— Все наверх. Быстро.

Спокойно и негромко произнесенные слова потонули в общем шуме и поначалу не возымели никакого действия. Однако уже несколько мгновений спустя их смысл достиг сознания какого-то матроса — и он замолчал, замолчали и те, кто сидел рядом, потом остальные, удивленные внезапно наступающей то тут, то там тишиной… Прошло совсем немного времени, и в носовом кубрике слышалось лишь поскрипывание корабельной обшивки.

— Все наверх. Боцмана ко мне.

Матросы сломя голову выскакивали из гамаков, сбрасывали влажные одеяла, отшвыривали прочь игральные кости. Капитан К. Д. Рапис, командовавший самым большим парусником на Просторах, шагнул в сторону, уступая дорогу толпе. Он редко бывал в кубрике, и вид его по-настоящему потряс экипаж. Теперь люди толкались на узком трапе, пытаясь как можно быстрее исполнить — отданный лично капитаном! — приказ. Вскоре Рапис остался один.

Он неторопливо окинул взглядом кубрик. Смрад стоял невыносимый. Какие-то истлевшие тряпки, пропотевшие одеяла, запах давно не мытых тел, вонючий табачный дым… Несколько тусклых фонарей покачивались на крюках в такт ударам волн о борт парусника. В углу горели убогие свечи из жира.

По трапу застучали босые пятки боцмана.

— Да, господин!

Капитан медленно повернулся:

— Послушай, Дороль, что это такое? Что я здесь вижу? Думаешь, если мы несколько лет ходим вместе по морям, то ты работать не обязан? Тебе что, на все насрать? Заразы на корабле хочешь? Я не хочу. Если ты не в состоянии объяснить этому сброду, куда полагается ходить по нужде, то ты дрянной боцман, а мне такой ни к чему. Чтобы сегодня же были проветрены все одеяла и гамаки. Гниль за борт.

Боцман усердно поддакивал.

— Сегодня же явишься ко мне за фонарями, — добавил Рапис. — А то, понимаешь, свечек себе понаставили. Я лично прикажу изготовить несколько штук из твоего собственного жира, если еще раз увижу на корабле открытый огонь. А вот это, — он пнул валявшийся на полу нож, — оружие. Оно не должно быть ржавым, Дороль. Не должно! Забирай с палубы всю эту банду и наведи здесь порядок. Пошел вон!

Боцман испарился. Рапис погасил свечи и вышел на палубу. Вдохнув всей грудью свежего воздуха, он немного послушал рык Дороля, потом направился на корму. Спасавшиеся от разъяренного боцмана матросы огибали его на безопасном расстоянии. Один зазевался и налетел прямо на капитана. Увидев, кого он протаранил, матрос хотел было улизнуть, но капитан схватил его одной рукой за рубаху, другой за штаны, раскачал и вышвырнул за борт.

— Когда немного остынет, выловить, — приказал он.

Отличная шутка капитана пришлась команде по душе — раздался взрыв хохота. Рапис заметил лоцмана, неподвижно стоявшего у мачты, и подошел к нему.

— Как дела, Раладан? — спросил он.

— Все в порядке, капитан.

Рапис потер подбородок:

— Что думаешь насчет погоды?

Лоцман слегка усмехнулся:

— Похоже, то же самое, что и ты, капитан… Погода изменится. Думаю, еще сегодня. Может быть, ночью.

— Мне тоже так кажется.

Проклятый штиль держал их на месте уже шесть дней, и ничто не предвещало его конца. Однако и Рапис, и лоцман чувствовали, что неприятности вот-вот закончатся, хотя никто из них не мог с точностью сказать, откуда такая уверенность.

— Если что-то изменится, дай мне знать.

— Так точно, капитан.

Капитан постоял еще немного и двинулся дальше. Вскоре он был уже в каюте на корме. Увидев своего первого помощника, он удивленно поднял брови. Эхаден сидел на столе, постукивая пальцами по деревянной крышке.

— Я тебя жду, — объяснил он.

— Не мог послать кого-нибудь?

— Мне сказали, что ты пошел на нос к матросам, — сказал Эхаден. — Не знаю уж зачем, но, видимо, у тебя там были какие-то дела.

— У тебя, похоже, тоже ко мне дело, — заметил капитан.

— Но не слишком срочное.

Рапис кивнул и, облокотившись о стол, начал разглядывать карту Западного Простора, на которой сидел офицер.

— Скажи мне, что за моряки здесь ходили, если островов вроде того, что у нас по левому борту, нет на картах? — помолчав, спросил он.

— Тебя это удивляет? А многие ли заходят так далеко на юго-восток от Гарры?

— Кто-то же все-таки там бывал, раз есть карты, пусть даже и неточные.

Эхаден пожал плечами.

Рапис задумчиво покачал головой:

— Эта погода меня с ума сведет. Раладан говорит, что ветер скоро будет, и я тоже так думаю. Самое время, мы здесь уже неделю торчим. Ты слышал когда-нибудь о чем-то подобном на Просторах?

— Просторы большие…

— Никто не знает, какие они, — оборвал его Рапис. — Я спрашиваю: ты слышал когда-нибудь о такой погоде? Вчера была штормовая волна!

— Я о многом не слышал. Например, о птицах, огромных, как корабль. — Он вспомнил крылатых гигантов, которых они видели три дня назад.

Рапис молча смотрел на своего помощника.

— В последнее время нам с тобой никак не договориться, — наконец констатировал он. — Какое мне дело до больших птиц, Эхаден? Ну насрет такая в море, будет много брызг, и все. Я о погоде говорю. Я говорю, что сегодня она изменится. Я так считаю, а раз это подтверждает еще и Раладан, то можно быть почти уверенным. Ветер будет. Мы ложимся на курс. На какой курс? На обратный? — спросил он, не скрывая злости. — Теперь понятно? Тебе что, нужны такие вопросы, чтобы до тебя дошло, что я хочу из тебя вытянуть, говоря о погоде?

— Хочешь возвращаться?

— Хочу.

— По-моему, еще рано. Имперские эскадры наверняка все еще болтаются по морю.

— Или торчат на месте, как мы, — кивнул Рапис. — Может, благодаря этому мы и встретим парочку фрегатов. Великолепных фрегатов морской стражи, с желтыми, а может быть, и голубыми парусами…

— С ума сошел?

— Нет. Не сошел.

Эхаден открыл было рот, но капитан предостерегающе поднял руку:

— Ни слова, Эхаден. Хватит. Сколько нам еще скрываться? Что с нами случилось? Имперские корабли — подумай, ведь это просто смешно! Раньше, вместо того чтобы бежать от них, мы сожгли бы один-другой и проскользнули бы среди оставшихся для того только, чтобы наброситься на них с новыми силами… Бывало ведь так, бывало! Помнишь, как мы ходили на «Чайке»? Нас преследовал дартанский флот, и что с того? Мы сожгли два фрегата, а потом портовый район в Лла. Какая была слава, Эхаден, какая добыча! А теперь? Мы ведь уже не на старой «Чайке», отнюдь нет! Мы на «Морском змее», плавучей крепости, крупнее любого корабля, когда-либо ходившего по морям Шерера! Но вот нам попались на глаза армектанские посудины, такие, что мы могли бы их протаранить, не опасаясь за целость форштевня! — Рапис постепенно приходил в ярость. — И что мы делаем? Разворачиваемся — и вместо того, чтобы идти на север, идем на юго-восток. Да еще как! Если бы не этот проклятый штиль, мы уже были бы невесть где!

— Успокойся, Рап.

— Успокойся? Послушай, я спокоен настолько, что мог бы нянчить имперских вояк! А ты говоришь — «успокойся»!

— Успокойся. Может быть, мы и в самом деле стали чересчур осторожны. Но не в этот раз. Мы не бежали от армектанских кораблей, ты и сам хорошо это знаешь. Это не были курьерские корабли — те ходят в одиночку. Это была разведывательная, а может быть, и пущенная нам вдогонку эскадра. Ты хорошо знаешь, что мы не могли бы их протаранить, ибо они слишком быстрые. Самое большее — мы могли бы ждать, пока они разделятся и вызовут тяжелые эскадры. За ними шли армектанские фрегаты, это облава.

Рапис вздохнул:

— Именно это я и пытаюсь тебе объяснить. Мы на корабле, который может и должен противостоять облаве. Мы должны топить стражников, вместо того чтобы убегать от них. У нас всего достаточно. Достаточно пороха, достаточно стрел, а самое главное — достаточно людей. У нас их столько, сколько обычно на двух фрегатах. Это свеженабранная команда, они мечтают о грудах золота и драгоценностей, о схватке, сражении, слышишь? Сражении под командованием капитана Раписа, легендарного Демона, который взял их на «Морского змея». А капитан сбежал, едва завидев имперский корабль. — Он покачал головой. — Как только будет хоть какой-то ветер, возвращаемся. Курс на Гарру. На Гарру, слышишь? Пусть даже без конца придется менять галс.

— На Гарру? С тем, что у нас в трюме?

— А что у нас там, Эхаден? Утром оставалось в живых сорок. Если мы сейчас пойдем в Бану, сколько мы довезем? И в каком состоянии? Придется наловить нового товара.

Эхаден задумался:

— Ладно, в конце концов, кораблем ты командуешь. — Он слез со стола. — Какие будут распоряжения?

— Пока прикажи выдать по полкружки рома каждому. Вытащи из трюма женщин, некоторые еще шевелятся. Отдай их команде, все равно на выброс. Пусть народ позабавится до вечера, а потом за борт… У тебя ко мне какое-то дело? — вдруг вспомнил он.

— Уже нет, — ответил офицер. — Я думал о том течении, которое в прошлом году затащило нас аж до Кирлана. Может быть, это где-то здесь, сегодня утром мне казалось, что неподалеку от этого острова вода другого цвета и форма волн другая — ну ты знаешь, как это выглядит. Но раз мы идем на Гарру…

Рапис кивнул:

— Проверим, то ли это течение. Поговори с Раладаном. Куда бы мы ни шли, стоит выяснить, есть ли тут что-нибудь такое.

Эхаден кивнул и вышел, но почти сразу же вернулся в сопровождении вахтенного.

— Ну что там? — спросил Рапис.

— Ветер, господин! — ответил матрос. — С юго-запада!

На Гаррийском море им встретился корабль-призрак.

Матросы молча столпились вдоль бакборта. Уже остывший, дотла выгоревший остов медленно дрейфовал на северо-восток. На обожженной корме названия парусника было не прочитать — но все хорошо его знали… «Север». Перед их глазами были останки большого барка Алагеры. Сама она (узнать ее можно было по пурпурной одежде и развевавшимся на ветру золотистым волосам), повешенная за ноги, покачивалась на уцелевшем от огня бушприте.

— Облава, — подытожил Эхаден. — Мы были правы, уходя от них, Рап. Ее поймала сильная эскадра, не один фрегат. Если с Китаром и Брорроком то же самое…

— Китар — боец не из лучших, но у него его «Колыбель», а на ней лучшие моряки в мире, — остудил его Рапис. — Никто не догонит эту каравеллу, пока у них в порядке паруса. У того купца она всегда ходила под неполным вооружением, и только потому Китару удалось добыть свою игрушку. А старого Броррока не поймать всем имперцам, вместе взятым. Здесь — совсем другое дело. — Он показал на повешенную. — Это что, был корабль? Бордель, и не более того.

— Не поверишь — мне она так и не дала, — проговорил Эхаден. — Хотя мы виделись целых четыре раза.

— Ну, значит, ты единственный в мире моряк, который видел ее целых четыре раза и не влез в нее всеми лапами, — констатировал Рапис. — Так тому теперь и быть. Разве что — может быть, хочешь сейчас? Можем подойти ближе.

Он пожал плечами.

— Дай приказ канонирам, — сказал он, меняя тему. — Надо бы пустить ее ко дну.

Вскоре воздух разорвали несколько мощных, почти одновременных залпов. Каменные ядра с грохотом ударили в обгоревший корпус. Развернувшись, они дали залп с другого борта. Канониры Раписа могли целиться спокойно, это было не сражение… «Морской змей» медленно уходил на запад. Команда смотрела на тонущий корабль, пока тот не скрылся под волнами.

— Море забрало, — сказал Рапис. — Идем, Эхаден, подумаем, что делать дальше. Предлагаю немного поменять планы. Не любил я эту шлюху, но имперцев это никак не касается… У меня есть идея, как наловить товара, а заодно и посчитаться за Алагеру.

Они направились на корму.

И снова ему светила счастливая звезда.

Капитан хорошо знал маленькую дикую бухту в окрестностях Ваны. Там он и спрятал «Морского змея», сам же, вместе с несколькими надежными людьми, отвез на шлюпках на берег почти сотню пленников и пленниц. Им пришлось обернуться несколько раз, и, когда они закончили, было уже темно. «Морской змей» тотчас же ушел в открытое море — вернуться он должен был лишь через два дня. Рапис знал, что осторожность никогда не мешает; место было уединенное, однако ему не хотелось подвергать свой драгоценный парусник большей опасности, чем то было необходимо.

Еще перед рассветом они тщательно спрятали шлюпки, после чего матросы погнали пленников в глубь близлежащего леса. Рапис просидел до зари на пляже, в компании одного лишь лоцмана Раладана. Когда рассвело, они направились в находившуюся неподалеку деревню. Капитан держал там двух коней, у богатого крестьянина, который мог ими распоряжаться как ему заблагорассудится, взамен же должен был лишь заботиться о животных и… молчать. Тот охотно делал и то и другое; знаменитый пират вспоминал о конях раз, иногда два в год. И порой он оказывался весьма щедрым…

Вскоре Раладан и Рапис уже ехали рысью по тракту в сторону Баны — самого крупного города на юго-западе Армекта.

Бана была городом молодым, а еще точнее — омоложенным и вновь расцветшим. После захвата Дартана, а затем Гарры и Островов большой порт на западном побережье Армекта оказался крайне необходимым. После объединения Шерера в границах Вечной империи Армект частично взял на себя дартанские зерновые рынки, а самым большим рынком сбыта зерна была именно Гарра. Бана, маленький портовый городишко, начала быстро разрастаться еще в период армектанских морских войн. Три порта, расположенные на берегу Королевского залива, были слишком отдалены от театра действий; требовался крупный военный порт, где могли бы сосредоточиваться силы, необходимые для завоевания заморских территорий. Прикрытый изогнутым, словно коготь, полуостровом залив Акара, на берегу которого находилась Бана, обеспечивал идеальные условия. Город богател, хорошел и рос. Дартанская архитектура, с момента присоединения Дартана триумфально шествовавшая по всей Вечной империи, завладела Баной без остатка, превратив ее в «Роллайну Запада», — и в самом деле, сходство между молодым портом и дартанской столицей просто поражало. Стройные белые здания не имели ничего общего со строгим армектанским стилем; глядя на них, любой мог легко подумать, что каким-то чудом он перенесся в самое сердце Золотой провинции…

Однако если даже Рапис и Раладан и заметили красоту представшего перед ними города, то ничем этого не показали. И позже, двигаясь по широким светлым улицам, они демонстрировали полное безразличие к красотам дартанской архитектуры. Наконец они остановились перед одним из домов-дворцов, но отнюдь не затем, чтобы восхититься прекрасными формами и пропорциями строения. Они стояли у цели своего путешествия.

Как капитан пиратского парусника, так и его лоцман ничем не походили на морских разбойников. Одеты они были иначе, чем на борту «Морского змея», — в простые и удобные, но отнюдь не бедные армектанские дорожные костюмы. Конская упряжь также говорила о состоятельности обоих всадников. В глазах постороннего наблюдателя они могли сойти как за купцов, так и за владельцев небольших, но приносящих доход поместий. Легкие мечи, чуть длиннее армейских, могли бы свидетельствовать о чистой крови, текущей в жилах всадников; с другой стороны, право ношения меча в Армекте без труда получал почти каждый свободный, не запятнанный преступлением человек.

В небольшом дворике перед домом путешественники спешились и, передав коней слугам, в сопровождении невольника вошли внутрь и назвали имена, под которыми они были известны хозяину. Им не пришлось долго ждать.

В отсутствие владельца невольничьего хозяйства, находившегося в деловой поездке, их приняла Жемчужина Дома. Рапис был знаком с этой невольницей и знал, что вполне открыто может обсуждать с ней любые вопросы. Жена хозяина не вмешивалась в дела мужа; Жемчужина Дома, напротив, обладала всеми полномочиями и была полноправной заместительницей своего хозяина. На первый взгляд невольница стоила от семисот до восьмисот золотых, однако капитан «Морского змея» прекрасно осознавал, что это невозможно — владельцы хозяйств не отличались подобной расточительностью. Он ни разу не замечал, чтобы она ходила беременной, значит, она не была племенным экземпляром. Это означало, что у нее, видимо, имелись скрытые недостатки, сильно сбивавшие цену; чаще всего именно по этой причине такие женщины оставались в хозяйствах навсегда.

Невольница, одетая в прекрасно скроенное домашнее платье, встретила прибывших и вскоре уже вела непринужденный, шутливый разговор, из-за Раладана пользуясь киненом — упрощенной версией армектанского языка.

Ловко сменив тему беседы, она почти незаметно перешла к делу. Рапис, явно чувствовавший себя в этом доме не хуже, чем на палубе корабля, коротко и без недомолвок изложил суть своего предложения, сообщив численность и примерную стоимость товара.

— Как видишь, госпожа, — закончил он (невольнице в ранге Жемчужины Дома, представлявшей хозяина, полагался такой же титул, как и женщине чистой крови), — дело посерьезнее обычного. Учитывая стоимость сделки.

Женщина слегка нахмурилась, о чем-то размышляя.

— Да, — коротко ответила она. — Более серьезное, но и более хлопотное, — добавила она, помолчав. — Ведь ты прекрасно понимаешь, господин, что товар четвертого сорта найдет покупателя сразу же, на рудниках и в каменоломнях не хватает рабочей силы. Так что мне все равно, куплю я партию в сто или в двести голов; и в самом деле, чем больше, тем лучше. Особенно если они островитяне или гаррийцы, — усмехнулась она. — В этом смысле как раз ничего не изменилось.

Рапис кивнул. Действительно, строгие законы империи, регулировавшие основы торговли живым товаром, в некоторых случаях оказывались удивительно бессильны. В Кирлане некоторых вещей попросту не замечали. Рыбацкие селения на Островах не давали большого дохода имперской казне, в то время как соляные копи — совсем наоборот. Даже находясь в частных руках, они приносили немалые доходы от налогов. Удерживавшаяся в разумных границах нелегальная торговля невольниками была явлением, в общем-то, желательным. Естественно, пиратский корабль, захваченный с полным трюмом пленников, не мог рассчитывать на какое-либо снисхождение. С другой стороны, частные рудники, каменоломни, а иногда даже хлопковые плантации контролировались имперскими чиновниками удивительно поверхностно…

— Боюсь, однако, господин, — продолжала Жемчужина Дома, — что исключительно большое, как ты утверждаешь, количество молодых и красивых женщин вместо ожидаемой выгоды принесет одни лишь хлопоты. Я не куплю их, господин, — без обиняков заявила она. — Спрос, — коротко объяснила она в ответ на удивленный взгляд капитана. — Нет спроса. Публичные дома переполнены, невольницы-проститутки в этом году почти ничего не стоят. Неурожай, — снова коротко пояснила она. — Неужели ты ничего не знал, господин? Как это может быть?

— Я слышал. Но не думал, что до такой степени.

— Настоящее бедствие, — подытожила Жемчужина. — Неурожай. Многие семьи оказались на грани нищеты. Каждый день здесь появляется какая-нибудь девушка, а иногда несколько. Еще неделю назад я купила двух, но там действительно было что покупать. От остальных я отказалась, и, насколько мне известно, никто другой их тоже не берет. Живой товар, господин, — именно живой товар, и если за короткое время на него не найдется покупателя, то он начнет проедать ожидаемую прибыль. Можно в течение пятнадцати лет растить, учить и воспитывать девушку от тщательно подобранной пары производителей, чтобы потом продать в качестве Жемчужины за восемьсот или тысячу золотых. Ведь даже если она не получит сертификата Жемчужины, все равно она будет невольницей первого сорта и, по крайней мере, не принесет убытков. Но — источник дешевых проституток? Конъюнктура придет в норму самое раннее через год, а кто знает, может быть, и через два. Продать такую девушку я могу за двадцать, тридцать, ну, может быть, за сорок золотых, если она очень молода и красива. Так за сколько должна я ее купить, чтобы разница в цене покрыла стоимость годового содержания? Сегодня, господин, тебе пришлось бы мне доплатить, чтобы я согласилась взять этих островитянок. Мужчины — другое дело, их всегда не хватает и будет не хватать. Добровольно никто не продастся в неволю, даже если будет подыхать с голоду. Это пустой закон, которым почти никто не пользуется, господин, да ты и сам знаешь. Такой мужчина может быть уверен, что попадет в каменоломню и проживет, самое большее, два-три года.

Рапис, тряхнув головой, поднял руку.

— Достаточно, госпожа, — несколько раздраженно отрезал он. — Я знаю, как работает рынок. Забудем о женщинах. Значит, покупаешь одних мужчин?

— Несколько женщин, может быть… Если они сильные и не слишком красивые. Действительно сильные и действительно некрасивые, — подчеркнула она. — Женщины при работе на рудниках не слишком окупаются и чересчур привлекают внимание. Приходится их переодевать в мужское платье. Я могу взять несколько, господин, но, честно говоря, скорее для поддержания хороших деловых отношений…

Несколько мгновений она что-то подсчитывала в уме, потом назвала сумму.

— Естественно, это примерная стоимость, — уточнила она. — Как обычно, тебе дадут кого-нибудь, кто оценит товар на месте. Надеюсь, ты согласишься на окончательную цену? Не в моих интересах сдирать с тебя три шкуры, господин, — она чуть наморщила нос и рассмеялась, — поскольку иначе в следующий раз ты пойдешь к конкурентам. Заверяю, что как всегда, так и сейчас окончательная цена будет отражать реальную стоимость товара.

Рапис кивнул. Он никогда не жалел о связях с этим хозяйством; он был уверен, что не пожалеет и на этот раз. В конце концов, никто же не виноват, что конъюнктура сложилась не лучшим образом. Жемчужина, от имени своего владельца, вела с ним честную игру. Названная ею ориентировочная сумма выглядела вполне разумной.

Женщин загнали в трюм. Никто на «Морском змее» еще не знал, какая судьба им уготована. Рапис не спешил делать подарок команде: бухта у берегов Армекта была не слишком подходящим местом для развлечений. Следовало выйти в открытое море, получить свободу быстроты и маневра, а прежде всего — скрыться достаточно далеко за горизонтом, чтобы нежелательный взгляд с берега не мог заметить корабль.

Отдав Эхадену распоряжения относительно курса, капитан пошел к себе. В каюте он отстегнул пояс с мечом, сбросил камзол и рубашку. Было очень душно. Он присел на большой рундук у стены и потянулся. Он уже успел забыть о выкопанной из песка пленнице и удивленно поднял брови, когда в дверь каюты начал изо всех сил колотить Тарес. Офицер сжимал рукой горло согнувшейся пополам обнаженной женщины.

— Кажется…

Рапис махнул рукой; глупость этого человека порой его изумляла. Тарес был его вторым помощником, офицером добросовестным, исполнительным и послушным… порой до безрассудства.

— Хорошо, давай ее сюда, — велел капитан, невольно показывая на середину каюты… и тяжело вздохнул, ибо Тарес еще сильнее стиснул горло стонущей от боли пленницы и толкнул ее со всей силы, так что та рухнула на пол, точно в указанном месте. — Ладно, иди, — сказал капитан.

Тарес вышел, закрыв за собой дверь.

Скорчившаяся на полу женщина не шевелилась. Рапис наклонился, сидя на рундуке, и взял ее за подбородок. Он увидел лицо, частично прикрытое растрепанными волосами, и инстинктивно отшатнулся — у девушки не было глаза. Вид уродливой, недавно зажившей глазницы мог потрясти любого. Он сразу же ее вспомнил. Она потеряла глаз во время нападения на деревню, но во всех прочих отношениях была молодой и здоровой, с великолепной фигурой и отличалась незаурядной красотой. На ней была лишь набедренная повязка из какой-то тряпки, но вид ее не казался отталкивающим, скорее наоборот. Осматривая товар в трюме, он последовал совету Эхадена и решил оставить девушку в живых. На нее мог найтись покупатель; тогда он еще не знал, что в Армекте спрос на женщин практически отсутствует. Честно говоря, если бы не эта роковая рана, она была бы самым дорогим экземпляром из всех. Даже странно. Такие женщины в рыбацких селениях обычно не встречались.

— Как тебя зовут?

Она молчала, все еще скорчившись на полу — так, как швырнул ее Тарес.

— Не понимаешь кинен?

Кажется, она и в самом деле не понимала. Ничего удивительного. Гаррийцы не любили этого общего для всей империи языка, являвшегося упрощенным армектанским наречием, — так же как, впрочем, и все остальное, навязанное Кирланом. Собственно, Рапис, хотя сам был армектанцем, вовсе этому не удивлялся. Но сейчас ему предстояло раскусить крепкий орешек. Он прекрасно понимал гаррийский, но с разговором дела обстояли хуже. Произношение было для него настоящей магией. Он прекрасно понимал, сколь непонятно и грубо звучат в его устах гаррийские слова.

— Как тебя зовут? — попытался сказать капитан.

Девушка вздрогнула и приподняла голову, но не посмотрела на него.

— Ридаретте, — хрипло проговорила она.

— Ридарета, — поправил он, произнеся имя в армектанском звучании. — Ридарета… — повторил он.

Странное имя. Редкое. Капитан задумчиво постучал пальцами по крышке рундука, на котором сидел. Какой-то комок подкатил к горлу. Он сглотнул.

— Встань, — приказал он.

Она подчинилась. Взгляд ее был устремлен в пол, но она стояла выпрямившись, не горбясь, не свешивая рук. Еще немного, и упрет руки в бока… Со все большей задумчивостью он бросил взгляд на большие крепкие груди, оценил плоский живот и очертания ног.

— Повернись.

Сзади она выглядела не хуже: форма ягодиц и спины была просто великолепна.

Капитан держал на корабле ящик, полный женской одежды. Сейчас он сидел как раз на нем. Дорогие платья и юбки, вышитые золотом, украшенные жемчугом. Добыча с торгового барка. Все это он хотел при подходящем случае продать, но пока такой случай не подворачивался.

— В этом ящике, — сказал он, вставая, — лежат платья. Выбери себе любое.

Девушка никак не отреагировала.

— Слышала? Надень что-нибудь. — Он открыл крышку сундука, покопался внутри и вытащил кусок черного бархата. — Отрежь кусок и сделай себе повязку, дыра вместо глаза — не лучшее украшение. Подожди. Сначала умойся и причешись. — Он подтолкнул ее к небольшой двери в углу каюты. — Там найдешь таз и кувшин с водой, есть там и зеркало, и медный гребень. Знаю, что этого маловато для дамы, — капитан неожиданно улыбнулся, — но, к сожалению, это все, что я могу предложить вашему благородию.

Он говорил медленно и тщательно, надеясь, что его можно понять. Рявкнуть по-гаррийски «За мной!» или «Пленных не брать!» было нетрудно. Совсем другое дело — вести беседу о зеркалах и платьях.

Девушка скрылась за указанной дверью. Рапис открыл соседнюю дверь, ведшую в спальню. Эти апартаменты он унаследовал от армектанского командующего эскадрой. Лишь немногие корабли предоставляли своим капитанам подобную роскошь. Он окинул взглядом смятую постель, разбросанную одежду, оружие и всяческий хлам. Что ж, девушка могла ему пригодиться. Впрочем, не только для уборки… Он не терпел женщин в команде, зная, чем это заканчивается. Как у Алагеры. Ее смешанная банда больше предавалась утехам под палубой, чем думала о том, как и когда ставить паруса. Алагера была капитаном только по названию, на самом деле никто ее не слушал. В таких условиях каждая смена курса, каждый поворот приобретали ранг серьезного маневра. Для женщин было время в тавернах, на берегу. Но сейчас… Раз уж он сам отступал от собственных принципов, преподнося подарок команде, можно было дать поблажку и себе. Впрочем… Речь шла об одном дне, может быть, о двух.

Он сел на постели и провел ладонями по лицу. Что-то его беспокоило, и, кажется, он знал что. Лицо этой девушки было просто поразительным. Никогда прежде он не думал, что вид какой-либо раны вызовет у него подобный… страх. Именно страх. Ему хотелось ударить эту женщину, сделать что-нибудь, чтобы ее не стало. Пустая, отвратительная глазница… Но ведь ему приходилось видеть раны много хуже. Почему именно это лицо так его потрясло? От его вида он испытал почти… настоящую боль.

Пытаясь отбросить прочь неприятные мысли, капитан начал строить планы. Он понятия не имел, куда направить «Морского змея». Что за неудачный год… Обычно он располагал точными, проверенными сведениями о ценных грузах и прочих возможностях поживиться добычей. Если чего-то ему и не хватало, так это времени, чтобы ими всеми воспользоваться. Он уже не помнил, когда ему приходилось искать подходящее занятие для своего парусника. В самом деле, год хуже некуда…

Приближалась осень, пора штормов, предпринимать более или менее серьезную экспедицию поздно. Но и времени до ее прихода оставалось слишком много, чтобы вообще ничего не делать. Болтаться по Закрытому морю, надеясь на счастливое стечение обстоятельств? Он уже отвык от подобного рода охоты…

Капитан потер подбородок. А может быть, в Безымянную страну? За Брошенными Предметами? Там даже время шло иначе, место это было весьма необычным… Там можно было бы переждать пору штормов. Рискованно, но?..

Когда-то он уже бывал там. Места эти звались Дурным краем, и не без причин. Там он потерял три четверти своей команды. Но те, кто выжил, могли себя поздравить. За Брошенные Предметы платили уже не серебром, а золотом. Моряки, полные суеверного страха, наперегонки избавлялись от драгоценной «магической» добычи. Сначала и он тоже намеревался как можно скорее продать свою долю. Однако, подумав, он оставил себе рубин Дочери Молний, Гееркото, могущественный Темный Предмет. Капитан никогда не жалел о подобном решении. Он не мог полностью воспользоваться дремлющими в Рубине силами, но само обладание им делало владельца невосприимчивым к усталости и боли, прибавляло здоровья, сил и ловкости.

Капитан прогнал искушение прочь. Он не мог снова идти в Дурной край, и причиной тому были люди — новые, ненадежные. Будь у него на «Змее» старая, испытанная команда, во главе которой он получил свое боевое прозвище…

Он усмехнулся собственным воспоминаниям.

Прошло несколько лет с тех пор, как он вырезал до последнего человека маленький гарнизон морской стражи на одном из островков Гаррийского моря. Там ничего не было, кроме остатков старой рыбацкой пристани и нескольких покосившихся домов. В некоторых из них сидели солдаты — собственно говоря, неизвестно зачем. Ходили слухи, что командование морской стражи Гарры и Островов носится с идеей восстановить пристань и построить казармы для команд двух или трех небольших кораблей резервного флота. Короче говоря, на заброшенном островке должен был возникнуть маленький военный порт. Рапис слышал об этом уже давно. Шли годы, а планы стражников так и оставались лишь планами. «Морской змей» как-то раз завернул к этой пристани, а когда отходил — над островом развевался пурпурно-зеленый военный флаг Раписа. Прошли месяцы, прежде чем к берегам островка прибыл корабль морской стражи, доставивший провизию; только тогда обнаружилось, что от солдат на острове не осталось и следа. Какое-то время спустя там обосновался новый гарнизон, и лишь благодаря чистой случайности «Морской змей» снова посетил старую пристань. На этот раз солдаты остались в живых… пополнив собой команду Раписа. Ничего удивительного — к разряду честных людей их вряд ли можно было отнести… На службу в таком месте, как всеми забытый островок, солдат посылали в наказание: все они, включая командира, совершили те или иные проступки. Рапис во второй раз поднял над островом свой флаг и через несколько месяцев вернулся, чтобы проверить, на месте ли он. Флага уже не было. На этот раз команде «Змея» пришлось по-настоящему сразиться с усиленным гарнизоном, насчитывавшим несколько десятков хорошо вооруженных солдат. И в третий раз пурпурно-зеленый флаг взвился над островом. Капитан пиратского корабля объявил открытую войну Вечной империи.

В комендатуре морской стражи Гарры и Островов никто не мог понять, в чем, собственно, дело. Безлюдный островок не представлял никакой ценности, там мог возникнуть небольшой военный порт, но не более того. Вряд ли стоило подозревать, что команда таинственного пиратского парусника собиралась там всерьез обосноваться. В этом не было никакого смысла. Остров тщательно изучили. Как и следовало ожидать, там не было ничего, совершенно ничего. Тем не менее брошенный морскими разбойниками вызов был принят. Бич пиратства давно уже докучал империи, и теперь подворачивался случай уничтожить нахальный парусник. Получив помощь сухопутных войск, морская стража высадила на несчастном острове почти половину — свыше трехсот человек — Гаррийского легиона. По морю кружили две эскадры, составлявшие ядро резервного флота.

Рапис, всюду имевший своих шпионов, знал обо всех этих начинаниях; размах предприятия делал невозможным сохранение полной тайны. Он выиграл войну. Легенды о собранных им сокровищах неожиданно нашли удивительное подтверждение: капитан «Морского змея» купил себе подмогу, и притом не какую попало… В атаке на остров (позднее названный Барирра — Странный) участвовали четыре больших корабля и два поменьше, а кроме того, десятка полтора быстрых суденышек морских шакалов, рыбаков и пиратов, грабивших заманенные на мель корабли. Два имперских фрегата пустили ко дну, два других обратили в бегство. Легионеров, оставшихся без помощи на острове, перерезали всех до единого — три сотни с лишним. Морская стража отчаянно пыталась замять дело, командование сухопутных войск требовало объяснений в связи с гибелью своих отрядов на острове. Имперский трибунал начал расследование; ясно было, что предводитель пиратов имел среди командования стражи своих доносчиков. Быстро выяснилось, что империя не в состоянии проводить невероятно дорогие и притом безнадежные операции по обороне никому не нужной торчащей из воды скалы. Было сделано все, чтобы превратить проигрыш в победу: всем и всюду трубили об огромных потерях пиратов, о потопленных парусниках, о виселицах… Престиж имперских войск удалось спасти — но ценой потери острова. Бесстрашный Демон, как тут же начали называть капитана пиратов, получил свою Барирру. От содержания там гарнизона отказались. Лишь время от времени к острову осторожно приближались патрульные суда морской стражи. Они всегда находили там победно развевающийся красно-зеленый флаг — и больше ничего. Видно было, что пиратский парусник время от времени сюда заглядывает: флаг меняли, снимали порванный ветрами и вешали новый. Однако, если не считать этого, остров казался заброшенным и забытым. Бесстрашному Демону он был не нужен…

Сидя в каюте, посреди разбросанной постели, Рапис провел рукой по лицу. Он вдруг понял, как часто (слишком часто!) стали его посещать в последнее время воспоминания. Капитан начинал задумываться, не признак ли это подступающей старости. Все чаще его беспокоило прошлое и все реже — будущее… Он встал и выглянул из спальни. Девушка — уже одетая — поправляла складки сказочно богатого, хотя и несколько запыленного и помятого платья.

Капитан молча разглядывал ее. Он уже знал, что ему предстоят серьезные хлопоты… Девушка в его каюте не могла быть деревенской жительницей. Дочь рыбака из островного селения не сумела бы даже зашнуровать лиф. Лицо было перечеркнуто черной повязкой, а взгляд единственного глаза таил в себе некую мрачную, угрюмую экзотику, но прежде всего — вызов.

— Госпожа, — сказал Рапис, — я капитан пиратского корабля, но прежде всего я мужчина чистой крови. Я не беру в плен женщин, равных мне по происхождению, чтобы продать их в неволю. Возможно, я мог бы потребовать выкуп. Произошла печальная ошибка… Ридарета.

А дальше? Он с усилием складывал горловые звуки в слова, а те в свою очередь в предложения.

Девушка молчала.

— Назови свое имя, госпожа, — потребовал он уже решительнее. — Возможно, я плохо владею языком, но уверен, что меня можно понять. Прошу назвать полное имя или инициалы твоих родовых имен. Это не просьба, а приказ.

Кирлан когда-то пытался совершить невозможное — перенести родовые инициалы на гаррийскую почву. Родовые имена появились много веков назад в Дартане, потом их перенял Армект. Однако они были абсолютно чужды гаррийским обычаям и традициям. Они прижились только на Островах: жители их, не имевшие собственной аристократии, не протестовали, когда император, награждая за различные заслуги, даровал некоторым семьям статус чистой крови.

Девушка прикусила губу.

— Просто… Ридарета, — наконец ответила она.

Молчание затягивалось. Капитан смотрел ей прямо в лицо; она отвечала ему удивительно упрямым и непокорным взглядом. Кем она была, гром и молния?

— Ты можешь стать ценной заложницей, — сказал Рапис, — но можешь оставаться невольницей, как и прежде. Выбирай. Заложницу я могу обменять на золото. Невольниц я уже пробовал — ничего не вышло. Все женщины, какие есть на корабле, достанутся завтра матросам. Но здесь военный корабль, а не бордель, и потому матросские забавы продлятся самое большее день. Потом с невольницами будут забавляться рыбы.

И впервые на ее лице мелькнула тень страха. Даже ужаса.

Капитан сел в просторное, удобное кресло и вытянул ноги на середину каюты. У имперских офицеров не было таких кресел. Он притащил его себе с того же барка, откуда взялись и женские платья в сундуке.

— У меня нет ни терпения, ни времени, ваше благородие, чтобы играть с тобой в вопросы без ответов, — спокойно сказал он. — Я хочу услышать твое полное имя. Спрашиваю в последний раз.

Девушка сжала губы.

Он ждал.

За дверью послышались шаги. В каюту вошел Эхаден, как обычно без стука.

— Я слышал… — начал он и тут же ошеломленно замолчал.

Рапис махнул рукой, показывая своему помощнику на девушку в прекрасном платье.

— Рыбацкая дочка, — представил он ее. — Зовут Ридарета. И ничего больше. Пройдись, — приказал он девушке. — Туда и обратно — ну, давай!

Девушка подчинилась. Она даже не пыталась притворяться… Эхаден пришел в себя. Отступив назад, он изумленно смотрел на ровную походку, прямую спину и высоко поднятую голову пленницы. Она ставила ноги на носок, а не на пятку, уверенно, не путаясь в платье.

— Откуда ты взялась в той деревне, госпожа? Почему не сказала… — начал офицер.

Рапис усмехнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Позови еще Тареса, и окажется, что все офицеры, какие только есть на «Змее», спрашивают ее благородие об одном и том же. Хотя Тарес слишком глуп… Но Раладан наверняка бы спросил. Он немало помотался по свету.

Капитан пожал плечами.

— Возьми ее себе, — неожиданно добавил он. — Мне для этого терпения не хватит. Наша дама, — продолжал он на кинене, — сказала по-гаррийски слова два или три, зато с таким произношением, какого у меня никогда не будет, проживи я хоть сто лет. Она даже не пытается скрывать, что превосходно себя чувствует в этом платье, но полного имени тебе не назовет даже под страхом смерти. Моего терпения не хватит, — повторил он. — Возьми ее себе и выясни, кто она, поболтайте друг с другом по-гаррийски. Я уже сыт по горло этим твоим паршивым языком. Пленниц завтра отдай матросам, дела пошли неудачно, — он прищурился, — так что вместо серебра они получат женщин. А с этой поступай как хочешь. Только убери ее с глаз моих, иначе после того, что я сейчас с ней сделаю, от нее толку будет не больше, чем от Алагеры, когда мы ее в последний раз видели…

Дул западный ветер. «Морской змей» быстро шел курсом галфвинд прямо на юг. Обогнув Круглые острова, они миновали их и пошли дальше, через Закрытое море.

Настроение команды было не самым худшим, хотя от пленниц, подаренных им Раписом, остались одни лишь воспоминания, и притом старательно скрываемые… Капитан пришел в неописуемую ярость, когда стало ясно, сколь разумны были принципы, которых он придерживался, и сколь глупо было пытаться от них отступать. Женщин набралось чуть меньше сорока; из-за самых молодых и красивых началась драка. Дошло до поножовщины, нескольких матросов ранили, а двое погибли. Боцману и гвардейцам — помощникам Раписа, еще из старой команды, — пришлось пустить в ход палки и бичи, чтобы снова навести порядок. Пленницам перерезали горло и вышвырнули за борт. Так закончились матросские забавы.

Раздраженный Рапис с неохотой поддался на уговоры Эхадена, позволив оставить еще на какое-то время на корабле таинственную одноглазую пленницу. В конце концов он согласился, но пообещал, что если только увидит девушку «где-нибудь на корабле», то прикажет тут же выкинуть ее в море.

«Помни! — приказал он. — Держи ее на поводке, у себя; я не желаю больше ничего слышать ни о каких животных на борту».

На том и порешили.

С невооруженным барком расправились точно так же, как до этого с фрегатом морской стражи. Будь то другой корабль, Рапис, возможно, и подумал бы о том, чтобы захватить его в плен, но теперь это не имело никакого смысла — старый медленный гроб тащился бы за «Змеем», словно привязанное к ноге ядро. Проще было перегрузить товар (если он того стоил), чем путешествовать в подобном обществе.

Удар от столкновения бортов обоих парусников едва не сбил капитана с ног. Горстка солдат, сопровождавших груз, сгрудилась вокруг мачты. Их прирезали в мгновение ока, хотя они и бросили оружие, а затем матросы разбежались по всем закоулкам в поисках добычи.

Когда Рапис добрался до кормы, его разбойники уже были там, штурмуя двери, ведшие в помещение на юте.

Капитан, опершись на топор, терпеливо ждал, пока поддадутся петли. Наконец он дождался; орда матросов ворвалась внутрь. Он двинулся следом за ними. В углу довольно большого квадратного помещения приканчивали какого-то мужчину, рядом двое матросов держали за волосы еще не старую, отчаянно визжавшую женщину. Придя в ярость, они начали колотить ее головой о стену, пока она не перестала сопротивляться. Затрещало разрываемое платье. Рапис поднес к губам свисток:

— Вон отсюда! Забрать труп. И эту тварь тоже.

Матросов как ветром сдуло. Когда женщину вытащили из каюты, вопли на палубе стали громче. Рапис начал обыскивать помещение. В распоряжении матросов был весь корабль, но каюта хозяина барка принадлежала лишь ему. Найдя карты, капитан бегло проглядел их, некоторые отбросил в сторону, остальные свернул в рулон и сунул под рубашку на груди. Потом собрал все, что можно было обменять на золото, сложил в стоявший в углу каюты ящик и занялся перетряхиванием содержимого сундуков. В одном из них обнаружилась солидных размеров шкатулка. Он открыл ее. Золото. Одобрительно кивнув, он бросил шкатулку в ящик, забрал еще несколько мелочей, наконец сорвал с койки покрывало из великолепного бархата. Именно такое и было ему нужно. Он взвалил ящик на плечо и вышел. Матросы плясали вокруг большой открытой бочки, в которой утопили схваченную женщину; наружу торчали только голые ноги и пухлая задница, которую все поглаживали и похлопывали, ко всеобщему веселью. Кто-то пнул ее ногой, давая пример другим. Труп подергивался в бочке. Матросы ревели от счастья, наслаждаясь красным напитком.

Рапис в одно мгновение понял — корабль шел с грузом вина.

— Отставить! — крикнул он. — Прочь от бочки!

Подбежав, он вырвал у одного из матросов наполненный вином шлем и попробовал сам. Вино было первосортное, а стало быть, дорогое. Когда-то именно таким образом он стал владельцем целого состояния. Отшвырнув шлем, он оттолкнул рослого детину, хлебавшего драгоценный напиток прямо из бочки, наполненной, казалось, в основном светлыми женскими волосами.

— Отставить! — повторил капитан.

Он подозвал Тареса.

— Займись перегрузкой, — приказал он. — Нет ничего, что легче было бы продать. Только быстро!

— Есть, господин капитан!

Таща с собой ящик, он снова перебрался на «Морского змея». За спиной послышалось веселое пение матросов:

Эхаден стоял на том же месте, у мачты. Рапис подошел к нему.

— Стоишь? — весело спросил он. — Ну стой. Последи за перегрузкой, там хорошее вино. Я приказал Таресу, но Тарес… ну сам знаешь.

Эхаден кивнул, не говоря ни слова.

Вскоре Рапис стоял перед дверью своей каюты. Поколебавшись, он после короткого раздумья вошел внутрь и поставил ящик на пол. Он осторожно вынул карты и лишь потом, беззаботно и с шумом, перетащил ящик в угол. Достав шкатулку, он взвесил ее в руке, после чего пошел в каюту Эхадена, приоткрыл дверь и бросил ящичек внутрь. Подарок для друга.

Об одноглазой он вспомнил лишь тогда, когда она вскочила, испуганная шумом от падающих на пол золотых монет. Несколько мгновений они смотрели друг на друга.

— Ну как, у госпожи невольницы уже появилась какая-нибудь фамилия? — язвительно, но без всяких дурных намерений спросил Рапис: настроение у него было не самое худшее.

— Убирайся! — крикнула она, все еще вне себя от страха… и тут же об этом пожалела.

Капитан окаменел.

— А ну иди сюда, — сказал он. — Никто на этом корабле никогда со мной так не разговаривал. Получила от меня в подарок старую тряпку и решила, что все можно?

Девушка попятилась. Капитан вошел в каюту и, сделав три быстрых шага, схватил ее за лицо и ударил головой о стену, точно так же, как матросы — ту женщину на торговом барке. Она вскрикнула от боли; вцепившись ей в шею, он развернул ее и резко толкнул к двери. Девушка рухнула на пол, у самого порога, ударившись головой о косяк. Пнув ногой лежащее тело, он схватил в горсть густые каштановые волосы и снова выволок девушку на середину каюты. Она со стоном ползла за ним на четвереньках, пытаясь смягчить боль.

— Я превратил корабль в бордель… и теперь жалею… — отрывисто говорил капитан, со все нарастающей злостью. — Пора навести порядок…

Наклонившись, он схватил ее за горло, без усилий поднял на ноги и швырнул спиной о стену. Отпустив ее, он отступил на шаг и вытащил меч. Он чувствовал… странное облегчение. Словно исправлял некий недосмотр.

— Не надо! — всхлипнула девушка, ошеломленная ударом и болью. — Не надо, пожалуйста…

Неожиданно вернулся непонятный страх, который настиг его тогда, в каюте, когда он разговаривал с ней в первый раз. Но теперь уже не было отвратительной пустой глазницы, растрепанные волосы закрывали даже повязку на глазу… и лицо это было нормальным лицом женщины. Однако это пугало его еще больше, и он отчаянно желал стереть эти черты, отправить их в небытие, может быть, в прошлое… к старым, погребенным в глубинах памяти воспоминаниям… поскольку именно там было им место. В прошлом… Да, в прошлом… В прошлом.

Рапис коснулся острием меча ее шеи, затем чуть приподнял запястье, намереваясь вонзить клинок под углом вниз. Он несколько раз быстро сглотнул слюну. Сейчас вид его был ужасен… Девушка схватилась за волосы.

— Не надо! — плача, крикнула она. — Ты не узнаешь меня?! Ведь я… Не узнаешь меня? Не узнаешь? — спрашивала она, продолжая рыдать; она хотела сказать «отец»… но она никогда прежде не произносила этого слова, не удалось ей выговорить его и сейчас. — Не узнаешь меня, Рапис?.. Посмотри на меня, прошу тебя… Пожалуйста. Я верю, что ты меня узнаешь…

Слезы текли по изуродованному лицу, начиная капать на пол. Капитан отступил на полшага и медленно отвел клинок в сторону. Внезапно он отшвырнул меч, поднял руки и начал тереть ими лицо. Девушка сползла по стене и сжалась в комок на полу, не переставая плакать. Рапис стоял неподвижно, все еще закрыв руками лицо; наконец он опустил их, и она увидела блестящие, нервно бегающие, широко открытые глаза безумца.

— Ты зря сюда пришла, Агенея, — хрипло сказал он, снова сглотнув слюну. — Я искал тебя столько лет, я хотел… Но потом я боялся, что тебя найду… — бормотал он. — Что я тебя найду и что мне придется тебя убить, Агенея… Ты зря сюда пришла. Ты ушла… и незачем было возвращаться… Я думал о тебе на том пляже, там, где пленницы… Я думал о тебе, знаешь?

Девушка медленно выпрямилась, в глазах ее нарастал ужас. Крепко прижавшись к стене, опираясь о нее спиной и руками, она сделала неверный шаг к выходу. Потом второй. Ее всю трясло.

— Зря… — бормотал капитан, качая головой. — Зря, Агенея. Зря…

Он протянул руки и, взяв ее лицо в ладони, мягко коснулся большими пальцами дрожащих губ. Потом опустил руки ниже и сомкнул пальцы на горле единственной женщины, которую любил и которая отплатила ему изменой.

Он снова сглотнул слюну.

Светало. Море было спокойным, дул легкий северо-западный ветер. Палуба огромного корабля без флага на мачте была пуста, если не считать спавшего посреди канатов на корме матроса и неподвижно стоявшего у мачты лоцмана. Застывший взгляд полуприкрытых глаз лоцмана был направлен куда-то в сторону горизонта. Могло бы показаться, что это не человек, а каменная статуя.

Кроме легкого поскрипывания такелажа и плеска воды за кормой, на палубе не было слышно никаких других звуков. Но вот где-то в глубине корабля раздался грохот, словно кто-то с размаху захлопнул дверь.

Лоцман даже не дрогнул.

Стук повторился, и из люка на палубе выглянула сначала голова, а затем и вся коренастая фигура старого боцмана. Встав посреди палубы, он огляделся по сторонам.

— Раладан, — хрипло спросил он, — что там?

Вопрос был не вполне ясен, но лоцман, видимо, понял, так как покачал головой и — не отрывая взгляда от горизонта — коротко ответил:

— Без Раписа ничего с этими скотами не сделать.

Боцман еще раз окинул взглядом грязную палубу, на которой валялись какие-то тряпки и кусок ржавого железа, посмотрел на неаккуратно поставленные паруса и сжал кулаки.

— Сучье отродье, — пробормотал он. — Всего одни сутки… Даже вахтенные. Сучье отродье… Я их, сукиных детей, научу.

Словно в ответ на слова боцмана, из-под палубы донесся шум: кто-то кричал, другой пытался его перекричать. На фоне воплей зазвучало пьяное пение.

— Они еще пьяные, Дороль, — сказал лоцман. — Всю ночь пили. И ты вместе с ними. Только ты перестал, а они не перестанут, пока ром не кончится. Тогда они вышвырнут нас за борт.

— Не вышвырнут. Не вышвырнут, Раладан.

Дороль спустился под палубу. Еще мгновение — и пение смолкло. Потом раздался яростный рев нескольких голосов, в нем звучала угроза. Кто-то пронзительно завизжал, что-то грохнуло, потом еще раз; шум стал ближе, наконец на палубу выскочил тощий длинный парень в одних портках. Следом за ним появилась коренастая туша боцмана. Парень с диким воем подскочил к нему и ударил кулаком в широкое брюхо. Боцман лишь засопел и ударил в ответ. Пират рухнул на палубу.

Следом за ними на палубу полезла остальная команда. Некоторые размахивали ножами, а у одного в руке был топор. В адрес боцмана посыпались многоэтажные проклятия.

Тощий матрос поднялся и снова попытался напасть на боцмана. Дороль толкнул его в грудь, снова опрокинув на палубу. Потом повернулся к остальным и бесстрашно пошел им навстречу, один против сорока. Пьяные вопли стали громче, наконец трое бросились на него с ножами. Дороль схватил двоих за шеи и с размаху стукнул лбами, отшвырнув их, словно тряпичные куклы. Вытянув перед собой исполосованный ножом кулак, он ждал третьего.

Тот испугался было, но мгновение спустя вой раздался с новой силой, и все вместе шагнули вперед.

Тут кто-то споткнулся и упал, конвульсивно дергаясь.

Наступила гробовая тишина. Тело на досках замерло. Пьяные расступились, с внезапным ужасом глядя на мертвеца.

Стоявший у мачты Раладан все так же, не отрываясь, смотрел в море, но его правая рука ритмично двигалась. Три ножа мелькали в воздухе, описывая короткую дугу и уверенно возвращаясь в ладонь.

Боцман был не один.

В тишине, лишь изредка ругаясь и поглядывая исподлобья на труп, матросы снова полезли под палубу, толкаясь в тесном отверстии люка. Последними тащились избитые. Дороль поднял труп и вышвырнул его за борт.

— Море забрало, — сказал он и сплюнул.

Раладан слегка кивнул и, продолжая пристально разглядывать горизонт, поймал ножи и сунул их за пояс и голенище. Дороль присел на бухту каната у мачты, сорвал с шеи платок и обмотал им руку.

— Две башки я все-таки разбил, — сказал он. — Где Тарес и остальные?

Лоцман кивнул в сторону кормы:

— Тарес с Одноглазой. А остальные тоже нажрались.

Боцман стукнул кулаком о мачту и снова сплюнул, болезненно поморщившись.

— Эхадена окрутила, теперь его, — со злостью проговорил он и снова суеверно сплюнул. — Гром и молния, хоть бы Эхаден был жив! Его они тоже боялись. Не так, как капитана, но все-таки. А Тарес слишком слаб. Люди его любят, но никто не боится. Хоть бы чуть-чуть боялись, но нет — никто не боится.

— Он разбирается в картах и приборах. И читать умеет.

— Ну и что с того, что он разбирается в картах? Ты тоже в них разбираешься, да и без карт справишься. Я сам видел, как ты вел корабль сквозь шторм, и он шел среди рифов, словно у него были собственные глаза. И будто бы ты букв не знаешь?!

Раладан молчал.

— Из старой команды мало кто остался, — продолжал Дороль, — а все эти новички не моряки, а одно название. Рапис еще мог держать их в узде, поскольку они его боялись и потому слушались. Но Тарес далеко не Рапис. — Он тяжело поднялся. — Надо его разбудить.

Широкими шагами боцман направился в сторону кормы. В коридоре он наткнулся на девушку. Увидев его, она быстро отступила к каюте, которую прежде занимал Эхаден. Ее испуг странным образом смягчил жесткое сердце моряка. Оказалось, что вместо того, чтобы забавляться с Таресом, она испуганно прячется по углам.

— Не бойся, малышка. — Мягкий тон не подходил к его хриплому басу, и слова, вопреки его намерениям, прозвучали как издевка. — Я не акула…

Однако она уже закрыла за собой дверь. Боцман пошел дальше и постучал в каюту капитана. Ему хотелось верить, что из-за двери послышится могучий голос Демона…

Но нет.

Он вошел внутрь. Тарес полулежал на столе, тихо похрапывая. Дороль потряс его за плечо.

— Уже утро, господин.

Офицер тут же проснулся и посмотрел на него почти осмысленным взором:

— Что?

— Утро, господин, — повторил боцман.

— Утро… — Тарес тряхнул головой и потер лицо.

Боцман продолжал стоять.

— Что там, Дороль?

— Плохо, господин. Все пьяны. Никого на вахте, никого на мачте. Сплошной бордель, а не корабль.

Тарес наморщил лоб.

— Хорошо, Дороль, мы за них возьмемся, — сказал он. — Возвращайся на палубу.

— Так точно, господин.

Боцман вышел, горько усмехаясь.

«Мы за них возьмемся…»

Никаких распоряжений не последовало.

Тарес погладил рукоять лежавшего на столе меча. Он прекрасно понимал, в какой ситуации оказался. Понимал лучше, чем мог догадываться Дороль.

Он был слишком слаб для того, чтобы удержать команду в подчинении, и знал об этом. Он мог выйти на палубу и отдать приказ ставить паруса. Он мог проложить курс и навести более или менее приемлемый порядок. Он был вторым помощником Раписа, и команда привыкла его слушаться. Но не более того.

Капитан не только командир. Он еще и судья… Теперь награждать и карать должен был Тарес. Он знал, что к подобному никто не отнесется всерьез. Лишь наказание, наложенное Раписом, могло быть справедливым. Лишь награды, полученные из рук Раписа, могли быть заслуженными.

А теперь наказывать должен был он. За беспорядок, за бардак на корабле, за своеволие, за пьянство… Если сейчас он пустит все на самотек, то с этих пор ему придется закрывать глаза на все и всегда — первый шаг в сторону полного упадка дисциплины. Потом они не станут слушать даже приказа ставить паруса. Будут грабить все, что удастся награбить, бессмысленно, дико… и найдут свой конец на реях какого-нибудь стражника. А до того дележ добычи будет происходить среди драк и убийств, он же ничего не сможет сказать, не то что сделать… Нет. Подобного допускать нельзя.

Но он не мог ничего предотвратить. Он был слишком слаб. Для них он был лишь вторым помощником капитана. И он знал, что останется им до конца дней своих, независимо от того, как будут его именовать. Останется человеком, ответственным за снабжение продовольствием, оружием и пресной водой. Не более того.

Время шло… Тарес сидел не двигаясь с места, погруженный в размышления. Он вздрогнул, лишь когда тихо скрипнула дверь.

В дверях стоял Раладан.

Оба оценивающе разглядывали девушку.

— Нет, ради Шерни, только не это, — сказал офицер. Раладан хладнокровно сидел на корточках у стены, нетерпеливо копаясь в сундуке.

— Чересчур она красива, — сказал он почти со злостью, когда Ридарета вышла, чтобы примерить очередное платье. — Одноглазая… и тем не менее красивая. А время идет.

Они переглянулись. Был уже полдень.

Взгляд лоцмана остановился на брошенном в угол каюты черном атласном платье.

— Самое то, — пробормотал он.

Он постучал в дверь, ведшую в капитанскую спальню, и вошел.

— Госпожа…

Девушка стояла прислонившись к стене, неподвижным взглядом уставившись в угол. Платье, которое она собиралась надеть, лежало на полу.

— Нет, — бесстрастно произнесла она. — Все это один лишь полнейший бред.

Она оторвала спину от стены и попыталась было обойти Раладана, но он встал у нее на пути.

— Время уходит, госпожа. — Он протянул ей черное платье. — Это последняя примерка, обещаю.

Девушка смотрела ему прямо в лицо.

— Пирата ты из меня все равно не сделаешь, одно лишь посмешище. Тебе это нужно?

Раладан продолжал держать платье в вытянутой руке.

— Последнее платье, госпожа.

Она медленно взяла его.

Оба молча ждали. Тарес кружил по каюте. Раладан стоял опершись о стену. Наконец скрипнула дверь.

Черное платье сильно изменило девушку, прибавив ей роста, сделав ее более суровой и серьезной; казалось, она стала намного старше. Теперь она выглядела почти так, как им и хотелось.

— Драгоценности, — сказал Раладан.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Тарес понял, что имеет в виду лоцман. Он нахмурился и хотел что-то сказать, но вместо этого лишь повернулся и вышел. Оказавшись у себя в каюте, он вытащил на ее середину довольно большой тяжелый сундук и открыл крышку. Сверкнуло золото и драгоценные камни.

У него задрожали руки, когда он перебирал все эти богатства. Он выбрал самые красивые браслеты и перстни, а также богато украшенное ожерелье. Однако, подумав, он отложил его в сторону и заменил другим. Точно так же он заменил и часть браслетов. Он менял перстень за перстнем, украшение за украшением на менее сверкающие, менее дорогие; наконец перед ним оказалась груда дешевых, часто лишь позолоченных поделок, почти ничего не стоивших… Нет, не мог он отнести ей это…

Тяжело вздохнув, он снова начал рыться в сундуке. Однако к самым красивым предметам он не притрагивался, не в силах расстаться с этими безделушками… В конце концов он выбрал лишь холодное серебро, но зато прекраснейшей работы, маленькие шедевры. К ним он добавил ожерелье с бриллиантом, завернул все в разноцветный лоскут, а остальное быстро спрятал обратно в сундук, который с облегчением задвинул под койку, и вернулся в капитанскую каюту.

— Это тебе, госпожа, — сказал он, высыпая украшения на стол. Послышался чистый, мелодичный звон серебра. — Только на время, — предупредил он.

Девушка невольно усмехнулась.

Раладан принес зеркало и держал его перед собой, пока девушка примеряла драгоценности. Вместе с Таресом они внимательно разглядывали ее, с тем все возрастающим восхищением, которое свойственно мужчинам, наблюдающим за прихорашивающейся женщиной. Раладан, стараясь сохранить серьезный вид и морща лоб, пытался реагировать на каждый жест девушки, касавшийся положения зеркала. Выше… ниже… наклонить… Наконец она закончила и коротко фыркнула, увидев невероятно сосредоточенные физиономии обоих мужчин. Несмотря на недавние тяжкие испытания, беззаботная девичья натура порой брала верх.

— Что дальше?

Выглядела она просто великолепно.

— Не знаю, — сказал Тарес. — Что было у Алагеры?

— Бич, — ответил Раладан. — Но никто его не боялся.

— Бич? — удивленно спросила девушка.

— Бич. Она все время носила его с собой.

Они помолчали.

— Перевяжи чем-нибудь волосы. Платком. Ты выглядишь неприступно, и это хорошо, но они должны видеть в тебе и что-то для них привычное. Бича не будет, — решительно сказал лоцман.

Он явно взял бразды правления в свои руки.

— Найди Дороля, — обратился он к Таресу. — Пусть пришлет двоих с палками. Наших, из старой команды. Скажи ему, кто с сегодняшнего дня командует кораблем, но так, чтобы об этом узнали все. Капитан, — повернулся он к Ридарете, — любил стоять на юте, откуда хорошо виден весь корабль. Мы пойдем туда. Ты облокотишься о релинг и будешь просто стоять и смотреть — ничего больше. Мы же пустим команду галопом. Они будут носиться по палубе и таращить на тебя глаза. Ты должна вести себя так, словно на «Змее» нет никого, кроме тебя. Поняла, госпожа?

Девушка машинально кивнула; ее хорошее настроение быстро улетучивалось.

— Иди, господин, — сказал Раладан офицеру.

Тарес кивнул и вышел.

— Они еще не знают, что корабль лишился командира, — продолжал Раладан, покачиваясь на каблуках. — Вчера они предали морю капитана и первого помощника, но потом всю ночь пили, и до них еще не дошло, что случилось. Если бы Демон воскрес и появился здесь, их бы это даже не удивило… Вместо него появишься ты, госпожа. Они привыкнут видеть тебя там, где всегда видели капитана. Разнесется весть о том, что ты его дочь. А потом начнутся приказы, обычные, понятные приказы, такие же, как всегда. Словно ничего не изменилось, словно Демон по каким-то своим делам сошел на берег и передал командование дочери. Все получится, — уверенно сказал он.

Девушка испуганно покачала головой — нет.

— Все получится, — повторил он. — Я знаю этих людей, знаю, о чем они думают и что чувствуют. Ты выглядишь превосходно, и, если не упадешь в обморок, не выскочишь за борт или не начнешь кричать, просто не может не получиться. Слышишь, госпожа? — Он мягко, но решительно взял ее под руку. — Ну, топай на палубу… капитан. Не запутайся в платье, когда будешь подниматься на ют. Алагера ходила в штанах. Вот только Алагеру никто не слушал… Ну, давай!

Почти силой он выволок ее из каюты на палубу.

— Наверх! — приказал он, показывая на узкий трап. — На ют. Сейчас вернусь! — обещал он, видя ее испуганный взгляд. — Я оставил на руле двоих надежных людей, но за ними все же нужен присмотр… Ну иди же! — нетерпеливо прошипел он.

Несколько матросов играли в кости прямо посреди главной палубы. Из люка за их спиной появилось двое крепких детин, а за ними еще двое моряков. Раладан подозвал первых двоих и показал им пальцем на Ридарету, стоявшую на юте. Наклонившись, он что-то долго им объяснял. Подтвердив пущенную Таресом и боцманом весть, он добавил:

— Чтоб охраняли ее как следует. Если кто-то косо посмотрит на ее благородие, сразу дать ему по морде. Демон поручил вам заботиться о его дочери. Заботиться! — с нажимом повторил он. — Понятно?

Старые гвардейцы капитана Раписа не раздумывая кивнули.

Раладан пошел на руль.

