Зашел я как-то пополудни, в час, когда курят опиум, к драматургу Лютусу Гадлею и с прискорбием обнаружил, что его почти покинули мрачные силы, которыми он был полон еще несколько месяцев назад.

— В чем дело, Лютус? — взволнованно спросил я. — Может, я смогу как-нибудь вас омрачить?

Не отвечая, он с омерзением поглядывал на чистый лист бумаги, заправленный в пишущую машинку.

— Я пытаюсь написать комедию ужасов, — пробурчал он, — а в нее упрямо просачивается подлая нотка надежды... или даже еще хуже — веры.

— Да, скверно, — подтвердил я. — А какую эпоху вы хотите изобразить?

Он вынул чистый лист из машинки, оторвал кусочек и принялся брезгливо его жевать.

— Действие происходит в Танганьике шестьсот тысяч лет назад, — нехотя выговорил он. — Я хочу показать, что человечество вымерло именно в ту эпоху и мы давно уже не существуем. Да вот беда — у зрителя может возникнуть надежда, что люди с тех пор опять возродились.

Обдумав его слова, я предложил:

— Вероятно, вы слишком далеко забрались в прошлое. Сдвиньте действие немного вперед, чтобы человечество заведомо не успело возродиться. Пусть события разворачиваются за пятьсот девяносто восемь тысяч лет до рождества Христова.

Его глаза загорелись сатанинским огнем.

— А ведь это мысль, старина. Я покажу, что люди не успели даже как следует вымереть и мы сейчас все полутрупы.

— Узнаю устрашающего всех драматурга! — воскликнул я. — И каких же вы выводите действующих лиц?

— Дьяволов и демонов, — ответил он, — одержимых людьми. Ничего кошмарней придумать нельзя, и я не знаю, что мне делать со вторым актом.

— А где вы разворачиваете второй акт? — спросил я.

— В сумасшедшем доме терпимости, — неуверенно буркнул он. — Как будто достаточно мерзко... но опять-таки не совсем: мне претит слово «терпимость», есть в нем отталкивающий оттенок всепрощения.

— Вы правы, — согласился я и, подойдя к бару в углу гостиной, взял бутылку с виски.

— Поставьте ее на место, — рявкнул Лютус, — она отравлена! Возьмите ту, что справа. — Неплохо зная Гадлея, я налил себе виски из бутылки, которую выбрал.

— Адское у вас чутье, — проворчал он. — Не хуже, чем у Миры. Она-то, слава черту, полностью потеряла здравый нюх и все-таки почти никогда не ошибается. — В этот момент Мира, его жена, появилась на пороге гостиной. Ее глаза были прикрыты черными очками, а зубы оскалены в дьявольской улыбке.

— Гнусный вечер, Мира, — сказал я. Мне, после попытки Лютуса меня отравить, в самом деле было немного гнусно. — Я полагаю, вы, как всегда, чувствуете себя чудовищно?

—Гнусный вечер, — ответила она и, обращаясь к мужу, спросила:—Тебе еще не пора принять лекарство от жизни? — Тот промолчал.

— Вы женаты уже три недели, — напомнил им я. — Так в чем же дело?

— Ох, чего мы только не пробовали, — со стоном хихикнула Мира, — и всегда все получается только к лучшему.

Мрачный блеск померк в глазах Лютуса, а Мирин хохот, словно булыжник по битому стеклу, раскатился по комнате.

Внезапно где-то наверху прозвучали один за другим два выстрела.

— Похоже, наш дом становится самым шумным местом в этом худшем из миров, — проскрипел Гадлей.

— Кто там кого пристрелил? — равнодушно спросил я.

— Моя сестра своего любовника или наоборот, — ответила Мира.

Ничего плохого в этом не было, и я заговорил о другом:

— Кто поставил вашу прошлогоднюю драму «Взрыв»?

— Никто не поставил. Режиссеры нагло утверждают, что там мало действия. — Лютус принялся жевать второй кусок бумаги. — По ходу пьесы, когда подымается занавес и еще до появления действующих лиц, сцена взлетает на воздух. А постановщики требуют второго акта — взрыва зрительного зала.

Булыжник Мириного хохота опять прокатился по гостиной.

— Тоже мне драма! — отхохотавшись, закаркала она. — Да ничего жизнерадостней ты никогда не создавал. Драма, в которой никого не убивают! Мало этого, после спектакля зрители могут уйти из театра и преспокойно убитъ время в ближайшем баре.

