1.0 — создание файла
Я не люблю людей, которые всегда говорят правду. Есть в этом неприятная заносчивость. К счастью, таких людей на самом деле не существует. Есть только люди говорящие, что они всегда говорят правду. И это их первая ложь. Мы понимающе киваем в ответ и с улыбкой отвечаем: я тоже. Верительные грамоты обманщиков можно считать врученны-ми.
Нас возмущает, как правило, только грубая ложь и мало кто решается воевать с иллюзиями. Некоторые, напротив, сознательно пестуют их и оплакивают каждую утраченную. Возможно, с последней иллюзией мы расстаемся в последнюю минуту жизни. А может быть, с этой минуты просто начинаются другие иллюзии.
Одна девушка, некая Н. считала себя неотразимой и очень умной. И то, и другое было иллюзией. (Второе больше). И она постоянно улыбалась своей красивой улыбкой. А у молодого человека, некого М., сложилось впечатление, что эти улыбки имеют прямое отношение к нему. (Иллюзия, они относились к миру в целом, на который девушка смотрела счастливым взглядом юности). И он стал улыбаться ей в ответ. Это маленькая путаница все же не помешала им найти общий язык. Девушка все время говорила о себе, а молодой человек отвечал ей, тоже все время говоря о себе. На основании этого они каким-то образом решили, что у них одинаковый взгляд на мир и природу вещей. Эта иллюзия была прямо пропорциональна их интересу к самим себе, на котором зиждился в свою очередь их интерес к партнеру. Два эгоиста — вполне гармоничная пара. Кто-то даже сказал, что любовь, это эгоизм вдвоем. (И, до некоторой степени, эгоизм вдвойне, добавим уже от себя) А потом они расстались, потому что иллюзии взаимопонимания пришел конец. Возможно, кто-нибудь из них слишком много ел, а зарабатывал при этом мало.
Но природа не терпит пустоты и на месте прежней иллюзии, каждый обзавелся своей новой. У молодого человека теперь была иллюзия разбитого сердца, а у девушки иллюзия обманутого доверия. Это было очень удобно для обоих, потому что позволяло молодому человеку пить на более законных основаниях, а девушке обманывать других, как бы мстя за свой обман. (Я всегда говорил, что жизнь устроена прекрасно!)
На почве развивающегося алкоголизма М. у знакомых возникла иллюзия о его никчемности, что само по себе жестоко по отношению к человеку с иллюзией разбитого сердца. А для девушки не все обманы сходили гладко. Поэтому у обоих возникла иллюзия жестокого и равнодушного мира, в котором они страшно одиноки. Молодому человеку скоро повезло, он оказался после одного из тяжелейших запоев в палате городской больницы, где при всем желании не мог пожаловаться на одиночество. Выписавшись, он поехал в деревню к своему дедушке ради поправки здоровья. У дедушки было две иллюзии — коммунизм и пчелы. Он считал, что все можно лечить медом и М. сразу спросил, умеет ли дедушка делать медовуху.
Девушка, видя, что ее красота идет на убыль, решила распорядиться ею рационально и вышла замуж за немца. У немца были свои немецкие иллюзии в отношении русских женщин. А у девушки после пяти лет жизни в Германии развилась иллюзия о прекрасной и так глупо покинутой России. Она мечтала жить в самой обыкновенной русской деревне, доить коров и разводить пчел под необъятным русским небом.
В это самое время наш молодой человек, подперев щеку, сидел с папиросой под на-весом, хмуро смотрел, как с необъятного русского неба третий день идет дождь и мечтал о простом: пройти хотя бы метров двадцать по асфальтированной дороге. В мечтах эта до-рога приводила его в красивый супермаркет, где он покупал красивые предметы, садился в красивую машину, не исключено что немецкую — «Мерседес» — и по хорошей (немецкой) дороге ехал и ехал куда подальше от этой непролазной грязи? Это был небольшой населенный пункт, вроде поселка городского типа, в котором наш друг М. считался отчасти даже аристократом, всего лишь потому, что у него когда-то была настоящая городская прописка в настоящем городе, куда местные жители не чаяли попасть. Юноши здесь, на радость военкому, с удовольствием шли в армию, а девушки отправляясь в город, устраивались там в фирмы досуга. Это были два реальные способа выбраться из того пасторально-патриотического рая, в который мечтала попасть наша красавица Н. А еще, проникшимся иллюзией блатной романтики можно было сесть в тюрьму, а тем, у кого не осталось иллюзий просто вышибить себе мозги из дедушкиной двустволки.
М. решил для простоты воспользоваться последним вариантом. И решение это было так твердо, что озарило совершенно новым светом последний день его жизни. Все стало теперь так просто, так оптически ясно, что казалось даже приятным. Вот просто едет трактор. А вот просто плывет облако. Ничего особенного, но почему-то хорошо. И не надо больше ни о чем думать, потому что все кончено. Больше никаких иллюзий. Этот день ему так понравился, что он решил прожить для пробы еще один. Во второй день М., сидя на слабом осеннем пригреве у забора, вспоминал свою трагическую любовь, но она больше не казалась ему трагической, а скорее нелепой. И он улыбался. Потом он взял инструменты и, не спеша, поправил забор, с удовольствием думая, что вот его самого со всеми его глупыми несчастьями завтра уже не будет, а забор простоит еще долго. И в этом было какое-то незнакомое ему прежде очарование. А на следующий день потребовалось помочь старику отвезти мед на базар, и самоубийство снова откладывалось. Мало помалу безыскусность его новой жизни превратилась в некий неуловимый, но прочный смысл. И однажды он понял, что ружье ему больше не нужно.
Иногда ему становилось жалко, что он так нелепо потратил лучшие годы своей жизни, что не пришел к нынешнему, гармоничному состоянию сразу, ведь тогда все могло бы устроиться по-другому. Но это была, возможно, его последняя иллюзия и она ему не слишком часто досаждала. Он решил считать, что все в жизни происходит с нами именно так, как оно и должно произойти. И на этом утешительно фатализме обычно успокаивался в своих сомнениях. Или просто шел смотреть на облака, плывущие над рекой.
