Александр Марков. По обе линии фронта

Часть 1. Израиль

Аэропорт Бен Гурион ассоциировался у Сергея Громова вовсе не с первым премьер-министром Израиля, в честь которого он был назван, а со старым американским фильмом «Бен Гур». Фильм был о временах Римской империи, зарождении Христианства и получил одиннадцать Оскаров. Этот рекорд сумели повторить всего лишь два фильма. Первым — «Титаник», а за ним «Возвращение короля», третий фильм из трилогии о хранителях кольца. Вспомнив о Толкине, Сергей подумал, что у охранников аэропорта глаза были такие цепкие и пристальные, словно они выискивали в прилетевших замаскировавшихся под людей орков и гоблинов.

Пять минут назад в борт самолета ткнулся прозрачный, телескопический трап. Сразу же после этого открылась дверь и притомившиеся за четырехчасовой перелет люди стали покидать летающее судно. Шагая в толпе пассажиров, Громов решил, что это был, право же, не самый утомительный перелет в его жизни. Случались куда как более тяжелые и продолжительные — на самолетах, в которых дискомфорт почувствовали бы даже спартанцы. Ну, а устроиться на них удобно могли лишь люди, из которых Маяковский предлагал делать гвозди. К ним Сергей не принадлежал. Мягкие и удобные кресла «Боингов» и «Аэробусов» приучили его к тому, что и в небесах можно чувствовать себя комфортно.

Настроение у него было превосходным. Семь лет назад он уже был на земле обетованной. Тогда, накануне миллениума местные достопримечательности готовили к наплыву туристов и паломников. А сейчас на границе с Ливаном было неспокойно. И все-таки Сергей надеялся выкроить немного времени, чтобы приехать в Иерусалим, вновь пройтись по его центру. В прошлый раз времени на это не было — его, как обычно, хватило лишь на то, чтобы сделать несколько фотографий.

Предвкушая удовольствие от этой поездки, Сергей взглянул на миловидную девушку, одетую в серую форму и подумал, что обычно такую носят полицейские. А вот сотрудники Моссада часто ходят в гражданке. Кстати, рядом с красоткой стояло еще три одетых так же человека, и взгляды их назвать приветливыми язык не поворачивался.

Громов не понаслышке знал о том, что приезжих здесь проверят самым дотошным образом. Причем, похоже, в последнее время меры по обеспечению безопасности были значительно усилены. Он подумал, что определит это точно спустя пару недель, улетая. И все-таки девушка была привлекательна и, заглянув ей в глаза, Сергей невольно улыбнулся. Очень неразумно, надо сказать. Израильтянка вполне могла расценить это как проявление неуважения к лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей и остановить обидчика для выяснения личности и цели приезда.

Так и получилось.

Как только Громов приблизился к девушке, она сделала шаг к нему навстречу и скомандовала:

— Ваши документы.

Сергей полез в сумку, порылся в ней, достал паспорт, отдал охраннице. У него их было два, и отдал он тот, в котором не было виз Ливана и Сирии, поскольку с ними в Израиль не пускали. Зато в паспорте помимо Израильской визы, стояли еще визы Шенгенские. На всякий случай не было даже Египетских марок, которые вклеивают каждому туристу, приезжающему погреться на пляжах Шарм эль-Шейха или Хургады. Хотя вероятность того, что они послужат причиной, из-за которой ему не разрешат въезд в Израиль была ничтожна. Все-таки война с Египтом случилось очень давно. Лет сорок назад. Тогда Израиль отвоевал весь Синайский полуостров, начал строить там первые отели, но потом захваченные земли вернул. Не обошлось без давления американцев, решивших наладить сотрудничество с египтянами и таким образом перетянуть их на свою сторону. Впрочем, у кого из русских нет египетских марок в заграничном паспорте?

Шагавший за Громовым оператор остановился и стал переминаться с ноги на ногу.

— Илья, очередь лучше займи к таможенникам, — сказал ему Сергей, чтобы тот не действовал на нервы девушке. А еще она могла вздумать проверить документы и у него. Которые, конечно, тоже были в порядке. Но зачем терять лишние пять минут?

— Хорошо, — сказал оператор.

Девушка внимательно пролистала паспорт, раз, другой. Все это время Громов ее внимательно рассматривал. У нее были черные длинные волосы, собранные в пучок. Такая прическа ей очень шла. Ей вообще шла форма. Останавливаясь на каких-то страницах, девушка начинала вертеть паспорт, разглядывала отблески голограмм — проверяя их подлинность. Сергей терпеливо ждал, пока она наиграется. Он думал, что сейчас последует стандартный вопрос о целях приезда в Израиль, но девушке оказалось достаточно изучения паспорта. Она отдала его молча, не снизошла до пожелания приятного пребывания на израильской земле, вероятно раздраженная тем, что потратила так много времени впустую. Сергей, тем не менее, забирая паспорт, еще раз улыбнулся ей, но израильтянка на него уже и не смотрела. Словно его более не существовало, красотка сосредоточено рассматривала последних, спускавшихся по трапу пассажиров.

Громов заранее настроил себя на то, что прохождение таможни делом будет долгим и утомительным, ведь служители закона вовсе не ограничатся ответом на вопрос о цели визита и поставят в документы печать лишь после продолжительного допроса. Хорошо еще, что он не сопровождался пытками, вроде втыкаемых под ногти иголок. Багаж, впрочем, таможенники потрошили со знанием дела, не хуже мясников, расправляющихся с тушей. Прежде всего они сделали рентгеновский снимок, рассматривали его на экране компьютера, выясняя где находятся самые подозрительные места, и только потом заглянули внутрь. В это время проходил допрос владельца багажа. Здесь был один нюанс. Следовало прикинуться дурачком и сказать, что ни на английском, ни уж тем более на иврите — ты изъясняться не умеешь, а знаешь только русский. При этом пришлось бы разговаривать через переводчика, но сам допрос должен был стать короче. Лучше всего было объявить, что ты умеешь говорить только по-казахски или по-узбекски. Интересно, нашлись бы в аэропорту переводчики с этих языков? Конечно, без допроса все равно не обойдется, но можно не сомневаться, что он еще более упростится.

Багаж Сергея и Ильи должен был вызвать несколько вполне закономерных вопросов.

— Что это?

— Бронежилеты.

— Зачем вы везете бронежилеты?

Примерно с таких вопросов допрос и должен был начаться.

Громов сообщил, что на английском он говорит, бросился в него как в омут головой и минут через десять себя уже за это стал проклинать.

Вот зачем такие признания делать? Не экзамен ведь в институте сдает. Не поставят ему двойку, ответь он «не понимаю». Ах, не хотел в грязь лицом ударить? Ах, все по-английски говорить умеют?

Допрашивавший его представитель охраны аэропорта приободрился. Отвечая ему, Громов чувствовал себя словно на минном поле, но всей правды не говорил. Он чуть не улыбнулся, когда представил какое выражение могло появиться на лице следователя, если бы тот узнал, что он приехал на войну. Почти наверняка тот бы закричал:

— Как, вы желаете, чтобы началась война с Ливаном?

При этом, конечно, у него выпучатся глаза, а лицо покраснеет.

Домой не отправят. Всем и так ясно, что миром эта заварушка не кончится. Ну, помучают еще с часок всякими глупыми вопросами, а потом наконец-то позволят покинуть здание аэропорта.

— Покажите компьютер, — приказал таможенник.

Громов покорно вытащил из сумки ноутбук.

— Включите.

— Не могу, — сказал Сергей

На диске ноутбука было полно скаченных из Интернета сведений по истории войн Израиля с соседями. Он у них как заноза в том месте, на которое садятся. Что закономерно, поскольку Британии свойственно оставлять такие очаги напряженности, которые потом полыхают десятилетиями или столетиями. Одно из таких мест находилось на границе Пакистана и Индии — в Кашмире. В ноутбуке лежала информация о вооружении израильской и ливанской армии, тактико-технические данные танка «Меркава» со стрелочками на чертеже — куда надо стрелять из гранатомета, чтобы повредить этот танк, и хотя все эти данные находились в свободном доступе, узнай о них таможенники — это могло значительно увеличить время допроса.

— Почему? — удивился следователь.

— Понимаете, там, на заставке фотография интимного свойства. Не хотел бы ее показывать, — стал выкручиваться Сергей.

Он говорил первое, что придет в голову.

А тем временем Илья уже подробно рассказал своему собеседнику — приятной девушке лет двадцати пяти, что за аппаратуру он везет, как снимать, как брать фокус, как прилаживать к камере аккумуляторы. Он точно читал лекцию студентам, которые съемочную технику видели впервые. Это ему нравилось. Хотя информация девушку не удовлетворила. Ладно бы она дальше попросила номер телефона или электронный адрес, стала выяснять — женат Илья или нет, явно прокручивая в голове, есть ли перспективы их дальнейшего знакомства. На эти вопросы Илья еще ответил бы.

— Есть у вас друзья-арабы? — спросила девушка.

— Нет, — заученно ответил Илья.

Даже будь они у него, все равно следовало отвечать отрицательно. Кто это сможет проверить?

Через пятнадцать минут его спросили, не случалось ли ему заражаться болезнью, с названием, произнести которое было не так-то просто. Что она из себя представляет, Илья не знал. Болезнь запросто могла оказаться и венерической, но скорее всего, была каким-то экзотическим вариантом лихорадки. Обычно от подобных напастей всем, выезжающим в Азию, Африку или Южную Америку, делались прививки. От всех сразу, как будто вводили под лопатку целебный коктейль, А готовили его в шейкере, правда, не такую слоновью порцию, как в баре.

— Я не могу больше, говорить, — сказал Илья, по-русски.

— Почему? — спросила следователь по-английски.

— Перестал понимать английский язык, — объяснил Илья.

— Вы же только что его понимали.

— Теперь не могу.

— Почему?

— Забыл. У меня временная амнезия. Отшибло память, — Илью понесло.

Он понимал, что выкручивается, причем очень неумело, но остановиться не мог. У него была только одна надежда, что девушка не очень хорошо понимает по-русски.

— Отшибло память?

— Да, я теперь могу говорить только по-русски. Требую переводчика.

Удивительно, но следователь отнеслась к заявлению Ильи очень спокойно. Вместо того чтобы накричать, вернуть ему документы и лишить разрешения на въезд в страну, она отправилась искать ему переводчика. Отсутствовала она минут двадцать и, вернувшись, объяснила, что свободных переводчиков сейчас нет. Причем, сказано это было по-русски без акцента. Илья подумал, что очевидно иврит она выучила уже здесь, в Израиле, а родным для нее все же был русский. Возможно, служащим аэропорта не было принято показывать знание русского языка. А скорее, совмещать свою работу с трудом переводчика им запрещал профсоюз.

Возвращая Илье документы, девушка пожелала:

— Приятной работы.

— Спасибо, — ответил Илья.

Аппаратуру к этому времени он уже успел упрятать в сумки.

Вырвавшись из лап сотрудников аэропорта, Сергей и Илья поменяли сто долларов на шекели, взяли такси и поехали в Иерусалим. К сожалению, город этот являлся всего лишь транзитным на пути в Хайфу — порт на севере Израиля, от которого до границы с Ливаном было не более тридцати километров. Именно он-то и должен был первым подвергнуться ливанскому обстрелу и в ожидании этого события, в городе, по слухам уже собралась изрядная армия журналистов со всего света.

В Иерусалиме находился пресс-центр, где выдавалась аккредитация приехавшим в страну журналистам. Без нее работать здесь было нельзя, поскольку любой патруль мог забрать в комендатуру для выяснения личностей.

Илья хотел задержаться в Иерусалиме хотя бы на несколько часов, но вовсе не для того, чтобы осмотреть его достопримечательности и пройти путем Христа, как делали многочисленные туристы и паломники. Когда-то там всем желающим за определенную плату выдавали тяжелый крест, похожий на тот, на котором распяли спасителя. Любой мог его протащить по легендарным местам и почувствовать, как это тяжело. Конец экскурсии, конечно, не предполагал, что страдальца распнут на Голгофе. Просто Илья прознал, что в Иерусалиме живет очень хороший татуировщик. Причем за услуги он брал раза в три меньше, чем это могло обойтись в Москве или Европе. У Ильи даже адрес был, написанный на клочке бумажки. Поэтому, сверившись с картой, он легко установил, что салон, где работает татуировщик, находится почти в центре города. Татуировки у приятеля Громова уже покрывали всю грудь и даже занимали руки. На них была какая-то надпись из буддийских текстов. Читать ее было удобно, когда Илья снимал майку и разводил руки в стороны. Впрочем, майка ее тоже не скрывала. Поэтому, оказавшись в Индии, он обнаружил, что местные жители буквально готовы на него молиться, совсем как индейцы, принявшие испанцев за потомков белого бога. Увидев татуировку, индусы тыкали в него пальцами, продавали ему сувениры почти не торгуясь и за самую малую цену. Из Индии Илья привез резные шахматы.

В Иерусалиме он собирался сделать татуировки на плечах и спине. Площадь их исчислялась не в квадратных сантиметрах, а в сигаретных пачках или спичечных коробках. Прямо как в мультфильме, где удава замеряли в попугаях, обезьянах и слонятах. В попугаях, то есть в спичечных коробках площадь предстоящей работы казалась больше, чем в сигаретных пачках. Оказалось, за один сеанс такой большой рисунок не сделаешь. Следовало остановиться в Иерусалиме дня на два, а то и на три. Вот только пока позволить себе такую долгую остановку Сергей не мог. Поэтому он решил за оказавшиеся в распоряжении два-три часа опросить местное население и встретится со своим старинным приятелем, с которым познакомился в прежнюю поездку. Приятеля звали Игорь. Он работал гидом, водил по священным местам туристов, написал даже книжку-путеводитель и потихоньку распродавал ее тем, кто приезжал на экскурсии в Иерусалим. Первый тираж в тысячу экземпляров почти разошелся, и Игорь думал о допечатке. Когда в стране становилось неспокойно, он с удовольствием бросал работу экскурсовода и полностью переключался на продюсере кую деятельность, разъезжая по стране вместе со съемочными группами различных телекомпаний. Помощником он был неоценимым. Сергей очень рассчитывал на его услуги.

— А счастье так близко, — сказал тоскливо Илья, оторвав взор от карты и посмотрев на ближайшую улицу.

— Это ты о чем? — спросил Сергей.

— Вот эта улица, — сказал Илья, махнув рукой, но «вот этот дом» не добавил оттого видимо, что с места, на котором они стояли, дома видно не было.

— А, — догадался Сергей, — ты про салон татуировок?

— О чем же еще?

— Ох, некоторые вот полмира пройдут, чтобы посмотреть на старый город, на Церковь гроба господня или на мечеть Эль Акса, а ты про какие-то татуировки. Кстати, до старого города отсюда тоже всего минут двадцать ходьбы.

— Да видел я его, — отмахнулся Илья.

— Я тоже, — сказал Сергей.

Они стояли возле небольшого двухэтажного дома, выкрашенного в белый цвет. Здесь их высадил таксист. Никакой вывески на доме не было, но таксист сказал, что этот как раз то, что они ищут, здесь находится международный пресс-центр, и он уже не раз отвозил сюда журналистов. Сергей договорился с Игорем, что они встретятся у пресс-центра, но гид еще не подъехал. Не исключено, также, что таксист спутал адрес. Громов хотел загрузить аппаратуру и сумки с вещами в машину Игоря, пойти в пресс-центр налегке, но пришлось тащиться туда нагруженными не хуже мешочников.

От теплого влажного воздуха на теле быстро проступал пот, приклеивавший одежду к коже не хуже высококачественного клея.

— Заходим, — сказал Сергей.

Он толкнул входную дверь, попробовал протиснуться в проход, который не был рассчитан на появление людей, нагруженные вещами, словно носильщики из аэропорта, которые перетаскивают багаж вручную оттого, что сломались тележки и транспортеры.

Громова обдало холодным воздухом. Если часто прыгать из машины с кондиционером или из здания на улицу и обратно, то запросто можно заработать простуду или даже воспаление легких. Между прочим, на этот случай Сергей припас несколько упаковок лекарств от простуды. Хуже некуда свалиться от болезни в командировке.

На лице Ильи читалась такая тоска, будто его вели на убой. Он прокручивал в голове планы, дающие возможность отлучиться на несколько часов. Вдруг в пресс-центре будет очередь, Сергей займет место, а пока очередь до них дойдет, Илья успеет добежать до салона? План был плохим, но и он не мог осуществиться, поскольку в пресс-центре почти никого не оказалось, за исключением трех человек, сидевших за компьютерами и увлеченно работавших.

— Привет, — сказал Сергей. Вообще-то обычно он говорил «хай», но подумал, что такое приветствие здесь могут воспринять неправильно. Вдруг подумают, что он неофашист?

— Шалом, — отозвался чиновник, парень лет двадцати пяти, оторвавшись от компьютера.

Его товарищи лишь окинули вошедших внимательными взглядами и тут же продолжили работу. Громов сделал вывод, что это такие же, как и он, журналисты, а главный у них парень, с ним поздоровавшийся.

— Шалом, — промолвил сориентировавшийся в ситуации Илья.

Собственно, кто они можно было не объяснять. Достаточно было лишь взглянуть на их сумки.

И вряд ли в них была взрывчатка, для взрыва пресс-центра. А еще у Ильи на плече болталась камера. Она смахивала на тяжелый камень, с которым самоубийцы, которых жизнь совсем доконала, кидаются в воду

Сергей сбросил на пол все, что на нем висело, распрямляясь, как раб, освободившийся от оков, достал из сумки паспорт, две своих фотографии, протянул все это парню. Взгляд его наткнулся на фотоаппарат, стоящий на треноге напротив белой стены. В Москве ему пояснили, что фотографии лучше привезти самому. Сергею пришлось идти в ближайший фото-салон, благо он располагался всего лишь в пяти минутах ходьбы от работы и срочно делать там фото, потому что на следующий день он уже уезжал в командировку. Получилось, суетился он напрасно. Сфотографироваться можно было и в пресс-центре. Илья, избавившись от тяжелой ноши, тоже дал парню документы и фотографии.

— Из России? — задал тот глупый вопрос.

В паспорте все было расписано подробно, и уж конечно, предполагать, что они пришли сюда с чужими паспортами не следовало.

— Из России, — подтвердил Сергей.

А парень тем временем стал водить мышкой по столу. Похоже, у него в компьютере были списки журналистов, приезда которых следовало ожидать, полученные из посольства Израиля. Наконец взяв паспорт Громова, чиновник прищурился и принялся его внимательно изучать. Потом он перевел взгляд на экран, кивнул, отсканировал фотографию, что-то настучал на клавиатуре. Такие же операции он проделал и с документами Ильи.

— Я фотографии себе оставлю, — сообщил чиновник.

— Да бога ради, — сказал Сергей.

За оформление документов брали небольшой сбор, но брали его не в пресс-центре, там только выдавали заполненные бланки, а оплачивать следовало в местном отделении банка. Выходить на улицу, тащиться к нему по духоте, а потом возвращаться обратно очень не хотелось. Все это легко читалось на лице Громова.

Между тем Илья отвлекся и пока еще не знал, какие испытания их ждут, прежде чем они получат аккредитацию.

Тем временем чиновник дал Сергею ксерокс карты, на которой одним крестиком было обозначено местонахождение пресс-центра, вторым само отделение, а пунктирной линией прочерчена дорога между ними. Громов подумал, что крестиками обычно обозначают мишени для ракет. Но от ливанской границы до Иерусалима слишком далеко и ни одна ливанская ракета сюда не долетит.

— Мы вещи оставим здесь? — спросил Сергей.

— Конечно, — приветливо улыбаясь, закивал чиновник, — когда вернетесь, все уже будет готово.

— Отлично, — сказал Сергей.

Игорь еще не приехал и Громов начал волноваться — не случилось ли с ним что? Впрочем, звонить ему пока не стоило. Это можно было сделать и позже, когда улягутся все формальности. Еще неизвестно сколько придется потратить времени в банке.

Как оказалось, в банке не было даже очереди. После того как они вернулись в пресс-центр, тот же самый чиновник выдал им взамен оплаченных бланков пластиковые аккредитации размером такие же, как и пластиковые карточки или электронные ключи в гостинице. Вот только носить их надо было не в сумке или бумажнике, а на груди, на виду, чтобы не отвечать на лишние вопросы. К карточке крепился синий шнурок, на котором были оттиснуты белой краской буквы GPO. Сокращение это расшифровывалось на самой карточке. «Правительственный пресс-центр». Надпись была сделана на английском и иврите. Впрочем, прочитать надпись на иврите Громов не мог, поскольку не знал даже как читается его алфавит. Помимо этого, на карточке была фотография, все данные владельца и серебряный герб с менорой — подсвечником с семью стволами.

Обслуживавший их чиновник даже без лишних вопросов выписал чеки с указанием суммы, уплаченной за оформление документов. Очевидно ему не раз случалось иметь дело с журналистами и он знал, что тем приходится подтверждать свои расходы, подавая в бухгалтерию чуть ли не груды документов. Без чеков им придется все оплатить из собственного кармана.

— Спасибо, — сказал Сергей, он посмотрел на ряд свободных компьютеров, с секунду обдумывал идею — не занять ли один из них, пока не приехал Игорь, но тут же, машинально взглянув в окно, увидел появившуюся возле пресс-центра белую «Хендай-Соната», на которой и разъезжал их провожатый.

— Пока, — попрощался Громов с чиновником.

— Счастливо! — откликнулся тот.

Сергей думал, что по дороге в Хайфу увидит двигающиеся к границе колонны бронетехники, но ничего подобного не было. Это его удивило. В Иерусалиме он успел поговорить с местными жителями. Сам не знал — зачем ему это было нужно, ведь основные события начнутся в Хайфе, но не хотелось уезжать из города, не сняв там ни одной картинки и не сделав ни одного интервью. Может они еще пригодятся, а может их размагнитят за ненадобностью. Кстати, это вполне может сделать Илья еще здесь, если у него не останется ни одной чистой кассеты, наткнувшись на нечто очень интересное, нечто сенсационное.

Еще Громов хотел понять, уловить настроение местных жителей. Он осознавал, что надо начинать работать, а безделье — прямой путь к тому, чтобы засесть в гостиничном номере, да так прочно, что тебя с кровати не поднимет ни звонок из редакции, ни вой воздушной тревоги.

Повинуясь его приказу, Илья водрузил камеру на плечо. От нее тянулся провод к микрофону, который Сергей держал в руках. Из-за этого казалось, что оператор на привязи, на поводке, как собачка. Поэтому он был вынужден повсюду следовать за Сергеем, стараясь при этом не сильно натягивать «поводок», чтобы он не помешал держать на плече камеру.

— Как вы думаете, начинается новая война? — спрашивал Сергей у прохожих.

Этот вопрос походил на камень, который скатывается с горы, срывает со своих мест другие камни и порождает лавину. Громов видел, что не все встречные желают обсуждать эту тему. Возможно, им казалось, что если про войну не говорить, то ее никогда не будет, а вот если кричать о ней постоянно, то беда непременно случится. Кто-то очень сильно ругал премьер-министра за уступки, сделанные Палестине и Ливану, винил во всех бедах правительство, говорил о политике «сильной руки», еще кто-то говорил, что если проявить слабость и уступчивость, что в последнее время и демонстрировали израильские политики, то аппетиты оппонентов растут. «Если положить в рот палец, то откусят руку». И все равно было заметно, что войну ждут со дня на день. В том, что она будет, никто не сомневается.

Они закончили опрос, и пока Илья укладывал аппаратуру в багажник машины, Громов сбегал в музыкальный магазин. Он посмотрел на выставленные там компакт-диски, но названия были на иврите, и он не мог прочитать ни одного имени и ни одного названия. Их можно было прослушать, но на это совсем не оставалось времени, а брать Илью в качестве советчика не стоило. Ему нравилась совсем другая музыка. Сергей взял один диск, повертел его в руках, положил на полку, потом взял второй, третий, и тоже вернул на полку. Ему не нравились обложки, внешность исполнителей, ему вообще ничего не нравилось, и он уж подумал, что всю дорогу до Хайфы придется слушать радио, но тут увидел диск Даны Интернешнл. Пожалуй, это была единственная израильская певица, которую он знал, хотя Офра Хаза — тоже вроде считалась таковой, но песни ее были арабскими и жить она с таким репертуаром должна не в Израиле, а где-нибудь в Йемене. Кстати, один из ее дисков так и назывался «Йеменские песни». А Дана Интернешнл победила, в свое время, на конкурсе «Евровидение». Тогда случился большой скандал, показывали множество сюжетов о том, что прежде певица была мужчиной и изменила пол. По телевизору крутили множество ее клипов, самым известным из которых был «Вива». На том диске, что купил Сергей, песни были на иврите.

Всю дорогу до Хайфы у Игоря постоянно звонил телефон, он с кем-то разговаривал, то и дело отвечал «Кен». Громов помнил, что так звали приятеля куклы Барби, но вряд ли речь шла о нем.

— Что значит «кен»? — спросил он у Игоря.

— Это значит «да».

— Ого, — сказал Сергей, — я вот джинсы пару недель назад купил в Охотном ряду. Они у меня в сумке. Фирма называется «Кенвелло». Я тут на многих майки с такой же надписью видел.

— Ничего удивительного, — объяснил Игорь, — фирма израильская. Я кое-кого из ее руководства знаю. Могу познакомить.

— Пока не надо, — сказал Сергей. — Если «кен» значит «да», то что тогда значит «велло»?

— «Нет».

— «Да-нет» — офигительное название для фирмы, — сказал Сергей, подумав, что это очень напоминает название фирмы «Зима-лето» из сериала «Не родись красивой».

— Но звучит-то неплохо? — спросил Игорь.

— Кен, — ответил Громов.

Сопровождающий улыбнулся.

До Хайфы они доехали часа за три, успев прослушать диск из конца в конец раза четыре. Удивительно, но он почти не приелся — настолько сильными и интересными оказались песни. В очередной раз Сергей убедился в том, что популярными становятся вовсе не самые лучшие песни. Часа через два он уже начинал подпевать припев одной из песен: «Мишбарай це кой». Игорь улыбался, но не поправлял. Иногда он пытался переводить.

— В этой песне поется о том, что «все будет хорошо».

— Ну да, конечно все будет хорошо, — кивал Сергей. — В этой песне ведь записано, как затвор ружья передергивают.

Эта песня напомнила ему книжку Маркеса «Сто лет одиночества», которую он читал еще в школе. В самом начале книги полковник Буэндиа стоит, привязанный к дереву, и готовится к расстрелу, но этого так и не произошло. Чем все закончилось, Сергей не помнил и, осознав это, мысленно пообещал, что как только вернется в Москву еще раз Маркеса перечтет. Наверное, в том романе все тоже завершилось хорошо.

Мишбарай це кой!

Он даже немного расстроился оттого, что они доехали до Хайфы так быстро, но уже тогда понимал, что, вернувшись в Москву и поставив диск в магнитофон, будет обязательно вспоминать эту дорогу. Возможно к этому времени появятся и еще какие-то воспоминания, связанные именно с этими песнями. И уж точно, Дана Интернешнл теперь у него никогда не будет ассоциироваться с ужасным конкурсом «Евровидение».

Город был полупустой, то ли местные жители боялись выбираться из домов, то ли перебрались в более спокойные места, находящиеся километров в десяти к югу, куда ракеты точно не долетят.

Машина медленно катилась в гору, на вершине которой виднелся комплекс из трех гостиниц. Стены у них были серо-коричневыми. Сергей открыл в машине окно, и на него пахнуло соленой влагой. На склоне холма лепились небольшие, в основном двухэтажные частные домишки. До моря было рукой подать, но пляжи пустовали, несмотря на великолепную погоду.

Пенные волны лизали песок. На фоне домишек гостиницы смотрелись настоящими гигантами, оказавшимися в стране лилипутов или маяками, которые ставят на берегу, для того чтобы они и ночью, и в туман указывали своим светом дорогу кораблям. Громов подумал, что свет в окнах виден издалека и по нему хорошо ориентироваться, запуская ракеты. Если какая-нибудь из них угодит в гостиницу, то взрыв заметит весь город.

Перед гостиницей стояло не менее двух десятков микроавтобусов с тарелками телекомпаний со всего мира. Борта машин пестрели надписями на множестве языков и лейблами. Некоторые из них Громов видел в первый раз. Владельцы гостиничного комплекса были рады такому наплыву журналистов, которые заняли чуть ли не треть всех номеров. Без них гостиница стояла бы пустая, точно брошенная. На свободные номера клиентов, несмотря на сезон, не найти. Кто захочет ехать отдыхать на пляже, когда на тебя в любую минуту с небес может обрушиться ракета? Такое понравится разве что любителям экстрима, которым надоела скучная жизнь в офисе, желающим за собственные деньги получить немного адреналина в кровь. Вот только все эти развлечения не предсказуемы, как будто играешь в кости в «клубе самоубийц» и тебе может выпасть что угодно.

— Шалом, — портье расплылся в улыбке.

На нем был темно-коричневый клубный пиджак с золотой вышивкой на сердце, розовая рубашка и темно-бордовый галстук. Сломайся в гостинице кондиционер, ему бы пришлось от жары в такой одежде совсем худо. Сергею было нелегко находиться на улице и в майке. В такое время следовало валяться на пляже, спрятавшись от солнечных лучей под зонтиком, и лишь время от времени делать небольшие заплывы в море.

— Хай, — сказал Сергей.

У них появился еще один носильщик и тащить аппаратуру, распределив ее на троих, стало легче. Словно бутылку водки, подумал Громов.

Настойке возвышалась ваза, похожая на аквариум, но в ней плавали не рыбки, а разноцветные конфетки в прозрачных обертках. Запустив руку в вазу, Сергей взял пару, развернул обертки и запихнул сладкие шарики в рот.

— Рады приветствовать вас в нашей гостинице, — сказал портье, протягивая бланки анкет, которые надо было заполнить при заселении.

Документы он не попросил, поскольку увидел, что у каждого клиента на шее висит аккредитация.

Может, он успел даже прочитать их имена, по крайней мере, выдав бланки, портье стал что-то искать в компьютере. Номера бронировали из Москвы на все три имени.

— Нам надо, чтобы наши номера были расположены рядом, — сказал Сергей портье, — и хотелось бы чтобы они оказались с видом на море.

— Хорошо. На каком этаже желаете?

— Какие есть?

Портье перечислил. Сергей, проконсультировавшись с коллегами, выбрал из предложенных вариантов пятнадцатый этаж.

В вазу запустил руку Илья, затем Игорь. На стойке было как раз три ручки, хватило всем. Заполнив анкету, Громов отдал ее портье. Тот выдал взамен электронный ключ в конвертике, на котором был написан номер комнаты. На всякий случай, портье его даже прочитал вслух. Сергей спросил номера комнат коллег и записал их на бумажке, чтобы не забыть.

— Что у нас сегодня по плану? — спросил Илья.

— Ты плавки взял? — поинтересовался Сергей.

— Нет.

— Здесь тогда купишь. Думаю, что магазины не закрыты. Купаться сейчас пойдешь?

— Может, прежде поедим? — предложил Илья.

— Ты как? — спросил Сергей у Игоря.

— Пока что сыт, чаю попью с вами, — ответил тот.

— Давай так и сделаем. Встречаемся через час в холле? -Да.

— На машине есть поедем? — спросил Игорь.

— Не думаю, — ответил Сергей. — Давай по городу просто пройдемся.

— Хорошо. Тогда я пошел ее на стоянку ставить. Все. Через час в холле.

Они сперва зашли в номер Ильи и сложили там всю аппаратуру. Из-за этого номер стал похож на убежище челночника, приехавшего в страну за товаром. Кофр со штативом Илья затолкал под тумбочку, а то он валялся прямо в середине комнаты и вечно мешался под ногами, в уголке спрятал сумку с аккумуляторами, запасными кассетами и проводами, потом стал разбираться собственный багаж.

Оказавшись в своем номере, Сергей первым делом сунулся на балкон. С моря тянуло липкой теплой соленой влагой. Такой воздух лечит от простуды. На воде играли солнечные блики заходящего солнца, от этого казалось, что оно играет на спинах рыб, которые плещутся огромными стаями возле побережья и поймать их можно голыми руками. Небо начинало темнеть. Над водой плавала легкая дымка. Выходя на балкон, Громов думал, что прежде всего увидит израильские военные корабли, которые идут блокировать Бейрут, Тир, Сайду и Триполи, в общем все крупнейшие ливанские порты. Вот только их не было. А жаль. Снимать их отсюда было бы очень удобно.

Испытывая разочарование, Сергей решил, что они скорее всего сейчас скрываются в легкой дымке или давно уже миновали эти места и заняли позиции на рейдах ливанских портов, а всех, кто захочет вырваться из них, ждет такая же участь, что и «Варяг».

За оставшееся до встречи время он успел лишь принять душ и смыть с себя липкий пот.

Во всех странах мира, удивляются, как русские могут купаться в такую погоду, когда остальные боятся на пляж даже высунуть нос, когда вода обжигает кожу холодом, словно лютой зимой. Впрочем, можно ли этим напугать тех, кто запросто может прямо на улице встретить медведя и либо удрать от него, либо даже вступить с ним в бой? Нам ли бояться холодной воды?

С этими мыслями они отправились на пляж, но до побережья так и не дошли, отложили купание на следующий день. В гостиницу возвращаться тоже желания не было и они засели в ближайшей забегаловке. Ее столики и стулья стояли прямо на улице, а под навесом были разложены в металлических лотках — маринованные огурцы, лук, перец, салаты, жаренное мясо — курица, говядина, и многое другое. Всем этим можно было попросить начинить шаверму, но обычно в нее влезало, помимо мяса, еще три-четыре ингредиента. Значит, чтобы попробовать все выставленные продукты пришлось бы заказывать не одну порцию, а штуки четыре. Запивая шаверму кока-колой, Сергей думал о том, что уедет из города не завтра, а значит перепробовать все возможные варианты удастся. Вот только действительности свойственно с планами не совпадать.

Он поставил будильник в телефоне на без пятнадцати девять, с тем, чтобы, проснувшись, быстренько умыться, почистить зубы и поспеть на завтрак почти к самому закрытию ресторана. Получается, на еду останется минут сорок, потом можно сходить в душ, немного передохнуть, переваривая завтрак, а уж затем отправиться на пляж.

Сигналы будильника вырвали Громова из сна неожиданно и, просыпаясь, он подумал, что время как следует выспаться еще есть. Надо только не открывать глаз, повернуться на другой бок и тогда… Он все же проснулся, и поразился тому, что его окружает темнота. Окна не были зашторены, но почему так темно, словно за то время пока он смотрел сны, весь мир провалился в бездну?

Телефон все не унимался. Обычно он подавал сигналы всего минуту, потом замолкал, чтобы вновь включить будильник только через девять минут. И так до тех пор, пока не поднимет лежебоку или тот его не отключит. Сейчас же сигнал звучал непрерывно.

До Громова вдруг дошло, что он слышит не будильник, а звонок. Он поднес трубку к глазам, увидел, что сейчас четыре утра, а звонят с работы.

— Да, — сказал Сергей, нажав кнопку на телефоне.

— С добрым утром, — послышалось в ответ. — Ты еще спроси не разбудил ли я тебя?

Громов узнал голос редактора.

— В чем дело?

— Все агентства передают, что ливанские ракеты бомбят Хайфу.

— Ты позвонил, чтобы предупредить меня — пора бежать в бомбоубежище? Спасибо за такую заботу!

— Не для этого. Хотел спросить, что у вас происходит?

— Я сплю. Ни о каких ракетах не слышал.

В ту же секунду послышался противный звук воздушной тревоги. Он был глухим, поскольку с трудом пробивался сквозь толстое стекло, но все-таки достаточно мощным, чтобы поднять из могил даже мертвецов, а уж живые, заслышав его, должны были сразу же бежать в ближайшее укрытие. Учения воздушной тревоги проводились постоянно, все местные знали, куда при ней нужно бежать, а для приезжих повсюду были развешаны указатели со стрелками.

— У нас, кажется, начинается, — сказал Сергей. — Я тебе позвоню потом.

— Давай, пока!

Сигнал длился ровно одну минуту, потому что именно столько времени требовалось ливанским ракетам, чтобы долететь от границы до города. За это время следовало собраться и добежать до бомбоубежища. Сергей прикинул, что за минуту он в лучшем случае оденется, так что ни в какое укрытие он прятаться не станет, понадеялся на русский «авось». Он тут же позвонил Илье, которого воздушная тревога тоже разбудила, но тот даже с кровати не встал, а только злился оттого, что сирена мешает ему вновь заснуть, словно это была всего лишь надрывающаяся под окнами автомобильная сигнализация.

— Ты бы лучше встал, камеру вытащи на балкон, посмотри, может увидишь, где ракеты упадут, — посоветовал ему Громов.

Игоря в номере не было. Но как раз из-за этого-то волноваться не стоило. Вот он, наверняка, помчался в бомбоубежище, по дороге натягивая все из одежды, что успел прихватить с собой. Хотя, за минуту, пожалуй, лишь успеешь обмотаться простыней, словно римский патриций. Сирена смолкла, взрывов пока не было слышно.

— Учебная тревога что ли? — позвонив, спросил Илья.

— Не думаю, — сказал Сергей. — Давай на улицу выйдем, спросим, может кто что-нибудь знает.

— Давай, — обреченно согласился Илья.

Они поспешно собрались, вышли из номеров и спустились на лифте до первого этаже. Пока они ехали вниз, Громов думал, что пользоваться лифтом во время обстрела, как и во время пожара, категорически запрещается — он ведь может застрять, и тогда останешься в нем, как в тюрьме, будешь гадать — кто до тебя быстрее доберется — пламя, ракета или спасатели. Впрочем, они не потащили бы свою аппаратуру с пятнадцатого этажа пешком, даже под страхом смертной казни.

Входная дверь гостиницы не успевала закрываться — таким интенсивным было движение. Кто-то выбегал, нагруженный сумками, камерами, кто-то вбегал за новой партией аппаратуры. Холл напоминал растревоженный улей или скорее военную часть, получившую приказ к выступлению. Стоявшие возле гостиницы машины с тарелками на крышах, спешно загружались экипажами и уезжали.

— Так-с, что-то все-таки случилось, — сказал Сергей.

Навстречу им шел Игорь.

— Я за вами. Зря вы в бомбоубежище не пошли.

— Надо выяснить, что происходит, — сказал Сергей. — Вроде по Хайфе ни одна ракета не попала.

— По Хайфе нет, — сообщил Игорь, — попала в одну деревушку неподалеку от города. Я знаю, где она находится.

— Да-а-а? — приободрился Сергей. — Далеко?

— Минут за двадцать доедем.

