Бурый островок саргассов, рассеченный на неравные части корпусами тримарана, медленно отходил к корме. Гриша Руденок, младший научный сотрудник, полез за веслом, чтобы лопастью протолкнуть цепкие пряди водорослей, стопорящие ход и мешающие забрасывать в воду ловушку для проб. Длинное весло никак не хотело вытаскиваться из-под скамеек, цеплялось за полиэтиленовые мешки, за бухты нейлоновых тросиков, упиралось цевьем в тугой бок паруса.

— Да брось ты копаться! Сейчас они сами отстанут — крикнул от руля напарник Руденка Степан Балаголов.

— Можем проскочить контрольную точку, — возразил Руденок, продолжая усердно сражаться с веслом.

Наконец он вытянул весло и старательно заработал, отгребая саргассы от центрального корпуса. Весло вязло в неподатливой массе, выворачивало на поверхность мелких рачков, нашедших приют в плавучем островке, скрежетало о борт, но делало свое дело — продвижение тримарана ускорилось.

Полузатопленный островок водорослей не заметили вовремя, обходить его уже было поздно, и вот теперь приходилось работать веслом.

Вдруг под лопастью сверкнуло что-то блестящее, живое, похожее на большой льдисто-прозрачный лист ивы.

— Слышь, Степан, лептоцефал запутался! Здоровенный… — обрадовался Руденок и хотел было подцепить сонного лептоцефала лопастью весла. Но личинка европейского пресноводного угря соскользнула с мокрого дерева и исчезла под днищем тримарана.

Вообще-то ничего необычного в самой этой встрече не было. Саргассово море, с просторов которого принесло ветром и течениями плавучие островки, — родина европейских угрей. Необычным было только то, что в районе Возмущения лептоцефалы попадались до полутора метров длиной вместо 6–8 сантиметров по природной норме. Биологи высказывали предположение, что личинки не могут вырваться из района Возмущения к местам формирования взрослых угрей и растут, застыв на одной фазе развития. Уточнением этого предположения биологам пока некогда было заниматься, — хватало делов поважнее.

Возмущение (так называли это природное явление советские ученые) — колоссальная, трехкилометровая в диаметре воронка-водоворот на поверхности океана возникла пять лет назад. Будто невидимая гигантская раковина была вогнана в тело океана раструбом вверх. Иногда по ночам над воронкой поднималось призрачное свечение, куполом выгибалось зарево, по которому метались неясные тени, полыхали яркие световые занавеси, сверкали точечные вспышки, будто там, внутри купола, кто-то таинственный зажигал огни на новогодней елке.

…Степан закрепил руль и перешел на палубу правого корпуса тримарана, чтобы помочь Руденку брать пробы зоопланктона — мельчайших морских организмов. Пока тот готовил ловушку, Степан расправил полиэтиленовые мешки, размотал страховочный тросик, вынул из непромокаемого пакета журнал записей.

Надо было сделать семь забросов на разные глубины с одновременным определением температуры водяных слоев. Руденок проверил запирающее устройство ловушки и опустил ее за борт. Заверещала портативная лебедка, приводимая в действие электроаккумулятором, зеленый тросик с красными отметками метража беззвучно побежал в воду.

Достигнув нужной глубины, лебедка автоматически остановилась. Руденок потянул привод запирающего устройства — там, внизу, на глубине, течение погнало в ловушку мелких океанических обитателей. Выдержав необходимое время, Руденок нажал кнопку, и лебедка, загудев под нагрузкой, потянула ловушку наверх.

Руденок подхватил наполненную до половины сетку ловушки, Степан подстраховал его, а затем подержал мешок, пока в его горловину переливалось содержимое ловушки. Потом Руденок готовил следующий заброс, а Степан, перейдя в куцую тень у основания мачты, записывал в журнале первичные данные: глубину заброса, температуру, время, краткую характеристику планктона.

На семь забросов ушло часа полтора. Закончив работу, Руденок сложил исследовательский инвентарь и перебрался в тень к Степану, чтобы пообедать и немножко передохнуть перед обратной дорогой к базе. Их вахта на сегодняшний день заканчивалась. Правда, предстояло еще идти часа два с половиной, пока из-за горизонта покажутся громадные защитные шары антенн плавучей базы «Академик Вернадский».

Степан был не только лаборантом биоотдела, но и главным хозяином тримарана, поэтому приготовлениями к обеду занялся сам. Открыв квадратный люк в палубе и пошарив под настилом, он вытянул деревянный рундучок, достал из него герметичную алюминиевую коробку с обедом. Они с аппетитом поели консервированной ветчины, поделили поровну четыре апельсина, а затем принялись за холодный сок манго из термоса.

Дневная программа исследований выполнена, солнце умерило свой гнетущий зной, дойти до базы время еще хватит. Теперь можно посидеть просто так, поговорить о чем-нибудь, не относящемся к работе.

— Эх, Степан, сейчас бы угорька копченого, — мечтательно произнес Руденок.

— Ну, хватил. Угря ему подавай. А лептоцефала вяленого не хочешь?

— Да ты не смейся. Я и про угрей вспомнил потому, что перед этим лептоцефал попался.

— А вообще ты их ел, угрей этих? — полюбопытствовал Степан.

Худощавое лицо Руденка оживилось, серые глаза заблестели совсем по-мальчишечьи.

— Я пацаненком тогда еще был. Отец мой в Полоцке на химкомбинате работал… В выходные, известное дело, на рыбалку. Километров за двадцать от Полоцка озеро есть… Впрочем, там их целое ожерелье: восемь или девять — Яново, Тетча, Черствяцкое, Атолово… Так вот, ловили угрей мы в них. Знаешь как? Берем кусок жестяной трубы малого диаметра, заклепываем с одного конца, а на дно этого стакана кладем наживку. Привязываем шнур к трубе — ив озеро. Наутро вытаскиваем — сидит в стакане голубчик килограмма на два-три. Залез за наживкой, а обратно задом наперед не может выбраться.

— Интересно, — позавидовал Степан. — А у нас в Подмосковье с рыбалкой трудновато. Желающих слишком много, да и подлый бычок-ротан забил все озера и пруды. И надо же такому выискаться — жрет напропалую икру других рыб. Куда проникнет — ничего в той воде, кроме старых автомобильных покрышек, не найдешь. Сами же, бычки эти, живучи до невозможности. Во льду зиму пролежит, а весной обтает — и опять поплыл…

Руденок допил сок из пластмассовой чашечки, заглянул одним глазом в термос — не осталось ли еще на донышке? — и поддержал возмущение Степана:

— Это, как у нас в Белоруссии жук колорадский… До чего же вреднючая букашка…

— Давай термос, хватит его разглядывать, — попросил Степан. Он уже начал укладывать посуду в рундук.

Руденок отдал термос, а сам стал готовить парус к подъему. Нет, что ни говори, хорошая посудина тримаран — не позволяет лениться телу. Раньше на исследовательские маршруты ходили на моторных лодках, но потом вдруг на них совершенно необъяснимо стали глохнуть моторы. Ребята из отдела главного физика предполагали, что это фокусы мощного электромагнитного поля, так как и компас одновременно выходил из строя. Однако предположения физиков слабо утешали тех, кому по нескольку часов приходилось грести на веслах, пока мотор и компас не начинали слушаться. Вот тогда и вспомнили о древнем способе передвижения предков. Парус в условиях Возмущения оказался более надежным движителем, чем мотор. К тому же легкие ветровеи дули тут постоянно.

Готовясь к возвращению на базу, Руденок и Степан Балаголов взбодрились и даже одновременно стали насвистывать какую-то абстрактную мелодию. Конечно, придирчивый музыкальный слух мог бы уловить в этой мелодии не одну ноту из популярных песен, но исполнители отнюдь не претендовали на композиторскую славу.

В какой-то момент Руденок почувствовал, что напарник его уже не свистит. Руденок перестал тянуть снасть и оглянулся, просто так, на всякий случай. Степан, стоял выпрямившись у руля, на его круглом лице застыло настороженное выражение. Он к чему-то прислушивался.

Руденок тоже перестал свистеть и спросил:

— Ты чего это напыжился?

— Да тише ты! — Степан досадливо махнул рукой.

Руденок прислушался.

До его ушей донесся странный звук, он чем-то напоминал крики чаек-хохотуний, но это явно не то… Звук повторился еще и еще… Погоди, погоди, так это же… — нет, не может быть?! — это же лошадиное ржание.

И Степан, и Руденок, нырнув под край уже развернутого паруса, дружно бросились на нос центрального корпуса тримарана. Ухватившись руками за снасти — на узком носу было мало места, — всмотрелись вдаль.

Примерно в полумиле от тримарана плыл табун лошадей. Это было настолько неожиданно, что и Руденок, и Степан некоторое время только ошалело поглядывали друг на друга.

Руденок опомнился первым.

— Степан, кинокамеру! Парус на ход! Балаголов бросился за кинокамерой, передал ее

Руденку, а сам устремился к рулю, куда сходились все снасти управления парусом. Заскрипели блоки, парус трепыхнулся несколько раз, надул белые щеки, — и тримаран, медленно набирая скорость, двинулся на сближение с табуном.

Степан, не выпуская из правой руки румпель, левой взял микрофон бортовой рации и связался с базой. «База, я „Алмаз-5“. — „База на связи“. — „Обнаружили табун лошадей, идем на сближение“. — „Не поняли, повторите“. Степан повторил. „У вас что там — пузырьковое опьянение?!“ — возмутился дежурный радист. Объясняться было некогда. „Следите за пеленгом“, — сердито отозвался Степан и отключился со связи. Тримаран оставался под контролем локатора базы.

— Хотел бы я, чтобы это было только пузырьковое опьянение! — вслух подумал Степан, налегая на румпель.

Пузырьковое опьянение случалось с теми, кто попадал в широкие светлые струи, которые выбрасывала временами воронка на 10–15 миль в океан. Струи были насыщены пузырьками не изученного пока газа сложного состава. Никакие противогазы от него не защищали, но и вреда он не приносил, если не считать того, что у попавших в струю кружилась голова, перед глазами возникали цветные пятна. При выходе же из нее опьянение бесследно исчезало.

…Руденок увлеченно работал кинокамерой. Объектив приближал изображение табуна. В видоискатель отчетливо были видны поднятые над водой лошадиные храпы, белки выпученных в страхе глаз, мокрые лоснящиеся крупы. Отчаянное ржание животных разносилось далеко над водой.

Руденок на глаз прикинул, что в табуне примерно сотни четыре лошадей. Откуда они в океане? До ближайшей земли без малого триста миль. С тонущего корабля? Но район Возмущения закрыт для плавания и полетов. Мираж? Однако почему слышно это хватающее за душу ржание, этот последний зов? Руденок что-то не припоминал рассказов о миражах со звуковым сопровождением.

Вот одна из лошадей судорожно вытянула над водой шею, оскалила морду, из общего ржания выделился резкий визг отчаяния — и лошадь ушла под воду, устав бороться за жизнь.

Руденок и Степан стали вдруг замечать, что лошади как бы светлеют, теряют гнедую и каурую окраску, а затем становятся прозрачными и вовсе размываются в воздухе. Руденок заснял и это явление на оставшиеся метры пленки.

…Тримаран отошел от воронки на значительное расстояние. Руденок перебрался к Степану на скамейку рулевого и тут только услышал, что из динамика связи периодически звучит голос:

«Алмаз-5», почему молчите?», «Алмаз-5», почему молчите?», «Высылаем по пеленгу вертолет и спасательный катер», «Высылаем вертолет…».

— Да ответь же ты в конце концов! — воскликнул Руденок.

— Подержи румпель, — попросил Степан. Руденок пересел за руль.

Да-а, таких штук Возмущение еще не выкидывало, — протянул Степан и включил вызов базы.

«База, я „Алмаз-5“, „База, я „Алмаз-5“. — „База на связи, немедленно докладывайте!“ — „Идем своим ходом. Везем кинопленку. Вертолет и катер верните“. — «Вас понял. Следим по пеленгу“.

Они несколько минут плыли молча, размышляя над увиденным. Привычно шуршал ветер о полотнище паруса, вспенивались бурунчики вдоль бортов, и синева океана вокруг казалась такой спокойной и безмятежной.

Нарушил молчание Руденок:

— Знаешь, Степан, к чему я не могу здесь никак привыкнуть?

— К лошадиному ржанию, к чему же еще, — отозвался Степан.

— Да нет, к тому, что ураганов у нас здесь рядом с Возмущением не случается, — не приняв шутки товарища, пояснил Руденок. — Скоро год, как находимся в самой энергоактивной зоне океана, а так и не побывал в объятиях какого-нибудь Ненси или Марты… Похвастаться нечем будет.

— Нашел о чем сожалеть… Похвастаться, положим, можно и сегодняшними мустангами… Только что-то я не пойму, при чем тут ураганы? — не сообразил сразу Степан.

— Ты что, забыл? Имена-то у них женские.

— Фу, черт! А я уж было подумал… Меня это происшествие с лошадьми совсем запутало.

— Откровенно говоря, Степа, домой очень хочется, — продолжал Руденок. — Босиком по песку побегать, на рыбалку махнуть, в лес сходить за грибами… У нас их сейчас на Витебщине, должно быть, хоть косой коси.

— Жена небось тоже заждалась, — лукаво подхватил Степан.

— Жена?.. Как же… Вот сын — это да. Степан прикусил язык. Как это он забыл! Руденок не очень любил о своей личной жизни рассказывать, но во время их совместных вахт довелось все же узнать, что жена ушла от Руденка. Претензии материальные у нее были чрезмерные, а муж не оправдал надежд. Балаголов постарался отвлечь товарища:

— Давай лучше споем, Гриша. Для разрядки и снятия стресса после такого приключения.

— А какую песню?

— Какую?.. А хотя бы вот эту, про Стеньку Разина: «…Выплывают расписные острогрудые челны», — пропел Степан.

— Почему именно эту?

— Ну и дотошный ты стал, Гриша… Обстановочка-то самая подходящая. И челн под нами, и волны вокруг… Вот только острова не хватает, помнишь: «Из-за острова…» Ну, да шут с ним, вообразим.

И Степан в полный голос затянул: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…»

У Сергея Петровича Милосердова, начальника экспедиции на плавучей базе «Академик Вернадский», в последние несколько месяцев побаливала голова. Хотя Сергею Петровичу было за пятьдесят, до сего времени он ничем, кроме насморка, не болел, и недомогание это его пугало. Однако к лекарствам он не притрагивался. Профессор не употреблял их с детства, больше надеясь на защитные силы организма. Даже здесь, посредине океана, Милосердова каждое утро можно было видеть на просторной вертолетной палубе, где он в одних плавках бегал, прыгал со скакалкой, жонглировал гантелями.

Палубная обслуга, механики вертолетов привыкли к этому, безобидно подтрунивали, называя между собой профессора Кузнечиком, что не мешало им однако относиться к Сергею Петровичу с должным уважением и даже почтением.

В это утро, вопреки своему правилу, Милосердов на палубу не вышел. Вахтенным даже было как-то скучновато делать приборку, а механик вертолета «борт-1» Володя Гребешков озабоченно заметил:

— Что-то не видать сегодня Кузнечика нашего, уж не слег ли? Слыхал я, голова у него побаливала последнее время…

— Да уж, в этом чертовом месте у кого хочешь голова разболится, — отозвался один из матросов.

Но опасения Гребешкова были напрасны. Сергей Петрович находился в полном здравии. Однако причина, вынудившая его изменить многолетней привычке, была достаточно серьезной. Ночью его разбудил дежурный радист и вручил радиограмму. Москва сообщала, что сегодня к полудню гидросамолетом экспедиции США должен прибыть академик Пушков.

Милосердов посетовал на свое начальство, которое никак не могло приспособиться к разнице во времени между Москвой и плавучей базой, расписался в журнале радиста и опять залез в койку.

Но уже не спалось. Пушков летел, конечно, не на экскурсию. И хотя в экспедиции порядок, Милосердов слегка беспокоился. Юрий Павлович Пушков — авторитетный ученый и очень занятой человек. Просто так, для рядовой проверки, за полтора месяца до смены состава базы он не полетел бы.

Утром Милосердов не стал подниматься на вертолетную палубу, а открыл иллюминатор, размялся с гантелями прямо в каюте, умылся, помянув добрым словом веселых парней с кубинского танкера, доставлявшего на базу пресную воду. Затем перешел в рабочую половину своей большой каюты. До прилета Пушкова надо было для страховки пробежаться по отчетам отделов и лабораторий. В отчетах, впрочем, никаких особенных новостей не было. Все то же: провалы в радиосвязи, свечение атмосферы, колебания магнитного поля Земли, скачки температурного режима воды… Ну и, разумеется, знаменитое «черное пятно» — непроницаемый ни для каких способов изучения участок у дна океана в основании воронки-водоворота — центра Возмущения.

Просматривая отчеты, Милосердов непроизвольно обновлял в памяти «биографию» Возмущения. Пять лет назад транспортный самолет Военно-Воздушных Сил США, следуя курсом на Южную Америку, пересекал на высоте семи километров известный Бермудский треугольник. Внезапно самолет увлекло нисходящим воздушным потоком вниз. Четыре мощнейших двигателя оказались бессильны. Штурман самолета успел передать координаты и сообщить, что видит на поверхности океана какое-то темное кольцо… На этом связь с самолетом прервалась.

С помощью фотографий со спутников, осторожных полетов вокруг роковых координат удалось установить, что восточнее 70-го градуса западной долготы и южнее 30-го градуса северной широты в толще океанических вод сформировалась гигантская воронка-водоворот с вращением против часовой стрелки. Над воронкой по вертикали возникали восходящие и нисходящие вихревые потоки, перемежающиеся периодами спокойного состояния атмосферы.

Район воронки, который впоследствии был назван районом Возмущения, был закрыт для плавания и полетов. Американский самолет оказался единственной жертвой разъяренной стихии. В печати, по радио и телевидению прокатилась волна возродившегося интереса к Бермудскому треугольнику, а потом пошла на спад и наконец затухла под влиянием более значительных событий в мировой жизни.

Среди ученых — наоборот, внимание к Возмущению усиливалось год от года по мере того, как накапливались и анализировались данные его изучения экспедициями разных стран. В районе Возмущения с радиусом от центра воронки примерно миль 20 и в акватории океана, прилегающей к району, наблюдался ряд необычных физических и синоптических явлений. Например, всплески инфразвуковых1 колебаний. Двое японских ученых, попав под эти колебания, получили тяжелые психические расстройства. Потом уже, изучив данные с дистанционных буйковых станций, научились за несколько часов заранее прогнозировать инфразвуковые атаки.

Случались фокусы и безобидные. Электронные часы на жидких кристаллах начинали вдруг показывать время в обратном порядке, а дойдя до нулей, работали дальше нормально. Взявшись рукой за металлические предметы на исследовательском судне, можно было напрямую воспринимать радиоволны, причем каждый слышал свое: один — музыку, другой — речь, третий — морзянку… А то еще у некоторых людей в мышцах появлялась необычайная сила — они шутя рвали прочнейшие нейлоновые тросики, а выйдя из района, становились обычными, в меру тренированными членами экспедиции.

Работа в районе Возмущения и вокруг него была связана с риском и порой немалым. Поэтому в экспедиции включались только добровольцы.

Милосердов кончил листать пухлые папки, распрямил спину и, вытянув в стороны и вверх руки, несколько раз напряг и расслабил мышцы. Стенные часы показывали время обеда. Правда, есть еще не хотелось, но строгий график питания тоже входил в «безлекарственный» принцип Милосердова.

Обедал он со всеми в кают-компании. Когда вошел туда, за столами уже расположилась первая смена — состав базы насчитывал более трех сотен человек. Кают-компания была сравнительно небольшой, с целью

Инфразвук — звуковые волны низкой частоты. экономии места она использовалась и под кинозал, и под дискоклуб, и под площадку для занятий спортом. Привилегией пользовалась только научная аппаратура. Ее было на базе много, но ученые все равно жаловались на нехватку то того, то другого прибора.

«Задерживается Пушков», — подумал Милосердов, мельком глядя на свои наручные часы. И только взялся за ложку, как через открытые иллюминаторы донесся рев самолетных двигателей. Сергей Петрович тем не менее не торопился, он знал, что, пока летающая лодка подрулит поближе, пока подадут шлюпку, пройдет не менее двадцати минут. Как раз хватит время, чтобы пообедать.

Пообедав, Милосердов вышел на среднюю палубу, выглянул за ограждение. Метрах в ста от «Академика Вернадского» покачивался на поднятых им же самим волнах гидросамолет формы «Локхид» с высоко вынесенными над водой двумя двигателями. Два таких самолета были в распоряжении американских ученых, работающих в районе Возмущения.

Матросы подтягивали гостевую лодку к шлюпбалкам. Значит, Пушков на борту. И несомненно в каюте начальника экспедиции — такова уж манера академика, начинать с визита к первому лицу. Милосердов заторопился.

Пушков сидел на диванчике в рабочей половине каюты Милосердова. Академик был несколько грузноват, на его незагорелом лице выделялись голубые глаза с выражением какой-то детской безмятежности. Милосердов знал, как обманчива эта безмятежная голубизна, какой холодной становится она, когда Пушков сердится или принимает решение о крутых мерах.

— Извини, Сергей Петрович, задержался, — встал навстречу Милосердову Пушков.

— Бывает, бывает, не в трамвае проехать, — улыбнулся в ответ Милосердов, протягивая для приветствия руку.

Пушков пожал руку, обнял Милосердова, потом оглядел его, держа за плечи обеими руками.

— А ну, покажись, каков ты тут?!

Пушков и Милосердов три года работали вместе на исследовании Камчатско-Курильского глубоководного желоба, поэтому могли позволить себе подобную вольность в приветствии.

Милосердов спросил:

— Что за дела привели тебя, Юрий Павлович, к нам?

— Потом, потом о делах. Дай ты мне опомниться после дороги. Пять часов в воздухе проболтался, да еще и с пересадкой…

— А как насчет обеда?

— Спасибо. Я сегодня плотно позавтракал. А вот попить бы чего холодненького не прочь.

Милосердов достал из холодильника бутылку кока-колы, сковырнул пробку, разлил напиток в высокие стаканы.

Пушков отпил раз-другой из стакана и, прищурив глаза, глянул на Милосердова.

— Недурно живете, Сергей. Вы тут, наверное, попутно с изучением Возмущения открыли секрет фирмы «Кока-кола», а нам приходится больше на сельтерскую нажимать…

Милосердов рассмеялся.

— Так здесь до кока-колы ближе, чем до сельтерской.

В это время зазвонил телефон. Милосердов поднял трубку. С минуту внимательно слушал.

— Что случилось? — заинтересовался Пушков.

— С пятого маршрута исследователи Руденок и Балаголов передали, что обнаружили в пределах Возмущения табун плывущих лошадей, и отключились со связи. Пеленг на локаторе есть, а на вызов не отвечают.

— Лошадей?! Откуда тут лошади? — Пушков в удивлении отодвинул от себя стакан.

— Извини, Юрий Павлович, мне надо в рубку связи, — не отвечая на вопрос, сказал Милосердов.

— Я с тобой, — поднялся с дивана Пушков.

В рубке радист, чернявый парень со взъерошенной шевелюрой, охваченной дужкой наушников, монотонно повторял вызов. Дежурный радиоинженер метался в тесном пространстве рубки и в бессилии грыз кончик шариковой ручки, часто поглядывая на круглый зеленый экран локатора. На мягко светящемся экране в разных местах вспыхивали пять ярких точек.

— Где они? — спросил Милосердов.

— Вот, — инженер ткнул ручкой в левый нижний сегмент экрана. — Проходимость сигнала отличная. И чего они? Выдумали каких-то лошадей…

— Передайте дежурному по базе, чтобы готовили вертолет и спасательный катер, — приказал Милосердов инженеру. И, повернувшись к радисту, добавил:

— Продолжайте вызывать.

— Что-нибудь серьезное? — забеспокоился Пушков.

— Меру серьезности происходящего в районе Возмущения никогда нельзя определить заранее, — ответил Милосердов. — Подождем, — и он стал наблюдать за экраном локатора, где безобидно и мирно ползали пять световых мушек. Пять сигналов, отраженных от исследовательских парусников.

Обстановка не располагала к разговору, и оба ученых молча слушали монотонный голос радиста.

Звуковой сигнал и лампочка встречного вызова" включились внезапно. Радист оборвал на полуслове очередной запрос. Милосердов, Пушков и радиоинженер придвинулись ближе к пульту.

«База», я «Алмаз-5»… Идем своим ходом. Везем кинопленку. Вертолет и катер верните», — уверенно проговорил динамик голосом Балаголова.

Все облегченно вздохнули, будто дождались наконец долго опаздывающий поезд.

— Вот что, Сергей Петрович, пока твои морские ковбои прибудут, покажи мне базу, — попросил Пушков. — Я ведь всего второй раз здесь. Три года назад был, когда ненормальности в росте морских организмов начали проявляться. Тогда, помнишь, опасение было: а не распространится ли это на людей? Оказалось, что на убыстрение темпов роста водяная среда влияет здесь только непосредственно через поверхность тела, да и то лишь на морских жителей… Э, да что я тебе рассказываю, ты, пожалуй, поболе моего об этом знаешь. Веди-ка лучше по своему хозяйству.

…Весть о задержке связи с исследовательским тримараном «Алмаз-5» быстро разнеслась по вахтенной команде. Руденка и Балаголова встречали с повышенной суетой и какой-то нервной радостью. Подвахтенные зачалили тримаран, втащили его по кормовому слипу — наклонной плоскости, шедшей от уреза воды, — в эллинг. Тут же прибежал дежурный по базе и приказал:

— Руденка и Балаголова — к начальнику экспедиции. Пленку быстренько на проявку.

Милосердов и Пушков ожидали исследователей в рабочем кабинете начальника экспедиции — большой каюте с длинным столом для заседаний. Одну из стен занимала карта юго-восточного побережья США и примыкающей к нему части Атлантического океана с густо-синим пятном района Возмущения.

Милосердов представил вошедшим Пушкова:

— Академик Пушков, Юрий Павлович. Докладывал Руденок, как старший маршрута.

Рассказ получился кратким, так как Руденок сознательно избегал подробностей, зная, что придется давать комментарии при демонстрации кинопленки.

Через полчаса принесли готовую пленку — техника у фотокиноспециалистов базы отличная, они быстро проделали все необходимые операции, на которые в обычной лаборатории потратили бы несколько часов.

Кроме Милосердова и Пушкова на просмотре остались Руденок и Балаголов, а также главный физик базы Александр Александрович Дерюгин — молодой мужчина, внимательный и всегда сосредоточенный, будто он непрерывно решал какую-то трудную задачу. Дерюгин защитил кандидатскую, а затем докторскую диссертацию по теории магнитных полей. Неплохо он разбирался и в геологии, кристаллографии, гидродинамике. Серьезно увлекался живописью, но, по его же словам, не как художник, а как созерцатель.