Необычная весть взволновала команду. На главную палубу вылезало все больше матросов. Собравшись группками, они бродили туда-сюда, то и дело бросая неуверенные взгляды на одинокую черную фигуру на юте. Опершись спиной о прочный деревянный барьер, она, казалось, не обращала на них ни малейшего внимания…

Как только Раладан и Тарес снова оказались рядом с ней, она тут же вопросительно посмотрела на них. Девушка чуть побледнела, но владела собой.

— Ну и?.. — спросила она.

— Клюнули, — спокойно ответил Раладан. — Вижу, что клюнули. Дороль сейчас их соберет в кучу.

Тарес утвердительно кивнул.

Тотчас же, словно по условленному сигналу, раздался громовой рык боцмана. Несколько «стариков» под его руководством собирали матросов в большое стадо на кормовой палубе. Стадо… Обычное быдло, ничего больше — Ридарета видела это совершенно отчетливо. Она еще больше побледнела.

— И я теперь… должна… — заикаясь, начала она.

— Ты должна стоять здесь, госпожа, — с кривой усмешкой сказал Раладан. — Просто стоять, и все. Пока ни слова.

Толпа внизу постепенно успокаивалась, матросы тупо, бессмысленно переглядывались. Кто-то отхаркался и хотел было сплюнуть, но вовремя удержался. Другой обернулся к товарищам.

Волны ритмично били о борг, ветер свистел в снастях.

Она была дочерью капитана…

Ведь они видели ее уже не впервые. Но теперь… теперь они видели ее иначе, ибо в лице ее были черты Демона — его четко очерченный рот, форма подбородка… Вне всяких сомнений, это была дочь Демона…

Они молча стояли и смотрели на нее.

Раладан наклонился к девушке.

— Скажи что-нибудь, госпожа, — негромко проговорил он. — Мне, пару слов.

— Но что? — так же негромко спросила она; он стоял так близко, что видел, как дрожат ее колени. — Тебе?..

— Что угодно, они все равно не услышат. А может быть, станешь настоящим капитаном?

Нахмурившись, она посмотрела на него:

— Отлично, мне как раз требовалось немного гнева… Дороль!

Команда напряженно следила за их тихим обменом фразами. Раладан знал, что делает, — именно так Демон разговаривал со своими офицерами.

Боцман вышел вперед.

— Найдешь виновных в беспорядках, — приказал Раладан. — По тридцать бичей, Дороль.

Он снова повернулся к Ридарете:

— Понимаешь, госпожа?

Она кивнула.

— Весь ром за борт! — снова крикнул он, пытаясь перекричать шум моря. — Немедленно!

И он, и Тарес уже знали, что победили. Обрадованный Дороль, у которого, как и у каждого боцмана, было больше всего причин опасаться своеволия и упадка дисциплины в команде, замахнулся палкой.

— Ну, пошли! — рыкнул он. — В чем дело? Падаль!

Толпа матросов ожила. Раладан с едва скрываемым удовлетворением смотрел то на них, то на Ридарету.

— Вот и вся тайна власти, — сказал он. — Главное — показать себя, госпожа. Как видишь, вовсе не обязательно, чтобы ты им приказывала. Достаточно, если они будут так думать.

Он посмотрел на носившихся внизу матросов.

— Что дальше? — с нескрываемым облегчением спросила девушка.

— Что прикажешь, капитан.

Она неуверенно посмотрела на Тареса. Вид у него был не менее довольный.

— Думаю, пора ложиться на какой-то вразумительный курс, — сказал он. — Мы не можем все время кружить на одном месте. Во всяком случае, не здесь.

— И то правда, — согласился Раладан. — Капитанские каюты с этого момента принадлежат тебе, госпожа. Иди туда. Ни к чему стоять здесь и смотреть так, словно ты не уверена в том, выполняются ли твои приказы. А ты, господин, — обратился он к Таресу, — займи каюту первого помощника. Я займу твою. Сейчас я разберусь со всеми делами, а потом приду к тебе с картами и приборами.

Он посмотрел вслед спускавшейся с юта паре, потом подозвал Дороля и отдал несколько коротких распоряжений.

Ридарета и Тарес скрылись в своих каютах.

Окаменевшие волны были оловянно-серого цвета; даже клочья пены на их гребнях не сияли обычной белизной. На грязно-сером небе, таком же неподвижном, как и вода, не виднелось ни облачка. Линия горизонта просто не существовала. Где-то там, далеко, каменное море сливалось со стальным куполом в одно целое, без какого-либо рубежа между этими двумя стихиями. Раладан стоял на высоком скалистом гребне и смотрел вдаль. Мертвое небо, лишенное туч, его не волновало. Однако вид застывшего в неподвижности моря причинял ему боль. Просторы, символ вечной жизни и существования во веки веков наперекор всем могущественным силам, не могли окаменеть.

Лоцман закрыл глаза, а когда снова их открыл — увидел Ридарету. В глухой тишине она бежала по волнам в сторону берега, а за ней, настигая ее, катилась тьма. Единственное движение в застывшей пустыне — мрачная черная масса, напоминавшая тучу, а может быть, густой клуб дыма. Раладан бросился к краю уступа, желая помочь девушке, но откуда-то точно знал, что не может коснуться ногами твердых волн, иначе окаменеет сам.

Хищная тьма клубилась все ближе, догоняя убегающую из последних сил девушку.

— Шлюпки пропали, — сказал Раладан.

Девушка остолбенела. Лоцман же был спокоен, как всегда, лишь уголок его губ слегка кривился.

— Кто-то слышал наш разговор.

— Кто-то из команды?

— Сомневаюсь.

Внезапная мысль поразила ее.

— Это, случайно… не твоя работа?

Он положил на стол приготовленный мешок с провизией.

— За кого ты меня принимаешь? — спросил он таким тоном, что она тотчас же, почти инстинктивно, виновато махнула рукой:

— В таком случае… честно говоря, мне в голову приходит лишь один человек.

Он молчаливо согласился с ней.

— Слишком легко все шло, — сказала она, помолчав.

— Тарес не враг нам, госпожа. Стоило тебе отказаться от мысли бежать со «Змея», и он оставался бы верным и преданным офицером.

— Значит, ты тоже хочешь сделать из меня настоящую королеву пиратов?

Раладан не выдержал:

— Ради Шерни, я хочу, чтобы тебе ничто не угрожало, только и всего. Я просто говорю о том, как это выглядит в глазах других. Я достаточно хороший лоцман, для того чтобы не умереть с голоду, могу с равным успехом ходить как под пиратским флагом, так и под имперским, за мной нет никакой вины. Но поставь себя на место Тареса. Для него мир начинается и заканчивается здесь, на этой палубе. Он обвиняется в подстрекательстве к бунту на имперском корабле, за его голову назначена награда. Что же ему остается?..

— Он награбил достаточно добра, чтобы уехать куда-нибудь далеко, хотя бы в Громбелард, и начать нормальную жизнь, — резко перебила девушка. — Хватит с меня разговоров о несчастном Таресе. Он смешал нам все планы.

— Мне что, его убить?

— Нет! Этого я не говорила… — перепугалась она.

— Значит, будем держаться первоначального плана. В конце концов мы пристанем к берегу. Тогда никто нас не станет держать.

— Я в этом не настолько уверена.

Он тряхнул головой:

— Чего ты, в конце концов, хочешь, госпожа? Ждешь от меня чуда? Может быть, мне прыгнуть за борт и притащить эти шлюпки обратно?

Молчание.

— Думаю, тебе нужно лечь спать. Да и мне бы не помешало. Прошлая ночь была не из приятных.

Девушка вздрогнула:

— Я не смогу заснуть…

Он вздохнул:

— Хочешь, чтобы я остался с тобой?

Они опять помолчали.

— Странно, но… я уже говорила… ты не такой, как остальные. Если бы я не знала, никогда бы не подумала, что ты…

Она оборвала фразу на полуслове.

— Злодей, — закончил он за нее, садясь за стол. — И убийца. Морской разбойник.

Снова наступила тишина.

— Может, это даже и хорошо, — наконец сказал он, — что мы можем спокойно поговорить. Я давно уже хотел тебе кое-что объяснить, но ты всегда была такая… — он поколебался, — неприступная… Видишь ли, госпожа, — помолчав, продолжил он, — иногда я завидую тебе, как просто ты смотришь на все. Пираты плохие, а солдаты хорошие, хотя убивают и те и другие. Торговец, по уши погрязший в обмане, — порядочный человек, но воришка, который крадет у него кошелек, — подлый злодей. Команда этого корабля, Тарес, Дороль и остальные, — просто пираты. А ты когда-нибудь думала о том, откуда берутся пираты? — Он испытующе посмотрел на нее. — Известно ли тебе, госпожа, что такое служба на имперском корабле? Или торговом барке?

Все делают баснословные барыши на продовольствии: поставщик, который продает давно протухшее мясо; капитан, который закрывает на это глаза. А моряк все это жрет. Сначала вылавливает из котла червей, а потом хлебает теплые помои, которые кок специально варил так долго, чтобы все разварилось до конца; никто не узнает, что самое лучшее, хотя бы немного съедобное, он оставил себе.

А знаешь ли ты, госпожа, какие наказания грозят на имперском паруснике? Очень мягкие: за легкий проступок обычно дают пять палок. Это и в самом деле немного. Поэтому придумали способ, который моряки называют «офицерской легендой». К примеру, матрос опоздал на вахту. Пять палок за опоздание. Но еще пять — за неуважение к офицеру, поскольку, опоздав, он встал на вахту, вместо того чтобы идти оправдываться. И еще пять за то, что подал дурной пример команде. И еще пять за то, что нагло скрыл все свои проступки, назвав лишь один — опоздание. Вот это и есть «офицерская легенда». Не смотри на меня так, госпожа, — продолжил он, немного помолчав. — Попытайся понять, что почти всем им нечего терять. Служба на пиратском корабле столь же тяжела, как и на любом другом. Жесткие канаты сдирают кожу точно так же, вечная сырость тоже точно такая же. Но еда не воняет, «офицерской легенды» нет и в помине, а в кошельках звенят не жалкие медяки, но золото.

— То есть все они были обижены на весь белый свет и сбежали на пиратский корабль, поскольку на другом уже не могли выдержать, — устало сказала девушка.

— Во многих случаях, госпожа, именно так. Ясное дело, что среди них есть и бандиты с детства. Но большинство — простые люди, для которых мышление категориями добра и зла лишено всякого смысла; они хотят просто жить, есть, иногда иметь возможность развлечься. Естественно, им приходится убивать, но ведь к этому их принуждали и на имперских кораблях. Знаешь, сколько команд гаррийских кораблей взбунтовалось во время последнего мятежа? Большинство тех моряков потом погибли в казематах трибунала. Эти люди готовы были сопровождать купцов и сражаться с пиратами, но не хотели жечь собственные селения.

— Те, кого не осудил трибунал, теперь убивают таких же самых несчастных, какими были когда-то и они сами, но на торговых барках. Они не стали жечь селения в интересах империи — теперь они делают это, чтобы захватить невольников. Думаю, тебе не удастся меня убедить, хотя в том, что ты говоришь, наверняка есть доля правды. К чему ты, собственно, клонишь?

— Я хочу показать тебе, что эта стая убийц состоит из обычных людей, госпожа. Из людей, судьба которых сложилась так, а не иначе. Объясни мне, как так получается, что стоит познакомиться с кем-то поближе, и он тут же оказывается совсем другим? Я имею в виду себя, но прежде всего Эхадена.

Девушка побледнела.

— Не говори мне об Эхадене, — сказала она. — Только не о нем.

— Почему нет, госпожа? Он был пиратом, и еще каким! Ты бы удивилась, если бы я тебе рассказал. И тем не менее этот пират, убийца…

— Эхаден был братом моей матери, — хрипло сказала она. — Не будем больше об этом.

— Я знаю, кем он был. Но все же…

Она резко встала.

— Хватит, Раладан! — сдавленно проговорила она. — Хватит, я не хочу больше об этом говорить и не хочу слушать! Достаточно! Наконец… наконец-то я одна. Понимаешь? У меня нет никаких родных, никого, и о большем я и не мечтала всю свою жизнь! Даже матери я нужна была лишь затем, чтобы ей было кому рассказывать о своем чудесном Раписе. Я знаю, что могло быть иначе… я любила мать… — Она говорила все более лихорадочно и бессвязно. — Но я больше не хочу, слышишь? Я хочу просто сойти с этого проклятого корабля и начать нормально жить. В самом деле, Раладан, я… я готова убивать, чтобы этого добиться. Хорошо, что Рапис… что мой отец… — она впервые с видимым усилием произнесла это слово, — что он умер. Иначе я убила бы его! Убила! — Ее всю трясло. — Я не такое уж невинное дитя… И я не такая глупая, как тебе кажется. Я знаю, что невозможно отделить добро от зла. — Она медленно вернулась к столу и тяжело села. — Но за всю свою жизнь я любила… любила лишь двоих. Мать и… его. Я любила его, совсем его не зная, потому что его любила она. Что ты можешь знать о чувствах, которые охватывают тебя, когда вместо разноцветной птицы, являвшейся к тебе в мечтах и снах, перед тобой предстает… грязная, вонючая тварь?

В трюме, куда ее швырнули, словно мешок, среди каких-то ящиков, было темно, сыро и воняло гнилью. Она тихо стонала, даже сама о том не зная; иссеченная бичом спина горела, выжженная на боку рана гноилась… Столь же чудовищной была боль в руках и ногах, связанных так крепко, что жесткая веревка врезалась в тело. Она лежала уткнувшись лицом в какие-то мокрые стружки, с ногами, задранными на угловатый ящик — так, как ее сюда бросили. Каждая попытка изменить позу причиняла новую боль; малейшее движение руками, казалось, стирало в кровь связанные запястья.

Корабль довольно сильно раскачивался, и в ритме качки ноги ее медленно сползали вдоль края ящика; наконец они упали, и девушка глухо застонала. Она лежала ничком, тяжело дыша сквозь холодные, влажные стружки.

В густой, заплесневелой темноте время словно замерло. Качающаяся, сотрясаемая волнами тьма смешалась с холодом и болью, превращаясь в творение иного мира, где мрак заменял время, а боль — мысли.

Перед ней в темноте проплывали отрывочные картины, словно дурной сон: отчаянно дерущаяся толпа, сцепившиеся в смертельных объятиях два пылающих парусника, пригвожденный копьем к мачте Тарес, снова горящие, сотрясаемые взрывами пороха корабли, потом Раладан, с дикой яростью приканчивающий собственных товарищей, горящие люди, с воем прыгающие в море… Проваливаясь в полный мучений сон, она увидела тесную комнату, в которой среди стен кружил один лишь вопрос, смешанный со свистом бича: «Где сокровища, где сокровища, где сокровища?»

С хриплым стоном она провалилась в несшее облегчение беспамятство. В мигающем свете фонаря, который держал капитан корабля, она казалась мертвой. Высокий, худой человек в ярко-желтом мундире со знаками отличия имперского сотника повесил фонарь на ржавый крюк и склонился над израненным телом. Достав из ножен меч, он осторожно перерезал путы на запястьях и перевернул девушку на спину. Искалеченное лицо с дырой мертвой глазницы, покрытое гнилыми стружками, выглядело ужасающе. Он вздрогнул, но присел и приложил ухо к груди лежащей, потом нашел пульсирующую жилку на шее. Встав, он забрал фонарь и вышел из трюма.

Оказавшись на палубе, он повесил фонарь на мачте, после чего некоторое время стоял задумавшись, глубоко вдыхая влажный, холодный воздух.

Ветер, не меняя направления, усилился, став более порывистым. Любой моряк прекрасно знал, что это означает. Когда юго-западный ветер начинал подобным образом хлестать в паруса (гаррийцы называли его «кашель»), следовало в течение ближайших дней ожидать кратковременного штиля, а затем — первого осеннего шторма.

Они мучительно тащились поперек ветра прямо к Агарам. Внешне все шло хорошо; с легкостью можно было подсчитать, что даже на столь малой скорости они успевают до штормов. Но…

Никто не помнил, чтобы «кашель» начался столь рано. Это беспокоило, поскольку на Просторах «кашель» до сих пор был единственным неизменным и неизбежным явлением. Теперь он подул раньше…

А если (чего раньше никогда не бывало) он вдруг сменит направление? Если подует с юга, с востока?..

Барк не мог идти против ветра. Если до того, как они доберутся до Агар, ветер начнет дуть с носа, корабль, скорее всего, обречен на гибель.

Раладан стоял на баке, обхватив рукой бушприт и, нахмурившись, разглядывал волнующееся море. Время от времени он поднимал голову, глядя на небо, осматривал горизонт и снова возвращался к задумчивому созерцанию морской пучины.

Услышав шаги, он обернулся.

— Что ты там высматриваешь в этой проклятой воде?

Он пожал плечами:

— Это уже Восточные Просторы, капитан. Но, не знай я этого, я бы сказал, что мы все еще в Закрытом море. — Он показал рукой. — Вода здесь зеленая. Разве Просторы зеленые, капитан?

Капитан имперского парусника посмотрел ему прямо в глаза. Схватившись за бушприт, он чуть наклонился вперед, потом снова окинул лоцмана взглядом.

— Правда, — удивленно пробормотал он.

— «Кашель» поспешил на неделю, — сказал Раладан. — Бывало, что он начинался на три дня раньше или позже. Но на неделю?! И еще эта зеленая вода. Не вполне понимаю, что все это значит… Прикажи, господин, чтобы вахтенные докладывали обо всем. О каждой мелочи.

Капитан задумался.

— Может быть, важна форма облака, кратковременный дождь и кто знает что еще… Если мы не успеем до шторма, то не обижайся, капитан Вард, но эта лайба разлетится на куски, прежде чем мы успеем моргнуть.

Капитан кивнул:

— Знаю, что ты не бросаешь слов на ветер. Сама судьба мне тебя послала, Раладан.

Они помолчали.

— Что с девушкой?

Вард тряхнул головой:

— Именно. Я как раз тебя искал, чтобы еще раз спросить: ты уверен, что она знает о тех сокровищах?

— Знает.

— Выходит, она крепче, чем можно было бы предположить.

— Значит, все-таки…

— Послушай меня, Раладан: ты уже добился, что она не пошла на корм акулам, как остальные. Чего ты еще хочешь? Ты знаешь закон: решив взять пленника, я отвечаю за его жизнь до того момента, пока он не будет передан трибуналу. За жизнь. И ни за что больше. У меня тут есть один негодяй, дело которого — выбивать из людей признания. Я охотно бы вышвырнул этого сукиного сына за борт, говоря между нами. Но я лишь капитан имперского корабля, и если стану вмешиваться в дела имперских урядников, то быстро перестану им быть.

Лоцман угрюмо молчал.

— И еще одно. — Вард понизил голос, так что его едва можно было расслышать сквозь шум волн. — Я верю, по крайней мере хочу верить, во все, что ты мне рассказал. В то, что тебя заставили служить на том корабле и что девушка знает, где Демон спрятал сокровища. Но не забывай, что ты пленник, Раладан. Твоя жизнь в руках трибунала, я поручусь за тебя по старой дружбе (о чем, впрочем, лучше, чтобы никто не знал) и потому, что мне нужен такой лоцман. Но берегись. Ибо, несмотря ни на что, если я узнаю, что ты лжешь, тебе переломают кости на колесе, Раладан.

Он взял лоцмана за плечо и крепко сжал, после чего повернулся и, быстро спустившись на палубу, направился на корму. Вскоре он уже стоял перед узкой низкой дверью одной из кают. Открыв дверь, он без предупреждения вошел внутрь.

— Когда допрос, господин Альбар? — спросил он, направляясь к свободному стулу. Он сел и только тогда посмотрел на хозяина каюты.

Невысокий, но пропорционально сложенный мужчина, может быть чуть слишком худой, лет пятидесяти с небольшим, слегка приподнял брови:

— Может быть, завтра, капитан. Да, наверное, завтра, наверняка завтра, завтра… Чем обязан?..

Вард сидел чуть покачивая головой. Он задумчиво посмотрел на огневые часы, горевшие в подсвечнике на столе. Урядник весьма тщательно измерял течение времени… Медленно тлевшая свеча из спрессованной коры магнолии с добавкой смолы догорала; оставалось лишь два деления. Неизвестно отчего, Варду вдруг показалось, что измерение времени — занятие… небезопасное. Во всяком случае, невеселое.

— Значит, ничего не сказала? — спросил он.

Человек, названный Альбаром, откинулся на спинку стула и разгладил серую шелковую, но скромного покроя мантию.

— Нетерпеливый, ой нетерпеливый человек наш капитан Вард, — сказал он словно про себя, ища взглядом что-то на стыке потолка и стены. — Капитан, солдат ты хороший, но нетерпеливый, не-тер-пе-ли-вый…

Вард махнул рукой, обрывая этот поток слов.

— Господин Альбар, — сказал он спокойным, но несколько странным голосом, — эта девушка все же не бандит и не головорез. Советую поумерить свой пыл.

— Нетерпеливый и впечатлительный, — снова завел свое урядник, переводя взгляд на потолок. — Впечатлительный, впечатлительный… — тихонько напевал он, покачиваясь на стуле.

Вард неожиданно представил себе, с каким удовольствием он толкнул бы эту бархатную грудь и увидел бы опрокидывающийся стул.

— Господин Альбар, — резко сказал он, — я только что ее видел.

Серый человечек оторвал взгляд от потолка, но умение смотреть в лицо собеседнику явно было ему чуждо. Теперь глаза его смотрели под стол.

— Впечатлительный и недоверчивый, недоверчивый и скрытный, недоверчивый и скрытный… — задумчиво гудел он.

— Ладно. Допросов больше не будет, — спокойно сказал Вард. — Девушка этого не переживет, а я должен передать ее живой в руки трибунала. Кажется, это ты должен мне это объяснять, а не я тебе.

Гудение смолкло. Урядник сверлил взглядом дверь каюты.

— Она замучена почти до смерти, — продолжал Вард, не спеша вставая. — Если она умрет, я позабочусь о том, чтобы те, кому нужно, узнали, что она была дочерью величайшего пирата Просторов, позабочусь и о том, чтобы стало известно, по чьей вине она уже не сможет ответить ни на один из сотни вопросов, которые можно и следовало бы ей задать. — Он подошел к двери и, уже выходя, неожиданно начал напевать: — И терпеливый господин Альбар останется без работы, вот так, без работы, без работы…

— Ну что там? — Вард протер глаза. Вокруг царила кромешная тьма.

— Ветер усиливается, господин капитан.

Офицер сел на койке.

— Хорошо.

Матрос вышел. Вард быстро оделся и вскоре был уже на палубе. Он облокотился о подпорку на юте и долго стоял так, подставив лицо ветру, затем направился в носовой кубрик.

Лоцману выделили место в помещении для солдат — после сражения там было отнюдь не тесно… Капитан нашел его гамак, и чуть погодя оба вышли на палубу.

— Это не «кашель», — сказал лоцман. — Шернь, ничего не понимаю. Штиля не будет. Будет шторм. Но каким образом?

Вард кивнул:

— Именно. Мы думаем об одном и том же.

Не теряя времени, он вызвал вахтенного.

— Будить всю команду! — приказал капитан. — Пусть закрепят все, что движется. Штормовые паруса на мачту, и быстро. Будет буря.

Матрос поспешно ушел. Лоцман молчал, высунувшись за борт, о который с шипением разбивались высокие волны.

Происходило нечто, чего он не в силах был понять. Он почти всю жизнь провел на соленых Просторах и хорошо их знал — пожалуй, лучше, чем кто-либо другой… Он знал течения и ветры, знал время, когда можно было им довериться. «Кашель» никогда не менял направления. Теперь же изменил, хотя и совсем незначительно. Звезд не было, но лоцман каким-то шестым чувством ощущал, что это не корабль сбился с курса, но «кашель» сменил направление. И это был уже не «кашель».

Стало ясно, что штиля на несколько дней не будет. Вместо штиля грядет буря. И притом сильная. Сильная буря. У Раладана это просто не помещалось в голове. «Кашель», который в Армекте называли «ночным ветром», был постоянен, как… сам Шерер. Первый день штиля после «кашля» считался началом гаррийского года и года империи; календарь являлся одним из того немногочисленного, что Армект перенял у Гарры именно потому, что календарь этот был почти идеальным. Год делился на тринадцать одинаковых месяцев по двадцать восемь дней, а возможные отклонения составляли самое большее два-три дня. Теперь же мир внезапно встал с ног на голову. Лоцман не имел ни малейшего понятия о том, что делать с годом, у которого нет начала; впрочем, этого, вероятно, не знал никто во всем Шерере.

Все эти мысли занимали Раладана лишь несколько коротких мгновений, после чего от них не осталось и следа, — календарь не имел сейчас никакого значения. Приближалась буря, сильная буря.

Что можно было предпринять?

— Может быть, успеем, — сказал Вард, словно читая его мысли. — Мы должны увидеть Агары самое позднее вечером. Если ветер не переменится.

— Переменится. Но в нашу пользу. Уже сейчас сильнее дует с запада. Вопрос лишь в том, когда этот ветер превратится в ураган.

На всем корабле, в свете многочисленных раскачивающихся фонарей, уже царила лихорадочная суета. То и дело кто-то подходил к капитану за очередным распоряжением; временно назначенные офицеры не вполне справлялись со своей задачей. Матросы носились по палубе, закрепляя все, что только можно было закрепить.

Время тянулось медленно. Небо на востоке чуть посветлело, ветер же, дувший теперь прямо с запада, еще усилился, став порывистым и резким. Неповоротливый барк с трудом, но все же набирал скорость, все быстрее идя в сторону Агар.

— Действуй, — сказал Вард. — Я буду у себя. Если понадоблюсь, пошли кого-нибудь.

Он сжал плечо лоцмана и пошел на корму. Вскоре он уже сидел в своей каюте, задумчиво чертя пальцем на столе какой-то замысловатый узор. Коптящий фонарь плясал у него над головой.

Превратности судьбы поставили его в нелегкое положение. Прежде всего он остался один. Кровавая битва с пиратской командой унесла немало жизней. Погибли все офицеры, остался в живых только он. Что правда — то правда, он одержал славную победу: пылающий, словно факел, самый грозный корабль Просторов стал достойной наградой за годы тяжкой службы. Он знал, что его назовут героем, тем более что все плоды успеха достанутся ему одному…

Однако в то мгновение, когда он узнал парусник, который им предстояло атаковать, его охватил непонятный страх, предчувствие многих неудач и несчастий. И похоже, действительность подтверждала его опасения.

И в самом деле, с момента той необычной встречи над его кораблем висел некий злой рок. Им чудом удалось избежать судьбы «Белианы», второго корабля эскадры, стройной бригантины, охваченной вырывающимся с пиратского парусника пламенем. С того мгновения злые силы больше их не оставляли в покое. Им не удалось найти ни одной имперской эскадры, хотя пути их патрулей были тщательно нанесены на карту. Потом начала строить козни погода. Теперь же, почти у родного берега, их ожидало сражение с бурей.

В столь нелегкой ситуации у него на корабле не оказалось никого, кому он мог бы довериться. Его помощники, старшие товарищи — все погибли… Остался лишь скользкий Альбар, скорее палач, чем урядник, и уж тем более не моряк и не солдат, человек, которого не выносил никто.

И Раладан.

Вард чуть нахмурился. Он знал лоцмана еще по тем временам, когда тот водил имперские эскадры. С тех пор как они виделись в последний раз, минуло немало лет. Кем, собственно, был этот человек теперь? История о плене на борту пиратского парусника выглядела довольно подозрительно. Но, с другой стороны, он собственными глазами видел резню, которую лоцман устроил своим якобы товарищам… Ни один из его солдат не прикончил в этом сражении больше врагов. Наконец, именно Раладан первым начал резать канаты, связывавшие корабли. Если бы не его молниеносные действия, пожар охватил бы и их барк.

И наконец, эта странная девушка. Она командовала пиратами, все это видели. Вард был удивлен до крайности, поскольку, узнав корабль, полагал, что увидит его капитана — мрачную легенду Просторов. Потом он услышал от лоцмана, что Бесстрашный Демон погиб, а девушка — его дочь…

Он поднялся и вышел на палубу.

Уже наступил день — угрюмый, серый и грозный. По небу ползли большие темно-синие тучи. Брызги волн падали на палубу. Старый, заслуженный корабль тяжело боролся, переваливаясь с борта на борт.

Вард увидел Раладана, который стоял, широко расставив ноги и сунув руки за пояс. Матросы и солдаты вокруг него почти ползали по палубе, хватаясь за все, что давало хоть какую-то опору. Лоцман же стоял, словно его ступни были прибиты гвоздями к доскам.

Капитан взял фонарь и спустился в трюм.

Он не знал, что влечет его туда. Присутствие девушки на корабле вызывало у него какое-то странное беспокойство. Дочь величайшего пирата всех времен… Что еще нужно?

Она лежала на боку, спиной к миске с остывшей едой. Ему показалось, что она чуть вздрогнула, увидев отсвет фонаря. Ноги ее были все еще связаны. Он не удивился. Столь крепко завязанных узлов не распутаешь одними пальцами. Впрочем, она, похоже, даже и не пыталась…

Он подумал, что, если корабль потонет, что представлялось в данной ситуации вполне вероятным, девушка будет биться в путах в затопленном трюме. Правда, если бы они и в самом деле шли ко дну, гибель ожидала бы всех, но перспектива смерти со связанными ногами показалась ему чересчур жуткой. Он достал меч и взял девушку за плечо.

— Сядь.

Она попыталась исполнить требуемое, но столь неуклюже, что он тут же понял, что без его помощи об этом нечего и думать. Его снова потряс вид полубессознательного, горящего в лихорадке лица, а на нем — пустой красной глазницы, очерченной неровными следами шрамов. Он видел его уже не однажды, но на этот раз подумал, что столь изуродованная женщина не должна ходить по земле.

С некоторым трудом удерживая равновесие, он острием меча приподнял край черной тряпки, которая когда-то была юбкой богатого платья, и перерезал веревки. Опухшие ступни казались мертвыми, он был уверен, что ей еще не скоро удастся ими пошевелить.

Дыхание девушки стало более хриплым — видимо, возвращающаяся в сосуды кровь причиняла ей боль. Тело судорожно дернулось. Вард присел на ящик, молча глядя на девушку в мигающем свете пляшущего на крюке фонаря. Покрытое кровью тело продолжала бить дрожь, сквозь жалкие лохмотья одежды виднелись посиневшие от холода груди. В порыве внезапной жалости он снял короткий военный плащ и набросил его на лежащую. Он пытался убедить себя в том, что эта избитая, замерзшая женщина наверняка совершила в своей жизни немало такого, о чем лучше даже не думать… Но разум говорил одно, а глаза — совсем другое. Он видел перед собой лишь измученную, беззащитную девушку, в которой, казалось, едва теплилась жизнь. Сейчас, когда тень скрыла левую половину ее лица, в ее облике не было ничего демонического. Грязная, больная девочка. Сколько ей лет? Не больше шестнадцати…

Вард встал, думая о том, что все возражавшие против того, чтобы доверить ему командование кораблем, знали, что говорят. Он был чересчур мягок. Под внешней жесткой личиной скрывалось мягкое сердце… Однако капитану парусника морской стражи не положено страдать излишней щепетильностью.

У входа в темный трюм вспыхнул свет второго фонаря. Вард чуть наклонил голову и нахмурился, узнав вошедшего. Урядник поднял фонарь повыше и с притворным удивлением воскликнул:

— Капитан Вард! В самом деле капитан и в самом деле думает обо всем, на него всегда можно положиться, вот именно, можно положиться, всегда!

Вард молчал. Альбар подошел ближе, глядя на укрытую плащом девушку.

— Укрыта, заботливо укрыта, — констатировал он. — Капитан, мы успеем до бури? Похоже, нет.

Он сел на ящик, с которого только что встал Вард, и, блуждая взглядом где-то над его плечом, неожиданно по-деловому сказал:

— Господин Вард, я не моряк, но, думаю, от бури нам не уйти. Я прав? — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Господин Вард, я знаю, что ты считаешь меня скотиной. Пусть так. Но сейчас не время для взаимной неприязни, не время, вот именно. Эта пиратка бури не переживет. Должен признаться, я с ней немного перестарался. Качка наверняка ее прикончит, даже если мы не потонем.

Вард наконец раскрыл рот:

— Хочешь ее допросить до того, как она умрет?

— А что в этом плохого?

Барк раскачивался все сильнее. Волны с грохотом били о борта.

— Золото, которое спрятал отец этой девицы, мне не нужно, — сказал урядник. — Ты знаешь закон, Вард. Отобранная у разбойников добыча, если не найдутся ее первоначальные владельцы, предназначается в помощь семьям погибших солдат. Нравится это тебе или нет, но мой бич может сделать доброе дело.

Капитан стиснул зубы. Каким бы человеком ни был Альбар, на этот раз справедливость была на его стороне.

— Ты прав.

Альбар толкнул ногой неподвижное тело, плащ сполз в сторону. Внезапно оба наклонились, глядя на дергающуюся в ритме качки голову. Вард присел и поспешно дотронулся до лица девушки, потом поднял взгляд:

— Ты прав. Но она только что умерла, господин Альбар.

Наверху, на палубе, раздался превосходящий грохот волн дикий вопль, от которого застыла кровь в жилах. Оба бросились к выходу.

Она ощутила холод. Тут же до нее дошло, что она лежит на чем-то твердом и неподвижном, и она со всей силы вонзила в песок ногти, раня пальцы о ракушки и камни. Внезапно ее стошнило морской водой, и она громко закашлялась. Потом она перевернулась на спину и лежала так неподвижно, тяжело дыша, без сил.

Сине-серые густые тучи ползли по низкому небу, надвигаясь со стороны моря. Мокрый ветер постепенно приводил ее в чувство. Внезапно перед ее мысленным взором пронеслись события последних дней, и она резко приподнялась на локте, оглядываясь вокруг. Потом, нахмурившись, дотронулась до лица, затем перевела взгляд на запястья, на которых виднелись хорошо зажившие шрамы — следы веревки, еще так недавно впивавшейся в тело… Со все большим удивлением она посмотрела на лодыжки, ощупала бока и спину…

Все раны зажили!

Она вскочила, еще раз окинув взглядом дикие пустынные окрестности. Потом опять села, ничего не понимая. Сжав губы, она погрузила руки в шершавый песок…

Внезапно она увидела его.

Он лежал, наполовину зарывшись в песок, почти такой же серый, как и прочие камни. Она невольно попятилась, глядя на него с изумлением и страхом.

Он был здесь… Каким чудом, каким чудом, о Шернь?!

В первое мгновение она хотела было оставить его и уйти как можно дальше, но неожиданно поняла, что он, подобно судьбе, будет следовать за ней повсюду, раз уж нашел ее здесь. Она протянула руку, выкопала его из песка и поднесла к глазам.

Рубин был серым и мертвым. Хрупким… Она чуть сжала пальцы — и вдруг камень растрескался, и вот уже ветер развеял с ее ладони кучку серого пепла. Чувствуя подступающий к горлу комок, она смотрела, как остатки когда-то могущественного камня сыплются меж ее пальцев.

Прикусив губу, она повернулась в сторону моря.

Произошло нечто необычное. Может быть, опасное, зловещее. Корабль швырнуло на скалы. Но перед этим…

Она помнила только холодный трюм.

Встав, она пошла прямо вперед.

Она медленно двигалась вдоль берега, тупо глядя по сторонам. Негостеприимный пляж и отмели, дальше — верхушки деревьев.

Она поднялась на песчаный холм.

Слева от того места, где она стояла, была небольшая бухта. У воды она заметила какое-то движение — на песке сидели несколько человек. Присев среди желтой травы, она не отрываясь, испуганно смотрела на них.

Людей было трое. Один из них встал и направился к берегу. Он вошел в воду по колено и, не обращая внимания на волны, начал что-то кричать. Слов она не могла разобрать.

Тут же она заметила, что не далее чем в трети мили от берега из воды торчит зажатый между скалами нос корабля. Всмотревшись, она заметила там человека.

Она снова посмотрела на стоявшего в воде. На нем был желтый мундир. Солдат.

Солдат вернулся на берег, разделся, снова вошел в воду и поплыл. Сначала все шло хорошо — в защищенной от ветра бухте волны были не слишком большими. Она невольно восхищалась смелостью пловца. Волны подбрасывали его словно палку, он часто исчезал под ними, и несколько раз она уже была уверена, что он утонул. Однако некоторое время спустя снова появлялись голова и работающие руки. Она смерила взглядом расстояние, отделявшее его от остатков корабля. Он преодолел уже почти полпути.

Зажатый среди скал нос корабля вздрогнул и чуть осел. Внезапно она поняла — прилив.

Маленькая фигурка на корабле лихорадочно заметалась. Движения ее были неловкими… Девушка подумала, что, возможно, тот человек ранен. Она выставила голову из травы чуть выше. На корабле было несколько человек! Теперь она видела нервную, беспорядочную суету.

Она снова спряталась в траве. Они не должны ее увидеть. При одной мысли о новом плене она стиснула зубы. Во имя Шерни, она уже не первый раз думала о том, что эти люди мало чем отличаются от пиратов, которых она столь презирала…

Прав был Раладан.

И тем не менее плывший к товарищам ради их спасения солдат был героем. Он сражался с волнами, ветром и приливом. Прибывающая, хотя еще и незначительно, вода толкала смельчака обратно к берегу. Преодолев три четверти пути, солдат добрался до торчавшей из воды скалы и вскарабкался на нее, прижавшись к камню всем телом. Она поняла, что он очень устал.

Однако нельзя было терять ни минуты, так как нос корабля снова содрогнулся. Скрежет досок о камни достиг даже ее ушей. Солдат снова бросился в воду. Она поняла, что он решил добраться до корабля любой ценой, отчаянно, яростно молотя руками по воде. Ясно было, что если ему не хватит сил, если он ослабеет, то неизбежно утонет между обломками корабля и берегом. Вернуться он уже не мог.

Расстояние было слишком большим, и теперь она лишь изредка замечала пловца. Иногда лишь среди волн мелькали его руки, но она даже не была уверена, не привиделось ли ей.

Приливная волна все дальше накатывалась на берег.

Нос корабля содрогнулся в третий раз, замер, но лишь на мгновение. Стоявшие на берегу начали кричать и размахивать руками. Разбитый корабль опускался в воду. Внезапно он накренился и лег на волны. Она уже никого на нем не видела… Море играло обломками корабля, походившими теперь на груду случайным образом соединенных досок. Обломки несколько раз перевернулись на одном месте, после чего разбились о скалы, между которыми были до этого зажаты.

Пытаясь отыскать взглядом плывущего солдата, она невольно встала. Однако море было пусто. Среди бушующих волн не появлялись ни голова, ни руки.

Солдат утонул.

Она отнеслась к этому со странным безразличием. Посидев немного на песке, она встала и двинулась в сторону от берега. Она не знала, куда идет и зачем. Ей хотелось оказаться как можно дальше от людей на берегу. Ничего больше.

«Слушай и запоминай, ибо более не дано будет нам поговорить. Рубин гаснет, Раладан. Здесь идет война. Ты — солдат Просторов, так же как и я стал солдатом отвергнутых Полос Шерни. Цели этой войны мне неведомы, я знаю лишь, что участие в ней позволяет мне влиять на судьбу Ридареты. Ничего более я не желаю. Но — достаточно, ибо время идет и осталось его немного… Быть может, ты меня еще увидишь, но разговаривать нам не доведется больше никогда. Гееркото передал свою силу…»

Голос, вначале отчетливый и ясный, и в самом деле, казалось, удалялся, становясь все тише.

«Корабль с Островов не потонет. Существует сила, которая выбросит его на Малую Агару. Ридарета беременна, Раладан. Проклятие, висевшее надо мной при жизни, преследует меня даже после смерти. Береги ее, Раладан. И помни, что правда всегда будет на стороне ее, первой моей дочери. Что бы она ни сказала, что бы ни совершила… Помогай ей. Я хочу… так случилось, что она… только она… самое лучшее…»

Слова были уже едва слышны.

«Есть… странный старик… он тебе скажет… больше… прощай… Раладан…»

Лоцман поднялся с земли, пошатнулся и тут же упал, ощупывая вокруг себя руками, словно слепой. Однако темная пелена, висевшая до сих пор у него перед глазами, начала проясняться, и вскоре он уже видел, как в тумане, широкий ровный пляж; слышался грохот волн и вой ветра. Среди пенящихся валов он успел еще заметить огромный черный остов корабля и мгновение спустя провалился в глубокую тьму.

Когда Раладан снова очнулся, буря бесновалась вовсю; он понял, что все еще лежит на песчаном холме, а внизу, там, где был пляж, яростно хлещут бушующие волны. Дрожа от холода в промокшей одежде, он быстро поднялся и, несмотря на слабость во всем теле, неуверенно двинулся вдаль от берега. Пройдя около четверти мили, он наткнулся на некое подобие дороги. В сером свете пасмурного дня невдалеке мелькнул тусклый свет. Раладан немного отдохнул, набираясь сил, и, сражаясь с ветром, согнувшись почти пополам, направился в сторону огней. Миновав предместье и добравшись до городских стен, он уже знал, где находится. Это Ахелия — столица Агар.

Он даже не пытался понять, что, собственно, произошло. У него в ушах все еще звучали слова капитана; если они не послышались ему в бреду, это означало, что правящие миром силы сделали его жизнь своей игрушкой. Но сейчас самым главным было найти кров и пищу. Потом можно было думать о призраках, таранящих корабли, искать смысл в словах Демона…

Раладан шагал по пустым улицам Ахелии, которую неплохо знал, в сторону порта. Город был небольшим, хотя здесь, на Агарах, считался крупным. Вскоре он отыскал знакомую улицу, а на ней таверну. Он находился у цели.

В большом зале было шумно. На лавках, стоявших вдоль трех длинных столов, сидел самый разнообразный люд — матросы, горожане, несколько проституток, какие-то подозрительные типы, которых везде полно. Трое солдат не торопясь потягивали пиво. Рядом, обнявшись, танцевали матросы, их окружали зрители, хлопавшие в ритм с выкрикиваемой пьяными голосами песней. Раладан постоял немного, пытаясь освоиться в привычном мире, где не было черных кораблей-призраков и рубинов Гееркото, потом протолкался к стойке и кивнул корчмарю, который тут же поставил перед ним кувшин с пивом.

— Мне нечем заплатить, — сказал лоцман.

Корчмарь что-то сердито буркнул, забирая кувшин. Раладан схватил его за руку и показал на завязанный на шее платок:

— Возьмешь?

Пиво снова появилось перед ним. Хозяин таверны наклонился, взял край мокрого платка двумя пальцами и стал внимательно разглядывать знаменитый дартанский шелк, вышитый серебряной нитью.

— Я хотел бы поесть. И комнату на ночь, — сказал Раладан, зная, что платок стоит втрое дороже. Он снял его с шеи и протянул корчмарю.

— Без обслуживания, — буркнул хозяин, не глядя на гостя.

Раладан кивнул, взял пиво и повернулся, опершись спиной о стойку. Неспешно глотая горькую жидкость, он окинул взглядом пеструю, шумную толпу. В углу зала за небольшим столиком какие-то люди играли в кости. Он подумал, что, может быть, таким способом удалось бы раздобыть немного серебра. Ему требовалось намного больше, чем можно было выиграть в кости, но и скромная сумма для начала существенно облегчала задачу.

Служанка принесла пиво на средний стол. Она расставляла кувшины, склонившись над столом, и под расстегнутой рубашкой ее большие груди покачивались в ритме движений. Сидевший ближе всего подвыпивший детина сунул руку под рубашку и извлек их наружу, ко всеобщей радости. Служанка пискляво хихикала, расставляя последние кувшины; обвисшие, тяжелые сиськи почти лежали на столе. Кто-то похлопал девушку по округлому заду, но ее тут же оставили в покое, ибо донесшиеся с того места, где сидели солдаты, три глухих, тяжелых удара ногой о пол были хорошо известным сигналом, призывающим умерить свой пыл. Шлюх в таверне было в избытке, за полслитка серебра каждый мог получить что хотел. Служанке же полагалось разносить пиво. И ничего больше.

Корчмарь толкнул лоцмана под локоть; тот повернулся, взял миску с горячей говядиной, в которой, правда, было больше костей, чем мяса, и заменил пустой кувшин на полный.

— Последняя дверь, — бросил хозяин.

Раладан направился к лестнице, ведущей на второй этаж. По правой стороне темного и грязного коридора виднелись низкие двери — всего три комнаты, не считая большой общей, где спали на сене. Он вошел в последнюю, самую маленькую и грязную из всех, насколько он сумел понять в сером свете, падавшем через открытую дверь. Поставив миску на стол, он взял свечу, похоже обгрызенную мышами, и вышел, чтобы зажечь ее от стоявшей в стенной нише коптилки. Вскоре он уже сидел на короткой койке, ломая зубами кости, обгрызая их и высасывая мозг. Закончив есть, он толкнул раму и выбросил остатки за окно. В комнатку тут же ворвался ветер, свеча погасла. Проклиная в темноте все на свете, он снова закрыл окно, снова принес огня из коридора, после чего задвинул щеколду. Сняв мокрую одежду, он улегся на тощий матрас, натянув потрепанное, но сухое одеяло до самой шеи.

Теперь можно было и подумать.

Утром он проснулся уже с готовым планом действий. Одежда так и не высохла; поморщившись, он с трудом натянул ее на себя и выглянул в окно. Буря заканчивалась.

Здесь, в Ахелии, он располагал полной свободой действий. Демон знал, что делает, перенеся его каким-то образом к берегам Большой Агары. Мрачный остов сожженного корабля внешне выглядел порождением стихийной силы, но действиями его руководила не слепая ярость, но разум. Впервые лоцман подумал о том, сколь страшная сила этот призрак, появляющийся в нужное время и в нужном месте не только затем, чтобы сокрушать, но и затем, чтобы проводить в жизнь определенный план…

Раладан бегом спустился вниз. В большом зале было уже не столь тесно и шумно, как вечером, но народу все же оказалось довольно много. За стойкой стояла толстая уродливая баба, наверняка жена хозяина таверны. Он подошел к ней и облокотился на стойку.

— Кости есть? — спросил он.

Не говоря ни слова, она дала ему грязный, замызганный набор. Он отошел в угол и постучал по крышке стола.

— Сыграть хочешь?

Раладан кивнул, не поднимая взгляда, и расстегнул широкий с заклепками пояс.

— Серебра у меня нет, — сказал он. — Только этот пояс и сапоги, — он выставил ногу на середину зала, — таких ты наверняка никогда не видел. Шкура дартанского лося.

Сапоги выглядели не слишком поношенными, а пояс на рынке стоил бы пару слитков серебра. Поколебавшись, двое подсели к нему. Тот, что повыше, развязал грязную тряпку и высыпал около половины ее содержимого. Среди многочисленных медяков поблескивало несколько серебряных слитков. Второй достал несколько мелких монет и широкий острый матросский нож.

— Один к одному, — сказал он, кладя нож рядом с поясом.

Раладан кивнул.

Он не был до конца уверен, правильно ли поступает. Кости есть кости; он легко мог потерять пояс и сапоги, ничего не получив взамен, однако решил все же попытать счастья.

Они начали игру. Раладан быстро проиграл пояс владельцу ножа, но выиграл кое-что у его товарища. Тому явно не везло, кучка денег быстро таяла.

— Еще три захода, — сказал Раладан.

Обладатель иссякающего кошелька нахмурился:

— Не так быстро, братец.

Он опорожнил свой платок, выложив деньги на стол.

Игра продолжалась.

Раладан остался при сапогах, нескольких слитках серебра и большом количестве медяков. Больше всего выиграл товарищ высокого. Лоцман подумал, что лишь благодаря ему игра не закончилась потасовкой, как это обычно бывало. Он встал из-за стола и отдал кости хозяйке, добавив несколько медяков. Немного подумав, он спрятал серебро, а на остальное купил пива и вернулся к столу. Разозленный дылда бросил на него неприязненный взгляд. И он, и его приятель явно были не из пугливых, хотя и не походили на разбойников. Китобои? Лоцман знал, что именно такие скоро ему понадобятся.

Он поставил перед ними по кувшину и сел. Они удивленно смотрели на него.

— Скоро у меня будет серебро. Много серебра, — сказал Раладан. — В частности, благодаря вот этому. — Он показал свой выигрыш. — Мне нужно было кое-что для начала.

Они выжидающе молчали.

— Я вернусь вечером. Буду искать надежных людей. Дам заработать, но предупреждаю, что это работа не для молокососов.

— Чем пахнет? Трупом?

Он покачал головой:

— Нет, — и встал. — Мне нужны еще четверо. Вечером расскажу подробнее. Если решите, что дело того стоит, ждите меня.

Выйдя из таверны, он направился по серой улице в сторону восточной заставы. Год с лишним тому назад, когда он развлекался на Агарах — еще вместе с Раписом, — сразу за городской стеной, у восточных ворот, жил человек, занимавшийся в числе прочего сдачей внаем повозок и верховых лошадей. На Агарах лошадь была настоящей редкостью, десятка полтора держали для морской стражи и легиона, но мало кто имел собственного коня. Содержание их обходилось недешево, а ездить, собственно говоря, особенно никуда не приходилось. На Большой Агаре располагались всего два города, Ахелия и Арба; второй, находившийся в глубине острова, убогая дыра, состоял из полутора десятков домов, в которых жили вольные рудокопы, и жалких лачуг для узников и невольников, работавших на имперских медных рудниках. Делать там было особо нечего. Однако, если кто-то отправлялся в Арбу, он мог воспользоваться повозками, на которых перевозили руду на склады в Ахелии. Повозки эти возвращались пустыми, и за небольшую плату возницы брали пассажиров. Не брали они лишь грузов, экономя силы имперских волов.

Однако осенью, из-за отвратительной погоды, повозки ходили нерегулярно. Кроме того, Раладану приходилось спешить; хоть он и не считал себя хорошим наездником, но предпочитал нанять коня, а не тащиться целый день в повозке.

Хозяин четырех кляч, из которых две были гужевыми, а из двух оставшихся лишь одна заслуживала названия верховой лошади, при виде трех с половиной слитков серебра начал было причитать и жаловаться на судьбу, но в конце концов понял, что больше не получит, поскольку больше просто нет. Вскоре Раладан трясся на хребте невероятно костлявого жеребца, возраст которого недвусмысленно указывал на то, что конь этот наверняка предок всех лошадей Шерера. Кляча тащилась раза в два быстрее не самого проворного пешехода, и даже Раладан, при его довольно слабом знакомстве с лошадьми, все же понимал, что едет не рысью и не галопом, а неким странным сочетанием одного с другим. Когда он наконец добрался до Арбы, первым его желанием было прогнать лошадь на все четыре стороны. Однако он все же сдержался, хотя явно видел, что на обратном пути конь неминуемо падет замертво.

Время торопило; лоцман быстро забыл о лошади. Среди грязных, топких улочек он отыскал ту, на которой стоял один из самых больших, если не самый большой дом в городе. Раладан поднялся по темной лестнице наверх и, старательно избегая встречи со слугами, вскоре оказался в просторной, довольно богато обставленной комнате. Оттуда он перешел в комнату поменьше, походившую на купеческую контору. Там было пусто. Он постоял немного, потом сел на массивный красный ящик у стены. В голову пришла мрачная мысль, что если любой может забраться сюда столь же легко, значит, он пришел зря. Ведь его ждала встреча с не раз уже ограбленным беднягой…

Какое-то время спустя послышались приближающиеся голоса, и наконец в контору вошел человек в черном, лет шестидесяти, сухой и костлявый, в сопровождении богато одетого юноши. Они оживленно беседовали. Раладан, прислонившись к стене, терпеливо ждал, когда они в конце концов его заметят.

— Я проверю, господин, — сказал костлявый, обходя стол и открывая солидных размеров книгу, занимавшую чуть ли не полстола. — Так, товар для вас поступил…

Он поднял взгляд и застыл. Раладан спокойно смотрел на него. Молодой человек, видя изумление на лице торговца, быстро обернулся и тоже замер неподвижно.

— Ты кто такой? — наконец спросил он, делая шаг в сторону Раладана. Он хотел еще что-то добавить, но хозяин конторы прервал его:

— Я его знаю, господин. Прошу прощения… но… я должен с ним поговорить…

— Закончи свои дела, Балбон, — отозвался Раладан. — Еще немножко я могу подождать.

Молодой человек удивленно посмотрел на него, потом повернулся к торговцу, но тот отчаянно замахал руками:

— Так… так будет лучше, господин, да! Так вот… так вот, товар…

Не давая молодому человеку вымолвить ни слова, он чуть дрожащим голосом все ему объяснил, после чего поспешно попрощался. Едва они остались одни, купец, явно испуганный, заговорил:

— Ради Шерни, господин! Ты неосторожен, это опасно для меня, опасно для тебя…

Раладан поднялся с ящика.

— Помолчи, Балбон, — спокойно сказал он. Купец замолк. Лоцман протянул руку. — Деньги, Балбон.

Человек в черном побледнел. Раладан шагнул к нему, схватил купца за отвороты на груди и одним движением швырнул на стол. Наклонившись, он спросил:

— В чем дело? Ты думал, мы не вернемся? Слышал об облаве? Думал, нас поймают, а если даже и нет, то до зимы тебя не тронут? Слушай, ты, скряга! Мы тебе дали в долг пятьсот золотых. Ты сам назначил процент. Я пришел за деньгами, и я их получу. Получу сегодня. Немедленно.

Он отпустил черную мантию, и Балбон, посиневший и дрожащий, сполз со стола. Купец без лишних слов побежал к двери и, нервно, успокаивающе махнув рукой, скрылся. Раладан подошел к окну и посмотрел на улицу, чуть покачиваясь на каблуках.

— Вот… вот долг, господин, — послышался за его спиной сдавленный голос.

Раладан подошел к столу и взвесил мешочек в ладонях.

— Золото и серебро?

— Четыреста тройных серебра и сто тройных золота…

— Без процентов?

Купец побледнел еще больше.

— У меня нет здесь, господин… Но я отдам, отдам! Отдам завтра… нет! Послезавтра.

Раладан положил мешочек и протянул руку:

— Дай мне этот перстень, Балбон. Тот, что у тебя на пальце. Быстрее. Теперь слушай. Ты должен Демону сто пятьдесят золотых. Я приду за ними послезавтра или еще когда-нибудь. Монеты должны быть серебряные, одиночные серебряные слитки, понял? Теперь слушай дальше. Может так случиться, что вместо меня появится кто-то другой. Пусть тебя не волнует, будет ли это ребенок или старик, женщина или мужчина. Он покажет тебе перстень, и ты отдашь ему серебро. Понял?

Он взял мешочек и направился к двери.

— Мы не кровожадны, Балбон, — на ходу бросил он. — Но на будущее постарайся не задерживать уплату долгов. И можешь радоваться, что пришел я, а не Демон… Сомневаюсь, чтобы ты отделался столь дешево.

Он многозначительно показал перстень и вышел.

Дни становились все холоднее. В Дартане и Армекте осень бывала ясной и солнечной, но здесь, на Агарах, она скорее напоминала громбелардскую осень с ее бесконечными дождями. День за днем по небу плыли хороводы темных туч, вокруг затерянных на Просторах клочков суши бесновались яростные бури. Грозные вихри били крыльями, вздымая песок с отмелей, пригибая к земле угрюмые серые сосны.

Во время штормов жизнь на Агарах, казалось, замирала, как, впрочем, и всюду, куда долетали злобные ветры, зародившиеся в глубинах Восточного или Западного Простора. Люди тщательно запирали окна и двери, ожидая, когда погода прояснится, чтобы собрать новый запас дров, залатать протекающую крышу, ликвидировать повреждения, причиненные дождем и ветром.

Однако на Малой Агаре все же имелся человек, которого нимало не волновали ветер, пронизывающий холод и ранние сумерки. Каждый день поутру, к неослабевающему удивлению рыбаков, человек этот надевал плащ с капюшоном, брал с собой немного еды и отправлялся в глубь острова, чтобы вернуться лишь поздно вечером. Цель его путешествий была им известна, но, когда он уходил, они многозначительно крутили пальцем у лба: естественно, девушка, кем бы она ни была, давно уже умерла от холода и голода. На острове не было никаких пещер, а разве шалаш, даже самый крепкий, мог устоять против бури? Чахлые леса не изобиловали дичью, лишь птицы мелькали среди деревьев… Как долго можно прожить без пищи, без огня и без крыши над головой?

В течение трех недель Альбар упорно продолжал поиски. Он исходил остров вдоль и поперек, бродил вокруг, таился в засаде… И все безрезультатно.

Он сильно изменился. Бледное лицо, исхлестанное ветрами, стало теперь красным, когда-то ухоженные ногти утратили всяческие следы былой красоты. В рыбацких хижинах его донимали вши — он постоянно расчесывал грязные, растрепанные волосы. Щеки и подбородок покрылись щетиной.

Порой он вспоминал разговор, который состоялся у него с Вардом еще до того, как тот отправился вместе с матросами на Большую Агару.

«Подумай как следует, — убеждал Вард. — Этот остров — ловушка. Ведь и я не собираюсь дарить этой маленькой пиратке свободу. Но торчать здесь три месяца? Нет, господин Альбар. Завтра мы отплываем в Ахелию. Вернемся в конце осени, с солдатами, и найдем ее, даже если потребуется перевернуть каждый камень и обойти вокруг каждого дерева. Ведь от нас ей не сбежать. Рыбаки уже знают, кто она, сообщат и в другие деревни. Никто не даст ей лодку. Что ей останется делать? Украсть лодку самой, столкнуть ее на воду и грести на Большую? А может быть, сразу на Гарру?»

Альбар тогда ответил: «Когда ты вернешься со всем своим войском, капитан Вард, она уже будет вас ждать. В превосходных колодках. Здешний народ их быстро соорудит. Превосходные колодки».

Теперь он иногда задумывался о том, удастся ли ему исполнить данное обещание. Но ведь где-то она должна была быть! Живая или мертвая. Неужели ей все же удалось каким-то образом выбраться с острова? Мысль об этом приводила его в неподдельный ужас. Тем упорнее он вел дальнейшие поиски, уходя еще до рассвета и возвращаясь ночью.

Однажды ему пришло в голову, что он ищет не там, где следовало бы. Ему была известна каждая пядь внутренней части острова, но он до сих пор не искал на побережье.

Но побережье… Отданное на милость всем ветрам, заливаемое штормовыми волнами, оно не относилось к числу мест, где человек мог бы выжить в течение трех недель.

И тем не менее он все же решил обойти остров кругом. С тех пор как ушел Вард, буря следовала за бурей; он рассчитывал лишь на то, что погода вскоре выправится, хотя бы ненадолго. Он подождал несколько дней (не прекращая, однако, поисков в глубине острова), и действительно, после очередного шторма несколько прояснилось. Он взял с собой побольше еды и отправился в путь.

Все еще дул холодный ветер, хотя по сравнению с недавним ураганом он казался лишь приятным бризом. Каменистый пляж, устланный пучками водорослей, выглядел угрюмо и неопрятно. Он уже несколько раз подумывал о том, чтобы вернуться, поскольку мысль о том, что кто-то мог прятаться в таких местах, и в самом деле граничила с абсурдом. Однако он шел дальше, зная, что воспоминание об упущенном шансе будет преследовать его до конца дней.

Господин Н. Альбар, неприметный урядник Имперского трибунала, не был злодеем… Он редко задумывался о том, что делает, и, возможно, это являлось самым большим его недостатком. Впрочем, недостатком ли? Трибуналу требовались именно такие люди — усердные, выносливые и преданные и не слишком склонные к лишним раздумьям. Такие, в сердце которым можно вложить свод законов, а в голову — кодекс правонарушений. Альбар был машиной, созданной, подобно арбалету, с одной только целью: если арбалет имел задачу стрелять, то Альбар — преследовать. И точно так же, как арбалет сам по себе не является ни злым, ни добрым, и Альбар не был ни злым, ни добрым, самое большее — полезным. Сотни и тысячи таких же усердных, полезных людей кружили по всему миру, людей, характер которых, сформировавшись однажды, навсегда оставался тверже гранита. Ответственность за их действия падала на тех, кто во имя разнообразных целей конструировал машины: из подходящей древесины, из подходящих сортов стали или, в конце концов, из той часто встречающейся разновидности людских душ, которым легко придать желаемую форму.

Знал ли господин Н. Альбар, урядник трибунала, что он всего лишь машина?

Темно-синие тучи ползли со стороны моря, неторопливо проплывая над головой. Горбатые, покрытые лишаями увядшей травы песчаные холмы напоминали картины из ночного кошмара — неприязненные, враждебные, мрачные. Он хотел вернуться — но не вернулся. И получил свою награду…

Он увидел ее у подножия именно такого холма. Она лежала навзничь, полуобнаженная, откинув в сторону левую руку; ноги ее были занесены песком… Ветер швырял ей в лицо мокрые брызги, терзал мокрые волосы.

Альбар стоял неподвижно, сдвинув брови, внешне спокойный, как всегда, но сердце его билось быстро и неровно. Вот она. Как долго она лежала под этим холмом, ожидая, пока он ее найдет? Перед глазами его промелькнули все испытания минувших дней, и он неожиданно пожалел, что все оказалось напрасно. Перед судом трибунала ее уже не поставишь… Легко, слишком легко она избежала наказания… Чувствуя все нарастающую злость, он подошел ближе и взглянул в изуродованное лицо лежащей. Жуткая глазница, казалось, издевалась над его простым плащом, всклокоченными волосами и неухоженной бородой.

Взгляд имперского урядника, обычно бегающий туда-сюда, на этот раз был неподвижным и острым, словно кинжал. До сих пор он не знал, что такое ненависть. Он был выше этого. Теперь же… впервые в жизни он желал не наказания, но мести.

Мстить, однако, оказалось поздно.

Стоя так со стиснутыми зубами и глядя на девушку, он вдруг заметил несколько… странных деталей. Девушка не казалась истощенной, не имелось и следов разложения. Внезапно наклонившись, он дотронулся до ее руки — она была теплой! Он заметил движение груди — она дышала! И в то же мгновение в лицо его впился полный ужаса взгляд единственного глаза!

То, что он принял за смерть, было сном!

Он отскочил назад, в то же мгновение вскочила и она. Они стояли, не двигаясь с места; в голове Альбара вихрем проносились тысячи мыслей. Каким чудом, во имя Шерни?! Кем было это существо, крепко спавшее в объятиях холодного ветра, зарывшись в мокрый, тяжелый песок?! Каким чудом она выжила?

Он прыгнул к ней, но она оказалась проворнее и уже карабкалась на холм. Он взбирался за ней следом; ему удалось схватить ее за ногу, облепленную клочьями мокрых лохмотьев, и они скатились на берег. Она сражалась словно дикий зверь, он же сопротивлялся, нанося удары онемевшими от холода руками, чувствуя то под собой, то опять на себе ее горячее, совершенно невосприимчивое к холоду и влаге тело. Они долго возились на песке, оба полные ненависти и ужаса, наконец он схватил ее за шею и душил, пока она не перестала шевелиться. Он поднялся с земли, обливаясь холодным потом, но тут же снова упал на колени. Тяжело дыша, он смотрел на побежденное существо, которое не было, не могло быть человеком! Он победил ее, но теперь боялся приблизиться, боялся дотронуться до бесчувственного тела, с ужасом думая о том, что снова ощутит ее издевательское тепло.

Наконец, преодолев страх, он достал из-за пазухи веревку, которую всегда носил с собой. Дрожащими руками он связал ей запястья и спутал ноги так, чтобы оставалась возможность идти небольшими шагами. Наконец он накинул петлю ей на шею, а другой конец веревки обвязал вокруг руки. Потом присел на корточки и стал ждать, внимательно наблюдая за своей добычей.

Часть команды Варда уцелела после шторма. Раладан уже знал, что кроме капитана в живых осталось шестеро. И урядник на Малой Агаре.

