Хотите знать, как молились безбожники?.. Да по-разному. Вот старший младшему наставительно говорит:

— Гляди на него — морду намочил! Это зачем еще? А ну вытри!

Во время боев и в зоне обстрела ни один нормальный не станет умываться поутру. Это закон.

— Ты что, Фриц, чтобы умываться с утра? Командир взвода осторожно спрашивал у ординарца:

— Может, все-таки ополоснемся? Ординарец солидно, как знаток, отвечал командиру:

— Не-е-ет уж, товарищ гвардинант, — а мне потом отвечать?.. Вот вам край мокрого полотенца — оботритесь, если что, пока… К вечеру и умоемся.

А со стороны доносился голос:

— Вон, младший сержант Дугин с утра умылся, а к обеду его наповал. Сто процентов!.. Тут и доказывать нечего. Нету Дугина!..

…Затылком уперся в угловую стойку. Волосы прилипали — древесина была чистой и пахла смолой… У него была вполне благообразная внешность. Можно было заподозрить в нем отпрыска интеллигентного семейства. Ноги в вигоневых носках — какое пижонство! — были поджаты, колени притянуты к орденам. Уставился в угол под потолком. ТИШИНА… А оттуда, из угла, медленно надвигались видения и лики… И что самое интересное — они жили, разговаривали и даже изредка балагурили — лики…

Это было давно — год назад. Год на войне — целая вечность.

Нашла коса на камень. Орловско-Курская битва лета 1943 года представляла собой Переломное Сражение — кто кому что переломит… Никто не мог уже разобрать, где металл, где минерал, а где тело человеческое. Никто не мог предсказать исхода этой битвы — ее следовало совершить до конца. Вот и все.

В легендарной битве все еще брали не мастерством, не маневром, не большой игрой, а истошной силой — танки шли на танки, артиллерия молотила не только врага, схлестывались и насмерть вгрызались то одни, то другие на каждом метре, силой ломили силу и не столько побеждали, сколько вытесняли, выдавливали противника… И гибли… Перед рассветом противник, имитируя подготовку к атаке, отступал, а наши докладывали, с оттенком недоумения, о невесть как свалившейся победе. А сами судорожно искали следы противника. И чуяли, что еще две-три таких победы и больше нечем будет побеждать его. Но, что ни говори, все равно это была хоть и тяжелая, хоть и нелепая, а долгожданная победа. Но победа была только для оставшихся в живых и для легкораненых. Для сгинувших и искалеченных этот фейерверк следовало назвать как-нибудь по-другому.

Настоящая фронтовая землянка — это не блиндаж, укрытый в три наката от огня противника (чаще всего и братская могила), фронтовая землянка — это сооружение, предназначенное для жизни — настоящей, драгоценной, в те редкие дни, недели, месяцы, когда вас выволокли из боя и еще не решили, когда и куда следует сунуть опять. Посудите сами: тесаные, из-под топора стены светились белизной; каждое бревно надсекалось топором умельца вдоль ствола, по осевой, потом осторожно раскалывалось клиньями на две равные половины; скол хорошо зачищался тем же топором, и половинки укладывались не горбылем, а тесаной стороной вовнутрь, на тонком слое мха, — с отменной подгонкой… засыпкой… Стойки и потолок тоже были тесаные. Даже пол! Ну, где вы такое видели?..

Белизна стен поражала как аборигенов, так и пришельцев… Печь и хозяйственный отсек отделены перегородкой с проемом; горизонтально-продолговатое окно в три секции под потолком, правда, без стекол — откуда тут могли взяться стекла?., когда главная задача всякой войны прежде всего — стекла вдребезги! — все остальное потом. Но оконная рама была заклеена хорошо промасленной бумагой, особый фронтовой форс — окно в землянке. Свет. Дневной свет! Мать вашу… и нашу тоже… Взамен безопасности. Над столом лампочка, не голая — с абажуром. В нужный момент она зажжется. «Мы не зулусы какие-то, мы гвардейская воюющая часть, и у нас есть своя передвижная электростанция! Она работает до отбоя. Все должно светиться и сверкать! Пока мы живы… А если электростанция не работает, так, значит, есть причина, и разглашать ее не обязательно. Тогда ее заменит обыкновенный трофейный аккумулятор — двенадцать вольт — и все равно будет Свет! Будет!.. Поверх потолка укрытие из самых толстых бревен, в два наката — это уже для безопасности. От артобстрела и бомбежки никто здесь не застрахован.

Два голых топчана (постели убраны), большая круглая столешница, не новая, с биографией — ее смастерили еще в Брянском лесу и вместе с крепкой дверью возили за собой вот уже больше года… Там старатель уральского золотого прииска Федор Петрулин, гвардии рядовой, всем на удивление изобрел и соорудил эту первую чудо-землянку, и ее сразу прозвали «хоромина».

Всего один год прошел с тех пор, а как давно это было… Как в прошлой жизни… Тогда у командира взвода засвер-било в ладонях — «мол, москвичи криворукие, неумелые…», — захотелось попробовать. Он на глазах у подчиненных перекосил и испортил хорошее бревно. Второе уже удалось расколоть довольно удачно на две более или менее равные половины. Расколол еще одно — и это была победа: личный вклад в строительство сооружения.

«Хоромина» вызывала жгучую зависть начальства «среднего и выше среднего звена», тем более что ни один из них эту землянку изнутри не видел — тут дело было не в отсутствии любопытства — гордыня не позволяла. Слухи и рассказы с прибавлениями вызывали у самых задиристых прямо-таки приступы ненависти — не верьте тем, кто утверждает, что зависть бывает «белая». И чем ничтожнее начальник — сторона у нас такая, — тем злее и сокрушительнее в его жилах бурлит эта страсть. Начальство не выносит, когда у подчиненного что-нибудь есть, а тем более если это «что-либо» лучше, чем у него самого. В родной воюющей армии командование обычно присваивает не только тебя самого, твою любовь, убеждения, поступки, но и твое скромное имущество, твои способности, не говоря уже о достоинстве. Солдаты и сержанты эту слабость всегда обнаруживали и в дальнейшем уже лезли из кожи вон — следующую хоромину соорудить так, чтобы у завистника сразу икота! — «Вот, знай наших!»

Землянка была хороша не только белесостью стен, довольно высоким, по местным меркам, потолком, ладностью пропорций, но еще и тем, что в ней и в рассветные часы, и в тревожные ночные да иногда и в нудные сумеречные думалось по особенному легко… Даже самая светлая душа не могла остаться такой уж светлой там, где воюют. А в разведке и подавно. «Хоромина» была отдушиной, отдохновением.

Кажется, пора представить, хотя бы внешне, этого взводного: роста выше среднего, больше юноша, чем мужчина, иногда свободен до развязности, что вызывало у начальства неизменное раздражение, а то и негодование… Но в критических ситуациях он преображался: лицо становилось белым, появлялось странное сочетание размеренности в движениях со стремительностью принимаемых решений. Его воля подчиняла окружающих, порой даже старших по званию. Чем безвыходнее бывали обстоятельства, тем жестче и рассудительнее становился он сам. За то и чтили… Как сказал один из его мотоциклистов: «Наш-то! Прямо разбойник Дубровский!» Сапоги с ботфортами (а в разведбате умудрились мотоциклистам изготовить кожаные пристяжные ботфорты), меховой жилет внакидку, фуражка с высокой тульей, еще бы пару старинных пистолетов за пояс — и вылитый разбойник Дубровский…

Вообще-то говоря, одеты были почти все молодые офицеры хоть и по форме, но с дополнительным форсом, доходящим порой до блеска. Фронтовая затрапезность в разведбате презиралась.

Вода была черна, и ни шелоху — омут. Берег не больно-то широкого длинного озера… Это сторона тутошняя, та сторона ихняя. Наступление волею судеб приостановилось — образовалось что-то вроде фронта. Все извелись, измочалены и чуть притихли. И те, и эти.

По самому краю воды, по самой кромочке, шла она — босые ноги. В такт движению что-то напевала, почти проговаривала… Сильно ударила ступней по воде, тяжело разлетелись брызги. Юбка была высоко подоткнута. Сапоги связаны, а чулки с подвязками заткнуты в голенища. А вот автомата не было… Крепко сбитая, литая и, сразу видно, не только молодая, но и норовистая. Была одета в изрядно перестиранное, но все равно хитро подогнанное обмундирование. На голове заломленная пилотка, из-под пилотки выбивались светло-каштановые волосы — целая копна. На погонах одна тоненькая лычка — ефрейтор. Гвардейский знак, и никаких наград.

— Прямо ху-бо-зна-что-такое! — высказал сержант, отрываясь от окуляра командирского перископа. — Кто эту корову туда запустил?!

— Да никто — сама она.

На той, другой стороне озера немцы через оптические прицельные устройства тоже подробно рассматривали объект, не только целиком, но и в деталях: коленки — будь здоров, грудь, бедра. Даже лицо рассматривали: черты крупные, ноздри чуть раздуты, а все равно хоть и своенравное, а спокойное лицо… Отдыхает… И все через прицельные устройства, через окуляры биноклей, через перископы и дальномеры. Обсуждали, но не осуждали. Шутили, смаковали подробности, но больше выдумывали, ржали от полноты неожиданного подарка со стороны противника.

Но воюющие есть воюющие — у них и шутки и заигрывания изуверские. Как солдатня на передовой может подшутить над беззаботностью фронтовички?.. Разве что убить… Под общий гогот обстоятельно рассчитали, прицелились и запузырили снарядом по воде. Так, чтобы ударило, пугануло, но чтобы все-таки не задело… «Шпааз!.. Шутка!» Из омута столб воды взметнулся высоко, словно замер, и застил фигуру от противника… Ничего не скажешь — здорово засмолили. Тут уж не попоешь… Столб воды опускался-опускался, совсем опустился, и радужная пыль рассеялась… Она стояла, так же твердо, широко расставив ноги. Только без пилотки (снесло, что ли?) — волосы разлетелись, вздыбленная копна получилась… И неожиданно для всех сделала в сторону противника такой выдающийся жест: мол, вот вам всем, гады! Да вдобавок сказанула им что-то, явно не по-немецки, но зато очень понятное.

Вражья солдатня, казалось, была от нее в совершенном восторге и пересказывали один другому с прибавлениями — не все же имели возможность наблюдать сцену через окуляры… А какой-то болван перестарался и саданул еще один снаряд, да угодил куда ближе к ней, чем первый.

Наша сторона была горда и не менее задириста: артиллеристы тут же ответили сначала одиночным, потом беглым, а там и методическим прицельным. Уже под обоюдным огнем и снарядами, летящими через голову, она сплюнула, дескать «нигде от вас, кобелей, нет спасения», повернулась — стала уходить по песчаной изуродованной отмели вверх… Они нам — мы им! Заварилось. Стена земли, дыма, тротила. Закрыло обе позиции, берег и водная гладь превратились в кипящий котел от пуль и осколков. Тут с их стороны ударил пулемет — шутки кончились, да так подло ударил, с подсечкой под ноги, — она шла как ни в чем не бывало, с вызовом и остервенением. Командир, тот самый взводный, рывком выскочил из своего укрытия, стремительно петляя, кинулся в сторону этой дуры. Он в считанные секунды преодолел довольно большое пространство, на полном ходу подсек ее, ефрейтор шмякнулась оземь, перекатилась. Он плюхнулся рядом, прижал лохматую башку, вдавил ее в землю — плотная пулеметная очередь пропахала малюсенький бугорок, отделяющий их от противника. Она перекатилась со спины на живот, а он не удержался и дал ей подзатыльник:

— Ну, зараза, я тебе эту прогулку припомню… — не мог как следует прокашляться. — Не поднимать!.. Ни головы, ни жопы! Лежать! — Она тоже еле переводила дух. — По-пластунски вперед! И не останавливаться!

Сам он полз легко, как ящерица, а ей эта наука вообще не давалась — то голова и плечи задирались и лезли вверх, отрывались от земли, то непослушная задница внезапно вздыбливалась и мешала…

— Только приподними, только приподними, я тебя в землю вколочу!..

— Да все равно туда… — еще отшучивалась, хоть и сама перетрусила изрядно.

Сначала она, потом он свалились в окоп наблюдательного пункта. Там она сидела на земле, отряхивалась, одергивала гимнастерку, «приводила себя в порядок». Потом произнесла вполне искренно, даже с удивлением:

— А что?.. Вот и добрались.

— Молчать! — рявкнул все еще не остывший взводный.

— Есть молчать, — сказала она, поправляя волосы, и неожиданно улыбнулась, хорошо улыбнулась, с ямочками на щеках.

А по обеим сторонам озера уже погибали. Погибали и проклинали — по-русски, по-немецки — весь белый свет, который становился чернее черного. Орали и перекрикивали один другого по полевым телефонам. Те, кто ни хрена не видел, отдавали распоряжения тем, у кого вся эта кутерьма была перед глазами. Разведка тем временем уже успела убраться со своего наблюдательного пункта «на запасную позицию», а попросту туда, где малость побезопаснее. Опытные разведчики всегда умеют вовремя смыться, чем вызывают зависть и ненависть всех остальных, тем более что на НП ими уже никто не командует. А вот пехоте и мотострелковым взводам деваться некуда — сиди, кукуй, жди своего снаряда.

Ефрейторский выбрык обсуждался в батальоне по-разному:

— Да какой мудозвон ее вывез на передний край?

— Замполита наверх вызывали. Срочно!.. Гак она сама отпросилась у начштаба. Вместо санинструктора.

— Ну, что ты от них хочешь? От баб?..

Для начала командиру взвода дали нахлобучку — ведь были раненые, как говорили, «в результате дурацкой прогулки и прямой провокации огня противника» — Во!

— Ты можешь привести ее в порядок?! — кричал и размахивал в воздухе фуражкой начальник штаба. — Эту кобылу свою?! Нехомутованную!

— Не моя она. А заместителя по политчасти, — отвечал спокойно взводный. — И пусть он с ней сам управляется. А то, как ночь и к себе в палатку ее тащить, так «хомутованная»? А как рассвет и снова ко мне во взвод ее сплавлять — так «нехомутованная»? — командир взвода держал непробиваемую оборону.

— Я не желаю слушать твои объяснения и не желаю регулярно получать замечания от командования!.. — он все еще кричал и размахивал.

— Не кричите так, товарищ капитан, — сказал взводный. — Не удобно… Услышат… А туда вы ее сами отпустили.

Вдруг совсем просто, даже сочувственно капитан спросил:

— Она что, совсем не подчиняется?

— Да подчиняется она, подчиняется. Но… механизм подчинения у нее с неисправностью.

— Ну, еще бы! — с пониманием вскинул обе руки начштаба, кажется имея в виду физическую и сексуальную хлипкость замполита.

— Да заберите вы ее, — взмолился. — В моем взводе ей делать нечего. А замполит на ее почве совсем сдвинулся… Все это добром не кончится.

Начштаба кивал, кивал согласно, повернулся, да так и ушел, не вымолвив своего окончательного решения.

А там уж командир взвода объяснялся со своей плохо управляемой подопечной:

— Я что, нанялся за вас нагоняи получать? Она- искренне посочувствовала:

— Извините меня, дуру.

— Ну? Ну чего вы там вздумали под самым носом у противника выкаблучивать? С какой стати? Да еще с задранной…

— Думала похожу, пока затихло, может, и сама малость очухаюсь…

— Ничего себе — «очухаюсь»… Ведь сколько людей там перебило…

— Ну при чем тут я, товарищ лейтенант? — Заговорила вдруг не как подчиненная, а как старшая и рассудительная. — Подумайте сами: ведь тут все, как охалпелые, стреляют, убивают, калечат. И без меня было бы то же, только, может, чуть погодя… Я вам мозолить глаза долго не буду. Вон какая мишень большущая: она, как чужую, оглядела сама себя и беспомощно растопырила руки.

И, вправду, казалось, что здесь, на фронте, ее ждало только какое-нибудь нелепое несчастье. Хотя и «лепого» здесь не случалось.

Так и было — ни с того ни с сего ее унесло без всякого боя.

Во взводе самую первую…

Наши войска чудом вырвались на левый берег Вислы — казалось бы, опять УРА. Выдержали невиданный доселе натиск контратакующего врага — он впервые почуял, что отсюда русские доберутся до его родного дома, а значит, и до его печенки!.. Из Висленского плацдарма сделали Сандомирский — для этого отняли у противника еще один город с таким тихим названием. Из «достоверного источника» узнали, что приезжал сам Адольф Гитлер и приказал войскам сбросить русских в Вислу или… умереть! (Громко сказано и немного выспренно, но чего с него спрашивать — одно слово, фюрер…) Приезжал на плацдарм, разумеется, не сам Сталин, а командующий фронтом Иван Конев, он пожелал врагам умереть как можно скорее, а своим, доблестным, на всякий случай приказал: «Ни шагу назад! А то…» — проще, понятнее и доходчивее не скажешь.

Бились-бились, теснили-теснили гитлеровцы нашу братию, как в стынущем столярном клее. Ну, отодвинули войска километров на шесть-семь и понесли на этих подвижках такие потери, что стало ясно — больше им подвинуться ни на метр не удастся… Застыли… Тут уж доблестные-краснознаменные вспомнили, что они все легендарные, очухались и стали вытряхивать из гитлеровцев остатки потрохов. А сами при этом целыми взводами-ротами перебирались на постоянное жительство в один из Иных Миров… Вот тут выдающийся полководец, командующий фронтом, и получил самое хлесткое звание — «Истребителя пехоты», без уточнения, чьей именно, и, наверное, еще один большой орден.

Назовите хоть одного военачальника Великой Отечественной, который получил бы награду «За боевые успехи» при малых потерях, — назовите! Нет таких. А среди тех, кто уложил всю свою армию или корпус, — сколько угодно Героев, да еще Дважды и Трижды, как будто можно стать дважды и трижды честным человеком… А кому-то удалось стать и ЧЕТЫРЕЖДЫ.

Отодвинули врага обратно, на те же шесть-семь километров… И угомонились… Вот откуда взялись эти страшные, уходящие в небо черные хлысты вместо старого могучего леса. Это были памятники всем погибшим: и тем, кто подвигал наших к Висле, спасая свой фатер-ланд, и тем, кто потом отодвигал их обратно, стараясь опрокинуть врага навзничь и навсегда… Вот так остановились… В полном, окончательном и непримиримом ошеломлении. Вот откуда взялась та самая ТИШИ НА в новой хоромине взводного.

За той рекой Вислой — это уже Польша — леса стояли крепкие, сосновые. Но куда было этому лесу до могучей, стонущей громадины, в которой после Орловско-Курской битвы лета 1943 года замер танковый корпус (или, вернее, то, что от него осталось). Было о чем призадуматься. А считать потери у нас не любят: чем выше эшелон власти, тем круче ошибки, и все нолями, нолями балуются, паскудники.

«Вековая нетронутость!» только кажущаяся, потому что люди, русско-советские и фашистско-немецкие, напичкали сей лес до отказа обыкновенной смертью… И молодым смехом, но это уже так — от лихости и дурости.

Тогда, год назад, в лесу под Брянском после всей истребительной баталии для танкового корпуса и для батальона разведчиков, именуемого «мотоциклетным», наступила хоть и не полная, но передышка…

Танки, конечно, мощное наступательное оружие, но у них, грозных и быстрых, кроме всего прочего, был один серьезный недостаток — они хорошо горели, если их умело поджечь… И вот, когда истребили массу вражеских сил и техники, оказалось, что и наши могучие танки почти все сгинули в огне сражений. И не только танки. И воевать больше нечем… Вот такая незадача постигала большинство наступающих войск. Да и в остальном победители несли немалый урон, часто даже куда больший, чем побежденные… Выдохлись. Остановились. Теперь забирайся в какую-нибудь дыру и жди, пока герои тыла склепают «специально для ВАС» две-три сотни новых сверхплановых боевых машин…

А вот для саперов тут-то и начиналась как раз самая сволочная и каторжная пора. Саперы изо всех сил старались разминировать этот трижды легендарный вековой лес. Ну, не весь, разумеется, а его малую частицу, волею высокого начальства предназначенную для стоянки танкового корпуса.

Андрюша Родионов, невысокий, стройный белобрысый и лучезарный предводитель взвода бронемашин, обхватил толстенную сосну, прижался к ней щекой и жаловался на жизнь понурому командиру минометного взвода Долматову, человеку в возрасте, изрядно молчаливому:

— Ступить некуда. Сначала его партизаны напичкали против немцев, потом немчура минировала против партизан. Ну их всех в четыре колена… (Незлобивый мат…) Мины в четыре слоя!

Его земляк и постоянный спутник Борис Токачиров стоял поодаль, ждал, когда эта речь закончится. Дождался:

— Поаккуратнее, Андрюша, смолой гимнастерку загваздаешь.

А тот продолжал:

— Мы же не немцы. Мы даже не партизаны — почему именно мы должны жить в этом минированном гребатории?.. — говорил тихо, спокойно, вроде бы и не требуя ответа.

— Командование го-о-о-венное, — неожиданно ответил ему Долматов. — Им нас не жалко… У них нас много…

— Вот это верно сказано, — сразу согласился Токачиров. — Сами поселятся на краю опушки, возле шоссейки. До осиротелых девок и вдов рукой подать: что в Брянск, что в Карачаев…

Место действительно находилось как раз между этими развороченными городами, но кое-какое население, преимущественно женское, там оставалось.

Так вроде бы лес, как лес. А приглядишься, везде колья с дощечками понатыканы, грозные предупреждения: «Р-Р-Разминировано! — лейтенант КОГАН А.И.», «ПРОВЕРЕНО — МИН НЕТ. Лейт. КогАн». (И каждый раз с ударением, чтобы с Коганом не путали.)

— Ну-у, блядский потрох, куда ни сунься, везде по когану, — возмущался Романченко. «ОСТОРОЖНО, МИНЫ — ПРОХОД ЗАКРЫТ!!! — лейт. КогАн А.И.». В три погибели! Уж и дорогу разминировать не может! Коган называется! А еще «А-И», — гудел и бубнил Петр Романченко.

Все надписи аккуратные, по правилам чистописания начальной школы. Так саперы настойчиво отмечали своего единственного и незаменимого командира первой роты, а заодно забавлялись: «Идти строго по тропинке — НЕ СВЕРНИ. А то… лейт. КогАн!!!»

«В ЛЕС НЕ УГЛУБЛЯТЬСЯ — МИНЫ! — старший лейтенант КогАн».

— Гляди-гляди! Оповещает, что ему присвоили старшего. Ну, тля! для!! бля!!! Не продохнуть!.. Как будто корпусом командует не генерал, а старший лейтенант КогАн!.. — Петру пока еще «старшего» не присвоили, и это обстоятельство его тоже цепляло.

И тут как нарочно: «Проход закрыт — МИНЫ. Ст. л-т КогАн».

— Й-й-й-й-ё-ё-ё трезвон-перезвон, в забор и перекладину! Еврейское засилье! В этом засранном минами лесу!..

Его попутчики вышагивали вразброд, но речения Петра одобрения не вызывали: Долматов, Андрюша Родионов, Борис Токачиров, а еще Виктор Кожин — худой, высокий взводный. Где-то в отдалении меж деревьев маячили Лысиков и «разбойник Дубровский» — в армии клички прилипают намертво.

— Ему сегодня все равно на кого рычать. Он будет выть, пока не найдет свои «боевые сто грамм» и не прибавит к ним еще двести пятьдесят, — скромно заметил Андрюша, но так, что Петро услышал.

— С каждым может случиться, но где же выдержка? — добавил Токачиров, он знал, что Романченко третьи сутки без капли спиртного. — Да ему и нынче не светит. Впрочем, как и всем остальным.

— А я говорю, засилье!.. — откликнулся Романченко.

— Нет! Не засилье. Это жидовский гнет!.. — из-за огромной кучи валежника поднялся сам новоявленный старший лейтенант Коган, во весь свой вовсе не богатырский рост — куда ниже среднего.

Кряжистый, на крепких коротковатых ногах, грудь колесом, взмокшие волосы высовывались из-под насквозь пропотевшей фуражки, помутневшие глаза навыкате. На груди справа светился большущий новенький орден «Александра Невского» — второй после «Красной Звезды», — этого только Петру не хватало! «Невского» воочию разведчики видели впервые — шутка ли?! А ведь нет жаднее разведки на ордена, разве что затаенные штабисты и глубокие тыловики — «организаторы побед».

Казалось, сапер родился с вытаращенными усталыми глазами и орденами, а фамилию, имя, вместе с высоким званием ему пришпандорили уже по дороге.

— Ходи сюда, болтун, — растянуто проговорил он, обращаясь к Петру. — Как стоишь, когда разговариваешь со старшим по званию?.. — Его взгляд был расфокусирован и пригашен, он смотрел в никуда, как младенец. — Вот здесь торчит простенькая немецкая, антисемит биологический. Разряди ее, хохол неполноценный…

— Нашел психа… «биологический»… — Романченко не обиделся, но отступил на шаг и оглянулся на товарищей.

Те остановились, с интересом наблюдали, чем может кончиться эта ленивая перепалка.

В отдалении работали саперы. Тихо, как суслик, попискивал миноискатель. Но чуть что, окликни их — все тут же кинулись бы на защиту своего командира. Да и у самого ротного кувалды были тяжеленные. Будь Коган из любой другой части, подобная независимость и дерзость закончилась бы дракой. Но с саперами разведчики не дрались принципиально — никогда, — считали ровней.

— Один за другим рвутся на твоих минах… — попытался отбрехаться Романченко.

— Рвутся они не на моих, а на немецко-фашистских. Прочти — тут кое-что написано. Кстати, и на наших. А схем минирования ни те, ни эти не оставили. Сразу видно, работали такие же толковые мудозвоны, как ты.

— У-у-уйди, не позорься, — тихо проговорил Лысиков прямо в ухо Петру, нос у него покрылся испариной, и он тяжело дышал.

— Отваливайте отсюда, ребята. И подальше, — посоветовал Коган. — Тут не засранные тылы врага, куда вы ходите отсыпаться и отсиживаться от гнева начальства. Здесь не очередь за орденами. Здесь мины. И много.

Насчет МИН — была чистая правда, насчет «отсыпаться в тылу врага» было сказано с перебором, а что касалось «гнева начальства», то тут кое-какая правда была. Один из взводных, кажется тот же Виктор Кожин, так прямо и заявил:

— Да мне что здесь, что там — один хрен. Там даже лучше: меньше стреляют — у наших всегда нехватка снарядов; порядка больше на дорогах — везде указки. И главное — там на тебя никто не орет. Ни одна сука… — Кожин на гражданке был геологом, привык к отшельничеству и терпеть не мог, когда пытались сесть ему на загривок.

Рядом с Коганом возникла фигура умученного солдата на голову выше своего командира. Коган мягкими движениями обеих рук отталкивал солдата от кучи валежника и приговаривал:

— У-у-уйди… Не такая уж она простенькая… У-у-уйди, говорю.

— Давайте у-у-вместе, товарыщ старший лейтенант… — вяло предлагал долговязый.

— Что «вместе»? Туда что ли «вместе»?.. Я сам. Понял?.. — он исчез за кучей валежника.

Солдат нехотя отступал с офицерами-разведчиками.

— «Я сам… Сам…» — бурчал он.

Романченко переваливался на кривых ногах из стороны в сторону, отступая спиной, произнес:

— Ладно. Поздравляем с присвоением звания и с «Александром Невским». Только учти, с тебя причитается, и как следует! — ходили упорные слухи, что в саперном батальоне спирт есть.

Из-за кучи хвороста донеслось:

— Погоди-погоди!.. — все замерли и ждали. — Ложись! — вдруг крикнул сапер, и все до одного плюхнулись наземь.

Он появился, как фокусник:

— Ну… черносотенец Петя! — Коган стоял, как клоун, всклокоченный и сияющий, без фуражки, с небольшой, как высокая кастрюлька, миной в руках. — Раз причитается — дарю! — он протягивал мину Романченко. — Бери, драгоценная!.. На опохмелку тебе.

Поднимались, отряхивались, посмеивались. Петрю снова выругался и сообщил саперу, что ни за какие ромашки эта кастрюля ему не нужна.

Они уходили… — «отваливали».

— Какой звонкий! А?.. — цеплял Андрюша Борьку Токачирова и кивнул в сторону саперного ротного: — Круглые сутки сидит на минах и хоть бы х-ху-у. — Токачиров не откликался. — Бурух! Не будь бесчувственной свиньей. Прояви эмоцию!

Борис привык к шуточкам своего земляка. Но, по правде говоря, он их терпеть не мог. Хоть и терпел. Выдержка ему не изменяла, тем более что Андрюша эти шуточки произносил без всякого занудства.

Действительно, где-то в недрах Ростова-на-Дону, второго по задиристости города после Одессы, Борис Токачиров — и тут Андрюша был прав, — наверное, больше чем наполовину действительно был еврей, ну и что?.. Да… старался тщательно скрывать это обстоятельство… Если заглянуть в сумеречную глубину веков, на плохо обозначенную границу между Востоком и Западом, то предки его действительно были ИБРИМ, что на древнем наречии означало «с той стороны перешедшие реку». Андрюша величал его Бурухом Мурдуховичем Токачиром. Борис никогда не настаивал на своем доисторическом происхождении. Что не такая уж большая редкость в России, да и в сопредельных государствах. При всем при том был он человеком не задиристым и «не специфическим», мог бы сойти за грека и за татарина, за цыгана с примесью. Был хорошо сложен, с волнистой (а не курчавой) шевелюрой, взгляд был несколько заносчив. Впрочем, заносчивых среди офицеров разведки всегда хватало. А вот Андрюша был совершенно белобрыс, прост и добр. Его любили и подчиненные, и офицеры, и даже начальство, — а это сочетание редкое. Репутация в разведке стоила дорого — если тебе и твоим сведениям верили, то это качество было целым достоянием. Гоняли его на задания почти непрерывно, значит, был и безотказным. На таких держалась вся воюющая армия, а разведка и подавно. Но были Борис и Андрюша, одно слово, — земляки. Подзуживали друг друга постоянно, но не озлоблялись. Верх тут чаще держал Андрей, потому что по натуре был легче и разных комплексов меньше.

НО ВСЕ ЭТО БЫЛО ТАМ, В БРЯНСКОМ ЛЕСУ…

А здесь, на Висленском плацдарме, была сооружена точно такая же «хоромина», как и там. Только чуть поубористее, потеснее… Но ведь тогда и компания была куда больше, чем теперь…

С каждой операцией, с каждым громким приказом Верховного, с каждым салютом их становилось все меньше и меньше, а пополнение никогда не восполняло настоящих потерь. Вместо ушедших стоял если не мрак, то пустота. Пустота не затягивалась, не зарастала. Тоска приходила и стояла то в дальнем углу, то в дверном проеме между кают-компанией и хозяйственным отсеком… Ростом от пола до потолка, в истлевшей до пят шинели (не сукно — рядно на просвет), почти без лица (один намек), и все сплошь пыльно-серое… Видение бывало стойким и не растворялось.

Просторную землянку в Брянском лесу соорудил своему взводному как награду за прошедшие бои рядовой Федор Петрулин. Пробно затопил, пошел дым из трубы, — так сразу и заполнилась хоромина молодыми людьми невысоких офицерских званий. Заполнилась до отказа. Казалось, приди еще хоть один и некуда будет деться… Но приходили еще и помещались.

Порог был довольно высокий, чтоб в случае чего не заливало, и дверная перекладина была мощная — опорное бревно для всей крыши и наката.

Распахнулась дверь, и ввалился лейтенант Романченко — он с ходу долбанулся башкой о косяк и завыл…

— Ты что? Какие-нибудь неприятности? — спросил хозяин как ни в чем не бывало.

— У-у-у-у! — ревел Петр. — В будку… твою, мою!.. Штабы-тылы-шлагбаумы-МАААТЬ!!! — протиснулся и сел, все еще держась за голову, и чуть не придавил сразу двоих.

— А я думал неприятности, — сказал хозяин.

В этом более свободном, даже сияющем пространстве все были почти такие же, как и на Висленском плацдарме, и все равно совсем другие: еще без орденов, только новенькие гвардейские знаки светились на гимнастерках справа и разве что были немного легче и задорнее… Ведь по официальным приказам в воюющей армии один день засчитывался за три дня обычной действительной службы, так что и один год на фронте мог показаться вечностью.

Беседа была в разгаре: неслась отборная матерщина, казалось, что здесь не только выхваляются, но и соперничают.

— А потери?.. Мать ее в коромысло…

— Ведь уже сколько торчим в лесу, не воюем, а потери… — снова неслась ругань.

— Вот именно!.. — опять изыски.

— Ты что предлагаешь?.. — перекрикивал всех хозяин землянки. — Кончится война. Придешь домой — торжественная встреча! Объятия… А ты без утрамбованного мата «Здравствуй, мамуля» сказать не сможешь…

— Торжественно заявляю: «Мы здесь все стали тро-гло-ди-ты!» — вклинился в перепалку зажатый в угол танковый взводный Иван Белоус.

— Ерунда! Троглодиты были честные, славные ребята и не матерились!

— Вместо этого они иногда съедали своих родителей, притом не только мам, но и пап.

— Ну и что? Они же их ели из чувства сострадания к старости, — упражнялись остряки.

— Не преувеличивай! И от голода тоже!.. — кричал кто-то из дверного проема.

Смеялись вразлом, им хоть палец покажи — расхохочутся. В такие моменты часовые вздрагивали и озирались.

— Пора выпить! И как следует! — рычал Романченко.

— Ти-ши-на!.. Твоя головная травма зачтется… Почти у всех есть мать…

— Господа-ребята, прошу…

— Ну, чего вы все время ругаетесь?!

— Шутки в сторону — тишина!

— Ну, не мама, так сестры, тетка, родные есть… Что происходит?.. Среднее ранение — я уж не говорю гробешник, — и семья остается без средств к пропитанию. На четыре-пять месяцев.

— Раньше шести месяцев денежные аттестаты вообще не доходят.

— Ведь от голода тоже сдохнуть можно?

— Не только от сухостоя!.. — опять шум, смех.

Вошла санинструктор Антонина.

— Разрешите?.. — стала пробираться к лейтенанту Кожину.

Он ей протянул руку и сказал всем:

— А ну сбавьте обороты.

Она присела рядом с Виктором. Наклонилась вперед и тихо спросила у хозяина:

— Моей подруге можно?..

— Нет!.. А кто?

— Юля, из самоходного полка… Наша… — сказала как ни в чем ни бывало.

— Можно, — ответили сразу.

Она кивнула тем, кто стоял у входа, и промелькнула Юля. Худенькая, с прижатыми к талии локтями, вынырнула в самом углу, — оттуда торчала пара ее больших фиалковых глаз, и в землянке стало сразу как-то торжественнее и спокойнее.

— К делу, матерщинники, — произнес хозяин. — Нужны деньги. Много денег.

— Фронтовой банк грабануть!

— На худой конец корпусную кассу, — предложили ростовчане, эти привыкли выступать, как в парном конферансе.

— Создать союз офицеров анти…

— …фашистов! — врезался Романченко. — И грабить, грабить всех остальных!

— Нет, антиматерщинников!

— Ну что ж, по-моему, тоже сильно, но… — он был готов согласиться с чем угодно, лишь бы поскорее дали выпить.

— «Сообщество»! — предложил кто-то.

— Без всяких «со» — ОБЩЕСТВО!

— Угомонились!.. Предлагается создать Общество Гвардейских Офицеров по борьбе с матерной бранью и всякой иной му… — он хотел сказать «мудней», но осекся и произнес: — Мутью.

— Вот это класс!

— Разумеется, в нашем узком кругу… Всю армию и высокое командование не перекуешь.

— Ура! — Все были очень рады.

— Пора выпить!

Но не тут-то было.

— А собственно, почему «ура»? — это вступил Валентин, молодой старший военфельдшер, который выдавал себя за опытного земского врача.

— А почему это «НЕ УРА»?! — у него потребовали ответа.

— А потому что потому — неосуществимо… Вот деньги отправлять семьям раненых и убитых — это дело.

— И высылать до самого получения аттестата…

В лесу раздался взрыв. Сильно хлопнула и чуть не разорвалась промасленная бумага в оконной раме.

Дверь распахнулась… Отозвалось многократное дребезжащее эхо. Первой кинулась к выходу Антонина. Несколько человек выбежали за ней. Не торопясь вышел и Валентин…

Оставшиеся сидели молча и ждали. Огляделись — стало просторно. Все знали, что это такое. Только пока не известно было — кого?

Приглушенное тарахтение в лесу как бы замедлилось, потом поперхнулось, и одновременно, даже с небольшим опережением, в землянке погас свет.

— Вот так. Самый подходящий момент…

— Петрулин, — окликнул хозяин, — как там с аккумулятором?

— На подзарядке, — раздалось, как из подземелья.

Чиркали и искрились сразу три «катюши» — добывали огонь. Наконец кто-то шарахнул трофейной зажигалкой, вспыхнул фитиль в гильзе.

— Вот это надежно…

Все оставшиеся в землянке сидели молча и ждали.

— Как в трибунале, перед приговором… — сказал Белоус.

— Наверное, умылся с утра, — проговорил Кожин, но голос дрогнул.

Сам думал, как и каждый, об одном: «Только бы не мой…»

После затянувшегося молчания Белоус произнес:

— Ты грозил, что приготовлен какой-то сюрприз. Подарок… — сказал и поперхнулся, показалось неуместным.

— Какой еще?

— Говорил, что припасено… Специально для нас…

— А-а-а… Это точно… — сказал хозяин. Стал произносить даже не строки, а отдельные слова:

Слушали, словно прорицание… И каждый выискивал в сочетании слов намек на собственную судьбу:

Обыкновенное стихотворение тут было воспринято как прорицание. Не каждый это понял, но почувствовали, пожалуй, все. В том была не столько сила самого стиха, сколько объединяющий опыт и предчувствия.

— Это ты сам сочинил? — спросил Романченко. — Здорово!

— Мне как раз семь лет исполнилось, когда этот стих уже был написан.

— А кто?

— Илья Эренбург.

— Он разве поэт? Он же знаменитый… — сказал Белоус.

— Говорят, в Париже был поэт, а у нас на публицистику перешел.

…Входили обратно по одному. Молча пробирались на свои места. Возвратились и ростовчане:

— Подорвался ординарец особняка.

— Ну, этот, худощавый, сутулый… Все время с котелком бегал на кухню.

— Куда-то не туда углубился.

— Да послал он его. Послал куда-нибудь «не туда»…

— Кто знает?..

— Да все знают…

— На чем подорвался?

— А не все ли равно…

— Надо знать.

— Опять на противопехотной. Только с каким-то фокусом. Особенец Бо-Бо говорит, что он по этому месту десять раз проходил — и ничего…

— Врет…

— При мне не упоминать этого имени! — скомандовал Романченко.

— Чем он тебе так насолил?

— Не насолил, а не упоминать!

— Объясни.

— Он… Моего солдата!.. Стал колоть. Твою… выблядка!.. В общем: «Как я там, за передним краем, да что говорил… в непосредственной близости?.. Да при входе… Да при выходе!.. И выбрал-то… которого я отроду туда с собой не брал!.. — неожиданно хохотнул. — А тот, мудила-мученик, пришел и с перепугу сам все рассказал. Вон Кожин свидетель! Я этого Бу-Бошу встретил на тропинке. «Другой раз, — говорю, — пойдешь со мной. Сам. И расспрашивать никого не придется!» Он туда, сюда: «Да я, да он…» — «Узнаешь, — говорю, — как там веду себя, петух ебатронутый!»

— Э-э-эй, полегче… — имелось в виду присутствие Юли, она сидела где-то в уголке, и про нее в темноте забыли.

Зажегся электрический свет, затарахтела электростанция.

— Давно надо было ругануться как следует — сразу бы вспыхнуло!

Щурились, пожимали плечами, корчили рожи — не у каждого хватило бы смелости, даже впотьмах, вот так, как Романченко, говорить про смершевца… Здесь все были свои и каждый вне подозрений, но СМЕРШ умел раздобывать сведения ниоткуда. Но почему-то всегда о своих, а не о противнике. И потом уже никому ничего доказать было невозможно.

— Контрразведка — это данная нам реальность, — туманно заявил рассудительный Курнешов и пригладил свою реденькую челку.

Помолчали — контрразведка и для разведчиков была не по зубам. И командиры высоких степеней то ли пасовали перед ней, то ли зажмуривались.

Вошла Антонина, тяжело опустилась на топчан возле Виктора.

— Доктор позднее придет, — сказала она. — Там работа. Оформляют.

Хозяин землянки с силой потер ладони, как будто хотел извлечь искры, точно так, как это проделывал комбат, потом уж звонко хлопнул в ладоши, как бы снимая вторжение опасной темы и возвращая всех в русло задуманного:

— К делу, господа офицеры. Не зря же мы сошлись… Кто за… создание… Общества Гвардейских Офицеров разведывательного батальона?.. — все как по тревоге насторожились, словно это предложение было полной неожиданностью.

— Ну, что вылупили зенки, что оглядываетесь по сторонам?.. Будем голосовать, — он и Лысиков подняли руки первыми.

Остальные поднимали поосторожнее, но поднимали.

— Кто против?.. Может быть, воздержался?.. А ты почему не голосуешь?

Антонина моргнула белесыми ресничками, угловато пожала плечами:

— Я пока не офицер.

— А я гостья, — донесся робкий голос из угла.

— Полагаю, что наряду с полноправными надежные гости и друзья со временем станут членами-корреспондентами. Пока так будем называть. Потом обсудим. Николай, прочти наметки к уставу…

— Сначала нужен лозунг. Или как его?..

— Пароль.

— Девиз!

— Предлагаю: Устав — отдельно. Нормы поведения — отдельно, — произнес Курнешов (в этом командире мотоциклетного взвода неистребимо сидел директор провинциального детского дома, и нравоучительность в нем была неистребимая — недаром же его высмотрели и забрали в штаб батальона).

— Предлагаю девиз, — хозяин землянки почему-то заторопился. — «Смелость, смелость и еще раз смелость!» — Дантон.

— Дантон мне брат, — произнес Андрюша, — но по мне бы лучше: «Никогда, никогда не унывай!» И подпись — «МЫ».

— Это же из ковбойской песни? А-ме-ри-кан-ская!!

— Ну и что? Пусть хоть негро-рязанская…

— Ура, ребята, ура! — Романченко хотелось поскорее завершить официальную часть.

— Лысиков, пиши протокол. Нико-о-ла!

