— Дядя, скажи — мухи долго живут?

Мы только, что пообедали, и по установившемуся между нами обычаю, я плеснул Анри немного вина, чтобы он обмакнул в него бисквит.

Если бы племянник не наблюдал так внимательно за тем, как наполняется бокал, мой вид бы напугал его.

Впервые мальчик заговорил о мухах, и я вздрогнул при мысли, что комиссар Шара мог находиться здесь с нами. Представляю блеск в его глазах, когда бы он ответил вопросом на вопрос племянника:

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь, Анри?

— Потому что я снова видел муху, которую искала мама.

Только отпив из бокала Анри, я понял, что он ответил на мои мысли вслух.

— Значит, мама ищет муху…

— Да, ищет. Муха немного выросла, но я все равно ее узнал.

— Где ты видел эту муху, Анри? И как узнал?

— Сегодня утром на твоем столе, дядя Франсуа. У нее голова белая, а не черная, и странные лапки.

Все более и более входя в роль комиссара Шара, но пытаясь остаться невозмутимым, я продолжал:

— А когда увидел ее впервые?

— В тот день, когда уехал папа. Я поймал муху, но мама заставила меня выпустить ее, а потом захотела, чтобы я снова поймал ее. Передумала… — Пожав плечами, как обычно делал мой брат, добавил: — Женщины.

— Думаю эта муха давным-давно умерла, и ты ошибся, Анри, — сказал я, вставая из-за стола и направляясь к двери.

Но выйдя из столовой, тотчас помчался по лестнице в свой кабинет. Мухи нигде не было.

— Я совсем разволновался, что мне отнюдь не свойственно. Анри только, что доказал: Шара действительно был ближе к разгадке, чем мне казалось.

— И тут я подумал — не знает ли Шара намного больше, чем говорит. А Элен? На самом ли деле она сошла с ума? Во мне росло странное и ужасное чувство… Чем дольше я размышлял, тем сильнее убеждался в правоте комиссара: Элен пытается избежать наказания!

Что же послужило причиной такого злодейского преступления, что к нему привело?

Мне приходили в голову все те же бесконечные вопросы, которые Шара задавал Элен, иногда нежно, как медсестра, пытающаяся успокоить больного, иногда строго и холодно, иногда выкрикивая их в негодовании. Элен отвечала лишь на некоторые, всегда спокойно и тихо, никогда не обращая внимания на тон вопроса. Хотя и оцепеневшая, она казалась совершенно разумной.

Начитанный, изысканный, хорошо воспитанный Шара был не просто умным полицейским, но и отличным психологом с поразительной интуицией: выдумку или ложь он чувствовал нутром. Он поверил тому немногому, что сказала Элен. Но оставалось еще слишком много вопросов, на которые она вообще не отвечала, а они были самыми прямыми и важными.

Шара смог обнаружить только один факт, не совпадавший с показаниями Элен — было доказано, что молотом она пользовалась не один раз, а дважды. Этот явный дефект в каменной стене обороны Элен виделся брешью, которую комиссар мог бы расширить. Но моя невестка, в конце концов, ее заделала, сознавшись:

— Ну хорошо, я солгала. Я дважды включала молот. Но не спрашивайте почему — я не могу вам объяснить.

— Это единственное ваше… неправильное показание, мадам Деламбр?

— Да, единственное. И вы это знаете, месье комиссар.

К своему огорчению, Шара понял, что Элен могла читать его мысли, как открытую книгу.

Наверно, следовало известить комиссара, но ведь он непременно стал расспрашивать Анри… Еще одно не прибавляло мне решительности — смутное чувство страха. Я боялся, что комиссар примется искать и найдет муху, о которой говорил Анри. И это сильно меня беспокоило, потому что должным образом объяснить свой страх я не мог.

Андре, конечно же, не походил на рассеянного профессора, который гуляет под проливным дождем со свернутым зонтиком. Брат был обычным смертным, с острым чувством юмора, любил детей и животных и не мог переносить чужого страдания. Я часто замечал, как он бросал работу и засматривался на парад местной пожарной команды или гонку велосипедистов в «Тур де Франс». Случалось, даже ходил за приезжими циркачами по всей деревне. Ему нравились игры, где требовалось логическое мышление и точность — бильярд, теннис, бридж и шахматы.