Из этих шестерых еще четверо оставались в живых. Первых двоих он нашел в одной из таверн…

Охота — никак иначе это не назвать — отнимала у него множество времени. Ахелия была не слишком велика, однако достаточно обширна для того, чтобы отыскать отдельного человека, имя которого ничего ему не говорило, помогла бы разве что счастливая случайность. Он не сомневался, что рано или поздно найдет и убьет их всех. Но время — время было дорого. Эти люди ходили где хотели и рассказывали обо всем, что считали нужным. О сражениях с пиратами, о чудовищном корабле, о дочери Бесстрашного Демона…

Сначала Раладан надеялся, что не спасся никто, кроме Ридареты. Потом он полагал, что, если эти расчеты не оправдаются, он успеет избавиться от потерпевших кораблекрушение еще на Малой Агаре. Случилось, однако, самое худшее: люди, которые знали ее и знали его, были живы и находились здесь, в Ахелии. Как, ради всех морей, он мог обеспечить девушке безопасность на острове, где о ней лаяла каждая собака? Как ему следовало поступать, когда вокруг люди, знавшие его как лоцмана с пиратского корабля? Он прекрасно понимал, что, если весть о дочери Демона однажды достигла Большой Агары, каждый ее здесь немедленно узнает. Сколько, во имя Шерни, на Агарах молодых одноглазых женщин? Однако до сих пор, пока сам он считался погибшим, положение не казалось столь безнадежным. Тем не менее следовало избавиться от тех, кто мог бы его узнать. Действовать следовало быстро, ведь и на Малой Агаре тоже шла охота.

Ему нужны были наемники. Но не такие, как нанятые им китобои, — неотесанные, жесткие, но, по существу, честные. Требовались негодяи, готовые за золото сделать все, что угодно. Убийцы. И притом умелые убийцы. Нет ничего проще, если знать, где искать…

В ответ на его вопрос корчмарь понимающе кивнул.

— Просто посиди здесь немного, приятель, — посоветовал он. Раладан без особого труда притворялся низкорожденным, не желая, чтобы его именовали господином в местах, где человек благородного происхождения сразу же привлекал внимание. — Посиди и подожди. Обычно их тут полно.

— Мне нужна женщина, не какое-то провонявшее помоями животное.

— Для этого надо иметь деньги.

— У меня есть немного.

Корчмарь щелкнул пальцами. Раладан бросил ему полслитка серебра.

— Будь вечером у себя в комнате, друг. Я пришлю к тебе кое-кого, кто все устроит.

— Я плачу, но и требую.

— Будешь доволен.

Вечером к нему явился человек, походивший на мирного, почтенного мещанина. Он окинул Раладана внимательным взглядом и спросил:

— Ищешь достойного развлечения?

Лоцман кивнул.

— Какая нужна женщина? — Мещанин умел выражаться конкретно.

— Самая дорогая.

— Значит, из благородных. Ты, похоже, бывший солдат?..

— Какое это имеет отношение к делу?

— Цена. Цена разная. Низкорожденный должен платить больше. Но ты похож на солдата: от тебя не воняет, да и хорошие манеры видны.

Раладан снова кивнул; посетитель был весьма наблюдателен.

— Я был десятником морской стражи, — сказал он.

— На всю ночь?

— Нет.

— Значит, два золотых.

Лоцман кивнул.

— Тогда пошли.

Дом, в котором они вскоре оказались, был одним из самых богатых в Ахелии. Раладан остался один в прилично обставленной, хотя и с налетом некоторой провинциальности, комнате. Долго ждать не пришлось. Человек, который привел его сюда, вскоре появился снова.

— Туда.

Раладан положил золото на протянутую ладонь и двинулся в указанном направлении.

Комната, куда он попал, была довольно небольшой. Тяжелые темно-красные занавеси и ложе с балдахином такого же цвета, казалось, были перенесены сюда из другого, значительно большего помещения. В развесистом канделябре, стоявшем в углу, горели только три свечи. На ложе, опершись головой о груду подушек, лежала светловолосая красивая женщина лет тридцати с небольшим. Раладан закрыл дверь и выжидающе остановился.

Женщина молча разглядывала его, наконец чуть улыбнулась:

— Мне сказали правду; вижу, что ты и в самом деле не из простаков. Входи же.

Раладан чуть наклонил голову и подошел ближе к ложу.

— Меня зовут Рамон, госпожа, — сказал он. — Могу я спросить, сколько золота и драгоценностей будет мне стоить этот вечер?

Она вопросительно нахмурилась и приподнялась на локте. Легкая туника приоткрыла маленькую остроконечную грудь.

— Как это? Разве при входе от тебя не потребовали?..

— Те два золотых — это плата для твоего привратника, госпожа. Если мои глаза мне не лгут, то один разговор с тобой должен стоить вдесятеро дороже.

Она открыла было рот, но тут же закрыла его снова, села на ложе и воскликнула:

— Ради Шерни, господин, если ты — обыкновенный солдат, то я — пастушка! Единственные комплименты, которые я здесь слышу, — это те, что я говорю собственному отражению в зеркале. На этом острове, может быть, есть всего человек пять, которые умели бы так выбирать слова и столь чисто их выговаривать. Но они, увы, у меня не бывают.

— Я солдат, госпожа.

— А я — шлюха, господин, но у меня есть мозги, хоть, может быть, это и кажется странным. Рамон, так? А полная фамилия?

— Разве я спрашиваю твою, госпожа?

— Все ее здесь знают. Я — Эрра Алида. Ну ладно. Я никогда не пристаю к своим гостям, однако ты человек просто исключительный… Прости мне, господин, мое женское любопытство. Больше ни о чем не стану спрашивать.

Она встала и подошла к нему. Она была невысокого роста, но с изящной фигурой. Раладан пришел сюда не развлекаться, но сейчас внезапно ощутил неудержимое желание; он даже уже не помнил, когда в последний раз был с женщиной…

Он очень редко терял контроль над собой, взял себя в руки и на этот раз, мягко отстранив ладони, которые она положила ему на грудь.

— Я пришел… по делу, госпожа.

Она провела по губам кончиком языка.

— Не по этому. По другому.

Она посмотрела ему в глаза и внезапно, плотно сжав губы, вернулась на ложе, презрительно усмехаясь.

— Ну конечно. Порой мне приходится обслуживать таких, от одного вида которых меня тошнит. Но если… Я не занимаюсь никакими «другими» делами, господин.

Раладан сунул большие пальцы за пояс.

— Даже за сто пятьдесят золотых, госпожа?

Выражение ее лица изменилось.

— Ты сказал «сто пятьдесят»?

— За то, чтобы убрать четырех человек. Думаю, я нашел бы желающих и за сумму впятеро меньшую.

Она сидела на ложе, опираясь спиной о подушки.

— Тогда почему ты предлагаешь сто пятьдесят?

Раладан слегка покачивался на каблуках.

— Мне нужны люди, знающие свое дело, надежные и умеющие быстро действовать. Пьяный бандит из таверны этим требованиям не удовлетворяет.

— С чего ты взял, что я знаю таких людей?

Лоцман спокойно смотрел на нее.

— Такая женщина, как ты, должна знать всех. Даже если сама ты не даешь подобных поручений, ты покажешь мне человека, который этим занимается.

— Думаю, в Ахелии достаточно много таких, к кому ты мог бы обратиться.

— Ради Шерни, госпожа… Я что, должен ходить по Ахелии и расспрашивать о наемных убийцах?

Она кивнула:

— Ну хорошо. Что же это за люди, от которых нужно избавиться?

— Мы договорились?

— Не знаю. Так что это за люди, от которых нужно избавиться? — повторила она.

Раладан объяснил.

Вардом он решил заняться сам.

Вард, естественно, не мог знать желаний Раладана и тем не менее частично их разделял. Военной службой он уже был сыт по горло и хотел вернуться домой. По крайней мере, отпуск ему так или иначе полагался.

Однако в комендатуре морской стражи до этого никому не было дела. В одной-единственной экспедиции Агары потеряли весь свой военный флот, являвшийся гордостью обоих островов. Эти клочки земли среди соленых Просторов, захваченные армектанскими властителями, отдающие далекой империи свою медь, за бесценок поставляющие китовый жир и ус, теперь даже не имели своего представительства в имперских военно-морских силах. Командование на Агарах, в основном состоявшее из армектанцев, могло не разделять тех сентиментальных чувств, которые местные питали к «своей» эскадре. Однако им приходилось считаться с настроениями местного населения, к которому принадлежало большинство солдат.

Вард был единственным офицером, вернувшимся из экспедиции. Ему пришлось во всех подробностях описать все события, имевшие место во время рейса. Молодые тщеславные офицеры, которых он опередил, поднимаясь по служебной лестнице, пытались возложить на него вину за потерю корабля. Матросы и солдаты из команды свидетельствовали в его пользу. Однако всех допросить не удалось. Одного из солдат, того самого отважного пловца, которому все остальные были обязаны жизнью, нашли мертвым. Кроме того, пропал без вести матрос. Кто-то за спиной Варда подбросил идею, что от этих людей избавились потому, что они кое-что знали об обстоятельствах гибели эскадры. Это предположение было отвергнуто как безосновательное. Но один раз пущенный слух продолжал кружить…

Вард писал все более подробные рапорты, не в силах сдержать праведного гнева. Ведь он вернулся из победоносной экспедиции. Победоносной! Он сам был агарцем и, как и все, тяжело переживал гибель эскадры. Но эта эскадра уничтожила корабль, за которым много лет охотился весь флот империи, самый большой и самый грозный парусник на Просторах. И вот вместо заслуженной награды его встречают грязными подозрениями. Его охватывали горечь и злость.

Потом начали разбираться с делом Альбара и пиратки. Здесь, однако, капитан твердо стоял на своем. Его обязанностью и правом было по завершении облавы (то есть с началом осени) привести корабль в родной порт или хотя бы доставить домой его команду. Он это сделал. Урядник остался на Малой Агаре, поскольку имел на это право, Вард же не мог заставить его отказаться от своих намерений. Капитана поддержал сам комендант морской стражи в Ахелии, признав предпринятые им действия разумными, компетентными и правильными. При этом он отрицательно отозвался о решении Альбара, назвав его необдуманным проявлением излишнего служебного рвения. Трибунал вступился за своего человека, дошло чуть ли не до открытой ссоры, но Варда оставили в покое.

Однако вопрос о гибели корабля все еще оставался открытым. Рассказ о сеющем смерть обгоревшем остове походил скорее на некую морскую легенду, чем на сухой рапорт о потере имперского парусника. Однако, к неудовольствию расследовавших дело, показания как матросов, так и солдат, а также самого Варда полностью совпадали. В комендатуре не знали, как поступить. На всякий случай Варда в очередной раз обвинили в халатности…

Сегодня снова должен был состояться допрос уцелевших членов команды корабля. Около полудня Вард отправился в здание комендатуры. С собой у него имелись карты, тщательно укрытые от дождя, на которых он в десятый уже раз начертил курс корабля, обозначил место сражения, место встречи с черным призраком, которое знал лишь приблизительно, место гибели барка у берегов Малой Агары и множество других деталей.

Он доложил о своем прибытии коменданту.

Ик Берр был человеком ничем особо не выдающимся, обычным служакой, но пользовался, однако, репутацией хорошего солдата и, что больше всего ценил Вард, честного человека. Он происходил не с Агар, а с Гарры, что казалось весьма необычно для имперских войск. Но те его черты, которые нравились Варду, не слишком ценились в Дороне, столице провинции… и Берр очутился в Ахелии, на одном из наименее завидных постов в этой части империи. С точки зрения Дорона, далекие Агары являлись местом ссылки. И собственно, так оно и было на самом деле. Тем более что гарриец благородного происхождения не мог рассчитывать на популярность ни на одном из островов, а тем более на Агарах.

И все-таки… будь Берр чуть более тщеславным и сообразительным, он мог бы лишь радоваться подобной ссылке. Едва ли нашелся бы другой такой округ, где комендант обладал бы большей самостоятельностью и властью — почти без каких-либо ограничений. Формально обязанности заместителя Берра исполнял комендант сухопутных войск. Однако легионеров на Агарах насчитывалось всего человек двадцать, морских стражников же — триста… Кроме того, морская стража располагалась — так же как и во всей империи — во всех портовых городах, то есть в данном случае в Ахелии и селении китобоев на юге, где имелось нечто вроде большой пристани. Однако именно Ахелия была столицей округа. Легионеры же сидели в Арбе, надзирая за заключенными и невольниками на имперских рудниках. Будь он чуть посообразительнее…

Берр, однако, сообразительностью не отличался. Фактически он владел Агарами почти безраздельно, но лишь в той степени, в какой это соответствовало его нынешнему положению. Он не стремился расширить свое влияние и даже не пытался обогатиться, хотя мог.

Стоя посреди комнаты с заложенными за спину руками, Берр думал почти о том же самом, что и Вард. У него имелись причины опасаться — не за власть, но за возможность исполнять и дальше обязанности коменданта морской стражи. Последняя экспедиция стоила ему почти половины солдат и многих офицеров. Проблемами, которые неминуемо должны были появиться, когда он доложит об этом вышестоящему начальству в Дороне, он пока не забивал себе голову. Однако ко всему прочему он еще и ввязался в войну с трибуналом (считая, что трибунал имеет слишком большое влияние на войско; он всегда решительно возражал против этого и охотно пользовался любым случаем, чтобы утереть нос серым урядникам). Ну и наконец, конфликт между Вардом, которого недолюбливали из-за его местного происхождения, и частью его, коменданта, подчиненных. Он мог похоронить дело, имея на это полное право, к тому же он был глубоко убежден, что капитан сделал все от него зависящее и наверняка лучше, чем любой другой из тех, что служили под его командованием. Однако рассказ о черном призраке, таранящем корабли, действительно не вписывался в общую картину. Он согласился вызвать свидетелей лишь потому, что считал: другого выхода нет. Именно тогда стало известно об убийстве одного из членов команды Варда и исчезновении другого. Тем не менее он вызвал сегодня Варда, чтобы сообщить ему о снятии всех обвинений. И вот — новые хлопоты…

Он выслушал положенный по уставу доклад, после чего, не двигаясь с места, сказал откровенно и коротко:

— Сотник Вард, твои люди исчезли. Все до единого. Их разыскивают с утра, однако уже почти ясно, что в городе их нет.

Вард стоял как вкопанный, не зная, что сказать.

— Оставь карты, господин, — сказал комендант, — возвращайся к себе и сиди там. Это вовсе не арест, — поспешно предупредил он. — Я абсолютно убежден, что ты не имеешь к этому никакого отношения. Речь идет о твоей безопасности.

Вард повернулся и молча вышел, полностью раздавленный.

Поиски в течение всего дня не увенчались успехом.

Сидя в своей гарнизонной квартире, капитан размышлял о том, что же могло случиться. Матросов отпускали со службы в начале осени, на стоящем в порту корабле обычно оставалось лишь четверо или пятеро — следить за порядком. Прочие могли делать что хотели. Однако на этот раз, в связи с продолжающимся следствием, моряков задержали на службе: им запретили покидать Ахелию, кроме того, обязали каждое утро являться на поверку в гарнизон. Солдаты находились на службе постоянно, за исключением отпуска. Кроме убитого пловца, лишь один солдат вернулся в Ахелию, однако он не мог сделать ни шагу прочь — ему отняли ногу, сломанную еще во время шторма. Он понемногу выздоравливал у себя дома, через две улицы от порта, под надзором жены и брата, известного сапожника… Как раз утром ему должны были выплатить полугодовое жалованье.

Вард выругался. Что происходит, что происходит, во имя Шерни?! Кому понадобилась смерть — он почти не сомневался, что его людей нет в живых, — солдата-калеки и двух матросов? Кому?

Он впервые посмотрел на происшедшее с другой стороны. До сих пор он рассматривал эти убийства (или исчезновения) лишь на фоне нелепого следствия. Но ведь этих людей связывало кое-что еще — участие в потоплении пиратского корабля. А если?..

Он оперся о стену. Нет, это вздор, с того парусника никто не мог уцелеть. Но та девушка?.. Ерунда, она не могла добраться до Ахелии в такую погоду. Впрочем, ей нужно было бы иметь здесь своих людей…

Он прикусил губу.

А если и в самом деле так? Какая-то… месть? Ведь известие о гибели корабля Демона разнеслось повсюду. Поговаривали, что у этого пирата из пиратов везде имелись свои головорезы. Но в таком случае ему, Варду, тоже грозила опасность. И продолжает грозить. Неужели комендант Берр и в самом деле прав?

Вард почувствовал, как его пробирает дрожь. Он не был трусом, вовсе нет. Но мысль о мести из могилы представилась ему неслыханно жуткой. Внезапно территория гарнизона показалась ему местом если не приятным, то, по крайней мере, безопасным. В то же мгновение он подумал о матери. Шернь! Если его предположения верны, то опасность угрожает и ей!

Взяв оружие, он вышел на двор и позвал дежурного.

— Двоих в полном вооружении.

— Слушаюсь, господин.

Вард решил забрать мать сюда, пока все не выяснится.

Он направился к зданию комендатуры.

Берр внимательно его выслушал.

— Боюсь, что ты можешь оказаться прав. Конечно, забирай мать. Но может быть, достаточно будет послать за ней солдат?

— Нет, господин. Я не в силах жить здесь словно в клетке, неизвестно как долго. Если двое вооруженных солдат и собственный меч не защитят меня, то я уж не знаю, что вообще может меня защитить. Впрочем, это ведь лишь мои догадки — насчет мести.

— Догадки весьма правдоподобные. Но поступай как знаешь, Вард. Я тебе доверяю. И хочу, чтобы ты об этом знал.

— Спасибо, комендант.

В сопровождении двоих вооруженных, словно на войну, солдат — при мечах, с копьями и щитами, — продираясь сквозь дождь и ветер, капитан добрался до своего дома. Оставив солдат у дверей, он взбежал по лестнице наверх. В сопровождении служанки со свечой он подошел к двери комнаты матери и легко постучал. Потом сильнее. Вард повернулся к девушке:

— Госпожа спит?

Служанка смотрела на лестницу, в глазах ее застыл ужас. Внезапно он понял, что девушка была странно молчалива и словно не в себе, хотя на вопрос, все ли в порядке, ответила утвердительно… В мгновение ока осознав это, он схватился за оружие, одновременно проследив за взглядом служанки, — и застыл, держась за рукоять меча. На лестнице стояли двое, целясь из арбалетов. Один из них, не спуская глаз с Варда, протянул руку и осторожно забрал свечу у перепуганной девушки.

— Без глупостей, капитан, — спокойно сказал он. — Твоя мать жива, а случится ли с ней что-нибудь — зависит только от тебя.

В самый разгар бурь и ливней новое путешествие в Арбу казалось сущим кошмаром. Раладану, однако, нужно было получить от Балбона остаток причитавшегося ему серебра; известия распространяются быстро, особенно на таком клочке суши, и купец наверняка уже слышал о гибели «Морского змея».

Лоцман опасался, что без хлопот не обойдется.

Однако Балбон выплатил все сполна и без лишних слов. Наблюдательный Раладан заметил, что весть о разгроме пиратов и в самом деле достигла Арбы. Тем не менее дела у хитрого купца шли слишком хорошо для того, чтобы искушать судьбу; ему вовсе не хотелось проверять, сколько в этих слухах правды и — если ее действительно немало — насколько успешно сумеет лоцман пиратского парусника заменить капитана, вспарывая его, Балбона, брюхо.

Расчет не занял много времени.

Раладан — промокший и продрогший, но довольный тем, что все прошло гладко, — вернулся в Ахелию и спрятал серебро. Мешок получился довольно солидный: серебро привлекало меньше внимания, чем золото, но с ним пришлось изрядно повозиться.

Недавно он нашел прекрасный тайник — на старом кладбище, за восточной городской стеной. Место это пользовалось дурной славой: поговаривали что-то насчет упырей. Рассыпь он монеты на заходе солнца у самых ворот, они лежали бы нетронутыми до утра; ночью он мог копаться в обвалившемся склепе без свидетелей.

У себя в таверне он переоделся в сухое. Стояла уже глухая ночь, когда он оказался перед знакомым домом, где у него была назначена встреча.

Ему не пришлось долго ждать. Достаточно оказалось лишь раз стукнуть в дверь, и его впустили. Вскоре он уже стоял, перебросив через руку тяжелый от влаги плащ, в пурпурной спальне. Его снова удивили размеры тяжелых портьер, не подходивших к уютному, небольшому помещению и выглядевших очень провинциально — так же как и балдахин, так же как и вся обстановка этого дома. Ему приходилось видеть изнутри дворцы магнатов, купеческие конторы и публичные дома по всей империи; каждую осень, когда «Морской змей» стоял в безопасном укрытии, они вместе с Раписом рыскали по подобным местам в поисках страха, который можно было бы перековать в золото, или же — подчас более ценных, чем страх или золото, — сведений.

Но таких портьер — больших, покрывавших две стены комнаты — и столь же тяжелого балдахина ему никогда прежде не приходилось видеть. Скорее всего, это какое-то агарское изобретение. Да, пурпур был когда-то моден в Армекте. Десять лет назад.

Раладан повесил плащ на канделябр в углу комнаты и продолжал молча стоять, заткнув большие пальцы за пояс. Ему не пришлось долго ждать.

— Приветствую тебя, таинственный заказчик, — сказала Алида, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — У меня для тебя хорошие новости.

Одетая в голубое платье, она выглядела удивительно несмело, по-девичьи. На спину падала перевязанная лентой коса. Он посмотрел на ее лицо, подумав, что возраст этой женщины, собственно, нелегко определить. Ей могло быть тридцать с небольшим, как он вначале считал, но могло быть и двадцать восемь. Теперь она выглядела еще моложе, но в это он уже не верил.

— Что ты так смотришь, господин?

Он легко махнул рукой:

— Прости, госпожа. Я веду себя как неотесанный грубиян. Но не позволишь ли мне побыть таковым еще чуть-чуть?

Она слегка наклонила голову. Однако во взгляде собеседника не было ничего, кроме искреннего подтверждения комплимента.

— Мужчина, который в состоянии так смотреть на женщину, не может быть неотесанным грубияном, — тихо сказала она, чуть покраснев. — Я в этом уверена.

После полосы неудач, среди громоздящихся хлопот и неприятностей, наконец сразу два дела пошли так, как ему и хотелось. Купец отдал деньги. Порученное задание было выполнено. Раладан расслабился, придя в хорошее, очень хорошее настроение. Он находил странное удовольствие в разговоре с этой женщиной — может быть, потому, что язык, на котором они общались, столь отличался от того, с которым ему приходилось ежедневно иметь дело в течение многих лет? Она была в самом деле умна… Он знал, что многие из тех, кто вращается в высших кругах, не могут сделать простейшего комплимента без того, чтобы тут же не показаться чересчур инфантильными. Одного лишь воспитания для этого мало, нужен еще ум. А им она обладала. В этом провинциальном доме, в комнате с балдахином, огромным, как Просторы, сама она провинциалкой отнюдь не казалась… Распутница из островного городка.

Внезапно он ощутил укол беспокойства. Он чуть поклонился, выражая ей свою благодарность и признательность, но хорошее, почти беззаботное настроение улетучилось без следа.

Он снова посмотрел на нее и, встретившись с ее взглядом, внезапно понял, что оба они думают об одном и том же…

Они молча смотрели друг на друга.

— Все это лишь игра, — наконец сказала она.

Он кивнул, засунув ладони за пояс.

— Иногда я даже не знаю, чего я хочу: тебя, таинственного человека из благородного рода, или просто… денег.

Раладан достал звенящий мешочек. Вместе с тем, что он дал ей раньше, — сто пятьдесят золотых.

Она бросила мешочек на ложе. Он посмотрел на ее золотистую косу и мысленно выругался. Ради всех морей мира, кто из известных ему провинциалок отважился бы носить косу, словно какая-то крестьянка? Сотни причесок, модных и нет, удачных и нет, подходящих и нет… но коса — никогда!

— Кто ты, Алида? — невольно вырвалось у него.

Она подошла к канделябру, дотронулась до тяжелого мокрого плаща.

— Если я скажу… ты сделаешь то же самое?

Он покачал головой.

Она повторила его жест.

— В таком случае я просто шлюха, Раладан.

Он отступил на полшага, услышав собственное имя.

— Что ж, не столь уж ты и умен, как тебе кажется… пират. Но все же давай поговорим. Кто на самом деле та девушка? И что с тем сокровищем?

Он медленно двинулся к ней.

— Не подходи, — предупредила она. — Погибнешь, прежде чем успеешь что-либо сообразить… В этой комнате есть свои сюрпризы, Раладан.

Он оглянулся, поняв все в одно мгновение.

— Именно. Портьеры, — спокойно подтвердила она.

— Сколько за ними народу? Четверо? Этого может оказаться мало, — язвительно заметил он.

— Хватило бы и одного с арбалетом. Будь благоразумен.

— Откуда ты знаешь? О сокровище и о девушке?

— Не догадываешься? Нет, я и в самом деле думала, ты умнее… Убить за сто пятьдесят золотых, конечно, хорошо, но еще лучше — выяснить, за что столько платят. Эти люди живы, Раладан. Но… все они у меня в руках. Слышишь? Все.

Он вздрогнул, потрясенный внезапной мыслью. Она кивнула:

— Капитан тоже.

Он молча смотрел на нее.

— Подумай, что произойдет, если эти люди получат свободу, зная о тебе. Это Агары, здесь негде спрятаться. И бежать отсюда тоже не удастся. Думаешь, морская стража позволит тебе зимой сесть на корабль и уплыть?

Он чуть покачал головой:

— Вот женщина, которой стоит обладать… И почему я тогда не лег с тобой в постель? Ведь я честно заплатил. И, ради всех морей, мне самому хотелось!

— Стоило. В самом деле стоило.

Они снова посмотрели друг на друга.

— Думаю, мы договоримся.

— Не знаю, братец. — Могучий Бедан пожал плечами. — Не знаю.

Раладан задумчиво разглядывал рослую фигуру китобоя.

— Ну что там опять? Что, уже не плывем на Малую, братец?

— Плывем.

Бедан замолчал. Неожиданно он поднял руку:

— Слушай, братец, а на Проклятом?

— Каком еще «проклятом»?

— Ну, на Проклятом… Сразу за стеной, ну, кладбище такое… Не знаешь? Может, там?

Раладана осенило. Повинуясь внезапному порыву, он потянулся к мешочку на поясе.

— Там, — сказал он, отсыпая горсть серебра и кладя монеты на стол. — Там, друг. Пей, ешь. Если и в самом деле там, получишь еще столько же.

Лицо Бедана прояснилось.

— Отличный ты парень, братец!

Раладан махнул рукой и почти выбежал из таверны. Лишь на улице он несколько пришел в себя. Нужно было действовать спокойно.

Место, конечно, выбрано превосходное. Кладбище. Раз он мог там спрятать драгоценности — можно держать там и пленников. Он видел там не один внушительных размеров склеп. Даже зов о помощи мало чем мог помочь: жители Ахелии избегали этого места, пользовавшегося дурной славой, а если еще из склепов начали бы раздаваться вопли… Прекрасное место. Естественно, не единственное — его ожидания могли и не оправдаться. Однако он сильно сомневался, чтобы пять человек, в том числе капитана морской стражи, держали в каком-нибудь доме. Что бы произошло, сумей они вырваться на свободу? Дом тотчас же заняли бы солдаты, а урядники трибунала допросили бы всех. Потянув за ниточки, распутали бы и весь клубок… Маловероятно, чтобы Алида не считалась и с такой возможностью.

Сначала Раладан пошел «к себе», уже привыкнув считать снятую комнату своим домом. Он заказал сытный ужин, поел, потом как следует выспался. Уже перевалило за полночь, когда он покинул таверну. Через плечо у него висел моток веревки, прикрытый плащом. В это время городские ворота были уже закрыты, так что веревка могла пригодиться — впрочем, возможно, не только для того, чтобы перебраться через стену…

Прошло некоторое время, прежде чем он добрался до старого кладбища — Проклятого…

Вокруг в изобилии росла разная сорная трава. Он знал лишь часть кладбища, ту самую, где было чище всего. Здесь, в самой середине, приходилось продираться сквозь заросли, достававшие до самых подмышек. Он наступал на кочки, которые когда-то были могилами, иногда спотыкался о вросшие в землю каменные плиты. Тут и там маячили темные очертания полуразвалившихся склепов.

Дождь перестал, но продолжал жутко завывать ветер, и Раладан подумал, что темное кладбище в самом деле внушает страх. Он не боялся людей, но знал капризы Шерни — раз уж даже бесстрашный китобой назвал это место проклятым (а по голосу его чувствовалось, что дело не только в названии)… Вполне возможно, когда-то здесь происходило нечто странное и чудовищное…

Он искал свет — хотя бы маленький, тусклый огонек. Конечно, он знал, что люди Алиды не станут жечь костер. Но, во имя всех штормов, он не мог представить себе человека, сколь бы отважным тот ни был, который сидел бы в одной из этих гробниц в темноте, под завывание ветра и множество других звуков, приводивших на мысль то тяжелые шаги, то скрежет надгробных камней… А теперь… теперь он и в самом деле слышал голоса…

Он остановился. Голоса не походили на человеческие, казалось, они доносятся отовсюду, пробиваясь сквозь шум ветра.

«Ветер. Ветер в щелях между камнями», — подумал он, прислушиваясь. Скорее всего, это и в самом деле шумел ветер. Воображение — здесь, в этом месте, — становилось весьма грозным врагом.

Раладан был уже сыт поисками по горло, однако все же двинулся дальше. Ноги погружались в мягкую землю, иногда он проваливался вместе с ней, почти ощущая, как где-то там, внизу, трескается прогнившая крышка гроба, а вес земли и его самого расплющивает то, что когда-то было человеком. Он хватался рукой за мокрый, холодный и замшелый надгробный камень, пытаясь сохранить равновесие, путаясь в чем-то, что наверняка было лишь зарослями сорняков… но могло быть, вообще говоря, чем угодно.

Наконец он увидел свет — столь тусклый, столь неяркий, что лишь случайность помогла его заметить. Он сделал шаг — и свет исчез. В двадцати, может быть, в тридцати шагах перед ним, среди высоких деревьев, возвышался старый склеп. Не удавалось определить ни его формы, ни размеров, даже зоркие глаза лоцмана мало чем помогали в безлунную ночь. Свет просачивался сквозь какие-то щели в камнях, узкие и неровные. Пристально всматриваясь в темноту, Раладан, спотыкаясь, пошел вперед. Он снова потерял из виду тусклый отблеск, но уже знал, что движется в верном направлении.

Склеп оказался просто огромен. Теперь, когда перед ним был живой и наверняка грозный противник, завывающий ветер стал его союзником. Раладан, особо не прячась, обошел склеп вокруг, пытаясь найти вход, и наконец обнаружил дверь, выглядевшую достаточно солидно, хотя и поросшую мхом и потемневшую от влаги. Отыскав на ощупь большое железное кольцо, он потянул за него, но дверь даже не шевельнулась.

Может быть, нужен какой-то условный знак?

У него не оставалось выхода. Изо всех сил он заколотил в дверь кулаком.

— Эй! Может, глоточек водки?! — заорал он во все горло.

Он напряженно ждал. Кажется, он уже убедил их, что он не призрак… но убедил ли в том, что его можно впустить?

Дверь скрипнула. Изнутри послышались какое-то имя и смех. Раладан наклонил покрытую капюшоном голову и вошел.

— Я уж думал…

Раладан ударил. Человек со стоном отшатнулся, толстый плед сполз с его плеч. Он прижал руку к животу, в котором зияла ножевая рана, и опрокинулся на спину.

В мигающем свете тщательно укрытой коптилки лоцман увидел еще одного человека, отбрасывавшего в сторону тяжелый плащ. Изрыгая проклятия, тот выхватил короткий армейский меч, но не бросился сразу в атаку, пристально следя взглядом за Раладаном. Лоцман понял, что этот человек умеет убивать. Сбросив плащ, он неожиданно нанес удар ножом, быстрым движением снизу. Противник ловко увернулся, продолжая бормотать проклятия, но при этом он еще и улыбался…

Пират достал из-за голенищ два ножа и стал ждать.

Противник напал неожиданно быстро, метя в него острием меча, но именно этого Раладан и ожидал. Он отскочил в сторону, пытаясь ударить ножом, но промахнулся. Однако ему удалось схватить противника и вонзить нож ему в спину, но в то же мгновение мощный удар рукоятью меча отшвырнул его назад. Он ненадолго потерял сознание, а когда в глазах у него снова прояснилось, он обнаружил, что сидит у стены. Скулу сводило от пронизывающей боли. Он машинально протянул руку и почувствовал под пальцами кровь.

Его противник лежал неподвижно, но мгновение спустя дернулся и вытянул руку. Раладан поднялся и присел возле него.

— Будешь жить, — невнятно пробормотал он, чувствуя, что щека его совершенно онемела. Кровь капала на спину лежащего. — По крайней мере… еще день-два…

Он выдернул нож, торчавший скорее в боку, чем в спине. Лежащий застонал и лишился чувств. Раладан как умел перевязал рану, потом связал ему руки и ноги. Вытерев кровь с лица, он ощупал кость — та была цела.

Раладан запер дверь на крепкий, похоже недавно приделанный, засов, потом огляделся. Тусклый свет вырывал из темноты лишь общие очертания большой гробницы с тяжелым саркофагом посредине, крышка которого в последнее время использовалась в качестве стола — на ней лежала колбаса и половина целого хлеба, рядом набор игральных костей.

С правой и с левой стороны неширокие дугообразные проходы вели в боковые помещения, судя по всему, поменьше. Раладан взял светильник и, прикрывая его рукой, вошел в левый проход. На него с ужасом и изумлением уставились три пары глаз. Они узнали его, как и он их. Четвертый лежал неподвижно, связанный наподобие остальных. Лоцман наклонился и заметил, что у него нет одной ноги.

Так или иначе, он был мертв.

Раладан посветил вокруг, но не нашел ничего достойного внимания, кроме скомканных тряпок, которые днем наверняка использовались в качестве кляпов.

— Я не собираюсь вас убивать, — сказал он.

На их лицах отразилось явное облегчение.

Он прошел в правую гробницу. Там оказалось пусто. Он обошел ее вокруг. Посредине стоял саркофаг, крупнее того, что он видел раньше.

И ничего больше.

Где же Вард?

Он уже собрался было спросить у пленников. Внезапно он остановился и медленно обернулся… Каменная, треснувшая поперек плита лежала неровно.

Поставив светильник на саркофаг, он толкнул меньшую часть гранитной надгробной плиты, которая со скрежетом сдвинулась и с грохотом упала. У лоцмана перехватило дыхание. Он отшатнулся было, но в следующее мгновение выдернул из-за голенища нож и на ощупь, не в силах оторвать взгляд от безумных глаз того, кто лежал внутри саркофага, перерезал путы и вытащил кляп.

Под сводами гробницы разнесся нечеловеческий крик.

Раладан, скрежеща от ужаса зубами, тащил к выходу Варда — обезумевшего, плачущего человека, которого он когда-то знал как отважного солдата.

Они лежали на песчаном холме, внимательно наблюдая за деревней. День был довольно погожий и ясный, и, несмотря на расстояние, хорошо были видны суетившиеся в селении рыбаки.

— Странно, чего они все бегают? — пробормотал Раладан.

Лежавший рядом Бедан пожал плечами:

— Ничего странного… Сразу видать, братец, что ты не местный. Обычное дело, осень. Тут, братец, как шторм пройдет, работы у всех выше крыши.

Он снова замолчал. Сначала они подошли ближе, почти к самому селению, но вскоре им пришлось отойти подальше, поскольку всюду носилась детвора, пользуясь хорошей погодой. Однако они успели заметить девушку… и колодки.

Раладан стиснул зубы при одном лишь воспоминании.

— Вечер скоро… Но надо еще подождать.

Лоцман кивнул. Он видел, что китобой, как и он сам, лишь усилием воли сохраняет спокойствие.

Тогда, при виде громадных брусьев, сжимавших босые ступни и запястья девушки, при виде тяжелых цепей, Бедан придержал лоцмана за плечо. Они не в силах были оторвать взгляд от скорчившейся, покрытой лохмотьями фигуры, опущенной головы, всклокоченных, слипшихся волос.

— Сколько ей лет? — спросил китобой. — Ребенок совсем… Сколько, братец?

— Шестнадцать, — хрипло ответил Раладан.

Бедан крепче стиснул его плечо:

— Как моей старшей… Столько же.

Какое-то время спустя они увидели Альбара. Раладан с большим трудом узнал урядника. Грязный плащ… неопрятная борода… Проверив колодки, Альбар несколько раз о чем-то спросил девушку, наконец слегка толкнул ее ногой и ушел, скрывшись в ближайшей хижине.

— Это кто? Ну, говори, братец! — требовательно допытывался Бедан.

— Гончий пес, — коротко ответил Раладан.

Больше они не разговаривали.

Потом они устроились поодаль, на песчаном холме. Наступил вечер, за ним ночь. Они продолжали ждать, продрогшие насквозь.

— Иди за своими.

— Надо еще…

— Иди!

Бедан поднялся и, пригнувшись, отошел назад.

Ветер усилился. Раладан присел и, стараясь согреться, сделал несколько сильных взмахов руками.

Вскоре Бедан вернулся, ведя с собой еще двоих.

Когда они появились возле столба, девушка подняла голову, и твердая, холодная ладонь необычно мягко закрыла ей рот. Она увидела в черноте ночи очертания склонившегося над ней невысокого человека, а рядом еще несколько теней, отвязывавших цепь и резавших ножами веревки, которыми были обвязаны брусья. Неожиданно девушка расплакалась.

Раладан почувствовал, как дрожат под его рукой ее подбородок и губы, а когда ему на палец упала первая горячая капля, у него перехватило горло. Он провел ладонью по мокрой щеке девушки, а когда китобои управились с веревками, раздвинул брусья, взял ее на руки и прижал к себе.

Трое молча смотрели на них.

— Возьмите ее…

Стоявший ближе протянул руки. Раладан подал ему девушку.

— В лодку.

— А?..

— У меня здесь есть еще… одно дело.

— Утром все рыбаки… Ветер сильный, если не сумеем отплыть, то рыбаки утром…

— Отнеси ее в лодку, друг.

Китобои ушли.

Бедан остался.

— Иди с ними, Бедан.

— Нет, братец.

Раладан взял китобоя за руку, но тот вырвал ее. Они немного постояли, потом Раладан кивнул и сказал:

— Спрячься.

Бедан отошел на несколько шагов в сторону и лег на землю. Раладан сел в точности так, как до этого Ридарета, опершись ногами о колодки, а спиной о столб. Он встряхнул цепью, она звенела все громче, наконец он ударил звеном цепи о землю, потом еще раз. Несмотря на вой ветра, характерный звук, видимо, все же проник внутрь хижины, поскольку дверь внезапно открылась и темная, сгорбленная фигура, ругаясь, подбежала к деревянному столбу. Раладан с каменным спокойствием принял пинок в бок. Затем он медленно встал — и остолбеневший урядник понял свою ошибку…

Не говоря ни слова, пират схватил его за плащ. Альбар вырвался и отскочил назад, приглушенно вскрикнув. Он хотел было бежать — но наткнулся на Бедана. Громадный китобой схватил его поперек туловища и слегка придушил, так, что вместо крика во мраке ночи слышался лишь сдавленный хрип. Раладан со знанием дела связал между собой куски веревки, которыми до этого были обмотаны колодки, и, сделав на конце петлю, перебросил веревку через торчавший в столбе крюк, на котором обычно вешали сети. Подошел Бедан, неся полузадушенного, извивающегося урядника. Раладан накинул петлю, затянул. Они подтащили дергающееся тело ближе, лоцман обмотал веревку вокруг нижнего крюка.

— Ноги. Придержи ему ноги, — бросил он.

Урядник хрипел и бился спиной о столб, сжимая руками веревку, охватывавшую шею. Бедан схватил его сзади за лодыжки, придерживая ноги по обе стороны столба. Альбар бился и метался, обезумев от ужаса. Раладан подошел спереди и изо всех сил пнул висящего в пах.

— Знаешь за что? Знаешь? За то… что не знаешь… когда остановиться… — цедил он сквозь зубы, раз за разом пиная выгнувшееся, судорожно напрягшееся тело.

Резко запахло испражнениями.

Наконец они отошли в сторону и долго смотрели на труп.

— Страшный ты, братец, — сказал китобой. — Но… ладно…

— Надо возвращаться в лодку. Ладно. Давай тут все приберем. Колодки, цепь и эту… падаль. Лучше, чтобы рыбаки не знали, что здесь…

Они работали не говоря ни слова. Уже светало, когда они присоединились к остальным, на юго-восточном берегу острова.

Они молча смотрели на лежавшую в лодке, укрытую одеялами девушку. Она спала, подложив ладонь под щеку и приоткрыв рот. Высокий китобой кивнул, увидев зажившую рану на месте глаза.

— Дочь пирата, — сказал он. — Так я и думал. Болтали об этом в кабаке.

Остальные смотрели то на него, то на Раладана.

— Кто это ей?.. — Бедан коснулся пальцем глаза.

— Пираты.

Раладан повернулся к китобоям:

— Она…

Бедан поднял руку:

— Я же вижу. Если она — пират, то я кит…

Он положил руку на плечо лоцмана.

— В этом году, — помолчав, сказал он, — киты не приплыли… Странный год, братец. Чувствуешь? Ветер с севера. Странный год, братец. Идет зима.

Раладан поднял голову. Действительно, ветер уже не дул с северо-запада. Дуло с севера. Осень кончалась…

— Кто-то украл два месяца осени, братец. Идет зима. Как думаешь, весной киты приплывут? А год и в самом деле странный.

Лоцман подумал о штормовой волне при безветренной погоде, удивившей их с Раписом, потом о «кашле», зеленых водах Просторов и о китах Бедана, наконец, о закончившейся двумя месяцами раньше осени. Странный год. Что бы это ни означало.

— Странный, Бедан. Очень странный год. А весной киты приплывут. Почему-то… почему-то я это знаю.

Он покопался за пазухой и достал помятую черную повязку. Наклонившись, он осторожно положил ее возле щеки девушки…

Она не проснулась.

Был душный летний вечер.

Вдоль берега моря, по узкой полоске пляжа, не обращая внимания на лизавшие ноги волны, шли двое, ведя, вернее, таща с собой третьего — высокого коренастого парня, на разбитом лице которого едва успела засохнуть кровь. Руки парня были связаны за спиной; двое держали его под локти, не щадя ударов и даже пинков, когда он спотыкался или замедлял шаг.

Неподалеку располагалась Дорона, самый старый город Гарры, ее столица. Вероятно, трое шли именно оттуда. Куда они, однако, направлялись и зачем, трудно было догадаться…

Пляж стал шире. Трое остановились.

— Уже недалеко, приятель, — сказал один из двоих связанному.

Тот сплюнул. Ответом ему был удар кулаком.

Они двинулись дальше.

Уже почти совсем стемнело, когда перед ними появились остатки строений рыбацкой деревушки. Кругом царила тишина. Место это было давно покинуто и мертво. Когда-то его жители, охваченные странным помешательством, повесились все до единого, в одну ночь… Селение это называли Берегом Висельников.

Посреди селения стояла большая хижина, существенно отличавшаяся от других тем, что почти не была разрушена. Один остался с пленником, другой направился прямо к дому. Из-за угла кто-то вышел ему навстречу. Вскоре, уже втроем, они подтащили связанного парня ко входу. Двери открылись, и в них появилась темная фигура, которая посторонилась, впуская гостей, после чего дверь тщательно заперли. Пленник, получив сильный толчок в спину, упал на пол. Несколько мгновений он лежал неподвижно, затем тяжело, неуклюже поднялся.

Большая комната была довольно хорошо освещена. На квадратном столе стоял простой канделябр с многочисленными свечами. Маленькие окна были тщательно завешены толстой черной материей, чтобы свет не проник наружу.

За столом сидела молодая женщина. Отблеск свечей падал на ее лицо и руки. Она была необычно красива, но в продолговатых черных глазах крылось нечто… недоброе, отпугивающее.

Женщина выпрямилась, отбросила со лба прядь темно-каштановых волос и спросила низким приятным голосом:

— Ну как, стоило оно того?

Избитый парень шагнул вперед и без тени страха произнес:

— Как ты была сукой, так ею и осталась. С такими, как ты, чем реже встречаешься, тем лучше.

Женщина чуть приподняла брови.

— О! — усмехнулась она.

Один из стоявших позади пленника мужчин толкнул его в спину, и тот упал на колени. Он хотел было встать, но его удерживала сильная рука.

— Мне нравится твоя смелость, — сказала женщина. — Но у меня слишком мало времени, чтобы ею восхищаться. А жаль. — Она встала и прошлась по комнате. — Послушай, мальчик, сегодня ты все равно умрешь, и мы оба об этом знаем. Но ты можешь принять смерть как мужественный человек, с мечом в руке, сражаясь с моими людьми… или как червяк, которого медленно расплющивают в лепешку. В обоих случаях я получу то, чего хочу. Так что я могла бы сказать, что мне все равно, что ты выберешь. Но это неправда. Отпустите его! — неожиданно прошипела она. Державшие парня люди поспешно отступили назад. Он встал. — Но это неправда, — повторила она. — Среди всех человеческих черт я больше всего ценю отвагу, презираю же — глупость. Итак, отвага или глупость?

— Все это пустые слова, ничего больше, — был ответ.

Она молча смотрела на него. Потом подошла к столу и взяла кусок мела.

— Нарисуй мне ту карту.

Парень презрительно сплюнул.

— Ты давно могла ее иметь, алчная шлюха. Отец верно служил тебе… и я тоже.

— Это правда, твой отец был лучшим из моих людей. Жаль, что сын оказался изменником и вором.

Пленник вышел из себя.

— А чего ты ожидала? — заорал он. — Что я буду и дальше служить убийце своего отца?!

В комнате наступила тишина.

— Да ты, похоже, с ума сошел, — удивленно проговорила женщина.

Парень не ответил.

Она села за стол, не спуская с него глаз.

— Значит, по-твоему, это я его убила? Твоего отца? И поэтому ты никому не рассказал о сокровищах, поэтому сбежал? Но зачем же мне было это делать? Убивать того, кто мне служит, и служит хорошо?

Пленник подошел к столу.

— Я считал тебя бешеной сукой, — произнес он сквозь зубы, — но теперь вижу, что ты достойна презрения в сто крат большего…

Он сделал еще шаг, но его схватили.

Женщина тряхнула головой раз, другой, встала и неожиданно, словно повинуясь какому-то порыву, вытянула вперед палец.

— Ты видел меня! Видел меня на корабле, который… — Она схватилась за голову. — Нет, не может быть… Вон! Все вон отсюда!

Мужчины переглянулись.

— Вон! — снова завопила она.

Толкаясь в дверях, они поспешно покинули комнату. Дверь закрылась.

— Я его не убивала, — обратилась она к пленнику. — Я его не убивала, а твоя измена… лишь следствие неведения. Что не меняет того факта, что сегодня я должна узнать все о сокровищах. Твое упрямство льет воду на мельницу настоящей убийцы. — Она снова тряхнула головой. — Жаль, — негромко добавила она.

— К чему вся эта игра? — гневно, с издевкой спросил пленник.

Женщина отвернулась, опустив голову.

— У меня есть сестра, — сказала она. — Очень, очень похожая на меня.

Неполных четыре дня спустя в нескольких милях от портового Драна, города не столь старого, как Дорона, но зато пользующегося сомнительной славой самого большого сборища подонков и отбросов общества во всей Вечной империи, невысокий, крепко сложенный человек стучал в дверь одиноко стоявшего на окраине леса дома. Вскоре дверь открылась, и на пороге появилась пышноволосая, одетая в довольно простое серо-зеленое платье женщина. Одного глаза у нее не было.

— Раладан, наконец-то!

Они вошли в дом.

Лоцман стоял, со странной грустью глядя на темные волосы, в которых то тут, то там пробивались серебряные пряди. Она не заботилась о себе: волосы и руки покрыты грязью, платье в пятнах. Ей еще не исполнилось двадцати пяти лет, но она выглядела намного старше.

Угадав его мысли, она отвела взгляд.

— Когда-то я была красивая, — горько сказала она.

— Ты и сейчас красивая, госпожа, — серьезно ответил он. — Ты просто слишком много размышляешь о делах, которые следовало бы оставить другим. И похоже… — он поколебался, еще раз окинув взглядом грязное платье, растрепанные волосы и тени на лице, — похоже, тебе недостает мужчины.

Она посмотрела ему в глаза и, покраснев, прикусила губу.

— Это не твое дело.

Раладан подошел к массивной скамье и сел.

— У меня плохие новости, — сообщил он.

Она подошла к нему:

— То есть?

— Сокровища нашли, госпожа.

Она сделала еще шаг, но он поднял руку:

— Те люди служили ей. Это совершенно точно.

Ридарета поднесла руку ко лбу и села рядом с Раладаном.

— Значит… случилось самое худшее?

— Не знаю. Может быть, еще нет. Я убил человека, который стоял во главе экспедиции. Однако мне неизвестно, только ли он один знал тайну. Наверняка он не выдал ее своей команде, поскольку только безумец мог бы довериться сотне людей. Но у него был сын. Сын сбежал, и я не знаю, где он.

Ридарета покачала головой.

Лоцман развел руками:

— Боюсь, госпожа, у нас слишком мало времени, чтобы я мог тебе все подробно рассказать.

— Не в этом дело. Снова кто-то погиб, Раладан. Того человека, твоего капитана, нет в живых уже восемь лет, но до сих пор все, к чему он притрагивался при жизни, приносит смерть другим.

«Кто-то? — подумал Раладан. — Почти сотня… Разве что юный Берер спасся — если он хороший пловец…»

— Послушай, госпожа, на этот раз в этом виноват не Демон, но ты сама, — сухо проговорил он. — Я ведь говорил, что сокровища надо забрать. Хотя бы затем, чтобы выбросить в море. До тех пор пока существует это золото, будут гибнуть люди. Но ты не желаешь иметь ничего общего с Демоном и его наследством…

— Хватит, Раладан, — прервала она его. — Мы уже говорили об этом сто раз.

— Говорили. Но никогда твое бездействие не приносило столько вреда, как сейчас. Подумай, что случится, если сокровища попадут именно в ее руки. — Он встал. — Мне нужно возвращаться на корабль, госпожа.

— Что еще за корабль?

— Пиратский, под командованием Красотки Лерены. Так ее зовут.

Рука, отбрасывавшая волосы со лба, неподвижно застыла.

— Я все тебе объясню, госпожа, но не сейчас. Если во всей этой истории и кроется какая-то опасность, то проистекает она лишь из того, что я здесь. Поэтому мне нужно уходить. Слушай внимательно: в Дране есть таверна, которая называется «У шкипера»…

— Да.

— Завтра вечером сними там комнату, а на дверях сделай мелом маленькую отметку. Я появлюсь там к ночи. Тогда поговорим спокойно.

Они коротко попрощались. Она долго стояла на пороге, глядя ему вслед. Он не оглянулся…

Она медленно вернулась в дом.

Было уже темно, когда Раладан добрался до большого пузатого барка, пришвартованного у портовой набережной. Игравшие в кости у трапа бандитского вида детины подняли головы, услышав шаги, но, узнав в свете смоляного факела лоцмана, снова занялись игрой. Раладан прошел мимо них, поднялся на палубу и направился на корму, где находились помещения для офицеров.

На палубе спали вповалку матросы, из какого-то угла доносились стоны одной из корабельных шлюх. Однако на корабле царило относительное спокойствие, что бывало довольно редко, но объяснялось тем, что большая часть команды развлекалась этой ночью на берегу. Идя почти на ощупь, Раладан увяз в груде каких-то тряпок, веревок и прочего мусора. Обычно он скрывал свои чувства, но на этот раз никто его не видел, и лицо его исказилось от гнева. Если бы подобное мог увидеть Рапис! Такой корабль! Человек десять повисло бы на рее, а остальные ногтями отскребали бы грязь с палубы.

Со дня смерти Демона минуло уже восемь лет, но он до сих пор о нем вспоминал.

Наконец он освободил ногу из ловушки и двинулся дальше, спотыкаясь и обходя спящих.

Его потрясало — впрочем, уже не в первый раз, — сколь грязны и неухожены корабли, которыми командуют женщины. Он знал барк Пурпурной Алагеры с тех времен, когда ходил еще на «Змее», видел купеческий корабль, которым командовала — по слухам — дочь владельца. Наконец, он слышал о небольшом фрегате, во главе команды которого стояла, впрочем весьма недолго, протеже какой-то высокопоставленной особы (в Армекте служили в армии многие женщины, в отличие от других краев империи, где женщина-солдат была редким явлением).

И теперь, уже год с лишним, Раладан снова видел корабль, капитаном которого быта женщина. Матросская братия обожала Лерену, зеленоглазую шатенку с платком на шее, прямо как из сказки о пиратах, но вместе с тем Лерена была для команды скорее собачкой или птичкой, приносящей удачу, скорее корабельной игрушкой, нежели капитаном. Перед ней вытягивались в струнку, с суровыми лицами, подобно добрым дядюшкам, которые слушают мальчишку, изображающего сотника морской гвардии. Но, стоило ей уйти, над ней посмеивались — тихо, добродушно, даже не думая об отданных ею приказах.

«Это еще чудо, — подумал лоцман, — что этот корабль вообще не пошел ко дну во время какого-нибудь шторма, не разбился о скалы или не попался морской страже. Просто чудо».

Впрочем, чудо это часто носило вполне определенное имя — Раладан…

Из-под двери каюты Лерены пробивался тусклый свет. Слышались какие-то неясные голоса. Он постучал. Голоса смолкли.

— Пошел прочь! — крикнула она из-за двери. Сразу же за этим последовал взрыв смеха.

— Это Раладан, госпожа, — сказал лоцман, снова постучав.

Наступила тишина, затем снова послышались неясные голоса и какая-то возня. В другой раз он, возможно, был бы более терпелив. Но сегодня он виделся с Ридаретой, отчего ему в голову сразу же пришла мысль о Демоне, сделавшая все недостатки корабля Лерены еще более бросающимися в глаза, и Раладан стоял словно на раскаленных углях.

Наконец дверь приоткрылась, и сквозь щель выскользнули двое рослых матросов. Один из них застегивал штаны, и при виде этой картины в Раладане все закипело. Неожиданно он совершил нечто совершенно чуждое своей рассудительной и хладнокровной натуре — развернувшись, пнул матроса под зад с такой силой, что тот, запутавшись в штанах, налетел на товарища, и оба с грохотом рухнули на палубу.

Раладан сплюнул и вошел в каюту. Лерена сидела на столе, поправляя волосы. Грязная, драная рубашка едва прикрывала большие, крепкие груди.

— Что за шум? — спросила она.

— Твой жеребец получил пинка под зад, — со злостью ответил Раладан. — Ради всех сил, когда ты наконец перестанешь быть шлюхой и начнешь быть капитаном?

Лерена вытаращила глаза, оставив в покое свои растрепанные, спутанные волосы.

Он глубоко вздохнул.

Ее взгляд неожиданно изменился: ему приходилось видеть подобный блеск в глазах Демона, ее отца. Да, она была куклой и игрушкой для команды, но в такие мгновения никто не отваживался ей перечить. Раладан почувствовал, что перегнул палку.

Она соскочила со стола и схватила ремень, лежавший на грязной, скомканной груде тряпок, служившей ей постелью. Лоцман уклонился от первого удара, но второй пришелся ему прямо в лицо. Будь у нее под рукой меч, ему тоже пришлось бы достать оружие или позволить себя убить. Он прикрыл голову локтем.

Неожиданно она махнула рукой и чуть улыбнулась.

— Когда-нибудь я тебя убью, — пробормотала она.

Он коснулся красной полосы на лице.

Лерена снова уселась на стол и, глядя ему прямо в глаза, завязала волосы платком.

— Пока что, однако, ты мне нужен. Но не называй меня шлюхой. Никогда! — крикнула она.

Он уклонился; подсвечник с горящей свечой ударился в стену совсем рядом. Горячий воск брызнул ему на щеку. Она была совершенно непредсказуема; он знал ее с детства, но не в силах был понять, каким будет ее настроение в следующий момент.

— Ну что? — спросила она.

Раладан поднял подсвечник, повертел в руках и поставил на стол. Остатки свечи упали на пол.

— Я был у нее, — ответил он.

— Знаю. Ну и что?

Он сунул пальцы за пояс и встал чуть покачиваясь.

— Думаю, все в порядке, госпожа. Она все еще уверена, что я ей служу.

Они помолчали.

Лерена слегка нахмурилась.

— Знаешь, Раладан, — задумчиво проговорила она, — порой мне кажется, что это действительно так.

— Что ты хочешь этим сказать, госпожа?

Она покачала головой:

— Ничего. Но я все еще помню, что ты убил Берера. Вопреки приказам, вопреки здравому смыслу.

— Я защищался. Кроме того, карта у нас…

— Да. Карта какого-то острова — Она внимательно смотрела на него. — Ну хорошо. Дальше.

— Завтра вечером я встречаюсь с ней «У шкипера». Встреча должна быть тайной. Я делаю вид, будто действую за твоей спиной. Она будет ждать в комнате с меловой отметкой на двери.

— Завтра вечером, — задумчиво повторила Лерена. — Значит, мы выйдем в море только послезавтра утром. Как я вижу, ты не слишком торопишься. Неужели ты не понимаешь, что комендант здешнего порта не видит пиратского корабля лишь потому, что взгляд ему застилает блеск моего серебра? Каждый день стоянки обходится мне в целый мешок! — со злостью бросила она. — Имей это в виду!

Он молча кивнул.

— Ты в самом деле уверен, что она не знает, где сокровища? — спросила Лерена.

— Не знает. Она до сих пор считает, что они на том острове, о котором я тебе говорил. И она до сих пор думает, что кроме нее только я знаю, где это. Я сказал ей про Берера, но это, конечно, не был ее человек.

Лерена пожала плечами:

— Я лишь хотела удостовериться. — Она медленно ходила вокруг стола. — Зачем ты все так запутал? Какова твоя цель?

Раладан поморщился:

— Мы об этом уже говорили… Подумай, госпожа. Пока она верит, что никто не знает, где спрятаны сокровища, она не будет пытаться их достать. А именно этого мы и боялись.

— Это ты боялся, — поправила она. — И честно говоря, до сих пор не понимаю почему. Ну оказалось бы, что сокровищ нет. И что? Ты говоришь, она начала бы искать сама. Я об этом тоже думала. Ведь у нее нет никаких возможностей заниматься подобными поисками.

— Есть, госпожа, и немалые. Ты прекрасно это знаешь.

Она пожала плечами. Груди ее пружинисто подпрыгнули. Ее формы, ее пустая, бездумная, вызывающая красота усыпляли бдительность; он старался об этом не забывать.

— Бесстрашный Демон, — сказал лоцман. — Он до сих пор существует, госпожа. И это не ты находишься под его опекой, могущественной опекой, а она.

Он удовлетворенно смотрел, как лицо ее искривилось в злобной гримасе.

За ним следили, именно так, как он и предполагал. За ним следили, когда он шел на первую встречу с Ридаретой, следили и теперь, по пути к таверне. Раладан подумал, что шпионы у Лерены исключительно тупые и никуда не годные.

Сама она, однако, тупой отнюдь не была. Может быть, чересчур самоуверенная, но наверняка не тупая. Он знал, он был глубоко убежден в том, что она сама придет, чтобы подслушивать его разговор с Ридаретой из соседней комнаты. Она сошла на берег еще до него якобы затем, чтобы собрать сведения о грузах, которые забирали из Драна торговые суда, во что он, естественно, не верил.

Она ему не доверяла, это было очевидно. Но он не удивлялся. Будь он на ее месте, у него тоже возникли бы сомнения, и немалые. И он не стал бы никому доверять, во всяком случае тем, кто выдавал себя за его друзей…

Вскоре он был уже в таверне, перед дверью, на которой виднелся условный знак. Он постучал.

— Это Раладан, госпожа, — негромко произнес он. Когда она открыла, он вошел и сразу же задвинул примитивную щеколду.

— Не знаю, подходящее ли это место для разговора, — сказала Ридарета.

— Единственное, госпожа, — ответил он. — Отсюда недалеко до порта, а я не могу долго отсутствовать на корабле.

— Ты снова куда-то спешишь…

— Увы. Так что перейдем к делу. Я расскажу тебе в нескольких словах, госпожа, как я оказался под командованием твоей дочери и что я намереваюсь делать.

Они сели на шаткие табуреты возле стола, сколоченного из грязных досок. Тусклая коптилка едва освещала их лица. Раладану довелось за свою жизнь побывать во многих подобных комнатах. Но эта неуклонно вызывала в памяти образ той, которую он снимал восемь лет назад — в Ахелии.

— Помнишь, госпожа, как я делился с тобой своими опасениями, когда после всего лишь трех месяцев беременности появились на свет твои дочери? Ты меня не слушала, видимо, и позже не внимала предупреждениям и советам, не желала видеть, что твои дети не такие, как все, что каким-то образом… Имя твоей дочери…

— Ты что, пришел, чтобы меня этим попрекать? — угрожающе спросила Ридарета. — Кажется, у тебя мало времени?..

Он тряхнул головой.

— До сих пор не понимаю, — сказал он, словно про себя, и добавил, уже громче: — Нет, я тебя ни в чем не упрекаю. Я просто напоминаю, госпожа. Чтобы тебе легче было кое-что понять.

— Что я должна понять? — прервала она его с неподдельной злостью. — Что я — мать чудовищ? Я это уже понимаю. Хватит, Раладан!

Он внезапно встал и прошелся по темной комнате, засунув ладони за пояс. Его не слишком волновал ее гнев.

— Помнишь тот день, когда они ушли? Тогда… это я все устроил…

Пришвартованный у набережной барк чуть покачивался. Слышалось лишь негромкое поскрипывание канатов.

— Поговорим откровенно, Раладан, — сказала Лерена, поднимая кружку.

Она выпила половину ее содержимого и тряхнула головой. Лоцман тоже сделал глоток. Ром потек в желудок.

— Утомила меня эта странная игра, — продолжила она. — Честно говоря, я ожидала, что ваша беседа «У шкипера» пойдет иначе. Ведь тебе, конечно, известно, что я ее слышала?

Чуть подумав, он кивнул.

— Раладан, — тихо спросила Лерена, — это правда? — Она смотрела ему прямо в глаза. — Это правда, что мой о… Демон… и ее отец тоже? — выдавила она сквозь зубы. — Это правда?

— Да, госпожа.

Лерена ударила рукой о стол.

— Шернь! — бросила она.

Неожиданно она встала и долго стояла неподвижно, наконец медленно села снова.

— Я жду объяснений, Раладан, — спокойно проговорила она, но голос ее звучал зловеще и холодно. — Если они меня не удовлетворят…

Она достала меч и положила себе на колени. Раладан знал, что мало кто умеет владеть им так, как она. Возможно, это был талант, унаследованный от… Эхадена?

— У меня достаточно терпения, — все с тем же угрожающим спокойствием добавила она. — Итак, все по порядку, Раладан.

Он искал взглядом что-то на дне кружки с ромом.

— Ты слышала, что я ей предложил. Забрать часть сокровищ, купить корабль и потопить его вместе с остальными.

— Значит, ты знаешь, где на самом деле находятся сокровища?

Он покачал головой:

— Так мне казалось… когда-то. Я ошибался.

— И я должна этому верить?

— Послушай, госпожа, если бы я и в самом деле знал, где сокровища, я давно бы уже их имел. Я человек, не камень, а, пожалуй, лишь каменное изваяние могло бы устоять против желания обладать таким богатством. Там шесть сундуков, полных любых монет, начиная от медяка и кончая тройным золотым, драгоценностей, золотых и серебряных украшений и подсвечников; в двух из этих сундуков — один лишь ллапманский фарфор… Есть там и четыре Брошенных Предмета, по-видимому Черные Камни с Побережья. А еще — весь груз громбелардских кольчуг, шлемов и мечей, который шел морем в армектанскую Рапу…

Лерена побледнела.

— И как давно ты обо всем этом знаешь?

— Еще там есть дартанские вазы, каждая из которых стоит целое состояние. Целые кипы шелка. Дартанские турнирные доспехи и старинные шлемы с родовыми драгоценностями; я сам их когда-то выносил из дворцов, после того как мы сожгли порт в Лла. Каждый из этих шлемов стоит несколько сотен золотых. Чего ты еще хочешь, госпожа?

Они пристально смотрели друг на друга.

— Перед смертью Демон поручил мне опекать ее… свою дочь. И это правда.

Лерена молчала.

— Он также и твой отец, если ты хочешь это знать. Это тоже правда, — добавил он, пожав плечами.

Она медленно кивнула, прикрыв глаза.

— Отвратительно… — прошептала она.

— После смерти Демона много чего случилось. Это ложь, что мы сбежали на шлюпке с «Морского змея» и добрались до Драна. Она хотела, чтобы так думали вы. На самом деле мы были на «Змее» до того самого мгновения, когда его сожгли островитяне. Им командовала Ридарета.