Характеристика Дерюгина была бы неполной, если не сказать о его пристрастии к гипотезе образования Земли из протопланетного вещества по законам формирования кристаллов. Если верить гипотезе, то Земля — это многогранник космических размеров, у вершин которого, где сходятся ребра-грани, образуются аномальные зоны. В них обычно находят крупные залежи полезных ископаемых, зарождаются ураганы, происходят другие исключительные синоптические явления, активно развиваются тектонические процессы.

Дерюгин верил в гипотезу. И это обстоятельство заставило его настойчиво добиваться своего включения в состав нынешней экспедиции. Да и как не настаивать — ведь одна из вершин гипотетического земного многогранника приходилась как раз на район Возмущения. Доказать неслучайность этого совпадения — одна из задач, которые ставил перед собой Дерюгин.

…Все с нетерпением ожидали просмотра пленки. Наконец оператор нажал кнопку — панели на торцевой стене каюты поползли в стороны, обнажая белый квадрат экрана. Застрекотал проектор, посылая на экран цветное изображение. Кадр чуть колебался и косил, повторяя движения тримарана во время съемки. Но изображение было четким — Руденок камерой владел отлично.

И вновь плыл табун, вновь поле зрения заполняли мокрые крупы, задранные лошадиные морды, метелки стелющихся на поверхности воды хвостов, тонущая лошадь с судорожно вытянутой шеей. Жутковатое впечатление производило истаивание табуна.

Оператор выключил проектор. В кабинете вспыхнул свет, так как солнце погрузилось уже в океан и в помещении стало темновато.

— Да-а, таких штук Возмущение еще не выкидывало, — повторил Милосердов фразу Балаголова.

Пушков, наоборот, большого удивления не выразил.

— Заурядный мираж, — констатировал он.

— А ржание? Пленка не озвучена, и вы его не слышали, — возразил Руденок.

— Слуховая галлюцинация. Вы видели табун, видели, что лошади раскрывают храпы, сами были в сильном эмоциональном возбуждении… Вот и услышали несуществующий звук.

— Да не психи же мы, — загорячился Балаголов, — минут двадцать рядом плыли. Что-то уж очень продолжительная галлюцинация.

— Скажите, пусть принесут запись связи с «Алма-зом-5», — вмешался в разговор Дерюгин.

Оператор сбегал за пленкой. Дерюгин вложил кассету в магнитофон, включил. Все следили за действиями Дерюгина, пока не понимая их конечной цели. А маленькие бобины кассеты неспешно перематывали пленку, точно воспроизводя звуковую картину сеанса связи. Когда Балаголов, запрашивая с тримарана базу, делал паузу между фразами, отчетливо слышалось далекое ржание лошадей. Чувствительный микрофон, не подверженный галлюцинациям, все же уловил его.

Присутствующие с интересом ждали, что скажет Дерюгин.

Он выключил магнитофон и заговорил, как бы размышлял вслух:

— Мираж не мираж… Думается, скорее что-то похожее на объемную видеозапись. Что послужило условием записи и каким способом, трудно сказать вот так сразу… Возможно, это связано с местными колебаниями магнитного поля Земли, с особыми условиями прохождения солнечных лучей в атмосфере… Ну, а со звуковым сопровождением вообще неясно. В разговор вступил Милосердов:

— Конечно, самое удобное объяснение — мираж. Но меня, как и Дерюгина, смущает звук. Не просто шум, а именно звук, со всеми оттенками, точно соответствующими наблюдаемой картине… Что касается конкретных предположений о принципиальной возможности подобной записи, то тут я — пас!..

Дерюгин продолжил:

— Возможность записи не так уж невероятна… Давно доказано, что на кристаллах электромагнитным способом можно записывать информацию. Вам, надеюсь, известно о гипотезе кристаллической родословной нашей планеты. Так почему бы на земном кристалле не записаться событиям, происходившим в прошлом?

— Ну, знаете ли, это уже из области фантастики! — воскликнул Пушков.

Дерюгин резко повернулся к академику:

— Фантастика?! А разве не фантастика Возмущение, которое мы изучаем?

— Что ж, может, вы по-своему и правы, — вроде бы поддался Пушков. — Но признаюсь честно, Александр Александрович, гипотеза ваша туго воспринимается…

Милосердов, почувствовав, что академик хочет закончить разговор, объявил:

— Товарищи, можете быть свободны. Хлопнула несколько раз дверь, пропуская участников беседы.

Выдержав небольшую паузу, Милосердов спросил у Пушкова:

— Юрий Павлович, что это ты все время Дерюгина подзуживал? Он ведь стоящие догадки высказывал.

— Интересный товарищ, хотелось поглубже копнуть… Я о нем и раньше слыхал, а вот так, нос к носу, впервой довелось.

— А мы неинтересных в экспедицию не берем, — вроде бы шутя, однако с нескрываемой гордостью заметил Милосердов.

— Ага, я уж и то примечаю, что они упорством все в своего начальника. Сам ведь больше так и не спросил, за каким лихом меня сюда принесло. А признайся, червячок небось точит: зачем?

— Точит, чего уж там, — улыбнувшись, согласился Милосердов.

— Плохи дела с Гольфстримом, Сергей, — посерьезнев, сказал Пушков. — Похоже на то, что скудеть начала наша глобальная печка… Одним словом, назначай-ка на завтра совещание.

Березовую рощицу даже неяркое сентябрьское солнце пронизывало насквозь. Робкий листопад еще не успел укрыть мох и редкую травку, зачахнувшую в тени деревьев. Молоденькие елочки тугими зелеными конусами жались к белым стволам хозяек этого уголка леса.

За отдельной группкой хвойных ежиков открылось черным пятном старое кострище. Тенгиз, пожалуй, прошел бы мимо — подумаешь, кострище… Но его внимание привлекли яркие оранжевые пятна на черной земле. Подошел ближе — так и есть, пецица оранжевая. Растолкав хрупкими чашечками выполосканные дождями угольки, неодолимыми огоньками жизни вспыхнули эти грибы на бесплодной плеши.

— Таня, иди сюда! — позвал Тенгиз дочку.

Прибежала Таня, тщетно искавшая в отдалении заветные боровики. Нынешняя осень не особенно баловала ими грибников.

— Взгляни…

— Ой, папочка, какие симпатичные! Давай их с собой возьмем.

— А зачем? Мы же есть их не будем… Не стоит губить красоту…

Дальше они пошли рядом.

— Людей, Танюшка, чаще потребительский интерес в лес ведет, — Тенгиз встряхнул корзинкой, наполненной до половины красноголовыми подосиновиками, охряными лисичками, фиолетовыми сыроежками. — Из-за этого и мимо красоты пробегаем… Вот, скажем, тебе двенадцать лет, с шести со мной по лесам бродишь, а лесной коралл так и не видела…

— Какой лесной коралл?

— Гриб такой. По-научному калоцера называется. Растет на гнилом валежнике. Высунет из мха маленькие желтые рожки и кустики — коралл, и все тебе… Редкое, между прочим, растение.

— А ты настоящие кораллы видел?

— Да уж, чего-чего, а этого добра при погружениях насмотрелся…

За разговорами Тенгиз с дочкой не заметили, как проскочили березняк и вышли на заброшенную просеку. Тенгиз места эти знал, поэтому сразу определил, что просекой можно попасть на дорогу, а по ней — к деревне Драгунский Хутор, откуда начали поход за грибами.

— Не ахти какой день задался, неурожайный. Не пора ли нам, дочка, домой? — предложил Тенгиз.

— Пойдем, — согласилась Таня, — я уже устала.

Тенгиз Зурабович Хачирашвили работал в одной из лабораторий Академии наук БССР. Когда-то его отца после окончания Московского института инженеров железнодорожного транспорта направили в Белоруссию. Здесь он и остался навсегда. После одной из поездок в Грузию привез с собой в Минск и жену — чернокосую Тамрико. Тенгиз родился в Минске. После девяти классов поступил в геологоразведочный техникум, а по окончании его совершенно неожиданно для родителей подал документы на биофак Белорусского госуниверситета.

Во время учебы в университете Тенгиз активно занимался в минском клубе подводного плавания, выезжал на соревнования и в экспедиции на Черное море, Байкал, Дальний Восток. Там познакомился с работой советских глубоководных аппаратов типа «Аргус», «Океанавт», заказных, изготовленных зарубежной фирмой «Пайсисов». Увлекся подводными исследованиями, добился, чтобы его включили в экспедицию по изучению Камчатско-Курильского глубоководного желоба. Там неплохо зарекомендовал себя в подводной ориентировке и управлении глубоководными аппаратами.

Старания Хачирашвили были замечены — после окончания университета он стал в качестве пилота-оператора почти постоянным участником экспедиций по исследованию шельфа[1], океанических впадин, рифтовых[2] зон. Стажировался во Франции, имеющей богатый опыт подводных работ.

Дорога прорезала пологий песчаный взлобок, поросший кривым сосняком, нырнула в сырую ольховую низинку и выбежала на окраину деревни. Драгунский Хутор — родина жены Тенгиза, Веры.

Тенгиз с дочкой прошли почти через всю деревню к небольшой аккуратной хате Антонины Саввичны Годунцовой, тещи Тенгиза. Тесть, Петр Кузьмич, умер семь лет назад. Его трактор при раскорчевке луга наехал на затаившуюся с войны мину.

— А-а, гостейки, что же это вы порожняком? заторопилась навстречу Антонина Саввична.

— Не задался нынче год, — посетовал Тенгиз.

— Бабушка, бабушка, а мы чашечки видели грибные! Такие красивые-красивые, оранжевые-оранжевые, — затараторила Танюшка.

На крыльцо вышла Вера — невысокого роста блондинка с мягкими приятными чертами лица.

— Танюша, умывайся и обедать… Тенгиз, ты тоже. Да, письмо тут тебе.

Вера сходила в комнату и вынесла письмо. Тенгиз пофыркал под умывальником, прилаженном к стенке веранды, утерся льняным, выбеленным под росами рушником и взял у жены официальный конверт Академии наук с письмом. Вскрыл конверт, оторвав ровную полоску по краю, достал сложенный вдвое бланк. На бланке значилось: «Тов. Хачирашвили Т. 3. С 16 числа сего месяца Вы отзываетесь из отпуска для работ по объекту АО-27. Проф. (роспись) И. Купцевич».

Тенгиз снял с гвоздика часы, взглянул на циферблат — календарь показывал «12».

— Отзывают? — догадалась Вера.

— Да.

— Наверное, что-то серьезное?

— Пожалуй. По пустякам беспокоить не стали бы. Сказав это, Тенгиз вдруг понял всю значимость письма. Объект АО-27… Так это же район Возмущения! Сложное чувство овладело Тенгизом. Вообще-то он давно мечтал принять участие в экспедиции по изучению Возмущения, но сейчас ему не хотелось прерывать долгожданный отпуск. Разумеется, на объект АО-27 брали только добровольцев, однако, если вызывали именно его, значит, именно он и нужен там.

Вечером всей семьей собрались на речку. Таня с отцовской удочкой отошла подальше, чтобы без помех наловить уклеек для кота Мурика, а Тенгиз с Верой уселись на берегу поговорить.

Вера, выслушав объяснение Тенгиза, не особенно встревожилась. Конечно, она хоть и не в полной мере, но представляла, что такое Возмущение. Читала мельком в газетах, когда эта тема была модной. Но она привыкла, как и ее муж, к определенному риску в его профессии. Так привыкают жены космонавтов, летчиков, шахтеров…

— Тенгиз, а ты ведь толком так и не рассказал мне об этих своих ныряльных машинах.

— Коль тебе уж так любопытно, расскажу кое-что. Когда еще у тебя интерес к технике появится.

— Не подкалывай.

— Все, все, не буду… Значит, так, первое глубоководное погружение человека произошло у Бермудских островов. Не совсем там, куда я собираюсь, но близко. Два американца: Уильям Биб и Отис Бартон в 1934 году в стальном шаре-батисфере опустились на глубину 170 метров. По нынешним временам — шаг ребенка, но это был первый шаг, чем он и ценен… Следующие попытки оказались более эффектными. Самую приметную из них сделали французы Пьер-Анри Вильм и Жорж Уо в 1959 году. В батискафе — стальном шаре с бензиновым поплавком и свинцовым балластом — они первыми в мире достигли глубины свыше одной мили…

— Мили?

— Ну, немногим более 1800 метров. В 1960 году Жак Пиккар и Дон Уолш ушли на 10 916 метров в глубь океана на батискафе «Триест» в Марианской впадине, приблизившись к полюсу глубины. И представляешь — на дне они увидели камбалу и красную креветку. Нет, ты подумай! Какая приспособляемость! Ведь там же давление свыше 1000 атмосфер…

— И весь твой рассказ?

— Нет, не весь. Была еще серия американских самоходных подводных аппаратов: «Алвин», «Дип Квест», «Дип Дайвер», «Стар», «Алюминаут» и другие. Неплохих результатов добились японцы, канадцы…

— А наши что же?

— Наши… Как бы тебе популярней объяснить… Собственно, нам не до батискафов было — войны, периоды восстановления. Да и глубины у нас самые большие возле Камчатки и Курил, далековато от основных научных центров… Но мастеровой люд на Руси издавна уменьем славился. Попытку создания «потаенного» судна предпринял еще при Петре I мастер Ефим Новиков. В 1944 году первый советский гидростат «ГКС-6» подобрался к глубине 400 метров, а в 1969 году аппарат «Север-2» погрузился в Черном море на 2185 метров… Позднее космос потеснил интересы океанографов. Но в 70-е годы внимание к мировому океану усилилось и уже не спадает. Ведь именно в морях и океанах спрятаны основные жизненные ресурсы человечества…

— Ну уж, ну уж, — засомневалась Вера.

— Вот, вот! Раздавались такие голоса и среди ученой братии, — вспыхнул Тенгиз. — Пожалуйста: энергия, запасы тяжелой воды для термоядерных реакторов — раз, пища — два, добыча ископаемых на шельфе — три… Впрочем, что тебе доказывать…

— Ладно, ладно, остынь. Убедил, — Вера примирительно провела ладонью по голове мужа.

— Сейчас остыну.

Тенгиз быстро разделся и бухнулся с высокого берега в реку. Он купался до глубокой осени.

Таня бросила удить и прибежала посмотреть, как здорово плавает и ныряет папа. В литровой стеклянной банке у девочки испуганно носились по кругу несколько серебристых рыбешек. Тенгиз искупался, и они все вместе отправились домой. С речки вернулись бодрыми и оживленными. Мысли о расставании как-то сами собой отступили на задний план.

Через два дня утром Тенгиз втиснулся в битком набитый пассажирами маршрутный ПАЗик и добрался до райцентра, где сел в проходящий автобус на Минск. «Жигули» он оставил жене.

Тенгиз любил ездить в автобусах и поездах. Вот и сейчас шуршание шин по асфальту, мягкий рокот мотора, надежная твердость дороги успокаивали. За окнами салона длинными желтеющими лентами тянулись придорожные посадки, между деревьями виднелись убранные поля, проплывали деревни с разноцветными крышами… Близкие сердцу белорусские пейзажи. В них не было надменной красоты гор, манящей бескрайности морских просторов, но они неодолимо влекли к себе прозрачным акварельным покоем тихих речек, медноколонными сосновыми борами, разливами лугового разнотравья.

Тенгиз смотрел в окно и думал, что ему предстоит трудное дело. Но ему ли бояться трудностей? За годы участия в подводных исследованиях случалось всякое… Вот хотя бы, мягко говоря, неприятная история на испытаниях нового глубоководного аппарата «Дельфин» в Камчатско-Курильском желобе. Картины минувшего живо встали перед мысленным взором Тенгиза…

Аппарат шел на погружение возле острова Итуруп со стороны Тихого океана. На экранах, передающих изображение с двух наружных телекамер, мелькали в лучах прожектора мелкие рыбки, проплыл и исчез за верхним обрезом экрана фосфоресцирующий студень большой медузы; в отдалении, на пределе досягаемости прожектора, тянулись к поверхности цепочки пузырей вулканических газов.

На глубине 1200 метров слева подступил каменистый склон, круто падающий вниз. Водоросли на нем не приживались, так как здесь не хватало света и кислорода. Изредка попадались причудливые цветы небольших актиний — потревоженные лучами прожектора, они мгновенно прятали щупальца-лепестки в ротовые отверстия. За бортовыми иллюминаторами голубыми облачками светились скопления морских микроорганизмов.

Глубиномер показал 2200 метров. Склон упал еще круче. Собственно, это был уже не склон, а стена. Тенгиз отвел аппарат метров на 20 от стены, чтобы не напороться ненароком на острый выступ. Подрабатывая движителями, повернул аппарат так, чтобы стена оставалась в поле зрения прожектора и телекамер.

Еще сто метров, еще… По предварительным замерам эхолокатора[3] до дна оставалось три-четыре сотни метров. Вдруг будто яркий фонарь зажегся на подводной стене. Тенгиз заработал ручками управления — «Дельфин» замедлил погружение, а затем завис неподвижно чуть ниже источника света. «Фонарь» пульсировал, меняя оттенки от белого до призрачно-салатового через желтый и зеленый цвет.

Тенгиз передал по ультразвуковому[4] телефону о неизвестном светящемся объекте. Минуты через три с поверхности посоветовали:

— Попробуй приблизиться, но осторожно…

Включив движители на малый ход, Тенгиз тронул «Дельфин» к необычному фонарю. Прожектор погасил, чтобы не спугнуть объект, если он живой. Аппарат медленно двигался к стене, и уже можно было различить, что свет исходит из глубины небольшой пещеры. Тенгиз подумал, что остановить аппарат еще успеет, а вот поближе стоит придвинуться — включить прожектор и попытаться сделать снимок. Неожиданно мягкая сила течения подхватила «Дельфин», увлекла вперед — и сигарообразный корпус аппарата, будто пробка в бутылку, воткнулся передней частью в устье пещеры. Дальнейшее продвижение задержала башенка рубки.

Тенгиз мгновенно включил прожектор. Успел заметить на экранах большой ярко-красный шар со множеством безобразных отростков. Кальмар — не кальмар? Шар выбросил густо-зеленую струю и, когда завесу унесло течение, затянувшее и «Дельфин», в пещере уже было пусто. Наверное, в ней имелись еще ответвления, невидимые для телекамер.

Тенгиз пустил движители на обратный ход. «Дельфин» задрожал, но не тронулся с места. Прибавил обороты на винты — безрезультатно. Тогда он включил на обратную тягу и носовой стабилизирующий движитель, вывел рукоятки мощности до отказа — дрожь аппарата усилилась, однако пещера не отпускала его.

Попробовал связаться с базовым судном на поверхности океана — телефон не работал. Видно сбило антенну.

— Влип! — произнес Тенгиз вслух.

В пустоте операторского отсека голос прозвучал громко и нелепо.

Десантным водолазным снаряжением на такой глубине не воспользуешься. Остается только ждать помощи сверху. А для этого надо в свою очередь доставить второй «Дельфин» из Владивостока, подготовить к погружению… Сутки, а то и больше сидеть на грунте. Дело, конечно, не в сроках, запаса дыхательной смеси хватит суток на пятнадцать, но ведь это не в фойе театра дожидаться начала спектакля. Тенгиз глянул на таймер, вмонтированный в приборный щиток, — стрелки показывали 13 часов 20 минут.

Панике он не поддался, но сердце все-таки неприятно сжалось. А вдруг пострадали где-то уплотнители и в аппарат начнет поступать вода? Стремясь отогнать от себя сомнения, Тенгиз осмотрел отсек — сухо, потом долго читал объемистую техническую инструкцию «Дельфина», затем поел из НЗ и неожиданно для самого себя заснул. Видимо, не выдержала перенапряжения нервная система.

Когда проснулся, снова читал инструкцию, потом мелком, случайно попавшим в отсек, обрисовал все переборки портретами Веры. Они тогда только недавно поженились. Снова спал. В промежутках между сном, чтобы как-то убить время, записывал на чистых страницах бортового журнала стихи, которые помнил наизусть.

Помощь по непонятным причинам явно затягивалась. На таймер он специально не смотрел, так время быстрей бежит, а потом вообще остановил его — едва слышное тиканье в мертвой тишине отсека становилось все громче и громче, нестерпимо раздражало. По его подсчетам заканчивались четвертые сутки, когда послышался стук по корпусу аппарата. Тенгиз отбросил опостылевшую инструкцию и схватил трубку телефона. В ухе четко зазвучал торопливый говорок второго пилота-оператора Виктора Потапова:

— Тенгиз, ты меня слышишь?! Ты меня слышишь?!

— Слышу, слышу! — заорал Тенгиз, крепко сжимая трубку, будто испугавшись, что кто-то отберет ее и вместе с ней исчезнет голос, несший спасение.

— Как ты там? Говори быстрее…

— Нормально! — опомнившись от первой радости, уже спокойней ответил Тенгиз. — Вот только борода растет бешеными темпами и аппетит зверский. За трое суток съел весь НЗ.

— За трое?.. Ты ведь седьмые сутки в этой мышеловке. Тайфун налетел и помешал выручить тебя раньше…

И пока шло вызволение «Дельфина» из объятий пещеры, Тенгиз неотрывно держал возле уха трубку телефона, наслаждаясь человеческими голосами.

Потом уже Тенгиз узнал, что без привычных смены дня и ночи, без других примет времени человек быстро теряет ориентировку и может работать по 18 часов, а спать по 30 часов подряд.

…Под монотонный гул автобусного мотора Тенгиз незаметно задремал. На промежуточных станциях он приоткрывал веки, разглядывал суету автовокзалов и, когда автобус трогался в путь, опять погружался в дремоту.

В Минск прибыли в 17 часов. Добираться в Академию вроде бы поздновато. Тенгиз, немного поколебавшись, решил поехать к себе домой, в Серебрянку.

Назавтра в 9.00 он уже был на четвертом этаже главного корпуса Академии наук. Здесь заканчивался ремонт, и в коридорах везде стояли накрытые газетами столы. Цепляясь за торчащие ножки взгроможденных один на один стульев, Тенгиз пробился к двери кабинета Ивана Сергеевича Купцевича.

Профессор, высокий, лысый, в очках с толстыми линзами, встретил Тенгиза не то чтобы холодно, но без особого энтузиазма. Тенгиз знал, что Купцевич считает его баловнем судьбы, однако не обижался на начальника, ибо понимал, откуда это идет. У отдела своя обширная программа научной работы, а Тенгиз частенько отлучался в экспедиции как опытный пилот-оператор подводных аппаратов.

— Так как же — едете? — без всяких вступлений спросил профессор.

— Да, еду.

— А что так сразу — да?

— Подумать время было…

— Пушков вас вызывает, Юрий Павлович. Знаете его?

— Как не знать, вместе на Дальнем Востоке работали.

— То-то и оно, — будто поймав Тенгиза на чем-то недостойном, заметил Купцевич.

Тенгиз уловил ироническую интонацию в его голосе.

— А я, Иван Сергеевич, между прочим, не цветами торговать туда еду. Профессор кашлянул смущенно и уже более благожелательным тоном произнес:

— Ну что ж, в добрый путь тогда…

Иногда в акватории Возмущения на судна опадали на удивление обильные росы. Тогда ранним утром все надстройки плавучей базы, расчалки мачт, громадные антенные шары, открытые палубы сверкали и переливались мириадами капелек водяного бисера.

Оставляя в этом сверкании темные сырые следы, Милосердов и Пушков прошли к рубке связи с вертолетами. Здесь, с внешней стороны рубки, в деревянном ящике у Милосердова хранился физкультурный инвентарь. Он достал себе гантели, Пушкову — эспандер. Критически оглядел фигуру гостя — и отстегнул от эспандера две пружины.

— Эх, Юрий Павлович, поживешь у нас до конца смены — я с тебя лишний жирок сгоню, — пообещал Милосердов, передавая ослабленный эспандер академику.

— Да, уж это ты сможешь. Растолкал сегодня ни свет ни заря…

Пушков поприседал немного, подергал для отвода глаз эспандер, запыхался и затем только смотрел, как старается с гантелями Милосердов.

Закончив комплекс упражнений, Милосердов обтерся полотенцем, сложил инвентарь в ящик, и они направились в каюту. Поплескались под душем, потом присели на диван посудачить перед завтраком.

— Так что с Гольфстримом стряслось? — спросил Милосердов. — Ты вчера после дорожных передряг свалился как убитый, так и не объяснил до конца.

Пушков помолчал мгновение, словно колеблясь — говорить или не говорить, а потом сказал:

— Гольфстрим начал терять свою мощность, Сергей. Расчеты, сделанные на компьютерах у нас, в США и французами показывают один и тот же результат — потеря мощи потока Гольфстрима связана с вашей воронкой-водоворотом…

— Ого!.. Я как-то получал информацию о состоянии течений в этой части океана, но, откровенно говоря, не придал ей особого значения. Да и Гольфстрим-то вон где, на периферии Возмущения, не одна сотня миль отсюда.

— Вот эта периферия, как ты выразился, убаюкала и других ученых. А как свели данные за пять лет — ахнули…

— Что же конкретно на совещании будем решать?

— Там и узнаешь.

— Ох и мастер ты, Юрий Павлович, поиграть на любопытстве!

— Ничего, потерпишь. Это тебе в отместку за то, что не дал мне сегодня отоспаться.

…Совещание началось в кабинете Милосердова ровно в девять часов по местному времени. В нем участвовали заведующие всеми отделами и лабораториями, главный физик базы Дерюгин, капитан корабля Виктор Владович Верейкис, парторг экспедиции Виталий Макарович Прокопенко. Всего собралось 23 человека.

Милосердов оглядел аудиторию, проверяя, все ли на месте, и объявил:

— Слово имеет академик Пушков Юрий Павлович. Пушков подошел с указкой к стене, где висела карта, и начал свое выступление:

— Тему нашего совещания можно назвать так: влияние Возмущения на Гольфстрим и как с этим бороться…

Ученые, сидевшие за длинным столом, зашептались, наклоняя головы друг к другу.

— Попрошу внимания, обсуждать будем потом, — успокоил их Пушков и продолжал: — Итак, освежим в памяти то, что нам известно о Гольфстриме. Течение выходит из Мексиканского залива через Флоридский пролив. Здесь, у пуповины, глубина его около 700 метров, ширина 75 километров. Причина зарождения течения пока до конца не ясна. Возьмем за основу самое общепризнанное мнение, что из залива выходит вода, нагнанная туда пассатами и экваториальными течениями. У мыса Хаттерас ширина Гольфстрима достигает уже 110–120 километров. Возле Ньюфаундлендской банки, то бишь отмели, Гольфстрим поворачивает к берегам Западной Европы. Там его рукава обогревают Пиринейский полуостров, Скандинавию, Исландию, Великобританию… Отголоски Гольфстрима обнаружены даже у Северного полюса на глубинах 200–800 метров. Сказанное, разумеется, лишь эскизный портрет. Добавим к нему еще один существенный штрих: на пути от Флориды до мыса Хаттерас Гольфстрим значительно пополняется водой. У мыса течение проносит 150 миллионов тонн воды в секунду, или в пять раз больше, чем во Флоридском проливе. Откуда эта добавка? Каков механизм ее пополнения? Тоже много разных мнений… Но не они нас сейчас интересуют. Дело в том, что в настоящее время у мыса Хаттерас Гольфстрим проносит не 150, а 115 миллионов тонн воды в секунду. Это не намного уменьшило приток тепла к европейским берегам, но достаточно, чтобы вызвать погодные колебания. Как я уже сообщил ранее Сергею Петровичу Милосердову, недавно доказано, что истощение Гольфстрима и существование воронки-водоворота взаимосвязаны. Проведены соответствующие консультации правительств ряда стран в Организации Объединенных Наций. Я сам был участником этих встреч в Нью-Йорке, потому и добирался к вам на американском гидросамолете… Поставлена задача ликвидировать воронку, и как можно быстрее. Наша экспедиция тоже должна внести свою лепту в разрешение этой проблемы. Каким путем? Для того чтобы определить это, мы и собрались.