— За убийство времени у нас не судят, — напомнил я и, поднявшись, вышел из комнаты спиной вперед, чтобы смотреть в лицо опасности, если они вздумают стрелять.

На лестнице мне встретился полицейский.

— Нам сообщили, что в этом доме стреляли, — рыкнул он. — Ну как, прикончили, наконец, Гадлеи друг друга?

Я безжалостно отнял у него эту мрачную надежду:

— Гадлеи обсуждают современную драматургию. А стреляла сестра миссис Гадлей в своего любовника или наоборот.

— Ты пойдешь со мной, парень! — гаркнул полицейский. — Может, нам удастся пришить тебе это убийство. Чем хуже, как говорится, тем лучше.

— Вам бы пьесы писать, — посоветовал ему я. — Вы прекрасно разбираетесь в современной комедии нравов.

Он повел меня вверх по лестнице, и в гостиной Гадлеев нам открылось довольно жуткое зрелище: Мира с Лютусом замертво лежали на полу. Они, видимо, затерзали друг друга насмерть.

— Еще одно дело, — прохрипел полицейский и непристойно засмеялся. — Ни минуты покойной нет. — Он подошел к Мире, но она вдруг изящно подставила ему ножку, и, упав на пол, полицейский сломал себе шею.

— Надо оповестить полицию, — сказал я Гадлеям, и в ту же секунду они направили на меня скорострельные пистолеты, но обоих застрелил из двустволки их сынишка, появившийся в дверях гостиной.

— Папа не давал мне на сегодняшний вечер машину, — просто сказал он. — А мама заставляла делать уроки. — С этими словами он выхватил нож...

— Да проснись же ты наконец! — послышался голос моей жены с соседней кровати. Я ошалело оторвал голову от подушки.

— У него нож, — по инерции пробормотал я.

— Это еще не значит, что надо орать во сне, — сказала жена. — Неужели тебе никогда не снятся хорошие сны? — Я посмотрел на свои ручные часы. Было 6.15 утра.

— Думаешь, пора вставать? — спросил я жену. Но она уже снова уснула. — Все же хорошо, что существует человеческая терпимость, — сказал я покойникам из своего ночного кошмара. И мне нестерпимо захотелось выпить. Я встал, накинул халат, спустился в гостиную и, не зажигая света, налил себе виски. Через час мне стало худо. Я перепутал в темноте бутылки.

Порой проходные газетные заметки из разделов «Понемногу о многом» или «Ничего обо всем» побуждают к более глубоким раздумьям, чем самые серьезные новости, и совсем недавно сдержанно-респектабельная «Нью-Йорк таймс» опубликовала именно такую заметку. «Зачастую, когда самка крота попадает в капкан, — сообщила газета, — самец очень беспокоится, перестает есть и погибает голодной смертью». Жена прочитала мне эту заметку укоризненным и осуждающим тоном, как бы утверждая, что самец любого биологического вида, включая мой, окажется совершенно беспомощным, если обнаружит свою супругу в капкане или западне, в силках или бельевом шкафу, связанную по рукам и ногам и с кляпом во рту. Прежде чем она высказала все это вслух, мне удалось вставить необходимые разъяснения.

— Какой замечательно преданный друг, — поспешно проговорил я. — Вместо того чтобы воспользоваться счастливой возможностью и убежать с бурундучихой, он горестно сидит возле капкана и не может есть от тоски по любимой!

— Как бы не так! — воскликнула жена. — Тут не сказано «горюет», тут сказано «беспокоится». И статья наверняка написана мужчиной. Читая ее, можно подумать, что это именно крот попал в безысходное положение. Вообще все самцы, и мужчины в том числе...

— Постоянно попадают в безысходное положение, — вставил я, — потому что женщины так и норовят попасть в западню. Мне в жизни не забыть той кошмарной зимней ночи на Третьей авеню, когда мы не могли найти такси, и вдруг, словно из-под земли, вынырнула машина, и какой-то тип, сидевший на заднем сиденье, радушно распахнул перед тобой дверцу. Я и глазом не успел моргнуть, а ты уже впорхнула в машину, и мне пришлось лезть туда вслед за тобой. А машина-то оказалась бандитской, и галантный джентльмен был опасным громилой.

— Не громилой, а карманником, — перебила меня жена, — и он доставил нас домой и ничего не украл. Вечно ты все переворачиваешь с ног на голову.