Как тогда объяснить его смерть? Что могло заставить Андре положить голову под молот? Какое-нибудь глупое пари или проверка личной храбрости исключались. Мне виделись только два возможных объяснения смерти Андре. Или он сошел с ума, или же у него причина позволить жене убить себя таким странным и ужасным способом. Какова же роль Элен? Не могли же они сойти с ума вместе!

Решив в конце концов не говорить комиссару о невинных откровениях племянника, я подумал, что лучше мне самому расспросить Элен.

Казалось, она ожидала моего прихода: как только я назвал себя и был допущен в приемный покой, то Элен сразу же появилась там.

— Я хотела показать тебе свой сад, — объяснила она, увидев, что я смотрю на пальто, наброшенное ею на плечи.

Как «разумной» пациентке, Элен разрешали в определенное время выходить в сад. По ее просьбе, ей выделили небольшую клумбу, где она могла выращивать цветы, а я послал невестке семена и несколько кустов роз. Она направилась к грубой деревянной скамейке, недавно поставленной рядом с этой клумбой. Пытаясь нащупать правильный подход к разговору о смерти Андре, я сидел и чертил на земле рисунки концом зонтика.

— Франсуа, я хочу спросить тебя кое о чем, — начала Элен.

— Все, что в моих силах, Элен.

— Нет, я просто хочу знать, долго ли живут мухи?

Я посмотрел на нее пристально и уже собирался было сказать, что несколько часов назад ее сын задал мне точно такой вопрос… Но тут до меня дошло, как можно именно завязать разговор, и может быть, даже нанести мощный удар, настолько мощный, чтобы пробить стену ее обороны, разумной или безумной.

Внимательно наблюдая за невесткой, я сказал:

— Я не совсем уверен, Элен, но муха, о которой ты спрашиваешь, сегодня утром залетела в мой кабинет.

Несомненно, я нанес потрясающий удар. Она так резко повернула голову, что я услышал, как хрустнули ее позвонки. Элен открыла рот, но не произнесла ни слова: только глаза, казались, кричали от ужаса.

Конечно, комиссар воспользовался бы таким преимуществом и не дал бы ее времени на раздумье. Все, что мне удалось, и то с большим трудом, так это сохранять невозмутимый вид. Оставалось лишь надеяться, что оборона Элен будет разрушена и дальше.

Должно быть, она долгое время не дышала, потому что внезапно судорожно вздохнула и закрыла рот руками.

— Франсуа… Ты убил ее, — прошептала Элен и впилась взглядом в мое лицо.

— Нет.

— Значит, она у тебя… Она у тебя! Отдай ее мне! — Элен прости что кричала, касаясь меня руками, и я понимал, что будь она достаточно сильной, то попыталась бы меня обыскать.

— Нет, Элен, у меня ее нет.

— Но теперь ты знаешь… Ты догадался?

— Нет. Знаю только одно — ты не сошла с ума. Но я хочу знать все, Элен, и как-нибудь это выясню. Выбирай: или сама мне расскажешь, и я подумаю, что можно сделать, или…

— Или что? Говори же!

— Или же, уверяю тебя, твой друг комиссар уже завтра утром заполучит эту муху.

Элен замерла, и, хотя уже становилось прохладно, лоб и руки у нее покрылись испариной. Даже не смахнув прядь длинных русых волос, которые ветер сбросил на лицо, она пробормотала:

— Но если я тебе скажу… Пообещаешь мне, что прежде всего не убьешь муху?

— Нет, элен. Сначала я должен узнать, а потом уже обещать.

— Но, Франсуа, пойми же — я пообещала Андре, что убью муху. Я обязана сдержать слово, а до тех пор не вправе что-либо сказать.

Я почувствовал, что оказался в тупике. Не то, чтобы терял опору, но преимущество терял. И решился выстрелить вслепую.