Пушков закончил выступление и сел во главе стола рядом с Милосердовым. Сергей Петрович предложил:

— Прошу высказываться, товарищи.

Первым поднялся начальник метеорологического отдела Синицын. Поминутно то снимая, то надевая очки, он заговорил:

— Я вот тут посчитал… При таком ходе истощения

Гольфстрима его хватит еще лет на пятнадцать… Если же говорить о влиянии на погоду, то до коренных изменений лет пять протянем…

— Вы что же — успокоились? — прервал Синицына Пушков.

— Отнюдь, отнюдь… — Синицын в который уже раз снял очки и начал вертеть их в руках. — Тут малым ледниковым периодом попахивает. А насчет ликвидации воронки могу предложить следующее: клин необходимо вбивать на границе взаимодействия атмосферы и поверхностных слоев океана.

— Нет, я не согласен! — вступил в разговор Дерюгин. — Надо смотреть в корень. Что скрывается в «черном пятне» у основания водоворота, мы не знаем до сих пор. Мне кажется, именно там, в «корне», прячется причина стабильности Возмущения. Пробьемся туда — прикроем наш Бермудский четырехугольник.

— Почему четырехугольник? — заинтересовался Милосердов.

— Так ведь теперь линию с Бермуд надо не в две точки вести, как было принято делать при определении пресловутого Бермудского треугольника, а через три: мыс Хаттерас — оконечность Флориды — остров Пуэрто-Рико — опять Бермуды. Четыре угла получается.

— Верно подмечено, — похвалил Пушков.

Заговорил начальник биологического отдела Дмитриев. Пока выступал Синицын, он что-то внимательно просматривал в папке, принесенной с собой.

— А не приведет ли устранение Возмущения к еще худшим последствиям? Да и объект для науки исключительный… Надо бы эту версию с Гольфстримом еще раз просчитать.

— Товарищи, товарищи! — холодный свет зажегся в глазах у Пушкова. — Кое-кого не туда клонит. Быть или не быть решалось в данном случае не принцем Гамлетом, а на международном уровне. И к этому, поверьте мне, хватило оснований. Наше дело сейчас — искать совместно с другими экспедициями практические пути к решению проблемы, то есть к ликвидации воронки. И, еще раз подчеркиваю, как можно быстрее.

— Необходимо искусственным путем вызвать изменения состояния атмосферы над районом Возмущения. Может быть, распылить в больших масштабах йодистое серебро… — вернулся к своему предложению Синицын и решительно водрузил на нос очки.

— А что это даст? — спросил Дмитриев.

— Спровоцируем тучеобразование, резко изменится температурный режим района, упадет атмосферное давление… Возможно, зародится ураган и разрушит воронку.

— В корень надо смотреть, в корень, — пробубнил себе под нос Дерюгин, опасаясь лишний раз обратить внимание Пушкова.

— Можно мне? — Милосердов, как в школе, поднял руку. — Думаю, что пора пускать в дело глубоководные аппараты «Дельфин». Те «привязные» исследования, что мы проводим с помощью гидролокаторов и других дистанционных приборов, в сущности, малоэффективны. Глубины-то ведь какие — от пяти до семи тысяч метров, Северо-Американская котловина…

— А как другие товарищи думают? — окинул быстрым взглядом аудиторию Пушков.

— Давно надо было…

— За людей боялись.

— Риск все же немалый…

— Я вам должен сказать, что на плавбазы других стран дано прямое указание начать погружения глубоководных аппаратов, — строго произнес Пушков. — Но мне хотелось услышать ваше мнение. Вижу, что серьезность положения в общем-то поняли все. Капитану Верейкису необходимо сегодня же организовать расконсервацию «Дельфинов». Сюда вызван опытный пилот-оператор Хачирашвили… Ну, а я пока остаюсь здесь… за научного комиссара.

Пушков улыбнулся, разряжая обстановку.

— Совещание закончено, — объявил Милосердов. — Дополнительные указания по новой программе исследований будут даны в рабочем порядке.

Участники совещания начали расходиться.

В кабинете остались Милосердов, Пушков и парторг Прокопенко. Надо было договориться о составе основного экипажа «Дельфина».

В это время вошел дежурный по базе. Он, очевидно, ждал конца совещания. Подал Милосердову информационную сводку, которой регулярно обменивались экспедиции разных стран, изучающих Возмущение. Милосердов пробежал глазами английский текст, в одном месте остановился, заинтересовавшись чем-то. Прочитал еще раз, затем воскликнул:

— Нет, вы послушайте!

— Что такое?! — одновременно спросили Пушков и Прокопенко.

— А вот, — и Милосердов начал читать вслух: — «14 сентября в 16.32 по поясному времени в юго-западном секторе Возмущения (по-английски значилось: Турбулентной Аномалии) наблюдался необычный мираж. На расстоянии 6 миль от воронки внезапно возникли две гигантские встречные волны, а между ними корабль с хорошо различимой надписью на борту „Марин Куин“. В течение 20 секунд он разломался пополам и ушел под воду. Мираж сопровождался звуковыми эффектами: ревом волн, гудками корабля, грохотом сильного взрыва. Наблюдатели успели сделать снимки. По каталогам установлено, что корабль является сухогрузом, безвестно исчезнувшим в Бермудском треугольнике в 1963 году».

— Тэк, тэк, возможно физик-то наш действительно прав насчет видеозаписи, — проговорил Пушков, — гибель «Марин Куин» — это уж точно событие из прошлого, — и, взяв сводку, быстро прочел ее сам.

— Скорее всего, что так, — подтвердил Прокопенко, который уже знал о наблюдениях с «Алмаза-5». — Способнейший человек Дерюгин. Заносит его, правда, иногда, но это терпимо.

— А что, неплохая кандидатура для командира основного экипажа, — повернулся Пушков к Милосердову.

— Согласен, — кивнул головой Милосердов, — Дерюгин с его остротой ума и склонностью к разумному риску многое может решить в экстремальной ситуации. Вторым надо бы Руденка, того самого, с «Алмаза-5». Быстро ориентируется в сложной обстановке, наблюдателен, отлично знает биологию моря.

— Что ж, Руденка так Руденка, парень он вроде цепкий, — согласился Пушков.

— Следовало бы переговорить с ними сегодня, не откладывая в долгий ящик, — высказал свое мнение парторг.

— Пригласим на 15.00, — уточнил Пушков.

Дерюгин принял предложение о глубоководном погружении относительно спокойно. Чувствовалось, что где-то в глубине души он надеялся именно на такое решение руководства и был к нему внутренне готов.

— Надо — значит надо. Откровенно говоря, даже интересно…

Руденка известие о включении в экипаж «Дельфина» заметно огорчило. Он в мыслях был уже дома, на Витебщине. Мечтал забрать на время сынишку у Ирины (она иногда позволяла) и половить с ним угрей, если озера не замерзнут к тому времени. А опоздает, можно и подледным ловом заняться. Или на лыжах всласть накататься — за год соскучился по снегу. Теперь же возвращение из экспедиции откладывалось на неопределенный срок — вряд ли удастся быстро разгадать тайну воронки.

И все же он сказал «да».

С Хачирашвили вопрос был ясен — приедет, значит, готов идти на погружение.

День выдался хлопотный. Пушков и Милосердов наметили план на первую неделю погружений, проверили расконсервацию глубоководных аппаратов, связались с плавбазами других стран и договорились о координации работ, осмотрели большой парусно-моторный катамаран — опорный пункт для «Дельфина».

За полчаса до сна Милосердов увлек Пушкова на свою обязательную прогулку по верхней палубе. Обойдя вертолеты, полюбовались закатом, перекинулись парой фраз о достоинствах металлических стрекоз, помолчали.

Милосердов оперся о фальшборт[5], задумчиво вгляделся в даль океана, подернутую легким сумраком, затем обернулся к Пушкову.

— Знаешь, Юрий, мне ведь впервые такое решение пришлось принимать, я имею в виду приказ на погружение «Дельфина». Слишком уж велик риск, которому я подвергаю других, заведомо зная, что чувство долга или увлеченность наукой не позволят им отказаться…

— К этому трудно привыкнуть, если ты не карьерист, а честный человек, — вздохнув, согласился Пушков. — Но и поддаваться сентиментальности нельзя. Думаешь, я указания даю, как семечки щелкаю?.. Здесь все равно откладывается, — Пушков прижал ладонь к левой стороне груди.

— А все-таки жаль, если придется разрушить воронку… У меня, Юрий, такое чувство, будто сидишь в лесу у костра, а кто-то залить его намеревается. Понимаешь, что иначе пожар может случиться, но и тепла терять не хочется… Миражи вот какие-то странные появились, тени прошлого… Почему, откуда? Не станет воронки — так и не узнаем ответа на этот вопрос. А вдруг и вправду, как предполагает Дерюгин, прошлое Земли на ее кристалле записано? Сколько тайн мы бы узнали, разгадав секрет записи…

— Вот за то тебя и люблю, Сергей, что не перекладываешь ответственность на высшее начальство да на подчиненных…

— Здравствуйте! — вдруг перебил разговор ученых преувеличенно бодрый голос. Это подошел вертолетный механик Володя Гребешков, который от темна до темна пропадал на верхней палубе. — Базу нашу рассматриваете, Юрий Павлович?

— Здравствуйте, молодой человек. А что — запрещается, совершенно секретно?

— Гребешков, вертолетный механик, — представил парня Милосердов.

— Нет, что вы, можно! — вроде бы застеснялся Володя. — Я к тому, что база наша — сила! Посмотреть есть на что.

Да, научная плавбаза «Академик Вернадский» была последним словом кораблестроения. Судно имело атомную энергетическую установку, автоматизированное управление и могло совершать плавание даже в десятибалльный шторм.

— Повезло нам, Гребешков, а? — подзадорил Пушков неожиданного собеседника.

— Это уж точно! — гордо отозвался Володя и отправился назад к вертолетам, где в это время другой механик Демидыч, мужчина средних лет, проверял крепление к настилу палубы посадочных поплавков.

Гребешков присел рядом на поплавок и обратился к напарнику:

— Большо-ой человек к нам пожаловал, академик из самой Москвы, значит, жди большого дела.

— Вечно ты, Володька, суешься со своим любопытством. Смотри, когда-нибудь нос оттяпают…

— Нет, попомни мое слово, Демидыч, начальство что-то задумало… Я это чую своим носом, о котором ты так неуважительно отозвался.

С высоты полета гидросамолета белая махина плавучей базы казалась пером птицы, уроненным на синюю гладь океана. Летающая лодка описала круг и пошла на посадку. Теперь Хачирашвили увидел, как суетятся на верхней палубе игрушечные на таком расстоянии матросы, как вдоль борта ползет голубое корытце шлюпки. Наверное, экипаж самолета предупредил о своем прибытии по рации.

Старпом Лужников самолично прибыл на шлюпке встречать пилота-оператора глубоководных аппаратов. Кубинские летчики тепло попрощались с пассажиром.

Несколько раз кашлянул мотор шлюпки, а потом заурчал ровно, суденышко сделало резкий поворот и, оставляя за собой пенный след, понеслось к базе. Высокий борт корабля надвинулся стеной, закрыл полнеба, поблескивая глазницами иллюминаторов.

Хачирашвили поднялся на борт. Здесь его встречали Милосердов, Дерюгин и Руденок. Милосердов на правах старого знакомого расцеловался с Тенгизом. Познакомил его с Александром Александровичем и Григорием Ивановичем, официально представил их новоприбывшему. Тенгиз с любопытством всматривался в лица новых знакомых — очевидно, неспроста его встречали именно они.

— Тенгиз Зурабович, это твой экипаж, — пояснил Милосердов. — Командиром будет товарищ Дерюгин, главный физик экспедиции.

— Главенствую по воле рока и начальства, — шутливо добавил Дерюгин.

— Не прибедняйся, — остановил его Милосердов. — Лучше устраивай гостя на жительство, пусть отдохнет с дороги.

— А может, сразу к аппаратам, — предложил было

Хачирашвили.

— Нет, голубчик, завтра. Потом мы тебя еще и торопить будем, но сегодня отдохни, — не согласился Милосердов.

— Пойдем, — Дерюгин подхватил кожаный чемодан Тенгиза, — посмотришь свою обитель… Не против, что я сразу на «ты»?

— Нет, отчего же… Так, пожалуй, и проще.

— Как там у нас в Белоруссии? — не удержался от вопроса Руденок.

— А вы… ты из Белоруссии?

— Да, из Витебской области.

— Двигайтесь быстрей, потом наговоритесь, — поторопил Дерюгин.

Спускаясь по трапам, Хачирашвили на ходу рассказывал:

— Осень сухая выдалась… В отпуске грибков надеялся пособирать, а их в этом году мало. Ну, а рыбалкой заняться особого желания не возникало. Наверное, при погружениях рыбы надоели… Хлеб в деревнях убрали, сейчас картошку докапывают…

— Да-а, картошка… — заулыбался Руденок. — Мы с сынишкой любим в костре ее печь. Присыплешь песочком раскаленным, потом выкатишь прутиком, от подгара очистишь, разломаешь, а она искрится крахмалом на изломе, паром исходит… Солькой окропишь, подуешь — и в рот… Вкусно!

— Все, гурманы, пришли, — Дерюгин открыл дверь каюты. — Здесь и будешь жить, Тенгиз Зурабович. Вернее, будем, потому что резервы жилплощади у нас, сам понимаешь, скромные. Аппаратура вытеснила. Но в тесноте не в обиде. Тут две ячейки. Я в кабинетной части устроюсь.

— Вот, если бы к нам не человек приехал, а какой-нибудь полированный шкаф, набитый электронными схемами, ему бы обязательно отдельную каюту отвели, — ворчливо сказал Руденок. — Впрочем, вдвоем оно и полезней будет. Для адаптации и притирки характеров.

— Я, собственно, один никогда и не был, — не обращая внимания на иронию Руденка, возразил Дерюгин.

— Как это? — не понял Хачирашвили.

— Сейчас объясню, Тенгиз Зурабович… Хачирашвили присмотрелся к обстановке каюты.

Только сейчас бросилось в глаза, что на переборках развешано много прекрасных репродукций. Они виднелись через входной проем и в другой половине каюты. Тенгиз узнал наиболее известные произведения Рембрандта, Тициана, Рокотова…

— О, и «Джоконда» здесь поселилась! — заметил Хачирашвили. — Действительно, ты не один, Александр Александрович.

Руденок тем временем поставил на столик три бутылки кока-колы, бокалы. Дерюгин ловко вскрыл бутылки, разлил напиток, не переставая говорить:

— Вот мои соседи и попутчики, — кивнул он головой на картины. — Ну, а если ты настоящий коллекционер, то как же без «Джоконды»…

— Я в искусстве не силен, но о славе этого портрета знаю, — сказал Хачирашвили.

— Картина, конечно, замечательная, — присоединился Руденок. — Меня всегда поражает, как художник сумел остановить столь неуловимое выражение лица, даже не лица — движение души, загадочность улыбки женщины…

— Зачем тебе все это, Александр Александрович? Картины, книжки, вижу, везде, не имеющие отношения к физике, — спросил Хачирашвили.

Дерюгин мгновение помолчал, потом объяснил:

— Я убежден, что общение с любым видом искусства раскрепощает мысль…

Руденок не удержался от комментария:

— Да-а, уж у кого у кого, а у тебя, Сан Саныч, оно раскрепостило мысль до необозримого полета… — и через паузу добавил: — Я, пожалуй, пойду к себе. Гостю нашему и вправду надо с дороги отдохнуть.

— Погоди, — остановил Дерюгин Руденка, — на вот на память о моей галерее, — и он протянул ему открытку с репродукцией «Джоконды». — И тебе, Тенгиз Зурабович, дарю тоже. Авось когда-нибудь она напомнит тебе о любителе живописи некоем Дерюгине.

Когда ушел Руденок, Хачирашвили сходил в душ, вернувшись, приладил по-своему койку, вынул одежду из чемодана, развесил на плечики в шкафчик. Прилег, блаженно растянувшись на мягком тюфяке. «Неплохие ребята, — думал Тенгиз. — Правда, Руденок что-то не в настроении… Впрочем, настроение — качество переменчивое…»

Дерюгин в другой половине каюты что-то искал в ящиках стола.

— Александр Александрович, а что это Григорий слишком ироничный сегодня? Он что — всегда такой? — спросил Хачирашвили.

— Да нет, он отличный мужик, — продолжая рыться в ящиках, ответил Дерюгин. — Но, понимаешь, такое дело… Сын у него с бывшей женой живет, развелись они с ней. Гриша и так сына редко видит, а тут ситуация вон как повернулась… Неизвестно, когда мы теперь домой попадем.

— Да-а, ситуация, — вздохнул Тенгиз и подбил кулаком и без того мягкую подушку.

Назавтра, в 9.30, экипаж в полном составе явился в эллинг глубоководных аппаратов. Катамаран покачивался на воде у кормового слипа.

Юрий Павлович Пушков, находившийся здесь же, поздоровался с Дерюгиным, Руденком, обнял Хачирашвили — как-никак три года вместе на Дальнем Востоке отработали.

— Не серчаешь на меня, Тенгиз Зурабович? — спросил он.

— Да вроде бы не за что, Юрий Павлович. Скорее обиделся бы, если бы обо мне забыли.

— Не спеши, может, еще обидишься за то, что вспомнили, — тихо, чтобы не услышали другие, сказал Пушков. — Здесь дело посерьезней, чем в Камчатско-Курильском желобе… Сегодня в 14.00 первое погружение.

— Пробное?

— Как тебе сказать… Скорее пристрелочное, что ли. Пробовать в нашем положении большая роскошь. Да и аппараты испытаны надежно, сам ведь это делал.

Часа два ушло на осмотр «Дельфина» и первое знакомство с его устройством. Огромную лобастую сигару аппарата подъемником установили между корпусами катамарана впереди мачты. Экипаж через верхний люк забрался внутрь. Дерюгин и Руденок внимательно следили за действиями Хачирашвили, слушали его объяснения. Вести аппарат будет, конечно, он, но простейшие приемы управления должен знать каждый член экипажа.

«Дельфин» оказался довольно сложной машиной, немногим уступавшей космическому кораблю. Но управлять им было, разумеется, легче. Прочность аппарата рассчитывалась на глубину 16 километров. Проверялось это в толстостенном стальном цилиндре-емкости, куда закачивалась нефть, давившая на корпус аппарата. После испытаний буквально каждая деталь аппарата проверялась рентгеновскими и ультразвуковыми дефектоскопами[13].

«Дельфин» был оснащен гидролокатором кругового обзора, гирокомпасом[14] с дублирующим его магнитным указателем курса, имелась бортовая вычислительная машина. Автоматическая система накопления данных 17 тысяч раз в секунду «опрашивала» датчики скорости течений, температуры, глубины, электропроводности воды, быстроты распространения в ней звуковых волн, состава растворенных газов и другие. Все это записывалось вместе с изображением с телекамер на видеомагнитофон и в цифровом коде передавалось на базу, где информацию обрабатывал компьютер. Специальный прибор — сейсмопрофилограф — позволял «прощупывать» даже донные отложения на глубину до 250 метров.

Осмотрев аппарат, проверив все основные и дублирующие бортовые системы, удостоверившись, что Дерюгин и Руденок усвоили положения рычагов и стрелок приборов на различных режимах, Хачирашвили первым вылез из аппарата. Спутники его еще поупражнялись минут пятнадцать и тоже выбрались наверх.

Кормовой слип проходил в наклонном тоннеле, спускавшемся с уровня нижней палубы к воде между отсеками силовых установок базы. Через высокий прямоугольник входного устья врывались солнечные лучи, дробились на воде и рассыпались по стенам тоннеля, по корпусам катамарана и «Дельфина», по лицам людей неосязаемыми световыми бабочками.

— Гриша, привет! — это Степан Бала голов, шедший на катамаране парусным мастером, приветствовал товарища.

— Здорово, Степан! С нами идешь? — отозвался Руденок.

— А то как же. Только я на поверхности, как жучок-верховодка.

— Смотри не урони нас раньше времени.

— Будьте спокойны.

Отчалили от базы в 12.30, чтобы успеть до намеченного срока погружения приблизиться к границе района Возмущения. Входить непосредственно в район решили под водой. Вместе с научными сотрудниками, обеспечивающими погружение, на катамаране находились Пушков и Милосердов. Вряд ли они могли чем-либо помочь, если бы что-то произошло с аппаратом под водой. Но такова уж натура человеческая — только личное присутствие позволяет наиболее верно судить о событиях. А возможно, они сознательно отрезали пути к отступлению. Чтобы разделить ответственность и не прятаться в случае чего за дежурную фразу: «Если бы я был там…»

По лагу до границы района Возмущения осталось мили полторы. Милосердов скомандовал: «Стоп машина!» Двигатель выключили, исчезла кильватерная струя за кормой — катамаран лег в дрейф.

Дерюгин, Руденок и Хачирашвили облачились в гибкие скафандры с индивидуальной дыхательной системой. Шлемы пока не закрывали. Конечно, при аварии на большой глубине скафандры не спасали, но они помогли бы, если бы нарушилась подача дыхательной смеси в отсеки «Дельфина» или случилась неприятность на мелководье. Первым спустился внутрь аппарата Дерюгин, за ним Руденок, потом Хачирашвили — ему задраивать крышку люка.

Пушков коротко напутствовал экипаж:

— Ребята, учтите, сегодня идете без донных маяков. Поэтому программа минимальная: освоиться с аппаратом, взять несколько проб грунта, воды из глубинных слоев… Впрочем, задание записано в бортовом журнале.

Матросы при помощи лебедок приподняли «Дельфин», опорные башмаки отошли, серебристая туша аппарата легла на воду. Забулькали большие воздушные пузыри — это вода вытесняла воздух, заполняя балластные цистерны. «Дельфин» с чуть заметным креном на нос начал погружение.

Насыщенная кислородом вода была здесь на удивление прозрачной, и хорошо было видно, как аппарат завис на запланированной глубине для проверки связи и систем жизнеобеспечения.

— Как там, ребята? — взволнованно и громко спрашивал Пушков в трубку телефона.

— Все хорошо. Показания приборов в норме, — отвечала трубка сиплым голосом Дерюгина.

— Продолжайте погружение. Связь через каждые пять минут.

— Понято.

Хачирашвили всматривался в знакомую картину на экранах телемониторов и в круглых оконцах иллюминаторов. Он видел подобное не один десяток раз, а для Дерюгина и Руденка там, за сталью корпуса, открывался мир, который они знали только по результатам исследований и рассказам других. Вода из прозрачно-зеленой на поверхности постепенно становилась голубовато-синей с травянистым оттенком, а потом и вовсе темно-зеленой. Метрах в семистах от поверхности темно-зеленый цвет как-то незаметно перешел в серый, а потом вдруг не стало никакого цвета — непроницаемая чернота окутала «Дельфин». Хачирашвили включил прожекторы. В Камчатско-Курильском желобе это приходилось делать гораздо раньше.

На экранах телемониторов мелькали медузы, креветки, какие-то юркие рыбешки. По ярким облачкам света, гаснущим в лучах прожекторов, Хачирашвили определил, что «Дельфин» вошел в слой светящегося планктона. Он приостановил погружение и выключил прожекторы.

— Полюбуйтесь, — обратил внимание Дерюгина и Руденка.

За иллюминаторами клубился черный мрак. Лишенная света вода казалась безжизненной. Но что это? Во тьме мелькнул красный огонек, прочертил за собой пунктирный фосфоричный след. Сбоку вплыли в поле зрения левой телекамеры два пульсирующих сиреневых облачка, на мгновение остановились — и вдруг рассыпались, брызнув роем живых искр. Вдали из черноты возник пучок зеленых нитей, стремительно приблизился, увеличиваясь в размерах, зазмеился, замерцал еще ярче — и опять отступил в темень.

Увлеченный зрелищем, Дерюгин даже перестал говорить в трубку телефона. Руденок в это время деловито жужжал кинокамерой, прижав объектив к иллюминатору.

Хачирашвили включил прожекторы. Огни пропали. «Дельфин» продолжал погружение.

И вот в зеленоватом свете прожекторов показалось дно. Глубиномер зарегистрировал 5600 метров. Взметнулось облачко светлого ила, потревоженного слабым толчком воды, которую гнал перед собой аппарат. Когда облачко рассеялось, дно можно было разглядеть получше. На сером грунте кое-где виднелись мелкие черные камни, изумрудно-голубыми шнурами извивалось несколько нереид — донных червей, пятилучевым паучком медленно пробиралась коричневая офиура — дальняя родственница морской звезды.

— Двигаемся в сторону воронки, — подал команду Дерюгин.

Хачирашвили сориентировался по гирокомпасу и акустическим сигналам с катамарана, дал малый ход. Камней на дне становилось все больше, и постепенно серый цвет грунта сменился темно-коричневым и черным цветом камня. Попадались уже целые глыбы. Сначала световым пятном на экране гидролокатора, а затем в лучах прожекторов на экране телемонитора выплыла скала, макушка которой терялась где-то вверху.

— Мы в пределах района Возмущения, — сообщил Хачирашвили, глянув на ленту курсового самописца.

Дерюгин передал об этом на катамаран.

— Обхожу скалу слева, — решил Хачирашвили и прибавил обороты на правый движитель.

«Дельфин» поплыл метрах в десяти от крутого каменного бока. Скала внезапно кончилась, и взору исследователей открылся редкий лес разноцветных вертикальных колонн.

Хачирашвили остановил аппарат.

— Атлантида, что ли? — недоуменно произнес Дерюгин.

Экипаж «Дельфина» молча разглядывал на экранах странную колоннаду.

С тех пор, как тело его по непонятным причинам начало бурно расти, сбрасывая панцирь вместо двух по шесть раз в году, он все реже и реже выходил на берег из соленого озерка, в которое превратилось необъятное водяное пространство, где он жил прежде. Пока он был обычных размеров, инстинкт чаще гнал его на поиски утерянной мокрой бесконечности. Но всякий раз усики-антенны ощущали стену, несшую знакомые запахи и не пускавшую в себя.