— Тебе просто повезло в ту ночь. Я сумел втиснуться между тобой и этим бандюгой, а то он непременно ограбил бы тебя. Женщины должны держаться подальше от радушно распахнутых дверей, особенно если их распахивают жулики или грабители.

— А крот, — продолжала жена, не слушая, как обычно, моих предостережений, — беспокоился только о пропитании. И если он горевал, то по кухарке, а не по возлюбленной. Да и вы, мужчины, прекрасно знаете, что как только у вас на столе не окажется сухого печенья, молока и виски — а женщины рядом с вами не будет, — вы просто погибнете от голода. От голода, а вовсе не от тоски по любимой. Ты, конечно, помнишь...

— Ничего я не помню... и, во всяком случае, не хочу больше об этом говорить, — решительно оборвал я жену, превосходно зная, о чем она начнет толковать. Моя жена не умеет вести академический разговор, не переходя на личные недостатки собеседника, но это, как я выяснил из рассказов моих приятелей, общая беда всех жен.

Через несколько дней, когда жена отправилась к парикмахеру, я решил тайно обследовать кухню и кладовую, чтобы потом, в ответ на очередную реплику жены: «Мужчина ничего не способен найти», продемонстрировать ей легкомысленную голословность ее утверждений. Нашей кухарки как раз не было, и я представил себе, что моя жена попала в западню, а поэтому мне надо приготовить еду самому, без женской помощи. В ходе опыта я с огорчением обнаружил, что средний женатый мужчина не в силах исследовать кладово-кухонные лабиринты собственной квартиры. Впрочем, не будем переходить на личности и рассмотрим мытарства гипотетического мужа по имени Джон, жена которого пренебрегла его советами и попала в западню.

Джон входит в кухню; его поражает чистота и сложность кухонного оборудования. За дверью кладовой он видит неисчислимое количество шкафиков и полочек. Открыв первый шкафик, еды он, разумеется, не находит: на полках, вплотную друг к другу, стоят фужеры и рюмки — коньячные, коктейльные, винные, пивные — для семьи человек в пятнадцать или двадцать. Второй шкафик заставлен тарелками — Джон мимоходом прикидывает, что их здесь штук двести. Побледнев от волнения, он открывает третий шкафик — чтобы увидеть огромные, наглые, совершенно, на его взгляд, бесполезные блюда и салатницы из фарфора, стекла, дерева и глины. Джон решает, что съестные припасы хранятся в нижних ящиках, и, выдвинув один из них, с тоской смотрит на стальные, медные, алюминиевые, мельхиоровые и серебряные предметы неизвестного назначения, под которыми он замечает в темной глубине что-то как будто знакомое... да-да, это потерянная женой вафельница.

Тут Джона осеняет, что ему надо бы отыскать холодильник. В конце концов он его находит, открывает дверцу, опасливо заглядывает внутрь и, несколько раз вляпавшись во что-то трупно-холодное, липкое, мерзкое и, очевидно, несъедобное, обнаруживает два яйца. Джон кладет их на кухонный стол, но они, как живые, упрямо катятся к краю, и он засовывает их в карман.

Теперь он вспоминает про кофе, но железных коробок на полках удручающе много, и ему под руку попадают крупы, толченые сухари, изюм, вермишель, мука, перец, ваниль, соль — но только не кофе. Минут через пятнадцать он находит кофе в коробке с надписью КОФЕ, ставит коробку на стол, открывает крышку и, удивляясь собственной гениальности, кладет в нее яйца, потому что оттуда они наверняка не выкатятся. Потом, смутно ощутив, что это не самое конструктивное решение, Джон вспоминает про колумбово яйцо. Он с размаху ставит одно из яиц на стол и гадливо рассматривает образовавшуюся желто-белую тягучую лужицу. Яйцо не стоит, как ему следует. Оно лежит, а белок течет. Джон решает не трогать пока второе яйцо и принимается искать кофейник. Поиски опять приводят его в кладовую, и, найдя сложный электровакуумный прибор, он с грустью припоминает, что это и есть их нынешний кофейник.

Не будучи специалистом по электровакуумным приборам, Джон отказывается от кофе — тем более что персиковый сок гораздо полезней. Выставив на пол семнадцать жестяных банок, он находит персиковый сок. Дело за консервным ножом. Но его нигде нет, и Джон вспоминает, что жена приобрела электровскрыватель. Джона, впрочем, уже и не томит жажда.