— Тогда поехали.

Хорошо, что они взяли с собой аппаратуру, а то пришлось бы за ней возвращаться.

Громовым уже овладел азарт игрока, когда каждая минута дорога, потому что за призом пустился не он один, а вон их сколько — искателей сенсаций. От гостиницы отъехало не менее десятка машин. Те, кто сидит в них, доехав до деревушки, будут рыскать меж разрушенных домов, искать спасшихся, подсовывать им к губам микрофоны на выдвижных удочках. Пусть погорельцы и двух слов связать от горя не смогут, их причитания тоже пойдут в эфир, разнесутся по всему свету уже через несколько часов. Главное успеть все заснять, пока не утихли пожары, пока не эвакуировали всех раненных и не увезли убитых, если таковые будут. В подобных ситуациях репортеры становятся очень циничными. Сергей отчего-то думал, что непременно увидит пылающие разрушенные дома, зарево от которых видно за много километров, но выяснилось, что все совсем иначе.

И все-таки в призовую тройку в этой гонке Громов не попал. Что неудивительно, поскольку в путь он отправился позже основных конкурентов. Правда, ему удалось кого-то обогнать, но это уже не имело большого значения.

Деревня просыпалась. Не пожелай она это сделать, ее бы просто разбудили. Сотрудник вневедомственной охраны в синей форме и с пистолетной кобурой на поясе, давал интервью. Чувствовалось, он говорил это уже не раз, выучил слова, словно текст роли и произносил их почти без эмоций.

— Ракета упала не в деревню. В поле. Она не взорвалась. Я уже сообщил куда надо. Бомбу обещали забрать, когда будет нужно.

Точное место падения охранник показать не мог, не способен был даже указать его примерно. Искать в поле, уткнувшуюся в землю носом ракету, зарывшуюся в нее до металлического оперения, было все равно, что искать иголку в стогу сена. Можно день пробродить, до сумерек и все впустую.

— Не советую я ее искать, — сказал охранник, — она же не взорвалась. Вдруг взорвется?

Он, к удивлению Сергея, сказал это на ломанном русском. Ладно бы, если по-русски с ним заговорил еврей, услышав, на каком языке между собой переговариваются журналисты, здесь ведь было много выходцев из Советского Союза, которые селились на севере страны, но охранник был арабом.

— Я учился в Воронеже, — пояснил охранник, — на врача. Врачей здесь много. Большая конкуренция. Работу трудно найти по специальности.

Сергей вспомнил, как во время прошлого своего приезда в страну наблюдал сценку в Иерусалиме, когда отчаянно, чуть ли не с пеной на губах, ругались еврей и араб. Ругались они чистейшим русским матом. Язык этот был превосходно понятен и тому и другому. Он был языком международного общения, а не английский, потому что еврей приехал из Советского Союза, а араб там учился.

Охранник огляделся по сторонам, наверное, выясняя — не надо ли кого спасать из местных жителей от слишком назойливых журналистов. Большинство из них уже уехали. Одна ракета, упавшая где-то в поле, не стоила большого внимания.

— Могу напоить кофе, — предложил охранник.

— Очень хорошо, — сказал ему Сергей.

Все равно спешить им было некуда. Съездили они зря, ну или почти зря, потому что и поле и эти дома, были как раз тем раком, который на безрыбье станет рыбой. Разговор с арабом тоже мог получиться интересным, хотя, скорее всего для работы ничего из него использовать не удастся, но подобное общение всегда полезно, чтобы прочувствовать ситуацию.

Охранник вытащил термос, небольшие чашки с тонкими ручками, разлил кофе. Он был с кардамоном. На местном такой напиток назывался «гэлэм». Они сели на ступеньках домика, где располагался пост вневедомственной охраны. Сергей подумал, что охраннику нельзя приглашать никого в свой домик, вот он и вынес все на улицу. Но на улице пить кофе было приятно, гораздо приятнее, чем в помещении. От чашек поднимался вкусный запах. Сергей пил маленькими глотками, чтобы не обжечь губы и рот, пока кофе не остыл. В Москве он обычно насыпал растворимый кофе в чайные чашки, и он получался куда как менее крепким, чем тот, который случалось пить в Африке или в Азии. Сергей подумал, что чайную чашку «гелема» он мог и не осилить. Запросто можно было подсадить сердце.

Ему опять не дали выспаться, противный звук сирены ударил в барабанные перепонки, вытряхнул из головы сон, словно пыль из ковра. Громов сел на кровати, согнув в коленях ноги, прижал их к себе и уставился в окно. Кондиционер он не отрегулировал, и в комнате было жарко, так жарко, что во сне он скинул с себя одеяло и спал без него, а встать и настроить кондиционер, отчего-то поленился. Губы были сухими, он провел по ним языком, чуть смачивая. Глаза уже привыкли к полумгле, стали различать предметы в комнате, но он помнил, что оставил бутылку с минеральной водой на тумбочке возле кровати и мог бы отыскать ее на ощупь. Вода была теплой, вкус ее почти не ощущался. Сергей сделал несколько глотков, поставил бутылку на прежнее место. Сирена замолкала. Он опять проиграл в забеге до бомбоубежища и смирился с тем, что никогда его не выиграет. Просто, чтобы успеть до него добраться за минуту — надо было либо спать на первом этаже в холле на одном из диванов или раздобыть парашют и прыгать каждый раз с балкона. Вот только для парашюта высота была слишком маленькой, и он вряд ли успеет раскрыться, а если это и случится, то падение он почти не замедлит. Значит, выпрыгнув таким образом, он разобьется в лепешку. Даже упав на пальмы, запросто можно поломать себе руки и ноги. Так не лучше ли остаться в гостинице, ждать, что ракеты опять пролетят мимо? Ракеты эти, кстати, не несли приборов точного наведения с камерами, как те, что любят демонстрировать американцы, похваляясь своей меткостью. Ливанские ракеты запускались почти наобум, и никто не знал — куда они упадут, да и долетят ли вообще до целей, а то может какая-нибудь из них рухнет на полдороге.

Громов вдруг увидел, как над водой, примерно в километре от побережья, вознесся пенный фонтан. Он был слишком далеко, с такого расстояния казался очень маленьким и быстро опал, но к тому времени среди домов, что лепились на горе, почти одновременно расцвело два огненных цветка. Звук взрывов был глухой, почти не слышимый, как гроза, разразившаяся где-то очень высоко и далеко.

— О, черт! — сказал Сергей.

Взрывы вывели его из состояния прострации, он потянулся к телефонной трубке, набрал номер, в котором жил Илья. Тот ответил сразу же, и двух гудков не прозвучало.

— Началось. Вставай. Город обстреливают, — сообщил Громов.

— Слышу и вижу. Ща как по гостинице шарахнут…

— Надеюсь, пронесет.

— Я вообще-то тоже. Едем?

— Да.

— Я уже почти оделся.

— Молодец, сейчас Игоря найду и забегу к тебе.

Сергей вскочил с кровати, нашел джинсы и майку, которые валялись на стуле, быстро натянул их на себя. В ванной плеснул на лицо немного воды, почистил зубы. На щеках выросла уже двухдневная щетина. Он дал себе слово, что побреется, как только приедет, вечером, потому что утром на бритье у него времени просто не хватает. Его постоянно будят либо воздушная тревога, либо звонки из редакции.

Дорогу им пересекла машина скорой помощи. Она ехала без сигнальных огней и сирены. Вероятно, всех раненных забрали раньше, на ее долю никого не досталось, и она напрасно приезжала на место взрыва. Огонь давно угас, он вообще продержался не больше нескольких секунд, в воздухе едва чувствовался едкий запах. На обочине дороге стояло несколько человек. Они о чем-то спорили, а проходившие мимо жители почти не обращали на них внимания. Разве что водители автомобилей чуть задерживались, для того чтобы посмотрели на эту группу через поднятые стекла. Вот полицейский махнул рукой очередному любопытствующему, чтобы тот проезжал, не создавал пробку.

Воронка была диаметром метра в полтора и глубиной не более десяти сантиметров. Вокруг нее уже стояли зеваки. Взрывной волной чуть перекосило бордюрный камень, и даже стекла в близлежащих домах остались целы. Вот и все последствия обстрела. Осколки, на счастье, никого не задели.

Ракеты, которыми боевики «Хезболлы» обстреливали Израиль, назывались «Кассам». Название было сухим, острым, как пустынный ветер, который несет тучи песка. Но, увидев воронку, люди говорили «Катюша». Это было ошибкой, потому что если бы ливанцы обстреливали город из систем залпового огня, хотя бы даже таких, что применялись советскими войсками во время отечественной войны, то за несколько залпов они могли стереть город с лица земли. Прославленные «грады» решили бы эту задачу еще быстрее.

Громов знал, что на самом деле, у «Хезболлы» были ракеты, которые, по некоторым сведениям, завозили из Ирана. Их ставили на самодельные пусковые установки, которые собирались в кустарных условиях и потом крепили в кузовах небольших грузовичков. И вот ракеты, пущенные с таких установок, прозвали «Катюшами» — то ли оттого, что имя «Катюша» стала нарицательным, обозначая все ракеты, то ли оттого, что многие израильтяне приехали из бывшего Советского Союза, то ли так их стали называть представители западных СМИ, которые иногда допускают такие промахи в своих комментариях, что после них любой уважающий себя человек должен сделать харакири. Тем не менее, название это прижилось, его подхватили все, но произносили не со злобой, а с каким-то трепетом, как в фильме «Небесный тихоход» говорил капитан Туча, что его из пушки не возьмешь. Его только Катюшей пробить можно.

И тут Сергей увидел похоронную процессию. Два человека с печальными лицами медленно несли на плечах садовые носилки. В таких обычно таскают землю или строительный мусор. Человек в них уместиться не мог. Если, конечно, его не разорвало на куски. Однако в таком случае тело, превратившееся в окровавленные куски мяса, должны были чем-нибудь прикрыть. И еще из носилок могла литься кровь, а ее не было. Да и лица у тех, кто их нес, не выражали большого отвращения. Громов заметил, что они изредка даже улыбаются. Правда, вслед за этим их лица вновь становились серьезными, да и вслед за носилками шло еще человек пятнадцать, не меньше.

Оказалось, что хоронят кошку, погибшую во время обстрела, то ли осколок в нее попал, то ли от страха она отдала богу душу. Подробностей Сергей не выяснил, да и несильно его это интересовало.

Он заметил, что настроение у людей было приподнятым и нервным, будто они наглотались легких наркотиков, и теперь им море по колено. Глаза блестели. В таком состоянии и на пулеметы пойдешь — ни о чем не задумываясь. Вероятно, они могли бы взобраться на крыши своих домов, прыгать на них, кричать, показывая в сторону Ливана средний палец, дескать — видели мы в гробу ваши гребанные ракеты, не испугают они нас, а для тех, кто их запускает — уже готовы места на небесах. Только кошек вы и можете убивать!

Процессия обошла квартал, показывая всем жертву ливанского обстрела, потом вернулась к воронке от ракеты, но та была для могилы недостаточно глубокой. Для того чтобы похоронить кошку в воронке, надлежало насыпать холмик, но и в этом случае ее могилку бродячие собаки разрыли бы без труда.

Кто-то предложил похоронить усопшую на газоне, стали искать лопату, но тут появился владелец дома, возле которого хотели вырыть могилу для кошки, и идея эта ему не понравилась. Он стал кричать о том, что это частная собственность и если кто-то вздумает рыть на его газоне могилу для кошки, которых он терпеть не может, то он делать этого не даст и вызовет полицию.

— Да вот же полицейский, — сказали ему, показывая на служителя закона, который регулировал движение.

— Вот и отлично, проваливайте, — ответил владелец газона.

Частная собственность была священна. На нее покушаться никто не решился. Владельца газона обругали, дескать нет в нем ни капли патриотизма и сочувствия к жертве ливанской бомбежки, но не очень сильно, скорее — для порядка. Процессии пришлось убираться и искать какое-то другое место для погребения жертвы ливанской агрессии. Скорее всего, ее в конечном итоге просто положили в пакет и выбросили на помойку или вызвали на помощь службу по захоронению трупов домашних животных.

И все-таки чувствовалось, что с каждым часом, с каждым днем напряжение возрастает. Все понимали, что обстрелы не закончатся, а станут более интенсивными. Когда-нибудь ракеты «Хезболлы» начнут попадать в жилые дома и хоронить придется не кошек, а людей. Осознание этого давило хуже тяжелого камня, привязанного к шее.

В небе, оставляя за собой инверсионный след, пролетели самолеты Ф-16. Прохожие на улицах махали им руками, хотя летчики, даже пожелай они этого очень сильно, подобных приветствий увидеть не могли.

«Хей-хо! — кричали прохожие. — Задайте им там жару!»

Это было оружие возмездия за обстрелы, куда как более мощное, чем ракеты. Но таким оружием возмездия и должно быть. Фау-2 не шли ни в какое сравнение с тем, что союзники сотворили с немецкими городами. Не око за око и зуб за зуб, а за один зуб — целую челюсть.

Они камня на камне не оставят от Бейрута, подумал Громов. Впрочем, обитателей Хайфы это известие должно было скорее порадовать, чем опечалить.

Сергей провожал самолеты взглядом, Илья — ловил их в объектив видеокамеры и вел его следом за самолетами. Его не волновало то, что иногда пилоты по ошибке принимали видеокамеру за оружие и наносили удар первыми, считая, что лучше ошибиться, чем удирать от пушенного в тебя с земли «подарочка».

Когда самолеты уже почти превратились в трудноразличимые сверкающие, точно звезды, точки на небесах, земли достиг рев их двигателей.

Сергей вытащил мобильный телефон, набрал номер группы, находившейся сейчас по ту сторону границы, — в Ливане. Он и сам мог там оказаться.

Было совершенно понятно, что война вот-вот начнется. Палестинцы, сделав подкоп из Сектора Газа, напали на израильских военных, ранили и похитили капрала Гилада Шалита. Обменять его они были согласны лишь на удовлетворение требования выпустить из израильских тюрем полторы тысячи палестинских заключенных. Такие условия израильтян не устраивали и вместо переговоров они начали операцию «Летний дождь». Название поэтичное, в японском духе, но никакой романтикой от операции и не пахло.

Армия обороны Израиля вошла в Сектор Газа и вновь заняла территории, на которых совсем еще недавно находилось три еврейских поселения. Снесли их тогда, когда Израиль пообещал уйти из Сектора Газа. Происходило это со скандалом, поскольку жители их уходить не хотели, чуть ли не под бульдозеры бросались, совсем как в ближайшем Подмосковье, когда кто-то решил прикарманить участки, прежде принадлежавшие очередному дачному товариществу, и построить там элитные особняки. Съемки подобных волнений выглядят весьма эффектно и их с удовольствие транслируют в новостях, но, конечно, проблемы израильских поселений, в отличие от подмосковных, получили куда большую огласку.

Громов подумал, что в Подмосковье хоть понятно за что воюют. Сотка стоит так дорого, будто под ней залежи нефти или газа находятся. А вот в Секторе Газа жить — не приведи господи! За что там цепляться?

В общем, селения снесли не до основания, остались какие-то развалины, послужившие неплохим прикрытием для боевиков ХАМАС, которые обстреливали территорию Израиля и рыли подкопы, чтобы перейти границу.

Плакаты с именем Гилада Шалита реяли над участниками многочисленных митингов, собиравшихся во многих городах. В том числе и в Тель-Авиве.

Ливанская «Хезболла», которая контролировала южные районы страны, предупредила, что в случае, если израильская армия вторгнется в Сектор Газа, они обстреляют ракетами северные районы Израиля. Израиль усилил патрулирование своих северных границ. Напряжение нарастало. Наконец боевики «Хезболла» напали на пограничный израильский пост, нескольких солдат убили, двух похитили. Эти действия явно были скоординированы с ХАМАС. Израиль к мирным переговорам был не склонен. Началась операция против Ливана, вернее против «Хезболла», называлась она «Достойное возмездие». Израильтяне объявили, что они помогают ливанцам разоружить террористическую группировку. Утверждение спорное. «Хезболла» действовала легально и победила на выборах, но учитывая, что у нее была всего около семи тысяч боевиков, война могла стать победоносной и молниеносной, хотя воевать на два фронта всегда очень трудно.

Лет сто назад, когда начиналась где-нибудь война — неважно где, пусть даже на краю света, туда отправляли наблюдателей, чтобы они посмотрели, как ведутся боевые действия и чему-нибудь научились в полевых условиях. Таких знаний в стенах академии не получишь. Русских в начале века посылали в Южную Африку, где буры пытались отбиться от Британской империи. У них это неплохо получалось в течении нескольких месяцев, а потом, когда пали обе их столицы, они еще полтора года вели партизанскую войну и британцы ничего не могли поделать с маленькими бурскими отрядами, называвшимися «командо». Отсюда и пошло слово коммандос. Британцы же в той войне изобрели концентрационные лагеря, куда они сгоняли мирное бурское население и морили их там голодом.

Наблюдатели же действовали совершенно легально по обе стороны фронта и это было в порядке вещей.

Вот и Сергей, не так давно вместе с коллегой, находящимся в Ливане, подбросил в воздух монетку, чтобы определить куда ехать. Теперь он был у одной воюющей стороны, а его товарищ у другой.

Неужели никто не посылает на такие войны под видом журналистов кадровых военных, подумал Громов, ожидая пока на его звонок ответят, чтобы они учились на чужих ошибках и вели сбор данных? Нет? А жаль.

Ответили.

— Привет, Кирилл, — сообщил Сергей. — Принимайте. К вам летят два.

И только после этого понял, что совершил поступок безрассудный, глупый и опасный. Любой прохожий, услышав его слова, мог вызвать полицейского и сообщить ему о подозрительном иностранце. Здесь привыкли быть бдительными не на словах, а на деле. Было время, когда чуть ли не каждый день террорист-смертник взрывал себя в переполненном магазине или в автобусе.

То, что говорил Сергей, мог сообщать лишь шпион, засланный на территорию противника и предупреждающий ливанские ПВО о том, что им надо приготовиться к воздушной атаке. За такое могли посадить, надолго, может навсегда. А еще телефонные переговоры должны прослушивать и записывать. Как позже выяснилось, что съемочную группу «Аль Джазиры», за такие же звонки на ливанскую территорию с предупреждениями о налете, действительно посадили в тюрьму, но может, они и вправду были шпионами.

Хорошо, что их Игорь не слышал. Он пошел купить себе воды, пока Илья с Сергеем снимали улицу. Спецслужбам он их конечно сдать не мог, ответственность за то, что стал невольным участником преступления, тоже штука не очень приятная. А если бы ливанцы сбили те два самолета, полетевших на бомбежку?

«Хезболла» ответила на налет бомбардировщиков очередным обстрелом. Завыла сирена.

Громов знал, что теперь ливанцы пристрелялись. Если раньше от их обстрелов страдали лишь случайным образом, к примеру, споткнувшись и разбив нос на бегу к бомбоубежищу, то теперь человеческая кровь полилась по-настоящему.

Вдруг он услышал вой летящей ракеты и, сообразив, что она где-то рядом, невольно нагнул голову, словно бы пытаясь от нее уклониться.

К этому моменту все прохожие попрятались в бомбоубежище и на улице остались только Сергей с Ильей. Они стояли неподвижно, застыв, словно соляные столбы, прекрасно понимая, что им остается лишь надеяться, что ракета пролетит мимо.

— Никак вы не научитесь в бомбоубежище прятаться! — крикнул им Игорь.

Оглянувшись на его голос, Сергей спросил:

— А ты?

— За вами я пришел, — сообщил Игорь.

Он держал в руке запечатанную и запотевшую бутылку с минералкой, но пить явно не собирался, похоже про нее совершенно забыв.

Ракета врезалась в жилой дом, всего лишь в сотне метров от того места, где стояли Сергей и Илья. Дом был четырехэтажным с двумя подъездами. Вот один из подъездов медленно, очень медленно, как будто время приостановилось, начал разваливаться. Из окон вырвался огонь, стены раздулись, цементные швы разошлись. Подъезд осыпался, стал грудой битого камня, дорогу заволокло цементной пылью.

— О, черт! — сказал Илья.

Они не стали подходить к дому ближе. Ну, чем они могли помочь тем, кто в нем был? Они видели, что первыми к дому подъехали на двух внедорожниках хасиды — ортодоксальные евреи, похожие друг на друга, как родственники. Они всегда носят черные длинные халаты, из-под которых высовываются веревки с узлами, на головах у них черные шляпы, а из-под шляп торчат закрученные волосы.

Громов всегда считал, что во всем надо иметь меру, а такое проявление религиозности — уже за гранью. К примеру, у хасидов была специальная служба, которая занималась сбором останков людей. Они считают, что человек должен быть похоронен полностью, то есть собирают все разбросанные взрывом куски тел, а если на асфальте была лужа крови, то ее промачивают тряпочкой, а потом эту тряпочку хоронят вместе с другими останками.

— Дай глотнуть, — попросил Сергей у Игоря.

— На.

Тот протянул ему бутылку, покрытую следами грязных пальцев. Сергей откупорил ее, и хотел было сделать большой глоток, но вода оказалась слишком холодной, и у него заломило зубы. Пришлось пить осторожно, прежде чем глотать, предварительно согревая ее во рту.

Почти тут же приехали полицейские, пожарные, машины скорой помощи, оцепили район, стали заливать огонь пеной. От мигалок резало глаза, как на дискотеке. Из дома вытащили на носилках человеческое тело. Голову простыней не прикрыли. Значит, это был не мертвец. Тело запихнули в скорую помощь, врачи захлопнули двери, вскочили в машину, та, визжа шинами, сорвалась с места и, оглашая окрестности воем, помчалась в больницу.

Илья старательно все снимал, вызывая недовольство полицейских, но они не имели права ни прогнать оператора, ни помешать ему работать. Это было бы злостное нарушение законов о деятельности средств массовой информации. Поэтому стражи порядка, едва взглянув на висевшую на груди Ильи индульгенцию в виде аккредитации, с недовольными гримасами отходили в сторону. Для того чтобы никто не приставал к нему с ненужными вопросами, наподобие «Чем ты тут занимаешься?», оператор даже повернул пластиковую карточку наружу той стороной, где была его фотография. Впрочем, у полицейских и без него дел было по горло. Вот они принялись успокаивать мужчину, который что-то кричал, сгибался, будто у него были резкие боли в животе, потом разгибался и опять Что-то начинал кричать. Он был одет в джинсы, сандалии и рыжую майку, такого же цвета, что носили на Майдане Незалежности сторонники Ющенко, вот только на этой не было никаких провокационных надписей. С головы у него упала кипа, обычно крепившаяся к волосам специальной скрепкой, а он этого и не заметил. Полицейский поднял с асфальта кипу, хотел ее нахлобучить на голову мужчины, но тот, не понимая, что хочет сделать служитель закона, увернулся, отбежал прочь и вновь закричал, еще громче, чем прежде.

— Что он кричит? — спросил Сергей у Игоря.

— Кричит, что мы сносили палестинские поселения, и вот к чему все это привело.

— Сносили? — с театральной укоризной спросил Сергей, будто в этом был повинен Игорь.

— Было дело, — кивнул тот.

— Но вы и свои поселения со спорных территорий убирали. Это неправильно. Метод кнута и пряника неправильный. Пряника — тоже не правильный, а правильный только метод кнута.

Пока они разговаривали, один из полицейских, пытаясь привести в чувство возмутителя спокойствия, стал показывать ему руки. Тот должен был увидеть, что у него нет ни дубинки, ни электрошокера. Ничего, кроме кипы, которую он желает отдать.

— Теперь он кричит, что он в этом доме живет, что он вышел в магазин на несколько минут, вернулся, а от квартиры ничего не осталось, — продолжал переводить Игорь.

— Он часом не кричит, что в квартире кто-то остался?

— Нет.

— Тогда он должен танцевать от радости, потому что если бы ему не приспичило в магазин, сейчас, спасатели пытались бы найти его тело под развалинами.

— Он еще не понял, что чудом спасся. У него стресс.

— Вижу. К нему сейчас вообще лучше с микрофоном не соваться. Но и того, что он кричит — вполне хватит.

Громов осмотрелся, выбирая с кем можно поговорить. Полицейские — отпадали сразу же. Они находятся при исполнении служебных обязанностей, и вообще им было не до разговоров. Зеваки оставались на самый крайний случай, когда спрашивать больше некого. Следовало найти пострадавших и свидетелей обстрела. Задавать им вопросы будет легко, поскольку Сергей и сам все превосходно видел. Хронику происшедшего восстанавливать по чужим словам не было надобности. Пострадавших тем временем увозили кареты скорой помощи. Вот к ним-то полицейские могли и не дать пройти. Работа оператора мешала работе врачей. Впрочем, попробовать следовало.

Неожиданно Громов обратил внимание на человека в светлых брюках, в расстегнутой на верхние пуговицы рубашке. Под мышками у него начинали проступать пятна пота, как будто он только совсем недавно оказался на улице, а до этого сидел либо в офисе, либо в машине с кондиционером. Кстати, здесь, как и во многих странах мира, на машины чиновников мигалки не ставили. Подумав об этом, Сергей вспомнил, как однажды, застряв в лондонской пробке, премьер-министр Великобритании Тони Блэр был вынужден отправиться на работу на Даунинг-стрит, 10 на метро. Об этом написало множество газет и, скорее всего, это был неплохой пиар-ход, чтобы повысить рейтинг у общественности. Между прочим, их повышала и победоносная война.

Получалось, этот чиновник бросил свою машину где-то на прилегающей улице. Наверное, она тоже была белая, чтобы не выделяться среди остальных. Будь на его месте наш чиновник, он все равно купил бы себе черный лимузин, несмотря на то, что тот нагревается гораздо быстрее и без кондиционера за несколько минут на солнце превращается в раскаленную печку, в которой можно свариться заживо.

Громов заметил, что толпа перед чиновником расступается, видимо узнавая. Еще следом за ним шло два человека, очевидно совмещавших в себе функции помощников, референтов, советников и охранников. Российские чиновники, даже очень низкого ранга обычно окружали себя свитами внушительнее. К примеру, начальник ДЭЗа шел на осмотр принадлежащих ему владений в сопровождении сантехников и дворников, в большинстве своем выходцев из средней Азии. Из-за этого он походил на мелкого хана, отправившегося в завоевательный поход. Чиновников рангом повыше сопровождали помощники и эскорт журналистов из районных СМИ, которые должны были осветить в местных изданиях славные дела повелителя.

— Мэр Хайфы, — сказал Игорь, посмотрев на чиновника.

— Давай-ка его немного помучаем вопросами.

— Думаешь, согласится?

— А зачем его спрашивать? Суешь под нос микрофон, начинаешь вопросы задавать, не захочет отвечать — ему же хуже и будет. Это можно расценить, как сокрытие информации. Он бюджетные деньги получает? Получает. Должен быть открыт для народа, и отвечать на самые провокационные вопросы.

— Ты будешь задавать провокационные вопросы? — спросил Игорь.

Похоже, ему переводить их не хотелось.

— Не буду, не бойся.

Вот только планам Громова не суждено было сбыться. В тот момент, когда они пошли к чиновнику, вновь раздался сигнал воздушной тревоги. За несколько секунд до этого помощник мэра что-то зашептал своему шефу на ухо, точно узнал о предстоящей бомбардировке заранее. Вот он схватил его за рубашку, потащил в сторону. Заметно побледневший мэр то и дело поглядывал вверх. Очевидно, он знал, что ракеты летят относительно медленно и приближение одной из них можно успеть заметить. Лучше бы он смотрел себе под ноги.

Между тем находившиеся на улице люди бросились в укрытия. Помощники буквально на руках отнесли шефа к стене ближайшего здания. Сергей еще успел подумать, что она — не самое хорошие укрытие от ракеты. Примерно такое же, как высокое дерево в грозу. Хотя от осколков стена способна и уберечь.

— Они сюда сейчас залепят! — крикнул Игорь.

Он, так же как и мэр, то и дело смотрел в небо и со стороны походил на Пятачка из советского мультфильма про «Вини Пуха», который, прикрываясь зонтиком, бегает поддеревом и говорит, что, кажется дождь начинается. У Игоря зонтика не было, да и от осколков зонтик — не защита, не то, что от дождевых капель.

— Они дождались, когда здесь соберется народ, и запустили вторую ракету, — объяснил Игорь.

Говоря, он все еще смотрел в небо, и возникала иллюзия, что сообщает он это тем, кто занимается обстрелом. Причем, они находятся прямо в небесах, а не в тридцати километрах отсюда, к северо-западу.

Да где-то так. Понять это стало возможно лишь после того, как был взорван дом. Воронки точно определить направление не давали.

Ох, сейчас и рванет, вдруг подумал Сергей. Посмотрев на Илью, он ткнул пальцем в сторону мэра с помощниками и крикнул:

— Валим туда!

Он знал, они, опытные люди, по звуку могли определить, куда ракета попадет и где от нее можно спрятаться.

Схватив впавшего в транс Игоря, Громов дотащил его до стены ближайшего дома и повалил на землю. Тот, не понимая, что с ним происходит, стал вырываться.

— Твою мать! — крикнул Сергей. — Ща рванет. Лежи…

Бам!

Вспышки он не увидел. Услышал всего лишь, как ракета взорвалась. Причем, где-то очень близко, возможно в соседнем доме.

Немного погодя Игорь встал и отряхнулся. На лице его читалась обида. Очевидно, ему казалось, что с ним на глазах мэра Хайфы обошлись слишком бесцеремонно. Впрочем, помощники мэра оказались ничуть не в лучшем положении.

— Мэра я тебе все-таки заснял, — сообщил Илья. — То, как он тут взрыв пережидал.

— Ты гений! — воскликнул Сергей и посмотрел на часы. О том, что случилось в городе, стоило рассказать. — У нас еще минут сорок. Потом придется возвращаться в гостиницу.

Сергей сидел за столом и набрасывал текст для предстоящего прямого включения. Илье поляки предложили свою камеру, но он отказался. Ему было привычнее работать с той, с которой приехал в Израиль. Каждая камера имеет свой характер, как машина, к ней надо привыкнуть, почувствовать ее, понять — на что она способа и когда начнет капризничать.

Илья поставил свою камеру на штатив, подключил проводами к аппаратуре, установленной в микроавтобусе поляков. Потом они выставили перед своим микроавтобусом с тарелкой складной столик, пластмассовые кресла, расправили зонтик от солнца. Они устроились с комфортом, как на курорте. Когда не было работы и не требовалось перегонять отснятый материал, загорали, складывая зонтик. Администрация гостиницы смотрела сквозь пальцы на то, что они иногда расстилали на газоне полотенца и валялись на них. Проголодавшись, они отправляли дежурного в ближайшую забегаловку, и тот приносил, завернутую в бумагу, шаверму, а пиво, соки и вода хранились у них в маленьком холодильнике. Его подключили к генератору, к нему же подключали кофеварку. Не работа, а рай на земле, причем за это еще полагались суточные, поскольку все происходило на войне.

Десять минут назад, когда Громов подошел к польскому видеоинженеру и объяснил, что будет делать включение с его тарелки, тот сказал:

— Нам уже позвонили, и включить тебя мы готовы. Что будешь пить? Кофе, чай, кока-кола?

Потом поляк посмотрел на часы, высчитывая — сколько еще осталось до прямого включения. Время заказывалось по Гринвичу, а если у кого-то и было двое часов, то их выставляли по местному и по времени своей страны. У Сергея часы стояли по-московскому, а мобильный телефон — по-местному. Мобильный телефон будил его по утрам, а по часам он сверялся — сколько времени осталось до эфира. Поляка звали Збигнев.

— Еще сорок минут? — спросил поляк.

— Подходит, — согласился Сергей.

— Так что налить?

— Кофе, — почти не раздумывая, сказал Сергей, и обратился к Илье: — А что ты будешь пить?

— Кока-колу, — последовал ответ.

Поляк кивнул и, уступив Громову свой стул, пошел к холодильнику.

Набрасывая строку за строкой, Сергей взглянул на Илью. А тот как раз перегонял отснятый материал.

Лет десять назад все снимали на камеры формата Бетакам. Теперь вновь начиналась война форматов. Прошлую выиграла фирма «Сони», а в этой пока кто одерживает верх было неясно. Пока что поле битвы оставалось за «Панасоником». Предложенные этой фирмой кассеты — оказалась во много раз меньше, чем бетакамовские, примерно такие же, как и аудиокассеты. Соответственно они занимали меньше места в сумке. Вместо одного получасового бетакама, а более продолжительные кассеты в камеру вообще не влезали, и их можно было воспроизводить только на магнитофонах, в сумку умещалось пяток кассет нового формата. Качество съемки при этом не страдало, напротив — картинка получалась более четкой, да и по продолжительности новые кассеты вдвое или втрое превосходили старые. Но и они устарели почти сразу же. Началась эра цифрового телевидения, появились камеры, снимающие на флешки, на диски. Чтобы перегонять со всех этих форматов, пришлось бы забить микроавтобус кучей всевозможных магнитофонов. Поди угадай — в каком формате тебе принесут отснятый для перегона материал. Но проблема решалась просто. Картинку и записанный звук — можно было перегнать, подключив к ретранслирующей аппаратуре камеру. А вот с бетакамом подобный номер не проходил.

Текст писался легко, впечатления от увиденного еще не ушли, не стерлись из памяти и были куда как ярче, чем все снятое Ильей. На камере картинка все равно получается неполной. Чтобы полностью почувствовать происходящее, надо оказаться на месте, почувствовать на своей шкуре, а потом передать словами. Когда Сергей закончил, у него осталось до включения еще минут двадцать пять. Он перечитал текст и кое-что подправил. Поляк сказал Громову, что тот может смело открывать холодильник и, не спрашивая, брать из него все, что захочет, но Сергей ограничился еще одной чашкой кофе.

В Москве он подходил к камере минут за пять до включения. Бывали случаи, что ведущий в студии начинал уже читать подводку, а на него еще продолжали навешивать наушники и микрофоны. Режиссеры в студии обливались нервным потом, поскольку надо было проверить до включения — уровень звука и выставить кадр. Тут же они ничего из этого не успевали, и случись накладка — исправить ее сразу уже могли и не успеть.

Сейчас он встал в кадр заранее, поговорил с Москвой. Все было нормально, его слышали, и он слышал студию. До эфира оставалось минут семь, когда опять завыла воздушная тревога. Поляк, вновь севший на пластиковый стул, посмотрел в небо, развел руками, объясняя Сергею, что вой сирены будет слышен в микрофон, может даже перекроет немного его слова, но тут уж ничего не поделаешь.

— Что там у вас? — услышал Сергей в наушнике голос режиссера.

— Воздушная тревога.

— Ого, это опасно? Может обойдемся без прямого включения? — голос был уже другой. Подобное решение мог принимать шеф-редактор выпуска или кто-то рангом повыше.

— Да ладно, прорвемся, — махнул рукой Сергей и почти сразу же услышал голос ведущего из студии, обращавшегося к нему.

Как раз за несколько секунд до этого сирена замолчала, поскольку минута, отведенная на эвакуацию, истекла.

Громов подумал, что наверное так следует учить спортсменов ставить рекорды. Не успел добежать за минуту до бомбоубежища — все, считай, что ты труп. Каждый раз расстояние надо увеличивать и со временем спортсмен за минуту будет пробегать все большую дистанцию. Кажется, он даже видел подобную систему в одном из тележурналов «Ералаш» и называлась она бразильской. Там один мальчик именно так учил своего приятеля стоять на воротах. За его спиной были не настоящие ворота, обтянутые сеткой, а витрина парикмахерской. Пропусти он мяч — тот разобьет витрину. Когда они витрину все-таки разбили, то тут же стали по бразильской системе обучаться бегу.

Поляк с тревогой смотрел на нечто находившееся у Сергея за спиной, в море. Кажется, там что-то происходило. Даже Илья, забыв о камере, смотрел туда же.

Понимая, что это отвлекает от репортажа и, испытывая поэтому раздражение, Громов оглянулся и как раз застал тот момент, когда в море упало две ракеты. В месте падения выросли высокие столбы. Получилось очень эффектно, словно ливанцы положили ракеты точно у него за спиной, поскольку прознали о включении.

То, что ракеты попали в фокус камеры и теперь видны на заднем фоне, можно было не сомневаться. Илья их тоже видел и конечно чуть скорректировал план.

«Только бы режиссеры в студии, как раз сейчас, не перекрыли меня какой-то картинкой», — подумал Громов.

Он чуть изменил текст сообщения, рассказал о ракетах, и это удачно вписалось в новость, которая началась с информации о воздушной тревоге, замолчавшей лишь несколько секунд назад. Теперь все могли увидеть ее причину.

— Будьте осторожны, — напутствовали его из студии.

Збигнев показал большой палец и спросил:

— Все?

— Да.

Громов вытащил пачку сигарет. До эфира он не курил, поскольку из-за этого мог сесть голос. Теперь следовало позволить себе немного расслабиться. Сергей предложил сигареты поляку. Тот отказался.

— Мне сообщили, что в город попало несколько ракет, — сказал поляк.

— Где?

— Точно не знаю.

— Ясно. Спасибо за информацию.

— Что будем дальше делать? — спросил Илья.

Он освободил свою камеру от проводов, соединявших ее с аппаратурой поляков, сложил штатив и был готов к дальнейшим подвигам, но на лице его читалось, что он с большим удовольствием послал бы все очень далеко, а потом отправился слегка заморить червячка.

— Ты же шавермой перекусил, когда я текст писал, — сказал ему Сергей.

— Разве это еда? — ответил Илья.

— А почему бы и нет?

— Понятно. Опять куда-то спешно едем? — обреченно спросил оператор.

— В госпиталь. Надо посмотреть, что там.

В госпиталь их не пустили, оставили за воротами, поскольку никто из них не пострадал, а значит им нечего было делать внутри. Вот если кого-то из них, не дай бог конечно, ранит или они попадут в автомобильную катастрофу или еще что с ним неприятное приключится — тогда добро пожаловать.

Но вовсе не это им говорил офицер, которого поставили охранять ворота госпиталя. На шее у него висело автоматическое ружье М-16. Положив на него руки, офицер мельком взглянул на аккредитации.

— Военная цензура, — сказал он, — мы не хотим, чтобы началась паника. Нельзя внутри снимать.

Он точно извинялся, что не может разрешить войти внутрь.

Какие ужасы там скрываются? Причем, нельзя не признать, что показанные по телевизору развороченные тела своих солдат, настроение жителям страны не поднимают.

— А снаружи? — спросил Громов.

— Если вы не будите заходить за ворота, то можно.