Пищи в озерке хватало: мелкие кальмары, каракатицы, креветки, рыбы, попавшие в него, плодились с невероятной быстротой, беспрерывно пожирая друг друга и лишь этим спасая водоем от перенаселенности. Но двигаться ему становилось трудно даже в воде, потому что серый комочек вещества, который весьма условно можно было назвать мозгом, не справлялся с непривычным для него телом.

Однажды очередная вспышка инстинкта вытолкнула его на берег и погнала к водяной массе, излучавшей зовущие импульсы. Глаза его различали неподвижные предметы достаточно ясно, чтобы оценивать сложность пути. Вот он увидел невдалеке нечто большое и белое, похожее на раковину вкусного моллюска. Возле раковины что-то шевелилось, теплое и съедобное. Он направился к раковине.

…Роберт до утра так и не заснул. Провалялся, смежив веки, на покосившейся койке. Наконец тусклая багровая пленка в иллюминаторах и дверной щели утратила плотность, посветлела и рассосалась, вытесненная розовым светом. Роберт решил снова выбраться и осмотреться.

Он отжал скрипучую дверь, шагнул по ступенькам и вылез на палубу. Взгляд его сразу уперся в сине-зеленую стену, все так же гудевшую неподалеку. В поредевшем сумраке можно было разглядеть, что это, скорее всего, вода, несущаяся по кругу, будто река, поставленная на ребро. Догадку подтверждали и белые пенные буруны, вскипающие у основания стены. Вникать глубже в этот трюк природы было выше понимания Роберта. Он посмотрел вверх — стена, изгибаясь к зениту, уходила в серый туман, подсвеченный розовым сиянием. В самом верху туман почти исчезал, разогнанный круглым световым пятном. Пятно никак не могло быть солнцем, так как по размерам выглядело намного больше привычного дневного светила.

От разглядывания исполинской стены Роберта отвлекло сердитое шипение кота. Роберт оглянулся — в чем дело? Увиденное повергло его в ужас — в полусотне футов[15] к яхте неуклюже двигалось на высоких членистых ногах красно-зеленое чудовище величиной с танк. Только вместо ствола пушки живой танк водил перед собой огромными клешнями. Круглое шишкастое спереди тело, клешни — все свидетельствовало о том, что это краб. Но разве бывают крабы таких размеров?!

Роберт наконец преодолел оцепенение, охватившее его при виде чудовища, хрипло вскрикнул и прыгнул с палубы вниз. Ноги сразу увязли в подушке водорослей и, как во сне, стали непослушными. Кое-как выпутавшись из водорослей, он почти на четвереньках обогнул скалу, выбрался на твердый грунт и что было силы приударил вдоль стены. Обогнав его, Рыжий легкими прыжками мчался впереди.

Отбежав с полмили, Роберт оглянулся — вдали из-за скалы торчал белый нос яхты, над ним мелькнула клешня, различимая даже на таком расстоянии. Поняв, что гигант не Намерен да, наверное, и не в силах его преследовать, Роберт присел на камень передохнуть.

Вокруг простирался неприветливый, но не лишенный живописности, мир. Серебристые песчаные холмы и тупые зубцы коричневых с багровым оттенком скал придавали ему диковатую незавершенность. Кое-где во впадинах поблескивали небольшие озера. Милях в двух, а может, и меньше по направлению к центру долины курились тощие клочья не то пара, не то тумана. Клочья тянулись вверх и ткали ту серую вуаль, что обрамляла световой круг в зените. Вдоль водяной стены, насколько охватывал взгляд, где широкой полосой, а где кучами были навалены водоросли. От них исходил резкий йодистый запах.

— М-м-да, островок явно не подарочек Санта Клауса, — протянул Роберт, обращаясь к коту.

Рыжий мяукнул, словно соглашаясь с мнением своего покровителя.

— Но раз есть вход, через который мы сюда попали, должен же быть где-то и выход, — продолжал Роберт, поднимаясь с камня. — Давай-ка мы прошвырнемся вдоль этой треклятой стены, возможно, где-нибудь дырочка проклюнется…

Роберт двинулся дальше. Идти в общем-то было легко, потому что почва напоминала застывшую лаву. Правда, местами приходилось обходить большие кучи водорослей, и тогда гудящая водяная стена проносилась пугающе близко. Рыжий не отставал от хозяина, но и не обгонял его, предпочитая держаться сзади или рыскать по сторонам, обнюхивая что-то, представляющее только кошачий интерес.

Роберт брел уже довольно долго, справа гудела все та же стена, похожая на горизонтальный водопад, впереди — все те же кучи водорослей.

Вскарабкавшись на большую кучу саргассов, которую побоялся обходить из-за близости стены, Роберт в полусумраке увидел впереди исполинскую белую рыбину с оторванным хвостом и длинным проломом в боку. После знакомства с клешнятым монстром Роберт не особенно удивился — здесь, наверное, и рыба необычных размеров.

— Что, Рыжий, с такими пробоинами она трепыхаться не станет, — сказал Роберт и зашагал к рыбине.

Подойдя ближе, он понял, что обманулся. Обманулся потому, что не ожидал увидеть здесь то, что увидел. Оказалось, что рыба — вовсе не рыба, а фюзеляж самолета с оторванными крыльями и хвостом. Он кинулся к фюзеляжу. Подбежал вплотную, остановился и стал рассматривать находку. Видно, самолет лежал тут давно. Стойкие сплавы корпуса потемнели и покрылись бурыми подтеками. Возле пролома в хвостовой части валялись оцинкованные ящики, тюки в побелевшей от времени полиэтиленовой упаковке.

Роберт не то чтобы поразился, он растерялся, стоя перед останками самолета. Ладно, яхту его затянуло, по всей видимости, водоворотом, образующим эту сумасшедшую стену. Но как могла попасть сюда эта громадина?

Рыжий обнюхал тюки, а затем полез внутрь фюзеляжа. Роберт последовал за котом в огромный хвостовой пролом, куда свободно мог бы въехать солидный грузовик. Внутри было сумрачно, хотя света, проникавшего в проломы, хватало, чтобы оглядеться.

Ящики разных размеров и тюки громоздились на полу отсеков, лежали в решетчатых металлических контейнерах, прикрепленных к корпусу, перегораживали проходы. Раздвигая груз по сторонам, перелезая через него, Роберт пробрался к пилотской кабине. Оттянул чуть-чуть створку двери и заглянул в нее. Печальная картина: стекла обтекателей кабины разбиты, приборное оборудование покрошилось, пилотские кресла отсутствовали — наверное, экипаж катапультировался и где он, что с ним сталось, неизвестно.

Роберт полез назад. Наткнулся на прямоугольный деревянный ящик, судя по пятнам облупившейся краски, бывший когда-то зеленым. Ящик закрывался на простые защелки, но был опломбирован. Он тронул пломбу рукой — проволочка рассыпалась, а свинец остался в пальцах. Роберт открыл ржавые защелки, поднял крышку — и опять удивился, в который уже раз.

В одной половине ящика ровными рядами лежали пистолеты, обернутые в тонкую промасленную бумагу. В другой — стопкой сложены цинки с патронами. Роберт вынул из гнезда один пистолет, развернул бумагу. Вороненое тело оружия выскользнуло из рук. Он протер пистолет обрывком газеты, сохранившимся в кармане куртки, и оружие сразу стало послушней.

Специальный нож для вскрытия патронных ящиков лежал тут же. Роберт сноровисто вскрыл металлический ящичек. Он был плотно набит картонными кубическими пакетиками с патронами. Роберт достал один пакетик, разорвал картон — на него глянули мертвыми рыбьими глазами донышки гильз, матово блеснули тупые рыльца пуль.

Роберт без труда зарядил пистолет, так как не раз видел в кино и по телевизору, как это делается, сунул его в карман куртки и выбрался из фюзеляжа наружу.

Вокруг заметно посветлело. Роберт глянул вверх. Серый туман исчез, круглое пятно налилось струящимися спиралями света и медленно перемещалось вокруг центра купола. Купол образовывала бегущая водяная стена, но противоположной его стороны не было видно за густым маревом.

Ощущая в кармане надежную тяжесть оружия, Роберт решил пройти еще немного вперед, а потом вернуться обратно к самолету и повнимательней разобраться в его начинке.

Он двинулся вдоль стены в сопровождении кота, не пожелавшего остаться в разбитом самолете. Роберт шел, или, точнее, пробирался минут двадцать. По дороге попробовал воду. В двух озерках она была соленая, в третьем — оказалась пресной. Роберт с удовольствием напился, зачерпнув воду ладонями, и направился дальше.

Вдруг в лицо ему пахнуло горячим ветром. Роберт ускорил шаг насколько это было возможно в путанице водорослей и россыпях камней. Вскоре он приблизился к берегу странного лавового озера… А может, к краю твердой раскаленной площадки? От поверхности светло-малинового цвета даже на расстоянии несло нестерпимым жаром. Знойный поток воздуха усиливался громадным каменным козырьком, нависавшим над лавой с противоположной стороны. Малиновое образование вытягивалось в направлении стены и почти вплотную подходило к ней.

Роберт прикрыл лицо ладонью, подвинулся еще вперед и бросил на раскаленную поверхность камень, обмотанный пучком водорослей. Саргассы вспыхнули желтым пламенем и мгновенно сгорели дотла. Легкий ветер сдул невесомую золу.

У человека, который редко держит в руках оружие, как только появляется возможность обладать им, возникает непреодолимое желание пальнуть во что-нибудь. Возникло такое желание и у Роберта. Он вынул из кармана пистолет, движением затвора дослал патрон в ствол, вытянул руку вперед и нажал на спусковой крючок. Рука дернулась, выстрел гулко ударил эхом, пуля высекла из поверхности лавы длинную искру и с визгом ушла в сторону. На малиновой глади не осталось ни малейшей царапины. Тогда Роберт раз за разом разрядил в лаву всю обойму. Восемь выстрелов разорвали ровный гул стены, восемь пуль рикошетом вжикнули в разные стороны, восемь гильз маленькими горячими стаканчиками ткнулись в гнилые водоросли.

Кот, напуганный стрельбой, спрятался за большой камень и даже не выглядывал оттуда.

По-прежнему на поверхности раскаленной массы не осталось ни малейшего следа. Но где-то в глубине, словно это был кусок необычайно толстого стекла, пробежала цепочка огоньков, потом еще, еще, отдельные участки массы налились оранжевым светом, очертания каменного козырька на той стороне исказились, будто Роберт смотрел сквозь призму. Внутри бегущей водяной стены, там где она подступала к раскаленной площадке, заметались голубые молнии. Внезапно невидимая сила мощного магнитного всплеска вырвала из руки пистолет, и через считанные секунды он растаял на середине огненной поверхности, словно был сделан не из металла, а из воска.

Столь непонятное происшествие до дрожи в ногах напугало Роберта. О магнитных силах он и не подумал, поэтому самым благоразумным в данной ситуации посчитал вернуться к самолету, подальше от загадочной раскаленной массы.

Полчаса спустя после стрелковых упражнений Роберта Макгрэйва на поверхности океана, в районе Возмущения, Руденок и Балаголов увидели табун плывущих лошадей. Сам того не ведая, стрелок ввел в действие какую-то тайную пружину, включившую воспроизведение миражей-видеозаписей.

К самолету Роберт пришел уставшим до изнеможения. Кроме того, ужасно хотелось есть. Без особой надежды он решил порыться в поисках чего-нибудь съестного. Какой-то попавшейся под руку железякой начал вскрывать все деревянные ящики, обтянутые толстой пленкой. В одном из них обнаружил большие белые таблетки непонятного назначения, в другом нашел коричневые плитки с подозрительным запахом, из третьего вытряхнул кучу черных горошин, наконец в четвертом попались жестяные банки с разноцветными этикетками. Даже не читая надписи, по одной только картинке, было ясно, что в банках — консервированная колбаса. Роберт надеялся на худой конец хотя бы на галеты, а тут — колбаса!

Он так торопился, что вскрыл банку патронным ножом, забыв о припаянном к ней специальном ключике. Согнул из жестянки что-то наподобие ложки и принялся уплетать содержимое банки. Поделился и с котом. Острое чувство голода приглушило бдительность Роберта — он не подумал о сохранности консервов, а потом уже было все равно. Оставалось только надеяться на лучший исход.

Подкрепившись и отдохнув, Роберт начал потрошить склад в фюзеляже. Воистину это напоминало вещевой Ноев ковчег. Чем только не были забиты контейнеры. Здесь нашел он и разнообразные консервированные продукты, и тюки с формой цвета хаки без знаков различия, и посуду, и армейские тесаки, и спиртовки (найдя их, Роберт понял, что большие белые таблетки — сухой спирт), и палатки, и походные койки, и медикаменты…

Находились предметы и посерьезней: кассеты с винтовками М-16, ящики со взрывчаткой, взрыватели к ней, мотки детонирующего и бикфордова шнура, гранаты. Опасный груз Роберт часа два таскал подальше от самолета. Себе оставил только одну автоматическую винтовку.

Он недоумевал: откуда здесь самолет, начиненный такой смесью вещей? Роберт не знал, что это тот самый транспортник, затянутый воронкой пять лет назад. Хотя мог бы и догадаться, если бы внимательнее читал газеты и смотрел по телевизору еще что-нибудь помимо голливудских боевиков.

Почти рядом со входом в пилотскую кабину Роберт обнаружил под грудой тряпья шкафчик-сейф высотой футов пять. Ключ, разумеется, искать бессмысленно… Не размышляя долго, Роберт воспользовался способом, виденным в кино: отступил на несколько шагов назад и всадил полдесятка пуль в то место, где крепился замок. Затем подковырнул дверцу тесаком и открыл настежь.

Сейф был заполнен прямоугольными пачками в бумажной вощеной упаковке. Роберт взял одну пачку, сорвал обертку. В глаза ударил зеленый цвет надежды — цвет денежной купюры. Он начал быстро-быстро выгребать пачки из сейфа на пол, срывал с них вощеную обертку. Долларовые банкноты разных достоинств пестрыми осенними листьями падали к ногам.

Роберт откинулся на тюк и, потрясенный, уставился на ворох денег. Он пока был не в силах осознать до конца привалившее ему богатство. По самым грубым прикидкам здесь лежало не менее полумиллиона.

Кот сунулся было посмотреть, что это там нашел хозяин, но Роберт грубо отшвырнул Рыжего и беспокойно оглянулся, будто бы испугавшись, что вот сейчас кто-то появится и скажет: «Слушай, парень, а ну-ка положи все на место.,» Роберт схватил винтовку и поставил ее рядом, под рукой.

Он просидел так довольно долго, затем вскочил и начал лихорадочно копаться в разбросанном имуществе. Сейф с простреленным замком уже не внушал Роберту доверия. Он нашел непромокаемый чехол от палатки и поспешно начал запихивать в него пачки банкнот. Чехол наполнился доверху. Роберт туго затянул крепкий шнур, завязал морским узлом и забросил мешок на самую верхнюю, сколько мог дотянуться, полку пустого контейнера, затем прикрыл распущенной палаткой и лишь тогда немного успокоился.

Занятый перепрятыванием денег, он не заметил, что уже наступил вечер. Правда, на темноту жаловаться не приходилось. Выйдя из фюзеляжа, Роберт увидел, что сверкающие струйки в водяной стене, на которые он обратил внимание во время первой ночевки, превратились в толстые светящиеся жгуты. Зарево над центром долины стало еще ярче. Высоко под куполом ртутными каплями плавало несколько огненных шаров, испуская мягкий ровный свет. Вот два шара соприкоснулись между собой и взорвались, рассыпав множество искр и полыхнув красными пламенеющими лентами. В теплом плотном воздухе раздался резкий треск, будто одним ударом переломили сухое полено.

— Выбраться бы отсюда, только бы выбраться! — отчаянно бормотал Роберт.

Его вдруг объял сильный испуг. За себя и за деньги. Неужели они так и сгниют здесь вместе с ним, не попадут в колесо того большого бизнеса, о котором мечтал еще его отец, не вытащат Роберта из нищеты, не избавят от унижений? Еще совсем недавно, всего час назад у него не возникало особенно сильного желания возвращаться туда, где ему не нашлось места. И скорее инстинкт самосохранения, чем продуманное стремление, побуждал его на поиски выхода. Джексон и копы-полисмены, молодые владельцы яхты и те, кто усеивал своими телами пляжи Флориды, даже матрос Билл совсем недавно были ненавистны Роберту. А теперь ему неудержимо захотелось туда, в их сытую жизнь. Полмиллиона наличными здорово меняют человека.

«Вырваться отсюда с деньгами любой ценой!» — эта мысль заполнила все его сознание. Он уже не представлял себя отдельно от найденных долларов. И если бы так случилось, что в стене вдруг обнаружилось какое-нибудь отверстие, то он бы спасал через него сначала мешок с долларами, а уж потом самого себя, ибо что он стоил без денег…

Немного погодя Роберт наконец смог отвлечься от своих сумбурных мыслей. Он вскрыл банку с колбасой и приступил к ужину. Доев, бросил коту вылизывать жестянку с остатками желе. Потом нашел походную койку, разложил ее, установил на днище фюзеляжа и улегся, прикрыв ноги одеялом. Полежав секунду, подхватился, потрогал мешок с деньгами — пачки угловато выпирали через ткань. Нет, ему не пригрезилось. Он опять лег, приладив у изголовья винтовку. Намаявшись за день, не сразу, но все же уснул под монотонное гудение стены.

Нет, это была не Атлантида.

— Они, кажется, живые! — воскликнул Руденок. Скоро и остальные члены экипажа заметили, что по колоннам словно бы пробегают еле заметные судороги, неуловимо меняются оттенки цвета стволов.

— Тенгиз Зурабович, подойди, пожалуйста, поближе, — попросил Дерюгин.

Хачирашвили толчком послал «Дельфин» вперед и остановил его в нескольких метрах от гигантской колонны. Она мерцала причудливыми лазоревыми переливами и была покрыта глубокими продольными бороздами. Почти трехметровая в диаметре колонна опиралась на что-то вроде толстой круглой подошвы, чуть-чуть выступающей по периметру основания.

Руденок пожужжал кинокамерой, затем повернулся вместе с креслом, встал и выглянул в маленький верхний иллюминатор. Там, вверху, будто кроны деревьев на ветру, густо полоскались в воде пучки длинных светящихся нитей.

— Так и есть, — определил Руденок, — колония актиний или, как их еще называют, морских анемонов.

— Я видел актинии, но чтоб такие… — недоверчиво произнес Хачирашвили.

— Не забудь, что ты находишься в районе Возмущения, — заметил Руденок. — Поверни-ка немного левее.

В луче прожекторов возникли туловища других актиний, похожие на громадные гофрированные трубы.

Дерюгин передал тем временем наверх информацию о колонии гигантских анемонов.

— Вообще-то на такой глубине актинии предпочитают одиночество. Но сделаем скидку на необычность их места обитания, — продолжал Руденок.

— Насколько я понял, кроме размеров, ничего сверхъестественного в них нет, — проговорил, оторвавшись от бортового журнала, Хачирашвили.

— Не мешало бы всплыть над щупальцами, оттуда вся картина выглядела бы полнее.

— А гидры эти не затянут наш аппарат в свои трубы-туловища? — забеспокоился Дерюгин.

— Нет. К неживым предметам актинии равнодушны… Да и слишком крупная добыча мы для них, — успокоил Руденок.

— Рискнем, Тенгиз Зурабович? — не то спросил, не то скомандовал Дерюгин.

— Рискнем, Александр Александрович. Хачирашвили передвинул рукоятки управления.

«Дельфин» по спирали пошел вверх между цилиндрами актиний. Руденок приготовил кинокамеру к съемке. Почти под самыми метелками щупалец легкий толчок встряхнул аппарат.

— Смена плотности воды, — объяснил Хачирашвили, — обычное дело.

«Дельфин» вышел на верхний уровень колонии актиний. Ближайшие из них, обеспокоенные светом прожекторов, втянули щупальца, остальные горели лохматыми кострами, будто цыганский табор в ночи.

Хачирашвили попробовал остановить аппарат на одном месте. Но малой тяги не хватало — «Дельфин» заметно сносило. Тенгиз прибавил обороты на противоход — снос уменьшился, однако аппарат продолжал двигаться параллельно дну.

— Течение захватило! — с досадой в голосе громко сообщил Хачирашвили.

Руденок снимал через иллюминатор и, занятый работой, не обратил внимания на возглас товарища.

Дерюгин бросил торопливо несколько слов в трубку телефона и затем скомандовал Хачирашвили:

— Выбирайся, Тенгиз! Вверх, немедленно!

Тут уж и Руденок почувствовал, что происходит что-то неладное, отложил кинокамеру и с тревогой стал следить за действиями Хачирашвили.

Смуглое лицо Тенгиза стало еще темнее от напряжения. Он решительно двинул рукоятки хода на полный назад. «Дельфин» почти остановился. Хачирашвили сбросил балласт аварийного подъема. Облегченный аппарат должен был рвануться вверх, как поплавок. Но сброс балласта не помог — аппарат сидел в струях течения, словно укутанный в пеленки. Хачирашвили резко послал «Дельфин» вперед, одновременно дав рулями глубины предельный крен на корму — может, за счет скорости удастся выскочить. Однако продвижение вверх было незначительным. Хачирашвили за время своих многократных погружений попадал во всякие течения, но с таким мощным и плотным столкнулся впервые.

— Будем надеяться… что выскочим… прежде, чем нас затянет… в воронку… — медленно проговорил Хачирашвили, так как был занят управлением.

— А что — нас несет именно туда? — встревожено спросил Руденок.

— Магнитный указатель курса словно взбесился, а если верить гирокомпасу, то туда, — уже свободнее ответил Хачирашвили, бросив на время бесполезные усилия быстро вывести аппарат из потока. Он сделал все, что мог в такой ситуации, и успокоился, если только в нынешнем их состоянии существовало понятие спокойствия.

— Связи нет, — совсем тихо обронил Дерюгин и защелкнул в зажимы трубку телефона.

— Какая уж тут связь, рванули будто торпеда, 50 узлов[16] на лаге, — Тенгиз кивнул головой в сторону измерителя скорости. — Наш ультразвуковой телефон берет расстояние до 15 миль, а мы уже перекрыли это расстояние вдвое-втрое… Сигнальный буй, думаю, нет смысла выпускать, потому что он должен указывать местонахождение аппарата… А где мы будем даже через 10 минут?..

— Ребята, я ведь сыну обещал на угрей его свозить, а? — потерянно произнес Руденок.

— Григорий Иванович, не отчаивайся! — Хачирашвили ободряюще хлопнул товарища по плечу. — Половишь еще этих скользких дьяволов.

— Да я так, — будто извиняясь за минутную слабость, сказал Руденок.

Вода за иллюминаторами резко помутнела, лучи прожекторов уперлись, как в туман.

— Пристегнуться к креслам! Закрыть шлемы! — выкрикнул Хачирашвили.

И вовремя. «Дельфин» крутануло несколько раз вокруг вертикальной оси и понесло боком. На телеэкранах и в иллюминаторах заплясали сполохи света, видимые даже сквозь муть. Хачирашвили движители не выключал — чутьем угадывая крены, он на пределе возможного удерживал аппарат от кувыркания.

Вдруг «Дельфин» быстро и вместе с тем мягко замедлил ход, будто соскочил с асфальта на размокший глинистый проселок, свет за иллюминаторами стал ярче, потом вспышкой ударил в стекла. Аппарат прыгнул вперед и через мгновение ухнул во что-то мягкое, наглухо залепившее и телекамеры, и иллюминаторы. «Дельфин» при этом ощутимо тряхнуло, и, если бы не ремни, державшие экипаж в креслах, без серьезных ушибов не обошлось бы. Исследователи повисли на ремнях наискось вниз головой. Положение не из приятных.

Первым освободился Хачирашвили. Включил освещение. Осторожно ступая по верхней части боковой стенки, ставшей полом, помог отстегнуть ремни Дерюгину и Руденку.

Открыли шлемы.

Руденок сразу начал искать кинокамеру. К счастью, ей тоже повезло — зацепилась кольцом ручки за какой-то рычажок, только слегка погнулись кассетные барабаны.

— Где мы: под водой или на суше? — попытался выяснить Дерюгин.

Хачирашвили осмотрел приборы.

— Если приборы не врут, то на берегу. На глубиномере — ноль. Внешнее давление одна и две десятых атмосферы.

— Ну?! — радостно воскликнул Руденок.

— А ты опасался, что сына на рыбалку не свозишь, — упрекнул Руденка Дерюгин. — Однако уж больно быстро нас выбросило… Сколько мы мчались?

Хачирашвили глянул на бортовой таймер.

— С момента погружения прошло всего один час тридцать четыре минуты.

— Что за чертовщина? За такое короткое время далеко не уплывешь. До Бермуд миль триста будет… — продолжал сомневаться Дерюгин. — Но все равно надо выбираться из этой табакерки… Тенгиз Зурабович, где у нас сегодня парадный выход?

— Попробуем через нижний десантный люк, если не завалило. Смущают меня только эти две десятых атмосферы сверх нормы…

— Никуда не денемся, Тенгиз Зурабович, надо рисковать, — проговорил Дерюгин.

— Уже один раз рискнули, — вздохнул Хачирашвили и, не ожидая дополнительной команды, отдраил промежуточный люк между отсеками и пополз по тесному проходу. Добрался до люка шлюзовой камеры и начал откручивать кремальеру[17].

— Шлемы-то закройте! — поостерег Дерюгин. Хачирашвили открутил до отказа кремальеру, уперся рукой в крышку — она пошла легко. Тенгиз влез в камеру, и через несколько секунд звякнул внешний люк. В мембранные устройства шлемов до Дерюгина и Руденка донеслось его удивленное:

— Ух ты!

Хачирашвили подтянулся на руках и вылез на днище аппарата. Спутники его неуклюже протиснулись вслед и — онемели от изумления.

Аппарат зарылся в вершину внушительной кучи водорослей, отсюда хорошо была видна закругляющаяся долина с разбросанными по ней невысокими скалами. Метрах в двадцати от «Дельфина» с низким гулом неслась сине-зеленая стена, охватывая дугой долину и поднимаясь в зенит к яркому круглому пятну. Центр долины был подернут розовой кисеей, испарявшейся вертикальными рваными прядями.

— Ребята, да что же это такое?! Куда нас вновь угораздило? — заволновался Руденок.

Тем не менее волнение не помешало ему тут же зажужжать кинокамерой, которую он не забыл прихватить с собой.

Дерюгин позавидовал прыткому оператору. Надо же! Прямо какой-то исследовательский рефлекс.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — посетовал Дерюгин. — Дернула нас нелегкая над актиниями всплывать…

— Воздух надо бы проверить, — посоветовал Руденок, не отрываясь от кинокамеры.

— А как? — пожал плечами Хачирашвили.

— Как, как?.. — раздумывая, проговорил Дерюгин. — Ага!.. У нас в аварийном запасе спички или зажигалка найдутся?