Тот уже трудился вовсю.

— А нас тут всех за жопу не возьмут? Вместе с протоколом?.. — поинтересовался Токачиров.

— С чего бы?

— А с того!.. Пропущено кое-что… И кое-кто!

Водворилась пауза — даже у беззаветных героев бывают мутные минуты сомнений…

— Вот вам и Дон Дантон, — наставительно заметил Токачиров.

— Этот Бурух всегда засандалит такое, что целый батальон потом разгрести не может, — возмутился Родионов.

— Чур не заноситься. Надо, надо, ребята, — опять возник разумник Курнешов.

— А чего бздеть?! — очень уж шумно безобразничал Романченко, но вид у него был обескураженный.

— Не дури, Петро. Вот предлагаю вполне надежно: «Мщение и смерть немецко-фашистским захватчикам!» Иосиф Виссарионович Сталин… И крышка? А?.. — неуверенно предложил Долматов.

— Новее не придумаешь… — отметил Белоус.

— Годится, но покороче: «Смерть фашистско-немецким захватчикам!» И.Сталин, — произнес хозяин землянки.

— И ставим его впереди Дантона… Ни одна блядь не придерется, — предложил Андрюша Родионов.

— Может, на время прикроешь громкоговоритель, Андрэ? — заботливо предложил Токачиров с довольно любезной интонацией.

— Не препираться. Все три девиза остаются в том порядке, как предложил Родионов: «Смерть фашистско-немецким захватчикам!», «Смелость, смелость и еще раз смелость!», «Никогда, никогда не унывай!» — МЫ!!

Послышались сдержанные голоса одобрения.

— Кто ЗА?.. Принято единогласно. — Даже Антонина подняла руку и вобрала голову в плечи. Чуть приподняла прямую прозрачную ладошку Юля. Ее тонкие пальцы осторожно коснулись потолка.

Далеко за полночь в землянке гремело:

— Выбираем председателя!

— Твоя идея, тебе и быть, — сказал Курнешов.

— За что?

— Наказание за инициативу: кто высунулся, того и выбирают.

— Нет, я серьезно…

— А если серьезно, будешь ты.

Тот хотел еще что-то возразить, но получил непререкаемое: «Ты!» Все сборище торчало на своих местах с поднятыми руками.

— Пусть будет так… — сказал хозяин. — Теперь секретаря-казначея.

Как сговорились — повытягивали руки и воткнули указательные пальцы в Николу Лысикова… Он прижал обе руки к груди и, словно буддист, степенно поклонился — его нос покрылся легкой испариной:

— От имени великого башкирского народа большое русское мерси.

— Гимн! Свой гимн нужен…

— Господа офицеры! Гимн не нужен, — произнес зажатый в самый угол командир танкового взвода Иван Белоус — БЕНАПы в гимне не нуждаются. БЕНАПам некогда, они бегущие…

— Какие еще бенапы?..

— Что за бенапы? — название было обнародовано впервые и произвело странное впечатление.

Ему дали приподняться, Белоус выдвинулся вперед. У всех зачесы «политические», а у него пробор посередине темной густой шевелюры. Без малейшего налета привычной пафосности он произнес:

— БЕНАП — сокращенное название — «БЕГУЩИЙ НА ПОМОЩЬ», это и есть — МЫ.

…Странный сбор продолжался. Это была уже глубокая ночь. На столе стояли разномастные кружки, несколько таредок и разложен доппаек[2] — колбасные американские Консервы, хлеб, масло, сахар, даже печенье, — ну, и фляги всех мастей, главным образом трофейные.

— Пять рублей на оскорбленного — за одно ругательство. Идет?.. — скромно предложил казначей.

— Разорение! Даже при десяти головах это сразу полсотни…

— А трехэтажный, извините, что, в тройном размере? Или со скидкой?

— Вот, например, два с половиной слова… и основной оклад тю-тю…

— Не прибедняйтесь: фронтовые — пятьдесят процентов, разведывательные — пятьдесят процентов, гвардейские — пятьдесят и еще «звездные» (за звание)… Богатенькие становимся, господа офицеры, — рачительно выговорил Никола Лысиков.

— Тебе-то что, ты вообще не ругаешься. Разжиреешь на нас, грешниках.

— На вас, пожалуй…

— Пора раскошеливаться — ПЯТЬ! Рублей! На оскорбленного!

— Нет — ТРИ!

— Где там спряталась Юля?

— Здесь я…

— Юля, пять или три?

— Пять лучше, но они не согласятся…

Короткая стрижка, совсем мальчишеская, и очень большие, чуть испуганные глаза — вроде бы тихоня, но ее присутствие незаметно влияло на мужское сборище — Антонина не в счет, она совсем своя, к ней привыкли.

— Хорошо — три! Но в присутствии женщин ставка удваивается.

— Не так. Присутствие каждой женской особы удваивает ставку. Вот, например…

— Даже если она…?! — хотел спросить Романченко.

— Монахиня… — выправил положение Курнешов.

— Ладно, половина денег на помощь родным в случае ранения или гробешника — согласен. А вот с остальными что будем делать?

— На пропой! — заявление категоричное.

— Вы что, взбесились?! И так… — не выдержал военфельдшер.

Дружно скандировали, притом почти все:

— На про-пой! На про-пой! На про-пой!

Кто-то вынул из ножен финку и черной рукояткой начал стучать по столешнице. Ножи с черными рукоятками были отличительным знаком их танкового корпуса.

— Тогда уж лучше материтесь, — почти сдался военфельдшер.

— Не так. После первой рюмки… Нет… После первого глотка ставка еще раз удваивается! — уже почти диктовал председательствующий.

— Принимаем, — азарт рос. — Подписываем и…

— Последняя подпись автоматически включает счетчик. Вы слышите? — объявил он. — Соберитесь с духом.

Так начался торжественный акт подписания Устава и Норм поведения. Председатель объявил условия игры, стало ясно: кое-что было приготовлено заранее.

— Каждый может выбрать одну из заповедей или норм и расписаться против нее. Можно приписать свою — все вместе образует «Кодекс Бегущих На Помощь». Вопросы есть?

— До едрени-фени вопросов.

— Короче…

— Курнешов пусть первый.

— Я полагаю — «Порядок и достоинство, прежде всего… У негодяев, доносчиков, трусов земля пусть горит под ногами».

— Она и так вся обуглилась, — заметил Долматов.

Поднялся общий гул, и Курнешов подписал. Лысиков придвинул бумаги к себе:

— «Гаснет звезда — где-то рождается Новая Звезда», — читал он чуть торжественнее, чем следует, и подписал.

Тут все малость попритихли… Насторожились. Не хотелось ударить лицом в грязь. Одна за другой появлялись подписи под разрисованными листами ватмана — Уставом и Нормами поведения. Заковыристые, еще не изобретенные и не устоявшиеся подписи появлялись на полях вечных изречений и наскоро придуманных… Подписывал Иван Белоус и произнес вслух:

— «Тухлых не принимать в свой круг». Мы не обязаны с кем попало сидеть за одним столом. Ни на том, ни на этом свете, — всем очень понравилось.

Антонина уже выбрала и показала пальцем Виктору Кожину.

«Любовь и ненависть — наше дыхание»… — Кожин прочел и подписал.

Любовь… Любовь — и все, — Антонина вывела свою скромную подпись рядом с размашистой Кожина.

— Вычеркнуть «ненависть»…

— Нет. Пусть остается! Андрюша Родионов придумал сам:

— Бежать на помощь трудно, потому что надо бежать без передышки… А я не больно-то люблю бегать… — почему-то все были очень рады.

Фельдшер Валентин произнес и записал от себя:

— Каждый из нас носитель жизни. Она входит в нас и покидает нас, как дыхание… — подписал.

Ближайший друг хозяина землянки — «закадычная головушка», как он его называл, Зорька Нерославский, гость из танковой бригады, прочел:

— Если вы способны созерцать Жизнь и Смерть одновременно — ВЫ БЕНАП, — аккуратно подписал, хотя где-то посередине и дрогнул.

— Это все для меня чересчур… — бубнил Романченко, он сгреб к себе все бумаги. — Для меня пусть будет столько, чтобы хватило! И чтоб еще осталось… И чтоб всегда было горючее и то, и это… И чтоб не глохли наши моторы! Ура! Дайте выпить, а то… — сам себе закрыл рот.

Председатель сказал:

— Я давно выбрал — «СМЕРТЬ ЛЮБОГО БЕНАПа — ЭТО И МОЯ СМЕРТЬ», — подписал.

— Ну, тебе умирать, да умирать, — чуть слышно заметил ему Валентин.

Но все расслышали: переглянулись, кто-то почему-то хохотнул, а председатель на одно мгновение засек распахнутые и уткнувшиеся в него глаза Юлии.

Небольшая группа молодых офицеров, «костяк разведки», как их называли в штабе корпуса. Каждый числился одним из лучших профессионалов, со своей собственной манерой поведения, навыками, исключительностью, достоинствами и, конечно же, слабостями, недостатками… Они сошлись, чтобы поддержать друг друга, а еще они сошлись, наверное, чтобы выстоять — хоть немного попридержать эту и «бесившуюся русско-татарскую матерщину (к которой примкнули плотно все другие национальности). Она постоянно лилась на них с самого верха, била фонтаном снизу. Армия была особым полем разгула этого рода речений. Поток захлестывал с головой, и, качалось, нет ему конца. Но так уж случилось, что два-три человека из их же окружения вообще не ругались, ни при каких обстоятельствах, это было постоянным укором. И все трое самые разные люди, между собой почти не связанные: рядовой Федор Неструлин (у него два сына были на фронте); этот башкирский скромник Никола Лысиков; да и сам комбат, гвардии майор Беклемишев Нил Петрович… Не пустяк. Это что-то обозначало… Ну а еще они сошлись, потому что каждому в отдельности оказалось не под силу понять, что же это за такое наваждение — взаимное, многоярусное истребление: «Тут тебя враг колотит — ладно, он враг, — но свои-то еще круче и отвратительнее — и «вышестоящие»», и надсмотрщики, и стукачи-добровольцы, и по долгу службы; истребляют ближних и тебя самого хуже заклятого врага». И обязательно надо было выяснить, есть ли в этом постоянном чередовании восхвалений, ругани, награждений, наказаний, дурости и унижений хоть намек на какой-нибудь смысл?.. И еще, есть ли смысл в неизбежной, постоянной гибели твоих товарищей?.. И почему у воюющего человека постепенно пропадает страх перед врагом, даже перед смертью, а вот страх перед своими карателями не пропадает?..

Строки, которые пойдут ниже, можно прочесть, а можно пропустить не читая. Только для них, для новоявленных БЕНАПов, эти строки означали чуть больше, чем фортеля и шутки, — они все участвовали в создании первых в их жизни документов, не навязанных, не подсунутых сверху, пусть немного выспренних и чудаковатых, но ими самими созданных и отражающих, хоть малость, их состояние духа. И что главное — их надежды.

Членом гвардейского Общества может быть каждый офицер, не запятнавший себя неблаговидным поступком в бою и пользующийся уважением своих товарищей…

Общество содержит (деньгами и другой помощью) своих членов, выбывающих по ранению (или гибели), и их родственников (до получения денежного аттестата)…

Членами Общества могут быть как мужчины, так и женщины, но все принимаются по рекомендациям основоположников, простым голосованием. В порядке исключения могут быть приняты лица старшинского, сержантского и рядового состава…

БЕНАП, вверенный тебе подчиненный, — твоя надежда и залог всех твоих успехов. Оскорбление подчиненного — ПОЗОР (разбирается на сборе); рукоприкладство карается: «темная» и исключение…

Уважение женщин в среде БЕНАПов объявляется НЕПРЕЛОЖНЫМ, и нарушения наказываются особо строго — ЖЕНЩИНА НА ФРОНТЕ ВЫШЕ ЕЕ РЕПУТАЦИИ и личных оценочных суждений. Женщина при первом ругательстве штрафуется и исключается. Это единственная дискриминационная мера, потому что ОНА — наша Надежда и Спасение и мы не позволим рушить нашу ВЕРУ!..

A. Наше Общество создается главным образом для того, чтобы не дать войне довести нас до полного одурения и одичания. Наши сборы должны дать такую возможность.

Примечание: ругательством считается не только произнесенное слово, но и намек, хоть в одном слоге или букве; при непроизвольном повторе ругательства удваивается последняя цифра, а не исходная… ЛИДЕР не тот, кто ведет на смерть, а сам выживает, ЛИДЕР — тот, с кем больше всего шансов выполнить боевой приказ и остаться живым; БЕНАП — ЭТО НАДЕЖНОСТЬ.

«Один за всех, и все за одного!» — хорошо, но лучше, когда «ВСЕ ЗА ОДНОГО!» — и тогда уж обязательно — «ОДИН ЗА ВСЕХ!»

Б. БЕНАПы (их друзья, членкоры, гости) — личности неприкосновенные (гарантия полная)…

B. ТЕ, кто командует нами непосредственно, должны быть вне подозрений!.. Если нет, то стена — моральная смерть… В случае доноса — месть общая! (Отмена приговора только общим сбором…)

Д. Мы не судим — мы люди, берущие на себя только обязательства и ответственность.

Мы — племя, ценящее ВЕРНОСТЬ даже выше, чем ЛЮБОВЬ…

Е. Исключение из рядов БЕНАП — это наша высшая мера.

Мы — племя, ценящее ВЕРНОСТЬ даже выше, чем ЛЮБОВЬ…

Руки потянулись к кружкам, и все грохнули металлом. Пили самогон, с трудом добытый из каких-то дальних деревень. Романченко сначала крякнул, выпил и сразу выругался. Спохватился, но ему через стол уже протягивали записную книжку казначея с указанием штрафа номер один. Он увидел сумму, от ужаса выругался еще раз и в отчаянии, под общий хохот, повалился прямо на сидящих:

— Я влип на целый го-од! — застонал он. — Это же… У… Е… А-а, — ему заткнули рот.

Лысиков снова протянул ему свою записную книжку — очень осторожно, на всякий случай произнес:

— Вот здесь распишись, Петро… Только не торопись… И молча — штраф номер два.

Тут вторгся Кожин:

— Давай договоримся и внесем поправку: «Никаких долговых ям. Все в пределах одного месяца — проиграл всю зарплату — сиди тихо, думай… переживай».

— Своего выручает. Поздно. Предложение не было принято.

— Дайте наконец выпить пострадавшему, — вопил Романченко. — По-о-ги-ба-ю-ю-ю!.. Ну-у-у-у?!

Далее все сидели несколько сконфуженные, поглядывали друг на друга и затаенно молчали — боялись слово вымолвить, чтобы не вмазаться. Или ждали, кто следующий?..

Хотите верьте, хотите нет — верили, далеко не все, конечно, но были такие, что непреложно верили: «Вот закончится война, и все будет по-другому, по-новому!.. Мы всем этим недоноскам, негодяям, выродкам покажем!.. Только бы победить, только бы добраться до…»

А пока под присмотром спецслужб, под пристальным взором политорганов, стиснутые со всех сторон запретами, угрозами и дисциплинарными намордниками, эти удивительные «гончие псы разведки», со своими мотоциклами, бронемашинами, транспортерами и «валентайнами», учились создавать свои собственные, пусть небольшие, территории относительной свободы: в своем взводе, в одной землянке, в узком кругу офицеров (как правило, не старше капитанского звания). Такая землянка была убежищем, где можно было бы хоть на час стать самим собой…

Замечание Бориса о «неупоминании Верховного» было возвращением в постоянную, оскорбительную действительность, разрушением, вольным или невольным, маленького островка кажущейся независимости… Это был их подвиг, пожалуй, не меньший, чем любой, самый опасный боевой. Ведь даже одно НЕупоминание «о НЕМ» было уже крупным преступлением здесь, на фронте… А ведь как-никак здесь, в «хоромине», собирались лучшие, костяк батальона, да и гости у них бывали самые надежные.

Так и хотелось сказать: «Зря ты… Зачем напомнил?..» Он сделал это неупоминание жестоко наказуемым. Ведь почти про каждого из них небылицы по корпусу ходили. А про кое-кого и вовсе легенды складывали. Неизвестно — кто. В легендах было немало вранья, но тут вины каждого из них не было — привирали рассказчики и любители излагать чужие дела и поступки «с прибавлениями».

А вообще-то, несмотря ни на что, всем им очень хотелось быть похожими на людей — тех, которыми могли бы гордиться их родные, односельчане, соседи и обязательно девчонки, которых они прочили в свои возлюбленные… Хотите верьте, хотите нет — все свободолюбие, все диссидентство зарождалось там, на войне. Все живое рождается там, где больно.

Если вам когда-нибудь приходилось войти в настоящий вековой лес и углубиться так, что забудешь все на свете, даже в какой стороне родился, то вы, наверное, испытали неизъяснимое чувство причастности к этому величию… Как в пустыне или на вершине настоящего горного хребта. А пуще того — полная пустота ожидания… Такой лес не просто обволакивает, он захватывает тебя всего, без остатка. И ты становишься его частью. Он отодвигает остальной мир, даже вместе с войной, куда-то на самый край обетованной… Он завораживает… Если ты, конечно, один, а не с шумной ватагой.

В стороне на прогалине паслась привязанная на длиннющей веревке бурая корова. Изрядно костлявая, но все равно корова. Осень стояла не сухая, травы высокие.

Где-то в лесу снова бабахнуло.

— Еще один?.. — спросил Андрюша Родионов.

— Нет. Это подрывают… — ответил Долматов, минометчик в этом деле знал толк.

— Вот корова! — обстоятельно, с философским оттенком начал Андрюша. — Целый день ходит… Жует… Одних ног — четыре! Казалось бы? У начштаба гастрит, язва желудка… И ничего… Не подрывается.

— Кто? Начштаба?

— Я про корову. Это его корова. Она ему для лечения.

— Так у него же есть машинистка, — Долматов, видимо, полагал, что для лечения комплекса желудочных заболеваний этого достаточно.

Оба были в отключке, думать не хотелось, и разговор шел по инерции.

— Но она не молочная, — объяснял Андрюша. — А рядовой Нетребин приказом к ней был прикомандирован.

— К машинистке?

— Ты в своем?.. Он из моего взвода. Весь в чирьях. Мука… «Паси, — говорит. — И сам, глядишь, поправишься», — это начштаба ему. Рядовой Нетребин осторожный такой, два года войны, как на цыпочках прошел, а на второй день вступления в должность пастуха подорвался, вместе с чирьями… Корова, заметь, хоть бы х-хны!.. Кстати, саперы говорят: «Эту вашу буренку надо приспособить миноискателем — она сверхчувствительная, обходит все опасные места». Проверяли. За ней можно ходить. Только след в след…

— За коровой?! — издали спросил Иван Белоус, преисполненный танкистского скепсиса.

— Ну не за начальником же штаба?!

Тишина в осеннем лесу убаюкивала всякую осторожность.

— Ой, вон еще… Еще… — она собирала позднюю ягоду и грибы одновременно, грибы в пилотку, ягоды в рот.

Высокая, угловатая, еще толком не сложившаяся, на тонких ногах, торчащих из сапог, и ее подруга — худенькая, грациозная — та самая Юля, что была гостьей в землянке… Обе забирались все глубже в лес.

— Не дури, здесь мин понатыкано… — спокойно сказала Юля, а сама собирала и отправляла в рот ягоды — здесь их была тьма тьмущая.

Обе были еще в летней армейской форме. Первая, худая, длинноногая, уже добралась до большой кучи валежника и хвороста.

— Ой, Юлька! Ну, сколько же здесь… И вот тут еще… Иди сюда. И еще… Иди, ско-а…

Сильный хлопок расколол тишину — эхо было куда сильнее, чем взрыв. От кучи медленно отлетала маленькая серенькая тучка — она плыла над лесной травой и не растворялась. Одинокий девичий крик разорвал вздрогнувший лес:

— А-а-а!.. На по… По-о… Спа-а-си-и-и!.. — первая, худая и высокая, лежала плоским брошенным лоскутом на траве. Юля двумя руками схватилась за лицо и беспомощно тыкалась в стволы деревьев.

Со всех сторон туда бежали люди.

…Взводный мчался, казалось, на пределе сил, но он не мог догнать бегущих впереди. Никола Лысиков вообще еле-еле поспевал за ним. Тут взводный остановился и заорал на весь лес:

— Слушай команду!.. Сто-о-ой! Все-ем сто-о-о-ять! Всем! — а глотка у него луженая. — Передать команду!

Но передавать не было необходимости — и так все стояли, как вкопанные… Опомнились.

— Братцы, стоять!.. Ни с места. — А сам двинулся к уползающей ядовитой тучке, схватил ту, что держалась руками за лицо: — Юля! Юлечка… — прижал ее к стволу дерева, — погоди. Погоди, хорошая… — силой оторвал руки от глаз. — Свет хоть видишь?

— Свет… Свет вижу… — а сама рукой показывала в сторону лежащей на земле — значит, видит.

Лысиков оказался рядом.

— А ты здесь зачем? — прикрикнул на него взводный.

— Тебя забыл спросить! — еле произнес сквозь одышку Никола.

— Держи, — взводный передал ему Юлю. — В медсанбат. Сразу! — а сам кинулся к той, что лежала на земле в самой безнадежной позе.

— Может быть, не будем разминировать телами?! Может быть, позовем саперов?! — издали увещевал Курнешов.

Рядом с ним стоял понурый Долматов. Было такое впечатление, что они созерцали происходящее. Проще и деловитее, чем Долматов, наверное, никто не воевал — он всегда, вместе со своим минометным взводом, работал, трудился, как мастеровой, внешне почти не обращая внимания на усилия и разрушительные действия противника… Оба очутились в цепочке солдат и девчат из батальона связи. Здесь начиналась их территория.

Андрюша и Белоус уже были рядом. Взводный переворачивал убитую.

— Да-да, саперов бы сюда… — проговорил Андрюша.

Белоус отодвинул председателя, отстранил Андрюшу, который уже собирался поднять убитую, и легко поднял ее сам — раскиданную, почти невесомую девочку… Фуражка у него упала с головы. Взводный поднял фуражку, потом пилотку погибшей. Отряхнул обе… Грибы куда-то разметало…

Они шли след в след, гуськом — впереди Андрюша, ш ним Белоус с девочкой на руках и замыкал председатель… А те, что стояли в линию с Курнешовым и Долматовым, ждали неизвестно чего. Это было очередное наваждение.

Первым уходил из батальона капитан Стегарь, тот самый Сергей Авксентьевич, начальник штаба, который… Председателю он сказал:

— Вот тебе скажу, но строго конфиденциально: ухожу. Да, сматываюсь! Это не батальон, это сборище самоубийц. У вас лихость и дурость на первом месте, и только это поощряется. Не-ет! Здесь, с вами, можно только сыграть в ящик. Вот, твой архаровец подстрелил машинистку Веру… Негодяй… Судить его надо. А ты всячески выгораживаешь этого хулигана!..

— Не надо его судить. Это случайный выстрел.

— У вас все убийства случайные. Но поверь мне, опытному человеку, вы все тут друг друга перестреляете.

— Она вам сколько-нибудь дорога?.. — обычная фраза прозвучала вычурно и пошло.

— Что за дурацкая постановка вопроса — «дорога-недорога», она очень хорошая женщина.

— Вот и скажите спасибо — ранение в руку плевое. Через неделю очень хорошая женщина оклемается. Там, в тылу, целее будет.

— Циник и шалопай.

— Без нас вам скучно будет.

— Может быть… Но целее…

— Не знаю.

— Они берут меня как образованного человека в историческую группу: буду собирать материалы и писать историю вашего корпуса!

— Там уже два бездельника ее пишут. Вы будете третьим.

— Вот твою историю, например, напишу: придется врать и врать, а то ведь правду напишешь — или не поверят, или всех отдадут под суд!

— Мою не надо, — сказал взводный. — Она уже написана: родился, учился, призывался, отличился, наебнулся… У вас это будет называться как-нибудь по-другому.

— Болтун. Я ухожу. И тебе советую. Они тебя здесь заездят. Верь мне. Я кое-что смыслю… И могу тебе помочь.

Э Верю. Ценю. Благодарю. Остаюсь…

— Краснобай! — у капитана Стегаря навернулись слезы.

Он был сентиментален, этот кандидат исторических наук. Грешным делом, председатель такой уход капитана считал некоторым предательством, если не сказать поточнее — желанием слинять в укрытие. А попутно он терял надежного защитника во всех конфликтах с многочисленным начальством.

В батальон уже был назначен новый комбат, и он приходил со своей командой, так что кое-какое оправдание уходу Стегаря можно было найти. Убирали и замполита, но он отчаянно сопротивлялся, метался, старался забрать с собой ефрейтора Клаву… А она хмыкала, пожимала плечами и говорила взводному:

— Вот и избавитесь. Подумаешь, делов-то на три копейки.

ОФИЦЕРЫ, СЕРЖАНТЫ, РЯДОВЫЕ… Все они толком не знали, что же такое настоящая разведка. Учителей не было. Учителя только делали вид, что знают нечто о предмете, но, дескать, пока рассказывать рано: «Знаете ли, секретность в нашем деле — прежде всего!»

А разведке можно научиться только в разведке. Это не профессия, это собрание навыков, опыта и сообразительности… Ну, еще немножечко так называемого бесстрашия… Среди них были более или менее талантливые, менее или более чуткие. Догадливые и сметливые. Оставалось до всего доходить своим умом или своим недоумением — «путем проб и ошибок». А что такое ошибки на фронте, догадаться не трудно: ошибся — калека; ошибся — покойник; ошибся — получай штрафбат. В разведке опыт и талант, может быть, важнее смелости. (А ни разу не ошибся — все равно то же самое, только, может быть, в другой последовательности…)

Она гибла в грязи, в паводок рано обрушившейся весны, в той самой «разведке боем», уже не стихотворной, а настоящей, в направлении не к «безымянной высоте», а к Сахарному заводу… Всю группу противник встретил плотным огнем и навстречу выкатил танк «Тигр» — это была первая лобовая встреча с таким танком, и в группе Романченко не оказалось ни одной противотанковой гранаты… Все это или подобное много раз описано, стократ рассказано-пересказано, и все равно все не так… Не будем множить версии… Начали по двое отходить к реке. И тут, как назло, автоматчик Шмаков заголосил:

— То-о-ся! То-о-сенька! Помоги-и!..

Вот она и кинулась, не назад, а вперед, к тому самому Шмакову… Без подробностей — его враспыл, а у нее три ранения за пять секунд: две раны пулевые, одна осколочная… Вот это «схватила»!.. Вынесли ее оттуда на рассвете следующего дня. А для этого все оставшиеся в батальоне, сорок семь бойцов и офицеров, пошли на штурм небольшой возвышенности в направлении Сахарного завода… Она спасла многих, ее спасали все оставшиеся — редчайший случай.

Антонину било в ознобе, и она твердила: «Я знала… Я знала… Пришли, все-таки…» — Председатель побежал в соседнюю, некогда польскую, деревню на взгорье, Дорофеевкой называлась — рукой подать. Добыл кружку горячего молока под угрозой пистолета — «единство фронта и тыла» называлось. Укутал в полотенце под вопли хозяйки. И принес Антонине.

— Пей понемногу. Не обожгись…

Она отхлебнула и причитала совсем чужим голосом:

— Во-от… Во-от чего мне надо было… Догадался… Догадался… Во-от чего мне надо было.

Виктор Кожин сам ее поднимал, сам нес, сам укладывал…

На телеге с параконной упряжкой, которую добыли тоже силой угроз и оружия, ее увезли по страшенной грязи в тыл, на поиски госпиталя… Антонине должны были ампутировать левую ногу. Она не давалась… Предупредили:

— При всех обстоятельствах нога гнуться не будет. И заражение угрожает…

— Будет гнуться, не будет гнуться — все равно нога. Пусть будет! — проговорила и потеряла сознание.

Ей сделали две операции… Прошел слух — были даже очевидцы — дескать, ногу ей ампутировали. Ан нет!..

Больную, вдрабадан изуродованную, еле-еле живую ее отправили на родной Урал. Там ее отходили, подлечили, выписали из госпиталя. И тут уж от всего благодарно-мстительного народа приняла она свою долю неизбывной муки. Единственная, лучшая из лучших, войной проверенная Антонина Прожерина выслушала: «Ишь, какие хитрованные, и там ей кормежка, и одежа, и всех мужиков… И тут ей дай жилье! Хрен ей! На-ко-ся вот выкуси!» — И справки у нее оказались не те, и нога была лишняя, не ампутированная, и жилья-то у нее нет, и, в конце концов, ее обвинили в «дезертирстве с трудового фронта», так как обнаружилось, что на фронт она пошла добровольно, но без письменного разрешения начальства…

На этих подступах к мирной жизни полегло столько фронтовиков, что и вспомнить нельзя… Все ее ордена-медали не помогли ничуть.

Последовательность в изложении не так уж важна. Эта повесть пишется не для любителей сюжета: сюжет — штука отличная, но у нее есть свои жесткие законы; но есть нечто выше этой драматургической ловушки… У войны один закон, и тот никаким законам не подчиняется — головой в омут. Какая разница, кто нырнул туда немного раньше, кто чуть позже? Тем временем на Висленском плацдарме, к которому, казалось, войска уже приросли намертво и заплесневели… (Это не значит, что с Брянским лесом покончено. Мы туда еще вернемся).

А пока: в лесной просторной луговине с крутым обрывистым краем расположилась небольшая группа офицеров разведбата. Заняты они были странным делом или еще более странным бездельем — у каждого на правой вытянутой руке висел новенький противогаз с сильно укороченной лямкой, а в ладони зажата рукоятка пистолета или нагана — в зависимости от пристрастий. Чуть покачивались нагруженные вытянутые правые руки — глаз то целился, то отдыхал… Но это все как бы само собой, а разговор шел отдельно:

— Прошу учесть, за вами снова слежка… — как бы невзначай произнес гвардии капитан Хангени.

— А за вами? — легко парировал Белоус.

— За нами и не прекращалась.

— Темную ему!.. — как пригвоздил Романченко.

— Нет, все должно быть светло, как на юру, — внес поправку Курнешов.

— Но разве мы что-нибудь скрываем?! — взорвался взводный.

— Но ведь и не приглашаем… И не пускаем… — это Хангени.

— Мы не обязаны сидеть за одним столом с кем попало.

— Тогда и не ро-о-о-общи, — почти пропел Василий Курнешрв.

Разбойник Дубровский снял с руки противогаз. Все проделали то же самое — в ладонях темно поблескивало оружие. Целились — каждый по-своему. Били каждый по своей самодельной мишени.

— Баста! — сказал Хангени и поднял руку — стрелял он неважно и сваливал постоянно на природное национальное косоглазие.

Оружие поставили на предохранители, позатыкали кто в кобуру, кто за пояс. Пошли к мишеням. Возле мишени взводного Хангени произнес:

— Обалденно! — Все попадания были в десятку и около.

Вернулись на свои места. Повесили на руки противогазы и снова начали целиться.

— Интересно, у него всегда в десятку, а у меня… — посетовал Долматов.

— Дай ему пострелять из твоего миномета, посмотрим, куда он за-за… попадет, — заметил Белоус.

— Может, товарищ разбойник поделится опытом?.. — начал игру Хангени.

Проще простого, — сразу откликнулся взводный, а сам продолжал целиться.

Это был уникальный нанаец: Никита Хангени — природный бездельник, но при этом человек с совестью и хороший товарищ, а потому постоянно просился в разведку. А его все время туда не пускали, потому что, если пойдет один политработник, надо идти и другим, а кому это из «оргов» и «политов» хотелось ни с того ни с сего подставлять башку под пули и вообще рисковать?.. Изредка он все же вырывался с самыми надежными командирами — вот и спутался прочно с боевой компанией…

— Ну! — подтолкнул Хангени.

И взводный ответил:

— Провожу от зрачка до цели абсолютно прямую линию, — все слушали серьезно, и рассказчик был непроницаем. — И прошу ее не колебаться и не вихлять. Это моя Личная Линия! Она не может мандражировать!.. И как бы цель ни металась, куда бы ни ныряла, я связан с ней этой Линией. Не отпускаю ее — держу!.. Остается пустяк, — уставную прицельную линию (мушка-прорезь-цель), которая вам всем известна, совместить со своей Личной Линией. Желательно это сделать быстро, чтобы враг не сделал что-нибудь подобное раньше тебя… Да! И не забудьте нажать спусковой крючок (нажал пять раз подряд), — раздалось пять плотных выстрелов и пять попаданий.

— О-ох… о-охренительно! — вдохнул и выдохнул Хангени.

— С вас скромный нанайский штраф, Никита, — пятью три пятнадцать…

Как салютом отстреляли по мишеням все. Ветерок относил пороховые дымки из логовины.

Словно из дыма появилась коренастая фигура самого Бориса Борисыча.

— К вам не проберешься. Того и гляди пришьете. Здравия желаю, — сказал он небрежно.

— Великому уполномоченному, — за всех ответил Белоус.

— Ну, ты, не очень-то… Разрешите поприсутствовать? — обратился он, как в пустоту.

— Письменное разрешение комбата, — отозвался взводный вполне официально.

Уполномоченный присвистнул.

Все снова навесили на правые руки свои противогазы.

— Лейтенант, подойди-ка, — сказал обиженный уполномоченный.

— А ты что, охромел?

— Пожалуйста, — подошел вразвалочку, наклонился, зашептал… а потом произнес вслух: — Одна нога здесь — другая там.

— Так это же он тебе приказал вот так враскорячку, а не мне.

Кто-то хохотнул, чуть демонстративнее, чем следовало.

— Хватит балагурить, не тот случай, — у особняка был действительно озабоченный вид.

Лесная тропа не широкая. Взводный шел впереди, уполномоченный за ним.

— А что, связного прислать не могли?

— Значит, не могли, — огрызнулся Бо-бо, он еле поспевал за ним.

— Ладно. Мне с персональной охраной даже почетнее, — и прибавил шаг.

— Чего ты все время собачишься?.. И твои, эти… мушкетеры… БЕНАП-их мать.

Председатель остановился, обернулся.

— Насчет мушкетеров полегче… — и, когда они поравнялись, спросил прямо в лицо: — Зачем опять за нами слежка?

— На кой хрен вы мне сдались? — небрежно ответил тот. — Делать мне нечего?!

— А у меня другие сведения.

— Дубовые у тебя информаторы. Я бы мог вообще ничего не говорить. Но обидно. Воюем, вроде, вместе…

— Вот именно: «вроде». Брататься нам пока не резон.

Бо-Бо многозначительно хмыкнул и надолго замолчал. Потом проговорил:

— Какой-то сигнал на вас, конечно, катится… — деловито так пробурчал. — Но не мой.

Объяснение принимало странный оборот — обычно контрразведчики в такие разглагольствования не пускались. Запрещено было намертво. Да и взводного такой разговорчик мог обязать кое к чему.

— А чей же? — все-таки спросил он.

— Ты тоже… Полегче. А то, куда ни сунься, караулы выставляете. Спрашивается: зачем?

— Для бдительности. Враг не дремлет!.. Часовые у нас строгие. И всегда по уставу!

— Э-это понять не мудрено.

— А тому — другому — скажи: если мы за ним следить начнем, заикаться станет.

— Не ерепенься. Это откуда-то повыше идет… — осторожно произнес уполномоченный и оглянулся по сторонам.

— А мне гро-х-хот с ним!

— Выходит, по-вашему, штраф? — как обрадовался особняк.

— Не отказываюсь. Но ты-то тут при чем?

— Как свидетель, — ему хотелось шутить.

— А чего это тебя прислали?

— Задание. Особой важности.

— Да брось ты — они все «особой важности», когда приспичит. Или высокое начальство яйца прижмет…

Оба остановились и оглянулись. На тропе их догонял Курнешов.

Гвардии лейтенант Лысиков получил повышение по службе. Его переводили к минометчикам — начальником связи полка. Это означало разлуку. Обещали сразу присвоить очередное звание. Ведь чем ниже звание, тем тяжелее переносится разлука с друзьями… Он упирался, не хотел уходить от своих. Даже озноб какой-то его колотил. На него поднажали сверху, и пришлось подчиниться… Уход из разведбата всегда считался хоть и скрытой, а изменой. Но тут все формальности были соблюдены. Да и сам Лысиков осиротел — болтался в минометном полку, как неприкаянный, не мог привыкнуть.

Весна 1944 года наступила не просто рано, а доселе невиданно. Каменец-Подольская операция, казалось, потонет в непролазной грязи: уже в самом начале марта — «под завязку». Только танки по высоткам и хребтинам кое-как пробирались вперед, все остальные колесные машины, транспортеры, артиллерия, минометы, даже мотоциклы — все увязло. Один экипаж умудрился утопить свою тридцатьчетверку в грязи по самую башню… За танками кое-как пробирались солдаты, они несли на себе все, что могли унести. Обувь всасывала жижу, чавкала, пищала — грязь, густая грязь снимала с солдат сапоги и рвала офицерские хромовые, даже яловые и кирзовые не выдерживали — расползались. Полы шинелей позатыкали высоко за пояс, самые ушлые добывали в поле лошадей и вели их, навьюченных, — подталкивали в крупы, руками помогали перешагивать передним и задним лошадиным ногам — каждой в отдельности… И все это непрерывно… А потом падали куда-нибудь, где была крыша и не грязь… Враг метался, огрызался непрерывно и так же увязал в жестокой грязи, но одни — в своей, родной и теплой, а другие — в чужой, вражьей и холодной. Казалось, что не увязнуть можно, только не останавливаясь, как на болоте, только непрестанно переступая и продвигаясь вперед. Было слышно только: «Давай-давай!.. Двигай!!» Все остальное — сплошной мат и засасывающее чавканье.

Разведка мотострелковой бригады, передовые танки и, конечно, саперы ворвались в город Каменец-Подольск с северо-запада, через старинный Турецкий мост, через единственный лаз, откуда враг мог бы выскочить на запад, если бы ему повезло. Но его заперли, захлопнули на этой скале, со всех сторон окруженной водами реки Сбруч, и взяли в плен всех, кто умудрился остаться в живых. Да еще переполненный ранеными немецкий госпиталь.

Москва салютовала в честь освобождения города в те самые часы, когда мощная отступающая Проскуровская группировка врага, сама окруженная и рвущаяся на запад, окружила плотным кольцом город и захлопнула остатки победоносного танкового корпуса без боеприпасов и горючего… Показалось, намертво… Вот это был Салют!.. Противник контратаковал напропалую — теперь они вырывались из окружения, а наши были в западне. Непролазную грязь за ночь прикрыло слоем довольно глубокого, мокрого снега. Но мороза не было, грязь осталась.

В районе селения Констанцы, еще на подступах к Каменец-Подольску, отступающий противник наткнулся и ударил по штабу минометного полка. Там люди да и командир были крепкие, не очень-то растерялись, но драп есть драп. Пришлось всем срочно убираться в ближний лесок, в руках и на плечах уносили штабные ящики, минометы и остаток мин. Через раскисшее и запорошенное глубоким мокрым снегом поле. Николу Лысикова в самом начале боя ранило в предплечье. Надо было бежать, а он перешагивал-то еле-еле — сразу сдало сердце, на лице появилась испарина — порок сердца дал о себе знать.

Николу наспех припрятали в погребе и строго-настрого, с угрозами сказали хозяйке: «Вернемся через пару часов. Смотри!..» Это все в пересказах — один другому, тот третьему…

«Пара часов» превратилась в двое суток!

Когда дошло до председателя, он не столько сокрушился, сколько впал в прострацию.

— Это же было легкое ранение?.. — бормотал он как бы сам себе, пытаясь усвоить происшедшее. — Для нас он был незаменимый. А для них — новенький. Не успел стать своим… Недоноски!

На фронте привыкают к потерям, если не привыкают, то смиряются. А тут его догнала и свалила трясучка — сам себя держал двумя руками и не мог удержать. Пришел фельдшер, померил температуру — сорок… Так на жалюзи танка его и довезли до Каменец-Подольска, укрытого брезентом, как «выбывшего из строя». Ординарец поил его каким-то настоем трав, который дала ему сердобольная бабуля… «От одной горечи помереть можно», — еле проговорил взводный и впал в забытье.

Вся история в пересказах выглядела так: немцы, как только заняли селение, так сразу и нашли Николу. Выволокли, увидели, что он ранен. Поначалу выручили пехотные погоны и кое-какое знание немецкого языка — как-никак студент второго курса. С танкистом бы так не церемонились… Враги проявили к нему не то что снисхождение, а даже заботливое участие — «ведь сами тоже пехотинцы, да еще в беде»… Николу перебинтовали, приволокли откуда-то полосатый матрац, уложили. Причем сами расположились на полу, а его, вместе с матрацем, водрузили на хозяйскую лежанку; накормили, даже какой-то укол сделали. Трудно было бы поверить в эту сказку… Но все было именно так. Ему полегчало — он уже улыбался, разговаривал с хозяйкой и немцами… Наши минометчики очухались и устыдились, вспомнили, что это они «наступающие войска», это они приказами и салютами обозначены, как несокрушимые победители, — собрались с духом, поднапрягли силенки (да и сидеть в мокрой роще, по колено в талом снегу, тоже не радость, да еще без жратвы!.. Голод не тетка, может кинуть тебя в любую атаку!) и — поперли на захватчика. Селеньице плевое, можно было и обойти, но «воинский долг, приказы, ордена и честь знамени дороже…» Пришлось немцам из домов выкатываться — «Погрелись, хватит!» — Последних мин не пожалели — начали гвоздить… Тут в избу явились двое из спецслужб — везде-то они одинаковые — аккуратно подняли Николу Лысикова (а он ведь был большой и тяжелый), попросили помощи у тех же солдат, которые только что опекали и пестовали его, аккуратно вынесли за огороды, прямо на полосатом матраце; отправили солдат обратно и наспех, двумя выстрелами из пистолета, прикончили Николу… Сами побежали, потому что по всей деревне уже начался отход и через поле от лесочка двигалась цепь наступающих… Доподлинных свидетелей вроде и не было. Это все мозаика рассказов, реплик и пересказов: сухо всхлипывала замордованная хозяйка; кое-что дополнили перепуганные соседи; пленных немцев не оказалось; ну и убитый двумя выстрелами в больное сердце Николай Лысиков. В голову ему не стреляли… Вот и вся фронтовая идиллия. И гуманность.

