В полдень на лийваском хуторе послышался отдалённый звон колокольцев, и вскоре у деревни показалась чёрная точка. Она с каждой минутой росла, и вот уже стало видно, как быстрые сани ныряют по ухабам, словно пляшут на сизоватом снежном намёте, как невысокая пегая лошадь бойко перебирает ногами.

Неожиданно ездок сворачивает на хуторскую дорогу, вдоль которой с обеих сторон плотной живой изгородью стоит подстриженный ельник. Ну не диво ли, что такая невзрачная лошадёнка так прытко преодолевает навьюженные ночью сугробы, временами увязая в них чуть ли не по самую грудь?

Не успели на хуторе всплеснуть руками от удивления, как сани уже въехали во двор, и с них сошёл засыпанный снегом мужчина. Лийваская хозяйка с любопытством смотрела из оледеневшего окошка на прыткую лошадь, на неизвестного гостя в просторной медвежьей шубе, изнутри также подбитой мехом, и шапке-ушанке величиной с добрый ушат. Когда гость широкой рукавицей отряхнул снег с саней, на свет показалась добротная полость из волчьей шкуры.

«Кто же это такой? Никогда раньше не видала», — недоумённо пожала плечами хозяйка.

Незнакомец привязал лошадь к шесту в заборе, распустил концы треуха у подбородка и поднял меховые отвороты. Теперь можно было разглядеть его получше. Он — пожилой, рыжебородый, крупный нос загнут крючком. Носит очки.

Гость зашёл в кухню, полную пара, взял метлу, прислонённую к стене, сбил снег с высоких сапог, шмыгнул носом. Потом щёлк — отворил чуланную дверь, снова щёлк — сунулся в другую, что вела в ригу, и, наконец, поворчав, набрёл на третью — в горницу, где не было ни души. Там он походил было, стуча сапогами и покашливая, чтобы этим заявить о своём присутствии. Но лишь только когда шаги незнакомца раздались у дверей в заднюю комнату, оттуда вышла хозяйка в новой, наспех накинутой кофте. Лицо у неё было узкое и худое.

— Здорово, — громко сказал мужчина, и его зычный, низкий голос шёл как будто из гулкой бочки. Он долго с чувством жал жёсткую, холодную руку женщины, посмеиваясь и глядя на неё как на давнишнюю знакомую. Хозяйка же смотрела на него не без робости, исподлобья и никак не могла взять в толк, кто это стоит перед нею.

Гость глянул на большие стенные часы, задумчиво тикавшие в углу. Две тяжёлые гири опустились почти до пола.

— Чуть ли не полтора часа до вас добирался, — сказал он, чтобы начать разговор, хотя хозяйка и не знала, откуда именно и какой дорогой ему пришлось добираться. Шагнув к стене, гость совсем по-домашнему, словно он тут давно уже свой человек, поднял одну за другой обе опустившиеся гири.

— Хозяйка, поди, не помнит меня? — спросил незнакомец. Не закрывая рта, он ждал ответа.

— Нет, не припомню, — откровенно подтвердила женщина.

— Я в детстве дружил с твоим Яаном, вместе скотину пасли, и в школе учились, вместе и на конфирмацию ходили… Ну как, вспомнила теперь? А тебя саму я знаю не хуже, чем Яана!

Серые маленькие глаза гостя, прикрытые очками, смотрели пронзительно и весело. Смеясь, он слегка высунул язык. Пусть помучается, пораскинет умом баба. Нет, кажется, ничего не помогает — всю память, видно, отшибло.

— Да я же старина Кооритс! Старый Виллем Кооритс.

— Виллем Кооритс?! — Хозяйкино лицо просветлело.

— Ну да, Кооритс! Закадычный друг Яана! Перед моим отъездом в Сибирь Яан тоже хотел туда переселиться. Подготовился было и духом и телом, да вот в последнюю минуту заели сомнения. Я ему из вагона шапкой машу, а он стоит у вокзала, слезу утирает. С той поры без малого тридцать лет утекло, и вот я снова в родном краю. Слышали, может быть, я тут поблизости хутор Кийпсааре приобрёл. Вот и решил поехать к Яану в гости. Думаю, найдётся у нас о чём поговорить. Небось тысячу всяких новостей друг другу порасскажем. Хочется мне, матёрому медведю, Яановы бока лапищами помять! Чем я не косолапый? Шуба у меня из настоящего сибирского медведя — мех изнутри, мех снаружи.