— Есть. Зажигалка.

— Спустись, пожалуйста, за ней, Тенгиз Зурабович, у тебя лучше это получается.

Хачирашвили ловко скользнул в люк и спустя минуту вылез из него, держа в руке никелированную зажигалку.

Дерюгин взял ее, чиркнул колесиком — фитиль загорелся ровным голубым язычком, без копоти и трепетания. Значит, кислороду в воздухе достаточно. Дерюгин открыл шлем, глубоко вдохнул, потом разрешающе кивнул товарищам. Хачирашвили и Руденок последовали его примеру.

Ноздри защекотал теплый с йодистым запахом воздух. Гул стены, слабо слышимый в шлемах, теперь усилился и напоминал звук отдаленной снежной лавины, без конца катящейся с гор.

Дерюгин съехал с косо поднимавшегося днища аппарата, как с горки, и, утопая в водорослях, направился к стене. Первым делом надо было выяснить, что это за диво, — ведь их аппарат явно протаранил стену.

— Осторожней! — крикнул Руденок.

Дерюгин, обойдя ошметки пены у основания стены, приблизился к ней вплотную и смело протянул руку. Стена на ощупь была скользкой, мокрой и казалась твердой. Он сразу догадывался, что это поток воды огромной скорости, несущийся по кругу, теперь же его предположение перешло в уверенность. Только вот непонятно, что за силища так закрутила воду?

Дерюгин потоптался у стены, оглядел ее основание, постоял, задрав голову кверху, и наконец возвратился к «Дельфину». Не влезая на днище, оперся о выступы балластных цистерн, помолчал.

Хачирашвили и Руденок вопросительно смотрели на него.

— Да-а, мужики, положение наше серьезней, чем я предполагал вначале. Знаете, куда мы попали? — Дерюгин показал на стену, на долину. — Молчите? Так вот, мы влетели, как канарейки в клетку. Только с той разницей, что в этой клетке дверца лишь в одну сторону открывается — внутрь.

— Да говори ты понятней! — не утерпел Руденок.

— Понятней? Пожалуйста. Вот это, — Дерюгин повел рукой вокруг, — нижняя часть того, что мы называем воронкой. Здесь, у дна, образовалась полость, воздушный колокол, «черное пятно» — как угодно называйте… И сцеплены эти два водяные конуса, верхний — воронка и нижний — полость, столбом крутящейся воды. Наверное, в нем иногда образуется своего рода воздухопровод, который регулирует наполнение нижней части воздухом почти на уровне обычного атмосферного давления.

— На чем же эти конуса висят? Пять лет все-таки? — недоуменно произнес Хачирашвили.

— Боюсь, Тенгиз Зурабович, что для постижения данной истины у нас будет достаточно времени, и даже с избытком… Я лично не хотел бы, чтобы его было столько много…

Хачирашвили и Руденок поняли всю важность услышанного, несмотря на тон, каким это было сказано. Выходило, что шансы выбраться отсюда практически равнялись нулю. Невеселая перспектива.

— Но и ноль тоже цифра! — будто подслушал мысли товарищей Дерюгин. — Давайте-ка мы перекусим да походим вокруг, пока не стемнело… Если вообще здесь темнеет.

— Скафандры снимем? — спросил Руденок.

— Жарковато тут, — поддержал его Хачирашвили.

— Снимаем, — разрешил Дерюгин.

Они сняли скафандры и остались в легких голубых комбинезонах. На ногах — высокие пластиковые ботинки. Тапочки под воду не полагались.

Хачирашвили полез в аппарат за пайком. Ему передали и скафандры, чтобы пристроил где-нибудь на свободное место.

Немного погодя, Хачирашвили высунулся из люка и поочередно положил на днище батон колбасы, завернутый в фольгу, три пол-литровые жестяные банки с виноградным соком, пачку хлебцов.

Обед занял минут двадцать. Прежде чем отправиться в поход, как выразился Дерюгин, предстояло привести «Дельфин» в нормальное положение. Дерюгин обошел аппарат, утопая выше щиколоток в бурой массе, поднажал в одном месте плечом — аппарат не шелохнулся. Дерюгин продолжил осмотр. Все штанги выносных датчиков и приборов были ровнехонько обрезаны у самого корпуса. Показав на продолговатую выпуклость в передней бортовой части аппарата, Дерюгин спросил:

— Случайно не манипулятор здесь спрятан?

— Он, — ответил Хачирашвили.

— Тенгиз Зурабович, залезь, пожалуйста, в нашу табакерку и выпусти манипулятор.

Хачирашвили нырнул в люк.

Через короткое время раздалось шуршание, на выступе раскрылись две створки, из-под которых полезла суставчатая металлическая рука манипулятора с тремя шаровыми сочленениями и гибким пальцевым захватом. Качнув несколько раз передним суставом, рука замерла неподвижно.

Хачирашвили выбрался наверх.

Дерюгин внимательно осмотрелся вокруг.

— Да, уцепиться не за что, — произнес сожалеюще. Хачирашвили понял его намерение.

— А если удлинить манипулятор?

— Как удлинить?

— Захват обвязать тросиком и потом закрепить его на каком-нибудь камне.

— Молодец Тенгиз Зурабович. Действуй. Хачирашвили вновь спустился в отсек и достал полипропиленовый тросик, по прочности не уступающий стальному, но более гибкий и удобный.

Пока привязывали тросик к захвату, Руденок нашел невдалеке подходящий скальный выступ. Дерюгин протянул тросик, обкрутил им выступ и закрепил. Потом все трое дружно взялись отбрасывать водоросли из-под борта «Дельфина». Работали в водолазных перчатках, чтобы не поранить ненароком руки. Копались с полчаса. Наконец аппарат завис одним бортом над неглубокой траншеей.

Хачирашвили забрался в аппарат и по командам Дерюгина, которые тот подавал условным стуком, так как люк закрыли, включал манипулятор. Стальная рука с остановками начала складываться в сочленениях, тросик натянулся, аппарат качнулся и стал выпрямляться. С хлюпаньем вылезла из мокрых водорослей цилиндрическая башенка рубки, «Дельфин» наклонялся круче и круче, пока наконец не шлепнулся гулко на днище.

Манипулятор, словно уродливая гусеница в куколку, спрятался в камеру, створки закрылись.

— Ура! — крикнули Дерюгин и Руденок и подскочили к люку рубки.

Послышался скрип отпускаемых винтов, звякнули зажимы, медленно открылась крышка, и в проеме показалось довольное лицо Хачирашвили.

— Ну что ж, мужики, перекурим — и на покой… Хотя курящих, по-моему, среди нас нет, — отметил Дерюгин.

— Посидим на завалинке, — поддержал шутливый тон Руденок. — На осмотр идти, пожалуй, поздновато.

Они присели полукругом у основания рубки. Яркое пятно в зените потускнело и, по всей видимости, должно было вот-вот потухнуть. Гигантский купол все гуще наполнялся багровыми сумерками. Переливчатые светящиеся струйки в водяной стене залучились еще ярче.

— Зре-елище, я вам скажу, — протянул Руденок.

— Думаю, здесь ухо надо держать востро, — проговорил Дерюгин. — В такую карусель и Гольфстрим вполне мог втянуться…

— Александр Александрович, а что именно грозит Европе, если Гольфстрим от нее отвернется? — спросил Хачирашвили. — Честно говоря, я представляю это лишь в общих чертах.

— Да, сначала Европе, а потом, может быть, и всему миру… Зимы на Пиренейском полуострове, в Исландии и Великобритании, в Центральной Европе ничем не будут отличаться от сибирских. Начнут расти ледники в Альпах и Скандинавских горах. Расширится ледяной покров Гренландии, Северного океана, что неизбежно приведет к закрытию Северного морского пути. Вечная мерзлота опустится ниже к югу. Все это — предпосылки для так называемого малого ледникового периода… Разумеется, непредсказуемо изменится циркуляция атмосферы, что повлияет в той или иной степени на климат всех континентов…

— А у нас как же? — поинтересовался Руденок. — В Белоруссии, например…

— Частично я уже сказал… Если сейчас майский снег и летний заморозок — большая редкость, то тогда они станут обычным явлением. И вообще продолжительность теплого времени сократится.

— Но это ведь только предположения, — не согласился Руденок.

— Не предположения, а научный прогноз, хотя, конечно, слово «предположения» звучит утешительней, — уточнил Дерюгин. — Скептицизм в данном случае с твоей стороны, Гриша, не более чем способ самоуспокоения… Если не удастся остановить умопомрачительный насос, внутри которого мы сейчас сидим, то уже нашему поколению доведется испытать на себе, насколько верны предвидения климатологов…

— Не довелось бы нам свой век здесь прокоротать, так и не узнав, правы ли климатологи, — проговорил Хачирашвили.

— В общем-то паниковать рано, — бодро ответил Дерюгин. — Как говорится, поживем — увидим… Да и на сон грядущий такие настроения ни к чему… Кстати, во время сна будем дежурить по очереди на всякий случай. И чур я — первый.

Хачирашвили и Руденок не протестовали, первый так первый — командиру виднее. Вполголоса поругивая стечение обстоятельств, забросившее их в эту дыру, они спустились внутрь «Дельфина» и какое-то время возились там, укладываясь спать в неудобных для такого дела креслах.

Дерюгин остался сидеть наверху. Невольно любуясь игрой светящихся струй в стене, он грустно думал, что Хачирашвили с его пессимизмом насчет выхода из этой ловушки ближе к истине, чем он, Дерюгин, со своим оптимизмом и верой в цифру ноль. «Хотя, какая там вера, так, сболтнул, чтоб ребят успокоить. Бодрячком прикинулся. Они небось надеются на меня, но выбраться отсюда… Ох, как трудно это будет сделать, если вообще возможно. Сюда нас как-то затащило течением сквозь слой воды малой плотности. Но „Дельфин“ не танк, чтобы таранить эту проклятущую стену…»

Так в раздумьях под гул бегущей воды медленно текло время. Дерюгин контролировал его по механическим наручным часам, давно вышедшим из моды, но более надежным в пределах Возмущения, так как электроника здесь частенько подводила.

Хачирашвили и Руденку в это время снились сны. Хотя, может, и не совсем приятные, под стать сегодняшним событиям.

Тенгиз с Танюшкой все копал и никак не мог выкопать из глубокого сугроба оранжевые грибные чашечки. Только они добирались до них, хрупких и красивых, как края сугроба обрушивались и вновь засыпали нежные грибки… И снова они начинали разгребать руками текучий, словно сухой песок, снег.

Руденок бил лунку на замерзшем озере. Рядом стоял сын и торопил — ему не терпелось поймать рыбу. Руденок бил и бил… Вот уже пешня ушла на метр, на два, на три… А лед все не кончается. Он вдруг с ужасом начал понимать, что озеро промерзло до дна. А из отколотых глыб на него таращились мордастые лупатые бычки-ротаны, для которых лед — дом родной…

Голова болела не сильно, но утомительно, мешая говорить и слушать, ясно воспринимать окружающее. А ясность ох как нужна была сейчас!

Милосердов решил нарушить свой «безлекарственный» принцип. Извинившись перед Пушковым, он быстро прошел за кормовые надстройки к рубке катамарана. Поскольку судно лежало в дрейфе, здесь никого не было. Только у кормового обреза палубы матрос разбирал какие-то запутанные снасти. Милосердов поднялся в рубку и закрыл за собой дверь. Открыл белый ящичек с красным крестом, висевший на боковой переборке. Ага, вот, кажется, цитрамон, старое испытанное средство. Он нацедил из пластмассового бачка немного воды в стакан, вылущил из упаковки таблетку, секунду подержал кофейный кружок на ладони, потом задержал дыхание и, решительно бросив лекарство в рот, тут же запил его большим глотком воды.

Милосердов вышел из рубки, постоял немного, словно стараясь ощутить, как растворяется в крови лекарство. Все же непросто перешагнуть через принцип, даже если он незначителен по сути.

Матрос поглядел вопросительно: может, что нужно начальнику? Милосердов, не обращая на него внимания, махнул отрешенно рукой и направился обратно на пост связи.

Вскоре боль в голове понемногу утихла.

— Где ты запропастился? — досадливо поморщился Пушков. — Что делать предлагаешь?

Милосердов ответил не сразу. Он внимательно посмотрел в воду, будто намереваясь пронзить ее взглядом до самого дна и увидеть там исчезнувший «Дельфин», затем заговорил:

— Что мы можем сделать?.. А пожалуй, что ничего серьезного…

— А если второй аппарат спустить? — предложил Пушков и тут же поправил себя: — Хотя что это даст? Одному Нептуну известно, куда их занесло течением… Лишь бы не в воронку…

— Боюсь, что воронки им не миновать… Аппарат, конечно, выдержит давление, а вот если о дно колотить начнет… — сказал Милосердов.

— Что же это?! Как же?! Ведь погибнут ребята! — не утерпел Степан Балаголов. Он тоже неотлучно торчал у поста связи с «Дельфином».

— Успокойтесь, Балаголов! — жестко оборвал его Пушков. — Куда их унесло, это еще бабушка надвое гадала… Да и запас прочности у аппарата надежный, дыхательной смеси хватит на пятеро суток…

Чувствовалось, что Пушков уже взял себя в руки, оправившись от шока, вызванного исчезновением аппарата с экипажем.

— Сергей Петрович, какие поисковые средства имеются у нас?

— Три вертолета, два спасательных катера. Кроме того, непосредственно в районе Возмущения можно использовать все пять исследовательских парусников и катамаран, на котором мы сейчас находимся. Система поиска через спутники поможет только в том случае, если они выпустят сигнальный буй.

— Надо немедленно сообщить на базы других стран, попросить, чтобы тоже включились… Наши группы оснастить универсальными поисковыми детекторами — может, с «Дельфина» все же успели выпустить буй, но буйреп[18] запутался и буй находится в подтопленном состоянии… Думаю, не помешает включить в дело все гидролокаторы и подводные телекамеры…

Милосердов слушал Пушкова, кивал согласно головой и от решимости академика внутренне успокаивался. Хотя, если быть честным до конца, где-то в глубине сознания копошилась мысль, даже не мысль, а так, предательская мыслишка о том, что шансы обнаружить «Дельфин» ничтожны. Но как солдат, идя в атаку, думает не о смерти, а о победе, так и сейчас надо было думать о том, как победить слепое могущество океана, а не поддаваться ему.

Экипаж «Дельфина» мог лишь догадываться о том переполохе, который учинил своим исчезновением. Надеяться же приходилось только на себя, ибо никакие ухищрения не могли привести спасателей под водяной купол. Разве что и они повторят путь «Дельфина».

Но подобное настолько бессмысленно, что о нем не то что говорить — думать нечего. И как-то само собой получилось, что о помощи извне никто из троих так и не вспомнил.

Утро наступило до неестественности багряное, словно исследователей упрятали в гигантскую бутыль с красной тушью. По-видимому, условия преломления лучей утреннего солнца изменились почему-то в водяном световоде, оставив только красную линию спектра.

— Вставайте, краснокожие братья! — крикнул в проем люка Хачирашвили, дежуривший последним.

Через пару минут из люка показались Дерюгин и Руденок.

— Ну и симфония! — восхитился Дерюгин, поражаясь игрой красного цвета всех возможных градаций.

Руденок тут же зажужжал кинокамерой.

— Есть хочется, — констатировал между тем Хачирашвили.

Дерюгин спустился в люк и вскоре появился с тремя овальными баночками рыбных консервов, литровой жестянкой черносмородинового компота и очередной пачкой хлебцов.

Пока завтракали, тревожный багрянец постепенно линял, яркое пятно в зените светило все сильнее. Свет, отражаясь от водяной стены, окрашивал пространство в приятные прозрачно-зеленые тона. Только в центре долины не исчезало красноватое марево.

После завтрака Дерюгин предложил обследовать долину.

— С центра и начнем. Любопытно, почему там красноватое свечение постоянно держится?

— С центра так с центра, — согласился Руденок. — Но туда еще дойти надо, а кто знает, какие неожиданности нам по дороге встретятся…

— А мы их вот этими кинжалами — раз! раз! Хачирашвили уже успел достать три тяжелых ножа, входившие в комплект снаряжения для выхода из подводного аппарата на дно. Клинки предназначались для отдирания моллюсков и полипов от донных камней, а также для обороны от чрезмерно назойливых морских жителей.

Исследователи опоясались ремнями из искусственной кожи, тоже входившими в комплект, нацепили ножи. Дерюгин прихватил несколько пластиковых мешочков, намереваясь взять пробы пород и минералов. Руденок вооружился неизменной кинокамерой.

Хачирашвили задраил на всякий случай входной люк.

— Что ж, тронемся в неведомый путь, — слегка волнуясь, произнес Дерюгин, — посмотрим, что нам тут приготовлено…

Они направились к центру долины, ориентируясь на красноватое свечение.

Идти было трудновато. Неровная каменистая почва щетинилась острыми обломками базальта. Это заставляло все время быть в напряжении. По пути приходилось часто обходить коричневые низкие скалы, и тогда ноги тонули в косах серебристо-серого песка. Попадались и небольшие, но глубокие озерки воды, иногда поросшие водорослями, иногда пустые и безжизненные, как жидкое стекло.

Пройдя с полчаса, уперлись в длинное узкое озеро с пресной водой. Дерюгин определил это, лизнув смоченные кончики пальцев.

— Откуда тут пресная вода? — удивился Руденок. Он подошел к берегу озера, зачерпнул прозрачную жидкость ладонью, поднес ко рту и сделал глоток. Вода имела приятный живой вкус без малейших признаков застойности.

— Очевидно, конденсат тумана, парит здесь сильно, особенно днем, — предположил Дерюгин. — А возможно, какие-то глубинные ключи…

Руденок всмотрелся в глубь озера. Сквозь прозрачную толщу у основания большого желтого камня заметил двух полуметровых рыбин. Повиливая змееобразными телами, они держались на одном месте, ощупывая дно и камень коротенькими усиками, свисающими по бокам тупой нижней челюсти.

Так это же угри! Европейские пресноводные угри! Руденок столько их переловил, что не спутает ни с какой иной рыбой.

— Смотрите — угри! Такие же, как у нас в озерах! — вскричал он, будто увидел после долгой разлуки закадычных друзей.

— Чего раскричался! Напугал даже, — приструнил его Дерюгин. — Угри, ну так и что же? Не крокодилы ведь.

— Поймите вы! Это же небывалый случай, — уже тише, но по-прежнему взволнованно продолжал Руденок. — Здесь, в океане, только лептоцефалы-личинки живут, и вдруг — взрослые угри…

— А может, они икру не успели отметать? — предположил Хачирашвили. Биолог по образованию, он знал, что, отметав икру в Саргассовом море, европейские угри умирают.

— При чем тут икра! Они же молодые, а икру угри мечут на склоне своего рыбьего века…

— Смотри, смотри! Их тут целый косяк, — подсказал Хачирашвили.

Из темной глубины озера вышла стайка угрей. Они окружили желтый камень и замерли неподвижно, пошевеливая задней частью тела.

— Здесь, пожалуй, и порыбачить можно, — сугубо практически подошел к открытию Руденка Дерюгин.

— Да не есть их надо, а изучать! — запротестовал Руденок.

— Посмотрим, что ты запоешь, когда аварийный паек кончится, — охладил его пыл Дерюгин. — А изучать?.. Что ж, пожалуйста. Только, сдается мне, дело тут простое. Застряли лептоцефалы под куполом, вода пресная есть — так почему бы им и в угрей не развиться…

Руденок выглядел несколько обескуражено после столь простого и в общем-то правдоподобного объяснения, предложенного Дерюгиным.

Они обошли озеро по щербатому каменистому берегу и направились дальше. Минут пятнадцать — двадцать спустя потянуло сухим жаром, будто дохнула зноем пустыня. За скалами и песчаными холмами не было видно, что источает такой жар. Красноватое марево, хорошо заметное издали, здесь не улавливалось глазом. Прошли еще метров сто. Духота стала нестерпимой.

Дерюгин выбрал подходящую скалу, вскарабкался по неровностям на нее, глянул вперед, заслоняя лицо ладонью, — и ахнул. Совсем недалеко расстилалось большое продолговатое озеро раскаленной лавы.

Услышав возглас Дерюгина, Хачирашвили и Руденок тоже взобрались на скалу. Руденок немедля включил кинокамеру. Лавовое озеро имело абсолютно ровную поверхность. Розовое с ближнего края (дальний не просматривался из-за густого тока горячего воздуха), оно к центру меняло цвет на оранжевый, затем светло-желтый, а в середине делалось почти белым.

Смотреть долго невозможно было из-за жара. Они укрылись за скалой.

— Наверное, подводный вулкан, — заговорил первым Руденок, отирая пот с лица рукавом комбинезона.

Дерюгин обернулся назад, словно мог еще что-то увидеть сквозь скалу.

— Если и вулкан, то очень странный. Ни конуса, ни кратера, лава никуда не течет, не образует корки, не газует. Такое впечатление, будто какой-то злой шутник слиток металла выбросил. Плохо, ближе нельзя подобраться.

— А давайте со стороны водяной стены попробуем обойти. Вон там скалы виднеются, и, возможно, под их защитой можно будет приблизиться, — предложил Хачирашвили.

— Резонно, — поддержал его Руденок.

Стараясь держаться в тени за холмами и скалами, они повернули почти под прямым углом и зашагали в направлении стены, к гудению которой уже стали привыкать, как привыкает городской житель к гулу автомобилей.

По мере удаления от лавового озера духота спадала и дышать становилось легче, хотя температура под куполом, наверное, не падала ниже 25–27 градусов.

Пройдя немногим больше километра, совсем близко от стены заметили что-то вроде огромного козырька из камня, наискось поднимавшегося над землей. Приблизившись к козырьку с внешней наклонной стороны, увидели, что он прикрывает такое же продолговатое лавовое озеро, только меньшего размера. Одним краем оно уходило под стену, и тут возникал большой пенный бурун, но без брызг, так как они мгновенно испарялись в мощном тепловом излучении.

Козырек, затеняя и отбрасывая горячее дыхание лавы, позволял приблизиться к ней почти вплотную. Поверхность этого выброса тоже была очень ровной, но по цвету гораздо темнее, отдаленно напоминая громадную лужу клюквенного киселя.

Дерюгин подобрал камень величиной с кулак, бросил его в озеро. Камень не завяз, а запрыгал, прокатился и остановился метрах в тридцати от берега черной бородавкой.

— И все-таки это не лава, — покачал головой Дерюгин.

— А что же? — спросил Руденок, на минутку оторвавшись от кинокамеры.

— Холера ее знает… У нас ведь никаких приспособлений нет, пробы взять нечем. Да и сомневаюсь я, чтобы мы сумели зачерпнуть этого каменного киселя…

— Может, он и не каменный вовсе, — подключился к разговору Хачирашвили. — Как-то странно зулыжина по нем скачет…

— Стоп! Это идея, — ухватился за слова Тенгиза Дерюгин. — Попробую еще поиграть в камушки.

И он начал методично бросать куски базальта разных размеров на малиновую поверхность. Так бомбардировал лаву минут пять. Камень, брошенный первым, уже раскалился до такого же цвета, как и лава, остальные тоже медленно теряли черноту.

Дерюгин перестал бросать камни, подсел к Руденку и Хачирашвили, отдышался, утер пот с лица.

— Да-а, мужики, похоже, что это металл или сходная с ним субстанция, — проговорил он и устало растянулся на теплом базальте. — Сужу по звуку падения и характеру отскока камней. Способ, конечно, примитивный, но вряд ли кто-нибудь предложит сейчас лучший.

— Ладно, пусть металл, — сказал Руденок. — Тогда откуда же он здесь?

Дерюгин рискнул предположить:

— Вероятно, это сгусток мантии[19] Земли, а то и из самого ядра щупальце… Кора планетная под океаном в десять раз тоньше, чем на континентах. А здесь, в Северо-американской котловине, возможно, и того меньше. Вот кору и прорвало, словно нарывом.

— Выходит, мы открыли своеобразный пуп Земли, — сыронизировал Руденок. — Однако где ты видел, чтобы камень из-под воды всплыл? Ведь вещество мантии тяжелее вещества коры, а вещество ядра тяжелее мантийного.

— Зачем всплывать? Просто оно выросло за три-четыре миллиарда лет, вроде сосульки наоборот, — развивал свою версию Дерюгин.

— Ребята, давайте отложим научную дискуссию, — предложил Хачирашвили, — место больно неподходящее…

— Точно, — с готовностью согласился Руденок, — а то я уже чувствую, как в этой духовке на мне стала образовываться румяная корочка по всем правилам кулинарии.

Идти назад к «Дельфину» решили по известному уже маршруту. Они благополучно пробрались между песчаных холмов, повернули у дохнувшего зноем центрального выброса и взяли направление к «Дельфину».

А вот и пресноводное озерко, облюбованное угрями. Руденок не удержался — нагнулся, хотел окунуть руку в воду и… вскрикнул: пальцы больно ткнулись в твердь.

Дерюгин и Хачирашвили оглянулись на вскрик и остановились. Руденок махал в воздухе кистью руки, недоуменно поглядывая на блестящую поверхность. Затем он положил на плоский камень кинокамеру, достал нож и, присев на корточки, долбанул им льдистое вещество. Под ударом клинка откололся граненый кусок льда. Так, по крайней мере, подумалось сначала.

Подошли Дерюгин и Хачирашвили. Руденок протянул им осколок и сказал:

— Вот… Сунул грека руку в реку и…

«Лед» на ощупь неожиданно оказался теплым. Ну, если не в полном смысле этого слова, то градусов под тридцать наверняка. Дерюгин взвесил осколок на ладони. Он был тяжел не по размеру и не таял от тепла рук — ладонь все время оставалась сухой. На первый взгляд что-то вроде очень прозрачной хрупкой пластмассы.

— Вот тебе и порыбачили, — проговорил Руденок, обращаясь к Дерюгину — Интересно, что же с угрями сталось?

— Н-н-да, ничего себе озерко, — сказал Дерюгин и опустил граненый кусок в пластиковый мешочек, где уже лежали образцы минералов.

— Пойдем-ка мы быстрей к аппарату, — поторопил Хачирашвили. — А то уж слишком много впечатлений для первого дня.

Вскоре они добрались до «Дельфина» и только тут облегченно вздохнули, будто вернулись из трудной командировки домой. Если не обманывала слабевшая интенсивность света из пятна в зените и наручный хронометр Дерюгина, было около 17 часов дня. Первое знакомство с островом на дне океана затянулось.

Они перекусили и решили отдохнуть. Но внутрь аппарата не полезли, а собрали сухие водоросли, расстелили их под бортом «Дельфина» и улеглись. Утомленные путешествием, все трое незаметно уснули, забыв о дежурстве.

Разбудили их резкие раскатистые звуки, похожие на то, как в сильный мороз трещат деревья. В замкнутом водяном куполе звук распространялся великолепно.

— Никак стреляет кто-то? — проговорил Хачирашвили, потирая замлевшую шею.

