабочие сцены в твоем распоряжении. Имеется производственный цех. В общем, большая разница по сравнению с прежними временами, когда ты сама с молотком в мозолистых руках строила декорации, до поздней ночи готовила сцену. Теперь тебе все дороги открыты. Ты поймала удачу за хвост. Среди твоих старых друзей полно таких, кто бросил артистическую жизнь, превратился в домохозяек и служащих фирм. Не то чтобы их жизнь не удалась, но если бы тебе предложили поменяться с ними местами, ты ответила бы твердым «нет!». Правда, во всей этой базельской истории есть много неясного. Сможешь ли ты все выдержать? Танцевать самой — просто. Когда танцуешь, твое тело остается легким. Другое дело — постановщик. Здесь важно крепко стоять на ногах, не прогибаться, стоять прямо, как столп. Думаешь о завтрашнем дне, и наваливается тяжесть. Она давит на грудь откуда-то спереди и сбоку, опрокидывает назад. Оттого-то и валишься на спальную полку, хотя сна — ни в одном глазу.

Дверь купе распахивается. Перед тобой женщина в черном костюме, с чемоданчиком в руке.

«Это мое место», — произносит она и присаживается на соседнюю полку. Ты поднимаешься в тревоге. Две верхние полки сегодня свободны. Женщина запихивает свой чемодан под полку, достает из сумочки пудреницу, приводит себя в порядок. «Пойду пива в ресторане выпью», — говорит она и покидает купе. Как только закрывается дверь, ты снова валишься на полку. Подняться нет сил. Лишь на одну минуту эта незнакомка дала тебе сил, и ты с трудом приподнялась с постели… Простыня — словно морщины, высеченные из мрамора. Твердая, холодная постель. Похожа на операционный стол. Тебе делают здесь операцию. Глаза широко открыты, но анестезия уже парализовала тело, ты не можешь пошевелить даже пальцем. Мозг исправно отдает команды, но нервы, которым положено доставлять их к месту назначения, спят, а потому команды не доходят до мышц, забываются, исчезают. Даже моргнуть — и то не можешь. Не можешь сжать свою раскрытую ладонь, не можешь пошевелить ногой. Твой живот открыт смертельному свету лампы на потолке, ты просто ждешь своего скальпеля. В этой операционной есть одна особенность — ее трясет. Полку подбрасывает, и скальпелю не удается разрезать там, где надо. А ему надо добраться до сердца. Похоже, он метит тебе в сердце, чтобы нарезать его на мягкие ломтики. Но из-за тряски он не попадает в цель, его кончик пронзает легкие, попадает в желудок, брызжет кровь, скальпель окрашивается алым и теряет свой металлический блеск. Прекратите, умоляю! Все равно ничего не выходит, больше не режьте меня! Зашейте же мое тело, зашейте. Поскольку ворочать языком ты не можешь, то ты напрягаешь изо всех сил голову и телепатически передаешь все это врачу.

— Осторожно!

От этого крика ты сразу просыпаешься. Перед тобой стоит женщина, которую ты где-то видела. Это старинная подруга, с которой вы не встречались добрый десяток лет. Нет, это не она. Ведь ты видела эту женщину совсем недавно. Сколько времени прошло с тех пор? Не знаю. Знаю только, что она сначала вошла в твое купе, а потом ушла пить пиво.

— Осторожнее, а то свалитесь с полки, — говорит она.

— Я тут заснула немного…

— Что это? Похоже, здесь дует. Почему открыто окно?

Женщина отодвигает плотную занавеску, отделяющую нас от ночи, проверяет, плотно ли закрыто окно. Наконец-то ты можешь ее хорошенько рассмотреть. Ей за тридцать. Когда она вдруг морщится, создается впечатление, что лицо ее состоит из наложенных друг на друга лиц разных людей. Эти лица соперничают друг с другом. Лицо подвижное, а дыхание прерывистое. Наверняка она страдает бессонницей. Тебе же самой дышать становится все труднее. И почему человеку нужно столько бодрствовать? Ведь это так мучительно. Сон — это треть человеческой жизни, и это самая прекрасная ее треть.

Попутчицу зовут Мими. Говорит, что актриса. Сейчас у нее трехнедельный отпуск, никаких репетиций. Она выглядит напряженной. Какие-то беспокойные флюиды с разных сторон света проходят по ее чувствительным нервам, лицо чуть дергается, потом заботы уходят. Для тебя это служит странным подтверждением того, что она актриса. Черты Офелии, Электры, Норы и Ирины запечатлены на одном лице, но, когда падает последний занавес сезона, их черты никуда не уходят. Жаль ее. Интересно, существует ли ритуал избавления от этой многослойной кожи?

Когда ты сказала, что ты — танцовщица, Мими заметила, что вы — коллеги. Она воодушевилась настолько, что чуть не пожала тебе руку. Потом стала рассказывать о том, как проходило ее первое прослушивание. Сначала она озвучила данную ей роль, потом декламировала текст, потом пела, потом выполняла задания экзаменаторов. Пройдись! Обернись! Заплачь! Потом ответила на несколько вопросов по мировой литературе… Потом она двадцать минут ждала в переполненной раздевалке. Потом вошел мужчина с крашенными в красный цвет волосами и велел завтра же явиться на репетицию. Без ума от радости, Мими вернулась домой и, повинуясь порыву, обзвонила кучу друзей, позвала их вечером к себе, отпраздновала свой праздник шампанским. Но когда на следующий день она пришла в театр, стало происходить нечто странное. Заходит в репетиционный зал — никто не здоровается, никто на нее не смотрит. Присела на скамеечку, смотрит, как разминаются актеры. Тут открывается дверь, и входит некая женщина — похожая на Мими и одних с нею лет. К ней подходит толстый, как барабан, актер с усами, спрашивает незнакомку: это ведь тебя взяли на роль дочери? Мими подумала, что в труппу взяли двоих, и решила, что не следует забиваться в угол, а надо пойти поздороваться. Она подошла к этому актеру, сказала: «Я тоже новенькая». Тот скривился: «А ты кто такая?» — «Я тоже прошла вчерашнее прослушивание». Тогда подходит какая-то высоченная актриса, говорит: «Это ошибка.