Гостя пригласили в заднюю комнату, предложили стул — садитесь. Медвежью шубу положили на кровать, словно боялись, что не выдержит её тяжести простой гвоздь и погнётся, а не то и вовсе выпадет из стены.

— Где сам хозяин-то? — спросил Кооритс и сел к столу.

На госте был хороший костюм из купленной в магазине материи, на толстом пальце сидело широкое, словно обруч на кадке, золотое кольцо, украшенное синим камешком.

— Яан нынче по дрова в лес поехал, — пояснила жена. — Должен с минуты на минуту вернуться.

— Ну, тогда ладно! — обрадовался Кооритс. — Мы с ним языки поразвяжем — в самый раз! Как-никак — в Сибири за тридцать лет я много чего набрался. Вот и решил — встречусь с Яаном да поворошу память.

Но так как хозяина всё ещё не было, Кооритс принялся выкладывать новости сидящей напротив женщине.

— Ну и житуха была там, в Сибири, ежели сейчас на прошлое оглянуться да подумать. Чего только не пережил. Словно сон какой-то. Не верится, что в, живых остался, хоть глаза протри. Знаешь, Тийна, дважды меня замертво из воды тащили — раз на Байкале, раз на Лене. Я и золотишко копал, и рыбачил, и в тайге года два скрывался, трёх разбойников-хунхузов на тот свет отправил. И ещё всякого — уйма! Вот где размах-то. Помню, до Владивостока добирался — целых три недели. Пока ехал, бородой оброс, будто зверь таёжный. А кондуктор давай мою жёнку обхаживать — она в то время пригожая была, молодая! Ну, говорит, и дочь у тебя! Красивая дочь, папаша! А сам подмигивает: «Отпусти ты её со мной под венец». Тут народ кругом собрался, смеётся. Думаю, ну ладно, я тебе отмочу, не задавайся. И отмочил: «Не дочь она мне, а мать!» Тут весь вагон со смеху покатился, растерянный кавалер покраснел и был таков. Да, да, жили-пожили! Медведей, чьи шкуры на эту шубу пошли, собственноручно убил. И ещё как! Не из ружья! Настоящий охотник на медведя берёт с собой в лес вместо ружья… этакую, скажем, по грудь, рогатину. Только косолапый подойдёт, ты его давай дразнить — мым, мым, мым!.. Уставится он на тебя, глаза злющие — поедом едят, и потопает, попрёт. А ты ему в бороду глядишь и думаешь: кому из нас околевать. Вот уж поднялся зверюга перед тобой на задние лапы, лют как сам сатана, ревёт, пасть разевает… Я рогатину перед собой выставляю — так, чтобы одним концом в землю упёрлась, а другой — вровень с грудью, Тут самое страшное: медведь встаёт на задние лапы, бросается на тебя да напарывается на рогатину, валится, прямо-таки исходит рёвом, хрипит, пытается подняться, но вскоре затихает!..

Стоишь над ним, и чувство у тебя удивительное: какая громадина! И ты её своими руками убил без всякого ружья… Этаким манером я больше сорока медведей укокошил, не вру! Ну, а что до волков, то я настрелял целую гору!

Кооритс закатал рукав.

— Смотри, хозяйка, — продолжал он, — не всегда и с волками везёт! Видишь, какой след самец матёрый оставил. Руку клыками будто щепу разделал. На затылке у меня тоже шрамы, пострашней, чем на руке.

Пока гость рассказывал — то да сё, прошло больше получаса.

— Куда же это Яан запропастился со своим возом? — огорчённо заметил Кооритс.

— Да уж не знаю. Давно пора ему домой вернуться. Пойду-ка я, погляжу. Может, он за хлевом поленницу кладёт.

Она вышла, оставив гостя одного. Яан действительно уже привёз дрова и теперь складывал их у хлева под закраину крыши.

— Ступай в дом, Яан, — позвала Тийна, подходя к хлеву. — Знаешь, какой у тебя гость? Необыкновенный!

Яан, хлопотавший у воза, обернулся на зов, не выпуская полена из рук.