— Придумаешь тоже. Видно, скалы возле выбросов от жары лопаются, — возразил Дерюгин.

— Кроме нас, в этой клетке никого нет и не может быть, — согласился с ним Руденок.

Дерюгин поднял мешочки с образцами, повертел их в руках, а потом сказал:

— Зачем раньше времени отсеки загромождать? Положу-ка я их вон там, возле камня. Утащить все равно некому.

Руденок и Хачирашвили промолчали. Да и что говорить — клади их где угодно, но кто и как доставит эти образцы на поверхность, к людям?

Просыпался Роберт с трудом. Наверное, от душного воздуха, хотя слабый сквозняк, тянувший в продырявленном фюзеляже, немного освежал.

Багровый рассвет сначала напугал его, но, вспомнив с необычности своего положения, Роберт успокоился.

Он сел на койке, сладко потянулся, задев руками винтовку у изголовья — она гулко ударилась о металлический пол фюзеляжа. Потревоженный кот бросился из-под койки к пролому.

Роберт встал, поднял винтовку, перехватив ее в правую руку, левой дотянулся до мешка под палаткой. С удовольствием ощутил ладонью выпирающие пачки денег. Да, богатство на него свалилось, как манна небесная. Однако остро тревожила теперь забота — как выбраться отсюда?

Он решил подкрепиться консервами и двинуться вдоль стены обратным маршрутом. Хотя где-то там обитал панцирный монстр, винтовка против него казалась более надежным средством, чем против раскаленной площадки. Она пугала больше, идти в том направлении желания не возникало — вдруг опять попадешь в какую-нибудь переделку, затянет самого, как вчера пистолет…

Закончив небогатую трапезу, выделив и коту кусочек колбасы, Роберт направился к ближайшему пресному озерку. Напился, ополоснул лицо, наполнил алюминиевую флягу в запас.

Возвращаясь к самолету, Роберт подумал, что очень уж заметно выделяется он на общем буром фоне. Разумеется, никого из людей, кроме него, здесь нет, но чем черт не шутит. Занесло же его яхту, так что мешает попасть в ловушку еще какому-нибудь неосторожному мореплавателю. Делиться же долларами Роберт ни с кем не собирался.

Он вынес мешок с деньгами наружу. Подобрал подходящий полиэтиленовый пакет среди разбросанной упаковки, засунул в него мешок, горловину пакета туго закрутил мягкой проволокой. Теперь влага не могла добраться до купюр.

Роберт отнес сокровище подальше от фюзеляжа и спрятал мешок у подножия приметной каменной глыбы, замаскировав тайник водорослями. Теперь если б даже кто-то специально искал мешок, то вряд ли обнаружил бы его.

Припрятав деньги понадежнее, Роберт стал отряхивать прилипшие к одежде водоросли. При этом он обратил внимание, что гардероб его сильно поизносился. Джинсы настолько обтрепались внизу и потерлись на коленках, что самый фанатичный хиппи вполне мог от них отказаться. Заношенная рубашка поползла на локтях и в вороте. Дешевая куртка из синтетики сильно замаслилась. Полуботинки просили каши.

Надо было облачиться в более приличную, если не по виду, то хотя бы по прочности, одежду. Тем более что возможность такая имелась. Довольно быстро Роберт подобрал себе брюки и рубашку цвета хаки. Впору пришлась и одна из множества пар крепких солдатских ботинок. Роберт подпоясался брезентовым ремнем, нацепил на него флягу с пресной водой, закинул за плечо винтовку и зашагал туда, откуда он прибежал вчера. Кот увязался следом.

Поскольку Роберт шел обычным шагом, то путь ему показался длиннее и утомительней, чем вчера, когда бежал, подгоняемый страхом. Но вот уже близко знакомая большая скала, из-за нее по-прежнему торчит нос яхты. Роберт на всякий случай снял с плеча винтовку, передвинул предохранитель и стал осторожно приближаться к скале. Вряд ли, конечно, клешнятый хозяин находится там, однако перестраховаться не помешает.

Утопая в мягких водорослях, Роберт обошел скалу и увидел яхту полностью. Увидел и содрогнулся — прочный стеклопластиковый корпус суденышка, палуба будто огромными ножницами разрезаны посредине. Яхта осела кормой, вывернув рваные края разреза, в глубине черной раны можно было разглядеть ребра шпангоутов[20].

Кот распушил шерсть и зашипел. Роберт тревожно оглянулся вокруг — никого не видно. Наверное, животное почуяло остатки запаха панцирного страшилища.

Роберту стало немножко жаль яхту, как живое существо. Хотя она и ввергла его в пучину, но в конце концов привела к богатству. Правда, к богатству еще не реализованному, но это — пока. Пленник не терял надежды освободиться. Обладание мешком долларов вливало в него дополнительные силы.

Он постоял у поверженной яхты, размышляя, какой выбрать дальнейший маршрут. Идти вдоль стены было удобней, все-таки хоть какой-то ориентир. И грунт здесь свободен от водорослей и мелких камней, словно выметенный метлой. Но почему именно в стене или подле нее должен обнаружиться какой-то выход? А вдруг между холмов и скал имеется природный тоннель за пределы этого замкнутого пространства?

Подумав так, Роберт решил все же отдалиться от стены и побродить немного в песчано-каменном хаосе. Не вешая винтовку на плечо, он направился к центру долины. Пологие серебристо-серые дюны сначала обходил, как и скалы, потом попробовал пересечь один песчаный холм напрямую. Пласт песка утолщался постепенно, поэтому Роберт не обратил внимания на то, что ноги легко тонут в нем.

Вдруг он провалился в сыпучую массу по пояс и завяз в ней, будто в трясине. Почувствовав, как внизу, у ступней, песок почему-то начал уплотняться, Роберт отчаянно дернулся, затем, ощутив бесполезность своих усилий, бросил к подножию холма винтовку и начал разгребать песок руками. Хорошо, что дюна круто шла под уклон, и потому сыпучая масса текла по нем струйками, облегчая откапывание. Относительно быстро он докопался до колен, рванулся что было силы — ноги с чавканьем, как из густой грязи, вырвались на свободу.

Роберт сполз на боку с дюны, поднялся, осмотрел ботинки, облепленные чем-то белым. Сметанообразное вещество начало на глазах сохнуть, осыпаться, превращаясь в серебристую пыль.

Он подобрал винтовку, опасливо оглянулся. Тихо. Если не считать гула стены. У ног вертелся верный кот. «Фу-ты! Того и гляди, сгинешь тут ни за что ни про что…» — перевел дух Роберт.

Они отправились дальше, обходя теперь холмы серебристого песка. Скал прибавилось. Между ними появились озерки воды. Но вот скалы расступились, и взгляду открылась водная гладь ничуть не меньше по размерам вчерашней раскаленной площадки. По берегу озера тянулись косы все того же серебристого песка, между которыми проглядывал черный базальт.

Роберт приблизился к самому краю берега. Кот тоже подбежал, попробовал лакать воду — и возмущенно фыркнул. Роберт сообразил, что озеро соленое. Он решил обойти его вокруг — авось что-нибудь полезное попадется. Испытав опасные свойства здешнего песка, Роберт больше смотрел себе под ноги, чем по сторонам. И только услышав бурный плеск и журчание воды, поднял голову — впереди, в сотне футов, из озера, как наваждение, выползал тот самый клешнятый монстр. Суставчатые ноги, глухо скрежеща одна об одну, с трудом выталкивали грузное тело на берег. Страшилище помогало себе клешнями, царапая ими базальт и взметывая песок.

Роберт метнулся за ближайшую скалу и уже оттуда, обезопасив себя на первый случай, выставив вперед ствол винтовки, стал наблюдать. Кот, спрятавшись подле, фыркал, как закипающий чайник.

Да, это в самом деле был краб. Но какой! Минимум двадцать футов в поперечнике. Сейчас, в более-менее спокойном положении, Роберт понял, что движение хитиновому[21] великану дается с превеликим трудом, так у Роберта пробудился тот самый стрелковый азарт, как тогда, у раскаленной площадки. Он упер приклад винтовки в плечо, поймал на мушку переднюю часть краба и надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел, но, к удивлению стрелка, пуля взвизгнула рикошетом. Роберт выстрелил еще раз, второй, третий, целясь в одно и то же место. И опять пули шли рикошетом.

Краб замедлил движение, приостановился, потом пополз дальше, не меняя направления. Пораженный, Роберт с минуту разглядывал монстра, затем прицелился в клешню и выстрелил два раза. Пули с хрустом проломили хитин и ушли в мякоть, не причинив гиганту видимого вреда. Он только будто запнулся и усиленно заворочал раненой клешней. Роберт понял, что охотиться на этого краба все равно что обстреливать груду кирпичей. Пожалуй, лучше убраться отсюда, пока неуязвимый великан не наддал ходу. Не выходя на открытое пространство, Роберт повернул назад и, прячась за скалами, пошел обратно к водяной стене, чтобы двигаться дальше вдоль нее.

Необычный пейзаж околдовывал своей первозданностью и какой-то неземной потусторонностью. Дерюгин уже второй день не уставал любоваться насыщенными красками подводного оазиса, находя все новые оттенки тумана под куполом, новые ритмы движения гудящей водяной стены, новую игру тональности коричневых скал.

Вот уже с полчаса, а может, и больше, пока Руденок и Хачирашвили заполняли бортовые журналы внутри «Дельфина», он наблюдал причудливую изменчивость сине-зеленых слоев в водяной стене. Иногда на несколько мгновений прикрывал веки, чтобы дать отдохнуть глазам. Во время одного такого перерыва Дерюгин почувствовал какие-то толчки в левую ногу и мягкое урчание — ни дать ни взять кошачье.

Он открыл глаза, посмотрел вниз — и, в ужасе отдернув ногу, мгновенно взлетел наверх к рубке аппарата.

Рыжий кот, присев на задние лапы, обиженно и вопросительно смотрел на человека: почему он так быстро удрал?

А Дерюгин просто-напросто испугался, и ему потом было не стыдно признаться в этом. Если б он увидел у своих ног какое-либо невероятное существо, трехголовое или четырехглазое, оно потрясло бы его гораздо меньше. Но кот, обыкновенный домашний кот! Он был так же чужд этому загадочному миру, как чужда была бы разгуливающая на хвостовом плавнике по городскому тротуару рыба.

— Сюда! — сдавленно крикнул Дерюгин в люк. Уловив тревогу в голосе командира, Руденок и Хачирашвили без промедления выскочили наверх.

Дерюгин молча, одними глазами показывал на кота.

Руденок от неожиданности не сразу оценил ситуацию, протянул руку и поманил:

— Кис-кис-кис!

А спохватившись, отдернул руку, словно обжегся, и спрятал ее за спину.

Кот, умильно глядя на людей, мяукнул.

— Как он сюда попал? — непроизвольно задал вопрос Хачирашвили, заранее зная, что никто на него не ответит.

— Эй! — раздался вдруг громкий голос. Все трое резко обернулись на крик.

Метрах в пятидесяти от них вплотную к скале, готовый в любой момент спрятаться за нее, стоял человек в одежде цвета хаки без знаков различия. Перед собой он демонстративно держал двумя руками винтовку.

Заметив, что на него обратили внимание, Роберт Макгрэйв (а это был, конечно же, он) крикнул опять:

— Эй, вы кто такие?!

Дерюгин и Руденок английским владели отлично, Хачирашвили похуже. Тем не менее, они не могли ответить сразу, а оцепенело взирали на новое чудо, последовавшее за визитом кота.

Дерюгин первым пришел в себя.

— Мы — русские ученые! А вы кто?! — прокричал он.

Роберт тоже не торопился с ответом. Он перед этим довольно долго наблюдал за людьми в голубых комбинезонах, ходившими вокруг маленькой подводной лодки. Если б Роберта не обременяли полмиллиона долларов, он опрометью бросился бы к людям. Но последние два дня обладатель шального богатства все свои поступки соизмерял с денежным мешком и перспективами, которые тот сулил.

Итак, они русские. Роберт поворошил мысленно свой бедный запас знаний о России и пришел к выводу, что, если верить некоторым газетам и передачам телевидения Штатов, ничего хорошего от русских ждать не приходится. Однако, как он уже убедился, круг знакомств здесь весьма ограничен и надеяться на более подходящих партнеров для выхода из этой западни нечего. Вот только надо бы определить линию поведения: то ли с позиции силы (кроме ножей, у русских никакого оружия не видно было), то ли с позиции взаимных уступок? Роберт выбрал нечто среднее — закинул винтовку за плечо дулом вниз, дав понять, что оружия применять он не собирается, но на всякий случай держит его при себе.

— Вот еще одна канарейка в нашу клетку пожаловала… Как бы она свой огнестрельный клювик в ход не пустила? — встревожено сказал Руденок, внимательно следя за движениями пришельца.

— Вещь серьезная, автоматическая винтовка М-16, убойная сила на полторы тысячи метров… Это он из нее и бабахал недавно, — поддержал опасения Руденка Хачирашвили.

— А мне кажется, этот тип настроен на нейтральный лад. Заметьте, винтовку на плечо дулом вниз повесил, — возразил Дерюгин.

— Может, и так, Александр Александрович, — заколебался Хачирашвили. — И кот к нему побежал… Животное, оно характер человека чувствует.

— За убийство кота в Древнем Египте полагалась смертная казнь, — щегольнул эрудицией Дерюгин. — Но, думаю, вряд ли этим обстоятельством руководствуется наш коллега-робинзон. Скорее, главное, что сдружило его с котом, — одиночество. В этой парилке и злейшему врагу на грудь упадешь.

Пока они разговаривали, гость не спеша приближался. У него были воспаленные глаза, плотно сжатый рот, густая щетина, мешавшая получше разглядеть его лицо.

Незнакомец остановился в нескольких шагах и назвал себя:

— Роберт Макгрэйв, судовой механик. Мою яхту двое суток назад затолкало под эту перевернутую кастрюлю… Господа, не знаете ли вы из-под нее выхода? — сразу же задал главный вопрос Роберт.

Он застыл, ожидая ответа.

— Мы точно такой же вопрос собирались задать вам, — тяжело вздохнув, проговорил Дерюгин.

Плечи у Роберта опустились, он осел на водоросли. Винтовка, упершись стволом, потянула ремень и свалилась с плеча. Роберт подобрал машинально оружие, смахнул со ствола прилипшие водоросли, с минуту сидел неподвижно, уставившись перед собой в землю. Затем подхватился на ноги, заговорил быстро, горячо:

— Господа, я заплачу! Я много заплачу — пятьсот… тысячу долларов! Наличными, здесь! Только выведите меня отсюда…

— Успокойтесь, успокойтесь! — заговорили все разом.

Дерюгин продолжал:

— Поверьте, мы сами не знаем, как отсюда выбраться! Будем ходить, смотреть, может, что-нибудь придумаем, — утешал он американца, а заодно товарищей и себя.

Несмотря на волнение, Роберт сразу же выделил из сказанного то, что русские собираются обследовать долину, и испугался. Испугался за деньги. А вдруг они случайно найдут их, как поступят тогда? Их все же трое, да и мимо самолета они никак не пройдут, а там оружие… Нет, надо как-то сдержать их!

— Только не ходите туда! — с абсолютно искренней тревогой воскликнул Роберт, показывая рукой в том направлении, откуда пришел сам. — Там страшный гигантский краб, зыбучие пески, странная раскаленная площадка…

Роберт, глотая слова от возбуждения, рассказал о крабе (прибавив ему прыти), о коварном серебристом песке, о раскаленной лаве, невзлюбившей пули.

Они верили ему. Верили потому, что сами уже столкнулись с местными каверзами. Одного они не могли знать — что неподдельная тревога американца вызвана вовсе не страхом за их судьбы, а беспокойством о припрятанных долларах.

Дерюгина больше всего заинтересовало сообщение о еще одном раскаленном выбросе. Он задал несколько вопросов американцу, для доходчивости рисуя ножом по грунту. В итоге получалось, что три горячих выброса выстраивались в одну линию. Причем базальтовые козырьки над крайними выбросами были направлены в разные стороны, а значит, и потоки разогретого воздуха отбрасывали в противоположных направлениях.

Роберт сказал, что пойдет ночевать в разбитую яхту, что знает дорогу и вооружен, что не может оставить без присмотра имущество, и удалился. Разумеется, ему не хотелось покидать людей, но страх за полмиллиона долларов победил. Надо быть к ним поближе, обезопасить свою надежду от нелепых случайностей.

Рыжий кот ушел вместе с ним.

Дерюгин в мерцающем вечернем свете увлеченно чертил ножом по грунту, что-то высчитывая. Он даже не заметил ухода американца.

— Подозрительная личность, — проговорил Хачирашвили, глядя вслед Роберту. — Судовой механик, а с армейской винтовкой.

— Откуда у него своя яхта? — засомневался и Руденок. — Хорошая посудина больших денег стоит.

— Яхта может быть и хозяйской. Это он только так сказал «моя», — уточнил Тенгиз. — Но соваться в том направлении я бы поостерегся. Мало ли что взбредет в голову этому вооруженному типу в такой сумасшедшей обстановке…

Беседу Хачирашвили и Руденка перебил радостный возглас Дерюгина:

— Мужики! Я, кажется, понял, как образовалась эта водяная мельница!

Хачирашвили и Руденок вздрогнули, уловив вначале только интонацию радости в голосе Дерюгина, но, когда до них дошел смысл фразы, они огорченно крякнули:

— И-эх!

— Чего вы?! Ведь поняв суть явления, легче с ним бороться, — обиделся Дерюгин.

— Ладно, излагай суть, Сан Саныч, будем бороться, — согласился Руденок.

— Что такое сила Кориолиса, помните?

— Обижаешь, дорогой… Одна из составляющих сил кругового инерционного движения, — ответил Хачирашвили.

— Так вот, на широте, где мы находимся, скорость вращения на поверхности земной коры в результате суточного цикла планеты более четырехсот метров в секунду. Потому и сила Кориолиса, отклоняющая речные потоки, океанические течения, закручивающая ураганы, здесь заметная. Однако ураганы она способна закрутить, а на воду мощности не хватает. К тому же вертикальные перемещения воды — конвекция, — необходимые для этого, незначительны…

— Что-то я пока не пойму, каким образом все это влияет на нашу клетку? — встрял Руденок.

— А ты не спеши поперед батьки в пекло, — остановил его Дерюгин.

— Вот уж насчет этого мы всем батькам сто очков вперед дали, — отпарировал Руденок и повел рукой вокруг.

Дерюгин улыбнулся и продолжал:

— Знаете, как моделируют торнадо, воздушный смерч?.. Не знаете. А вот как: нагревают железный лист и по краям его делают своего рода вертикальные окна-жалюзи, по-разному отклоняющие восходящий поток и создающие завихрение. Стоит запустить над листом облачко пыли — и оно закручивается, как настоящий торнадо. В нашем же случае общий нагрев и вертикальную конвекцию воды обеспечил центральный горячий выброс из недр Земли. Боковые выбросы с козырьками — те же окна-жалюзи — плюс сила Кориолиса породили завихрение. Приток энергии из мантии, а может, и ядра, не прекращался, вода раскручивалась все сильнее, и в результате сформировалась воронка. Центробежные силы в придонной части отжали воду за пределы раскаленных выбросов, с поверхности сюда каким-то образом закачало воздух. Скорее всего, как я уже говорил раньше, через воздуховод в сцепляющем столбе воды. Конечно, в образовании Возмущения и дальнейшей его стабильности не последнюю роль сыграл геомагнетизм и, вероятно, еще какие-то, не известные нам взаимодействия. Они-то и помогли разогнать воду до курьерской скорости, породили различные удивительные эффекты…

Дерюгин, утомленный длинной тирадой, прервал свое объяснение. Хачирашвили воспользовался паузой.

— Значит, если каким-то образом вывести систему из равновесия, — водоворот распадется?

— Да. По-моему, хватило бы разрушения одного козырька. Только желательно сделать это таким образом, чтобы обломками завалило поверхность выброса и этим самым нарушило теплообмен.

— Так в чем же дело? Идем крушить, — предложил Руденок с иронией, не совсем уместной, но оправданной.

Ведь для разрушения требовалось много взрывчатки. А где ее взять?

Прозвучал негромкий, но достаточно четкий щелчок, будто рядом раскололи грецкий орех. Руденок дежурил в последней, предутренней смене. Он огляделся кругом, разыскивая источник звука, проникшего через монотонный гул стены.

Никого. Никаких изменений в пейзаже. Хотя, впрочем… В неярком предутреннем свете он вдруг заметил, что один из пластиковых мешочков, положенных вчера Дерюгиным у камня метрах в десяти от «Дельфина», треснул. Мутно-белая пленка топорщилась, а из-под нее лезла, увеличиваясь на глазах, прозрачная граненая масса.

Руденок соскочил на землю, шагнул поближе. Пластик расходился уже беззвучно по линиям разрыва. Выпавшие образцы минералов раскатились в стороны.

Руденок нырнул в люк за кинокамерой, заодно прихватил сильный подводный фонарь, растолкал товарищей и, опережая их, выскочил наружу. Когда Дерюгин и Хачирашвили выбрались из люка, Руденок уже кружил вокруг метровой поблескивавшей углами глыбы, прилаживаясь к съемке. Для одной руки кинокамера была тяжеловата, и ему никак не удавалось сделать так, чтобы держать фонарь и камеру одновременно. Дерюгин взял у незадачливого оператора фонарь и осветил глыбу. Лучи фонаря раздробились в неровных гранях, стрельнули в стороны разноцветными отсветами. Руденок, припав на одно колено, жужжал кинокамерой.

— Откуда эта диковина? — спросил Дерюгин у Руденка.

— Вроде из пластикового мешка со вчерашними образцами вылезла…

Дерюгин присел на корточки, осмотрел грунт вокруг пухнущей глыбы. На нем валялись образцы минералов, а вот теплого «льда», добытого из застывшего озера, не было. Похоже, этот громадный кочан и есть бывший осколок «льда».

Дерюгин тронул ладонью бок глыбы. Гладкая на вид поверхность подернулась едва ощутимой шершавинкой.

Глыба на глазах мутнела, прожиливалась внутри белыми нитями, теряла четкие стыки граней и постепенно приобретала форму рыхлого хлопкообразного шара неровных очертаний.

Хачирашвили не удержался, пнул шар ногой. Он неожиданно легко поддался, качнулся. Покатиться ему мешал камень, у которого лежали мешочки с образцами.

Они отошли к «Дельфину».

— Что будем делать? — спросил Дерюгин.

— Нужно убрать подальше, а то еще рванет, чего доброго» — разнесет вдрызг и нас, и аппарат, — высказал опасения Хачирашвили.

— Рвануть, может, и не рванет, однако лишний риск тут ни к чему, — поддержал Руденок.

— Я с вами согласен, мужики, — произнес Дерюгин, — но одолеем ли мы его втроем?

— Должны одолеть, сдвигается вроде бы легко, — успокоил Хачирашвили. — Интересно только, почему оно начало вдруг расти, из чего?

— Из чего? Из осколка теплого «льда», — вспомнил Дерюгин, что не сказал товарищам о своем предположении.

— Но что его подтолкнуло к росту?

— Возможно, достаточно было и того, что мы откололи осколок от общей массы… А может быть, в этом куске началась почему-то химическая реакция с выделением большого количества газа, и неизвестное вещество просто-напросто начало пениться…

Пока они обменивались суждениями, рыхлый с виду шар рос как на дрожжах, все сильнее белея и деформируясь.

Еще никогда не приходилось так много думать Роберту Макгрэйву. Вообще-то он, конечно, и раньше думал. Думал, как выучиться на механика, как устроиться повыгодней, как найти работу, как дожить до завтрашнего дня… Но это были размышления иного рода.

Сейчас Роберт метался в поисках правильного решения, искал и не находил его. Ведь никогда ранее он не был владельцем полумиллиона долларов, никогда не был похоронен заживо (чего уж тут стесняться в определениях), никогда ранее судьба не сводила его с загадочными русскими.

Он сидел снаружи фюзеляжа на тюке с одеждой. Рядом кот гремел жестянкой, вылизывая остатки жира. Световое пятно в зените наливалось желтыми струями. Наступал еще один разноцветный душный день.

Нет, вероятно, все же стоит пойти к этим парням. Они как-никак ученые люди, по-английски вон как шпарят — будь здоров. Одним словом, котелки у них варят, несомненно, лучше, чем у него, Роберта, обычного судового механика. Значит, и шансов найти выход из ловушки у них больше… А вдруг их уже нет здесь? Вдруг они разыскали лазейку и оставили его с носом? Эта мысль словно подтолкнула Роберта. Он вскочил с тюка, закинул за плечо винтовку и заторопился туда, к подлодке русских. Кот легкими прыжками бежал впереди.

Они миновали покалеченную яхту, приметное скопление серебристых дюн, оплывшую темно-красную скалу, похожую на перезревший помидор… Роберт обошел утес, за которым прятался вчера, и увидел странную картину: трое русских, как голубые муравьи, толкали перед собой бесформенную белую гору, напоминающую кучевое облако.

— Та-ак, где же тут уцепиться? — Хачирашвили в растерянности остановился перед несуразным образованием.

Он опять шутя пнул его ногой и в мыслях не допуская, что гора может пошевелиться, — меньше чем за час безобидный осколок «льда» вырос до размеров трехэтажного дома. Прежние намерения переместить шар казались теперь смешными. Но гора качнулась от толчка и даже оторвалась одним боком от грунта.

— Хо! Смотри ты — качается, — удивился Хачирашвили.

Дерюгин тем временем принес из аппарата водолазный нож. Подойдя к ноздреватому боку горы, вонзил в него клинок. Нож вошел так глубоко, что на поверхности осталась торчать только большая рукоятка из красной пластмассы.

— Неси еще два ножа! — скомандовал Дерюгин Хачирашвили.

Тот не замедлил выполнить указание, поняв замысел командира — рукоятки ножей послужат точками опоры, за которые они повернут белую гору.

Дерюгин воткнул ножи в трех местах горы на одинаковом расстоянии один от другого, они взялись за рукоятки — и легко приподняли подозрительный пупырь над землей.

— Двигай, мужики! — подал голос Дерюгин. Белое облако медленно поплыло в воздухе, удаляясь от «Дельфина».

— У него удельный вес, наверное, равен удельному весу воздуха, — проговорил Дерюгин.

— Все верно, Сан Саныч, будет порхать, как одуванчик, — отозвался Руденок.

Он бросил на несколько минут муравьиную работу, поснимал кинокамерой и опять взялся помогать товарищам.

Вдруг совсем рядом замяукал кот.

— Ага, сейчас яхтсмен появится! — весело воскликнул Хачирашвили.

Дерюгин и Руденок вышли вперед, Хачирашвили остался придерживать пористую махину. К ним приближался американец.

— Хеллоу, господа, — приподнял он к плечу левую руку, правой придерживая ремень винтовки.

— Смотри-ка, со своим «человекобоем» так и не расстался, — вполголоса по-русски сказал Руденок.