Линц, помимо прочего, известен тем, что Гитлер одно время хотел устроить там столицу своей империи. А сейчас это крошечный австрийский городок. Так тебе его отрекомендовали. Ты прошлась по улицам. Такое ощущение, что на спящее тело навалили груду кирпичей.

Этот город вызывает у тебя образ мужчины — на узком лбу депрессивные морщины, налитые мутной кровью глаза, злобный взгляд, направленный в твою сторону. Костяк этого города крепок, но плечи чересчур широки, руки чересчур тяжелы и болтаются вдоль тела. Нет, это уж чересчур. Пусть тебе не нравится Линц, но не до такой же степени. На самом деле в этом городе живет немало людей с живыми глазами, они напрягают слух при звуках современной музыки, с затаенным дыханием наблюдают за твоими выступлениями. Но вот тебе предстоит провести здесь несколько часов, оставшихся до ночного поезда, и тебя не покидает тревожное ощущение, будто бы что-то непонятное может поглотить тебя.

Ночной поезд из Вены прибывает сюда примерно в половине одиннадцатого. А до этого тебе предстоит убить здесь время. Неприятное выражение. Будто время — это какая-то муха. Time flies like an arrow. Время летит, словно стрела. Стрела света и тьмы. Только вчера ты прочла, что фразу «Time flies like an arrow» компьютер перевел так: «Временные мухи любят стрелу». Как бы то ни было время до отправления поезда совсем не похоже на полет стрелы. Оно не улетает, словно муха. Совсем наоборот — оно ползет, как улитка. Улитка оставляет после себя влажный след. Он липкий на ощупь. И похож на рельсы, которые остаются за спиной. Улитка — это такой поезд? Ее рожки — антенны. Она будто выходит на связь с кем-то далеким.

И как же убить время в Линце? Может, пойти в ботанический сад? Ты вспоминаешь, как на прошлой неделе, когда ты вела мастер-класс, кто-то сказал: «Больше всего я люблю ботанические сады. Это, наверное, странно, что человека, увлекающегося танцами, влечет к неподвижным растениям, но я всегда отправляюсь в ботанический сад, когда мне нужно подумать». Ты сама никогда не испытывала никакого интереса к растениям, но после этих слов тебе почему-то захотелось отправиться туда. Уж сколько лет ты не бывала в ботаническом саду. Там расположены неподвижные объекты. Для танцора важно уметь держать паузу. Впрочем, о какой паузе может идти речь? Цветок движется. Он поворачивается вслед за солнцем, его стебель вытягивается в росте, потом растение засыхает. Проблема в том, что растение движется ужасно медленно. По сравнению с ним улитка просто экспресс. Медленное движение страшно изнуряет, вызывает усталость. Вот подсолнух медленно-медленно поворачивает свою голову… Нет, это страшно трудно. Так почему же подсолнух не чувствует усталости? Ты думаешь об этом, и тебе вдруг ужасно хочется отправиться в ботанический сад.

Ботанический сад города Линца залит солнечным светом, земля будто покрыта янтарным нектаром, вылившимся из рододендронов. Тонкое кружево подрагивающих лепестков напоминает находящееся в беспорядке нижнее белье. Осматривая содержимое цветков, пчелы ловко управляются со своими крыльями, застывают в воздухе. Они выясняют, есть ли им чем поживиться. Если бы ты и смогла подпрыгнуть высоко-высоко, то тут же и рухнула бы на землю. Именно об этом свидетельствует танцевальный опыт. Ты видела фильм, где показывали, как танцуют пчелы, как движется их тельце. С помощью танца пчела показывает своим компаньонам, что нашла нектар. Тычинка и пестик. Женщина и мужчина в одном цветке. Для цветка быть гермафродитом — самое обычное дело. И в моем сердце тоже живут женщина и мужчина.

Пион цветет пышно, от собственной тяжести цветы вот-вот осыпятся. Сколько солнце ни светит, а гортензия помнит телом дождливые дни — ее цветение скромно.

Проходишь между клумбами, дорожка вьется дальше. Ботанический сад разбит у подножия невысокой горы. Дорожка бесконечно вьется по цветочным газонам, но в конце концов приводит тебя в лес. Тут ты чихаешь. По обеим сторонам появляются дубы. Ты их не любишь. У тебя аллергия на дуб — стоит только подойти поближе, как начинаешь чихать без остановки. Надо срочно ретироваться. Под дубами — влажная тень, темно. Какие-то невидимые, но всепроникающие частицы вторгаются в твою слизистую оболочку. Не дышать, не сопротивляться, бежать. У тебя аллергия, так что идти в ботанический сад было глупо. Нужно было отправиться в зоосад. Там намного приятнее.

А вот и оранжерея. Тебе кажется, что, несмотря на жару и липкий тропический воздух, тебе там станет лучше. Именно такого воздуха требовал твой нос. Его пересушенная слизистая оболочка хотела избавиться от своего врага — спор дуба.

Как только ты вошла в оранжерею, тело будто покрылось медом, руки стали липкими. С первым же вдохом слизистая увлажнилась, стало полегче. Так, именно так: пусть тело твое растворится, дай ему растаять.

В оранжерее росли разнообразные кактусы. Кактус, похожий на горный батат. Кактус, красные цветы которого, похожие на прыщи, жмутся к поверхности листа. Кактус с тонкими колючками, напоминающими белые волоски. Кактус с плоскими круглыми листьями. В углу стояла пара похожих друг на друга кактусов, рядом с ними имелся поясняющий текст. Там было сказано, что одно растение относится к семейству зонтичных, родина другого — болота, никаких родственных связей между ними не имеется, но, поскольку оба они когда-то оказались в безводной пустыне, из-за одинаковых условий обитания много веков спустя стали очень похожими. Вот оно что! А что, если взять европейца и азиата и отправить их жить на Северный полюс? Может, через сколько-то поколений они окажутся на одно лицо?

До ночи было еще далеко. Вторая половина дня. Да, убивать время — занятие не из легких. Хорошо. Отправимся в картинную галерею. В ушах до сих пор стоит: «Эту выставку нужно обязательно посмотреть. Следует воспользоваться такой прекрасной возможностью. Такие выставки теперь редко бывают. Сейчас все искусство превратилось в мейнстрим». Кто это сказал? Кто-то из тех, кто пришел на мастер-класс. Имени не помню. Лица тоже. В памяти остался только такой фрагмент: оттянутые носки, осторожно касающиеся пола. Именно так. Именно этот человек рассказывал о выставке современной австрийской живописи. Он поведал, что живет один в горах. Отшельничает? Ему нет еще и пятидесяти.