Пострадавших во время обстрела в госпиталь, видимо, уже привезли, сейчас ждали тяжело-раненных с фронта, а там-то действительно идет война. Армия обороны Израиля пересекла ливанскую границу, но встретила сильное сопротивление, и войска продвигаются в час по чайной ложке, неся большие потери. Большие потери — это когда за день убивают десять солдат, но даже если убивают одного — это все равно потеря.

Вертолетные винты заполоскали воздух. На посадку шел транспортный Сикорский, огромный, как морская рыбина, выкрашенная в защитные цвета. На территории госпиталя находилась большая посадочная площадка для вертолетов. Из здания выбежало несколько человек, одетых в светло-голубые халаты, они катили двое носилок. Их предупредили об ожидаемом количестве раненых. Винты вертолета еще не успокоились, врачи придерживали руками шапочки, чтобы их не сорвал ветер.

Илье было видно, что происходит возле вертолета гораздо лучше, чем Сергею. Камера заменяла бинокль, правда, не очень хорошо, но заменяла. Он видел, как бездыханные тела сгрузили на тележки, повезли их в госпиталь. Сергей лишь рассмотрел, что у одного раненого перевязана бинтами грудь, а у другого еще и голова.

Винты вновь заработали, вертолет медленно, точно был перегружен, приподнялся, на мгновение завис над посадочной площадкой, потом полетел к ливанской границе. Вряд ли за новой партией раненных, ведь в него за рейс можно было загрузить не один десяток человек, а привезли всего двоих. Значит, раненых больше не было и вертолет не скоро вернется обратно. Не стоило его здесь ждать. Зато стало понятно, куда надо ехать завтра.

Вдоль границы с ливанской стороны, на высотах располагались укрепленные бункеры. Готовили их долго, не один год. Орудий там не было, только пулеметы и гранатометы, съестные припасы на тот случай, если защитников укреплений окружат. Проложили и длинные подземные тоннели, забетонировали толстым слоем стены, пол и потолки, прогрызли в камне ходы, может и не такие крепкие и разветвленные, какие строили японцы на островах Тихого океана, с которыми американцы намучились, штурмуя их и обстреливая из корабельных орудий. И все равно укрепления сравнять с землей не удалось. Только в первый день высадки, к примеру, на Иводзиму потери измерялись тысячами убитых и раненных. Советские войска без помощи мощного флота разбили, засевшую в не менее мощных укреплениях, миллионную Квантунскую армию, но ведь тогда у нас были самые опытные, самые лучшие в мире солдаты, которые могли разгромить любого врага, Если бы не Британия и США, они бы дошли до Ла-Манша.

Такой роскоши, как потерять даже сотню солдат в один день, израильтяне позволить себе не могли. Гробы с передовой очень плохо действуют на патриотический дух населения. Наземную операцию не начинали, пока не разрушат эти укрепления, обрабатывая их из гаубиц и самолетами.

Сергей слышал гул этой стрельбы, лезть на передовую не собирался, но его группа неожиданно наткнулась на спецназовцев. Рядом с дорогой рос яблоневый сад. Спецназовцы прятались в нем и за кустами, что окружали дорогу, как будто поджидали кого-то, кто по этой дороге проедет. Ладно бы, если все это происходило на ливанской территории, но кого они ждали на израильской? Или это боевики «Хезболла», переодевшись в израильскую форму, пробрались на вражескую территорию и готовят здесь диверсию? Лица спецназовцев были раскрашены черными полосками, как в фильмах про Рэмбо, да и сами они точно были массовкой из кино. Так и казалось, что где-то поблизости находится съемочная группа и вот-вот режиссер должен крикнуть «мотор». После этой команды спецназовцы покинут укрытия и пойдут в атаку на врага, которого нет поблизости, потому что эти кадры либо потом снимут, либо уже сняли.

— Стой! — закричал Сергей, а то Игорь, который почти и не следил за тем, что творится по сторонам дороги, мог проехать мимо.

Дорога была хорошей. Снаряды не оставляли на ней рытвин. Гони и гони, как по автобану в свое удовольствие.

Сергей и Илья выбрались из машины, пошли прямо через кусты. Пробившись через них, Громов встал столбом, словно грибник, увидевший пень, обсыпанный опятами. Несколько секунд он ничего сказать не мог, настолько неожиданной была встреча. По идее спецназовцы должны были заговорить первыми, но они только посмотрели на журналистов и ничего не сказали, словно их здесь и не было. Возможно, это было самое лучшее развитие событий — не заметить друг друга и тихо разойтись.

Набравшись наглости, Сергей заговорщически спросил:

— Вы куда?

Никто прикладом винтовки его не ударил, напротив—ему даже стали отвечать, причем, правдиво. А ведь могли и соврать, а то и вовсе промолчать.

— В Ливан.

— Мы с вами, — сказал Громов.

Ох, эти спецназовцы не на прогулку отправились, там ведь их не с цветами ждут, а с чем-то другим. Интересно, они что собрались ликвидировать лидера «Хезболлы» Сайда Насраллу? Но тогда надо гримироваться не под Рембо, а под боевиков.

Самолеты позиции противника, как смогли, обработали, ну примерно так же как обрабатывают химикатами посевные площади, но все равно и в современной войне без пехоты, которая несет самые ощутимые потери, не обойтись. Разве что появятся в скором времени, андроиды или какие-то другие роботы, на которых и будут возлагать самые трудные задачи.

«Я хочу увидеть, как доблестная и непобедимая израильская армия входит в Ливан». Если он скажет такое, то эти спецназовцы поднимут его на смех, потому что никакого парадного шествия не будет, как и очень эффектных со стороны, штыковых атак. Солдат берегут, куда больше, чем дорогущие танки «Меркава».

— Нет, — сказали Сергею.

Если переводить ответ дословно, то он звучал более грубо, примерно как «хрен вам». Ничего другого ожидать и не следовало. Ну, зачем спецназовцам брать с собой обузу в виде русских журналистов? Придется тогда их оберегать. А если, не дай бог, что с ними случиться? Будет скандал, большой скандал. К тому же выяснилось, что операция ко всему прочему секретная.

Сергей ждал, когда спецназовцы двинутся с места, чтобы пристроиться им в кильватер, в войнах прошлых веков, так пристраивались позади армии — маркитанты, проститутки, мародеры и прочие, кто хотел поживиться на войне. Спецназовцы журналистов не прогоняли и терпеливо ждали, когда они сами уйдут. Ну спрашивается, что проще, чем встать, да отогнать журналистов крепким словом, послав куда подальше? В России так бы и сделали, а если его не поймут, то применить что-нибудь более действенное. Так ведь нет. Свобода слова — священна, нельзя мешать работе журналистов. Это было пассивное сопротивление, такое же, к которому в свое время в Индии призывал Махатма Ганди. У него все получилось, и Британская империя из Индии ушла. Так вот сидеть, играя в игру, кто кого пересидит, можно было очень долго, поскольку Сергей располагал практически неограниченным временем. У него даже обратный билет в Москву имелся с открытой датой, а вот у спецназовцев лишнего времени явно не было. Того и гляди, Сергей станет виновником провала этой секретной операции. Он хотел пожелать спецназовцам удачи на прощание, но опять же — они идут не в гости в Ливан, а убивать или проводить диверсии и там они не будут следовать принципу «непротивление злу». Что тут «зло» тоже вопрос спорный. На него ливанцы и израильтяне дадут диаметрально противоположные ответы. И уж точно и те и другие не будут следовать библейской инструкции о том, что если тебя ударили по правой щеке, то подставь левую.

Боевики «Хезболлы» были врагами этим спецназовцам, но не были врагами Сергею. К русским, пожалуй, единственным в мире хорошо относились и израильтяне, и ливанцы, и палестинцы. Вот поэтому Сергей и ушел по-английски, то есть не попрощавшись.

Линия фронта проходила ровно по этой дороге, Вообще-то она была размыта, не существовало такого, чтобы друг напротив друга окопались ливанцы и израильтяне, поливая противника из всего, что было под рукой. Дорога петляла между гор, но три километра были совсем открыты. Попадая на них, чувствуешь, будто выбрался на сцену — всем тебя видно. Над головой, очень высоко проносились израильские снаряды, которые обрабатывали позиции ливанцев, в ответ летели снаряды ливанцев. У них на вооружении было припасено кое-что китайского производства, а в Китае делают любой ширпотреб.

— Ехать здесь надо не просто быстро, а очень быстро, — наставлял Игоря Громов.

— Я понял, — сказал Игорь.

— Быстро — это сколько? — не унимался Сергей.

— Километров 120, — предположил Игорь.

— Ха, 120 — так только черепахи двигаются. У тебя на спидометре какая скорость обозначена крайней?

— 220, — сказал Игорь, посмотрев на спидометр.

— А я ездил с людьми, которые эту стрелку спидометра на бок кладут.

— На гонках?

— Нет. По дороге.

— Куда только ваша полиция смотрит?

— В карман.

— Мне что тоже надо стрелку на бок положить? — спросил Игорь.

— А ты сможешь?

— А надо?

— 200 в час надо ехать, но недолго.

Восемьдесят километров для Игоря оказалось пределом возможностей. Сергей понял это и перестал его подгонять.

Салон они со всех сторон обложили бронежилетами. Делается это следующим образом — открывается окно, в щель просовывается жилет, застегивается, а потом окно поднимается, получается, что бронежилет надет на стекло. Бронежилеты положили возле дверей, Игорь всегда возил с собой парочку, но со всех сторон все равно не закрылись от возможного обстрела, так что в дело пошла и сумка с аппаратурой. Везли ее не в багажнике, а тоже в салоне. Вообще-то пуля из Калашникова рельс пробивает. Борт машины она прошьет, как картонку, но может какой-нибудь из аккумуляторов к камере ее и остановит. Точно так же, когда по морям и океанам ходили парусники, а не бронированные монстры, моряки перед битвой складывали возле бортов свернутые гамаки. От ядра это была слабая защита, но пуля в брезенте могла и завязнуть.

В машине стало темновато. Обзор был куда как хуже чем при самой сильной тонировке, боковые зеркала перестали существовать. Может из-за этого Игорь ехал так медленно.

«Тебе надо в Москву приехать, да по МКАД погонять ночью», — злился Сергей, смотря на то, как Игорь очень аккуратно ведет машину. Инструктор или экзаменатор не нарадовался бы на такого ученика. Вдруг Игорь резко ударил по тормозам.

— Что там? — спросил Сергей, он смотрел в окно, думая, что там воронка от взрыва, которую сразу и не объедешь, но никакой воронки не было.

— Мангусты, — зачарованно сказал Игорь и показал пальцем на трех зверьков, видневшихся на обочине дороге. Ладно бы они ее переходили, а Игорь, как сторонник партии «экологов и любителей живности», не мог их переехать, поскольку людей много, а вот мангустов — гораздо меньше. Нет же, звери и не думали двигаться с места.

Взгляд у Игоря был зачарованный, как у молодого офицера в фильме «Освобождение», который на своем танке въехав за ограду Берлинского зоопарка, увидел в обзорную щель львов, антилоп, которых прежде разве что на картинках и рассматривал. Он открыл люк, вылез наполовину из танка, но в зоопарке прятались еще и снайперы. Пуля угодила офицеру точно в лоб. На губах его была улыбка, а в глазах спокойствие. Все же «Освобождение» куда как лучше американского попкорна про войну.

— Гони! — заорал Сергей на Игоря, разрушая эту идиллическую картину, пока по ним не начал стрелять снайпер. — Ты что, прифигел?

Игорь вышел из транса, нажал на газ, машина так сорвалась с места, что Сергея вдавило в кресло. Они пронеслись опасный участок на очень хорошей скорости.

«Может ведь, когда захочет», — подумал Громов о гоночных способностях Игоря.

Через несколько километров они наткнулись на мобильное артиллерийское подразделение. Вот эта встреча неожиданной не была. Стрельба гаубиц была так же хорошо слышна, как раскаты грома. Вблизи от этого грохота и вовсе так закладывало уши, как не закладывает во время подъема или посадки, сколько рот не открывай, чтобы давление стало поменьше. Причем, уши при этом следовало заткнуть пальцами, а у солдат, суетившихся возле пушек, руки были заняты, они скармливали гаубицам снаряды. Поэтому солдаты были в наушниках, обшитых какой-то лохматой тканью, как те, что иногда носят в холодное время, чтобы уши не отморозить. А может они обшили такой тканью обычные наушники для магнитофона, предположил Громов, и сейчас слушают вовсе не эти раскаты, а какую-нибудь музыку? Дану Интернешнл? Игорь говорил, что в Израиле она не очень популярна. Наверное, они слушают что-то другое, патриотическое, наподобие нашего: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает!»

Стволы плевались пламенем, затем из них вытекали облачка дыма, которые тут же сносил ветер, после каждого выстрела гаубицы вдавливало в землю, потом они подпрыгивали, точно отряхивались от налипшей пыли, и в них заталкивали новый снаряд. Рядышком стояли колесные тягачи. Гаубицы били километров на двадцать, то есть как раз примерно настолько, насколько могли лететь ракеты боевиков. Наверняка, артиллеристы знали — сколько требуется времени боевикам, чтобы вычислить месторасположение мобильной группы и когда стоит ждать ракет возмездия. Вряд ли на все про все уйдет более получаса, значит надо убраться отсюда прежде, чем выйдет этот срок, а за это время выпустить как можно больше снарядов. Они, наверняка, упражнялись в скорости стрельбы, как моряки на кораблях, потому что чем больше ты успеешь всадить в борт противника ядер и снарядов, тем больше у тебя шансов остаться в живых.

Громов вышел из машины и надел бронежилет, поскольку военные строго-настрого приказывали всем журналистам их носить. Он было пошел к артиллеристам, чтобы спросить — разрешают ли они провести съемку, но потом подумал, что в таком грохоте его все равно никто не расслышит, хоть ори на самое ухо, сажая голосовые связки. Если он подойдет к солдату, который, обливаясь потом, тащит к гаубице тяжеленный снаряд, и начнет задавать вопросы, ответ будет очевиден. Хотя ют спецназовцы не послали же их куда подальше?

К Сергею шел офицер. Вообще-то в движениях его никакой агрессии не было, а то ведь еще издали мог бы рукой замахать, закричать, чтобы убирались.

Похоже, здесь в каждом подразделении есть кто-то, отвечающий за общение со средствами массовой информации, подумал Громов. Как же это удобно.

— Поснимать можно? — спросил Сергей.

— Сейчас выясню, — сказал это, офицер покосился на аккредитацию. Тем временем Илья, еще даже не получив разрешение, принялся возиться со своей камерой. Он поставил ее на штатив и даже нажимал на кнопку записи.

Офицер оператора пока не останавливал. Интересно, если снимать не разрешат, он что, отберет у них кассету и растопчет ее? Много лет назад в таких ситуациях, когда снимать запрещали и требовали уничтожить запись, оператор вынимал из камеры кассету, показывал ее и говорил, что он засветил запись. Такой обман тогда проходил. Сейчас скорее всего не получится.

Офицер тем временем вытащил рацию, стал с кем-то связываться.

— Тут приехали русские журналисты, хотят нас поснимать. С документами все в порядке.

На лице его было такое спокойствие, будто он находился на учебных стрельбах. Рация запищала что-то в ответ.

— Хорошо, — буркнул в нее офицер, — снимайте бога ради, — сказал он Сергею. — У вас еще минут десять есть, потом закругляетесь.

Сказав это, он пошел к солдатам.

Можно было бесконечно ехать по этой дороге, никуда не сворачивая, потому что и на ней случалось много интересного. Впечатления собирались как бусинки в ожерелье. Из них потом придется делать сюжет. Сергей по карте изучал название мест, которые они встретят по пути. Что касается городов и поселков, то везде ситуация должна быть схожей — население в спешке бежало, побросав все, нажитое непосильным трудом. Города были мертвыми, как показывают это в фантастических фильмах, когда все люди волшебным способом куда-то в один миг исчезают. Они не умирают от смертельного вируса, их тела не остаются валяться на улицах и домах, постепенно разлагаясь и наполняя воздух отвратительными запахами, они именно исчезают, а по пустынным улицам ветер начинает гонять мусор из перевернутого мусорного бака, играть с опавшей листвой и пылью. Домашние животные, которые отчего-то не пропали вместе со своими хозяевами, сидят на обочинах дорог, а проголодавшись, начинают искать пропитание, забираясь в те же мусорные баки. Теперь город принадлежит только им. Он скоро начнет разрушаться от времени. Сады, за которыми никто не будет ухаживать, так разрастутся, что постепенно начнут подбираться вплотную к небольшим домам, выползут на дорогу, вскроют асфальт — тот растрескается, вспучится, начнет крошиться.

В такой призрачный город превратилась Тверия.

Подъезжая к нему, Громов открыл путеводитель, хотя мог бы поступит попроще — расспросить обо всем И горя. Тот наверняка, про Тверию знал гораздо больше, чем было написано в книжке. Что касается Израиля — то тут Игорь был ходячей энциклопедией. Но Сергей не хотел отвлекать его от дороги, поскольку водителем он все-таки был неопытным. Задашь ему вопрос и ответа дождешься, только когда машина въедет в столб. Может, по местным меркам Игорь считался и не плохим водителем, но в Москве ему бы точно пришлось клеить на стекло треугольничек с чайником внутри.

Сведения в путеводители явно устарели. В нем говорилось, что население города 35 тысяч человек, а сейчас здесь народу обитало явно меньше.

По призрачным улицам медленно ездили призрачные полицейские машины без мигалок, потому что распугивать было некого и некуда было спешить. Громов не удивился бы, увидев, что в машинах вовсе нет людей, а сами они едут по заранее заложенной в их компьютеры программе, как делали это в течение последних лет, патрулируя улицы города. Но вот очередная полицейская машина подъехала поближе и стало видно, что там кто-то сидит.

— Давайте остановимся, — сказал Сергей.

Они припарковали машину, вышли. Полицейский даже не притормозил. Он-то знал, куда все подевались, да и Сергей это ведал. Полицейский только чуть скосил взгляд на пришельцев, увидел налепленные скотчем на бортах и переднем капоте букв TV, и этого оказалось достаточно, чтобы он проехал мимо. Опытным глазом полицейский определил, что они опасности не представляют. Стражи порядка остались охранять брошенные дома от мародеров. Когда сюда вернутся люди, они вернутся к своим прежним делам — следить за движением на дорогах.

Сергей вновь обратился за сведениями к путеводителю. Всегда хорошо составить мнение о городе прежде, чем ты в нем окажешься, потом правда все, что ты о нем прочитаешь — потускнеет от собственных воспоминаний. Сергей пробегал текст бегло, скользил по нему взглядом, останавливался на фотографиях.

«Здесь хорошо сохранились здания и руины, относящиеся к различным историческим эпохам», — прочитан он, улыбнулся, подумав, что будь боевики «Хезболлы» поточнее, то вторая категория исторических памятников могла значительно увеличиться.

Тверия была основана в самом начале новой эры. Город входил в четверку святых еврейских городов, наряду с Иерусалимом, Хевроном и Цфатом. Список достопримечательностей, которые рекомендовалось посетить, занимал приличных размеров столбец. Посетить все — не хватило бы и дня, пусть в очереди стоять не придется, потому что хоть и была Тверия курортным центром, но отдыхающие отсюда поспешили убраться до лучших времен.

Город лежал на юго-западном берегу озера Киннерит. Они уже поднялись немного по склону горы, застроенному жилыми кварталами, и отсюда открывался превосходный вид на озеро.

«Киннерит», — повторил про себя Сергей, посмотрев на озеро. Название было красивым, каким-то таинственным.

— Снимаем? — поинтересовался Илья, поглядывая по сторонам.

— Тебе нравится? — спросил Сергей.

— Нормальный городишко.

— Тогда валяй.

— Общаться с кем-нибудь будем?

— Только с поваром или официантом, когда поедим.

— Отлично, — сказал Илья, — тогда я штатив и камеру возьму, а остальное в машине оставлю.

Беда была в том, что все заведения общепита в городе были закрыты. Пришлось целое расследование проводить и отлавливать на улицах призрачных полицейских. Но те о голоде не думали, потому что у них с собой были, завернутые в пакеты и бумагу бутерброды, которыми их снабдили жены.

Жизнь обнаружилась на центральной площади города. Там сидели солдаты прямо на бордюрных камнях или вовсе на газонах, прячась в тени от солнца. Кто-то спал, закрыв лицо кипой, подложив под голову рюкзак, другие сидели в обнимку с автоматами, третьи читали книжки, четвертые ели. Среди солдат было много девушек. В израильской армии ведь все равны и девушки служат наравне с мужчинами, таскают такие же тяжелые рюкзаки и такие же тяжелые автоматы, потому что облегченную версию для них не придумали. Сергей так и не успел расспросить их о том, где можно поесть. Приехало несколько грузовиков в сопровождении «хаммеров», солдаты попрыгали в них, и город опять опустел. Пока происходила погрузка людей, водитель одного из внедорожников рассказал, где располагается работающая фалафельная. Громов название не запомнил, водитель понял это по выражению его лица, ткнул пальцем в протянутую карту.

— Здесь, это. Запомнил?

— Да, — сказал Сергей, отмечая мысленно на карте место.

Делать на ней какие-то пометки было опрометчиво. Мало ли кто их обыщет, а потом, увидев карту в крестиках, начнет подозрительно задавать вопросы: «что это за пометки? зачем они?» Такое уже случалось в Югославии, Тогда Громова даже в тюрьму забрали, пока все не выяснилось. Фалафельную построили еще в тридцатых годах прошлого века. Ее передавали по наследству, а хозяева десятилетиями совершенствовали рецепт приготовления одних и тех же блюд, словно самураи, помногу лет оттачивавшие один и тот же прием. Она успела стать местной знаменитостью, так что ее впору было заносить в путеводитель для туристов. Хозяева наплевали на военные действия, бизнес свой не закрыли, туристов было не много, но зато много военных, которые не прочь полакомиться шавермой, сырными шариками, называемыми фалафель и хумусом — пастой сделанной из бобов.

Выбор был не богат, но Сергей согласился бы сейчас на что угодно, даже на гамбургер. Все заказали примерно то же, что ели военные, сидевшие на улице, за пластиковыми столиками. Автоматы они повесили на спинки стульев или положили на столы, если хватало места и те не мешали есть. Резервистам в Израиле автоматы выдают на дом. Оружие у каждого хранится в шкафу или под кроватью, но зато, благодаря этой системе в очень короткое время можно сколотить большую армию. Солдат, которые проходят срочную службу, домой на побывку тоже отпускают с оружием, поэтому на дороге часто можно встретить голосующего военного, который одной рукой просит проезжающие машины остановиться и подвести, а другой придерживает ремень заброшенного на плечо автомата.

Прежде чем добраться до фалафельной журналисты подвезли одного из таких солдат. Он был русским, вернее приехал из России, когда ему было всего 11 лет, а теперь уже перевалило за двадцать. В армии было много русских. В прошлый раз Сергей заблудился в центре Иерусалима. Впереди него шли два патрульных, которым было поручено охранять порядок в городе. Они переговаривались по-русски. Оказалось, что один из них приехал из Таджикистана, а другой с Украины.

— Нас в роте, — говорили они Сергею, помогая выбраться из центра города, — из ста пятидесяти человек семнадцать русских, ну вернее тех, кто из Союза приехал.

Сергей незадолго до этого был и в Таджикистане и на Украине, так что мог за помощь отплатить рассказами о том, что творится на родине этих ребят.

Голосующий на дороге солдат был танкистом. Его танк подбили сразу же, как только он в Ливан вошел. И пары километров не проехал, как ударили из «Мухи». Он так уверенно говорил, что это «Муха», что Сергей и не стал его переспрашивать, точно ли гранатомет был русским, а не каким-то другим. Пробить броню он не мог. Скользнул бы, да отскочил. Хотя если использовать двойную гранату, вот она могла броню прожечь. Но экипажу повезло. Только гусеницу у них разорвало. Слезла она, как кожа у змеи, танк еще проехал несколько метров и замер.

— Никто не пострадал, — рассказывал танкист, — вылезли мы, на танк посмотрели и за броню попрятались — вдруг стрелять начнут.

— Не стреляли? — спросил Сергей.

— Нет.

— Почему? Вы ведь беззащитные были. Могли вам огневой мешок устроить, что не приведи господь.

— Могли то могли, только мы же не в одиночку полезли. С нами еще два танка было и пехота. Они нас и прикрыли, обстреляли то место, откуда по нам саданули, а боевики отвечать больше и не стали.

Он говорил о том, что потом они пошли село зачищать. Были сведения, что в нем прячутся боевики «Хезболла». Но боевиков там не нашли, зато обнаружили подземные переходы между несколькими домами, укрепления, не такие конечно, как на высотках, да еще боеприпасы — патроны, фанаты, ПТУРСы. Село взяли под контроль. В нем осталось всего пять мирных жителей. Они сразу же, как только израильтяне вошли, высыпали из своих домов с поднятыми руками. Боевиками они не были, ну а то, что в селе появлялись боевики — это ведь не их дело. Солдаты извинялись за причиненное беспокойство.

— Танк уволокли в мастерскую. Она здесь недалеко. Скоро починят. А мне пока воевать не на чем.

— Где мастерская? — спросил Громов.

В мастерской кипела работа. Впору было бросать на помощь всех, кто не был занят в наземной операции, потому что сюда чуть ли не каждый час эвакуаторы привозили по три-четыре подбитых танка, выкрашенных в защитный песочно-желтый цвет. Повреждения были разные, в основном легкие, гусеница порвалась, катки после взрыва помялись. Тогда реанимировать танк получалось быстро и уже через несколько часов его вновь гнали на передовую. Экипаж едва успевал передохнуть и придти в себя, после того, как танк подбили. Ремонтники колотили по гусеницам тяжелыми кувалдами, скрепляли траки, снимали катки, ставили взамен новые, если не удавалось выправить старый. Они обливались потом, трудились на износ, но работы было невпроворот и постепенно росло число танков, которым требовался ремонт капитальный. В полевой мастерской их и не исправить. Похоже, что ливанцы отбивались очень упорно. Такого от них не ждали. Победной война может быть только, если она молниеносная. Тогда другие страны просто ставят перед фактом, но если война начинает затягиваться, то и внутри страны растет недовольство. А это грозит отставкой действующему правительству, да и в мире к войне начинают проявлять все больше внимания.

«Меркава» оказались хорошими танками. Башни у них были непривычной формы, походили на блин, слегка обвисший по краям. Некоторые считали «Меркаву» лучшими среди тяжелых танков в мире. Но они были очень дорогими. Не такими дорогими, конечно, как дредноуты времен первой мировой, когда адмиралы боялись выходить в море из-за того, что потеря даже одного такого корабля нанесла бы бюджету страны колоссальный ущерб. И все-таки, чем больше противник выведет из строя таких танков, тем меньше у страны возможности вести войну. Израиль и так здесь в одиночестве, а на стороне Ливана — Иордания, Сирия, в общем, весь арабский мир. Даже моральная поддержка этих стран, не позволит Израилю вести долгую войну.

Группа раввинов на нескольких автобусах приехала поддержать боевой дух солдат. Она чем-то напоминала агитбригаду, из тех, которые устраивают сборные концерты, приглашая не очень известных артистов, потому что известные — капризные и не будут выступать посреди дороги на импровизированной сцене, сделанной из кузова грузовика. Раввины пели какие-то патриотические песни через громкоговорители. Подобные митинги проводились по всей стране. Особенно массовыми они были в Тель-Авиве, куда приезжали люди со всех окрестных городов. Тогда все улицы, прилегающие к месту митинга, были забиты машинами. Платные стоянки тоже оказались переполнены. Сторожа разводили руками, совсем как те, что стоят на Новом Арбате, и говорили, что свободных мест нет. Но на Новом Арбате, если сунуть в руку охраннику достойную его внимания купюру, место найдется, а здесь их действительно не было. Митингующие держали в руках плакаты с именами похищенных соплеменников, пели патриотические песни и слушали рассказы тех, кто был на фронте.

Раввины кружились в танце с несколькими солдатами, читали молитву: «Чтобы я не сделал, все это во имя бога». Но у большинства солдат религиозные агитбригады вызывали раздражение. Сергей читал это на их лицах.

— Да зачем нам нужны они? — сказал Сергею один из солдат. Он лежал на газоне и пытался отдохнуть, но концерт раввинов ему мешал. — У нас с боевым духом все в порядке.

Над ними пролетел маленький спортивный самолет. Ярко-желтая его раскраска была слишком заметной. Она привлекала к себе внимание. Из-за нее казалось, что самолет должен участвовать в какой-то рекламной акции, но вопреки ожиданиям никаких фигур высшего пилотажа он показывать не стал. Ему всего лишь надлежало разбросать над ливанскими поселениями листовки. В них содержался вовсе не призыв сдавать оружие, а сообщение, что поселения будут скоро бомбить и мирным жителям лучше их покинуть. Предупреждение о готовящемся налете получали и боевики «Хезболлы», так что если израильтяне хотели их уничтожить во время бомбежки, то затея эта становилась неосуществимой. Точно так же они заранее предупреждали палестинцев в Секторе Газа — какой дом намереваются разрушить грядущей ночью, потому что получены сведения о скрывающихся в нем боевиках «Хамас». Даже если сведения были верными, то ко времени обстрела боевики уже успевали дом покинуть.

По телефону Сергей выяснил, что творится по другую сторону границы. Кирилл вкратце рассказал ему, что самолеты разбомбили электростанцию возле Сайды и нефтехранилища. Город остался без света, тысячи тонн горящего топлива ползут по земле, будто расплавленная магма. Хорошо еще, что не на город. Стекают они в Средиземное море, но не затухают, а продолжают гореть. Никто тушить пожар не пытается. Вовсе не потому, что с пожарами нефтехранилищ справится крайне сложно, их надо заливать пеной, а оттого, что боятся попасть под новые бомбежки. Похоже, поту сторону границы все было очень скверно.

— У нас со связью могут быть проблемы, — сказал Кирилл, — передающая антенна разрушена. У вас-то как дела?

— Получше, чем у вас, — сказал Сергей.

Подробнее рассказывать было риском, а рисковать он не собирался. За такие разговоры и вправду могли задержать, как шпионов.

— Ого, — только и мог сказать Сергей, увидев группу военных, которые стояли на обочине дороги, окружив высокого парня, обвешанного фотоаппаратурой. Военные кричали на парня, а тот слабо отмахивался от них, жестикулировал, всем своим видом показывая, чтобы от него отстали. Это не помогало. В покое его оставить никак не желали. То ли аккредитации у журналиста не было, то ли снял он что-то слишком секретное, такое, что не разрешалось даже при наличии аккредитации. Неподалеку стояли два внедорожника — один выкрашенный в желтый цвет, а другой — в белый, очевидно на нем и ехал журналист, когда его остановили военные.

— Остановить? — спросил Игорь и, не дожидаясь разрешения Громова, чуть притормозил.

— Да, — сказал тот. — Надо посмотреть.

На остановившуюся рядом с ними машину с надписью TV военные не обратили никакого внимания. Опасности они не чувствовали. Ну, в самом деле, не станут же вновь появившиеся отбивать своего коллегу?

Приглядевшись к высокому журналисту, Громов его узнал и вновь пробормотал:

— Ого…

Он познакомился с ним несколько лет назад в Кабуле. Звали парня Грегори. Очевидно, родители его были поклонниками Грегори Пека и думали, что если они назовут этим именем своего сына, то из него получится превосходный актер, от которого с ума будет сходить множество женщин. Актера из Грегори не получилось, хотя он какое-то время пробовался на эпизодические роли в плохих сериалах, благо природа внешностью его не обделила. И все-таки имя повлияло на его судьбу, ведь Пек играл роли героев, которые оказываются в очень опасных ситуациях. К примеру, на острове Наварон, где немцы установили дальнобойные орудия, которые мешали британским кораблям. Впрочем, этот Грегори пока еще был Пеком не образца «Пушек острова Наварон», а тех времен, когда снимался «Вертикальный взлет». Кстати, и тот и другой фильм получили «Оскара». Так вот и Грегори, когда он стал фотокорреспондентом, тянуло в самые опасные места. Если где-то начиналась война, то можно было с уверенностью сказать, что на нее приехал и Грегори. Причем страха он не ведал и лез буквально под пули для того, чтобы заполучить эффектные кадры. Делал он это не из-за денег, которых мог заработать гораздо больше, отслеживая личную жизнь какой-нибудь звезды, а если бы охранники попробовали разбить ему фотоаппарат, так он запросто мог дать им сдачу.

Когда-нибудь ему точно голову снесет, подумал Громов. Такие люди до старости редко доживают. Им без чувства опасности уже и жизнь не мила, а дерутся где-нибудь всегда.

Военные не пытались отобрать у Грегори фотоаппарат. Сергей прислушался к перебранке и чуть не засмеялся, когда понял о чем идет речь. Грегори был верен себе. Оказалось, что он не хочет надевать бронежилет. А военные следили за тем, чтобы все журналисты в местах боевых действий ходили только в них. От прямого попадания ракеты бронежилет не спасал, но от пули и осколков уберечь мог. Окинув беглым взглядом группу Громова, военные остались довольны. Все ее члены были в бронежилетах, показывая просто пример дисциплины. Тем самым у военных появился еще один козырь в споре. Наконец, Грегори понял, что лучше ему сдаться. Он пошел к своей машине, вытащил с заднего сидения бронежилет, напялил на себя, застегнул.

— Так? — спросил он.

— Да, — сказали ему военные и с чувством выполненного долга отправились дальше патрулировать местность.

— Привет, Грегори, — сказал Громов.

У Грегори память была фотографической. Лица он помнил очень хорошо. Имена, как оказалось тоже.

— Здравствуй Сергей, — фоторепортер заулыбался, протянул руку, но потом вспомнил, что русские, если рады встрече, здороваются обнимаясь и они обнялись.

— Куда едешь? — стал допытываться Сергей. — Что снял и где лучше снимать?

Грегори стал объяснять, что сейчас снимает портреты израильских военных. Как оказалось, даже когда его остановил военный патруль и потребовал надеть бронежилет, он и тогда несколько раз навел на лица солдат фотоаппарат, сделал несколько снимков.

— А кстати, — сказал он и, сняв бронежилет, забросил его на заднее сидение внедорожника.

— Ладно, не буду тебя задерживать, — сказал Сергей, они обменялись номерами телефонов, но так друг другу и не позвонили.

Едва сев в машину, Громов вдруг вспомнил, что в фалафельной они не заплатили за еду. Сверившись по спидометру, он выяснил, что они отъехали от закусочной на 150 километров. Сергей посмотрел на часы. Близилось время, когда ему надо будет отправлять в Москву сюжет и двух часов, чтобы вернуться в закусочную у него не было. Счет у них был невелик, не более десяти долларов, но все равно ощущение, что он кому-то остался должен, приятным назвать было нельзя.

Ладно, решил Громов, будем проезжать поблизости, обязательно заедем и расплатимся.

Они так и не заехали в закусочную. Многим позже, когда уже приехала смена, Громов показал место на карте, где находилась фалафельная, сообщил как она называется, оставил деньги и попросил, если будет возможность, за них расплатиться, но деньги ему потом вернули.

На обочине дороги они увидели машину поляков. Она стояла прямо на границе, точно ее специально здесь поставили, как ставят приманку на крупного зверя. Вдруг, боевики «Хезболлы» начнут ее обстреливать? Впрочем, тогда она должна быть пустой, а сейчас в ней находилась вся съемочная группа вместе со Збигневом. Сергей испугался, что с поляками приключилась беда, к примеру забарахлил двигатель в самый ненужный момент или колесо спустило, но нет, все колеса у машины были накачаны как надо. Корреспондент сидел в водительском кресле и еще прежде чем они заговорили, Громов понял, что он в доску пьян. Чтобы определить это — было достаточно взглянуть на его лицо.

— И что вы ту делаете? — спросил Сергей.

Видать, они так напились, что уже не могут дальше ехать. Впрочем поляки с видом бывалых вояк стали жаловаться, что война какая-то здесь ненастоящая. Похоже им хотелось, чтобы вокруг свистели снаряды и все взрывалось.

— Да ладно вам, — сказал Сергей. — Если война начнется, вы просто укроетесь в бомбоубежище.

Он понимал, что с пьяными спорить не стоит.

— А ты что такой смелый? — полез в бутылку Збигнев, вываливаясь из машины.

Ноги его не держали. Вот он упал на четвереньки, встряхнул головой, потом, опираясь о бок машины руками, стал вставать. В такой ситуации простая ссора могла перерасти в международный конфликт.

До драки дело не дошло, но слово за слово и вдруг оказалось, что Сергей с Ильей поспорили с поляками на ящик виски, что они пробегут по открытому для обстрела участку дороги. Ставка была бестолковой. Выигрыш все равно бы пришлось пить всем вместе, а если не успеют — то оставлять тем, кто приедет попозже. Война точно за несколько дней не закончится и не будет она называться «семидневной», а «двух-трех-четырехнедельная война» — не звучит. Ни в Москву, ни в Варшаву больше двух-трех бутылок тоже не повезешь. Зачем возиться с ними, сдавая в багаж? Могут разбить. Придется все здесь пить.

Спор этот как-то неожиданно возник. Сергей и не помнил, кто эту затею предложил. То ли он, чтобы пустить пыль в глаза полякам, дескать — знай наших, то ли поляки, чтобы русских взять на слабо. Вспомнишь тут, когда выпито прилично виски. Но теперь уже никуда не денешься. Сунул голову в колодец — придется прыгать. Возьмись поляки их отговаривать, костьми при этом ложись — нечего уж тут не поделаешь. Как откажешься от такого спора, когда в Питере есть Триумфальная арка, а на ней надпись, что поставлена она в честь «усмирения Польши»?

Переодеваться не стали. Они ведь не собирались ставить рекорд в этом забеге. Поэтому сгодились джинсы, майки, которые на них были и кроссовки. У Сергея они и вовсе были с амортизаторами, которые сами подталкивали пятку.

— Вы что с ума сошли?! — кричал Збигнев, пытаясь остановить Сергея и Илью.

— Да, ладно тебе, — успокоил его Громов, — не боись!

Поляки пошли их провожать, случись что, может помощь вызовут или помогут вытаскивать коллег из-под обстрела. Но координация движений у поляков была похуже. Еще немного и они, для того чтобы не повалиться, взялись за руки, да и ноги их держали все хуже и хуже

Жаль — нет с собой красных маек с надписью СССР или с гербом, подумал Громов. Наверняка у тех, кто окопался по обе стороны дороги от вида двух спортсменов, облаченных в форму Советского Союза, глаза должны были полезть на лоб. И точно, никто бы не решился помешать этим спортивным упражнениям.

Пробежать туда и обратно нужно было где-то километра два, то есть на все про все требовалось меньше десяти минут. Причем, перед таким забегом лучше конечно было принять на грудь грамм пятьдесят для смелости.