— Так он, очевидно, уверенней себя чувствует, — объяснил Дерюгин.

У Роберта тем временем появилось естественное любопытство.

— Что это, господа? — спросил он, показывая на парящий айсберг.

— К сожалению, мы и сами не знаем, э-э-э… — Дерюгин долго тянул паузу, ему не хотелось говорить «господин», но все же пришлось: — …господин Макгрэйв. Вот оттаскиваем подальше от аппарата — как бы чего не вышло.

Узнав, что предмет беседы не имеет никакого отношения к поискам выхода из-под купола, Роберт потускнел и уже безразлично наблюдал, как русские легко управляются с белой горой.

Они отвели гору метров на двести и оставили там. Ножи не вытаскивали — а вдруг придется вновь толкать распухшую глыбу.

Вернулись к «Дельфину». Американец дипломатично поджидал их на том самом месте, не сделав попытки, пока не было хозяев, приблизиться к аппарату.

— Идемте, э-э-э… — снова потянул Дерюгин и вдруг облегченно заулыбался, найдя наконец нейтральное слово: — …мистер Макгрэйв, позавтракаете с нами.

— Благодарю, я уже ел… У меня там осталось даже… — запинаясь, отказался Роберт.

Ему было чуть-чуть неловко. Но допустить русских к самолету после собственных вчерашних предостережений и обмана… Вряд ли им понравится такая двойственность. И опять же — полмиллиона…

Кот против приглашения русских не возражал. Руденок бросил ему кусочек консервированной ветчины. Вот уже вторые сутки животному приходилось в основном только вылизывать жестянки. Хозяин почему-то проявлял непонятную скаредность.

Внезапно в привычный гул бегущей водяной стены ворвалось пронзительное шипение, словно где-то поблизости пробило паровой котел. Кот с перепугу полез под борт «Дельфина». Люди завертели головами в поисках источника звука. Искать долго не пришлось — километрах в полутора от них устремлялась в зенит белесая струя. Если сделать скидку на расстояние, то диаметр фонтана был метров тридцать, не менее…

Гейзер быстро уплотнялся по цвету, превращаясь из белесого в ярко-белый, распускаясь на километровой высоте парной клубящейся шапкой. Шапка стремительно увеличивалась, постепенно конденсируясь в громадную тучу, которая наливалась с краев тяжелой синевой.

Рев гейзера больно ударял в барабанные перепонки. Роберт зажал уши ладонями. Дерюгин что-то* кричал, показывая рукой на столб пара, но ничего невозможно было услышать.

Туча продолжала расти, пучиться, занимая почти две третьих объема верхнего пространства купола. Стало непривычно темно. Туча, провисшая под тяжестью собравшейся в ней воды, подсвечивалась снизу нездоровым румянцем раскаленных выбросов, вносившим дополнительную тревогу в и без того зловещую картину.

Задул плотный ветер. Он подхватил белую гору и повлек ее вверх, к бешено крутящимся клубам пара. Столь заметного движения воздуха раньше здесь не наблюдалось. Круговая циркуляция его вдоль водяной стены и вертикальная конвекция над горячими выбросами до сих пор как-то взаимно уравновешивались.

Давящий рев прекратился так же внезапно, как и начался. Никто времени не засекал, поэтому трудно было сказать, сколько рвался из недр разъяренный фонтан: может, пять минут, а может, и все полчаса. Оглушенные люди на какое-то время утратили способность логически оценивать происходящее. Но постепенно глухота проходила, сквозь нее вновь пробился сначала гул стены, потом мягкое жужжание — это Руденок работал кинокамерой.

— Фонтана только еще нам не хватало, — развел руками Дерюгин.

— Смотри, Александр Александрович, что наверху творится, — указал Хачирашвили.

В сине-черном кипении тучи беззвучно плясали красные канатики молний, сплетаясь в кольца и овалы. Между ними то и дело вспыхивали рваные огненные полотнища. В отдалении от нижнего края тучи протянулся вниз темно-серый гребешок ливня. Толстенная голубая молния ударила в бегущую стену воды. За ней последовали еще молнии, еще… Загремел гигантской камнедробилкой гром. Электрические разряды продолжали лупить в бегущую водяную стену.

Роберт Макгрэйв, как завороженный, глядел на разбушевавшуюся стихию. Здесь, у подлодки русских, пока было сухо, а там… Постой, постой! Там?.. Там, где сейчас бесновалась гроза, находится разбитый самолет, там спрятан мешок с деньгами! Роберт попадал под тропический ливень и знал, что его потоки могут сбить с ног человека. А уж унести мешок, набитый бумажными купюрами, воде ничего не стоит. Куча водорослей — укрытие ненадежное.

Роберт, ни слова не говоря, бросился выручать свое богатство. Преданный кот не отстал от хозяина.

— Стой! Стой! Куда ты?! — по-русски, потом по-английски закричали вслед американцу Хачирашвили и Руденок.

Но он не услышал ничего в грохоте грома. Да и услышал бы, — не вернулся.

— Рехнулся он, что ли?! — прокричал Дерюгин. — Из-за дурацкого барахла захлебнется или молнией шарахнет!

— Спасать надо чудака! — крикнул Хачирашвили в ответ. — Я пойду!

— Одному нельзя! Я с тобой!

— Нет! — вмешался Руденок. — Оставайся здесь, Сан Саныч! Ты — кабинетная душа, а у нас тренировка!

Глупо было бы возражать. Так оно и есть: в маршрутных исследованиях Дерюгин не участвовал и ему далеко было да цепкости Руденка и мгновенной реакции Тенгиза Хачирашвили.

— Свяжитесь тросиком! А то как бы не потерять друг друга в этой свистопляске!

Соединившись нейлоновым тросиком, Хачирашвили и Руденок устремились вдогонку за американцем.

Примерно через километр они встретились с густой завесой ливня. Он обрушился водопадом, пригибая к земле, заливая глаза, уши, мешая дышать. Когда казалось уже все, конец, захлебнутся, — неожиданно выскочили в свободное от ливня пространство. В потоках дождя образовалось нечто вроде воздушного колодца шириной метров пятьдесят. В нем на разной высоте плавали голубые, белые, желтые, красные мячики. Они светились и постреливали искрами.

Шаровые молнии! Поскорей убраться отсюда! Ибо капризный характер огненных бестий известен давно. Никто не мог с уверенностью сказать, что в следующий момент выкинет этот сгусток энергии.

Стараясь бочком обходить сердитые шарики, плавающие на нижнем уровне, они заспешили дальше. Но один из шаров все же зацепило тросиком, и он взорвался с оглушительным треском. Руденка, шедшего впереди, бросило на землю. Он сразу же подхватился и оглянулся назад — Хачирашвили лежал на боку, поджав ноги к животу. Руденок бросился к товарищу. Комбинезон на груди у него висел лохмотьями, Хачирашвили прерывисто дышал и постанывал.

Ливень опять накрыл их. Руденок нагнулся над Тенгизом, заслоняя его от водяного обвала. В бессознательном состоянии немудрено было и захлебнуться. Тяжелые струи будто цепами молотили по спине Руденка, гнули его к земле. Потоп, светопреставление…

Вдруг это водяное извержение резко прекратилось. Руденок отер лицо ладонью, глянул вверх и облегченно вздохнул — это был не очередной воздушный колодец, а край грозового фронта. Истощенные облака с тыльной стороны тучи волокнились жидко и нестрашно.

Руденок потряс товарища за плечо. Тот открыл глаза, привстал, кряхтя и постанывая, сел.

— Ну как ты? Как себя чувствуешь?

— Подташнивает маленько… Такое ощущение, словно побывал в нокауте.

— Вот что, Тенгиз Зурабович, подожди, пожалуйста, здесь, а я дальше один пойду.

— Э, нет, одного я тебя не пущу.

Хачирашвили поднялся на ноги, несколько раз глубоко вздохнул, присел раз-другой. Затем успокоил Руденка:

— Видишь — нормально. Пошли…

Они отвязали ненужные теперь концы перебитого тросика и зашагали вперед. Какое-то время пробирались спокойно среди разбросанных ливнем водорослей, но тут из-за скалы к ним прыгнул с радостным мяуканьем кот.

— Где хозяин? Где? — нагнулся над котом Хачирашвили, будто животное могло понять его вопрос.

Кот потерся о ботинок Хачирашвили, потом отбежал, присел на задние лапы, посмотрел на людей, мяукнул, опять отбежал, мяукнул…

— Он, никак, зовет нас! — удивился Руденок.

— Зовет не зовет, а пойдем за ним, — решил Хачирашвили. — У котов система ориентации никакой электронной не уступит.

— Как он только под ливнем уцелел? — на ходу недоумевал Руденок, имея в виду кота.

— Забился, наверное, со страху в какую-нибудь щель в скале, а хозяин тем временем ушел дальше.

Пройдя еще несколько сот метров, они заметили разломанный корпус яхты. Дождь вымыл из-под него водоросли, и судно завалилось на бок. Вначале обрадовались — ведь американец говорил, что ночует на яхте. Но кот, не останавливаясь, побежал дальше.

Когда кот вывел их к фюзеляжу, Хачирашвили и Руденок, как и Роберт Макгрэйв в свое время, растерялись.

— Так это же американский самолет, затянутый пять лет назад воронкой! — первым догадался Руденок.

— Он, конечно, — согласился Хачирашвили. — Вон какое добро Макгрэйв стережет… Да-а, здесь, наверное, ему было чем поживиться.

Руденок ахал и охал, сожалея, что на сей раз забыл взять с собой кинокамеру.

Облазили вместе с котом фюзеляж — Макгрэйва нигде не было. Походили вокруг — обнаружили штабель ящиков со взрывчаткой, другие предметы из арсенала, сложенного здесь американцем.

Кот продолжал шнырять вокруг самолета, а затем запрыгал прочь. Хачирашвили и Руденок пошли за ним. И не напрасно. Вскоре увидели небольшую скалу. У подножия ее, ссутулившись, сидел американец, промокший до нитки. Кот терся о спину хозяина.

— Мистер Макгрэйв, с вами ничего не случилось?! — окликнул Руденок.

Американец медленно обернулся — по густой щетине его щек скатывались одна за другой слезинки. Они выглядели очень неуместно на лице человека, еще час назад ступавшего твердо по земле с винтовкой за плечом. Он разжал выставленный перед собой кулак — на ладони лежали обгорелые размокшие остатки денежных купюр. Жалкие перышки из хвоста улетевшей птицы счастья.

— Все пропало, господа, — тоскливо проговорил Роберт. — Здесь лежало полмиллиона долларов… Полмиллиона!.. Проклятая молния сожгла их…

Только сейчас Хачирашвили и Руденок обратили внимание, что одна сторона скалы оплавлена, перед ней образовалась большая черная лысина от сгоревших водорослей. По всем приметам — проделки шаровой молнии.

— Будь проклят тот момент, когда я решил перепрятать их сюда… Будь проклят! — Роберт отбросил обгорелые клочки и уронил руки на мокрую грязную кашу из водорослей. — Зачем мне теперь выбираться отсюда, зачем?! Опять крысиная жизнь… Вы не знаете, что такое три года без жилья, без денег, без работы…

По тому, как убивался американец, видно было, что на сей раз он не врет и не притворяется. В разбитом самолете вполне могли оказаться крупные денежные суммы.

— Идемте с нами, мистер Макгрэйв, вам нельзя оставаться одному.

Роберт покорно встал на ноги. Ему было все равно, куда идти, кому подчиняться. Потеря полумиллиона долларов ввергла его в состояние моральной депрессии.

Дерюгин провожал взглядом Руденка и Хачирашвили, пока они не скрылись за скалами. Потом забрался в аппарат и закрыл люк. Грозовой фронт приближался.

Даже сквозь двойной корпус было слышно, какой лавиной обрушился дождь. «Каково им там без защиты?» — тревожно подумал Дерюгин.

Белые сполохи молний врывались через иллюминаторы, наполняя отсек мертвенно-бледным светом. Грохотал гром под водяным куполом, проникая сквозь сталь корпуса внутрь «Дельфина».

Гроза бушевала минут пятнадцать — двадцать, а затем ушла дальше по кругу. Дерюгин открыл люк, выбрался наверх. Запах озона перебивал йодистый дух водорослей, воздух стал заметно прохладней. Тысячи тонн воды, обрушившейся сверху, подевались неизвестно куда.

Туча, редко сверкая молниями, уползала вдоль водяной стены, явно теряя первоначальную силу. Над центром долины все шире растекалась светлая промоина, тесня облака в гигантскую кольцевую структуру.

Дерюгин дождался товарищей, когда гроза уже практически окончилась. Под давлением теплого воздуха, поднимавшегося над раскаленными выбросами, грандиозная облачная масса превратилась в реденькую поволоку. Белой горы, выросшей из осколка псевдольда, нигде не было видно.

Хачирашвили и Руденок вели с собой понурого американца. Неунывающий кот бодро бежал впереди.

Когда они подошли ближе, стало видно, что комбинезон у Хачирашвили на груди висит лохмотьями. Обеспокоенный Дерюгин заспешил навстречу.

— Что с тобой, Тенгиз Зурабович?!

— Шаровая молния нокаутировала, — объяснил Хачирашвили и рванул лоскутья комбинезона, надоедливо щекотавшие грудь.

Дерюгин оторопел — на левой стороне груди Хачирашвили четко выделялся портрет «Джоконды» в коричневых тонах, словно написанный сепией. Уж не галлюцинация ли это? Дерюгин несколько раз крепко зажмурил глаза — «Джоконда» не исчезала.

Руденок, привлеченный странными действиями Дерюгина, шагнул ближе, глянул туда, куда смотрел он, — и расхохотался. Рассмеялся и Дерюгин. Хачирашвили недоуменно похлопал ресницами, потом нагнул голову, увидел портрет, мгновение молчал, не зная, как реагировать на очередной сюрприз, а потом присоединился к смеху товарищей.

Посмеявшись, начали разбираться, как мог появиться на коже Тенгиза портрет «Джоконды». Оказалось, что перед погружением он сунул в карман комбинезона несколько листков для записей, а чтобы они не помялись, подложил открытку с изображением «Джоконды», подаренную Дерюгиным. В результате при взрыве шаровой молнии получился такой неожиданный фотоэффект. Оставалось лишь гадать, на какой срок награжден Хачирашвили столь необычной татуировкой.

— Как ты с таким тавром к жене приедешь, приревнует обязательно, — пошутил Дерюгин. И тут же осекся. Шутка получилась невпопад.

Но Хачирашвили не обиделся.

— О, ты знаешь, Александр Александрович, что мы там нашли?! — спохватился он. — Целый вещевой склад. Взрывчатка тоже есть…

Перебивая друг друга, они с Руденком начали рассказывать о своем походе.

Роберт Макгрэйв был безучастен к происходящему. Винтовка осталась там, у оплавленной скалы, — защищать больше нечего. А за его жизнь любой деловой человек в Штатах не даст и гнутого цента.

Шестой месяц работал Володя Гребешков механиком экспедиции и, прямо скажем, неплохо работал, порой даже замечательно, а вот на борту винтокрылой машины, которую обслуживал, летел впервые. Разжалобил-таки своими настырными просьбами пилота.

Таковы уж авиационные порядки, что механики в летный состав не входят. И если, обслуживая самолет, можно до пенсии так и не прокатиться на нем, то у вертолетчиков режим менее строгий. Маневренные металлические стрекозы мягче в поведении, чем их скоростные собратья, поэтому захватить незапланированного пассажира можно без особого риска.

Несмотря на то, что вертолетная экскурсия не отличалась комфортом — вибрация, грохот двигателя, — Володя был доволен. Он с любопытством смотрел вниз, прилепившись к бортовому иллюминатору. Белым челноком ушла в сторону плавбаза, вертолет накренился в вираже — горизонт пугающе перекосился, потом встал на место. С полукилометровой высоты снежными запятыми виднелись вдали парусники, занятые поисковыми работами. Вертолет снизился, выпустил на кабель-тросе бежевый грибок универсального поискового детектора и почти бреющим полетом пошел в указанный сектор розыска.

Гребешков заметил белое образование относительно скоро. Вначале он принял его за парус поискового судна, однако тут же понял, что ошибся, — слишком вычурная форма для паруса. Скорее оно походило на

1 OQ огромный клок пены, сорванный со штормовой волны.

Володя хлопнул по плечу пилота — тот обернулся. Механик молча показал ему через обзорное стекло фонаря кабины влево по курсу. Говорить или, вернее, кричать было бесполезно — голова летчика охвачена наушниками связи. Пилот посмотрел в указанном направлении, заметил странный объект, согласно кивнул головой и заложил вираж, выходя на новый курс.

Через считанные минуты вертолет достиг цели. Воздушный поток от винта швырнул белую гору в сторону, как пушинку. Пилот приподнял машину повыше. Гребешков стал разглядывать диковину в бинокль. Оптика приблизила белую пористую поверхность почти вплотную. Как на ладони была видна рыхлая структура и какой-то красный предмет, одинокой колючкой торчащий из белой массы.

Пилот вызвал по рации спасательный катер. Скоростное судно прибыло быстро. Предоставив белую гору заботам спасателей, летчик сделал круг и вывел вертолет на поисковый маршрут. Володя Гребешков несказанно огорчился этим. Надо же — он первым обнаружил объект, и вот теперь там обходятся без него. Но просить пилота спустить его на катер с помощью десантной петли было бы нахальством. И так тот обошел инструкцию, взяв при выполнении задания на борт механика.

Экипаж катера, получив приказ отбуксировать порхающую гору к плавбазе, выполнять задание начал по-деловому, без излишних эмоций. В спасатели народ подбирался бывалый, видавший выверты Возмущения и похлеще. Однако и у бывалых вначале вышла незадача — как зацепить гору? Можно бы накинуть затяжки на красные шпеньки. Но, во-первых, неизвестно, как поведут себя эти рожки, а во-вторых, экипаж не располагал цирковыми спецами по метанию — белая гора беспрерывно качалась. Наконец командиру катера пришла в голову дельная мысль. Если гора столь чувствительна к колебаниям воздуха, значит, у нее очень малая плотность и острый предмет должен легко проникнуть в нее.

К общей радости, за гарпуном на базу идти не пришлось. На судне нашлось пружинное ружье для подводной охоты. Подойдя поближе к пляшущей горе, выстрелили в нее тонким гарпуном. Стальной прут вошел в бок горы почти полностью. За страховочный шнур легко подтянули махину к борту, вогнали в упругое, но податливое вещество пару металлических стержней-сваек, зацепили за них трос — и белая загадка, как плененный фрегат, потянулась за катером.

На полированной плоскости кабинетного стола лежали три тяжелых водолазных ножа с прикладистыми рукоятками из красной пластмассы. Пушков и Милосердов" хмуро смотрели на эти клинки из экипировки «Дельфина». Только что их извлекли из белой непонятной горы, обнаруженной вертолетным механиком Володей Гребешковым. Что оно такое — пористое легкое образование? Откуда? Как в нем очутились ножи с «Дельфина»? Самое богатое воображение не могло подсказать ответа на эти вопросы. Однако на один вопрос, главный, ответ все же намечался: экипаж «Дельфина» жив, был, по крайней мере, жив, когда ножи вонзались в бока белой горы.

… — Мужики, а что, если нам перебраться в самолет? — выслушав рассказ товарищей, загорелся Дерюгин. — Поближе к взрывчатке будем, ну и потом койки раскладные там имеются, а то у меня, признаться, от сидячего спанья в креслах позвоночник разламывается…

— Что ж, можно, — поддержал Хачирашвили. — Надо только у Макгрэйва спросить, все-таки его вотчина.

— А что это он как в воду опущенный? — кивнул на поникшую фигуру американца Дерюгин.

— В воду-то мы все опущенные, — быстро нашелся Руденок. — Но у него, понимаешь, деньги какие-то молния сожгла… Полмиллиона, говорит. Не иначе, в разбитом самолете нашел.

— Полмиллиона? — брови у Дерюгина поползли вверх. — Н-да, тут есть от чего заскучать… Мистер Макгрэйв, вы не против, если мы на денек-другой займем ваше ранчо? — обратился он к американцу.

— Мне все равно, — вяло ответил Роберт.

До фюзеляжа добрались сравнительно быстро. Роберт сразу завалился на койку и укрылся одеялом с головой, как бы отмежевавшись этим от действий своих непредвиденных компаньонов. Скоро ему стало душно, он сбросил одеяло, но лежал, отвернувшись лицом к решетке пустого контейнера.

Хачирашвили и Дерюгин нашли каждому по койке, разложили их, потеснив разбросанные на днище фюзеляжа тюки, и буквально рухнули на брезентовые подпружиненные полотнища. Руденок, закончив снимать новый сюжет, тоже свалился как подкошенный. Хотя до сумерек еще оставалось много времени, никто не рвался к активным действиям. Слишком утомительным был этот день.

Лишь кот позвякивал пустыми жестянками.

Хачирашвили все же нашел в себе силы для вопроса:

— Александр Александрович, а не много ли мы на себя берем, намереваясь самовольно разрушить воронку?

— Много, Тенгиз Зурабович, много… Но как же иначе нам спасти себя?.. Впрочем, наши действия нисколько не противоречат главной задаче, о которой говорил Пушков на совещании.

С койки Руденка донеслось сонное сопенье.

— Та-ак, один герой уже отдался в объятия Морфея, — определил Дерюгин. — А не последовать ли нам его примеру? — и завозился на койке, укладываясь поудобней.

Хачирашвили не отозвался — он уже спал. Роберт в разговорах участия не принимал. По-русски он не понимал, да хоть бы и по-английски — все равно. Мысли его были полностью заняты потерей денег и безрадостной перспективой бродяжьей жизни… Если, конечно, этим неугомонным русским удастся найти выход из ловушки.

Хорошо отдохнув за ночь, подкрепившись консервами из самолетных запасов, принялись вырабатывать план действий. Первый пункт плана сразу же ставил в тупик — для того чтобы взрывать, нужен был человек, умеющий это делать. Все обескуражено смотрели друг на друга.

Заговорил Хачирашвили:

— Ладно, ребята, придется, видно, мне… Да вы не делайте большие глаза, со взрывным делом я немного знаком. Правда, давно это было, еще когда учился в геологоразведочном техникуме…

Второй пункт плана — какой козырек рушить — решался просто. Ясно, что ближний к фюзеляжу, потому что тогда проще было с третьим пунктом — переноской взрывчатки.

Плоские деревянные ящики были заполнены брусками тротиловых четырехсотграммовых шашек с дырочками в торце — для взрывателя. Полный ящик тянул килограммов под тридцать.

Когда начали прикидывать, кому что нести, хватились американца.

— Неужели сбежал? — возмутился Хачирашвили.

— Куда? — укоризненно спросил Дерюгин.

— И в самом деле некуда, — смутился Тенгиз.

— Он, видать, на кладбище своих долларов подался, — предположил Руденок. — Схожу-ка я туда.

Точно, Роберт сидел у оплавленной скалы, обхватив голову руками.

— Мистер Макгрэйв! — позвал Руденок. Роберт вздрогнул, обернулся.

— Мистер Макгрэйв, не покажете ли вы нам проход к раскаленному выбросу? И взрывчатку помогли бы поднести…

Роберт молча встал, молча прошел мимо Руденка, направляясь к фюзеляжу. Подошел к Дерюгину и Хачирашвили, стоявшим у самолетного арсенала, взвалил на плечо ящик с тротилом и уж потом глухо пробубнил:

— Идите за мной, господа.

Остальные все тоже взяли по ящику и последовали за американцем. Хачирашвили надел поверх порванного комбинезона рубашку большого размера навыпуск и выглядел немножко смешно в таком несочетаемом наряде. Руденок, шедший следом, улыбнулся про себя, у него как-то сразу поднялось настроение. Он поправил прикрепленную к поясу кинокамеру и зашагал быстрее. Ящик, вначале казавшийся по силам, с каждой сотней метров все ощутимей давил на плечо. В конце пути, когда дохнул горячий ветер от выброса, Руденок весь был мокрый от пота. Не легче было и остальным.

Не доходя метров пятьдесят до края выброса, они осторожно опустили ящики на землю и присели отдохнуть.

— Обход ищите сами, господа. Я дальше не забирался, — тяжело дыша, проговорил американец.

Миновать выброс можно было только с одной стороны, так что особо и думать было нечего. Хачирашвили сходил в разведку, затем все вчетвером, прячась за скалами от палящего зноя, обошли огненную площадку и очутились на тыльной стороне базальтового козырька.

Пока Дерюгин, Руденок и американец отдыхали, Хачирашвили мерил шагами основание козырька — определял точки заложения и количество зарядов. Закончив, подошел, сел рядом и задумчиво проговорил:

— Крепкая каменюка… Чтоб ее подломать, минимум полтонны тротила надо.

— Значит, еще три-четыре рейса надо сделать, — прикинул Руденок и пошевелил саднящим плечом.

Роберт догадывался, что все эти приготовления как-то связаны с попыткой вырваться из-под водяного купола, но эту возможность вернуться на поверхность он по-прежнему воспринимал безразлично.

Четыре следующих ходки от фюзеляжа до базальтового козырька дались еще труднее, чем первая. От духоты перехватывало дыхание, пот заливал глаза, струйками стекал по спинам. Комбинезоны — как из воды вынутые. Выручал маленько пресный бочажок на полпути: из него пили, в него окунали головы, лили пригоршнями за пазуху на себя воду.

После перетаскивания взрывчатки они около часа отлеживались на койках и сушили одежду.

— Может, отложим взрыв до завтра? — предложил Руденок.

— Нельзя откладывать ни в коем случае, — возразил Дерюгин. — Какое оно будет, завтра, ты мне скажешь?..

— И вправду поспешать надо, — присоединился Хачирашвили.

— Вот именно, поспешать, — повторил Дерюгин. — Меня тут еще одна возможная неприятность беспокоит… — и внезапно замолчал.

— Договаривай, раз уж начал, — забеспокоился Руденок.

— Банки вам когда-нибудь ставили? — задал неожиданный вопрос Дерюгин.

— Ты что, собираешься нас от простуды лечить? — удивился Руденок.

— Зря ты, Григорий, — одернул его Дерюгин. — Дело в том, что здесь, вероятно, случаются грандиозные пожары. Воздух разогревается, а потом резко остывает и уменьшается в объеме… Закон Бойля — Мариотта. При сжатии сверху, из атмосферы, засасывается очередная порция. Вот тогда там и возникают нисходящие потоки, один из которых затянул американский самолет… Разумеется, и кислород во время этих пожаров выгорает.

— То Кориолис, то Бойль с Мариоттом, то, понимаешь, Макгрэйв… Сплошные иностранцы. Словно мы в отеле «Интурист», а не в этом пекле, — проворчал Руденок.

— Что же здесь горит? Да и никаких следов пожара не видно, — засомневался Хачирашвили.