Дедушка же по-прежнему был убежден, что внучка исцелили пчелы, и мог по памяти перечислить всех наркомов, как иной поминает святых.
Вот уже и весна. Приятно, что она начинается с замечательного праздника, легкого и жизнерадостного, игривого, шаловливого и томного. Это день кошек. Отмечается первого марта. Вы не знали?
Сразу за кошками, третьего числа, отмечают свой праздник другие загадочные существа — писатели. Если кошек каждый из нас видел в изобилие, то живых писателей, только по телевизору, как экзотических существ из программы Путешествия натуралиста. Я видел несколько писателей живьем, но они были маленькие, местные. У нас крупная особь не живет. Климат что ли не тот.
Бывает, их привозят к нам по Транссибу, но народ плохо на них ходит. Ну, если только, что-нибудь редкостное. Какая-нибудь там Коэлья… тогда да. Ее смотрют.
Сразу за писателями отмечают свой день женщины. Они тоже загадочные. Грацией женщина соперничает с кошкой, а умом превосходит среднего лауреата Нобелевской премии по литературе за последние двадцать пять лет.
Присутствие в нашем мире женщин-писателей, а в прокате кинофильма «Женщина-кошка» — свидетельствует о том, что все эти праздники связаны между собой и недаром расположены в такой последовательности.
Но это все так — весеннее словоблудие. Простите.
А я хотел вам рассказать историю, связанную со времен. Как я ждал поезда. Было это больше пятнадцати лет назад, в одном сибирском городе, через который поезда следуют транзитом. Был конец лета, народ возвращался из отпусков, и взять билет на проходящий поезд оказалось непросто. Несколько дней я приезжал на вокзал за час до прибытия проходящего и пытался пробиться к окошечку кассы. Потом, после выселения из гостиницы (денег оставалось только на билет) перебрался на вокзал окончательно. И я увидел, что там уже целая коммуна таких как я. Они жили табором на чемоданах и знали по имени отчеству всех кассиров и дежурных по вокзалу. Их дети усаживались кататься на огромный, промышленный полотер, с которым уборщица двигалась по залу, и были счастливы. Взрослые уже не могли получать такой радости от катания на полотере, они хотели только на поезде и были хмуры.
Я посмотрел и понял, что мне никогда в жизни не переждать всех пассажиров с детьми, которые пользовались приоритетным правом в очереди. От этого мое ожидание сделалось бессмысленно и окончательно невыносимо. В этом городе я не знал ни одного человека, кроме директора местной филармонии. И то не лично. Его звали Натан Осипович. Его хорошо знала моя тетя, которая жила в другом городе. Я вошел в кабину для междугородных переговоров и, позвонив тете, объяснил ситуацию. Сказал, что мне уже нечего есть. Что я не ел три дня. Она обещала мне помочь. Повесив трубку, ободренный я пошел в буфет и купил себе кофе и бутерброд с ветчиной. Жизнь показалась светлее. «Выше голову!», как говорил мой армейский приятель, несгибаемый подлец Эдик Калинин.
А тем временем моя тетя уже звонила на рабочий телефон Натана Осиповича. «Мальчик на вокзале. Третьи сутки. Голодает».
Я доел бутерброд, выкурил сигарету и прочитал от корки до корки журнал, который нашел на полу под креслом в зале ожидания. В это время женский голос из динамика объявил нечто странное. Я прислушался и понял, что это мое имя и фамилия. Мне сразу показалось, что все на меня смотрят, и я проследовал, как просил голос, к окошку справочного. Там стоял седой представительный еврей в темном костюме. Внимательно оглядев меня, он спросил: «Это ви мальчик?»
Я пошел за Натаном Осиповичем к начальнику вокзала. Представившись, Натан Осипович сказал: «Через неделю мы будем давать Пугачеву, хотел вас пригласить».
Начальник вокзала напрягся: «Спасибо».
«Нашему артисту надо уехать сегодня», — сказал директор филармонии и, видя сомнение на лице железнодорожника, добавил «контрамарка на две персоны, партер, седьмой ряд». Через пятнадцать минут мне выписали билет на проходящий поезд. Оставалось только дождаться семи часов, и я пошел гулять по вокзалу, по привокзальной площади, по небольшому базару за площадью и все вокруг казалось мне прекрасным и немного печальным. Я по-другому смотрел на людей в зале ожидания и заметил там симпатичную девушку, на которую не обратил внимания прежде, впервые увидел красивую лепнину и роспись вокзального потолка.
В семь тридцать я сел на поезд почти с сожалением.
Что было дальше, неважно.
Я подумал, что так или иначе, но все время нашей жизни мы проводим в ожидании. Мы ждем постоянно, меняется только предмет нашего ожидания, но само ожидание остается постоянным. Может быть, так и надо. Страшно когда нечего больше не ждать. В каком-то смысле это необходимо, ожидание это перспектива нашей жизни, выражаясь вычурно — дорога в будущее, озаренная светом мечты.
Но слишком часто это ожидание становится самодовлеющим. Мы ждем вместо того, чтобы жить. Зарплаты, выходного, отпуска… Откладываем жизнь бесконечно. Считаем, что сегодняшний день — это не жизнь, так, существование. А вот потом… Но никакого потом не наступит никогда для того, кто не научился жить сегодня. Об этом, конечно, проще написать, чем сделать. Но можно ведь научиться. И поэтому я смотрю на кошку, которая жмурится на подоконнике. Она не ждет своего кошачьего праздника, чтобы оторваться. Она не ждет ничего. Она живет. Так поздравим себя с днем кошек и будем полноценны как кошки, хотя бы в марте.