Воспоминания приходят, воспоминания уходят, версии могут быть более достоверными, менее достоверными, вовсе вывернутыми наизнанку. Неоспоримым остается одно: Николая Лысикова пристрелили на полосатом матраце — такое не придумывают… Пусть в его родной Башкирии хоть на минуту закатится солнце в память о человеке. Хоть на минуту… А еще пусть что-то произойдет в Ереване, на улице Спандаряна, — там жила его однокурсница, его подруга Фели Мадатова — девушка, которую он считал любимой.

В глубокую аппарель загнали просторный трофейный фургон, там и находился штаб батальона.

— Командир группы просит всего четырех разведчиков, не больше, — произнес Курнешов. — И желательно без рации.

— Всегда крутит, вертит! — резко вмешался замполит Градов.

По батальонным понятиям, он был пожилой майор. Лицо длинное, как говорится, «лошадиное», землистое, и фигура грузная, осевшая. Он был раздражен и никак не мог себя удержать, хоть и старался:

— Задание сверхважное. И тут его выкрутасы не пройдут! Мы несем ответственность…

— При чем здесь ответственность? Ну, просит человек не более четырех разведчиков, — спокойно заметил комбат. — И рация ему действительно не обязательна. На этот раз ему докладывать не придется. И запрашивать — тоже. Или — или…

— Задание сформулировано четко, — скромно уточнил Курнешов. — «Опытные офицеры разведки сами формируют свои группы и самостоятельно выбирают форму поиска». Там им об этом повторено в присутствии командующего фронтом.

— Командующий фронтом — это одно, а ваш этот… совсем другое! — замполит быстро заводился и срывал свое раздражение на Курнешове.

Но Василий был невозмутим.

— Мы еще за кое-какие выкрутасы с ним по-настоящему не разобрались, а он новые придумывает.

Курнешов никогда не влезал в споры с начальством, в этом отношении он был уникален — ни взглядом, ни жестом не даст подумать, что он не согласен, а тут возьми и скажи:

— Но ведь сам полковник Захаренко разбирался…

— Это он свою бархатную… спасал, — имелась в виду «шкура».

В запале Градов дал промашку — ведь при Борисе Борисовиче!

— Вот он и доказывал, дескать, «нет в нашем гвардейском ничего политического, никакого криминалу». И сумел — спас…

— Кстати, и тебя, и меня… — сказал комбат.

— Вот-вот, нашлись еще добренькие, — это он имел в виду самого комбата. — Так ему и скажи… — не мог угомониться Градов.

Курнешов еле заметно усмехнулся, мол, «вот ты сам попробуй и скажи…»

Его усмешка не прошла незамеченной.

— Я вообще не понимаю, почему опять именно он?.. Но настаиваю на усиленной группе в… двенадцать человек! — Градов уже обращался прямо к майору Беклемишеву. — Нам с тобой отвечать…

Тот все-таки ответил:

— Нельзя так нагружать эту разведку. Ведь им бой противопоказан. Нужна максимальная скрытность и подвижность…

— Учи меня, учи дурака, а то я всего этого не знаю, — язвил замполит.

Горе большинства политработников состояло в том, что они в силу своей постоянной ненужности, каждодневной отчетности, а попросту — доносительства и бесполезности, стали мнить себя организаторами и знатоками разведки, как будто доносительство и разведка это одно и то же. Разведка в кругу политработников стала даже модой: сидишь себе в затишке и будто бы тайно вершишь значительные дела! И чем больше пил Градов, тем активнее начинал проявляться у него этот зуд.

Комбат давно привык к тому, что до обеда его замполит постоянно пребывал в злобном расположении духа и был недоволен всем на свете. Беклемишев сильно потер руки, словно высекал искру, и сказал:

— Знаешь, ответственность ответственностью, только ведь мы с тобой вот здесь сидим, а его туда посылаем…

— Тоже не в тылу сидим, — растопырил большие ручищи Градов.

— Само собой, само собой. Но и не на передовой… Потерпи немного, того и гляди с ним за тебя рассчитаются…

Курнешов осторожно загнул средний палец за указательный.

— Ну и шуточки у тебя, скажу… — обиделся Градов.

— Извини, — сразу согласился комбат и приложил ладонь к груди — как покаялся.

— Задание серьезное, с нас ведь тоже спросится… — насупился и твердил замполит.

— Хорошо, — комбат всегда старался с Градовым не связываться, тем более что после обеда с ним сговориться куда проще. — Передайте гвардии лейтенанту: группу даем ему усиленную, двенадцать человек. С радиосвязью. Но… отбирать ее он будет сам. И форма поиска, согласно приказу разведотдела, по его усмотрению.

— А почему он сам не пришел? — снова дернулся Градов.

— Готовится к выходу. Я все передам — дословно.

— Мы все время ему потакаем. Боком! Боком нам все это вывернется, — почти угрожал замполит. — Вот попомните.

— Ну, боком, так боком, — ответил комбат. — Можете идти, — кивнул он Курнешову, и тот вышел из фургона. — Он, конечно, фрукт, — сказал комбат и сильно потер бритую голову.

— Еще какой! — тут же подхватил Градов.

— Но урожайный, — заметил Беклемишев.

— И не безвредный, — добавил все-таки замполит, выставив как штырь указательный палец. — С ним всегда какие-нибудь «туё-моё»!

— Знаешь, «только в бесплодные деревья камней и палок не бросают».

— Здорово, это кто сказал?

— Не помню, — Беклемишев решил немного позлить своего заместителя. — Вот странно получается, среди твоих орденов минимум два заработаны им… Минимум!.. И у меня тоже.

Лицо у Градова оплыло и обиженно вытянулось.

— Ну-у?.. — он не догадывался, куда клонит комбат.

У тебя и у меня в два раза больше орденов, чем у него. Вот тебе и «баранки гну»! — уже резче крякнул Беклемишев.

— Так ведь представление к награде — твоя забота, — решил взять реванш Градов и опять растопырил большущие руки.

— А не подписывать и останавливать его наградные — твоя работа?.. Да? — так они могли и поссориться, но оба научились вовремя останавливаться.

Группа вышла на опушку бурого подлеска. Здесь как Мамай прошел пожарищами. Казалось, никогда не зазеленеют эти опаленные хлысты. Туман полосами висел в воздухе. Луны не было. Где-то рядом притаились дозоры охранения. Тишина, мрак. Даже осветительных ракет не было. Внутри тумана лежала изуродованная дивизиями и корпусами ничейная полоса.

Взводный еле слышно что-то напевал.

— Ты что? — тихо спросил Курнешов.

Взводный оттащил его в сторонку и прямо в ухо произнес:

— Я их всех туда не возьму. Всегда недодавали, а тут попали в фокус: «На, подавись!» Представляешь, если прищемят?.. Да я там половины людей не досчитаюсь… И не пройти здесь такой ватагой.

— А сколько? — осторожно спросил Василий.

— Возьму троих… Сейчас главное, куда спрятать остальных?.. Надежно спрятать… Оставленная девятка будет называться «группой прикрытия и обеспечения».

— Обеспечения чего? — у Курнешова похолодело в животе.

— А кто его знает.

— Но здесь их оставлять нельзя… — Курнешов был на редкость взволнован, хочешь не хочешь он становился соучастником, а это нарушение приказа в полосе боевых действий — не шутка. Трибунал.

Задание было хоть и обычное, но из-за спешки, склоки и неподготовленности опасное: в течение суток добыть новый немецкий противогаз (языка захватить желательно, но не обязательно, а вот противогаз — «кровь из носа!»).

Разведгруппа в четыре-пять человек предполагала скрытые действия и захват солдата или сержанта со снаряжением; группа в 10–14 человек уже предопределяла возможность боя, а это обязательно потери. Нет боя без потерь. Тут бой не нужен — нужен один противогаз (и проверить, на какой состав газов он рассчитан)… Квалифицированная разведка старается избегать прямых столкновений. Кроме разведки боем. Вот где проходила линия раздела между требованиями майора Градова и хитросплетениями взводного. Оба понимали, о чем идет речь, и только избегали прямых объяснений и схлеста. Понимали и окружающие — те, кому вся эта кутерьма не была безразлична… Ведь за бой без потерь наград, как правило, не давали: «Это как тебе удалось? Да там и противника-то, наверное, не было». Отсутствие потерь в заслугу командирам не ставилось, а то и обвиняли в бездеятельности… А вот потерял половину личного состава — тут уж в бездеятельности не обвинишь, да еще и на высокую награду может потянуть.

Они двигались, подчиняясь еле различимым сигналам, кто в масккомбинезонах, кто в повседневной амуниции и телогрейках — засупоненные, подтянутые, готовые ко всему на свете — двенадцать и командир… Затаенно и аккуратно двигались в ничейной полосе тремя небольшими группами, а рядовой Ромейко еще раньше ушел далеко вперед… Подошли к каким-то рытвинам или провалам. Остановились. Из тумана вынырнула тень, превратилась в привидение, кинулась вправо, влево… Послышался тихий сусликовый посвист — отклик… и рядом с командиром остановилась фигура. Это был Ромейко.

— Нашел, — чуть слышно шепнул командиру.

— Веди.

Все три группы объединились, продвинулись вперед и осторожно, на ощупь, спустились в большую яму — какую-то разрушенную часть старой линии обороны с закоулками и провалившимися перекрытиями блиндажей.

— Здесь в прятки играть хорошо, — сказал помкомвзвода Владимир Иванов.

Командир подал сигнал, и все двенадцать опустились на корточки. Таращились в темноту и старались разглядеть друг друга: только-только начали движение и вот те на — остановка!

— Рядовой Ромейко, Костин… идут со мной. А сейчас наверх в охранение… — Оба исчезли. — Внимание. Слушать и вопросов не задавать. Со мной пойдет еще сержант Медведев. — Медведев приподнялся, согнувшись перешел к командиру и снова опустился на корточки рядом с ним. — Остальные сидят в этой замечательной яме. Для штаба и начальства: в операции участвовали все. До одного… Подробности мы будем рассказывать. Вы будете скромно помалкивать. Всем понятно?.. Если кто не понял, ему объяснят потом… — В голосе командира слышалась настороженность, даже угроза. Это передалось всем сразу.

— Вы — группа прикрытия — хорошо еще здесь потренироваться держать язык за зубами. Все объяснения потом…

— Ясно. Массовый героизм! С потупленным взором и полными штанами, — все-таки не удержался уязвленный отставкой помкомвзвода Владимир Иванов.

— Вот именно. За меня остаетесь вы, гвардии старший сержант. Круговое охранение и ни гу-гу. До противника еще метров двести пятьдесят-триста. Охранение неусыпное — если кто заснет, бейте напропалую, пусть не просыпается. Они тоже не спят… Считайте себя засадой. И вести себя соответственно. Если понадобится, пришлю за вами. Будьте терпеливы. Рация работает только на прием. И без фокусов. На передачу выходить в самом крайнем случае, с разрешения гвардии старшего сержанта. Только короткими сигналами. Теперь вопросы…

— Сколько ждать? — спросил Иванов.

— Здесь — сутки. Потом отходите к нашему переднему краю — место то же, где и были. Там ждать еще сутки… А теперь всем сесть на землю. И… «гробовая тишина»…

Почти все знали: вот эта тишина как раз и не гробовая — тут их командир делает что-то самое главное (в другое время сказали бы «молится»), а тут обходились без определений.

«ЗЕМЛЯ И НЕБО. НЕБО И ЗЕМЛЯ… ПОМОГИТЕ ВЫПОЛНИТЬ… И НЕ ПОТЕРЯТЬ НИ ОДНОГО… И ЧТОБЫ НИКОГО НЕ ПОКАЛЕЧИЛО. ЭТО ОБЯЗАТЕЛЬНО!..» — Просил какими-то другими словами или вовсе без слов. Он был убежден, кому надо, слова эти поймет. Еще он был уверен, что Оттуда Сверху его кто-то бережет. А через него весь взвод и еще кое-кого из друзей… Когда его спрашивали: «Чего это перед выходом на задание всех на землю сажаешь?» — неизменно отвечал, пристально проглядывая любопытного:

— Могли бы и не задницей, а лицом прислониться. Чуть что, вон как к ней прижимаешься — аж сок брызжет!..

Четверо ушли вперед — в эту звенящую тишину: два и два (здесь прощаться было не принято, здесь только здоровались).

На обратном пути разведгруппа выходила из черного горелого леса, спускалась в ложбину к старому грузовику. Торопились, их уже заставал рассвет. А далеко позади шли двое: Курнешов и взводный. На дороге стоял уполномоченный СМЕРШ.

— С возвращением! — еще издали крикнул он.

— Ты здесь зачем? — спросил командир разведки.

— Приказано обеспечить безопасность, — он торжественно развел руки.

— Чью?

— Твою.

Командир спрятал голову в плечи:

— Легче было бы с нами туда сходить, — они уже сошлись и двигались в одном направлении.

— Чтоб ваших шуточек не слышать, я знаешь, куда пошел бы?.. Знаешь, куда?.. Нам нельзя… — с убежденностью сообщил он.

— Еще бы! — улыбнулся взводный.

Шли быстро, интонация разговора была на редкость мирная, даже приятельская.

Курнешов знал, что сейчас ни о чем спрашивать не следует, а уполномоченный этого не знал, ему хотелось поговорить:

— Что будешь докладывать?

— «Задание выполнено».

— А потери?

— Потерь нет.

— А раненые?

— Раненых нет. Вот только у меня нога подвернулась.

— Вижу, прихрамываешь… Ну и везу…

— Еще раз вякнешь, у тебя лично будут потери.

— Н-н-ну-у-у, извини… — младший лейтенант выглядел покладистым, даже веселым. — Может, поедем на моем мотоцикле? С ветерком.

— Нет, я с ними. Мало ли что… Вот если Василий?

— Я с тобой. Так велено.

— Как знаешь…

И еще взводный благодарил судьбу за то, что потерь на этот раз не было (или за то, что было меньше, чем у других)… Только одна везучесть в разведке мало ценится — подай еще сведения о противнике, достоверность, результаты…

Когда взводного попросили рассказать, как они добыли этот противогаз, он сразу ответил:

— Противогаз дерьмо, старого образца, говорить не о чем. А вот немец попался литой! Спросите у ребят — они его несли…

— А куда же он делся?.. Ну-ну, потолковее.

— Мы идем… согнутые в три погибели, еле ногами перебираем. А немец, самостоятельный такой, разогнутый… Меня это оскорбило. Я его спрашиваю: «Почему не по форме? Где ваш противогаз?» А он мне: «Нихт ферштеен — в гробу я его видал». Тут сержант Медведев возмутился: «Как, скотина, с офицером разговариваешь?!» — и по балде ему… Я говорю Медведеву: «Это вы зря, и не расчетливо — ведь его теперь нести придется… вам!..» Пора возвращаться, а немец ногами не двигает. Костин взвалил его на Медведева — тот несет. Не сопротивляется. Но вот-вот сам отдаст концы, немец его почти целиком в землю вдавил… Костин человек сердобольный, ухватил пленного за ноги, немного помогает — а сам ругается словами. Нехорошими… Враги, разумеется, услышали, им это не понравилось — стали стрелять. Костин кричит им: «Что вы делаете, злодеи?! Вы же можете в своего попасть!» А они шмаляют… Одна пуля возьми и попади… В кого, в кого! В нашего немца. Пришлось положить его на землю, а самим сматываться с этим дерьмовым противогазом… Опять в три погибели.

— Ты толком когда-нибудь что-нибудь расскажешь?

— Вот посмотри, все правда: противогаз сдан в штаб, немец убитый лежит как раз посередине нейтралки, можешь сходить и посмотреть, Костин и Медведев сидят в землянке, ждут, когда кто-нибудь наградные листы на них напишет…

И вот так всегда — балаган балаганом, а в наградных листах, действительно, сплошь несусветные подвиги… А попробуй напиши про их действительные поступки — никогда не наградят. Им там наверху выдумку подавай! И поядренее!! Обыкновенный подвиг, с их точки зрения, дело плевое, каждый дурак совершить может… Дурак-то сможет, а вот ты сам попробуй.

После взрыва в лесу, когда погибла та худощавая высокая подруга, у Юли обгорели волосы, брови и ресницы. Появилась совсем короткая мальчишеская стрижка, и она стала чуть пририсовывать брови. Юлю наскоро подлечили, она на некоторое время исчезла, её никто нигде не видел. Потом появилась — глаза, хоть чуть опаленные, остались такими же светлыми пугливыми. Острые локти Юля так же плотно прижимала к тонкой талии… Трудно было представить ее в бою, да еще рядом с тяжелыми и неповоротливыми самоходками… Кто-то из солдат сфотографировал Юлю у палатки медсанбата, она внимательно рассматривала свое лицо в маленькое зеркальце…

Мотоциклист Гена рассказал ей:

— Ровно через месяц, день в день, после Тоси Прожериной, в ночном бою, когда кто-то на кого-то напоролся во мраке, а потом долго не могли понять: кто на кого?! И как?.. — погиб Виктор Кожин — «вот так: бац — и нету…»

Его ординарца трясло, он закидывал голову на спину и говорил, говорил, не мог остановиться:

— Помпозох все шипит: «Так хоронить! Без ничего! Приказа не знаете?!» — Да знаю я этот… приказ — хоронить без одежды… И прямо у него на глазах завернул лейтенанта в новую плащпалатку… Зло меня взяло! Да я эту палатку!.. Этого помпозоха!.. Этих… «Не подходи, — говорю, — а то!..» Так и захоронили… Главное ведь, что ровно через месяц, день в день, после Тоси…

— А председатель?.. — осторожно спросила Юля.

Гена кивнул ей ободряюще и чуть заметно улыбнулся:

— Как всегда… В полном порядке!

Она изредка наведывалась в разведывательный батальон. Навещала подруг-радисток. Изредка…

Они встретились на тропе.

— Почему никогда не зайдете, Юлечка?

— А вы не приглашали, председатель.

— Ну, вот приглашаю, Юля!

— Часовые больно строгие у вас.

— Ну, правда, заходите. Очень прошу.

Она опустила глаза и ушла, не оглядываясь, от греха подальше.

Он знал, что СНЫ снятся неспроста, надо только догадаться, зачем именно такой СОН снится и что ОН означает… А еще: «Если все, что творится перед глазами, хотя бы на этом плацдарме, и все, что было до этого, реально существовало и существует, то что же тогда снится «В СТРАШНОМ СНЕ»?.. Разве что СОН — это мост от нашего взбаламученного мира в другой?.. Совсем другой… Или, наоборот, оттуда — сюда?.. Как через линию фронта.

В этот раз на излете ночи ему привиделся один из тех снов, которые не исчезают с пробуждением, не растворяются. Иногда даже сбываются.

… По небу стремительно летело облако в виде вытянутого на своем ложе, распластавшегося мертвого человека — почти мумия (нельзя было определить, мужчина это или женщина). И не было никакой надежды, что оно (облако!) изменит свою конфигурацию и представит нечто оживающее… Скорее всего, оно станет еще мертвее… Или распадется… Он знал, что все время идет в перекрестии трех оптических прицелов и выскочить из этих перекрестий ему не удастся — малейшая ошибка — и «курки будут спущены». Там «божественные снайперы» — они не промахнутся… А потому он шел не то чтобы боком, но и не прямо, как обычно, а все время готовый к прыжку, чуть ссутулившись и вобрав голову в плечи. Походка оставалась легкой, но в ней появилась некая хищная асимметрия, словно одно плечо двигалось впереди, а вся остальная фигура и ноги старались догнать это левое плечо… И вдруг он увидел на той стороне улицы идущим по тротуару в ту же сторону, что и он, — увидел самого себя, нет, не похожего, а точно такого же, как и он, только вперед летело правое плечо, и тот (Он) с удивлением смотрел на него, не сбавляя шага. Тот же возраст, та же настороженность и походка… Промелькнуло: «Неужели я стал такой сутулый?..» В следующее мгновение Тот (на той стороне) пошел нарочито ровно, вовсе не сутулясь и без малейшего напряжения… Они снова переглянулись и, не подавая друг другу знаков, обменялись какими-то никому не заметными сигналами взаимной поддержки. Этот ОН, то есть он сам (!), широко раскрыл рот, словно хотел крикнуть что-то очень важное, может быть, предупредить его об опасности и «божественных снайперах»… Но передумал. Хотел хлебнуть воздуха, которого почему-то не оказалось в пространстве… схватился двумя руками за грудь (как раз посередине, там, где загрудина), раскрыл рот еще шире… Но успел заметить, что на той стороне улицы ТОТ тоже падает… с раскрытым ртом. И над городом раздавался крик не его, не Того, с противоположной стороны улицы, а пронзительней крик новорожденного младенца… Он тут же крикнул на все мыслимое пространство: «Не-е-е-ет!», — отрицая даже такую возможность замещения, ведь их было два, и нельзя было их замещать одним… «Не-е-ет!» — и кинулся как бы на землю. Он падал, падал к тротуару, к асфальту… недоупал на вершок и в стремительном движении-полете вперед как бы завис в воздухе и мчался на супербреющем над самой землей… Это была уже земля, а не асфальт… Его двойник, ТОТ, с другой стороны улицы, на мгновение исчез, но тут же обнаружилось, что и он с той же стремительностью летит в том же направлении… И «божественные снайперы» никак не могут удержать их в своих перекрестиях прицелов… Почти объединившись, ОБА уже летели над улицей, великолепно маневрируя, на уровне верхних этажей. При этом ОБА становились все больше и величественнее, пока не объединились в одно целое. А став единым, стремительно понеслись сначала над городом, а там уж и над землей в виде облака, похожего на существо без признаков жизни. А потому неуязвимое. Облако, похожее на убитого… Звучала торжественная музыка, непонятно кем исполняемая, да это и не имело значения. Музыка!..

«И я, и не я», — думалось легко, как будто он уже проснулся и обременен единственной заботой — не забыть СОН и постараться разгадать его: «К чему бы все это?..» И тот, который складывал эту смесь повести и легенды, и тот, за поступки и мысли которого он почти не несет ответственности… Ему трудно было понять, кто из них ему приснился первым, а кто явился потом… «Они оба — это я, они оба — это армейский взводный и председатель гвардейского Содружества»… Он и не старался понять логически земной смысл происходящего, его больше интересовал загадочный потусторонний смысл события. И имеет ли он какую-то связь с тем, что происходит поблизости.

Вот такой был СОН… И небо из голубого, прозрачного и бездонного стало быстро темнеть, превратилось в смоляно-черное. И когда он это заметил, начали вспыхивать звезды. Все пространство заполнилось звездными скоплениями… и той самой музыкой.

Он отыскал на небосводе Большую Медведицу, отсчитал пять расстояний высоты ковша, обнаружил Полярную звезду, а потом нашел, увидел и в который раз восхитился бриллиантовой россыпью Плеяд.

Над всем плацдармом повис легкий, но стойкий туман. А в тумане всегда плавает какая-нибудь муть и непредсказуемая дурость. На этот раз — «Общее открытое партийное собрание батальона». Такое не собирали трудно вспомнить, как давно… Да никогда не собирали! Привели весь личный состав подразделений, кроме караула, дневальных и кухни. Но ни комбат, ни начальник штаба почему-то на собрании не появились. Проводил этот сбор замполит майор Градов. Президиума не выбирали, не голосовали — все он сам!.. Сам назвал его «открытым», сам зачитывал параграфы приказа, сам комментировал.

Трудно было определить, находился он уже под газом или в предвкушении оного. Рядом с ним сидел наш неистребимый нанаец капитан Хангени; бывший директор школы, выпускник института народов Севера; тускло сияющая улыбка почти никогда не сходила с его лица; достаточно смел (во всяком случае, не трус; честен и по-партийному несколько излишне пристрастен к спирту-ректификату, что зачастую означало ничем не прикрытую патриотичность!).

— Это наши братья по оружию, по войне, если хотите! — майор Градов имел в виду поляков, на земле которых проходило это открытое партийное. — И наконец, братья-славяне! Это, товарищи, не просто Польша — это Народная Польша!.. Люди возвращаются в свои дома и что видят?.. Окон нет, дверей нет, последние остатки продуктов рас… растащены… А со скотом как?! А вещи — тряпки, одежда?.. Инструмент-оборудование! — он хотел быть исчерпывающим. — Случаи мародерства участились, и мы не можем, не будем проходить мимо… С тех пор, что фронт стабилизировался и пребывает в… временной неподвижности. Мало того… Случаи насилий. Да-да, женских насилий — без уточнений. И прочие беспорядки… — появился шумок заинтересованности.

— Это наш давнишний спор!.. — громко с уральским говорком произнес пожилой мотоциклист из роты. — Надо конкретно…

— Вам пока никто слова не давал, — одернул его Градов.

— Так это общий сбор батальона или открытое партийное? — поддержал уральца с другого конца усатый сержант из добровольцев.

— Открытое, открытое партийное. Но не митинг! — воткнул в него палец Градов. — И еще факты никому не нужных поджогов жилых зданий! — майор театрально пожал плечами, и его погоны поднялись горбиками.

— Никаких загадок — это уголовная практика, грабежи, иные преступления и заметание следов, — четко произнес капитан Хангени, его Градов не поправлял. — Ну, разумеется, и пьяные поджоги… Уголовники всех мастей…

— Урки урками, а не плохо бы друг на друга посмотреть… — старший возраст собравшихся брал верх.

Поднялся шум, сборище проснулось, но несколько голосов потонуло в массе тех, что были против всякого ужесточения наказаний. («А то, глядишь, почти всех перестрелять придется, — роптали наиболее искренние. — Война все спишет!»)

— Так вот! Приказ Верховного Главнокомандующего… — все стихли. — За номером… — майор произнес номер с нулями впереди. — Секретный! (Это, интересно, от кого?) Приказываю — двоеточие — суд военного трибунала. И расстрел! А в особо злостных случаях с поджогами и насилиями — расстрел на месте!.. Специальными патрулями и нарядами… Без всяких судов… — это уж он добавил, кажется, от себя.

Водворилась скверная тишина, которая обычно распространяется в момент, предшествующий крайней опасности.

Обстановка складывалась, скажем прямо, неприятная: с одной стороны, Приказ Верховного, с другой — какая-то враждебность солдат к его содержанию (несколько «стариков» не в счет). Люди смотрели друг на друга — это было долгое переглядывание и нехорошее узнавание. Хотя мародерствующих здесь было не так уж много, но ведь на фронте почти все всё друг про друга знают (ну, за исключением совсем уж глухой тайны…). Намечались некоторая конфронтация и раскол. Из заднего ряда кто-то требовательно выкрикнул:

— А когда же можно будет?! — интонация прозвучала скверная, бунтарская, с блатным оттенком.

Майор почуял, что надо как-то разрядить обстановку.

— Товарищи, Польша — это Польша! Территория дружественного, союзного нам государства. А не какого-нибудь Пилсудского-Миколайчика! — он картинно вытянул руку на запад. — До логова фашистского зверя осталось сто семьдесят километров! Это один настоящий рывок для таких, как вы!.. Мы скоро доберемся до этого логова!.. И там… — большинство ждали жареного, зашумели с оттенком ликования. — Там… Там мы выдадим им такого разноцветного шишкин-перцина!..

Раздался взрыв жеребячьего гогота. Кто-то пронзительно присвистнул. Сидящий рядом со взводным военфельдшер наклонился и шепнул:

— Куда его понесло?..

— Ханыга, — сквозь зубы произнес взводный.

— Вот там, через сто семьдесят километров, мы такого петуха им запустим, что внуки и правнуки помнить будут, почем хрен на нашем базаре!

Поднялся шум ликования. Солдатская масса батальона раскололась, как стеклянная банка, залитая крутым кипятком. Лопнула, но развалилась не на равные части. Большинство (это было видно) пошли за майором. Он был доволен и вытирал носовым платком лысину и шею. Хангени растерянно озирался по сторонам и старался не встретиться взглядом с председателем.

— Там!.. Там можно будет! — закреплял майор свой успех.

Взводный не выдержал, кровь прилила к голове, колотило в висках.

— Сволота не потрошенная… — вырвалось у него на пределе ненависти, и кое-кто мог услышать.

А сам он уже стоял с поднятой рукой, на мгновение все стихли, думали, что командир взвода управления просит слова, а он гаркнул:

— Взво-о-од! Слушай мою команду! — Вышел на свободную прогалину. — Становись! — солдаты и сержанты повскакивали с мест и бросились строиться: продрогли, да и ужин уже, наверное, принесли. Команда была исполнена мгновенно.

— Собрание не окончено! — отмахнул рукой Градов.

— Р-равняйсь!.. Сми-и-ирно! — как будто и не слышал командир.

— Гвардии старший лейтенант, что вы там?.. — майор все еще полагал, что это недоразумение.

— В расположение ша-а-агом марш! — взвод топнул и двинулся.

— Лей-те-на-а-ант, вы мне ответите!.. Наза-а-ад!

— Бего-о-ом — марш! — неслось по лесу.

— Да я тебя за это!.. — летело вдогонку.

Романченко, как медведь вывалившийся из берлоги, заорал:

— Втор-р-рая р-р-рота! Станови-и-ись! И шагом марш… — было похоже, что он вздремнул и только что проснулся.

— Романченко, а ты куда? — удивился Градов.

— Так ведь уже… — сам исправно откозырял майору и в сопровождении офицеров пошел через лес.

Танкисты поэкипажно расползлись во все стороны, танкисты строем не ходят — они любят «поэкипажно»!

Остался взъерошенный майор у столика, покрытого тряпкой, и поблизости нервно закуривал капитан Хангени. Им предстояло выяснение отношений, а Хангени не любил и избегал ссор. «Нанаец ссориться не любит, нанаец любит любить», — говорил он с очаровывающей улыбкой. Не один Хангени, почти все офицеры старались не сталкиваться с замполитом — это было опасно.

В лесу смеркается быстро.

Строй стоял возле землянок, тяжело дышали после пробежки.

— Все слышали, что сказал майор? — строй ответил. — И видели, куда он вытягивал руку? — спросил командир. — Так вот, торжественно обещаю: всякого, кто вздумает поступить согласно бодрому совету гвардии майора, хоть и в «той самой Германии»… уж извините, расстреляю.

Кажется, всю неприязнь и злобу, накопившиеся против майора, он срывал на своих солдатах. Снова водворилась тошнотворная тишина. Командир сказал опять не то и не так, как хотел или как должен был… И один из стоявших в строю произнес негромко, лениво, но отчетливо:

— Отвечать будете.

Командир прошел вдоль строя — благо не километр… Есть такой миг, когда сумерки в лесу густеют от секунды к секунде… Обнаружил, даже не обнаружил, а по голосу определил смельчака — это был совсем уж ни в чем не повинный радиомастер Лапин. И надо было бы промолчать или отшутиться, а он, в упор глядя ему в глаза, сказал:

— Только вы об этом уже знать не будете.

Вроде бы все завершилось довольно эффектно, на высокой ноте, но все равно скверно. Хуже не придумаешь. Он как бы только на словах, а все равно пригрозил расстрелом ни в чем не повинному человеку… «Ну и сволота же ты, — сказал он сам себе в сердцах. — Ну и паскудина!.. А ведь кто-нибудь из них, стоящих в строю, так про меня и подумал…»

Немецкий грузовик, до отказа набитый ранеными, подорвался на тяжелой мине. Можете себе представить эту свалку, эту муку в предрассветных, еле различимых сумерках, в непролазной грязи, припорошенной мокрым снегом… Все произошло чуть севернее Каменец-Подольска в последний день марта 1944 года, всего восемь месяцев назад.

Андрюша Родионов попал в лапы к разъяренному врагу в самый неподходящий момент — их и так колошматили со всех сторон, а Андрей был командиром этой трижды проклятой диверсионной группы… На нем были танковые погоны — знак того, что пощады не будет. Все участники группы были уничтожены сразу — они напоролись на крепкую засаду. Никто так и не узнал подробностей боя (а может быть, его и не было). Убитые лежали горсточкой поблизости от уложенных в длинный ряд и приготовленных к погребению немцев… Родионова прижали рогатинами к массивным деревянным воротам. С ним не церемонились, его не допрашивали. Его распинали… Он не ругался, не просил пощады, не взывал к небу, не проклинал… Истошно выкрикивал что-то и затыкался, как будто терял сознание, но глаза все время были раскрыты… А те забивали не гвозди, а какие-то ржавые кованые крюки (где они только их добыли?)… Один забивал полукувалдой, другой деревянной колотушкой и часто промахивался… Его распинали на крепких воротах с растянутыми в стороны руками и ногами… Кажется, так был распят апостол Андрей Первозванный. Потому Андреевский флаг имеет голубой крест по диагонали угла в угол; орден Андрея Первозванного считался самой высокой наградой Российской Империи… Но Андрюша всего этого не знал. Не знали и ошалевшие от войны, от зимы, поражений и безысходности выдирающиеся из окружения немцы. Только представьте себе: неуклюжий грузовик, холодная, насквозь сырая тьмища, кузов, переполненный стонами, торчащими обмотанными конечностями… и все это еще раз взрывается… Только представьте себе…

Это он, Андрей Родионов, по натуре самый добрый и самый незлобивый малый, подорвал на мине автомашину с тяжелоранеными… И вот он, ОДИН, за всех бешеных изуверов и мстителей погибал в муках распятия… Добровольных палачей издали уже звали камарады, торопили, сокрушались их бестолковостью, медлительностью. Завершали, доколачивали как попало, наспех, — Андрюша уже и не вскрикивал, не звал на помощь. Глаза были раскрыты. В глазах стояли кровь и Небо… Немцы уже бежали (догоняли своих), один из них остановился, обернулся и выстрелил в распятого на воротах. Он не промахнулся — это уже была не месть, а это уже было сострадание.

Повторять и повторять, пока не услышат:…Убивает и калечит на войне всех и всякого: кто воюет и кто не воюет, не об этом речь… А воевать — это непрерывно и сознательно подвергать свою жизнь смертельной (обязательно смертельной!) опасности. Не в случайном порыве, не спасая в последний момент свою жизнь или даже чью-нибудь… А непрерывно и долго, повседневно воевать; а также непрерывно и долго, вседневно и всенощно грозить врагу и наносить ему смертельный урон. Иначе это сделает он — твой враг. И еще: обязательно, все двадцать четыре часа в сутки, нести ответственность за жизнь своего товарища, за жизнь твоего подчиненного, который тебе, тебе лично, это достояние вверил… Не было такого на этой войне, не было… «Не в традиции!» Жизнь одного человека не стоила ничего, группа людей не стоила ничего, людские массы не стоили ничего. А все эти лозунги выдумывали и орали до хрипоты те, кто сам не воевал и боялся, что его туда могут сунуть головой по недоразумению или в наказание.

Воевать, а не «присутствовать в прифронтовой полосе» — была участь тех, жизни которых «не представляют особой ценности», а это и был Народ Великой Страны.

«С ОРУЖИЕМ В РУКАХ!..»

…Участник не сражается — он причастен к сражению. Сражается воин… А погибнуть может и тот и другой. Это норма… Один наносит прямой ущерб врагу, другой способствует этому или наблюдает происходящее через бинокль… А погибнуть и наблюдатель может раньше, чем воин. Тут игра случая. Как говаривала ефрейтор Клава: «Подумаешь, делов-то на три копейки». Она не воевала, а погибла…

Взводный сидел на топчане — забился с ногами в угол. Напротив, на втором топчане, — взъерошенный Курнешов смотрел на него, как на утопленника.

— Он вопит: «Сознательный срыв! Умышленная дискредитация!» Он тебе клеит не дисциплинарное, политическое дело, — сообщил он.

— А что он молол при всех… с Германией?!

— Этого разбирать никто не будет. Будут разбирать на составные части тебя… Он требует аннулировать последний наградной лист, присвоение звания и…

— Что, в первый раз, что ли?

— С антисоветчиной — в первый. Он паяет тебе выступление против Приказа Верховного Главнокомандующего! Это трибунал.

В землянку вошел новый ординарец — и тут же выскочил, видимо, сообразил, что не ко времени. Верного Петрулина, как золотоискателя высокой квалификации, срочно отправили домой, на Урал, мыть золото для Родины, в котором Она всегда нуждалась пуще, чем в хлебе.

Раздался стук в дверь.

— Разрешите войти? — показалась голова особенца.

Взводный аж присвистнул от удивления.

— Свистим, братцы, свистим? — откликнулся он сразу.

— Легок на помине, — сориентировался Курнешов. — Садись.

— «Сесть проще простого, вот выбраться оттуда…» — для смершевца это была чрезмерная вольность.

Он аккуратно присел на топчан рядом с Василием и воткнул взгляд в хозяина землянки. Все трое понимающе переглядывались. Взводный скорчил рожу, мол, «вот так вот!»

Уполномоченный попал в хоромину впервые и с интересом рассматривал землянку. Потом сказал:

— У тебя уже один раз было?..

— Было, — ответил хозяин.

— Он ведь и это вспомнит.

— Вспомнит.

— Теперь он не даст тебе выскочить… — сказал особняк и, показалось, как-то очень азартно сказал, словно собирался принять участие в свалке.

Странное дело — взводный все видел и удивлялся: уполномоченный СМЕРШ был от природы, видимо, не плохой малый, во всяком случае старался в батальоне не гадить. Но с годами приобрел профессиональные навыки или привычные вывихи: он одновременно был и охотник, и жертва; он всерьез побаивался офицеров разведки — от них можно было ждать чего угодно, один Романченко чего стоил! А пуще другого он остерегался этого непонятного сборища, которое постоянно собиралось в хоромине («одно название-то чего стоило»). Он все время хотел установить с ними если не дружеские, то хотя бы добрые отношения, а с другой стороны, и он, и они не могли не знать, что уполномоченный этой структуры был обязан неустанно наблюдать за всеми и за каждым в отдельности, ни на час не выпускать их из своего поля зрения. А офицерам это ух как не нравилось. Взводному с его нетерпимостью и амбициями в особенности.

Получается заколдованный круг: «с одной стороны… с другой стороны!..» А тут нужна была информация и помощь самого особенца.

А позади в действительности было вот что: давным-давно, еще в Брянском лесу сорок третьего года, стояла поздняя осень — хвойные скрипели, лиственные пожелтели и облетали… и уже почти не рвались мины… И еще живы были все… Взводного «лично» вызвал к себе заместитель командира корпуса — так величали начальника политотдела полковника Захаренко. «Срочно!» И не через штаб, а напрямую… Это что за честь такая или… На фронте командир корпуса недосягаемая фигура для взводного, «я к о Вседержитель!», а его заместители соответственно… — Архангелы!

На мотоцикле всегда быстро — он сидел за рулем, нáрочный в коляске. Через несколько минут оба были у палатки политотдела, а нáрочный был чуть живой, так его растрясло с непривычки.

В просторной палатке политотдела за рабочим сооружением, столешницей которого служила большущая дверь, снятая с петель в каком-нибудь особняке, сидел худой пронзительный капитан Чаклин.

— Меня вызвал начальник политотдела полковник Захаренко, — сопротивлялся взводный. — Не понимаю, товарищ капитан, почему беседу со мной ведете вы? (И не удержался) — Вроде бы пока не полковник.

— Нет уж и нет! Тут шуточками не отвертишься. Учти, что это предварительное дознание. Это протокол. А это капитан Чаклин, — он ткнул пальцем себе в грудь. — И по результатам моего дознания командование будет принимать решение.

— О чем, собственно?

— Ну и ну! Сбацали целое «Общество гвардейских офицеров», — он листал какие-то бумаги. — Да вы что, не знаете, что любое общество в нашей стране создается исключительно с разрешения высоких органов власти и партии?.. — председатель молчал. — Надо, надо отвечать…

Для лейтенанта это было полной неожиданностью, и он пытался сообразить: есть ли возможность вывернуться? Если нет — какая выволочка предстоит или, может быть, что-то похуже?..

— Нет. Не знал, — ответил наспех и небрежно.

— Вот теперь придется узнать, — с угрозой в голосе предупредил капитан и начал размашисто и быстро писать. — А в армии?! В действующей армии!.. На фронте! Да это вообще!.. И ты учти, на каждый вопрос будешь давать четкий ответ. Ведь придумали же — такой позор сразу после присвоения гвардейского знамени!.. Молчи-молчи…

Взводный понял, что надо как-то выиграть время, и огрызнулся:

— Чего это вы мне все время тыкаете?..

— А ты меня не учи! Тоже еще Би-е-на-ппы! — есть люди, которые из любого слова могут выговорить похабщину. — Я ведь в твоей банде не состою.

— А такого и не приняли бы, — осторожно вмазал ему взводный.

— Посмотрим, как запоешь после дознания.

«Дальше фронта не пошлешь, хуже смерти не будет», — этому прыщу он сдаваться не собирался.

В палатку стремительно вошел полковник Захаренко и встал между столом и лейтенантом.

— Что за шум, а драки нет? — легко заметил он.

— Будет и драка, — парировал Чаклин со скрытой угрозой.

Захаренко сморщился и сказал шутливо капитану:

— С разведбатом в одиночку не сражаются. Они нам накостыляют.

— …по вашему приказанию явился! — подчеркнуто официально и по всей форме доложил взводный. (Его как подменили, и от привычной фронтовой сутулости не осталось и следа — стоял, как свеча!)

— О-о! — выкрикнул радостно капитан Чаклин. — Он, как Господь Бог, не «прибыл», а «явился»! — это была старая армейская придирка.

Взводный знал ее, пробурчал в ответ что-то не такое уж лестное.

— Что-что?.. — переспросил Чаклин.

— Уж во всяком случае «не приполз», — четко выговорил взводный.

— Ну, что я тебе говорил? — все еще пытался подшучивать Захаренко, но лейтенанту не нравилось, что полковник мягчит и как бы на равных разговаривает с Чаклиным. — Давай это дело разгребать вместе. Вы, товарищ капитан, пока займетесь своими делами, а я с ним тут… Сам попробую.

— Но-о-о мне было приказано…

— Исполняют последнее распоряжение… И приказа на дознание еще нет. Идите.

Капитан был явно недоволен, но вышел.

— Чего это вы тут раскричались? С опушки слышно, — спросил полковник Захаренко.

— Да-а… — лейтенанту не хотелось объяснять.

— Значит, «общество»? Да я, правду сказать, такого и не слыхивал. — И добавил, хмыкнув: — Со времен декабристов. — Он явно пребывал в недоумении. — Вы как, Северные будете или Южные?

А председатель, уже изрядно вздрюченный капитаном, лихорадочно соображал, что следует делать и куда могут повернуться оглобли.