— Что ещё за гость? — спросил он чуть испуганно.

— А вот не скажешь ни за что, — томила жена.

— Ну кто? Полицейский, что ли?

— Почему полицейский? — подивилась жена. — Совсем нет. Твой хороший старый друг… Виллем Кооритс!

Яан, склонив голову, уставился в снег. Но сколько ни думал — всё напрасно. Он даже чуточку рассердился.

— Какой Кооритс? Что ты говоришь? Не знаю я никакого Кооритса. Наверно, опять какой-нибудь агент. Примазывается как «старый друг».

— Какой там агент? — в свою очередь разворчалась Тийна. — У тебя память, что ли, отшибло? Шестерёнки в голове поизносились?.. Тридцать лет назад он переселился в Сибирь, вернулся богачом и живёт нынче на своём купленном хуторе Кийпсааре.

Теперь-то Яан понимающе задрал голову, вспомнил: Виллем Кооритс — школьный товарищ, друг детства.

— Неужели он сам тут? Поди-ка, Виллем тут, а? — не мог он опомниться от удивления.

— Растолстел Кооритс, важности набрался, — говорила жена, — вроде мясника с виду, на шее складки. Ввалился в двери, словно медведь. Шуба на нём, знаешь, медвежья, длинная, почти до полу, и подбита тоже мехом. Сапоги — из оленьей кожи, мягкие, совсем будто бархатные. На носу очки, а во рту зубы золотые блестят. Чешет как еврей — и по-русски, и по-татарски.

Наскоро Тийна передала мужу всё то, что услышала от нежданного гостя.

Муж, по-прежнему держа полено, внимательно и задумчиво следил за её рассказом. Перед ним живо и по-новому возник в воображении бывший сотоварищ, который стал этаким смелым богатым человеком. Нелёгкую, видно, прошёл школу — сама жизнь учила. Надо же, рыбаки выловили чуть живого из озера, на затылке и на руке шрамы — следы волчьих клыков, два года провёл среди каторжан-убийц и грабителей. Ну и ну! И, несмотря на всё, вернулся живёхонек из такого ада да ещё купил здесь хутор. Ходит важно, утопает в медвежьих мехах, словно вельможа или царь. Очки носит…

У Яана от всего услышанного как-то особенно тяжело заворочались тоскливые думы. Он показался самому себе маленьким и убогим. Ну что у него было в прошлом, что сейчас: вот стоит он у воза вроде чучела горохового — в постолах, в латанных и перелатанных штанах. На шапке одно-единственное ухо болтается, руки грязные, скрюченные от мороза. Да, убог и ничтожен. Ростом не вышел, лицо бородой обросло, голос жидковатый, зубы повыпадали. Пятьдесят годков ему от роду, а лысина во всё темя. Только возле ушей и на затылке кое-какой пушок виднеется.

И что он сделал в родном краю за минувшие тридцать лет? Не жил, а, вернее, перебивался, ни сыт, ни голоден. Возился изо дня в день на хуторе. В уездном городе и то всего трижды побывал! Хуторские постройки, ещё отцовского времени, обветшали и похилились. Несколько мшистых кочек на решетинах — вот и вся соломенная кровля. На лошадь, что рядом понурилась в оглоблях, страшно смотреть — этакое чудо-юдо. Лохматая, шерсть навозом облеплена. Не повидал Яан ни парохода, ни скорого поезда, ни Байкала, ни Урала.

От этих мыслей заколотилось сердце. А когда он ещё раз представил себе медвежью шубу на Кооритсе, золотую нагрудную цепь от часов, перстни на пальцах, золотые зубы… Ну как ему, Яану, подойти к такой глыбе. Он же мелкота, жалкий бедняк. У него и слова-то застрянут в горле!

Плохо было Яану. Всё больше он колебался. Ну вот и пришёл друг детства, пришёл повидаться, а почему-то нерадостно думать о встрече с Кооритсом.

«А может быть, мне совсем не так уж интересно встречаться с ним, — подумал Яан. — Что мне от его россказней. Нет у меня времени слушать про всякие чудеса на белом свете. О них можно и в книжке прочесть, нечего зря об этом болтать».

Тийна ждала у поленницы, гость поджидал в горнице.