Когда-то считалось, что Земля совершенно плоская и находится в центре вселенной. (Лично мне это нравилось) Еще считалось, что параллельные линии не пересекаются. И в этом тоже было что-то надежное. Меня всегда успокаивал стук будильника, и когда на кораблях отмечали время, били склянки. Корабли несли в себе некое кругосветное зерно, и это оправдывало, делало менее бессмысленной глуповатую круглоту Земли. Разбивая иллюзию, видимой глазу, плоской земли, корабли тут же создавали другую. Там были кокосовые пальмы, безмятежно-созерцательные и простодушные, как дети, туземцы, отдающие вам магнитофон «Sony» малазийской сборки за флакон советского одеколона «Шипр».
Иллюзии не удается отнять у людей при всем желании. Им на смену приходят другие. А есть иллюзии, которые просто слишком дороги для целого народа. Вот, например, французский историк Роббер Амбелен доказал в своей книге, что Жанна д Арк не была простой крестьянкой, а имела довольно знатное происхождение. Пустяк вроде бы, он же не написал, что она была англичанкой. Но ему все равно никто не поверил. Слишком значим для французов оказался миф о Жанне-крестьянке.
А наш историк Лев Гумилев собрал убедительные материалы в отношении Куликовской битвы. И выяснилось, что победили-то, конечно, наши, русские князья, а татары проиграли. Но наши победили, потому что на службе у них была наемная татарская конница, а на службе у татарских князей, к тому времени, была наемная русская пехота. Вот тебе и иго! Но наш народ, подобно французскому и любому другому не позволяет всяким зарвавшимся интеллектуалам порочить славное прошлое и посягать на святыни. Пускай они о своих открытиях жене на кухне рассказывают, а мы такого слушать не хотим.
Всякий предмет сопрягается для нас со своим собственным существованием благодаря нашему представлению об этом предмете. Наше представление, в свою очередь, складывается из двух вещей, правды и иллюзии.
Колыма и Калифорния, несомненно, существуют сами по себе. Но для человека находящегося за пределами этих, овеянных романтикой областей, они даны исключительно в представлении. Калифорния это пальмы, бассейн и коктейль с зонтиком. Колыма — снег, чифирь и колючая проволока. И то и другое прекрасно, и то и другое условно, как всякая иллюзия.
Правда открывается нам лишь на краткий промежуток непосредственного контакта (да и то не всегда). Вот один парень, из офицерской семьи, кстати, имел некое весьма положительное представление об армии и с удовольствием пошел служить. Ему нравился аскетизм армейской жизни, простота отношений, выстроенных на субординации, грубоватый юмор и отсутствие необходимости думать о завтрашнем дне, который начнется с побудки и окончится вечерней поверкой. Но ему не понравились, грязь, жестокость и возведенная в некий почти религиозный культ бессмыслица, вроде покраски травы в зеленый цвет. У него целую неделю мучительно болел желудок и, когда, наконец, ему удалось попасть к полковому доктору, капитану медицинской службы, тот просто намазал ему живот зеленкой и отпустил. Превозмогая резь, наш пациент усмехнулся, представив, что будет с тем, кто пожалуется на головную боль. С прободной язвой он оказался в немецком госпитале и, наверное, поэтому не умер. Ему повезло, его часть находилась на территории ныне не существующей Германской Демократической Республики. Его комиссовали, и он вернулся домой, пропустив самое интересное, самоволки в Потсдам и изготовление дембельского альбома. Но, несмотря на все это, по прошествии многих лет, образ армейской службы совершенно высветлился у него в голове, так что он вспоминал эти годы, едва ли не как лучшие в своей жизни.
И вот скажите мне теперь, что здесь правда, а что иллюзия? Сначала была иллюзия, потом правда, потом снова иллюзия. Если так, то получается, что правда вроде пятнышка, которое вы собственным дыханием отогрели на замороженном стекле, взглянули на минутку в глаза реальности и отошли в сторонку, а крохотная полынья на стекле затянулось вновь причудливыми узорами. Только в нашем случае рисовальщиком выступает не мороз, а наша фантазия и воспоминания, как два главных инструмента иллюзии.
Абсолютная правда существует только в данный момент, который настолько краток, что его как бы и не существует вовсе. Как заметил однажды с абсурдистским юмором французский писатель Эмиль Чоран: «Каждое мгновение я поражаюсь тому, что нахожусь именно в этом мгновении».
Две девушки одного и того же года рождения в разных городах Европы вступили в молодежные союзы, объединенные самой беззаветной идеей служения своему народу и самой оптимистической верой в будущее. Если бы им кто-нибудь сказал тогда, что все это иллюзия, девушки перестали бы уважать такого человека. Одну из них звали Берта, а другую Зина. Обе девушки прекрасно плавали, ходили на парады, учились стрелять и гордились тем, что их парни носят военную форму. Их мечтой было научиться прыгать с парашютом. Парень Берты служил в авиации, а парень Зины в пограничных войсках. Прощаясь с ними у ворот военной части, девушки договаривались о следующем свидании и, улыбаясь, брели домой по вечерней улице. Им казалось, что вся жизнь будет такой же счастливой, как этот день. Когда началась война парень Берты — Георг часто писал ей с фронта, а парень Зины — Костя совсем не писал. Его застава была уничтожена ротой моторизованного батальоном вермахта за пятнадцать минут.
Зина пошла на фронт добровольцем и попала в батальон противовоздушной обороны, осваивала зенитную установку. Берта работала медсестрой в красивом санатории с белыми колоннами, где раненые солдаты восстанавливали здоровье и катались на лодках по красивому озеру. Обе девушки были уверены в своих идеалах как никогда.