Картинная галерея представляла собой прекрасное здание. Кассирша в голубом наряде лениво болтала по телефону. Увидев тебя, она сильно удивилась, не отрывая трубки от уха, подтянула свой стул к столу, выдвинула лоток с билетом. В зале не было ни души. Смотрительница приветливо улыбнулась, сказала: «Лестница вон там», хоть ты ее ни о чем и не спрашивала. Наслаждаться искусством в таком огромном здании в полном одиночестве — настоящая роскошь. Когда на улице так ярко сияет солнце, в музей ходят одни идиоты. Ты же с нетерпением ждешь наступления темноты, солнечный свет действует на тебя угнетающе. Еще очень светло, так что ночь наступит нескоро. Однако в этой галерее современной живописи даже днем царствует ночь. Вот ты стоишь перед странной картиной. Она напоминает черно-белую фотографию, сделанную не в фокусе. Ночной вокзал, снятый без вспышки из окна поезда. Поезд, видимо, подъезжает к вокзалу. Все тускло, блекло — ничего не разобрать. Отвратительная фотография. С такой вот фотографии художник и сделал копию тушью. Размером картина с вагонное окно. Тебе ехать ночным поездом, потому-то у тебя сейчас все ассоциации такие. А может, и другим тоже так кажется? Ты бы уточнила у кого-нибудь, да только никого нет. Ты, и только ты одна занимаешь это великолепное здание. Так что поделиться тебе не с кем. «Прошу прощения…» — вдруг слышится из-за спины. Оборачиваешься: смотрительница. «Прошу прощения, но мы через пять минут закрываемся», — произносит она извиняющимся тоном. «На следующей неделе открывается выставка, посвященная тьме, обязательно приходите», — добавляет она. «Я сегодня уезжаю ночным поездом». Вообще-то подобного рода информацию совсем не обязательно сообщать посторонним, но смотрительница говорит с тобой по-дружески, так что, может быть, каждый день на следующей неделе она будет надеяться, что ты придешь, а тебя здесь не будет, и тогда она огорчится. От этой мысли тебе стало не по себе, поэтому ты и сказала все как есть. «Неужели? Вы сегодня покидаете наш город? Ночным поездом? Очень жаль. Тогда приехали бы этим же поездом на следующей неделе», — говорит смотрительница с улыбкой. Если не приехать, музей совсем опустеет. Наверное, нужно хоть изредка навещать его — как навещают больного. Ночь, которая связывает собой два города.

Ты вышла из галереи. Идти некуда. И библиотека, и ботанический сад, и зоопарк уже закрылись. Остаются только пивные. Но в пивную тебе не хотелось. Там слишком людно, там слишком шумно. Нет, окунаться в этот гам не хотелось. Пугающие краски неба на исходе дня. Пройтись, что ли, вдоль Дуная? Но там можно столкнуться с неприятной неожиданностью. В прошлом году под мостом тусовались бритоголовые, на голых черепах у них были татуировки свастики. Нет, не стоит туда идти. Может, в театр отправиться? Отыскав афишную тумбу, ты обследовала ее, но сегодня, к сожалению, никаких представлений не предвиделось. Ну что ж, тогда в кино. Эта идея обрадовала тебя.

Вошла в кинозал. Он был почти пуст. Человек пять зрителей. Наверное, потому, что ты выбрала старый черно-белый фильм. Слегка клонило в сон, изысканные черно-белые кадры ласкали взор. По стечению обстоятельств действие фильма происходит в поезде. Стареющая леди и молодая женщина сидят в купе друг против друга. Они проникаются обоюдной симпатией и отправляются в вагон-ресторан попить чаю, но после этого дама как сквозь землю проваливается. Взволнованная девушка ищет ее по всему составу, но найти не может. Как это ни странно, но и попутчики, и официант ресторана утверждают, что никакой дамы они не видели. Девушка пребывает в недоумении, изо всех сил пытается убедить окружающих, что она говорит правду, но никто ей не верит, а психиатр, который по случайности оказался в том же поезде, даже ставит ей диагноз: невроз. И только некий молодой человек поверил девушке, и они вдвоем пытаются найти разгадку исчезновения. Но тут ты засыпаешь. Хоть тебе и ужасно хочется узнать, что было дальше, но бессонная ночь и убаюкивающая атмосфера кинотеатра делают свое дело, и в какой-то момент ты погружаешься в сон под мелькание черно-белых, словно сон, кадров.

Фильм закончился, на трамвае ты добралась до вокзала вовремя. На платформе темно, обслуживающего персонала не видно, одинокое табло с надписью «Гамбург и Алтона».

Подошедший к платформе поезд тоже напоминал о ночи. Почти все пассажиры сели в Гамбурге, сейчас они, похоже, уже спали. И только некоторые — ночные животные! — наверное, поднимали стаканы в ресторане. Впрочем, сквозь окно вагона-ресторана можно было увидеть только один бодрствующий объект — желтую лампу с абажуром, поставленную вплотную к стеклу. Все остальные окна были темны. На платформу беззвучно спустился проводник, втащил в вагон твой чемодан, проверил билет, провел в купе. Купе рассчитано на четверых человек. На трех полках одеяла образовывали холмистую гряду. Твое место — наверху справа. Ты тихонько становишься на лесенку и карабкаешься наверх. Вдруг в ноздри тебе ударяет какой-то сумасшедший цветочный аромат — такой сильный, что ты едва не падаешь со ступеньки. Что это? Заползаешь на свою полку, всматриваешься. То, что находится на подушке соседней полки, совсем не похоже на человеческую голову. Больше всего это напоминает рододендрон. Очень странно. Смотришь на нижнюю полку напротив. Темно, видно плохо. Ты уверена только в одном — это не человек. На подушке — цветок пиона?

Становится не по себе, ища опоры, ты хватаешься за край постели и смотришь на полку под тобой. А там почивает цветок гортензии. Что за чушь? Надо бы сказать проводнику, убедиться, что глаза тебя не обманывают. Нет, не стоит. Тебе скажут, что у тебя невроз, дадут какое-нибудь ужасное снотворное. Только не это. Пусть это останется твоим секретом. Лучше бы ты не спала в кино, а досмотрела фильм до конца. И тогда, возможно, ты бы узнала, как избавиться от своих проблем.