— Элен, ты, конечно, понимаешь, как только полицейские займутся этой мухой, они поймут, что ты не сумасшедшая, и тогда…

— Нет, Франсуа! Ради Анри! Разве ты не понимаешь? Я ждала муху; надеялась, что она меня здесь найдет, но не могла же муха знать, что со мной случилось. Потому ее пришлось отправиться к тем кого она любит — к Анри, к тебе… К тебе, который мог бы понять, что нужно делать!

Действительно ли Элен сошла с ума или снова симулировала сумасшествие? Но, безумная или нет, она была загнана в угол. Не зная, как действовать дальше и как нанести решающий удар без риска упустить Элен из-под контроля, я произнес очень тихо:

— Расскажи мне все, Элен. И тогда я смогу защитить твоего сына.

— Защитить от чего? Разве ты не понимаешь, что я здесь только для того, чтобы Анри не называли сыном женщины, казненной за убийство его отца? Разве ты не понимаешь, что я бы предпочла гильотину смерти заживо в сумасшедшем доме?

— Понимаю, Элен, и сделаю для мальчика все, что в моих силах, даже если ты мне ничего не расскажешь. Но если откажешься, то тогда я не смогу вести игру… И муха окажется у комиссара Шара.

— Хорошо, отведи меня обратно… в здание. Я отдам тебе то, что твой комиссар назвал бы «признанием».

— Ты хочешь сказать, что написала его?!

— Да. Оно предназначено не тебе, а скорее твоему другу комиссару. Я предчувствовала, что рано или поздно он доберется до правды.

— Значит, ты не будешь возражать, чтобы комиссар прочитал признание?

— Поступай, как считаешь нужным, Франсуа. Подожди минуточку.

Оставив меня у приемного покоя, Элен убежала наверх в свою комнату. Не прошло и минуты, как она вернулась с большим коричневым конвертом в руках.

— Послушай, Франсуа, ты не настолько смышлен, как твой бедный брат, но совсем не дурак. Я только прошу — прочти это в одиночестве, после чего делай, что хочешь.

— Обещаю тебе, Элен, — сказал я, взяв в руки драгоценный конверт, — прочитаю его сегодня вечером и, хотя завтра посетителей не пускают, приеду к тебе.

— Как хочешь, — сказала невестка и ушла вверх даже не попрощавшись.

Вернувшись домой, я прочитал надпись на конверте:

Сказав прислуге, чтобы мне немедленно принесли в кабинет легкий ужин и больше не беспокоили, я побежал наверх, швырнул конверт на стол и еще раз внимательно осмотрел всю комнату перед тем, как закрыть ставни и задернуть шторы. Все, что удалось найти, так это дохлого комара, ко засох на стене.

Я указал, куда поставить поднос, налил себе вина, запер двери отключил телефон — всегда теперь делаю это на ночь, — выключил верхний свет и зажег настольную лампу.

Разрезав конверт, я извлек из него толстую стопку плотно исписанных листов. Посередине первого прочитал следующие строки:

Даже не притронувшись к стакану вина, я перевернул страницу и начал читать.

Почти что за год до смерти (так начиналась рукопись) мой муж рассказал мне частично о своих экспериментах. Он прекрасно понимал, что его коллеги из министерства авиации запретили бы те из них, которые были слишком опасны. Но ему хотелось получить положительные результаты перед обнародованием открытия.

Хотя сейчас при помощи радио и телевидения можно передавать только звук и изображение, Андре утверждал, что ему удалось изобрести способ транспортировки вещества: любой твердый предмет, помещенный в «передатчик», в мгновение ока распадался и вновь собирался в специальном приемном устройстве.

Андре считал, что его открытие, возможно, самое важное с тех пор, как изобрели колесо. Он полагал, что передача вещества при помощи мгновенной «дезинтеграции-реинтеграции» полностью изменит жизнь, такую, какой мы ее знаем сейчас. Как, ученый-практик, он никогда не позволял теориям и мечтам брать над ним вверх, и предвидел то время, когда больше не будет ни самолетов, ни кораблей, ни поездов, ни машин, а следовательно шоссе, железных дорог, вокзалов, железнодорожных станций и морских портов. Все это заменят станции по приему и передаче вещества.