— Может не надо? — спросил в последний раз Збигнев.

— Надо Федя, надо, — сказал ему Сергей.

Поляк почти наверняка подумал, что у русских, если его стали называть Федей, уже начал мутиться рассудок. Вряд ли он смотрел фильм Гайдая, где Шурик завернул в обои своего подопечного, отбывающего пятнадцать суток ареста.

— Меня Збигнев зовут, — сказал он.

— Я помню, помню, — успокоил его Сергей, и внимательно посмотрев на Збигнева, подумал, а не даст ли он отмашку, но потом решил, что можно начать забег и без нее.

— Пошли! — скомандовал он Илье.

Со старта они пустились со всех ног, разогнались и постепенно вошли в нужный темп. Громову казалось, что за ним наблюдает множество глаз. Вдоль дороги шел металлический заборчик, невысокий, не больше тридцати сантиметров в высоту. Когда они были на половине дистанции, рядом что-то звякнуло, ударившись о заборчик, потом еще.

Дзинь-дзинь.

Звук противный.

— Здесь камней нет, — высказал идею Илья, намекая на то, что так звенеть могли бы камни, выскользнувшие у них из-под ног и попавшие по заборчику.

— Ага, — сказал Сергей, — снайпер балуется.

— Е… твою мать, — выругался Илья. — Втопим?

— Ага.

Рекорд они, конечно, не поставили, но бразильская система все-таки заметно улучшает спортивные результаты. Снайпер засмотрелся на это представление и больше бегунов не беспокоил. Добежав до поляков, Сергей и Илья остановились, согнувшись пополам, упершись ладонями в колени и переводя дух. Легкие горели, похожие на топку паровоза, при каждом вздохе-выдохе из них вырывался горячий воздух, обжигая рот.

— Бросать курить надо, — сказал Сергей, немного отдышавшись, — совсем бегать разучился. Дыхалка никакая.

— Ага, — согласился Илья.

Лицо Збигнева отражало целую гамму чувств.

— Я, конечно, знал, что русские безбашенные, но теперь убедился окончательно, — сказал он.

Без дальнейших препирательств он вытащил из багажника своей машины картонный ящик с литровыми бутылками виски, распечатал его, показывая, что все бутылки на месте. И откуда у него были с собой такие запасы? Видимо на всю их компанию, на всех техников, что обслуживали тарелку, видеоинженеров и корреспондентов и операторов, которые сейчас где-то снимали сюжет. Сергей почувствовал некоторые угрызения совести. Он ведь оставил без горючего коллег, но те вообще-то могли пополнить свои запасы в магазине. Вопрос теперь — что со всем этим богатством делать? Бутылку-другую можно подарить Игорю.

— Ох, мы тут сопьемся, — простонал Громов.

— Хм, посмотрим, — сказал Илья.

Приехав в гостиницу, они положили ящик в комнате Ильи в уголке, там же, где лежала аппаратура.

Как-то под вечер, когда Игорь сказал, что заболел и слезно просил выделить ему денек на отдых, Сергей предложил Илье самостоятельно куда-нибудь съездить. Благо машину Игорь им мог дать. Было видно, что делает он это с неохотой, боится, что ее могут расколотить, а за рулем будет уже не он и на такие случаи страховка не распространяется. Скрепя сердце, он все-таки согласился, да и то лишь после того, как Сергей сказал, что, дескать, если он за свою машину переживает, то они могут арендовать другую, в отеле. Игорь, видимо, подумал, что это будет не по-товарищески, а по-жлобски.

— Тебе лекарства какие-нибудь нужны? — спросил Громов у Игоря.

— Все есть.

— Тогда выздоравливай. Если подольше проболеешь, то у нас небольшой запас сюжетов есть, так что выпутаемся.

— Надеюсь, что мне дня хватит.

Они вышли из номера Игоря.

— Куда поедем-то? — спросил Илья.

— Давай в Иерусалим что ли сгоняем, — сказал Сергей, перелистывая странички фривольного журнальчика, который ему подбросили под дверь номера. В журнальчике были напечатаны фотографии девушек, их телефоны, адреса, по которым они принимают посетителей и такса за прием. В самом начале журнала сообщалось, что наибольшей популярностью сейчас пользуются девушки из Бразилии.

— И что мы там будем делать? — настороженно спросил Илья, косясь на журнальчик.

— Поедем — посмотрим на митинг какой-нибудь, — сказал Сергей, выбрасывая журнальчик в мусорную корзину, — может чего поснимаем. Вдруг Игорь и вправду не день, а побольше будет болеть. Митинги эти каждый день идут. Мы вполне его можем выдать в любое время, когда настанут трудные времена и сюжеты закончатся.

— О'кей, — сказал Илья.

Он иногда давал ценные указания, сверяясь с картой, но где-то они свернули не туда, куда нужно, потом запутались окончательно. Уже давно стемнело, за окном проплывали унылые пейзажи, наконец фары осветили баррикаду, сложенную из мешков, набитых песком. Мешки были высокими, выше человеческого роста, чтобы за ними, в случае обстрела можно было укрываться. Сложены они были по обе стороны дороги, а саму дорогу преграждал опущенный шлагбаум.

— Куда-то мы не туда заехали, — предположил Сергей.

— Может, мы уже в Ливане? — не очень весело пошутил Илья.

Вообще-то Ливан находился в совершенно другой стороне, чем та, куда они отправились.

— Вот сейчас и выясним, — сказал Сергей, он подумывал развернуться и нажать на газ.

За баррикадой угадывались очертания большого двухэтажного дома, явно не жилого, а административного. Из-за баррикады, прикрывая ладонью глаза от света фар, вышел солдат. На плече у него висело автоматическое ружье, и он был в израильской форме. Солдат подошел к машине, положил левую руку на стойку, чуть нагнулся к открытому водительскому окну.

— Мы журналисты из России, — сказал Громов, — хотели до Иерусалима доехать, вот заблудились немного.

— До Иерусалима? — переспросил удивленно солдат.

Обернувшись к баррикаде, он что-то прокричал на иврите, заливаясь смехом. Сергей не понимал, чего он сказал такого смешного. Тут из-за баррикады вышел еще один солдат, он тоже смеялся.

— Да ребята, сильно вы заблудились, — сообщил первый солдат, отчего-то сразу поверив в сказанное, видимо решив, что будь у пассажиров злые намерения, они могли придумать нечто более правдивое.

— Вон там, — он махнул в сторону темноты за баррикадой, — Раммала, а вот это, — и он показал на баррикаду, — «переход на Палестинскую территорию».

Сергей читал про этот блок-пост. За баррикадой, наверняка, сидел снайпер. А еще здесь искали у тех, кто выходил с палестинской территории, пояса шахидов. Но смертники, обычно, рыли подземные туннели и по ним выбирались из Раммалы.

— Ого! — сказал Громов, присвистнув.

Вообще-то он не знал сколько от Иерусалима до Раммалы, но видимо неблизко. Надлежало прикинуть, можно ли здесь что-то снимать. У него ведь была аккредитация.

Солдат тем временем, увидел, что на заднем сидении машины лежит видеокамера.

— Снимать здесь можно только с особого разрешения, — сообщил он. — Аккредитация такого права не дает.

— Ясно, — сказал Сергей, — покажите, как отсюда выбираться?

— Куда вам надо? В Иерусалим?

— Сколько дорога туда займет?

— Как ехать будете. Километров шестьдесят надо проехать.

Но, поплутав в дороге, Громов ехать в Иерусалим передумал. Ведь еще возвращаться придется, а до Хайфы страшно подумать сколько ехать. К тому же, пока они доедут до Иерусалима все митинги там закончатся, а их участники разойдутся по домам.

— Тогда мы обратно в Хайфу поедем.

— Туда дальше, — сказал солдат.

— Что поделаешь? — развел руками Сергей.

— Карта есть? — спросил солдат.

— Да, — Сергей протянул солдату карту и тот показал нужный маршрут.

В гостиницу они вернулись под утро, когда уже занимался рассвет, завалились спать и проспали до обеда. Им повезло, никто их не беспокоил, и Москва нового сюжета не требовала. Но подобные эксперименты с поездками по стране в одиночку, Сергей решил больше не повторять.

Громов вошел в ритм, как рабочий, поставленный на конвейер. Все его действия были отработаны до автоматизма, а сам он стал составной частью конвейера, одной из его шестеренок. Сергей поставил на поток сборку сюжетов. В течение дня, снимая сюжет на вечер, он думал уже о том, что будут делать на следующий день. Утром он вставал, умывался, брился, шел на завтрак, но как-то язык не поворачивался назвать стол, который он видел в ресторане гостиницы, «шведским». На настоящем шведском столе должны быть тонко нарезанные куски колбасы, ветчины, сыра. Повар готовит омлеты, в которые он добавляет по просьбе постояльца гостиницы: сыр, перец, колбасу или шампиньоны. Под железными колпаками, чтобы не остыли, лежат сосиски, вареные овощи, кусочки бекона. В прозрачных бадейках должны стоять разнообразные мюсли, кукурузные хлопья и кувшины с молоком. А на десерт — фрукты и сладости. Подходы к столу не ограничены, как в некоторых забегаловках в Москве. Перечень угощений — длинный, всего и не упомнишь. Посидев за столом минут сорок и сделав пару-тройку подходов к столу, набиваешь живот так, что о еде не думаешь до вечера, то есть до тех пор, пока подготовишь и перегонишь сюжет в Москву. Тогда остается немного времени, чтобы чуть передохнуть от работы и зайти в ресторанчик.

За этим же завтраком оставалось только мечтать о тех шведских столах, которые есть в любых гостиницах, пусть даже самых завалящих. Там, где жили Сергей и его коллеги, шведский стол был кошерным. Было совершенно непонятно, что тут можно есть, а что и не стоит. Первые дни Громов еще как-то перебивался, поджаривая куски хлеба, намазывал на них джем и арахисовое масло, брал немного салата, приготовленного непонятно из чего. Из травы, что ли? Потом перешел на кусочки рыбы, такие маленькие, что похоже их резали для гномов. Через несколько дней еда эта ему надоела, причем гораздо сильнее, чем таджикский плов, который он, будучи в Душанбе, был вынужден есть все время. От стола воротило, приходилось наверстывать по вечерам и наедаться не утром на весь день, а за ужином, благо в ресторанах подавали и свинину, а пиво было в избытке. От такой диеты вскоре начнешь пухнуть, как от водянки, как-то подумал Громов.

Наконец приехала смена. Первым, что сделал новый корреспондент, чуть ли не при выходе из самолета в придвинутую к борту кишку, еще не добравшись до здания аэропорта и таможенников-потрошителей, это позвонил Сергею и радостно сообщил, что он прибыл.

— Рад тебя слышать, — сказал Громов.

Он стал мечтать о том, как проснувшись утром, идет на кухню, открывает холодильник, а там все, что только душа его пожелает. И все некошерное. Но пройдет еще пара дней, прежде чем Сергей отправится домой. За это время надо, чтобы новоприбывшие вошли в курс дела, познакомились с Игорем. Он им доставался в наследство, вместе с магнитофоном для монтажа, бронежилетами и недопитыми бутылками виски. Не позавидуешь тому, кто окажется последним и повезет все это хозяйство в Москву. Они ведь еще накупят каких-нибудь сувениров, не дай бог, грязь из Мертвого моря, расфасованную по килограммовым пакетам, и соли, и еще косметики, сделанной на основе воды из все того же моря. Перевес будет колоссальным. Контора оплатит все расходы, но тащить на себе, помимо своих вещей, еще и такую тяжесть — не очень то и хочется.

Встречать новоприбывших в аэропорт они не поехали. Сами до Иерусалима из Тель-Авива доберутся, это не трудно, деньги на такси выделяются почти в любых командировках, за исключением тех, когда все расходы на себя берет организующая сторона. Обычно, это предполагает банкеты каждый вечер, столы, которые ломятся от угощения.

Ох, опять все мысли о еде. О нормальной еде.

Новоприбывшим надо было все равно получать аккредитации, так что место встречи оставалось одно. Изменить его нельзя. Правительственный пресс-центр.

— Вы, если не найдете пресс-центр, звоните нам, трубочку водителю дадите и Игорь ему все разъяснит, — говорил Сергей новому корреспонденту.

— Найдем, не боись! — послышалось в ответ.

Ну, правда, что может быть проще — ткнуть водителю в нос бумажку, на которой написан адрес и если он завезет куда-то не туда, то пусть и сам исправляет свою ошибку, за свой счет. Правда, однажды Сергею неверно указали адрес телестудии в Гаване. Он почувствовал неладное еще во время дороги, когда машина стала петлять между каким-то доками, и позвонил в офис, откуда должен был состояться перегон. Там ему с ужасом сообщили, что он едет не туда, а до перегона остались считанные минуты. Гаванский таксист, управляющий древней «копейкой» помчался по новому адресу. Тут уж его вины не было никакой. Взял он с Сергея десять долларов. Жутко много по гаванским меркам. За такие деньги его соотечественники, наверное, горбатились бы на плантациях по выращиванию сахарного тростника, месяц, а то и больше.

Вообще-то новоприбывшая группа рано радовалась. Трудности их еще впереди ждали, но не на дороге в Иерусалим, а гораздо раньше — в самом здании аэропорта.

Игорь ехал не очень быстро, объясняя это тем, что наплыв журналистов большой, аккредитацию получать долго, и они еще будут ждать коллег перед пресс-центром. Сергей его не подгонял. Надоело ему все время держать себя в напряжении. Но стоит лишь чуть расслабиться, как все начинает из рук валиться. Нельзя расслабляться, говорил он себе, пока не сядешь в самолет, отправляющийся домой. Не раз случалось, что когда приезжала смена, коллеги от радости так напивались, что и на следующий день не могли двух слов связать. А ведь следующий день все еще был на их совести. Они дембеля еще не получили. Вот так в Киеве Сергея, куда он приехал накануне вечером и нежился в кровати, разбудил телефонный звонок. Заплетающимся языком корреспондент, которого он менял, стал объяснять, что у него башка трещит, а видок такой, что в зеркало смотреть не хочется.

— Мне включаться через полтора часа, — сказал он самое главное, — выручи. Понимаешь, я не могу.

Не выполнив эту просьбу, подвел бы Сергей парня под монастырь. А коллег надо всегда выручать, поскольку и сам можешь оказаться в такой ситуации, что без их помощи никак не обойтись.

— Блин, гад ты! — промолвил Громов, но сказал он это совсем без злобы, а просто оттого, что очень не хотелось выбираться из теплой постели и идти на улицу, где холодно и мокро. Потом придется вставать перед камерой и в прямом эфире говорить о событиях, на данную минуту происходящих в Киеве.

— Век не забуду! — пообещал коллега.

— Точно, я тебе это припомню.

— С меня пять литров виски.

— Не люблю я виски, — капризничал Сергей.

— Тогда пять литров текилы, — не унимался коллега.

Почему именно пять, подумал Громов, а не десять или не три?

— Не бери в голову, не надо ничего, — сказал он.

— Ох, брат, выручил ты меня, — говорил коллега уже вечером, очухавшись, — приедем в Москву, я тебе пять литров текилы привезу.

— Я же тебе говорил — не надо, — отмахивался от него Сергей.

Но спасенный им настаивал. Громову было немного стыдно брать с него так много спиртного, вот он и предложил, чтобы от него отстали, притащить в Москве не пять, а один литр. Коллега честно выполнил обещание и приволок две бутылки. Одна емкостью 750 миллилитров, другая — 375.

Зазвонил телефон. На нем высветился номер новой группы.

Не могли они так рано доехать до Иерусалима, даже на машине с реактивным двигателем, подумал Громов.

— У нас тут проблемка возникла, — услышал Сергей голос сменщика.

— Какая?

— Расскажу, как приеду в Иерусалим, — голос был не очень уверенным, а на душе у Громова стало очень неприятно, когда корреспондент добавил: — Если вообще туда приеду.

— Что случилось-то? — не на шутку испугался Сергей.

Это в советские времена можно было ожидать, что кто-то, оказавшись в Израиле, захочет здесь остаться. Вот тогда скандал был бы, что не углядели.

— У меня виза просрочена, — сказал корреспондент.

— Да, как так? Как тебя тогда из страны выпустили? — Сергей выстреливал вопросы со скоростью пулемета, но уже знал, что ответа не получит, да и не эти вопросы надо было задавать. — Вам помощь нужна?

Вот какой вопрос был главным.

— Да чем ты нам поможешь? Сами как-нибудь постараемся выбраться. Ладно, мне не очень удобно разговаривать, позвоню, как все проблемы решим.

— Удачи тебе, — пожелал Громов.

По выражению его лица Илья понял, что что-то стряслось. Подойдя к Сергею, он вопросительно заглянул ему в глаза. Даже без этого было ясно, что объяснять в чем дело придется.

— Боюсь, не удастся нам в скором времени отсюда уехать, — без всяких вступлений, которые бы подготовили Илью к этой неприятной новости, сообщил Сергей. Он знал, тот слышал, что самолет с новой группой благополучно прилетел, ничего с ним не случилось.

— Террористы захватили здание аэропорта и удерживают там всех в качестве заложников? — попробовал пошутить Илья.

— Ха-ха, — сказал Сергей без эмоций и с каменным лицом, — не смешно.

После такого оставалось лишь еще показать язык.

— Ну и что случилось?

— У смены моей виза просрочена.

— А у моей? — спросил Илья.

О таком развитии событий Сергей и не подумал. И вправду у оператора, с которым прилетел новый корреспондент, кажется, с визой было все в порядке, так что он мог сменить Илью, а тот ехать домой. Но вот Громову придется оставаться здесь на второй срок, как будто он в чем-то провинился.

— Ты же меня не бросишь в трудную минуту? — спросил Сергей.

— Я тебя, конечно, не брошу в трудную минуту, — съехидничал Илья. — Как его вообще-то из страны выпустили?

— Представляешь, я ему примерно тот же самый вопрос и задал, но он мне ничего не сообщил. Сказал только, что помощь наша не нужна, и он позвонит, как только проблема разрешится.

— Ага, когда его посадят на обратный рейс, и он позвонит уже из Москвы, — подытожил Илья, — до Москвы часа четыре с половиной, вот и жди звонок через это время.

— Очень мне бы этого не хотелось.

— Что делать-то будем?

— Что будем делать? — ответил вопросом на вопрос Громов.

Как раз в этот момент вошел Игорь и спросил:

— А что случилось-то?

Пришлось ему вкратце изложить ситуацию.

— Может, на Мертвое море поедим? — предложил Игорь, — в Иерусалим потом вернемся.

— Я согласен. — промолвил Громов, — только я плавки не взял.

— По дороге купим, — успокоил его Игорь.

— Ладно, я тоже согласен, — сказал Илья, после нескольких секунд раздумья. Наверное, он хотел предложить, чтобы его довезли до Иерусалима, бросили там, а потом забрали обратно. За это время он сделает себе татуировку. Впрочем, Илья этого так и не предложил.

Вообще-то Громов не умел удерживать равновесие, лежа на поверхности воды, хотя каждое лето, во время каникул, отдыхал в деревне, а там поблизости был и пруд, и озеро, и речка. Лежать на поверхности научились все его приятели, а у него это отчего-то не получалось. На соленой воде лежать, конечно, было гораздо легче, чем на пресной, но ноги все равно тянуло вниз. В Мертвом море вода была такой плотной, что ее приходилось буквально пробивать ногами. Только оторвешь ступни от дна, как они тут же поднимались вверх, словно шарики, наполненные гелием, выпрыгивали на поверхность, будто сделанные из пенопласта, как поплавки.

Сергей лежал на спине, вытянув в стороны руки и чуть расставив ноги. Он закрыл глаза, потому что соленая вода, попади она в глаза, стала бы их разъедать. Тогда пришлось бы бежать на берег, искать там пресную воду, лить ее на руки и глаза, но на них все равно еще долго бы оставалась соль. Он обжег себе ноги, когда шел к морю, не послушавшись советов Игоря, не надев кроссовки или шлепанцы, подумав, что сумеет добежать и без них. Как же он ошибался!

Потом они сидели в хижине, сделанной из веток, укрываясь от солнца. Игорь раздобыл по дороге виноград и арбуз, прохладительные напитки купили в местной кафешке, там же можно было и поесть. Отдыхающих было не очень много, в основном все жители Иерусалима.

Дорожка к морю шла сперва по утоптанной земле, потом — по резиновому ворсистому коврику переходила в деревянную лесенку с перильцами.

— Ой! — зашипел Сергей, когда выбрался из-под спасительной тени шалаша и дошел до начала дорожки.

Земля раскалилась, в мгновенье прожгла ступни, хотя кожа на них была загрубевшая, толстая. Сделав несколько шагов, Сергей стал использовать внешнюю сторону ступней, чтобы дать немного отдохнуть коже, пошел косолапя, точно медведь. Но вот все испытания были впереди. Он буквально на раскаленную сковородку ступил, когда перешел на резиновый коврик. Два шага — вот все, на что он оказался способен, до деревянной лесенки с перилами осталось еще шага три, но Сергей их сделать не мог. Ступни у него просто горели. Он завалился на бок, вернее на пятую точку, обжег кожу, посидел так несколько секунд, подняв ступни, потом наконец решился на последний рывок. Дерево, пропитавшееся морской водой, было тоже горячим, но после раскаленного резинового коврика, это было терпимо. Две ступеньки на ногах, две ступеньки на руках, опираясь о перила. Так вот Сергей добрался до Мертвого моря. Зайдя в воду по колено, он намазался с ног до шеи грязью. Здесь ее было в избытке и бесплатно, а в косметических салонах за килограмм такой грязи просили 6 долларов. Можно было набить чемодан дармовой грязью, расфасовав ее по пакетам, которые были с собой, а потом дарить девушкам на работе. Какая экономия. Он намазал бы и лицо, но стирать эту грязь мертвой водой было опасно, того и гляди в глаза попадешь.

Видя, как мучается его товарищ, Илья надел-таки кроссовки и теперь тоже, измазавшись грязью, лежал на поверхности. Вокруг плавало еще множество других, перекрасившихся из белого в серый цвет, отдыхающих. Вода постепенно смывала с них грязь. Кожа становилась очень мягкой, молодела сразу на несколько лет. Игорь купаться не пошел. Чего он тут не видел?

Время постепенно останавливалось. Сергей не знал, заснул он или нет. Если и заснул, то может совсем на чуть-чуть, на несколько секунд или минут. Помниться примерно такие же ощущения испытывал пилот Пиркс. В Мертвом море — невозможно утонуть. Когда он открыл глаза, ему показалось, что Солнце уже успело немного сместиться. Кожа на груди и ногах покраснела и немного саднила на том месте, которым он приложился о горячую землю, когда готовился к последнему рывку к морю.

Не пошла бы она волдырями, подумал Громов.

Он побрел к берегу, стиснув зубы, пробежал по нагревшейся дорожке, пробуя перепрыгивать через две ступеньки, мощными рывками отталкиваясь руками от перил.

Когда волосы начали высыхать, на их кончиках, на затылке, стала появляться соляная корка.

Журналисты болтали, ели, пили, еще, наверное, часа два. Остаток командировки стал походить на туристическую поездку.

Сергей нервно вздрогнул, когда телефон зазвонил вновь, посмотрел на часы. Группа успевала вернуться в Москву. Илья не ошибся, предположив, сколько пройдет времени, прежде чем они позвонят.

«Мать твою!» — подумал Громов, готовясь к самому худшему.

— Мы едем к вам, — услышал он голос корреспондента. — Встречаемся у пресс-центра, как и договаривались?

У Сергея словно свалилась гора с плеч. На лице, которое только что было озабоченным, расцвела улыбка.

— Да, — ответил он.

— Собираемся? — переспросил Сергея Илья.

— Да!

Они чуть задержались для того чтобы смыть остатки грязи, одеться, доесть виноград и арбуз. Не бросать же все это на пляже, а брать с собой — не хотелось.

Когда Игорь подкатил к пресс-центру, новоприбывшие уже сидели с аккредитациями на шеях перед входом, рядом с сумками и аппаратурой, как будто ожидали поезд на платформе. И корреспондент, и оператор — курили. Возле них валялось несколько окурков, но было трудно понять — они ли их оставили или кто-то кто ждал транспорт до них. Вообще-то сигареты лучше привозить с собой, запастись парочкой блоков в Москве или даже в дьюти-фри, все равно обойдется гораздо дешевле. В Европе пачка сигарет стоит обычно три-четыре евро. В Израиле стоила в пересчете — примерно столько же.

— Привет! — сказал Сергей.

— Привет, привет.

Новоприбывшие поднялись, как только машина остановилась, едва разглядев за покрытыми пылью стеклами своих коллег. Приятно встретить знакомых так далеко от дома.

— Давно сидите? — спросил Громов, разглядывая окурки.

— Минут пятнадцать.

— Ого, вы и накурили.

— Так ведь в самолете не покуришь.

— Надо за здоровьем следить, — назидательно сказал Сергей, как будто сам все эти дни не дымил как паровоз, выкурив и свои запасы, а привез он с собой блок и, забравшись уже в запасы Ильи, который привез полтора блока, — поехали в Хайфу, по дороге расскажу, что здесь к чему.

— Я твои сюжеты просмотрел перед отъездом, — сказал корреспондент, — немного в курсе.

— Как сюжеты?

— Отличные. Один из них на летучке после выпуска обсуждали. Дескать, сделал лучше всех из наших каналов.

— Спасибо на добром слове, — промолвил Громов. — Только ты мне зубы не заговаривай и давай рассказывай, что с вами приключилось.

Визу корреспонденту выдали давно, на три месяца, и он как-то не обратил внимания, что срок ее уже как месяц назад истек, думал, видимо, что она, как и Шенген, выдается для тех, кто часто ездит в Европу, как минимум на полгода, а то и на год или даже на три. Но самое удивительно было в том, что это просмотрели в Шереметьево, пограничники пропустили, поставив в паспорт выездную печать. Обнаружилось все только в Бен Гурионе, там спецслужбы строго следили за соблюдение всех законов. Дело действительно могло дойти до принудительного выдворения из страны, пришлось подключать силы редакции, звонить в посольство России в Израиле, объяснять, что к чему.

— В редакции все на ушах стояли, — воодушевленно рассказывал корреспондент.

Ох, если бы его отправили обратно, не обошлось бы без скандала. Четыре часа группу не выпускали из аэропорта, препроводив в местное отделение спецслужб, а потом прямо в аэропорту визу продлили. Не вклеили новую, а именно продлили, написав в паспорте от руки, что она действует еще на тридцать дней. Случай уникальный. Такого вообще никогда, наверное, не случалось.

— Остается только поздравить тебя с удачным исходом, — сказал Сергей, — поехали в Хайфу, бедолаги.

В последний день, вернее в крайний, как говорят летчики о своих полетах, Громов решил оставить новоприбывших на произвол судьбы.

— Шабат, — сказал он глубокомысленно, потом пояснил, что пришла суббота, никто в этот день работать не должен, поскольку это кощунственно и противоречит местным религиозным обычаям.

— Тогда я тоже буду бездельничать. Пойду искупаюсь. Я еще в море не купался, — стал строить планы коллега.

— Ты думаешь — я купался? — спросил Сергей с видом преподавателя, вызвавшего на допрос нерадивого ученика.

— А разве нет?

— Да, — не стал врать Сергей.

— Вот. Вот!

— Но вдруг редакция запросит сюжет сегодня? Эфиры-то каждый день и что ты будешь делать?

— Разве у тебя нет в заказнике чего-нибудь?

— Уже нет, — сказал Сергей.

— Жалко.

— Ты должен создать собственный заказник, так что сегодня придется поработать. Я ведь тоже пахал каждый день. Считай первый выходной у меня и здесь, походу, единственный.

— Что мы будем делать? — спросил Илья, который все время прислушивался к разговору, — неужели отдыхать?

— Угадал.

— Здесь? В Хайфе.

— Нет. В Иерусалим поедем, — сказал Сергей.

— Отлично! — Илья полез в карман за мобильником.

— И что машину мне даже не оставите? — удивился корреспондент.

— Игорь вместе с машиной перейдет в твое полное распоряжение, когда он нас в аэропорт отвезет, — сказал Сергей, — а пока дай чуток мы отдохнем. Ты кому надумал звонить? — спросил Громов у Ильи.

— А ты забыл, что я хотел в Иерусалиме сделать?

— О, черт, — хлопнул себя по лбу Сергей, как будто он и в самом деле забыл, а не делал этот выходной больше для Ильи, чем для себя. Он-то вполне мог обойтись без осмотра достопримечательностей Иерусалима. К тому же однажды он уже бродил по его улицам, а вот Илья, если не воспользуется шансом и не сделает татуировку, будет ныть об этом весь обратный полет, да еще, не дай бог в Москве, когда встретит Сергея. — Я-то думал, ты обрадовался, что сможешь Стену плача увидеть, Голгофу посмотреть, а ты…

— А я хочу сделать себе татуировку! — заулыбался Илья. — И вовсе мне от этого не стыдно. Ну а Стену плача и Голгофу пусть смотрят те, кто сюда за этим приезжает. Я им только мешать буду.

Илья был очень рад, что, пусть и в последний день, но все же сумеет осуществить свою мечту. Он уже созвонился с мастером, сказал, что скоро придет, на его счастье оказалось, что тот свободен, и в очереди ждать не придется. На лице Ильи играла потусторонняя улыбка. Он предвкушал — какой сделает рисунок.

— Какая нам улица нужна? — вырвал его из мечтаний голос Громова.

— Чего? — не понял Илья.

— Татуировочная твоя на какой улице находится?

— Вы чего меня к ней, что ли собираетесь подвезти? — удивился Илья.

— А ты как-то иначе думал? — в свою очередь удивившись, спросил Сергей, — как мы тебя на произвол судьбы одного бросим?

— И ждать будете, пока я наколку стану делать?

— Не. На это не рассчитывай. Уедем — город осматривать. А потом ты звякнешь и мы за тобой заедем.

С улицы салон татуировок можно было принять за обычный музыкальный магазин, где продают одежду людям, тяготеющим к металлу. На двух женских манекенах были натянуты высокие, выше колен кожаные сапоги на шнуровке, джинсы и косухи, а головы их венчали черные банданы с черепами. Глаза и губы у манекенов не прорисовали, волосы у них тоже видимо были пластмассовыми. Вокруг манекенов были выставлены фотографии и плакаты, на которых люди демонстрировали всевозможные части своего тела, покрытые татуировками. Встречались очень красивые, как люди, так и татуировки.

Илья толкнул прозрачную дверь, вошел внутрь, следом за ним в салон заглянул и Сергей. Ему было интересно посмотреть, что в нем находится. Вдоль стен на витринах были выставлены колечки, сережки, еще какие-то украшения, которые поначалу было и не понятно куда вешать. К примеру, рожки надо было вворачивать в голову, но предварительно пришлось бы просверлить в черепе небольшие углубления. Салон предоставлял любые услуги: сверлил черепа, резал надвое языки, чтобы они стали похожими на змеиные, прокалывал любые части тела, чтобы вставить туда кольца или бриллианты, некоторые вообще вставляли их в роговицу глаза. Про проколотые уши, пупки, языки, брови и говорить не хотелось. Все это давно устарело.

Когда журналисты вошли, звякнул колокольчик на входной двери. На этот звук из кабинета, примыкающего к демонстрационному залу, вышел человек в светло-синем халате, судя по тому, как отражались блики света на халате — тот был из полиэтилена, а не как у врачей. На голове у него была шапочка, напоминающая ту, что дают иногда в гостиницах для водных процедур. Человек был в очках, и только многочисленные сережки, пронзавшие его левое ухо, выдавали его пристрастия. Без них его вполне можно было принять за обычного человека… Громов попытался прикинуть за кого же его можно было принять, потом увидел в руках у него что-то напоминающее бор-машину, только переносную, а не приделанную к тяжелому сверлильному аппарату. После этого он сравнил бы этого человека со стоматологом. Честно говоря, Сергей рассчитывал встретить кого-то затянутого в кожу, как манекены на витрине, с длинными волосами, собранными в хвостик и с бородой. Хотя, наверняка, если он снимет халат и станут видны его руки, то они окажутся от запястий до плеч покрыты татуировками. А когда он ходит в майке по городу или лежит на пляже, то служит бесплатной рекламой своему бизнесу.

— Здравствуйте, — сказал Илья мастеру, — это я вам звонил.

— Здравствуйте, — сказал мастер по-русски почти без акцента, да и акцент этот у него мог появиться лишь оттого, что он какое-то время прожил здесь.

Пока Илья разговаривал с мастером, Сергей рассматривал выставленные на витринах товары. Стопками лежали пачки переводных картинок. Если их перевести на тело, то они ничем не отличались от татуировки, вот только очень быстро тускнели от воды, особенно от соленой и держались не больше трех месяцев. К тому времени, от них не оставалось даже бледного следа.

— Ты тоже решил сделать татуировку или проколоть себе чего-нибудь? — спросил Илья, подойдя к Сергею.

— Можно, но не сейчас. Кстати, может сначала попробуешь переводную картинку? — спросил Сергей, а потом гораздо тише, чтобы не услышал мастер, ведь он понимал русскую речь, зашептал почти на ухо Илье: — Вдруг тебе не понравится работа и придется все переделывать?

— Слушай, иди лучше по святым местам, а мне не мешай! — отмахнулся от него Илья.

— Ладно, оставляю тебя, — сказал Сергей.

Он попрощался с мастером и вернулся в машину Игоря.

— Едем? — спросил тот.

— Да, — сказал Сергей.

Лицо Игоря расплылось в улыбке. Он был профессиональным экскурсоводом, и это занятие ему нравилось куда больше, чем возить кого-то по опасным точкам и договариваться о съемках с местными военными или чиновниками.

По очень крутым дорогам машина забралась на Масленичную гору, откуда открывался великолепный вид на Старый город. По склонам горы лепились могильные плиты, и даже отсюда было видно, что в городе многолюдно и многочисленных паломников, которые съезжались в Иерусалим со всего света посмотреть на святыни, нисколько не испугала идущая сейчас война. Некоторых из них начало боевых действий застало в дороге, и они не захотели возвращаться домой. К тому же война была где-то далеко, очень далеко, может в другой стране, испугать могли только теракты, но они и так изредка случались на протяжении последних лет. Террорист-смертник, обвешанный взрывчаткой, заходил в автобус и отправлял на воздух и себя и пассажиров. То же самое могло случиться на остановке или в магазине, но вряд ли кто-то посмеет сделать это там, где две тысячи лет назад Христос тащил на себе тяжелый крест, на котором его потом распяли.

Игорь водил Сергея по старым улицам. Камни были стерты до блеска миллионами ног, которые по ним прошли. Он показывал на небольшую капеллу и говорил, что вот здесь Христос упал в первый раз. Глаза Игоря загорались, как будто он видел все, что происходило здесь так давно, и сейчас описывал увиденное тем, кто не может проникнуть сквозь столетия взглядом.

— Вот здесь, где улица Скорби перекрещивается с Базарной площадью, Иисус упал во второй раз.

Торговля шла бойко, на прилавках были выставлены сувениры, одежда, огромные склянки с духами, чемоданы на колесиках, судя по низкому качеству, сделанные в Китае. Точно такие же можно было купить на любом рынке в Москве. Сергей остановился возле торговца майками, стал разглядывать его продукцию. Ему надо было купить каких-то сувениров, и потом раздарить их дома.

— Я хочу вот такую, только черную, — указал он на оранжевую майку, на которой была карта Израиля с указанием достопримечательностей, с верблюдами и бедуинами. — У вас есть?

Вопрос был почти таким же, как тот, что задавал Никулин в «Бриллиантовой руке».

— Черную? — переспросил торговец. — Точно купите?

— Да.

— Сейчас сделаю.

Он вытащил из огромного тюка маек черную, затем достал из пачки картинку, приложил ее к майке, положил все это под пресс, который располагался у него за прилавком. Через секунду майка нужного цвета и с нужной картинкой была готова. Она была еще теплой. Сергей расплатился, усмехаясь тому, что торговля сопутствующими святыням товарами поставлена на поток. Легенду о сыне господнем надо было придумать хотя бы для того, чтобы местные жители до скончания веков могли заработать на кусок хлеба с маслом. Правда издержки тоже были велики — Крестовые походы и прочие нашествия…

У другого торговца Сергей купил несколько магнитов, один из которых, правда пока не решил какой, он намеревался оставить себе, а остальные раздарить, еще серебряные крестики, иконки в серебряных окладах — все это тоже пойдет на подарки тем, для кого они хоть что-то значат. Ценность их стала еще больше оттого, что Сергей положил все сувениры, за исключением конечно магнитов и майки, на плиту, где лежал Христос.

Отовсюду слышалась речь на разных языках.

Сергей уже был здесь однажды, но тогда у него оказалось не так много времени, как сейчас и у него не было такого хорошего проводника.

Несколько военных стояло, уткнувшись в Стену плача лицами. Их береты были разного цвета. Игорь стал пояснять, кто из них десантник, кто летчик, но Громов эти подробности тут же забыл, сделал только фотографию этих людей. Он видел похожую в одном из рекламных буклетов. Иногда фотоаппарат у него отбирал Игорь и начинал фотографировать Сергея на фоне Стены плача, на фоне Храма гроба господня, на фоне толпы, заполнявшей улицы.

На одном из прилавков он увидел свою мечту — старое фитильное ружье. Ему было больше сотни лет. Да какое там, больше двух сотен! Наверняка такие ружья были у бедуинов, которых Лоуренс Аравийский сподвиг на войну с турками в Первую мировую, но уже и тогда, 90 лет назад, это ружье было старым. Приклад сделали в форме оскаленной морды какого-то чудища, похожего на дракона. Глаза, зубы — все было покрашено в разные цвета. Функционально — неудобно, такой приклад можно использовать разве что вместо колотушки, но очень красиво. Сергей взял ружье в руки, повертел, приклад рассохся, местами пошел трещинами, курок был новым или его просто очень хорошо очистили.

— Сколько? — спросил Сергей.

За ружье просили всего 150 долларов, а если поторговаться, то, наверняка, его отдали бы и за меньшую сумму. То есть Сергей вписался бы в суточные за два с половиной дня, и можно было считать, что это ружье ему просто подарили за очень хорошо выполненную работу. Но ружье было старым и наверняка в Бен Гурионе на таможне его не выпустят без документов. Громов подумал, что ружье просто великолепно смотрелось бы на стене рядышком с копьем из южной Африки, вьетнамским пробковым шлемом и щитом кочевников, который он привез из Казахстана. А если провезти ружье контрабандой? Положить его в кофр со штативом? Нет, такая хитрость, возможна в других аэропортах, но никак не в Бен Гурионе. Там тщательно просвечивали весь багаж.