— Сколько же вас в этом обществе? Придумать ведь… — Захаренко и сам выглядел несколько обескураженным. Но он не подъелдыкивал, как капитан Чаклин, не проявлял враждебности, и взводный произнес довольно покорно:

— Товарищ гвардии полковник, что за это полагается?

— Смотря кому.

— Ну мне, например. Дисциплинарное или дальше покатится?

— Откровенно говоря, идет разбор, пока и я не знаю.

— Тогда извините, товарищ полковник, я на ваш вопрос отвечать не могу.

— Председатель общества гвардейских офицеров и не знает, сколько у него членов? Да кто поверит?

— А мне не нужно, чтоб верили.

Захаренко оценивающе посмотрел на офицера, как на весах взвешивал:

— Ну вот, по некоторым сведениям, вы называетесь ОГО, ГОСС и БЕНАПы — это что означает? — у него в руках появился лист бумаги, это чтобы стало понятно, что донос письменный.

— БЕНАПы — Бегущие На Помощь.

— Кому на помощь, разрешите узнать?

— Ну, не фашистам же!.. Тем, кто нуждается…

— Ты как полагаешь, лейтенант, — это детский сад или воюющая армия?.. — на этот вопрос отвечать было бессмысленно.

— Ну, а ОГО-ГО, а ГОСС? — лейтенант молчал. — Ну, та-ак. Вот — устав есть, есть нормы поведения, членские взносы… Интересно… — полковник тыкал ладонью в бумагу.

Лейтенант не знал, как отвечать, но посмотрел полковнику прямо в глаза и не стал выкручиваться:

— Есть. Все есть. Только информация у вас… — он чуть не назвал, какая она была, с его точки зрения.

— Как понять?.. Вот капитана Чаклина на тебя не хватает.

— Это вообще не общество… — его осенило внезапно, и, пожалуй, эту внезапность ему трудно было скрыть.

— А что же? — как подтолкнул его полковник.

— ОГО и ОГО-ГО — это шуточные пароль и отзыв, а ГОСС — это… СО!.. CO-ДРУЖЕСТВО… Гвардейское Офицерское Содружество.

Полковник сразу понял, что председатель выкручивается:

— Ну, это куда ни шло… А еще одно «эс» куда денешь?

— «Советского Союза», — легко выговорил председатель как само собой разумеющееся.

— Ну, пожалуй… А ты сможешь представить мне документы?.. Они же у вас есть.

Тут он не требовал ответа — он размышлял.

— Поезжай-ка, парень, в батальон… Ни с кем об этом ни слова. Понял?.. И… привези мне оба документа.

Часовой прокричал:

— Товарищ тринадцатый, к вам гвардии капитан Чаклин.

У взводного в голове промелькнуло: «Мое счастливое число — тринадцать!»

Полковник стремительно вышел из-за стола, прошел двойной полог входа в палатку и преградил путь входящему:

— Ну, имею я право сам разобраться?.. Вот поговорю и расскажу тебе. Потерпи уж!.. — он вернулся в палатку, почему-то долго ждал, пока стихнут шаги капитана.

— А вот теперь давай, живо!.. — сказал он.

— Товарищ гвардии полковник, если я вам принесу подписанные документы, то это ведь готовый список?..

— Ну, так… Для ясности!.. В другом документе, который лежит вот здесь, этот перечень есть, полностью, — он показал. — А во-вторых, если не ОБЩЕСТВО, а СОДРУЖЕСТВО, то все дело меняется. Понял, «почему козел хвост поднял?» — он повеселел, развел руки и показал, что в них ничего нет. — Пусто!.. А ну, живо!

— Есть живо! — лейтенант откозырял, развернулся по всей форме, но между двумя пологами палатки его остановил окрик:

— А ну, назад!

Он чуть не запутался в этих парусах… Вернулся.

— Вот что, декабрист: «живо», не значит, «быстро». Шевелись, но не торопись, — со значением произнес Захаренко. — У вас есть время до наступления темноты. И оба документа передадите мне лично. Таков приказ. ЛИЧНО! — он ткнул себя большим пальцем в грудь.

Это был намек на спасение.

В ТОЙ ПРОСТОРНОЙ ЗЕМЛЯНКЕ, рассчитанной на все сообщество да еще на гостей, находились двое: Василий Курнешов и взводный. Курнешов сидел под окном и плотно подпирал стенку, а хозяин маялся между топчанами и хозяйственным отсеком, словно пробовал раздвинуть стиснутое пространство.

— Кто начал охоту на нас?.. — спросил Курнешов.

— Те, кто не воюет. Им же надо что-то делать или изображать.

— Кто?..

— Какая разница? Я же вижу и слышу — мы у них «вот тут» торчим!.. Только не могу понять — за что?..

— По-моему, ясно. На тебя — за гонор. За взгляд. За намек на независимость. За везучесть. За то, что вокруг тебя всегда живые люди… А вокруг них — покойники… А тут — шутка ли, раскрыть «подпольное гвардейское общество офицеров!» И где? На фронте!

— Да какое оно «подпольное», о нем все знают. Докопаться бы кто?.. Я бы из него…

— «Я бы, я бы!»

— Ну, МЫ.

— Этого еще не хватало — открыть охоту друг на друга. Даже думать не смей!.. Тогда всем крышка. Сразу припаяют терроризм. Да еще групповую!

— И правильно сделают. Здесь все террористы!.. Ну, кроме тебя.

— Тут замены штрафбатом не будет… А еще знаешь за что?..

— Знаю, — весело рявкнул взводный. — Сам догадался!.. — он рассмеялся, да так азартно, как будто объявлял начало игры, а на кон ставил корову с хомутом и колокольчик в придачу.

Курнешову этот азарт не понравился:

— Э-э-э, полегче… Делай все так, как повелел гвардии полковник Захаренко… Он нас вытаскивает.

— Не могу… — но взводный не был так уж тверд. Курнешов понемногу натягивал вожжи:

— А вот я, например, не хотел бы видеть, как командир комендантского взвода завяжет глаза одному упрямому лейтенанту. Вот это будут жмурки!.. Поставят на колени перед строем…

— Не поставят.

— Ты просто не веришь, что с тобой могут поступить еще хуже, чем с каждым из нас.

— Не поставят!

— Догадываюсь, что ты имеешь в виду. Великолепно, но глупо… И потом подумай, что они сделают после этого со всеми нами… Ну, представь себе. Ты же видел, как расстреляли этого рыжего, кудрявого интенданта?!

— Ну, то интендант. По-моему, он был совсем не рыжий, а даже лысоватый, и фамилия у него была, помню, Шулер.

— Вот-вот… Он был серо-буро-малиновый в крапинку. И бритый наголо. Но именно ему всадили пулю в затылок. И, по-моему, не одну.

— Если я буду думать об этом, я не смогу воевать…

— А куда ты денешься?

— И, вообще, не смогу… Он воровал фронтовые посылки и подарочную водку…

— «Подарочную водку!» — передразнил его Курнешов. — Вранье! Не мог он проглотить столько продуктов и выжрать столько спиртного. Это же не ящики, это вагоны! Он издох бы от несварения, дрисни или цирроза печени. А он был тощий старший лейтенант интендантской службы. Да еще еврей.

— При чем тут?..

— При том! — рявкнул Курнешов, как с перепугу, что на него вовсе не было похоже (он вообще никогда не повышал голоса).

— А кто же тогда все это?..

— Ты когда-нибудь научишься соображать?.. Светлейшее командование! Досточтимый штаб! Разные военные советы — дорогие гости из тыла. Инспекторы и проверяющие, которые пьют больше, чем все алкоголики мира!.. Ну, может быть, домой семьям кое-что и отправили — самые чадолюбивые. Крохи какие-нибудь. Только навряд ли. Сами все выжрали. Вместе с интендантством, разумеется, эти своего никогда не упустят, шакалы… Конечно, и со спецотделами, наблюдательными, карательными, истребительными и другими — все вместе!.. А когда всплыло и дальше ехать было некуда, поставили на колени кого?.. Его — серо-буро-малинового в крапинку. Чтоб короче было. И яснее.

— Великолепно! — взводный опять рассмеялся, несмотря на всю нелепость и абсурдность момента. — Нет, ты не «и.о.», ты самый настоящий начальник штаба — аналитик!.. Но ты полагаешь, что за такую речугу тебе пуля не в затылок, а в задницу будет?..

Курнешов прижался к стене, задрал руки вверх и проговорил:

— Сдаюсь. И умолкаю… Если бы не этот сволочной донос, я бы даже тебе никогда таких слов не сказал… Забудь!.. Я хочу, чтобы ты не фордыбачился и послушал хорошего человека.

— Тебя, что ли?

— Его… Полковника Захаренко.

Что-то непристойное было в этом горьком веселье. Да и не веселье было, а угар какой-то. В землянку входили скрытно, по одному. Охрана была удвоена… Подписывали по очереди новые подделанные документы — Устав, Нормы поведения, где весь текст остался тот же, поменяли только название. И запивали это паскудство еще более паскудным самогоном под названием «Табуретовка». И не закусывали.

Все знали, что с этого момента тупая фальшь вползла в содружество и само значение штандарта — «БЕгущие НА Помощь»… Потом куда-то сматывался хозяин землянки. Затем были посиделки. Была музыка — аккордеон. Кто-то что-то напевал, невероятно бодрое. Но все шло шиворот-навыворот… Ну, какие там «Нормы поведения», какой «Устав», когда все принимали участие в подделке не только текста, но и двух-трех подписей. Ведь все все знали и обманывали всех… Были трезвы, как стекло, а в глазах стояли пьяное омерзение и ненависть. Ненависть к непреодолимым обстоятельствам. Плюс пустота.

Воспоминания кончились. В землянке на Висленском по-прежнему сидели Курнешов, уполномоченный СМЕРШ и взводный.

— Кто тогда донес на нас?.. Еще там, на Брянщине?.. Кто? — доискивался хозяин землянки.

— Я тогда только-только к вам в батальон пришел. Вспомни… — сразу ответил смершевец.

— Или спасать, или топить — кто?

— Вот чем хочешь — не я.

— Это не разговор. Или — или…

— Да вы ж ему…

— Неправда. Мы не по этой части, — чуть смягчил Курнешов.

— Про тебя-то я знаю, — отмахнулся. — А он?! — Бо-Бо указал на хозяина.

— Ручаюсь, — Василий клятвенно поднял руку.

— Кто? — твердил свое взводный, но руки вслед за Василием не поднял.

— Он… — Борис Борисович кивнул в сторону входной двери. — Майор Градов.

Взводный не удержался и снова присвистнул. После изрядной паузы Василий заметил:

— Слушай, по-моему, ты вместо ругательства приспособился свистеть?..

— А что?

— Ничего. Заплати штраф.

Взводный пожал плечами, мол, о чем речь, и полез в карман.

— Ребята, вам думать надо. Дело дрянь. Думать надо, — проговорил Борис Борисович.

И добавил совсем тихо:

— Если про такой разговорчик узнают — всем хана. А меня удавят прямо в землянке… И чего меня понесло?..

Елка была украшена чем попало. В основном навесили консервных банок. Банки качались и поблескивали. Сквозь деревья светила луна.

— Стой, кто идет!

— Другое, это я.

— Пропуск.

— Анадырь… Отзыв?

— Антапка! — Оба шутили, и пропуск и отзыв были другие.

— С Наступающим вас, гвардии сержант Другов.

— И вас, товарищ гвардии старший лейтенант, с Новым годом! И с присвоением звания.

— Спасибо.

Неприлично трезвый для такой даты, полностью одетый, взводный лежал на топчане, укрытый полушубком по самый подбородок. Лежал не двигался — как застыл. Уставился в потолок. Начищенные головки сапог и голенища торчали из-под края полушубка.

Раздался слабый стук в дверь.

— Ну-ну!.. — дверь не была заперта.

Вошла и туг же прикрыла за собой дверь… (кто бы вы думали?) — Юля.

Одним движением сбросил полушубок и затянулся ремнем.

— Садитесь, Юля. Снимайте шинель…

— Нет. Я на минуту. Поздравить… С Наступающим.

— А как вас часовые пропустили?

— По знакомству… — она тихо улыбнулась.

— Да раздевайтесь, — он хотел ей помочь. Действительно ему очень хотелось, чтобы она осталась, хоть ненадолго.

— Нет-нет… Давно в вашей землянке не была… С тех самых пор… А землянка такая же. Как там… С наступающим вас — сорок пятым.

— По этому поводу… — он полез было под топчан.

— Нет! Не буду. Посидите. Вот тут, — она указала прямо против себя.

Он сидел навытяжку, как провинившийся. От мечтательной заносчивости и разлитой горечи не осталось и следа. Только голова была слегка задрана — он смотрел на нее. Юля тоже смотрела на него не отрываясь…

— Юля, — все-таки сказал он, — как же это все получилось? Ведь сколько раз звал, звал… Не приходила…

— Мне очень хотелось прийти. Хоть один раз… Но не получалось… Ваши солдаты очень ревнивые. Они не простят. Ни мне, ни вам, — поправила сама себя: — Не простили бы.

— Ну, что за ерунда, причем тут солдаты?

— А при том, — Юля вдруг показалась уверенной и взрослой. — Они доверили вам свою жизнь. А больше у них ничего нет. И даже малое отвлечение они не простят. Вот почему женщин на фронте н-н-не… не-до-люб-ли-ва-ют.

— Ты ведь знаешь, как нравишься мне?.. Только ты… Очень.

— Нет. Не знаю. Я сама втюрилась в вас… По уши… В самый первый день, когда была еще у вас во взводе… На формировке…

Пауза показалась длиннее произнесенных слов. И значительнее.

— А там как тебе? В самоходном полку?

— Ничего. Люди хорошие… С Новым годом.

— Юля…

— Нет, я пошла, — сказала решительно, трудно было поверить, что это та же тихая глазастая Юля.

Он уже поднялся и стоял рядом с ней, а она сказала с укором и просьбой в голосе:

— Нет. Так нельзя… — и повела взглядом вокруг. А прозвучало: «Под присмотром часовых и ординарца».

Он кивнул и еще раз кивнул, и еще…

— Поцелуйте меня, пожалуйста. Один раз… — все-таки сказала она.

Он двинулся к ней, но застыл в нескольких миллиметрах от ее лица… и губ…

Слышать он мог все, что слышалось. Но поцеловать ее он не мог — она к тому времени была уже убита: самоходка взорвалась, когда Юля вытаскивала из люка последнего раненого.

В коротком и скверном танковом бою здесь же, на Висленском плацдарме — скверном, потому что что может быть хуже, когда танки прут против танков — в самом конце боя подоспели самоходки, вступили в сражение, уже почти полностью одолели врага, и тут зажгли еще одну из тяжелых самоходных установок. В экипаже ранены были все. Командир орудия еле выволок заряжающего, их подхватили и оттащили подальше от горящей машины. Видели все это мужчины, и не пустячные, но приближаться к горящей самоходке уже не решались: она могла взорваться в любую секунду — это же стальной пороховой погреб. Юля кинулась спасать оставшихся. Она непостижимыми усилиями успела вытащить из горящей машины одного, и почти без колебаний (но почти…) кинулась за последним. Ей кричали: «Юля!.. Юлька!.. Стой! С ума спятила?!» Самоходка взорвалась в тот момент, когда она скрылась в ее чреве.

Надо было хоронить видимость Юли и память о механике-водителе — кусок шлема, карандашик для бровей, часть санитарной сумки, ну и горелую землю… Остальное витало где-то поблизости и могло присоединиться к любому облаку. Облака летели на запад — прозрачные, аккуратные и легкие…

Наверно, это в ПОЛУСНЕ…

— Откуда вы взялись?

— Из войны. И от безрассудства.

— Как живете?

— Мы не живем. Здесь нас только награждают и убивают.

— Кто?

— Все, кому не лень.

— Зачем?!

— Нас награждают для усиления боевого духа и поддержания общей дурости.

— И вы не сопротивляетесь?

— Сопротивляемся… Бросаемся на помощь своим, не вполне своим, даже чужим…

— Интересно…

— Еще интереснее, чем ты думаешь.

— Сколько же вас?

— Не так уж много…

— А что вы делаете с ранеными?

— Раненых не бывает: или жив-целехонек… или наповал.

Взводный лежал на топчане, укрытый по самый подбородок. Его немного знобило. Раздался уверенный стук в дверь. Оказывается, он и не поднимался…

Ординарец спросил: «Кто?» — ему что-то ответили. Он снял с двери щеколду — вошли двое, оба головами под потолок, засупоненные, с автоматами наперевес — гренадеры!

— Разрешите обратиться?!.. Вас просят срочно в землянку комбата.

— Там что, встречают?

— Не без этого.

— Скажите: «спи-и-ит».

— Не-е-е… Приказано, если не пойдет, связать и принести в целой сохранности.

— Они там что, перепились? — ногой оттолкнул полушубок, в руке был пистолет «вальтер». — Что, будем пробовать?

— Я ж им сказал: их так не возьмешь, — второй гвардеец радостно сиял, гордясь своей прозорливостью. — Мы даже уверевку не взяли. Во!

— Ну и молодцы.

— Вы сходите, товарищ старший лейтенант, а то они нас опять пришлют, — попросил первый, он был старшим.

Раздражение сразу прошло:

— Скажите, сейчас приду. Или снаружи подождите.

В землянку комбата взводный вошел впервые — теснота и мрак. (А комбат в его землянку вообще ни разу не заглядывал.) Обстоятельство немаловажное, потому что оно придавало событию дополнительную напряженность: дружбу с начальством считал для себя мало приемлемой и даже зазорной — «с подчиненными должен хотеть дружить старший по званию — вот это воинская этика, — считал он. — Иначе это холуйство».

Землянка, как землянка — неуютная кишка, траншея («кто только ее строил — руки бы пообломать!»). Узкий длинный стол приторочен к стене, за столом все знакомые: слева в торце сам комбат Нил Петрович Беклемишев, рядом Никита Хангени, он постоянно пребывал в отличном расположении духа и всегда подсмеивался над своим нанайским происхождением; ну, и Василий Курнешов, совсем рядом — прямо нос к носу.

Плотно прикрыл за собой створку двери, еле развернулся:

— Здравия желаю, спасибо за приглашение… — уже собрался опуститься на чурбак, глядь — справа в углу затаилась фигура майора Градова.

Блаженная, уже распаренная физиономия, большой, как топором вырубленный нос (именуемый румпелем), и сразу наливает в кружку:

— Новоявленному! — и, конечно, спирт.

Вот о встрече с ним-то, с Градовым, взводный и не подумал. А следовало бы… И дружки тоже оказались с изъяном — не сообразили… Или тут был какой-то расчет… Вообще-то с майором Градовым ему на узком или стесненном пространстве встречаться не следовало бы… Есть такие фигуры, которым приближаться один к другому не надо — тут же создается взрывоопасная смесь. Но отступать тоже было поздно. А потом кто-то, наверное, готовил эту встречу — как примирительную, может быть. Да так оно и было.

— Штрафно-ой — и сразу!.. — радостно заявил Градов. — У-у-у-у, филон, — увиливает… Отлеживается в такую-то ночь… Штрафно-о-ой! — ворот расстегнут, сам улыбается на все тридцать два, где две трети из нержавейки — вроде бы даже рад и гуляет!

При этом он приподнял плечи, и погоны на его гимнастерке снова, как два кота, угрожающе выгнули спины.

Гость сразу налил в свободную кружку ледяной воды из бидончика.

— Запасливый, — отметил Градов.

— Штрафной, так штрафной… — согласился взводный (с комбатом ему доводилось пить впервые). — Но, по чести говоря, я эти «штрафные» терпеть не могу: что кружки, что роты, что штрафбаты… — все-таки высказался.

— Чур, не нарываться, — напомнил Курнешов, он уже был напряжен и ждал беды.

— Не-нет, ни в коем случае, — согласился гость.

Их на лету перехватил и заглушил Хангени:

— С Новым, с Новым годом!

— С Годом Окончательной Победы! — произнес Градов.

— С Новым! — взводный сразу взял кружку с водой, отпил один глоток, поставил, взял вторую кружку со спиртом и махом выпил все, что там было (так полагалось); не дыша, снова взял первую кружку, спокойно хлебнул, вместо облегчения глотку мигом закупорило и… он, чуть не теряя сознание, стал валиться спиной на дверь, хорошо еще, что было тесно… Его подхватили, залили в рот воды, били, по спине — приводили в чувство. Курнешов гладил по плечу, Хангени похлопывал между лопатками и успокаивал:

— Ну… ну-ну… Теперь все пройдет…

— Что за глупые шутки… — голос комбата слышался, как из ватного далека.

Взводный вытянулся, даже уперся головой в дверную перекладину, встряхнул головой — как взболтал мозги, вроде бы оклемался, — обнаружил, что действительно дышит. Поглядел на стол — справа от него Градов заливался беззвучным смехом — его шуточка с подменой кружки воды на кружку со спиртом удалась. Аж слезы утирал от восторга… Тут гостю пришло в голову взять ту кружку с ледяной водой, которую Градов подменил, и выплеснуть ее содержимое прямо в лицо замполиту. От неожиданности Градов тоже чуть не задохнулся и в следующее мгновение схватился за кобуру. Левой ногой взводный сбил его руку, прижал к стене, одновременно дуло своего «вальтера» воткнул ему под скулу, в шею — в гланду! Да так плотно, что тот широко разинул рот и уже закрыть его не мог.

Комбат как закричит:

— Прекратите! Прекратите немедленно! — не на шутку испугался. — Ну, что за нелепые… Что за поведение!..

Взводный еще немного подержал замполита с раскрытым ртом и отпустил. Даже ногу убрал: «Пусть достает свой пугач…» Градов кашлял, матерился и никак не мог затормозить, но прямого адреса в своих матюках не обозначал.

— Перестань материться! — повысил тон комбат и тут же осадил сам себя. — Ну, что вы, честное слово, как с цепи… Новолетъе ведь. Разве так можно?..

Неполная кружка воды, вроде не так уж много, но Градов, казалось, был мокрый весь сверху донизу и метался в своем углу.

Комбат сказал:

— Приношу извинения от всех присутствующих. И за него, — он кивнул в сторону замполита. — Прошу поверить, никакого сговора на это свинство не было. Покорнейше прошу верить.

— Не было, не было сговора, — заторопился Хангени и прижал обе руки к груди.

— И не могло быть, — подтвердил Василий Курнешов.

— А я и так знаю, что сговора не было, — сказал взводный, но на всякий случай мокрого майора из поля зрения не выпускал.

— Вы тоже хороши, милостивый государь! — комбат уже выговаривал своему заместителю.

Тут Градов что-то сообразил, кинулся к двери, чуть было не сбил Курнешова — он преграждал ему путь к выходу, так, расхристанный, мокрый вырвался в холодную ночь.

— Ну, пусть остынет мало-мало, — снова заулыбался Хангени. — Посидим по-человечески. Нанайский пир! А?..

— Вот именно, — сказал взводный. — Смотри, чтобы его часовые не прихлопнули. Сегодня они все со взведенными курками и рады пристрелить хоть кого.

— Еще бы — как-никак Новолетъе… — грустно вымолвил Беклемишев.

А председатель сокрушенно подумал: «Ну, теперь мне с Градовым в одном батальоне ни воевать, ни жить».

…Он падал, как падает шальной снаряд на излете, прямо в лето 1940 года. Канун войны, а в общем-то уже война, но еще не настоящая: позади Халхин-Гол, Польша «напополам с Гитлером», захват Бессарабии… Прибалтика… Якобы он должен поехать в один из старинных городов Средней Азии, к бабушке и деду. Туда, где родился. В этот город должна приехать ОНА — светловолосая, статная, «самая неповторимая»… Она будет ждать его приезда, потому что знает о его давней влюбленности (уже три с лишним года целая вечность). И вот только теперь встрепенулась, как почувствовала возможность приближающейся катастрофы. Неожиданно даже для самой себя уговорила маму, и они вместе поехали в город, куда раньше и не собирались ехать… Там она ждала его приезда… Почему-то с большим опозданием он, конечно же, приехал в этот город… И во время вполне любовного, возвышенно размеренного свидания, какое может быть только во сне, пожалуй, даже без слов, она сообщала или раскрывала ему какие-то особые малоизвестные чувственно-запредельные тайны. Он не мог понять, откуда все это ей-то известно, такой светлой и такой недоступной… Свидание было растянутым, любовно неторопливым, как будто они были уже вполне зрелыми, давними и рассудительными супругами… В промежутках между откровенными и не такими уж целомудренными ласками, где оба были распахнуты навстречу друг другу, она рассказывала ему, без намека на сожаление и почти без эмоций, все, как было на самом деле: как он изменил своей первой любви; как он не приехал на это долгожданное, годами и судьбою подготовленное свидание; как он, сгорая от стыда, изнывал в гуттаперчевых объятиях какой-то взбалмошной московской девчонки; как ОНА сама, почти ритуально, готовилась к этой встрече с ним; сколько тайных надежд возлагала на это свидание, как нет, не любила еще, а ждала невиданное по силе чувство и знала уже, каким неукротимо прекрасным оно будет…

А дальше опять были неторопливые ласки, откровенные до полузабытья. Но ласки юношеских прелюдий, а не зрелого разрешения, ласки бесконечного объяснения, а не трагической фазы боли и безумий, которую может остановить только разрушительный взрыв страсти, в вечном сопровождении страха возможности взаимной погибели.

Где-то в следующем слое подсознания тлело, а может быть, докипало: «…настоящая любовь — это не манеж ласк, не поле нежности, не облако взаимного счастья и благополучия… (хотя бывает и так), настоящая любовь — это огненное пространство, где господствует трагедия. Настоящая любовь не может завершаться женитьбой, детьми или разводом. Она может только оборваться смертью, убийством, в лучшем случае катастрофой.

«ВЗАИМНАЯ ЛЮБОВЬ — это когда гибнут оба…»

«В этом невероятном и никак не заслуженном СНЕ, — думал он позднее, потому что помнил каждый штрих, каждое движение сновидения, — было показано то, что по-настоящему должен знать и ждать каждый… Какая жалость, какая тоска, что я не успел все это увидеть раньше и высказать тем, которых уже нет… Им бы тоже, наверное, пригодилось…» И тут он почти догадался, почти собрал в слова: «В НЕЕ НАДО УМЕТЬ УМЕРЕТЬ… УПАСТЬ НАСМЕРТЬ… И ТОГДА, ЕСЛИ ТЫ ВСТРЕЧНО ЛЮБИМ, ТАК ЖЕ ГЛУБОКО И БЕЗЗАВЕТНО, ТЫ БУДЕШЬ В ПОСЛЕДНЕЕ МГНОВЕНИЕ ПОДХВАЧЕН ЕЮ… ПОДНЯТ И СПАСЕН…»

— А дальше?.. Что же дальше?

— А дальше выхода нет, подхватывай гибнущую любовь свою, БЕГИ и СПАСАЙ ЕЕ!.. И подними ЕЁ выше себя. И умри….

Вот так прямо «умри»?

Да, пусть будет только так!

Пробудился… Настоящий СОН всегда подарок. Кто-нибудь скажет: «Непонятно — заумь какая-то». А он бы сразу ответил: «Нет не заумь, не БЕЗ-УМИЕ, это то, над чем веками бьется ум и пульс человечества. Так космической силы НЕЧТО пробивается ко мне… Или я к нему…

Это непроизносимое

невероятное

недостижимое

и все равно существующее.

То, без чего не было бы ничего на свете.

На краю леса, возле шумного, подернутого ледком ручья, заканчивалось сооружение добротной баньки: стучали топоры, летела щепа, а печники свое дело уже сделали — баня хоть еще и строилась, а уже топилась. Появился Курнешов, подошел к председателю:

— Комбат беспокоится: не засекут ли дымок с воздуха?

— Ты посмотри на облака. Какая тут авиация?.. Через час все будет готово. Сначала женская, потом строители (так договорились), а к сумеркам и мы с тобой.

— «Вечер был, сверкали звезды…»

— У-ух, зверское дело — ночная баня!

— У меня просьба, Василий. Не откажи…

— Что мнетесь, председатель?

— Надо, чтоб майор Градов узнал: ровно в шестнадцать ноль-ноль у нас, проходимцев, женская баня.

— Да он не просыхает с самого Нового года. Не выходит из землянки, говорят, даже не ест.

— Вот-вот…

Курнешов насупился, что-то ему эта закрутка сильно не нравилась:

— Затеваешь?

— Он же своего доноса на меня не вернул. Там заварили большое дознание… Неужели не понятно?

— Даже слишком.

— Если статус штабиста тебе не позволяет, то я сам…

— Нет уж. Градов и ты — смесь — сразу взрывается.

Штабной фургон был укрыт в глубокой аларели. Из трубы вился легкий дымок. Курнешов забрался в фургон, прикрыл за собой дверцу:

— Разрешите, товарищ гвардии майор?

— Слушаю вас, — Беклемишев не отрывался от какой-то бумаги.

— Разрешите младшего лейтенанта?

— Забирайте.

— Благодарю, — Василий выпрыгнул из машины, уполномоченный СМЕРШ вышел за ним. — Чего ты там сидишь без дела? Комбат этого терпеть не может.

Борис опешил, Василий с ним так никогда не разговаривал.

— Слушай, председатель приглашает тебя и меня в баню, в девятнадцать ноль-ноль.

— Буду, — сразу согласился. — Буду. — Офицеры его в компанию не приглашали, а председатель и подавно.

— Сделай милость, сообщи гвардии майору Градову: в шестнадцать ноль-ноль женская баня, — уж будто вовсе невзначай бросил Василий. — Он просил сообщить.

— Возьми и пошли посыльного, — удивился Борис Борисович.

— Да не то… Ты для него авторитет! Он же в полном разборе — ему надо в коробку вложить все расписание: в шестнадцать ноль-ноль женская, потом строители, потом хозяева, ну и вот ты, я… Пусть сам выбирает. Заодно, может, чуть проветрится. Пора бы ему…

— Да я и сам смотрю — даже неудобно… Ведь с самого Нового года гудит.

«БАНЯ — ЭТО ПРАЗДНИК!» — такой лозунг маячил на доске, прибитой по фронтону нового строения. Два вооруженных автоматчика прогуливались поодаль справа и слева, всем своим видом подчеркивали недоступность вверенного им объекта.

Врач батальона наспех принял сооружение:

— Годится, годится. Отличная баня! Молодцы.

— Ты бы заглянул к Градову, — тихо намекнул взводный.

— А что? — не сразу понял он. — Пьет, как скотина.

— Скажи: «Баня — в шестнадцать ноль-ноль. Женская! Далее по расписанию…» Доложи о готовности.

Валентин сразу все понял, поднял брови, поднял плечи — так и ушел с поднятыми.

Пять своих и одна гостья из штаба корпуса, — таинственно доложил старшина.

И так видно, что гостья… — взводный заметно волновался и смотрел по сторонам, а тут глянул на гостью.

Младший сержант была высокая и заметная… «Точь-в-точь повзрослевшая подруга Юли, та, что подорвалась на мине еще в Брянском лесу. Но повзрослевшая…» Шесть девушек шумной стайкой прошли в предбанник. Командир вошел туда следом за ними — в сумеречном помещении водворилась тишина. Свои его немного побаивались, а гостья спросила, чуть заигрывая:

— Охрана у нас надежная? А то, неровен час…

— Вполне надежная, — ответил командир. — Но в случае любого вторжения приказываю: «Огнем и мечом!» Кипятком и золою! Не посрамить честь родного взвода. И штаба корпуса!.. А заодно и девичью честь. Ответственность на мне — это приказ! «Огнем и мечом!»

Девчата были в восторге, им предлагалась какая-то опасная игра.

Не было случая, чтобы женская баня обошлась без эксцессов. И все об этом знали. Вот и был отдан строгий приказ — «выставлять часовых, прикомандированных к караулу, с правом, в случае неподчинения, открывать огонь».

— Уходите скорее, а то раздеваться будем! — задиристо взвизгнула гостья.

— Испугала, — проговорил командир и вышел. Прикрыл дверь и плотно подпер ее здоровенной вагой. Словно крепостные ворота.

Майор Градов с каким-то неуклюжим, но большим свертком под мышкой вывалился из лесочка… Приманка сработала!.. А был он, даже по законам фронта, совсем плох. Его и без ветра водило на все стороны — затрапезно неопрятен, без шинели, без ремня, туша здоровенная, лысеющая распатланная башка без шапки, ноги вареные, правда, грудь при орденах — может, и было за что, но в батальоне этого никто не знал.

На окрик часового он ответил грозным мычанием, а на повторный — оттолкнул часового мягким медвежьим жестом, погрозил ему и окрестностям здоровенным кулаком, выбил ногой вагу, подпиравшую дверь, и ввалился в баню.

Там сразу поднялись визг, крики, возня. Взводный вышел из укрытия, взял эту здоровенную вагу, подошел к двери и подпер ее. В бане поверх женского визга метался, матюшился, угрожал, уговаривал и надрывался посвежевший голос майора Градова:

— Да вы ошалели?! Девки!!. Я те дам из шайки… Шуток не понимаешь?! Да не щипался я!.. Не щипался!! Разнесу всех до одной… Су-у-у-ка!.. Не-не-не надо-о!.. — там явно происходили не пустяковые события.

Сразу видно, осерчали девчата, — проговорил часовой сочувственно. — Лютуют, — а сам прислушивался и получал удовольствие.

Командир тем временем крепко-накрепко подпер дверь второй, более короткой вагой.

— Никого не подпускать. Без меня ни-ко-го! — сел на мотоцикл и рванул по песчаной изрытой дороге вверх.

Толстая рубленая дверь бани — уральцы мастерили ее с особым усердием. А он, мерзавец, стрелял в нее из пистолета ТТ. Не только стрелял, но и пробивал, скотина, — требовал, в промежутках между выстрелами, чтобы ему открыли дверь, а там уж он начисто уничтожит, по идейным и политическим соображениям… всех, кто причастен…

Заместитель командира корпуса по политчасти полковник Захаренко с сотрудниками и членами парткомис-сии предусмотрительно стояли поодаль. И правильно делали, потому что он все еще стрелял, небезвредный…

Пожалуй, у него с собой оказалась запасная обойма… А взводный считал вслух, пытаясь таким образом определить, когда у него кончатся патроны.

— Откройте, — сурово приказал полковник, полагая, что все офицеры разведбата пуленепробиваемые.

— Но если он на меня кинется…

— Откройте! — повторил приказание полковник. — Там видно будет…

Старший лейтенант убрал вагу, но не выпустил ее из рук, вышиб ногой вторую. В тот же миг майор вырвался на предполагаемую свободу с пистолетом в руке и напоролся прямо на полковника. Вот так иногда бывает — к неожиданностям надо быть всегда готовым.

Товарищ начальник политотдела корпуса!.. — завопил Градов, позабыв поменять интонацию на более пристойную.

— Заткнись, — тихо произнес Захаренко (в чем в чем, а в самообладании ему отказать было трудно). — Ну-у, докладывайте… — брезгливо обратился Захаренко к хозяину бани.

Взводный отбросил вагу и как на плац-параде доложил:

— Товарищ гвардии полковник, мотоциклетный батальон сдает своего непромокаемого майора (он действительно был мокрый с головы до пят, а ветерок был свежий).

— Ну, хватит клоунады строить, — сказал полковник.

— Это провокация!.. Вылазка!.. — закричал майор, видно, уже начал что-то соображать.

Захаренко забрал из рук Градова пистолет и протянул его инструктору политотдела.

В центре находился растерзанный и обсыпанный золой майор Градов, а фоном ему служили шесть его обидчиц, до крайности любопытных, в простыни и полотенца одетых девиц.

— Не удержались — выкатили! — пристыдил их полковник Захаренко.

— Приношу извинения, — проговорил взводный, — такое не каждый день случается, девушки, сами понимаете, обескуражены…

Девы действительно были не вполне одеты, но, тем не менее, их группа производила впечатление. Даже смахивала на театрализованное представление. А тем временем «из леса темного» повысовывались неизвестно кем оповещенные солдаты батальона. Тут, видно, секретность сработала полностью.

— В машину, — скомандовал полковник, обращаясь к Градову.

Но машин было две, и майор заметался между ними.

— В мою, — уточнил Захаренко, а на взводного посмотрел так, словно пообещал пропустить его через мясорубку, но не сейчас, а чуть погодя.

— А вы здесь откуда? — полковник обратился к одной из амазонок (худой и высокой). — Вы же из штаба корпуса?! — узнал все-таки.

— Так точно! — рявкнула опознанная и чуть не потеряла одежды (а «всей одежды» была одна простыня). — Младший сержант Побединская! В гостях! Ужасная история, товарищ гвардии полковник!

Захаренко махнул рукой, мол, «тут с вами все критерии потеряешь», сел в свой «виллис», а там в кузове уже маячил до одури продрогший Градов. Как кое-кому показалось, уже не майор.

Машины торжественно отъехали.

— Марш домываться. Теперь быстрее быстрого, а то все расписание нарушим, — в эти минуты взводный всех их любил до ужаса, а девчата в эти секунды были от него без ума.

Все пять кинулись к баньке, а гостья из штаба чуть задержалась и, растягивая слова, проговорила:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, а разве вы не с нами?.. Такая победа! Надо бы обмыть.

Туг девчонки и часовые грохнули хохотом, а наблюдатели на опушке леса откликнулись свистом и гиканьем. Операция «Баня» завершалась. Рубленая, многократно простреленная дверь накрепко затворилась и была заперта изнутри. Снаружи ее больше незачем было подпирать вагой.

Как из глухой засады появились Курнешов и Борис Борисыч.

— По-моему, с вас причитается, — хрипло, на пригашенных тонах проговорил уполномоченный.

— Учти, — как-то небрежно сообщил Курнешов, — комбат, как туча — считает, что ты все это подстроил специально.

— Правильно считает. Баня — это праздник!

Без передышки… С одного задания на другое. Загоняли… Нервы не выдержали. Да еще какая-то сволота вернула в штаб его наградной лист. А это ой как оскорбительно. Взводный взорвался, нагрубил кому-то в разведотделе штаба корпуса и потребовал перевода его на любую работу в другую часть… Переполошилось все офицерство батальона. Такого никто от него не ожидал. Одни говорили: «Мальчишество», другие: «Предательство БЕНАПов!», «На грани воинского преступления!», третьи: «Молодец! Так и надо! Не дает наступать себе на… пальцы…» Появилось распоряжение: «Без письменного разрешения начальника разведотдела его на задания не посылать…»

Комбат вызвал к себе и вместо разноса спросил:

— Вы кем собирались стать в нормальной жизни? — он имел в виду жизнь на гражданке.

Разгоряченный взводный ответил:

— Наверное, в цирке. На манеже… Не выйдет в цирке, пойду в первые секретари в каком-нибудь захолустье.

— Это вы серьезно? — Тот кивнул. — Ну-ну, смотрите. Как бы вам не дошутиться… А если в цирке, то вот и ставьте здесь свои скетчи, клоунады. Смотрите, какая арена боевых действий вам предоставлена.

Старший лейтенант скорчил одну из своих насмешливых гримас:

— В этих клоунадах одни корячатся на манеже, лезут под купол, а другие их все время поучают: «Разве так лазают под куп-пол?! Во-о-от как надо лазать… Не жалея живота своего», — он легко изобразил замполита батальона и заодно еще пару болтунов.

Комбат еле сдержал улыбку и смотрел на взводного, не моргая. В глазах постепенно появлялась строгость:

— Ну, и отдохнуть, продышаться вам, конечно, следует. Несколько суток. Я скажу в штабе… Но из батальона не уходите. Потом жалеть будете.

Только ведь последних фраз комбат, кажется, не произносил. Может быть, взводный опять что-то нафантазировал?..

Гвардии майор Беклемишев, может, и действительно подумал так, но вслух ничего подобного не произнес. Комбат вообще с такими, как он, и ему подобными беседовал редко, разговор по душам всегда таил в себе определенную опасность, разговаривали главным образом о делах и всегда языком довольно четких приказов. Или уж вовсе ни о чем… А когда четкость в оперативной обстановке и в приказах исчезала, переходили на тональность вежливой или заискивающей просьбы: «Дескать, уж постарайтесь, а то как-то неладно… И перед командованием неудобно… Как впотьмах… Ну, да вы сами знаете. Чего уж вас учить…»

Беклемишеву были благодарны уже за то, что гвардии майор обращался к ним всегда на «вы», никогда не кричал, не унижал, способен был понять, что такое «невероятные обстоятельства» или «чудовищное невезение», мог сделать вид, что чего-то не знает, а чего-то и знать не хочет… Что ни говори, это был редкий майор, и особое продвижение по службе ему не светило. Главное, что он ничего из себя не изображал, даже военного не корчил. Он умел постоянно оставаться самим собой и время от времени настойчиво напоминал своим замам, помам и политам: «Не забывайте — МЫ ИХ туда посылаем, а идут туда всегда ОНИ… НЕ МЫ».

Обычно ведь как: чем меньше ясности, тем категоричнее становились приказы, тем громче и грознее их выкрикивали и тем оскорбительнее были угрозы: «В случае невыполнения!.. Ты мне ответишь за все сразу!..»

Вот тут Содружество и «хоромина» были прямым спасением, отдушиной.

Молодые офицеры одинаково не были готовы не то что к смерти, но и к жизни. Их предстояло еще ковать да ковать. Были люди из тех, кто постарше по возрасту, которые кое-что понимали, но они помалкивали. С кузнецами было плохо — кузнецы сами были не кованы или подковы у них поотрывали вместе с копытами… И все-таки уцелели чудом кони! Они начали выплывать в конце сорок третьего, в самом начале сорок четвертого года. Заговорили тихо, заспорили, но почти сразу по-настоящему. Появились молоты, и были наковальни, и огонь в горнах, оказалось, все еще теплился… Этой, даже неумелой ковки им хватило на весь остаток войны и даже на победу. Но главным оказалось другое: в среде Содружества и их окружения, в обстановке всеобщей слежки и доносительства доносов не было. В их среде и окружении доносчика не оказалось!.. И все же председателя последнее время постоянно мутило (раньше этого не случалось так уж явно, по крайней мере так ему казалось). Сначала крымских татар — «отправить в тыл» и так срочно, словно именно там шла кровопролитная война, а не здесь. Поползли слухи — один другого краше… Председатель сказал:

— Что-то тухлятиной несет, ребята. Поголовное предательство, целым народом, не бывает. Предательство — это продукт штучный, как сыр рокфор: червивый, воняет, но очень дорогой — на любителя!