Грустная улыбка не сходит с твоих губ: что это, юная девушка сбегает из дому? На два дня раньше срока ты решаешь отправиться в Амстердам. Ты раздосадована, то тут, то там по телу пробегают искорки. Даже по первоначальному расписанию денечки тебе предстояли горячие: два дня репетиций в Берлине, потом неделя в Амстердаме, потом снова в Берлин. До выступления четыре недели. Нужно было подождать всего два дня до отъезда, но ты надоела сама себе. Ты не любишь менять планы, но тут вдруг ты бросаешь свои репетиции и летишь на вокзал, даже не проверив содержимое дорожной сумки. На вокзале прямиком отправляешься к кассе, запыхавшись, спрашиваешь, есть ли билеты на ночной поезд. Сдержанность — это такая веревочка. Сейчас она готова лопнуть.

Ты не знаешь, что случится, если ты снова увидишься с этим балетмейстером. Ты его ударишь? Или влюбишься? Этот человек всегда повторял: не зовите меня балетмейстером, я режиссер-постановщик. Он все время рассказывает о спектакле, который ставил восемь лет назад. Он ужасно гордится этим, но ты не можешь понять почему. Чем спектакль лучше обычного танца? Может, ему не нравится, что в танце отсутствуют слова?

Ты всегда мечтала о том, что когда-нибудь станешь выступать сама по себе и тогда тебе не нужно будет общаться ни с какими балетмейстерами. Но в то время, о котором идет рассказ, тебе еще приходилось иметь дело с постановщиками.

Имя берлинского балетмейстера переводилось как «Кузнец». В этом был свой резон: железо куют, пока оно горячо, а балетмейстер формует молодые и гибкие тела так, как ему представляется нужным. Идеи балетмейстера проникают в мышцы танцора, прожигают их до кости — так, что избавиться от них потом уже невозможно. Некоторые даже утверждают, что, поработав с одним балетмейстером, уйти к другому уже невозможно. Не знаю, как это происходит, но только всю тебя скрючивает. На сцене никогда не стоишь прямо. Одно плечо всегда выдвинуто вперед. Или же оно находится чуть сзади. Когда взмахиваешь руками, они часто остаются позади тебя. А шея поворачивается вместе с плечами. Или же поворачивается в другую сторону. В общем, стоять ровно, навытяжку никогда не получается.

Скрюченному человеку трудно держать равновесие. Но это тебя не так уж беспокоит. Нельзя сказать, что тебе не нравится застывать в какой-нибудь позе. Но то, что происходит потом… Вот Кузнец выковал твою позу. Теперь ты должна сохранять равновесие в этом неустойчивом положении, а он всматривается в тебя, словно посетитель музея в греческую скульптуру. Потом он начинает исправлять положение твоих ног. Это похоже на внезапный пинок. Он пристает со своими замечаниями, а твое тело уже привыкло к своему прежнему положению. Есть такие части тела, которые вскипают от возмущения, если к ним грубо прикоснуться. Например, ляжки. Вот Кузнецу не нравится, как поставлены твои ноги. И тогда он засовывает свою ногу между твоих расставленных ляжек, пинает их, чтобы ты раздвинула ноги пошире. Тебя будто огнем обжигает, ты хочешь заорать: «Перестаньте!» Чтобы унять ярость, тебе хочется окатить себя водой, но едва ли бы помогло даже это.

Кузнец немногословен, наверное, ему удобнее разговаривать на языке жестов. Ну вот и все, говоришь ты сама себе. Но все равно приходишь в раздражение. Не так уж и больно. Ведь частенько бывает, что при неудачном приземлении подвернешь ногу, а это намного больнее. Но ты все равно сердишься. Тебе вдруг хочется ударить Кузнеца — а приходится бить саму себя по рукам.

А еще этот подбородок… Ладно бы сказал: повернись так, а не эдак. А то ведь велит поднять подбородок повыше, а сам для вящего вразумления пару раз похлопает по щекам. Нет, совершенно не больно. Но только щеки все равно горят. А один раз ты даже едва не плюнула прямо в рожу Кузнеца.

Ты думала обо всем этом, рассматривая только что подошедший состав. Несколько раз ударила себя по щекам. Злость, затаившаяся в теле, вышла наружу. Это было похоже на чувства другого человека. Да, именно так. В теле были сокрыты его собственные чувства, движения которых не имели отношения к тебе самой. Из любопытства ты снова стала нахлестывать себя по щекам. На сей раз сильно. Проступила ненависть — едкая, как пот. Странно. С тобой не происходит ничего плохого, и вдруг — эти капли. Будто надавливаешь на то место, которое порождает злобу. Закрываешь глаза и снова лупишь себя по щекам. Еще сильнее. Еще раз и еще сильнее. Чувствуешь на себе взгляд, оборачиваешься — проводница смотрит на тебя с подозрением. Ты дала ей подсмотреть, как хлещешь себя по щекам.

Ты путешественница, пассажир на железной дороге и ты артистка — сущности разные, и в твою задачу не входит привлекать стороннее внимание. Быть возможно незаметнее — вот твоя задача. Ведь есть люди, которых арестовывают только потому, что они чересчур заметны.

«Вы едете этим поездом?» — вопрос заставляет тебя вернуться к действительности. Проводница стоит прямо перед тобой. «Да». — «Покажите, пожалуйста, ваш билет».

Ты достаешь из сумки билет. «Шестое купе, верхняя полка справа. Я приду за билетом позже», — по-деловому говорит проводница и обращает взор на приближающуюся пожилую супружескую пару.

Ты заходишь в купе, сбрасываешь одежду, переодеваешься в пижаму и ложишься на нижнюю полку. Душно, окно закрыто. Снова бьешь себя по щекам. И снова к тебе возвращается то же самое ощущение. Похоже, что оно таится где-то в том самом месте, которого ты касаешься. А если так, то, определив точное место его расположения, можно придумать способ, как по своему желанию вызывать приступ гнева и унимать его.