— Можно попробовать разрешение на это ружье получить, но я не уверен, что успеем, — сказал Игорь.

— Жалко…

Сергей с сожалением положил ружье на прилавок.

Ноги начинали гудеть. Они чуть отдохнули, попив кофе и кажется успели посмотреть почти все, что хотели, когда наконец-то позвонил Илья.

— Я все, — сообщил он. — Вы как?

— Да, мы тоже закругляемся, — сказал Сергей.

— Когда за мной заедите?

— Жди. Сейчас заедем.

У Ильи был такой вид, словно последние часы он провел в застенках инквизиции, причем там его так искусно пытали, что не оставили следов на лице и теле, а только смертельную усталость в глазах. Ноги у него едва тащились, как у бегуна, который пробежал гораздо больше, чем мог себе позволить. Илья грузно осел на заднем сидении машины, но не развалился, сидел так, чтобы спина кресла не касалась.

Громов повернулся к нему.

— У тебя вид мученика, — сказал он, — если тебя по улицам водить, то милостыню давать начнут. Ты похож на тех придурков, которые умерщвляют плоть и хлещут себя по спине хлыстами, на которых — крючки.

— Ладно издеваться-то, — сказал Илья, но голос у него был веселый, точно он от испытанной боли получал удовольствие.

— Удачно хоть зашел-то? — спросил Сергей.

— Супер! Мастер просто класс. Жалко, что времени мало оказалось. Вот если бы парочку сеансов сделать, то я бы у него рисунок на всю спину заделал.

— И стал похож на члена якудзы.

— Ну, для такого рисунка, как у якудзы, двух сеансов — не хватит. Пришлось бы, как приехали сюда, каждый день ходить.

— Похвастаешься, что тебе нарисовали?

— Ща не могу. Кровь все еще идет. Пришлось забинтовать, а то майка к коже могла прилипнуть, пришлось бы отрывать.

— Представляю, что подумают о тебе в аэропорте, когда увидят свежую повязку, — сказал Сергей.

— А что они подумают?

— Решат, будто тебя на войне подранили, упекут в госпиталь, чтобы немного подлечить.

— Я им все объясню, а если не поверят, то сниму повязку и покажу татуировку.

— Что там хоть? — не унимался Сергей.

— Замысловатые узоры на спине, — сказал Илья. — Я же говорю — мастер просто высшего класса! К нему бы в Москве клиенты валом валили, а здесь он постоянно в простое. Обычно приходят девчонки мушку над губой нарисовать. Он сказал, что на этих мушках уже себе состояние сколотил, хоть и берет он за это пять баксов всего, но делаются-то они в три прокола. За день таких мушек можно несколько сотен понаставить.

— А с тебя сколько содрал?

— Полтос.

Машину качнуло, Илья отклонился назад, спина его задела спинку кресло.

— С-с-с, — только и смог он прошипеть, терпеливо перенося боль. — Даром в общем, — добавил Илья, сквозь стиснутые губы.

Наколку ему закрыли салфеткой, приклеили ее к коже пластырем, чтобы не слетела, потом еще забинтовали на всякий случай, вручили запасные салфетки и тюбик с кремом. Этим кремом, каждые два часа, Илья должен был протирать наколку. Приходилось каждый раз сдирать, прилипшую к телу салфетку. Илья делал это, стиснув зубы, ну совсем как герой какого-нибудь фильма, который не стонет и не кричит, когда ему делают операцию без анестезии. Илья изворачивался, чтобы достать рукой наколку, косил глазами, но все равно ее не видел, а только чувствовал боль, когда дотрагивался ладонью до кожи. Вот по этой боли он и определял — то ли место намазал. Пластырь вскоре стал отклеиваться. У Ильи был только скотч, которым он намеревался замотать в аэропорту кофр от штатива и сумку, в том случае, если там не запечатывают багаж. Приклеивать скотчем салфетку было как-то неправильно. Пришлось Илье искать аптечный киоск и покупать там пластырь.

Сергей положил банки с хумусом в пакеты, обложил их одеждой, чтобы банки, когда будут грузить сумку, не разбились. Однажды он с ужасом видел, как подобное происходило на Кубе. Сотрудник аэропорта бросал сумки пассажиров на транспортер, который загружал их в багажный отсек самолета так неаккуратно, словно пытался выместить на них какое-то зло. Он поднимал их на уровень груди, а потом делал бросок, будто это на самом деле его враг или манекен, на котором отрабатывают приемы самообороны.

Хумус его попросила купить супруга. Она прослышала где-то, что есть в Израиле такое угощение, которое делается то ли из бобов, то ли из гороха, а может из того, и из другого. Сергей хумус пробовал. Смысла не было объяснять супруге, что это, хоть и питательная, но не очень вкусная еда. Она сказала бы ему, что он просто не хочет тащить лишний вес. Легче было привезти требуемое чтобы она сама убедилась — картошка гораздо вкуснее. Сергей спросил у Игоря — где продается хумус. Оказалось, чуть ли не в любом продуктовом магазине. Тогда он купил три литровые банки. При этом Громов подозревал, что есть их содержимое придется ему, а супруга только поковыряет в первой вилкой, попробует немного, скажет, что еда действительно не очень вкусная и больше к ней не притронется. Выбрасывать три литра хумуса, привезенного из такой дали, будет жалко.

Вечером Игорь зазвал всех к себе в гости и устроил прощальный ужин, который приготовила его супруга. Почти двадцать лет назад она, как и Игорь, жила в Санкт-Петербурге, вернее в Ленинграде. Ей было очень интересно пообщаться с соотечественниками. Отчего-то супруга Игоря решила, что Сергей очень любит хумус, вероятно узнала — сколько тот его купил, так что на прощальный ужин она на стол поставила и это угощение тоже. К счастью, оно было не единственным.

Пакеты в аэропорту пришлось разворачивать, потому что когда таможенники принялись за работу, сверяясь сданными просвечивания, то конечно, в первую очередь их заинтересовали банки с хумусом.

— Разверните, пожалуйста, вот это, — сказал таможенник, показывая на банки, — что это такое? — продолжил он расспросы, когда Сергей развернул банки.

На вид и вправду содержимое банок выглядело очень странно и подозрительно, какая-то светло-коричневая масса, которая вполне могла оказаться чуть подкрашенным пластидом. А вдруг и на теле пассажира есть бомба и при попытке задержания, убедившись, что на борт самолета ее пронести не удастся, он устроит взрыв здесь?

— Это хумус, — сказал Сергей, подумав, что дальнейшие пояснения не требуются.

— Мы вынуждены проверить эти банки на наличие взрывчатых веществ.

— Да бога ради! — сказал Сергей. — А что вы с ними будите делать?

— Посыплем содержимое специальным раствором, — невозмутимо сказал таможенник, — а после, если взрывчатых веществ не найдется, возвратим вам.

— Зачем же они мне тогда будут нужны с вашим раствором?

— Раствор безвреден.

— Берите насовсем, — сказал Сергей, широким жестом протягивая таможеннику банки.

Таможенник их забрал, унес, но на этом проверка не закончилась. Сперва осмотрели вещи, потом стали разбираться с Сергеем. Въехать в Израиль не так сложно, а вот уехать из него гораздо труднее. Вскоре Сергей чувствовал себя, как выжатый лимон. Сил у него никаких не осталось, и он все сильнее ощущал раздражение. Тактика допроса часто основывается на том, чтобы вымотать допрашиваемого, заставить его ради того чтобы отпустили быть откровеннее.

Пока продолжались эти мучения, банки с хумусом проверили и принесли обратно.

— Возьмите, — сказал таможенник, отдавая банки Сергею, — все в порядке.

— Спасибо, — сказал Сергей, — но мне они уже не нужны.

— Почему же? — искренне удивился таможенник. — Я говорил вам — присыпки безвредные.

— Что-то мне не хочется есть хумус с присыпками, — сказал Сергей. — Это не специи и не кетчуп. Интересно, а как на вкус еда с присыпками, выявляющими ее взрывоопасные свойства? Если поесть, а потом закурить, не взлетишь ли сам на воздух? В общем — спасибо, но я их оставлю здесь.

В любом аэропорте есть мусорные ведра, куда пассажиры допустим, выбрасывают пластиковые бутылки с недопитой водой. Ее после событий 11 сентября нельзя брать на борт. Спецслужбы теперь боятся, что пассажир, сумевший пронести на борт бутылку с водой, начнет поливать ей своих соседей, точно из водяного пистолета. Хорошо хоть бомбу из нее сделать нельзя.

Иногда среди выброшенного попадаются и бутылки со спиртным, недопитые во время рейса, поскольку то, что ты купил в «дьюти-фри» пронести на борт можно. По-тихому открыть, запечатанный в магазине пакет и приложиться к спиртному, а если за этим занятием тебя застанет стюардесса, то легко объяснить, что очень боишься полета и без спиртного помрешь от страха. Зачем ей труп на борту? Однако при транзитных рейсах, спиртное, пусть и купленное в магазине беспошлинной торговли, все равно отбирают. Вот и попадаются в мусорных корзинах невскрытые бутылки. Пронести их содержимое можно в животе, но не будешь же пить на виду у таможенников? Банки с хумусом Сергей все-таки выбросил в корзинку, жалея, что не выполнит просьбу жены. Впрочем, она его поймет и будет рада тому, что он наконец-то вернулся.

В дальнем конце самолета сидели коллеги из дружественной телекомпании. Громов знал их уже лет по десять. Оба они ростом были под метр девяносто пять, вот и попросились на задние ряды, чтобы можно было вытянуть ноги. На ногах у них были одинаковые новенькие ботинки желто-песочного цвета. В таких ходят все путешественники. На операторе была еще и австралийская кожаная шляпа с зубами крокодила, и это придавало им вид клонов Индианы Джонса, возвращающихся из очередной археологической экспедиции.

— Чего это вы в одинаковых ботинках? — спросил Сергей.

— А мы их здесь только что купили, в аэропорту, — ответил корреспондент, язык у него заплетался. Сергей понял, что он уже принял для успокоения дозу горячительного напитка. — Вот он сказал, — корреспондент ткнул пальцем в сторону оператора, — что они дешево стоят.

— Ага, — засмеялся оператор, похоже, принявший дозу побольше.

— И сколько стоят? — поинтересовался Громов.

— Я не помню, — послышалось в ответ, — кажется долларов сто пятьдесят

— Ха. Я такие же в Москве брал за восемьдесят, на распродаже, — промолвил Сергей.

— Вот, — сказал корреспондент, укоризненно посмотрев на своего оператора, — говорил я тебе, что можно дешевле найти.

Вместо ответа тот лишь захихикал.

Телевидение похоже на систему сообщающихся сосудов. Люди мигрируют из одной компании в другую. Несколько лет назад этот оператор работал в одной компании с Сергеем, и они ездили в добрый десяток командировок. Им было о чем вспомнить.

— А ты чего стоишь-то? — спросил корреспондент у Сергея. — Вот место рядом есть, садись.

— Как насчет этого? — спросил Илья, доставая из пакета бутылку виски, которую он купил в дьюти-фри.

— Резко положительно, — сказал корреспондент.

— Ага! — поддержал его оператор.

— Тебе хватит, — цыкнул на него корреспондент.

— Путь далекий, не хватит, — не сдавался оператор.

Он ошибался. Дорога оказалась не такой уж и длинной, по крайней мере, так показалось Сергею за увлекательным разговором. Несколько раз к ним подходила стюардесса, но прекратить дегустацию виски не просила. Громов решил, что если она об этом заикнется, то он, да и все остальные наверное тоже, как и герой фильма «Брат 2», начнут объяснять ей, что едут домой. После этого стюардесса просто обязана им будет принести водочки, а потом оставить в покое.

Впрочем, она их тревожить не стала. Только молча принесла пластиковые стаканчики — из них пить удобнее, чем из горлышка бутылки, да еще, подошла, когда стала раздавать ужин…

Часть 2. Ливан

В мире не так уж и много мест, где на улице можно встретить старые автомобили. Ведь повсюду они уже сгнили, их остовы, поставленные друг на друга, ржавеют на свалках или пошли под пресс, а прежние хозяева давным-давно обзавелись новыми машинами, куда как более мощными и быстрыми, нежели эти мастодонты прошедших эпох.

На Кубе обзавестись новым автомобилем практически невозможно. Мало того, что их просто сюда никто не поставляет, да и несколько тысяч долларов для местных жителей сумма астрономическая, копить которую придется всю жизнь. Но и тогда ее может не хватить на новую машину. Вот и передают старые из поколения в поколение, будто это фамильная ценность, оберегать которую надо пуще жизни своей. Они остались на острове Свободы с той поры, как отсюда прогнали американцев. Всем из них уже более полувека. Правда, язык как-то не поворачивается назвать «старыми» те великолепные машины, что колесят по улицам Гаваны. Кубинцы стараются поддерживать их в идеальном состоянии, холят и лелеют. Если в них что-нибудь ломается, то достать запасную часть негде, вот и приходится идти на всякие ухищрения, либо прилаживая детали от советских «Волг», которые ценятся здесь поменьше, чем американские машины, либо вытачивать вручную сломавшееся. Американцы готовы были скупить все эти машин оптом, вывезти на родину, но Фидель Кастро объявил их национальным достоянием и строго-настрого запретил продавать проклятым гринго. Пусть уж приезжают на остров и с ностальгией смотрят на то, что они потеряли. Вот только американцам путь на остров Свободы — заказан, экономическая и туристическая блокада. Зато для канадцев это самое дешевое место.

Глаз радовался, когда смотрел на них, на их округлые формы, мощные корпуса, которые могли бы протаранить любой забор, пусть он даже сложен из цементных блоков. Современная машина, если она не бронирована, от такого удара сложится в гармошку, а эти, наверное, выдержат, лишь чуть-чуть помнутся. Если повреждения окажутся посильнее, что ж умелые руки кубинцев смогут вернуть машине прежний вид.

Сирия тоже была оазисом старых автомобилей, не таких, конечно, старых, как Куба. Здесь встречались машины, которым исполнилось четверть века, но зато все они были представительского класса. Будто их специально искали по всему миру, выкупали, а если хозяева не соглашались с ними расстаться, то крали, как породистых животных и привозили сюда, точно они могли здесь размножаться и дать начало чему-то новому. В сухом климате они консервировались и могли, как мумии прожить не одну сотню, а может и тысячу лет, если за ними будут ухаживать, так же, как ухаживают за своими машинами кубинцы.

Насколько хватало взгляда, дорога была пустынной, так что без всякой опаски можно было давить на педаль газа, разгоняя тяжелый «Мерседес» до полутора сотен километров в час. Сергей встречал такие машины в Москве куда как реже, чем «Майбахи» и сейчас, сидя в ней, наслаждался от комфорта в салоне. Машина шла спокойно, скорость совсем не чувствовалась. Она походила на корабль, который разрезает форштевнем воду. А по бокам тянулся такой же унылый вид, как и в океане, только был он не голубого цвета, а красного.

— Ха, — воскликнул водитель, резко ударив по тормозам.

Покрышки, при этом, наверняка задымились, застонали, но звук этот остался за бортом машины и внутрь салона не проник. Так тормозить надо, когда дорогу перебегает какое-то крупное животное. Громов качнулся вперед. На другой стороне дороги так же резко затормозил еще один «Мерседес». Оказывается, водитель встретил своего приятеля и решил с ним переброситься парой слов, но не успел. Их «Мерседес» кто-то сильно ударил, да так, что не будь в машине подголовников, Сергею, когда его откинуло назад, запросто могло переломать шейные позвонки.

Выругавшись, он обернулся и спросил у оператора:

— Ты как?

— Сойдет… — Илья первым делом схватил камеру, чтобы она не упала с кресла и не разбилась, и сейчас сидел с ней почти в обнимку.

Оглянувшись, Громов увидел, что позади их машины стоит старый «Линкольн». Из него выбирался водитель, на лице его была такая злоба, что Сергей не удивился бы, достань он из-за пазухи пистолет, для того чтобы выпустить всю обойму по обидчику, а заодно и по тем, кто сидит в салоне. «Мерседес» по другую сторону дороги поспешил скрыться, водитель его видимо сильно перепугался и предположил, что после такого столкновения дело дойдет до рукопашной схватки. Не по-товарищески это как-то. Вдвоем владельцы «Мерседесов» уж точно отделали бы водителя «Линкольна» и оставили его загорать на обочине, пока тот придет в сознание. Вот один на один исход поединка был непредсказуем. Сергей решил тоже не вмешиваться.

Диалог двух водителей понять было несложно, хотя на местном наречии Громов знал не больше нескольких слов…

Они стали осматривать повреждения, жестикулируя и перекрикиваясь. У «Линкольна» разбилась фара и помялся бампер. У «Мерседеса» повреждений было больше на одну разбитую фару. Сергей подумал, что будь машины поновее, сделаны из более тонкого металла и с пластиковыми бамперами, столкновение это могло бы закончиться для всех куда более трагично. Он был уверен, что его водитель — виновник аварии, денег пострадавшему не давал. Вряд ли здесь всех заставляли страховать свои машины на случай аварии. Вероятно, проблему удалось уладить полюбовно в ходе активных переговоров.

«Линкольн» умчался первым, стартовав, точно участвовал в гонках. Следом двинулся «Мерседес». Водитель был задумчив, очевидно, подсчитывал в голове — во сколько ему обойдется ремонт.

Как бы не вздумал он свои убытки покрыть за счет пассажиров, подумал Громов.

Обойдется. Попытается об этом заикнуться, и пообещать, в случае отрицательного ответа, высадить пассажиров, то сам окажется на обочине и без машины. Потом местные власти расценят это как нападение и угон, задержат еще или упекут в тюрьму. Придется тогда сотрудникам российского посольства вызволять соотечественников… Нет, очень не хочется, чтобы события развивались именно так.

Впрочем, если у водителя и было желание подправить свои дела за счет пассажиров, то взглянув на Громова и прочитав в его глазах, о чем тот думает, он предпочел от него отказаться.

«Мы доедем когда-нибудь до этого чертового Бейрута?», — мысленно спрашивал Сергей, но только мысленно, чтобы не уронить себя в глазах водителя.

Ему вспомнилось как более чем год назад, когда выпал первый снег, его угораздило поехать по делам на другой конец города. МКАД встала, она вообще не двигалась, точно где-то впереди случилось стихийное бедствие, на дорогу упал один из пешеходных переходов, перегородив все полосы, но бедолаг, стоявших в пробке, о том, что им проехать так и не удастся, никто не предупредил. Громов резину на зимнюю еще не поменял. Поэтому машину заносило, при каждом повороте руля. В довершение всех бед, в него сзади въехал грузовик. Сергей видел, как он надвигается, но впереди и с боков тоже стояли машины, и деться было некуда.

— Я это, того, когда с ручника-то снял, вместо тормоза на газ нажал, — стал объяснять Сергею водитель грузовика. У него были красные глаза от долгого недосыпа, а сам он приехал откуда-то из российской глубинки, зарабатывать в Москве бешенные, по его меркам, бабки. Подъехавший милиционер, предложил уладить конфликт на месте, но водитель грузовика только во сне видел ту сумму, на которую он расколотил машину Сергея.

— Долго ждать придется, — скривив физиономию, сказал милиционер. — У нас сегодня авария за аварией.

На стоянке возле пункта ДПС стояло множество разбитых машин, как будто они участвовали в каком-то побоище, дрались стенка на стенку, как советские и немецкие танки под Прохоровкой. Уже приближалось утро, когда Сергей уладил все формальности. Вскоре должны были появиться те, кто только ехал на работу. Дорога вновь будет забита. Правда за минувшие часы снегоуборочная техника счистила на обочины снег, но он не прекращался и все валил, и валил. На одном из подъемов Сергей увидел, что впереди стоят фургоны. Они пытались взобраться наверх, но колеса их прокручивались вхолостую, мощные машины начинали сползать, вот тогда-то Сергей и закричал: «Я доеду когда-нибудь или нет?» Он ехал один, поэтому мог себе это позволить, мог кричать в полный голос. Никто бы его все равно не услышал. Пришлось объезжать фургоны очень медленно, точно по минному полю. Потом он скатился, как на санках под горку, хорошо еще, что никого на дороге не было, а то не миновать очередной аварии. Так вот он тогда и добрался до дома…

Дорога до Бейрута и вправду казалась бесконечной, то и дело возникали какие-то заминки, и уж впору было подумать, что кто-то мешает им или вернее чуть задерживает, чтобы они не попали в куда как более скверную ситуацию, чем авария. Приключения, вернее недоразумения, начались еще в сирийском аэропорту. Однодневную визу таможенники в паспорт поставили. Такими темпами — скоро в нем не останется чистых страниц, подумал Громов. Придется гораздо раньше времени, то есть задолго до того, как срок действия паспорта закончится, его менять. В Евросоюзе хорошо. Поставил одну визу — и катайся сколько хочешь по всем странам, входящим в ЕС. Очень экономно.

Тем временем, таможенники стали объяснять, что они пока арестуют камеру и запрут ее в камере хранения в таможенном терминале. Илья от таких слов едва не поперхнулся. Он и сказать-то ничего несколько секунд не мог. В голове его явно зрело подозрение, что мир сошел с ума, и местные чиновники получили послание, на котором было изображение его камеры, а поверх нее надпись «разыскивается», точно это преступник.

Таможенники объяснили, что необходимо получить разрешение в министерстве информации. Тогда они камеру отдадут.

— Мы не будем снимать в Сирии. Мы едем в Ливан, в Ливан, — объяснял Сергей, отчаянно жестикулируя и повторяя несколько раз страну назначения, как будто чиновники могли ее не услышать. — Вот, у нас виза ливанская, — он открывал страницу с визой, показывал ее таможенникам и тыкал в нее пальцем.

— Все равно камеру надо зарегистрировать в министерстве информации. Да, чего вы так переживаете? — отвечали таможенники. — Принесете разрешение, и мы камеру отдадим.

Знай Илья, что произойдет, он вцепился бы в камеру, как клещ, приковал ее к себе наручниками, как делают это курьеры, которые перевозят в своих портфелях крупные суммы денег или ценные документы. Наручники он мог раздобыть в каком-нибудь интим-магазине еще в Москве. Наверное ситуация, когда таможенники пытаются отнять камеру у человека, прикованного к ней наручниками, обшитыми розовым бархатом, выглядела бы весьма уморительно. Вот хорошо тем, кто возит с собой маленькую камеру, умещающуюся в сумку, которую разрешают брать на борт. Качество съемок такой камерой немногим было хуже, чем громадиной, которую вез Илья, но зато считалась она полупрофессиональной, никаких документов не требовала, да и удобнее с ней было во всяких экстремальных местах.

— Вот адрес, — говорили таможенники, протянув Сергею и Илье кусочек картона, размером с обычную визитку. На картоне оказался напечатан адрес министерства.

Вероятно, Сергей и Илья были не первыми, кого вот таким образом задерживали в аэропорту. Для их удобства и отпечатали эти визитки.

— Спасибо, — кисло улыбнувшись, сказал Громов, забирая картонку.

Выйдя из аэропорта, он ткнул бумажку в нос таксисту, тот закивал, дав понять, что знает это место, ну совсем как бомбила, который ждет возле отделения милиции тех, чьи машины эвакуатор забрал и отвез на штрафную парковку. Видимо, он уже состояние сколотил, отвозя журналистов в министерство информации и обратно.

Дамаск считался городом интересным. Громов, конечно, был бы рад его получше осмотреть, но только не сейчас. Сказывалось дурное настроение и в окно не хотелось даже смотреть.

Чиновники в министерстве оказались на редкость исполнительными. Они не стали требовать предъявить им камеру. В этом случае Сергей мог попасть в замкнутый круг; камера в таможенном терминале, и чтобы ее получить, надо предъявить разрешение из министерства информации, но чтобы получить это разрешение, надо предоставить камеру, арестованную в таможенном терминале.

Времени, потраченного на вызволение камеры, было жаль.

Таксист, которого они подцепили в аэропорту, вызвался довезти их и до Бейрута. Сергей и Илья погрузили свои вещи в «Мерседес». Лучше бы он был не синим, а кремовым, подумал Громов. Это цвет — более практичен. В Германии такси в него выкрашены, а здесь он меньше поглощает тепла. Не удержавшись, Сергей взглянул на спидометр. Судя по пробегу, пару сотен тысяч километров с него скрутили. Впрочем, что там для «Мерседеса» лишняя сотня тысяч километров?

Оказалось, что таксист ливанец, знает все пути и выходы, а чтобы продемонстрировать компетентность, сообщил, что на границе из нескольких контрольно-пропускных пунктов, один — разбит, а через другой он не советовал бы ехать.

— Это еще почему? — спросил его Громов.

Ливанец сделал страшное лицо, видимо, так вот пытаясь объяснить, что там работают настоящие звери, так что ехать надо в объезд, через пункт, который располагается в районе Триполи, а это крюк в двести километров. Московские таксисты тоже очень любили возить с Ленинградского вокзала на Казанский через весь город.

На границе стоял пропускной пункт, дорогу преграждал шлагбаум, но по обе стороны от него не тянулся забор, наподобие того, который отделяет США и Мексику. Жара была градусов этак существенно за тридцать, наверняка приравниваемая к температуре человеческого тела. Салон продувался, когда они ехали, утопив до упора все четыре стекла в машине, но стоило им остановиться, как Сергей тут же почувствовал — насколько плохо снаружи.

Задержись они немного в дороге, на несколько часов, и срок действия их однодневной транзитной визы мог истечь. Что тогда прикажите делать? Суровые сирийские офицеры, что встречали на пограничном посту, отправят их под конвоем обратно в аэропорт и посадят на первый борт, отправляющийся в Россию?

Все еще дуясь на своих пассажиров, водитель забрал у Сергея и Ильи паспорта, объяснив, что идет «наводить мосты», что у него здесь все знакомые и с его помощью они проштампуют документы за несколько минут. Вообще-то очереди почти не было. Всего лишь несколько машин. Ливан не США, да и паспорта были чистыми, то есть, конечно, в них стояла куча штампов и виз, но там не было визы Израиля, а значит обладатели этих паспортов местными пограничниками должны были восприниматься, как друзья.

Но на другой стороне границы творилось что-то несусветное. Там томилось в ожидании своей участи сотни людей. Машины, на которых они приехали, были по большей части старыми, от этого они напоминали частников, которые перегоняют из западной Европы поддержанные автомобили, а таможенники всячески мешают им заниматься этим бизнесом и подолгу держат на границе, не давая возможности ее пересечь.

Громов спорить с водителем не стал. Не будет же тот жаловаться пограничникам, что в машине у него опасные преступники, которые хотели его побить, отнять средство передвижения, а он их чудом сумел обмануть и довезти до служителей закона? Сергей подумал было, что пограничники вообще на соблюдение законности смотрят сквозь пальцы. Водитель сейчас выбежит из домика, размахивая паспортами со свежими визами, а пограничники из лени даже на улицу не выйдут, но он ошибся.

— Все в порядке, — сказал водитель, вернувшись и сев в машину. Вид у него был заговорщический, словно он провернул сейчас очень выгодное дело и пассажиры должны, как минимум, броситься ему в ноги, потому что без его помощи они виз днем с огнем бы не увидели.

— Что именно? — переспросил Сергей.

Он думал, что водитель их паспорта принесет, а тот пришел без них. Судя по всему, он вообще оставил паспорта у пограничников.

— Я сказал, что вы русские, журналисты, едете в Ливан войну снимать, что люди хорошие и вам надо помочь.

— М-да? — промолвил Сергей, — а что же сказали пограничники? Что помогут?

— Конечно, — расплылся в улыбке водитель, — как хорошим людям не помочь? Вам надо сейчас зайти в пропускной пункт, к окошку подойти, вам визу и поставят. Это минутное дело.

Громов не стал ругать водителя за весь это спектакль, хотя и следовало. Наверняка, когда они переедут границу, он начнет канючить, что плату надо бы поднять, поскольку он просил за них у пограничников. Не втолкуешь ему, что они могли миновать границу так же быстро и без его помощи. Он просто сделает вид, что ничего не понимает.

Сергей и Илья сходили в пропускной пункт. Пограничники были приветливы. Они забрали анкету, которую Сергею и Илье заполнили еще на борту самолета, поставили штамп в визу, улыбнулись, пожелав приятной дороги, но что-то подсказывало Громову, что дорога эта приятной не будет.

Медленно они проехали по мосту, перекинутому через русло пересохшей речки. Сергей, откинувшись на спинку сиденья, думал о том, как они будут возвращаться. У них была однодневная транзитная виза, анкету у них отобрали. Получается, их просто не пустят обратно, никакой воздушной связи с Ливаном — нет, поскольку в воздухе господствуют израильские ВВС. Неужели придется переходить границу нелегально? Впрочем, рано он об этом задумался. Практика показывала, что все потом решается само собой.

Очень хотелось пить и, точно прочитав его мысли, к машине подошли два мальчика лет по двенадцать и девочка, совсем маленькая, ей было не больше семи. Ребята держали в руках бутылку с минеральной водой, она вся запотела, такой была холодной. Ее, похоже, только что извлекли из холодильника.

Они, наверное, беженцы, подумал Громов, ждут, когда им разрешат уехать. Сейчас начнут денег просить.

В кармане у него местной валюты не было, только доллары, которые он еще не успел нигде поменять.

Сергей стал вспоминать, сколько у него мелочи и может ли он пожертвовать ее частью. Это только в России в ходу стодолларовые купюры. Во всех остальных странах, в том числе и в Америке, в ходу купюры помельче, а в странах Ближнего Востока, незаменимы — однодолларовые.

Мальчик протянул Громову бутылку. Денег он не просил. Даже намека не сделал на то, что Сергей ему чем-то обязан за воду. Журналист отвинтил крышку, сделал маленький глоток, памятуя о том, что от доброго глотка холодной воды в такую жару, можно слечь с простудой, а проваляться в постели несколько дней он себе позволить не мог. В каком бы состоянии он не находился, пусть и в полубессознательном, ему все равно придется гнать из Ливана сюжеты. Горсть антибиотиков поставят на ноги любого. Проверено на практике.

Зубы от холодной воды заломило. Сергей только полоскал рот, согревая воду, потом проглотил ее и передал бутылку Илье.

— Добро пожаловать в Ливан, — сказал мальчик и улыбнулся.

Вот этого Сергей не ожидал. Он даже не нашелся, чем ответить на такое гостеприимство. Будь у него в сумке шоколадка, а лучше три, чтобы всем хватило, он непременно отдал бы их, но шоколад при такой жаре, давно бы растаял, да и не было. Может, все-таки денег дать? По доллару каждому. Итого три на всех.

— Кто вы, дети? — наконец спросил Сергей.

— Мы из «Хезболлы», — сказала девочка.

Громов готов был дать голову на отсечение, что не по своей воле дети здесь ждут тех, кто въезжает на территорию Ливана и дают им попить. Наверняка, так приветствуют в основном иностранцев. Их нетрудно распознать. В любом случае пиар-компанию «Хезболла» проводит очень грамотно. Поскольку знакомство с этой организацией начинается не с суровых дядек, которые с автоматами Калашникова наперевес стоят на границе, и придирчиво осматривают багаж въезжающих, а с глотка холодной воды. Это запоминается, как запомнились ему таможенники в Бен Гурионе.

Ливанцы поставили в паспорта въездные визы.

Пропускной пункт располагался в небольшой деревне, население которой за последние дни заметно увеличилось за счет все пребывающих автомобилей с беженцами. Сирия для них теперь казалась Землей обетованной, пределом мечтаний. Кто-то ждал родственников, которые все никак не ехали, других должны были встретить на границе друзья, но что-то все никак не встречали, у третьих просто не подошла очередь. Пограничники и без этого зашивались от такого обилия желающих попасть в Сирию.

«Как же мы туда попадем, когда время возвращаться придет?» — все задавал себе этот вопрос Громов.

Давным-давно, когда он еще учился в университете, на курсе у него был сириец. Историю КПСС тогда были обязаны знать даже иностранные студенты. Но, конечно, давался им этот предмет с большим трудом, куда как сложнее, чем, к примеру, «Теория взрывов». Сергей взвалил на себя нелегкую ношу сирийца немного поднатаскать в сложной дисциплине. Тот жил в общежитии, хотя мог бы и отдельную квартиру снимать, ведь из дома ему каждый месяц высылали приличную сумму денег, так что в Москве начала 90-х он был почти богачом. Происходил сириец из очень влиятельной семьи, потому что и папа у него был генералом, и один дядя, а сам-то он, как минимум, уж полковничьи погоны должен был заполучить. Вот если бы Сергей знал его адрес в Дамаске, да еще помнил, как его зовут, тогда можно было бы решить много проблем. А историю КПСС они так и не выучили, потому что сириец вытащил из холодильника бутылку с какой-то подозрительной жидкостью, сказал, что она ценится у него на родине гораздо выше, чем водка. Сергей, как ни старался, не мог вспомнить название этого пойла. Вроде бы оно звучало как «Арака». Его надо было разводить водой, жидкость получалась мутной, как классический самогон. Ох, хорошо еще, что сирийцу на экзамене задали лишь два вопроса. Первый звучал так:

— Когда была Октябрьская революция?

Причем экзаменатор остался доволен хотя бы тем, что студент знал год этого знаменательного события. Правда с числом вышла заминка, но экзаменатор тут же задал следующий вопрос, так что заминка осталась незамеченной.

— Какая это была революция?

— Соци… — начал сириец и посмотрел на экзаменатора, точно поддержки у него искал.

— Правильно, — подбодрил его экзаменатор.

— Социалистическая, — теперь уже бодро закончил сириец.

На этом экзамен для него закончился. Ему поставили в зачетку четверку и отпустили с богом. Громову на том экзамене за ту же четверку пришлось попахать куда тяжелее…

Его укачало. Он отключился на несколько минут, откинувшись на спинку кресла. Хорошо еще, что пристегнулся заранее, а то сполз бы куда-нибудь в бок — прямо на руки водителя, которому, к примеру, как раз в этот момент понадобится переключить скорость.

В Москве Громов отдохнуть почти не успел. Между двумя поездками было всего пять дней. Один из них, самый первый, он убил, приехав на работу. Забрал паспорт с сирийской визой, билеты, потом с кипой бумаг, всевозможных чеков и квитанций отправился отчитываться за прошлую поездку в бухгалтерию. Ждал, пока бухгалтер сведет дебит с кредитом, и выяснит — сколько у Громова осталось еще выданных на поездку в Израиль, но неистраченных там денег. Затем, когда все наконец-то было подсчитано, стало ясно, сколько ему еще причиталось на поездку в Ливан.

Помимо тех же забот, что были у Сергея, Илье следовало подписать у руководства документы на вывоз оборудования за границу. Один экземпляр таможенной декларации забирался на границе, в остальные ставили въездные и выездные печати и не дай бог — забудешь или по какой-нибудь другой причине не поставишь при въезде нужную печать. Посчитают, что дорогущее видеооборудование ты вывез из страны контрабандой и продал за границей. В этом случае на компанию могли наложить штрафные санкции.

Четыре выходных пролетели незаметно, как будто они уложились в несколько часов. Сергей ничего и не успел, ну разве что только раздарить часть привезенных сувениров. Некоторые так и остались ждать тех, кому были предназначены. Еще он вручил жене пакетики с грязью и солью Мертвого моря, а так же косметику. Они оставили магнитофон и бронежилеты новой группе, поэтому могли не боятся, что переберут лимит в 40 килограммов, который дозволялось сдать им в багаж. У них даже еще оставался запас. Его могло хватить на пяток пакетиков с грязью. В Петропавловске-Камчатском, увидев, что у кого-то из пассажиров недовес, сотрудники аэропорта часто просят о помощи. Дескать, не могли бы вы на себя записать один не очень тяжелый ящичек. В ящичке, понятное дело, икра. Бизнесмены, что возят эту икру за счет пассажиров с недовесом, наверняка, делятся с сотрудниками аэропорта. В общем, все по-честному, по закону и все довольны. Интересно посмотреть на реакцию таможенников аэропорта Тель-Авива в схожей ситуации. Обратившегося к ним с просьбой — помочь в провозе сверхлимитного груза, они тут же уложили бы носом в пол.

Удивительно, но супруга грязи обрадовалась, сказала, что Сергей все-таки привез ее мало, мог и побольше. «Мог бы», — согласился на этот упрек Сергей, но дальше его попрекать не стали. А еще он так соскучился по нормальной пище, что с удовольствием делал по несколько подходов к холодильнику, резал себе бутерброды с колбасой, просил, чтобы жена делала ему пельмени, котлеты и картошку, наверное, набрал за эти дни пару лишних килограммов, как медведь, который готовится залечь в зимнюю спячку. Он точно хотел наесться на несколько дней вперед, будто Ливан — это что-то похожее на Поволжье, когда там случился неурожай и еще большевики отобрали у крестьян все зерно, так что есть было совсем нечего, конечно, за исключением людей.

И зачем так наедался? Знал ведь, что в Ливане очень вкусная кухня.

Вещи, в которых он был в Израиле, Сергей побросал в стиральную машинку на следующий день по приезду. Ко времени отъезда в Ливан — они давно уже высохли, так что экипирован Сергей был точно так же. Вот только, подумав чуть-чуть, он все-таки решил не брать с собой джинсы израильской фирмы «Данет». Шпионы сгорают и на меньшем, не то, что на джинсах.

Раздобыть теоретическую литературу не получилось. Громов зашел в несколько книжных магазинов, спрашивал путеводитель по Ливану, но консультанты, надолго задумавшись, наконец сообщали, что таких путеводителей в продаже сейчас нет, сверялись с компьютером, разводили руками. Вероятно, туристические агентства, которые организуют поездки в Ливан, смогли бы дать соответствующий путеводитель. Сергей позвонил в парочку, но оказалось, что в лучшем случае он может раздобыть лишь рекламные проспекты. Десяток страниц, распечатанных из Интернета, давали гораздо больше информации. В конце концов, Сергей ограничился этими распечатками. В итоге вышло страниц двадцать.

Связь работал плохо. Иногда Сергею не удавалось дозвониться до группы, которая ждала их в Бейруте. Они намеревались уже на следующий день улетать домой. Дорога до сирийского аэропорта была неблизкая, выехать, на всякий случай, следовало за сутки до рейса. Лучше уж поспать на лавках в здании аэропорта, чем нервно посматривать на часы, пытаясь остановить стрелки и понимать, что к рейсу катастрофически опаздываешь. «Отдел протокола» эту ситуацию мог решить, позвонив в офис перевозчика и объяснив создавшееся положение. Тогда журналистов пересадили бы на более поздний рейс, но это было такой головной болью, что лучше уж выехать заранее.