Приемное устройство Андре находилось всего лишь в нескольких метрах от его передатчика в смежной с лабораторией комнате. Первый удачный эксперимент он провел с пепельницей, которую мы привезли из Лондона в качестве сувенира. В тот день он ворвался в мою комнату и швырнул пепельницу мне на колени.

— Элен, посмотри! На одну миллионную долю секунды эта пепельница была полностью распылена, она не существовала. Только атомы неслись в пространстве со скоростью света. И через мгновение они снова соединились в форме пепельницы!

— Андре, умоляю тебя… Пожалуйста! Что ты такое говоришь?

Он начал рисовать прямо на письме, которое я писала. Увидев мое серьезное лицо, засмеялся, сбросил все со стола и сказал:

— Непонятно? Ладно, начнем с начала. Элен, ты помнишь, я читал тебе статью о загадочных летающих камнях в Индии, которые, казалось, возникают прямо-таки неоткуда в некоторых жилищах? Будто кто-то бросает их снаружи, и они пролетают через закрытые двери и окна.

— Да, помню. Я еще помню, что профессор Ожье, гостивший тогда у нас, заметил, что если это не обман, то единственно возможное объяснение таково: камни распыляются, после того как их бросили снаружи, пролетают сквозь стену и вновь собираются воедино перед тем, как упасть на пол или удариться об стену.

— Правильно. Кстати я добавил, что конечно, есть и другая возможность на мгновение — частично распыляются стены при полете сквозь них камня или камней.

— Да, Андре. Я все это помню. Но до сих пор не могу понять, как и зачем даже распыленные камни могут пролетать сквозь стену или запертую дверь.

— Да потому, что атомы, образующие твердые вещества, не так близки друг к другу, как кирпичи в стене, а отделены весьма большими промежутками.

— Ты хочешь сказать, что распылил эту пепельницу, а потом протолкнув сквозь что-то собрал заново?

— Вот именно, Элен. Она прошла сквозь стену, которая отделяет передатчик от приемника.

— Надеюсь, тебе никогда не придет в голову передавать меня. Боюсь, с другой стороны я выйду такой же как твоя пепельница.

— Что ты имеешь в виду?

— Помнишь, что было написано на ее донышке?

— Конечно: «Сделано в Японии». В этом-то и была вся прелесть нашего типичного британского сувенира.

— Надпись все еще здесь, Андре, но… посмотри!

Муж забрал у меня пепельницу, нахмурился и отошел к окну. Затем побледнел, и я поняла, что он увидел, насколько странным вышел опыт.

Три слова были написаны задом наперед:

Не сказав ни слова и полностью забыв обо мне, Андре устремился в лабораторию. Я увидела его только на следующее утро уставшим и небритым, после бессонной ночи.

Через несколько дней, Андре постигла новая неудача, которая выбила его из колеи и на несколько недель сделала нервным и раздражительным. Какое-то время я терпеливо сносила это, но однажды вечером у меня тоже было плохое настроение, и у нас произошла глупая ссора из-за пустяка. Я стала упрекать мужа за то, что он слишком угрюм.

— Извини, дорогая. Я бился над кучей проблем и устроил тебе нелегкую жизнь. Понимаешь, мой первый опыт с животным оказался неудачным.

— Андре! Ты проделал его с Дандело, да?

— Откуда ты знаешь? Он был распылен полностью, но не появился в приемной устройстве.

— Ах, Андре! Что же с ним стало?

— Ничего… Просто Дандело больше нет. Где-то во вселенной, одному Богу известно где, блуждают его распыленные атомы.

Дандело — белый котенок, которого наш повар нашел как-то утром в саду. Мы сразу же решили оставить его у себя. Теперь я поняла, куда он исчез, и сильно рассердилась, но муж так переживал неудачу, что я решила промолчать.