Кажется, есть такая пословица: если тебя ударят по правой щеке, подставь левую. Нет, это не пословица, для пословицы слишком эксцентрично… Сейчас тебе кажется, что ты постигла смысл этих слов. Если тебя вдруг ударят по правой щеке, ты, еще не успев ничего осознать, немедленно бьешь противника. Если тому не повезет, можешь его и изуродовать. Но если еще до этого успеешь получить и по левой щеке, у тебя будет время осознать свою злобу и ты сможешь отнестись к своему телу как к чужому, с холодной головой. Поэтому-то и говорится: подставь левую щеку.

В этот момент в купе появляется некто маленький. Протираешь глаза. Неужели? Да, это ребенок. Мальчик лет пяти. Похожие на исподнее белые одежды плотно облегают худое тельце. Только ботинки у него темно-коричневые. В руках ничего нет. Мальчик не смотрит на тебя, он бросается на нижнюю полку, скидывает ботинки, валится на постель и как-то чересчур вальяжно закидывает руки за голову. При этом его глаза мрачно пялятся в потолок. Для ребенка у него слишком серьезное выражение лица. Наверное, сейчас и родители явятся. Поглаживая горящие щеки, ты достаешь из сумки детектив и приступаешь к чтению, решив обосноваться на нижней полке. Вообще-то детективы не твоя слабость, но на сей раз ты взяла эту книжку потому, что решила: нет ничего лучше, чтобы забыть про своего Кузнеца. Тебя одолевает неприятное предчувствие: ночью заснуть не удастся. Бессонница в поезде — штука паршивая. И дома это не слишком приятно, но здесь нельзя даже приоткрыть окно и сделать глоток свежего воздуха, как нельзя включить телевизор.

Какой-то мужчина свалился на рассвете с пристани в темно-зеленые воды озера и утонул. Холодные круги сомкнулись над ним, глубины поглотили труп, потом вода успокоилась, будто ничего и не было. Мужчина умел плавать, но он потерял сознание. Это был сильный мужчина, он родился в деревне неподалеку. Сидел на мостках пристани с удочкой, а в это время кто-то подкрался к нему и стукнул по голове молотком. Он потерял сознание, упал ничком в воду, утонул. Маленький, но увесистый молоток был похищен из его же дома. Молоток потом извлекли со дна озера вместе с трупом. В момент убийства неподалеку от места действия находилась только семилетняя девочка, других свидетелей не оказалось. У девочки было что-то не в порядке с речью, ни на один вопрос она не отвечала. Несколько месяцев назад ее оставили в деревне бродячие артисты. Убитый мужчина заботился о ней. Он был холостяком, жил со своими престарелыми родителями. В кладовке он сделал для девочки постель, кормил ее. У доброго и немногословного мужчины врагов в деревне не было. Совершенно непонятно, кто мог покуситься на его жизнь.

По потолку скользнула огромная тень. Ты оторвалась от книжки. Мальчик поднялся с постели и вышел из купе. Для мальчонки дверь тяжеловата, но он открыл ее с легкостью и бесшумно затворил. Вместо него явилась проводница — проверить билет. Интересно, есть ли у мальчишки билет? И где его родители? Может, они спят в соседнем купе? Во время походов или на корабле дети вообще-то любят ложиться где-нибудь поодаль от родителей, но этот мальчик слишком мал, чтобы ему позволили своевольничать. Впрочем, о детях я мало что знаю.

Проводница ушла, через какое-то время мальчик вернулся. Глаза у него отчего-то блестят. «Неужели он сбежал из дому?» — беспокоишься ты. «Эй, мальчик, а где твои мама с папой?» Услышав вопрос, мальчик передернул плечами. Будто бы поразился тому, что ты умеешь говорить. Поскольку у тебя опыт общения с детьми небольшой, ты точно так же, как и в случае со взрослыми, считаешь неудобным расспрашивать. «Можешь не говорить, если не хочешь», — с деланым равнодушием бросаешь ты и снова берешься за книжку. Ты и вправду продолжаешь читать свой детектив — уж слишком интересно, чем все кончится.

Со дня смерти мужчины прошла неделя, и вот один житель деревни собрался на рассвете на рыбалку. На пристани он увидел ту самую девочку — она просто стояла и глядела на озеро. И было в ней что-то от привидения, так что страшно подойти. Рыбак молчал, смотрел на нее, смотрел и вдруг видит: девочка подняла вверх руки и резко опустила их вниз — будто молотком ударила. Рыбак аж содрогнулся. Вернулся домой, а девочка у него из головы не идет. Потом немного успокоился. В любом случае для него стало абсолютно ясно, что девочка присутствовала при убийстве. Присутствовать-то присутствовала, но кто же преступник? И каковы мотивы? Может, убийство совершили заезжие артисты? И если среди них были родители девочки, то тогда она, может быть, покрывает их? Это было бы вполне естественно.

Тут в купе неприятно запахло, ты украдкой смотришь на мальчика. Он лежит на постели и лижет свою руку. Вообще-то дети часто делают так — высунут язык и лижут руку в районе локтя. Только ты так подумала, как поезд подошел к какой-то станции, свет от фонарей проник в купе сквозь занавеску. Он упал на руку мальчика, и ты увидела алую кровь. Из руки текла кровь. «Что случилось? Поранился?» — воскликнула ты, вскакивая с постели. Сохраняя все то же безучастное выражение на лице, мальчик повернулся к тебе спиной. Но увиденная кровь не позволяла оставить все как есть. «Покажи-ка». Ты коснулась его спины, и тут все его тело передернулось от конвульсий. Ты взяла его за руку и содрогнулась — вся рука была в крови. «Что с тобой? Ты только посмотри! Надо сказать проводнику и взять у него аптечку!»

Рана представляла собой полукруг со следами укуса. На ум приходила только обезьяна. Неужели какая-то дикая обезьяна притаилась в нашем купе? Ребенок, которого до крови искусала невидимая обезьяна… А поезд все стоял на никому не известном полустанке. «Да здесь и города-то никакого нет», — пронеслось в твоей голове. Снова посмотрела на рану и ужаснулась. Похоже, что мальчишка укусил себя сам. Несколько лет назад ты уже видела такого мальчика. Ты тогда работала в лагере беженцев. И там был ребенок, который покусал себя. Сквозь рваную ранку текла кровь, увидев ее, мальчик перестал кричать и выть, засмеялся с чувством облегчения. Он укусил себя, чтобы убедиться: есть люди, которые придут тебе на помощь, а сам ты жив живехонек.