— Мы скоро будем, — сообщал Сергей коллеге, но это «скоро» все растягивалось и растягивалось.

Большинство развязок и мостов было разрушено. Водитель обо всех разрушениях знал, выбирая объездные пути. Такой ситуации, как с таксистом из рекламы, который повез клиента объездным путем, потому что времени было мало, а путь оказался перерыт — не случилось. Клиент там угостил таксиста соком. Сергей угостил бы водителя чем-нибудь другим. Но ведь авиация бомбила дорогу постоянно. За то время пока водитель был в Сирии, запросто могли появиться и новые разрушения. В Сирии, кстати, на вооружении ПВО были еще советские установки. Хоть и старое оружие, но очень добротное. Вот израильские самолеты, у которых было господство в воздухе Ливана, к территории Сирии боялись и близко подлетать. Вдруг напутаешь что-нибудь, пересечешь границу, тогда советская ракета разъяснит ошибку, и анализировать ее придется уже на том свете, или в лучшем случае покачиваясь под куполом парашюта.

Бейрут вытянулся вдоль побережья, постепенно переходя в горный кряж, на котором, как грибы на пне, росли элитные дома, а в них жили самые богатые обитатели города. С моря тянуло влажной свежестью, но все побережье усеивали мелкие пятна мазута. Купаться там было нельзя, потому что окунувшийся в воду, тут же покрывался противной маслянистой пленкой, отмывать которую следовало не только мылом, но и каким-нибудь едким порошком. Да и после этого кожа все равно пахла мазутом. Никакой парфюм этот запах не отобьет, а лишь его приглушит.

В самом начале войны израильтяне разбили неподалеку от побережья танкер. Нефть из него вылилась и волны прибили ее к берегу. Ликвидировать последствия этой экологической катастрофы только начинали. Песок пропитался мазутом. По побережью медленно, как черепахи, сгребая его верхний слой, ползали бульдозеры, окрашенные в желтый цвет. Строительную технику везде красят в такие цвета, но здесь он казался камуфляжным. Громов подумал, что в такие цвета красят танки в пустыне, а бульдозеры замаскировали, чтобы их не заметили во время очередного налета пилоты вражеской авиации и не разбомбили.

В свою очередь боевики «Хезболлы» подбили ракетой, приплывший из предместий Бейрута, израильский катер «Элат», но он не затонул, ковыляя и дымя, уполз на свою базу.

Туристов сюда не заманишь. Разве что экстремалов больных на голову, которые готовы плескаться в мазутных пятнах, ожидая что вот-вот начнется налет авиации. Это сильно повышает уровень адреналина в крови.

Ходил упорный слух, будто к побережью приплывала подводная лодка. Из нее высадилась диверсионная группа, на резиновой лодке подплыла к берегу, пробралась в Бейрут, захватила там одного из лидеров «Хезболлы» и увезла его в Израиль. Если все это правда, то береговая охрана ливанцев — никуда не годится, а моссадовцы вновь продемонстрировали свой высокий профессионализм, как они уже не раз это делали. Прием был старым. Сотрудники НКВД тоже выкрадывали руководителей белого движения. Тем не менее, это было грубое вмешательство во внутренние дела Ливана. Мало ли что, если кому-то не нравится победа «Хезболлы» на последних выборах?

Надо было забросить вещи в гостиницу, а затем приступить к обзорной экскурсий. Номера в одной из гостиниц построенной вдоль побережья, Сергею и Илье заказали еще в Москве. Оставалось лишь показать свой паспорт, да и это, наверное, было формальностью. Достаточно лишь сказать свое имя и тогда им выдадут ключи от номеров.

— Мы приехали, — сообщил Сергей, когда они уже были рядом с гостиницей.

— Отлично, — сказали ему в ответ, — мы вас встретим и машину вашу заберем, на ней отправимся в Сирию.

— Я так и подумал, сейчас скажу об этом водителю.

Водитель был несказанно счастлив этому известию. Ему не придется гонять машину порожняком за тридевять земель. Рейс получался челночным, туда и обратно, очень экономично. Водитель о чем-то задумался, на лице его проступила работа мысли, видимо он подсчитывал — сумеет ли отремонтировать машину на заработанные деньги или придется доплачивать из своих. Судя по тому, что лицо его после этих размышлений стало еще радостнее, денег ему хватит, возможно, они даже останутся.

Коллеги ждали на входе, сидели на ступеньках, в окружении своих сумок.

— Привет, привет.

Они точно эстафетную палочку передавали, но нести ее придется не определенную дистанцию, а определенное время, как в анекдоте, где прапорщик заставил солдат разгребать снег отсюда и до обеда.

Надо бы и вправду придумать какой-нибудь эквивалент такой эстафетной палочки для каждой горячей точки, подумал Громов, ставить в гостиничном номере на тумбочку, а последняя группа будет привозить его в Москву и вручать начальнику. Родись эта идея раньше, у него уже стояли бы сувениры из Югославии, Афганистана, Ирака.

— И даже кофе попить не останетесь? — спросил Сергей, увидев, что коллеги быстро загружаются в машину.

— Мы и так вас заждались. Виданное ли это дело, столько ехать из Дамаска в Бейрут?

— Так пропускной пункт, через который вы въезжали, разбомбили. Кругаля давать пришлось.

— Вот, вот, и я про то же, — говорил корреспондент. — Нам тоже придется. До самолета осталось всего часов семнадцать. Вдруг опоздаем? А так домой хочется. Ты не представляешь.

— Представляю, — сказал Громов. — Проваливайте. Удачной вам дороги.

— Вы если поесть захотите, то на набережную идите! — машина уже тронулась, корреспондент кричал, высунувшись в окно. — Там в любом ресторанчике хорошо готовят морепродукты.

Сергей кивнул и помахал уезжающим рукой.

Прежде, чем отправиться обозревать Бейрут, они раздобыли автомобиль в прокатном бюро. Естественно это был двадцатипятилетней давности «Мерседес». Причем к машине, как бонус, прилагался водитель. Вместе с машиной он обходился в 50 долларов вдень, но его надо еще было и кормить. Что неудивительно. Если в машину периодически следует заливать бензин, то почему бы при этом не кормить чем положено водителя?

Лучший обзор открывался с холма, на котором высилась статуя Святой Марии — покровительницы Бейрута. Сергей прочитал об этом в тех листочках, что распечатал в Интернете. Про вид он и сам бы понял, лишь взглянув на этот холм. Высота стратегическая, тот, кто ей владеет — контролирует и город. Правда, Бейрут в этой войне штурмовать никто не собирался. Израильтяне просто не дошли бы до него. Они и так завязли на границе, точно наткнулись на резиновую стенку, и чем больше на нее давили, тем сильнее она упиралась. Израильтяне хотели создать двадцатикилометровую буферную зону с Ливаном, а потом добиться введения туда миротворческого контингента, но «Хезболла» цеплялась за каждый метр своей земли.

Громов полагал, что если он сейчас выберется из машины и начнет опрашивать население, то ответы будут примерно такие:

«Я за «Хезболлу» не голосовал, но сейчас я ее поддерживаю. Они нас защищают на границе и надо Израилю показать — где его место». Словосочетание «Кузькину мать», здесь, пожалуй, тоже могли бы употребить, поскольку многие ливанцы учились в Советском союзе и привезли из него сюда жен, прельстившись некогда их красотой. А те, глупые, думали, что везде лучше жить, чем в Советском союзе, вот и соглашались на любые предложения.

Израиль раздражал окружающие его страны, с самого своего появления, как заноза в заднице. Войн здесь было множество, но Израилю как британцам на море, чтобы уцелеть, надо было побеждать в войнах или хотя бы их не проигрывать. Одно поражение — поставило бы крест на государстве.

При этом город жил своей жизнью, как будто войны не было, как будто в любую секунду не могла раздаться сирена воздушной тревоги, предупреждающая о налете израильской авиации. К удивлению своему, Громов не увидел гигантских разрушений, жилых строений, сложившихся, как карточный домик и превратившихся в громадные кучи камней, арматуры. Тем не менее, было видно, что в городе шли бои, очень длительные бои, но с применением стрелкового орудия, о чем свидетельствовали дырки в стенах домов и закопченные пятна, как червоточины на яблоках. Но их оставили не израильтяне. Это осталось после гражданской войны. Попадались брошенные дома, причем гигантские, в несколько десятков этажей, будто фирма, которая их возводила в процессе строительства — обанкротилась. Никто не взялся вкладывать деньги в завершение строительства — все-таки здесь не было жилищного бума как в Москве, квадратные метры не стоили так дорого, точно делали их не из железобетона, а из золота, нажиться было не на чем. Вот дома и разрушались постепенно сами собой, выпадали стекла из окон, начинали обваливаться балконы, лучше от таких домов подальше держаться. Климат здесь не такой как в Москве. Дома эти, наверное, стали прибежищем бездомных. Они могли там построить настоящие укрепления, с тайными комнатами и подземными переходами, из которых их не смогли бы выкурить даже отряды полицейских.

На улицах попадались сделанные из рельсов ежи, покрашенные бело-красными полосами. На перекрестках дежурили броневики. Солдаты, высунувшись из люков, поглядывали по сторонам, следя за порядком. Дула пулеметов, крепившихся на крыше броневиков, были опущены к земле.

На глухих фасадах без окон, там, где в схожих ситуациях в Москве вывешивают рекламные плакаты, висели огромные портреты лидера движения «Хезболла» Сайда Хасана Насраллы. Его портреты в черной чалме были повсюду, в витринах магазинов, в маленьких кафе. Их приклеивали даже на дорожные знаки, закрывая на них почти весь рисунок, так что с легким сердцем здесь можно было ездить, не соблюдая никаких правил. Некоторые плакаты были с подписью, другие — нет. Казалось, что в скором времени здесь должны пройти выборы в парламент, или даже президентские, и вот все местные жители в едином и бескорыстном порыве, вывесили портреты того, чью партию они поддерживают. В Москве такое тоже случается раз в четыре года.

Насралла стал таким популярным, что, наверное, майки с его изображением расходились бы так же хорошо, как майки с изображением Че Гевары, Фиделя Кастро или Иисуса Христа, но обычно такие товары приобретают туристы, а их в Ливане, в отличие от того же Израиля и даже Кубы, стало очень мало. Вот и не додумались местные жители шить такие майки. Не нашли бы они большого рынка сбыта. Сейчас Насралла, безусловно, самый популярный политик в стране, на выборах, случись они в ближайшее время, должен был одержать уверенную победу. Израильтяне, невольно, способствовали подъему его рейтинга, как американцы в свое время, сильно подняли рейтинг Бен Ладана. В Пакистане, в Пешаваре Громов купил майку с изображением лидера движения «Талибан». Фотография была очень плохого качества, зернистой, и не очень было понятно, кто там на ней точно изображен. Сам Сергей ее носить не стал, подарил кому-то, когда в Москву приехал, но было бы забавно походить в ней возле посольства США. Восприняли бы это, как провокацию?

Ох, узнал бы кто-нибудь, что еще пару недель назад Сергей и Илья были в Израиле и провожали взглядом самолеты, которые летели бомбить ливанские города. Слава богу, у них было два паспорта, а то на границе ливанский или сирийский таможенник, увидев израильскую визу, наверняка, выронил бы паспорт от отвращения, точно прикоснувшись к змее. А потом, почти наверняка, обладателя этого паспорта должны были пинками отправить на родину.

Стоило отметить, что массированным бомбардировкам в Бейруте подвергся лишь один район — Дахия, который полностью контролировался «Хезболлой». Он лежал чуть в стороне от города. Скорее это был даже пригород, но все равно считался частью Бейрута, совсем как Зеленоград является частью Москвы, хоть со всех сторон окружен другим регионом. Этакий анклав. Впрочем, Дахию лучше было сравнивать с Рублевским шоссе. Все-таки здесь жила элита правящей партии. За несколько лет район из окраины превратился в одно из самых дорогих мест Бейрута. С каким-нибудь Восточным Бутово случится такая же метаморфоза, если «Единая Россия» начнет там строить дома для своих партийцев. Вот переносят иногда столицу, чтобы развивать прежде заброшенные территории страны, так почему не делать то же самое с отдельными районами? «Хезболла» поступила очень патриотично. Первые этажи зданий занимали известные банки и дорогие бутики. Сергей слышал, что итальянские модельеры выпускают специальные линии одежды для стран Ближнего Востока. В местном бутике наверняка можно купить чалму от «Дольче и Габаны». Но сейчас магазины были закрыты, многие витрины — разбиты, пробоины заделали фанерными щитами.

Мощные ракеты пробивали фундамент домов и девяти-, десятиэтажные строения складывались за несколько секунд. Ну, прямо, как здания Всемирного торгового центра, после того, как в них врезались самолеты террористов. То, как они складывались, наводило на мысль, что здания тоже подорвали.

Попав в Дахию, Сергей вновь ощутил то неприятное чувство, которое посещало его в Белграде, когда его нещадно бомбили натовцы. Разрушения здесь были более серьезные, чем в Хайфе.

Каждый день в одно и тоже время — в восемь вечера — над этим районом появлялся беспилотный самолет-разведчик. Он вел съемки территории, фиксировал — куда попали ракеты, какие надо сделать корректировки для будущих бомбежек. Беспилотник летел на высоте четыре-пять километров — слишком высоко для зениток. Зенитчики пытались самолет-разведчик сбить, но ничего у них не получалось. Его могла достать только ракета, но она стоила слишком дорого, во много раз дороже, чем беспилотник. Такой размен был неравнозначен. Все равно, что меняешь ладью на ферзя в шахматной партии. Ладно — если при этом стратегическую инициативу получаешь, тогда такой обмен еще допустим, но, сбив беспилотник ракетой, получишь только одни убытки. Все равно через два-три часа, после того, как он сделает свою работу и улетит, начинался обстрел района.

У израильтян превосходно работала разведка, вербуя агентов среди местного населения. На это денег не жалели и платили очень прилично за любые сведения о том — где находятся в тот или иной момент лидеры «Хезболлы», где у них штаб-квартира, где они живут.

Первое, что сделали израильтяне — это сравняли с землей комплекс зданий, где располагалась штаб-квартира «Хезболлы», включая и резиденцию Насраллы. Однако сам лидер движения и его окружение при этих обстрелах не пострадали. Очевидно, израильтянам удавалось завербовать лишь двойных агентов. Получалось, они сообщали какие-то сведения израильтянам, но не забывали об этом поставить в известность и представителей движения «Хезболла». Еще могли сработать листовки с точной датой обстрела, которые израильтяне, как обычно, разбрасывали перед ним.

Помимо Дахии, израильтяне обстреливали юг Ливана. Время превратило древний Тир в развалины, а израильтяне немного ускорили ход течения времени. Они методично уничтожали мосты и, сектор за сектором, бомбили главную дорогу Ливана. К ней действительно было применимо сравнение — «главная транспортная артерия страны». Она шла вдоль побережья Средиземного моря, а проложили ее еще во времена Римской империи. Теперь на этом великолепном шоссе во многих местах зияли глубокие воронки.

Бейрут производит странное впечатление. Мало того, что это сплав христианства и мусульманства, но еще стоя на его улицах, вовсе и не догадаешься, если не знать об этом заранее, что находишься на Ближнем Востоке.

Громов знал, что журналисты из европейских стран предпочитали селиться в христианских кварталах. Одной из достопримечательностей этих районов были винные магазины. Владели ими либо греки, либо армяне. Последние селились здесь со времен Первой мировой войны, убегая от геноцида турок, которые перерезали в то время чуть ли не миллион армян. Они хотели полностью искоренить нацию, но доблестная русская армия этому помешала. Османская империя тогда пыталась разгромить Кавказскую армию и изгнать русских из Закавказья и Персии. Но русские турок разбили, закрепились на их территории и взяли крепость Эрзерум. Константинополь был так близок, он бы, наверняка, достался Российской империи, если бы не Октябрьская революция и сепаратный Брестский мир, заключенный большевиками с германским командованием. В Ереване есть монумент, посвященный жертвам геноцида. Возложение к нему венков входит в программу визита любой официальной делегации. Сергей возлагал к нему венки дважды. Ну а с ливанскими винами он впервые познакомился, как это не странно, в Париже, зайдя в ресторан с ливанской кухней, и среди главных угощений, конечно, там была шаверма.

Они вдоволь накатались по городу и пришло наконец-то время вернуться в гостиницу. Теперь Громов смог получше разглядеть свой номер. Он был роскошным, огромным, пол устлали ковры, на кровати хватило бы места для гарема. И при всем при том, стоил он дешевле, чем маленькие каморки, построенные по типовым проектам в советские времена, которые предлагались для ночевки во многих российских городах. Пусть каморки эти отремонтировали, но ведь если собачью будку изнутри перекрасить и вместо алюминиевой миски для еды поставить латунную — удобнее и больше будка не станет. Видимо, здесь проводили рекламную акцию, чтобы зазвать туристов, и вот Сергей вместе с Ильей стали ее счастливыми участниками.

Перво-наперво израильтяне должны были разбомбить электростанции. Громов с опаской дотронулся до выключателя, настроившись, что электричества нет, и придется вечера коротать в темноте, при свечах, если их удастся раздобыть. Как же тогда читать, думал он? Накамерный свет можно включить, но так все равно неудобно, да и аккумуляторы быстро посадишь. Где их потом подзаряжать?

Свет, к счастью, зажегся.

Вот только потом оказалось, что воду давали с перебоями, точно местные водопроводчики, постоянно разрывали одну из труб и ремонтировали ее, не обращая внимания на протесты обывателей. Приходилось, на всякий случай заготавливать воду, набирать в пластиковые бутылки, чтобы под вечер было с чем чистить зубы, впрочем, и жвачкой можно было обойтись, но вот утром, когда надо протереть глаза, а потом хотя бы немного сполоснуться, без воды — никак. Правда, продолжались такие мучения всего два дня, потом водоснабжение восстановили. Громов к тому времени выяснит, что купаться ездят за пять километров от города. Там на скалах был построен огромный частный бассейн, куда закачивалась морская вода, но не с поверхности, а из глубины, вот в бассейне и не было мазута. Края бассейна, те, что выходили к морю, закрывали прозрачные щиты, но и через них можно было разглядеть, что бассейн стоит на обрыве, на приличной высоте над морем. Наверное, прыгая в таких местах, и разбился олимпийский чемпион, а так же и самый известный исполнитель роли Тарзана Вайсмюллер.

Работать не хотелось, но как метко подметил Михаил Горбачев, «главное начать». Справедливость этой поговорки Сергей на своей шкуре испытал. Стоит только на кнопку камеры нажать, дальше уж и не остановишься.

— Может, искупаемся? — предложил Илья.

— Может — потом? — вопросом на вопрос ответил Сергей.

Если Илья снимет майку и станет видно, что у него изображено на спине, все примут его за израильского шпиона. Рисунок ему ставили на противоположной стороне фронта. Это все равно, что визу в паспорт получить. Вот только паспортов заграничных можно и два, и больше иметь, а кожа на спине — только одна.

Илья сложил штатив и сумку себе под ноги, камеру держал на плече, смотрел на бассейн, на волны, которые метрах в пятнадцати под бассейном накатывались на грязный, покрытый черной пленкой берег. Вода была в радужных разводах, искрилась и светилась не хуже ламп в каком-нибудь танцзале.

— Куда только «Гринпис» смотрит? — возмущенно промолвил Илья.

— «Гринпис» смотрит только в карман заказчиков. Поверь мне, если здесь хоть десяток танкеров разобьют, эта организация палец о палец не ударит. Я после Югославии вообще, когда об акциях «Гринпис» слышу, то сразу думаю — кому это нужно и кто оплачивает музыку. Давай, заводи свою шарманку. Бассейн этот поснимаем немножко.

К министерству информации сбоку, как болезненный нарыв, прилепилось отделение банка. Хотя, подумал Громов, может они жили в симбиозе? Чтобы заплатить пошлину за оформление аккредитации, не надо будет бежать через два квартала, как в Иерусалиме, а просто необходимо зайти в соседнюю дверь. Очень рационально. Журналистов приехало сюда так много, что они могли окупить расходы на строительство отделения.

Сергей очень удивился, узнав, что все документы оформляются бесплатно. Ливанцы не собирали за аккредитации никаких пошлин и, выходит, работали себе в убыток, а ведь могли воспользоваться случаем и немного подзаработать.

Дождавшись своей очереди, Сергей и Илья получили аккредитации, но уходить не спешили.

— Ты хочешь кого-то здесь засинхронить? — тихо спросил Илья.

Даже если кто-то и понимал по-русски, последнее слово для большинства все равно осталось бы китайской грамотой. На самом деле оно было очень простым и переводилось «взять интервью».

— Посмотрим, — сказал Громов.

— Чем могу еще вам помочь? — спросил чиновник министерства.

В глазах его читалось безразличие, потому что он тоже стал винтиком в конвейере, обслуживающим иностранных журналистов.

Вообще-то, такая должность еще и предполагает принадлежность к спецслужбам, ведающим контрразведкой, прикинул Громов. Приезжающих в страну журналистов легко проверить на начальной стадии. Для некоторых из них подготовка репортажей не основная задача. Интересно, знает ли он, что еще две недели назад Сергей и Илья были в Израиле?

— Нам бы с «Хезболлой» познакомиться, — заговорщицки понизив голос сказал Громов, совсем как покупатель, который решил раздобыть из-под прилавка дефицитный товар, и налаживает контакт с продавцом.

Незадолго до этого, он обзвонил и «Красный крест», и представительство организации «Врачи без границ», и убедился, что таким вот образом никакой информации не получит. Максимум в чем могли ему помочь — это сообщить где и когда пройдет раздача гуманитарной помощи, что само по себе было неплохо. Это может даже тянуло на сюжет, но только на один, а чем прикажите заниматься все оставшееся время? Ведь требовать-то будут по сюжету в день. Официальным лицам вообще звонить не стоило, конечно, они были бы очень рады сказать что-то умное в камеру, но вот только об этой войне они знали немногим больше, чем Сергей, а может и того меньше, если не читали сообщения в Интернете и невнимательно смотрели телевизор. «Хезболла» не информировала напрямую власти о том, что происходит на Юге страны, так что правительство оказывалось в дураках, узнавая обо всем со стороны.

— Официальные мероприятия снять хотите? — предложил чиновник.

— Можно, — согласился Громов. — Но лучше записать интервью с кем-нибудь из руководителей. Вы же знаете, как у нас к Ливану относятся? У нас эту войну — осуждают.

— Вы русские? — спросил чиновник.

Несколькими минутами ранее он смотрел в паспорта Сергея и Ильи. Там было все написано. Вопрос этот был сродни тому, который задавал японский таможенный чиновник в фильме «Вассаби» Жану Рено, когда тот прилетел в Токио, подумал Громов. Помнится, этот глупый вопрос стоил чиновнику порванной формы и разбитой физиономии. Он ведь сам мог на него ответить. Тот парень в иерусалимском пресс-центре тоже задавал этот вопрос. Они так похожи.

— Да, мы русские.

А что еще он мог сказать в ответ, кроме как подтвердить догадку чиновника?

— Пошли.

Чиновник встал со стула, вышел из-за стола, жестом показывая, чтобы русские следовали за ним, толкнул одну из дверей, которая ничем не отличалась от всех прочих. Правда на ней не было никакой таблички, из чего можно было сделать выводы, что это не туалет и не запасной выход.

— Здравствуй, Фарид, — чиновник вошел первым, поэтому Сергей не сразу увидел к кому он обращается. — Я тебе тут людей привел. Помоги им, если сможешь.

— Хорошо. — послышалось в ответ, но на этом слове чиновник уже пропустил вперед и Сергея, и Илью.

— Я вас оставлю, работа. — сказав чиновник и ушел, прикрыв дверь.

Вообще-то дверь надо на замок закрывать, подумал Громов, а то кто-нибудь из журналистов в поисках того же туалета, забредет сюда, начнет вопросы ненужные задавать…

Впрочем, почти ничто в комнате не выдавало, что здесь находится представительство «Хезболла». Портрет Насраллы мог висеть в кабинете любого чиновника, в зависимости от его политических убеждений, а одет Фарид был в джинсы и клетчатую рубашку. Еще он мог похвастать черной, короткой бородкой, а на вид ему было лет тридцать. У него на столе стоял плоский экран компьютера. На нем еще не появилась заставка Windows, и это означало, что Фарид не так давно пользовался клавиатурой. Возможно, он закрыл документы, которые просматривал, когда вошел чиновник. Разумно. Неизвестно, кто придет в гости.

Громов подумал, что уж визуальную проверку-то он и Илья прошли. Иначе им бы не стали доверять и говорить откровенно.

Они представились.

— Что вы хотите? — спросил Фарид.

— Нам нужна объективность. Мы работаем по эту сторону, другая наша группа — по ту. Зритель должен получать объективную картину происходящего.

— Так почти у всех.

— Да, но западные СМИ — ангажированы. Они придерживаются двойных стандартов. Они необъективны.

Фарид кивнул с пониманием. Очевидно, в его задачи входило еще и отсматривать сюжеты, которые журналисты посылают домой, проверяя — не содержатся ли в них секретные сведения и насколько они правдивы. Предшественники Сергея и Ильи оставили о себе хорошие впечатления, вот Фарид и продолжил с ними разговор, а не выгнал вон.

У Громова было опасение, что Фарид будет лакировать реальность, показывать все происходящее только в выгодном для своей организации свете и попытается держать русских под контролем, чтобы они не сказали лишнего и не увидели нечто, не предназначенное для чужих глаз.

— Давайте решим, как будем дальше работать, — начал Фарид.

Сергей кивнул.

— Я не советовал бы в зону боев вам ездить. Там опасно, не стоит вам так рисковать.

— У нас работа такая — иногда рисковать, — сказал Громов.

— Возможно, я вам организую такую поездку, когда будет поспокойнее.

— И когда это произойдет? — вопрос прозвучал с язвительными нотками.

Фарид их либо не заметил, либо сделал вид, что не заметил.

— Давайте вот как сделаем. Вы будите звонить мне каждое утро, как проснетесь. Я вам сообщаю — что где произошло и куда можно поехать, чтобы снять репортаж. Вы выбираете место, спокойно завтракаете, а можете мне звонить и после завтрака, потом едете на место.

— Мне надо утром наговаривать в телефон, что произошло, — сказал Сергей.

— Тогда я могу прочитать вам утром сводку последних событий.

— Хорошо.

— Что касается съемок дневных, то вам ведь эксклюзивы нужны?

— Не помешало бы, — сказал Сергей, но чувство у него было какое-то странное, словно его вербуют.

К счастью никаких документов подписывать от него не требовали.

— Когда приедете на место, то скажите, что «приехали от Фарида» или «нас прислал Фарид». Вам будет оказана всяческая помощь.

Как впоследствии выяснилось, этот нехитрый пароль и вправду иногда имел магическое действие и после того, как Сергей его произносил, для него зажигался «зеленый свет», а в сопровождение ему выделялся автоматчик, выполняющий еще и роль телохранителя.

Фарид написал на листочке бумажки свой телефон.

— Вот, звоните. Буду рад помочь, — сказал он, подвигая пальцами по столу бумажку к Сергею. — Начнем с завтрашнего дня?

— Да, — согласился Громов

Его подмывало проверить связь, то есть набрать номер, указанный на бумажке и посмотреть — соединится ли он с мобильным телефоном Фарида. Сделать это он хотел вовсе не оттого, что не доверял Фариду. Просто еще Кирилл предупреждал его, что связь здесь отвратительная, поскольку израильтяне ретранслирующие антенны разбомбили.

— У вас есть, где посмотреть ДВД? — спросил Фарид.

— Да, — сказал Сергей.

— Тогда, вот возьмите, — Фарид отодвинул в столе ящик, вытащил из него диск, в прозрачной коробке, на ней не было никаких картинок и названий, как и на самом диске, в общем, пиратская продукция, — здесь съемки боевых действий. Наши операторы снимали. Потом еще ролик записан. Его у нас по телевизору часто показывают, на канале «Аль Манар». Посмотрите, может, что захотите использовать в своих репортажах.

— Спасибо, — сказал Сергей, убирая диск в сумку.

Все-таки Громов чувствовал, что Фарид ему до конца не доверяет — пусть многие ливанцы учились в Советском Союзе, но именно с постсоветского пространства в Израиль приезжают лучшие солдаты. Цензуры Сергей не потерпел бы. Вероятно, Фарид сделает окончательные выводы, посмотрев несколько сюжетов Сергея. Он мог сам ему их принести, они все равно будут храниться на жестком диске в компьютере.

По дороге они решили сделать нетленный сюжет. Нетленность его заключалось вовсе не в том, что он был гениальным, как, к примеру, картины мастеров эпохи возрождения и его будут показывать в качестве учебного пособия. Обычно, подобные сюжеты лежат в заказнике — день, два, неделю, а то и месяц, пока наконец-то не приходит время, когда эфир забить абсолютно нечем, вот в таких случаях они и выручают. Главное, чтобы они не протухли, то есть, положим, уже наступила зима, выпал снег, а в сюжете картинка осенняя и никакого снега не видать.

Машина вырулила на набережную, остановилась. Илья вытащил камеру, установил ее на штатив и стал тупо снимать разнообразные виды города с гуляющим по набережной народом. Громов тем временем бездельничал, стоял рядышком, покуривая и разматывая микрофон.

— Я планов десять снял, — сообщил Илья, повернувшись к Сергею.

— Мало, — сказал тот.

— Сколько тебе надо?

— Не задавай мне глупых вопросов. Нам надо перекрыть твоими планами озвученный сюжет. Вот и прикидывай сам.

— Значит двадцать, — сказал Илья, подсчитав в уме.

— А если какой-нибудь план не подойдет?

— Я брак не снимаю, подойдут все, — сказал Илья.

— Ага. Кто бы сомневался в том, что ты гений? Но лучше двадцать пять.

— Хорошо, — кивнул Илья.

Он подхватил штатив, обнял его, как бесчувственного человека и перенес в другое место. Прохожие смотрели на него с любопытством, но сами в кадр не лезли и не мешали, только однажды подошел мужчина лет сорока и стал что-то выспрашивать, показывая то на себя, то на камеру, то на Илью. У мужчины правая рука была перевязана и висела на повязке, перекинутой через шею. Громов подумал, что Илье нужна помощь, для того чтобы избавиться от навязчивого прохожего.

— Чего туг? — спросил он у Ильи. — Все нормально?

— Ага, — сказал оператор. — Ты знаешь, — он показал на мужчину, — вот это оператор тоже. Спрашивал у меня какой формат камеры, как она снимает и все такое.

— Понятно. А я уж подумал, кто-то из спецслужб тебя домогается, снимать не разрешает.

— Камермен, — ткнул себе в грудь мужчина, подтверждая слова Ильи.

— Отлично! — сказал Громов по-английски.

Чем-то Сергей и Илья расположили к себе этого ливанского оператора, а может — ему хотелось поговорить, а говорить было не с кем, вот он и стал рассказывать, что снимал боевые действия, а его как раз в это время и ранили.

— На линию фронта никого не допускают, —усомнился в словах оператора Сергей.

— Не пускают. Но я из «Хезболлы», — сказал оператор. — Откуда, думаете, съемки боевых действий берутся? Мы их и снимаем. Потом по агентствам разным рассылаем, чтобы по всему миру знали, что у нас происходит. По местному телевидению показываем.

У Сергея в сумке как раз лежал такой ролик. Может, там и съемки этого оператора были.

Его можно в гостиницу пригласить, подумал Громов, показать — что на диске записано. Если он узнает свои кадры, то может рассказать — где их снимал, и тогда у картинки будет хоть какая-то привязка к местности.

— Я один езжу. И оператор, и водитель, в общем. Камера у меня поменьше, чем у вас. С такой тяжело одному. Самолет обстреляли, машина перевернулась, а меня ранили вот сюда, — он показал на предплечье, — еще в руку, ну и по телу немного осколками задело, — демонстрируя сказанное, мужчина приподнял свою майку. С левого бока по коже точно провели теркой для овощей, там было несколько глубоких ссадин. — Мне сказали, что я в рубашке родился, — продолжил оператор.

Громов так и не решился пригласить его в свой номер. Они поболтали еще минут пять, потом мужчина отправился гулять дальше. Илья, еще пару раз сменив точку, наконец сказал Сергею, что отснял необходимое для озвученного сюжета количество планов.

— Тогда интервью, — сказал Сергей.

Илья снял камеру со штатива, забросил ее на плечо. Так он становился мобильнее. Не будешь же прохожих подзывать к камере, некоторые ведь смущаются. А когда подберешься к ним неожиданно и огорошишь каким-нибудь вопросом, то тут-то им деваться некуда и они хотя бы попытаются ответить.

Сергей подключил микрофон к камере, потом они принялись опрашивать гуляющий по набережной народ, выясняя — как они относятся к войне, Израилю и «Хезболле». Сергей оказался провидцем. Отвечали примерно также, как он и думал, «Израиль агрессор, а «Хезболла» единственный защитник, надежда и спасение». На набережной царило единодушие.

Двое парней, которые гуляли с девушками, когда к ним подошли Сергей и Илья, закрыли лица руками и попросили их не снимать. Им было лет по восемнадцать-девятнадцать. Настроены они были дружелюбно и готовы на все интересующие вопросы ответить, но только без видеокамеры.

— А чего вы боитесь-то? — спросил их Сергей.

— Мы не боимся. Только нам через несколько дней на фронт ехать, в Тир, скорее всего. Мы добровольцы из «Хезболлы». Не хочется, чтобы нас в лица знали.

— Думаете, израильтяне наши сюжеты смотрят?

— Не исключено.

— У них тут, куда не плюнь, везде натыкаешься на кого-то из «Хезболлы», — поделился впечатлениями Илья, когда ребята ушли.

— Точно, — сказал Сергей, — прямо как Бивис или Батхед. Вот только плеваться не надо.

Сергей все больше убеждался, что «Хезболла» — это государство в государстве. У нее — своя армия, пусть и небольшая, но пока она очень успешно противостоит куда более многочисленной армии Израиля. Никто не сомневался в профессионализме израильтян, но пока с боевиками «Хезболлы» они совладать не могли. Те использовали методы партизанской войны. Это была действенная система против армии обороны Израиля, оснащенной самой современной техникой. Сплошной линии обороны с мощными укреплениями — не было. Боевики действовали небольшими группами, обычно человек по пять, куда входили снайпер, пулеметчик, гранатометчик и парочка автоматчиков, один из которых совмещал еще и функции связиста. Они сидели в засаде по несколько дней, тихо и незаметно, выжидая, пока наконец-то на них не наткнется добыча — хорошо бы вместе с одним танком. Из гранатометов они прожигали броню «Меркавы».

— Может мы их неслучайно встречаем? — предположил Илья.

— Думаешь, они следят за нами?

— Ага.

— Да кому мы нужны? Ты часом не заболел «теорий заговора»?

— В чужой стране всегда надо быть внимательным.

Громов вспомнил, что примерно так же инструктировали советских граждан перед поездкой за границу в партийных и комсомольских организациях. Времена он эти застал на самом излете. Прежде чем в капиталистическую страну поехать, надо было сперва посетить социалистическую. Иначе — никак нельзя. Сергей впервые поехал за границу еще будучи пионером — в считавшуюся дружественной Польшу, хотя там уже во всю шли массовые митинги протеста.

Илья был чуть помладше Сергея. И откуда у него только такие мысли — про бдительность?

Напоследок Громов сказал несколько предложений в камеру. Пусть даже слова были бестолковыми, ненужными, но все равно их надо, записывать, потому что таким образом показывалось, что корреспондент находится на месте событий, а не сидит в Москве в студии и пишет сюжет по картинкам, которые отснял кто-то другой.

Приехав в гостиницу, Сергей тут же запихнул диск в ноутбук. Конечно ролик был рекламным, может иногда и постановочным, но все ж несколько планов, там, где боевики «Хезболлы» сидят в окопах или отстреливаются — были очень хорошими. Подобные ролики и еще марширующие колонны членов «Хезболлы» постоянно показывали по телевизионному каналу «Аль Манар».

По дороге в гостиницу они перекусили в уличном кафе, в продуктовом магазине купили пиво «Almaza». Название, конечно, было совершенно незнакомым, так что покупать его было все равно, что кота в мешке.

У Ильи был универсальный нож, который превращался и в плоскогубцы, и в отвертку. Нож приходилось постоянно сдавать в багаж, потому что таможенники не разрешали проносить его на борт. После 11 сентября даже пилку для ногтей приравняли к холодному оружию. Илья говорил, что без этого ножа он как без рук, потому что в камере может в любой миг открутиться какой-нибудь винт и только этим универсальным ножиком он сможет его закрутить. На таможенников такие разговоры не действовали. Они говорили, что в аэропорту и в самолете все равно нельзя снимать, а в багаже ничего с ножом не случиться. «А если багаж потеряется?» — не унимался Илья. «Такого не бывает», — врали таможенники, прекрасно зная, что подобное в действительности происходит довольно часто. Спорить с ними было бессмысленно. Каждый раз Илья был вынужден сдавать нож в багаж. При этом на него клеили надпись «стекло». Там ведь были куда более ценные вещи, чем нож, а на борт с собой брали только камеру. В ноже, помимо множества других полезных приспособлений, имелись штопор и открывалка. В общем, он и вправду был незаменим. Илья ловко подцепил крышку, открыл бутылку пива, протянул ее Сергею, потом открыл свою. Переливать пиво в стаканы они не стали.

— С началом трудовых подвигов! — промолвил Илья.

— Мы, пока ничего не сделали, — сказал Сергей.

Они стукнули бутылки друг о друга. Пиво оказалось очень вкусным, с каким-то странным привкусом. Сергей долго подбирал сравнение в уме, наконец, понял, что больше всего это напоминает запах поджаренного на костре миндаля.

На душе было приятно оттого, что все устраивается, что они начинают входить в ритм, конвейер скоро заработает и Сергей начнет выпекать репортажи, как блины.

Лицо Ильи неожиданно стало напряженным, бутылку с пивом он поставил на стол,

— Прости, — сказал он Сергею, — я звуку телевизора выключу.

После того, как телевизор замолчал, Сергей тоже различил противный звук, с которым острый нос ракеты рассекает воздух.

— Я не ошибаюсь? Это то, о чем я подумал? — спросил Илья.

Он дернулся к окну, задел ногой край стола, бутылки с пивом покачнулись.

— Ракета, — подтвердил его догадку Громов.

Но черт возьми, думал он, куда смотрит служба ПВО? Почему нет сирены тревоги? Они считают, что никто все равно до убежища добежать не успеет?

И тут Сергей вспомнил, что израильтяне целенаправленно обстреливают только один район города, местный Зеленоград, который носит тут название Дахия. Вот там, наверное, сейчас сирена тревоги надрывается так, что уши хочется заткнуть.