— Она командовала «Морским змеем»?

— Да. Ее вынудили к этому обстоятельства — но командовала. Потом мы оказались на Агарах. Мне пришлось убить не одного человека, чтобы спасти твою мать.

— И сестру… — мрачно добавила Лерена. — Ради Шерни, я тебе не верю. Все это… — Она замолчала, сглатывая слюну.

— Ты слышала, что я говорил «У шкипера». Говорил именно затем, чтобы убедить тебя.

Она молчала.

— Я был в долгу перед Демоном и честно с ним рассчитался. Но сокровища? Она их не хочет. Я думал, что знаю, где их искать, но ошибся. Я знаю об этом уже пять лет. Я надеялся, что, плавая на твоем корабле, я смогу самостоятельно продолжать поиски. Но мне не хватило времени. Берер нашел сокровища. Я убил его, поскольку, начни он говорить, ты получила бы сокровища, а я не получил бы ничего.

— Почему ты не рассказал обо всем раньше?

— Ты бы мне не поверила. Но мы пришли сюда… а здесь — она. Разве тот разговор «У шкипера» не доказательство? Твои люди или ты сама слышали каждое слово, которым я с ней обменялся с тех пор, как мы пришли в Дран. Ты прекрасно знаешь, что все это не могло быть спланировано заранее. Я хотел, чтобы ты собственными ушами слышала, как Ридарета подтверждает мои слова. Так и произошло. Я открыл тебе ее самые сокровенные тайны. А теперь я хочу, чтобы ты поверила, что сокровищ больше нет. По крайней мере, с этой стороны опасность перестанет нам угрожать. А она велика. Ридарета не желает помощи со стороны Демона, но если она когда-нибудь ее потребует… Я видел остов «Морского змея», госпожа. И больше не хочу его видеть.

Лерена встала. Расхаживая по каюте, она машинально забавлялась мечом, перебрасывая его из руки в руку. Наконец она остановилась. Оружие медленно повернулось в воздухе и возвратилось в ее ладонь.

— Объединим усилия, госпожа. Тебе нужен лоцман, а лучшего, чем я, не найдешь… И мне кажется, я знаю о сокровищах больше, чем кто-либо другой.

Легким движением она отбросила меч. Клинок воткнулся в стену.

— Я тоже так думаю. — Она взяла кружку и опорожнила ее до конца. — Почему бы нам ее не убить, Раладан?

— Я уже говорил. Черный Корабль все еще плавает по Просторам. Если хочешь — убей ее сама. Но моей ноги больше не будет на палубе ни единого корабля. Ты еще не видела остова «Морского змея»? Если хочешь увидеть — убей ее.

Она яростно швырнула кружку на пол, но тут же опомнилась.

— Расскажи мне все, — потребовала она. — Еще раз. По порядку.

— Пока слишком рано раскрывать все мои планы, — рассмеялась Риолата, но тут же посерьезнела, задумчиво глядя на собеседника. — Хотя остался всего лишь год…

Она помолчала.

— Ладно, Аскар! — наконец сказала она. — Может, стоит все-таки хоть кому-то полностью доверять?

— Я тебя не подведу! — с жаром заверил тот.

— Конечно не подведешь… — Однако она тут же посмотрела на него с тем холодным презрением, которого он не выносил. — Хотя, даже если ты меня и подведешь… помешать все равно не сумеешь. Даже если ты начнешь трубить на весь свет о том, что сегодня услышишь, кто тебе поверит? Впрочем, долго бы это все равно не продлилось…

— Не подведу, — мрачно повторил он. — Можешь меня не пугать.

— Хорошо, тогда слушай или, вернее, смотри. — Она подошла к стоявшему у стены большому сундуку и, подняв крышку, достала продолговатый тяжелый сверток, положила его на стол и развернула промасленные тряпки. — Знаешь, что это?

Аскар удивленно посмотрел на таинственный предмет:

— Оружие?

— Оружие, — довольно повторила Риолата. — Огнестрельное оружие, такое же как пушка. Но, как видишь, небольшое.

Он кивнул:

— Знаю. Я слышал, что где-то уже пробовали пользоваться чем-то таким. Кажется, в Армекте… Или в самом Кирлане?..

— Да, пробовали. И пришли к выводу, что оно никуда не годится.

Аскар провел рукой по железу. Он любил оружие. Его легионеры всегда заботились о своем оружии, благодаря чему, а также дисциплине и превосходной выучке его гарнизон недавно был признан лучшим во всей провинции.

— Так оно и было, — подтвердил он. — Боюсь, что…

— Не бойся, Аскар. Посмотри, — она показала пальцем, — это упор. У того оружия его не было. Банда придурков, ненавидящих все новое, отказалась от этой идеи, вместо того чтобы ее развить…

Он слушал ее, все более заинтригованный.

— А ведь пуля, выпущенная из этого оружия, пробивает любой панцирь и щит. Ты видел когда-нибудь щиты имперской тяжелой пехоты? — пошутила она.

Аскар усмехнулся. Такие щиты носила половина его солдат.

— Арбалетная стрела их тоже пробивает, — продолжала она. — Но она застревает и дальше уже не летит. Пуля же из этой пищали…

— Как, когда и против кого ты собираешься ее использовать?

Она снова улыбнулась, увидев блеск в его глазах.

— По порядку. — Она снова подошла к сундуку. — Сначала — как.

Она достала нечто напоминавшее доску с вырезом наверху и поставила на пол, подперев двумя прочными палками.

— Это козлы, на которые ставится упор. — Она показала на ружье. — Таким образом уменьшается тяжесть оружия, выстрел более меток, и стрелок может после него устоять на ногах. В поле необходимы два человека: один несет две пищали, второй — козлы. На ровной местности оружие можно перевозить на повозках. В крепости козлы не нужны, достаточно проемов на стенах. А теперь подумай, что можно сделать, имея двести пищалей для стрельбы в поле и еще двести для защиты крепости?

Аскар покачал головой:

— Надо бы попробовать… Но если все действительно так, как ты говоришь, то дай мне десять таких штук, и я обучу тебе две сотни человек за три месяца.

— Именно на это я и рассчитываю.

— Но откуда ты собираешься взять столько оружия? — спросил он. — Десяти штук хватит лишь для обучения, но не более того.

— Есть один человек, который сделает пятьсот, — естественно, за соответствующую плату. Честно говоря, сто у меня уже есть. До конца года я получу еще столько же. А что касается остальных двухсот, более крупных и тяжелых, для обороны стен — это уже не столь срочно.

Аскар взял пищаль и, повертев ее в руках, примерил к козлам.

— Козлы должны быть сильнее наклонены, — пробормотал он. — И шире, немного шире, тогда они лучше будут защищать от вражеских стрел… Конечно, они будут тяжелые, но можно прибить здесь и здесь широкий кожаный пояс, чтобы носить их на спине. Или два покороче, для ношения на плечах.

Риолата внимательно наблюдала за ним.

— Ты получишь двадцать пищалей и триста человек. Выбери из них двести, а из этих двухсот еще сто самых лучших и сделай из них стрелков. Для второй сотни будет достаточно, если они будут хотя бы немного знакомы с оружием, главное же — чтобы они могли бегать с этими козлами. Впрочем, делай что хочешь. Я знаю, что во всей провинции никто не обучит этих людей лучше, чем ты.

Он медленно положил оружие.

— Хорошо. Мне нужно найти подходящее место. Обучение такого количества людей неизбежно привлечет внимание.

— Тебе дадут отпуск? Три месяца — ведь столько тебе нужно?

— Да. Осенью. Вернутся все корабли, легион будет усилен морской стражей. Вряд ли я понадоблюсь в гарнизоне.

— Прекрасно. Значит, в твоем распоряжении вся осень. А место уже есть.

— Какой-нибудь остров?

— Именно.

Она убрала пищаль и козлы.

— Ты меня удивила, — признался Аскар, беря из ее рук кубок с вином. — Надо полагать, это не все твои сюрпризы, верно? Я должен был еще услышать…

— Когда и против кого. Сейчас скажу. Через год. Против имперских солдат. Будет восстание.

Аскар чуть не выронил кубок. Он глубоко вздохнул:

— Не может быть… Откуда ты знаешь, ради Шерни?! Откуда ты можешь знать?

Она не ответила.

Восстание!

Но это было, было возможно… Даже весьма вероятно!

Из всех краев, подвластных Армекту, труднее всего было удержать в повиновении именно Гарру и Острова. По очень простой причине: покоренные ранее Дартан и Громбелард граничили с Армектом. Эти же земли окружало море, и притом море неспокойное, каждую осень превращавшееся в непреодолимое препятствие. Каждый год на три месяца Морская провинция, как ее иногда называли, была отрезана от континента.

В отличие от дартанцев, которые от присоединения к Армекту больше приобрели, чем потеряли, и полудиких громбелардских народов, гаррийцы, когда-то имевшие собственное достаточно развитое государство, крайне болезненно воспринимали неволю. Намного меньше хлопот доставляло население Островов. Островитяне вообще никого не любили, традиционно занимаясь рыболовством или пиратством — от второго их занятия когда-то изрядно досталось как гаррийцам, так и армектанцам… Было время, когда на южных берегах Армекта селились одни лишь морские птицы… Однако после присоединения Островов к империи пиратство, хоть и докучавшее властям, перестало быть политической проблемой. Кто-то тем не менее позаботился о том, чтобы проблема возникла снова: два народа, не выносивших друг друга, посадили в один мешок, создав Морскую провинцию, общий край островитян и гаррийцев. Дело было не столь пустячным, как могло бы показаться. Для гаррийца, который бледнел, когда его называли островитянином; для гаррийца, который свято верил, что Гарра — часть континента, когда-то оторванная Шернью, чтобы освободить ее избранных сынов от всех мерзостей этого мира; для гаррийца, который считал жителей Островов зверями, а армектанцев — полулюдьми, дело было вовсе не пустячным. Тем более что вскоре оказалось, что островитяне очень хорошо себя чувствуют под «опекой» империи, которой требовались именно такие моряки и солдаты, знавшие язык и местные обычаи. В крышку гроба был вбит последний гвоздь: «дикари»-островитяне в желтых мундирах и под желтыми парусами встали на страже интересов Кирлана, надзирая за гаррийцами… Так что в итоге в огонь лишь подлили масла.

До сих пор лишь два гаррийских восстания оказались по-настоящему опасными, остальные же представляли собой одиночные вспышки, быстро гасшие в столкновении с карательными силами империи. Но в далеком Кирлане постепенно начали понимать, что идут не тем путем. Гарра была слишком велика, чтобы без конца стеречь ее с мечом в руке.

Аскар все это прекрасно знал. Он нахмурился и уже спокойнее спросил:

— Где и когда? Это надежные сведения?

Риолата внимательно смотрела на него.

— Через год, — ответила она, — естественно, в конце лета. На этот раз — вся Гарра, не только Дран или Дорона. Конечно, сведения надежные, я уже два года готовлюсь к этой войне, и притом не одна. Ибо это будет война, Аскар, настоящая война, тщательно подготовленная и ведущаяся по всем правилам. Не какой-то там бунт трех магнатских семейств, пяти деревушек и трех гарнизонов.

Он смотрел на нее, остолбенев, с неподдельным ужасом.

— Во имя Шерни… Во имя Шерни… ты высоко метишь! Во имя Шерни… — повторил он в третий раз, — ты знаешь, что я сделаю для тебя все, что угодно… но это безумие! Война или восстание… Ты не представляешь себе могущества империи! Это невозможно, император никогда не допустит, чтобы у него под боком вдруг выросло большое морское государство! Осень будет ваша, но зимой сюда приплывет с континента все, на чем поместится хотя бы один солдат. Вы проиграете!

— Проиграете? Почему — проиграете?

Внезапно он понял, что, сам того не сознавая, поставил себя в положение имперского офицера. Ну и прежде всего…

— Я армектанец, — сказал он тихо, но со старательно скрываемой гордостью.

Она подошла ближе:

— Тебе придется выбрать между мной и Армектом.

Он уже давно сделал свой выбор, и она это прекрасно знала.

— Мы проиграем, — просто сказал он.

— Я знаю.

Он снова изумленно посмотрел на нее:

— Тогда… зачем?

— Потому что… все не так, — почти весело сказала она. — Не «проиграете» и не «проиграем». Они проиграют, Аскар.

Ее явно забавляло выражение его лица.

— Меня интересует не свобода Гарры. Меня интересуют Острова. Причем не все… Два острова.

Риолата наклонила голову набок.

— Не понимаешь? — спросила она. — Мне нужны Агары.

Она принесла большую карту. На ней были изображены Гарра, Острова, Южный Армект и Дартан.

— Я хочу иметь собственное княжество. Самостоятельное и независимое. И сильное.

Аскар посмотрел на карту:

— Я не моряк…

Она показала пальцем:

— Но об Агарах ты наверняка слышал. Если не о рудниках, то хотя бы о китах.

— Это там?

— Там.

Он помолчал.

— Если бы мне сказал это кто-то другой, я счел бы его безумцем, — наконец пробормотал он. — Но раз это говоришь ты… значит, ты знаешь, что говоришь. Хотя должен признаться…

— Агары вовсе не такие маленькие. Большая Агара — изрядный кусок суши. Там есть два города и неплохой порт, много селений. На Большой Агаре есть медные рудники, а у ее южных берегов охотятся на китов. Эти острова должны просто купаться в богатстве, но все забирает империя.

— И ты считаешь, что император…

— Император будет занят гаррийским восстанием, — прервала его Риолата. — Прежде чем он его подавит, наступит весна, даже конец весны. А теперь посмотри, где находятся Агары. Это одинокие острова на самом краю света. Вести оттуда долго идут до Кирлана.

Аскар кивнул.

— Корабли морской стражи, — продолжала она, — будут драться с парусниками гаррийцев и сопровождать войска, доставляемые на Гарру. Сомневаюсь, чтобы в агарскую Ахелию послали хоть один корабль: медь может и подождать, а корабли будут нужны здесь.

— Но ведь там ходят какие-то торговцы.

— Довольно редко, а уж во время войны… Но ты, конечно, прав. Помни, однако, что торговцы — люди деловые. Дай им заработать и закажи очередную поставку товара, и они сохранят любую тайну. Впрочем, торговый корабль можно просто задержать.

— Ну хорошо, но ведь это не может продолжаться вечно. Восстание в конце концов падет, и кто-то придет за медью.

— Конечно. Эти корабли мы тоже задержим. Они могли разбиться, затонуть, их могли сжечь пираты… В Кирлане не скоро поймут, что происходит. Да и тогда… Ну, ты же солдат. Скажи, что бы ты сам сделал.

— Послал бы военную эскадру.

— Которая пропадет без вести. Ее судьба тоже выяснится не скоро, ведь на подобную экспедицию требуется время. Потом снова наступят осень и осенние штормы… Подсчитай, сколько времени мы выигрываем.

— Но в конце концов осень кончится и придут новые корабли.

— Сколько?

— Кто же может это знать?

— Но сколько? Сто?

Аскар не выдержал:

— Четыре. Пять.

— Они тоже не вернутся. Что дальше?

Он снова взорвался:

— Я понимаю, что у тебя будут там свои люди и корабль… может быть, два корабля. Может быть, ты захватишь несколько торговых барков. Но ты отдаешь себе отчет в том, сколько войска на фрегате морской стражи? Ты говоришь об имперских парусниках, словно о лодках из коры, которые можно разломать одним пинком.

Риолата улыбнулась, чуть прищурив продолговатые глаза:

— У меня будет не один или два корабля. У меня будет десять кораблей, Аскар. Десять больших парусников. С сотнями убийц на борту.

— Откуда ты их возьмешь, ради Шерни? Откуда ты… — Внезапно он понял. — Пираты?

— Именно. Это лишь вопрос золота. Золота и общих целей. Золото у меня уже почти есть. А что касается второго… Какой же пират не хотел бы иметь постоянной, безопасной пристани, куда он всегда может прийти и чувствовать себя как дома?

Кто знает, подумал Аскар… Однако планы девушки поражали его своим размахом.

— В конце концов туда придет столько кораблей…

— Сколько, Аскар? Скольких парусников стоят Агары?

Он тряхнул головой.

— Нет, — сказал он, набрав в грудь воздуха. — Нет. Ты все упрощаешь. Хочешь на самом деле узнать мнение солдата? Я не знаю, скольких парусников стоят Агары. Зато я знаю, что если их будут защищать десять пиратских кораблей, то вскоре туда явятся все флотилии империи, включая громбелардскую. А политические последствия? Если какие-то там Агары могут завоевать себе независимость, то что с другими краями Шерера? Империя не может допустить, чтобы все покоренные ею провинции увидели ее слабость. Туда придет столько кораблей, сколько понадобится.

К его удивлению, она снова улыбнулась:

— Не верю.

Она оперлась локтями о карту, а подбородком на руки.

— Независимо от политического оттенка, Агары не стоят подобной авантюры, — сказала она. — Так же как когда-то не стоила ее Барирра. Островок, захваченный Бесстрашным Демоном. Высокопоставленный военный должен об этом кое-что знать?

Аскар нахмурился. Кое-что он слышал…

— Думаю, Кирлан скорее замнет дело, — продолжала Риолата, — или поищет решения дипломатическим путем. Я подсчитала, сколько примерно могла бы стоить подобная война. Морская война, ведущаяся в сотнях миль от Кирлана. Если бы она продолжалась один лишь год, что, учитывая расстояние, вовсе не так долго… — Она начала писать пальцем на карте. — Столько. По крайней мере столько.

Он удивленно поднял взгляд.

— И кому я это объясняю? — с сарказмом спросила она. — Но, видимо, правду говорят, что о стоимости военных кампаний высшее командование не желает ничего знать… Аскар, невозможно так просто собрать корабли со всех морей Шерера. Ведь они нужны там, поскольку лишних никто не стал бы держать. Усмирение целой мятежной провинции стоит любой цены, но — Агар? Никто, даже сам император, не рискнет выложить такую сумму! После войны с Гаррой имперская казна и так будет зиять пустотой, будет не хватать кораблей и солдат — всего, что угодно.

— Не знаю, насколько достоверны твои подсчеты, — пытался возразить Аскар.

Риолата подняла брови.

— Я занимаюсь торговлей, — напомнила она, — и неплохо разбираюсь в цифрах. Я помогаю организовать повстанческую армию, планирую также собрать собственное, личное войско. Я знаю, сколько это стоит.

— Значит, ты считаешь, что до войны за эти острова дело вообще не дойдет? Никто даже не станет пытаться их вернуть?

— Может быть, небольшими силами…

— Насколько небольшими? Три корабля? Достаточно любой мелочи, чтобы подвели все твои расчеты, и тогда морские стражники сожгут твои Агары.

— Мои Агары? — язвительно переспросила она. — Это имперские Агары. Значит, имперские корабли сожгут имперские Агары? А впрочем, пусть жгут. Там нечего жечь. Может, выжгут медь в земле? Или отпугнут китов? Важен лишь только порт.

— Они его займут. Если не сожгут, то займут. Твой флот потеряет тылы.

— Это единственное, что меня беспокоит, — признала Риолата. — Поэтому там должна встать крепость, Аскар.

Он не верил собственным ушам.

— На этом острове? Ты хочешь за год построить крепость?

— Старая каменоломня находится рядом с Ахелией.

— Это просто смешно, — коротко сказал Аскар.

Риолата нахмурилась:

— Что здесь смешного?

— Ты не построишь крепость за год. И за два. Меня восхищает твое знание военного дела, но здесь видны… некоторые пробелы. Никто не в состоянии возвести серьезную крепость за столь короткое время. И даже если… Ты столь успешно подсчитала расходы императора, подсчитай и свои! Откуда ты намереваешься взять деньги? Сокровища Демона? Не заставляй меня повторять — это просто смешно. Может быть, его хватит, чтобы купить твои пищали и заплатить пиратам, наверняка даже что-то останется. Но крепость? Цитадель? Ты знаешь, сколько стоит цитадель?

— Ты выслушал до конца? — спокойно спросила Риолата. — Так выслушай, иначе я сама за себя не отвечаю! — неожиданно заорала она. Она положила ладонь на его щеку. — И тогда я сделаю что-нибудь такое, о чем сама потом буду жалеть.

— Конечно, госпожа, — развел руками Раладан. — Конечно, каждый сперва отправился бы в Закрытое море.

— Каждый, только не ты, — с нескрываемым восхищением сказала Лерена. — Но как?..

Они снова склонились над картой.

— Здесь не пройти. А тут опять мели… Этот пролив? Раладан, там пошло ко дну несколько кораблей! Там нет прохода!

— Есть. «Звезда» прошла бы там даже с полными трюмами. А сейчас они пусты. Нет, конечно, все не так просто, и на скалы можно напороться в любой момент. Нужно все время держаться правой стороны. Пройти можно не всегда, так как, когда дует с запада, высокий, покрытый лесом берег отражает ветер. Но сейчас мы должны пройти. Все время по правой стороне, а когда по носу снова видно будет море — на середину. Мы много раз там ходили. На «Змее».

— Он был более маневренным и мог идти против ветра, — мрачно сказала Лерена.

— Там все равно негде менять курс. А ветер хороший и не переменится ни сегодня, ни завтра.

Она покачала головой:

— Откуда ты все это знаешь, Раладан? Каждый пролив, каждый проход, каждый риф и каждую мель…

— Только вокруг Гарры, в других местах — хуже… А на Западном Просторе я был только один раз. С твоим отцом, госпожа.

Она снова посмотрела на карту.

— Это сократит нам время в пути на день, — подытожила она.

— И позволит избежать дороги, которой ходят все, — добавил он.

— Да, это так.

— И еще одно…

Он поколебался. Она жестом поторопила его.

— Мы пройдем там, но паруса должны стоять как следует, а вся твоя банда должна быть трезвой. В том проливе нам потребуется надежный корабль и надежная команда.

Лерена внимательно посмотрела на него:

— Ладно…

Она поправила платок и вышла. Он остановился в дверях, подставив лицо солнцу. Погода была превосходная, дул легкий, приятный ветерок, и не мучил палящий зной. Впрочем, был уже конец лета.

— Эй, парни! — крикнула Лерена.

Раладан посмотрел на палубу.

Команда не спеша собиралась вместе, с шумом и веселыми возгласами.

— Больше не пить, парни! — Она подбоченилась, слыша протестующие голоса. — Больше не пить! До утра ни кружки!

— Мамочка! — взвыл коренастый прыщавый детина. — Да мы для тебя… мы все, что угодно!..

Он пошатнулся. Кто-то его дружески поддержал.

— Все, что угодно! — отозвались другие голоса. — Все!

Лоцмана затошнило. Он повернулся и захлопнул дверь.

Он знал, что вечером весь этот сброд будет пить только за здоровье «мамочки».

Вскоре вернулась Лерена.

— Приказы отданы, — сказала она.

Он кивнул.

Когда он смотрел на нее, склонившуюся над картой, ему показалось, что перед ним Ридарета. Подобное случалось уже не впервые. Они были удивительно похожи, Лерена и ее сестра, как две капли воды, а обе они — столь же похожи на Ридарету. Тот же рост, те же фигуры, те же волосы, подбородки и глаза… Если бы Лерена сняла платок и надела черную повязку — в полумраке их легко можно было бы перепутать.

Все они были одного возраста…

Этот феномен превышал его понимание. Все попытки хоть как-то это объяснить оказались безрезультатными. Ридарета оказалась беременной, когда он нашел ее на Малой Агаре. Он знал, кто виновник этой беременности. — Ридарета, впрочем, этого и не скрывала. Во всяком случае, от него.

Беременность, однако, продолжалась лишь три месяца. Дальнейшее тоже оказалось весьма необычным. Дочери Ридареты росли и взрослели в три раза быстрее, чем положено по законам природы.

Что было тому причиной — неизвестно.

Ридарета этого тоже не знала. Хотя, с другой стороны… он чувствовал, что у девушки есть какая-то тайна.

Теперь, в возрасте восьми лет, дочери Ридареты и Раписа выглядели как внешне, так и по своему поведению и умственному развитию двадцатичетырехлетними женщинами.

Их матери было неполных двадцать пять.

Лерена все еще разглядывала карту.

— Раладан, — сказала она, показывая рукой на восток и запад от Шерера, — что там?

— Просторы, госпожа.

— Просторы…

Она подняла голову, и он уже знал, о чем она спросит.

— А дальше?

— Думаю, что никто этого не знает.

— Мы не знаем никаких других земель, кроме Шерера, — проговорила она словно про себя, — но значит ли это, что их нет?

— Может быть, и есть. Некоторые говорят, что таких земель, как Шерер, много. И якобы каждую опекает своя могущественная сила, такая же как наша Шернь.

— Почему же никто их не ищет? Эти земли?

— Многие искали, госпожа. Но ни один из кораблей, отправившихся далеко на Восточные или Западные Просторы, так и не вернулся. Однако была одна экспедиция на Северный Простор… — Лоцман задумался.

— И что?

— Это столь старая история, что половина ее стала уже почти легендой. Был один моряк, имени которого никто уже не помнит, его называют просто Северным Мореплавателем… Он отправился далеко на север. Никто не знает, сколько дней или месяцев длилось его путешествие. Когда-то я слышал в одной таверне песню о нем. Там были слова о том, что «плавал он год, за ним второй и третий»… Все это, конечно, ерунда, но я думаю, что он действительно мог плавать много месяцев. Якобы становилось все холоднее, пока наконец море не покрылось льдом, хотя было лето. А потом идти дальше стало просто невозможно, так как все Просторы сковал толстый лед. И солнце не заходило, был вечный день…

— Наверное, ты сам в это не веришь, Раладан?

— Наверное, нет, — признался он. — Но, с другой стороны, должно же хоть что-то быть там, на Просторах. Из-за чего-то ведь корабли не возвращаются? Не знаю почему, но мне кажется, что есть некая земля… большая земля на востоке. Нет, я ничего не могу объяснить, госпожа, — предупредил он ее вопрос. — Я не знаю, откуда у меня такая уверенность. А что касается Северного Мореплавателя, то, я думаю, будь вся эта история лишь вымыслом, в ней было бы намного больше чудес, нежели один лишь толстый лед.

— Чудовища… — подсказала Лерена.

Он кивнул:

— Возможно.

— Есть ли они на самом деле?

Он снова кивнул:

— Птицы, огромные птицы… Их видел и твой отец. Они пролетели над нами… и все.

— А еще? Расскажи!

Она смотрела на него почти с детским любопытством. Другие… Да, он их видел. Но не хотел об этом говорить.

— Не сейчас, госпожа. Не на море.

— Просто расскажи, что ты видел, — настаивала она.

— Не на море, — повторил он. — Расскажу, когда сойдем на берег.

— Хотя бы как часто ты их видел?

— Только один раз.

— Только один раз? — Она была явно разочарована.

— Только один раз. И, во имя Шерни, надеюсь, что больше не увижу…

Он нахмурился, ибо события тех дней вновь предстали у него перед глазами. Каждый раз, когда он вспоминал о них, сердце сжимала странная тупая боль. Он помнил тот день лучше, чем любой другой из тех, что прожил. И не только из-за того, что он тогда увидел…

Это был первый день, который он помнил.

С тех пор прошло тридцать лет без малого.

Он не знал, откуда он, кто он, кем были его родители. Его вытащили из моря, и первыми лицами, которые он помнил, были лица команды торгового корабля. Потом ему рассказали, что его заметили среди волн, судорожно вцепившегося в какой-то обломок доски. Сколько он пробыл в воде? На каком корабле он плыл и куда? Он ничего не помнил.

Судя по одежде, он мог быть сыном торговца. Но манера речи сразу же выдавала в нем человека благородного происхождения. Он не в силах был сообщить о себе каких-либо сведений. Лишь когда его спросили, как его зовут, он, подумав, ответил: Раладан.

Но все это случилось уже позже.

Его вытащили на палубу. В полубессознательном состоянии он видел склонившиеся над ним лица, которые то приближались, то как будто снова отдалялись. Наконец зрение вернулось к нему, и тут же он услышал крик — жуткий, многоголосый… Его оставили на палубе, он видел, как вокруг бегают люди, потом на доски обрушился каскад воды, корабль почти лег на борт, тяжело перевалился на другой, и тогда он, Раладан, увидел, как под волнами что-то мечется и переваливается, наконец поверхность воды взрывается — и среди брызг и водяной пены появляется ЭТО…

Потом в конце концов решили, что корабль, на котором он плыл, разбился в щепки. И никто уже не удивлялся, что единственный спасшийся с этого корабля двенадцатилетний мальчишка потерял память.

Раладан показывал пальцем на уже появившийся впереди вход в пролив. Лерена пристально вглядывалась вдаль.

— Лучше будет, если я сам займусь рулем, — сказал он. — Поставь надежного человека на носу, госпожа. А лучше всего встань сама.

Шум внизу заглушил его последние слова. Кто-то завопил, столь пронзительно, словно с него сдирали шкуру. Они переглянулись, потом посмотрели вниз, на палубу. Один из матросов корчился у фальшборта, зажимая рукой ухо, вернее, то место, где оно до этого находилось. Из-под его пальцев текла кровь. Другой, пряча нож, держал ухо в руке, показывая его хохочущим до упаду приятелям. Привлеченные взрывами смеха, начали собираться остальные, толпа росла.

— Госпожа… — начал Раладан.

Он посмотрел на нее и замолчал.

Рот ее был приоткрыт. На нижней губе повисла капелька слюны.

Он не успел ничего сообразить, как она уже оказалась внизу. Левой рукой она схватила державшего ухо детину за горло, а правой, сжатой в кулак, ударила его в зубы.

Смех утих.

Она подсекла матросу ноги и повалила его с силой, которой никто от нее не ожидал. Перепуганному матросу удалось перевернуться на живот, но она, продолжая держать его за горло предплечьем, другой рукой резко дернула его голову вбок; детина со сломанной шеей судорожно дернулся и испустил дух. Она колотила головой трупа о палубу до тех пор, пока лицо не превратилось в кровавую кашу, затем выхватила меч и проткнула тело насквозь. Встав, она оторвала край рубашки и вытерла руки, после чего швырнула окровавленную тряпку за борт.

Толпа матросов шаг за шагом пятилась назад.

Раладан стоял на баке, глядя на спину девушки. Из-под разорванной в драке рубашки виднелась огромная разноцветная татуировка, изображавшая дракона. Когда пиратка подняла руку, показывая на море, чудовище зашевелилось.

— Ром за борт, — произнесла она свистящим шепотом.

В тишине, нарушавшейся лишь плеском волн и скрипом корабля, ее слова прозвучали очень отчетливо.

Все еще показывая пальцем на воду, она вытянула другую руку:

— Ты будешь боцманом, — (Рослый матрос открыл рот и снова его закрыл, сглатывая слюну.) — Если случится еще какая-нибудь драка, лучше сам прыгай в море… Тогда я назначу другого боцмана. Раладан!

Раладан спустился на палубу.

— В проливе командуешь ты. Займись.

— Так точно, госпожа.

Перед ней поспешно расступались, когда она шла на корму. Раладан остался один перед притихшей, покорной толпой.

— Так точно, госпожа, — повторил он в пустоту, тщательно скрывая удовлетворение.

Он пытался скрыть и веселье…

Некоторое время спустя, когда он наконец снова смог явиться к капитану, он вспомнил повод для недавнего веселья. Он постучал в дверь каюты.

— Это Раладан, — улыбаясь, сказал он.

По своему обычаю, она сидела на столе, болтая скрещенными в лодыжках ногами. Увидев лоцмана, она откинулась назад, опершись о стол руками. Ей даже не пришло в голову сменить рубашку; выпяченные груди, видневшиеся из-под жалких лохмотьев, целили ему сосками прямо в нос. Она любила покрасоваться, это точно.

— Ну, что там? — спросила она.

— Мы прошли, госпожа, — ответил он.

Она тряхнула волосами.

— Что еще?

Он продолжал нерешительно стоять, хотя видел, что ее злость уже прошла. Жаль, поскольку в отличие от команды он высоко ценил подобные взрывы. За исключением разве лишь тех, что касались его лично…

— Ну, говори же! — Она начала терять терпение.

— Знаешь, госпожа, кого ты назначила боцманом?

Она нахмурилась.

— Кого?

— Немого, госпожа.

Она молча смотрела на него. Потом выпрямилась и неожиданно приложила ладонь ко лбу.

— И как мне теперь это… отменить?.. — спросила она, давясь от едва сдерживаемого смеха.

— Не знаю, госпожа, — ответил он, прикусив губу.

Они хохотали, пока у них не заболели животы.

Берег Висельников…

Несмотря на уже сгустившиеся сумерки, Лерена отыскала нужный дом без особого труда, хотя внешне он казался столь же темным и мертвым, как и остальные. Однако даже ночью можно было заметить, что кто-то заботится о том, чтобы дом не превратился в развалины. Она подумала, что это весьма неосторожно…

Толкнув дверь, она шагнула в темноту. Заметив полосу серого света, она на ощупь нашла следующую дверь и открыла ее.

Снаружи она видела, что ставни закрыты. Теперь оказалось, что окна занавешены еще и изнутри…

Риолата встала и вышла ей навстречу. Протянув друг другу руки, они обнялись и поцеловались.

— Слишком долго мы не виделись, — одновременно произнесли обе сестры и рассмеялись.

Риолата чуть отодвинулась.

— Скажи, скажи скорее…

— Рио-ла-та.

— О Шернь, как же здорово снова услышать свое имя, настоящее имя…

Они снова обнялись.

Сев лицом к лицу за стол, они жадно разглядывали друг друга.

— Ты похорошела, — сказала Лерена.

— И ты похорошела, — эхом повторила ее сестра.

Они взялись за руки.

— Ты чуть не спутала мне планы, — сказала Риолата. — Ты убила Берера.

— Чуть не спутала? Что значит «чуть»?

— Я нашла сокровища отца. Они у меня. Сын Берера нарисовал мне карту.

Лерена стиснула кулаки.

— Не верю, — помолчав, проговорила она.

Риолата положила на стол кожаный мешок.

— Это тебе.

Лерена сунула руку в мешок и извлекла горсть драгоценных камней. Лицо ее побледнело.

— Это… подачка? — спросила она сквозь зубы.

Риолата помрачнела.

— Почему ты так решила? Я использовала сокровища в своих целях, это все, что от них осталось. Я до сих пор даже платья себе не купила. Может быть, сейчас у меня была бы такая возможность, но я хочу, чтобы ты это взяла.

Лерена швырнула драгоценности на пол.

— Издеваешься, шлюха?! — прошипела она.

Риолата рассмеялась.

— Конечно издеваюсь! — ответила она. — Ради Шерни, сестренка, я тебе это говорю лишь затем, чтобы насладиться зрелищем твоей раздосадованной физиономии… Хотя, может быть, лучше было бы не говорить и ты так и искала бы дальше! — Она откинула голову назад в новом приступе смеха.

Лерена неожиданно успокоилась.

— Я хочу знать, где были сокровища, — холодно потребовала она. — И что там было. Я должна это знать.

— Неполный день пути от того места, где ты пустила ко дну корабль Берера.

— Об этом я и сама догадываюсь.

— Барирра. Остров Бесстрашного Демона. Собственность отца.

Лерена застыла.

— Правда, как просто? — смеялась Риолата.

— Шутишь… Подобная мысль пришла в голову уже не одному человеку, и там побывали сотни.

— Видимо, плохо искали.

— Дальше!

Риолата кивнула:

— Должна тебя обрадовать: меньше, чем мы полагали. Три сундука, полных золота и драгоценностей. Правда, довольно больших.

Глаза Лерены погасли.

— Шлюха, — повторила она. — Глупая шлюха. Почему именно тебе все всегда удается? Не поверю, что ты уже истратила все сокровища. Береги то, что осталось, ибо я превзойду саму себя, чтобы вырвать его из твоих коготков.

Риолата неожиданно наклонилась к ней.

— Не перестарайся, — тихо сказала она. — Даже привязанность к сестре имеет свои границы, Лерена.

Пиратка медленно сплюнула на стол.

Обе молчали.

Риолата, усмехнувшись, откинулась назад.

— А как там твой хахаль? — весело спросила она.

Лицо Лерены исказилось от гнева.

— Не трогай! Его не трогай… Он мой!

— Ну конечно твой, мне он не нужен! Он твой… естественно, настолько, насколько может быть твоим человек Ридареты.

— Ради всех морей на свете, — сказала Лерена, озираясь по сторонам, — что я делаю в обществе шлюхи?

Внезапно она вскочила, сделала два шага и подняла с пола нитку жемчуга. Фальшиво рассмеявшись — смех ее, впрочем, тут же сменился скрежетом зубов, — она поднесла жемчуг к глазам, после чего неожиданно швырнула его сестре в лицо и перепрыгнула через стол.

Никто из них даже не крикнул, слышались лишь стоны и тяжелое свистящее дыхание. Они катались по полу. Лерена придавила сестру и била ее кулаком. Риолата тянула ее за волосы, пытаясь ударить головой о пол. Внезапно они вскочили, став лицом к лицу, и начали избивать друг дружку кулаками, не уклоняясь и не отражая ударов. Они стояли окровавленные, с разбитыми губами, растрепанными волосами и дрожащими, ободранными руками, сжатыми в кулаки для новых ударов. Обе тяжело дышали.

— Хватит, — сказали они, опуская руки и криво улыбаясь. Они обнялись и, пошатываясь, вышли на улицу.

— Этот дом… выглядит совсем как новый, — отрывисто проговорила Лерена. — Сделай что-нибудь…

Она оперлась лбом о лоб сестры. Некоторое время они стояли не двигаясь.

— Иди, — наконец сказала Лерена. — Ты нашла сокровища, но у меня тоже есть для тебя сюрприз… Риолата, у нас есть старшая сестра.

Они вернулись в дом.

Дран, так же как Дорона и все прочие города Гарры, когда-то был оборонительным укреплением. Городские стены, теперь уже основательно заброшенные, охватывали порт и строения, названные позднее Старым районом. Дран не относился к большим городам, его стремительный рост начался лишь после присоединения Гарры к Вечной империи. Как расположенный дальше всего на севере и потому ближе всего к побережью Армекта, он быстро стал важным торговым центром, тем более что широко разлившийся, лениво несущий свои воды Бахар, самая большая река острова, обеспечивал легкую и быструю доставку товаров в глубь Гарры. Город вырос, но после недолгого периода процветания вновь пришел в упадок. Может быть, причиной тому было именно то, что по иронии судьбы он лежал на скрещении важнейших морских путей империи… Достаточно того, что он стал излюбленным местом всяческого сброда: вышвырнутых с кораблей матросов, ищущих возможности наняться куда-либо еще; уволенных со службы за разные делишки солдат, предлагающих торговцам свои мечи вместе с обещаниями бдительного надзора за товаром; разных бродяг и мелких бандитов, рассчитывающих на легкую добычу в портовой толпе; нищих, бывших здесь сущей напастью; всякого рода мошенников, наконец — что естественно для любого портового города, — целых отрядов шлюх любого возраста, от десяти до восьмидесяти лет.

В Дране можно было услышать все языки Шерера: звучный, звенящий, словно серебро, армектанский смешивался с горловым звучанием гаррийского, в котором насчитывалось столько же диалектов, сколько и островов. На их фоне мелодично переливались дартанские гласные… Иногда то тут, то там даже слышался твердый акцент громбелардца, пришельца из самого отдаленного края империи. Над всеми же царил кинен, являвшийся, по сути, упрощенным языком Армекта.

Военный гарнизон Драна являлся самым большим во всей провинции. Но что с того? На службу в столь отвратительном месте порой «ссылали», словно в наказание… В результате тут собрались худшие солдаты из всех, каких только можно было себе вообразить. Офицеры шли на все, лишь бы вырваться из этой помойки, комендантом же обычно становился какой-нибудь вполне честный человек, которому не хватало сил и хитрости, чтобы купить или добыть себе приятное теплое местечко с надеждой на быстрое продвижение по службе. Несчастный делал все возможное, но отребье, которым он командовал, скорее провоцировало драки, чем их предотвращало. Дезертирство росло с каждым днем. Рано или поздно каждый комендант Драна либо отказывался от военной карьеры, либо поступал в соответствии со старой пословицей «С волками жить…».

Однако в Дране имелся Старый район. Город в городе.

В Старом районе находилось огромное мрачное здание Имперского трибунала. Стояло там и несколько дворцов — довольно убогих, чисто по-гаррийски, — принадлежавших старым местным фамилиям. А еще была крепость-тюрьма — самая большая и самая неприступная на острове. В Старом районе размещалось армейское подразделение в сто человек из солдат морской гвардии, подчинявшихся не коменданту легиона в Дране, но непосредственно князю — представителю императора в Дороне (а фактически его наместнику). То были лучшие солдаты в этой части империи. В Старом районе действовали особые законы. Бродяжничество и попрошайничество преследовалось и наказывалось там со всей строгостью. Днем по улицам кружили вооруженные патрули, численность которых удваивалась ночью. Каждый купец мечтал иметь в Старом районе свою контору, а каждый ремесленник — свою мастерскую. Однако, даже если какой-то дом шел на продажу, его цена превышала цену дворца в любом другом месте…

В тот самый день, когда «Звезда Запада» покинула Дран, направляясь в сторону Дороны, перед зданием трибунала появился какой-то человек, укрытый широким плащом с капюшоном. Он обменялся несколькими негромкими словами с гвардейцами у входа, и его пропустили.

Фигура в плаще еще несколько раз проходила через посты у дверей. Последний стоял у довольно широкой лестницы, ведшей дугой вниз. У подножия лестницы начинался коридор, освещенный тусклым светом факелов. Из коридора многочисленные двери вели в комнаты по обеим его сторонам.

Человек в плаще, в сопровождении гвардейца, скрылся за одной из дверей.

Вскоре солдат вышел и вернулся на свой пост.

Комната была обставлена с роскошью, просто потрясающей по сравнению с убожеством коридора. Пышный дартанский ковер покрывал часть серого каменного пола (к которому он, впрочем, совсем не подходил); вдоль стен стояло десятка полтора статуй, изображавших величайших владык Армекта и Вечной империи. Стены и потолок были обиты бархатом. Посреди комнаты находился огромный стол из черного бука. Вокруг стола стояли высокие кресла, украшенные богатой резьбой. В серебряных канделябрах горела, наверное, целая сотня свечей.

Три кресла оказались заняты: на них сидели двое мужчин, один пятидесяти лет с небольшим, другой — значительно моложе, и женщина лет сорока. Мужчины были одеты достаточно скромно, зато платье женщины могло стоить целое состояние.

Человек в плаще подошел к столу и откинул капюшон, открыв женское лицо и светлые волосы.

Сидевшие молча смотрели на нее.

— Прелестное личико, — наконец сказал младший из мужчин.

— Неоценимые способности, — подчеркнул второй, бросив на того уничтожающий взгляд. — Я просил тебя прийти, госпожа, поскольку на этот раз у меня есть кое-что для тебя.

Женщина удивленно взглянула на него.

— Нет ничего странного в том, что я забочусь о способных людях, — пояснил мужчина. — Может быть, госпожу заинтересует тот факт, что человек по имени Д. М. Вард, бывший капитан морской стражи, прибыл позавчера в Дран на борту корабля, идущего прямо с Агар.

— Думаю, Алида, он ищет тебя, — добавила женщина за столом. — Конечно, это может быть лишь случайность… — Она говорила со слабым, почти неуловимым дартанским акцентом.

— Я в это не верю, — сказала Алида. — Я не верю в такие случайности.

— Что ты собираешься делать, госпожа? — спросил молодой человек. — Лучше всего было бы его схватить.

Она странно посмотрела на него, качая головой:

— Нет, господин. Пусть делает что хочет. Интересно, откуда он узнал, где меня искать? Пока он на свободе…

— Полагаешь, госпожа, что за этим может скрываться что-то еще? — прервал ее молодой человек.

Она немного помолчала.

— Не перебивай меня, господин, когда я говорю.

Молодой человек изумленно обернулся к своим товарищам. Мужчина сидел с каменным лицом, женщина едва скрывала улыбку.

— Мне нужны трое, которые найдут его и не будут спускать с него глаз, — сказала Алида.

— Согласен, — кивнул старший. — Выбери их сама, госпожа. И… советую быть осторожнее. Я не хочу тебя потерять.

— Этот человек не слишком опасен.

— Ну… не знаю. Четыре месяца он работал на руднике на Агарах. По собственной воле. После семи лет каторжных работ там же. Такой человек способен на многое.

— Я буду осторожна.

Когда она вышла, молодой человек всплеснул руками:

— Кто она, во имя Шерни?

— Это женщина благородного происхождения, Нальвер.

— Гаррийка?

— Наполовину армектанка. Ты вел себя как деревенщина.

— Ее тон…

— Очень мне понравился. И насколько я ее знаю, она разговаривала бы так с каждым. Ты не разбираешься в людях, а это очень плохо.

— Ты говорил, господин, что она проститутка?

— Да. Но она еще и самый опасный человек из всех, кого я знаю. Это королева интриг и хитрости, и еще тебе следует знать, что она никогда и ничего не забывает. Подумать только, мой предшественник отправил ее на эти Агары, где ее талант пропадал столько лет! — добавил он.

Некоторое время все молчали.

— Как она сюда попала? И кто этот… капитан?

— Именно ему мы обязаны тем, что ее обнаружили, — улыбнулась женщина. — Она была дорогой шлюхой на Агарах, — вульгарное слово прозвучало в ее устах совершенно естественно, — лишь несколько человек знали, кто она на самом деле. Она претворяла в жизнь некий план, когда этот дурак капитан схватил ее и бросил в темницу. Судя по всему, его подкупили пираты. Во всяком случае, войско действовало исключительно умело, что бывает редко. — Она снова улыбнулась. — Потребовалось некоторое время, прежде чем все выяснилось. Была целая война между тамошним комендантом и трибуналом, комендант лишился своего поста, этого Варда же… Алида отправила на рудники. Несколько жестоко, но от дураков все же следует избавляться.

«Сейла» — легкая, быстроходная и маневренная бригантина, названная так по имени одной из легендарных дочерей Шерни, созданных для борьбы со злом, — шла поперек ветра на юг. Дартанские легенды гласят, что самой красивой дочерью Шерни была Роллайна, старшая сестра Сейлы. Возможно. Трудно, однако, было возражать против того, что «Сейла» являлась одним из самых изящных кораблей, которые когда-либо плавали в этих водах. На трех мачтах корабль нес три косых паруса ллапманского типа, все белые, с ярко-зеленым знаком «I» посредине. Косые паруса, может быть и не столь подходящие для дальних рейсов, требовали меньше работы, чем прямые, и потому вся команда бригантины состояла лишь из тридцати человек. Тем более что на корабле не было орудий; лучшей защитой ему служила скорость.

«Сейла», сильно накренившись на правый борт, ровно рассекала волны спокойного моря, оставляя за кормой пенящуюся белую полосу. В нескольких милях перед ней, с наветренной стороны, из утреннего тумана выступали приземистые очертания какой-то суши. Корабль слегка изменил курс и пошел прямо в их сторону. По левому борту лежал одинокий каменистый островок. Его старательно отмечали на всех картах, поскольку его окружали опасные подводные скалы. Не один корабль пошел здесь ко дну.

В тени этого угрюмого острова, почти неразличимый на темном фоне обрывистого берега, стоял на якоре большой барк с оголенной мачтой. Выше, на краю обрыва, два человека внимательно наблюдали за стремительной бригантиной.

— Не могу на тебя надивиться, — сказала Лерена. — Еще раз спрашиваю: откуда ты знал?

Лоцман пожал плечами:

— Я не знал… Только догадывался. А ты нет, госпожа? Берер должен был идти этим путем, разве что он возвращался с Западного Простора. Но я в это не слишком верил. Если же он шел от Южных островов, то должен был идти именно здесь, поскольку это кратчайший путь в Дорону.

— Не кратчайший… — заметила она.

— Кратчайший известный путь, — согласился он. — Никто не ходит вдоль западных берегов Гарры. Если бы все погибшие корабли, что лежат там, вдруг всплыли на поверхность, по их палубам можно было бы дойти сюда, не замочив ног.

Они восхищенно следили за ровным ходом корабля с белыми парусами.

— Но это значит, что ты давно уже догадываешься, где могут быть сокровища.

— Не притворяйся, госпожа, что сама не догадываешься!

Лерена кивнула:

— Однако Южный архипелаг — это несколько сотен островов и островков…

— Именно.

— Может быть, в самом деле Барирра?

— Сомневаюсь, госпожа. Нет, госпожа. Это было бы чересчур просто. А кроме того…

— Мой отец был не дурак, Раладан. Он знал, что каждый скажет — это чересчур просто.

— Ты забываешь, что я знал твоего отца, госпожа. Наверняка не Барирра.

Лерена долго смотрела ему прямо в глаза с растущим недоверием.

— Почему ты столь усиленно пытаешься выбить из моей головы эту мысль?

Он снова пожал плечами:

— Если хочешь, можем проверить. Но я знаю Барирру. На нашей карте другой остров, впрочем поменьше… И повторяю, я знал твоего отца. Он завоевал Барирру, сражаясь со всеми войсками Гарры. Потом мы заходили туда пару раз, чтобы вывесить новый флаг, но капитан даже не сходил с корабля… Его забавляла мысль о том, что всю эту войну он развязал и выиграл просто так, ради прихоти. Он не спрятал бы на этом острове даже пары старых сапог, поскольку был бы вынужден сказать сам себе, что сражался за что-то. А это отобрало бы у победы весь ее вкус.

Лерена кивнула, продолжая смотреть ему в глаза.

— И что теперь, Раладан?

Они снова взглянули на рассекающую морскую гладь бригантину.

— Красивый корабль.

Лерена и лоцман помолчали.

— Так, как мы решили: когда он скроется из виду, двинемся следом и мы.

— Если ветер не переменится, могут быть хлопоты.

— Увидим. Южные острова составляют три группы… Думаю, речь идет о Восточной отмели.

— Верно, — согласилась Лерена. — На Восточной отмели — Сара, в Саре — стражники и мощная эскадра. А Западная отмель…

— Там одни лишь скалы, столько скал, что лишь безумец отважится идти туда на чем-либо крупнее челнока.

— Кто знает?.. — задумалась она.

— Нет, госпожа. Даже Демон не отправился бы туда без хорошего лоцмана. Впрочем, посмотри: эта бригантина наверняка идет не на Западную отмель.

— Может быть, у него был лоцман? — В ее голосе вновь зазвучало подозрение. — А Риолата… может быть, она специально запутывает следы. Она хитрая, Раладан.

— Ты меня слушаешь, госпожа? — Он продолжал спокойно объяснять: — В конце лета мы всегда отводили корабль в какое-нибудь укрытие. На борту оставался Тарес, иногда Эхаден, иногда я. И еще несколько матросов. Несколько раз оставался твой отец. Остальные еще до этого сходили на берег. У Южных островов мы бросали осенью якорь ровно пять раз: два раза у Западной отмели и три раза у Восточной. В каждом из этих мест капитан хотя бы раз был сам, вместе с четырьмя или пятью матросами. Не помню, чтобы я когда-либо еще видел кого-то из них…

Она вопросительно посмотрела на него.

— Обычно, хотя и не всегда, оставались те, кто больше не хотел выходить в море. Команда была уверена, что в конце осени они сошли на берег и отправились восвояси.

— А на самом деле?

— На самом деле они отправились на корм рыбам. Некоторые убежища использовались неоднократно, никто не должен был знать, где они находятся. В начале зимы команда снова собиралась в условленном месте. «Морской змей» приходил туда, ночью ненужные матросы шли за борт, а утром шлюпка плыла за теми, кто ждал на берегу. Так это примерно выглядело.

— Ты никогда прежде мне об этом не рассказывал.

— Ты никогда не спрашивала, госпожа.

Они посмотрели друг на друга. Разбитое лицо девушки выглядело просто ужасно, синяки потемнели.

— Однажды осенью, — продолжал лоцман, — твой отец рискнул, воспользовался хорошей погодой и спрятал сокровища на острове, у берегов которого стоял «Морской змей», или на одном из островков поблизости. Ему помогали те самые матросы, что оставались с ним.

— Это весьма ограничивает пространство для поисков.

— И да и нет. У Восточной отмели я бросал якорь лишь один раз, возле острова… в точности такого же, как тот, где мы находимся сейчас… Во время осеннего волнения просто невозможно пристать на шлюпке к этому утесу, верно? Тем более что наверняка было совершено несколько рейсов. Ведь Демон хотел спрятать сокровища, а не утопить… Это явно был другой остров.

— А на Западной отмели?

— На Западную отмель всегда вел корабль я. Один раз сам, в другой раз с капитаном и со всей командой. Мы просто бежали от имперской эскадры, это было в конце лета. Один фрегат разбился о скалы, второй мы захватили. Демон остался с троими или четверыми в укрытии, а Эхаден, Тарес, я и все остальные отправились дальше на том корабле. Его купил Броррок… Больше мы никогда не укрывали «Змея» в тех скалах. Зимой, когда капитан пришел за нами на Гарру, я решил, что это настоящее чудо.

— Почему?

— Я оставил ему карты и сам же еще их дополнил. Но что там карты… Обшивка была так повреждена, что вся команда латала ее две недели. В трюме набралось столько воды, что… Будь это другой корабль, не столь прочной конструкции… Думаешь, госпожа, твой отец спрятал бы сокровища там, куда не в состоянии добраться сам?

Лерена в душе с ним согласилась.

— Пожалуй, пора, Раладан, — сказала она.

Они осторожно начали спускаться туда, где их ждала шлюпка, затем переправились на корабль.

План их был прост: они собирались удостовериться, что Риолата действительно идет к Южным островам, после чего подстеречь ее на обратном пути. Первую часть плана они уже выполнили, относительно второй же у Лерены имелись серьезные сомнения. Раладан, однако, убеждал ее, что все получится. Впрочем, выбора у них не оставалось.

Если речь действительно шла о восточной группе островов и если Риолата собиралась возвращаться тем же путем (что вовсе не обязательно), они намеревались преградить ей путь в указанном лоцманом месте. Бригантина, конечно, легко могла уклониться от борьбы, поэтому ее должны были окружить быстрые, изворотливые лодки морских шакалов, как называли местных прибрежных пиратов. Раладан советовал нанять шесть или семь таких лодок, с чем не ожидалось хлопот, и пересадить на них часть команды «Звезды». В этих неглубоких, полных рифов и мелей, самых предательских водах Шерера даже изящная бригантина Риолаты не могла сравниться с плоскодонными челнами с десятью гребцами на каждом.

Но этих «если» набиралось столь много, что Лерена боялась даже предполагать, каковы, собственно, шансы на успех их, вернее, Раладана плана.

Однако ничего лучшего она придумать не могла. Раладан… Доверяла ли она ему? Что ж, пожалуй, больше, чем когда-либо, но все же не до конца. Она никому не доверяла — до конца. Но ему она очень хотела бы доверять.

Удивительный человек… Дитя моря. Перед встречей с Риолатой на Берегу Висельников он рассказал Лерене свою историю. Чудовища из глубин внезапно утратили для нее всякий интерес, таинственное происхождение Раладана занимало ее куда больше. Кем был этот лучший лоцман всех морей? Сыном торговца, а может быть, капитана корабля? Высокорожденным? Ведь он мог выступать в любой из этих ролей. Кем, кем он был? Она отдала бы полжизни, лишь бы это узнать.

Полжизни… Немного…

Ее постоянно мучила тщательно скрываемая боль, граничившая почти с отчаянием. В детстве она очень радовалась тому, что так быстро растет. Риолата тоже. Радовались они, однако, лишь до тех пор, пока не начали понимать, что это на самом деле означает… Они были попросту обмануты.

Порой она с ужасом думала о том, что уже через несколько лет будет намного старше собственной матери. Она не знала причин этой трагедии, никто не в силах был помочь ей найти ответ на самый важный вопрос. В последнее время у нее начали возникать мысли о далеком Громбеларде и таинственном, опасном Дурном крае. Может быть, мудрецы с Черного побережья? Об их знаниях и могуществе слагались легенды.

Может быть, там?

— Ты знаешь, как называется этот остров? — спросила Лерена. — Ну тот, на котором ты собираешься нанять лодки?

Раладан покачал головой:

— Нет, госпожа. Не помню. Когда-то я наверняка об этом слышал, но островков таких вокруг Гарры сотни. Не требуй от меня, чтобы я знал название каждого из них. Особенно если учесть, что названий иногда несколько.

— Я и не требую. Но я думала, раз на них живут морские шакалы…

— Шакалы сидят на многих из этих островов, госпожа. Это рыбаки, просто рыбаки. Они и в самом деле ловят рыбу. Другое дело, что одинокий корабль не может здесь чувствовать себя в безопасности, а уж если он сядет на мель или разобьется о скалы… Я не слышал, чтобы кто-то уцелел после подобного приключения. Эти ребята режут всех спасшихся до единого, а корабль очищают, словно муравьи кость.

— Значит, если бы мы наткнулись на скалы…

— У нас не было бы ни единого шанса. Но пока мы в море, ничто нам не угрожает. Именно поэтому я хотел, чтобы мы поставили черный парус, не только потому, что его труднее разглядеть.

— Понятно, — догадливо улыбнулась она. — Здесь лучше выдавать себя за пирата, чем за торговца.

— Именно. Наша посудина, — он показал на палубу, — для них лакомый кусок. Лучше будет, если наши рыбаки сочтут, что на нем полно головорезов, готовых отправить ко дну любого, кто окажется поблизости. Но меня несколько беспокоит твоя сестра, госпожа. «Сейла» — быстрый корабль, но здесь это не имеет особого значения. Боюсь, как бы кто-нибудь не украл у нас идею…

— За Риолату не беспокойся, — сказала Лерена, и ему показалось, что воздух содрогнулся, как бывало всегда, когда она произносила это имя. — Лучше побеспокойся о нас.

Он посмотрел на нее, и в то же мгновение послышались крики матросов. Проследив за ее взглядом, Раладан обернулся. С наветренной стороны, из-за скалистого мыса, медленно выплывал средней величины фрегат с красными парусами.

— Дартанский стражник? Здесь?

— Почему нет?

— В это время года? И прежде всего, госпожа, — фрегат? Дартанская стража ходит на бригантинах, не на фрегатах, и уж наверняка… — Он перешел к другому борту. Она двинулась следом. Раладан растолкал матросов и еще раз внимательно посмотрел вдаль. — И уж наверняка не на этом фрегате, госпожа.

Он улыбнулся, что бывало редко. Фрегат сменил курс и теперь шел прямо к ним.

— Перед тобой живая история Просторов, госпожа. Это корабль Броррока. Старый Броррок был стар еще до того, как твой отец впервые увидел море…

— Ты его знаешь?

— Еще бы! Мы год плавали вместе, от него я перешел к Демону. Что вовсе не означает, госпожа, что твои люди должны стоять разинув рты, пока пушечные ядра не выбьют им зубы.

Лерена огляделась по сторонам.

— Эй! — завопила она.

Матросы зашевелились. Она дала пинка одной из корабельных шлюх, о чем-то быстро распорядилась и вернулась к нему.

— Что будем делать?

— Посмотрим. Сомневаюсь, чтобы он принял нас за торговца. Спустить паруса.

Она повторила команду.

Они смотрели, как фрегат ловко маневрирует, также сбрасывая скорость. Вскоре они дрейфовали почти борт о борт, на расстоянии не более ста шагов друг от друга.

— Эй! — послышалось с палубы фрегата. Голос был столь громок, что если его обладатель его заслуживал, то наверняка принадлежал к племени гигантов. — Эй! Что за корабль?!

Раладан пожал плечами, но Лерена сказала:

— Ответь им, наверняка они обо мне слышали.

Он подумал, что на ее месте не был бы столь уверен. Слава Лерены простиралась так далеко главным образом в ее собственном воображении. Хотя, с другой стороны, «Звезда Запада» кое-какой известностью пользовалась: в свое время довольно громкой была история о бунте команды на барке, перевозившем племенных невольников в дартанскую Ллапму. Лерена невольников продала, а корабль и мятежная команда служили ей верой и правдой уже два года.

С фрегата их окликнули еще раз, резко и требовательно. Раладан хотел было ответить тем же самым тоном, но Лерена подняла руку.

— Ответь им, — подчеркнуто спокойно сказала она. — Я прислушиваюсь к твоим советам, Раладан, но капитан здесь все-таки я.

Он кивнул.

— Э-эй! — крикнул он, — «Звезда Запада» капитана Красотки Лерены! Кто спрашивает?!

Мгновение спустя послышался ответ:

— Привет Красотке! Это «Кашалот» капитана Броррока!

Корабли, лениво покачивавшиеся на волнах, сблизились еще больше. Лерена отодвинула Раладана в сторону и крикнула своим низким, глухим голосом:

— Красотка приглашает капитана Броррока!

На фрегате начался какой-то спор. Потом раздался короткий ответный крик:

— Идем к вам!

Броррок бросил якорь. То же сделали и на «Звезде». Собравшись на палубе, команда Лерены смотрела, как там подтягивают привязанную к корме шлюпку и бросают веревочный трап. Вскоре шлюпка с несколькими людьми на борту начала быстро перемещаться в сторону барка.

Сначала на палубу поднялся довольно высокий, рыжий, как лис, парень с крупными веснушками на лице. Он протянул руку и помог маленькому, сухому, словно палка, старичку. За ними появилось еще несколько человек.

Старик сделал несколько шагов, чуть подволакивая левую ногу. Он посмотрел вокруг, затем неожиданно наклонился и, щуря поблекшие глаза, уставился куда-то на палубу. Вытянув руку, он сдавленным голосом спросил:

— Сто тысяч молний, Рыжий… Что это?

Веснушчатый парень посмотрел под ноги.

— Говно, капитан, — коротко ответил он.

Старик выпрямился.

— Говно, — проговорил он, снова оглядываясь по сторонам. — А где же капитан?

Раладан, наблюдавший эту сцену из-за спин моряков, покачал головой. Говорили, что Броррок, прежде чем попасть на море, был садовником у гаррийского магната. Может быть, именно это, а может быть, что-то другое стало причиной его редкостной любви к красоте и порядку. Все корабли, которыми ему приходилось командовать, сверкали чистотой, какой не требовал даже суровый, любивший дисциплину Рапис. Пятно на парусе, грязная палуба, даже выступающий гвоздь приводили ворчливого старика в ярость. Его пираты были толпой щеголей, которых силой заставляли стирать одежду и мыться. Лоцман заранее знал, что грязный, воняющий мочой, дерьмом, блевотиной и ромом корабль Лерены, к тому же с черным, пропитанным дегтем парусом на мачте, Брорроку не понравится.

Старый пират посмотрел на стоявшую несколько в стороне Лерену, на ее покрытое синяками лицо и изодранную в лохмотья когда-то белую рубашку.

— Где капитан? — повторил он. — Это ты, что ли, дочка? Может, ты и красотка, но я что-то этого не замечаю.

— Я думала, что меня посетит капитан Броррок, а не какой-то старый пердун, — спокойно ответила она, заложив руки за спину. — Но что поделаешь. Чего тебе надобно, папаша? Помощи?

Наступила тишина.

— О, сто тысяч молний… — проговорил капитан. Он повернулся к своим: — Хей, капитан!

Лоцман раздвинул матросов и шагнул вперед. Старик посмотрел на него и удивленно наморщил лоб:

— О, сто тысяч… Слепой Раладан, пусть меня повесят… Что ты делаешь в этой помойке, отвечай! Уборщиком работаешь?

Раладан встал рядом с Лереной.

— Нет, капитан. Я служу под началом дочери, так же как служил под началом отца. И я знаю, что делаю. Странно, что ты не слышал, кто капитан этого корабля.

— Кое-что слышал… Но сегодня я верю в это еще меньше, чем когда-либо.

— И зря.

Старик обернулся к своим людям, словно прося совета. Раладан, однако, знал, что подобное просто невозможно: старый ворчун был известен тем, что никогда ни у кого совета не просил.

— Капитан Броррок, — сказала Лерена, — может, поговорим?

Вскоре они уже сидели вчетвером у нее в каюте. Броррок, недовольно морщась, разглядывал Лерену. Рыжий не сводил глаз с Раладана. Они не были лично знакомы, но виделись несколько раз мельком. В свое время, бывало, их капитанов связывали общие дела.

— Что вы делаете в этих паршивых водах? — спросил старик. — Скоро здесь будет чересчур жарко.