Помнишь ли ты? Или не помнишь? Тот самый день, когда ты продала в поезде свои маленькие кусачки для ногтей? Еще до окончания путешествия ты уже поняла, что эти кусачки были непростыми. Ты, конечно, успокаивала себя: ногти вырастут — можно обрезать их ножницами, а потом отшлифовать пилкой. Но где-то в самой глубине души ты ругала себя: теперь нечем обрезать ногти, теперь тебе придется подчиняться их росту, теперь тебя повлечет в том направлении, куда они растут.

Ты помнишь, как вы встретились в поезде? С тех пор прошло уже больше двадцати лет. Ты помнишь эти глаза, напоминающие перевернутый треугольник? Может быть, ты скажешь, что не помнишь это странное лицо. Сколько лиц способен запомнить человек — тех лиц, что ты повстречал во время путешествия двадцать лет назад? В любом случае ты вряд ли забыла тот мартовский день, когда ты села в ночной экспресс, отправлявшийся по маршруту Патна — Бомбей. Впрочем, термин «ночной экспресс» вряд ли применим в данном случае. Ведь прежде чем прибыть в Бомбей, тебе пришлось провести в этом поезде целых две ночи. Это, собственно, был не экспресс, а просто поезд, который ехал себе и ехал, пока не наступала ночь, это был способ въезжания в уютную ночь.

Ты ведь, наверное, помнишь, как невыносимо долго пришлось ждать, пока билет не очутился в твоих руках. Перед кассой на вокзале Патны выстроилась длиннющая очередь, солнце жгло нестерпимо. Белый хлопок, покрывающий стройные спины индийских мужчин, промок от пота и приклеился к коже. Очередь извивалась змеей, которая разбухала перед кассой. Сколько времени ты уже здесь? Ты даже не можешь посмотреть на свои часы. Всякий раз, когда ты надевала их на руку, тебе говорили: «Продай! Сколько стоит?» Часы были дешевыми, но их необычная форма привлекала внимание. Так что тебе пришлось спрятать их на дно чемодана. Впрочем, узнавать, сколько сейчас времени, не имело смысла. За тот месяц с небольшим, что ты пробыла в Индии, ты распрощалась с привычкой смотреть на часы. Было вполне достаточно знать, что ты находишься здесь давно. Может, тридцать минут, может, час, а может, и полных два. Тебе казалось, что время никак не влияет на длину очереди. Наверное, кто-то влезал без очереди. На вокзале множество людей ходили туда-сюда, кто-то из них пересекал очередь поперек, так что если кто-то и протискивался без очереди, то заметить это тебе было нелегко. Почему вот только не возмущается тот человек, перед которым кто-то протиснулся? Ему что, взятку дают?

Ты варишься в жаре, тело тяжелеет. Людская очередь — это змея. А змее негоже становиться короче. Змея под названием «вечность» свернулась кольцом. А на ней уселся Вишну. На змее сидит, скрестив ноги, индийская красавица — широко открытые глаза, толстые щеки и губы, шелковые одежды — коричневые, красные, розовые. В правой руке она держит нечто похожее на небольшую пластинку. В левой — раковина размером с авокадо. На пластинке и раковине красноватые отсветы — будто ты на дискотеке. Да, именно так: Вишну — это новейшая поп-звезда, которая с помощью раковины открывает новую страницу в истории рока. Эти мысли проносятся в твоей голове, ты подаешь голос: «Плохо, что змея не становится короче».

Змея — это очередь за билетами. Ты сама сейчас не знаешь, почему уподобила очередь змее. Ты поймешь это гораздо позже.

Длина змеи бесконечна. Ты выглядишь обеспокоенной. Что-то не так?

В те времена ты была небогатой и у тебя всегда находились причины для беспокойства. Хватит ли у тебя денег на билет? В любом случае тебе надо добраться до Бомбея. Авиабилет от Бомбея до Сингапура лежит у тебя в рюкзаке. В Сингапуре живет твой дядя. Он говорил: если тебя сюда занесет, я всегда дам тебе подработать в своем офисе. Так что когда доберешься до аэропорта в Бомбее, можно будет успокоиться. В крайнем случае можно ведь и поголодать до самого самолета. Вопрос в том, достанется ли тебе билет на поезд. Намокшие от пота рупии выглядят неубедительно. Поскольку ты иностранка, тебе, наверное, станут навязывать билет первого класса. Что ты ответишь, когда тебе скажут: билеты в вагоны второго и третьего классов уже кончились? В этой стране можно достать все — даже слоновьи яйца. И человеку, который сдается сразу, не стоит рассчитывать на приобретение билета. Индийцы лопочут со страшной скоростью, многие хорошо владеют английским. Сумеешь ли ты справиться с ними? В такой жаре мозги плавятся, язык прилипает к гортани. Что делать? Тебе становится противно от собственной трусости — ты даже радуешься, что никак не доберешься до кассы. Одно беспокойство рождает другое, спокойного времени не бывает никогда. Обычно говорят: «Помолимся о спокойствии». Но что делать человеку, которому молиться некому?

— Сколько стоит билет?

— Вам куда?

— В Бомбей.

— Бомбей далеко. И билеты туда дорогие. А я еду повидаться с женой, — произносит Вишну. — Вот ее фотография.

С этими словами Вишну достает из бумажника потрепанную фотографию. Получается, что Вишну — мужчина? Удивительно! Ты пристально вглядываешься в его лицо, а не в фотографию. «Когда тебе поклоняются, приходится употреблять косметику, поэтому становишься похожим на женщину». Ты не можешь прийти в себя, а Вишну говорит спокойно и с улыбкой: «Жену звать Лакшми, она небожительница». — «И жена у вас тоже очень красивая», — произносишь ты, разглядывая фотографию. «И жена у вас» звучит смешно, поскольку этот самый Вишну, как ни посмотри, все равно выглядит настоящей красавицей.

— Видишь, что сыплется из руки моей жены?

— Не совсем. Кажется, это деньги.

— Верно. Она очень богатая. Поэтому-то я на ней и женился. И еще я очень люблю трахаться. С самых давних времен в Индии было очень много монахов. Множество юношей не любили женщин, и им не нравилось зарабатывать деньги. Но у меня другой характер. Я женился и разбогател. А у тебя денег много?