Через несколько секунд они услышали три взрыва. Земля чуть затряслась, как от подземных толчков.

— Надо снимать? — спросил Илья.

— Наши предшественники наснимали таких взрывов целую кучу, весь архив ими забили. Завтра поедем, будем делать репортаж о том, как завалы разбирают.

Фарид, прочитав сводку за истекшие сутки, сообщил количество убитых, раненных, пострадавших, сколько было за минувшую ночь разрушено домов, упомянул Тир, где велись позиционные бои. Точно такую же информацию он диктовал и представителям агентств. Они передавали ее в свои главные офисы, в том числе и в Москву и через какое-то время, может часа через два, все, что сейчас надиктовал Фарид, могли прочитать и из Москвы, открыв на компьютере информационную ленту. Но эти два часа много значили. Ведь эфир у Громова был всего через час. Самую интересную информацию Фарид приберег на конец. Он сообщил, что договорился с одним из руководителей «Хезболлы» и тот готов ответить на вопросы Сергея.

То ли ему осточертело сидеть на работе, и он использовал любой случай, чтобы слинять с нее и как то разнообразить скучный день, то ли ему обязательно надо было присутствовать во время интервью, и в том случае, если Сергей начнет задавать щекотливые вопросы, быстренько его прекратить. В общем, он вызывался сопроводить журналистов в Дахию. Хорошо еще, что не попросил написать вопросы на листочке, как это порой делают некоторые пресс-секретари российских чиновников, чтобы их начальники могли подготовиться к ответам, а то ведь никому не хочется перед камерой показывать свою некомпетентность. Бывало, что народные избранники, расспросив Сергея, что тот хочет от них узнать, звонили своим консультантам или помощникам, выясняли правильные ответы и уже после этого с умным видом повторяли то, что им сообщили. Наверное, после того, как интервью заканчивалось, они тут же забывали все сказанное и переключались на более практичные вещи.

— Мы за тобой через минут сорок приедем, — сообщил Сергей. — Сейчас я надиктую в телефончик всякие слова, и приедем.

— Жду, — сказал Фарид.

В некоторых дворах стояли маленькие грузовики-автокраны с поднятыми стрелами, но возле них никакой работы не велось, в кабинах никто не сидел и никто не собирался расчищать завалы. Увидев любопытные взгляды Сергея, Фарид стал пояснять, что краны эти для того, чтобы израильскую разведку обмануть. Со спутника и с самолета разведчика такой автокран очень напоминает ракетную пусковую установку.

Улицы были завалены битым стеклом. Сергей шел очень осторожно, как по болоту, но то и дело чувствовал, как осколки впиваются в подошвы его кроссовок. Пока еще они не прорезали их насквозь.

Эх, хорошие были кроссовки, размышлял он, похоже, после этой записи придется их выбрасывать. Жалко-то как.

— Фак, ой, ай, — бормотал Илья, как будто его то и дело больно кусала мошкара. У него груз был тяжелее, чем у Сергея, в подошвы его обуви осколки впивались сильнее.

Больше всего здание, где располагалось представительство «Хезболлы» напоминало долгострой, который уже начал разрушаться от времени. Чтобы процесс этот проходил быстрее, в дом запустили несколько ракет. Одна из них взорвалась в районе пятого этажа, попав точнехонько в оконный проем. Теперь он походил на обгоревший вход в пещеру.

Сергей поморщился, когда вошел в здание. Здесь в воздухе было слишком много едкой пыли, осыпавшейся штукатурки. Она витала в воздухе, как техногенный снег, который порой выпадает в городах, разъедая слизистую оболочку носа. Сергей почувствовал, что чихнет сейчас, и ему пришлось зажать нос ладонью. На полу валялась осыпавшаяся штукатурка и несколько осколков. Очевидно, раньше они располагались иначе, лежали равномерно по коридорам и лестницам, но когда попадались под ноги, самой естественной реакцией было зафутболить осколок куда-нибудь поближе к стенке. Такой удар мог бы расцениваться как попадание в нижний или даже в верхний угол ворот. Вот именно в углах осколков и было больше всего. Убираться здесь никто не собирался, да и вообще прибирать в здании тоже, потому что в любой момент мог начаться новый обстрел, и израильские ракеты могли полностью уничтожить весь труд местных уборщиков. Значит, на них можно было немного сэкономить.

Фарид предупредил Сергея и Илью о возможности новых обстрелов. Если такое случится, то они должны быть готовы, взяв руки в ноги, бежать куда глаза глядят.

— Весело тут, — сказал Илья, устанавливая камеру в комнате, где предполагалось писать интервью.

Фраза эта чем-то напомнила Сергею кусок из старого советского фильма про войну. Там советского связиста, которого кажется играл Куравлев, приводят в бункер, где прятался Гитлер. В том бункере тоже было весело, вот только вокруг убежища Гитлера стягивали окружение советские войска, а этому дому вражеские солдаты не грозили.

Очень неуютно себя чувствуешь, когда знаешь, что в любую секунду дом может подвергнуться обстрелу. Громов невольно втягивал голову в плечи.

На подоконнике стоял в горшке кактус, чуть присыпанный белым, то ли искусственным снегом, то ли химикатам, а еще в него воткнулся маленький кусочек стекла, похожий на каплю воды. Когда в нем отражалось солнце, то казалось, что на кактусе на несколько секунд расцветает очень красивый цветок.

За окном виднелась обвалившаяся эстакада. Дай бог, чтобы она не рухнула, когда под ней и по ней проедут машины. Обставлена комната была не богато: письменный стол, несколько кресел, шкаф с какими-то книжками.

В стенах зияли выбоины от осколков. Сергей все больше и больше ощущал себя героем фильма «Освобождение». Там точно в такой комнате солдаты, перед наступлением на Рейхстаг, фотографировали на партбилет, растягивали позади человека белую простынь, чтобы скрыть разрушения, но комнату постоянно обстреливали, и спустя некоторое время простыня вся была в дырах от пуль и осколков.

Илье не надо было на всякие хитрости идти, чтобы снимок получился качественным, напротив, дырки в стене, на фоне которых он и намеревался запечатлеть представителя «Хезболлы» ему очень нравились. Особенно те, что были на плакате с фотографией Насраллы, который висел на стене позади стола — там, где обычно вывешивают портреты руководителей партии или государства. Но больше всего Громова поразила карта Ближнего Востока, висевшая на стене. По-арабски он ни слова прочитать не мог, и не знал, как подписаны страны на карте. Может так же как на одной из карт учений, которые он наблюдал в России, где были и Османия, Краина и прочие страны, в названии которых все же было легко угадать первоисточник. И все-таки одно несоответствие с действительностью сразу же бросалось в глаза, на каком языке не говори. На этой карте отсутствовал Израиль.

— Ты можешь за стол сесть? — попросил Илья Сергея, вырвав его из задумчивости. — Надо кадр выставить.

— Конечно, — сказал Громов.

Илья немного поколдовал над камерой, оторвался от видоискателя.

— Ну, в общем, я готов, — сказал он

Дальше надо было продолжить фразу словом, «запускайте».

Илья напомнил Сергею оператора, которого они встретили, возвращаясь из Израиля. Когда террористы захватили «Норд-ост», то захотели записать свои требования на камеру, пришлось их записывать как раз этому оператору. Он вошел в их логово, усадил террористов по стульям. Они все порывались начать свою речь, но он их останавливал, будто они были актерами, а он режиссером, вновь рассаживал их по стульям, так чтобы в кадр влепи все — на переднем плане мужчины с автоматами, а на заднем стоя — женщины с поясами шахидов. Им ведь все это могло надоесть. Они могли пустить в дело оружие, которое держали в руках.

— Так, теперь несколько слов, чтобы я звук проверил, — говорил оператор террористам, а они покорно выполняли все его просьбы. Оператор смотрел на уровень звука на шкале в камере и чего-то подправлял. — Настроил. Начинайте, — наконец командовал он.

Интересно, прикажи он им сложить оружие, выполнили бы они этот приказ?

— Ну и нервы у тебя, — сказали ему, после того, как он вернулся. Он ведь смог снять не только интервью, но так же зал и то, что там происходило, а потом эту пленку смотрели сотрудники спецслужб, подготавливая штурм здания, точно это было учебное пособие.

Жаль, что он ушел в другую компанию. Впрочем, Илья тоже был классным оператором.

Фарид еще в машине пояснил, кто будет интервью давать. Оказалось, что это высокопоставленный чиновник, который возглавляет весь район Дахия. То есть должность у него была сродни префекту. Вот только префект отвечает лишь за хозяйство, а на этого начальника возлагались еще и политические функции.

— Как его звать? — спросил Сергей у Фарида. — Нам ведь титры придется на его интервью давать.

— Саббах, — сказал Фарид.

— Как? — переспросил Сергей, а потом дал Фариду листок бумаги и ручку, попросив написать имя чиновника печатными буквами, чтобы не ошибиться.

Фарид так был этим увлечен, что упустил момент, когда в комнату вошел мужчина лет сорока пяти, с опрятной чуть седой бородкой, в очках. Одет он был тоже в джинсы и рубашку, похожие на те, что носил Фарид. Он поздоровался, сел за стол. Может чиновник и знал английский, наверняка знал, но все же предпочел отвечать на арабском. Так у него было немного времени, чтобы обдумать ответы. Фариду пришлось выступать в качестве переводчика.

— А что вместо Израиля? — спросил Сергей, указывая на карту на стене.

— Мы такого государства не знаем, — сказал Саббах.

Он поморщился, когда Сергей произнес слово «Израиль». Похоже он все же понимал большую часть того, о чем спрашивал Громов или знал как звучит Израиль на нескольких языках. Сергей, к примеру, мог где-то на пятнадцати языках сказать «спасибо».

— Этого государства просто не должно существовать, — продолжал чиновник, — через какое-то время это будет палестинская территория.

Нострадамус какой-то, решил Громов.

— Израиль — государство маленькое, но нет в мире ни одного государства, обладающего таким количеством союзников, — Сергею не нужны были лозунги. Он пытался выудить из Саббаха откровенные ответы, а не заученные фразы. — Вам надо будет его победить, победить в войне, но разве это возможно сделать, если у Израиля столько союзников? Он противостоит окружающим странам уже шестьдесят лет.

— Необязательно война приведет к нашей победе. Чем совершеннее становится техника, чем совершеннее и доступнее ядерное оружие, тем быстрее мы разрешим эту проблему.

О, да, вскоре ядерную бомбу сможет сделать у себя в комнате любой школьник, но если «спички детям не игрушка», то ядерная бомба — тем более, подумал Громов.

— Как? — не унимался Сергей, точно хотел выяснить технологию производства ядерной бомбы в домашних условиях.

— Выключите, пожалуйста, камеру, — попросил чиновник.

Сергей подумал, что на этом интервью закончилось, что своими вопросами он перегнул палку, настроил Саббаха против себя и тот уже не хочет отвечать на его вопросы.

— Выключи камеру, — приказал Громов, поворачиваясь к Илье.

Тот оторвал лицо от видоискателя, нажал на кнопку, останавливающую запись. На камере погас красный огонек.

— Все? — спросил Илья.

— Кажется да.

— Оперативно. Нас не расстреляют? — попробовал пошутить он, все равно их никто не понимал, и по-русски они могли говорить все что угодно.

— Думаю, что нет. Хватит дурачиться. Съемка серьезная.

— Была.

Они ошиблись. Как только камера выключилась, чиновник взял клетчатый платок, который лежал на столе и накрыл им микрофон. Ясер Арафат носил точно такой же платок, отчего его стали называть арафаткой. Такие платки любят привозить туристы из Египта. Был он и у Сергея и еще один очень похожий — пуштунский, который он купил в Пешаваре. Однажды он пришел в нем на встречу с Израильской делегацией, чисто случайно, не желая никого провоцировать, но все говорили, что поступил он не политкорректно.

— Это пуштунский платок, не арабский, — пояснял Громов, — израильтяне — отличат.

Но этот платок не заглушит микрофон, все равно он всосет слова и запишет их довольно четко, если тот будет работать.

— А теперь продолжим, — сказал чиновник. — Только на меня не ссылайтесь.

— Хорошо, — кивнул Сергей.

— Итак, техника развивается и есть множество способов довольно легко превратить определенную территорию в безжизненную пустыню. Ваш Чернобыль тому хорошее подтверждение…

Громов стал вспоминать, есть ли в Израиле атомные станции. Кажется — нет, они-то явно недолго бы просуществовали, первыми подверглись нападению смертников и боевиков.

— Пару ядерных стержней подбросить — вот и результат достигнут. И не надо никаких танков, никаких солдат. Все эти ребята убегут от радиации в Америку.

Или в Россию, мысленно добавил Сергей. А стержни они откуда возьмут? Это серьезная контрабанда, почище, чем плутоний…

— А через пятьдесят, шестьдесят лет мы обживем покинутую землю. Это ей на пользу пойдет.

Продезинфицируется.

— Но я вам ничего не говорил. В своих репортажах это не упоминайте. Теперь можете включать свою камеру.

Чиновник убрал платок с микрофона.

— Хорошо, — кивнул Сергей, как китайский болванчик, он уж и не надеялся, что ему позволят задать следующий вопрос, а префект зря волновался. Сергей не стал бы в своем сюжете говорить о радиационных стержнях. Вот если бы их снять на камеру, да еще рядышком счетчик Гейгера, показатели которого сходят с ума от полученной дозы радиации, вот тогда они приобрели бы смысл. Иначе рассказ его станет походить на какую-то фантастическую историю, на прогноз очередного пророка о том, когда наступит конец света. Ученые ведь все уже предсказали. Конец света будет через четыре миллиарда лет, но к тому времени человечество уже переселится на другие планеты или вымрет.

— Заряжай, — кивнул он Илье, впрочем, тому не надо было менять кассету. И на той, что была в камере, осталось много пленки.

— Зачем похитили Гилада Шалида? Разве вы не понимаете, что теперь выглядите в глазах мировой общественности бандитами? Весь или почти весь мир против вас.

Вопрос был некорректным, поскольку Шалида похитили представители «ХАМАС», палестинцы, но обе организации были тесно связаны, и наверняка обговаривали все свои действия.

— Отдайте Шалида. Просто так отдайте. Не требуйте взамен выпустить из тюрем своих людей, арестованных израильтянами.

Громов едва удержался, хотел сначала сказать «боевиков». Однако кому такое понравиться? Он вовремя поправился, заменив это слово — на более громоздкую конструкцию, а еще подумал, что похож сейчас на посредника, который ведет переговоры об освобождении похищенного израильского солдата. Результат этой миссии был прогнозируем, да и какой бы высокий пост не занимал человек, сидящий напротив Сергея, не в его компетенции было решать такие вопросы, советовать «ХАМАСУ» отпускать Шалида или не отпускать.

Может, и нет его уже в живых, а все слухи о том, где он содержится, распускаются лишь для того, чтобы выторговать более выгодные условия обмена? Одного на тысячу. Результат тоже очевиден. Еще Сталин сказал в свое время, что он «солдат на генералов не меняет», а премьер-министр Израиля, не согласится поменять одного на тысячу и будет прав. Террористам, которые людей похищают, не надо ни денег давать, ни их условия выполнять, а то они совсем могут распоясаться. Их надо уничтожать. «Мочить в сортире». Но «Хезболла» честно победила на выборах. Какие же они террористы? Сергей думал над этим, пока чиновник отвечал на его вопрос, все равно он ведь ни слова не понимал по-арабски.

— Давайте по-серьезному поговорим, — начал переводить сказанное чиновником Фарид. — У Ливана нет армии. Так получилось после гражданской войны.

В Интернете сообщалось, что армия Ливана насчитывает более 70 тысяч человек, думал Громов, то есть в десять раз больше, чем численность отрядов «Хезболлы». Однако она себя очень странно ведет, дистанцируется от происходящего и не принимает никакого участия в боевых действиях.

Он вспомнил БТР, который день изо дня стоял на одном и том же перекрестке Бейрута, не сдвигаясь ни на сантиметр. Вероятно, скоро у него прохудятся колеса и он осядет на катки, как машины, которые используются в Москве под торговые точки. Они давно уже парализованы, не могут проехать и сантиметра, а товар в них привозят на других машинах. На броне БТРа постоянно сидели два солдата, благо было жарко, броня нагревалась и от сидения на ней никаких простудных заболеваний не получишь.

— «Хезболла» же имеет свои отряды, — продолжал префект. — Они хорошо обучены. У нас есть старые претензии к Израилю. Они касаются фермы Шебаа, которая всегда была ливанской территорией, а потом перешла к Израилю. Мы не можем с этим согласиться, но даже не это важно, не это больше всего раздражает, а то, что «Моссад» в Ливане чувствует себя так, будто находится у себя дома.

«Моссад» вообще везде себя чувствует как дома, размышлял Громов. Тому, кто осуществил операцию по уничтожению террористов, убивших израильских спортсменов на Мюнхенской олимпиаде, вообще памятник надо ставить.

— Он творит все, что пожелает, — и тут Саббах стал пересказывать историю о том, как к берегам Ливана подплывает подводная лодка, высаживает спецназовцев, а они похищают из города высокопоставленного члена «Хезболлы».

Просто в «Моссаде» изучают опыт других спецслужб, мысленно возразил ему Громов.

— В конце концов, война стихийно возникла. Мы не ожидали от Израиля таких действий.

Они думали, что израильтяне и дальше будут терпеть похищения своих солдат? Вот к чему приводит политика попустительства, отметил Сергей.

— Но, правда на нашей стороне и время тоже на нашей стороне. Вы ведь понимаете, что наши маленькие ракеты не могут причинить большого вреда Израилю, мы это тоже понимаем, все это понимают. Мы скорее воздействуем на психику людей. Они трусы. Они боятся наших комариных укусов. Боятся. Они обстреливают нас куда как сильнее, а вот мы их не боимся. У наших людей просыпается злость и ненависть. Израильтяне уничтожают объекты нашей инфраструктуры. Эти разрушения очень болезненны. Весь мир должен увидеть, что они варвары. Они уничтожают наши дома, мирных жителей, исторические памятники, простоявшие тысячи лет.

Ох, не вы ли их на это спровоцировали? Какой бы точной не была ракета, она все равно может отклониться и попасть вместо военного объекта в мирный дом.

Громов с трудом удержался от того, чтобы не сказать это вслух.

— Самое главное сейчас происходит в Южном Ливане, куда я не советовал бы вам ехать, опасно там. Очень опасно. Там идут сильные бои. Мне не хотелось бы, чтобы с вами там что-то случилось, но конечно, запретить вам ничего не могу, только посоветовать. У израильтян хорошие танки, но мы уже уничтожили их тридцать пять штук. Им принадлежит день, а нам ночь, — он улыбнулся, — но я очень люблю ночь. Так вот, события развиваются там следующим образом. С восходом солнца в воздух поднимаются израильские вертолеты. Мы ничего не можем им противопоставить, кроме стрелкового оружия. Они прикрывают с воздуха танки, танки входят на нашу территорию. Сейчас очень тяжелые бои идут в Тире, в этом древнем городе. Но мы выстоим. За день израильтяне почти ничего не успевают захватить, а ночью мы все возвращаем на исходные позиции, — чиновник начал рассказывать как-то очень поэтично, — как только заходит Солнце, наши боевые группы появляются на территории, контролируемой армией обороны Израиля. Вот ведь название какое: «Армия обороны». От кого они обороняются на нашей территории? Наши группы начинают жечь танки. У израильтян очень хорошая техника. Они могут видеть в темноте. У них есть приборы инфракрасного видения, а вот у наших людей такой техники нет, но они знают там каждый куст и могут везде пройти с закрытыми газами. Они пристреливаются по целям днем, а ночью их уничтожают. Мы действуем малыми группами, по принципу вьетнамских партизан. Долго израильтяне не выдержат. Тир они не взяли и не возьмут. Они несут большие потери. Вы можете включить телевизор, найти наш канал. Он называется «Аль Манар». По нему идут сюжеты о том, что происходит в Тире и в Южном Ливане. У нас работают там съемочные группы. Носами в Тир не суйтесь, лучше перепишите кадры с телевизора.

Сергей не стал говорить о том, что Фарид уже дал ему диск с записью рекламных роликов и боев за Тир. Упоминание о полученных Громовым дисках могло сыграть на руку Фариду. Вряд ли он действовал по собственной инициативе. Скорее это входило в его обязанности, он должен был следить за пиаром движения, к которому принадлежал.

На этом интервью закончилось, и Саббах предложил попить кофе. Его видимо заранее приготовили, внесли, как только Сергей кивнул в знак согласия. Тем временем хозяин кабинета в котором они находились, посмотрел на дверь и что-то прокричал. За ней находился его помощник, ожидающий, когда Саббах освободится.

От кофе тянулся шлейф ароматного запаха. Громов пригубил чашку, сделал маленький глоток. Он знал, кофе — крепкий, и если выпить чашку залпом, сердце застучит, как «пламенный мотор», а потом начнет давать сбои.

— Мы утром проводим сводку потерь. Фарид все об этом знает, — начал чиновник светскую беседу. — Вот вы с ним и поддерживайте связь. Если действительно хотите объективно отображать все происходящее, то мы с вами будем работать. Ну а если вы настроены проамерикански, то сотрудничества у нас не получится. Мешать мы не будем, но и помогать — тоже. Хотя я вижу по вашим вопросам, что вы действительно желаете понять, что здесь происходит.

Какой на хрен проамериканский настрой? Да после того, как эти пендосы обстреляли в Багдаде дипломатическую колонну, в которой я ехал, каждый раз злорадно радуюсь, когда по телику показывают, как где-нибудь сжигают американский флаг, подумал Громов. Я от счастья прыгать буду, когда долларами начнут стенки обклеивать или задницы подтирать, хотя для этой деликатной миссии они не подойдут, бумага жесткая.

Конечно, вслух он это произносить не собирался, решил ограничиться вполне дипломатичными фразами.

— Мы как раз настроены антиамерикански, — сказал Громов, делая глоток побольше. — Хоть формально мы с ними и союзники в борьбе с глобальным терроризмом, но у нас больше разногласий, чем сходных позиций.

«В общем, они наши заклятые друзья, совсем как британцы в первую и вторую мировую», — мысленно добавил он. Так далеко вдаваться в истории не стоило.

— Мне, простите, уже ехать надо, — стал извиняться Саббах. — Будем расходиться, а то мы представляем из себя слишком соблазнительную мишень для израильских ракет. Я ведь говорил вам, что у них хорошо разведка работает? Узнают о наших перемещениях мгновенно, так что подолгу на одном месте оставаться нельзя. Бегаем от них, как кролики от лисы, будто и не на своей земле живем.

— Можно мы снимем, как вы в машину садитесь?

— Да, только не показывайте номер.

Охрана стояла только при входе в здание, а возле подъезда — два «Мерседеса», чуть поновее тех, на которых обычно передвигались местные жители попроще. Этим машинам было лет по пятнадцать. Чиновник сел в первый «Мерседес». Тот сорвался с места, поднимая облачка пыли. Следом за ним двинулся другой «Мерседес», но на первой же развилке они разошлись в разные стороны.

— Конспираторы… — тихо сказал Илья.

— Фарид, ты не против, если мы немного в этом районе поснимаем? — спросил Сергей.

— Как я могу быть против? — ответил Фарид.

Высотки, этажей в десять, после обстрелов складывались в груды обломков, высотой всего лишь в два этажа. Там, где бомбы взрывались рядом с домами, из окон выбивало все стекла, через некоторые кварталы пройти было просто невозможно. Сергей не рискнул бы лезть через многометровые баррикады, перегораживающие улицу, потому что камень под его ногами мог обвалиться, осыпаться. Запросто можно было оказаться под многометровым слоем обломков, точно как те бедолаги, которых обстрел застал внутри теперь уже разрушенного здания. Спасатели в ярко-оранжевых куртках и красных касках спускали с поводков собак, посылая их искать людей в завалах, собаки нюхали воздух, тыкались носами в камни.

— Там есть люди, — сказал Фарид, словно понимая лай собак. — Еще живые люди. Но глубоко. Тяжело их достать будет.

На губах налипла противная бетонная пыль. Она въедалась в кожу, высушивала ее, скрипела на зубах, забивала рот и горло, дышать и глотать с каждой минутой становилось все труднее. В воздухе ощущался запах взрывчатки, а сладковатый запах смерти появится чуть позже, когда трупы людей, что лежат под обломками, начнут разлагаться.

Взрывами из окон выбивало стекла, а из квартир — двери и теперь их обитатели возвращались, заходили внутрь, выносили какие-то пожитки, грузили их в небольшие тележки, как мешочники, что ходят по улицам городов и скупают старье. Илья провожал их объективом камеры, пока они не скрывались за углом ближайшего здания. Кто-то подходил к Громову, жаловался на то, что вот теперь от мародеров квартиры совсем не защищены, но журналист знал, что это не совсем так, потому что по району ходили патрули и к развалинам подпускали только тех, кто прежде действительно там жил. С мародерами они, наверное, поступали по законам военного времени. Илье они разрешили забраться внутрь одного из зданий. Он поднялся на верхние этажи и снимал панораму улиц оттуда.

Громов старался заговорить с людьми, и никто от этого не отказывался. Отвечали охотно. Можно было даже ничего не спрашивать, а лишь подсунуть поближе к губам микрофон, или просто навести на человека камеру.

Мужчина показывал фотографии, на которых были запечатлены мальчик и девочка лет по десять-одиннадцать.

— Это дети моей сестры. Они в этом доме жили! — кричал мужчина, показывая на развалины. — Я не знаю, что с ними. Что этот маленький мальчик — «Хезболла»? Девочка — «Хезболла»? Израильтяне своими бомбежками добьются лишь того, что все ливанцы вступят в «Хезболлу»!

Они сняли разрушенное представительство «Мерседеса». Удивительно, но какой смысл открывать представительство фирмы, если здесь в ходу старые «Мерседесы»? Или этот офис как раз продавал антиквариат, а сотрудники искали машины по всему свету и привозили сюда? Теперь и не увидишь — какие модели были выставлены в салоне. Здание было легким, из стекла и металлических конструкций, с огромными витринами, от которых теперь почти ничего не осталось, а над грудами битого стекла и закрученного металла, возвышался погнутый знак «Мерседеса», чем-то похожий на могильный крест. Но под ним никого не было. Труп ночного охранника, погибшего во время обстрела, уже достали из-под завала.

— Хватит, — сказал наконец Громов.

Здесь можно было снимать бесконечно, до вечера, до ночи, а утром, после очередного обстрела пейзаж опять изменится.

Они сложили аппаратуру в багажник своей машины, довезли Фарида до конторы, потом поехали в гостиницу.

— Вот дядька разговорился, вот его понесло, — удивлялся на обратной дороге Илья, вспоминая интервью. — На кассете еще места много, но аккумулятор уже мигать стал, разрядился. Вот, думаю, сдохнет раньше времени, придется вас прерывать, менять его. А еще у меня ноги затекли стоять. Вы там сидели вдвоем, а я все время стоял за камерой, — подвел итог он, с таким выражением на лице, с каким в школе, наверное, читал стихи Маяковского «ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй».

— Бедняга, — посочувствовал ему Сергей. — Планида у тебя такая. Проголодался?

— Не очень.

— Тогда делаем сюжет, перегоняем, а потом идем есть.

— Как скажешь, начальник.

Похоже, в гостинице, вечерами кухня не работала. Видимо не удалось найти повара, который захотел бы трудиться над плитой круглые сутки. Удивительно, учитывая уровень безработицы. Или повара предпочитали работать в уличных закусочных, срезая с вертелов мясо и набивая ими питы? Там спрос был поменьше, но была ли больше зарплата? Еду вечерами в гостиницу приносили из другого ресторана. Официант, получив заказ, шел на кухню, звонил куда-то по телефону, а потом через черный ход пробирался на улицу. Пока он шел в другой ресторан, там успевали подготовить заказ. Может, это была как раз уличная забегаловка. Вот только пока заказ переходил из рук в руки, пока официант проделывал путь в обратную сторону, через кухню и зал, стоимость его значительно возрастала, словно включался счетчик, как в такси, прибавляющий приличную сумму к той, что ему объявляли в закусочной, да еще накручивающий чаевые.

Переплачивать за доставку Громову не хотелось. С таким же успехом он мог выяснить телефон, по которому звонил официант, и заказать еду прямо в номер. Правда, он еще не стал похож на толстого поглотителя гамбургеров, не способного подняться с кровати из-за слишком большого веса без помощи крана.

Впрочем, Макдоналдс на набережной тоже был. Сергей и Илья даже зашли в него, соблазнившись каким-то эксклюзивным блюдом. На рекламе, что висела на витрине ресторана, сообщалось, что подобный бутерброд готовят только здесь и больше нигде в мире. На поверку оказалось, что вместо котлеты из говядины в него положили котлету из рыбы. В качестве затравки гамбургер пошел хорошо, и еще лучше, что он не перебил аппетит, но теперь надо было подумать и о более достойной пище.

«Ле Пешоре» — прочитал Сергей неоновую вывеску над одним из заведений.

Под надписью был нарисован рыбак в фуражке, тельняшке, пиджаке, брюках и сапогах, очень похожий на моряка из мультфильма про Симпсона. Рыбак сидел на берегу моря, закинув в воду удочку. Судя по надписи, заведение было французским. В этом было что-то мистическое, ведь Громов в Париже забрел в ливанский ресторан и вот теперь в Ливане он стоял на пороге французского.

— Пошли? — спросил Сергей у Ильи.

Тот окинул взором набережную, где призывно светились вывески еще множества заведений. Они пустовали оттого, что были рассчитаны на толпы голодных туристов, а те не приехали. Заходили перекусить только местные жители, но им хватало и чашки кофе, чтобы немного поболтать.

— Ничего получше нет, что ли? — спросил Илья.

— Ну, ты лаешь. Тебе уже французский ресторан не мил?

— А зачем в Ливане идти во французский ресторан? — с подозрением спросил Илья.

— Потом объясню. Пошли.

— Надеюсь, цены здесь не такие, как в Париже?

— Багеты с сыром на улице в Париже стоят где-то три евро всего.

— Ты меня собрался здесь багетами кормить?

— Нет, конечно. Здесь мы будем есть рыбу.

Они уселись за столик так, чтобы было видно море. Волны плескались почти возле стен ресторана, а когда музыка затихала, когда была пауза между песнями, становилось слышно, как вода лижет берег. Поездки по всяким экзотическим местам хороши тем, что в местных заведениях можно отведать такие вкусности, за которые в Москве выкладывают целое состояние, а здесь их экзотикой никто не считал, и стоили они примерно так же, как порция пельменей где-нибудь в Екатеринбурге. На подступах к столице Урала Сергей ел пельмени, набитые фаршем из мяса медведя и лося. Хоть они и были фирменным блюдом кафешки, построенной на обочине дороги, но втридорога за них не брали.

Они уплетали королевские креветки в лимонном соусе, приготовленные на гриле, заедали все это салатами, в которых одной из составляющих были тоже креветки и запивали полюбившемся пивом. Может, в него тоже добавляли креветки?

К шуму волн примешался еще один звук. Сергей и Илья уже начали узнавать его. Правда, определить по нему тип летящей ракеты опыта у них еще не хватало. Воздух спрессовался, стал давить на барабанные перепонки, как будто они опустились на несколько сотен метров ниже уровня моря.

Илья не донес кусок креветки до рта. Его глаза настороженно забегали — с лица Сергея на стекло ресторана, за которым плескалось море. Ракета летела откуда-то оттуда. То ли ее запустили с израильского корабля, блокирующего Бейрут, то ли с земли, но отправили не по прямой. С пальцев капал сок, мимо тарелки — прямо на белую скатерть.

Вот куда им бежать и куда прятаться, если ракета попадет в набережную? Но там не было разрушений, значит попасть в набережную ракета могла лишь сбившись с курса. Будь, что будет. Эти мысли с поразительной скоростью отражались на лице Ильи. Потом он, наконец, успокоился и донес кусок креветки до рта.

Казалось, что ракета пролетела прямо над их головами. Тянись за ней огненный хвост, как за кометой, они непременно должны были бы ее увидеть. Спустя несколько секунд — громыхнуло на окраине города.

— Дахия… — пробормотал Громов.

Израильская разведка чуть опоздала. Только сейчас ракета ударила по дому, где днем префект района давал интервью Сергею, но сейчас там никого уже не было.

— Я надеюсь, мы снимать этот взрыв не поедем? — спросил Илья, пережевывая креветку.

— Молчи, а то подавишься. Нет. Не поедем. Ешь, а я, пожалуй, закажу еще.

— И пива! — подхватил Илья.

— И пива, — согласился Сергей.

— У меня есть идея превосходного сюжета, — сказал Фарид на следующее утро, прочитав Сергею сводку новостей.

— М-да? — с подозрением спросил Громов, — и что же это?

— Беженцы, — выдохнул Фарид.

— Беженцы, — повторил Сергей, чуть скривившись.

Ну конечно, тема беспроигрышная. Он мысленно прокрутил сюжет о женщинах и детях, плачущих, причитающих, кричащих о том, что им негде жить, потому что дома их разрушены ракетами. Правительство помогает им, как может. Вероятно, Фариду тему эту спустили сверху, и он теперь старался сделать так, чтобы она получила как можно более широкую огласку. С идеологической точки зрения ее можно было назвать совершенно правильной. Громов и вправду был немного обязан Фариду за интервью с префектом, понимал, что следует и дальше с ним поддерживать хорошие отношения, как с очень важным источником информации. Если отказаться от предложенной темы, Фарид с чистой совестью может потом отказать организовывать дальнейшие интервью с руководством «Хезболлы» и сводки новостей тоже читать перестанет. Притом, тема с беженцами действительно была беспроигрышной.

— Где они? — спросил Громов.

— В парке, — ответил Фарид.

— Что прямо в парке?

— Да. Можете приехать? У вас нет планов на сегодня, относительно сюжетов на другие темы?

— Мы туда приедем, — решил Сергей. — Кодовую фразу говорить надо?

— Не надо.

Вот бы еще на первом плане была табличка с надписью «по газонам не ходить» или «траву не топтать», подумал Сергей, увидев несколько сотен людей. Более всего это скопище напоминало цыганский табор, устроившийся на отдых. Не было только лошадей и кибиток, на которых они приехали. Наверное, их повели на водопой, то есть к ближайшей разрушенной трубе, из которой фонтаном текла вода. Остались только машины — старенькие фургончики или грузовички, немного помятые и облезлые.

Кто-то успел установить палатки, были они все ярких цветов, туристические, хорошо заметные с воздуха на тот случай если путешественники затеряются, и их придется искать. Вероятно, приехав в город, беженцы совершили набег на местный магазин, торгующий туристическими принадлежностями, или сделали это по дороге. Только никто не мог предполагать, что палатки сделаются таким популярным товаром. На всех их не хватило. Неудачникам пришлось растягивать брезентовые тенты, подвешивать их к стволам деревьев и веткам, делая навесы. Вот только стенки у таких навесов все равно получались с дырами. Мужчин среди беженцев было мало. Может они отправились помогать «Хезболла», с оружием в руках?

Табор был шумным. Дети, как обычно, галдели, играли, бегали друг за другом, вытаптывая траву. Женщины сидели возле примусов, разогревали на них чайники или готовили каши, в общем, обживались.

Пока еще условия эти не казались очень антисанитарными. В Москве под палатки общепита часто прячутся крысы, бегают чуть ли не под ногами у прохожих, которые остановились перекусить. Здесь же крысы пока еще не завелись, но скоро должны были появиться. Мусорные баки и урны переполнились. Мусор складывали в коробки. Наверное, в них же справляли нужду, потом относили это за границы лагеря. В таких условиях лагерь долго не просуществует. Международные гуманитарные организации доставляли сюда воду. Из пустых пятилитровых бутылок, которые стояли возле палаток, уже можно было складывать гору.

Сергей не любил подобные съемки. У людей горе, родных может кто потерял, не знает что с ними, а он вынужден расспрашивать их о том, что стряслось, откуда они приехали и как дальше жить собираются. Настраиваясь на эти вопросы, он ходил рядом с палатками и тентами. Люди на него косились. Больше, конечно, на камеру, но если люди в объектив смотрят — это как постановочная фотография получается. Лучше чтобы они не отвлекались от своих дел и не замечали, что их снимает камера.

По телефону Фарид объяснил, что это беженцы из южных районов. Им предлагали поселиться в домах, но они отказываются.

— Почему так? — спросил Сергей.

— Замкнутого пространства боятся, — объяснил Фарид. — Среди них есть и жители Бейрута, те, кто квартир лишился, но стали в последнее время приходить и такие, у кого квартиры целы. Говорят, что боятся в домах оставаться на ночь.

Люди и в самом деле боялись, что бомба может в любой дом попасть, а на открытом пространстве — в парке они окажутся в безопасности. Вот только как раз это и было неправильно. В парке их стены дома от осколков не защищают и, сбейся ракета с курса, сломайся что-нибудь в ее электронных мозгах, попади она сюда, от людей этих останется только мокрое место.

Здесь властвовал матриархат. Одна из мамаш, когда Сергей к ней обратился, начала причитать, что всем семейством они вылезли из-под бомбежки, другая говорила, что она и ее дети боятся в домах ночевать. Она сидела на одеяле, расстеленном на траве, а в руках держала чашку с чаем.

— Когда война закончится? — спросила она у Сергея.

Тому оставалось лишь развести руками. Слушая женщин, он уже обдумывал слова, которыми будет сопровождать интервью, что-то вроде «эти люди заболели клаустрофобией».

Префекта они ослушались и в Тир все-таки поехать собрались. Нельзя сказать, что их не пугали его рассказы, но именно из-за них они и решились отправиться в этот древний город.

— Быть в Ливане и не побывать в Тире? — возмущался Илья, настраивая себя на дорогу и собирая сумку с аппаратурой, — это все равно, что быть в Израиле и не побывать в Иерусалиме.

— Помнится в Иерусалим ты хотел попасть, чтобы себе наколку сделать.

— Но я все равно стремился в Иерусалим!

Это легко сказать: «Поехали в Тир». Как оказалось одного желания мало. Экспедиция на юг Ливана в самом начале столкнулась с труднопреодолимыми проблемами. Во-первых, в Тир категорически отказался ехать нанятый водитель. Прежде он признаков неповиновения не показывал. Казалось, в огонь и в воду пойдет, главное, чтобы ему исправно каждый день платили за работу. За езду по городу он брал пятьдесят долларов в день, но в Тир не соглашался ехать ни за двести, ни за триста. Больше Громов предложить не мог. Это представители западных компаний готовы сорить деньгами, практически не торгуясь. Они способны выложить любую сумму и начинают торг со ста долларов, как будто у них в сумках нет бумажек достоинством поменьше. Они с самого начала взвинтили цену на поездку на юг страны до тысячи долларов. Таксисты от таких предложений впали в легкую эйфорию. Правда в последние дни цены немного пошли вниз. Но все равно после того, как такой дождь из хрустящих бумажек проливается на головы местных таксистов, переговоры с ними становится вести трудно.