— Почему? — спросила Лерена.

Броррок почесал нос.

— Видишь ли, дочка, я гнался за стражником. И упустил его, сто тысяч молний… — Он ругался еще долго.

Раладан и Лерена переглянулись.

— Наверняка он сбежал на Сару. — Броррок снова почесал нос и чихнул. — У меня испортилось мясо в бочках. Тридцать с лишним парней концы отдали… — Он мрачно посмотрел в угол. — Я нашел новых, но, ясное дело, без ничего. Вот я и думал, может, тот стражник даст мне немножко хорошего оружия и кольчуг. Но он сбежал, сто тысяч молний. Насколько я знаю имперских, эскадра из Сары уже выходит. Но старого Броррока им не поймать.

— Это поиски наугад, — покачал головой лоцман. — Неизвестно даже, выйдут ли они на самом деле.

— Выйдут, выйдут… Старый Броррок стоит того, чтобы попытать счастья.

— Те знали, кто их преследует?

— Да, Слепой, так уж получилось — знали.

— Почему «Слепой»? — спросила Лерена, поглядывая на Раладана.

— Старое прозвище… Так меня называли, когда мы плавали вместе.

— Ха, ему завязывали глаза, а он швырял ножи! — захохотал Броррок. — И всегда попадал в мачту, чтоб ему!.. — восхищенно добавил он. — Вот его и прозвали Слепой.

— Молодой был, — пробормотал Раладан.

— Но покрасоваться-то ты любил… Э, что там, когда я был молодым… — Он посмотрел на Лерену. — Ну, дочка, а ты?

— Думала наловить тут немного невольников. — Она развела руками. — Хорошее место, спокойное… Но, вижу, оно перестало быть таковым.

— Перестало. Невольники все еще окупаются?

— По-разному. Сейчас лучше. У меня в трюме хватит места для доброй сотни. Вошло бы и полторы, но тогда больше сдохнет и прокормить трудно.

Броррок присвистнул:

— Ну, если сотня, то дело того стоит. В Бане продаете?

— Сейчас нет. Год назад буря погубила посевы в Армекте, и дартанцы сделали целое состояние на своем зерне. До сих пор лучше всего продавать в Лла. Еще лучше было бы в Лида Айе, но Закрытое море — дурное место.

Броррок согласно кивнул.

— Я не вожу невольников, — сказал он. — Как-то раз возил, и потом весь корабль у меня провонял. Больше не вожу.

— Мне же лучше, — заметила Лерена.

— Так что, в трюмах у вас пусто?

— Пусто, — усмехнулась она. — А даже если бы что-нибудь там и было, то я не советовала бы заглядывать…

Броррок захохотал. Рыжий тоже улыбнулся.

— А ты неглупая, — похвалил старик. — Нет, сто тысяч молний, я не тронул бы корабля его дочери. Отличный был мужик, шалопай, каких мало, но человек достойный. Жаль, рано умер.

(Не так уж рано… Но для Броррока каждый, кому не исполнилось хотя бы шестьдесят, был молокососом и щенком.)

Старик задумчиво разглядывал девушку.

— Ты не могла бы постирать рубашку, а, дочка? — Он махнул рукой. — Так, только… Не слушай старика. А может быть… — Вытянув трубочкой сухие губы, он посмотрел на Рыжего, на нее, на лоцмана и снова на Лерену. — Может быть, вместе надерем задницу имперским? А?

Лерена подняла брови.

— Оружие у меня есть. Больше мне не нужно. А другая добыча… — Она пожала плечами.

— И правда, добычи никакой, — согласился Броррок. — Но слава, какая слава, дочка! — искушал он.

Лерена покачала головой, хотя и с сожалением; Раладан был уверен, что в другой раз она охотно бы присоединилась.

— Жаль времени, — сказала она. — Лето кончается, а мне нужно продать еще партию. Сюда я пришла зря, придется идти куда-то еще.

— Жаль. — Старый пират, по обыкновению, выругался.

— А еще какая-нибудь помощь нужна, капитан? — любезно спросила она.

Броррок бросил взгляд на Рыжего, движением головы показывая на Лерену:

— Смотри, как уважает старика… Карты, дочка. Может, у вас найдутся лишние?

— Этих мест?

— Ну да.

Раладан кивнул.

— Немного старые, — сказал он. — Но я их для тебя поправлю, капитан.

— Недорого возьму, — добавила Лерена.

Броррок выпятил челюсть.

— Подкована на все четыре ноги, — констатировал он. — Пусть меня утопят, я в тебе сперва не разобрался… Только, дочка, тут чуток воняет (не слушай старика)… Твой уважаемый папаша, будь он жив, дал бы тебе шлепка, ой дал… Не слушай. Меня это не касается.

— Именно, — кивнула Лерена. — Раладан, принеси карты. Может быть, капельку рома, капитан?

— О, дочка, что нет, то нет. В моем возрасте спиртное вредно. Я пью молоко.

— Откуда в море молоко? — весело спросила она.

— У меня всегда есть молочная скотинка. Есть и молоко.

Она не поняла — не шутит ли он. Лишь потом Раладан сказал ей, что нет…

Вскоре Броррок уже плыл обратно на свой фрегат. Они провожали шлюпку взглядами.

— Странный он, — сказала Лерена. — Немного смешной.

— Это только кажется, — возразил Раладан. — Это самый хитрый, безжалостный и жестокий человек, какого мне только приходилось видеть, госпожа. Притом моряк по призванию. Твой отец его превзошел, поскольку у него был корабль, с которым ничто на Просторах не могло сравниться. И еще у него был я, — добавил он без хвастовства, но и без лишней скромности.

Лерена искоса посмотрела на него, но ничего не сказала. Когда шлюпка пристала к борту фрегата, она повернулась к команде:

— С якоря сниматься! Паруса поднять!

Броррок и его люди взобрались на палубу. С фрегата послышались прощальные крики. Команда «Звезды» ответила тем же. Корабли медленно разошлись в противоположные стороны.

Уже светало, когда измученная, ошеломленная, но счастливая Риолата вернулась к своим людям, ожидавшим возле шлюпки.

Она нашла сокровища.

Трудно было их не найти. «Остров» оказался всего лишь безлюдной скалой, облюбованной огромными стаями птиц. На ней росло несколько карликовых деревьев и десятка два кустов; вся растительность была сосредоточена в середине этого клочка суши шириной примерно в четверть мили и вдвое больше в длину. К северу от этого «леса» лежал «холм» — груда камней, испещренная белыми птичьими силуэтами. При свете факелов, держа в руке нарисованную сыном Берера карту, она отыскала среди камней вход в пещеру.

Когда прошел первый восторг, она подумала, стоя внутри легендарной сокровищницы, что воистину едва ли удалось бы спрятать эти богатства лучше. Более крупные острова, как правило, населены, и рано или поздно кто-нибудь случайно раскрыл бы тайну. Закопать же подобное количество драгоценностей в землю просто не получилось бы.

Можно было только мечтать о таком укрытии, как этот островок — негостеприимный, избегаемый людьми. Кто знает, когда его касалась нога человека, может быть, за сто лет до появления здесь Демона, а может быть, вообще никогда. Кто мог бы заглянуть сюда? Разве что какой-нибудь потерпевший кораблекрушение, но мизерную вероятность подобного случая можно не принимать во внимание.

Впрочем, ее отец застраховался от непрошеных гостей… Сразу же за входом в грот находилась волчья яма с острыми кольями на дне. Человек, сопровождавший Берера, нашел в ней быструю смерть. Прикрывавший яму кусок парусины, столь же темный, как и скалы вокруг, в конце концов сгнил бы. Но ему и не предназначалось лежать там вечно…

Возвращение Риолаты разбудило солдат и матросов. Они поднимались, потягиваясь и зевая.

Наступающее утро выдалось довольно холодным и пасмурным, зато без тумана. Она видела, как на стоявшей в миле от берега «Сейле» поднимают якорь.

Она окинула взглядом море вокруг, и легкая улыбка, игравшая на ее губах, внезапно погасла. С юго-востока быстро приближались три парусника. Она тут же узнала фрегаты «малого флота Островов» — бросались в глаза их ярко-желтые паруса.

Люди Риолаты обменивались приглушенными возгласами, словно опасаясь, что их могут там услышать. Она посмотрела на свой корабль. На «Сейле» тоже заметили эскадру. Она думала о том, какое решение примет Вантад. «Сейла» имела вполне законный статус, а присутствие корабля в этих водах как-нибудь удалось бы объяснить; они могли идти на юг Гарры, в Багбу, хотя бы за водкой, которая была лучше, крепче и дешевле доронской. Правда, торговый корабль, идущий в Багбу, скорее избрал бы путь между восточной и средней группами Южных островов, но ведь они могли сбиться с курса… Хотя в этих краях подобных ошибок, как правило, старались избегать.

Впрочем, у Вантада, собственно, не оставалось особого выбора. Стражники наверняка уже заметили бригантину, цвет парусов и знак на них. Каждый владелец судна обязан был снабдить его четкими обозначениями в соответствии с требованиями местного коменданта стражи. Велись специальные реестры. Бегство «Сейлы» могло бы доставить весьма серьезные хлопоты.

Риолата напряженно смотрела, как эскадра островитян разделяется надвое: два корабля остались на прежнем курсе, последний же сменил галс и направился прямо к «Сейле», быстро приближаясь к ней.

— Спрячьтесь, — бросила она; белые мундиры ее солдат выделялись на фоне темных скал.

Вскоре корабли сблизились. Она не могла слышать разговора их капитанов, лишь смотрела, напрягая взгляд почти до боли. С удивлением и почти с ужасом она увидела, что Вантад разворачивается и отходит от острова, в кильватере фрегата.

Риолата схватилась за голову.

Вантад тем временем просто не мог поступить иначе. Не менее напряженно, чем Риолата, он смотрел, как на фрегате рифят паруса, уменьшая скорость. Вскоре со стражника донесся голос, требовавший назвать себя. Он незамедлительно ответил.

— Что вы здесь делаете? — продолжался допрос.

— Иду в Багбу! Вчера сбился с курса!

Фрегат поравнялся с бригантиной, после чего начал медленно ее обходить, на расстоянии шагов в пятьдесят.

— Здесь пираты! — сообщили Вантаду. Офицеры на носу фрегата посовещались, после чего послышалось:

— Корабль переходит под мое командование! Следуйте за нами!

— У меня дела в Багбе!

— Ты что, не знаешь законов? — последовал суровый вопрос. — От имени императора приказываю тебе следовать за мной! Твой корабль придается в распоряжение эскадры главного флота Гарры и Островов!

Вантад, сам тому не рад, отдал соответствующие приказы.

Действительно, таков был закон империи. Капитан имперского парусника мог взять под начало любой встреченный корабль. Для этого требовались причины, но определение наличия таковых входило в компетенцию его подчиненных. Торговец имел право подать жалобу, которая обычно рассматривалась весьма тщательно, или же в случае понесенных убытков мог требовать их возмещения, однако не мог отказать в предоставлении помощи.

Шло преследование пиратов. Вантад вынужденно признал, что капитан фрегата не злоупотребил своей властью. Группа из двух парусников имела значительно больше возможностей, чем отдельный корабль. Тем более что каждый моряк тут же оценил бы достоинства «Сейлы», прежде всего ее скорость и маневренность. При наличии такого корабля шансы на поимку пиратов, если бы удалось их выследить, неизмеримо возрастали.

Старый капитан вспомнил о предчувствиях девушки. Не о корабле ли ее сестры шла речь?

Он обернулся, глядя на оставшийся за кормой остров.

Погода несколько ухудшилась, что было хорошим знаком. Если бы светило солнце, их наверняка бы заметили. Однако покрытое тучами небо и то, что они находились между приближающейся эскадрой и островом, на темном фоне которого их черный парус почти терялся, предопределило исход дела. Раладан незамедлительно приказал менять курс, и они пошли в сторону берега, невзирая на немалый риск; лоцман знал множество проходов и перешейков, но даже он едва ли мог определить положение каждой подводной скалы в каждом море Шерера…

Но им повезло. Они подошли к берегу столь близко, что в любой другой ситуации смело могли бы считаться безумцами. Спустив паруса, они стали на якорь. Все столпились на палубе, разглядывая идущие на расстоянии нескольких миль корабли.

— Узнаешь, госпожа? — спросил Раладан. — Похоже, твоя сестра принимает участие в облаве на Броррока.

Прикрыв глаза ладонью, Лерена вглядывалась вдаль.

— Кажется, ты прав, этот корабль действительно похож на бригантину. Думаешь, они его реквизировали?

— Скорее включили в состав эскадры вместе с командой.

Она повернулась к нему:

— Но с такого расстояния невозможно в точности сказать, «Сейла» ли это. Я знаю, что у тебя превосходное зрение, но…

— Нет, конечно, я не уверен. Но подождем. Терпение, госпожа. Они идут почти прямо на север и потому должны к нам немного приблизиться. Может быть, тогда мы получим подтверждение.

— Ты намерен здесь так долго торчать?

— А что еще мы можем поделать? Когда они будут… где-то здесь, — он показал пальцем, — мы поднимем якорь и скроемся за островом. Но для этого потребуется время.

Она снова посмотрела на парусники:

— А если это и в самом деле она? Может быть, она уже нашла сокровища?

— Сомневаюсь.

— Но если? — настаивала Лерена. — Если нашла, то все пропало, но если нет… — Она задумалась. — Идем, Раладан, — неожиданно сказала она.

Он пошел за ней. Когда они оказались в капитанской каюте, Лерена достала несколько карт и бросила на стол.

— Садись, — велела она.

Они склонились над очертаниями островов и морей.

— Сейчас они здесь, — показала она острием кинжала. — А мы здесь.

Раладан кивнул.

— Мы знаем, когда они вышли в море. Вчера около полудня, во всяком случае до вечера. Если они сейчас здесь, то — при таком ветре — куда они могли идти?

Он задумался, потом пожал плечами:

— Трудно сказать… Наверняка они шли ночью…

— Ночь была темная, Раладан. Уже вечером сгущались тучи.

— Но…

— Ночь была темная, Раладан! — резко повторила она. — Было темно, совсем темно. Мы тоже стояли на якоре, хотя у нас на борту лучший лоцман Просторов. Да или нет?

— Да.

— Сколько фрегатов у них на Саре?

— Три. Кажется, три.

— Два наверняка пошли туда. — Она показала путь между восточной и центральной группами островов. — И они могли идти ночью. А этот отправился проверить Восточную отмель.

— Сомневаюсь.

Она молча посмотрела на него:

— Кажется, я опять перестаю тебе верить… Что ты темнишь, Раладан?

Внезапно Раладан не выдержал:

— Я не темню, а думаю! Зачем им посылать один фрегат? Ведь им известно, кого они хотят поймать. Один фрегат может только спасаться бегством от Броррока, а вовсе не преследовать его. Думаешь, госпожа, что тот убегал ради забавы, едва добрался до Сары, и второй, точно такой же, вышел в море, чтобы его, наоборот, преследовать?

Лерена стиснула зубы.

— Думаю, что они пришли сюда, на Восточную отмель, всей эскадрой, — объяснил он уже спокойнее. — И, лишь встретив корабль твоей сестры, разделились на две группы.

— Ну хорошо. Тогда скажи, куда они шли.

Наморщив лоб, он посмотрел на карту:

— Не знаю… Может, туда? Нет, скорее туда. Раз они пошли сюда, а не на доронский путь, значит, думали, что Броррок скорее где-нибудь спрячется, чем сбежит. Но в таком случае… я направился бы туда.

Лицо ее исказила гримаса.

— Мне просто смешно, что я могла поверить тебе хоть на минуту. Ты делаешь все возможное, чтобы я не нашла этого острова, — не так ли, Раладан?

— Послушай, госпожа…

— Это ты меня послушай, и послушай внимательно: я все больше и больше уверена, что ты пытаешься меня надуть. Хорошо, что я затеяла этот разговор. Давай разговаривать дальше. Еще одно или два высказывания, и я буду знать достаточно, чтобы с чистой совестью вырвать твой лживый язык.

Он молча покачал головой.

— Да ты с ума сошла, моя милая, — с каменным спокойствием проговорил он.

— Нет, мой дорогой. Это ты забыл, с кем разговариваешь. Я не девка из трактира. Я капитан корабля. И кое-что я о морях знаю, хотя наверняка меньше, чем лоцман Раладан… Говоришь, ты пошел бы туда? По суше?

Он удивленно посмотрел на нее:

— Как… «по суше»?

— Видишь ли, Раладан, я уже когда-то бывала в этих краях. Последний раз даже вместе с тобой, когда мы гонялись за Берером, помнишь? Этот пролив существует только на картах, да и то не на всех. Здесь не два больших острова, Раладан, а только один, словно два шара, соединенных цепью. Здесь нет прохода, во время каждого отлива обнажается полоса суши.

— Я не знал… Ради Шерни, госпожа, я тоже могу ошибаться.

— К твоему несчастью, в этих вопросах ты не ошибался никогда.

— Я в самом деле не знал. Раз-другой я видел эти острова… этот остров издалека…

— Но почему-то ты был уверен, что между ними есть проход, которым могут воспользоваться корабли размером с имперский фрегат, — язвительно заметила Лерена.

Раладан развел руками.

— Никто не знает всех островов, проливов и мелей Шерера, — сказал он. — Мой дар состоит в том, что, когда я смотрю на воду… или хотя бы на карту… я каким-то образом… почти ощущаю форму дна. Но ведь иногда я ошибаюсь! Как-то раз я завел «Змея» на такую мель, что пришлось бросать якорь. Все запасы пошли тогда за борт, все орудия, а две сотни парней плавали вокруг корабля, лишь бы его облегчить! Еще немного, и пришлось бы рубить мачту!

Лерена задумалась.

— Ну хорошо, — сказала она, уже мягче. — Так куда они шли, Раладан? Если не по суше, то куда?

Он немного подумал.

— В таком случае — туда. Не с северо-запада, потому что тогда лучше было бы идти по торговому пути и сейчас эти два корабля были бы к северу от нас… Они подошли к Восточной отмели с юго-запада.

— А дальше? Здесь Барирра…

— Именно. Скорее всего, они оставили ее по правому борту. Потом бросили якорь на ночь. А раз… — Он поднял взгляд. — Раз сейчас они здесь… значит, они шли… вот так. Твою сестру они встретили по дороге вчера вечером, скорее даже сегодня утром…

Она кивнула.

— В расчет стоит брать три или четыре острова, госпожа. По пути их больше, но на нескольких есть селения. — Он посмотрел на Лерену. — Если даже мы не найдем нужный…

— То что?

Он опять немного подумал.

— Если твоя сестра забрала сокровища, то в самом деле все пропало. Но если нет — она все равно за ними вернется. Мы уже догадываемся, где примерно могли ее встретить имперцы. Достаточно притаиться где-нибудь у нее на пути и посмотреть, куда она направится.

— Так и сделаем, Раладан.

Несмотря на тяжкий труд на рудниках, хотя и не столь изнурительный, как у прочих заключенных, Вард все же не превратился в развалину. Он несколько похудел и выглядел старше своих лет, но душа его осталась прежней — душой настоящего солдата, перед которым поставлена конкретная задача.

Кто знает, не сохранил ли он свою душу благодаря Алиде?

А тело его почти не пострадало.

С тех пор как он начал работать на рудниках в качестве вольнонаемного, ему платили вполне прилично. Семьи у него не было, о себе он вполне мог позаботиться сам, так что он много и хорошо ел, долго спал, одевался небогато, но не убого. Перед тем как покинуть Агары, он получил в подарок от старого коменданта легиона простой, самый обычный, но надежный гаррийский меч.

Пожалуй, нигде и никогда еще не случалось, чтобы мужчина отказался принять оружие как искренний дар другого мужчины.

По громбелардскому обычаю, он носил меч за спиной. Солдатам не разрешалось носить оружие таким образом, но он не был солдатом и ощущал некую потребность особо это подчеркнуть. Больше он, однако, ничего себе не позволил, хотя возможностей имел немало.

Кто-нибудь другой на его месте наверняка пошел бы прямо в трибунал, послушал, как урядники обращаются к нему «ваше благородие», после чего предложил бы поцеловать себя в задницу.

Проработав четыре месяца, он на первом же корабле отправился на Гарру, прямо в Дран.

Прошла уже неделя, как он прибыл в Дран.

Вард не был чересчур хитер и никогда себя таковым не считал. Но он не был и глуп. Из сведений (достаточно свежих), которыми он располагал, следовало, что Алида сейчас в Дране. Он верил, что агарский трибунал тем или иным образом известит ее о том, что человек, у которого она отобрала восемь лет жизни, жив и — по странному стечению обстоятельств, — едва получив свободу, отправляется туда, где можно ее, Алиду, найти.

Поэтому он никого не расспрашивал, не искал, не подкарауливал. Он просто ждал, когда их утомит его бездействие. Он бродил по порту, по рынку, по всем районам города, разглядывал выставленные на продажу товары, беседовал с моряками в тавернах и с гвардейцами в Старом районе. С каждым он легко находил общий язык — не зря на рудниках он общался со столь разными людьми… Его беспокоило лишь уменьшающееся количество денег в кармане: у него оставалось еще десять слитков серебра и немного медяков.

В последнее время он заметил, что вокруг него крутятся какие-то подозрительные личности. Его бездействие явно кого-то раздражало, шпионы стали чересчур назойливы. Когда он останавливался, чтобы поговорить с перекупщиком, сразу же появлялся, словно из-под земли, неприметный, серый человечек с незапоминающимся лицом. Человечек этот из кожи вон лез, лишь бы услышать хоть слово из их беседы. Интересно, думал Вард, идет ли потом содержание подслушанных разговоров дальше наверх?

— Значит, нельзя ставить лотки? — спрашивал он перекупщика.

— Ой, господин, ой-ой, — жаловался тот. — Нельзя. Ой нельзя. Везде, только не здесь. А ведь здесь, ваше благородие, торговля лучше всего идет!

— И что? Все на себе таскать приходится?

— Ну да, господин, на собственном хребте. Все таскаю и таскаю, иногда добрый человек что-нибудь купит. Господин, грибки-то глядите какие! — Он полез в большую корзину за спиной, доставая из нее коричневые связки.

Вот такие это были разговоры.

Интересно, размышлял Вард с приобретенным на агарских рудниках цинизмом, сколько может выдержать человек, день ото дня слушая доклады о подобных беседах?

Как оказалось, не слишком долго…

В один прекрасный день, когда он, как обычно, кружил по улицам Драна, его остановил негромкий окрик:

— Капитан Вард!

Вард обернулся.

— Я не капитан, — сказал он. — Но меня и в самом деле зовут Вард.

Незнакомец слегка поклонился и назвал свое имя. Он был армектанцем чистой крови, хотя и не слишком высокого происхождения: однобуквенный инициал перед именем носили очень многие.

— Я должен передать вам приглашение, — сказал он.

Вард кивнул. Армектанец явно был удивлен отсутствием каких-либо вопросов с его стороны и не знал, нужно ли объяснять что-либо еще.

— Ну что, идем, господин? — спросил Вард.

— Да… да, капитан.

— Я не капитан, как я уже говорил. Не называй меня так, господин. Куда?

Армектанец показал дорогу. Несколько сбитый с толку, он шагал молча, лишь изредка бросая косые взгляды на странного человека, который даже не интересовался, куда его ведут…

Так они дошли до Старого района.

Дом, перед которым они остановились, ничем не выделялся среди других — ни величиной, ни богатством.

— Здесь, господин.

Провожатый хотел сказать что-то еще, но передумал. Он провел Варда внутрь здания и попрощался. Вард остался один в просторной, но довольно скромно обставленной комнате на первом этаже. Ему не пришлось слишком долго ждать. Вскоре открылась дверь, ведшая в другие помещения, и вошел мужчина лет пятидесяти с небольшим, с необычно серьезным, даже суровым лицом.

— Капитан Вард, — вежливо сказал он, — прошу извинить за столь необычное приглашение. Прошу также извинить за то, что не называю своего имени, — будет лучше, если делать этого я не стану.

— Я не капитан, — в третий раз за этот день повторил Вард. — Я не командую никаким кораблем. Не может быть, чтобы ты об этом не знал, господин.

Мужчина немного помолчал, потом протянул руку, указывая на место за столом:

— Сядем.

Некоторое время оба молча смотрели друг на друга.

— Итак, господин, — сказал хозяин, — ты не капитан. Очень жаль. Ты никогда не думал о том, чтобы снова им стать? Например, на фрегате главного флота?

— Это невозможно, — ответил Вард, — а даже если бы и было возможно, то противоречило бы закону. Нет, господин, я об этом не думаю. Хочешь подумать за меня?

Брошенный словно невзначай вопрос несколько смутил хозяина. Он взял стоявший на столе большой кувшин и разлил вино в два серебряных бокала простой работы.

Вард действительно не был ни чересчур проницателен, ни хитер. Однако, будучи человеком предусмотрительным, он уже давно продумал, как поступать в подобной ситуации (и не только). Не вдаваясь в словесные игры, он внимательно слушал и наблюдал.

— Зачем ты со мной играешь, господин? — прямо спросил он. — Кто-то убедил тебя, что так будет лучше? Не верь ему. Давай просто поговорим.

Он заметил, что попал в цель, но даже представить себе не мог, насколько точно.

«Шернь, этот человек видит меня насквозь, — промелькнуло в голове у его собеседника. — Нальвер, ты дурак, а я — еще больший дурак, что послушал тебя сегодня».

— Я вижу, капитан… прошу прощения, господин Вард, что верно оценил тебя. Что ж, я только рад. Итак, давай просто поговорим. Я занимаю высокий пост в Имперском трибунате, господин. Еще раз прошу меня извинить, но имени своего я в самом деле предпочитаю не называть… без явной необходимости. Есть ли она сейчас?

Вард кивнул:

— Ты прав. Нет.

— Крайне сожалею, — продолжал тот, — что судьбе было угодно так распорядиться твоей жизнью, господин, и жизнью… одной женщины. Хочу спросить: это из-за нее ты здесь, в Дране?

— Почему ты так считаешь, благородный господин? — Вард, уже примерно поняв, кто его собеседник, воспользовался титулом, полагавшимся высокопоставленному уряднику империи.

— Что ж, например, тебе могло показаться, господин, что у тебя есть повод для того, чтобы мстить, — последовал откровенный ответ.

— Думаю, что я хотел бы с ней поговорить, — чуть подумав, сказал Вард. — Когда мы виделись в последний раз, я висел на цепях и не мог стереть ее плевка со своего лица. Теперь руки у меня свободны, и я всегда могу это сделать.

Урядник слегка нахмурился и плотно сжал губы.

— Боюсь, что подобная встреча невозможна, — помолчав, сказал он.

Вард показал на двери, через которые тот входил.

— Почему? — спросил он. — Через двери мало что услышишь, даже если они приоткрыты. Думаю, она могла бы услышать больше и лучше, сидя вместе с нами за столом.

И эта реплика, хотя и рискованная, поскольку была брошена почти наугад, попала в цель. Вард с неподдельным удовлетворением смотрел, как его собеседник явно теряет почву под ногами. Его тактика оказывалась неожиданно успешной.

— Я не ищу мести, благородный господин, — сказал он. — Я ищу справедливости. Может быть, для урядника трибунала это звучит смешно, но когда-то я в нее верил. Много лет назад меня осудили за поступки, которых я не совершал. Я хочу знать, почему так произошло. Избавились ли от меня во имя интересов империи, что я, возможно, и мог бы понять, или же… кто-то просто злоупотребил своей властью. Ты уверен, господин, что не имело место именно второе?

Урядник молча смотрел на него.

— Я не привык к подобным разговорам, — наконец сказал он. — Давно уже я не встречал человека, который говорил бы без обиняков и столь откровенно. По крайней мере, я хочу в это верить. Спасибо тебе. — Он встал. — Думаю, нам пора прощаться. Однако у меня к тебе вопрос: примешь ли ты мое следующее приглашение? Я хотел бы поговорить с тобой в таком месте, где не будет никаких дверей, ни закрытых, ни открытых… и где мы сможем пообщаться на равных. Скажем, на берегу моря?

Вид ее был столь мрачен, что матросы и солдаты старались не попадаться ей на глаза, боясь даже громко разговаривать. Впрочем, вид отходящей «Сейлы» тоже не прибавил им хорошего настроения.

Собственно, пока им ничто не угрожало; в их распоряжении имелась хорошая шлюпка, немного еды и пресной воды. Однако решение приходилось принимать как можно быстрее: грести ли сразу в сторону Гарры (около двадцати миль) и затем перебираться по суше или по морю в Багбу или же, рассчитывая на скорое возвращение «Сейлы», ждать.

Она могла лишь догадываться о том, что произошло. Однако предположить, когда вернется Вантад, было невозможно. Это могло произойти завтра, а могло и через три недели. Могло случиться и так, что он не вернулся бы вовсе. Одна Шернь знала, куда шел тот фрегат — может быть, и в Громбелард…

Она взяла себя в руки. Конечно, это невозможно. Однако ее собственная злость подбрасывала ей именно такие мысли.

Риолата решила ждать. Она верила, что, если рейс затянется, Вантад что-нибудь придумает.

Однако бессмысленное ожидание казалось просто невыносимым. Уже первый день, тянувшийся почти бесконечно, дал ей понять, на что она, собственно, пошла.

Еда и вода почти закончились; правда, немного дождевой воды собралось в углублениях скалистого грунта, но вкус ее был отвратителен. Настроения среди ее людей тоже были не из лучших. Моряки отоспались на все времена, потом бродили вдоль берега, распугивая камнями птиц, но с наступлением вечера начали недовольно ворчать. Впрочем, и она сама порой впадала в беспричинную злость.

Может, все-таки следовало идти на Гарру?

Ночь выдалась холодной; те, кто выспался днем, теперь не могли заснуть. Мучилась и она. В конце концов несколько матросов потащились в «лес». Они разожгли костер, но он горел недолго: ближе к утру прошел кратковременный дождь, слишком слабый для того, чтобы создать запас свежей воды, однако достаточно сильный, чтобы промочить одежду и погасить костер. Тогда она поняла, что значит невезение и каким образом внешне незначительные события могут вконец испортить жизнь. Она утешала себя мыслью о том, что разжигать огонь все равно неразумно: удивительно много кораблей крутилось в этих обычно избегаемых водах. Кроме того, она сомневалась, действительно ли два соседних острова, очертания которых виднелись днем в хорошую погоду, необитаемы. Сомнительно, правда, чтобы кто-либо заметил оттуда небольшой огонек, но… ставка была достаточно высока для того, чтобы оправдать любую предосторожность. Последнее, чего ей хотелось, — встретиться на этих скалах с морскими шакалами.

И вообще с кем бы то ни было.

Утром она взяла у Носача плащ и отправилась к тайнику.

Ни моряки, ни солдаты до сих пор ничего не знали о сокровищах. Однако она подозревала, что они о чем-то догадываются. Рейс вышел необычным, остров же, на котором они находились, не изобиловал чем-либо достойным внимания и тем не менее являлся целью их путешествия… Она не сомневалась, что, когда ее нет поблизости, они начинают строить бесчисленные догадки, часть которых наверняка не лишена смысла. Какой же матрос не слышал о пиратских сокровищах?.. Об этих сокровищах. О ставших уже легендарными сокровищах Бесстрашного Демона.

Она добралась до места, но спускаться в пещеру не стала. Вместо этого она поднялась на вершину холма, высматривая «Сейлу».

И увидела ее!

Риолата удовлетворенно улыбнулась. С северо-запада приближался черный силуэт. Вантад возвращался!

Но радость ее быстро улетучилась. Паруса корабля не были белыми. Она не могла определить их цвет, но они казались темными… наверняка не белыми.

Она напряженно всматривалась вдаль.

Корабль медленно приближался; она знала, что пройдет немало времени, прежде чем он окажется у берегов острова.

Риолата тряхнула головой. Ради Шерни, почему они должны направляться именно сюда? В душе обругав себя за безосновательные опасения, она еще раз посмотрела вниз и хотела спуститься с холма, но что-то приковало ее к месту. Внезапно появилось знакомое ощущение; она всмотрелась в далекий корабль и неожиданно тихо, с неподдельной ненавистью проговорила:

— Лерена…

Алида уже хорошо понимала, что совершила ошибку. Очень серьезную ошибку. Варда следовало убить… Конечно, просто так это сделать не получится. Баватар был порядочным человеком. Верховный судья Имперского трибунала Гарры и Островов — был порядочным человеком…

Слово «порядочный» относится к тем, которые означают столь много, что не значат практически ничего. «Порядочность» — понятие относительное, так же как «добро», «зло», «справедливость»… Понятиями этими можно пользоваться, но серьезные дела следует вершить в отрыве от всяческих догм.

Охваченная внезапным раздражением, Алида отбросила философские раздумья.

«Стареешь, дорогая», — язвительно подумала она.

Баватар не философствовал. Он был порядочным человеком, и притом в весьма широком смысле этого слова. Для верховного судьи трибунала подобная связывавшая руки черта являлась недостатком. Но с этим она ничего не могла поделать. Во всяком случае, не сейчас.

В то же время еще несколько дней назад она могла без труда избавиться от Варда. Естественно, без официального согласия Баватара. Ее словам о том, что он хотел ее убить, с легкостью бы поверили, и ее людям пришлось бы принять меры.

Однако она позволила ему остаться в живых. Где-то в глубине ее души таилась слабая надежда, что этот человек все же знает кое-что… о Раладане. А теперь было уже поздно. Мало того что она дала ему выиграть время, но еще и воспользовалась людьми трибунала. Правда, подобного от нее ждали: поступи она иначе, это выглядело бы по крайней мере странно… Но и что с того? Дела приняли еще худший оборот, поскольку выбранные ею шпионы докладывали обо всех действиях объекта слежки не только ей, но также и Елене.

Неужели та что-то подозревала?

Кто знает… Достаточно того, что необычно спокойное, загадочное поведение человека, которому приписывалось желание отомстить, привлекло внимание первой представительницы судьи. Соответственно, делом заинтересовался Баватар. Состоялась та удивительная встреча, и Алида, которая действительно слышала весь разговор, не могла поверить собственным ушам: человек, которого она считала простодушным дурачком, повел себя подобно королю интриганов, откровенные слова которого ударили в самую точку! Заинтригованный Баватар желал беседы с глазу на глаз!

Алида закинула руки за голову.

Она не могла допустить, чтобы подобная встреча произошла. Правда, если убить Варда теперь, подозрение неминуемо падет на нее, что наверняка повлечет за собой дальнейшее, намного более дотошное разбирательство. Но, может быть, лучше уж подозрения, чем уверенность, которой после встречи с Вардом непременно будет обладать Баватар.

Она не могла позволить, чтобы ее в чем-либо обвинили. Не сейчас.

Капитан должен не только умереть, но и исчезнуть… Что ж, нет ничего проще, с улыбкой подумала она; знакомства, которые она приобрела благодаря своей профессии, уже не в первый раз оказывались весьма полезными.

Но что дальше?

Она со знанием дела строила планы. Вард исчезнет. Как поступит Баватар? Баватар решит, что она в этом безусловно замешана. Что он станет делать? Начнет копаться в документах главного флота. Но там, скорее всего, мало что найдется, события на далеких Агарах вряд ли удостоились большего, нежели несколько скупых упоминаний в рапортах; впрочем, что там говорить об этих военных отчетах… Значит, он пошлет кого-нибудь на Агары. Это уже может оказаться более опасно: там до сих пор живут люди, которые… Да, нужно добраться до человека, который отправится туда.

Ее разозлило то, что именно теперь, когда на нее свалилось столько дел (и каких дел!), все карты спутал этот вояка! Во имя Шерни, похоже, люди созданы лишь для того, чтобы совать нос туда, куда вовсе не следует.

Итак, коротко подытожила она, убрать Варда и выяснить, кто от имени трибунала поплывет на Агары.

После чего — отправиться с ним в постель. Для начала.

— Факел, — хрипло сказала Лерена.

Раладан стоял, глядя в небольшое темное отверстие.

— Слышишь? В шлюпке есть факелы. А если нет, то плыви за ними на «Звезду»! — бросила она. — Я отсюда не уйду, — грозно предупредила Лерена, едва он открыл рот.

Он направился обратно к шлюпке.

— Быстрее! — яростно крикнула она.

Когда он вернулся с горящим факелом в одной руке и с трутом и кресалом в другой, она продолжала стоять на том же месте. Вырвав у него факел, она полезла в темную дыру. Он последовал за ней.

— Осторожно, — предупредила она. — Здесь провал.

Он обогнул ловушку.

Сразу же за тесным входом коридор расширялся, земля уходила вниз, и вскоре уже можно было выпрямиться во весь рост. Им пришлось пройти значительно дальше, чем он ожидал, прежде чем Лерена остановилась.

— О Шернь… — проговорила она.

Они находились в просторной пещере. Мерцающий свет факела вырывал из темноты ее часть, погружая остальное в еще более глубокую тень. Посреди возвышалась какая-то бесформенная груда, прикрытая парусиной. Раладан представил себе матросов, в поте лица таскающих тяжелые сундуки, а рядом — огромного, мрачного человека, угрюмо глядящего на них из-под насупленных бровей…

Лерена отдала лоцману факел и начала стаскивать парусину, под которой обнаружилась пирамида ящиков разной величины и формы. Опустившись на колени, она подняла крышку огромного сундука, стоявшего отдельно у подножия груды.

Внутри лежали кольчуги.

Она бросилась к другому, небольшому, стоявшему наверху. Заглянув внутрь, она погрузила в него руки и тут же вытащила снова, держа спутанные ожерелья из жемчуга, переплетенные какими-то цепочками. Вскочив, она закружилась на месте, торжествующе подняв руки над головой.

— Раладан! — почти запела она. — Раладан!

Из темного угла пещеры появилась Риолата.

— Я первая, — сказала она.

Стоявший позади нее человек сбросил темный плащ, открыв белый солдатский мундир. Под плащом был спрятан арбалет.

Второй человек появился за спиной Раладана, вырвав у него факел и преградив путь к выходу.

Лерена все еще стояла с поднятыми руками, с застывшей на лице улыбкой.

— Держи руки подальше от меча, сестра, стой там, где стоишь, — и спасешь две жизни, — сказала Риолата, бросая лоцману веревку. — Сядь и свяжи себе ноги, Раладан. Как следует и крепко, я проверю. Нет, морячок, — усмехнулась она, — этот узел ты развяжешь одним движением… О, теперь хорошо.

Лерена уже опустила руки, но продолжала стоять на месте, постепенно, однако, приходя в себя.

— Что дальше, сестренка? — спросила она. — У меня тут рядом полторы сотни человек.

Солдаты Риолаты все еще держали оружие наготове, изумленно переводя взгляд с одной женщины на другую.

Их можно было различить лишь по одежде.

— Полторы сотни? Откуда ты знаешь, сколько их у меня на этом острове?

— А здесь поместится больше двоих?

— О! — усмехнулась Риолата. — А у тебя есть чувство юмора, Лерена!

Она задумчиво покачала головой.

— Раздевайся, — велела она.

Лерена подняла брови.

— Меня что, собираются изнасиловать? — язвительно спросила она.

— Сбрасывай свои тряпки, или их с тебя сдерут!

Пиратка бросила на нее презрительный взгляд, затем расстегнула пояс с мечом, сняла рубашку, сапоги и широкие штаны.

— Свяжи ее, — приказала Риолата, забирая арбалет из рук Носача. — А ты свяжи ему руки. — Она протянула руку за факелом.

Солдат, держа веревку, склонился над лоцманом. Тот протянул руки, посмотрел в сторону, после чего проговорил — в первый раз с тех пор, как они вошли в сокровищницу:

— Давай, Красотка…

Прежде чем успели прозвучать эти слова, он схватил солдата. Лерена оттолкнула Носача, бросаясь к сестре. Та упала, выронив арбалет — но не факел… В следующее мгновение Лерена взвыла. Носач вскочил, пытаясь ее удержать. Риолата кинулась к душившему солдата лоцману, сунула огонь ему под мышку. Солдат взревел, так как и ему обожгло лицо, но Раладан его отпустил, и тогда она со всей силы ударила лоцмана головней.

— Свяжи его! — рявкнула она обожженному солдату.

Раладан ошеломленно тряс головой. В волосах у него гасли искры.

Лерена боролась с Носачом, который едва мог ее удержать.

— Ударь ее! — крикнула Риолата. — Хватит возиться!

Солдат оттолкнул Лерену; та ударила его в челюсть, но его удар оказался сильнее: она открыла рот, хватая воздух, согнулась пополам и медленно опустилась на колени, вытаращив глаза, потом согнулась еще больше, почти касаясь лбом земли.

— Очень хорошо.

Риолата воткнула факел в щель в каменной стене, после чего неожиданно повернулась и, яростно оскалившись, ударила лежащую в бок с такой силой, что затрещали ребра. Послышался слабый стон, скорее походивший на писк.

— Свяжи ее! — рявкнула Риолата. — Но так, чтобы чувствовала!

Она села у стены, с силой потирая руки и постепенно успокаиваясь.

— А теперь уходите. Мне не нужны посторонние.

Она взяла меч сестры, показав солдатам на арбалет. Те забрали его и ушли.

В пещере наступила тишина, прерываемая лишь стонами Лерены, звучавшими отчасти как рыдания, отчасти как прерывистое дыхание. Сломанные ребра и жесткая веревка, врезавшаяся в обширный ожог на ноге, причиняли невыносимую боль.

— Раладан, команда что-нибудь заметит, если я вернусь на корабль вместо нее?

Лоцман вздрогнул и, поморщившись, поднял гудящую голову.

— Одежда у меня уже есть. — Она показала рукой. — Хотя, честно говоря, не знаю, как это надевается… — Она приподняла острием меча штаны. — Она что, снимает их, если ей надо помочиться?

Лерена, несмотря на боль, издала некое подобие смешка.

— Ты мне нужен, Раладан, — сказала Риолата. — Я предпочла бы иметь на корабле кого-то из тех, кого знаю.

Пиратка издевательски фыркнула.

— Нам нужно спешить, Раладан, — невозмутимо продолжала Риолата. — Я потеряла корабль, а мне пора возвращаться в Дорону. Она у меня в руках. Ты знаешь кто. Ридарета. Она умрет, если я в ближайшее время не появлюсь.

Лоцман потерял самообладание.

— Лжешь, — сказал он.

— Пожалуй, нет. После предыдущего разговора с ней, — она показала на сестру, — я подумала, что хватит с меня сюрпризов. Впрочем, я многое могу простить, Раладан, но женщина, которую я называла матерью, обманывала меня всегда, не заботясь о том, что я думаю и чувствую, присвоив себе право выбирать: что мне следует знать, а что нет. Перед тем как выйти в море, я отправила к ней людей. Надежных людей, Раладан.

— Лжешь, — повторил он.

— Хочешь проверить?

Лерена со стоном перевернулась на бок, уставившись на лоцмана.

— Раладан?.. — простонала она.

— Он уже сдался, — заявила Риолата. — Ты не знала? Ради Шерни, сестренка, твой лоцман безнадежно влюблен в нашу сестру-мать… Нужно быть слепым, чтобы этого не видеть. Он сделает все, что в человеческих силах, чтобы спасти в первую очередь ее жизнь и лишь потом — эти сокровища, которые он считает ее собственностью. Ты рассказывала мне о том разговоре в таверне… Действительно, сокровища нашего отца должны были пойти ко дну вместе с кораблем, ибо так хотела она. Но это должен был быть твой корабль, Лерена. Если бы ты забрала все это, он отправил бы твою посудину ко дну на первых же скалах!

Лерена кусала губы, не отрывая взгляда от лоцмана.

— Раладан? Это… правда?

Лоцман угрюмо кивнул:

— Да. — Он посмотрел на Риолату. — Я согласен, госпожа.

— Нет, — с беспомощной яростью проговорила Лерена. — Раладан… ты любишь Ридарету?

Он взглянул ей прямо в глаза:

— Не так, как это себе представляет твоя сестра. Однако ради нее я сделаю все, что угодно.

Девушка словно внезапно перестала чувствовать боль. Приподнявшись настолько, насколько позволяли путы, она сказала:

— Слишком многим госпожам ты хочешь служить, Раладан… И это тебя погубит. Клянусь.

Риолата привстала, уперлась ногами в грудь сестры и сильно толкнула. Лерена упала назад, ударившись головой о камень. Она даже не застонала.

Острие меча коснулось пут Раладана… но тут же отдернулось, не разрезав их. Риолата наклонила голову и, задумчиво нахмурив брови, потерла ладонью щеку.

— Команда надежная? — спросила Риолата. — Сейчас я тебя освобожу, — пообещала она.

Он странно посмотрел на нее:

— Команда? Хуже некуда.

— Значит, сокровища…

— Это безумие.

Она кивнула:

— Значит, пусть пока остаются там, где есть.

Поднявшись, она взяла факел и вышла из пещеры. Солдаты ждали. Она посмотрела в сторону леса, где скрывались остальные ее люди.

— Они все еще там? — спросила она Носача.

— Да, госпожа.

— Нужно от них избавиться, они слишком много знают. Сумеете сами довезти меня на шлюпке до Гарры?

Они переглянулись:

— Наверное, да, госпожа.

— Наверное?

— Наверняка, госпожа.

— Значит, убейте их. Справитесь?

— Да, госпожа. У них только ножи.

— Приступайте.

Вернувшись в пещеру, она взяла меч и освободила лоцмана.

— Нужно избавиться от тех двоих, — сказала она.

— Солдат?

Она кивнула.

— У тебя здесь больше никого нет, госпожа?

Она поколебалась:

— Что ж, возьми себя в руки… Были. Только что.

Он все понял.

Она наклонилась, подняла кусок веревки в три локтя и протянула его лоцману.

— Сейчас приведу одного, — сказала она. — Задуши его. Потом займешься вторым.

Он кивнул, наматывая концы веревки на руки. Риолата вышла из пещеры и подождала, пока солдаты не вернутся.

— Все? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Последи за окрестностями. Мне показалось, что я кого-то там видела. — Она показала рукой на скалы неподалеку. — А ты со мной, — кивнула она Носачу.

Раладан прикончил десятника столь ловко, что она посмотрела на него с уважением.

— Не радуйся, госпожа, — холодно сказал он. — Если сегодня ты солгала, тебя ждет то же самое.

Они смерили друг друга взглядом.

— А если не солгала — тоже? — презрительно заметила она. — Ты слишком мелок, Раладан… С кем ты хочешь помериться силой? Кем ты себя считаешь? Я скажу тебе, кто ты: просто дурачок, стремящийся в никуда. Ты мог бы столько иметь… Но нет, ты предпочитаешь одноглазую сумасшедшую, существования которой никто не замечает, так же как никто не заметит и ее исчезновения…

Он схватил ее обеими руками за горло. Она даже не пошевелилась.

— Ну… — прохрипела она, — давай…

Он ослабил захват и медленно опустил руки. Потирая шею, она медленно, демонстративно собирала слюну. От ее плевка он уклонился.

— Я не могу тебя убить… — сказал он.

Она криво усмехнулась.

Повалив ее на землю лицом вниз, он молниеносно связал ей руки остатками веревки, после чего подобрал рубашку Лерены и запихал ее скомканный край глубоко в рот лежащей.

— Кто тебе сказал, что ты неприкосновенна? — спросил он. Расстегнув пояс, он хлестнул им по спине извивающейся девушки. — Кто тебе это сказал?

Встав, он пнул ее так, что она перевернулась на спину.

— Я буду ждать возле шлюпки, — сказал он. — Освобождайся быстрее, иначе я могу передумать. После того, что я сегодня услышал и увидел, мне начинает казаться, что такую суку, как ты, лучше отсюда не выпускать. Лучше уж искать Ридарету вслепую. Если она вообще у тебя… — добавил он уже из коридора.

Лежащая возле груды ящиков Лерена почти задыхалась от неудержимых приступов смеха.

Риолата подползла к брошенному мечу, освободила руки и вырвала кляп, после чего, почти рыча от ярости, набросилась на Лерену и захлестнула на ее шее кусок веревки.

Раздался пронзительный хриплый визг. Риолата затянула узел и встала. Лерена извивалась на земле, ударяясь головой о камни. Глаза ее вылезли из орбит, лицо все больше синело. Она выгнулась дугой, мышцы связанных рук и ног сотрясали судороги. Риолата, не спуская с нее глаз, собрала брошенную одежду, взяла медленно догорающий факел, повернулась и двинулась по каменному коридору к выходу.

Алида схватилась за голову:

— Нет, нет, нет!

Лохматый щенок с воинственным лаем выскочил из-под стола. Она дала ему такого пинка, что он с визгом отлетел далеко к стене.

— Нет! — еще раз вскрикнула она. — Этого не может быть!

Мужчина испуганно попятился:

— Так мне сказали… госпожа.

Алида села, сжав кулаки.

Нет, этого просто не могло быть. Во имя Шерни, молодая женщина без одного глаза… Ведь не единственная же она на свете… Нет, не может быть, чтобы она столь долго жила прямо у нее под боком, почти на расстоянии вытянутой руки…

Прикусив губу, Алида посмотрела на своего шпиона.

— Что еще? — бросила она. — Что тебе еще известно?

— Ничего… Это все, госпожа. Несколько раз ее видели в лесу охотники, и только…

Легким движением головы она показала, что он свободен.

— Стой, — тут же сказала она. — Забери это.

Песик лежал судорожно вздрагивая, с морды текла кровь. Мужчина осторожно взял его на руки и вышел.

Алида вскочила, обошла кругом стол и снова села.

«Возьми себя в руки, дорогая», — подумала она.

Если это действительно она, пиратка Раладана, — тогда все понятно. Вард не бежал куда глаза глядят. Кто-то у него был здесь, рядом… Невероятно… Но чем могла помочь одна девушка? Правда, пиратка. А может быть, там находился еще и он? Раладан…

— Нет и нет! — рявкнула Алида.

Однако все сходилось.

У всех этих людей имелись с ней счеты. Присутствие здесь девушки, а наверняка и Раладана объясняло, откуда Вард мог узнать, где ее искать. О Шернь, все сходилось — и даже чересчур хорошо!

Жив ли Вард?

Алида внезапно почувствовала себя загнанной в угол. С одной стороны, ей угрожал этот островитянин (о, как же она недооценила эту опасность!) и его друзья. С другой же — трибунал. Хуже всего было то, что именно сейчас, занимаясь столь важными и столь деликатными делами, она должна быть свободна от всяческих подозрений. Ставка чересчур высока! А тут еще и новые хлопоты: всплыла история с покупкой должностей…

«Успокойся, дорогая, — по своему обычаю обругала она себя. — Все не так уж плохо… Ведь ты ждешь известия, которое многое объяснит».

Словно по ее зову, появился слуга со свитком пергамента.

— От кого? — по привычке спросила она.

— Не знаю, госпожа.

— Ты задержал посыльного?

— Нет, госпожа. Он сразу же ушел.

Она уже знала от кого.

Незапечатанное письмо содержало лишь несколько слов: «Будь спокойна. Н.».

Алида медленно подняла взгляд, позволив себе улыбнуться.

У выхода из пещеры Риолата наткнулась на труп солдата. Он сидел, прислонившись к скале, — видимо, сползал вдоль нее на слабеющих ногах, пока не умер. Красные от крови руки сжимали перерезанное горло. Оружие исчезло.

Риолата затоптала дымящийся факел, затем переоделась в одежду сестры, морщась и фыркая от отвращения. Обойдя холм, она увидела корабль Лерены невдалеке от берега. На песке лежала шлюпка, рядом с ней стояли люди.

Она направилась к ним.

Раладан стоял, опираясь о борт частично вытащенной на берег шлюпки, с арбалетом в руках. Окинув его полным безбрежной пустоты взглядом, она коротко сказала:

— На корабль.

Матросы, утомленные долгим сидением на берегу, начали поспешно сталкивать шлюпку на воду. Раладан отошел в сторону, все еще держа поднятый арбалет. Он не избегал ее взгляда, и она неожиданно поняла, что этот человек вовсе ее не пугает! Он и в самом деле размышлял, не послать ли в нее стрелу. Мгновение спустя она могла быть точно так же мертва, как и эти скалы!

Она ощутила некое подобие страха. Верно ли она оценила собственные шансы?

Во имя Шерни, как же глупо могла закончиться ее жизнь, вместе со всеми планами и намерениями… Спусковой механизм арбалета ждал лишь движения пальца Раладана.

Она отвернулась, чтобы он не мог прочитать в ее взгляде страха, ненависти и — приговора себе самой.

«Ты мне за это заплатишь, — подумала она. — Клянусь, ты заплатишь за все. Уже скоро».

Кошмар, однако, пришел с другой стороны. И не Раладан был тому причиной. О конце всех надежд возвестила мрачная тень, мчавшаяся среди золотисто-красных гребней волн, со стороны клонившегося к морю солнца. Матросы, бредшие по пояс в воде вдоль бортов шлюпки, ее не видели. Не видел ее и Раладан, все еще погруженный в угрюмые размышления.

— Нет, — прошептала Риолата.

Снова, в который уже раз за этот день, в ней вспыхнула ярость, на этот раз — горькая, бессильная.

— Убирайся прочь! — хрипло крикнула она, хватаясь за волосы у висков.

Раладан и матросы посмотрели сначала на нее, потом — туда… Риолата бросилась в море, упала среди волн, но тут же поднялась, мокрая с ног до головы.

— За что?! Скажи, за что, ты, дрянь! Я — твоя дочь, слышишь?! Я точно так же твоя дочь, как и она!

Солнце над горизонтом, казалось, потускнело, кроваво-красный свет сменился почти бронзовым. Риолата не слышала и не видела ничего, кроме чудовищного остова, который надвигался неумолимо, зловеще, неудержимо, со скоростью гонимой ветром тучи… С палубы корабля Лерены люди прыгали в волны, плывя в сторону острова.

— Остановись! — крикнула она, колотя кулаками по воде. — Остановись!

Потом опустила руки и в отчаянии произнесла:

— Отец…

Черный остов внезапно куда-то исчез, после чего снова появился словно ниоткуда — уже ближе, с туманными, нечеткими очертаниями. С глухим грохотом, словно брошенный рукой великана камень, он ударил в борт стоящего на якоре барка, швырнув большой корабль к небу, словно пушинку. Время словно замедлило свой бег, она видела каждую деталь — ломающуюся пополам мачту, разлетающиеся во все стороны, словно от взрыва, доски бортов, разорванную палубу, черную яму трюма и подброшенные высоко в воздух фигурки людей. Звук неожиданно исчез, водяные столбы и стены бесшумно падали под тяжестью собственного веса, разбитый парусник рухнул в воду килем вверх; чуть дальше страшный призрак переваливался с борта на борт среди пенящихся волн, снова набирая скорость и уходя прочь.

Звук вернулся.

— Ради всех Полос Шерни! — взвыла Риолата. — Я тебя уничтожу, кем бы и чем бы ты ни был! Клянусь собственным именем, я тебя уничтожу! Во имя всех Темных Полос, да поглотит тебя море!

Небо раскололось, открыв широкую, кошмарную, черную полосу. Рев ветра усилился, но тут же стих, придавленный тенью следующей Полосы, появившейся рядом с первой. Раздался грохот. Нечто подобное черному стилету ударило с неба в уже далекий корабль-призрак. В небо взлетел столб воды; какое-то мгновение еще можно было увидеть разбитый, обожженный остов корабля, тяжко сражавшийся с волнами, прежде чем, поддавшись их мощи, он скрылся в морской пучине…

Она стояла, пока небо не поглотило черные Полосы, а потом опустила поднятые над головой руки и упала лицом вниз в воду.

Был конец зимы.

Предательская погода — лучшего определения Раладан не в силах был подобрать. После многих недель крепких морозов (замерзли даже порты в Багбе и Дороне, что бывало крайне редко) и беспрестанного снегопада наступила внезапная оттепель. Снег продолжал идти, но к нему прибавился дождь, отчего все вместе превращалось в отвратительную липкую смесь, и смесью этой ветер хлестал по улицам Багбы, словно мокрой тряпкой. Громадные сугробы, сквозь которые нелегко было пробраться во время морозов, теперь стали вовсе непреодолимыми препятствиями — целые завалы густой серо-белой грязи таяли, превращая улицы в холодную трясину из медленно плывущего месива.

Липкий, мокрый снег обладал также и некоторыми преимуществами, хотя и весьма немногочисленными; лоцман наклонился, слепил в ладонях массивный снежок и швырнул в особенно назойливого пса, пытавшегося сожрать его подбитый мехом плащ. Целые десятки подобных тварей бегали по городу в поисках чего-либо съедобного; дошло до того, что солдаты отстреливали их из арбалетов. Псы стали настоящим бедствием. Тем более за городом, где, как слышал Раладан, они объединялись в одичавшие стаи, охотившиеся на крестьянский скот, а нередко и на людей.

Ранний зимний вечер загнал с улицы в дома даже тех, кому по каким-либо причинам пришлось сражаться с сугробами. Улица была пуста, и Раладану, за спиной которого недвусмысленно рычали шесть или семь псов, стало не по себе.

Он сунул руку под плащ, поправив пояс с мечом. Подобного оружия он почти никогда не носил, против людей ему хватало ножа. Меч он взял именно с мыслью о псах. Если уж ему суждено угодить к кому-то на обед, он предпочел бы, чтобы это оказалось какое-нибудь морское чудовище.

Прежде чем он добрался до корчмы, о которой ему сказали два дня назад, сапоги его окончательно промокли. За голенища набился снег. В помещении оказалось тепло, почти жарко, и вода потекла вниз, по лодыжкам. Что ж, в жизни ему приходилось сталкиваться с куда более серьезными неприятностями…

Горячее пиво с кореньями и медом было просто отменным; гаррийский хмель не знал себе равных, да и воду для него брали отборную. Раладан выпил кувшин, за ним другой, наконец решил, что с него достаточно.

Ему сказали правду. Старик был действительно странным.

Он сидел в углу корчмы, серый, согнувшийся, с горбом на левой лопатке. На коленях он держал инструмент — Раладан никогда такого не видел. Он напоминал скрипку, но намного больших размеров, струны же казались необычно длинными. Струн насчитывалось шесть, может быть семь.

Старик, так же как и почти все в этом, зале потягивал пиво. К удивлению Раладана, лежавшую на кувшине руку украшал большой перстень, стоивший на первый взгляд целого состояния. У нищих, сказителей, бродячих музыкантов порой бывали деньги, и притом не столь малые, как обычно считалось, но они никогда не выставляли свое богатство напоказ.

Раладан наклонился к соседу, размахивавшему руками перед носом приятеля, словно и без жестов рассказ об акуле-людоеде не был достаточно красочен.

— Почему он не поет? — спросил лоцман, показывая на музыканта.

Сбитый с ритма повествования, тот на мгновение застыл.

— Что? А, этот… Сам его спроси, сто тысяч молний! Но у него тут, — он показал на лоб, — явно не хватает, так что имей в виду…

— Всякие бредни поет?

— Бредни, говоришь? — Сосед внезапно опустил руки и помрачнел. — Нет, не бредни… Чудеса всякие…

Раладан кивнул.

Чудеса… Что человек, рассказывающий о громадной, как остров, акуле, мог счесть «чудесами»?

Раладан услышал о необычном музыканте два дня назад, совершенно случайно. Кто-то сказал — «странный старик», и Раладан внезапно вспомнил обращенные к нему последние слова Демона: «Есть один странный старик, Раладан. Он скажет тебе больше». С тех пор прошло немало лет, но Раладан так и не встретил «странного старика». Теперь, глядя на горбуна в лохмотьях, с большим камнем на пальце и необычным инструментом в руках, он подумал, что, если этот старик не странный, это значит, что странных стариков вообще не бывает.

Он встал.

Сразу же встал и старик, выжидающе глядя на него.

«Ради Шерни, — подумал лоцман, — пусть это будет именно тот, о ком я думаю».

В голове у него тут же пронеслась сотня вопросов, которые стоило задать человеку, рекомендованному ему самим Демоном. Он направился к музыканту, который крепче сжал свой инструмент, явно ожидая его. Раладан встал перед ним и сказал:

— Старик, кое-кто много лет назад посоветовал мне обратиться к тебе… как к источнику необыкновенных знаний. Скажи, не ошибаюсь ли я?

— Кто-то посоветовал обратиться ко мне? — Голос музыканта был тихим и чуть дрожал. — Кто, господин?

Раладан немного помолчал, затем ответил:

— Великий пират… Король Просторов. Бесстрашный Демон, старик.

Горбун медленно опустил веки, словно размышляя.

— У меня здесь комната, — негромко проговорил он. — Идем, господин.

Раладан внезапно ощутил комок в горле.

Он был у цели.

В далеком громбелардском Лонде существует древний обычай, в соответствии с которым на каждом постоялом дворе есть комната, даже скорее каморка в каком-нибудь углу, часто на чердаке, которую бесплатно предоставляют на ночь нищим и разным бродягам. Обычай этот распространился почти по всем краям империи — может быть, потому, что недорогой ценой позволял проявить щедрость и благородство по отношению к неимущим…

Вскоре они оказались именно в такой комнатке на чердаке.

— Итак? — спросил старик, заботливо ставя инструмент у стены.

Раладан молча стоял на пороге.

— Итак? — повторил горбун, садясь на колченогий табурет, единственный предмет мебели, стоявший возле кучи влажного сена. — У меня есть время, господин, много времени, значительно больше, чем ты думаешь. Но разве тебе так же повезло?

— Нет, во имя Шерни, — ответил лоцман. Он поставил принесенную снизу свечу на прогнивший пол и сел у стены, вытянув ноги в черных от влаги сапогах. — Однако я не могу поверить…

Он замолчал, приложив ладонь ко лбу.

— Скажи, господин, — нарушил тишину старик, — неужели ты в самом деле видел за свою жизнь столь мало странного, что не веришь в нашу встречу?

Лоцман кивнул:

— Ты прав, старик. Мне многое довелось повидать. Но из всего, что я видел, я понимаю столь мало… что именно потому боюсь поверить, что сегодня наконец получу объяснение.

— Попробуй, господин.

— Много лет назад я служил на пиратском корабле. Им командовал человек, о котором до сих пор слагают песни…

Музыкант кивнул.

— Их все больше, — сказал он. — И будут появляться новые, пока тень этого человека будет скользить по морям. А может быть, и после Бесстрашный Демон останется вечной, бессмертной легендой.

— Тени Демона уже нет. Ее поглотило море.

Старик чуть улыбнулся:

— В самом деле?

Раладан пристально посмотрел в глубоко посаженные глаза:

— Я видел, старик.

— Что ты видел, моряк?

— Остов «Морского змея», который шел ко дну.

— Его пробили скалы и внутрь набралась вода? Послушай, господин, почему ты веришь своим глазам, вместо того чтобы верить собственному разуму?

Раладан насторожился.

— Черный Корабль, — продолжал старик, — принадлежит проклятым Полосам Шерни. Именно они позволили ему вернуться в наш мир. И они же стали причиной того, что он исчез, поскольку, судя по всему, воспротивился их воле. Ах, ты думаешь, это из-за девушки? Нет, господин. Нет такой силы, которая сорвала бы Полосы с небесного купола. Это тень Демона призвала их своими деяниями, которые, похоже, противоречили замыслам Полос. Темные Полосы явились затем, чтобы покарать Тень за предательство. Тень Демона еще появится на Просторах, а если этого и не случится, то не по причине могущества твоей подруги. Странным, могучим человеком, должно быть, был Демон… — Старик задумался. — Раз даже после смерти он преследует какие-то свои цели, способный противостоять силе, благодаря которой сам же и существует…

У Раладана перехватило горло.

— Ты все знаешь…

— Нет, моряк. Я знаю ровно столько же, сколько и ты. Я — понимаю…

Наступило молчание — время, чтобы понять.

Старик поднял руку:

— Не спрашивай. Думай. Вспоминай. Я буду объяснять. Итак, имя? Как? Риолата?

Лоцман хотел его остановить, но не успел.

— Это имя проклято… Ты навлек несчастье на свою голову. Моя вина… Значит, Риолата? — спокойно повторил старик.

Раладан внезапно понял, что воздух все так же неподвижен, тени — лишь обычные тени, а огонь свечи даже не дрогнул.

— Ради всех морей, господин… Когда я впервые произнес это имя, оно обожгло мне горло, словно жидкий огонь… Попробовав потом еще раз, я провалялся неделю в лихорадке, как после тяжелых ран.