А жарить омлет ему просто некогда: нужно осушить яичное болото на столе, чтобы жена, вырвавшись из западни, не догадалась о его безумных начинаниях. Он пытается собрать разбитое яйцо руками — тщетно; и, решив разыскать тряпку, вскоре находит ее на кухонной табуреточке. Первым делом он вытирает руки, а потом обнаруживает, что тряпка колдовским образом превратилась в недавно купленный женой фартук. Джон впадает в панику и трет кухонный стол фартуком. Яичное болото гнусно размазывается, и Джон, полив стол водой, снова вытирает его — на этот раз досуха.

Теперь ему надо подумать о фартуке. Многие сельские мужья, оказавшись на его месте, взяли бы лопату и предали бы фартук земле, но Джон по натуре горожанин. Он размышляет, не выбросить ли его в мусорный ящик, но врожденная бережливость останавливает Джона. Он спешит в гостиную и прячет фартук в корзину для ненужных бумаг. А спустя секунду решает смыть с фартука свою вину — если уж не собственной кровью, то водопроводной водой. Он вынимает фартук из корзины, подымается в ванную комнату и пускает горячую воду.

Через несколько минут он вынимает из ванны сморщенную мокрую тряпицу. Высушить ее до прихода жены ему явно не удастся. Тут каждый муж выходит из положения по-своему. Наиболее робкие суют фартук в рукав пальто или прячут под стопку чистого белья. Те, что понаходчивей — вроде меня, — кладут его на радиатор отопления или пришпиливают к занавеске душа.

Правда, я-то давно усвоил, что женщина моментально обнаруживает любую спрятанную вещь — кроме той, которую она положила в укромное место, чтобы не потерять. Поэтому, возможно, ваша жена, обрадовавшись найденной вафельнице, простит вам испорченный фартук — особенно если вы до ее прихода поставите 17 консервных банок на полку и, вынув яйцо из коробки с кофе, положите его обратно в холодильник.

В одно прекрасное солнечное утро мужчина поднял глаза от омлета, который он всегда ел за завтраком, и увидел белого единорога с золотым рогом во лбу. Единорог мирно объедал розовые кусты. Мужчина пошел в спальню и разбудил жену.

— В нашем саду пасется единорог, — сказал он. — Среди роз.

Жена приоткрыла один неприветливый глаз.

— Единорог — сказочный зверь, — буркнула она и повернулась к мужу спиной.

Мужчина медленно спустился в сад. Единорог изящно ощипывал тюльпаны. Мужчина сорвал белую лилию.

— На, единорог, — проговорил он. Единорог вежливо съел белую лилию.

Со счастливой душой — потому что в его саду гулял единорог — мужчина снова поднялся в спальню и опять разбудил жену.

— Единорог, — сказал он, — съел белую лилию.

Жена смерила мужа ледяным взглядом.

— Ты совсем обезумел, — холодно выговорила она, — и самое разумное будет запереть тебя в сумасшедший дом.

Мужчина, который всегда считал такие разговоры бестактными, а в это солнечное утро, когда по саду гулял единорог, счел их и вовсе непристойными, благоразумно промолчал.

— Ладно, там видно будет, — после паузы сказал он и шагнул к двери. — А у единорога во лбу золотой рог, — добавил он на прощание и спустился в сад. Но единорога там уже не было. Мужчина сел под розовый куст и уснул.

Как только муж ушел, жена встала и быстро оделась. Она была очень возбуждена, и в глазах у нее светилось злорадство. Она позвонила в полицию и психиатру; она умоляла их поспешить, а смирительную рубаху они захватили сами. Когда психиатр и полицейские прибыли, они сели в кресла и внимательно, очень внимательно, на нее посмотрели.

— Мой муж, — заявила она, — видел сегодня утром единорога в нашем саду. — Полицейские глянули на психиатра, а психиатр глянул на полицейских. — Он сказал мне, что единорог съел белую лилию, — добавила она. Психиатр глянул на полицейских, а полицейские глянули на психиатра. — И он сказал, — закончила она, — что у единорога во лбу золотой рог.

По сигналу психиатра полицейские вскочили и схватили ее за руки. Они долго не могли с ней справиться, потому что она отбивалась отчаянно, но в конце концов они с ней справились. Они надели на нее смирительную рубаху, и в это время порог гостиной переступил ее муж.

-— Вы говорили вашей жене, что у вас в саду гуляет единорог? — спросил его психиатр.

— Это сказочный-то зверь? — с усмешкой переспросил мужчина.