С ним соглашались или недоумевали. Только кое-кому пришлось про сыр объяснять отдельно, а про крымских татар почти всем и так было понятно. И постепенно пошло-покатилось: чеченцев, ингушей, черкесов, балкарцев, карачаевцев — и все молчком, «совсекретно», тихой сапой (то какую-то попону и какого-то скакуна они самому Гитлеру подарили; то какой-то кувшин с драгоценностями; то лично участвовали в экзекуциях и расстрелах парт-, гос- и совработников;…про евреев уж и говорить перестали, словно их и не было; о немцах, «русских немцах», веками живших в России и на ее окраинах, никто и не вспомнил, не чухнулся — это казалось естественным и даже справедливым: «Ну, а как же? Разве не немцы напали на Советский Союз?!» Никто и не задумывался — какие напали, а какие не нападали… Никто персонально, по одному или семьями, их не представлял себе, немцы появлялись в воображении проштрафившимися и потенциально опасными стадами, гуртами, заполненными подозрительной немчурой районами и областями (как евреи в Германии для «чистокровных и самых безмозглых арийцев»).

А тут — снег на голову — дело дошло до калмыков. Калмык был не какой-то абстрактный, а свой, собственный — из его взвода — малый скромный, безотказный, а главное, для разведки им самим отобранный. Он его чаще других брал с собой на задания — надежный был калмык.

Командир вскинулся и сказал: «Нет! Не будет этого». Про приказ он узнал совсем случайно, честно говоря, во время изрядной пьянки, уже поздно вечером… И где? — в МЕДСАНБАТЕ… У медичек… Тут же ринулся из гостеприимной землянки и шесть километров продирался в темноте по лесу напрямик, до расположения батальона — трезвел от километра к километру. Сразу разбудил Курнешова и заставил его не только встать, но и пойти на крайне опасную авантюру: за одну ночь они перековали калмыка в казаха, притом умудрились проделать все это не только в документах взвода, но и во всех упоминаниях штаба батальона. Звали рядового калмыка Санж, во взводе называли Саня Чон. Тут надо было смастерить все так, чтобы «комар носа не подточил», — знали, наутро начнется тотальная проверка по всем линиям и спискам. И ведь надо было успеть сделать так, чтобы кто-нибудь даже случайно не проболтался. Тут должна была сработать круговая порука разведбата… Под утро Вася Курнешов сказал:

— Опыт подделок у нас теперь а-а-агромадный. Того и гляди, придется из тебя, председатель, малограмотного самоеда смастерить.

А из тебя отличный папуас-фальшивомонетчик получился бы. Чему детей учить будешь? Директор!

Калмык Санж Чон был начисто переделан в Санжи Чонбаева — изобретение Курнешова. До подъема взводный тихо разбудил драгоценного калмыка, и они гоняли его от землянки до штабной машины, где сидел Курнешов, — и тут, и там инструктировали бледного парня, мало что понимающего в происходящем. Ведь напрямую сказать было трудно, а все намеками… намеками. Как ни крути, а казах получился — не придерешься. Но во всей этой игре горечь была неизъяснимая. И риск немалый. От выпитого, от дикой усталости взводный уже молол черт-те что:

— По-моему, мы от Гитлера нахватались — знаешь, фашизм, наверное, как вшивость, по воздуху передается, — сказал он на прощание.

Курнешов вытаращил белесые слипающиеся глаза:

— Полегче не можешь?.. Мне одного твоего калмыка вот так хватит.

Ведь и в других подразделениях тщательно мухлевали, перекрашивали своих «из народов-предателей»: меняли не только национальность, порой переводили из одной части в другую, на время припрятывали у друзей в госпиталях, отправляли задним числом на боевое задание. Надеялись, что все это недоразумение и вот-вот рассосется…

Все антисемитское было традиционным и не вызывало никаких толков, тут даже привыкли — норма: представление к очередному присвоению звания задерживали, по два-три раза оформляли одно и то же представление к награде, специально занижали степень наградного листа, лишь бы избежать утверждений в слишком высоких инстанциях. И чем выше была инстанция, тем сволочней и оскорбительней попадались резолюции.

Но и это не все, было кое-что и покруче, и поопаснее. Здесь немалую роль играли и Судьба и Везение…

Те, кто был сообразительнее, стали постепенно понимать: на этом уровне вселенское недоразумение не остановится.

— У такого блядства большое будущее! — сказал как-то военфельдшер Валентин, глядя в потолок землянки, и платить штраф наотрез отказался.

Он терпеливо объяснил, что у слова «блядь» в зависимости от рода несколько значений, и оно употребляется даже в старинных книгах у православных святых! Например: в мужском роде: «блядин сын» означает «сын лжи»… И только в женском роде единственного и множественного числа… Письменных доказательств, разумеется, под рукой не оказалось, и пришлось верить на слово.

«ИНТЕРЕСНО!.. Но ведь в дни и годы Великой Отечественной войны не могло этого быть!» — пафос знатоков и участников не допускал возражений.

У кого-нибудь, может, и не было (но не верится — врут), а вот государственно-партийно, по всем параллелям и меридианам, в толще и массе народной — было. И еще как заквашено было!.. Он взращен веками недоверием ко всему «ненашенскому». Да еще постоянно подогревался, а то и инициировался сверху. Был антисемитизм и во время войны. И на фронте — был. Настоящий. На смерть похожий… А куда ему было деться? Он рос, распухал в унисон с гитлеровским. С одной неурядицей: по мере завершения бойни (в приближении к финалу) на той стороне, у терпящих поражение, он как-то угасал, а на этой, у советских победителей, крепчал и наливался, как бубонная чума. Подкатывалась заветная пора делить лавры (этих дерьмовых венков всегда не хватает). Гитлеровское неистовство перебрасывалось на территории Союза, обещало превзойти масштабами своих предшественников. На фронте, правда, антисемитизм был прикрыт боевыми лозунгами и наградами (евреев на фронте оказалось немало, некоторым даже показалось, что «слишком много»). И еще, тут следовало бы учесть, что фронт — это то место, где все до одного при оружии… Не ровен час — вскинется «нац-мен» да вспылит «еврей» — что тогда?.. Это кому же охота сгинуть «ни за понюх собачий»?..

— Знаете, почему испанские гранды всегда обращались к крестьянам на «вы»? И по привычке, кажется, до сих пор так обращаются? Знаете?

— А правда?.. Почему?

— Потому, что не только гранд, но и крестьянин всегда носили при себе шпагу. Вот откуда выросла испанская вежливость по отношению к крестьянину. Так что любой национализм, антисемитизм в том числе, на фронте всегда имел свою боевую специфику. Но никогда не увядал.

Ординарец попросил разрешения переночевать в общей землянке. Забрал гитару и ушел. Скорее всего, накатился чей-то день рождения… — здесь лучше всего было бы не вникать… Командира взвода разбудил посыльный из штаба:

— Боевая тревога. Форма один. Приказ… Батальон выходит через двенадцать минут. Полным составом. Без техники. В пешем строю, с легким стрелковым оружием и гранатами. Боеприпасы обязательно… Вам записка из штаба…

— Да-да… — ответил с оттенком бодрости. — Положите вот сюда, на стол…

Посыльный выбежал, и взводный тут же упал обратно в СОН. Камнем… Там он хотел… хотел поскорее догнать… Блуждал, кидался, но никак не мог найти то, что только что, вот на этом самом месте, виделось, звучало, было… Он упорствовал и искал…

Проснулся, как не спал, с ощущением непоправимой беды: «Ма-ма родная! Ну, как же… Ну-у-у… с прицепом!.. Ведь ухнул туда, как в проран… Кто создал ВРЕМЯ? Кто ему хозяин? Кто знает, сколько минут он проспал — одну или тысячу?.. А может быть, он вовсе не опаздывал, а мчался с опережением… Но в другом направлении?.. Стоп! Он проспал боевую тревогу, не поднял взвод: «Ты получишь все, что заслужил» — опоздать к месту, назначенному в приказе, проворонить бой… Заставить других сражаться за тебя и, может быть, погибнуть… Это трибунал. Вышка…»

Они уже опаздывали на восемнадцать минут — батальон, по всей видимости, рванул в темноту. Восемнадцать минут — это около двух километров. Теперь их не догнать…

Ночь хоть глаза коли, спасибо Васе Курнешову: в записке оставил координаты и приблизительный расчет времени выхода на линию обороны — в район «Кирп. мельницы».

История с этой мельницей на Висленском плацдарме осталась в памяти комбата Беклемишева навсегда. Он вспомнил ее в разговоре незадолго до смерти и хмыкнул. Хмыкнул он в году одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертом, а произошло событие в конце сорок четвертого. Сорок лет спустя.

Противник внезапным ударом прорвал передний край и пытался выйти через район расположения танкового корпуса к Висле… В такой ситуации расстрел за опоздание в самый раз. Командир поднял взвод по тревоге с ощущением тяжелой и непростительной вины. Никого не подгонял. «Марш в десять-двенадцать километров, полная готовность к встречному бою в темноте… Про гранаты не забыть, осветительных ракет побольше, а то у них этих ракет всегда навалом, а у нас всегда «остались на складе»…» Сам решил: «Все равно хана, а потому…» — холод овладел им, внутри водворилась напряженная тишина… «Вот сейчас проложу, как прорежу, трассу к месту назначения, а какая там будет оборона или встречный бой — посмотрим на месте… И, может быть, если хоть чуть повезет, взвод сможет сократить разрыв с батальоном во времени минут на десять. А не догоним, то, может быть, враг выручит — в сумятице боя чего не бывает: может, мы подкатимся как раз в самый критический момент, как в кино, когда уже и надеяться не на что; а может, и прощать будет некому… да и некого…» Он сказал:

— Как только сделаю расчеты, сразу выходим.

Солдаты и сержанты понимали, что их командир дал какую-то промашку и не простую, а всякая промашка командира влечет за собой тяжелое искупление для всех… Они ценили своего командира как раз за предусмотрительность и привыкли надеяться на него… В расположении батальона было пустынно. Редкие часовые переговаривались в отдалении. Тьма стояла предательская, полная. Он зажег большой свет от аккумулятора и засел за работу. Безнадежность положения глухой стеной отделила его от всего остального мира… Представил себе рельеф — подъемы, спуски, возможные преграды. Стал рассчитывать и записывать азимуты, измерял протяженность отрезков будущего движения, определял возможные обходы. Старался избегать отвлечений от прямой — «не ошибиться ни на йоту». Оставалось переложить все отрезки предстоящего пути в метры, метры в пары шагов — записать все очень крупно, чтобы в темноте при малой подсветке можно было разглядеть, не ошибиться!.. Да сделать еще то, что почти никто не делает: учесть и строго выдерживать магнитное склонение для этой местности… Склеенные листы немецкой карты лежали перед глазами: там все было намного точнее (офицеры шутили: «Немцы делали карты для себя, а мы для того, чтобы напрочь сбить с толку противника»)… Сержанты увели взвод на опушку и там ждали командира. Только ординарец притаился где-то поблизости за дверью… «Батальон уже через два часа будет сражаться с врагом и проклинать его, недотепу; а взвод со своим командиром будет колупаться в ближайших оврагах и перелесках… Влип! Еще как влип!»

Записи были готовы, снаряжение и оружие — тоже. Ординарец был похож на взведенный курок. И вот тут началось… Двигаться пришлось в полной темноте. Такие непроглядные ночи и осенью редки. Да еще начал накрапывать скользкий дождичек, как намыленный. Все вместе могло бы называться «засранным невезением», но взводный таких определений тщательно избегал… Справа двигались два счетчика; слева тоже два — мерили пройденное расстояние парами шагов — самые надежные и грамотные ребята; впереди охранение с одним счетчиком (контрольным) и одним связным: главное, не сбиться с направления и не сделать ни одной ошибки… Командир, помощник и ординарец двигались в центре. С ними шесть автоматчиков, два пулеметных расчета и две радиостанции с обслугой. Остальные сзади (они же тыловое охранение). Шли форсированным шагом, но теперь главным была не скорость, а точность. По команде и световому сигналу все останавливались: делили на три, получалось среднепройденное расстояние в метрах; двое накрывали командира плащпалаткой, он зажигал фонарь, делал небольшие замеры, наносил на карту, проверял по компасу, снова определял направление и сообщал командирам групп — теперь главным становилось чутье и всем двигаться, хоть и порознь, но так, чтобы ощущать себя единым организмом… Уже попривыкли, даже освоились, приободрились, работали четко. Но вся эта предусмотрительность и слаженность не помогли бы, если бы не было толики везения… А оно было… Оставалось: те спугнуть его, работать и надеяться. Командир так и делал. А еще проговаривал про себя то, что никто из окружающих не мог услышать. Даже догадаться не мог, что такое быть может. И звучало ОНО приблизительно так:

А потом, уже на другом километре, добавил:

Про говор не мешал ему ничуть ни работать, ни думать… Время летело, как обезумевший табун.

…Уже все они, мокрые, в пару, вытягивались пошире в цепь, чтобы не промахнуться, не пропустить эту, где-то здесь поблизости находящуюся мельницу или ее остатки — место назначения и возможная линия обороны всего батальона… Но поблизости ни одного выстрела, ни единой души… Ни окрика, ни шороха — не могли же они все так мастерски укрыться?.. Ни одного часового — что они, взбесились?

Без охранения!.. Продвигались вперед затаенно, на ощупь, уже как в разведке… Здесь можно было ждать любой неожиданности… Пустота! Только в отдалении шел не больно-то горячий бой и виднелись вспышки разрывов.

Впереди сразу двое закричали в голос:

— Стена!! — Так, наверное, на колумбовом корабле вопили: «Земля!»

Продвинулись вперед, и командир уперся руками в кирпичную стенку — ощупал ее… действительно полуразрушенная стена. Снова закрыли его плащпалаткой, проверил по карте — точность оказалась невиданная — «опять не поверят и станут слагать дурацкие легенды…» Стена разрушенной каменной мельницы — ошибки быть не могло (в округе не числилось ни одного каменного строения, кроме этого).

Он поблагодарил всех и послал вперед и в стороны искать хоть намек на присутствие батальона… Противника поблизости не было, но и следов батальона не оказалось. В пору было засомневаться, правильно ли они причалили к этой развалине… Могло произойти только одно: по дороге комбату передали другой приказ, и они изменили направление движения… Или… все они промахнулись и блуждают во мраке. От одного предположения появился озноб, то ли за себя, то ли за них за всех… На скорую руку командир развернул взвод в боевой порядок, нашли места для пулеметов, начали окапываться, выдвинули охранения. Сам расположился в развалинах, отправил сержантов на поиск соседей… Только-только разобрались, сквозь шорох и лязг лопат послышался надрывный шум мотора, похоже, бронемашина… Кто-то медленно, на ощупь, продвигался в темноте. Часовые пропустили, подъехал броневичок:

— Мельница?

— Мельница.

— Ну и тьмища — еле нашел.

— Здорово, Борис… — это был Токачиров. — Здесь все тихо. Даже…

Они узнали друг друга — тут темень была не помехой, но неловкость встречи скрывалась плохо. После истории с гибелью Андрюши что-то лопнуло, Борис нашел кого-то, за него сильно похлопотали, и он стал офицером связи при штабе корпуса… И вот его приятель, председатель, на боевой позиции со своим взводом изображает целый батальон, а Борис в роли строгого проверяющего штаба корпуса.

— Катаешься по самой передовой, не слишком ли опасно? — подцепил его взводный.

Борис сделал вид, что проглотил:

— Ты тоже не на передовой. Противника остановили километров восемь впереди. Так что… А где комбат?

— Проверяет фланги.

— Ну, так я доложу…

— Валяй… — сказал, а внутри похолодело: «За такую информацию могут и повесить!» (И правильно сделают, эта ложь — проступок стократ тяжелее получасового опоздания).

— В случае чего без приказа назад ни метра. Велено передать.

— Это и ослу понятно.

— Так ты комбату передай… — голос у Бориса треснул (он догадался).

— Какой разговор. Будь!.. — прозвучало как «Мотай отсюда!»

«Борис не мог не догадаться, что здесь без малого пустота — нет здесь никакого батальона… Ну а если понял и промолчит… тогда и ему не поздоровиться — голову закладывает…» Машина фыркнула и укатила вместе с дорогим отщепенцем. И вот только тут взводного проняло по-настоящему: «Куда же делся весь батальон? Если проверяющий прикатил сюда, значит, батальон должен быть здесь, а не в другом месте… До рассвета еще далеко. Если враг прорвется, то взвод больше чем минут на пятнадцать-двадцать их здесь не задержит. Да и обойти их ничего не стоит… Взводный сразу решил сколотить узел круговой обороны вокруг развалин и остатка подвалов… «Вот придет рассвет, и если не ясней, го светлей станет… Чего зря гадать…» Но люди были на удивление спокойны, разве что подшучивали над бедными, блуждающими во тьме батальон дам и.

Бой в отдалении то разгорался до напряженной артиллерийской дуэли, то начинал затихать (немцев воротило от действий по ночам, их можно было понять, но можно было и попрезирать за это же).

Никому никогда за все время войны не рассказывал Нил Петрович Беклемишев скромную историю своей семьи, своего рода и свою собственную. Был он по характеру и по воспитанию человеком сдержанным, го-оса не повышал, даже тогда, когда и следовало, больного военачальника из себя не строил. А природой был создан ладно, на совесть: плотного атлетического сложения, роста чуть выше среднего, голова крупная, бритая, отменно круглая и не глупая; выразительно спокойное, в меру мужественное лицо без малейшего намека на армейскую позу или вычурность; речь по чистоте среднерусская, московская, грамотная, уважительная. Никогда не приспосабливался к простонародной и без признаков фронтового жаргона — так что не матерился никогда, что вызывало удивление, а в эшелонах командных и генеральских даже подозрение.

Пил ли он — не пил, а никто никогда его нетрезвым не видывал. Когда ему наливали больше, чем следует, он говаривал:

— Не утруждайте себя, продукт зря не переводите. Я не пьянею. Натура такая.

Трудно воевать под началом командира, если мало или почти ничего не знаешь о нем. Особенно трудно в разведке, где очень многое держится не столько на Уставе, сколько на взаимном доверии и поруке. Не той, что «круговая» и сродни бандитской, а той, что в слове достойного человека. Порой поступают сведения о противнике, разноречивые — одно исключает другое. А ответственность огромна. Еще в Каменец-Подольской операции сведения взводного схлестнулись с донесением командира передового отряда, комбрига с именем и заслугами — назрел взрывоопасный конфликт.

— Его сведения безупречны, — решился и сказал комбат. — Если он сказал: «ТАК», значит — «ТАК»!

— Ручаешься? — спросил командующий армией с угрозой в голосе.

— Головой.

Вот так однажды Беклемишев сказал о своем взводном и спас, может быть, не только репутацию офицера, но и несколько десятков жизней. А последующая ночь и рассвет подтвердили правоту не героя-комбрига, а комбата и его взводного. Командарм не забыл — оба получили по ордену… Вот подчиненные и старались смягчить это затруднение и разузнать о своем комбате побольше… Постепенно узнавали о нем кое-что второстепенное, а там, где дознаться не удавалось, там слагали легенды. Легенда на фронте у каждого мало-мальски заметного человека своя, и, как говорится, «не взыщи!» — попробуй не слиться воедино со своей легендой, сразу разоблачат — и в отходы… Репутация в воюющих войсках очень много значила. И следовало ей неизменно соответствовать. Или уходи — хоть в другую часть.

Не все знал Нил Петрович, не все судьба сподобила упомнить, но опорное знал твердо: матерью князя Дмитрия Пожарского была урожденная Беклемишева Ефросинья, и матерью фельдмаршала Михаилы Илларионовича Кутузова была Анна Беклемишева. И знаменитый скульптор той же фамилии и того же рода, и выдающийся биолог, профессор, академик Владимир Николаевич Беклемишев… Но все это было и, казалось, былью поросло.

Хутор стоял у деревни Провор на реке Бедре. Домик внешне походил на пушкинский в селе Михайловском (даже расположение в природе было схожее). Учились ребята в Земской гимназии города Вязьмы. Учеников туда обычно привозили из окрестностей на розвальнях, и немало крестьянских детей там училось. А Беклемишевы Нил и Илларион тем отличались и запомнились, что всегда приезжали верхами. Не только наездниками были отличными, но и ухаживали за лошадьми прилежнейше.

Кроме верховых, говорят, в их конюшне было еще четыре-пять рабочих лошадей — по-настоящему толковое и трудовое было семейство. Никогда не жаловались, не ныли — жили дружно и весело. Созывал Петр Нилыч своих питомцев на обед или на ужин звуками своего кларнета, играл им гусарский сбор — всегда с окрасом, чуть по-новому, в зависимости от настроения. Удивительные рулады наигрывал, и слышно было неправдоподобно далеко… И мальчишки мчались домой, сломя голову, как по боевой тревоге.

И уж никогда и никому не рассказывал Нил Петрович, что с наступлением конца НЭПа, в пору, когда по всем статьям и жить, и хозяйствовать на хуторе становилось все тяжелее и тяжелее, взял Нил пару ломовых лошадей, один из лучших возов и направился в Москву — на заработки. Вот так и стал Нил Беклемишев сначала ломовым извозчиком, а там уж и полноправным москвичом… А там?.. Мода на автомобили пошла — повальное увлечение автомобилями. Занялись братья автоделом и всерьез… А там, конечно, армия приспела и снова Защита Отечества!

Сообщить все это пришлось потому, что, будь командиром батальона не майор Беклемишев, а кто-либо другой (какая-нибудь ординарная зануда), никогда бы не сложилось, да и не допустили бы, чтобы в разведбате угнездилось удивительно свободное явление под таким нелепым названием, как БЕНАПы. Это он, где мог — гасил, где мог — шутил, где удавалось — прикрывал свои усталые серо-голубые глаза и произносил с интонацией увещевания:

— Ну, что плохого?.. Они своего недобрали. Пусть покувыркаются. Ведь офицеры отменные — лучше не придумаешь. И век у них… гусарский… На них все держится. Мы с вами их туда только посылаем. Но идут туда ОНИ… Всегда ОНИ!

Так пытался он урезонить своего замполита. Особиста. Вышестоящих… Иногда получалось, иногда — нет. Он знал, где начинается жизнь, и загодя чувствовал, где она кончается… — «О, поклянись, что веришь в небылицу, что будешь только вымыслу верна, что не запрешь души своей в темницу, не скажешь, руку протянув: стена».

Исторические наблюдения следовало бы оставить в покое, когда фронтовые заботы навалились и не отпускали.

Прошло еще около часа, а то и больше — начало еле-еле светать… Противник никак не накатывал, но ведь и свои не появлялись… Светало позади, за Вислой. Командир уже больше не смотрел в сторону противника, он вперился в тусклую линию рассвета (бинокль здесь был не нужен). Ждать появления батальона из рассветной ленточки востока было абсурдом, оттуда мог появиться только какой-нибудь грозный начальник и уличить его в «преступной лжи, переходящей тут же в измену Родине». Проскочить вперед они тоже не могли — давно бы очухались и вернулись. Скорее всего майор и батальон блуждают где-нибудь поблизости справа или слева и вот-вот появятся… Одним словом, он терялся в догадках и все равно ждал невероятной взбучки за опоздание с выходом: комбат остался без должного управления, без связи. Но это было еще не все — наверное, большинство офицеров в батальоне переживали за его взвод и напредполагали уже черт-те что, да и к конфликту с замполитом Градовым только такого дополнения не хватало.

Поначалу ему показалось, что внутри него самого появился какой-то непонятный гул. Он насторожился (уже в который раз за эту ночь) и тут же понял, что еле различимый гул появился где-то далеко в глубине и позади его боевых позиций: поднималось в воображении некое стадо бизонов или, по крайней мере, табун диких лошадей. Ординарец у самого уха произнес:

— Товарищ гвардии старший лейтенант, противник с тыла…

Там, из ночи, прорезанной еле различимой линией предрассвета, появилась и стала накатываться некая дрожащая масса, надвигалась какая-то сила, постепенно высветляясь, делалась серой и даже начала как бы угрожать — превращалась в опасность… Почти все бойцы видели то же и развернулись с оружием в тыл, лицом к Висле. Ждали… Ждали невесть чего… Скорее всего команды: «Огонь!»

Пожалуй, можно было бы догадаться. Еще бы!.. Это какой противник позволит себе таким оголтелым макаром наваливаться на врага?! Разве что перепившийся сумасшедший дом… Это наверняка был потерявшийся, ошпаренный батальон разведчиков, ядро и костяк добровольческого танкового корпуса!

Оставалось только крикнуть, да и то негромко:

— Внимание! Слушай команду… Не стрелять!

Какой-то разорванный, растянувшийся по фронту строй не строй, небольшими группами и поодиночке, бежал в направлении мельницы. Уже можно было различить, что эта масса людей находилась в полном изнеможении, и если они держались на ногах, то только Святым Духом. Над ними витала тяжелая дымка болотной испарины… Ну, не могла же это быть пыль?.. Самые здоровенные уже добегали до заветной черты (стены) и падали. Им давали по глотку воды и силой отнимали фляги… Стали появляться офицеры и валились на землю рядом с теми подчиненными, что опередили их на несколько десятков метров… Никто пока у них ничего не спрашивал: батальон с оружием валялся на подступах и возле каменных развалин, а проштрафившийся взвод изображал из себя отряд милосердия. Настоящих санитаров и фельдшера не было и в помине. Они, как водится, волоклись где-нибудь позади всех, и уж, во всяком случае, не бежали… Надвигалась группа офицеров и сержантов, в центре которой тяжелой трусцой бежал майор Беклемишев, а далеко растянувшись позади, двигалось множество тех, кто уже, казалось, не в силах вообще передвигать ногами. Но и они постепенно приближались к огрызку мельничной стены и падали наземь… Майор не упал, а тяжело облокотился о стену и, еле управляясь с дыханием, выговорил:

— Вы… вы… вы давно… здесь?.. — ему протягивали флягу, но он отстранил эту руку.

— Давно.

— Проверка из штабкора была?..

— Была. В 2 часа 47 минут. Приезжал Токачиров.

— Что он сказал?

— Ничего. Я доложил, что батальон занял боевую позицию согласно приказу. Вы, товарищ гвардии майор, проверяете фланги.

— Ничего себе фланги… И он поверил?.. — Беклемишев взял флягу и долго пил небольшими глотками.

Потом сказал, как самому себе:

— Если бы противник пошел… Вас бы… Здесь… Что тогда?..

— Тогда, товарищ гвардии майор, вы бы все это спросили у кого-нибудь другого, — ответил взводный (вот эту интонацию начальство всех степеней не любило больше других, но на сей раз прошло благополучно).

Майор хмыкнул, отпил еще глоток и опустился на землю. Взводный коротко доложил обстановку, расположение огневых точек и попросил узел не разрушать, сделать здесь КП, а роты развести по свободным флангам. Беклемишев кивнул (значит, одобрил) и взглянул на лежащего поблизости Курнешова. Тот валялся плашмя, как ударенная о землю камбала. Лицо было белое, поджатые губы посинели, ему эта пробежка далась запредельной тяжестью. По всей видимости, у него снова разыгралась язва желудка, которой он старался пренебрегать, но она отзывалась грызущей болью и не давала себя забыть. Василий приподнялся, как-то повисел в воздухе, потом встал и сомнамбулой ушел в сторону собирать командиров. Да они и сами уже оклемались и со всех сторон тянулись к нему. Солдаты все еще валялись и не могли отдышаться — еще бы, они бежали не налегке, а с полной боевой выкладкой, да еще с добавками… А со стороны рассвета продолжали, чуть ли не на карачках, добираться минометчики со своими стволами и опорными плитами. За ними тянулись те, кого нагрузили ящиками с боеприпасами… А там уж ползли совсем ханурики, то ли больные, то ли вовсе не приспособленные к длительному не то что бегу, а передвижению… Не верьте, что воевали самые сильные и самые здоровые — воевали самые совестливые и самые неизворотливые… Вот так.

— Как думаете, что будет? — совсем неожиданно спросил майор.

— Думаю, ничего не будет, — ответил взводный.

— Почему?

— Враг выдохся, если до сих пор до нас не добрался. А проверяющий ничего не заподозрил. Или сделал вид…

Беклемишев, как вол в ярме, коротко мотнул головой.

Взводный ничего не спрашивал, но был переполнен недоумениями — ведь батальон появился с прямо противоположной стороны и почти на три часа позднее намеченного срока. Он осторожно присел на землю рядом с майором.

— Как вы вышли сюда в этой тьмище? — тихо спросил его майор, глядя в пустоту.

— Обыкновенно. Я опаздывал с выходом почти на двадцать минут. Проспал. Подготовка маршрута заняла еще двадцать — рассчитал в пути догнать батальон за счет спрямления трассы и без привалов. Пришли — никого.

— Неплохо, — проговорил майор. — А вот мы поспешили и запоролись.

— Как, извините… Как это могло?..

— Раза два сделали ошибку в одну и ту же сторону: вправо по часовой стрелке, а там удобная дорога нас еще соблазнила и повернула к востоку. Вот мы и шпарили чуть ли не до самой Вислы… А там уж впотьмах стали думать, что наши компасы одурели… Или мы попали в «магнитную аномалию»…

Взводный не хотел задавать лишних вопросов (хоть они и были) — опасался, что вина может быть опрокинута на Василия Курнешова, ведь в определенной мере тот тоже был виноват — штаб есть штаб, замкомандира по строевой ведет, штаб контролирует, помогает, а не волочится за всеми.

— Ну, хоть сколько-нибудь поблукали в этой тьмище? — с толикой надежды спросил майор.

— Лбами уперлись в эту стенку. Везение редкое, — беспощадно сообщил взводный.

«Вот весь он тут! Ну что за сатана!» — подумал Беклемишев, ему были чужды и непонятны эти хвастливые выверты.

— Дело в учете магнитного склонения, — продолжал взводный как ни в чем ни бывало, — все остальное ерунда. И точный подсчет…

— Хвастун, — тихо сказал Беклемишев.

— А как же? Конечно, — ответил, улыбаясь, взводный. Подчиненные тоже умеют сводить счеты со своими командирами. Ведь комбат сам не раз говорил: «Ваши ошибки, промахи — это всегда жизни ваших подчиненных». И вот напряжение спало, взводный ясно представил: эта ошибка могла обернуться жизнью всех людей его взвода. Всех до одного… Всех, кого он столько времени берег… Если бы другие, вовсе чужие и незнакомые, с разумением и артиллерией, не остановили врага там, в восьми километрах западнее мельницы. И хрен с ними, с его заносчивостью и хвастовством, которые не один Беклемишев терпеть не мог, и с его уверенностью в своей «победоносности», без которой воевать тоже очень трудно.

Наступил рассвет, и появился офицер связи на броневичке (не Токачиров, а совсем другой) — доставил приказ о возвращении в расположение батальона. Готовность не снималась, но было приказано привести всю технику в боевое положение. Срочно. И ждать дальнейших распоряжений. В приказе не было указания на то, чтобы всем перестаравшимся, перепутавшим и перетрусившим стирать штаны, но это предполагалось. Были указаны два военачальника, полностью опозорившиеся в эту ночь… «Слава Аллаху и всем святым», разведбат не упоминался.

Вроде бы все успокоилось, улеглось, а к полудню появился приказ комбата: построить в лесу учебный класс на сорок мест; готовность — к отбою. Плотников собрали со всех рот и подразделений, рубили кругляк, кололи, пилили, тесали, заколачивали колья в землю — одним словом, к наступлению темноты трехрядный класс был готов: каждая парта на двоих, со скамейками (правда, без спинок — но не до жиру). Место для преподавателя и даже подобие классной доски из листа некрашеной фанеры, с полочкой для тряпки и мела. А после ужина еще приказ: «Всем офицерам, без исключений! Назавтра с 10–00 начать обучение топографии; тема: «Движение пеше по пересеченной местности в ночное время» — «подготовка документации и проведение практических занятий… Сдать зачет обязательно и занести в аттестационные документы…» Командир взвода управления назначался преподавателем этой школы, и ему было предписано подготовиться к занятиям.

На следующее утро, ровно в 10–00, все офицеры в состоянии некоторого недоумения и глубокого недосыпа сидели на сырых скамейках, за новенькими партами и ждали невесть чего. Даже не шутили. Часовые, специально отряженные на охрану этого торжества, паслись поодаль и никого через лужайку не пропускали… Взводный глянул на часы и уже хотел начать занятие, как Курнешов загадочно тихо произнес: — Придется обождать.

И тут же раздалась команда дежурного по части:

— Товарищи офицеры! — все поднялись. Командир батальона приближался к поляне. Он успел жестом усадить всех на свои места, решительно прошел между рядами и демонстративно опустился на первую свободную парту справа. Положил фуражку на стол, сильно двумя руками потер бритую голову и что-то сказал начальнику штаба. Тот проговорил:

— Можете начать занятие.

В старой аттестации появилась пара новых строк — после зачеркнутых слов «вспыльчивый, бывает груб с начальством» было аккуратно, каллиграфическим почерком батальонного писаря выведено: «Несмотря на отдельные дисциплинарные срывы, является одним из самых грамотных офицеров батальона». В лексиконе гвардии майора Беклемишева сии слова являли собой высшую похвалу.

Взводный небрежно заметил:

— И на том спасибо. А могли окунуть в трибунал!..

Боя-то ведь так и не было — одни метания, беготня, ошибки, видимость преступлений и… сомнительное моралите. А у всей этой кутерьмы был все-таки свой смысл. Виноватыми и подмоченными считали себя почти все, кроме наглецов и дураков. Эти обычно считают виноватыми других. А тут взводному лучше было бы вспомнить капитана Ниточкина, одного из тех, кого почти никогда не вспоминают: тишайшего преподавателя топографии в военном училище на северной окраине Симбирска, переименованного в результате вселенского недоразумения в угрожающий холодом семейный город. Без таких людей, мы имеем в виду, конечно, капитана Ниточкина, не было бы коренной России и ее сути… Но об этом пусть другие, а мы о самом капитане…

Зима сорок первого — сорок второго годов выдалась лютая — они почему-то всегда у нас «выдаются», трудно понять только кем и кому?.. А в Симбирске морозы стояли яростные и с ветерком. Кормили курсантов все хуже и хуже, топить не топили, а поддерживали некую молочность батарей — с температурой молока, только что вынутого из ледникового погреба, чтобы только трубы и батареи не полопались. А они полопались, подлые!.. Надышать, даже батальоном полного состава, не удавалось — в казармах минус три — минус четыре, на стенах и на высоченных потолках устойчивый слой сверкающего инея, который уже ни при каких колебаниях температуры не оттаивал, и по нему (изумрудному!) можно было пальцем писать какие угодно слова, что курсанты и делали, чуть согреваясь сами и чуть-чуть обогревая разными речениями и именами своих старшин.

Класс топографии был единственным помещением во всем армейском дореволюционном строении, где было тепло. Какая-то заветная труба, доставляющая калории неведомому кумиру, случайно пролегла через это небольшое классное помещение… Действительно, тепло было еще только в столовой (но сквозняки там гуляли такие, что их можно было без преувеличений именовать тайфунами). А вот в классе топографии… На всю комнату огромный «ящик с песком» — узнаваемый макет строений и рельефа местности, идущей на север от города на Волге. Очень ладный макет городка самого училища и ближайших окрестностей, дороги, линии связи, лесной массив, крутой обрывистый берег реки. Даже маленький домик лесника… Курсанты располагались на скамейках вокруг ящика, не теряя ни секунды, по-кошачьи блаженно прикрывали глаза, согревались и тут же засыпали. Ни голос капитана, размеренный и вкрадчивый, ни отсутствие спинки у скамеек, ни угроза дисциплинарных взысканий не были помехой этому блаженству. Спать научились в любой обстановке, в любом положении: сидя, не облокачиваясь (пожалуйста!), подложив обе ладони под колени — получалась устойчивая трапеция, если еще научиться не закрывать при этом глаза, а мастера умели вытаращить их на преподавателя… И спи, пока подсознанием не услышишь собственную фамилию. Тут кричи, как оглашенный: «Й-й-а-а!» — и вскакивай. Дальше действуй по обстоятельствам — страдающие бессонницей, может быть, что-нибудь подскажут. А в крайнем случае нагоняй и «пара», «но ведь двойка не единица, ее тоже заслужить надо!..» (курсантский юмор). Еще в клубе спали на любом собрании или сборе. Научились спать даже в строю, на ходу — да-да, во время движения колонны — тут главное, чтобы направляющий правофланговый не заснул, а то вся колонна может потерять ориентацию и при легком повороте дороги, не сворачивая, уйти далеко в поле и очутиться в первой канаве… Однажды взвод ушел в открытое поле, а комвзвода, как сомнамбула, один шкандыбал по дороге, цепляя нога за ногу, и спал тоже… Умудрялись спать даже на посту, по стойке смирно, опираясь на винтовку, — замечательное устройство для обретения равновесия!..

Вот где никогда не спал наш будущий взводный, так это на занятиях по топографии. Никогда. Ему нравились эта чарующая игра в знаки и общение с самой землей, общение со всем тем, что располагается на ее поверхности… Был случай, когда из всего курсантского взвода не спал он один. И покладистый капитан Ниточкин всю лекцию изложил ему одному. И только ему задавал контрольные вопросы. Капитан, казалось, даже привык к такой расстановке сил и в конце занятия, после общей команды «Встать!» и перед командой «Занятие окончено», добавлял, доверительно глядя на своего единственного слушателя:

— Поделитесь знаниями с товарищами курсантами. А они поделятся с вами своими сладкими сновидениями, — словно цитировал чужую фразу (по всей видимости, так выговаривал это словосочетание его преподаватель топографии).

Надо прямо сказать: крепкими топографическими знаниями взводный был обязан терпению и задумчивой скромности капитана Ниточкина. Это он научил его полюбить не только предмет, но и саму карту. Не только саму карту, но и ту местность, которую она изображала. И так называемая местность начинала отзываться на его любовь — шептала ответы, подсказывала разгадки, а порой творила чудеса… Это капитану Ниточкину, крестьянскому сыну (и по облику, и по говору волжскому, и по характеру), дали кличку «Граф» — от фонетического родства с его главным словом «ТОПОГРАФИЯ». Так вот этот вантей из вантеев по прозвищу Граф учил их вместо линий, цифр и закорючек в одно мгновение обнаруживать настоящий рельеф с подъемами, спусками, болотами и строениями. А для самого капитана это, казалось, была вся жизнь, обозначенная символами на листе карты…

Постепенно обнаружилось, что всем этим премудростям взводный обучился: интересно было сличать карту с местностью, словно ты уже здесь когда-то бывал, очень давно, и теперь только проверяешь: все ли так же сохранилось или что-нибудь изменилось?.. Менялись обычно не предметы и приметы, а размеры. И чаще всего строения превращались в развалины, а лесок — в горелую или вырубленную пнёвую поляну… Нет, командир взвода не забывал капитана Ниточкина. Сколько раз, выбираясь из очередной передряги, произносил про себя слова благодарности, обращенные к нему. К Графу… Это он, капитан Ниточкин, никакой не граф, если не знал, то чувствовал: в нашей просторной стране пути распространения знаний неисповедимы.

Может быть, и не вспомнил бы взводный своего преподавателя топографии так подробно, если бы не эта ночь ночей возле мельницы, если бы не почувствовал определенной, далекой и таинственной связи между капитаном Ниточкиным и гвардии майором Беклемишевым.

Два холодных дня офицеры просидели за партами, проклинали топографию и все, что к ней имело какое-нибудь отношение. Руководителя занятий сразу нарекли Пешеходовым, а он назвал сборище «Академией заплутавшихся». Больше всего на свете офицеры не любили учиться — легче умереть, чем сесть за парту… Правда, и Беклемишев на второй день занятий не пришел, батальонная бурса забавлялась вволю — просчеты и собственный позор забываются быстро. На третий день провели практические занятия. Экзамены сдали все, даже те, кто и не сдавал их вовсе — никакой зловредности, а настоящие знания, настоящий опыт — это личное дело каждого… Лесной класс быстро пожух, стал местом посиделок и курилкой.

Пришла пора созвать БЕНАПов. Сделать это надо было не секретно, у начальства на виду. Местом сбора назначили лесной класс. Удалось собрать всех, кто остался в зоне досягаемости. Петр Романченко сидел, широко расставив короткие упругие ноги, склонился набок и упирался рукой о собственное колено (ну, прямо полководец), Иван Белоус понуро крутил в руках танкошлем, Курнешов и Долматов расположились рядышком, как два прилежных ученика. Были еще два гостя из танковой бригады (членкоры) и два кандидата из новеньких молодых офицеров — оба вскоре исчезли, так и не став настоящими БЕНАПами: одного сразило наповал, другой ослеп при разрыве снаряда и через три-четыре месяца сгинул куда-то навсегда… А вот женщин уже не было. В батальоне были, но в Содружестве не осталось. Ни одной.

Борис Токачиров прикатил как бы невзначай. Стоял чуть в стороне, облокотившись о ствол дерева и заложив ногу за ногу. Его карие глаза «с поволокою» ни на кого не смотрели, а странно блуждали… Его появления, откровенно говоря, не ждали, ОБС (Одна Баба Сказала), что у него в штакоре завелась авторитетная заноза, и будто это она устроила ему перевод из батальона в группу офицеров связи — чего не придумают в ОБС…[7] На преподавательском месте расположился бывший директор школы Никита Хангени. А председатель сидел почему-то на отшибе, на самой последней парте, словно двоечник. Лицо было серое, отсутствующее, как с мрачного перепоя без похмелья. Хотя ничего такого и в помине не было.

— Теперь вас не соберешь… — произнес Хангени запинаясь.

Полностью независимой походкой приближался Валентин. Так и не вынимая рук, глубоко запущенных в карманы распахнутой шинели, он присел на свободную скамью и покрутил головой, зорко оглядывая присутствующих. Очень походил на хищную птицу перед атакой… После внушительной паузы Белоус произнес:

— Королевская шхуна! Принять швартовы!

— Я не поздоровался, чтобы только не мешать… — удостоил его ответом военфельдшер. — Всем доброго здравия!

— Из семнадцати с половиной тысяч рублей, — продолжал Хангени, — для родных Николы Лысикова, Антонины Прожериной, Виктора Кожина и Андрюши Родионова израсходовано переводами одиннадцать с половиной тысяч, — это походило на своеобразные финансовые поминки.

Но лицо у Никиты было сияющим, ровный ряд зубов сверкал, несмотря на пасмурную погоду.