— Это имя не проклято. Оно могущественно, и только. Действительно, его нельзя употреблять безнаказанно, не зная, что оно означает… Смотри. — Он вытянул руку с кольцом. — Что ты видишь?

— Перстень… рубин?

— Это Гееркото. Рубин Дочери Молний. — Старик поднял руку. Рубин засветился. — Нет, моряк, он вовсе не маленький. Напротив, это большой рубин. Что же делать, если капитан К. Д. Рапис нашел, пожалуй, самый большой из всех? А имя этого рубина — Риолата.

— Это не имя рубина. Это…

Неожиданно его потрясла мысль, от которой он застыл как вкопанный.

— Нет, не верю, — прошептал он побледневшими губами.

— Да, сын мой. Эта девушка — рубин. И не она одна… Все три.

Раладан обхватил руками голову.

«Сила камня, который воплощает в себе две Темные Полосы Шерни, больше не будет мне служить», — вспомнил он слова Раписа. Значит, тогда…

— Нет.

— Да. Сын мой, та девушка умерла… нет, я не скажу тебе когда…

— На пиратском корабле, — с дрожью в голосе сказал Раладан. — Вскоре после этого Демон разговаривал со мной… Ее замучили… или, может быть, она утонула, позже…

— Да, вижу… Может быть.

Лоцман вскочил, сделал несколько шагов, потом снова сел.

— Ради всех сил… Говори, говори, господин!

— Успокойся… Как я могу рассказывать тебе о ста вещах сразу?

Раладан сжал кулаки.

— Эта девушка… стала мне почти дочерью! — хрипло бросил он. — Теперь ты говоришь мне, господин, что она мертва… что она — какой-то камень! Но ведь она жива!.. Она дышит, чувствует!

— Только чувствует, сын мой, но никто на свете не скажет тебе, что и как она чувствует.

— Ест, спит… — голос его внезапно сорвался, — дышит…

Но он уже видел однажды, что дышать ей не обязательно. Как и ее дочери.

— Ей не нужно также и есть, пить, спать… Ее измучит бессонница. Она будет страдать от голода и жажды. Но она не умрет. Даже если не будет есть сто лет.

Раладан, казалось, не слушал.

— Никогда в жизни, — проговорил он, не в силах разжать сведенные судорогой челюсти, — я не любил никого и ничего… кроме моря. Но знай, господин… что сегодня все Просторы… могут превратиться для меня в пустыню!

Старые доски глухо застонали от удара.

Старик молчал.

Раладан снова вскочил и начал кружить по комнате, не в силах произнести ни слова.

— Дальше… дальше, господин, — наконец попросил он. — Я хочу, чтобы ты рассказал мне все. Но сначала скажи… можно ли что-нибудь сделать?..

Старик чуть наклонился вперед.

— Не знаю, сын мой, — медленно проговорил он. — Я точно так же рад был бы все знать… Короткая жизнь? Ты, видимо, не слушал. Рубин вечен, как Шернь. Он не умирает, его сила не есть жизнь… По порядку, сын мой!

Раладан сел, глядя в угол; старик, однако, знал, что он напряженно слушает.

— Ты меня сначала не слушал, так что я повторю: рубин бессмертен (что не значит, заметь, «неуничтожим»). Сила рубина для дочерей Демона то же самое, что жизнь для тебя. Но сила эта может меняться, и в зависимости от этого время для этих женщин будет идти быстрее или медленнее. Так что тот факт, что младшие дочери Демона сейчас в возрасте их собственной матери, не означает ничего, кроме как то, что сила рубина ускоряет их взросление. Завтра та же самая сила может задержать старение всех трех на десять, сто или тысячу лет.

Старик немного помолчал.

— Что такое рубин? — продолжил он. — Ты же знаешь. Это Гееркото, Темный Брошенный Предмет, ничего больше. Он могуществен, но есть и более могущественные… Да, именно Перо. Однако сила Серебряных Перьев основана на том, что с их помощью легко можно добраться до Полос Шерни. Рубин же ведет всего к двум Полосам, да и то с трудом. Рубин вовсе не Предмет, который служит своему владельцу, напротив, он сам влияет на того, кто им владеет, и притом влияние его намного сильнее, чем какого-либо иного Гееркото. Да, моряк, я вижу, что ты понимаешь, — это именно прилипала, прицепившаяся к днищу корабля, но прилипала гигантская, способная заставить корабль везти ее туда, куда она сама захочет…

Горбун замолчал и долго о чем-то размышлял.

— Первая дочь Демона сопротивлялась его силе, ибо ее создала жизнь, а не мощь камня. Две другие же никогда собственной жизни не имели, от начала до конца они — творение рубина. Они вынуждены нести зло, поскольку ни на что иное не способны. Ты все еще удивляешься, что та, кого ты зовешь Риолатой, могла желать смерти сестры? О, она может желать многого куда худшего, и, будь уверен, то же можно сказать и о двух других. Нет, сын мой, пусть тебя не удивляет, что Риолата, метя в сестру, наносила удар самой себе. Рубин не думает, он — слепая сила, ничего больше. Он… как река: она течет к морю и должна течь, путь же ей обозначают возвышенности и долины. Рубин стремится ко злу, но вслепую. Однако кратчайшим путем, как река. Поэтому дочери Демона так быстро стали взрослыми. У ребенка ведь намного меньше возможностей. Нет, сын мой, не думай так больше. Ведь рубин на самом деле не река. Реке все равно, в какое море она впадает, большое или маленькое; рубин же выбирает зло самое большое, какое только вырисовывается в будущем. Ни ты, ни я можем его не замечать, но поскольку рубин позволяет своим невольницам поступать именно так, а не иначе, это может лишь означать, что в их поступках кроется зерно преступления столь неизмеримого, что невозможно даже догадаться о его сущности. Рубин, ощущая подобное зло в будущем, сделает все, чтобы к нему приблизиться, даже совершит добро. Да, сын мой. Но только если в конечном счете результатом станет зло достаточно большое для того, чтобы перетянуть чашу весов.

— Почему Ридарета… изменилась? — тихо спросил лоцман.

— Я уже говорил. Она сдалась.

— Так неожиданно? Ведь столько лет она сопротивлялась!

— Именно поэтому, сын мой. Внезапность подобной перемены меня не удивляет, скорее удивителен тот факт, что она произошла столь поздно.

Раладан тряхнул головой.

— Не понимаешь? Хорошо, возьмем, к примеру, лук…

Раладан смотрел на старика — угрюмо, без надежды.

— Возьми лук, сын мой, — повторил старик, — и натягивай тетиву. Сильно, но постепенно, все сильнее и сильнее… Теперь рука твоя дрожит, но ты все еще натягиваешь лук. Рука немеет, ослабевает… Но ты все тянешь и тянешь. И наверняка выдержишь еще долго, прежде чем наконец отпустишь тетиву. Полетит стрела. А чем сильнее будет натянута тетива — тем более грозной будет стрела, тем дальше и быстрее она помчится. Теперь поищем причину. Но ты должен мне помочь. Прежде всего — когда ты заметил эту перемену?

— Я вернулся на Гарру…

— Не трать зря слова, моряк. Посмотри сюда.

Перед лицом Раладана появился мерцающий, подвешенный на цепочке кулон. Старец чуть раскачал его.

— Смотри сюда. Смотри сюда… Ты очень, очень устал…

Сила, сломившая ее волю, желала быть видимой всем. По мере того как девушка переставала быть собой, росла ее неистовая враждебность ко всему окружающему, к себе же самой — уменьшалась. Однако зло в качестве символа своей растущей мощи выбрало лицо и тело Ридареты. Она становилась все красивее, чувственнее, все более вызывающей; Раладан никогда не испытывал к ней физического влечения, поскольку действительно видел в ней дочь и ни в коем случае не любовницу, но, будучи мужчиной, не мог не заметить изящных очертаний груди, невообразимо пышных волос, гладкой, без единого изъяна кожи, белизны зубов, формы рта, движений бедер при каждом шаге и рук при каждом жесте… Уже десяток раз он видел в ней законченное совершенство — и каждый раз ошибался! Достаточно было оставить ее на день-два, а когда он возвращался — она делалась еще прекраснее.

Его это путало, поскольку она привлекала внимание; он все больше опасался взглядов, которые она неизбежно к себе притягивала, — одноглазая красавица с обещанием во взгляде, с затаенным в очертаниях губ желанием и осознанием собственной красоты, проявлявшимся в каждом движении, осознанием, сбивавшим с толку самых смелых…

И в этом заключалось самое худшее. Ибо красота ее, растущая день ото дня, не была одним лишь торжествующим криком злой силы. Она служила также ее оружием, позволявшим демонстрировать собственное превосходство, презрение к любой другой красоте, тщеславие и самолюбование. Она часами смотрелась в зеркало, потом требовала украшений, платьев, снова украшений… Ради всех морей Шерера! Где он мог взять эти украшения? Она требовала их, одновременно приходя в ярость, когда он хотел оставить ее одну. Серебро между тем не валялось на улицах. Нужно было его добыть, и вовсе не для украшений, но на еду!

Приходилось воровать и грабить.

Нет, и без слов старика он понимал — девушка находится во власти сил, которым нелегко противостоять. Только теперь он знал их природу. Знал — хотя до сих пор не понимал до конца.

Если речь шла о тайных встречах, то лучшего места для них, чем Берег Висельников, просто не найти. Однако зимой добраться до него было нелегко. Что ж, Раладан уже проделал долгий путь — из Багбы до Дороны, и последний отрезок этого пути показался ему не самым худшим.

Едва он спешился, его тут же окружили несколько вооруженных детин. Он отдал им оружие еще до того, как они этого потребовали.

— Пусть кто-нибудь последит за лошадьми, — велел он. — Не развьючивать! Ваша госпожа прибыла?

— Ее благородие Семена ждет, — коротко ответил коренастый мужчина, судя по всему главный. — Не развьючивать лошадей! — приказал он своим людям, исполняя требование лоцмана.

Раладана повели в сторону дома.

Последний раз он видел ее там, в сокровищнице Демона, и не думал, что ему когда-либо еще доведется ее увидеть. Судьбе, однако, было угодно распорядиться иначе.

Она сидела за столом. Когда он вошел, она бросила на него короткий взгляд, тряхнув в беспорядке падающими на глаза волосами. Он едва не отшатнулся: ее красота была столь же пламенной, как и красота Ридареты! Никогда еще их сходство не казалось таким заметным.

Двое из его провожатых обошли вокруг стола, встав за спиной женщины. Двое других заняли места у дверей.

— Раладан, — лениво проговорила она с легкой улыбкой, — что ты опять затеваешь? Ради всех сил, когда мне доложили, что ты желаешь встретиться со мной, я просто не могла поверить!

Она подняла голову, снова тряхнув волосами. Он посмотрел ей в глаза и увидел в них радость — неподдельную и искреннюю.

— Ради Шерни, — сказала она, — сколько же бессонных ночей я провела, думая о том, как заполучить твою голову! Ты не мог раньше известить меня о том, что она явится ко мне сама? Да еще таща вместе с собой все остальное?

Она послала ему улыбку — кокетливую и вызывающую. Он знал, что предстоит не обычный разговор… но так забавляться, так притворяться не умел никто из знакомых ему людей. Он вспомнил далекие как в пространстве, так и во времени Агары и светловолосую женщину, которую считал выдающейся интриганкой. Где там! В ее взгляде и в самом деле не было ничего, кроме трогательной радости и доброты…

Он опустил глаза.

— Я пришел, ибо хочу служить тебе, госпожа.

— О, великолепно! Что ж, послужи мне советом: не знаю, зажарить ли тебя живьем или содрать шкуру? Или, может быть, четвертовать? Хотя бы скажи, с чего мне начать?

Он поднял взгляд. От ее доброты не осталось и следа. Она задавала вопросы. И это были не шутки.

Внезапно ему показалось, что его расчет может не оправдаться. Все, что он хотел ей предложить, основывалось на убеждении, что в большей или меньшей степени он может быть ей полезен. Однако походило на то, что она готова скорее отречься от всех своих зловещих намерений, чем выпустить его отсюда живым. Возможно, это лишь игра, чтобы его запугать. Если так — играла она отменно. Он попросту видел, что она жаждет крови. Его крови.

Отступать, однако, было уже поздно.

— У меня есть доказательства и гарантии, что я буду служить тебе верой и правдой.

Казалось, она его не слушала; кивнув одному из своих людей, она начала что-то шептать ему на ухо.

— Прикажи принести мой багаж, госпожа! — сказал он уже громче. И слова его прозвучали убедительнее, чем он сам ожидал.

Продолжая что-то шептать на ухо детине, она кивнула стоявшим у дверей. Потом, подперев подбородок рукой, безо всякого выражения уставилась на него.

Раладан стоял, ничем не выдавая собственных чувств.

Двое вернулись, неся большой сверток. Они развернули его, и Раладан понял, что такого они не ожидали!

Ридарета, крепко связанная, с кляпом во рту, неподвижно лежала на боку. Глаза ее были закрыты. Она тяжело дышала.

— Ради Шерни, — нарушила тягостное молчание Семена, вставая из-за стола, — должна признаться, такой игры я не понимаю…

— Понять ее очень легко, — негромко сказал Раладан. — Эта девушка повредилась умом. Она до сих пор для меня как дочь, но я не в состоянии убивать людей так быстро, как это необходимо для того, чтобы сохранить ее существование в тайне от тебя. У меня нет золота, чтобы надежно ее спрятать, и взять его мне негде. Должен признаться, я хотел бежать в Дартан, но она добровольно не поедет, а связанную я могу ее везти ночами на конском хребте, три дня… не больше. В каком порту меня возьмут на корабль с брыкающимся свертком на спине? — Внезапно он заскрежетал зубами. — Так что забирай ее! Если желание мстить затмевает твой разум — убей ее. Однако тебе придется убить и меня. Может быть, однако, ты все же сочтешь, что Раладан может тебе пригодиться. Вот она — гарантия моей верной службы. Если все же хочешь четвертовать меня, госпожа, — пожалуйста! Больше мне предложить нечего.

Семена наконец пришла в себя.

— Интересно, — пробормотала она. — Еще что-нибудь скажешь?

Он кивнул:

— Конечно. Я не бандит и не какой-то жалкий разбойник, хотя в последнее время мне приходилось быть и тем и другим. Я пират. Сокровища ты уже получила, я не сумел спасти их для нее. Больше нам сражаться не за что. Может быть, все же удастся объединить наши интересы? Я хочу, чтобы она была жива. Но я хочу снова служить какому-то делу. Тебя это не устраивает, госпожа?

— Убрать! — мрачно велела она, показывая на лежащую без сознания женщину. Снова кивнув стоящему рядом детине, она что-то шепнула ему. Тот кивнул в ответ.

Двое у дверей шагнули к лежащей. Лоцман схватил одного, поднял над головой, раскрутил и швырнул на пол. У второго он вырвал из руки меч и прикончил его одним ударом. Все произошло столь быстро, что, когда оставшиеся двое выбежали из-за стола, он стоял уже готовый к новой схватке, показывая на лежащую.

— Стоять! — рявкнула Семена.

— Я убью ее, — предупредил Раладан, — потом себя. Но сначала еще, может быть, этих двух придурков… Я не позволю ее забрать, не зная, договорились мы или нет. Итак, да или нет?

— Я ведь могу тебя обмануть, — сказала она.

— Нет, не можешь, — ответил он. — Ты шлюха, но для тебя это было бы чересчур низко. Я ведь тебя немного знаю. С детства. С того мгновения, когда ты появилась на свет.

Она подошла ближе. Он преградил ей путь мечом, но она отвела клинок в сторону.

— Не называй меня шлюхой. Никогда больше так не говори, Раладан.

Она протянула руку. Поняв, он отдал ей меч.

— Убрать! — повторила она, показывая на Ридарету. — А ты — на улицу! — повернулась она к лоцману. — Выходи наружу и раздевайся до пояса. Получишь тридцать палок. Согласен?

После двадцати с чем-то ударов он перестал что-либо ощущать. Потом, когда его отпустили, он упал в мокрый снег. Те, что его только что били, помогли ему подняться.

— Все честно? — спросила она.

Он кивнул, чувствуя, как от незначительного движения лопается иссеченная кожа на спине. Боль вернулась.

— Должно было быть тридцать, — хрипло сказал он.

— Столько и было.

— Плохо били. Пяти последних я не почувствовал… Пусть исправят.

Что ж, оно того стоило! Она отступила на шаг, не в силах скрыть изумление. Державшие его люди что-то пробормотали — удивленно и с уважением.

— За эти слова стоило бы отнять десяток… Ты опасный человек, Раладан. Похоже, я сама лезу в петлю, договариваясь с тобой.

Она повернулась и ушла.

Его усадили в седло. Он почти лежал на лошадиной шее; ехавший рядом широкоплечий предводитель эскорта взял его коня под уздцы. Мгновение спустя Раладан ощутил прикосновение железа. Ему протягивали рукоять меча.

— Ты его заслужил, — коротко сказал мужчина. — Жаль, что ценой жизни нашего товарища. Но нам платят за то, чтобы мы умирали.

Раладан вздрогнул, когда ему набросили плащ на обнаженную спину.

Они двинулись шагом в сторону Дороны.

Новая, только что начатая игра беспокоила ее, но вместе с тем и увлекала… Какую партию на сей раз разыгрывал этот человек? Какова была его цель? Если бы он хотел ее убить, он воспользовался бы иными способами. Она легко могла поверить, что Раладан и в самом деле желает ей служить. Но почему? Рассказанная им история не внушала доверия. Он не мог вывезти ее в Дартан?! Смешно… Имея золото, можно было сделать и не такое, — неужели он действительно не мог добыть нужного его количества? Чушь. Она слишком хорошо знала лоцмана.

Он лгал. Впрочем, прекрасно зная, что она ему не поверит.

Значит, он скрывал от нее что-то еще. Что-то, о чем он не хотел или же не мог говорить в присутствии посторонних. Очередная ложь? Наверняка. Она была убеждена, что лоцман в самом деле хочет поступить к ней на службу, однако он наверняка преследовал какие-то собственные цели, частично совпадающие с ее целями… Однако что он мог о последних знать?

Но было, должно было быть что-то, ради чего стоило идти на любой риск! Что-то, о чем она не имела понятия. Однако, раз лоцман придавал этому такое значение, имело смысл попытаться узнать больше. Этот человек не привык подставлять собственную шею ради слитка серебра. Речь должна была идти о чем-то крайне важном!

Кроме того, часть сказанного все же была правдой: Ридарета и в самом деле повредилась рассудком! Вряд ли она могла столь умело притворяться. Да и как долго можно притворяться? И зачем?

Наконец, то, что он сказал в конце: он не разбойник, а пират. Устраивало ли это ее? Конечно устраивало. Больше, чем все прочее! Да, это могло быть причиной. Для этого человека — это могло быть причиной.

Однако не единственной, но одной из многих.

«Ну, Раладан? — подумала она. — Что у тебя еще есть для меня? Какую еще ложь ты мне готовишь, не сомневаясь в том, что я ее приму? Мой дорогой?»

Где-то в глубине души таилась догадка… Но столь наивная и смешная, что она сама ее стыдилась.

— Дура ты! — рассерженно бросила она вслух. — Самая распоследняя дура!

Она долго сидела прикрыв глаза и стараясь думать о чем угодно, только не о союзнике, которого только что приобрела. Она пыталась успокоиться, хотела идти к нему… Но сначала нужно было избавиться от остатков злости. Наконец она встала… и долго поправляла волосы, глядя в зеркало. Тут же сообразив, зачем и для кого она это делает, она снова с трудом сдержала гнев.

Раладан лежал на животе в комнате для слуг, положив подбородок на руки. Обнаженная спина была иссечена длинными, еще свежими ранами. Когда она вошла, он повернул к ней голову.

Она тряхнула волосами.

— Как прошла ночь? — спросила она.

— Все в той же позиции, — мрачно ответил он.

Она свернула в комок кусок ткани, который принесла с собой, и смочила его в круглом оловянном сосуде.

— Что это? — спросил Раладан.

Она развернула ткань, прикрыв ему спину. Он глухо застонал.

— Ром, — сладко шепнула она. — Когда-то Лерена мне говорила, что это хороший способ. Солдатский.

— Может быть… — прошипел он сквозь зубы. — Но сразу… после ранения. Хотя…

Она сняла тряпку с его спины и снова свернула ее, приложив еще несколько раз в разных местах.

— Что ты сделала с Лереной? — поколебавшись, спросил он.

Она отодвинулась от него.

— Тебя не касается. Какое тебе дело до Лерены?

— Никакого. Совершенно никакого. Год с лишним я служил на ее корабле. А когда-то… сажал ее себе на спину. Так же, как и тебя, госпожа.

Она молчала.

— Не твое дело! — наконец повторила она с неожиданной яростью.

— Я хочу знать, жива ли она.

— Не твое дело! — рявкнула она в третий раз, швыряя тряпку на пол.

Раладан повернул к ней голову.

— Что ты с ней сделала? — спросил он. — Бросила ее, закованную в цепи, в море? Сожгла? Закопала живьем в землю?

— Раладан, — неожиданно спокойно сказала она, хотя и несколько сдавленным голосом, — не спрашивай меня о Лерене. Может быть… когда-нибудь я тебе расскажу. Но сейчас спрашивать буду я.

Они долго смотрели друг на друга.

— Хорошо, госпожа, — коротко ответил он и тут же добавил, тряхнув головой: — Не спрашивай. Там, на Берегу Висельников, я лгал.

— Конечно, — кивнула она. — Я знаю.

— Тогда, прежде чем все тебе рассказать, я хотел бы лишь спросить: почему? Почему ты взяла меня к себе на службу?

Она немного подумала.

— Не скажу, — просто ответила она. — А теперь я тебя слушаю.

Раладан глубоко вздохнул.

— Ты бессмертна, — сказал он. — Нет, это вовсе не означает, что тебя нельзя убить. Можно. — Он сел на постели, болезненно поморщившись. — Ты бессмертна, поскольку не умрешь так, как любой другой. Ты больше не будешь стареть.

Смысл сказанного дошел до нее не сразу. Потом она внезапно схватила его за плечи.

Потом она стыдилась той минутной слабости и давала ему понять, что это было лишь недоразумение. Он боялся этому верить. Скорее он предпочел бы видеть какую-то хитрость, игру… Она сама не осознавала того, сколь потрясла его та наивная просьба сохранить ей верность. Неожиданно он увидел в ней человека — одинокую, лишенную близких девушку, которой жизнь уже сделалась не мила. Ей все приходилось покупать — защиту, привязанность, верность. Никто не пришел и не сказал ей попросту: «Я с тобой».

Никто, кроме него.

Во второй раз за всю жизнь он обнаружил, что ему не хватает сил… Просьба была оружием, против которого он не мог устоять. Никто никогда ни о чем его не просил; кто мог бы просить пирата, да и о чем? Однако, когда его все же о чем-то просили, он не мог отказаться. Много лет назад Демон, попросив его позаботиться о дочери, связал его сильнее, чем могли бы это сделать прямой приказ или золото. И вот теперь — опять. В самом деле, он предпочел бы сто раз услышать, что это лишь игра с ее стороны, игра, рассчитанная именно на такое воздействие.

Однако ничто, похоже, того не подтверждало.

Судя по всему, он действительно обладал некоей властью над девушкой. Неужели горбун был прав?

Раладан пытался отбросить прочь эмоции, рассуждать хладнокровно. Он не верил. Не верил, что эта молодая женщина испытывает к нему что-либо, кроме давних, почти забытых чувств. В конце концов, когда-то он был ее опекуном, по сути, заменял ей отца. Однако мысль о том, что она или Лерена… что кто-то из них мог бы…

Вздор!

Он начал вспоминать то время, когда служил под началом Лерены. Сколько раз она унижала его, пыталась…

Нахмурившись, он потер лоб.

Он чувствовал себя словно мальчишка. Собственно, он довольно слабо знал женщин. Слабо… Он вообще их не знал. Где он мог их узнать и когда? Во время службы в морской страже? У Броррока? У Раписа? О женщинах он знал лишь, что они существуют. Иногда, осенью, находясь на берегу, он овладевал ими — без особого труда. Иногда покупал. Однако ему ни разу не пришло в голову, что и женщины тоже могут хотеть кем-то овладеть… Он весьма туманно представлял себе, как подобное могло бы выглядеть. Как должна была бы поступить женщина, желающая заинтересовать его собой? Бросить вызов, естественно… Дать понять, что овладеть ею невозможно.

Открывшаяся перед ним истина повергла его в изумление. Удивительно, что никому до него не пришло это в голову. Он, Раладан, открыл новую землю.

Неужели старый музыкант был прав? Нет, он даже не представлял себе подобной возможности. Впрочем, даже если Лерена… Но эта — никогда!

«Почему? — спросил он сам себя. — Почему нет?»

«А потому, — тут же ответил он, — что ты слишком стар, приятель».

Простой ответ вполне его удовлетворил.

Потом он начал постепенно осознавать, что на этот раз он какую-то землю… закрыл.

Он поморщился — и перестал думать о женщинах. Ему нравилось, если у них были светлые волосы. И все.

Он все еще занимал ту же комнату в Дороне, в каменном доме, который ему показали после возвращения с Берега Висельников. Он уже знал, что Риолата в этом доме не живет; да, иногда она там ночевала, но редко. Дом фактически использовался в качестве казармы — в нем размещались солдаты Семены. Из того, как к нему относились, он легко сделал вывод, что вовсе не является пленником. Но было что-то еще. Его не воспринимали и как равного. Даже Давароден, коренастый уроженец Прибрежных островов, тот самый, который подал ему меч, когда они возвращались с Берега в Дорону, именовал его не иначе как «господином». Возможно, таким образом Риолата пыталась притупить его бдительность? А может быть, она ему доверяла и он должен готовиться занять какой-нибудь высокий пост рядом с ней?

О большем ему не приходилось и мечтать.

Пока что, однако, он оставался глух и слеп: он не знал ничего о ее планах, кроме того, что следовало из слов горбатого музыканта; ничего о предназначенной ему роли, даже о том, предназначила ли она ему вообще какую-либо роль.

Однако его неведение продолжалось недолго.

Меньше чем через неделю после состоявшегося между ними необычного разговора она появилась у него, около полудня. В первое мгновение он ее не узнал. Лишь когда она сняла полузакрытый шлем, он понял, кто на самом деле этот таинственный пришелец в кольчуге и бело-зеленом солдатском мундире.

— Я никогда не прихожу сюда днем, — сказала она, кладя шлем на стол, а рядом с ним — рулон карт, принесенный под мышкой. — Потому и пришлось переодеться. Все знают, что в этом доме живут солдаты, сопровождающие товары уважаемого Мелара. Это сын Литаса, — пояснила она. — Ты оказал мне большую услугу, освободив меня от старика… Когда-нибудь я тебе все объясню.

— К чему все эти предосторожности? — спросил он. — В этом городе даже не знают о твоем существовании. Ты прекрасно могла бы открыто вести свои дела, госпожа. Насколько мне известно, они вполне законны.

— До поры до времени. — Она насмешливо наклонила голову. — Это лишь видимость. В любой момент могут начаться хлопоты. Все эти купцы, которыми я прикрываюсь, нечто вроде щита. Они примут на себя первый удар. Ну ладно. — Она повернулась к столу, развернула одну из карт и прижала ее край шлемом. — Иди сюда, Раладан. Пора кое-что тебе рассказать. Здесь Гарра, — она рассмеялась, увидев на его лице такое выражение, словно он в первый раз слышал о подобных землях, — а здесь Агары. Здесь будет восстание… а здесь — моя война.

Никогда прежде ему не приходилось командовать кораблем. Наблюдая за суетой матросов, смельчаков каких мало, он почувствовал, как сердце его переполняется радостью. До сих пор он даже не отдавал себе отчета в том, насколько ему хотелось иметь собственный корабль!

Собственный корабль.

— Раладан, — сказала она ему утром на прощание, — забудем о вчерашнем разговоре…

Она замолчала в неподдельном замешательстве.

— Можешь думать как хочешь, — наконец продолжила она. — Считай это подарком, или знаком верности, или… чем хочешь. «Сейла» — твоя. Я отдаю ее тебе вместе с командой; вот документ, из которого следует, что ты приобрел ее у купца Мелара. Команде заплачено за год вперед. Новые паруса уже должны быть на корабле, я сама выбрала для тебя знак.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, не в силах скрыть изумления.

Она посмотрела на него столь странным взглядом, что о его значении он предпочел бы не догадываться.

— Думай что хочешь, — с усилием повторила она.

И теперь он находился на борту собственного корабля. Собственного!

Ради всех Полос! За всю свою жизнь он ни разу не стоял на палубе корабля более прекрасного, чем этот! Он заглянул в каждый угол, побывал в носовом кубрике, в офицерских каютах, в трюме… Он пересыпал из руки в руку песок, служивший балластом, проверил состояние такелажа, взобрался на каждую из мачт, чтобы тут же снова оказаться под палубой. Там он обстучал и ощупал почти каждую балку или доску, все стойки, шпангоуты и кницы. Состояние палубы, бортов и причальных брусьев он проверил еще раньше. Доски палубы были выскоблены почти до белизны, на якорной цепи он не обнаружил даже следов ржавчины… От первого помощника, до сих пор временно исполнявшего функции капитана корабля, он узнал, что «Сейла», которая вообще была новым кораблем, осенью прошла ремонт, вернее, детальный осмотр с учетом всех мелочей. Около недели назад доставили запасы еды, тщательно проверили состояние солонины, муки, фасоли и сухарей. Раладан проверил все еще раз. Никаких замечаний!

О Шернь! Он никогда еще не видел корабля, лучше подготовленного к выходу в море!

В капитанской каюте он нашел комплект карт; просматривая их, он обнаружил на нескольких из них нанесенные поправки, которые что-то говорили лишь одному человеку на свете — именно ему! Откуда она знала? От Лерены? Он не верил собственным глазам.

Она купила его! Купила себе лоцмана Раладана.

Капитана Раладана. Капитана!

Он усиленно убеждал себя, что это не что иное, как попросту ловушка. Тщательный расчет, имевший целью привязать его к ней. Что, она вдруг стала воплощением добродетели? Она хотела его подкупить, только и всего.

Но даже если так?

Однако он знал, что ей незачем было это делать. Все было так, как он сказал: она держала его за горло. Он вынужден хранить ей верность. То, что она делала ему подарки, не имело никакого значения.

О, ради всех сил! Ведь он сказал ей чистую правду! Он хотел служить ей, оно того стоило. Среди ее планов он чувствовал себя словно рыба в воде.

А если?.. А если и она тоже? Почему, собственно, ей искренне не принять его помощь? Разве все и всегда должно быть обязательно ложью? Воистину сама среда, в которой им обоим приходилось вращаться, полностью исключала столь преходящую и ненадежную вещь, как доверие… Но разве хотя бы раз невозможно было отступить от этого правила?

Он понял, что о подобном и думать нельзя. Нет. Отступить от подобного правила было невозможно. Он получил «Сейлу» с определенной целью — это ясно. Он пытался мысленно перевернуть ситуацию: мог ли он сделать подарок ей? Без всяких иных мыслей, кроме того, чтобы доставить ей удовольствие?

Конечно нет.

Он подумал о Ридарете, и снова его охватил гнев. Вот что могло быть причиной. Семена, видимо, считала, что в приступе ярости он, Раладан, может совершить нечто ею не предусмотренное, и хотела эту его ярость как-то сгладить.

Мысленно он вернулся к решению, о котором размышлял уже сотни раз, самому тяжелому решению в его жизни. Правильно ли он поступил, отдав Ридарету в руки Риолаты-Семены? Это была единственная возможность переломить ее недоверие — так он считал тогда и мнения своего не изменил. Но одной Шерни было известно, с какой болью он принял это решение. А теперь… Она отобрала ее. Что по сравнению с этим значила какая-то «Сейла»?

Но опять-таки в глубине души он понимал, что Семена, собственно, поступила честно. Так или иначе, ему пришлось бы расстаться с Ридаретой, ведь он предполагал, что отправится в Дурной край, сам того хотел… Она могла позволить ему увидеться с Ридаретой и лишь после его отплытия куда-нибудь ее отправить, ничего ему об этом не говоря.

В самом ли деле она не знала, где сейчас Ридарета?

В это он верил. Верил, ибо в подобном поступке было больше смысла, чем могло бы показаться. Она и в самом деле застраховалась от любых непредвиденных действий с его стороны, ибо не было того, ради чего стоило бы действовать.

Он вышел из каюты на палубу. И вновь ощутил, что у него есть свой корабль…

Его раздирали противоречия, до такой степени, что он думал лишь об одном: как совместить благополучие Ридареты с честной службой ее дочери. Пока это возможно. Но потом? Ему пришлось бы пытаться совместить несовместимое.

«Сейла» была готова к отплытию. Однако новый капитан не спешил отдавать приказ. Он пошел на нос, потом на корму. Потом на середину корабля. Матросы видели, как он погладил рукой грот-мачту и тут же огляделся по сторонам, словно проверяя, не заметил ли этого кто-нибудь…

Благополучие Ридареты — или благополучие Раладана? Ибо именно этим и являлась служба у новой госпожи. Благополучием Раладана.

У него было лишь одно сердце.

Он посмотрел на еще свернутые белые паруса с черными крестами, не в силах дождаться того мгновения, когда их наполнит ветер…

Он приказал принести старые, с зеленым знаком «I».

Потом пошел в каюту и, вернувшись несколько минут спустя на палубу, позвал одного из солдат.

— Отнеси это госпоже, — сказал он, протягивая руку. — И скажи, что свою миссию я исполню. Можешь не возвращаться.

Вскоре «Сейла» вышла в море.

Когда-то в глубоких подвалах размещался винный склад. Теперь огромные бочки были пусты. Часть из них убрали, чтобы освободить место для тяжелых ящиков, целые пирамиды которых громоздились вдоль стен. В самых больших лежали кольчуги, тщательно переложенные промасленной ветошью; значительная часть доспехов недавно была доставлена из Громбеларда, добрая сотня же вела свое происхождение из сокровищницы Демона. Дальше, в ящиках более коротких, но зато более глубоких, были спрятаны кирасы для тяжелой пехоты, далее щиты, потом шлемы — каски для арбалетчиков и стрелков, полузакрытые шлемы для топорников и открытые — для конных разведчиков. За ящиками, у стены, стояли копья, связанные по десять штук, с лоснящимися от смазки наконечниками. Потом — ящики с мечами, а за ними — с арбалетами. И наконец, сто козел под пищали, сами же пищали — в сундуках под ними.

В этом необычном винном погребе-арсенале, казалось, слышался еще далекий, но уже отчетливый грохот восстания…

— Должна признаться, зрелище и в самом деле впечатляющее, — сказала женщина, скрывавшаяся в тени подпиравшего потолок столба; два факела на стенах давали очень мало света. До двух следующих было тридцать шагов с лишним.

— Это полное вооружение для нескольких сотен человек, — пояснил Аскар. — Полагаю, ваше высочество, — обратился он к стоявшему рядом одетому в черное мужчине с бледным суровым лицом, — что ни одно восстание до сих пор не было столь хорошо подготовлено с военной точки зрения.

— Это вскоре выяснится, — сказала досточтимая Кахела Алида, вдова недавно умершего достопочтенного Кахела Догонора, выходя из тени. — Количество железа ни о чем еще не говорит.

— Уверяю тебя, госпожа, — послышался голос сзади, — что одними лишь интригами Гарру не освободить. Я не разделяю твоего презрения к оружию.

Все трое повернулись к вошедшей.

— Прошу извинить за опоздание, — добавила она, подходя ближе.

— Позволь представить тебе, господин, — обратился Аскар к мужчине в черном, — ту, что является душой всех наших приготовлений здесь, в Дороне, — госпожу Семену.

Его визави, казалось, не придал никакого значения тому факту, что титул предшествует одному лишь имени, без инициалов чистой крови.

Одетая в военный мундир женщина вошла в круг света. Под мышкой она держала шлем. Алида бросила на нее короткий взгляд и отвернулась.

Они почти ненавидели друг друга.

— Я Мефер Ганедорр. — Мужчина слегка поклонился, не в силах, однако, отвести взгляда от ее лица. Блеск факела обрамлял кровавым сиянием связанные в несколько узлов темные волосы. — Ради Шерни, госпожа, не сочти это за дерзость, моя молодость давно уже в прошлом… Но одно лишь воспоминание о ней велит мне отдать должное столь совершенной красоте. Ты вернула мне чувства, которые я считал давно умершими.

Она слегка улыбнулась:

— Моя красота меркнет по сравнению с красотой госпожи Алиды. Я уверена, что лет через двадцать я никому уже не буду нравиться.

Это было самое обычное, даже ничем не прикрытое нахальство. Мужчины почувствовали себя сбитыми с толку, как это обычно бывает в присутствии женщин, затевающих свою очередную битву без оружия. Они приложили все старания, чтобы не обменяться возмущенными, растерянными взглядами. Алида зато выглядела так, словно ей было весело; она отнюдь не намеревалась нарушать тишину, которая становилась все более неловкой, казалось свидетельствуя о том, в сколь глупое положение поставила себя доронская красотка. Семена внезапно покраснела, чего не сумел скрыть даже полумрак подвала, и лишь тогда блондинка послала ей полный наслаждения взгляд, но так, чтобы этого не заметили мужчины.

«Браво…» — казалось, говорила она.

— Я сказал… — откашлялся Аскар. — Я говорил…

— Конечно, господин, — тут же подхватил второй. — Со всей уверенностью можно сказать, что подготовка идет полным ходом.

Он подал руку Алиде.

— Дальше тоже оружие? — спросил он.

— Да, господин, — ответил Аскар. — Думаю, не стоит утруждать себя разглядыванием арсенала. Время наших гостей слишком дорого, чтобы тратить его зря. — Он посмотрел на Семену.

— Так же как и время хозяев, — заметила Алида. — Оружие еще скажет свое слово; пока же я полагаю, что… прошу прощения, госпожа, — улыбнулась она Семене, — нас ждут дела, для которых мечи не требуются.

Та наконец пришла в себя.

— Это правда, — коротко сказала она.

— Тогда идем. — Ганедорр потер руки. — Здесь холодно… а кроме того, эти стены вызывают у меня воспоминания. Дурные воспоминания.

Вскоре они оказались в просторном зале несколькими этажами выше. Большой стол прогибался от яств.

— Еще раз прошу простить за то, что заставила себя ждать, — сказала Семена. — Тем более что я снова собираюсь исчезнуть. Ненадолго, обещаю. — Она показала на мундир, в который была одета, и тяжелый шлем, который все еще держала под мышкой. — Господин Аскар прекрасно сумеет меня заменить, я это знаю наверняка.

Лишь тремя комнатами дальше она позволила себе грохнуть шлемом о стену.

Когда она вернулась, одетая в платье цвета сапфира, двери были закрыты, а слуг и след простыл. Она догадалась, что Аскар отпустил всех до конца дня.

Она открыла двери и тут же закрыла их за собой. Ганедорр и Алида сидели во главе стола, Аскар с ловкостью проворного слуги сам разливал мед по кубкам.

Она села напротив Алиды.

Ганедорр пригубил мед и обвел взглядом лица собравшихся.

— Итак, — начал он, — первое, хотя и не самое важное: благородная госпожа Кахела Алида получила подтверждение о своем назначении на пост второй представительницы верховного судьи трибунала. О назначении объявил лично, от имени императора, князь-представитель в Дороне. Собственно, это и есть официальная причина присутствия здесь госпожи Алиды, — добавил он.

Семена и Аскар кивнули. Трудно было сомневаться, что все именно так и произойдет. Под руководством господина Ф. Б. Ц. Нальвера Имперский трибунал в Дороне стал истинным оплотом справедливости. Была доказана вина десятков имперских урядников и офицеров, предотвращены сотни преступлений. Места продажных сборщиков налогов заняли честные, места плохих командиров — хорошие…

— Однако появилась проблема, — продолжал Ганедорр. — Вместе с назначением госпожи Алиды из Кирлана прибыл человек на место первого представителя. Удивительно разумная личность. Он занимает свой пост меньше недели, но уже начинает понимать, что Нальвер — глупец, который не сумел бы добиться и сотой части тех успехов, которых добился… Еще неделя, и господину Б. Н. А. Киливену станет совершенно ясно, что трибуналом руководит госпожа Алида, а вовсе не Нальвер.

— Это еще не повод для беспокойства, — заметила Семена. — Ведь довольно часто бывает так, что подчиненные превосходят начальников?

— Ты наверняка права, госпожа. Но госпожа Алида подозревает, что Киливен не случайный человек. Возможно, успех Нальвера оказался большим, чем требовалось. Князь-представитель стареет, но император, насколько мне известно, человек необычайно наблюдательный и умный. Непрерывная полоса успехов в провинции, которую всегда труднее всего было держать в руках, могла вызвать в столице… определенное недоверие. А ведь верховного судью и первую представительницу практически вынудила уйти Дорона; сомнительно, чтобы Кирлан счел собранные против них доказательства достаточными.

— Именно этого я и опасаюсь, — подтвердила Алида. — Я не прошу совета, поскольку, думаю, у вас и своих хлопот хватает. Справлюсь сама. Однако я призываю к осторожности. Полагаю, мы не скоро снова увидимся, выезжать из Драна становится для меня чересчур рискованно. Мне придется также ограничить помощь, оказываемую вам, так же, впрочем, как и всем нашим. Нужно считаться… даже с самым худшим вариантом развития событий. Если моя роль станет ясна, большинство тех, кого я посадила на различные должности, сложат голову вместе со мной. У вас немало таких людей в Дороне. Нужно ограничить встречи с ними, лучше всего, чтобы таких встреч не было вообще. И наконец, если меня все же раскроют, нужно быть готовыми к тому, чтобы тотчас же вырвать звенья из цепи. Те, кто знает меня и вас или хотя бы догадывается о наших связях, должны будут исчезнуть. Немедленно.

Они обменялись взглядами.

— Второе, — сказал Ганедорр. — Вам нужно взять на себя приготовления в Багбе. Те, кто действует там сейчас, не слишком энергичны.

Семена презрительно кивнула.

В Дурном крае время шло иначе…

Раладан стоял на носу, нахмурившись и заложив руки за пояс.

Судьба оказалась к нему неблагосклонна. А ветер, казалось, исполнял волю судьбы. В начале их путешествия дуло с востока. В ветре с востока, весной, не было ничего необычного. Тем не менее «Сейла» две недели с трудом шла под острым углом к ветру, который дул то с востока, то с северо-востока, то есть прямо в нос. Идя то правым, то левым галсом, они почти не приблизились к цели. «Сейла» отлично справлялась, но что с того? Встречный ветер — это встречный ветер.

Потом, однако, ветер прекратился вообще.

Проклятый штиль поймал их у восточных берегов Дартана. Когда он наконец кончился, они пошли чуть быстрее, поперек ветра, но что с того, если в Дартанском море ветер снова начал дуть прямо в нос?

До Пустого моря, находившегося в границах Безымянной земли, они добрались поздно, очень поздно. Раладан знал, что времени у них мало. Тем более что в Дурном крае время шло иначе. Медленнее.

— Все еще не вижу никакой разницы, — сказал Давароден, подходя к Раладану. — Это и в самом деле тот легендарный Дурной край, капитан?

Раладан задумчиво посмотрел на него. Командир арбалетчиков оказался хорошим товарищем. До того как поступить на службу к Семене, он вел весьма разнообразную жизнь: был солдатом морской стражи, боцманом на торговом барке, наемником на службе у гаррийского магната, потом охотником на медведей в Дартане и опять солдатом — в Громбеларде. Он соглашался с тем, что нигде у него дела не шли лучше, чем под командованием ее благородия Семены, однако слегка ворчал по поводу того, что солдат, по его мнению, чересчур баловали.

«Ее благородие, — сказал он как-то раз Раладану за кружкой рома, — похоже, хочет, чтобы солдаты ее любили. Я вижу, господин, какой ты капитан, поэтому скажу смело: солдат должен уважать командира, и не более того. Любить можно только вино. Да и то лучше соблюдать меру».

Это замечание напомнило капитану «Сейлы» о Лерене. Разве Давароден не подтвердил того же, что он сам говорил когда-то? Однако он никогда не считал, что сестру Лерены волнует отношение к ней подчиненных. Выяснялось, что разница в поведении сестер была меньшей, чем он полагал. Да… Похожими были не только их лица. Почему же, однако, он всегда предпочитал Лерену?

С Давароденом они соглашались во многих вопросах; Раладан обнаружил в нем братскую душу. Отличались они в основном тем, что сам он навсегда связал свою жизнь с морем, используя свой дар понимания происходящего в соленых глубинах. Давароден подобным даром не обладал и потому искал для себя места на самых разных поприщах. Однако их связывала общая ненависть к бездействию.

— Не вижу я здесь целей для своих стрел. — Коренастый островитянин облокотился о фальшборт. — Пожалуй, пора пристать где-нибудь к берегу?

Раладан кивнул, в очередной раз отметив, что арбалетчик многое приобрел на магнатской службе: речь его звучала намного чище, чем у большинства уроженцев Островов, он редко вставлял жаргонные словечки, а фразы строил по гаррийскому образцу. Кроме того, Давароден немного знал дартанский и вполне неплохо владел громбелардским.

— Может быть, пристанем, если будет нужно, — сказал Раладан. — Но к островам, возле Черного побережья. Прямо перед нами. Я предпочитаю добраться туда по воде, а не по суше. Даже если эта вода — Пустое море.

Арбалетчик внимательно посмотрел на него:

— Ты говорил, капитан, что когда-то уже был здесь. Значит, ты знаешь, что делать. Но я думаю, что раз мы пришли сюда за Брошенными Предметами, то в воде мы их не найдем.

— Нет?

— Ну, не знаю… Наверное, нет.

— А я тебе говорю — найдем. Конечно, не в самой воде. Но именно на тех самых островках, о которых я говорил. Только те, кто никогда не был в Крае, считают, что Предметы есть лишь на Черном побережье. Тем временем некоторые из этих островков напоминают сокровищницы. Естественно, охраняемые.

Островитянин поднял брови.

— Охраняемые стражницами, — уточнил Раладан.

— Это… женщины?

— Нет, друг мой. Сирены.

Давароден недоверчиво посмотрел на него:

— Это не сказки? Я думал…

— Ты думал, как все, кто здесь не был. Странное дело с этим временем, говорят все: путешествуешь по Краю три дня, а когда его покинешь, оказывается, что прошел месяц. Но какие-то там сирены или слепые летучие мыши? А тем временем, друг мой, это место не без причины назвали Дурным краем.

— Ты уже говорил, капитан, что был здесь, — пробормотал арбалетчик. — Несколько раз. Я тоже не люблю без повода трепать языком. Но может быть, все-таки стоит услышать несколько слов? Я хочу знать, чего ожидать моим солдатам. Думаю, это не повредит. Здесь, говорят, умирают.

Раладан молча кивнул. Бросив взгляд на палубную вахту, он убедился, что все в порядке, после чего облокотился о фальшборт, так же как и арбалетчик.

— Мой недосмотр, — признался он. — Я и в самом деле не люблю рассказывать о своих похождениях. Но мы в Дурном крае, это правда… Слушай, Давароден, и передай остальным.

Несколько мгновений он собирался с мыслями.

— Несколько лет тому назад, — начал он, — двести смельчаков на лучшем корабле всех морей отправились сюда. Мы вернулись богачами, но из всех нас уцелело лишь сорок с небольшим человек. Остальных сжег ветер, убили каменные волны, утопил свет или раздавили тени. Ну вот, теперь ты знаешь о Дурном крае почти столько же, сколько и я.

Островитянин неуверенно смотрел на него.

— Чего ты ожидал? — спросил Раладан, оглядывая горизонт. — Драконов? Живых скелетов? Это как раз сказки. Половина наших, из тех, кто вернется, будут рассказывать, что видели здесь подобные чудеса. Ибо что им еще сказать?

Что когда двое прилегли в тени, от них осталась лишь вонючая лужа? Каждый второй будет потом клясться, что видел гиганта, совершенно невидимого, который их растоптал. Поверь мне, друг, из всего, что нас тогда убивало, калечило, похищало и доводило до безумия, я могу назвать и хоть как-то понять лишь пару-другую. На Черном побережье нас окружили гигантские летучие мыши, которые почти не причинили нам вреда, хотя всюду было их полно. Выглядят они страшно, но, если ударить мечом или выстрелить из арбалета, их легко убить. Наш боцман даже задушил одну голыми руками. Хуже было с рогатым волком, пожалуй, покрупнее зубра. А хуже всего именно с сиренами. Чтоб ты знал — у них есть хвосты и плавники. Есть у них и все остальное, что должно быть у рыбы. Очень, правда, красивой рыбы — желтой, красной и зелено-черной. Большой, как акула. А поет она самым чудесным женским голосом, какой только можно в жизни услышать. Трудно сказать, почему это именно голос, к тому же еще и женский… Но если послушаешь ее достаточно долго — ты труп. Люди блевали кровью у меня на глазах, прыгали в море или пронзали себя мечами, ибо того, что творит их пение, невозможно сотворить с человеком даже в казематах трибунала. Ты умираешь от боли, чувствуя, как внутри все лопается — сердце, легкие, кишки… Если заткнуть уши — не помогает. Именно потому я и говорю, что непонятно, почему у них такой голос. Поскольку, чтобы его слышать, уши не нужны.

Раладан, нахмурившись, замолчал. Давароден покачал головой.

— И как же защищаться? — мрачно спросил он.

Капитан показал на море. Арбалетчик посмотрел в указанном направлении; внимание его привлекло нечто в миле с лишним от корабля.

— Что это?

Черные силуэты то появлялись, то снова исчезали среди волн.

— Это?..

— Косатки, — сказал Раладан. — Как защищаться? Они тебя защитят. Если успеют… Тогда они тоже плыли за нами. Не знаю почему. Нужно только выдержать, — помолчав, добавил он, жестом приветствуя, скорее машинально, черные спины. — А выдержать вовсе не так легко. Я видел крепких, отважных парней, которые не выдержали. Впрочем, просто стиснуть зубы недостаточно. На одних это действует быстрее, на других медленнее. Были такие, что начинали блевать кровью почти сразу, другие дождались… Стая косаток, такая же большая, как и эта, прикончила сирен, и нас осталось полторы сотни. Но многие умерли позже. Не бойся, — добавил он с легкой усмешкой, — еще не время. Похоже, сирены есть только возле островов.

— Может, лучше пройти мимо островов? — Давароден не скрывал своей неприязни к сиренам.

Раладан молчал.

— На одном из этих островов, — наконец сказал он, — мы тогда видели сторожевую башню. Думаю, это дом мудреца-посланника. Чей же еще? Косатки все время плывут за нами. Если они нас не бросят, мы пристанем к этому острову. Это самое безопасное, что можно сделать.

— Не понимаю, капитан…

Раладан махнул рукой.

— Пение сирен убийственно, но, — он показал на стаю, — от них есть защита. Если, однако, нам придется искать Предметы и посланников на Черном побережье — не знаю, что нас там ждет. И косатки нам не помогут.

Он выпрямился.

— Тогда, на Черном побережье, — сказал он, — в полумиле от берега порыв ветра сжег десять человек, плывших на шлюпке вверх по реке. Может быть, знаешь, как от этого защититься? Так что, — закончил он, не получив ответа, — я выбираю опасность большую, зато известную.

Та, которой были адресованы его обещания, находилась значительно ближе, чем он думал. В Роллайне, столице Дартана, всего в двухстах милях от моря, именовавшегося Пустым.

Самый большой, самый красивый и самый богатый город Шерера был одновременно местом нескончаемо порочным. Нигде человек не значил меньше, чем в Роллайне. Здесь имели вес лишь имена, титулы, дворцы и золото. Вокруг двора князя-представителя вращались все остальные дворы, вокруг них же в свою очередь — высокопоставленные семейства… Город утопал в роскоши и богатстве, жители его торговали всем, что имело в Роллайне какую-то ценность: мужчины продавали свои имена, покупая за них красоту женщин; женщины продавали свою красоту за дворцы; дворцы обменивались на титулы, те же — на золото. Весь Дартан трудился ради процветания этого города; хозяева деревень, разбросанных по всей провинции, лучшие свои резиденции имели в самой Роллайне.

Сюда прибывали люди со всех краев Шерера, и весьма разнообразные: виртуозы владения мечом — на турниры; купцы — с товаром, цена которого достигала здесь неслыханной высоты; разные нувориши, желающие приблизиться к великим этого мира; наемники, ищущие случая вступить в дартанскую гвардию, где служба была самой вольготной и вместе с тем самой высокооплачиваемой в империи; наконец, проститутки и воры.

В таком городе и оказалась Ридарета.

Ее необычная красота даже здесь привлекала внимание, но куда меньше, чем в каком-либо другом уголке Вечной империи. Красивых женщин в Роллайне хватало в избытке, дартанки не без причин славились своей красотой (но также, увы, и дурным характером). Безумие девушки тоже никого особо не волновало; из него сложно было извлечь деньги или использовать для карьеры. Предместье дартанской столицы не имело ничего общего с предместьем, скажем, гаррийской Дороны или Багбы, не говоря уже о Дране… Кого тут могло интересовать, не сбежавшая ли с любовником магнатка эта одноглазая красавица? Таких магнаток в предместьях видели десятками каждую ночь… Где-то ведь им приходилось добывать должности для мужей. Не в собственных же комнатах?

Торговец, хозяин дома, в котором Ридарета и ее опекуны заняли целый этаж, вовсе не имел никакого желания о чем-либо расспрашивать. Он сразу же понял, что его гости не жители Дартана. Так, очередные искатели счастья в Роллайне. Он взял с них деньги за полгода вперед, и немало. В деньгах он нуждался: дела зимой пошли хуже.

Ридарета редко покидала свою комнату, но не потому, что ей это запрещалось. Семена сказала Раладану правду (хотя, естественно, не всю): те трое, которые увезли Ридарету из Дороны, состояли в должности скорее ее опекунов, чем стражей. Ее всегда сопровождал кто-то из них, но ничего более страшного ей не приходилось терпеть.

Чего Раладан не знал, так это того, что Семене на самом деле было прекрасно известно, где в случае необходимости искать заложницу…

Ридарета не выходила из комнаты, поскольку предпочитала смотреться в зеркало.

Она стала еще прекраснее. Но вместе с тем окончательно лишилась рассудка. За месяц она не произнесла ни слова. Лишь иногда только что-то шептала своему отражению в хрустальной поверхности. Когда не смотрелась в зеркало — лежала в мягкой дартанской постели, уставившись в стену или в потолок.

Однако спокойствие это было обманчивым, ибо внутри ее души продолжалась война. Проигранная война. Приближающаяся к концу…

Трое ее опекунов, ведя истинно праздную жизнь, не могли о том знать. Они давно уже перестали обращать внимание на свою подопечную, лишь заботясь о том, чтобы она ни в чем не нуждалась. Именно такой приказ они получили перед тем, как покинуть Дорону.

Смеркалось.

Таменат-посланник, однорукий старик, громадный, словно гора, со все еще высоко поднятой лысой головой, подошел к окну, бросил взгляд на внутренний двор замка, по которому беспокойно бегали псы. Он привык называть свой дом замком; однако это был всего лишь приземистый восьмиугольник, окруженный стеной. На Черном побережье такого дома было бы недостаточно. Но здесь, на этом острове, давно уже не осталось стражей Брошенных Предметов. Другое дело — в море. Гехеги иногда выходили на сушу, но для защиты от них вполне хватало псов-басогов, а уж стена гарантировала полную безопасность.

Он наклонил голову, прислушиваясь: ему показалось, что издалека донеслось пение сирен. Действительно, они пели… Он любил их песни, очень грустные, однако понимал, что именно в это мгновение на каком-то паруснике гибнут искатели приключений. Сирены никогда не пели просто так.

Честно говоря, он уже давно не слышал их пения. Наверное, уже несколько лет.

Может быть, он и помог бы погибающим, несмотря на то что глубоко презирал путешествия за бессмысленным богатством, каковым были для авантюристов Брошенные Предметы. Однако он не мог ничем помочь, не видя того, против чего хотел использовать Формулу. Он мог защитить от пения сирен самого себя, но лишь от такого, доносящегося издалека. Если бы пение звучало более отчетливо, он мучился бы как любой другой или немногим меньше. Другое дело, что он наверняка остался бы в живых.

Пение внезапно смолкло, и Таменат подумал, что теперь очередной корабль с мертвой командой будет дрейфовать по морю, пока не прибьется к каким-нибудь берегам. Кто знает, может быть, даже к его острову? Сирены пели совсем недолго. Видимо, они находились рядом с кораблем, раз столь короткого пения оказалось достаточно.

Самый старый мудрец Шерера отвернулся от окна и направился к середине комнаты. Большой стол устилали страницы, исписанные мелким почерком.

Таменат творил свой вклад в Книгу всего.

Пора. Он знал, что скоро умрет.

Наклонившись, он подсунул руку под крышку стола, после чего, выпрямившись, слегка приподнял его и передвинул. Перемещение стола вокруг кресла вносило в его монотонную жизнь хоть какое-то разнообразие.

Он уселся на широкое сиденье — твердое, из дубового пня, которое когда-то вырубил сам.

Потом встал и принес Книгу… Память. Память его подводила — все чаще.

Мрак постепенно заполнял комнату…

Таменат читал.

Много лет назад, когда Шернь превратила два осенних месяца в зимние, он испытал такое же чувство, как и сейчас. Он искал след законов, которые подтверждали бы, что именно теперь, в этом году, Шернь вернет равновесие, отобрав у зимы лишние месяцы.

Он нашел.

Еще неделю назад он не смог бы признать эти строки законом. Однако так оно и было. Вне всяких сомнений. Это были заметки жившего много веков назад посланника, имя которого виднелось в начале страницы. Когда-нибудь будет там виднеться имя его, Тамената.

Он еще раз перечитал страницу. Обычные слова, рассуждения о природе мира и войны, которые внезапно стали невероятно многозначными, доказывая, что его предположения совпадают с тем, что содержится в Полосах.

У него заболели глаза. Он быстро уставал… С грустью он подумал, что придется обеспечить себе освещение, которое до сих пор не требовалось. Однако в последнее время он со все большим трудом видел в темноте.

«Петля Шерни, — подумал он. — То, что началось девять лет назад, в этом году закончится. Петля…»

Петли Шерни были феноменом, с которым не в силах была справиться математика. Они походили на ироническую улыбку правящей миром силы, хотя и мертвой. Доказанные, несомненно истинные, формулы и теоремы внезапно оказывались неверными. Объективно существующие, поддающиеся эмпирической проверке явления не поддавались теоретическому описанию. Как феномен времени в Крае. При сохранении непрерывности пространства — разрывы четвертого измерения.

Таменат вздохнул. Он не мог этого понять. Он был малозначащим посланником, смешным мудрецом… Одним из тех, кто вместо философских постулатов вписывает в Книгу всего преобразованные формулы. Работа поденщика, мальчика на посылках, приносящего хозяевам нужные инструменты. Кто-нибудь вроде великого Дорлана благодаря найденным в Книге готовым преобразованиям когда-нибудь сэкономит время и силы. В деле познания Шерни математик был не более чем слугой историка-философа.

«Старческие сантименты», — укоризненно сказал он сам себе.

Он перевернул страницу и пробежал взглядом по десяткам букв. Внезапно рука дрогнула.

— Пророчество, — вслух произнес он.

Воистину. Теперь это было пророчеством. В год замыкания петли. Он не думал, что ему дано будет увидеть пророчество…

Он пошевелил губами, читая о двух Темных Полосах, проклятых Шернью. Внезапно он понял, как сильно ошибался. Это не петля Шерни. Это петля Проклятых Полос, единственным союзником которых были Просторы.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, утомленные борьбой с мраком.

Еще до того, как возник разум, Шернь вела войну с враждебной силой, подобно ей стоявшей над миром. — Алером. Алер был побежден, но Шернь лишилась в той войне нескольких Темных и Светлых Полос. Светлых — больше. Чтобы сохранить равновесие собственной сущности, Шернь была вынуждена отвергнуть две Темные Полосы, отгородив их от остальных Ференом — стеной, вознесенной из Светлых Черт, отделенных от Полос. Проклятые Полосы, отброшенные за небесный купол, все же проникали в мир; такие вторжения называли Трещинами Шерни, хотя, по существу, они таковыми не были. Легче всего Проклятые Полосы проникали в мир над Просторами, соединенные с ними каким-то таинственным союзом, что было весьма необычно. Первобытная стихия Просторов, существовавших задолго до того, как такие силы, как Шернь, начали создавать сушу, была явно враждебной и попросту гибельной для Полос. Просторы никогда не подчинялись Шерни. В нескольких сотнях миль от Шерера Шерни уже не было. Никто не знал, каким образом Проклятые Полосы могут — до определенной степени — сосуществовать с Просторами. Каким образом… и зачем?

Сила, подобная Шерни, должна была быть внутренне уравновешенной. Закон равновесия — первый и важнейший из законов всего, касающийся как Шерни, так и Шерера. Таменат считал, что это первостепенное правило для всех сил и миров, которые где-либо существовали, существуют или будут существовать. Постоянное нарушение равновесия неминуемо влечет за собой гибель. Силы, мира… Чего бы то ни было. Иногда ему казалось, что Просторы стремятся именно к этому. К нарушению равновесия Шерни — чуждой для них (и потому враждебной) созидательной силы. Две Проклятые Полосы, результат крупнейшего в истории нарушения равновесия Шерни, естественным образом стремились вновь слиться с остальной ее частью. Ферен — стена, отделяющая их от остальных Полос, — была создана не без причины. Быть может, существовала возможность уничтожить Ферен. Если бы это удалось, Шернь вновь оказалась бы выведена из равновесия. Никто был не в состоянии сказать, возможно ли восстановить однажды разрушенную преграду. Но могло быть и иначе. Таменат (и не он один) не раз задумывался о том, почему Шернь, после победоносной войны с Алером, не уничтожила свои лишние Полосы. Достаточно было бросить их против побежденной, но все еще способной уничтожать мощи Алера… Быть может, по каким-то причинам это оказалось невозможно. Таменат, однако, считал, что скорее ненужно и нежелательно. Шернь была слепой, неразумной, но достаточно целесообразно действовавшей силой. Может быть, лишние (и вредные!) Темные Полосы могли сыграть полезную роль, брошенные не против Алера, а против Просторов? Их союз с вольной стихией мог оказаться чисто внешним, в действительности же, быть может, Проклятые Полосы и Просторы угрожали друг другу, создавая тем самым новое, своеобразное равновесие?

Значит, перемирие — или, скорее, холодная война?

Таменат снова вздохнул. Он не знал. Никто не знал.

Он не считал, что на этот раз получил возможность понять. Однако, хотя он не мог знать, что, собственно, происходит, он мог хотя бы выяснить как.

Он снова склонился над Книгой.

Корабль раскачивался, словно пьяный, паруса громко хлопали. Не было никого, кто мог бы стоять у руля или хотя бы закрепить его в нужном положении. Раладан ползал по палубе, все еще ощущая тупую боль, раздирающую внутренности. Он увидел лежащего в крови матроса, но тут же заметил еще двоих, которые ползли к корме подобно ему самому. В очередной раз он подумал о том, сколь превосходная команда ему досталась. Его ребята даже сейчас думали о «Сейле».

Сколько их осталось?

Боль медленно утихала; Раладан сумел сначала встать на колени, потом с трудом поднялся. Тут же выпрямился и парусник, снова ложась на курс. У руля кто-то уже стоял, хотя чувствовалось, что корабль ведут очень неуверенные руки.

— Спустить паруса! — хрипло крикнул Раладан. — Бросить якорь!

Приказ был выполнен, хотя это и стоило немалых усилий.

Якорь наконец крепко впился в грунт, и «Сейла» замерла неподвижно. Раладан окинул взглядом море, ища черные спины и высокие плавники, разрезавшие воду словно мечи. Они были тут! Но очень далеко, там, откуда доносилось пение. Неужели битва еще продолжалась?

Бохед, его первый помощник, стоял рядом, все еще согнувшись пополам и прижимая руку к животу.

— Трое мертвы, — с усилием проговорил он. — Но еще с троими… очень плохо, капитан. У них все еще идет кровь.

Раладан стиснул зубы, ибо знал, что это означает. Он потерял шесть человек.

С другой стороны притащился Давароден.

— Мои целы, — сказал он. — Капитан, некоторые надели шлемы… и это помогло. Немного, но больше, чем затыкание ушей.