«Нет и нет». — Яан разогнал сомнения и снова принялся швырять поленья, как будто ничего не произошло.

— Да иди ты в избу, — звала и недоумевала Тийна.— Господи боже, к тебе же гость издалёка приехал, а ты воз разгружаешь… Будто потом часу не сыщешь. А знаешь, Кооритсова лошадь одним махом шестьдесят вёрст отхватывает.

Яан всё резвей пошвыривал дрова с воза.

— Некогда мне в избе рассиживать! — заскулил он. — Сама посуди, кто нам дрова напасёт, ежели я прохлаждаться буду? Свернёт погода на оттепель, вот и останутся дрова в лесу.

— Да ведь к тебе же в гости друг приехал. За сорок вёрст после тридцати годов-то, а ты…

— Ну и пусть себе едет, — вскинулся Яан, — что ему сорок вёрст? У него, ты сама говорила, сибирская лошадь по шестидесяти вёрст зараз отмахивает. Ей, знать, повсюду путь ровный.

Не пойдёт он в горницу — это решено твёрдо. Ещё быстрее замелькали поленья. Работал и размышлял: «Долго ли Виллему про суд узнать, про моё дело. Стыдно-то как, глаз не подниму».

И действительно, это было постыдное судебное разбирательство. Яана, совершенно невиновного, привлекли осенью к ответственности за кражу яблок. У него было два крепких свидетеля, но сам он повёл такие глупые разговоры, так смутился перед судьёй, что его всё-таки объявили виновным в краже и дали месяц ареста. Весь приход судил да рядил насчёт такого занятного процесса, а у бедняги Яана после суда несколько месяцев по ночам намокал сенной матрас, до того это потрясло его, до того он сам унизился в собственном мнении.

— Чего ты торчишь тут на морозе, — напустился Яан на жену. — Сказал, что недосуг мне разный вздор слушать. Ступай в избу и скажи этому… что не видела меня, что укатил, мол, обратно в лес и раньше вечера с возом не управится.

Тийна изумлённо взглянула на мужа. Ишь, распетушился, колюч вроде ежа.

Жена оглянулась и заметила, что Кооритс вышел из дома на крыльцо. Он, видимо, хотел досконально узнать, что тут за жизнь на хуторе, и с любопытством посматривал по сторонам. Потом гость не спеша выдернул из кровли длинную соломину.

— Видишь, Кооритс вышел, — испугалась Тийна. — Стоит у двери и сюда поглядывает.

— Неужто сюда? — заробев, пробормотал Яан и тут же у хлева скоренько сбросил в снег последние поленья, швырнул на дровни спутанную связку верёвок и повернул лошадь. Подойдя затем к поленнице, он через щель меж дровами бросил взгляд на избу. Кооритс всё ещё грузно стоял на крыльце, ширококостный, с тучным загривком, медвежья шуба нараспашку. Князь да и только!

Яан схватил вожжи, бросился на пустые дровни и погнал лошадь. Дорога шла под гору; миг — и ветхий хлевушек скрыл хуторянина от виллемовских глаз. Ушёл, ушёл!

Стало быть, дал Яан дёру. Бежал очертя голову. Да так ли? Просто он спешил в лес, боялся, что растает зимник, и времени к тому же не было…

Лошадь мерно трусила, покачиваясь меж оглобель; в брюхе у неё урчало от утреннего пойла. Но только когда дровни подъехали к ивняку у подножья косогора и заснеженные ветви хлестнули по лицу, Яан почувствовал себя уверенней. Подумал: как бы Кооритс на своей прыткой лошадке не помчался вслед, услышав, что хозяин Лийва отправился в лес. На всякий случай Яан свернул с зимника в самую чащобу. Там он окончательно успокоился и перестал пугливо озираться.

— Яан опять в лес уехал, — сказала Тийна, возвратившись в горницу. — Опоздали мы! Теперь до темноты домой не жди!

— Ах, уехал, — огорчился Кооритс. — Жаль, очень жаль! Ну что же, и Яану будет не по себе, когда он вернётся и услышит, что я, Кооритс, проведал его через тридцать лет.

И ничего другого не осталось разочарованному гостю, как ехать домой, попросив Тийну передать старому другу детства тысячу сердечных приветов.