В течение следующих нескольких недель я очень мало видела мужа. Как правило, он просил, чтобы еду приносили ему в лабораторию. Часто, просыпаясь по утрам, я видела, что Андре опять не спал в своей постели. Иногда приходил очень поздно, и комната приобретала такой вид, будто по ней пронесся ураган: бывает когда пытаешься искать что-нибудь впотьмах.

Однажды Андре пришел домой широко улыбаясь, и я поняла, что все его неприятности позади. Однако он изменился в лице, когда заметил на мне нарядное платье.

— Ты куда собираешься, Элен?

— Да. Дрийоны пригласили меня поиграть в бридж, но я могу позвонить им и отказаться.

— Нет, не надо.

— Нет, надо. Выкладывай все начистоту, дорогой.

— Ну, наконец-то свершилось! И я хочу, чтобы ты первая увидела чудо.

— Великолепно, Андре! Конечно, я буду очень рада.

Позвонив соседям и сказав, что сожалею и так далее, я спустилась в кухню и сообщила повару, что у него в распоряжении ровно десять минут для того, чтобы приготовить «праздничный ужин».

— Великолепная идея, Элен, — сказал супруг при появлении горничной с бутылкой шампанского после нашего ужина при свечах. — Мы отметим событие воссозданным шампанским! — С этими словами он взял поднос и направился в лабораторию.

— Ты думаешь, оно будет такое же, как и перед распылением?

— Не бойся. Сама увидишь, — сказал Андре, открывая дверь телефонной будки, которую от привез в лабораторию и переделал в то, что называл передатчиком. — Поставь его сюда, — он указал на табуретку, стоявшую внутри будки.

Тщательно закрыв дверь, Андре отвел меня в другой конец комнаты и дал мне солнцезащитные очки с очень темными стеклами. Сам тоже надел очки и пошел к пульту управления около передатчика.

— Элен, ты готова? — спросил муж, выключая свет. — Не снимай очки, пока не скажу.

— Я не сдвинусь с места, Андре. Начинай.

Поднос едва было видно в мерцающем зеленоватом свете за стеклянной дверью.

Андре нажал на выключатель.

Комнату ярко осветила оранжевая вспышка. Внутри будки я увидела потрескивающий огненный шар и почувствовала его тепло на лице, шее и руках. Все продолжалось лишь доли секунды и перед глазами у меня возникли черные провалы с зелеными краями такое бывает, если долго смотришь на солнце.

— Ну, вот! Теперь можешь снять очки, Элен, — слегка театральным жестом супруг открыл дверь будки. Хотя Андре подготовил меня, я была поражена, не увидев там ни шампанского, ни бокалов, ни подноса, ни табуретки…

Андре церемонно взял меня под руку и повел в соседнюю комнату, в тот угол, где стояла вторая телефонная будка. Распахнув дверь, он торжественно снял с табуретки поднос с шампанским.

Чувствуя себя в роли добродушного зрителя, которого фокусник вытаскивает на сцену, я воздержалась от слов «Все сделано при помощи зеркал», потому что знала — это расстроит мужа.

— Надеюсь его можно пить? — спросила я, когда пробка выстрелила.

— Конечно, Элен, — ответил Андре, подавая бокал, — но это мелочи. Отведай шампанского, и я покажу тебе нечто поразительное.

Мы вернулись в первую комнату.

— Ах, Андре! Вспомни беднягу Дандело!

— Это лишь морская свинка. Я уверен, все будет нормально.

Он поставил пушистого зверька на зеленый пол будки и быстро закрыл дверь. Я надела темные очки снова и увидела и ощутила яркую вспышку, сопровождаемую треском.

Не дожидаясь, когда Андре откроет дверь, я бросилась в соседнюю комнату и заглянула в будку приемника.

— Ах, Андре! Дорогой! Она действительно здесь, — воскликнула я, наблюдая с волнением за бегающим взад и вперед зверьком. — Потрясающе! Все получилось! Тебе удалось это сделать!

— Надеюсь, но я должен запастись терпением. Через несколько недель буду знать наверняка.