Раладан внимательно посмотрел на него:

— Скажи об этом всем. В оружейной есть несколько шлемов. Думаю, никакого пения больше не будет… но все-таки скажи всем.

Он посмотрел на палубу. Матросы, все еще шатаясь от слабости, сносили в одно место тела товарищей. Кто-то со слезами проклинал все и вся. Раладан увидел парнишку, который был единственным другом всеми нелюбимого — по традиции — кока, действительно, впрочем, скряги каких мало…

Раладан взглянул на угрюмый черный островок милях в десяти от корабля. Тот ли это? Они блуждали уже довольно долго, напрасно ища остров, отмеченный пятном приземистой башни на холме. Он мог бы поклясться, что это именно здесь. Может быть, ближе? Может быть, дальше на север?

Давароден рванул его за плечо. Раладан обернулся, и на мгновение его ослепило красное заходящее солнце, отражавшееся в волнах. Тут же раздался крик одного из матросов. Все бросились к борту.

Косатки мчались подобно шторму. Черные спинные плавники рассекали воду, огромные спины выныривали, чтобы тут же исчезнуть. Несколько гибких обтекаемых тел пронеслись у самого борта «Сейлы». Одно из последних животных отделилось от остальных, возвращаясь. Матросы громко закричали, когда черно-белый силуэт взмыл над волнами, перекувыркнулся в воздухе и с грохотом обрушился в воду, подняв фонтаны брызг.

— Шернь… — простонал Давароден.

Косатка вынырнула еще раз, вертикально встав в воде; в глубине бил могучий хвост. В открытой пасти виднелись многочисленные зубы.

— Там! — внезапно крикнул один из солдат.

Среди морских волн кипела новая битва. Несколько раз над поверхностью воды взмыло черно-белое тело, можно было увидеть и другие, незнакомые создания, разбрызгивавшие воду.

— Поднять якорь! — прогремел Раладан. — Ну, друг мой, — обратился он к рослому арбалетчику, — это наверняка не сирены. Прикажи своим приготовить самые тяжелые стрелы. Может быть, арбалеты нам пригодятся…

Матросы уже были у кабестана. Однако еще до того, как якорь пошел вверх, перед самым носом, разбрызгивая волны, мелькнул необычно высокий и широкий истрепанный плавник. Почти в то же мгновение они увидели другой, могучий и черный… Чудовищный удар выбросил на поверхность большую зеленоватую рыбу, бока которой, казалось, разлагались заживо, полные каких-то дыр и клочьев мяса или кожи… У нее был длинный рог, похожий на зуб нарвала.

Рыба снова упала в бурлящую пену. Она описала тесный круг, ища врага, — и снова тяжелый удар, на этот раз нанесенный, похоже, прямо снизу, выбросил ее из воды столь близко от «Сейлы», что они явственно ощутили смрад гниющего мяса. Брызги воды залили возбужденно кричащих людей. Изгибаясь в воздухе, чудовищная тварь снова рухнула в волны и исчезла где-то в глубине, еще раз ударив о борт хвостом.

Парусник содрогнулся.

Поднявшиеся волны сильно раскачивали корабль, однако на поверхности ничего не появлялось. Матросы переглядывались, с отчаянно бьющимися сердцами, догадываясь, что где-то внизу, может быть в нескольких десятках локтей под килем, разыгрывается неимоверно жестокая битва гигантов…

Шагах в шестидесяти от борта волны вдруг расступились, и они увидев поднятую над водой, пронзенную длинным рогом навылет извивающуюся косатку. На «Сейле» послышался возглас неподдельного и искреннего отчаяния.

В то же мгновение рог чудовища сломался у самого основания!

Однако тут же они почувствовали новый удар, сбивавший с ног. Зелено-желтая рыба нападала раз за разом, ударяя тупым обломком рога. «Сейла» сильно раскачивалась, сотрясаемая ударами. Удары все слабели, однако не прекращались. Зловещая тварь, словно некая машина для уничтожения, все возвращалась и возвращалась, нападая, нападая, нападая…

После одного из очередных толчков Раладан и матросы увидели арбалетчиков Давародена, которые, присев у фальшборта, посылали стрелу за стрелой так быстро, как только это было возможно.

Удары не прекращались. Однако они были уже не опасны.

Последнее нападение они видели очень хорошо. Среди вечерних сумерек отвратительная рыба, тяжело переваливаясь с боку на бок, с нашпигованной стрелами спиной, неслась к борту. До него она доплыла по инерции — уже мертвая… Легкий толчок… Вонючее тело перевернулось брюхом вверх, и они увидели, что было тому причиной: из чудовищных ран текла какая-то синяя, размывавшаяся волнами жидкость. Хвост едва держался… Чувствуя комок в горле, они посмотрели туда, где погибла пробитая рогом косатка, а потом дальше, на поле морского сражения.

Стая возвращалась — но уже менее многочисленная.

Черные спины проплыли вдоль бортов, потом описали большую дугу, все еще невдалеке от «Сейлы». За косатками тянулся темный, кровавый след…

Раладан и его команда молча махали руками, со странной уверенностью, что косатки видят этот их жест и понимают его значение.

Алида ждала… Подозрения Киливена, первого представителя судьи трибунала, постепенно превращались в уверенность. Она знала, что следует ожидать удара.

Она ждала. Бездействие было мучительным, но иного выхода не оставалось. Вскоре должно было вспыхнуть восстание. Если бы удалось оттянуть развязку до его начала, всем проблемам пришел бы конец. Она надеялась, что это ей удастся. Не хотелось преждевременно предпринимать какие-либо действия с труднопредсказуемыми последствиями.

Кем был этот человек? Ей никак не удавалось собрать о нем необходимые сведения. Странно. Армект не близок, но столь славную фамилию должны знать — в той или иной степени — даже здесь. Трудно предполагать, чтобы на такой высокий пост призвали откуда-то с армектанской северной границы какого-то магната-одиночку… Представительские дворы в провинциях все же вращались вокруг двора в столице. Если бы Киливен происходил из окружения императора, здесь бы о нем знали.

Однако все складывалось иначе.

Она послала доверенных людей в Армект, однако на подобное путешествие требовалось время. И вряд ли стоило предполагать, что, добравшись до места, они сразу же отправятся прямо на обед к императору, чтобы расспросить о господине Б. Н. А. Киливене… Сведения следовало собирать осторожно. Однако это продолжалось уж слишком долго. Она уже начала терять терпение.

Этим вечером она хотела лечь спать пораньше. Удобные апартаменты трибунала вводили в искушение. После безнадежно нудного дня она чувствовала себя крайне уставшей.

«Стареешь, дорогая», — привычно подумала она. Впрочем, на самом деле она ощущала себя моложе, чем когда-либо. В ее руках была власть, и притом власть столь огромная, каковой не имел, пожалуй, никто во всей провинции. Она любила власть и охотно признавалась в этом себе. Кто еще мог бы здесь составить ей конкуренцию? Князь-представитель? Этот старик уже не в состоянии управлять даже собственной прислугой. Она держала его в руках, ибо у нее имелся Ганедорр… Вот умный человек, хороший организатор и кандидат в вожди восстания, а после его победы — даже во властители Гарры. Но не более того. Чтобы управлять по-настоящему, ему не хватало воображения. Нет, конечно, оно у него было… Но небогатое.

Она расчесала волосы, тщательно уложила их, даже не глядя в зеркало. Она уже не могла позволить себе носить косу. Приходилось выглядеть… гм… благородно.

Она рассмеялась. Власть шла ей на пользу. Она не только чувствовала себя молодой, но и выглядела моложе. Она любила нравиться (а кто не любил?). Другое дело, что в последнее время нравиться было особо некому.

Неожиданно мысли унесли ее в прошлое, в Ахелию. Почему воспоминания о тех временах оказались столь прочными? Она охотно бы стерла их из памяти. Раз и навсегда. Воспоминания о величайшем проигрыше в ее жизни.

Она заметила, что на ней голубое платье — такое же, как и тогда, много лет назад…

Она ему нравилась.

«Глупость, — констатировала она. — Ну да, глупость, и ничего больше… Скажи, Алида, что ты такого могла найти в том человеке? Ну скажи? Сколько тебе, собственно, лет, дорогая? Четырнадцать? Смешной самообман?»

Вот только, естественно, это вовсе не было смешным самообманом. Она не могла обманывать себя почти девять лет.

Она знала о мужчинах все, что можно о них знать. Ничего сложного в этом не было. Обменявшись с кем-нибудь парой слов, даже просто взглянув на него, она наверняка могла сказать о нем больше, чем его родная мать. Почему же именно этот, и никто другой? Что у него было такого, чего не было у других? Живот, твердый, как из железа? Ведь не в живот же она влюбилась!

О да, этот живот она помнила…

Что в нем было такого? Ну что, что непонятного?! Какой-то пират!

Из задумчивости ее вывела служанка, сообщившая о прибытии гостя. Алида мгновенно пришла в себя. Ей трудно жилось бы без рискованных игр, и все же она почувствовала, как сердце забилось сильнее. Б. Н. А. Киливен, первый представитель верховного судьи трибунала.

Он никогда прежде к ней не приходил. Значит, развязка!

Алида прошла в комнату рядом, где всегда принимала гостей, и приветствовала его сидя, в довольно непринужденной позе.

— Чем обязана?.. — спросила она, не пытаясь скрыть неприязни, даже скорее ее подчеркивая. Она знала, что подобное поведение раздражает.

Гость слегка поклонился:

— Прошу прощения, госпожа, если помешал. Однако дело, с которым я пришел…

— Не терпит отлагательства, — почти зевнула она.

— Именно так, — помолчав, подтвердил он.

Он продолжал стоять, выжидающе глядя на нее. Сесть она ему не предложила.

— Только что, — сказал он, видя, что долгие вступления ни к чему, — по моему приказу арестован господин судья Ф. Б. Ц. Нальвер.

В ее голове пронеслось сразу несколько мыслей. Он застал ее врасплох, но скрывать это ей было незачем.

Она встала.

— Что это значит? — с ужасом спросила она.

— Это значит, госпожа, что я пришел за твоей откровенностью.

Он сел, не ожидая приглашения, и откинулся на спинку кресла.

— Не понимаю, — бледнея, сказала Алида.

— Не притворяйся, госпожа. Твоя хитрость достойна похвалы, но игра окончена. Сначала, думаю, стоит кое-что объяснить, поскольку мне кажется, что твои люди в Кирлане не оправдали возложенных на них надежд. Я специальный посланник его величества императора. Мои полномочия неограниченны…

Он дал ей переварить услышанное.

— Что означает, — добавил он, — что я могу с одинаковым успехом как отрубить тебе, госпожа, голову, прямо здесь и сейчас, так и приказать потопить все корабли главного флота или же снять с должности князя-представителя. Я могу столько же, сколько и император. Не меньше.

Слова его потрясли ее не настолько, как она делала вид. Однако она вынуждена была признать, что они обладают определенным весом.

Внезапно она заметила, что стоит, в то время как он сидел… Хорошо. Пусть так и будет. «Я пришел за твоей откровенностью», — сказал он. Ерунда. Он пришел за собственным успехом… Она это знала. Каждый, достигнув цели, желает получить минуту радости. Удовлетворения.

«Говори, говори… — подумала она. — Позабавимся немного».

— Я знаю, что судьба верховного судьи мало интересует тебя, госпожа, — сказал он, вытягивая ноги. — Это лишь завеса, под которой ты ведешь собственную игру. Уверяю, мне все известно. Но я до сих пор не понимаю, на что ты, собственно, рассчитывала после восстания?

Она решила, что стоит ему об этом сказать.

— Может быть, мне хотелось занять место Нальвера? После победы восстания многое изменится, но такие организации, как эта, всегда будут нужны.

— Ты и в самом деле верила, госпожа, что восстание может закончиться победой?

— Верила? Нет, господин, я просто умею считать. Старого князя-представителя заботит лишь гарнизон в Дороне, и никакой другой. Уже, наверное, полвека Гаррийский легион не был столь немногочислен. Не говоря уже о морской страже. Я умею считать, господин. И я знаю, что если с одной стороны поставить четверых, а с другой — двоих, то эти двое наверняка проиграют.

— Не всегда, — заметил он. — Но, честно говоря, я разделяю твое мнение. Особенно если говорить о состоянии войск и флота в этой провинции. Однако я боюсь, госпожа, что твои расчеты… основаны на ложных предпосылках. Это у меня четверо, а не у тебя.

— Значит, кто-то из нас считает неверно, — согласилась она. — Думаю, этот спор нам не решить. Во всяком случае, не сейчас.

— Это правда. Боюсь, однако, что, когда настанет час развязки, ты уже не сможешь признать мою правоту, госпожа. Разве что… — Он замолчал.

— «Разве что» — что, господин?

— Разве что ты исправишь причиненное зло, госпожа.

— Каким образом?

— О, самым простым. Мне известно очень многое, я знаю даже настоящий срок начала восстания. Но ведь я не знаю всего. И открыто в этом признаюсь.

— И ты считаешь, господин, что то, чего не знаешь ты, знаю я?

— Именно так.

Она задумалась.

— Благородный господин, — сказала она, не скрывая любопытства, — скажи мне, кто ты еще? С глазу на глаз… Ибо то, что ты посланник Кирлана, я уже знаю.

— Скажем так… человек, когда-то особо рекомендованный князю-представителю императора в Роллайне.

— Рекомендованный кем?

— Госпожой Б. Л. Т. Еленой. Это о чем-либо говорит?

— Внебрачный сын Баватара и Елены. — Она с улыбкой посмотрела на него. — Мне следовало догадаться!

Он нахмурился:

— Я тебя недооценил, госпожа.

— О нет, — почти весело сказала она. — Зато я, господин, слишком тебя переоценила…

— Было бы ошибкой предполагать, — резко бросил он, — что в Кирлане кто-либо поверит в то, что господа Елена и Баватар торговали должностями! Громадной ошибкой!

— Согласна, — ответила она. — Но, но… Ведь ты, господин, попросту ублюдок?

Она продолжала стоять, но вдруг оказалось, что так ей легче смотреть на него свысока.

Он вспыхнул гневом:

— А ты кто? Может быть, хочешь, чтобы я тебе рассказал?

— Шлюха, — с наслаждением проговорила она. — Гулящая девка, проститутка, публичная баба. За деньги дам даже псу. — Она приоткрыла рот и провела кончиком языка по зубам. Когда он вскочил с кресла, она лишь насмешливо фыркнула. — Ну, господин… Хочу лишь об одном еще спросить: как могло так случиться, что из Кирлана присылают человека, может быть, и неглупого, но не имеющего никакого понятия, как следует разыгрывать подобные партии? Неужели в столице утратили всякое чувство реальности? Здесь должно вспыхнуть восстание, слышишь, парень? Восстание, не пьяная драка! Ты знаешь, сколько интриг и специальных мер требует подготовка почвы для мятежа целой провинции? Этим занимаются и должны заниматься люди, для которых ложь — профессия! Профессия и страсть!

— Я не лжец ни по профессии, ни по пристрастию, — заявил он. — Это самое главное различие между нами. Однако моя миссия выполнена. Идем, госпожа. Солдаты ждут у дверей.

— Солдаты? Гаррийская гвардия будет конвоировать женщину?

— Не женщину, а изменницу и проститутку.

Она вздохнула:

— Не женщину? Ну ладно. Сколько тебе лет, мальчик? Эй, бравый страж, — проговорила она, не меняя тона. — Крепко спишь?

— Я не сплю, госпожа, — ответил великан, выходя из-за портьеры и поднимая арбалет.

— Не посмеешь, — язвительно проговорил Киливен. — Уверяю тебя, хлопот не оберешься. За дверью…

— Вот именно, за дверью. А не за портьерой. Умоляю, ничего больше не говори, господин, твоя наивность начинает утомлять… Хлопоты? Разве может их быть у меня больше, чем уже есть?

— Мои полномочия…

— Только что закончились. — Она подошла к слуге, коснувшись его руки. — Это не слуга, — сказала она, — это друг.

— И что ты с ним делаешь, когда ему не следует слышать чужих разговоров? — спросил Киливен, видимо желая выиграть время; в голосе его уже не чувствовалось легкости.

— Он может слышать и видеть все. — Она покачала головой. — Если бы ты, мальчик мой, увидел хотя бы половину того, что видел он, ты от одного этого стал бы мужчиной… Ну ладно, хватит этих разговоров с мертвецом.

— Убить, госпожа?

— Конечно.

Арбалет выплюнул стрелу… и Киливен даже не вскрикнул.

Она спокойно удостоверилась, что он мертв.

— Теперь слушай, — сказала она. — Это войско перед дверью должно исчезнуть. И поскорее.

Движением головы слуга показал на окно.

— Угу, — согласилась она. — Через дверь тебя не выпустят. Этого я пока спрячу за портьерой… Я справлюсь, иди. Поторопись!

Он наклонился, вырвал стрелу из трупа, голыми руками натянул тетиву и коснулся ее плеча, подавая оружие. Она взяла арбалет. Великан подошел к окну, выглянул наружу и вышел в мрак летней ночи.

Алида осталась одна.

Она основательно намучилась — тело оказалось чересчур тяжелым. Она позвала служанку, и они вместе оттащили труп за портьеру. Потом она приказала перепуганной девушке смыть кровь с пола.

— Хорошо, — сказала она, когда пятно исчезло. Потом показала в сторону своей спальни. — Теперь иди туда. И не выходи.

Служанка повиновалась. Алида подумала, что нужно будет ее убрать. Она была новенькой.

Алида села и принялась нетерпеливо ждать. Время, время! Те солдаты за дверью могли войти в любой момент. Приходилось считаться и с такой возможностью.

Впрочем, проблемы на этих нескольких гвардейцах не заканчивались. О, они только начинались! Она не знала, какие меры успел предпринять Киливен. Наверняка были те, кто ему обо всем докладывал, вряд ли он действовал в одиночку. О нескольких его доносчиках она знала. Но, похоже, лишь о наименее важных…

Очевидным казалось лишь одно: восстание должно начаться как можно скорее. Ждать больше нельзя. Следовало передвинуть сроки, прежде чем начнутся настоящие проблемы.

Она сидела, вцепившись пальцами в волосы. Снова бездействие. Но уже не надолго…

«Почему ублюдок служит делу своей матери? — мысленно спросила она сама себя. — И отца?»

Она пожала плечами.

Офицер, командовавший гвардейцами в здании трибунала, был человеком повстанцев. Он должен был уже появиться и забрать своих людей. Пусть удивляются — не имеет значения, самое большее — посидят в карцере сколько понадобится, хотя бы и месяц… Но пусть хоть немного поторопится! Время подгоняло, ей нужно было немедленно увидеться с Ганедорром.

В дверях стоял великан слуга. Наконец-то!

— Путь свободен, госпожа.

Она встала.

— В спальне та малышка, — сказала она. — Займись ею. Если хочешь, можешь развлечься.

— Ничего не получится. — Он показал на беспомощно свисающую руку. — Я вывихнул плечо, не умею лазить по карнизам. Иди, госпожа. Похоже, у тебя мало времени?

Внезапно она притянула его за шею к себе и поцеловала как брата. Потом почти бегом бросилась к выходу, но остановилась.

— Почему ублюдок служит делу своей матери? — спросила она, повернувшись к слуге. — И отца? Людей, которые от него отреклись, боясь за собственную репутацию?

Скупым жестом слуга показал на портьеру.

— Потому что он честный человек, — не задумываясь ответил он. — Поэтому его сюда и прислали. Сколько всего честных людей в Кирлане?

Она кивнула в знак согласия.

Старик утомленно потер глаза.

— Что же мне сказать тебе, господин? — угрюмо проговорил он. — То, что поведал тот музыкант, как ты его называешь, — правда. Но, к сожалению, не вся.

— Не думаю, чтобы этот человек мог ошибаться.

— Он и не ошибался, он просто лгал.

— Лгал?

— Лгал, уверяю тебя. Во-первых, каждая из женщин, о которых ты говоришь, действительно лишь часть рубина, но часть совершенно независимая, и никакого перетока силы между этими частями нет и быть не может. Во-вторых, Шар Ферена не изменит твоей дочери, ибо не сможет, подобно рубину, завладеть другим телом по той простой причине, что он является не более чем свернутым Светлым Пятном Шерни и, перестав быть Пятном, он перестает существовать вообще.

Раладан стоял, не в силах пошевелиться.

— Впрочем, ни один Предмет не может существовать в отрыве от первоначальной своей сущности, за исключением лишь рубина или, вернее, рубинов, ибо это единственные Предметы, различающиеся величиной, формой и свойствами. Как видишь, господин, мы говорим о двух Брошенных Предметах, которые, собственно, таковыми вовсе не являются. Ты знаешь, что такое Брошенные Предметы? Это орудия, послужившие для создания разума. Они — отражение Полос Шерни, каждый Предмет символизирует какую-либо из Полос или несколько Полос. Описывая его с помощью чисел, мы получаем математическую модель Полосы или нескольких Полос Шерни. Иногда эта модель точная, иногда приближенная… Я не в силах объяснить всего в двух словах, но, может быть, достаточно будет сказать, что Шар никакой не символ, а, по сути, сама Полоса, вернее, малая часть Светлой Полосы; это Пятно, вещество, из которого был создан Ферен. Стена. Преграда, имеющая целью лишь одно: не дать Проклятым Полосам вернуться в существо Шерни. А отражением Проклятых Полос как раз и является рубин. Твой старик-калека дал тебе прекрасный совет, как уничтожить рубин и тем самым убить ту девушку. Ты явился сюда, чтобы найти одну-единственную вещь на свете, которая служит исключительно для уничтожения Проклятых Полос Шерни. И ни для чего больше.

Раладан молчал.

— Почему? — наконец очень тихо спросил он. — Почему меня обманули?

— Не знаю, господин. Могу лишь догадываться. Думаю, нечто хотело помешать законам, а это могущественное таинственное существо, похоже, стоит на их страже… Просторы ведут войну с Проклятыми Полосами… а может быть, напротив, заключили с ними союз. Никто не в силах этого понять. Тем не менее Просторы играют тут важную роль. Важную для Шерни. Шернь, через посредство стража законов, пыталась повлиять на Просторы.

— Просторы? А какое это имеет отношение ко мне?

Старик снова потер глаза.

— В рассуждениях одного из древних мудрецов есть замечание о Просторах и Проклятых Полосах, — сказал он. — Вчера я обнаружил в этом замечании пророчество. Это неизмеримая редкость. И я не знаю, было ли пророчество когда-либо столь однозначным. Скажу тебе, господин, что мне оно показалось даже чересчур однозначным. В нем называются имена… Мудрецы-посланники — люди и, подобно любым людям, имеют право ошибаться. В этой книге есть заметки, — он показал на гигантский том, — которые порой можно счесть просто глупыми или вообще лишенными всякого смысла. Фрагмент, о котором я говорю, еще неделю назад я принял бы за обычный бред… — Он махнул рукой. — Что-то я разболтался. Это все от старости. И одиночества. Много лет я разговариваю лишь с этими книгами и своими псами…

Имена, господин. Помнишь, я называл имя Гет-Хагдоб? На древнем языке Громбеларда это означает: Властитель (Властительница) Рубинов. Дословно — Единственная Госпожа. Как ты знаешь, Риолатте — имя этого Предмета в старогромбелардском звучании. Я не спрашивал о третьем имени, ибо сама мысль о том, что кто-либо мог его носить, показалась мне попросту фантастичной… Именно из-за этого имени я сомневался в пророчестве. Если оно настоящее — это означает, что в распоряжении Просторов сила, о существовании которой до сих пор никто даже не подозревал…

— Что же это за имя?

— Гхаладан.

Раладан поднес руку ко лбу:

— Ради Шерни… это мое имя.

Старик кивнул:

— Я уже не могу сомневаться в пророчестве… и тем не менее все же колеблюсь. Скажи, господин, и обнадежь меня: возможно ли, чтобы ты был сыном властелина Просторов?

Раладан потер лицо, словно пытаясь отогнать дурной сон.

— Что означает это имя? — глухо спросил он — Что?

— Морской Змей, господин.

Раладан наклонился, как от удара, все еще прижимая руки к лицу. Внезапно он увидел день собственного рождения, когда его расспрашивали, кто он, как оказался среди волн… Он понял, откуда пришло знание о тысячах подводных скал и мелей, которые он когда-то должен был видеть собственными глазами там, в глубинах… Он понял, откуда ему известно о штормах и течениях и почему судьба странным образом, казалось, всегда хранила его на море. Наконец, он понял как нечто само собой разумеющееся, почему здесь, в Пустом море, куда не простирается власть Просторов, его оберегают самые грозные создания соленых вод — зубастые черно-белые гиганты…

Он медленно выпрямился.

— Я ничего не знаю, — с усилием проговорил он, — кроме того, что меня породили Просторы и я понимаю их лучше, чем кто-либо из живущих. Я видел… видел морского змея. Сразу же после того, как меня вытащили из воды.

Старик положил на стол свою единственную руку.

— Значит, ответ у нас уже есть.

Раладан подошел к узкому окну и посмотрел на море.

Молчание, казалось, длилось целую вечность.

— И что же из этого для меня следует? — наконец спросил Раладан, уже овладев собой. — К чему мне эта правда, господин? Я ее отвергаю… Я человек и ничем иным быть не желаю.

— Однако законы всего утверждают иное, — покачал головой посланник.

— Какое мне до них дело? Почему я должен им подчиняться?

— А почему нет? Зачем тебе с ними бороться? Тем более что они неясны как никогда и трудно понять, о чем они, собственно, говорят…

Капитан кивнул:

— Есть причина. Серьезная причина, господин. Человек, или существо, если тебе так больше нравится, которому я поверил, обманул меня, когда я просил о помощи в самой важной в моей жизни борьбе… Скажи, господин, это законы велели мне полюбить ту девочку? Если так, то почему же теперь они ее у меня отобрали? Если нет, то пусть оставят ее в покое. Я не хочу таких законов, я отвергаю их, господин, и все, что они с собой несут.

— Законы не могут быть хорошими или плохими, — сказал старик. — Они описывают сосуществование сил и миров, не более того.

— Пусть себе описывают. Шернь, Проклятые Полосы, в конце концов, сам Шерер… Все это мне совершенно безразлично, господин. Ты лишил меня надежды…

— Скоро ты увидишь свою дочь, — неожиданно сказал старик. — Больше я тебе ничего не скажу, поскольку ничего больше не знаю. Но этот год — год замыкания петли. Все, что началось девять лет назад, должно теперь закончиться. На Агарах. По крайней мере, должно быть так. Не дело посланника вторгаться в законы, хотя ты, конечно, можешь с ними бороться. Но сделай это как можно позже, ибо пока что все идет в соответствии с твоими мыслями. Ведь ты хочешь найти ее? Отчаянные поступки вслепую могут этому помешать. Так что плыви по течению до тех пор, пока не сочтешь, что дальше плыть не желаешь. Вот мой совет… впрочем, может быть, и глупый. Плохой из меня мудрец-посланник. Я должен был стать солдатом, но оказался чересчур любопытным… И вот наказание — впустую потраченная жизнь.

Повинуясь неосознанному порыву, Раладан подошел к дубовому креслу. Старик тяжело поднялся и положил ему большую ладонь на плечо.

— Поплывем вместе, господин, — от всего сердца предложил капитан.

— Не знаю, сын мой. Скоро я умру… Чтобы моя жизнь не была прожита совсем напрасно, я должен заполнить хотя бы несколько страниц в этой книге.

Они разошлись на несколько шагов. Невысокому Раладану пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в глаза рослому старику.

— Ради Шерни, господин, — сказал он, желая хотя бы ненадолго отогнать черные мысли, — за всю свою жизнь я видел лишь одного человека, равного тебе ростом… Может быть, он не был мудрецом, как ты, но я им искренне восхищался. А еще больше, пожалуй, его приятелем, который стал мне другом, хотя и был котом…

Лицо посланника окаменело.

— О ком ты говоришь? — резко, почти враждебно спросил он.

— О громбелардском горце, — ответил Раладан, неприятно пораженный тоном старика. — И коте, который был к тому же и магнатом…

Однорукий гигант опустился на свой пень.

— Где ты встречал этого горца? Это мой сын, — тихо проговорил он.

Раладан отступил на шаг назад.

Впервые они встретились с глазу на глаз. Семена ходила по комнате. Алида сидела, спокойно выбирая дартанские изюминки с большого блюда, полного разнообразных фруктов.

— Это невозможно, — сказала Семена.

— Это неизбежно, — столь же лаконично ответила Алида.

— Послушай, госпожа, восстание должно было начаться…

— Я знаю, когда оно должно было начаться. Но оно начнется раньше. А именно через неделю. Если мы будем придерживаться прежних сроков, нам придется иметь дело с Большим флотом Армекта. Единственное, что мы можем сделать, — ускорить ход событий. Есть надежда, что нам удастся победить войска провинции, прежде чем придет подкрепление. Тогда дадим отпор и им. Если они сами не отступят. Судя по сведениям, которыми я располагаю, это должны быть достаточно большие силы. Достаточно большие, однако, лишь для усиления местных гарнизонов, но слишком малые для того, чтобы самостоятельно вести войну со всей Морской провинцией. Если они отступят — у нас будет целая осень для передышки. В соответствии с планом.

— А если Кирлану удастся усилить Большой флот еще до наступления осени? Например, дартанскими эскадрами?

— Ну хорошо, госпожа. Жду твоих предложений. Ситуация ясна: Большой флот Армекта сосредоточивается в Бане — может быть, уже сосредоточился, может быть, уже идет сюда… Что будем делать? Представь мне свой план, и подумаем.

Семена стиснула зубы. Действительно… Что она могла ответить? Чтобы восстание имело хоть какие-то шансы на успех, нужно было атаковать немедленно.

Но это должно было повлиять на ее планы.

Итак, ей предстояло нанести удар по Агарам почти на месяц раньше, чем она намеревалась. Почему? Очень просто… Ее план опирался именно на восстание. Отряды мятежников должны были занять большинство городов и все порты Гарры. На ее долю выпала одна из самых трудных задач: овладеть Дороной, то есть сразиться с лучшим войском на острове, если не принимать во внимание сотни гвардейцев в Дране… До недавнего времени предполагалось, что часть войска в Дороне пойдет за Аскаром. Ну что ж…

Она верила, что справится и без Аскара. Потом она намеревалась с помощью своих наемников завладеть имперскими кораблями, захваченными во время восстания. Они были ей нужны. Недавно она купила три старых фрегата (за золото своего отца), но на одном из них все еще заменяли такелаж; он стоял в Тарвеларе, на Закрытом море, в лучшем случае — как раз выходил оттуда. Возвращения же другого, из Дартана, она ожидала самое раннее через месяц. Однако независимо от того, были ли бы у нее под рукой все ее корабли или нет — три фрегата, а также старый барк и «Сейла» (последние могли не вернуться из Дурного края), — подобного флота, возможно, было достаточно, чтобы захватить Агары, но не для того, чтобы их удержать! Переговоры с пиратскими командами шли трудно в связи с предпринимаемыми обеими сторонами мерами предосторожности. Кроме того, участие пиратов в войне за Агары она предполагала лишь весной будущего года. Прежде всего потому, что… у нее не было золота! Расходы получались просто гигантскими, лишь недавно она осознала, каких на самом деле затрат требует содержание трехсот пятидесяти человек, не считая даже стоимости необходимого имущества. Риолата оставила ей в наследство несколько успешно действовавших торговых предприятий, основательно, правда, разоренных Раладаном. К доходам от торговли добавлялись сокровища Демона, ну, и еще то, что ей удалось сэкономить для себя из повстанческой казны. И все мало! Две сотни пехоты, снабженной огнестрельным оружием, и сотню арбалетчиков обучил для нее еще Аскар (и теперь невероятного труда стоило сохранить в тайне сам факт существования такого количества обученных для боя людей). Но пятидесяти необходимых ей топорников не было… Она хотела собрать их в последний момент, чтобы сэкономить хотя бы на жалованье. Оружие у нее имелось. Конечно, банда оборванцев в доспехах не могла представлять особой ценности. Но золото, золото! Где его взять?! Три старых фрегата и затянувшийся ремонт одного из них поглотили последние сбережения. Поэтому она не могла нанять пиратов. Впрочем, даже если бы и могла… Собственный флот все равно необходим. Если его у нее не будет, то кто защитит ее саму от таких союзников, как Броррок?

Ей нужны корабли.

Тем более что сейчас в ее распоряжении нет ни одного! Совершенно нереально привести какой-либо из этих парусников на Гарру за достаточно короткое время, чтобы от него была польза во время восстания. Хотя бы для бегства, если бы что-то пошло не так.

Корабли нужно захватить!

И она могла их захватить. Но только в начальный период восстания, во всеобщей суматохе. Потом это стало бы сложнее или вовсе невозможно. Кроме того, любое промедление означало, что ее люди, которых она обучала и содержала с мыслью об Агарах, будут втянуты в сражения с имперскими легионами — возможно, длительные и наверняка кровавые. Сколько их останется для ее целей?

И вот теперь выясняется, что, захватив Агары, она вынуждена будет хранить этот факт в тайне целый месяц, прежде чем осенние штормы не отрежут острова от остального мира! Возможно ли это? Конечно да, в отношении Кирлана… Ведь весь план в значительной мере держался на том, чтобы как можно дольше обманывать империю. Но удастся ли обмануть повстанцев? Людей, у которых она уведет прямо из-под носа столь необходимые им захваченные корабли? Которых она поставит в тяжелое положение, забрав несколько сотен своих людей? Ведь их будут преследовать. Если бы все разыгрывалось в соответствии с первоначальным планом, то есть за две-три недели до штормов, она могла быть уверена, что преследующие ее эскадру корабли вернутся назад или же, напротив, заберутся слишком далеко и не успеют вернуться в Гарру до начала бурь. Впрочем, даже если бы выяснилось, что цель ее — именно Агары, это не имело бы большого значения. Однако новая ситуация превращала все эти расчеты в пустые рассуждения, не имеющие никакой ценности. Если вожди восстания узнают, куда пошли захваченные парусники, естественно, они сделают все, чтобы об этом услышал Кирлан. Хотя бы лишь затем, чтобы отвлечь внимание империи от Гарры. И затем, если восстание добьется значительных успехов раньше, Армект может счесть, что поспешное вмешательство ничего не даст. Подготовка к войне пойдет полным ходом, но война начнется лишь зимой. Однако Армекту хватит сил и средств, чтобы отправить ко дну несколько кораблей, которые будут у нее на Агарах. Император не дурак, он с легкостью сообразит, что позднее, ведя борьбу с Гаррой, он не скоро сможет позволить себе агарскую авантюру…

Неделя времени! Ради Шерни, едва неделя на то, чтобы составить новый план! Нужно было немедленно завершить все дела, продать все, что можно, ибо потом, когда вспыхнет восстание, никто не даст и серебряного слитка за каменный дом в Дороне…

Алида зевнула.

— Ты все продумала, госпожа? — спросила она. — Что еще за сомнения? Насколько я знаю, подготовку, если не считать мелочей, ты закончила уже давно. Перенос срока имеет определенные преимущества, все труднее сохранить происходящее в тайне…

Семена кивнула. В этом они были согласны… Ее стрелков и арбалетчиков никто не держал в казармах. Они получали жалованье, но болтались — естественно, без оружия — по всему острову и делали что хотели. Говорили они тоже что хотели… Ходили какие-то слухи, а в гарнизоне, похоже, всерьез начали задумываться о том, что означают странные разговоры о новом оружии, якобы лучшем, чем арбалет… Этим уже собирался заняться доронский трибунал, но Алиде каким-то образом удалось не дать делу хода. Однако она не могла ни в чем упрекнуть свое войско. И снова — ей не хватало Аскара.

— Захвати столицу, — сказала Алида, — а об остальном не беспокойся.

— Конечно, — ответила Семена. — Просто изменение срока меня несколько удивило. Ты же знаешь, госпожа, что у меня собственное дело. И восстание не принесет ему ничего хорошего. Но — что поделаешь. С голоду, скорее всего, не помру.

— Об этом тоже не беспокойся. Займи столицу, а после освобождения Гарры найдутся люди, которые позаботятся о твоем благополучии, — заверила ее Алида.

«Ты что, на самом деле веришь в победу? — мысленно спросила Семена. — Я считала тебя более разумной».

— Город будет взят.

— Да, кстати… — Алида бросила в рот горсть изюма. — Еще одно: Багба под твоим контролем?

— Конечно. Так, как мы договорились.

— Значит, госпожа, ты будешь согласовывать действия в Багбе и в Дороне. В помощь получишь двух человек — одного там, другого здесь.

Семена метнулась к столу, за которым сидела блондинка.

— Что это значит? — яростно спросила она.

— Ничего, кроме того, что я уже сказала, — удивленно ответила Алида. — Что случилось, моя дорогая?

— Ты прекрасно знаешь, что случилось! — Семена отступила к стене, словно для разбега. — Хочешь за мной следить?

Алида с легкой улыбкой раздавила изюминку между пальцами и облизала их.

— Скажи, госпожа, почему ты меня терпеть не можешь?

— Взаимно, не так ли? — скорее утвердительно, нежели вопросительно сказала Семена.

— О да… — Блондинка почти кокетливо посмотрела на нее. — У тебя, госпожа, натура шлюхи. Этого я не могу терпеть ни у кого, кроме себя.

Семена снова подскочила к столу и смахнула с него блюдо. Фрукты покатились по полу, дождем посыпались изюминки.

— Не знаю почему, — прошипела она, — но когда кто-то сравнивает меня со шлюхой, у меня возникает желание скормить его сердце псам.

Алида вздохнула. Не похоже было, что услышанное произвело на нее хоть какое-то впечатление.

— Ну ладно… Мы ведь нужны друг другу, правда?

Семена взяла себя в руки.

— Конечно. К сожалению.

— Тогда обсудим детали. Осталась всего неделя.

Они возвращались.

«Сейла» ровно шла поперек ветра на юг, чуть отклоняясь к востоку. Они должны были обогнуть Малый Дартан и плыть дальше, вдоль дартанских берегов, а потом на юго-запад, в сторону Гарры.

Лето было в самом разгаре.

Работы на корабле находилось немного; в первый же день после того, как они покинули Дурной край, матросам, не говоря уже о солдатах, выпало немало минут, чтобы обсудить тамошние чудеса. Говорили и о загадке замедления времени, но довольно неохотно, ибо она не поддавалась разумному объяснению и потому попросту пугала. Каждый когда-то слышал об этом феномене; одно дело, однако, слышать, а совсем другое — самому убедиться в том, что это отнюдь не сказка…

Погода царила великолепная, и мало кто торчал под палубой. Все радовались, что опасности таинственной земли остались позади. Дартанское море казалось всем привычным и безопасным.

Они заметили, что косатки их уже не сопровождают…

Лишь двое не показывались в этот день на палубе — капитан и мудрец-посланник. С того момента, когда приняли решение возвращаться, они почти не покидали своих кают.

Из-за присутствия старика на корабле матросы чувствовали себя несколько неуверенно. Кроме того, они везли множество Брошенных Предметов, о названиях и свойствах которых предпочитали не спрашивать. Вполне хватало и тех приключений, которые они пережили на Черном побережье. К тому же они потеряли еще двоих.

Раладан и Таменат много разговаривали. Капитан хотел знать все о своем происхождении; спрашивал он и о содержании пророчества, желая лучше понять, что, собственно, такое законы всего. Прежде всего, однако, он расспрашивал о Ридарете…

Но ответа, который мог бы его удовлетворить, он не получил.

Между тем посланник знал намного больше, чем говорил Раладану. Уже не раз он хотел рассказать обо всем, но всегда вспоминал одну из великих житейских мудростей: несбывшаяся надежда может даже убить…

Он хотел уберечь не себя, но Раладана. И потому молчал. Однако шел год замыкания петли. И события следовали друг за другом быстро, неизбежно и неумолимо.

Восстание началось.

Тщательные, уже давно ведущиеся приготовления не прошли даром: сразу же оказалось, что у мятежников почти везде есть свои люди. Двор князя-представителя, пытавшийся координировать действия имперских сил хотя бы в столице, оказался парализован почти тотчас же: распоряжения и приказы либо вообще не доходили по назначению, либо попадали к людям, которые их не исполняли по той простой причине, что давно подчинялись организаторам восстания или были ими подкуплены. Сражения разгорались сразу во многих местах — в Дороне, Багбе, Дране…

В Дране из двух эскадр главного флота только два парусника перешли на сторону повстанцев, несмотря на то что эскадрами командовали люди Ганедорра и Алиды. На четырех кораблях солдаты отказались выполнять приказы командира эскадр. Из этого вышло мало толку, поскольку матросы, все до единого, тут же сбежали, частично перейдя на сторону повстанцев, частично же влившись в толпу мародеров и грабителей, воспользовавшихся всеобщим замешательством на свой манер (вскоре каждый, кому было что терять, бежал из проклятого города сломя голову, унося с собой все, что можно). Так или иначе, в Дране мятежникам удалось заполучить два фрегата вместе с командами, еще один — захватить силой. Остальные, которые не могли выйти в море без моряков, стражники сожгли. Сражения в порту шли ожесточенные и кровавые.

Самой большой проблемой, однако, как и предполагалось, оказался Старый район. Сотня гвардейцев не сдалась без боя превосходящим силам повстанцев, хотя и хорошо подготовленных. Безопасные и спокойные до сих пор улицы оказались залиты потоками крови. Несмотря на то что часть офицеров была обязана своими должностями ее благородию Алиде, лишь несколько из них подчинились новой власти. Большинство пошло за старыми десятниками, которых организаторы мятежа не брали в расчет; у Ганедорра и Алиды, боровшихся за высшие должности и ведомства Гарры, не хватило времени заниматься нижними чинами, кроме того, они не осознавали того значения, которое имели в имперских войсках неприметные с виду десятники. Как это обычно бывает, сотники и подсотники часто менялись, уходили в отставку или на повышение, единственным же вышестоящим начальником, которого солдат хорошо знал и постоянно видел, был бессменный десятник — командир, но вместе с тем и товарищ. Из Драна полсотни отличных солдат вывел — и тем самым спас для императора — не кто иной, как Монаталь, выходец из рыбацкой деревни, рябой служака лет пятидесяти с небольшим, прекрасно помнивший прошлое восстание. Не зная ситуации в других округах и городах Гарры, Монаталь счел первоочередной задачей сохранить хотя бы свой отряд. Уходя от преследования, он повел гвардейцев в Харены, невысокие, но отнюдь не гостеприимные горы, цепь которых образовывала как бы позвоночник острова, тянувшийся вдоль восточного побережья.

Еще хуже, чем в Дране, обстояли дела на юге, в Багбе. Семена, с некоторого времени опекавшая также и этот город, не справилась с задачей. Не хватало Аскара… В Дороне восстание завершилось полной победой, местный гарнизон, командование которым после исчезновения Аскара велось довольно неумело, удалось разбить (хотя и здесь мало кто из солдат перешел на сторону мятежников), дворец же князя-представителя разграбили, а затем сожгли. Потери, однако, оказались серьезными, а ситуация достаточно сложной, чтобы в Багбе командование целиком легло на плечи местных вождей мятежников, людей, не умевших воевать и нерешительных. Человек, посланный Алидой в Багбу, имел в своем распоряжении меньше недели на то, чтобы ознакомиться с положением дел в этом городе, — слишком мало! Солдаты стоявших в Багбе эскадр не только не стали слушать призывов к бунту, но и без особых церемоний повесили подстрекателей, после чего вместе с небольшим отрядом легионеров нанесли удар по бандам мятежников, вышвырнув их из города. Место коменданта гарнизона занял молодой, энергичный командир эскадры армектанец К. С. Элимер, взяв на себя командование всеми имперскими силами на юге. Корабли морской стражи тут же отправились за подкреплением на Южный архипелаг и Даленоры у восточных берегов. Вооруженные патрули принесли вести из Белона, благополучные для империи. Восстания в Белоне не было — видимо, мятежники рассчитывали, что захват Багбы и Дороны позволит им взять этот маленький городок в клещи и подавить небольшой гарнизон Гаррийского легиона позже и без особых усилий. Элимер немедленно усилил гарнизон Белона, после чего, небольшими силами прикрыв Багбу, двинулся на юг и юго-запад, сжигая без лишних рассуждений любую деревню, в которой замечал хотя бы тень сочувствия восстанию, но защищая и охраняя все те, что сохранили верность империи. Через пять дней после начала войны ситуация стабилизировалась; вся Гарра, от северных границ до самого Белона, была в руках повстанцев (если не считать продиравшихся через горы на юге гвардейцев Монаталя, впрочем ожесточенно преследуемых). Южную часть, с Багбой и Белоном, удерживали силы империи. В Багбу начало поступать подкрепление — сначала с Даленор, потом с Сары, из Южного архипелага. Правда, это означало, что оставшиеся без войска острова оказывались под ударом мятежников, однако пока что острова эти не имели никакого значения, и имперским силам не было смысла их удерживать, точно так же как силам мятежников — захватывать.

Корабли главного флота все еще находились вдали от берегов, тревожа поочередно острова Гаррийского моря, потом Закрытого моря, наконец, Прибрежные острова и сам Армект. Первые подтвержденные и проверенные сведения достигли континента…

Однако еще до этого, на четвертый день после занятия Дороны, войска повстанцев начали сосредотачиваться для удара по Белону и Багбе. Не был, однако, решен вопрос о том, кому поручить командование этими силами. План восстания не предусматривал широкомасштабных действий в поле; предполагалось, что быстрый, одновременный захват крупных городов и портов Гарры лишит противника возможности собрать силы, достаточно большие для того, чтобы они заслуживали названия армии… Но все произошло иначе. Нерешенный вопрос о командовании полевыми войсками привел к первым раздорам среди мятежников…

Сон приносил не сравнимое ни с чем удовольствие — Семена обнаружила это, лишь когда научилась обходиться вовсе без него. Она и в самом деле начинала мечтать о той поре, когда у нее наконец будет достаточно времени, чтобы прилечь на лугу или в лесу, и лежать, и спать, и ничего не делать…

Стояло раннее утро, когда войско выстроилось для смотра.

Ей все еще не хотелось даже думать о коне, впрочем, она знала, сколь неуклюже сидит в седле, и не желала выставлять себя на посмешище. Она осматривала шеренги, идя вдоль них в сопровождении полутора десятков офицеров высшего ранга и двоих сановников из штаба. Последним даже не дали отдохнуть с дороги. Она сразу дала им понять, кто здесь главный. Теперь они брели за ней следом, уже несколько привыкнув к ее кольчуге и грубым мужским штанам, заправленным в голенища кожаных сапог. На кольчугу был наброшен синий мундир с вышитым на левой груди небольшим ярко-красным кругом. На правом боку висел короткий гвардейский меч. Шлем она не надела, и спадающие на спину волосы колыхались в такт шагам.

Семена выглядела самым прекрасным из солдат, которых когда-либо видели небо и земля Шерера.

Она миновала неполную сотню всадников, весьма разнообразно вооруженных, на лошадях разной масти, величины и стоимости; дальше стояли двести щитоносцев Ахагадена, в кирасах, с опертыми о землю щитами и топорами или с крепкими короткими копьями на плече, — отличная пехота. Дальше — сто с лишним арбалетчиков и полсотни лучников, все в серебристых шлемах, но в разных мундирах, а часто и без них, в кольчугах, иногда лишь в кожаных куртках, кожаной и полотняной обуви, а порой даже в плетенных из лыка лаптях. Это она еще могла пережить. Но дальше стояли разделенные на полусотни люди, вооруженные всем, что только можно вообразить, и иногда в весьма странном одеянии: ей попался человек в доспехах, от которых отвалилась половина чешуек, а двумя шагами дальше — какой-то коротышка в кирасе с приделанной к ней настоящей, турнирной «лягушачьей мордой», прямо из Дартана… Это уже было свыше ее сил, она ускорила шаг, боясь, что расхохочется или начнет скрежетать зубами. Она любила хороших солдат и уделяла их внешнему виду не меньше внимания, чем выучке.

Этому она научилась у Риолаты. Ей пришлось перенять привычки сестры, как можно точнее подражать ей во всем… Увидев результат, она многое поняла. Теперь, если бы ей вернули «Звезду Запада», она превзошла бы Броррока! Теперь она знала: солдат чувствует себя в точности так, как выглядит.

Семена дошла до места, где стояли ее люди.

По правую руку от нее располагалась огнестрельная пехота: частокол козел, а за ними солдаты прикрытия с копьями, второй ряд — стрелки с пищалью на каждом плече; третий ряд — снова прикрытие с козлами и снова стрелки. С левой стороны — арбалетчики в закрытых шлемах, а в конце — полсотни топорников. Все — стрелки, арбалетчики, топорники — в синих мундирах, украшенных красными кругами.

Снаряжение и содержание этих трехсот с лишним воинов обошлось более чем в четверть всех сокровищ, не считая оружия, захваченного ее отцом.

Но это того стоило.

Она медленно прошла вдоль строя, жестом приветствуя своих офицеров.

В самом конце стояли согнанные сюда, часто силой, крестьяне и рыбаки из разных селений.

Семена едва не зажмурилась. Она обвела взглядом беспомощные толпы и, не говоря ни слова, повернула назад. В то же мгновение она заметила, что один из грязных селян сильно шатается, опираясь на вилы.

В первое мгновение она едва не вырвала ему кишки… Лишь немалым усилием она сдержалась, не дав вспыхнуть красному блеску в зрачках. Она быстро подошла к нему, оставив свиту позади.

— Пьяный? — коротко бросила она, кладя руку на меч.

Запах убийственного пойла сказал ей все. Что-то тихо лязгнуло, она развернулась кругом, и лишь тогда подошедшие офицеры увидели в ее руке меч, который она держала клинком вниз. Она успела сделать два шага, прежде чем крестьянин за ее спиной, хрипя, рухнул наземь. Из артерии хлестала кровь.

— Командира этих людей — повесить, — бросила она. — Все. Выходим тотчас же. В передовой страже пойдут лучники, не конница. Все конники — в моем распоряжении, в том числе на марше. Охрана лагерей — без изменений, как и раньше.

Она кивнула одному из своих сотников.

— Дашь мне коня и пять человек, тоже в седле. Наших, — подчеркнула она.

Не обращая больше внимания на офицеров и тем более на гостей из штаба, она быстро пошла обратно вдоль строя.

Восстание не могло не закончиться неудачей — по той же самой причине, что и все предыдущие. Оно должно было потерпеть поражение рано или поздно, ибо висело в пустоте.

Нет, оно и в самом деле было подготовлено намного лучше, чем какое-либо из ему предшествовавших. Оно опиралось не только на добровольцев, желавших отдать жизнь за Гарру, но и на отряды наемников, готовых драться с кем угодно, лишь бы за это платили. В свою очередь, подготовка и использование наемных отрядов оказались возможны лишь потому, что организаторы восстания сумели проникнуть в ряды тех, чьей целью являлось как раз предотвращение мятежей, а именно в ряды имперских войск и урядников Имперского трибунала.

Пожар восстания охватил сразу весь остров, и мятежникам действительно удалось захватить немалую часть территории. Но теперь — многие добровольцы погибли, многие наемники бросили службу. И уже видно было, что — как всегда — все восстание, в сущности, оказалось не более чем гневной перебранкой нескольких древних родов, топаньем ногами, от которого может упасть кувшин со стола, наделав много шуму… но наверняка не обрушится дом.

Ибо разве стоял кто-либо за этими магнатскими родами? Может быть, на борьбу подняли купцов? Нет. Купцы лишились из-за восстания своего имущества; их корабли и товары были реквизированы, и вести какие-либо дела стало, в сущности, невозможно. Что могла им дать победа восстания? Разве что конец всяческой торговли с империей, по крайней мере на долгие годы. Может быть, как-то выиграли или должны были выиграть горожане? Тоже нет. В столице они тихо сидели по своим норам, радуясь, если их не ограбили подчистую. В Дране быстро почувствовалось отсутствие на улицах имперских солдат: из дому попросту страшно стало выйти. Да и вообще, изменилось ли бы что-нибудь к лучшему, если бы восстание победило раз и навсегда? В лучшем случае все осталось бы так же, как под правлением Кирлана… Рыбаки и селяне? Те, честно говоря, могли лишь возносить молитвы Шерни, чтобы та спалила огнем все эти повстанческие отряды. По очень простой причине: селянин или рыбак, приписанный к имперским владениям, был настоящим богачом по сравнению с крестьянином во владениях гаррийского магната. Имперские сборщики податей обычно требовали четверти урожая, и, кроме того, вольный крестьянин обладал определенными правами. Селянин или рыбак, живший в крепостной зависимости, никаких прав не имел; единственным, и к тому же навязанным его господину Кирланом, было право службы в имперских легионах — привилегия, отличавшая его от невольника. Достаточно сказать, что после каждого восстания, когда империя конфисковала имущество замешанных в мятеже семейств, крестьяне в освобожденных императором селениях плясали от радости!

А ведь к «святому делу освобождения Гарры» бедняки вовсе не относились с безразличием. Может быть, лишь в Армекте национальная принадлежность ощущалась более сильно. Гаррийский рыбак с гордостью называл себя гаррийцем и всегда помнил, что Армект, включив его край в состав Вечной империи, страшно отомстил за десятки потопленных кораблей; взятых в плен солдат и моряков казнили. Однако интересы Гарры, понимавшиеся так, как хотели этого магнаты в коричневых дворцах, шли вразрез с интересами рыбака, в конце концов умевшего считать. Даже если бы он не приобрел ничего, кроме изменения названия с Морской провинции на королевство Гарры, рыбак наверняка бы за это сражался… Во всяком случае, если бы он имел хотя бы тень надежды, что в этом королевстве Гарры он потом не умрет с голоду. Что не станет хуже, чем под властью императора.

Однако таких обещаний никто давать не собирался. Напротив, везде и всюду трубили, что после победы воцарится «старый порядок». Ах, старый порядок, в самом деле! Имперскому крестьянину, пожалуй, милее было бы зрелище пожара в усадьбе! Крепостной же крестьянин терял единственную свою привилегию — возможность стать профессиональным солдатом, который служит за деньги, по собственной воле и желанию. Мундир легионера или морского стражника, святой для армектанца, как и все военное ремесло вообще, ставил низкорожденного наравне с человеком чистой крови. Жалованье платили невысокое, но постоянное. Легионер империи знал свои обязанности, но имел и права. За упущение по службе он мог даже закончить свои дни на виселице, но, если нес службу исправно, мог хотя бы жениться, не спрашивая ничьего согласия. Мало того, перед ним открывалась дорога к военной карьере. В имперских легионах происхождение, по крайней мере формально, не имело никакого значения. Каждый удовлетворявший определенным требованиям — то есть имевший достаточно долгий стаж службы, умевший читать и писать и отвечавший некоторым другим условиям — мог, сдав соответствующие экзамены, стать офицером и продвигаться дальше. Легко понять, почему солдаты столь неохотно переходили на сторону восстания; это означало не что иное, как возврат под «опеку», которой многие из них стремились избежать. А также конец всяческим амбициям и мечтам.

В таких обстоятельствах следовало скорее удивляться нейтралитету гаррийских рыбаков; личный интерес велел им сражаться рядом с имперскими солдатами, и сражаться насмерть. Если так не происходило, то на самом деле лишь потому, что рыбак этот ощущал себя гаррийцем.

Лерена, наблюдая, с каким энтузиазмом идут в бой крестьяне, силой включенные в состав ее войска, обо всем этом, конечно, даже не думала. Однако она явно видела, что требуется чудо, чтобы эти люди вообще дошли до неприятельских позиций. Она не слишком удивилась, когда чуда не произошло: едва в сторону наступавших полетели первые стрелы, огромная толпа тут же развернулась и бросилась назад, к ее собственному расположению.

В соответствии с приказом беглецов встретили выстрелами из арбалетов. Однако тяжелые стрелы, убивая и раня, привели лишь к тому, что толпа разбежалась во все стороны, бросая вилы, цепы и колья.

Половина войска Лерены в одно мгновение перестала существовать.

Честно говоря, она почти обрадовалась. Вся эта голытьба лишь обременяла ее, словно ядро на ноге. Теперь она, по крайней мере, знала, какими силами в действительности располагает.

К несчастью, она уже успела совершить ошибку. Видя скудость сил неприятеля, она приказала атаковать с ходу. В бой пошли лучшие ее отряды — огнестрельная пехота и арбалетчики при поддержке лучников. Однако атака захлебнулась под настоящим ливнем стрел, посылаемых противником. Лук не обладал такой убойной силой, как арбалет, не говоря уже о пищали, но он являлся скорострельным оружием. Град стрел привел в замешательство солдат и ее саму; она остановила атаку на полпути, хотя потери были невелики, и послала крестьян, чтобы те прикрыли отход. Сейчас все ее войско уже стояло готовое к бою. Она подозвала одного из офицеров.

— Поведешь щитоносцев, — приказала она. — Усиль их четырьмя сотнями этих. — Она показала на добровольцев, которые не так давно едва не вызывали у нее приступов смеха.

— Так точно, госпожа!

Она снова обратила взор в сторону противника. Да, крестьяне разбежались, но сражение только начиналось. У неприятеля имелось всего несколько сотен человек! Что с того, что приходилось наступать в гору? Она обладала таким перевесом, что результат боя могла считать предрешенным и намеревалась подавить имперских одной лишь численностью.

Щитоносцы двинулись вперед вместе с несколькими сотнями всяческого сброда.

Она подозвала еще одного из своих офицеров.

— Двигайся следом, — сказала она. — Поддержи их. Возьми всех, кто остался. Кроме моих людей и конницы. Они остаются в резерве.

— Так точно, госпожа!

Офицер ушел.

Щитоносцы, под дождем стрел, с трудом, но неумолимо взбирались в гору. Наблюдая за их кровавым маршем, она ощутила легкое беспокойство. Что-то было не так…

Позади послышался стук копыт. Она обернулась и удивленно уставилась на одетую в серую рубашку и такую же юбку девушку, спрыгивающую с седла. Лишь мгновение спустя она узнала… Алиду! Растрепанные золотистые волосы, связанные на затылке в обычный «конский хвост», и порозовевшие щеки делали ее моложе на десять лет.

Впрочем, сколько ей, собственно, было?

— Что ты тут делаешь, госпожа? — спросила Лерена. — Кажется…

— Кажется, вождь, мы угодили на море в большую задницу, — почти весело сказала та, но так, чтобы не слышали офицеры Лерены. — Только что до лагерей добрался гонец.

— Почему не до меня? — гневно бросила Лерена.

— Потому что под ним пала лошадь. В трех с лишним милях отсюда. Он прибежал пешком, едва живой. Я послала к тебе другого гонца. Это я.

Главнокомандующая оглянулась на своих офицеров. Те пристально наблюдали за сражением.

— Полный провал?

— Разве я командую флотом, госпожа? — язвительно спросила Алида. — Не знаю, как это называется, когда два флота топят и захватывают друг друга.

— Так сказал «гонец»?

— Так из этого следовало.

— Издеваешься? — со злостью рявкнула Лерена. Потом, вспомнив об офицерах, добавила: — Госпожа?!

Со стороны имперских позиций донесся жуткий вопль. Лерена тут же забыла об Алиде. Щитоносцы дошли! Но путь, который они преодолели, был отмечен десятками серебристых кирас…

Вторая волна наступления достигла середины поля битвы. Лерена заметила, что отряды передвигаются медленно, слишком медленно. Уклон, внешне незначительный, сильно затруднял марш. Солдаты тащили доспехи и оружие, а стрелы все еще свистели в воздухе, хотя и реже; щитоносцы достаточно успешно подавляли лучников. Однако линия имперских войск, выстроившихся на вершине возвышенности, стояла непоколебимо. Лерена не могла понять, как могут легковооруженные лучники успешно оказывать сопротивление тяжелой пехоте? Так или иначе, ждать оставалось недолго… Сейчас подойдет подкрепление.

Она должна была выиграть это сражение. И не сомневалась, что выиграет. Тем более что флот уже разбит. Независимо от того, много ли кораблей потопили или только несколько, путь для подкрепления с континента оказался открыт. Гарра стала ловушкой. Следовало захватить Багбу и все то, что стояло в порту, пусть даже весельную лодку. И сматываться.

Но что же, отказываться от всех своих планов?

— Никогда! — громко сказала она.

Алида вопросительно посмотрела на нее.

— «Никогда» что, госпожа?

Она вовсе не выглядела столь беззаботной, какой хотела казаться.

«Я никогда не откажусь от Агар, — мысленно ответила Лерена. — Но и никогда не сумею их удержать, если восстание потерпит поражение еще в этом году», — тут же добавила она.

— Гавар, — сказала она через плечо, — возьми стрелков и отправляйся на помощь этим недотепам. Мне нужна победа. Немедленно.

— Козлы, госпожа…

— Козлы оставь. Оставь пищали. Прикрытие с копьями, а стрелки с мечами. Ясно?

— Госпожа… — неуверенно сказал офицер.

Шум сражения внезапно усилился. С неподдельным ужасом Лерена увидела, как из-за возвышенности, на которой расположились имперцы, выдвигаются два сомкнутых отряда, по дуге обходящие с тыла ее войска, сражающиеся с лучниками. Клещи быстро сжимались. Отряды были невелики, но она ясно различала сердцевидные щиты с желтым полем посредине, на фоне которого виднелись серебряные четырехконечные звезды Вечной империи.

Топорники Гаррийского легиона!

Предводительница мятежных войск внезапно осознала, что проигрывает.

Собственно, сражение было проиграно уже давно — еще до того, как Лерена вообще его начала.

Роковую роль сыграли отсутствие опыта и излишняя самоуверенность. Уличные бои в Дороне или Дране, хотя и часто ожесточенные, были, однако, скорее стычками или даже драками небольших групп, без какого-либо тактического замысла, а отсутствие выучки и командования во многих случаях уравновешивалось фактором неожиданности. Тем временем командование войском в полевых условиях (даже не слишком многочисленным) требовало много такого, о чем Лерена даже не слышала. Первым, чему она не уделила должного внимания, оказалась разведка. Повстанцы понятия не имели, какими силами располагает противник — как вообще, так и на самом поле битвы. Те двести пятьдесят топорников, выросших словно из-под земли, могли переломить ход сражения лишь потому, что никто о них не знал. Командир имперских войск не обладал особым опытом, однако, как и каждый офицер империи от сотника и выше, обязательно отслужил свое на Северном пограничье Армекта, где продолжалась нескончаемая жестокая война с алерскими полузверями. Благодаря этому он прекрасно знал, что резервы не только нужно иметь, но стоит их еще и укрыть от глаз противника… Лерена даже не подозревала, что видит перед собой лишь часть вражеской армии. Прислушиваться же к чьим-либо советам она не умела и не желала.

Отсутствием разведки не исчерпывались, конечно, грехи чересчур уверенной в своих силах предводительницы мятежников. Каждый армектанский командир хорошо знал, что численное превосходство противника может быть сведено на нет удачным выбором позиции. Элимер действовал вовсе не блестяще — напротив! Каждый знающий командир тут же упрекнул бы его в отсутствии гибкости, если вообще не в схематизме. Тактика, которую он применял, была стара, как армектанский лук. Когда-то о ее достоинствах и недостатках рассуждала Риолата; однако у Риолаты находились на этот счет свои собственные мысли, которых недоставало Лерене. Прежде всего огнестрельную пехоту ни в коем случае нельзя использовать для наступательных операций! Оборонительной тактике Армекта Риолата хотела противопоставить своеобразную наступательно-оборонительную тактику. По ее мысли, стрелки с пищалями, синие козлы которых образовывали нечто вроде переносного частокола, должны были сыграть роль шарнира, на котором вращалось бы правое или левое крыло, обходящее вражеские позиции с фланга; пищалям, оружию достаточно громкому, предстояло обеспечить поддержку наступлению, стрелки же, прикрываемые солдатами с копьями, представляли бы собой резерв и опору для подвижных войск — резерв, способный в решающий момент поддержать атаку (задача солдат прикрытия) или являющийся оплотом для отступающих, в случае неудачи, войск; тогда забор из козел стал бы просто укреплением, хорошо защищенным огнем пищалей.

Она совершила ошибку, приняв бой на навязанной противником территории, и еще большей ошибкой стала попытка нанести бессмысленный, по сути, удар, выводивший атакующих прямо под армектанские луки. Лекарство против подобных атак изобрели в Армекте несколько столетий назад!