— Больше у меня сейчас вопросов нет, — сказал психиатр. — Уведите ее. Я очень сожалею, сэр, — снова обратился он к мужчине, — но вашу жену поразило безумие.

Злобно визжащую женщину увезли в лечебницу, а мужчина жил потом долго и счастливо.

Эмма Метр ничем не отличалась от тех незаметных пожилых женщин, которых вы постоянно видите в вагонах подземки или за прилавками провинциальных магазинов, чтобы мгновенно о них забыть. Жидковатые, пыльно-песочного цвета волосы, невыразительное лицо, голос... да, просто голос как голос, я решительно его не помню. Ей дали рекомендательное письмо какие-то наши знакомые, прослышавшие, что нам нужна кухарка, — мы собирались провести лето на острове Мартас-Винъярд, милях в ста к юго-востоку от нью-йоркского побережья. Внешность, повторяю, была у нее самая заурядная, никакой другой кухарки нам найти не удалось, и мы решили ее взять. Она пришла поздно вечером накануне нашего отъезда, и мы сняли ей номер, потому что она жила довольно далеко от гостиницы на Пятьдесят пятой стрит, где мы остановились. Правда, она непременно хотела вернуться домой, чтобы поговорить со своей квартирной хозяйкой, но я пообещал позвонить ее хозяйке сам.

В одной руке Эмма Метр держала потертый рыжий саквояж, а в другой — древнего облезлого бульдога. Его звали Бедди. Бульдог — ему шел восемнадцатый год — ворчливо пыхтел и бранчливо кряхтел, но нам позарез нужна была кухарка, и мы согласились взять его с собой, если он не будет соваться нам под ноги, а Эмме под руки — когда она готовит еду. Оказалось, впрочем, что соваться-то он никуда и не может: он лежал — шумно, но совершенно недвижимо — там, куда Эмма его клала, пока она не перекладывала его в другое место. Я ни разу не видел, чтобы он двигался сам. Эмма сказала, что взяла его крохотным щенком. Она объявила нам со слезами на глазах, что разлуки с ним вынести не может. Это поразило меня, но ничуть не растрогало. На мой-то взгляд, он был совершенно невыносим.

Я лег спать и, сейчас же забыв про Эмму, превосходно выспался, а вот моя жена очень долго не могла из-за нее уснуть. Она сказала мне утром, что чувствовала себя как-то странно, думая о нашей новой кухарке и ее Бедди. Она не объяснила мне толком, в чем было дело. Просто ей казалось, что они какие-то странные. Когда мы упаковали чемоданы — часам к трем дня, потому что мы очень не любим упаковываться, — я позвонил по телефону в номер Эммы Метр, но она не ответила. Мы забеспокоились: наш пароход уходил через два часа. Куда могли исчезнуть Эмма и Бедди? Это выяснилось только в четыре часа. Раздался еле слышный стук в дверь, я открыл — на пороге стояла Эмма Метр, и в руках она держала своего Бедди, а он сопел и пыхтел, словно утомленный пловец.

Жена сказала Эмме, чтобы она поскорее упаковывала свой саквояж: нам пора было выходить. Но Эмма ответила, что она уже собралась и только вот электрический вентилятор ей положить некуда.

— Вам не понадобится электрический вентилятор на Винъярде, — сказала жена. — Там и днем-то не слишком жарко, а ночи просто довольно холодные. Да и в коттедже, который мы сняли, нет электричества.

Эмму Метр явно обескуражили эти слова. Несколько секунд она пристально смотрела на нас. Потом сказала:

— Ладно, я придумаю что-нибудь другое. Может, если не выключать воду в моей комнате, то все устроится. — Мы с женой сели и молча уставились на Эмму. В комнате слышалась только сиплая одышка Бедди.

— Неужели ваш пес не может посидеть тихо? — неприязненно спросил я.

— Это он разговаривает, — ответила Эмма Метр. — Он все время разговаривает, да ведь я его буду держать в своей комнате, и он не помешает вам отдыхать.

— А вам он никогда не мешает? — спросил я.

— Он мешал бы, — сказала Эмма, — по ночам, да я включаю вентилятор и не гашу свет. При свете он ведет себя потише — не храпит. А вентилятор его и вовсе заглушает. Я подставляю под лопасти картонку, и получается, что Бедди вроде бы даже и в комнате нет. И может, если пустить ночью воду, чтоб текла в раковину, так я и без вентилятора обойдусь.