Летом 1942 года зенитную батарею расстрелял на бреющем полете парень Берты Георг. Зине повезло дважды, она осталась жива, попала в госпиталь и только поэтому не оказалась участницей боев за Сталинград. Георгу тоже повезло, он подвернул ногу, поскользнувшись на мокрой доске, когда шел из столовой и получил отпуск, съездил домой, увиделся с Бертой. Они тоже катались в лодке по озеру и решили пожениться через два месяца, когда война, со взятием Сталинграда, уже точно за-кончится, как обещал Георг. Берта ему верила, тем более, что то же самое говорил такой умнейший человек, как доктор Геббельс.
Со Сталинградом не вышло, и скоро вместо этого начались ночные бомбежки Германии и ни Берта, ни ее подруги, ни сам доктор Геббельс еще не видели такого ужаса в своей жизни. Берта даже не смогла опознать среди обгорелых трупов тела своих родителей.
Зина не вполне оправилась после ранения и больше на фронт ее не взяли, направили служить в охрану одного из лагерей, где содержались трусы и негодяи, которые в годину суровых испытаний предали свою родину, те враги народа, которых не брали даже в штрафные батальоны. Память о ее героически погибшем женихе-пограничнике не позволяла Зине проявлять к ним снисхождения. И особист, относившийся поначалу с недоверием к женщине, скоро похвалил ее: «Справляешься».
Американцы, вошедшие в Мюнхен, устроили местным жителям небольшую загородную прогулку. Берту, ее подруг по молодежному женскому движению и еще много всякого народу посадили в грузовики и автобусы. Во время этой прогулки многие падали в обморок, а одна девушка сошла с ума. Им показывали концлагерь Дахау.
Вернувшись, Берта смотрела на Георга улыбавшегося ей с фотографии, повязанной по уголку черной ленточкой. Георг сгорел в небе над Курском.
Прошло много лет, у Берты был дом в пригороде Мюнхена, небольшой счет в банке, по выходным она ездила на своей машине, пока позволял возраст, кататься на лыжах в Альпы, было две кошки и все та же фотография ее жениха.
Зина заканчивала свои дни в доме ветеранов, плакала, когда санитарки воровали у нее пенсию, и кричала, раскрывая беззубый рот в горестном бешенстве: «Фашисты!»
Американская телекомпания пригласила Берту принять участие в съемках доку-ментального фильма. Берта надела черное платье и, показывая прекрасные вставные зубы в сдержанной улыбке, рассказала о своей юности, о молодежном женском союзе, о своем женихе. «Потом оказалось, что нас всех обманули, это все была иллюзия», — сказала она со слезами и все с той же улыбкой на дрожащих губах.
Через неделю она умерла, и протестантский священник сказал краткую исполненную сдержанности и благородства речь на ее могиле.
Когда умирала Зина, к ней тоже подошел священник, он и до этого подходил не-сколько раз, предлагая ей покреститься, исповедоваться и причаститься. Он говорил, что ей сразу станет легче и что теперь это ведь единственная ее надежда и утешение.
Но Зина всегда отказывалась. Она представляла, что, может быть, вот так же в сорок первом ласковый немецкий офицер, предлагал ее жениху сдаться: Ваше сопротивление бессмысленно. И ее Костик, оттолкнув от себя пулемет с пустым диском, пошел ему навстречу, улыбаясь, зажав в руке гранату с выдернутой чекой.
Она не могла быть слабой и тем предать его память, предать то, во что они вместе верили.
Само его имя — Константин — стало звучать для нее символически, как некая непреложная константа ее жизни. И она твердо сказала священнику: «Уходите!»
Хотя на, самом деле, это была ее иллюзия. Легенда, которую она сама сочинила. Откуда ей было знать, что ее Костик был ранен, попал в плен, бежал из концентрационного лагеря, добрался до своих, но доказать ничего не мог, и отправился в другой, уже советский, лагерь, наподобие того, в котором так хорошо служила сама Зина. В этом лагере он и умер от побоев, и был похоронен в общей могиле без надгробия.
Перед смертью каждая из женщин вспоминала свою жизнь, краткие, но счастливые дни своей наполненной смыслом юности. Им было жалко, что они обе не вышли замуж, не ходили с мужьями в гости и в театр, не встречали вместе праздники, не родили детей, не нянчили внуков, и они часто мечтали о том, как все это могло быть прекрасно и светло. В какой-то самый последний момент для них стало важнее всего именно то, чего они не совершили в жизни. Так что, поразмыслив, можно сказать, что от их жизни осталось только то, чем она не была.
В старом, дореволюционном, правописании название драмы Лермонтова писалось, как «Маскерад». Мне кажется, это передает ту свежесть и в некоторой степени новизну чувств, которую испытывал человек на этом празднике. Но так ли уж рады мы своим маскам сегодня? Замечаем ли их вообще? Или слились с ними настолько, что раз примеренная маска стала нашим лицом?
Отвечу сразу — рады! Но не когда надеваем их, а когда снимаем. Пусть ненадолго, в порыве радости или ярости, безразлично. И в том и в другом случае мы чувствуем освобождение от заученной роли, возвращение к своей истинной природе и еще ту сладостную правоту мгновения, о которой потом будем жалеть или стыдиться, потому что продлить это мгновение почти никому не удается. Мы все возвращаемся к своей привычной маске, замыкаясь в ней, как в скорлупе.
Кто же надел на нас эти маски?
Задолго до того как мудрые мысли научились записывать и тиражировать, транслировать через спутник и передавать по телефонному кабелю, человек уже почувствовал нечто важное. Возможно, он не смог бы сказать об этом словами. Привычка объяснять свои действия, а вместе с ней и возможность врать о них задним числом все что вздумается, появилась позже.
А древний человек перед выходом на тропу охоты просто надевал на голову череп убитого зубра и в этой маске совершал ритуальный танец. А другой — раскрашивал лицо черными и белыми полосками, перед тем как охотится на зебр. Они хотели отождествиться с тем животным, на которое охотятся.
Сегодня парень, решивший сделать себе модную татуировку, женщина, накладывающая вечерний макияж, и морской пехотинец, кладущий полосы сажи на свое лицо, так же неосознанно, как и древний охотник стремятся стать внутренне единым существом с тем миром, в котором они живут.