— Пропито, извините, господа офицеры, всего одна тысяча двести пятьдесят… Эти затраты вы, конечно, утвердите?.. Последний месяц поступлений нет.

— Доигрались — полное разорение!

Пока в наших рядах пребывает такой Герой, как Романченко, нам разорение не грозит (его уже представляли к Герою Советского Союза и «не дали». Когда он узнал, так навыражался, что основательно пополнил кассу).

Вот теперь надо утвердить траты на тех, которые были… но не были полноправными членами Союза Гвардейских Офицеров… Ну, Содружества… Это Юлечка-глазастик из самоходного полка (погибла при спасении экипажа, остались мать и сестренка, город Миасс) и ефрейтор Клава, родом из Воронежской области, последняя должность — помощник радиста, убита при странных невыясненных обстоятельствах, предположительно ее сожителем… полусемейная драма… Отелло в штрафбате… Две семьсот на двоих, — Хангени продолжал улыбаться, словно не хотел огорчать собрание тяжелыми вестями.

— А я и не знал, что Юля… — проговорил Долматов и машинально по-мужицки от затылка стянул шапку-ушанку с головы.

— Дело не в деньгах, но ведь договорились… только по уставу… Долго мы будем?.. — вроде бы запротестовал Романченко.

— Можете не утверждать, — вяло произнес председатель. — Я их уже отправил. Оплачу из своих.

— Иду в долю, — сразу присоединился Хангени.

— И я… — вставил фельдшер. — Как-никак медичка. — Ну и что, что не члены Содружества? — Никита все еще улыбался. — Это были… Наши Женщины…

— Что, будешь речь толкать? — спросил Борис.

— Буду, — как ни в чем ни бывало ответил Хангени. — Ты куда-нибудь торопишься?

— Нет.

— Вот так. А эти две… — он поднял указательный палец и говорил, как с детьми в начальной школе. — Других у нас здесь не было. Эти девочки — женщины нашего устава. Достойные уважения… Надо их любить… А ты, Романченко, помолчи… Если не любить, то уважать. И заботиться. Хотя бы с маленьким опозданием… Извините, господа офицеры, речь окончена, — Хангени больше не улыбался.

— Сдаюсь, — проговорил Романченко.

— Разлетаемся, соколики… — сказал Белоус.

— Ивана забирают адъютантом начальника штаба корпуса, — сообщил Курнешов. — Приказ подписан.

— Поздравлять не с чем, — сказал Белоус.

— Громят батальон, — произнес почти с рыком председатель, и все обернулись.

— Ты хоть брыкайся, хоть упирайся — начштаба корпуса полковнику Лозовскому нужен порученец.

— И все хотят из разведбата.

— Для надежности… — вставил Токачиров и тем обратил на себя внимание.

— Тебя что ли для надежности взяли? — сразу произнес фельдшер, и все поняли, почему он сегодня был так напряжен и выглядел столь грозно.

— Бездельников им не хватает, — пробурчал Романченко.

— В офицеры связи, видите ли, его потянуло. Призвание почувствовал! — пропел председатель.

Все это было как-то уж совсем через край.

— После Андрюши… — Токачиров все-таки заговорил, — здесь… не получалось. Будто я виноват, что остался жив, а он погиб. Или пропал без вести.

— Никто так не сказал и не подумал, — чуть смягчил Хангени.

— Не говори за всех. Думать про нас могут все что угодно, — сказал Белоус.

— У меня были причины. Были… — все знали, что Борис недоговаривает.

— Еще бы! — крякнул Романченко. — Баба попалась вот такая. С вот таким характером. И умеет держать вот такого… Больше ни одного слова не скажу, а то опять привяжетесь. А я совсем пустой.

— Ты просто ушел от нас, — сказал председатель. Все смотрели так, как будто это должно было быть произнесено. И не шепотом.

Токачиров раскачивался на каблуках и не смотрел ни на кого.

— Как знаете… — только и сказал.

— Здесь не судят, — заметил Хангени.

— А втыкают, — добавил Романченко.

— Набирайся солидности, Петр! Теперь ты будешь командовать отдельным подразделением. Для тех, кто не знает, объявляю: гвардии Романченко назначен командиром отдельной разведроты в мотострелковую бригаду. Уже представлен на капитана… — сказал Курнешов, чтобы как-то разрядить обстановку.

— С двух сторон грабят разведбат, — председатель каждое слово произносил так, будто у него полон рот горечи.

— Ну и что? Война к концу — служить надо. Выкарабкиваться надо из взводных. Чтобы на тебе всю жизнь воду не возили, — неожиданно высказался Романченко вполне серьезно.

Холодный и мрачный получился сбор.

— А чего это собрались на виду у всего батальона? — спросил Токачиров, он не хотел окончательного разрыва, а потом позади была «ночь ночей» и разрушенная мельница…

Ему ответил Курнешов:

— Чтобы кто-нибудь не сказал, что опять у них тайное сборище. У нас все, как на юру.

Говорить не хотелось. Расходиться тоже не хотелось. Сидели.

— Господа хорошие, — сказал председатель, — БЕНАПы, все наши девизы и штандарты малость поистрепались… Впрочем, как и мы сами. Остался один — самый первый и несгибаемый, предложенный Андрюшей: «Никогда, никогда не унывай!» И там написано: «Мы!», — он постепенно как будто оживал и хотел оживить всех остальных: — БЕНАПские остатки и ошметки! Приглашаю. В нашу «Хоромину», в наше Убежище. Всех.

— Горючее есть?

— Найдется… У кого что залежалось — тащи. Доктор, нужна генеральная дезинфекция души — принеси, что сможешь.

— Ректификат?

— Да! Тебя надо поздравить, — сообщил Токачиров председателю. — Майора Градова со строгачом упекли в самую глубокую… Тут я свой денежный взнос делаю — полторы сотни… — стал вынимать деньги. — Чуть не разжаловали…

— Радоваться нечему, — председатель отвечал, и это означало некоторое примирение. — Знаешь, один не больно знатный князек-правдолюб стал тягаться на Руси с властью мира сего. Суд был праведный и вынес решение, представьте себе, в пользу князька! Все были рады-радешеньки — ну, как же: «Правда победила, добро восторжествовало!..» А вскоре князька зарезали. Совсем по-другому поводу; той тяжбы никто и не вспомнил… и весь род разорили… Так что — держись, воинство.

Была у Бориса Токачирова своя невысказанная правда, о которой он не мог или не хотел говорить, потому что это было вовсе не боевое задание, а подлое наказание без какой бы то ни было вины — и подготовки никакой, и опыта диверсий не было, и оскорблены они оба были крайне, и доказать в этой спешке и сумятице никому ничего было невозможно…. В таком состоянии обычно на серьезные задания не выходят. Ну а сержанты и рядовые уж вовсе влипли за просто так.

Тут кое-что придется разъяснить. В разведке есть официальный счет поступкам и особый подспудный, внутренний счет — его даже не обсуждали. Он главный. Безгрешных на войне нет, в разведке особенно.

В плотно окруженном Каменец-Подольске немцы внезапно захлопнули передовые части корпуса, которые только-только освободили этот город, невероятно наглым наскоком с северо-запада… Захлопнули наглухо. Положение оказалось не из легких. А лейтенанты разведбата Родионов и Токачиров как-то проштрафились. Проступок был, преступления не было и в помине. Да и пожаловался на них командиру корпуса не вполне трезвый свежеиспеченный полковник (званием его наградил в приказе сам Верховный, ну и отпраздновали). Комендант города потребовал строго наказать двух лейтенантов — в назидание остальным. В окруженном и осажденном городе не спорят и не доказывают правоту, а подчиняются: комбат распорядился срочно отправить лейтенантов на задание (был такой способ ухода от дисциплинарных расправ) — «Убыл!» — «Куда?» — «А на боевое задание!» — И все тут, никуда не денешься… Попробуй догони… А над городом действительно клубился туман лихого везения, дурного невезения и некоего пьяного угара (склады немецкой армейской группы оказались в этом городе — именно продовольственные, и в том числе винные). Вот почему и пытались хоть кого-нибудь построже наказать для острастки. Но ведь и старшие командиры эти дивные итальянские и французские вина попивали, да куда больше, чем рядовые, сержанты и взводные… А тут приказ из штаба фронта об организации диверсий на всех дорогах: «..дабы не дать противнику беспрепятственно вырываться из такого великолепного окружения». Да ведь и салюты в Москве уже два раза отыграли!.. Шутка ли, какое ликование было (не омрачать же…) Пошла писать губерния: приказ начальника разведотдела; в батальоне наскоро создали две диверсионные группы, каждая из трех-четырех разведчиков и двух саперов: они должны были выйти на пути, по которым отступали войска противника, обтекающие город, и там взорвать сколько-то машин и тем то ли насмерть перепугать врага, то ли просто затруднить их отступление, да и поубавить их пыл в непрерывных атаках на город. Командирами групп были, конечно, назначены гвардии лейтенант Родионов и гвардии лейтенант Токачиров (провинившиеся). Командиру взвода управления приказано: обеспечить их безопасность при выходе на задание, при переходе через заминированный Турецкий мост (единственный более или менее возможный выход из города) и, если удастся, помочь им при обратном возвращении в город. Но это уж как получится… Операция намечалась дурацкая (это понимали все), но боевые приказы не обсуждаются. Да и смысла в этом задании не было, был только приказ сверху, который решили исполнить так: «В тыл к противнику от гнева своего начальства!»

Взводный со всеми возможными предосторожностями вывел обе группы, гуськом провел их через плотно заминированный мост, совсем скрытно протащил всех под самым носом у противника, укрывшегося в Турецкой крепости. Там, под прикрытием крутого обрыва к реке Сбруч, они чуть передохнули, и он их как мог напутствовал:

— Ладно. Задание странное, но не делайте его смешным. Не зарывайтесь. Если удастся установить мины на дорогах, откатывайтесь подальше и побыстрее. После взрыва уходите сразу. Не делайте одно и то же два раза подряд — два раза подряд не получится…

Договорились, что перед рассветом он будет их ждать точно в этом же месте. Но с первыми проблесками уйдет восвояси. Сами, без сопровождающего они мост переходить не должны были, потому что могли подорваться на минах. Уже на своих.

Ушла во тьму группа Родионова и растворилась…

Чуть погодя отчалила группа Токачирова…

Через несколько минут после того отправился назад, через мост, и взводный с ординарцем.

Группа Токачирова вернулась вовремя, и все до одного. Только были они какие-то уж слишком молчаливые и мрачные. Мин с ними не было.

Есть признаки, по которым нетрудно определить, работала разведка в тылу у противника или слонялась. Когда работала, они возвращались опаленные и переполненные не общими обозначениями, а такими подробностями и нелепостями, которых и гений не выдумает… Ну, эти не спали ни секунды — сразу видно: глаза вытаращены, но по какому-то другому поводу… Скорее всего отсиживались… Расспрашивать не принято. Токачиров саперов сразу отправил к своим и сказал: «Мины установлены на дороге — обе!.. Но обстоятельства сложились так, что пришлось сматываться раньше, чем произошел подрыв…» Туманно… Наблюдатели и слухачи доложили, что видеть ничего не видели, но один очень сильный взрыв где-то был, только очень далеко. И указали направление. Это могла быть только группа Родионова. Но ведь от них не вернулся никто, хотя взводный с группой сторожили их и ждали возвращения более суток… Становилось все яснее: Токачиров отсиделся где-то поблизости, к возвращению явился с завидной точностью, минута в минуту.

— Иди и докладывай в штаб, — сказал ему взводный.

— А ты разве со мной не пойдешь? — спросил тот.

— Нет. Надо что-то делать… Ведь не вернулся ни один.

Борис даже не откликнулся. Это покоробило. Но можно было объяснить усталостью этой ночи. Больше никто не произнес по этому поводу ни слова.

Сведения собрали по крупицам: кто-то что-то видел, кто-то что-то слышал, один передал другому… нашелся тяжело раненный немецкий пленный, его чудом приволокли в городской немецкий госпиталь, это был, кажется, прямой свидетель, но его вторично ранило при взрыве мины… но ведь он и тогда уже был ранен, и его везли в кузове подорвавшейся машины… Да еще почти никто настоящей правды знать не хотел, довольно много начальства оказалось бы замешано в этом недоразумении, у многих было «рыло в пуху»… Искали только правдоподобную версию их гибели, чтобы не писать: «Пропали без вести». Эта неуютная версия всегда мало кого устраивала (ведь помнили о родных)… Правдоподобие перемешивалось с бездарным враньем, слухи — с бредом, все сливалось в потоке наваждений.

Токачиров ушел из батальона. Ушел тихо и внезапно. Вот так выглядело небольшое недоразумение. У оставшихся оно засело больной занозой если не навсегда, то надолго.

На Висленском плацдарме была последняя землянка, последняя «Хоромина». В сокрушительном наступлении уже строить не приходилось. Да и зачем?.. Рядовой Петрулин мыл золото на своем Урале, кто, кроме старателя, будет создавать такое сооружение?..

А собрались потому, что почуяли: «Это в последний раз, может статься. Впереди прорывы и победы, а это всегда много хороших и еще больше скверных вестей». Как бы мало ветеранов в батальоне ни осталось — обязательно станет еще меньше. Вот и пришла пора взглянуть друг другу в глаза и запечатлеть хоть фас, хоть профиль.

В батальоне смелость ценилась превыше всего, а Романченко, несмотря на всю свою грубость, неуклюжесть и даже порой дурость, не раз это качество доказывал. Мы имеем в виду не дурость, а смелость, хотя располагаются они всегда по соседству.

Выбрал он себе ординарцем самого неказистого на вид и заметно трусливого солдата, который из своей трусости умудрился соорудить для себя довольно выгодное защитное прикрытие. Рассказы о трусости ординарца Сереги Галкина слагал главным образом сам Серега. А потом уж его байки расползались с прибавлениями и украшениями по всему корпусу.

Серега был коротышка, дьявольски выносливый, ходил, как и его командир, вразвалочку, был заметно приблатненный, казалось, что в добровольческий корпус угодил прямиком из колонии малолетних преступников по достижении совершеннолетия. Никто никогда его не видел в бою с автоматом или каким-либо другим оружием, а нагружен он был постоянно, как вьючное животное, особенно когда двигался пеше (а такое случалось). Тут был и всегда переполненный вещмешок, и запасные кассеты к автомату командира, большой бинокль, кое-какое барахлишко и, конечно же, трофейная двухлитровая фляга в роскошном фетровом футляре на добротной ременной портупее (и всегда не пустая, хотя за качество содержимого мало кто мог бы поручиться). Уникальная была фляга, ни у кого такой не было. Говорили, что фляга когда-то принадлежала знаменитому немецкому генералу, но вот неведомыми путями и превратностями судьбы угодила в арсенал Романченко и, следовательно, его ординарца (где пришлась как нельзя кстати). Еще говорили, что Галкин сильно не чист на руку. В батальоне этот изъян считался значительным и карался строго. Его поймали с поличным и извалтузили так, что он чуть Богу душу не отдал. Но был Галкин человек отходчивый, быстро залечивал следы повреждений и еще быстрее прощал своих обидчиков. Воровство за порок он вообще не считал и относился к нему скорее как к спорту. Вскоре обнаружилось, что Серега сферу своей привычной деятельности решительно перенес за пределы родного батальона.

— У меня командир особенный, — хвастался Галкин, — ему смелый ординарец не нужен. У него и своей — ВО по сих! Можно бы и поубавить… К примеру: оглашенная бомбежка под Борилово или уж не помню… в требухе студень, в калгане пустота; а Они: «Рядовой Галкин, будь другом, принеси-ка фляжечку», — бомбит так, что «вот-вот»… «Она в коляске мотоцикла!» — кричу… Я весь в земле, в трясучке, членом шевельнуть не могу… До коляски метров пятьдесят, а то и семьдесят, ни головы, ни жопы не оторвать!.. Они как рявкнут, ну и побежал… — подвиг во имя командира. Потом напишет: «Спас жизнь своему ротному под оглушительной бомбежкой!..» А что, разве не так?..

Очень ценят Они (это Романченко) поговорить по душам в самый что ни на есть МОМЕНТ!.. Пример: на дворе (то есть в лесу) темнота. Ночь.

Погружаемся… Слегка накрапывает. Они в палатке и не один, а с этой кувалдой из банно-прачечного отряда, килограммов на сто. Приволоклась за восемь километров!.. Я невдалеке, лежу, понемногу мокну, прикрыт чем попало…

— Га-а-алкин, ты там не промок? — кричит. — А то… Ну, думаю, твою мать!! Какой заботливый… А то… он сейчас кувалду из палатки выкинет и мне там место предоставит!

— Никак нет, — отвечаю.

— Ты там получше укройся.

— Есть укрыться (а то я без него весь нараспашку), — как раз, когда он на бабе, им хочется показать, какой он есть первейший по заботливости командир. Вот такая бирюлька.

А начинал ординарец Галкин обычно с того, что хотел рассказать, как он орден «Славы» третьей степени получил.

— А как? Если его к Герою представляют, а я всегда при нем был… Это кто знает, что я там от страха три с половиной раза подыхал?.. Ординарец Героя должен быть завсегда с завидным орденом — хоть сиди под кустом со спущенными штанами… Но на этот раз труха получилась — ему не дали ни туя, а мне — вот он, носи!.. Компот третьей степени.

Слава!

— Отнял мой командир, Петр Григорьевич Романченко, у одного фашиста мотоциклетку на гусеничном ходу. Никто такого драндулета не видывал. Вездеход!.. А сам я, по правде, эти ци-ци-циклетки ненавижу (хоть и числюсь мотоциклистом)… Сбежались все — смотрят. Командир приказывает: «Заведи и валяй по пашне. И чтоб через канаву. Через канаву покажи им. Без халтуры». Я, грешным делом, два раза уже чуть не вывалился из этой холеры. А мотоциклетка, только переключи, может и сама ехать по прямой, как живая. Говорят, они, эти гусеничные, к нам прямиком из пустыни Сахары притартали…

Насобачился командир, без этой тарахтелки с гусеницами — никуда: с форсом так то по переднему краю промелькнет — все глаза таращат; то прямиком к бабе. То на задание. Сам за рулем, оторваться не может. А меня за заднем сиденье лицом назад держит. Я там загибаюсь от страха. «Зачем? — говорю. — Лучше я вас здесь подожду…» А Они мне одно: «Ты хоть с полными портками, а должен быть при мне. Хрен с ним, с твоим автоматом, ты теперь приставлен к драндулету. Если с ним что случится, я из тебя…» А у этой гусеничной мандавошки большой конструктивный недостаток: на ней торчишь, как на сторожевой вышке — в момент могут одним выстрелом снять. На заднем сиденье и вовсе торчком, как на коне, — еще выше, чем за рулем…

Уже в Польше в промежутке между… пожелали одну польку покатать.

— Не польку, а полячку, — поправил его один из слушателей.

— Какая разница? Она еще шире той была, что из банно-прачечного… Нет не Стася, это была уже Жабета… Ехали, ехали они — поворот. Чего-то заклинило или отвлеклись малость — заехали на середину речки. И заглохли… Река по яйца, не глубже. Так что, думаете, он вылез из драндулета? Или позвал кого на помощь?.. Жди!.. Он, как на юру, сперва шандарахнул эту Жабету, которая еле умещалась на заднем сиденье. А оно на двух солдат с полным снаряжением рассчитано…

— Да врешь ты все!

— Не видеть мне черного сухаря.

— А откуда ты сам взялся?

— Я?.. Шел за ними. Отслеживал. Знал, что-нибудь да случится… Ну, помог. Выбрались… Вот такая бирюлька была.

И о чем бы он ни рассказывал: о запасном колесе или о нерадивости бензозаправщиков, о погоде или политинформации, — заканчивалось его повествование актом вселенского, могучего и многоразового совокупления его незабвенного командира с очередной домогательницей его достоинств, и каждый раз ее объемы возрастали…

Еще когда пришло самое первое пополнение и начался отбор, офицеры, что пограмотнее и поавторитетнее, сразу заявили: «В батальоне уголовников не будет». Это вранье, что уголовники хорошие и бесстрашные разведчики — блатная ложь и ширма для чиновных трусов. В их батальоне таковых не было. Галкин был исключением.

Когда гвардии старший лейтенант Романченко уходил из батальона в мотострелковую бригаду, он вздумал забрать с собой и рядового Галкина. Но в штабе воспротивились:

— Вот станешь генералом, тогда и будешь таскать своего адъютанта за собой. А пока носить флягу найдешь кого-нибудь другого.

Петр тут же отступился и загрустил:

— Я хотел взять его на память о батальоне… — проговорил он.

— Вот такая бирюлька, — сказал Галкин. Но уходить из батальона не захотел:

— Любовь любовью, а разведбат на мотострелковую не меняют.

«Разведка — глаза и уши командования» — общеизвестная затасканная формула. Но разведка, которую пришлось познать им в танковом корпусе, непрерывно находившемся в движении, уже в оперативной глубине, уже в тылу у противника, это еще и чутье, интуиция, предчувствие успеха или беды. Разведка — это еще и острое чувство ответственности за всех, кто действует рядом с тобой, кто движется позади тебя. Что ни говори, разведка в танковых частях, если она настоящая, — это надежда воюющей армии. Вот отсюда и некая легендарность!..

Началась и разворачивалась одна из самых крупных десантных операций в истории войн — высадка союзных англо-американских войск на французское побережье — операция «Оверлорд». Тысячи кораблей и судов пересекли пролив Ла-Манш. Немецкие оборонительные сооружения по всему побережью, по всей линии «неприступности» были атакованы с моря, с воздуха и с суши. Высадка десантов в Нормандии — один из наиболее драматических и впечатляющих моментов на сцене мирового театра военных действий.

Но военные оркестры, даже королевские, играют «Марш наступления» не всегда одинаково успешно… Германские контрмеры были оперативными и дали результаты. Удар и разгром союзных войск в Арденах (Бельгия) был неожиданным и ошеломляющим… Союзнический призыв о срочной помощи звучал как набат: «Нельзя ли ускорить ваше наступление на Висле…» — Уинстон Черчилль!.. Уинстон Черчилль!.. Уинстон Черчилль!..

Командиров, штабы и воинские части уже не просто торопили с подготовкой к наступлению, а начали гнать в шею!.. Видно, Верховный пообещал союзникам… Редкий случай: чаяния Уинстона Черчилля, Теодора Франклина Рузвельта, Иосифа Сталина и воинов его передовых частей на этот раз совпадали.

Вот оно — начало… А то ведь уже казалось, что люди и боевые машины приросли к этому лесу и больше никогда не сдвинутся — того гляди заплесневеют.

Перед рассветом 11 января 1945 года артиллерия, авиация и дивизии прорыва действительно рвали на части и дробили оборону противника, а 13 января ударные танковые подразделения входили в прорыв. Сжатые с двух сторон близостью врага и его огнем, рвались и рвались вперед. А в первых проблесках рассвета уже крушили прямо на марше немецкую бригаду. Трофейными машинами, транспортерами пополняли боевые потери этой ночи и еще прихватывали в запас: немецкая техника была новехонькая, надежная, приспособленная и оснащенная на долгое фронтовое действие (но хвалить ее тоже было строжайше запрещено — трибунал!).

Наступление разворачивалось широко, и уже в воздухе висело: «НА ЭТОТ РАЗ МЫ ПРОЙДЕМ ТАК ДАЛЕКО, КАК НИКОГДА РАНЬШЕ, И ГЕРМАНИЯ БУДЕТ ВОТ ТУТ — ПОД НОГАМИ!» Самые передовые и подвижные части вырвались из вражеских тисков и начали долгожданное наступление. Как вздох после удушья — оперативная глубина! — победная песня и погребальный звон.

За несколько суток ожесточенных боев прошла еще одна жизнь… И много, много смертей… Это кому как улыбнулось.

Волею судьбы в предрассветной мгле досталась разведбату 13-я саперная бригада. Или 13-й саперной бригаде рейхсвера достался разведывательный батальон. Каким образом немецкие саперы умудрились подставиться под прямой удар, понять было трудно. Но на войне вовсе не обязательно понимать. То ли танки передового отряда прошли через них, как раскаленный нож сквозь слой сливочного масла, то ли обошли их так, что один другого не заметили спросонья. А разведчикам сразу достался их командир со всем штабом. Оставалось загнуть им салазки, скрутить и принять сдачу в плен тех, кто еще мог передвигаться… Уничтожение — закон сражения, тут все ясно, а вот что касается пленных, тут накопилось много недоумений и проблем… Оказалось, что не только с похоронными командами у нас не все благополучно, но и со службой эвакуации пленных в тыл тоже постоянные неувязки. Кажется, можно было бы принять во внимание то обстоятельство, что в момент гибели или пленения немцы, как правило, перестают быть фашистами, и довольно искренно. Это только большевики и на том свете остаются несгибаемыми членами, и есть мнение, что хоронить их не обязательно — они, оказывается, нетленны!..

Взводному и сержанту Медведеву на этот раз попался опытный и здоровенный дядя. Они его засекли одновременно с разных сторон и одновременно бросились наперерез его пароконной упряжке с повозкой. Для автоматных очередей было далековато, и дядя вот-вот мог достигнуть небольшого лесочка. Там бы он бросил лошадей и… Ищи-свищи его. Битюг (а командир сразу окрестил немца именно так) стоял в повозке с карабином за спиной и во весь опор гнал своих коней, как в хорошем ковбойском фильме, не выпуская из виду ни одного из своих преследователей… Медведев первый что-то сообразил, остановился, прицелился и одной очередью повалил левую лошадь, повозка перевернулась, возница на мгновение исчез из поля зрения, а правая пристяжная оборвала постромки, отбежала в сторону и остановилась. Взводный мчался, казалось, во весь дух, а в голове успело промелькнуть: «Лошадь-то зачем?..» Битюг (солдат, а не лошадь) оказался добычей не легкой, он залег за перевернутой повозкой и стал прицельно отстреливаться, левая раненая лошадь билась и сотрясала всю боевую конструкцию. Может быть, этой самой лошади и был обязан взводный тому обстоятельству, что возница не уложил его первым или вторым выстрелом.

Командир видел все поле сразу, бежал и петлял, прыгал то вправо, то влево, не давал битюгу сделать прицельный выстрел. Расстояние между ними стремительно сокращалось, и он уже кричал: «Хенде, курва!.. Убью-ю-ю!.. Хенде хох! Нихт шиссен! Идиот!..» — а сам боковым зрением держал Медведева, готовый в любой миг ударить очередью по битюгу, если он переведет ствол на сержанта. Но битюг целился и стрелял только по офицеру, полагая, что с коротышкой-солдатом он сможет управиться позднее… Но тут он чего-то недооценил по части мгновенной реакции, а главное, по части отправления всех и всяческих врагов (прямых и косвенных) на тот свет, этот маленький Медведев оставил далеко позади всех своих самых лютых сотоварищей… Они оба, не сговариваясь, врезали по длинной очереди в сырую землю прямо под низ повозки и мигом залепили грязью все пространство вокруг телеги, заодно и рожу битюга. Тот дернулся, будто его ударила пуля, засуетился, начал шарить руками, что-то перекладывать или перезаряжать. Расстояние между ними стремительно сокращалось. Взводный уже налетал на него (он чуть опережал Медведева), а битюг вдруг отшвырнул карабин, вскочил с колен с задранными вверх руками, в его правой руке раскачивалась какая-то фиговина на цепочке, атакующий засветил ему прикладом автомата по челюсти и в это мгновение отметил, что в поднятой руке большие карманные часы… Медведев с лёта подсек его ногой, как фокусник смахнул часы на цепочке, откуда-то из-за спины падающего выхватил ножевой штык с деревянной рукояткой, да еще правой ногой успел въехать ему по яйцам. Битюг заорал благим матом, но тут же заткнулся, как автоматическая защелка. Лежал с вытаращенными глазами.

— А часы-то наши, — объявил Медведев, — первого госчасзавода. Где взял, далдон-мудазвон?! — еле выговорил он сквозь одышку.

— Стоп!.. Хватит… — сказал командир, а сам дышал еще тяжелее сержанта. — Штее ауф! (Встать!) — скомандовал он.

Немец начал осторожно приподниматься.

— Это то есть как «хватит»?.. У него штык сзади за поясом заткнут был… Приготовлен. Вы потянулись бы за часами, а он бы вас прирезал. Весело?.. Обученный, потрох! — Медведев внезапно вмазал битюгу такого пендаля под задницу, что тот, словно гусь, прогнул мощную спину и захлебнулся прерывистым воплем.

— Я сказал «хватит»! — уже прикрикнул командир.

— Скажите ему, если как-нибудь не так шелохнется, я его срежу, — и сопроводил реплику таким жестом, что переводить уже не надо было.

Лошадь все еще билась в конвульсиях. Медведев вынул из-за пояса новенький «парабеллум», битюг побелел и вытянулся, стал на полголовы выше и уменьшился в объеме… У него за спиной Медведев двумя выстрелами прикончил бедную кобылу и перезарядил автомат.

— Зря ты по лошади стрелял, — сказал командир просто так.

— Конечно, зря, — сразу согласился Медведев. — Надо было сразу по этому… глоту… Но привычка брать живьем… А он ведь вот-вот мог уйти.

Немец что-то понял и заметно присмирел.

С ефрейтором дело было сделано (а он оказался на свою беду еще с наградой). Медведев мгновенно ощупал и обшарил битюга, да так, что у него, видно, и зубочистки не осталось в кармане. Командир приказал Медведеву отвести пленного к шоссе, там были машины взвода, а сам быстро пошел через все поле к крайнему строению, откуда еще в самом начале схватки раздалось два выстрела, и он своим успел приказать этот дом заблокировать. Там, на чердаке, кто-то засел, и помощник командира Владимир Иванов выжидал, не торопился брать дом штурмом. Кому охота была нарываться на пулю… «Всего один убитый и два раненых! — всегда повторял взводный. — Этим раненым может стать любой из вас. Одним убитым может быть каждый…»

Предстояло пересечь по диагонали довольно обширное поле. Он шел уже не торопясь и думал: «Сколько раз битюг успел выстрелить?.. Раза четыре или пять… и все мимо. Не может быть, чтоб такой мазила — ведь с наградой… Значит, опять повезло. Или…» Ноги все еще дрожали, и он хотел, чтобы они перестали дрожать к тому времени, когда он подойдет к своим солдатам. Вот и не торопился. «Интересно, а почему они из мансарды не стреляли?.. Ведь Медведев и он сам были в открытом поле, фланги у них были открыты… Может быть, просто побоялись ответного огня?.. Всех их там, на чердаке, переколошматить было нетрудно, но вот так, нахрапом, их брать нельзя — будут потери».

Медведев с пленным удалялись справа к шоссе, битюг понуро топал, как пожилой крестьянин, заложив руки за спину. Командир сложил ладони рупором, поднес ко рту и крикнул:

— Саша!.. Смотри… чтоб всё в целости!.. — с намеком.

Сержант кивнул и что-то произнес в ответ. Но разобрать нельзя было, да и не для слуха командира были, наверное, предназначены эти слова…

Отсюда было видно, его солдаты укрывались кто за побитой техникой, кто за брошенными в поле сельхозмашинами (это же был обыкновенный фольварк и несколько крестьянских хозяйств). Командир остановился между укрытиями, где засела его гвардия, он еще не знал, что будет делать дальше.

— Вы бы хоть чуть пригнулись, — заметил ему Владимир Иванов.

— Один сильно пригнулся и схватил пулю прямо в башку. А не пригнулся бы — получил максимум в коленку, — ответил взводный, поднял автомат стволом вверх и нажал на спусковой крючок, вместо очереди раздался жалкий одиночный выстрел (в кассете оставался один-единственный патрон).

Он выдернул из-за голенища рожок и перезарядил автомат. И тут же из чердачного проема высунулась рука с карабином, дулом вверх, и на конце ствола был привязан белый носовой платок.

Командир приказал всем сидеть в укрытиях, а сам медленно пошел по направлению к дому — он знал, что все его ребята держат под прицелами черный проем на чердаке крайнего дома.

Остановился, перевел дух и крикнул очень громко:

— Зольдатен! Нихт шиссен!! Зи зинд Кригсгефангенен! Аллес! (Солдаты! Не стрелять!! Вы военнопленные! Все!)

Ему оттуда что-то ответили, но он не смог разобрать и на всякий случай добавил:

— Жизнь гарантирен!

Из проема неслась какая-то смесь из ломаных русских и немецких слов: дескать, они все готовы сдаться, но у них есть один тяжелораненый. Он их товарищ… Так и сказали по-русски: «Товарищ!» И они не могут его бросить… Что-то вроде этого… В процессе речений уже двое виднелись в проеме, и оба помогали жестами объяснить условия сдачи.

Взводному сразу понравилось, что они не хотели бросить своего «товарищ!» — пропаганда постоянно утверждала, что фашисты при отступлении пристреливают своих тяжелораненых, но он давно уже не верил этой брехне, и самому убедиться было приятно… В поле водворилась тишина. Все ждали ответа. Почти шутливо он спросил:

— Вен онэ «товарищ»? (Если без «товарищ»?) Один из осажденных после паузы ответил:

— Hyp алле байде (Только все вместе).

— Онэ камарадес вир бляйбен хир унд мюссен кемпфен (Без товарища мы останемся здесь и должны сражаться), — сказал второй, но все это как-то без вызова, без пафоса, а с интонацией надежды на то, что удастся договориться. — Эр ист унзере фельдфебель (Он наш фельдфебель).

— Вифиль зольдатен? (Сколько солдат?) — крикнул взводный.

В проеме показался высокий блондин без головного убора и произнес:

— Зекс зольдатен унд унтерофициерен, — и показал на пальцах «семь». — Плюс унзере фельдфебель.

Наступала главная трудность: нужно было сложить длинную и толковую фразу (или команду), а уверенности, что она получится, не было:

— Аллее геен унтен (Все идти вниз). Айн зольдат миг геверен гейт форвертс… (Один солдат с оружием идти вперед…) Андерен мит «товарищ» фельдфебель все вниз… Унд онэ шпассен! (И без шуток!)

— Яволь! Онэ шпасен… — бодро ответил высокий блондин, неожиданно приветливо помахал рукой и исчез в темноте проема.

И те и другие все еще немного опасались, но уже замерцала надежда на то, что можно будет договориться без выстрелов. Командир все-таки оглянулся и увидел, что все на своих местах и держат проем и входную дверь под прицелами.

Выходили они с фольварка довольно медленно, торжественно и с опаской озирались по сторонам. Впереди шел обвешанный оружием коренастый солдат, а за ним, с интервалом метров десять, пять остальных несли своего раненого товарища, как некую драгоценность, — два слева, два справа, один поддерживал голову… Наши солдаты и сержанты уже поднялись со своих мест и без всякой опаски двинулись им навстречу. Немцы остановились, уложили на землю своего фельдфебеля. Он был серьезно ранен в ногу и в предплечье. Вел себя сдержанно, но ему это давалось нелегко.

Командир спросил у каждого пленного имя, воинскую специальность и гражданскую профессию. Отвечали с готовностью, в том числе ответил и фельдфебель: «Инженер-строитель».

Это были люди штаба бригады: высокий блондин оказался автомехаником, были еще радист, водитель тяжелой машины, техник по ремонту каких-то устройств, а тот, что нес все оружие, оказался водителем автомобиля самого командира бригады. Он сразу заявил, что его новый автомобиль-амфибия надежно спрятан в стоге сена, совсем новенький, и он готов его пригнать сюда через пятнадцать минут — туда и обратно вместе! И там все имущество командира бригады, разумеется, полевое имущество… Предложение казалось опасным, но было заманчивым… Грузовых машин в окрестности фольварка было брошено много, и тутвозник грандиозный план: если учесть, что почти все немцы неплохие водители, взводный распорядился поставить на ход пять-шесть лучших грузовиков — пленные знали, какие из машин того стоят.

Подкатил на своем мотоцикле с коляской рядовой Костин и вскоре сказал командиру:

— Отпускайте нас с фрицем, его зовут Вилли, товарищ гвардии старший лейтенант. Он говорит: «Пятнадцать-двадцать минут — и мы будем с амфибией!» — трудно было догадаться, когда и как они успели сговориться.

Командир спросил у немцев, те ответили, что это чистая правда. Заявили, что ручаются за водителя:

— Ээрворт! (Слово чести!)

Ну, смотри, здесь остаются шесть твоих… — сказал взводный, а Костину добавил: — Ни на миг не терять его из вида. Держать ухо востро!

Есть, — ответил Костин и рванул вперед.

Вилли уже сидел в коляске его мотоцикла. И все это без каких бы то ни было предосторожностей.

Фельдфебеля наскоро накачали спиртом, чтобы снять хоть часть болей — он ни разу не охнул, не застонал и тихо поблагодарил…

Немцы сразу засучили рукава и начали… Они работали без суеты, без показухи — оставшиеся пять. К ним присоединились человек шесть из взвода: каждый делал свое дело и еще помогал другому, когда в этом была нужда. Вскоре они сами по себе разделились на три группы. Давно командир не видел такой слаженности, не в боевом, а в рабочем деле. Казалось, они все говорили на одном языке и не нуждались в переводчике. Восстанавливали одну грузовую машину за другой: снимали и ставили какие-то детали в моторе, возились с электрикой, доливали горючее из баков поврежденных машин, заправляли маслом, сбрасывали ненужный груз и оставляли тот, что мог пригодиться, вытягивали машины в колонну.

Минут через двадцать на полевой дороге действительно появилась открытая командирская амфибия, она на предельной скорости мчалась навстречу рабочей команде. За рулем сидел один Вилли. У командира похолодело внутри, он машинально перевел автомат в боевое положение: «Нет Костина? Где Костин?..» Но когда амфибия уже подкатывала к командиру, на дороге показался мотоцикл — это Костин, оказывается, так хотел подшутить над своими.

— Дурацкие твои шуточки, Костин! — заметил помощник командира взвода в сердцах.

Все остальные смеялись, а Костин был счастлив. О наказании не могло быть и речи — машина была на загляденье: «Ну, полевая! Ну, командирская, амфибия! От такой любой комбриг бы икнул и не отказался… Новенькая — как с конвейера». Все радовались: одни — завидному приобретению, другие — что смогли доставить такую радость своим победителям… Ну, прямо идиллия. На все про все оставались считанные минуты, батальон, по всей вероятности, уже двинулся вперед, и скоро вся дорога будет забита до отказа, и они своей громоздкой колонной, теперь уже из пяти грузовиков, амфибии, да еще мотоциклы, бронемашины, крытая радийная, все вместе могут застрять в этом вязком потоке… Заканчивали последние приготовления, уже покрикивали и подгоняли друг друга, делили, кто какую машину поведет до шоссе. А там придется усадить за руль только наших водителей. Уже объяснили ситуацию немецким пленным… В боевых порядках наступающих войск пленные находиться не имели права, ни под каким видом — это был бы смертельный трюк! Торопились, подгоняли:

— Генуг трепаться!

— Карл, давай цузамен с фельдфебелем…

— Шнеллер! Одна нога здесь, другая в отрыве!

— Об хули шпрехен, олухи?! Заводи, камараден!

— Аларм и форвертс, крокодилы!!

Как работали! Как они вместе вкалывали не теряя ни секунды… В последний момент совсем неожиданно прикатили, уже не спросясь — ну, чудо! Новенький, «как со склада», гусеничный бронетранспортер с вооружением и полным боекомплектом они сами между собой сговорились и приволокли… Тоже был где-то припрятан… СЮРПРИЗ!.. В батальоне всегда не хватало грузовиков, а тут еще боевая гусеничная машина… Толковые оказались немцы, толковее не придумаешь; да и фельдфебель не пустячный, если смог сколотить и держал в узде такую классную команду. Пленные не прибеднялись, не симулировали слабость, нездоровье, не холуйствовали, как обычно бывало у пленных, а наоборот, все подтянулись и с готовностью выполняли все работы и распоряжения. Это выглядело каким-то намеком на возможное окончание взаимного истребления… Это было, если хотите, первым предчувствием окончания войны.

Но ведь радость на войне — всегда мгновение, а изуверство и нелепости постоянны. Командир знал, что не сможет сразу отправить их в тыл, на сборный пункт, потому что все боевые части уже вошли в прорыв и пока у них нет еще своего настоящего тыла. Войска сбиты в кучу, части прижаты одна к другой, дороги забиты — машина к машине, борт к борту. Противник бьет и сверху, и со всех сторон. Раненых некуда везти (назад пока ходу нету!), разве что оттащить в укрытие. Все вздрючены, разъярены и прикончат любого пленного прямо у обочины… Вот когда вырвутся на оперативный простор, окрепнут, поуспокоятся малость, появится уверенность, тыла все равно еще не будет, но зато «оперативного простору хоть отбавляй»… А там, глядишь, и тыл появится. И сборные пункты для пленных. Тут и намек на великодушие может появиться… Вот и решил взводный: «Возьму всю команду с собой. Куда ее денешь?..» Это было самое опасное предприятие, но не отпускать же их на свободу под честное слово. Шла вторая половина дня. «Пока пойдем все вместе вперед, а там вечер нас прикроет и виднее будет, — никакой беды или подвоха он от немецких саперов не ждал. — Толковые ребята попались…» За годы войны у него образовался свой опыт, свои приемы, выработалась своя собственная интуиция, и он им доверял. Перед началом каждого серьезного боя его, как и почти всех в его окружении, посещал определенный мандраж, какая-то внутренняя сумятица, ожидание чего-то, что должно посетить и укрепить тебя… Он уже знал этот трепет и как бы раскрывался ему навстречу. Терпеливо ждал — ОНО должно было прийти САМО… И как только начиналось сражение, настоящее, с замесом, а такой бой, как правило, с толикой непредсказуемой бестолковщины, воли случая, на него накатывало ЭТО САМОЕ, трудноописуемое: как будто он переставал быть самим собой — лоб холодел, зрение и вся чувственная система удесятерялись, будто не он управляет боем, а кто-то извне управляет им или, вернее, через него!.. Все начинало ладиться, люди на глазах менялись, начинали понимать почти без слов, а сам он забывал о себе, и все силы уходили на управление тем, что труднее всего поддается управлению, — боем. И предотвращением опасности… Только один раз он случайно услышал похвалу в свой адрес: «Надежный». Понял — выше награды не будет. Ему и не надо было.

А тут он свалял дурака дважды: позарился на брошенные грузовики и ввязался в непредвиденные хлопоты. А битюг, вообще непонятно, как не попал в него, глупее не придумаешь… Но ведь и против натуры не попрешь.