— Хм, — сказал я. Потом встал и приготовил два коктейля. Мы с женой собирались отпраздновать выход в море — но в ту минуту нам просто необходимо было выпить. Жена не сказала вслух, что на Винъярде в Эмминой комнате не будет водопроводного крана. — Скажите, что с вами случилось? — немного помолчав, спросил я Эмму. — Мы с женой уже начали волноваться. Вы почему-то не ответили на мой телефонный звонок.

— Я никогда не разговариваю по телефону, — объяснила нам Эмма Метр. — Я его боюсь. А из номера я ушла. Я не могла там уснуть. Я ходила домой на Семьдесят восьмую стрит, чтобы поговорить с миссис Маккой.

Я оторопело опустил бокал.

— Вы хотите сказать, что ушли на Семьдесят восьмую стрит вчера вечером? — спросил я.

— Да, сэр, — ответила Эмма Метр. — Мне надо было предупредить миссис Маккой, что я уезжаю. Она моя квартирная хозяйка. И не могу я спать в гостиницах. Они ведь всегда прогорают. Ты уснешь, а она сгорит.

Выяснилось, что Эмма Метр действительно ходила домой пешком, с Бедди на руках. Дойти от Пятьдесят пятой стрит до Семьдесят восьмой можно за час, но Бедди не любил, чтобы его уносили слишком далеко в один прием, и, значит, она останавливалась через каждый квартал, клала пса на тротуар и ждала, пока он отдохнет, — словом, дорога домой заняла у нее часа два; да столько же времени она возвращалась обратно. Бедди просыпался не раньше полудня — вот почему она явилась к нам так поздно. Ей было очень жаль, что она заставила нас волноваться. Мы с женой допили наши коктейли, с сомнением поглядывая друг на друга и на Бедди.

Эмме Метр решительно не понравилось, что мы собираемся ехать в порт на такси, однако после десятиминутных увещеваний она все же согласилась сесть в машину.

— Пусть едет медленно, — сказала она. Времени у нас было достаточно, и я попросил шофера не торопиться. В машине Эмма беспрестанно пыталась вскочить на ноги, а я непрерывно тянул ее назад, на сиденье. — Я никогда не ездила в автомобиле, — объявила она. — Этот парень гонит как сумасшедший. — Временами она тихонько повизгивала от страха.

— Не бойсь, леди, со мной доедете в лучшем виде, — ухмыляясь, заверил Эмму таксист. Бедди хрипло зарычал на него. Когда шофер отвернулся, Эмма нагнулась к моей жене и прошептала:

— Они ведь все сумасшедшие. Говорят, от наркотиков. — Бедди начал болезненно, но пронзительно скулить. — Это он поет, — объяснила нам Эмма. Она восторженно хихикнула, но лицо ее осталось строгим.

— По-моему, ты слишком далеко засунул бутылку с виски, — сказала мне жена.

Если Эмма Метр испугалась автомобиля, то пароход вверг ее в панический ужас.

— Видать, не смогу я с вами поехать, — сказала она. — Видать, не судьба мне ездить на пароходах. Вы не говорили, что они такие огромные. — Ее ноги словно бы вросли в бетонный причал. Бедди она крепко прижимала к груди — слишком, наверное, крепко, потому что он вдруг завизжал: завизжал, как женщина. Мы с женой довольно высоко подпрыгнули. — Это у него ушки, — сказала Эмма. — У него иногда ушки болят.

Все же мы заманили ее на пароход, и в закрытом салоне она немного успокоилась. Вскоре три протяжных гудка оглушили припортовый Манхэттен, а Эмма вскочила и бросилась бежать, оставив свой саквояж, но судорожно прижимая Бедди к груди. Я настиг ее возле трапа и держал мертвой хваткой за руку, пока пароход не отчалил.

Мы долго убеждали ее спуститься в каюту и в конце концов убедили. Каюта была внутренняя, но против этого Эмма не возражала. Она несказанно удивилась, обнаружив, что каюта практически не отличается от обычной комнаты со шкафом, кроватью, столом и умывальником. Она бережно положила Бедди на пол.

— Мне кажется, вам лучше сдать собаку в багажное отделение, — сказал я. — Ее поместят в специальную клетку, а когда мы прибудем на место, отдадут.

— Не поместят и не отдадут, — отрезала Эмма. Может быть, на этот раз она и была права. Не знаю. Я захлопнул ее дверь и отправился в нашу каюту. Моя жена сидела на кровати и пила неразбавленное виски.