Мода, красота и камуфляж лишь побочные эффекты «маскировки», изначально носящей метафизическую, сакральную функцию.
В архаических цивилизациях шумеро-вавилонской и египетской культуры социальные маски как таковые еще не появляются. Если человек был ремесленником, то не мнил себя независимой личностью, обладающей равными правами со всеми остальными, вплоть до фараона. А если был фараоном, то не старался строить из себя либерала и пожимать руки толпе, ради победы на следующих выборах.
В Древней Греции маска впервые соединилась с процессом лицедейства и стала использоваться в театре, а не в храме. То есть приобрела уже светскую функцию.
Средневековье, значительно поприжав театр, как опасный, с религиозной точки зрения, соблазн, выпустило маску гулять по улицам в дни карнавалов. На карнавале разрешалось все. Год строжайшего соблюдения предписанных канонов компенсировался неделей разгула, озорства и хулиганства. Потом маску забрасывали на чердак и возвращались к своему обыкновенно лицу. Но именно с этого момента мы и можем задаться вопросом об истинности.
Какое из наших «я» считать подлинным? Каждодневное или то, что валяется на чердаке, ожидая карнавальной недели или просто лишнего стакана водки.
Я мог бы, наверное, много рассказать о масках, если бы знал что это такое. Вернее, если бы знал что именно не является маской. (Но может быть, это нечто настолько страшное, что сама природа противится и не дает нам увидеть истинное лицо. Возможно, им наделен только Бог).
Дело в том, что мы окружены масками настолько, что перестали их замечать. Имея дело исключительно с фальшивыми деньгами легко забудешь, как выглядят настоящие. Впрочем, сравнение неуместно, так как маска вряд ли может быть фальшивой. Она уже подделка. А фальшивых подделок не бывает, как невозможны фальшивые фальшивые деньги. В последнем случае они уже становятся настоящими.
Но вот допустим, я решился доискаться до истины. До настоящего лица и чтобы не откладывать в долгий ящик, решил начать теперь же, с самого себя. Впрочем, нет, лучше с вас. Так удобней. Во-первых, выступать одновременно в роли испытателя и испытуемого не грамотно с научной точки зрения, не будет обеспечена чистота эксперимента и его объективность, а во-вторых, мало ли что там у меня окажется под маской.
Итак — вы. (Не бойтесь) Вот вы сидите в своем кабинете и думаете что-нибудь такое очень важное для своей работы и перспектив фирмы. Например: Поехать мне в эти выходные на рыбалку и или лучше позвонить этой симпатичной девушке Зое? Хотя зачем ждать выходных, может быть позвонить ей сегодня вечером? Или даже сейчас?
И в этот момент к вам в кабинет стучатся, и входит ваш подчиненный. Вы не станете швырять в него сразу степлером. Хотя никому не нравится, когда его прерывают за работой в ответственный момент. Но вы демократичны, вы знаете сотрудников по именам. Поэтому степлер остается лежать на месте, а вы молча, не тратя свой драгоценный начальственный голос, указываете ему на кресло перед столом. Такое кресло всегда полезно подвинтить, чтобы оно было немножко ниже вашего и тем обеспечивало подчиненному приличествующий в данной ситуации взгляд снизу вверх.
Выслушав его доклад, вы молчите, выдерживая паузу, ровно такую, чтобы сердце робкого или провинившегося сотрудника как раз добежало бы до инфаркта, но не успело в него нырнуть. После этого вы произносите фразу. Любую. Вплоть до комментария к погоде за окном. После внушительной паузы подчиненный все примет за счастье. Потом вы разрешаете несчастному вернуться к своим делам.
Если вы умеете правильно общаться с подчиненным, то всякая ваша фраза будет долго вертеться в его голове, как полное смысла иносказание. Загадка сфинкса, от которой зависит его судьба.
Через два часа, во время обеденного перерыва, за столиком в кафе или пиццерии вы познакомитесь с очаровательной, несколько резковатой девушкой, явно вживающейся в модную маску стервы, и сами из начальника, посредством всего лишь одной улыбки превратитесь в жуира, светского повесу и плейбоя.
Заметим, что тем времен, ваш давешний подчиненный, переменив маску жертвы на маску палача, распекает сотрудников своего отдела, которые тоже все словно на карнавале. Вот соратник (по версии остальных подхалим) кивает и строчит в блокноте конспектируя каждое слово. Вот душечка-недотепа хлопает ресничками. Вот независимый, не отрывает от шефа прямого, твердого взгляда. Вот безразличный демонстративно решает кроссворд. При этом безразличный это только сию-минутная маска неформального лидера. Независимый в действительности не имеет никакой позиции и всегда примыкает к победителю. «К кому хочу к тому и примыкаю — я независим». Душечка, на самом деле, тверда как молибден, ее девиз я — женщина и всегда буду оставаться только женщиной, никто не превратит меня в конторскую служащую. Я до нервного срыва доведу вас своими ресницами и невинным взглядом.
А соратник просто пишет и думает: «У меня семья плюс алименты, невыплаченный долг за квартиру, машина на арест-площадке, поэтому пусть считают меня, кем хотят, но в конце квартала мне нужно повышение. А если я его не получу, то можно будет, наконец, просто и спокойно повеситься».
Сегодня проще выйти на улицу голым, чем позабыть дома свою маску.
Да о чем тут, черт возьми, речь? Спросит меня самый простодушный или самый лукавый из вас. Если я начальник, то это никакая не маска, а фактическое положение дел.
Но всякое «фактическое положение» дел в нашем мире должно быть подкреплено внешне. Иначе огромное количество вещей — от обручальных колец и звезд на погонах до государственного герба — покажутся смешными и ненужными. С другой стороны, обручальное кольцо, само по себе, не делает вас примерным семьянином, а генеральские звезды — стратегом. Но мы склонны, куда больше верить символам и маскам. Никому не придет в голову спрашивать у генерала, какова была расстановка войск перед сражением при Ватерлоо. Поэтому человек без погон для нас не генерал, без кольца — холостяк, а начальник без соответствующей маски — не начальник.