В оперативной глубине, или попросту — в тылу у противника, гоняться за немцами по одному или даже за этой семеркой — самая большая глупость. По правилам, надо было рваться вперед, оставляя одиночек, мелкие группы и даже целые вражеские конгломераты в своем тылу, а там пусть с ними колупаются те, другие, которые идут им вслед и убеждены, что раз противник маячит у них перед глазами, то они и есть самые первые, самые передовые и самые пробивные…

До лесочка, где на опушке стоял батальон, они торжественно доехали колонной, и все машины вели немцы. А тут уже надо было срочно перегруппироваться, усадить за руль своих людей и надежно припрятать пленных… Все чувствовали себя ликующими заговорщиками, знали, что творят недозволенное, но вместе с тем торжественное и по высшему счету справедливое…

— А где Медведев? — спросил командир первого попавшегося.

— Вон в тот лесок пошел… — это был густой подлесок с кустарником.

— А где же… — ему не дали договорить.

— Этого здоровенного он с собой таскает, — все это выглядело крайне подозрительно.

Командир приказал одному из своих солдат:

— Мигом в этот лесочек. И Медведеву, чтобы бегом сюда. Вместе с пленным! Бегом!..

Солдат кинулся к лесочку, но в это время раздался сухой пистолетный выстрел. Солдат сразу остановился и обернулся — мол, можно и не бежать… Из лесочка, озираясь по сторонам и небрежно поправляя пояс, словно он подтягивал штаны, появился Медведев. Он медленно шел не в сторону своего командира, а немного наискосок, как в пустоту — там, куда он шел, никого не было. Шаг у него был необычно мягкий, неприятно осторожный, даже хищный… От благодушия и недавней торжественной идилличности не осталось и следа. Не «почти все», а все перестали двигаться и замерли в ожидании. Те, кто хорошо знал своего командира, напряглись в предчувствии опасного взрыва. Благодушествовали только немцы.

— Сержант Медведев! — окликнул командир как ни в чем не бывало (он не хотел, чтобы пленные догадались о происшедшем).

— Я-я! — тут же бодро выкрикнул сержант.

Началась странная и опасная игра.

— Ко мне, — Медведев, делая вид, что он бежит трусцой, очень медленно приближался к своему командиру… оттягивал время и, видимо, лихорадочно соображал…

Командир уходил в сторону от машин и людей, а Медведев как бы тащился за ним, стараясь выглядеть как можно нелепее и даже казался неуклюжим, что ему вовсе не было свойственно. А когда командир остановился и резко повернулся к нему, Медведев не дал ему раскрыть рта:

— Да! — сказал он с вызовом. — Сколько раз он врезал по вам из винтаря? А если бы попал? Оставайся без командира?! Нет. Ты хочешь меня уложить — валяй, пожалуйста. А не вышло — иди туда сам. И не скули. Это мой закон! А то какой ушлый: задрал руки вверх с часиками и все тут… Да он бы вас так полосанул… Командира убивает — ладно. Но убивает и еще хочет раскроить?! Или меня, например?.. Нет! Я отвечают одиночным выстрелом. Кстати, — он вынул из кармана большие часы, действительно Первого Госчасзавода, на обшарпанной медной цепочке, и протянул их командиру. — Забирайте. Для памяти. Это ваши…

Как бы нелепо все это ни выглядело, командир взял часы и положил их в карман. Тут уж действительно «на память».

— А потом, — с оттенком сговора сообщил Медведев и приподнялся на цыпочки, — что мы будем с ними делать? Пленных сейчас в тыл не доставить… Никак… А контрразведка узнает, что мы с ними таскаемся, — опять нам выволочка и наказание. — Он старательно объединял свои поступки с действиями командира и странным образом объединял даже ответственность.

— Не твоя забота, — одернул его командир, но на самом деле все обстояло именно так, как говорил Медведев.

В голове, как в телеграфном аппарате, стучало: «Не битюг… Не битюг. А совсем не молодой человек, выполнивший до последнего свой вонючий «воинский долг»… Валяется сейчас в густом подлеске с дыркой в голове… Да, он стрелял в меня. Это так. Прицельно… Ну и что? Война… Здесь тот, кто умеет, стреляет прицельно».

Командир направился к колонне. Праздник был разбит вдребезги… Да какой там праздник… Впереди всех машин стояла маленькая и ладная амфибия — машина оставалась некоторым утешением и даже радостью… Всех немцев усадили, а фельдфебеля уложили в самую большую грузовую машину. Кузов был уставлен ящиками разных размеров, и в промежутках образовывались удобные пазухи. Мощный дизельный мотор дробно постукивал, всем казалось, что вот сейчас они тронутся в путь и там их всех будут ждать необъятная даль и самые загадочные горизонты: наши солдаты и немецкие впервые будут двигаться совместно и тайно, в колонне наступающих войск, в нарушение всех приказов, чувства самосохранения, взаимной ненависти и установившихся традиций.

Командир взобрался на борт самого большого грузовика и перегнулся в кузов. Там, на днище, сидели пленные и лежал фельдфебель.

— Руиг… Сидеть тихо… — приложил палец к губам (помогала мимика и жесты). — Не высовываться. Ни-ни!.. Ферштеен?.. Понятно? — Пленные кивали. — А там видно будет, — он шутливо перекрестил всех в знак надежды на благополучный исход операции, а кое-кто наклонил голову и перекрестился обратным крестом, по-своему… всерьез.

Всех их — и ящики, и солдат, и раненого — стали закрывать большущим брезентом, тоже трофейным, — как погружали в пучину. Командир поднял руку вверх (знак «Внимание!»), а сам двинулся к амфибии. Там за рулем уже сидел Костин, он был причастен к приобретению трофея и сразу стал его водителем.

— Повышение по службе! — сказал он взводному и завел мотор.

На заднем сиденье расположился ординарец Георгий Башкович, который был и Юра и Жора, в зависимости от обстановки и настроения.

Уже немалая группа боевых и транспортных машин, не считая мотоциклов, силовым наскоком, не без приключений, врезались в общую многослойную колонну, двигающуюся плотным конгломератом, — все в одном направлении, на запад. Тут без особой водительской сноровки, наглости и взаимной помощи было не обойтись — движение в колонне было особым искусством, а уж врезаться в колонну — и подавно.

Командир не то чтобы забыл, он хорошо знал, но удача пьянит, и начинает казаться, что «все моря тебе по колено»… Пленный всегда редкость — или их тьмы, или ни одного, и приходится идти черт-те на что, чтобы добыть хоть одного не завалящего, толкового.

В воюющих частях, да еще в передовых (это вам не штабы!), не терпели ни одного солдата в немецкой форме. Каждому прохиндею мерещилось, что именно тут таилась его погибель: «А неровен час, противник поднапрет и наступит?.. Что тогда?.. Не схватить ли удар со спины?!»

А тут ведь была целая группа, да молодых… — ни один мало тренированный солдат этого пережить не может, не говоря уже о контрразведке.

Грузовик с немцами был плотно зажат машинами его взвода и охранялся надежно, но в такой тесной и перетекающей колонне строй и порядок удержать было нелегко, и каждые десять-пятнадцать метров кто-то врезался в колонну, более мощная техника теснила ту, что послабее, а то могли и таранить, если станешь настырничать и упираться… Впереди что-то застопорилось. Раздались первые отдаленные артиллерийские выстрелы и близкие разрывы. По колонне пронеслось:

— Немцы, немцы!

Где-то впереди прокричали:

— Противник справа!!

Ни развернуть машины, ни принять боевой порядок было уже невозможно из-за тесноты, скученности и еще из-за того, что все это были люди разных частей, и выходило так, что никто никому толком не подчинялся. Могла в любой момент подняться паника, и тогда уже ничто не помогло бы, кроме мордобоя и выстрелов… Взводный приказал всем своим приготовиться к бою: «С машин не сходить и ждать», знал, что в пробках на дорогах постоянно возникали скандальные, а то и дикие ситуации. Тут без решительности определенного лица не обойтись… Но надо было видеть самому, что происходит, а там уж действовать или разворачиваться и драпать… Его новая машина оказалась юркой. Они продвинулись далеко вперед, туда, где шоссе плавно поворачивало влево, а справа открывалось поле. В полутора километрах, а то и чуть ближе, была видна еще одна дорога, густо обсаженная деревьями. В бинокль сквозь стволы была отчетливо видна, тоже смешанная, тоже довольно беспорядочная колонна отступающего противника. И те и эти двигались приблизительно в одном и том же направлении. Тут кто быстрее очухается и развернется к бою, тот и кум королю!.. Взводный тут же начал командовать, выдергивал из колонны артиллерию, боевые машины с пулеметами, зенитки, выдвигал их на обочину, а дальше сержанты сами знали, что надо делать, чтобы не сыграть в ящик, и шевелились, как надо, — тут кто кого! К ним присоединились еще несколько офицеров, и дело пошло: через полторы-две минуты образовался довольно сильный артиллерийский заслон. Все они по мере готовности открывали огонь и — на редкость счастливый случай — могли опередить противника, да еще если учесть, что противник отступал и был в смятении, то… Тут, впереди колонны, все складывалось довольно споро и удачливо, а вот в глубине, там где ничего не знали и только слышали артиллерийские выстрелы и очереди крупнокалиберных пулеметов, начались воинственный психоз и сумятица, которые порой хуже паники…

Впереди, возле поля, все были заняты делом и схлестом с противником. На правом шоссе с тополями дорога довольно быстро опустела — кто рванулся вперед, кто стал наскоро пятиться и прятаться в деревушке, несколько машин было подбито, две из них горели. Движение там полностью прекратилось. Не было видно ни души… И тут все само собой наладилось и по одной, по две машины начали продвигаться и уходить вперед. Вся колонна снова начала двигаться. Прибыло какое-то начальство, появился даже один подполковник — принялись покрикивать и расчищать… Взводный сразу сообразил, что делать больше здесь нечего, и сказал:

— Назад, к нашим.

— Ну, зачем? — вздумал упираться ординарец. — Они же сами сейчас подъедут.

Кому это надо метаться туда-сюда и обратно?! — тем более что пробки на шоссе еще не рассосались и движение вперед по-настоящему еще не наладилось.

— А ну, вперед-назад! И молча! — одернул его командир.

Амфибия по обочинам рванула на поиски машин взвода. Надвигались сумерки. Взводный стал нервничать, подгонял водителя, а тот не очень-то управлялся с новенькой машиной. Он тоже стал дергаться и поругивать то мотор, то трансмиссию… Ну, кто мог заметить, как у взводного внутри что-то екнуло, да так сильно, что отозвалось короткой судорогой и болью во всем теле. Он аж закричал на водителя Костина. Машина взвыла и помчалась навстречу сплошной колонне… Как он кинулся вперед, когда машина застряла на развороченной танками обочине! Ординарец еле поспевал за ним… Последние двести-триста метров бежал и знал, что опоздал… Знал, что случилось что-то непоправимое. Были слышны сухие короткие очереди автоматов — такие расчетливые в бою не бывают, это были очереди тех, кому не угрожает опасность…

Он опоздал на какие-то два-три десятка секунд. А в таком деле и одной десятой доли секунды бывает достаточно. Еще издали он увидел своих солдат, торчащих в кузове грузовой машины: они увидели его и стали выпрыгивать из кузова; кто-то указывал на каменные развалины большого здания… Он было кинулся туда, перекидывая автомат из-за спины вперед под правую руку — несколько пар сильных рук и туловищ перехватили его и оградили: одни держали, другие прямо висели на нем, преграждали дорогу и теснили… В развалинах, казалось, не убегали, а медленно, размазан но расползались в разные стороны: одни прибирали автоматы за спины, как ни в чем не бывало и ретируясь, другие затаенно пятились к нишам или дверным проемам, не опуская стволов — это были они, шакалы, расстрелыцики. Те, кому крови и смертей всегда не хватает… Взводному показалось, что среди них мелькнула знакомая приземистая фигура… Прямо перед ним торчали сразу двое: помкомвзвода Володя Иванов и запыхавшийся ординарец Башкович, они стояли перед глазами и не давали ему двинуться.

— Не надо. Не надо… — твердил ординарец.

— Товарищ гвардии старший лейтенант, очень прошу… Я потом вам все… Очень прошу. Они все сейчас ненормальные… Психи!..

Командир вроде бы сдался, подчинился… А потом резко раздвинул их и кинулся внутрь развалин дома.

Чуть в глубине лежали все семь. Перекрещивались руки, ноги, тела… Или, может быть, они заслоняли друг друга?.. Нет. Они просто жались один к другому… Лежали между упавшими сверху конструкциями потолочных перекрытий: спокойный, только не раненый, а убитый фельдфебель; высоченный, а теперь длинный красавец автомеханик Отто (это он вступил в переговоры, еще там, на мансарде); вот он — шофер амфибии, который спрятал ее в стоге сена; радист и мастер Курт; водитель тяжелых дизельных машин, кажется, Вальтер… нет, Вольдемар… Все семь.

Расстрелыциков как не бывало. Растворились… А расстрелянные все туточки и не шелохнутся.

— Да разные. Разные… Они даже не знали друг друга, — пытался что-то объяснить Володя Иванов. — А слетелись в миг… У них нюх. Смертоправы… Наверное, кто-нибудь из немцев высунулся из-под брезента, а какой-нибудь чмурь увидел. И — крик, крик «Фрицы в колонне! Фашисты!» Тут такое поднялось: «Кого везете, сволочи!», «Вот поднапрут, да они всех нас…» А туг артиллерия пошла… Стали вытаскивать их из кузова. И все они хотели одного и того же. Да поскорее… Ведь тут чуть каша кровавая не заварилась. Вы бы мне потом голову оторвали… Я приказал всем нашим отступиться. Они убили бы любого, кто встал у них на пути… Ведь у нас на лбу не написано…

— Ты что, и вправду не мог их остановить?

— Не мог, товарищ гвардии старший лейтенант. Поверьте, — Иванов как присягал. — Или тут была бы кровавая свалка… Или… И вы сами не смогли бы… Ведь все чужие… — В его голосе звучали убежденность и горе, горе и убежденность.

И никто из них ничего не сказал? — спросил командир почти смиренно.

Высокий блондин… ну, Отго, все смотрел туда, куда вы уехали, и говорил: «Во, во-о господин офицер? Куда он делся?..» Первым они пристрелили фельдфебеля…

На шоссе уже началось движение, и машины обтекали колонну его взвода…

— Кто из наших принимал участие? — спросил командир, нельзя было понять, какое участие и с чьей стороны.

А тут стороны были. Были всегда, почти всю войну; одни вопили: «Мщение и смерть!» — но сами почему-то не воевали. «Сколько раз увидишь его, столько раз и убей!» «Убей немца!» «Они наших расстреливали, жгли, истязали? — Вот и мы!..» Другие (их было меньшинство, и они всегда воевали) говорили: «Вы что, хотите уравнять нас с фашистами?.. Тогда где разница между ними и нами?! Не-ет, так не пойдет!» — и вставали дыбом, как на смерть.

— Кто?! — еле сдерживаясь, проговорил командир. Почти весь взвод собрался вокруг, одни держались поодаль, другие (посмелее) подошли совсем близко, Владимир Иванов крепился и молчал.

— Да ваш сержант Медведев и расстреливал вместе с ними… — донеслось издали.

Там возвышался сутулый ефрейтор Лапин, закоренелый скептик и вовсе не боевой человек (что радиомастеру и не обязательно). Он был из интеллигентной питерской семьи и презирал все эти «боевые выкрутасы» и «героические номера».

Командир даже не обернулся в его сторону:

— Ефрейтор Лапин, сержанта Медведева ко мне.

— Есть. Но его и днем с огнем не найти. Убежал куда-нибудь вперед! — сардонично откликнулся Лапин и даже не пошевелился. — К наступлению полной темноты сам прибежит.

Командир оборотился и взглянул на Лапина, тот не только выдержал взгляд разъяренного командира, но еще и добавил:

— А завтра вы его снова простите.

— Но это же ваш товарищ, — с упреком заметил командир.

— Уверяю вас, нет.

И тут из узкого промежутка между бронетранспортером и грузовой машиной вынырнул Медведев — ладный, подтянутый, он четким шагом прошел через людское множество, и все уступили ему дорогу.

— Да вот он я… — сказал негромко и задиристо, видимо адресуясь к Лапину, и доложил: — Товарищ гвардии старший лейтенант (он великолепно откозырял), гвардии сержант Медведев по вашему приказанию… — он старался делать все почти так же, как его командир, но получалось фасонистее и по-своему.

Взводный чуть не захлебнулся от этой наглости и как ни в чем небывальщины. Он уже раскрыл рот, чтобы обрушиться на сержанта, но запнулся и скомандовал:

— По машина-а-ам! Заводи!! — все разбежались, а Медведев стоял, зная, что к нему эта команда не относится.

Тут же взревели моторы. Командир сказал ему прямо в лицо:

— Какой мразью надо быть, чтобы вот так!.. — он кивнул в сторону развалин.

Но Медведев и глазом не моргнул:

— Они все кинулись к кузову и вытащили их. Я знал, что мне от вас будет выволочка. Знал… Как будто отродясь немцев не видели. Сопротивляться было бесполезно. И невыгодно… Ну, не вступать же в сражение?.. Мы бы тут все перекромсали друг друга за милую душу. И трибунал бы не растащил… Их набежало стадо — с заржавленными стволами. Вояки… И кругом кричат: «Казнить!» А не «расстрелять».

— Офицеры были?

— Ни одного. Изуродовали бы каждого, кто сунется. А уж фрицы приняли бы мученичество, а не смерть.

— А ты-то почему полез?! — командир кричал, перекрывая шум моторов (с ним этого почти никогда не случалось).

— Решил взять на себя. Уж лучше расстрел, чем такой самосуд.

— Так ты, оказывается, спасал их?

— По крайней мере, без издевательств, — Медведев стоял навытяжку, ни один мускул не шевельнулся на его лице (состарившийся ребенок), ни тени вины, ни намека хоть на малое раскаяние. — А потом, ведь фашисты сами…

— Думаешь, я не знаю, как они расстреливают? Да так же, как и вы, сволочи! Ни за что ни про что.

— Никак нет, товарищ гвардии старший лейтенант… не так, как вашего закадычного Родионова… гвардии лейтенанта… — удар был, как под дыхало. — И я лично, чтобы облегчить… Правда… Толковые были ребята.

Взводный растерялся, он мог ожидать чего угодно, но не этого — Медведев искренне считал (или прикидывался), что облагодетельствовал пленных и уберег их от «лишних мучений». Командир не мог с ним разговаривать — всплыло подспудное, давно застрявшее в глубине души, мутное ощущение глубокой собственной вины. Он знал, что если станет копать дальше, то обязательно придет к тому, что вот он сам-то и виноват куда больше, чем этот осатаневший сержант… А если еще копнуть, то… Вот дальше-то копать и не следовало.

— В радийную машину, — скомандовал командир.

Медведев последнее время ездил в передовом бронетранспортере, как язвили солдаты, «нарабатывал» — имели в виду орден «Славы» 1-й степени, два у него уже было.

Шоссе расчистилось, и можно было свободно двигаться вперед. Там уже их, наверное, заждались. Подъехал Костин. Командир сказал ему:

— Поедешь в хвосте. Возьми с собой кого-нибудь из экипажа.

Сам подошел к транспортеру, сел рядом с водителем, а тяжелая стальная дверца сама захлопнулась уже на ходу.

— Колонна движется нормально, — доложил ординарец откуда-то сверху.

Глаза Медведева, весь его вздрюченный, самоуверенный облик торчали в воображении взводного и не хотели уходить, хоть он и пытался переключиться на что-нибудь другое: «Воюющий шакал… И я тебя не только терплю. И прикрываю — прав Лапин… Кто знает, как долго? Я уже давно твой соучастник. И, что хуже всего, ты не худший… Есть куда хуже. И затаеннее… Ты хоть воюешь напропалую — никогда не увиливаешь… А все равно шакал».

Трофейный «майбах» гудел, корпус мерно раскачивался, машина шла по шоссе, не давая ни на секунду забыться и отойти от расстрелянных. Ведь это была их машина… Он всегда думал, что расстреливают в подобных обстоятельствах только трусы: от растерянности, от незнания, что надо делать, от непреодолимого желания как-то спасти свою шкуру… «Уж кого-кого, а Медведева трусом никак не назовешь», — взводный сам не раз видел его в настоящем деле: подвижный, бой ведет непрерывно, не отсиживается… И тут же, как обухом по башке: «Ведь он у меня на глазах стал обыкновенным убийцей. Уже привык… Это его вторая натура. Его жгучая, неосознанная потребность… А объяснения всегда найдутся… Ведь его за это всегда только награждали. А кто представлял его к наградам? Постоянно. А как откровенно этот, еще пацан, всегда хотел быть похожим на своего командира?!»

Стремительно надвигались сумерки — еще не мрак, но все равно мало что видно. Только бы не пропустить своего регулировщика и указку — место сосредоточения батальона.

— Не пропустить правый поворот. Всем смотреть!

А немецкая семерка, как эскорт, сопровождала и не отступала — мчалась с той же скоростью возле транспортера и возле своего «чудом обретенного защитника», который так и не защитил их… Даже смертельно раненый фельдфебель все время летел прямо впереди машины, и его одежды и бинты полоскались на встречном ветру, как обрывки тумана. Остальные тоже летели справа и слева, не убитые, какими он их видел в развалинах, а смертельно раненые и все еще надеющиеся на спасение, все еще недоумевающие… «Господин офицер?..» «Господин старший лейтенант!..» «Господи…»

Какой там «господин»? Чурка армейская. Распиндяй стоеросовый!.. Все проморгал… Как хотелось тебе покрасоваться перед всем батальоном — ведь хотел, хотел… Мог же усадить их всех в какой-нибудь подвал, в стороне от дороги, написать шутовскую охранную грамоту (только такая и могла помочь): «Извините, мол, ребята, славные воины, — тороплюсь! До встречи в Берлине! Пристройте пленных — они сдались сами, без сопротивления — трудолюбивые саперы. Всегда ваш старшина Сивоза-дый..:» И все, может быть, обошлось бы… Вы не знали Николу Лысикова, какой славный был малый — он очутился в положении вашего фельдфебеля… И его прикончили, на полосатом матрасе… Я уже не говорю об Андрюше Родионове… Всем вам от этого не будет легче.

И тут же, почти одновременно: «…как вы хотели жить. Как вы доказывали свою полезность. Даже приверженность… Как вам хотелось, чтобы мы оказались людьми. Даже если ваша сторона была бессмысленно бесчеловечной…»

Дорога была пуста — как вымерла. А это означало, что враг где-то близко и впереди бой, раньше или позже, но бой обязательно будет — и опять понадобится Медведев. С его кошачьей прижатой к земле повадкой, с его прыгучестью, всегда поражающим выстрелом и… скромным бахвальством победителя.

Когда штабная машина догнала передовой отряд, несмотря на неурочный час (а начальство не любит, когда его будят!), вошел в фургон, доложил об итогах дня, о трофейных машинах и в самом конце упомянул о пленных, погибших во время схлеста с колонной противника, двигавшегося по параллельной дороге… Нашел в папке последний наградной лист на сержанта Медведева (написанный его рукой) — это была запредельная мечта сержанта — орден «Славы» 1-й степени. Вышел из фургона, разорвал на мелкие клочки этот лист, обрывки ссыпал в карман… Горькое завершение было у этого памятного дня.

А вот Медведев знал все наперед: знал, что все уляжется со временем, утрясется и «если будем живы и будет война, то будут и ордена» — так он и говорил, не стеснялся.

Взводный пообещал сам себе, что никогда никому не расскажет об этом своем самом большом позоре.

«Та — другая жизнь, под названием СОН, — вовсе не потеря времени, не проявление какой-то болезненной лени — нет! — это постоянное и активное приобретение. СОН — это настоящая, высокая, яркая и беспредельная ЖИЗНЬ. А если не высокая — пеняй на себя… А может быть, это воспоминание О НЕЙ? О прошлой, давно прошедшей?.. Или намек на предсказание будущего?» — так думал взводный. Только всех этих завихрений он никому не излагал.

Однажды, давно еще, в стынущий вечер, когда мороз набирал и набирал силу (а смеркалось в ту пору уже совсем рано), вроде бы ни с того ни с сего председатель объявил генеральный сбор и устроил в присутствии гостей «ночь заглавных сновидений». Он попросил собравшихся если уж рассказывать сны, то без пропусков — полностью, чтобы можно было прочувствовать всю их глубину и, может быть, значение. Если такое имеется… Еще там, в Брянских лесах…

Эта необычная затея оставила впечатляющий след. О ней не забывали долго. Очередность установили по жребию. Каждый из присутствующих должен был рассказать один сон или связанную темой цепочку снов — но не выдумывать, а вспоминать. И возможно подробнее, достовернее. Феерия неожиданно удалась: врать не давали — разоблачали на лету. Длилось действо два вечера и две ночи (без спиртного! — договорились и выдюжили). Там были рассказаны несколько уникальных по красоте и яркости снов. Попадались даже провидческие — это выяснилось позднее, главным образом в отношении гибели или завидного везения, выпавших на долю присутствующих в землянке.

Один из снов назвали «океанским» и признали «самым-самым!».

…По разбушевавшемуся бескрайнему водному пространству плыл первокласснейший пассажирский лайнер-гигант — многопалубный белый красавец в три могучие трубы… И рассказчик, будучи человеком этого корабля, видит всю картину одновременно, как бы со стороны… Водная поверхность внезапно успокаивается, становится полированно-безмятежной, ну, как мокрый зеркальный стол… но в это же время обнаруживается, что Океан не бесконечен — он внезапно обрывается, как бы подпертый заслонкой. И никакого водопада нет!.. А на лайнере этого не знают, и корабль на большой скорости торжественно движется в направлении этого срыва — этого «не водопада», а срезанного края Океана и насквозь просвеченного пространства после него… Лайнер проходит линию окончания, нависает над этим срывом и, в силу своей огромности, медленно опрокидывается и падает в пространство. Вроде бы пропасть… Рассказчик и люди из команды корабля падали в этот же проран (как с небесной Ниагары) и уже знали, что у этой космической пропасти конца нет… Она без дна… А раз нет конца, то и бояться нечего… Можно жить и в вечном падении… Даже стали переговариваться друг с другом. С одной заботой — не попасть под махину падающего гиганта, такого столкновения никто из них не выдержал бы. Лайнер падал, но не распадался… погружался во вселенскую пропасть совершенно бесшумно. Ведь даже встречного ветра не было. Водворилось абсолютное молчание, падающие люди перестали перекликаться. Гигант падал с невероятным достоинством: носовой частью вниз, кормой вверх — не кренился, не кувыркался, и его трубы чуть курились легким прозрачным дымом… Нет, у падающих не было страха самого падения, не было страха перед тем, что ждет их всех впереди, не было страха.

— Это всё про нас с вами, — сказал Белоус. — Здесь все: и прошлое, и настоящее, и будущее. Ведь «молодые львы» иногда бывают похожи на разгулявшихся кобелей — вот вам и взлеты, и падения.

Само собой, ждали, согласно личному таинственному опыту, остро сексуальных сюжетов, а в них потребность была безудержная. И слушатели не были обмануты в своих ожиданиях. Что было, то было… Но, как ни странно, даже в этой серии снов рассказчики соблюдали какую-то новую и редкую для офицерской среды пристойность… А в остальном просили не заливать, держаться ближе к самому сновидению: «Не помнишь, скажи: не помню, не можешь выразить словами — не выражай. Лучше замолкни, только не выдумывай». Попадались у далеких друг от друга людей очень похожие сны. Даже иногда с одинаковыми или схожими персонажами:

— И у меня!.. И у меня!.. — неожиданно вскрикивали слушающие.

Встречались сновидения одних и тех же животных или растений, цветового колорита или признаков пейзажа. Тогда председатель сказал:

— Может быть, сон, сновидения и пророческие сны — это двери, ведущие в другой мир?.. Мир, в который мы не верим?

Но главным тут было предощущение того, что увиденное или показанное действительно случилось с тобой, но не в этой, а в какой-то другой, давно прошедшей или еще не состоявшейся жизни. Это обескураживало…

Следовало бы учесть еще и то, что само существование БЕНАПов и их несколько облегченной, даже шутейной организации было по тем временам чудовищным и труднообъяснимым вызовом (ца еще после «первого разоблачения» и расследования, в котором чуть было не приняла участие контрразведка). Сами они этого не чувствовали и не понимали. А уж эти посиделки с вывертами и сновидениями вообще нарушали все и всякие представления о дозволенном… Но вот невиданное чудо — там и тогда никто на них не донес. А если и донесли, то мер не приняли. Было над чем поразмыслить. Вот она, еще одна разница между фронтом и героическим бескомпромиссным тылом. Самые ярые цепные псы режима были не на фронте. Да и разведку громить было как-то не с руки, и себе же хуже…

Развалины вперемешку с уцелевшими зданиями. Чужая, еще не освоенная Европа… После первого короткого ливня на литых чугунных воротах понуро обвис белый квадрат флага с красным крестом —

Просторный двор был похож на перевалочный пункт: полно раненых — привозят одних, увозят других. Сортируют… Несут в сарай тех, кто не добрался до операционного стола и сдал душу на долгое хранение. Да и после операционного стола туда тоже отбывают.

Возле трехэтажного здания председатель спросил пожилого санитара в куцем затасканном халате:

— Герой Советского Союза капитан Романченко у вас?

— Здесь ваш герой, — санитар в полной безнадежности махнул рукой. — На третьем, в изоляторе.

Узкая длинная комната. Петр лежал плашмя, уставившись в высоченный потолок. Головы не повернул, глаз не перевел.

— Это я. Салют, — сказал председатель.

— Думал, не успеешь… — дышит скверно, сипит.

— Что ж ты, сволочь такая, сделал?

— Да я сколько раз его… и ничего…

— Убить тебя мало!

— Мало…

Помолчали.

— Не ругай мэнэ, дружище… Скажи слово.

— Какое слово?

— Не знаю… Якое трэба.

— Что я, поп?

— Скажи… Убаюкивать не гоже.

Председатель молчал-молчал, смотрел на Петра. И сказал:

— Знаешь, Петро… когда весь свиток изжитой, испитой жизни уже развернулся, все накопленное истрачено и все лучшее выплеснулось, душа теряет сознание… Вот так и мы, чудики мира сего, несемся навстречу гибели — каждый своей… Теперь твоя душа будет совсем свободная. И ее понесет… Хрен знает куда. До встречи.

— Вот ведь сказал… Дякую, — еле проговорил Романченко.

— Ты что ж, совсем ничегошеньки не видишь? — Он не верил, что можно совсем ничего не видеть. — Ну, хоть что-то мелькает?..

— Одна чэрная мудня, — вполне определенно произнес Романченко. — Гроши у в тумбочке. Возьми… — Уси возьми.

— Может, выкарабкаешься?

— Ни! — почти выкрикнул. — Если що не так, извини мэни, дурака, — говорил вполне уверенно, широко и твердо расставляя слова.

— Где взял-то?

— На станции, мать ее… Кляйн-Хрюкен, какая-то… — лицо у него темнело прямо на глазах. — Уничтожь ее…

— Что, станцию?

— Ни… Цистерну…

— Позвать кого-нибудь?

— Нэ трэба, — почти приказал.

И тут председатель взревел, потому что внезапно понял — на этот раз Петру не выкарабкаться.

— Гады! Выродки!.. — он, наверное, имел в виду всех на свете. — Проклятые и проклятые… Ханыги… Цистерна. Целая цистерна! На-На! Потерпеть не мог?! За сто двадцать верст до Берлина!.. Если уж так приспичило… Это же додуматься?! Древесный спирт! Ты формулу этого дерьма знаешь?.. Они специально нам ее оставляют… Чтобы такие… — он вдруг перестал орать, испугался.

В палате стало холодно, как зимой под ветром… Подошел. Потрогал Петра… Да он мертв… Положил ладонь на лоб. И так держал…

Вошел санитар… Тот пожилой, небритый, в куцем замызганном халате…

Четыре мотоцикла, одиннадцать автоматчиков, мчались к железнодорожной станции. Вот она — «Кляйн-Корхен». Вот она, цистерна!.. Подкатили почти вплотную.

— От цистерны все! Ма-а-а-арш! — здесь осторожность была нужнее, чем с противником.

— Товарищ старший лейтенант, полегче, полегче… — это Иванов. — Они все пьяные. Из разных частей. Тут нельзя нахрапом.

— Оружие к бою!.. — и обе стороны ощетинились. — Все назад! Приказ командующего!! При малейшем сопротивлении… Из пулеметов!.. Приказ командующего!! — он повторял, как заклинание. — Не вздумай ствол поднять — пристрелю… — тут ухо держи востро — как в клетке со свежими тиграми.

Внутреннее сопротивление лютое. Начали медленно расползаться, пятиться, но затаенно огрызались.

— Назад!.. Без шуток!.. Весь спирт на землю…

— Вы там не очень-то!.. Не очень… — это совсем смелый нашелся. — А то как бы вам тоже посуду не продырявили.

Ординарец Жора и Володя Иванов осторожно отделили смельчака от остальных, обняли, как родного, мигом обезоружили и скрутили. Запихнули головой в коляску мотоцикла. Для надежности… Остальные кинулись к тем, что были поближе к цистерне, — отнимали канистры, жбаны, котелки, бидончики. Выливали на землю, а посуду кидали им вдогонку под жестяной грохот отступавшим к развалинам.

— Это же древесный! А «спирт» уже потом… Мертвые! Уже мертвые есть!.. Поезжай в госпиталь, посмотри, ласточка моя, как они улетают… Один за другим.

— А то глупее тебя… очистку произвести не смо-гем! — Ну, с этим управились быстро.

Расползались разъяренные, пятились обескураженные. Озирались по сторонам, отругивались, тихо угрожали… Какой-то сердобольный солдат-доходяга сообщил:

— Товарищ гвардии охвицер, разрешите?.. Вы тот шпирт не берите. Там с ночи один плавает.

— Где плавает?

— У в цистерне. Утоп.

— А чего же вы сами-то?

— Мы с другого боку сливали, — сообщил по большому секрету, — не там, где плавает. Все одно — дезинхвекция. Правда?

Нашли пожарный багор, извлекли утопленника. Свежий, розовый, чистый. Никто его не знает. Положили на перроне… Может, опознают… Открыли краны и выпустили в канаву всю цистерну древесного спирта.

Добытчики находились в развалинах поодаль, выглядывали оттуда этакими сусликами, наблюдали с ощущением горестной утраты — авось образуется, да хоть что-нибудь обрыбится.

— Вам в подарок Жизнь, на блюдечке с каемочкой! Мало?.. Да?! — увещевал сусликов одессит-ординарец и кричал тем, кто еще топтался в отдалении: — Хочется чего-нибудь горячего?.. Жгучего?! Чтобы утроба полопалась?.. Чтобы сдохнуть до срока?! Да?.. Хоть один умный здесь есть?.. Я спрашиваю, здесь есть хоть один из Одессы? Хотя бы! — его слушали, и вот его, кажется, понимали.

…В вязком, сладковатом воздухе ныло грозное предупреждение. Оно висело!.. Солнце поднялось довольно высоко и жестким светом било в спину. Колонна внезапно застопорилась перед самым мостом, сложенным из толстых почерневших от времени бревен. С этой стороны реки прямая как стрела дорога сплошь была забита транспортными и редкими боевыми машинами, зажатыми, как в ловушке. На той стороне — пустота: дорога раздваивалась — одна ныряла в густой лес, другая стремглав уносилась за линию фиолетового горизонта… По обе стороны дороги — поле, покрытое жухлой прошлогодней травой, с обширными песчаными проплешинами. За полем петляла полноводная речушка с обрывистыми бережками. Дальний лес казался высоченным, крепким. За лесом притаилась Германия.

Полковник стоял на мосту, рядом со своим «виллисом». Низкорослый, уже совсем немолодой (с той самой «гражданской»). Он нервно дергался и что-то выговаривал адъютанту. Тот пожимал плечами и не то что отвечал ему, а скорее пытался ретироваться. Ему было малость неловко за полковника: да и не его это был полковник, и сам он был не его адъютант…

Вот так остановить большую колонну на открытом месте, перед старым деревянным мостом?.. Вода в реке была черная от холода — уже вроде бы и весна, но все равно февраль… Полковник решительно отказался от помощи адъютанта, а зря… Он утонул в большом развернутом листе карты — лихорадочно отыскивал там нужные ему населенные пункты с ускользающими немецкими названиями.

И ведь ни одного зенитного орудия в колонне, нет даже зенитного пулемета — прямо бедствие какое-то… Ругали полковника напропалую, костерили и в хвост и в гриву. Почти все смотрели в небо и ждали, с какой стороны нагрянут.

— Ну, чего встал, как… Вот ведь мудо бедовое!..

— Прижмут, так… Икнуть не успеешь! Не то что…

— Тут и укрыться-то негде…

— Видал? Читать по-немецки учится…

— Впе-е-е-еред, разгильдяи! Чего стоим?!

Рядом с полковником прогуливалась знакомая фигура. Еще какая знакомая!

— Здорово, Иван.

Иван обернулся — гвардии старший лейтенант Белоус.

— Здравствуй, здравствуй, — Иван испытывал некоторое неудобство, он оттаскивал председателя в сторону, на край дороги, подальше от «виллиса» заместителя командира корпуса.

— Ну, как в адъютантах? — в этой ситуации фраза получилась насмешливой. — Почему с ним? Ведь ты у начштаба?

— Не говори… — он был смущен. — Попросил порученца у Лозовского, сказал «на один марш».

Председатель беззвучно хохотнул и скорчил рожу:

— Взаймы тебя, что ли? Ну и дела… А как он — ничего? — кивнул на полковника.

— В подкидного играет отменно, — не удержался на благодушной ноте Белоус.

Курнешов стоял возле своей штабной машины и тревожно просматривал небеса.

— Во-он Вася, крутит башкой. Видишь?.. Во-о-он Валентин… — это председатель так дразнил его. — Здесь много наших.

— Где?.. — Белоус попался на удочку.

На физиономии взводного блуждала лукавая улыбка.

— Ты своему временному скажи: нельзя здесь держать колонну.

— Ему, пожалуй, скажешь…

— Расчихвостят нас здесь. Учти…

Белоус решительно направился к полковнику… И как в бездну глянули провидцы:

— ВО-О-ОЗ-ДУ-У-УХ!! — одурело неслось по колонне от хвоста к голове. Все видели и знали, зенитного прикрытия нет.

Шесть «мессершмидтов» атаковали колонну со стороны солнца — они всегда работали парами, — последние, усовершенствованные, оснащенные штурмовым оружием и фаустпатронами, укрепленными под крыльями (против танков!), да еще с бомбовым запасом — все за счет веса горючего (их аэродромы были рядом, и наши боевые части уже сами натыкались на них).

Почти все от дороги кинулись влево к реке… «А-а-а-а… У-у-у!» — неслось со всех сторон, чуть ли не перекрывая рев моторов. Полковник заметался вместе с парусом раскрытой карты в руках… Взводный расставил ноги и поднял левую руку (это для своих знак «Внимание!») — он ждал сброса бомб, чтобы определить склонение… «Мессера» шли на высоте тысяча восемьсот — две тысячи двести…

— Беги! — крикнул ему кто-то, а сам мчался к реке. Взводный не шелохнулся — он неотрывно смотрел на самолеты врага сквозь своеобразный прицел, образованный большим пальцем вытянутой руки. От истребителей отделились черные точки, он тут же определил склонение падающих бомб — вправо — и отмашкой руки повелительно указал влево — туда, куда надо бежать. Показал только своим — только они его понимали. Гвардия, как сбитая свора, кинулась влево — их легко было отличить, ведь вся масса ошалелых бежали к реке в надежде укрыться под покатым бережком.

Белоус сгреб в охапку своего полковника, вместе с картой, опрокинул его в кузов, успел крикнуть водителю: «Гони!» «Виллис» сорвался с места, перемахнул через мост и подпрыгивая мчался по дороге к лесу. Взводный краем глаза отметил: Курнешов тоже отмахнул рукой влево и еще крикнул что-то бегущим мимо него. Те, кто видел его сигнал, на долю секунды замирали и кидались в обратную сторону, влево — наперекор массе… Но таких было мало — считанные. Курнешов сам бросился туда же… Никто нигде так быстро не бегает, как под бомбежкой, — весь его взвод несся влево, — все до одного мчали в открытое поле, врассыпную, на пределе сил…

От хвоста колонны валом нарастала волна разрывов, накатывалась прямо на голову колонны. Он прыгнул, как нырнул, в кювет (больше некуда было), вдавил лицо в островок талого снега, как будто только в этом белом островке таилось его спасение. Казалось, все бомбы рвались у него на голове» хотелось вдавить лицо в талый снег еще глубже, еще плотнее.

…Белоус медленно улетал куда-то вверх и в сторону, на фоне черного дерева, к солнцу, словно брал старт и не собирался возвращаться… Долго и торжественно переворачивалась земля; переворачивалось небо; потом поле начало падать… Падало, падало… Иван успел повернуться к нему спиной, и оно, наконец, ударило его всей своей тяжестью, придавило и распластало. Глотку и ноздри забил наждачный запах разорвавшейся бомбы. Тротил!..

Взводный приподнял голову: в мокром снегу образовался глубокий отпечаток его лица — обратная маска. «Мессершмидты» шли на второй заход, они обнаружили, что зенитной защиты нет, и накатывались стремительной волной уже на бреющем полете. Он плюхнулся лицом в тот же снег, рядом со своим отпечатком. Уже били скорострельные пулеметы и в довершение к обстрелу и бомбежке пошли в ход фаустпатроны! По корпусам бронированных машин… Рядом с ухом что-то зашипело, обожгло щеку горячим паром. Он скосил глаза — узкий длинный рваный осколок врезался в снежный отпечаток его лица и там шипел, разъяренный промахом. Взводный взял этот осколок в руку — он был очень горячий… Но не бросишь же… Такой осколок! — угодил прямо в затылок отпечатку его лица… Самолеты скрылись за лесом…

Военфельдшер Валентин и Курнешов, с двух сторон, бежали к дороге. Первым добежал до него Валентин: взял за плечи и стал осторожно переворачивать. Как убитого… Когда уже почти совсем перевернул, тот раскрыл глаза — взгляд был издевательский. Он произнес:

— Сволочи!