— Что ты имеешь в виду? Смотри! Она живая…

— Да, похоже на то. Но мы должны посмотреть — все ли ее органы в целости и сохранности, а на это уйдет некоторое время. Если зверек будет полон жизни и через месяц, тогда эксперимент можно считать удачным.

Я попросила Андре разрешить мне присматривать за морской свинкой.

— Хорошо, но только не перекорми ее, — согласился он, улыбаясь моему энтузиазму.

Хотя Андре не позволял мне доставать Опля (так я назвала свинку) из коробки в лаборатории, я повязала вокруг ее шеи розовую ленточку и два раза в день ее кормила.

Опля скоро привыкла к своей розовой ленточке и стала совсем ручной, но этот месяц ожидания показался мне годом.

И вот однажды Андре принес в лабораторию Миккет — нашего коккер-спаниеля. Он держал это в тайне от меня, прекрасно понимая, что я бы никогда не согласилась проводить такие опыты над собакой. Но затем Андре сообщил, что Миккет удалось успешно транспортировать уже несколько раз и операция ей чрезвычайно понравилась: она выскакивала из реинтегратора и тут же сломя голову мчалась в соседнюю комнату и царапалась в дверь передатчика, желая, как выразился Андре, «попробовать еще разок».

Теперь я ожидала, что супруг пригласит своих коллег и специалистов из министерства авиации. Обычно он поступал так по окончании исследования и перед тем, как выдать длинный и подробный отчет. Всегда проводил в из присутствии пару-другую опытов. Наконец, я спросила его, когда же он собирается устроить свой непременный «вечер сюрпризов».

— Нет, Элен, еще не скоро. Открытие слишком важно. Мне нужно много над ним работать. Понимаешь, есть еще особенности транспортировки, которые я не могу толком понять. Что же, я просто скажу всем этим выдающимся профессорам, что делаю то-то и то-то и бах — получилось. Что еще важней, нужно быть готовым ответить на любой сокрушительный аргумент, который они обязательно придумают, когда сталкиваются действительно с чем-то стоящим.

Конечно, мне никогда не приходило в голову, что Андре попытается, по крайней мере, на данной стадии, поставить опыт на живом человеке. Но, зная Андре, следовало предположить, что он никому не разрешил бы войти в передатчик, не попробовав это сам. Потому он и продублировал все выключатели внутри будки дезинтегратора. Я обнаружила это только после несчастного случая…

В то утро, когда Андре проводил этот страшный эксперимент, он не пришел на обед. Я послала горничную в лабораторию с подносом, но она принесла его обратно вместе с запиской, которая была приколота с внешней стороны двери:

Время от времени он поступал так и раньше, и я, хотя и отметила, что записка была написана необычно крупным почерком, но особого значения этому обстоятельству не придала.

Когда я пила кофе, в комнату ворвался Анри с известием, что поймал странную муху и хочет мне ее показать. Я отказалась даже посмотреть на его зажатый кулачок и потребовала, чтобы он немедленно отпустил муху.

— Но мама, у нее такая странная белая голова!

Подведя сына к открытому окну, я повторила приказание и он выпустил муху. Я помнила, что Андре не выносил жестокости в любой форме по отношению к живым существам и рассердился бы, узнав, что сын запрятал муху в коробочку или бутылку.

В тот вечер Андре не появился и к ужину. Чуть встревоженная, я побежала в лабораторию и постучала в дверь.

Он не ответил на стук, но я услышала его шаги, и через мгновение он просунул под дверь записку, напечатанную на машинке:

В испуге я принялась стучать в дверь и звать его, но казалось Андре не обращал на это никакого внимания. Услышав знакомый стук пишущей машинки, я почувствовала некоторое облегчение.

Уложив Анри, я вернулась в лабораторию, где обнаружила под дверью еще одну записку. Моя рука дрожала, когда я поднимала записку, потому что уже тогда начала догадываться; стряслось нечто ужасное. Вот что было там написано:

Дрожа от страха, не зная что и подумать, подавляя яростное желание звать Андре и колотить в дверь, пока он не откроет, я постучала три раза, как требовалось, и побежала принести то, что ему нужно.