Генеральская шинель шьется по фигуре, и ее обычно не носят на голое тело. Также и маска начальника надевается поверх уже имеющейся, обжитой вами маски авторитарного лидера или либерала, чуткого к моменту и настроениям.
Многообразие ситуаций возникающих в обществе порождает многообразие масок. Может быть, лишь в минуты растерянности мы изредка мелькнем свои истинным и без-защитным лицом. И это, как правило, минуты краха.
Пилот истребителя в условиях современного боя не имеет возможности размышлять над ситуацией, дело решают доли секунды, поэтому все ситуации просчитаны заранее и отработаны до автоматизма, при котором думать — значит умереть. Так и мы, попадая в непредвиденную ситуацию, или теряемся (проигрываем) или выруливаем таки, благодаря заготовленному заранее набору действий, жестов, мимики. Наш эмоциональный арсенал, количество накопленных и освоенных годами социальных масок — залог нашего благополучия и живучести. Человек с одной лишь маской так же нереален, как изображение выполненное с использованием одного лишь измерения. Ни длины, ни высоты, ни глубины. Точка и все. Может быть та самая точка — Ничто — из которой, некогда взорвавшись, вырвалась вся наша вселенная?
Маска всегда продукт относительного благополучия. Глубокое горе срывает любые маски, возможно, потому что как-то пересекается с трагической сущностью человека, с «последними вопросами» о том, что такое наша жизнь и наша смерть, которые мы до конца таим от самих себя. Без маски ходит только Бог. Не от того ли, узревшие его, теряют разум, слепнут и скоро умирают, как свидетельствует о том Библия и позднейшие источники, толкующие о сакральных чудесах.
И еще мы отворачиваемся, чтобы скрыть улыбку там, где она неуместна, выбивается из-под приличествующей моменту социальной маски.
Во время работы над этой статьей зазвонил телефон и приятель спросил: «Что делаешь?»
«Пишу статью про социальные маски».
«Ух, ты! Сексуальные маски. Классно. Это где продают?»
«Социальные!»
Хотя, почему не повернуть тему так? Садо- и Мазо- те же маски. Существующие от века — Палач и Жертва. Бог, к примеру, умудрялся примерять их обе одновременно. Бог-отец не только карал, исполняя роль Палача, но одновременно и страдал как Жертва в образе своего Сына.
А человек, покупающий в секс-шопе кожаную маску с прорезями для глаз, собирается скорее показать кому-то свое истинное лицо, нежели скрыть его.
А вот животных так и не удалось приучить к маскам. Сколько ни нахлобучивай на обезьянку или пони колпачки, кокошники и прочую дребедень — все это сваливается и болтается мертво и отдельно от измученной человеческими забавами морды. Но зато с вещами у нас получилось!
Вещи умнее зверей. Они скоро смекнули, что даже если внутри ты полное барахло, следует не теряться, а поступать как человек: помыться, причесаться, купить себе хороший костюм и авто, вступить в «Единую Россию» и — вот ты уже уважаемый человек и даже, может быть, столп общества.
Действуя подобным образом, армия поддельных Ролексов, Панасоников, Шанель и Гуччи пошла в наступление. Маскарад так маскарад!
А за ними поспешают уже и генетически измененные продукты. Мне особенно нравится генетически измененная соя R13H 009176 — вкусно!
Человек давно разучился воспринимать предмет, если на этом предмете нет маски. А где это сделано? — спрашиваем мы в поисках бирки на товаре и не берем его, если не находим. Подобными «бирками» человек уже снабдил весь окружающий мир. Глядя на вещь нам нужно ее как-то истолковывать, интерпретировать, просто называть. Любая интерпретация мгновенно мифологизирует вещь и наделяет ее маской, о которой сама бедняжка-вещь и не подозревает. Вы только представьте то космическое по масштабам изумление, которое бы охватило Венеру, Марс, Солнце, Большую Медведицу, Туманность Андромеды и самою Землю — узнай они, что некие козявки придумали им всем прозвища, наделили чертами характера и отлили миллионы кулончиков с их изображением.
Вещь, конечно, может быть и без бирки. Но без названия — никак. А что такое само слово, как не фонетическая маска вещи? Карандаш на столе передо мною. Какое смешное и нелепое слово «карандаш», изумляюсь я, повторив его про себя полсотни раз. Смешнее, наверное, только «a pencil».
Но ведь кроме слов существуют еще и целые научные теории, наряжающие мир по своему усмотрению. Вот вселенная Птолемея, а вот Коперника и Ньютона. А вот является Эйнштейн, и все предыдущие наряды летят к черту, и мы смеемся над наивными взглядами древних, не задумываясь о том, как посмеются в будущем над нами. Само человеческое познание, вопреки укрепившемуся мнению, скорее набрасывает на природу маскировочные покровы толкований, чем открывает истину.
В противном случае за всю историю человечества мы бы пришли хотя бы к одной абсолютной истине. Но этого не произошло.
Может быть, к счастью?
В некотором смысле, мы с вами все — и есть маски. Помните, что сказал Бог святой Катерине? «Ты не то, что ты есть. Но только Я то, что Я есть»
Одним мой приятель, очень открытый и естественный человек, чуждый всякого притворства и рисовки, как-то раз захотел выпить пива. А было это в конце 80-х, когда к пивным ларькам тянулись длинные и практически неподвижные очереди. И вот он, чувствуя себя с утра как-то неважно, взял пятилитровую банку из-под болгарских маринованных помидоров Globus (иметь тару меньшей емкости в те времена считалось недостойным мужчины) и пошел, не спеша, стараясь не растратить остаток сил по дороге.