— Мало. Не знаю, хватит ли на билет. Что делать, если денег не хватит? Может, продать часы? Или послать телеграмму дядюшке — пришли, мол, денег. Это тоже выход. Но твое беспокойство все равно никуда не уходит. Ты стала такой неуверенной. Если бы не эта неуверенность, мы бы, наверное, не познакомились. По мере приближения к кассе атмосфера неуверенности все более сгущалась.

Сама очередь вызывала чувство неуверенности. До этого времени возможная нехватка денег не беспокоила тебя. Вчера ты прилетела в Патну из Катманду рейсом «Роял Непал». Велорикша предложил отвезти тебя в дешевую гостиницу, и ты согласилась. Всем своим весом он налег на педали, и коляска медленно тронулась. Вдруг твой взгляд остановился на его голых ногах, крутивших педали. Его ляжки сияли, как мокрый базальт. Когда он выехал на широкую улицу, рядом появилась желтая коляска авторикши. Она обогнала вас с ужасным треском. В коляске сидели толстая женщина в розовом сари и двое мальчиков в коротких штанишках.

Когда доехали до гостиницы, навстречу вышел служащий — длинные ресницы, брови полумесяцем. Он сам расплатился с рикшей — узкая ладонь, длинные пальцы. «Позвольте ваш паспорт». Отдав паспорт, ты вышла на улицу, поела бобов с соусом кари. Возвратилась в гостиницу, получила паспорт. Ты заранее поместила его в обложку с цветочками — чтобы, не раскрывая, сразу можно было узнать его. Не открывая паспорта, ты прошла в свою комнату.

В комнате было темновато — там имелось только одно крошечное окно. Оно было зарешечено — как в камере. Решетка предназначалась для воров, но у тебя осталось такое ощущение, что ее поставили для твоего заточения. От серого цементного пола несло плесенью. Сюда не проникал солнечный свет, было прохладно — вполне уютно. Измученная жарой и потом, ты швырнула рюкзак на пол и бросилась на кровать. Стены были чем-то измазаны. При пристальном вглядывании пятна грязи приходили в движение. Или это насекомые? Тебе вовсе не хотелось знать, что это за твари, ты отвела глаза. На стене возле кровати красовалась сделанная шариковой ручкой надпись по-английски: «Эта гостиница очень хорошая». Сразу под этими словами была надпись по-японски, которая на первый взгляд выглядела как перевод первой. Однако только на первый. «Если хозяин гостиницы предложит вам купить по дешевке хороший фотоаппарат, лучше этого не делать». Впервые за этот день ты рассмеялась.

Несмотря ни на что, спалось хорошо. Проснувшись, ты подумала: сегодняшний день предназначен для покупки билета на поезд. Других дел не было. За время пребывания в Индии ты привыкла не строить обширных планов.

Так когда же ты продвинешься вперед? Все ли змеи имеют отношение к вечности? Или только эта змея, которую Вишну использует в качестве пьедестала? Ты возвращаешься к реальности — очередь короче не стала. Вишну испарился, теперь ты видишь Шиву. Вокруг его шеи трижды, словно ожерелье, закручена змея. Глаза с тяжелыми веками распахнуты, губы — красные, лицо — женское, но на обнаженном торсе отсутствуют женские груди, одни бугры мышц. Фазаньи крылья скрывают причинное место, ниже — мощные ноги. Хоть лицо и женское, а все-таки это мужчина.

— Плохо, что очередь не кончается.

— А ты ее уничтожь.

— Не могу.

— Отчего же?

— Мне не позволяют моральные убеждения.

— А ты избавься от них.

Хотя Шива и велел сделать так, но уничтожить очередь ты не могла. Вместо этого ты прошла в начало очереди и попыталась пролезть вперед. От одного этого тебе стало стыдно. Ты влезла перед стоявшим возле самой кассы стариком в тюрбане. Он поглядел на тебя, но ругаться не стал, только по-доброму усмехнулся.

Ты купила билет в вагон третьего класса. Ты все беспокоилась, что кассир скажет: «В наличии только первый класс», но, возможно, из-за купленного в Непале простенького платья тебя приняли за непалку. И все равно денег почти не осталось. Хватит только на лепешку и чай. Ты размышляешь о подвижниках-аскетах, которые добровольно отказываются от пищи. На самом-то деле таких подвижников много, так что совсем не страшно, что у тебя нет денег на еду.

— Выметайся!

— Сейчас-сейчас.

— Ты же сказал, что мотаешь отсюда. Сколько можно тянуть?

— Сколько… Как можно измерить время?

— Что ты там бубнишь?

— Я просто проверяю, не забыл ли чего.

— Когда ты садился в поезд, у тебя в руках был большой конверт. Такой же большой, как это окно в купе.

— Никак не найду. Мне делали томографию, в конверте ее результаты.

— Не забудь этот конверт.

— Куда же я его подевал?

— Правильно люди говорят: даже в одиночной камере можно вещь потерять.

— Выметайся!

— Сейчас-сейчас. Странно, я думал, что положил его на полку.

— Именно так — вы зашли в купе и положили его на полку. Но потом я испугалась, что он свалится мне на голову, вы любезно забрали его оттуда и переложили под сиденье.

— Правильно люди говорят: беда приходит сверху.

— Что творится! Не помню даже этого! Неужели под сиденье? Извините, я вас побеспокою.

— Не прикасайся к моим ботинкам!

— Да не трогаю я ваши ботинки! Ишь, чувствительный какой нашелся.

— Не трогай, я тебе говорю! Надоел!

— Мне ваши ноги мешают, мне из-за них не видно, что там под сиденьем. Уберите ваши ноги, пожалуйста.

— Не уберу. Куда я их тебе уберу?

— Но за вашими ногами находятся мои снимки, мне они очень нужны.

— А зачем ты их сюда притащил?

— Я в больнице был, обследовался. У меня ноги ужасно болят, ходить трудно стало. Особенно с утра. Поэтому и к невропатологу пошел. Чтобы определить, где у меня проблемы, он мне томографию сделал.

— Прискорбно. Такое случается, когда разводишься.

— Ни с кем я не развожусь.

— Правильно люди говорят: в том веке развелся — в этом захворал.