Не прошло и пяти минут, как я вернулась и обнаружила под дверью еще одну записку.

Я помедлила, собираясь с духом и затем медленно постучала три раза. Услышав, что Андре возится за дверью и неловко пытается открыть замок. Наконец, дверь открылась.

Краешком глаза я заметила, что он стоял за дверью. Не поворачиваясь, я отнесла кувшин на стол. Судя по всему, Андре наблюдал за мной, и я должна была во что бы то ни стало выглядеть спокойной и собранной.

— Дорогой, можешь на меня рассчитывать, — сказала я с нежностью и, поставив кувшин под настольную лампу, единственную, которая была здесь включена, пошла в соседнюю комнату, где ярко горел свет.

Казалось из будки приемника вылетел ураганный вихрь: повсюду разбросаны бумаги в углу несколько разбитых пробирок, табуретки и стулья перевернуты, а одна из оконных штор наполовину сорвана с погнутых гардин. В большой эмалированной миске на полу все еще тлели обгоревшие документы.

Я поняла, что мне не найти муху, которую разыскивал Андре. Женщины знают то, о чем мужчины могут только догадываться при помощи рассуждений и дедукции. Эта форма знания им практически недоступна, и они пренебрежительно называют ее интуицией. А я уже догадалась, что ту самую муху поймал Анри и потом выпустил по моему настоянию.

В соседней комнате раздался странный булькающий звук — видимо, Андре трудно было пить молоко.

— Андре, мухи здесь нет. Может ты мне что-то подскажешь… Если не в силах говорить, попробуй постучать… или еще как-нибудь. Один раз будет означать — да, два раза — нет.

Я пыталась говорить совершенно спокойно, но мне пришлось подавить вздох отчаяния, когда он постучал два раза.

— Можно подойти к тебе, Андре? Мой дорогой, меня ничто не испугает.

После минутного колебания он стукнул по столу один раз.

В дверях я остановилась, пораженная видом Андре: его голова и плечи были покрыты коричневой бархатной скатертью, которую он снял со стола. Подавив смех, на грани рыдания, сказала:

— Андре, завтра при свете дня мы поищем тщательней. Почему бы тебе не лечь спать? Если хочешь, Отведу тебя в комнату для гостей, там тебя никто не увидит.

Левой рукой он два раза постучал по столу.

— Тебе нужен доктор, Андре?

— Нет, — постучал он.

— Хочешь, позову профессора Ожье? Вдруг он сможет помочь…

Он резко стукнул два раза. Я не знала, что мне делать. И тогда сказала:

— Сегодня утром Анри поймал муху, он хотел мне ее показать, но я заставила ее выпустить. Может быть, эта та самая… Я, увы, не видела ее, но сын сказал, что у нее белая голова.

Андре издал странный металлический вздох, и я едва успела впиться зубами в пальцы, чтобы не закричать. Он опустил правую руку, и вместо его мускулистой кисти с длинными пальцами из рукава высунулась свисающая до колен серая лапка с маленькими почками на ней, напоминающая ветку дерева.

— Андре, дорогой, скажи мне, что случилось! От меня будет больше пользы, если я буду знать. Андре… Ах, это ужасно! — рыдала я, не в силах совладать с собой.

Он стукнул один раз в знак согласия и указал левой рукой на дверь.

Я вышла из комнаты и в слезах упала на колени в то время, как он закрывал за мной дверь. Потом Андре печатал, а я ждала. В конце концов он добрел до двери и просунул под ней лист бумаг.

Элен, приходи утром. Я должен подумать, как объяснить тебе все случившееся. Прими одну из моих таблеток снотворного и сразу же отправляйся спать. Завтра ты будешь нужна мне отдохнувшей и сильной, моя бедная крошка.

— Тебе нужно что-нибудь на ночь, Андре? — крикнула я.

Он стукнул два раза, и чуть позже снова послышался стук пишущей машинки.