Вернулся он очень скоро. Сел на кровать окончательно изможденный и деморализованный. В ответ на мой вопросительный взгляд сказал: Очередь большая. Не пробиться.
— И что же делать?
— Сейчас опять пойду, — сказал он, — Только переобуюсь.
Мне это не показалось странным потому, что от людей с похмелья я слышал по утрам и куда более странные вещи. Поэтому без всякого любопытства, а исключительно ради поддержания светской беседы я спросил его: Зачем?
— Для тонуса, — ответил он, зашвыривая в угол свои модные туфли. Вместо них он обул оставшиеся у него с армии кирзовые сапоги, вышел и почти мгновенно вернулся с полной банкой, из которой он не сделал еще ни глотка, но румянец уже играл на его щеках.
Я не видел, как он брал пиво, но понял, что на этот раз он подходил к киоску не как талантливый юноша, в прошлом победитель городских олимпиад по физике, а как дембель.
Ни в лице его, ни в словах ничто не изменилось, и уж тем более в высшей степени все равно было страждущей очереди — что он там натянул себе на ноги, но изменился он сам. Внутри.
Выпив пива, мы пошли в гости, причем Андрей, опять был в сапогах и я чувствовал, что иду по улице рядом с человеком готовым в любую минуту красиво подраться с кем угодно и абсолютно без всякого повода, из одной только возвышенной тяги и героическому. Он собственно и не шел то, а как бы даже удальцом-опричником с отрубленной песьей головой у седла, двигался по улице, так что у меня создавалось впечатление, что сам я бегу где-то рядышком, у его стремени.
И вот мы зашли к приятелю, который ставил очень хорошую брагу. На рисе. (Рецепт утрачен) Мужчины идущие пить брагу отличаются от мужчин решивших выпить пива или уж тем более коньяка. Пьющие брагу — былинные русичи, припадающие к истокам, и это меняет все. Когда мы пили брагу в прошлый раз из этих уродских деревянных плошек под хохлому, кавказский парень Рашид Гасанмирзоев на наш вопрос, долго ли он еще будет искать себе невесту-блондинку, ответил не сморгнув: «Дондеже обрящу!»[2] Что уж тогда говорить о нас, православных…
Андрей постучал в двери так, словно прибивал щит к вратам Царьграда.
Мы вошли, и Андрей снял сапоги.
А к приятелю как раз в этот день приехала кузина, молодая девушка, в такой воздушной, кружевной кофточке. Она в соседней комнате играла на кабинетном рояле «Петрофф». И вот Андрей стал отлучаться от стола на кухне, на котором стоял бидон с брагой. Когда я вышел позвать его, то увидел, что он стоит, примостив локоток на крышку рояля, в позе галантного кавалера и говорит девушке Веронике такие слова: Вы знаете, принято восхищаться третьей и девятой симфониями Бетховена, но лично мне в последнее время ближе его пасторальные вещи, например шестая симфония, а вам?
Я понял, что с удальцом-опричником покончено. Даже возвращаясь к столу, Андрей теперь пил брагу неправильно. Маленькими глотками. Держал ее во рту, смакуя, как какой-нибудь ликер. Нас это унижало, но по-товарищески мы его прощали.
И вот пришла пора расходиться. Из-за Андрея мы даже расходились неправильно — не допив брагу до конца. И эта кузина в кружевной кофточке как раз тоже уходила и Андрей, понятно дело, хотел ее немного проводить. Но в коридоре он снова увидел свои сапоги и взгляд его на секунду остановился, завис в паузе. Но тут же он надел сапоги, надел свое длинное пальто и зачем-то еще поднял воротник, что придало его лицу какой-то даже дезертирский оттенок.
По улице Андрей с кузиной шли немного в сторонке от нас. А впереди них шла тетка с ребенком и кошелкой. И вот у этой кошелки оборвалась ручка, и картошка заскакала по тротуару. Андрей кинулся и собрал для женщины все до одной картофелины, даже те две, что выкатились далеко на дорогу. В ответ на благодарность Андрей по-офицерски козырнул, и я понял, да ведь это же теперь Грушницкий у которого «под простой солдатской шинелью бьется благородное сердце»!
Тот день выдался насыщенным. Мы много где побывали. В том числе, под вечер, нас занесло на детский праздник, где сапоги Андрея преобразились в ботфорты, а сам он в капитана Блада. Дети были от него в восторге, родители — в умилении.
И Андрей, глядя вокруг, в свою очередь тоже умилился, потому что сказал: «Вот обязательно женюсь. Скоро. И тоже заведу кучу ребятишек!»
И тут Андрей вспомнил, что ему необходимо позвонить одному серьезному человеку, обсудить кое-что. Линия была занята. Очевидно, серьезный человек решал по телефону важные дела, и Андрей бесконечно набирал номер в окружении расшалившихся девчонок, которые использовали его в качестве манекена.
Я отвлекся чем-то на минуту. А когда вернулся… Андрей, прижимая трубку плечом, кивал: «Да, зайка, да, мы сё сделаем осень-приосень хоросё и осень быстро. Не волнуйся, котик…»
Вместе с каждым кивком головы весело покачивались кроличьи ушки, которые успели прикрепить ему девчонки и розовый бумажный цветочек за ухом…
Я ужаснулся, предположив, что подумают о моем приятеле на том конце провода. А потом подумал, что это не страшно, если только, собираясь на личную встречу с ними, он не забудет снова надеть свои армейские сапоги.
Сначала я написал эту статью на испанском. Я всегда перехожу на испанский с интересными женщинами или когда речь заходит о страсти. Дурная привычка, но какой еще язык способен выразить с достаточным изяществом и прямотой тему, достойную аргентинского танго. Вы танцуете танго? Я могу показать несколько движений, потом будет проще.