— Наверное, вы только собирались развестись, но мысли об этом причиняли вам страдание. И чтобы развеяться, вы отправились в путешествие и сели на поезд?

— Не понимаю, о чем это вы. Я ни с кем и не думал разводиться.

— Вот сойдешь с поезда, тогда и подумаешь. Нам начхать на твои проблемы. Знаешь такую поговорку: «У каждого из попутчиков — своя дорога».

— Знаю другую: «Встретишь попутчика — пойдешь с ним до конца».

— И сильно у вас ноги болят? Вам нужно обратиться к хорошему доктору.

— Это верно. Только у меня времени на лечение не было. Потому я и взял этот конверт с собой — дай, думаю, на конечной станции врача поищу.

— Это как-то грустно — обращаться к врачу в пункте назначения.

— Ничего грустного.

— Вам нужно обязательно найти этот конверт.

— Разумеется. Он здесь, внизу. Больше ему негде быть. Извините, подвиньте ваши ноги, пожалуйста.

— Это ты кому, мне что ли?

— Убери ноги!

— Да куда я их тебе уберу? Когда четверо взрослых людей сидят в этом купе, здесь подвинуться некуда!

— Вы можете снять ваши туфли, а ноги положить мне на колени. Я вам позволяю.

— Как можно! У вас такие чистые колени!

— Не имеет значения, я разрешаю.

— Ну, раз так…

— А носки-то воняют!

— Лично мне такое обслуживание не нужно. Я ботинки снял не потому, что хотел этого. Нельзя оставлять свой багаж под сиденьем.

— Правильно люди говорят: хотел разуться или не хотел, на вонь не влияет.

— Давай доставай свой конверт и вали отсюда!

— Сейчас-сейчас. Совсем места нет, даже на корточки не сядешь. Еще теснее стало, чем вначале.

— Не говорите, пожалуйста, глупостей. Нашелся конверт-то?

— Здесь темно, ничего не видно. Там точно что-то есть, только не дотянусь никак.

— А если нагнуться пониже?

— Ой-ой-ой. Не могу. Нагнуться не могу. Мне и врач не велел наклоняться.

— Вот жалость-то!

— Что вы там все бормочете? Нашел ты свой конверт или нет? Выметайся скорее! До каких пор мне ноги задирать? Ерунда какая-то! Вот проводник придет — придется все ему объяснять.

— Проводника еще долго не будет. Билеты он уже проверил, теперь ему только простыни постелить осталось.

— Правильно люди говорят: проводника в сон — мышкам веселье.

— Ничего не получается. Там что-то лежит, но никак не достать — спина не гнется.

— Может быть, мне попробовать?

— Был бы крайне признателен. С вашего места это будет сделать удобнее.

— Но для этого вы должны сперва вернуться на свое место.

— Согласен. Ой-ой-ой.

— Что, так больно?

— Ничего, как-нибудь справлюсь.

— А теперь вы извольте поднять ваши ноги и оставить их на весу. А я тогда смогу встать. Когда я встану, вы можете положить их на мое место.

— Я не смогу поднять ноги. Из-за своего живота.

— Не стоит делать невозможного. Но все-таки надо же помочь человеку.

— Нет, не могу, у меня брюшной пресс слабый.

— В таком случае я возьму вас за ноги и приподниму их.

— Прекратите! Когда незнакомый человек хватает меня за ноги, у меня по телу мурашки бегут! Мне будет щекотно!

— Я потихонечку.

— Потихонечку хуже всего!

— Ну, тогда не потихонечку.

— Мне от одного вида твоих рук плохо становится. Не надо!

— Правильно люди говорят: блоха в уме кусает хуже настоящей.

— Я тебя никак не пойму. Скажешь свою идиотскую поговорку, а потом молчишь.

— Блажен, кто не ведает.

— Прекрати! Я твоими поговорками по горло сыт!

— Молчание — золото.

— Да, если ты и вправду замолчишь. На твои пословицы и ответить-то нечего. В этих мудрых мыслях нет никакой системы.

— Да, но если наводить критику таким вот идиотским образом, сам посмешищем станешь.

— Что ты мелешь?

— Послушайте, мы же в поезде едем. Здесь люди разные разговоры ведут. А кто слушать не хочет — пусть слезает.

— Хватит болтать! Уже ведь решили, что слезать — тебе.

— Почему только я один должен слезть? В ночном поезде каждый имеет право на сон. Вы когда-нибудь видели человека, который бы покинул ночной поезд, не дожидаясь ночи?

— Так-то оно так, но только тебе все равно придется сойти. Проигравший выходит.

— С приближением ночи победы и поражения не имеют значения. Разве тебе это неизвестно?

— Когда я говорю о поражении, я имею в виду демократическую процедуру. Три голоса против одного — демократическое большинство высказалось против тебя. На пассажиров нашего купе никто не давил. Проводник тоже молчал. Мы все сами решали. Это называется прямой демократией.

— Никуда я не пойду.

— Я пришла к выводу, что вам можно остаться.

— Ого! Да она переметнулась. Теперь счет стал два — два.

— Правильно люди говорят: кто уйдет — найдет золото, кто остался — тому «кошачий глаз».

— На чьей он стороне?

— А этот, который пословицами сыплет, он вообще ни с чем не согласен. А потому голосуют только трое. И теперь я выиграл со счетом два — один. Теперь я остаюсь. А ты уходи.

— Что за чушь! Я сел на станции отправления. Я заранее купил билет. Я принес с собой одеяло. Почему это мне выходить?

— Я пришла к выводу, что никому не надо выходить.

— Что?

— Послушайте, спальных мест четыре, так почему мы все время спорим о том, кому выходить?

— Если в купе находится неприятный человек, я не смогу выспаться.

— Каждый человек спит в одиночку. Во сне кто-то выпрыгнул из окна, кто-то остался в пункте отправления, кто-то уже добрался, куда ему надо. Мы все находимся в разных пространствах. Забывшись сном на полке, ты слышишь, как из-под бешено крутящихся колес вылетают города. Каждый человек движется со своей скоростью. Ты сама мчишься со скоростью, которая уносит землю из-под твоих ног. И никому не нужно уходить. Находясь здесь, мы здесь не находимся — каждый из нас путешествует поодиночке.

Пачинко — японский вариант игры, схожей с пин-болом.

Сеть роскошно оформленных китайских ресторанов.