Случилось то, что должно было случиться: тяжеловооруженная пехота, упорно наступающая в гору, понесла значительные потери от стрел, прежде всего же — запыхавшиеся солдаты, лишенные поддержки собственных лучников, а также арбалетчиков и стрельцов (слишком большое расстояние между войсками), добравшись до вражеских позиций, оказались лицом к лицу с легковооруженными, но отдохнувшими лучниками, у которых, самое большее, могли болеть руки от поспешного натягивания тетив… Тяжелый топор или копье, кираса, шлем и щит, вместо того чтобы обеспечить надлежащую силу удара, стали балластом, обременяющим уставших солдат. Когда котел захлопнулся, внутри него не осталось ни одного отряда, который мог бы предпринять успешную попытку вырваться из окружения.

В схватку двинулись резервы мятежников. И тогда выяснилось, что крестьяне, с которыми не в силах была управиться Лерена, все же могут действовать вполне успешно… Прежде всего Элимер, конечно, сжег несколько деревень, в которых прорастали зерна бунта, но другие пощадил. Ни одного крестьянина он не принуждал силой идти воевать. Для армектанца нечто подобное было попросту невообразимо; Непостижимая Арилора — военная судьба, — покровительница каждого солдата и каждого умирающего, была благосклонна лишь к тем, кто служил ей добровольно. Армектанская традиция как всегда и везде, так и здесь соблюдалась нерушимо. Однако от имени императора Элимер обещал крепостным крестьянам и рыбакам освобождение их деревень из-под магнатской опеки. И несколько сот человек пошли за ним по собственной воле, безо всякого принуждения. Имея их в своем распоряжении, армектанский командир показал себя с наилучшей стороны; когда синие отряды Лерены двинулись на помощь окруженным, то тут, то там начали появляться многочисленные, хотя и небольшие группы вооруженных кое-как крестьян… Отряды эти даже не вступили в бой, но самим своим присутствием связали руки повстанческим резервам достаточно надолго, чтобы разбить силы мятежников на холме.

Элимер, впрочем, развлекался недолго. Силы были действительно неравны; он прекрасно понимал, что, когда перестанет действовать фактор неожиданности, окруженные отряды могут начать оказывать отчаянное сопротивление, возможно, даже достаточно сильное, чтобы отразить натиск его людей. Кроме того, демонстративные атаки слабых крестьянских групп не могли продолжаться до бесконечности. Так что армектанский командир разбил наголову пойманных в ловушку щитоносцев и добровольцев, после чего открыл им путь для бегства и отбросил вниз по склону.

Стала очевидной очередная правда войны: настоящего солдата можно узнать не по тому, как он наступает (чтобы добиться желаемого энтузиазма, достаточно напоить людей водкой), но по тому, как он отступает. Любое отступление плохо влияет на солдата, в особенности же отход в огне сражения. Дисциплинированный солдат может отступать в строю, шаг за шагом, увеличивая потери наступающих отрядов. Плохо обученный — в состоянии лишь убегать.

Беспомощная, перепуганная и деморализованная банда, преследуемая губительным дождем стрел, неслась к позициям Лерены.

Главнокомандующая полностью потеряла голову. Она носилась верхом от одного отряда к другому. Посреди поля сотня ее всадников резала отряд имперской конницы в сорок человек. Ну и что с того! Беспомощные группы беглецов огибали островок сражающихся, мчась сломя голову. Ей бросилась в глаза большая группа серебристых щитоносцев Ахагадена, каким-то чудом собранная вместе в нескольких десятках шагов от нее. Где там! Уже не владея собой, она взвыла от ярости, увидев дикую толпу разбегающихся во все стороны добровольцев. На левом фланге арбалетчики разогнали стрелами последнюю кучку крестьян, но это уже не могло ничего изменить. Вся армия бежала прочь!

Она направила коня к группе беглецов, вытащила меч, но ее опрокинули вместе с лошадью! Едва не раздавленная, она вскочила снова, призывая всю мощь своих зрачков. Капризная сила, приходившая к ней лишь иногда, на этот раз оказалась послушной: двое чудно одетых повстанцев упали, словно на всем бегу налетели на невидимую стену. Еще двоих отшвырнуло назад. Впервые она подумала о том, что красное мерцание ее глаз не более чем ярмарочные фокусы. Что, собственно, она благодаря этому приобретала? Могла выигрывать сражения? Одно издевательство! Внезапно она почувствовала себя смешной со своими огоньками в зрачках, бессильной, беспомощной. Ясно было, что вся та мощь, которую можно черпать из Полос Шерни, имеет такое же отношение к правящим миром законам, как кулак к носу! Здесь не было места глупой показухе, здесь правил разум, сила воли, меч!

Остальные промчались мимо.

Невдалеке она увидела нескольких своих топорников; они бежали вместе с другими… Она уже знала, к чему идет дело; она останется на этом проклятом поле битвы одна! В то же мгновение сбоку подскочил какой-то всадник:

— Госпожа!

— Гавар! — крикнула она, узнав командира своих стрелков. — Гони к нашим! Забор! Залп!

Офицер понял ее с полуслова.

Она потеряла шлем и меч, перепуганная лошадь бегала туда и обратно. Спотыкаясь — она основательно ушиблась. — Лерена поспешила назад, поскольку уже было ясно, что ситуация вышла из-под контроля. Во имя Шерни! Нужно было вывести отсюда своих!

Рядом воткнулась в землю стрела. Лерена обернулась. Имперские лучники не торопясь спускались по склону, то и дело останавливаясь, поднимая луки и выпуская стрелы. Выше ровной линией стояли топорники — как на параде, опираясь на щиты. В нескольких десятках шагов перед ними, на правом фланге Элимера, выстраивались в две короткие шеренги арбалетчики. Те, что были впереди, присели. Им не нужно было подходить так близко, как лучникам: их оружие стреляло значительно дальше.

Лерена завыла, словно волчица. Всего лишь горстка! Все это войско могло уместиться у нее под шлемом! Во имя Шерни, она уже знала, почему топорники не гонят недобитых… Их было двести с небольшим! Кто их должен был гнать? Да и зачем?! Они удержали порт, и достаточно! Флот Армекта скоро будет здесь, новые отряды солдат сойдут на берег и наведут порядок! Кто остановит имперские корабли? Ведь флот мятежников потерпел поражение!

Внезапно желтые щиты тяжелой пехоты поднялись, и тройная шеренга быстрым шагом двинулась вниз по склону, словно таран! Значит, Элимер решил, что ничем не рискует, продолжая бой; он считал, что разбитое войско уже ничем не может ему угрожать! Ей захотелось заплакать — от унижения. Противник не испытывал к ней ни малейшего почтения!

— Ради всех сил… — проговорила она с яростью, но вместе с тем с неподдельным страхом и стыдом… Она повернулась, чтобы бежать к своим, и в то же мгновение застыла как вкопанная.

Послышался могучий, протяжный гул. Сначала она увидела облако дыма. Тут же раздалось еще несколько отдельных, запоздалых выстрелов, в дымовом облаке что-то блеснуло…

Она стояла, с трудом понимая, что произошло.

Ветер развеял дым, и она увидела своих стрелков, прикрытых наклонным, ровным забором… Разряженные пищали висели на козлах, вставленные в специальные зажимы; стрелки устанавливали на опоры запасные. Перед сплошной синей преградой она увидела некое подобие братской могилы. Какие-то люди корчились в крови, крича; множество тел лежало неподвижно. Солдаты, носившие козлы, а теперь игравшие роль прикрытия, стояли по флангам стрелков с выставленными вперед копьями… Они были потрясены. Так же, как и сами стрелки, творцы этой бойни.

Она поспешно оглянулась. На склоне неподвижно застыли шеренги имперских лучников, так же как и колонна серебристо-желтых топорников. Потом вражеские отряды начали отступать в гору, назад…

— О, ради всех сил… — снова повторила она.

Акция огнестрельной пехоты завершила сражение. Эффект был поразительный: последние убегающие группки застыли на месте, глядя туда, где все еще стоял неподвижный строй синих солдат. Подсотники и сотники, придя в себя, начали собирать эти группки в отряды. Похоже, впервые в истории убийство собственных солдат удержало противника!

С паникой удалось справиться. Однако сражение было так или иначе проиграно. Кто не сбежал — лежал убитый или раненый или попал в плен. Кроме стрелков и арбалетчиков у нее осталось человек триста, может быть, четыреста. И она прекрасно понимала, что толку от них теперь ровно столько же, сколько от тех крестьян, что незадолго до этого бросились в бой. Победить восемьсот имперцев уже невозможно.

Она проиграла.

Но у нее все еще оставались ее люди… Не все; после первой атаки и всеобщего бегства уцелело, может быть, две с половиной сотни. Но она внезапно поняла, что — ввиду поражения флота — это единственные серьезные силы, которыми теперь располагает восстание. Так что она лишилась еще не всех козырей.

К ней начала возвращаться прежняя уверенность в себе.

Поля боя она, однако, не сдала. По многим причинам. После всего увиденного она начала догадываться, что отступление станет одним большим дезертирством — не только повстанцев, но также и ее наемников. Она приказала распространить слухи об очень высоких потерях врага и запретила говорить иначе как о «первом дне сражения». Она прекрасно сознавала, что «второго дня сражения» не будет и быть не может, поскольку ее войско неспособно наступать. Но столь же хорошо она знала, что и имперцы атаковать не станут.

Вечером пришли первые подробные известия о поражении на море. Все было так, как сказала Алида: ко дну пошли несколько кораблей с каждой стороны, кроме того, имперцы захватили два барка (реквизированных у купцов), в том числе один очень старый, и два фрегата, повстанцы же — фрегат и какие-то мелкие корабли. Однако отсутствие развязки означало победу имперских сил; все отчетливо понимали, что можно даже не мечтать о том, чтобы остановить армектанские эскадры, учитывая присутствие ослабленного, но все еще существующего главного флота Гарры и Островов.

Восстание агонизировало. Все эти безрезультатные сражения были лишь отсрочкой окончательного приговора.

Лерену не особо интересовал исход восстания. Тем не менее столь быстрое его поражение почти полностью перечеркивало ее планы и надежды.

Вот именно: почти…

Ибо шанс все же был. Несмотря на провал восстания, имелась надежда захватить и удержать Агары. Способом, который заслуживал названия не столько рискованного, сколько попросту смертельно опасного. Она подумала о нем, когда оказалось, что одна из доронских эскадр — три фрегата Ахагадена — опоздала к месту морского боя. Алида и Ахагаден попали в немилость.

Алида… Лерена все еще находилась под впечатлением победы над ней в борьбе за высшее руководство. Победа пришла легко, может быть, даже слишком легко… Но она явно видела, что блондинка с момента начала восстания почти лишилась веса. Свою силу она черпала от армии шпионов и доносчиков, могущество ее, словно по иронии судьбы, соответствовало могуществу трибунала. Теперь же, когда эта организация рассыпалась под ударами мятежников, Алида оказалась почти беззащитной. Ее талант перестал быть нужным, она осталась с пустыми руками, не в силах оказать сколько-нибудь существенного влияния на ход событий. Она перехитрила саму себя!

Лерена верила, что справится с надменной блондинкой без особого труда. Проблема заключалась в другом. План был попросту рискованным. Всеобщее замешательство на Гарре благоприятствовало безумным предприятиям, имелись у нее и свои люди, для которых в рядах повстанцев, похоже, не находилось противовеса. Однако расчеты ее могли с легкостью не оправдаться. Любая деталь могла разрушить все планы.

Она нашла Алиду в лагере. Наблюдатели из штаба уехали (или, скорее, сбежали) сразу же после того, как выяснилось, что войско потерпело поражение. Алида осталась. Лерена хорошо ее понимала: в Дране на нее всегда смотрели косо, и тем более после того, как она отдала командование женщине, и к тому же полукровке-армектанке. Теперь же еще оказалось, что эта наполовину армектанка со своей задачей не справилась. И наконец, чашу переполнило опоздание Ахагадена.

Лагерь разместился вокруг небольшого селения, названия которого Лерена не помнила. Донельзя грязным и убогим хижинам Алида предпочла палатку. У входа горел костер, рассеивая ночной мрак. Две женщины смотрели друг другу в глаза над пляшущими языками пламени.

— Если кто-то на самом деле проиграл, так это мы, — в конце концов прямо заявила Лерена. — А ты, похоже, даже больше, чем я.

Алида не ответила.

— Поговорим. Но не здесь, — предложила Лерена.

— О чем?

— Не здесь.

— Тогда где?

— Где угодно.

Алида, поколебавшись, вошла в палатку. Вскоре она вернулась в наброшенной на плечи куртке. Они миновали ряд повозок, углубляясь в темноту.

— Похоже, — спокойно сказала Лерена, — все закончилось?

— Кажется, ты хочешь завтра опять сражаться?

Лерена на мгновение остановилась:

— Ты в это поверила?

Алида смутилась, и — несмотря на густую, скрывающую все вокруг тьму — Лерена могла бы поклясться, что та покраснела.

— Не… не знаю, — пробормотала она. — Я не слишком разбираюсь в военном деле.

Лерена неожиданно поняла, что Алида проиграла в еще большей степени, чем ей казалось прежде. Если чьи-то планы и рухнули полностью, так это планы Адиды! Для империи она была изменницей, для восстания — в лучшем случае неудобной и нежелательной персоной. Даже если каким-то чудом мятежникам удалось бы одержать победу, то кому-то предстояло стать козлом отпущения, ведь далеко не все пошло так, как предполагалось… Она, Лерена, стала теперь последней надеждой для Алиды! Что за ирония судьбы! Представительница судьи трибунала верила во второй день сражения, поскольку ничего иного ей не оставалось. Если бы Лерена еще могла победить, это подтвердило бы, по крайней мере, справедливость передачи ей командования. Не говоря уже, естественно, о значении победы восстания для самой Алиды, для ее планов. Лерена испытала ни с чем не сравнимое блаженство, словно ее благородие Алида уже стояла перед ней на коленях и просила о помощи. Во имя Шерни, стоило проиграть эту битву, чтобы увидеть унижение золотоволосой дамы!

«Ты хотела восстания, — язвительно подумала она. — Ну вот, ты его и получила! Что, не вышло? Как же мне жаль, дорогая! Но ты сама виновата, если поставила все на одну-единственную карту…»

Они молча шли рядом.

— Кажется, твой Ахагаден не явился на бой? — почти сладострастно шепнула Лерена. — Как это так получилось?

На этот раз остановилась Алида.

— Случайность, — сказала она со столь безнадежной яростью, что Лерена ей сразу поверила. — Проклятая, проклятая случайность! Словно мало было всего…

Они пошли дальше.

— Теперь, однако, — снова сказала Лерена, — все кончено… Я проиграла сражение. И не могу начать его снова. Я распустила слухи, чтобы сдержать дезертирство. Стоит признать, что все пропало, и утром даже мои наемники сбегут.

— Неужели эти высокие потери имперцев…

— Невероятно высокие! Может быть, сто человек с небольшим, из них менее половины убитых. Остальные — раненые, некоторые скоро вернутся в строй. Такова правда. Если посчитать дезертиров, которые перешли или еще перейдут на сторону Элимера, то окажется, что имперцы в этом бою еще и пополнили свои ряды. Достаточно?

Алида молчала.

— Ты и в самом деле связывала все свои планы с освобожденной Гаррой? Это ошибка, — буркнула Лерена.

— Почему ты все время говоришь обо мне? Ты ведь, кажется, хотела ослабить Армект? Ну и как?

— Может быть, да… а может быть, и нет. Это была лишь одна из возможностей. Может быть, найду другие, чтобы добиться своего?

— Тогда желаю удачи.

Лерена кивнула, хотя блондинка и не могла этого видеть. Ночь была темной, хоть глаз выколи.

— Помнишь, за неделю до начала всей этой авантюры ты сказала, что мы нужны друг другу? Думаю, в этом смысле ничего не изменилось, Алида.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что дело твое дрянь. Если тебя не повесят имперцы, то уберут мятежники… Виноватый всегда найдется. Кому мне это объяснять? Тебе?

— Как-нибудь справлюсь.

— Сомневаюсь. Однако если ты так считаешь, значит, не о чем говорить.

— У тебя ко мне какое-то предложение? — помолчав, спросила блондинка.

— Кто знает?..

— Ближе к делу.

— У тебя есть корабли. И люди.

— А, вот ты о чем… Да, есть. Ну и что?

— У меня только люди… Люди, которых я намерена отсюда забрать, пока еще не поздно.

— А куда?

— Туда, куда я всегда хотела. Тебе повысит настроение, если ты узнаешь, что этот твой Ахагаден украл лакомый кусок прямо у меня из-под носа? Ваше восстание нужно было мне лишь затем, что я хотела заполучить те фрегаты. И только во вторую очередь — чтобы отвлечь внимание империи.

К Алиде, похоже, в самом деле начал возвращаться прежний пыл.

— Значит, красавица, — сказала она, — ты хотела отсюда смыться, подорвав в решающий момент наши силы? Да еще и украсть корабли?

— Именно. Так я и хотела поступить.

Алида глубоко вздохнула:

— Ну спасибо… Не стану говорить «поганая шлюха», а то ты на меня кинешься.

— Я ответила бы: сука… Я заняла Дорону, чтобы услышать, что на самом деле победу одержал Ахагаден, доказательством чему — захваченные корабли.

— Хмм… — удовлетворенно проговорила Алида. — Но, но… Мы уклоняемся от темы.

— Сначала скажи, что за люди у Ахагадена. Только честно, сегодня ложь нам ни к чему.

— Всякий сброд, как и остальные: пираты, вышвырнутые из войска солдаты, портовые воры… Но платят им из казны восстания.

— Или из того, что ты украла у трибунала, то есть у императора?

— И из того, что дали те гаррийские дурни вроде Ганедорра. «Святое дело освобождения Гарры».

— Подожди, значит, у Ахагадена…

— Одни наемники. Добровольцы остались на берегу. Это те, кого ты сегодня позволила перерезать.

— То есть топорники Ахагадена пойдут куда угодно. За золото.

— Так же как и твои.

— Сколько их?

— Точно не знаю. Больше сотни, но наверняка не две. С тем, что на этих кораблях есть еще немного имперцев, которые перешли к нам. Ну и матросы, ясное дело. Но теперь, моя прелесть, я хочу услышать твои ответы. Куда ты хочешь плыть?

— На Агары.

Алида застыла как вкопанная.

— Куда?!

— Кричи громче. На Агары.

— Зачем? Ты знаешь, что это такое? Два острова на краю света! Что ты там забыла?

— Ничего не забыла… А что это такое, я знаю. Может быть, ты знаешь лучше?

— Лучше? Ради Шерни, я там полжизни проторчала!

Лерена лишилась дара речи.

— Издеваешься?

— Я работала для трибунала, в Ахелии. Несколько лет назад.

Лерена явно заинтересовалась:

— Несколько лет… назад?

— Восемь, десять… Довольно давно.

— И ты там была шлюхой? Так же как в Дране?

— Конечно, добродетельная ты моя.

Лерена внезапно вспомнила свой разговор с Раладаном или, скорее, его рассказ… Вскоре после того, как она узнала, подслушав, что Ридарета — дочь Раписа.

«Шлюха чистой крови… из Ахелии…»

— Я слышала, — пробормотала она, — что в Ахелии полно шлюх…

— Да? Может быть. Хочешь отправиться туда за шлюхами?

Лерена поняла, что еще немного, и старая интриганка сообразит, что вопросы ей задают не просто так.

— Нет, — ответила она, решив отложить дальнейшие расспросы на потом. — Зачем искать так далеко?

Затем она вкратце изложила блондинке свой план.

— И все-таки никак не пойму, — недоверчиво наморщила нос Ридарета, — что там насчет крепости? Я в этом совершенно не разбираюсь, но думаю, чтобы окружить целый город и порт стенами, какими-то башнями и всем прочим, потребуются многие годы… Десять лет? Двадцать?

Таменат склонился над столом, крепко упираясь единственной рукой в его крышку.

— Знаете, что такое Брошенные Предметы? На самом деле?

Раладан и девушка переглянулись.

— Много веков назад, — начал посланник, протягивая руку к кубку с ромом. — Шернь сотворила Шерер. По каким причинам это произошло, мы не знаем. Но причины эти — единственный бог вселенной, бог, который правит такими силами, как Шернь. Этого бога-причину мы зовем Забытым.

Раладан кивнул.

— Не понимаю, — тем не менее сказал он.

— Ну и хорошо, — согласился Таменат. — Чтобы понимать, на то есть такие старики, как я, а ты можешь верить мне на слово; если нет — иди занимайся своими парусами. Разум возник, как предполагают, лишь затем, чтобы стать на страже равновесия мира. Создатель разума не вся Шернь, а ее отдельная живая часть, одновременно являющаяся как существом (богом), так и чистой созидательной силой. Мы называем ее Ронголо Ронголоа Краф, или Великий и Величайший Спящий, или лучше — Не-Бодрствующий. Великий и Величайший спит себе (или, скорее, не-бодрствует) где-то в Безымянной земле. Никто не знает, как он выглядит. К сожалению, а может быть, к счастью, он не слишком трудолюбив: просыпается раз в несколько сотен лет и сразу же дает разум очередному виду животных. Людям, котам и стервятникам он его уже дал. Страшно подумать, что когда-нибудь он может дать его свиньям или еще кому-нибудь, кто приятен на вкус.

Посланник выпил за здоровье собеседников и закусил сушеной колбасой. Зубы у него были крепкие, как у коня. Ридарета, еще мало знавшая великана, в сотый раз за этот день бросила взгляд на Раладана, словно спрашивая, действительно ли именно так выглядит лах'агар, легендарный мудрец-посланник. Она всегда — так же как и тысячи других людей — считала, что это обязательно должен быть седобородый, почтенный старец, излучающий силу, говорящий о Шерни с глубоким уважением и серьезностью… Этот же как ни в чем не бывало потягивал ром из кубка.

— Ронголо Ронголоа Краф, — продолжал с набитым ртом Таменат, — отец разума. Чтобы разум мог править миром, созданным Шернью, он должен был быть сотворен по ее образу и подобию. — Таменат покачал лысой головой. — Но это не так. Ибо Шернь, за исключением Проклятых Полос, так или иначе ею отвергнутых, пребывает в идеальном равновесии. Тем временем разум (в особенности человеческий) формирует мир по-разному, лучше или хуже, но равновесия в том не видно. Отсутствие равновесия — всегда зло. Сказки, которые тебе рассказывал горбун в таверне, — обратился Таменат к Раладану, — звучат красиво, ибо идут вразрез с человеческим пониманием. Человеческим, — подчеркнул он, — ибо разум кота уже воспринимает мир несколько иначе, ему ближе разделение на правильное и неправильное, чем на хорошее и плохое. Полосы Шерни не плохие и не хорошие. Скорее активные и пассивные, хотя и это не вполне верно. Действие и противодействие. — Таменат поднял свой кубок и протянул его Раладану. — Стукни, — (Сосуды легко ударились друг о друга, словно бокалы в дартанском тосте.) — Сейчас я показал вам, что происходит в лоне Шерни, — объяснил посланник, по очереди показывая на кубки. — Темная Полоса и Светлая, ты ударил, мы оба почувствовали удар, действие и противодействие, кубки остались на месте, равновесие, — перечислял он.

Он наморщил лоб, подняв брови.

— Какой из кубков плохой, а какой хороший? — спросил он, словно прикидываясь дурачком.

— Значит, нет ни зла, ни добра? — удивилась Ридарета.

— В Шерни? Нет. А в мире… Гм, тут все не так просто. Прежде всего нет равновесия, а отсутствие такового — всегда зло. В случае Шерни попеременным преобразованием математических формул можно свести произвольную пару Полос к простой системе уравнений. Однако математические модели Шерни строятся в предположении идеальных условий. В отношении мира они бесполезны, ибо деятельность разума поддается, самое большее, статистическому подходу. Таким образом, математическое равновесие Шерни является лишь фундаментом философии, описывающей ее сосуществование с миром. И в конце концов, именно из философии, а не из математики следуют законы всего…

Он замолчал, видя, что заговорился. Раладан поглядывал на него искоса, что, видимо, должно было означать «здоров ты болтать». Ридарета щекотала у носа прядью волос; наконец она чихнула.

— Вернемся к Брошенным Предметам, — с тяжелым вздохом произнес Таменат. — Они были созданы для того, чтобы быть отражением Полос Шерни. С их помощью можно не только строить модели, но и черпать из Полос: либо Темных, либо Светлых, либо и тех и других, но всегда только из тех, отражением которых является данный Предмет. В Брошенных Предметах записаны принципы равновесия Шерни. Однако, похоже, не все. Ронголоа Краф пользовался Предметами так же, как плотник инструментами. Но Краф сам является частью Шерни. Кроме него, никто не в состоянии использовать Предметы в соответствии с их предназначением и возможностями. Я только что сказал, что не все принципы равновесия Шерни содержатся в Предметах. Я утверждаю так (и не я один) потому, что разум, а значит, и мир не находятся в равновесии, помните об этом. Что-то тут явно не так.

— Недостает… добра? — спросила Ридарета.

— Недостает активности, — с нажимом сказал Таменат. — Злом является лишь отсутствие равновесия. Чрезмерная активность или пассивность разрушает равновесие. Избыток добра — зло, так же как и его недостаток.

Он уже забыл, как разговаривают с людьми. Теперь он понял, что таким образом он ничего не добьется. Понятия, которыми он оперировал, ничего для них не значили. Зло и добро — вот что казалось им важным, понятным и точным. Зло и добро, такие, какие они наблюдали. Он вынужден был начать говорить на их языке, если не хотел разговаривать сам с собой.

Некоторое время он размышлял, как, собственно, говорить о причинах, поставив на их место следствия.

— Так вот, друзья, — попытался он, — разум, судя по всему, имеет больше возможностей творить добро, нежели зло. То, что он их не использует, — другое дело. Может быть, потому, что зла слишком мало? Он борется с ним. Вместо того чтобы умножать добро, он устраняет зло, поскольку кажется, что легче его уничтожить, чем создать противовес добра. Понимаете? Наказание для злодея вместо награды для творящего добро… Разве каждый добрый поступок вознаграждается? Почему же тогда преследуется и наказывается любое злодеяние? Это, похоже, ни к чему не ведет. И быть может, именно поэтому Шернь позволяет отвергнутым Полосам проникать в мир. Проклятые Темные Полосы активны, — напомнил он. — Подобная активность является чуждой и потому опасной, то есть приносящей зло Шереру. Должен быть создан противовес в виде добра. Вот только стоит помнить, что механизмы, управляющие Шернью, не всегда оправдывают надежды. — Он постучал пальцем по столу. — Так что, я думаю, вместо того, чтобы творить и вознаграждать добро, для чего столь хорошо приспособлен разум, скорее будет предпринята борьба со злом. Конечно, рассказывая обо всем этом, я многое упростил. Тем не менее в общих чертах… — Он покачал головой.

— Ты не ошибаешься, господин?

Таменат долго изучал взглядом ее сосредоточенное лицо.

— Во что-то надо верить, — наконец сказал он. — Математика одна для всех; принципы равновесия Шерни неоспоримы. Но философий много; нет одной, общей для всех посланников. Я представил вам свою, в очень общих чертах. Во что-то надо верить, — повторил он.

— Значит, это вера? Не разум?

— Вера, красавица. Вера в собственный разум.

Она пошевелила губами, словно повторяя его слова.

— Брошенные Предметы, — напомнил, деловой как всегда, Раладан, которого проблемы добра и зла, похоже, интересовали ровно столько же, сколько выброшенный за борт старый сапог. — Брошенные Предметы — отражение Полос Шерни… Что-нибудь еще?

— Дорлан-посланник, — снова заговорил Таменат, — великий мудрец Шерера, называл некоторые… группы черт Брошенных Предметов свойствами. Каждый Предмет обладает свойствами. Первое свойство — возможность установления контакта с помощью Предмета с определенными Полосами Шерни; сюда входят также математические признаки Предмета… — Внезапно он замолчал и махнул рукой. — Хватит математики. Теперь второе свойство, наиболее ценимое строителями замков. — Таменат скривился, — и шутами, кувыркающимися в воздухе. Это особые черты, присущие лишь некоторым Предметам. Я скажу о них чуть позже. И наконец, третье свойство, редко проявляющееся: влияние, которое оказывает Брошенный Предмет на его владельца… Этим свойством обладают только Гееркото. В особенности же рубин Дочери Молний…

Ридарета подняла голову.

— Ты говоришь обо мне, — совершенно спокойно сказала она.

— Нет, девочка. Твоя жизнь — жизнь рубина, это правда. Но у тебя есть еще и разум. Хорошо, что твоя жизнь и твой разум нашли наконец общий язык.

Они молча размышляли над только что услышанным.

— Я наблюдатель, — сказал посланник, словно предупреждая вопрос. — Меня интересуют законы всего, ибо они касаются разума и жизни, а разум, как я сказал, должен был быть создан по образу и подобию Шерни. Мы уже знаем, что он не является точной ее копией. Но тем не менее. Ты, красавица, весьма благодарное поле для наблюдений. Ибо то, что произошло с тобой, показывает, как действует в Шерни механизм, поддерживающий в равновесии ее сущность. Равновесие — это победа. Ты победила.

Снова наступила тишина.

— Не понимаю… — одновременно произнесли Раладан с Ридаретой и переглянулись.

— Каждая война, даже победоносная, влечет за собой потери. Много веков назад Шернь, сражаясь с чуждой мощью, Алером, потеряла больше Светлых Полос, чем Темных. Чтобы сохранить равновесие, две Темные Полосы были изъяты из сущности Шерни, эти Полосы уже не Шернь… но они существуют. И Шернь, похоже, иногда ими пользуется, хотя бы позволяет им влиять на судьбы мира. И у тебя тоже были свои ненужные Полосы. Разные предубеждения, сомнения… Ты их отбросила. Теперь ты наверняка будешь разрушать и уничтожать… Но что с того? Важнее, что ты нашла свое добро. Просто добро. Ибо каким оно может быть? У каждого есть свое собственное, иногда у многих есть общее. Но одного добра, единого для всех, нет и быть не может. Не должно быть. Прежде всего необходимо равновесие. Это оно — величайшее на свете добро. Ты боролась со склонностью творить зло, и что из того вышло хорошего? Вот этот, — он показал на Раладана, — девять лет мучился из-за того, что какая-то свихнувшаяся девица вбила себе в голову, что не станет помогать своему опекуну-пирату. Ну он и пошел резать людей, словно свиней.

— Так… что же такое мое добро? — напряженно спросила она.

— Хотя бы добро твоего отца.

Она медленно покачала головой.

— Не того призрака на Просторах, который, будучи орудием отвергнутых Полос, сумел все же им противостоять. Думаю, он заплатил за это тем суррогатом жизни, который ему оставили. Но не о нем речь. Таким отцом, что воспользовался тем, что у него между ног, и не более того, может быть каждый дурак… Я говорю о твоем отце, — он показал пальцем на молчавшего Раладана, — самом настоящем из всех, каких ты могла бы иметь, если отцовством называть исполнение отцовских обязанностей. Попробуй теперь возразить, малышка. Скажи, что не отдашь за него жизнь, если потребуется. Ну, скажи!

Наступила долгая тишина.

Раладан смотрел на свои сплетенные пальцы.

— Этот старый лысый прохвост говорит правду, — серьезно сказала Ридарета. — Ты хотел бы иметь дочь, Раладан?

Он взволнованно поднял взгляд:

— Я имею ее уже девять лет, Рида… Может быть, действительно пора честно себе об этом сказать…

Она запрокинула голову, глядя в потолок.

— О, наконец-то… Никогда не знала, как тебе сказать, чтобы ты прекратил называть меня этим проклятым словом «госпожа»! — сказала она, крепко его обнимая.

Таменат, подавив улыбку, отхлебнул из кубка.

— Сейчас закончу, — после небольшой паузы сказал он, — и пойду, можете строить ваши паршивые пиратские планы. Мы везем с собой много Предметов. Их вторые свойства могут послужить хотя бы для строительства замка. Что ж, цитадели посланников на Черном побережье, да и моя собственная башня, возникли очень похожим образом. В Безымянной земле постоянно существует… нечто вроде сияния, исходящего от Полос. Тому, кто знает, как использовать силу этого сияния, вовсе незачем бегать с сундуком Гееркото под мышкой. Однако на Агарах того, что я назвал сиянием, нет. Поэтому нужны будут сами Предметы. Среди них есть такие, что увеличивают силу мускулов. Есть такие, что режут скалы, и такие, что переносят камни по воздуху. Плоская красная раковина с дырой посредине, называемая Кольцом Обольщения, наколдует вам пятьдесят шагов стены там, где ее не хватит. Конечно, это будет стена из воздуха, но никто не отличит ее от настоящей, пока не дотронется. То полукруглое чудо, про которое ты спрашивал, — он кивнул в сторону Раладана, — это Веер. Проведи его краем по поверхности двух каменных блоков и соедини их — и больше уже не разделишь. Необходима крайняя осторожность, этот Предмет накрепко склеивает все, чего коснешься его краем и потом соединишь. Дайте его дураку, и он до конца жизни будет ходить со сложенными руками… Но человек внимательный и умный возведет с помощью Веера столп до самого неба, не пользуясь раствором. Я мог бы перечислять еще долго. Есть Предметы, которые вам очень пригодятся, другие — меньше, а некоторые не пригодятся вообще. Те последние можно продать; с помощью золота замок можно построить столь же быстро, как и при помощи Брошенных Предметов… Старые городские стены достаточно будет починить, а вокруг самого порта, я уверен, не пройдет и года, как встанут укрепления, которых никто не одолеет. Тем более что, — он задумчиво потер подбородок, искоса глядя на собеседников, — мудрец Таменат будет на этих самых Агарах скучать. Вторые свойства хороши для людей, которые ничего о Шерни не знают. Но для старого Тамената более подходящим будет Черный Камень (мы везем его с собой, а как же), Гееркото, Предмет немногим слабее Серебряного Пера. Если не принимать во внимание несомненную истину, что, швырнув его как следует, можно навылет продырявить корабль, — он кивнул, видя произведенное его словами впечатление. — Предмет этот вовсе не капризен, с его помощью легко в изобилии черпать из нескольких Полос. Темных, естественно. Есть формула, относящаяся к этим Полосам… Если найдется на Агарах немного ненужных людей, скажем пленников, я сделаю из них машины, работающие без сна и пищи в течение шести-семи недель, и притом работающие хорошо. К сожалению, потом они умрут. Но что сделают — то сделают. Есть еще много формул, призывающих силу Полос, отражением которых является Камень…

— Почему же никто до сих пор не воспользовался Брошенными Предметами таким образом? — спросила несколько ошеломленная Ридарета.

— Похоже, что Перья и Веера когда-то использовались при строительстве нескольких крепостей на армектанской Северной границе. С уверенностью можно сказать, что они использовались и для возведения дартанской Роллайны. Но правда такова, что Предметы не раздают горстями. Нужно за ними прийти в Край, найти их… и вынести. Не каждому в этом помогают косатки. И уставшие, разочаровавшиеся в жизни посланники.

— Косатки? — не поняла Ридарета.

— А, об этом уже спрашивай не меня. — Таменат чокнулся с Раладаном. — Столько, сколько вы везете в трюме, всем искателям приключений не вынести из Края за десять лет, да и за двадцать тоже. Три ящика… Моя совесть чиста, — сказал он словно про себя, — я к этому руку не приложил… Ну, может быть, чуть-чуть.

— Ведь эти огромные знания, — неожиданно сказал Раладан, доказывая, что, вопреки видимости, довольно внимательно слушал посланника, — могли бы для чего-нибудь пригодиться. Я знаю, господин, что такое математика. Не такая, о которой ты говорил… — он нахмурился, — но числа и простые формулы должен знать каждый капитан корабля. — Он показал на маленький столик, где лежали таблицы солнечных склонений, секстант и несколько других приборов. — Я знаю, что науку можно применить для… очень многих вещей.

— Можно, но зачем?

— Ну… наверное…

— Зачем мне это? — уточнил Таменат. — Ради славы? Или ради золота? А может быть, чтобы осчастливить жителей Шерера? Как много лет назад Ленард Давин, гарриец, которому надоела мантия посланника? Чертежи воздушных кораблей и подводных лодок… — Он скривился. — В конце концов он повесился, — подытожил он, — а ни того ни другого как не было, так и нет. Хорошо хоть, что он рисовал прекрасные портреты.

— Почему ты стал посланником, господин? — спросил Раладан. — Во имя чего, собственно, углубляют сущность Полос Шерни? Какой в том смысл?

Старик покачал головой.

— А почему, братец, — ответил он вопросом на вопрос, — ты стал моряком (забудем о твоем происхождении)? Во имя чего, собственно, любят соленую воду? Какой в том смысл?

Они посмотрели друг на друга.

— Ради всех морей… что это? — удивленно проговорил Раладан.

Такой эскадры он никогда прежде не видел. Может быть, один только раз: когда Демон захватывал Барирру. Но сейчас? Здесь?

— Что такого? — спросила Ридарета. — Обычные парусники.

— Обычные парусники? Первый — это «Кашалот» Броррока, а на нем — дедушка всех пиратов. Второго не знаю… но третий, та бригантина с прямым парусом на фок-мачте, — «Колыбель» Китара. Двое самых известных после Демона пиратов Просторов знай себе дефилируют вдоль Барьерных островов, где торчат имперские эскадры! Сколько себя помню, пират всегда пробирался здесь тайком и ночами! Помнишь? Ведь это здесь, недалеко, как раз у Барьерных, нас тогда поймали островитяне!

Качая головой, он смотрел на идущие поперек ветра к «Сейле» корабли.

— Может, восстание… началось раньше? — предположила девушка.

— Если даже так… В любом случае такой хитрец, как Броррок, не пренебрег бы осторожностью.

— У него три корабля. Немалая сила.

— Но чтобы так сразу ее показывать?

— Что будем делать? Ждать их?

Раладан нахмурился.

Встреча в море, как обычно, возбудила интерес команды. Почти все собрались на палубе, глядя на капитана.

— Есть возможность кое-что узнать… Но, с другой стороны, оказаться среди трех таких кораблей — почти то же, что положить голову под топор… — вслух размышлял Раладан. — Бохед! — неожиданно крикнул он, а когда офицер подошел, распорядился: — Сундуки с Предметами поставь между мешками с провизией, ну те, с сухарями, ты знаешь. Запомни, у нас в трюме ничего нет. Скажи ребятам, что мы были в Дартане, в Нин-Айе.

— Есть, капитан.

— Еще одно: кораблем командует, — он показал на Ридарету. — Красотка Лерена. Запомни это хорошенько.

Девушка вопросительно посмотрела на него.

— Помнишь лица матросов, когда они тебя увидели? Вы все три совершенно одинаковые… Ты и твои дочери. Сходство всегда было велико, а с тех пор, как рубин начал доводить вашу красоту до совершенства, вы стали почти неотличимы друг от друга. Броррок знает Лерену, но если даже ты ему покажешься немного другой, он подумает, что это из-за повязки на глазу. Ты потеряла глаз недавно, запомни. Справишься?

— Неужели Броррок никогда не слышал об одноглазой дочери Демона? — спросила она. — В свое время на Агарах об этом немало говорили.

— Сколько лет назад это было… Эту историю давно уже причислили к сказкам. Броррок видел дочь Демона, и у нее было два глаза. Он скорее поверит в то, что дочь Раписа недавно лишилась глаза, чем в то, что дочерей Раписа несколько и к тому же одинаковых… Справишься?

— Не беспокойся… А если нет, то подожгу эти посудины.

Он вопросительно посмотрел на нее.

— Я много чего умею, — самоуверенно заявила она. — Это не всегда просто и не всегда легко дается. Очень утомляет… Но сегодня хороший день. Без проблем сожгу им паруса.

Сердце его забилось сильнее. Она была такой, о какой он всегда мечтал: беззаботной, самонадеянной, смелой. Он мог бы плавать вместе с этой девушкой по морям до конца жизни. Снова вести пиратский парусник через никому не известные проливы, поверять его воле течений, способных пересилить ветер, неожиданно появляться на торговых путях и пропадать без вести на многие месяцы… Он этого хотел. Больше ничего, этого ему было достаточно. Вся его жизнь была отдана морю и сражениям.

Наблюдая за кораблями, двигавшимися им наперерез, он неожиданно для самого себя заговорил:

— Раньше мы об этом не говорили… Разве что раз-другой, мимоходом… Что с твоими дочерьми, госпожа?

— А что с ними должно быть? И не называй меня «госпожа», иначе я в конце концов рассержусь.

Он улыбнулся:

— Теперь все-таки «госпожа». И даже «капитан». Так я обращался к Лерене… Они тебя не волнуют? Твои дочери?

— Раладан, — серьезно сказала она, — а разве они когда-нибудь меня по-настоящему волновали? Если я что-то и приобрела благодаря тому, что ношу в себе эту красную силу, то только то, что перестала себя обманывать… Старик был прав, когда говорил, что я нашла свое добро. Всякого рода. Ведь я всегда хотела быть такой, как Демон. Но отца я не знала, а воспитывала меня мать. Я любила ее. Каждый раз, когда ты говорил мне, что мир не черно-белый, а попросту серый, тебе отвечала она, не я. Ты слышал ее слова, а еще больше — ее мысли и желания. Дальше объяснять, почему так происходило?

— Не надо.

— Вот видишь. Потребовались долгая война и великая сила, чтобы сделать меня такой, какой я должна была быть на самом деле. Чтобы разрушить проклятую скорлупу, в которую меня заковали тогда, когда я не могла и не умела защищаться. Я боролась с тем, что мне приказано было видеть в черном цвете; меня убедили и научили, что черное достойно истребления… Я была словно выдрессированный для борьбы невольник. Разве те, что убивают друг друга в Роллайне, на потеху дартанской толпы, испытывают друг к другу ненависть, враждебно настроены друг к другу по своей природе? Нет, просто их обучили драться с такими, а не с другими противниками. Я была невольницей, обученной сражаться. Однако мне дали свободу. Теперь я могу выбирать, с кем и для чего я хочу бороться. И это наверняка не то, с чем я боролась прежде. Я это точно знаю. — Она отбросила волосы со лба точно таким же движением, как это обычно делала Риолата. — Но бороться я хочу и буду! — добавила она.

Она задумчиво ткнула его в грудь пальцем.

— Я ищу союзника, — сказала она с преувеличенной серьезностью, подчеркивая вес своих слов энергичным кивком.

Он лишь с улыбкой покачал головой.

— Не без причины, — продолжала она, — я столько расспрашивала тебя об Агарах… Думаю, Раладан, все хорошо. Пока. А ты?

— Собираешься заключить перемирие? С ней?

— А почему бы и нет? По крайней мере, на какое-то время… Риолата посеяла, Лерена соберет урожай… а мы его продадим.

— Семена, — поправил он.

— Какое мне дело до ее фальшивого имени? Ведь не для нас же она его взяла.

— Да, но ты сказала: Лерена.

— Ну и что?

Он в замешательстве посмотрел на нее.

— Лерена, — повторил он еще раз.

— Ну хорошо! — не выдержала она. — Я что, плохо выговариваю? Наверное, я знаю имя собственной дочери, каким бы оно ни было!

— Но ведь, кажется, ты говоришь о ее сестре, о Риолате. — Он тоже не выдержал. — Семена-Риолата!

Она уставилась на него.

— Погоди, так ты думаешь?.. Но… Раладан! Ты что, не знал?

У него беспомощно опустились руки из-за дурного предчувствия…

— Чего не знал? — тупо спросил он. — О чем?

— Ты отдал меня в руки Лерены! Не Риолаты! Я даже на мгновение не подумала о том, что ты не знаешь! Фальшивым именем Семена пользовалась Лерена!

Он оперся о планшир.

— Ради всех морей… Ты не ошибаешься?

Она посмотрела на него с неподдельным изумлением и еще — с жалостью.

— Кто же их должен различать, если не я? — спросила она. — Ты мне не веришь?

— Ты была тогда… — начал он.

— Не в своем уме? Чушь и еще раз чушь! Я тебе уже говорила, что все помню! Повторить? Я помню все, Раладан, даже ледяной снег с водой на лице!.. Каждую подробность, какую только можно помнить через несколько месяцев! А мы разве говорим о деталях? Еще раз повторяю: Семена, которую я видела, и Лерена — одно и то же лицо! Где Риолата — не знаю.

Он поверил. Естественно, поверил.

«Ради Шерни, Раладан. Не спрашивай меня о Лерене. Может быть… когда-нибудь я расскажу».

«Какое тебе дело до Лерены?»

«Она так много для тебя значила?»

«Лерена жива…»

«Ром… Когда-то Лерена мне говорила, что это хороший способ при ранениях».

— Как же многое, — сказал он, — как многое я теперь понимаю! И как мало… — тут же добавил он, опустив голову.

Ридарета показала на корабли.

— Поговорим позже, — рассудительно заметила она. — А сейчас — гости.

«Сейла» на всех парусах шла к Агарам.

Раладан еще раз объяснил все Ридарете и Таменату. Благодаря полученным от Броррока сведениям стало ясно, что план Семены (Лерены!) удался. В Дороне искать было нечего, от берегов Гарры следовало держаться подальше. Агары оказались захвачены, в этом не осталось никакого сомнения. После памятной гибели агарской эскадры Раладану казалось весьма сомнительным, что в Ахелии силы резервного флота могли быть больше, чем один средний парусник и, может быть, еще какие-нибудь баркасы… Сто человек? Вряд ли больше. И несколько легионеров в Арбе.

Итак, Агары находились в руках Лерены.

Таким образом, следовало идти прямиком в Ахелию.

Ридарете смертельно наскучило обсуждение далеко идущих планов. Ей хотелось действовать, а не болтать без конца; казалось, потраченные впустую долгие годы требовали своего. В конце концов она предоставила все Раладану и Таменату. В последнем все явственнее просыпался искатель приключений, беспокойный дух громбелардского арбалетчика. Великан забросил свои чернила и пергаменты и дни напролет проводил в диспутах с Раладаном; они чертили какие-то планы крепостей, водили пальцами по картам эскадры, которых у них еще не было… Все это казалось ей по крайней мере преждевременным. Впрочем, она считала, что мужское дело — строить планы, а женское — действовать. Ей хотелось драться, командовать сотнями людей, вести сражения, стрелять, жечь… да — жечь!

Она чувствовала, как под кожей бегут мурашки… Сила, которой она обладала, не любила пребывать в бездействии.

Скучно. Корабль шел и шел вперед, регулярно сменялись вахты, те двое беспрерывно болтали… Она бродила по палубе, пару раз даже взобралась на грот-мачту, побывала в трюме, и на носу, и на корме… Скучно.

С того мгновения, когда она бежала из Роллайны, прошло немало времени — достаточно для того, чтобы она обнаружила у себя ряд черт, которых когда-то не было или казалось, что не было… Прежде всего она сделалась активной, безделье мучило ее и раздражало. Если бы она спросила Раладана, тот не колеблясь ответил бы, что некоторым образом она уподобилась своим дочерям. Впрочем, это легко объяснялось. Что ж, первая дочь Раписа стала теперь скорее Лереной, нежели Ридаретой, которая восемь без малого лет провела вне мира людей, в заброшенном доме на краю леса.

Короткая юбка, которую дал ей Раладан, может быть, и имела некоторые преимущества, но ее она лишь злила. Так же как рубашка и эта отвратительная безрукавка… Хорошо она себя чувствовала лишь в платье. Но зеленое платье, в котором она преодолела пол-Дартана — пешком и на лошади, — превратилось теперь в обычную тряпку, дырявую, мятую и столь грязную, что никакая стирка помочь уже не могла. Раладан не возил на «Сейле» платьев. И драгоценностей тоже. Пират называется, во имя Шерни… Правда, у него имелось золото Лерены (большую часть забрал Броррок). Но что с ним делать? Подвесить золотые слитки в уши? Или нацепить на шею? Прекрасная одноглазая капризница была уже сыта по горло этим довольно унылым морским путешествием.

Похоже, однако, что Давароден не заметил бы никаких украшений, даже если бы она их имела и носила… Скорее для собственного удовлетворения, чем действительно по необходимости, она занялась прической. Она уложила волосы без зеркала (откуда бы оно взялось на «Сейле»?), но оно ей и не требовалось; она разглядывала собственное отражение целый год, почти без перерыва, и знала наизусть каждый локон и каждую прядь волос…

Она ему понравилась. И еще как… Но он ей тоже понравился. Он был упитанный, может быть даже чересчур, но высокий, сильный и очень мужественный. Он командовал арбалетчиками уверенно и спокойно, словно был рожден лишь для этого, и ни для чего больше. Ей это пришлось по вкусу.

Ой по вкусу…

Ей очень хотелось покомандовать им.

— Всегда с мечом, — сказала она, опершись о планшир в двух шагах от арбалетчика. — И всегда в доспехах. Солдат каких мало.

Он посмотрел на нее, окинул взглядом большой узел, из которого выплывал широкий султан волос, плясавший за спиной в такт дуновениям ветра, и ответил, почти смутившись, чуть ли не пытаясь объясниться:

— Служба, госпожа… Моя вахта длится непрерывно, кто же должен быть всегда готов, если не командир находящихся на борту солдат?

— Но доспехи? — с улыбкой спросила она. — Ведь если ты свалишься за борт, они тут же утянут тебя на дно!

— Ты так думаешь, госпожа? — на этот раз улыбнулся он. — А я тебе говорю, что плавал и в кольчуге, и в кирасе. Может быть, не слишком долго, но все-таки. Если бы сейчас я свалился за борт, ты успела бы привести помощь.

— Обязательно! — с уважением сказала она.

Она повернулась к морю, глядя на красный закат.

— Арбалетчик, — отчетливо проговорила она, словно пробуя слово на вкус. — Арбалетчик… Мечом ты тоже хорошо владеешь, Дав?

— Дав… — Он искоса посмотрел на нее. — Моя жена тоже так меня называла.

— У тебя есть жена? — спросила она со столь явным разочарованием, что тот даже поднял брови… и снова смутился. Однако ненадолго.

— Была. Ошибка молодости.

Она выжидательно молчала, с явным интересом.

— Я ни в чем ее не виню, — искренне сказал он. — Думаю, просто солдат-бродяга не был ей нужен. Не о таком мужчине она мечтала.

— О! — удивилась она. — А я думала…

Она замолчала и пожала плечами.

— Да, госпожа?

— Госпожа… Почему не просто Ридарета? — кокетливо спросила она.

Его замешательство ее по-настоящему забавляло.

— Думаю, капитан не одобрил бы подобную фамильярность.

— Капитан! — возмутилась она. — Какое дело капитану до мужчин, которые мне… — Она не договорила.

Он снова бросил на нее короткий взгляд.

— Я проговорилась? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она. — Я совсем… ничего не знаю о мужчинах, кроме того, что им нужно нравиться, — наивно добавила она. — Я знаю, эта моя прическа просто глупая… — Она с хмурым видом потянулась к волосам.

— Оставь, госпожа! — чересчур поспешно запротестовал он.

Неожиданно она придвинулась к нему совсем близко.

— Дав… — смущенно проговорила она, касаясь пальцами прикрытой мундиром кирасы. — Идем ко мне!

Он как будто ее не понимал.

— Я простой солдат, госпожа, — наконец сказал он без какой-либо связи.

— Как жаль, ведь я королева, — ответила она с неподдельной злостью, отодвигаясь и разводя руками. — Да что там, даже императрица! Снова буду сидеть весь вечер одна. А почему? Потому что этому самому простому солдату капитан запретил нравиться женщинам!

Она положила руки на планшир и снова посмотрела на море.

— Кому нужна одноглазая девушка… — тихо проговорила она.

— Не говори так, — живо возразил он. — Ты самая прекрасная из всех женщин, которых я когда-либо видел.

Она молча посмотрела на него.

Давароден хотел еще что-то сказать, но сдержался. Он не был ребенком и прожил уже немало, чтобы понять, что девушка пытается поймать его в ловушку. Но ему это на самом деле льстило. Она действительно была красива. Невероятно красива. Он знал, что слегка теряет голову, но, если так подумать, разве было в этом что-то плохое? Правда, все происходило как-то так… наспех, он не привык к женщинам, которые говорят ему прямо: «Ты мне нравишься…» Но опять-таки, разве в этом было что-то плохое?

— Соблазняешь меня, госпожа? — чуть улыбнулся он.

— Ловко, правда? — со злостью фыркнула она.

Она занимала каюту, раньше принадлежавшую Бохеду. После ее появления на корабле Раладан взял офицера к себе. Каюта была такая же, как и все офицерские помещения на «Сейле», небольшая и довольно темная. Но два фонаря, висевшие под потолком, давали достаточно света. Достаточно для того, чтобы он мог оценить, что видит перед собой одну из прекраснейших женщин Шерера. Он остолбенело смотрел на груди, соски которых казались твердыми, словно из камня, на округлые бедра, идеальные очертания ног…

Подбежав к постели, она стукнула его кулаком по доспехам:

— Что, прямо в этой скорлупе ляжешь? — Она легла, закинув руки за голову. — А может быть, ты все еще на службе? Тогда принеси еще и арбалет. Только стрелу не заряжай, ради Шерни… Может, я и хочу, чтобы меня проткнули… только не стрелой…

Отстегивая меч, он подумал, что все-таки хорошо бы было, чтобы Раладан ни о чем не догадался. Давало о себе знать некое чувство вины.

До Ахелии они добрались без хлопот, хотя в нескольких милях от входа в порт им встретилась эскадра фрегатов, патрулировавших море. Однако небольшой одинокий парусник не вызвал — по крайней мере пока — особого интереса. Легко догадаться почему.

Таменат видел Ахелию первый раз в жизни. Ридарета была однажды в порту, но недолго. Раладан же, хорошо знавший порт, был просто ошеломлен его видом! Но, собственно, чего еще он мог ожидать?

Пристань напоминала военный порт на Барьерных островах… Да что там! В Таланте, на Барьерных, стояла эскадра главного флота и вторая — резервного и еще несколько небольших кораблей. А здесь? Небольшой причал был буквально забит разнообразными парусниками. Здесь стояли фрегаты, в которых опытный глаз легко узнавал корабли главного флота Гарры и Островов; чуть дальше — две каравеллы, одна старая как мир, другая поновее; еще дальше — маленькие баркасы. Когда «Сейла» причаливала к набережной, из порта как раз выходила изящная бригантина с белыми парусами на главных мачтах и красным — на бизань-мачте. На последней, бонавентура-бизань-мачте, красовался косой парус цветов «малого флота Островов». Возможно, эта бригантина была захвачена уже здесь, в Ахелии.

Отсутствие интереса к «Сейле» подошло к концу, едва был сброшен трап. Словно из-под земли вырос отряд топорников в открытых кирасах, а за ними — арбалетчики в синих мундирах.

— Это все наемники Лерены? — пробормотала Ридарета. — Неплохое войско…

Десять солдат остались на берегу, остальные поднялись на палубу. Следом за ними появился худой загорелый мужчина без шлема, но в кольчуге и ярком мундире.

— Что за корабль? — спросил он громким, энергичным голосом, оглядываясь по сторонам. — Капитан?

Раладан спустился на среднюю палубу. Ридарета и Таменат двинулись следом.

— Ты капитан этого корабля, господин? — спросил мужчина, окидывая Раладана взглядом.

— Похоже, уже недолго? — скривился тот.

— Я реквизирую корабль, — подтвердил офицер, внимательно присматриваясь к капитану.

Он перевел взгляд на девушку и неожиданно застыл.

— О, ради всех… — проговорил он, инстинктивно отступая на шаг.

Раладан обернулся к Ридарете.

— Похожа? — спросил он. — Ты все поймешь, господин… Но у нас дело не к тебе, а к госпоже.

— Не сомневаюсь… — Мужчина, казалось, все еще был ошеломлен. — Раз ты жива… — Он посмотрел в лицо Ридарете и тут же отвел взгляд.

Она откинула волосы со лба.

— Ты меня знаешь, господин? — удивленно спросила она. — Кто ты такой?

Офицер молчал.

— Не понимаю, — наконец сказал он.

Раладан и Ридарета тоже понимали все меньше.

— Кто ты, господин? — следом за девушкой повторил Раладан.

Мужчина показал на Ридарету, словно желая сказать, что ей это прекрасно известно, но неожиданно пожал плечами и сухо проговорил:

— Военный комендант Ахелии, Герен Ахагаден. До ваших игр мне нет никакого дела… Конечно, вы встретитесь с госпожой. И немедленно.

Топорники уже заняли корабль. Он повернулся к ним и выкрикнул какое-то имя. Один из солдат не мешкая подошел к нему. Ахагаден тихо обменялся с ним несколькими словами. Солдат отдал честь и сразу же сбежал по трапу. Они заметили, что тот в большой спешке забрал с собой синих арбалетчиков.

— Часть перешла на нашу сторону, — с явной насмешкой сказал офицер. — Но лучше, чтобы ты с ними не встречалась, госпожа…

Раладан и Ридарета в очередной раз переглянулись.

— Мы можем идти? — спросил Раладан, решив, что самым простым способом все выяснить будет разговор с Лереной.

— Конечно. Прошу за мной.

— Что с моей командой?

— Она останется на корабле.

— Бохед! — крикнул Раладан. — До моего возвращения будешь за старшего!

— Так точно, капитан! — послышался ответ.

Ахагаден улыбнулся, словно давая понять, что особых хлопот у того не будет, но ничего не сказал. Когда они сошли на причал, он кивнул небольшому отряду, до этого остававшемуся на берегу.

— Солидный эскорт… — заметил Раладан. После чего, обращаясь к Ридарете и Таменату, добавил: — Неужели я попал в немилость?

Ахагаден шел рядом, то и дело оглядываясь на Ридарету, словно опасаясь, что та воткнет ему нож в спину. Интересно, думал Раладан, мог ли этот человек (которого он ни разу в жизни не видел) знать Ридарету? Возможно. Ведь она была заложницей, и многие из людей Лерены могли видеть безумную — тогда — девушку. Но Ридарета решительно утверждала, что помнит все, что тогда происходило. Значит, она должна была знать Ахагадена столь же хорошо, как и он ее. Но она его наверняка не знала. В то время как, судя по поведению офицера, его общение с одноглазой не было, по крайней мере, поверхностным. И отнюдь не дружественным…

«Шернь! — неожиданно осененный догадкой, подумал Раладан. — Он ее принимает за Риолату! Пути сестер снова каким-то образом пересеклись! Как он там сказал: „Раз ты жива…“ Ну, значит, сестрички снова поцапались!»

Он хотел сказать об этом Ридарете, но увидел, что девушка явно думает о том же самом. Они кивнули друг другу.

От порта они шли сначала в сторону казарм, но потом свернули к зданию, которое занимал в Ахелии Имперский трибунал. Перед входом стояли солдаты: в полном вооружении, при топорах, со щитами у ноги.

Молчавший все время Ахагаден коротко проговорил:

— Сейчас вернусь. Терпение… — Он снова насмешливо посмотрел на Ридарету.

Они остались у входа, рядом с солдатами. Раладан и Ридарета обменялись несколькими словами. Таменат только слушал, не вмешиваясь, но легко понимая, в чем дело: ведь до этого Раладан рассказал ему почти о всей своей жизни, да и Ридарета много чего добавила.

Потом они замолчали.

Раладан задумчиво огляделся по сторонам. Многие воспоминания связывали его с этим городом. Вот улица, по которой он много лет назад шел в сторону казарм и обратно, подкарауливая Варда… Если же вернуться в порт и свернуть чуть раньше влево — он легко отыскал бы старую таверну «Под парусами»… А дальше, среди самых богатых домов города, стоял тот, в котором он встретил единственную высокорожденную женщину империи, которая носила косу… Золотую косу на голубом платье.

Он покачал головой. Сантименты… Похоже, он начал стареть.

Но это не были обычные воспоминания. Во имя Шерни, в конце концов, именно здесь, на этих островах и в этом городе, все по-настоящему началось.

Он подумал еще о многом: о кладбище, звавшемся Проклятым, о высоком китобое (Бедал? Беган? — как там его звали?), о скупом торговце из Арбы, о Варде (он уже знал, как погиб остававшийся наивным до последнего мгновения капитан, Ридарета рассказывала; интересно, что он делал в Дране?), о сером уряднике трибунала, которого он раздавил медленно и тщательно, словно отвратительного червяка… Из задумчивости капитана вывело лишь возвращение Ахагадена.

— Оружие, — без лишних слов сказал офицер.

Раладан пожал плечами и вынул из-за пояса нож (но ножи в голенищах оставил), Таменат расстегнул ремень, переброшенный через спину; чаще всего он носил меч как громбелардец, именно на спине. Он вообще выглядел совершенно иначе, чем на своем острове. Прежде всего он помолодел. Он уже не носил длинный плащ и неприметную мантию, на нем были высокие сапоги, такие же как у Раладана, черные грубые штаны и плотная, завязанная у шеи куртка из медвежьей шкуры — самая большая, какую удалось найти для него Раладану. Левый рукав куртки был заткнут за пояс, сзади, а правый был явно короток. Могучие плечи старого великана распирали одежду. Он походил на мудреца-посланника точно так же, как Ридарета — на ощипанного цыпленка…

Ахагаден повел их в здание.

Перед большими двустворчатыми дверями, у которых стояли часовые, он остановился.

— Только ты, госпожа, — коротко сказал он.

Прежде чем Таменат и Раладан успели среагировать, он открыл двери и провел девушку внутрь. Двери он тут же закрыл за собой.

Алида стояла неподвижно, глядя на одноглазую. За ее спиной возвышались солдаты с арбалетами наготове. Ахагаден предупредил ее о том, кого привел, но она не могла поверить.

Теперь, однако, она видела.

Первое впечатление ее ошеломило. Но потом… Во многом можно было упрекнуть Алиду, но только не в отсутствии наблюдательности.

— Во имя Шерни, — проговорила Алида, — нет, это не она!

Ахагаден изумленно уставился на нее.

Но точно так же изумлена — если не больше — была и Ридарета.

— Кто ты такая? — спросила она, окидывая блондинку взглядом. — Что здесь происходит, ради всех сил?

— Кто ты такая? — не осталась в долгу Алида. — Ее сестра? Нет, этого не может быть, это невероятно! Не могу поверить!

В то же мгновение за дверями кто-то закричал, створки распахнулись от могучего удара… и в комнату ввалился или, вернее, влетел солдат, использованный в качестве тарана.

Раладан почувствовал, что что-то не так. Он уже знал, что Ридарета может постоять за себя, но он не собирался оставлять ее один на один с любимой дочкой, которая сумела, еще на «Звезде Запада», свернуть шею матросу… Достаточно было и того, что он уже однажды отдал девушку в заложницы.

Таменат и капитан «Сейлы» ворвались в комнату уже вооруженные алебардами. Они увидели двух неподвижных женщин, остолбеневшего Ахагадена и троих солдат, явно забывших о своих арбалетах. Раладан посмотрел на Ридарету, а потом на другую…

Невысокая красивая блондинка, с переброшенной через грудь голубого платья косой отступила на шаг, опершись о стоявшего за ней арбалетчика.

Раладан опустил алебарду.

Алида, до сих пор убежденная, что упасть в обморок не может, схватилась за плечо солдата. Внезапно, собравшись с силами, она шагнула вперед.

Раладан, отступая назад, споткнулся о вброшенного в комнату часового. В следующее мгновение Алида метнулась к капитану «Сейлы» и обеими руками толкнула его в грудь. Чуть не упав, он перескочил через ногу лежащего и наткнулся на стену. Раладан поспешно отбросил алебарду, словно опасаясь, что женщина вырвет ее у него из рук и угостит лезвием…

— Где ты был? — бессмысленно спросила она, уже понимая, что ведет себя как ребенок. Она еще раз стукнула его в грудь кулаком, после чего беспомощно топнула ногой, не зная, что делать…

Раладан поостыл. Но глупый вопрос женщины все еще звучал у него в ушах, и… он не знал почему… но он чувствовал себя так, словно вернулся домой.

Дома у него никогда не было.

Чувствуя незнакомый жар в груди, не зная отчего, он столь же бессмысленно ответил:

— Я вернулся…

Алида смотрела ему в лицо. Изумленная до пределов возможного Ридарета — тоже. Внезапно они посмотрели друг на друга, потом — снова на него и одновременно спросили, подозрительно и недоверчиво, показывая друг на друга:

— Кто эта женщина?

Раладан открыл рот — и неожиданно рассмеялся. Как он мог бы ответить? Одним словом?