Я сам научился в Уругвае несколько лет назад. Забавная история. В Монтевидео мне все казалось поначалу, что меня принимают за кого-то другого. Незнакомые люди улыбались мне в кафе и просто на улице. Я подумал, может быть, я похож на какую-нибудь местную знаменитость. Пролистал несколько глянцевых журналов. Ничего подобного. Оказалось, что они вообще, друг другу улыбаются, просто так. Да. И еще женщины там вплетают в волосы цветные стекляшки. То есть я так думал вначале. А потом узнал, что это драгоценные камни. Настоящие. Не бижутерия чешская. Уругвай занимает первое место в Латинской Америке по добыче драгоценных камней, и они там дешевы. Так мне сказали. И я купил несколько, но перед самым отъездом почти все проиграл в кости в кафе Глобус Илюминадис на улице Эль Эральдо. Кстати, рекомендую, там чудесная кухня, белое вино и замечательный вид на изумрудные волны залива Ла Плата. Держит заведение парень по фамилии Юнгер, правнук бежавшего нацистского преступника. Завсегдатаи называют его Мигель, а сам он весьма забавно показывает на старую фотографию над стойкой, утверждая, что это его прабабушка. Если я не ошибся, то изображена на ней Лени Рифеншталь. Словом, все перепуталось, но все очень мило.
Но я, кажется говорил о танго… Так вот. В это кафе приходил замечательный старичок. Дон Куандадо. Говорил на пяти языках и с утра заказывал себе текилу. Сидел и болтал до вечера. Или уходил. Так вот, когда он не уходил он много о себе рассказывал. И в частности говорил, что он в свое время учил танцевать настоящее аргентинское танго саму Эвиту Перон. Вы, конечно, слышали об Эвите Перрон, супруге Аргентинского президента. Я говорю, а меня можете научить? Он засмеялся и сказал что-то, чего я не понял, но зато поняли и засмеялись все остальные. А потом они смеялись еще больше, глядя, как мы со стариком танцуем. И так продолжалось каждый день. Так что нас в кафе полюбили и на улице в этом квартале мне улыбались шире чем на других улицах и с большим на то основанием. У меня на тот момент уже неплохо получались некоторое элементы, особенно очо и ганчо.
А потом настал решающий день. Мой экзамен, так сказать. Я впервые должен был танцевать с дамой. Там танго танцуют все. Но для меня, как для гостя, специально привели девушку, которая торговала на соседней улице кукурузой. Она считалась красивой девушкой в этом квартале и когда она вошла, смуглая, статная, в красном платье… вы знаете, я не знаю, как вам ее описать. Словом, когда я ее увидел, то мне показалось, что до этого я вообще никогда не видел женщин и даже ничего о них не слышал. Но самое главное — она была очень большая, почти на голову выше меня и что называется, в теле. Наверное, они подобрали мне именно такую из уважения к необъятным просторам России. И я испугался. В танго особенно важно вести партнершу, двигать ею, вертеть, иногда просто волочить на себе. И я подумал, как же я такую ее сдвину? Это немыслимо. Они хотят посмотреть на мой позор. До этого танцевали другие пары, кто-то играл в домино, кто-то в кости. Но когда вышли мы с Хуанитой, вы знаете, все прекратилось. Они заулыбались, зааплодировали, закричали, подбадривая меня, как новичка. А я выдохнул, вышел на середину и посмотрел в черные, неподвижные глаза девушки, чувствуя себе кем-то вроде матадора. Я обнял ее за талию, локти наши соприкоснулись так плотно, как будто мы установили их на стол для реслинга, и с первым тактом я повел ее вперед, простым квадратом. Дойдя до края площадки, я перенес вес тела на левую ногу, стараясь сделать это особенно отчетливо для партнерши, даже спружинил, чтобы она поняла, что сейчас мы пойдем вправо. Мы одновременно сделали длинный, красивый шаг вправо. И теперь я повел ее назад, опасаясь, как бы не врезаться спиной в стойку, если вес моей партнерши, в силу законов инерции выведет наше движение из-под контроля. На лбу у меня выступил пот, Хуанита была абсолютно беззаботна. Освоившись с квадратом, я решился на более изощренные элементы. Нам удалось чисто выполнить довольно продолжительное очо и несколько хороших поворотов с подбросом ноги, когда, разворачиваясь, вы соприкасаетесь с партнершей бедром и согнутым коленом. В ганчо я напутал, но Хуанита успела увидеть, почувствовать мою ошибку так быстро, что подстроилась под нее, едва ли не раньше, чем я ее совершил. И это был поворотный пункт. Я вдруг понял, что можно все! Все получиться. Не получаться просто не может. Потому что по законам танго, по законам этого континента партнер, мужчина — всегда прав. И это была не какая-нибудь там декларация, юридический документ или тому подобная ерунда на бумаге. Это было как вспышка, откровение, данное вам не на словах, а в физическом ощущении собственной правоты.
Хуанита, весившая, наверное, в полтора раза больше меня двигалась как вовсе невесомая. Она была легка и послушна, и через движение было слышно, что ей это нравится. Я чувствовал, что мне с ней можно все и это рождало страсть. Ту самую, знаменитую страсть аргентинского танго.
Я уже смело водил ее по площадке, вертел, поворачивал, дергал, бросал, как мне хотелось, и подхватывал. Истязал и ласкал. И ее глаза улыбались в ответ, чувствуя во мне уверенность, силу и правоту. Когда музыка смолкла, и мы с Хуанитой остановились, мне показалось, что мы с ней обручены и даже успели прожить вместе счастливую яркую жизнь.
Зал взорвался, как это бывает в нашем родном городе только, когда «Луч» забивает «Спартаку».
Через несколько дней я покидал Монтевидео, теперь уже понимая, почему здесь улыбаются на улицах женщины, не испорченные ненужной свободой, и мужчины, всегда уверенные в себе.
Расскажите эту историю от первого лица любой девушке, приглянувшейся вам в кафе, и ставлю свой последний уругвайский сапфир на то, что у вас с ней все получится.
Пока не найду (старослав)