Валентин бросил его и замахнулся наотмашь то ли от радости, то ли от досады обманутого… Подошел Курнешов:

— Кто сволочи?

— Командиры! Перестают командовать в самые решающие секунды!..

Он перекатывал осколок из ладони в ладонь. Сидел прямо в кювете, оглядывался по сторонам — кругом был полный раздолб… Он встал на ноги и двинулся от дороги — туда, где лежал Иван Белоус… Никто не смог бы объяснить, как это Иван очутился так далеко от дороги… Все плыло и переворачивалось, как на аттракционе в парке культуры… Опустился на землю. Белоус был разбит начисто — ни капли крови, но руки и ноги вывернуты и бессильно разбросаны. А сам как-то сплюснут… Его словно вывернуло наизнанку. Не понятно, как можно было к нему прикоснуться, не то что перевернуть или перевязать… Со всех сторон неслись слабые крики о помощи. Со стороны открытого поля не спеша возвращались его бойцы. Командир, спохватившись, уже кричал им:

— К пулеметам! Все! Бего-ом!.. Бить в упор! Отовсюду! И не давать им хозяйничать… Из винтовок. Из автоматов! Прицельно!

Люди бежали к пулеметам. Кто-то крикнул в ответ:

— А как без турелей?

— С плеч! Стрелять с плеч! — один ставит сошки пулемета себе на плечи и встает, а другой ведет прицельный огонь по самолету (тут нужна не только сноровка, но и еще кое-что…)

Взводный положил свою мохнатую, некогда белую шапку под голову Ивану. Валентин сказал:

— Не трогай его… Будь умница… — и побежал на крик о помощи…

И тут же снова заход, снова на бреющем полете. «Боже, что они с нами делают?..» — «А то же, что вы делаете с ними…» — кто мог ему ответить, рядом никого не было… Кто-то опять бежал туда же к реке. Его люди, да и кое-кто из других подразделений укрылись возле бортов машин… как прилипли. Стволы были направлены вверх — ручные пулеметы, трофейные винтовки, автоматы… Он остался с Иваном (тут спрятаться было некуда):

— По «мессерам» огонь! Всем, всем стрелять! Огонь!! — стреляло всего несколько человек, и бронированным истребителям их огонь был как слону дробина… И все равно летчики уже виляли, не могли тщательно целиться и заходить с определенной точностью — видно было, что трассирующие пули попадали по корпусам и по брюху летящих машин…

«Мессера» отчалили и начали утюжить берег реки. А там же свалка — лежали один к другому — там каждая пуля ложилась в цель, ей искать человека не нужно. И там никто не стрелял по самолетам. Только самые решительные или самые везучие, или самые трусливые перебирались в ледяной воде на ту сторону, кто по пояс, кто по грудки, а кто и с переполоху вплавь… Заход за заходом. Каждый раз по выходе из бреющей атаки (взводный заставлял себя смотреть в упор и стрелял из автомата) он видел даже заочкаренную маску пилота в шлеме. В следующий миг проносилось клепаное брюхо «мессера», торчащие раскаленные стволы — и последним мелькал ствол хвостового пулемета.

— Если не горючее, то боеприпасы когда-нибудь у них кончатся?! — Курнешов оказался поблизости.

Под крыльями виднелись все еще не израсходованные фаустпатроны — их, наверное, берегли на случай появления танков… Самолеты улетели… Вроде бы улеглось…

Старший сержант Иванов докладывал:

— Санинструктор ранен. Санитаров нигде найти не могут…

— Где фельдшер? — спросил взводный.

— А зачем?.. Он ушел к реке. Там… — и в полной безнадеге махнул рукой.

Пошла какая-то маета, то он сам заметил, что бродит без цели по полю, то кто-то подходил и так же бессмысленно уходил снова… Причем одни и те же лица, все время одни и те же.

Иван Белоус как лежал, так и лежал на земле. Глаза все еще были приоткрыты. Возле него сидел почему-то пожилой усатый солдат и очень внимательно смотрел ему в лицо — они знали друг друга, но не больше чем бывший командир танкового взвода и солдат-автоматчик мотоциклетной роты. Когда взводный и Володя Иванов подошли, солдат одобрительно произнес:

— Хорошо помер. Тихо. Как на отлете… Вот только-только, — осторожно прикрыл ему глаза и начал складывать Белоуса, как положено, нога к ноге, а потом стал приспосабливать руки, чтобы оказались обе на груди.

Появился старшина, похожий на белобрысого негра, и произнес:

— Во взводе все до одного целы. Раненых нет… — звучало как фантастика, как кощунственная ложь.

Взводный глянул на старшину, не сверзился ли?.. Согласно кивнул головой, а про себя отметил: «Во взводе потерь нет. А БЕНАПы идут туда один за одним…»

Тут опять появился Володя Иванов и сообщил, как для правдоподобия:

— Товарищ гвардии старший лейтенант…

— Ну?..

— Водитель радийной бронемашины Кашин убит на первом заходе, — взводный не понял… — Остался сидеть в башне, его прямо через верхний люк пронзило.

— А почему он? Он же не из нашего взвода? Он из мотоциклетной…

— В последний момент Кашина посадили за руль вместо водителя Дорогова. А Дорогова забрали к комбату. Вы уже были на марше.

— А-а… — что-то вспомнил взводный. — Сообщите его командиру.

«…Не знаю, не знаю, кому и как легче умирать. Наверное, легче тому, кто уже пробовал… Одна надежда, что все они сейчас недалеко друг от друга и, может быть, там им не очень тесно и не очень скучно… Буйные, тихие и безотказные и очень надежные… Убит чуть раньше, убит чуть позже… Может быть, они сейчас там все вместе… Тогда они не пропадут… Их там много. Очень много… Тьмы и тьмы… Их там миллионы миллионов… Их там больше, чем нас здесь…»

Согнутый в три погибели, как баба-яга с клюкой, головой и лицом, обращенными в землю, в отдалении появился Долматов. Он уходил в тыл. Туда, где, может быть, ему попадется что-нибудь с обозначением красного креста… Он появился ниоткуда, никого не хотел обременять собой, казалось, вот-вот растворится в этом нечистом поле… Ни одного минометчика рядом с ним не было.

— Может, помочь? — крикнул ему Курнешов.

Долматов отмахнулся, долго шел, а потом крикнул в ответ:

— Вон им помогай…

Оставалось оглянуться по сторонам и понять… Это был полный раздолб. Разгром. Ни с того ни с сего… В победоносном наступлении.

Трудно сказать, сколько времени прошло, потому что время остановилось. Те, кто остались в живых, и легкораненые брели к своим машинам. Где-то уже заводили моторы, казалось, вот-вот кто-нибудь умудрится двинуться вперед… Сам… Ведь колонна была разрозненная. Плохо организованная. Не защищенная… И вел ее не тот человек.

В небе с небольшим опозданием появились наши истребители — «лавочкины» и «аэрокобры», они вели себя в воздухе, как хозяева, покачивали крыльями, приветствовали раздолбанных землян, но сражаться-то было уже не с кем. Или пока не с кем. Наступила пауза. Надо было успеть что-то сделать… А что?..

— Почему никто не несет раненых? Кто будет собирать раненых и убитых? — спросил проходивший мимо сержант, а сам держался левой ладонью за шею, словно ему туда саданули оглоблей.

— Их там мно-ого… И убитые, — отозвался еще один.

Эта спокойная реплика оказалась последней каплей.

— Слушай кома-а-анду! — заорал взводный, как перед атакой и с такой решительностью, что все замерли и обернулись. — Все в це-е-епь! Вдоль дороги!.. Ни одного без раненого в колонну не пропускать!.. Силой оружия! — команду передавали вдоль шоссе.

Есть такие минуты, когда команду выполняют все и мгновенно. И не от того, что вымуштрованны или такие сознательные, а потому, что кожей и потрохом чуют: «ВСЕ! КУРКИ ВЗВЕДЕНЫ, И ТУТ НИКТО ПОВТОРЯТЬ НЕ СТАНЕТ…». И лица каменели, и глаза устремлялись в пространство.

— Из кабины его! Заглушить мотор!.. Выволакивай!

— Передайте: без раненых ни один через мост не переедет.

— У моста! Пулемет к бою!

— Давай-давай, тюря! Дорогой, не ленись… Двух приволоки — смотри, какой здоровенный, — тюря понуро пошел к берегу реки.

— А я туда побег, куда вы сказали, — уже заискивал какой-то хитрый солдатик, — тама уси целы. Как есть!

— Вот и хорошо. Теперь волоки хоть одного «во-он оттэдова» и «вперед на Запад!» Да не этого — возьми от реки. Этот и сам…

Курнешов и еще двое осторожно уносили тело Белоуса к штабной машине.

Несколько солдат пытались проскочить в колонну.

— Куда?.. Стоять!.. Стой, говорю!

— Да иди ты…

— Стой, сучий потрох!.. В глаза… И в виселицу…

— Да кто ты такой?!

— Потом уточнишь, — Иванов одним движением кисти выбил у него диск из автомата (это произвело впечатление) и, кажется, задел его по скуле.

— Ты… Ты… что? Ты… — другие настороженно останавливались.

— Раз мы на «ты», гвардии младший сержант, сразу вали вон туда. Принеси хоть одного раненого… И ты!.. И ты… Ни один без раненого в колонну не пройдет.

— Не бросать же своих где попало?.. — увещевал уже один другого. — А если бы тебя?.. Самого?.. И вот так бросили, как собаку?

— А сам-то, сам чего не идешь?!

— Почему? Я тоже…

— Убитых волочить? — зло спрашивал кто-то, подъелдыкивая.

— Волочить, умница, волочить. Правильно понимаешь. И неси вот сюда, с-с-сучок!

— Вот опять налетят, разнесут начисто. Всех… Какие заботливые нашлись…

— Пока ты ходить будешь, не налетят… Обождут. Обещаю.

Возвратился Курнешов и встал против взводного. Он в упор таращил глаза на него, но тот не замечал, он пребывал в тупой и глубокой отключке. Если еще недавно казалось, что у него энергии и напора хватит на пятерых, казалось, он сможет все: остановить, повернуть, преодолеть любое сопротивление… А тут, это было видно, силы вовсе покинули его, отступили — все тело, даже кисти рук и пальцы, непреодолимо тянуло к земле, как стопудовым нарастающим магнитом. Мышцы лица и глазницы словно потекли вниз к вытянутой шее — хоть вот прямо сейчас ложись на землю и погибай… Курнешов знал — бывает и такое… Тут кто-то окликнул их.

— Старшой, а старшой! — так старики солдаты называли молодых офицеров (им разрешалось). — Вы поглядите… Поглядите.

По всему полю от реки к дороге несли раненых и убитых. Тем, кому не хватало раненых, цеплялись за чужих, так что каждого уже несли один-два, а то и три человека. Кто-то натужно волок на брезенте очень тяжелого убитого… или сразу двух.

— Помогли бы вон тому… — сказал Курнешов.

И тут же один из автоматчиков побежал в сторону труженика.

— Вот это налетик, мать его… Мать его… Мать…

— Интересно, куда полковник со своей картой подевался?

— Штаны в реке полощет, курвин сын! Где остановил колонну?! Ну, где остановил!

— Говорят, его адъютанта на куски разнесло…

— Вон там лежит, целехонький. Но не живой.

— Джаз! Где джаз?! — внезапно заорал взводный. Можно было подумать, что он сверзился.

— Зачем тебе джаз? — испуганно спросил Курнешов.

— Джаз во время боевых действий исполняет обязанности похоронной команды! Так в приказе штаба корпуса. И духовой оркестр тоже…

— Нет никакого джаза, — произнес Василий категорично. — И духового оркестра тоже нет.

— Должны быть.

— Выходит, джаз обязан двигаться впереди боевых частей? В сопровождении духового оркестра. Только потому, что тебе в голову ударило… — он снова был уравновешен и увещевал.

Подошел тот, похожий на негра старшина. Доложил, еле выговаривая и стараясь выглядеть бравым:

— Убраны все. Подчистую.

— Проверил?

— Сам проверил и других… Надежно.

— Можно отправлять, — сказал Курнешов. — Заводи и вперед. — Команду передавали от одного к другому в глубь колонны, без особого крика.

Свободной рукой Курнешов трепал и похлопывал взводного, как дворовую собаку:

— Ну, что ты? Что ты?! Давай, очухивайся помаленьку… Приходи в себя… — казалось, что Курнешов смеется, так сильно у него были растянуты мертвенно белые губы.

Не могло быть такого, но было так.

Даже не колонна, а машины медленно и осторожно трогались, выбирались одна за другой, объезжая покалеченные, сгоревшие, те, что кое-как латали… Постепенно началось общее движение к мосту… Через мост. Навстречу «той самой Германии». На мосту погромыхивал тяжелый настил.

— Э-эх, минут на сорок бы раньше здесь прогромыхать…

— Заткнись!

Это уже не марш, а осторожное продвижение. Каждый сам по себе. Впереди был город Паркау.

— Ну, где же эта проклятая похоронная команда?.. Где джаз?!

…Казалось, что он вот-вот проснется, и уже включались невидимые тормозные устройства, они гасили скорость, замедляли движение… И когда почти все было сделано — он проснулся… Только не в то житье, которое протекало на границе Германии, а совсем в другое. В новом пространстве, куда он, казалось бы, проснулся, не обнаружилось сюжета или узнаваемых персонажей, в нем (в новом сне) на смену кутячьему и довольно поистрепанному единению, гусарству, залихватской общности, этим всегдашним компромиссам, стало приходить холодное, чисто лунное одиночество. Оно показалось условием большой игры — без щемящих переживаний, сожалений, «тоски по..!» Полное и завершенное ощущение вызревшего одиночества, невиданно разумного и освобождающего. Оно давало надежду на то, что из этого беспредельного сна можно будет проснуться в следующий, малопредсказуемый… И так перекочевывать из одного СНА в другой, из одного пространства в другое. Постепенно или сразу забыть стартовую площадку за Одером, под Паркау, или еще какую-нибудь другую, очень известную в Европе. И никогда больше туда не возвращаться. Такая возможность казалась вполне осуществимой… ЭТО БЫЛ ВЕЛИКИЙ СОН… Оставалось как-то выяснить, хватит ли у него сил и воли удержать этот уровень и направление полета, не удастся ли какой-то другой силе столкнуть его обратно, туда, откуда он так удачно стартовал. И, кажется, не один, а с самыми лучшими, самыми отчаянными самоубийцами, посвященными в офицерские и высокие сержантские звания… Настоящая гвардия: все время мчались, летели куда-то на мотоциклах, верхом друг на друге, на броне, на подкидных досках, на танках, на качелях, на барабанах — в общем пляшущем строю… Только почему здесь, во сне, постоянно обозначалось слово «БЫЛ И»?.. Их всех, что уже вовсе «НЕ БЫЛО»?..

Повествование о БЕНАПах катится к концу. Торжественного финала не предполагается. Как это торжествовать, когда погибло десять миллионов, двадцать МИЛЛИОНОВ, ТРИДЦАТЬ МИЛЛИОНОВ… И гибнут, гибнут каждую минуту… Вот и торжествуй тут. Празднуй!.. А просто совесть у тебя есть?..

На улицах Берлина, в парках, во всех «верке» и «фабрик» шли жестокие бои. Круглосуточно и осатанело — не на жизнь, на смерть. Тяжелые орудия, самоходки и танки работали на прямой наводке вдоль улиц. Где не помогало полное разрушение, применяли огнеметы и выжигали все до полной черноты. Без пяти минут победители в центре города уже рвались к Бранденбургским воротам, к Рейхсканцелярии, к Рейхстагу.

В Штансдорфе, на южной окраине Берлина, прямой линией через весь район, с запада на восток, проходил канал Тельтов. На той стороне канала, против танковых подразделений, оказалась цитадель «Ванзее» — тут в спешке, победном угаре и заносчивости разведка да и командование промахнулись. Развернулась нелепая и беспримерная атака: мотопехота, автоматчики и саперы на американских машинах-амфибиях… Не может всегда везти (есть закон — «через раз») — вот и не повезло. Влипли… Знаете, что такое «Цитадель»?..

А год особенный — 1945-й. Последние дни апреля. Надо же, уперлись в действительно неприступное стальное и бетонное сооружение, уходящее на много этажей под землю и вооруженное до одури. Нет бы обойти, оставить охранение, заслон. И пусть там они на своих этажах подыхают. Так нет — штурм! Цитадель можно бомбить сколько угодно, но ее нельзя разбомбить. Ее, может быть, можно взять, но только не с корндачка, не нахрапом. Тут великое русское «Ура!» не поможет… Умением, терпением и хитростью… А все хотели, как попривычнее и побыстрее: после бомбежки с воздуха, после шквального артналета, реактивной обработки и огня танковых орудий, точно в назначенное время амфибии разгонялись по суше, с ходу плюхались в воду, водная гладь мигом вскипала от работы гребных винтов — десант вел огонь из всех стволов, но не причинял вреда противнику. Ширина канала не превышала сорока-пятидесяти метров. Когда десант приближался к середине, грозно приоткрывались тяжелые стальные веки амбразур, автоматические пушки, крупнокалиберные и скорострельные пулеметы за десять-пятнадцать секунд враздолб расстреливали десант, и все до одной амфибии погружались в воду канала, превращенные в груду искореженного металла. Ни одна, ни единая не добралась до того берега. А если бы и добралась?.. Нетрудно себе представить, что было с людьми: машинное масло, горючее и кровь — вот та суспензия, которая затягивала русло, и только мерное течение торжественно уносило воспоминания о погибших и изуродованных. Ополовиненный, а то и смятый, уничтоженный на две трети десант пытался вплавь вернуться на свой берег, уже каждый в одиночку. На какое-то мгновение берег Штансдорфа казался самой родной землей — так к нему тянуло…

Захлопывались двойными, тройными заслонами амбразуры, и все замирало… Они даже не добивали солдат, барахтающихся в воде, они старались не рисковать и берегли боеприпасы… Снова без устали артиллерия обрабатывала каждый квадратный метр купола подземной крепости. Самолеты-штурмовики гвоздили каждую заклепку дьявольского сооружения: били, били, били… Впритык к шквальному огню повторялась новая атака, новым десантом, новыми платформами амфибий. И снова чуть приоткрывались щели амбразур бетонных сооружений, снова вся атакующая армада превращалась в груду металла, а сонм изуродованных человеческих тел в муках и бурлении тонул в этом жирном киселе…

Только особо отмеченные счастливчики добирались до своего берега невредимыми. И еще: если найдется живая душа, то поможет и вытащит. Даже в последнем бою не без этого… Перевязывали, увозили в медсанбат, оставшиеся пересиживали, перекуривали, выкручивали, сушились зачем-то, лихорадочно рассказывали невероятные подробности, командиры что-то мороковали, торговались, чуть не до драки, переформировывали… затаенно подкатывали новые амфибии-платформы для десанта, казалось, им конца-края не будет. («Ну-у-у… щедрые американцы!..») И снова шли в непредставимую атаку.

Когда защищаешь или защищаешься — стоять до последнего, насмерть — да! Вполне возможно. А может быть, и нужно. Но наступая и побеждая врага? Наступать «до последнего» — это или идиотизм или врожденное изуверство. И только там, на канале Тельтов, взводный это понял. Только там догадался, откуда идут истребительные приказы, которыми тычат в спины тех, кто воюет сам, а не «участвует в сражении»!

Медведев умудрился обмануть и командира, и его заместителя — он целый день проторчал на канале… Там он, говорили, дважды пытался вместе с десантом штурмовать цитадель, вылезал из воды еле живой, но не раненый. Правда, очень трудно было выяснить, кто первый рассказал эту байку и где тут была правда, а где вымысел… Еще труднее было объяснить усердие гвардии сержанта Медведева, которое было на грани самоистребления. Кто-то заподозрил его в мародерстве, а злые языки утверждали: «Выдрябывается. На «Славу» первой степени хочет дотянуть…» — но на то они и злые.

Взводного внезапным приказом отстранили от разведки и назначили боевым комендантом всего предместья — «только этого не хватало!» Он упирался, просил, протестовал, не подчинился даже приказу командира батальона… Заявил:

— Не могу. Не умею!.. Не знаю, что это такое и что надо делать!

Тут же генерал вызвал его к себе, даже без командира батальона. Все думали, разнос будет сокрушительный, а генерал буднично произнес:

— «Не знаю. Не умею!» Ну и что?.. А я не умею брать Берлин! Что ж теперь делать?.. Иди и работай. Если заклинит, приходи, может, и помогу.

И первое, что решил взводный, как только вышел от генерала: «Так, да?! Ладно. Я боевой комендант Штансдорфа и ни одного из своих людей на штурм канала и цитадели не дам. Пусть что хотят делают — не дам».

А своим сержантам сказал:

— Не ныть, не скулить. Ну, так на один орден меньше у каждого будет. Вы хоть соображаете?.. Что я, сверзился, чтобы заваливать этот канал вашими телами?.. Врага можно удавить и без потерь. Нужно хоть немного терпения… Там же остались одни выродки, говнюки, готовые умереть за фюрера и за «идею»!

А в штабе он деловито сообщил:

— Мне людей не хватает, по меньшей мере человек десять… Если что, идите к генералу — это приказ Евтихия Белова.

А во взводе его люди притихли, и в глазах кое у кого промелькнул намек на осознанность. Он первым произнес то, что позднее поняли и произносили тысячи… Ведь штурм Берлина построили на энтузиазме и чудовищных потерях «в живой силе» — сволочная терминология. Похожее творилось на подступах и по всем окраинам германской столицы- И даже у тех, кому повезло больше, и они уже вели ожесточенные бои в самом центре города, матерились до одури, кричали «Ура!», штурмовали на глазах высокого начальства, пытались водрузить! Водружали по пять и шесть раз, и снова водружали… кипели, хрипели и гибли сотнями, тысячами, десятками тысяч — во славу!.. Только для того, чтобы очередной воинский хряк смог доложить наверх: «Я! Я! Я первый!! Мои орлы!» И всё «За Родину, за Сталина!»

А Медведеву новый комендант сказал, когда его, наконец, приволокли:

— Опсихелых героев во взводе не будет. Это разлагает… Я тебе припаяю самовольную отлучку, на грани дезертирства. Согласен?.. Дурью мучиться будешь где-нибудь еще. Но без нас. Выбирай.

Сержант склонил голову набок, у него была такая собачья привычка.

— Нет, — сказал он, словно в глубоком раздумье, — уходить из взвода не резон… Вам без меня тоже плохо будет. А потом, мы уже вот два с половиной года вместе воюем — можно сказать, всю сознательную жизнь. А?.. — тут он был ласков и покладист.

— Отвечай четче.

И Медведев ответил:

— Подчиняюсь. Разрешите идти?!

Неизвестно было многое, и осталось только одно: зачем?! Зачем все так сомнамбулически радостно, выворачиваясь наизнанку, торопились в туманную запредельную даль; зачем их всех так поспешно, так сладострастно заталкивали головой в эту прожорливую пасть?.. И почти никто не останавливал, не призывал одуматься. А если бы и призвал, тут же бы оторвали башку под каким-нибудь патриотическим предлогом. Кому все это было так неудержимо нужно?.. Какому идиоту, параноику, политику, стратегу? Недоумку? Какому выродку?.. Ведь по сей день: «Не уступим!» И поют акафист уродливому окончанию войны: «Это Святое! Не подходи!.. Не прикасайся!»

«ДЕНЬ ПОБЕДЫ — ЭТО ТОРЖЕСТВЕННОЕ НАЧАЛО ТОРЖЕСТВЕННОГО КОНЦА! ЛИКУЮЩИЙ АПОКАЛИПСИС».

А в это время батальоны, рвущиеся к Рейхстагу, хотели, как наперегонки, стать «самыми главными» в самом, как им казалось, центре всесветного представления. И все-таки тем, кто посылал их, всего этого кошмара хотелось куда больше, чем тем, кого посылали… Первое Знамя Победы, с таким трудом прикрепленное к колонне Рейхстага, когда солдат, прикрепляющий знамя, сидел на плечах своего товарища, — вот и вся высота. Знамя оказалось промежуточным, несанкционированным. Разве кто-нибудь знает его имя? А того, кто держал его на плечах? Ведь в два человеческих роста под огнем стояли, замечательные чудаки.

Знамена Победы! — их крепили шесть раз, на разных уровнях черного призрака Рейхстага. По мере продвижения вверх, с боем, от этажа к этажу… А в подвалах, в переходах, в закутках все еще находились сотни и сотни эсэсовцев, гитлеровских патриотов и всякой другой заблудшейся дряни… И, наконец, главное Знамя Победы, которое узнал весь мир и так скоро забыл навсегда… Потому что оно было фальшивым.

А комендант тем временем сразу утонул в своих новых делах. Сначала, оказывается, надо было эвакуировать все мужское население из зоны боев. Таких оказалось чуть больше трехсот пятидесяти. Они выстроились сами возле двухэтажного здания, где он жил, и было заметно, что почти все неплохо обучены строю, многие имели с собой небольшие мешочки с продовольствием и фляги с водой. Появились полупереводчики, которые кое-что разъясняли самым бестолковым, хотя и сами не всё понимали. Остальное лежало на плечах и способностях новоиспеченного коменданта. Слава всем святым, у него оказалась неплохая учительница немецкого языка еще в школе, но обнаружил он это только на окраине Берлина… Строй повернулся направо, к нему лицом, и затих.

— Я гвардии старший лейтенант, боевой комендант вашего района, — произнес он громко и отчетливо, разумеется, на немецком языке, заранее приготовленную фразу.

Дейчи удовлетворенно переглянулись — это было неплохое начало. Дальше все пошло не так уж гладко. Он назвал свои имя и фамилию, строй затаился и притих окончательно, они ждали чего-то чрезвычайного… Новый комендант, как мог, объяснил, что они все направляются НЕ В СИБИРЬ, туда они всё равно не дойдут, а на юг, в город Луккенвальде. Там будет произведена фильтрация, и после окончания боев большинство из них, рабочие и служащие, смогут вернуться домой. А солдаты, наверное, будут военнопленными. Приготовиться к маршу в шестьдесят километров… Двигаться будут нормальным шагом с отдыхом. Думаю, дойдут все… Тут же отделил стариков и отправил их по домам (вернее, по подвалам, все семьи жили в подвалах).

Поднялась маленькая, сухонькая рука, ее обладатель с бородкой клинышком, как во времена Людовика, сказал:

— Извините, господин офицер, я не немец, я француз… — и, чтобы ему поверили, повторил по-французски: — Я француз!

Сюда — в сторону, — комендант указал место у стены дома.

Поднялось еще две руки:

— Их бин социал-демократ…

— В сторону…

— Я только что вернулся из концлагеря… У меня есть…

— В сторону…

Снова поднялось несколько рук:

— Их бин юде…

— Кто-кто?

— Юде!.. Ев-рей! — весь строй, справа и слева, обернулся в его сторону и смотрел, как на жирафа за полярным кругом (он действительно был худой и очень высокий).

— Я социал-демократ…

— Я из концлагеря…

— Я тоже еврей… Наполовину…

— Мой пала был коммунист…

— И мой тоже…

— Я еврей…

Рук становилось все больше и больше.

— Ну, так, — комендант немного растерялся, и это было замечено, такими он себе немцев представить не мог. — Я все понял, — сказал он. — Против Советской Армии воевали коммунисты, французы, социал-демократы и евреи!

Неожиданно раздался хохот всего строя, они сами не предполагали, что могут так смеяться. Четыре немца тут же вернулись, каждый в свой ряд, их там встретили с энтузиазмом.

А комендант продолжил:

— Внимание! Сейчас колонна двинется на Луккенвальде. Всех оставшихся проверят, и если они окажутся не социал-демократы, не коммунисты и не евреи, то объявлю их национал-социалистами и прикажу тут же сделать всем обрезание! — оказанное подтвердил убедительным жестом.

Все, кто стоял в строю, получили полное удовлетворение и хохотали вразлом над отступниками. Они уже представляли, как этот офицер совершит над их соотечественниками — хитрецами, массовую экзекуцию, да еще такого ритуального свойства… Почти все, кто был посрамлен, направились прямиком обратно в строй. Остались у стены только двое: француз с бородкой и лагерник, этим, вероятно, и взаправду было что предъявить… Ни одного даже полуеврея не оказалось.

Когда вся колонна двинулась по улице и начала поворачивать на шоссе, ведущее к Луккенвальде, кое-кто из немцев довольно приветливо махал оставшимся рукой («Дум абшид!», «Ауф видерзеен!»). Он поймал себя на мысли: «Эти, хоть и смеялись и махали, всё равно чужие… Вот те (семерка с фельдфебелем) были свои…» И понял, что с расстрелянными саперами ему уже, как с Андрюшей Родионовым, не расстаться никогда.

Дальше началось самое хлопотное и непривычное: как уберечь женщин и девочек от наших и не совсем наших солдат?.. «Народные мстители» вообще неукротимы и предпочитают мстить главным образом в опрокинутом на спину положении и почему-то в основном девочкам и женщинам… Не станем рассуждать о так называемом добровольном сговоре, когда женщина или девушка понимает, что единственный способ избежать зверства и насилия — это лечь и зажмуриться; не станем говорить о плате за продукты питания, сигареты и прочие услуги; не станем говорить даже о том, когда мать сама настойчиво предлагает себя, просит, объясняет, как может, выгодность такой сделки, только чтоб спасти дочку: «Ведь ей еще и тринадцати нет… Она в этом деле ничего не понимает. А я имею опыт. Практику!..» Победитель — такая сволочь, что порой его и автоматная очередь не остановит.' Его главный довод и оправдание: «А они с нашими бабами-девками, что, церемонились?!»

Пришлось собирать по несколько семей в наиболее надежных подвалах и убежищах — выставлять охранение. Часовым было приказано стрелять, но по возможности НЕ УБИВАТЬ… А как все немецкие семьи накормить? Когда и в помине нет привычного, постоянного снабжения?.. Тут помогли сами дейчи, они рассказали полушепотом, где находятся райх-склады, в каком лесу и по какой дороге к ним лучше подъехать. Рассказали даже, какая там охрана… А как кормить младенцев? Им нужно было какое-то специальное порошковое молоко в банках и пакетах, о котором комендант ни слухом ни духом не слыхивал… А вольные стрелки-дезертиры из соседних частей? А блуждающие мародеры, алкаши и уркаганы — эти могли открыть огонь на поражение еще до первого окрика… А тут еще отдельные немецкие солдаты и малые группы, пробирающиеся по ночам к себе домой… А «вервольфы», которые полагали, что партизанская война возможна и в Германии… Узники лагерей и иностранные рабочие: итальянцы, французы, бельгийцы, тронувшиеся сразу в путь с колясками, повозками, тачками… Нет, всего не рассказать, не перечислить — это тема отдельного и нескончаемого повествования.

Только одно можно было сказать с уверенностью: комендант со своими архаровцами впервые почувствовал, что трудиться вот так, день и ночь, вытаскивать, кормить, спасать, непрестанно помогать и видеть удивленные, благодарные глаза (пусть немцы, но ведь и не только немцы) куда выше и драгоценнее, чем совершать воинские подвиги во имя и во славу… И все это в последние дни апреля, на окраине бездонного города Берлина, похожего на гигантскую развороченную челюсть.

Тут были и русские беженцы, угнанные на работу в Германию и находящиеся здесь почти по доброй воле (спасаясь от голода или чьего бы то ни было бесправия); и какая-то молодая украинская мать с чудным младенцем, вышедшая замуж за немецкого офицера и, по нашим законам и суждениям, преступница, немецкая подстилка и блядища, а на самом деле очаровательная, перепуганная насмерть и все равно достойная женщина. Она твердила коменданту, который принес ей сухое молоко для младенца:

— Он замечательный и порядочный человек (про своего мужа, немецкого офицера). Если бы вы знали, какому количеству людей он помог в нашем городе… Вы не знаете, у меня не отберут ребенка?.. Я согласна на всё, на любое наказание, любую ссылку, только бы ребенка не отобрали…

Она еще не знала, что такое — «всё».

А тут привезли из танковой бригады экс-президента Французской Республики господина Эдуарда Эрио с супругой. Надо было как-то обустроить высокопоставленную пару, да побыстрее… пока не придет какое-нибудь грозное распоряжение из Москвы: дескать, «отвечаете головой за жизнь и достоинство… если хоть один волос упадет…» (а волос уже давно у него нет) и так далее.

Комендант поместил экс-президентское семейство в одну из лучших комнат своей квартиры (правда, квартира была немецкая и генеральская, генерал в русском плену, а его жена и сынишка торчали перед глазами). Сам же он тут же умчался по каким-то неотложным делам. Но забыл, что все хорошие комнаты этой квартиры были обращены на простреливаемую сторону. Мог произойти международный скандал, но экс-президент и его супруга оказались людьми терпеливыми, покладистыми и с юмором (а с окнами на простреливаемую сторону это не так-то просто), ну а к серьезным опасностям они уже, кажется, привыкли…

Эдуард Эрио перед расставанием решил удостоить своего молодого хозяина особым вниманием, он вынул из карманчика жилета роскошные золотые часы с крышками и, демонстрируя свою принадлежность не только к власти, но и к свободолюбивому народу, показал часы коменданту. На внутренней крышке часов было выгравировано: «Мэру Эдуарду Эрио от рабочих города Леона». Комендант демонстрировал свое восхищение и хотел еще что-то сказать, мол, Обалденно! Ну, не бывает! но не знал, как это звучит не то что по-французски, но и по-немецки… Мимо за оградой проходил старшина, который меланхолично заметил:

— Старшой, ну опять вы возитесь с фрицем — дайте ему по сопатке и заберите часы. На память…

— Заткнись… — прошелестел взводный. — По этому вопросу, международный болван, мы с тобой поговорим отдельно.

Старшина исчез, и надолго. А комендант молил всех святых, чтобы гость не знал русского языка и не был бы слишком догадливым. Экс-президент был с фокусом, он с первого мгновения делал вид, что не говорит и не понимает по-немецки, взводный ему не поверил, хоть срочно вызвал французского переводчика, а сам думал: «Кто его знает, может, он и по-русски так же — придуривается. А может быть, это такой этикет?»

События и персонажи накатывались, как волна за волной, и накрывали с головой. Не было передышки и почти не было сна. Была одна надежда, что противная вражья сторона вот-вот выдохнется окончательно и падет.

А еще южнее южной окраины Берлина в эти самые часы десятки тысяч солдат, сержантов и офицеров, немалый остаток немецко-фашистских войск, обуянные страхом перед возмездием, кожей, инстинктом и потрохами чуяли и отдавали предпочтение любому наказанию на Западе перед судьбой военнопленного «ин Сибириен» на Востоке… Обезумев от войны и поражения, под крики команд, в угаре, они ринулись навстречу смерти — пошли в свой последний прорыв. Как сомнамбулы, бежали, почти не глядя, не понимая, что, для того чтобы прорваться на Запад, им придется пройти сквозь толщу советских разъяренных, развернутых и готовых к сражению боевых частей, обремененных тяжелым опытом всей войны и заряженных обоймами возмездия.

Насколько хватал глаз, лавина кипела, накатывалась на редкие посты флангового охранения, остатки разрозненных тылов, способных оказать Бог весть какое сопротивление… Почти не стреляя, серая масса бежала и шла, перетекала. А лавине наперерез по шоссе и прилегающим дорогам уже мчались бронированные колонны поднятых по тревоге победителей: бронетранспортеры, мотоциклы, зенитчики — всё, что не успело увязнуть в городском сражении. И всё с пулеметами, с пулеметами, с пулеметами!.. В промежутках зенитные скорострельные системы по кличке «Дай-Дай», они тут же, прямо с колес, открывали ураганный огонь. Шквал с каждой секундой нарастал, становился сплошным и ошеломляющим… Вражеская, да уже и не вражеская, самоубийственная лавина по инерции продолжала накатываться, и тогда казалось, что даже всеобщая смерть их не остановит и они вот-вот сомнут все огневые заслоны, а заодно и штаб танковой армии, со всеми его потрохами… Дробь обычных пулеметов заглушило клекотом крупнокалиберных и спаренных, строенных… Словно кому-то показалось, что обычные калибры такую плотную и опсихевшую массу не пробьют, не остановят!.. Ошпаренные гунны, ары, юбераллесы, европейская смесь — «немалый остаток». Их несло лютым восточным ветром «на Запад!», только бы «на Запад!»

Самый передовой, наиболее организованный и решительный отряд прорыва был просто скошен — такой плотный огонь встретил их. А накатывающиеся серые волны продолжали переливаться на солнце и падали, переливались и падали… Остальные уже сами ложились на землю: и наступил такой момент, когда до линии горизонта лежали все.

Пулеметы почти одновременно, без всякой команды, заткнулись, как поперхнулись… Никто уже не хотел, не мог больше вот просто так убивать…

На эстакаду выехала потрепанная машина с мощными репродукторами на крыше. Седьмой отдел «агитации и пропаганды противника» кидался в бой сам и бросал туда свою последнюю технику. На всю округу усталый хриплый голос вещал, а ветерок разносил по полю обрывки немецких фраз.

— Сдавайтесь… Сдавайтесь… — клокотал надсадный кашель. — Не будьте болванами. Сопротивление бесполезно… Во избежание ненужного кровопролития… Капитуляция безоговорочная!.. — голос был такой усталый, не угрожающий, не командный, что немцы по всему полю начали приподнимать головы. — Будьте благоразумны… Вам гарантируется жизнь. Чего еще вам нужно?.. — в ответ раздалась одинокая автоматная очередь, как выкрик самоубийцы. Ей навстречу коротко рявкнули несколько крупнокалиберных пулеметов… Снова водворилась тишина.

Бесстрастный голос прокашлялся и продолжал:

— Обезоружьте ваших психопатов — активных нацистов, эс-эс, одуревших офицеров. Они зря губят солдат… Сдавайтесь!.. Войне конец. При малейшем сопротивлении будет открыт огонь на уничтожение.

Все это, разумеется, произносилось на немецком языке.

Солдаты побежденной армии начали как бы отклеиваться от земли, по одному, по двое, с поднятыми руками и, словно пробуя твердь на упругость, как на болоте, озираясь по сторонам на своих — не прибьют ли?.. — начали медленно двигаться по направлению к шоссе, навстречу ощетинившимся пулеметным линиям…

ПОБЕДА — ЭТО ТАКОЙ РАДОСТНЫЙ КОНЕЦ СВЕТА! ЭТО ЛИКУЮЩИЙ АПОКАЛИПСИС… ЭТО ТОРЖЕСТВЕННОЕ НАЧАЛО ТОРЖЕСТВЕННОГО КОНЦА.

Поле было усеяно трупами. Но погибли сотни и сотни, а остались жить тысячи и тысячи… Только мертвым и искалеченным от этого было не легче.

Во дворе рейхсканцелярии беспорядочно валялось несколько обгоревших трупов. Пустые канистры, поломанная мебель, множество каких-то бумаг. Два наших офицера бродили по двору. И больше ни души.

— Посмотри. Ты только посмотри, как похож на Геббельса! — удивленно произнес один из них.

— Да это он и есть, — обыденно ответил другой.

Поблизости от обгорелого трупа лежали тела женщины и двух подростков. Побродили еще.

— А это кто? — спросил первый.

— Гитлер, наверное.

— Да он сейчас где-нибудь в Южной Америке…

— Ну да?.. А по-моему, это он. Только усики пообгорели.

— Совсем не похож. И почернел сильно…

— После такой встряски можно и почернеть… Ты на себя посмотри.

Вот так, на захламленном небольшом пространстве городского дворика, в центре Берлина, заканчивался один из самых пошлых вывихов истории.

У этих трупов не было не то что охраны, но и пригляда. Не было рядом штатного оратора, плакальщицы, ни родных, ни соратников, ни музыканта… Так… валялись — и всё.

Двое любопытных пробрались сюда на старом «опеле-капитане» с южной окраины города сдуру, без всякой охраны, только с картой в планшете (правда, с автоматами)… Оба рисковали за каждым поворотом потерять не только автомобиль, но и еще кое-что… И все это к вечеру Первого мая сорок пятого года, в конце дня подписания немецким командованием акта о полной и безоговорочной капитуляции берлинского гарнизона. К середине этого сумасшедшего дня сдалась и цитадель на канале Тельтов. Пленные шли и шли из подземных многоэтажных казематов, казалось, конца им не будет: вылезали, вылезали, говорили, что их там оказалось около десяти тысяч, но считать никто не хотел.

Эти двое любопытных так и не смогли воспротивиться непреодолимому тяготению, этому традиционному «неосознанному влечению», не смогли преодолеть в себе желания побывать в центре самого центрального события первой половины двадцатого столетия, означавшего какой-то поворот истории… К миру!.. По крайней мере, им тогда так казалось. Это был и поступок, и тяжкий проступок в обстановке хоть и угасающей, но все еще войны.

…По двору летели никому не нужные бумажки. Двое созерцателей были — Курнешов Василий и председатель.

Из любого, даже самого страшного, СНА можно вернуться. Если не погибнешь там, внутри… Они оба благодарили Провидение за то, что ОНО позволило им жить.

— А зачем?.. — неожиданно спросил Курнешов.

— Для того, чтобы приготовиться к еще более серьезному путешествию, — таков был ответ.

ОФИЦЕРЫ СОДРУЖЕСТВА:

БЕЛОУС Иван

ДОЛМАТОВ Василий

ИДЕЛЬЧИК Самуил

КОЖИН Виктор

ПРОЖЕРИНА Антонина

КУРНЕШОВ Василий

ЛЕЙБОВИЧ Зайдаль

ЛЫСИКОВ Василий (Н.)

НЕРОСЛАВСКИЙ Георгий (из ТБр)

РОДИОНОВ Андрей

РОМАНЧЕНКО Петр

ХАНГЕНИ Валентин (Н.)

НАДЕИН Михаил

ШИМАНСКИЙ Валентин

Аттестат — финансовый документ, по которому получали «денежное довольствие» за фронтовика.

Доппаек — дополнительный продовольственный паек, привилегия офицеров-фронтовиков.

«Валентайн» (по кличке «Валя») — средний английский танк канадского производства, успешно применяемый в танковой разведке.

Апарель (фр. воен.) — отлогий спуск, укрытие, вырытое в земле.

Часть сведений почерпнута из книги «Четыре четверти…» Нины Алексеевны Кривошеиной (урожденной Мещерской), изданной в Париже в 80-х годах уже нашего столетия.

Вл. Набоков. «Дар».

ОБС — Отдельный батальон связи.