Сергей, когда разговаривал с водителем, чувствовал, что тот готов пасть на колени, готов поехать куда угодно, но только не на юг Ливана. В качестве аргументов уже пошли в ход и его семья, дети. Кто их будет кормить, если с ним что-то случится?

«Мать твою, а у меня, что ли никого нет?» — хотелось крикнуть Громову.

Когда он начал искать другую машину, на него смотрели как на сумасшедшего, решившего покончить жизнь самоубийством. Возле виска пальцами не крутили, но в глазах владельцев машин, просто читалось, что его считают безумцем. К несчастью своему, журналисты выбрались из гостиницы со всеми необходимыми в поездке вещами. Они представляли из себя очень соблазнительную добычу для частных извозчиков, но как только те узнавали, куда надо ехать, огонь в их глазах тускнел. Деньги не стоили такого риска. Сергей понял, что может до бесконечности поднимать цену и все равно вероятность, что он отыщет добровольца, крайне мала. Предложения просто не было. Он стал склоняться к мысли, что проще купить у кого-нибудь поддержанный, на ладан дышащий автомобиль и поехать на нем самим. Права у него были. Карта — тоже. Осталось выяснить, где торгуют поддержанными автомобилями.

— Я довезу вас до Тира и привезу обратно, если будем живы, — наконец услышал он слова, прозвучавшие, словно гром с ясного неба. — За это возьму двести пятьдесят долларов. Идет?

Перед Сергеем стоял парень лет двадцати пяти, с обветренной, сухой кожей. Словно он ездил на кабриолете или передвигался по стране на открытой всем ветрам повозке. Не хочет ли он везти Сергея и Илью в Тир именно так? Это же сколько времени уйдет? А, сколько бы не ушло… Нет другого выхода!

— Да, — сказал Громов.

— Грузитесь тогда, — парень кивнул на белый «Мерседес», что был припаркован на обочине дороги. Корпус покрывал слой пыли или песка. Вероятно, не так давно машина уже совершала дальний пробег по местным дорогам. Не участвовала ли она в ралли «Париж-Дакар»? «Касабланка-Бейрут»? Машине было лет тридцать, причем у этой модели фары оказались вытянуты не горизонтально, а вертикально. В тех странах, где дожди редкость, где о снеге только слышали, но никогда его не видели, такие машины, да еще на дизельном двигателе будут ходить многие десятилетия. Никто просто не понял — какова продолжительность жизни такой машины в местном климате. Может полвека, а может и век.

— Вы были в Тире? — спросил парень.

У него не хватало кондиционера в машине, поэтому пришлось открыть все окна, иначе в ней стало бы горячо, как в кастрюле с водой, поставленной на огонь. Сергей то и дело вытягивал правую руку и выставлял ее в окно.

— Не-а, — сказал он.

— Красивый город, старый, правильно, что на экскурсию едете.

Вот приколист, подумал Сергей, «на экскурсию», это он хватил.

Владелец машины порылся в бардачке, вытянул оттуда диск, показал его Сергею. На картонке под пластиковой крышкой было чуть пухлое лицо миловидной девушки, глаза ее и брови были подведены черным, а лицо отретушировано так, что к нему очень подходило выражение «луноликая». Надписи на арабском Громов не понимал. Ни Дана Интернешнл и не Офра Хаза —единственное, что мог Сергей определить, но все-таки кивнул водителю. Тот утопил диск в магнитофоне, заиграла восточная попса, та, под которую, наверное, очень легко учиться танцевать танец-живота. Что касается музыки, то Израиль одерживал убедительную победу, а вот о военных действиях такого сказать было нельзя.

Дорога шла вдоль моря, старая добрая дорога, которую проложили римляне много веков назад. До берега было метров триста, четыреста. Вода манила. Хотелось свернуть с дороги, остановиться возле воды, пусть даже не искупаться, а хотя бы зайти в нее по колено. От берега накатывалась волна влажного, теплого воздуха, от него мгновенно пропадают такие хвори, как насморк. Вот только майка Сергея быстро промокла. Он чувствовал, что пот стекает вдоль позвоночника, прямо в джинсы, а майка скоро намертво приклеиться к обивке кресла и отдирать ее будет немногим проще, чем бинты, приклеившиеся к ране.

Во многих местах дорога была разрушена, в полотне зияли воронки, наспех делались объездные пути, насыпался гравий, по нему проходились катками, чтобы хоть как-то его уплотнить, а порой сыпали песок, камни — все, что под руку попадалось, совсем как строители Великой Китайской стены. Те, кстати, часто замуровывали в кладке провинившихся рабочих. Вряд ли, так же поступали и местные строители. Ну, если только в руки им не попался один из израильских летчиков, бомбивших дорогу.

Чем ближе они подъезжали к Тиру, тем больше на дороге встречалось грузовых автомобилей, точно они стекались как маленькие ручьи, постепенно превращаясь в речушку, а затем и в полноводную реку. В основном это были армейские машины «Рено», судя по округлым формам, выпущенные в 50-60-х годах и выкрашенные в бледные защитные цвета, но иногда встречались и «Студебеккеры», оставшиеся здесь еще, наверное, со времен Второй мировой войны с лысыми, чуть ли не до дыр протертыми покрышками. Кузова грузовиков были до брезентовых тентов забиты каким-то коробками и ящиками. Вряд ли это были боеприпасы, скорее продовольствие, медикаменты, огромные пластиковые канистры с питьевой водой.

Громов стал ощущать песок на зубах. Он мог забить ему глаза, если бы Сергей не надел солнцезащитные очки.

Над Тиром кружились вертолеты, то ли как пчелы, зависшие над цветком, то ли как стервятники, которые ждут, когда жертва перестанет подавать признаки жизни. Их пилоты зорко выслеживали с небес любое движение на земле и когда видели что-то подозрительное, оживали крупнокалиберные пулеметы, подвешенные по бокам вертолетов. Они били по домам и улицам, как хлыстами, долгими очередями. Удары эти отчего-то напомнили Громову, как выбивают пыль из ковров. Над улицами и вправду поднимались клубы пыли, тянулись к небесам, будто пули разбили несколько кувшинов, в которых прятались джины, и те, очутившись на свободе, принимались за поиски хозяев. Из пулеметов сыпались пустые гильзы. Они точно сеяли их по улицам, широкими и щедрыми жестами. Вдруг один из вертолетов качнулся и резко ушел в сторону. Сергей, наблюдавший за этой воздушной каруселью, так и не смог понять что произошло. Скорее всего, летающую машину кто-то обстрелял с земли.

Израиль раз за разом предпринимал попытки взять этот город. Он был у него как кость в горле. Ведь именно отсюда снабжались всем необходимым небольшие отряды «Хезболлы» и их грузовики с ракетными установками, с которых обстреливалась израильская территория.

Они остановились на окраине города и пока не спешили в него въезжать. Водитель открыл дверь, вышел из машины, положил на дверь руки, а затем и голову. Находясь вне пределов города, они оставались сторонними наблюдателями, но как только пересекут его границу, то попадут в другую реальность. Это походило на компьютерную игру.

Громов вытащил пачку сигарет, закурил, но в горле и так было сухо, неприятно.

Над домами поднималось несколько дымных столбов. Ветер пытался их чуть закрутить, наподобие урагана, как будто хотел превратить их в метлу и немного почистить улицы города. Они наверняка были завалены камнями и мусором, словно кто-то хотел построить баррикады, но остановился лишь на стадии сбора строительного материала.

Если бы дочку местного царя Агенора звали как-то иначе, подумал Громов, то какое имя теперь могла носить Европа? Какая, к чертям собачьим, Триумфальная арка, построенная еще Александром Македонским, какой Колизей, где умирали во славу императора, и развалины храма Крестоносцев? Здесь все улицы скоро станут развалинами, и любая точка города еще больше опасна, чем Колизей. А ведь в конце семидесятых ЮНЕСКО взяло город под охрану и отнесло его к числу мировых сокровищ. Вот бы чиновникам этой организации сюда приехать, да встать живым щитом, но они так и будут просиживать штаны в уютных кабинетах, и тратить, выделяемые им средства на любовниц и прочие развлечения.

В городе прогремело несколько взрывов. Выбивать пыль из старых строений принялась артиллерия. Илья залез в багажник, разложил штатив, водрузил на него камеру.

Здесь было гораздо хуже, чем в Тверии. Соваться в город все равно, что соваться в растревоженный муравейник, а может — в пчелиный улей. Но не будешь ведь вечно стоять на окраине. Не за этим они приехали сюда. Знали, что здесь происходит, не надеялись на тишину и покой.

Надо решиться, надо досчитать до десяти, сесть в машину и двинуться вперед, а дальше все будет гораздо проще, дальше их закрутит водоворот, и останется лишь прилагать все усилия, чтобы из него выбраться.

Главное начать, подумал Громов.

Машина ехала медленно, очень медленно, немногим быстрее, чем мог бы иди человек. Сергей внимательно оглядывался по сторонам, но прекрасно понимал, что если в них кто-то стрельнет, ничего они не смогут сделать. Пуля прошьет борта машины, как картон, навылет, и успокоится, лишь ударившись в стену дома на противоположной стороне улицы. Здесь не было таких строгих правил для журналистов, как в Израиле и никто не требовал от них ходить в бронежилетах.

Вот Громов уловил движение за разбитыми окнами одного из домов. Там метнулась какая-то тень, спряталась, прежде чем он успел что-то толком рассмотреть.

В одном из дворов на веревках было развешено постельное белье. Оно было чуть мокрым. Значит, повесили его совсем недавно, значит кто-то в городе еще жил. В этом дворе они оставили машину, среди других брошенных, посчитав, что вряд ли кто-то на нее покусится и дальше пошли пешком.

Навстречу им плелись несколько солдат. Форма их покрылась пылью, выгорела, так что трудно было определить — какой цвет она имела первоначально. На головах у них были огромные каски, смахивающие на котелки, в которых готовят кашу на целое отделение. Примерно такие были на вооружении советских войск шестьдесят лет назад, но эта модель была французской. На касках у тех солдат, что показывали в рекламных роликах, были зеленые повязки с каким-то надписями на арабском. Наверное, нечто схожее с тем, что носили японские камикадзе. На касках этих солдат повязок не было. Вероятно, они наткнулись на склад, где со времен второй мировой хранилось обмундирование французской армии, и решили этим добром воспользоваться, совсем как чекисты, которые разграбили склады императорских военно-воздушных сил, захватили там кожаные куртки, которые предназначались пилотам аэропланов и сделали это своей униформой. Когда-то Ливан был Французской колонией. Вместе с Сирией он составлял единое государство, но, уходя отсюда, французы разделили страну, наподобие того, как это сделали англичане с Индией и Пакистаном, или с Ираком и Кувейтом, тем самым, создавая очаги напряженности на десятилетия, а может и на столетия. После англичан всегда остается запашок. Лучше их близко не подпускать, если не хочешь впоследствии столкнуться с трудноразрешимой проблемой.

Солдаты тащили автоматические винтовки М-16 и автоматы АК-47, но еще с деревянными прикладами, а не с пластмассовыми, как их стали делать в последнее время, чтобы, в случае чего, облить какой-нибудь горючей жидкостью и уничтожить. Автоматы они несли, как непосильную ношу, как самоубийцы, которые тащат, привязанные к их шеям, тяжелые камни, чтобы потом броситься в речку. Там камни станут чуть полегче, но они все равно увлекут их на дно. Ноги у солдат заплетались. Отряд этот походил на остатки разбитой части, которая идет неведомо куда, потому что связь с основными силами давно потеряна и неизвестно — где свои, а где чужие. Очень колоритную картинку они из себя представляли. Илья не мог упустить такой план.

— Вы что с ума сошли? — встрепенулись солдаты, увидев камеру, — сейчас стрелять будут, уходите отсюда, уезжайте.

Они смешно замахали руками. Когда они подошли поближе, Сергей увидел, что это совсем мальчишки. Было им лет по восемнадцать, как и тем добровольцам, которых они несколько дней назад встретили на набережной Бейрута. Наверняка, они тоже где-то поблизости были.

— Нам немного поработать тут надо, — сказал им Громов.

— Вы русские что ли? — спросил солдат, который, похоже, этим отрядом командовал. У него было очень усталое лицо.

— Ага, — сказал Сергей.

И как он это узнал?

— Вы на машине?

— Конечно, — ответил Громов, подумав, что сейчас у них машину реквизируют и на ней солдаты отправятся искать своих сослуживцев.

— Ладно, давайте немного поработайте, а потом мы вас проводим до машины, от греха подальше. В городе черт знает что творится.

Похоже, до полномасштабной наземной операции дело так и не доходило. Израильтяне вошли в город, но бои в городе — это всегда колоссальные потери, особенно если его защитники не собираются сдаваться и обороняются с фанатичной решимостью. Про танки и говорить нечего. Сколько бы «Меркав» сюда не вошло, все их пожгут в течении дня. На такие потери израильтяне пойти не могли. Из города они вышли и теперь только его обстреливали.

С одной стороны, то, что солдаты вызвались сопровождать журналистов — было неплохо. Они показывали разбитые дома, и объясняли когда, и что в них угодило, совсем как экскурсоводы, но с другой стороны, эти солдаты были хорошими мишенями и Сергей, вместе с Ильей — тоже. Однажды метрах в пяти от них пуля выбила маленькую лунку в стене дома. Солдаты заняли почти круговую оборону, закрыв собой Сергея и Илью, стали озираться по сторонам, командир показал рукой куда-то вверх, там, на холмах тоже были дома.

— Снайпер, пугает, — скупо улыбнувшись, сообщил он, — нам его достать нечем.

Очень интересно, отметил Громов. Меня обстреливал и ливанский и израильский снайпер. Все в шутку, пугая, точно и тот, и другой вот так вот развлекались. Очень хорошо, что никто из них не вздумал стрелять на поражение.

— Пойдемте, мы вас проводим, — сказал командир.

Сергей чувствовал, что они уже отсняли очень приличный материал. Боевики «Хезболла» в качестве экскурсоводов — это сильно. Он кивнул.

На заднем сидении машины валялась полуторалитровая бутылка минеральной воды. Она нагрелась на солнце, но в эту минуту для ливанцев не было ничего вкуснее и лучше, чтобы утолить жажду. Сергей понял это по взглядам, которые они бросали на бутылку, но попросить попить из нее они похоже постеснялись. Он открыл дверь машины, взял бутылку, протянул ее солдатам.

— Попить хотите?

Он и сам хотел пить, очень хотел, а, судя по тому, как жадно пили солдаты, содержимого этой бутылки им не хватит. Каждый делал лишь несколько глотков, потом передавал сосуд сослуживцу. Кадыки ходили, как поршни в механизмах, заталкивая в желудок живительную влагу. Тем временем, водитель полез в багажник, достал еще две бутылки и тоже протянул их солдатам. Те заметно повеселели. Водитель перебросился с ними несколькими словами на арабском, командир засмеялся и похлопал его по плечу.

— Он пожелал нам хорошей дороги, — перевел водитель.

— Вам тоже удачи, — сказал Сергей солдатам, — поехали домой.

Если Фарид и прослышал о самодеятельности русских, то вида никакого не подал. Водитель, пусть его и не приставили к ним специально, все равно должен был сообщить об их попытках найти хоть кого-нибудь, согласного поехать в Тир. В Пакистане водитель с выправкой кадрового офицера следовал за Громовым куда угодно и в случае чего мог построить по стойке смирно охрану какого-нибудь лагеря беженцев. В глубине души Сергей посмеивался над ним. Так и подмывало спросить — какое у него звание, но водитель, при разговорах заводил одну и ту же песню, что живет он не очень богато, а работа его трудна и занимает много времени. Сергей только кивал в ответ. Кто же станет доказывать контрразведчику, что его работа легкая? Но ливанский водитель повел себя как-то безответственно, испугавшись, что в Тире с русскими что-то случится. Впрочем, подобное развитие событий могло быть на руку Фариду, как и вся эта поездка. Если с ними что-то произойдет, то виноваты в этом будут израильтяне. Они ведь город обстреливали. А что можно снять в городе, оказавшемся в зоне боевых действий? Правильно, то, что город разрушается, превращается в руины. А Тир, между прочим, охраняется ЮНЕСКО, как наследие мировой цивилизации. Кто его разрушает? Израильтяне. Да после такого сюжета слова «израильтянин» и «варвар» станут синонимами. Может префект, так активно отговаривающий Сергея ехать в Тир, вел тонкую игру, наподобие той, в какую играл Братец Кролик, пойманный Братцем Лисом? Дескать: «не бросай меня в терновый куст». Префект только разжег интерес у русских к Тиру, а запретный плод всегда сладок, вот они и поехали в город. Теоретически, следом за ними, так чтобы не сильно бросалась в глаза, надо было выслать группу поддержки. Впрочем, вполне возможно он построил слишком сложную конструкцию. В жизни все обычно оказывается гораздо проще.

— Ночью израильтяне обстреляли рыбацкий поселок, — сказал по телефону Фарид, — в общем, мирных рыбаков. Там все порушено. Это недалеко от Бейрута. Называется поселок Узей. Хотите посмотреть?

Побережье усыпали останки разбитых катеров. Волны настойчиво выбрасывали на берег доски, куски обшивки и еще что-то бесформенное. Сказать, чем это было прежде, затруднился бы даже специалист. Точно такая же картина была в фильме «Форест Гамп», когда на побережье, где добывал креветок главный герой фильма, обрушился ураган и разбил весь рыбацкий флот. Помнится, там остался только один корабль, принадлежавший счастливчику Гампу. За короткое время, не имея конкурентов, он добыл тонны креветок и сколотил состояние, которого хватило бы до конца его дней, учитывая, что дорогие машины он не любил, на женщин денег не тратил и не намеревался выиграть выборы в сенат. Вот только, в этом поселке не осталось ни одного целого катера. Те, что сохранились лучше всего, лежали на берегу, перевернутые вверх обгоревшими днищами, похожими на крышки гробов. На нескольких судах еще сохранились ливанские флаги — красные полоски сверху и снизу, белая — посредине с ливанским кедром. Они висели грязными тряпками.

Громову потом рассказали, что сюда угодило три ракеты с разницей в десять минут. И зачем понадобилось уничтожать катера этого рыбацкого поселка? Наверное израильтяне думали, что на этих катерах границу переходят боевики. В Бейруте был большой яхт-клубе огромными кораблями, ничем не хуже тех, что ходят по каналу имени Москвы. Правда российские бизнесмены часто, чтобы пустить пыль в глаза соседям, покупают океанские яхты, которым в канале и развернуться негде, но ведь для них главное, что она стоит у причала и принадлежит тебе. Так вот в яхт-клуб не попала ни одна ракета. Они принадлежали богатым христианам, которые имели вес в обществе. Не дай бог покуситься на их собственность, настроить их против себя. Израильтяне не собирались наживать себе в их лице сильных противников. Вот возможности рыбаков из поселка были поменьше. Максимум, что они могли сделать — это устроить митинг. Трупы уже убрали, волны быстро стерли следы крови с песка.

Метрах в тридцати от берега из воды высовывался полузатопленный мотор. Лодка, на которой он был установлен, ушла под воду полностью. Весь берег был в черной саже, как будто ее сюда привезли на сухогрузе и высыпали поверх песка.

На берегу сидела кошка, вся измазанная грязью и смотрела на воду остекленевшим глазами. Она не двигалась, даже когда волны почти подбирались к ее лапам. Издали могло показаться, что она и не живая вовсе, что это чучело, которое зачем-то оставили на берегу. Однако если приглядеться, становилось видно, что из ушей у нее течет кровь, почти не заметная на грязной черной слипшейся шерсти. Кошку оглушило взрывами и, похоже, что она сидела здесь уже несколько часов, не понимая, где находится и что с ней случилось.

Углядев кошку, Илья без лишних вопросов, расставил штатив и водрузил на него камеру. В видоискатель он ловил ее морду. Сделать это было несложно, поскольку кошка не двигалась, точно окаменела, а каменные статуи снимать очень легко.

Прознав о том, что в поселок приехала съемочная группа, на берегу появилась стайка детей. Они так и норовили подобраться поближе к камере, заглянуть в нее, так чтобы лицо заполнило весь кадр. Лицо будет чуть искаженным оттого, что его снимают со слишком близкого расстояния, вытянутым по бокам, будто смотришься в стеклянный шарик, подвешенный на новогоднюю елку. Илья хотел отогнать их, чтобы не портили ему план, но потом лишь сделал его более общим так, что в нем хватило места и для кошки, которая сидит на берегу, смотрит в море, и на ребят. Они подошли к кошке, схватили ее, а она даже не сделал попытку от них убежать, подняли и тогда кровь полилась не только из ушей, но и еще из каких-то ран.

Дети завизжали. Тот, который держал кошку, вытянул руки перед собой, но все равно заляпал свою желтую майку, точно такого же цвета, что и флаг «Хезболла». Потом он положил кошку на песок и сказал, что мама его отругает за испорченную майку. Кошка зашаталась, попробовала сделать один шаг, но тут ее сильно затрясло, и она осела на задние лапы. Когда эта кошка умрет, организуют ли ей такие же пышные похороны, как той, которую убили ливанские ракеты в Хайфе? Но кошки живучи, если эту не убило сразу, то она выживет.

Поговорив с детьми, Сергей и Илья отправились побродить по поселку. Ребятишки так и шли за ними стайкой, что-то обсуждали между собой.

Они, наверняка, с радостью согласились бы тащить тяжелую сумку или штатив, подумал Громов, но пусть уж лучше показывают дорогу, а то улицы завалены, как баррикады, битым кирпичом.

— Хочу одну вещь вам показать, — сказал первый же из встреченных прохожих — парень лет двадцати пяти, одетый в джинсы и черную майку.

— Давай, — кивнул Сергей.

Парень поманил его за собой, порылся в куче мусора, достал огромный осколок ракеты.

— Такими стены бункеров пробивать можно, — сказал парень, как будто что-то понимал в осадном деле. — А у нас в поселке теперь водопровод разрушен, электричества нет, и в домах все окна перебиты. Если в доме никого не будет, любой мародер войдет и возьмет все, что захочет.

От бензоколонки остались лишь обгоревшие, искореженные от высокой температуры, колонки, да выгоревший дотла домик. Асфальт сплавился, как поджаристая корка на пироге. Бензоколонка могла сгореть и от брошенного окурка, а не только от попавшей в нее ракеты. Она, наверняка, пылала так, что ее было видно за много километров, и какое-то время могла вполне заменить маяк, указывающий ночью кораблям безопасные подходы к берегу.

Неподалеку от бензоколонки теплилась какая-то жизнь, хотя слово «теплилась» и неправильное. Жизнь в том здании, к которому шли сейчас Сергей и Илья, просто кипела. Оказалось, что это ремонтная мастерская. Перед ней стоял «Мерседес» с огромными дырками в корпусе. Размером они, наверное, были с яблоко. Борта не просто пробили, а вырвали куски железа: из дверей, крыши, капота, за которым скрывался двигатель. Ясно, что и сам двигатель постигла нелегкая судьба.

Возле машины спорили двое мужчин, вернее даже не спорили, потому что тот, что был одет в рабочий комбинезон, только слушал, изредка вставляя слово-другое, чем вызывал новый словесный поток со стороны своего собеседника. Тот, похоже, был владельцем машины.

— Но я-то тут причем? — похоже, вопрошал рабочий. — Я что ли машину разбил?

— Я ее вам оставил, должны были следить.

Громов с интересом наблюдал за этой перепалкой.

Правда Илья на этот раз не снимал. Не хотелось ему, чтобы, увидев, как его снимают, владелец машины перекинул свой гнев с автомастера на пришельцев. Вдруг еще кулаки в ход пустит? Справиться с ним труда не составит, но в драке камера повредиться может. Часто объектом нападок операторы становились на митингах левой оппозиции — какой-нибудь «Трудовой России». Вели митингующие себя соответственно и собирались ради того, чтобы выпустить негативные эмоции и вдоволь накричаться.

Тем временем, владелец машины заметил, что аудитория его слушателей заметно возросла, и с удвоенной энергией стал объяснять теперь уже Громову, что произошло.

— Ты представляешь, вчера пригнал машину в мастерскую. Чуток подполировать надо было. Все бы к утру сделали. Но вот видишь, что вышло. Подполировать оставил, — он добавил какую-то длинную фразу, в которой угадывались элементы русского мата, и со злостью посмотрел на механика.

— Ну, мне что грудью на нее ложиться следовало и от осколков защищать? — спросил механик, разводя руки в стороны, тем самым подливая масла в огонь спора. Это было очень выгодно Громову. Он скосил глаза, взглянул на Илью и заметил, что тот уже снимает.

— Я вам ее оставил, значит, вы за машину отвечаете. Что мне теперь с ней делать? Дырки заделаете, а с двигателем что? Так его менять надо. Запасной есть?

— Откуда? — удивился механик.

— Мне что ли его искать?

— Да.

— Эх, — владелец машины отчего-то сразу сник, словно шарик из которого выпустили воздух, понял видимо, что криками ничего здесь не добьется. Даже если он сейчас вытащит из машины гаечный ключ и проломит им голову механику, починке это не поможет. В любом случае, придется ему где-то двигатель искать. Оставил полировать. Зачем?

Тем временем, по другую сторону границы, на смену второй группе приехала третья. Громов и сам уже начал считать дни до своего возвращения домой. Правда он еще не повесил на стенку в гостиничном номере календарь, для того чтобы каждый день зачеркивать в нем цифру, как делал этого некогда в спортивном лагере. Ему очень хотелось поговорить с коллегами, узнать из первых уст, что там у них происходит, да и корреспондент, еще из Москвы, радостно говорил, что если связь позволит, то обязательно созвониться с ним, когда приедет в Израиль.

— Не, не стоит, — огорошил его Сергей и тут же пояснил, чтобы коллега не подумал, будто он с ним просто разговаривать не хочет, — разговоры все прослушиваются. Вот если позвонишь мне, возьмут вас там за одно место, мало не покажется. Лучше не рискуй.

Уже в Москве коллеги восторженно рассказывали Сергею, о том, как на арендованной машине они налепили черным скотчем буквы TV, но скотч оказался таким ядреным, что намертво въелся в краску машины, точно сплавился с ней и они, как ни старались, никак не могли его отодрать. В прокатном бюро, принимая машину, чесали головы, попробовали тоже со скотчем справиться, но безуспешно и в результате выкатили счет в двести долларов за порчу автомобиля, как будто они поцарапали капот, и теперь его надо было перекрашивать. Корреспондент начал возмущаться. Он был не уверен, что этот счет оплатят в бухгалтерии, а из своего кармана платить такую сумму совсем не хотелось.

— И кому нам эту машину сдавать в аренду? — возражали ему представители прокатной фирмы, — съемочным группам? Можно подумать, что их тут очень много. Вот если вы отдерете скотч, тогда никаких вопросов.

Черт его знает, что надо было сделать, чтобы это получилось. Полить его каким-нибудь растворителем? Но вместе со скотчем тогда и краска пойдет волдырями, начнет стираться с металла, как гуашь. Пришлось выкладывать означенную сумму. Единственное, что удалось сделать — это уговорить вписать в счет эти проклятые двести долларов не отдельной строкой, а в общую сумму аренды. И как только пришли к этому консенсусу, все вопросы разрешились сами собой, поскольку теперь точно не пришлось бы ничего платить из своего кармана. Сергей кивал, слушая этот рассказ. Однажды в Пакистане он попал в схожую ситуацию. Правда, счет был раз в двадцать поменьше. На арендованной машине сломался магнитофон, пришлось его чинить, водитель принес счет, но бухгалтерия эти жалкие десять долларов Сергею так и не вернула.

С коллегами из Израиля они встречались только заочно, хотя для тех, кто смотрел их прямые включения по телевизору, казалось, что они стоят рядом. Экран делился на две части точно посредине. По одну сторону был Громов, он находился в Ливане, а по другую коллега — из Израиля. Создавалось впечатление, что они перед выступлением уже успели перекинуться парой слов.

На Громова повесили наушники, дали в руки микрофон, и теперь он ждал, когда его вызовет студия, чтобы проверить связь. В наушниках сперва были шум помех, потом прорезался голос, но обращались не к Сергею, а к его коллеге, который находился в Израиле. Наконец дело дошло и до Громова. Переговоры напоминали те, что происходят в Центре управления полетами в Королеве, когда на связь выходит кто-нибудь из космонавтов.

— Я вас слышу, — сказал Сергей.

— Тогда все. Ты где-то на шестой минуте сразу после Израиля, — сообщил режиссер.

— Хорошо.

Он посмотрел на часы, подсчитывая, сколько ему еще вот так стоять перед камерой без дела. Оказалось, что больше двадцати минут. Будь он в Москве, то подошел бы на прямое включение прямо перед самым эфиром, но здесь следовало подстраховаться.

Новости о войне Израиля и «Хезболлы» стали терять первые позиции, совсем как уже надоевшие хиты в песенных парадах. Постепенно они уступали лидирующие позиции другим сообщениям. Раньше он выступал на первой минуте. Сейчас перед ним было прямое включение из Израиля, но на него давали минуты две с половиной, значит еще не меньше трех минут в самом начале выпуска будут говорить о чем-то другом. Хорошо бы, подумал Громов, чтобы это оказались позитивные новости, а не сообщения о том, что упал еще один самолет или перевернулся автобус с российскими туристами в Египте.

Режиссер забыл отключить наушники Сергея, или сделал это намеренно, чтобы он знал обо всем, происходящем сейчас в студии. Во время прямого включения очень плохо, когда слышишь переговоры режиссеров, как они командуют друг другу — какой надо выставлять план и когда давать картинку. Еще хуже, когда слышишь в наушниках себя же, но с небольшой задержкой. В таких случаях Сергей просто снимал наушники, а потом начинал распекать нерадивого режиссера, нажавшего не на те кнопки.

— Ой, ё-ё-ё! — вдруг услышал он крик режиссера, — Израиль накрылся! Быстро звоните туда. Выясните, что стряслось.

Фраза «Израиль накрылся» была очень неоднозначной. Неужели по нему нанесли массированный удар инопланетные пришельцы, подумал Громов, и в одно мгновение стерли с лица земли? Представителям «Хезболла» это все равно не под силу. Впрочем, в таком случае он бы уже слышал дальние разрывы и чувствовал, как под ним дрожит земля. Ничего этого не происходило. Все было тихо. Он еще успел попить кофе, выкурить сигарету, и тут в наушнике раздался голос режиссера.

— Серега, у нас с Израилем связь пропала! Ща выясняем, что там случилось. Готовься. Ты можешь выйти не на шестой минуте, а на третьей.

— Да я хоть сейчас готов, — успокоил его Громов.

— Чего там? — спросил Илья. Стоя за камерой, он не слышал, что происходит в студии. Сергею приходилось ему все пересказывать, но сейчас он не хотел отвлекаться от текста, который должен был во время прямого включения воспроизвести без запинки, желательное выражением. Поэтому Громов лишь махнул Илье рукой и сказал:

— Не парься. Все нормально. Может, чуть раньше выйдем. Не на шестой, а на третьей минуте.

Он знал, что в этот момент, в студии, редактор лихорадочно пишет текст о том, что происходило в Израиле в течение дня, на тот случай, если прямого включения действительно не будет. Пяти минут, чтобы написать сообщение, очень мало.

— Израиль появился! — донесся до Сергея радостный голос режиссера.

Возникало впечатление, что речь идет не о стране, а о подводной лодке, лишь нырнувшей на время, а теперь вновь показавшейся на поверхности.

Сергей опять посмотрел на часы. Израиль «появился» очень вовремя, всего за три минуты до начала эфира.

— У нас электричество отрубили, — объяснял корреспондент, — все отрубили. А тарелка была на общую сеть запитана. Вот она тоже и отрубилась, — он говорил, делая паузы, как будто ему воздуха не хватало, как будто он только что бежал и еще не успел отдышаться, — хорошо еще тарелочники успели генератор запустить, — в его голосе был восторг, а в крови, наверняка, повышенное содержание адреналина.

Сергей улыбнулся. Однажды у него в Калининграде тоже тарелка выключилась во время перегона сюжета. В генераторе закончился бензин. Конечно, было это не так смертельно как для тех самолетов, которые в красивом, но ужасно глупом фильме «Перл Харбор» летели бомбить Японию. Бензин просто долили, заново запустили всю технику и продолжили перегон.

Первая новость была о рабочих встречах президента, вторая — о заседании кабинета министров, потом дело дошло и до Израиля. Сергей с интересом послушал рассказ о поездке на границу с Ливаном в город Кирьят Шмона. Из города были видны позиции боевиков «Хеззболлы». Их обстреливали израильтяне. Над позициями поднимались огненные смерчи и клубы дыма, а в сам Кирьят Шмона попало не менее тысячи ракет, но они были так слабы, что пробивали у домов лишь крыши, а в стенах оставляли небольшие выщерблены.

Он не видел свою картинку, он только ее представлял, когда начал рассказывать о рыбацком поселке, почти стертом с лица земли всего лишь тремя израильскими ракетами. Картинку накладывали в Москве на его слова, все так же разделяя экран на две части. По одну его сторону стоял Сергей, а по другую — шли кадры, отснятые Ильей, но Громов и так их хорошо помнил. Для того чтобы комментировать, ему вовсе не надо было на них смотреть…

Фарид еще несколько раз договаривался об интервью с руководством «Хезболла», причем однажды ситуация очень напоминала шпионский детектив. Встречу им назначили по одному адресу, но когда они добрались до указанного места, то на машине «Хезболла» их повезли в совершенно иное.

— «Моссад» ведет охоту за нашим руководством, — пояснили Громову.

— Да знаю я, — кивнул тот.

— США хочет изменить внешний вид Ближнего Востока, — рассказывал Сергею очередной политик. — Ливан стоит следом за Афганистаном и Ираком. Причины этой войны в том, что сокращаются запасы энергоресурсов, а США хочет их контролировать.

Афганистан, Ирак, Ливан, думал Сергей, слушая политика, кто будет следующим? Куда мне предстоит поехать?

А на юг Ливана они больше не ездили. Столкновений там понемногу становилось все меньше. Молниеносной войны у Израиля не получилось, а партизанская, в так называемый буферной зоне, могла продолжаться годами, без особого успеха. А миротворческие войска ООН так и не вмешались. Потом Ливан, которому до смерти надоело, что израильтяне превращают его южные районы в пустыню, начал перебрасывать на юг войска, что в корне меняло ситуацию. Теперь Израилю приходилось воевать не с боевиками «Хезболлы», а с регулярными войсками. Кто знает, к чему это приведет, если война продлиться еще какое-то время? Не втянется ли в конфликт Сирия, а следом за ней и другие страны, у которых Израиль, как заноза в заднице? Они были бы очень рады возможности нанести ему как можно больший ущерб, а лучше и вовсе стереть эту страну с карты мира. Многочисленные митинги протеста шли во всех мусульманских странах Ближнего востока. Чиновники из разных международных организаций, осознав, что дело пахнет керосином, наконец-то плотно уселись за стол переговоров. Они выступали с речами о том, что хотят лишь одного — скорейшего установления мира. Каждый при этом преследовал собственные цели и, как обычно, слово «мир» виделось всем по-разному.

В Ливане начинался бензиновый кризис. Правительство запретило поднимать на топливо цены и как обычно бывает в таких случаях, дефицитный товар просто исчез. Можно было выстраиваться в очередь рядом с бензоколонкой и ждать, когда же приедет долгожданный бензовоз, но лучше было бы напасть на него по дороге, захватить, точно это инкассаторская машина, перевозящая килограммы денег и слить весь бензин. Вскоре, когда в баке машины бензина вовсе не останется, и она впадет в анабиоз, придется к бензоколонке ходить пешком с канистрой и тележкой.

Людей пугало то, что следом за бензиновым кризисом может наступить еще и продовольственный, ведь Израиль разрушил самую короткую дорогу с Сирией. Поставки продуктов прекратились. Не дожидаясь, когда начнутся перебои с продовольствием, ливанцы смели продукты первой необходимости с прилавков, а потом начали сметать второй, третьей и всех последующих. Сергей такое уже не раз встречал в России, когда бабушки, прослышав, что из магазинов может исчезнуть соль или сахар, скупали их десятками килограммов, а потом не знали куда деть, забивая в своих квартирах этим товаром все шкафы. Поставщики, поднимая цену на эти товары, потирали руки, радуясь прибыли. Потом, когда ажиотаж спадал, цена немного опускалась.

Сувенирные лавки были закрыты. Диск с «луноликой» девушкой он не нашел. Сергей ведь не знал как ее имя, а помнил только, как выглядит обложка. В хите продаж на первых местах шли диски с маршами «Хезболла». За последнее время цена на них существенно возросла. Диск стоил долларов двадцать, то есть как самые свежие шедевры западных исполнителей. Сергею не хотелось платить столько за то, что он никогда не дослушает до конца. Поэтому остались они без сувениров и подарков, надеясь только, что наверстать все смогут в Сирии. Там ведь на каждом углу продаются восточные сладости.

Со дня на день должны были прийти корабли с российской гуманитарной помощью, с продуктами, палатками, одеялами, фильтрами для воды, но Сергей так и не дождался их. Он вернулся в Ливан ровно через месяц, вместе с тремя сотнями российских саперов, которые приехали в страну восстанавливать разрушенные израильтянами мосты. Те лежали, перегораживая автострады, речки, точно скелеты пришедших на водопой животных, которым перебили позвоночники, да так и оставили умирать. На объездных дорогах скапливались многокилометровые пробки, но машины с российскими саперами пропускали в первую очередь, точно на их крышах были мигалки. Вот только стоявшие в этих пробках провожали саперов взглядами, совсем не похожими на те, которыми смотрят на машины чиновников в Москве. Слово «тепло» не совсем подходило, чтобы выразить чувства ливанцев. Саперов встречали как спасителей, хотя конечно почти сотню разбитых мостов они восстановить не могли. Они привезли с собой на транспортных судах металлические фермы для четырех. И все равно в руках людей на набережной появились российские флаги. Громов ездил с саперами по стране, опять общался с местными жителями, они показывали ему разрушенные мосты и говорили, что вот этот, например, соединял две части деревни и теперь, чтобы попасть к соседям приходиться садиться в лодку. Но все это будет через месяц, а пока ему предстояло добраться до Дамаска. Он не хотел думать над тем насколько эта дорога окажется трудной. Все равно дорога домой всегда короче…