— При больших скоростях движения воды молекулы ее поверхностного слоя на границе с воздухом могут в определенных условиях разлагаться, выделяя водород в виде газа. А воспламеняется или, точнее, взрывается он от малейшей искры… Помните огненные полотнища во время грозы? Мне кажется, что это сгорали отдельные облака водорода.

— А следы, следы? — повторил свой вопрос Хачирашвили.

— Водород накапливается и горит в верхней части купола. Если же небольшие следы и остаются, их смывают ливни. Я не знаю времени и объема накопления водорода, но в любой момент он может вспыхнуть по всему куполу, и тогда мы задохнемся почти мгновенно…

— Да-а, от такой банки здоровья не прибавится, — серьезно сказал Руденок.

Морщась от боли в натруженных мышцах, Хачирашвили встал, прошелся по фюзеляжу, копнул ногой разбросанные вещи, нагнулся и поднял солдатский ранец. Направился к арсеналу с этим ранцем, наполнил его мотками детонирующего шнура, а накладные карманы — коробками со взрывателями. Осторожно держа ранец в оттопыренной руке, будто наполненное до краев ведро с водой, Хачирашвили зашагал к цели.

Дерюгин устремился было вслед, но Хачирашвили остановил его:

— В таком деле лучше быть одному, Александр Александрович…

…Хачирашвили вернулся часа через полтора. Его небритое лицо заметно осунулось, глаза запали. Поставить без достаточных навыков полтора десятка взрывателей, соединить их детонирующим шнуром — дело нешуточное. За Хачирашвили тянулись две красные жилки — отвод к дистанционному взрывному устройству.

Дерюгин и Руденок встретили товарища радостными возгласами. Американец не поднялся с койки. Даже тяжелая работа не вывела его из депрессии.

Хачирашвили осторожно положил жилки на землю, подошел к фюзеляжу и опустился на тюк.

— Ну что — будем взрывать? — нетерпеливо спросил Руденок.

— Погоди ты, — вмешался Дерюгин, — дай человеку отдохнуть.

— Нет, почему же, — Хачирашвили расправил опущенные плечи, — вымотался, конечно, но еще надо кое-что уточнить. Как думаешь, Александр Александрович, с какой дистанции взрывать надо?

— Идеальный вариант — от «Дельфина». Случится что — его стальной корпус прикроет… Только как это сделать?

— Сделать можно, — пообещал Хачирашвили. — Я тут, когда лазили в самолете, катушки телефонного провода видел, сухие батареи. Сладим промежуточный электровзрыватель — и дело в шляпе… Но к чему такие предосторожности?

— Понимаешь ли, Тенгиз Зурабович, трудно предсказать, что произойдет с этой сатанинской вертушкой после взрыва. Инерция жидкости — штука непростая. Разрушится купол сразу — не в одну секунду, разумеется, а за час-два, — или будет еще неделю крутиться?.. Какими эффектами будет сопровождаться разрушение?.. Поди угадай-ка. Да и водород может полыхнуть, хотя после грозы его, конечно, поубавилось… Лучше все-таки, если мы расположимся поближе к нашей стальной табакерке.

На том и сошлись.

Растолковать ситуацию американцу взялся Руденок. Роберт плохо слушал объяснения, но все же уловил, что эти деятельные парни сейчас хорошенько бабахнут и в результате может произойти нечто сногсшибательное, а главное — появится реальный шанс вырваться на поверхность в ихней подлодке. Тем не менее он равнодушно принял предложение русских идти с ними — не возражал, но и не радовался.

Дерюгин отыскал еще один солдатский ранец, напихал в него что под руку попалось: консервов, медикаментов, несколько рубашек… Отдал ранец американцу.

— На вот на всякий случай. Небось вернешься в Штаты, несладко придется. Сомневаюсь, чтобы там за пятеро суток безработицу ликвидировали.

Роберт повесил ранец через плечо.

Из разбитого самолета выбрался и кот. Занятые своими делами, люди забыли дать Рыжему колбасы. Кот несколько раз мяукнул, надеясь на снисхождение, но люди не обращали на него внимания. Они о чем-то поговорили между собой и пошли прочь от самолета, разматывая с катушки двойную синюю нитку провода. Кот постоял с минуту в нерешительности, затем длинными прыжками побежал вдоль синей нити.

Прежде чем замкнуть контакты взрывного устройства, они решили все хорошенько уложить в отсеках «Дельфина», что можно — привязать. Дерюгин предложил самим тоже в момент взрыва находиться внутри аппарата, одев скафандры. Американца устроили в тесном грузовом отсеке. Негостеприимно на первый взгляд, но зато надежно — в случае кувыркания аппарата падать здесь некуда, а значит, безопаснее.

Руденок особенно бережно упаковывал кассеты с отснятой кинопленкой в пластиковую обертку. Постучав пальцем по одной из них, он гордо сказал:

— За три кассеты любая солидная кинофирма без прейскуранта посулит миллион долларов.

Роберт, сидевший на корточках в углу грузового отсека, услышал фразу, произнесенную на русском языке. Последнее обстоятельство, однако, не помешало понять смысл сказанного. Ведь фраза состояла в основном из слов, на многих языках звучащих почти одинаково и несущих один и тот же смысл: «прейскурант», «кассета», «кино», «фирма», «миллион», «доллары»…

Мутная пелена подавленности, до сих пор окутывавшая мозг Роберта, прорвалась, как воздушный шарик от укола иглы. И этой иглой послужило именно сказанное русским. Роберт не сомневался в истинности услышанного. Да, за документальный фильм об их приключениях в подводной ловушке многие кинофирмы Штатов отвалили бы миллион долларов не задумываясь. Вот он, миллион, лежит рядом в грузовом отсеке. Неказистый с виду пакет мог бы поднять его, Роберта, на вершину пирамиды жизни. А пока призрак полуголодного существования со всей неотвратимостью снова вставал перед ним.

…Хачирашвили глубоко вздохнул, будто собираясь нырнуть на глубину, и замкнул контакты. Между медными проволочками проскочила голубая искорка, и через несколько мгновений земля затряслась, раскачивая аппарат, затем звуковая волна донесла грохот взрыва, и уж потом «Дельфин» толкнула ударная волна, вихрем ворвалась в открытый люк.

Руденок с кинокамерой вылез наверх, Дерюгин и Хачирашвили наблюдали, сидя снаружи возле люка. Роберт посчитал за лучшее не высовываться, потому что у него опять появилось желание выбраться из подводной ловушки.

Кот забился под операторское кресло.

Там, где произошел взрыв, сказочным деревом распустилось коричневое облако пыли. Поднимаясь вверх, оно одновременно отклонялось по направлению вращения водяной стены. В самой стене тоже начались изменения. Широкие струйные полосы, до сих пор спокойно менявшиеся местами, заметались, начали скручиваться в узлы. Бегущая вода медленно набухала гигантским валом, угрожающе нависшим над «Дельфином». Со стороны взрыва пришел тугой теплый ветер, с каждой минутой, набиравший силу.

Исследователи закрыли шлемы скафандров, спустились внутрь аппарата, задраили люк. Американцу дали акваланг из аварийного запаса — в случае чего хоть воздуха хлебнет. Ветер окреп и уже нетерпеливо потряхивал аппарат, по внешней обшивке корпуса забарабанили мелкие камешки. В иллюминаторы было видно, как в глубине водяного вала извиваются бесконечные серебряные змеи.

Пилот американского вертолета, следуя краем района Возмущения в своем секторе поиска, заметил через оптический усилитель, что воронка вдруг пустила по всей окружности светлое сплошное кольцо. Кольцо расширялось, тесня обычный сине-зеленый цвет поверхности океана. Пилот немедленно передал о кольце на свою базу. Оттуда полетели радиограммы на плавбазы других стран с предложением увести из района все поисковые и исследовательские суда.

По мере расширения кольца над ним развертывались грандиозные миражи. В одном месте кипел морской бой между тремя десятками древних парусников с высокой кормой. Несколько кораблей пылали, грохотали пушки, над сражением клубился пороховой дым. В другом сегменте кольца среди чешуйчатых хвощей бродили динозавры, покачивая длинными шеями со змеиными головами. Дальше — по желтым песчаным барханам двигался караван верблюдов, ведомый полуголыми смуглокожими погонщиками. Караван исчезал, упершись в сиреневые склоны горной гряды, выглянувшей неизвестно из каких времен. За грядой вставал загадочный розовостенный город, над крышами которого проплывали дирижабли, — а может, не дирижабли? — с подвешенными к ним продолговатыми гондолами, полными людей в ярких одеяниях… Вот сверкающий ледяной остров плавился в огне вулкана, вырастающего над снежной равниной. За островом бушевал шторм, швыряя с волны на волну полузатопленную шлюпку с людьми…

А через мешанину миражей, рассекая ее, вновь плыл табун лошадей. Плыл не от воронки, а назад, к воронке, что и было самым удивительным. Впоследствии даже изобретательный Дерюгин не мог найти объяснения этому.

Миражи наплывали один на один, то густели, то смазывались, меняли картины, причудливо смешивали краски и звуки. Все это расползалось единым фантасмагорическим зрелищем, точно придерживаясь границ светлого кольца.

И вдруг над миражами, над океаном из центра воронки ударил в небо серый с темными разводами столб. Это со дна вырвался воздух, неся с собой камни, песок, водоросли. Могучий рев, слышный на много миль, пронесся над океаном. Воронка стала быстро сжиматься, катя к центру фиолетовый кольцевой прогиб на воде, а затем превратилась в бешено вертящийся круг мутной воды несколько сотен метров в поперечнике. Через сутки прекратилось вращение и в круге.

А с неба еще долго продолжали падать растрепанные стога саргассов, сеялся мелкий песок, припорашивая острова водорослей, над которыми уже не было никаких миражей.

«Дельфин» обнаружили с кубинского гидросамолета назавтра в тридцати милях от бывшего Возмущения. Услышав гул самолета, на «Дельфине» зажгли сигнальную шашку оранжевого дыма. (Антенна радиостанции, как и все остальное наружное оборудование, была срезана еще тогда, когда аппарат втянуло под водяной купол. Сигнальный буй тоже вышел из строя, не выдержав встряски во время подъема «Дельфина» со дна океана.) На цветную полосу и сориентировались летчики.

Получив координаты от кубинских летчиков, Пушков и Милосердов с бригадой медиков на скоростном катере примчались к «Дельфину».

— Дорогие вы мои! — Пушков обнимал путешественников всех подряд, плакал от волнения и не стеснялся слез.

От большой радости он даже не сразу понял, что экипаж подводного аппарата увеличился на одного человека. Исхудавшие, с заросшими щетиной лицами, они все были для него одинаковы.

Медики чуть ли не силой отобрали всех четверых у Пушкова и Милосердова и повели в каюту катера, где уже были подготовлены койки.

Дерюгин на ходу пояснял, кивая головой на Роберта Макгрэйва:

— Американец он. Яхту его воронка затянула, вместе пришлось на дне сидеть…

Руденок беспокоился о кассетах и дважды напоминал Милосердову, чтобы чрезвычайно осторожно отнеслись к отснятому материалу.

Роберт не отдавал ранец, врученный ему Дерюгиным. Медики тянули зеленую сумку к себе, но американец впился в нее, как клещ.

— Не трогайте вы его, — попросил Дерюгин, — он, кажется, того… Немножко «ку-ку», как говорят американцы… Нервишки сдали.

Не замеченный медиками, кот проскользнул в каюту и спрятался под койку. Разве ж мог он бросить друзей одних.

Путешественников уложили на койки прямо в комбинезонах. Сейчас было не до переодеваний. Для незапланированного американца приготовили постель тут же. И только лежа в госпитальном отсеке, они почувствовали, сколько нахватали синяков и шишек, пока аппарат несло и кувыркало в струях воды к поверхности. Трудно было даже определить, в какой части тела болит сильнее.

Когда медики ушли, кот выбрался из-под койки и начал шнырять в поисках съестного. Он голодал уже вторые сутки.

— Смотри-ка, и Рыжий тут! — обрадовался Руденок.

Все заулыбались.

Лишь Роберт лежал, уткнувшись в подушку.

Кот вскочил на ранец, стоявший на тумбочке рядом с койкой американца. Ранец зашатался, скользнул и грохнулся на пол. Содержимое ранца вывалилось наружу. Кот сейчас же начал обнюхивать помятую банку с консервами. Именно запах колбасы привлек голодное животное к ранцу.

Дерюгин, Хачирашвили и Руденок в куче вещей, выпавших из ранца, заметили знакомый пакет. Сквозь полупрозрачную пленку виднелись овальные коробки кассет.

— Так это же… Это же мой фильм! — задохнулся от возмущения Руденок.

Роберт, поднявшийся на грохот упавшего ранца, жался к переборке.

Хачирашвили вскочил с койки, сгреб американца за рубашку на груди и закричал:

— Ты! Триста раз нехороший! Как ты мог?! Да я тебя сейчас всмятку!..

Дерюгин и Руденок едва оттащили горячего Тенгиза от американца. На шум прибежали медики. Выяснив, в чем дело, с удивлением посмотрели на Роберта, пожали плечами и ушли.

Роберт лег на койку, опять зарывшись лицом в подушку. Ему было не стыдно, ему было страшно. Сейчас он и сам не смог бы внятно объяснить, что подтолкнуло его на воровство. Еще там, под водой, когда русские были увлечены наблюдением последствий взрыва, руки его помимо воли вытянули пакет с кассетами из укладки и затолкали в ранец. В неуютной тесноте отсека Роберт особенно остро ощутил всю никчемность безденежного существования, ожидавшего его впереди. А потом он привык к обладанию миллионом (к богатству привыкают гораздо скорее, чем к бедности) и начал бояться, что русские обнаружат потерю, и тогда он окончательно пропадет, второй раз упустив птицу счастья.

И вот это случилось…

Стремительный катер на подводных крыльях, почти не поднимая волны, уносил экипаж «Дельфина» к плавбазе «Академик Вернадский», где отважных исследователей с нетерпением ожидал весь состав советской экспедиции и группа иностранных ученых, изучавших Возмущение.

Через полгода после разрушения воронки расчеты, проведенные на компьютере Международного центра погоды, показали, что Гольфстрим наращивает свою частично утерянную мощь.

День выдался пасмурный, серый, настоящий балтийский день: сентябрь не часто балует калининградцев ясной погодой. Быть может, поэтому и на душе у Зосимы Петровича было тоскливо: он любил солнце, обжигающее жарой лето, осенью — звонкую, золотую сушь, зимою — чтобы от мороза захватывало дух. А тут косые струи ненастья секут и секут по стеклам стрельчатых окон служебного кабинета, тонкая ниточка бесприютного ветра нудит и нудит в какой-то щелке в форточке. От непогоды этой и настроение такое, словно человек самому себе не рад…

Зосима Петрович усмехнулся: “Или старею? Работы невпроворот, а я…” Выпрямился во весь свой невысокий рост, потянулся так, что в суставах хрустнуло, тупой болью ударило в правый локоть, И насмешливо покосился на мокрое окно: “Кисни, не кисни, а работать надо!”

Трудна работа в молодой Калининградской области. Не легко и осваивать, и обживать ее… Все было: бои с озверелыми, потерявшими человеческий облик недобитыми фашистами; незримая, но не знающая пощады борьба со шпионами разных мастей и рангов. Сколько их, лютой ненавистью ненавидящих наше, советское, уже прошло через кабинет старшего следователя Калининградского УГБ. Война, фронт? Да, фронт — незримый.

Вот и еще одно сражение, в котором должен победить чекист: дело бывшего полицая Ивана Алексеева.

Началось оно, как и многие подобные дела, с заявления переселенца из деревни Старищи, Порховского района, Псковской области, около года назад обосновавшегося со своей семьей в небольшом поселке неподалеку от Калининграда. Переселенец категорически утверждал, что в их поселке работает кузнецом бывший старищинский полицейский Алексеев, который в период временной немецко-фашистской оккупации Порховщины ревностно служил гитлеровцам, выполняя все их бесчеловечные приказания. Заявитель собственными глазами и не раз видел, как полицейский Алексеев вместе с другими, такими же, как он, изменниками производил обыски у порховчан, арестовывал советских патриотов, конвоировал их в фашистскую комендатуру и участвовал в карательных операциях против местных партизан. В конце своего заявления переселенец приводил целый список жителей многих деревень Порховского района, которые и сегодня могут подтвердить обвинения против Алексеева.

Получив это заявление, Зосима Петрович принялся тщательнейшим образом продумывать его. Прежде всего возникал существенный вопрос: как, каким образом Алексеев попал на службу в фашистскую полицию?

На этот вопрос заявление переселенца ответа не давало.

Значит, надо было искать ответ в другом месте: там, где в годы войны Алексеев служил оккупантам.

После размышления Зосима Петрович решил попросить ленинградских чекистов, чтобы те на месте, в деревнях Порховского района, выяснили и запротоколировали у возможных свидетелей точные данные о службе Алексеева в тамошней фашистской полиции в годы войны.

И вот наконец долгожданный пакет из Ленинграда прибыл: шесть протоколов свидетельских показаний порховских колхозников, расставляющих по своим местам все неясное и сомнительное, что было до сих пор в деле фашистского наемника Ивана Алексеева.

Алексеев по собственному желанию, добровольно поступил на службу в полицию оккупантов. Он действительно участвовал и в обысках, и в арестах, и в конвоировании советских патриотов, и в карательных операциях против партизан. Вместе с ним гитлеровцам служил его отец, Алексей Антонов, чуть ли не начальником полицейского гарнизона в деревне Старищи. Свидетели подробно рассказывали о фактах грабежей, арестов, издевательств и даже убийств, в которых, вместе с другими предателями, были замешаны оба эти подонка. Антонов исчез из деревни незадолго до прихода на Порховщину Советской Армии. Вслед за отцом, немного позднее, спасаясь от расплаты за свои преступления, скрылся и Алексеев. Где находятся в настоящее время тот и другой, — свидетелям не известно.

Все, таким образом, подтверждало мнение чекиста, укрепляло его убеждения в виновности Алексеева и Антонова. Но что скажет Алексеев, как он будет реагировать на эти показания?

В тот же день Зосима Петрович получил у прокурора санкцию на арест преступника. А еще через два дня Алексеев впервые вошел в кабинет следователя-чекиста.

Нет, он никогда не скрывал и не собирается скрывать всем известную правду. Почему переехал сюда из своей деревни Старищи? Потому, что там проклятущие гитлеровцы все поразрушили, а здесь и жить есть где, и заработать кузнечным ремеслом можно. К тому же подъемные… Служил ли в полиции? Служил! А как не пойдешь, если — “или служи, или отправим на работы в Германию”? Только таким, как он, насильно завербованным, фашисты не больно доверяли. Использовали их на физических работах, вроде бессловестной скотины, да и то бесплатно.

— Наше дело, — с горечью добавил Алексеев, — было дрова колоть, да печи у немцев топить, да воду в бочке возить с реки на ихнюю кухню. Когда-никогда назначали, конечно, на пост, на охрану участка и управы: если, значит, своих солдат для этого не хватало. А скажешь слово против — и зубы пересчитают, и кулаком под ребра… Как ни верти — копоть, не жизнь…

Зосима Петрович слушал, сохраняя невозмутимейшее спокойствие на лице, а сам не верил ни одному из этих слов: “Нет, ты не только рубил дрова и возил воду для кухни, — продолжая прислушиваться к пустым, бесцветным словам, думал чекист. — Пытал ли ты, расстреливал ли ты лично советских людей — этого я не знаю: нет свидетелей, нет очевидцев кровавых расправ, ленинградским товарищам этих свидетелей пока найти не удалось. Зато мне известно другое, и я хочу видеть, как ты прореагируешь на то, что мне известно”.

— Скажите, — спросил следователь, — кто из ваших родных, из ваших близких одновременно с вами служил в полиции? Быть может, братья или другие родственники?..

Пауза длилась считанные секунды — не пауза, а острая искорка в тускловатых глазах подследственного: “знает или не знает?” Искра тут же потухла, глаза опять стали тусклыми (“не знает!”), и Алексеев ответил:

— Какие родственники? Был брат, старшой, да не с нами жил, не в деревне. Еще до войны в Ленинград перебрался. Из наших только я в полиции служил.

Чекист не стал уточнять, спросил о другом:

— Что за убийство произошло в деревне Петрово в тысяча девятьсот сорок третьем году? Кто был убит и почему, за что?

— Мне-то откуда знать? — пожал плечами, шевельнул узенькими полосочками негустых бровей. — Мое дело — кухня, дрова, воду возить с реки… Может, и убили кого, да только мимо прошло: мало ли эти нехристи наших людей загубили…

Зосима Петрович решил: на первый раз достаточно. Дал Алексееву подписать протокол допроса и приказал дежурному увести его в камеру.

Так начался новый, трудно сказать который по счету бой чекиста за правду. Выиграет ли он этот бой, выяснит ли, установит ли истину, которую так явно хочет скрыть его противник? Много лет прошло со времени событий на Порховщине.

…Дождь все еще продолжает с надоедливым однообразием барабанить по стеклам окон, но Зосима Петрович уже не слышит, не замечает его.

Все обдумал, скрупулезно проанализировал, взвесил, и даже старые раны почти перестали болеть: за работу!

Буданов ткнул в пепельницу окурок папиросы, позвонил, приказал привести подследственного.

Алексеев бочком просунулся в дверь, искоса бросил короткий взгляд на зарешеченные окна и со вздохом опустился на предложенный стул. Замер, свесив голову и сложив на коленях руки, словно всем своим видом хотел подчеркнуть, насколько несправедливо относятся к ни в чем не повинному человеку. А следователь терпеливо ждал, пока настороженная собранность у подследственного уступит место неизбежной тревоге, вызванной затянувшимся молчанием чекиста. Ждал и дождался: Алексеев прерывисто, с хрипотцой вздохнул, хрустнул пальцами рук и спросил, подавшись к столу:

— Вы, извиняюсь, узнать чего хотите? Или как?

— Узнать? — поднял на него глаза чекист. — Да-да, у меня к вам все тот же вопрос: скажите, как фамилия того парня, партизана, которого убили в деревне Петрово в сорок третьем году?

Арестованный с едва заметным облегчением откинулся на спинку стула, знакомо повел плечами. Темная ложбинка меж его бровей медленно разгладилась, губы чуть дрогнули в едва погашенной улыбке.

— Значит, не верите мне, — спокойнее, чем минуту назад, произнес он. — Дело ваше, а только опять повторяю: ни о каком партизане я и слыхом не слыхивал, вот что. Может, было убийство, вам виднее, да только мне-то откуда знать? Мое дело…

— Воду возить и дрова рубить? — перебил следователь.

— Именно!

— А вот свидетели показывают другое…

— Это какие такие свидетели? — насторожился Алексеев. — Никаких свидетелей в моем деле быть не должно.

— Разве? — подполковник перелистал несколько страниц в папке на столе. — Так-таки и не должно быть? Ошибаетесь, гражданин, свидетели есть. Ну, например, колхозник Зорин из деревни Арбузово-Щилинка, у которого полицейские сына убили… Или Михаил Воробьев… Помните таких?

— Давно я из тех мест, — подследственный уперся локтями в колени, уставился глазами в пол. — Нешто всех-то упомнишь?

— А Воробьев вас помнит. Еще бы: односельчане до войны жили чуть не дом с домом, рядышком. И рассказывает свидетель Воробьев, что в ту ночь, когда в Петрово убили партизана, вы тоже находились на дежурстве в полицейском участке. Так что же, скажете, наконец, кто убил партизана, или…

— Это не я! — Алексеев вскинул руки, словно защищаясь. — Не убивал я никого, богом клянусь, не убивал!

— А я и не утверждаю, что убили лично вы. Я только говорю, что вы не можете не знать и обстоятельства убийства, и убийцу. Почему? Да потому, что, как показывают свидетели, вы, будучи на службе в полиции, и в арестах участвовали, и в обысках, и в конвоировании советских патриотов, боровшихся против гитлеровских оккупантов. Разве не так?

— Но ведь я ни одного арестованного пальцем не трогал! Меня заставляли охранять их!

— Возможно, — Зосима Петрович кивнул, соглашаясь. — Возможно, что и не трогали: дальнейшее следствие покажет, так это или не так. Пока же меня интересует другое: кто и при каких обстоятельствах убил еще не известного нам партизана? Не знать этого вы не можете, хотя бы потому, что в ту ночь, когда произошло убийство, вы, как уже установлено, из полицейского участка никуда не отлучались. Полиция была поднята по тревоге и брошена из Старищей в Петрово, где появились какие-то вооруженные люди, очевидно, партизаны. Вот я и хочу, чтобы вы рассказали подробно: что и как потом произошло, кто непосредственный участник событий той ночи. Вам поможет мой вопрос?

Алексеев молчал, опустив голову.

Зосима Петрович не торопил его: даже припертый к стене, этот тип будет вилять и отнекиваться, пытаясь найти любой предлог, чтобы уйти от прямого ответа. Для этого у него есть основания: боязнь за отца. Ну что ж, надо закрыть и эту щель. Закрыть, заставив признаться в том, что уже известно из сообщения ленинградских чекистов.

— Кстати, — спросил чекист, — кто был начальником полиции в вашей деревне?

— Михайлов, бургомистр тамошний. Ему вся полиция подчинялась.

— А распоряжался полицейскими кто? Кто фактически был среди вас самым главным?

Полные животного страха глаза подследственного лишь на миг встретились с острым взглядом чекиста и тотчас опять вильнули в сторону, вниз.

— Антонов, — едва слышно произнес Алексеев.

— Совершенно верно: Алексей Антонов. Вы его знали?

— Знал…

— А мне кажется, что не просто знали. Если не ошибаюсь, на Псковщине до сих пор сохранился древний обычай: сын принимает не только отчество своего отца, но и фамилию, происходящую из отцовского имени. Таким образом, сыновья какого-нибудь Алексея Сидорова будут уже не Сидоровыми, а Алексеевыми… Так или нет?

— Так…

— Вашего отца, судя по вашему отчеству, звали Алексеем. Поэтому вы и стали Иваном Алексеевичем Алексеевым. Главным в полиции деревни Старищи, фактическим начальником ее был Алексей Антонов. Не кажется ли вам, что вы, родной сын этого Антонова, должны все это знать хорошо?

Вот когда вопрос был задан остро, в упор, заставив бывшего полицая поднять глаза. Все было в них в это мгновение: и паническое смятение, и остаток надежды — “авось, вывернусь?” — и откровенный ужас перед свершившимся разоблачением. Так они долго смотрели глаза в глаза — минуту, а может быть, вечность. И наконец Алексеев не выдержал холодного, все понимающего взгляда чекиста. Опустил руку, втянул голову в плечи:

— Пишите, все расскажу… Да, Антонов — мой отец…

Вот, пожалуй, и это сражение, этот бой подполковником тоже выигран. Алексеев полностью подтвердил присланные ленинградцами данные о его службе в гитлеровской полиции. Да, в полицию он пошел по совету отца, а стало быть, добровольно. Да, он участвовал в обысках, в арестах, в конвоировании захваченных гитлеровцами и полицаями советских патриотов. Да, он тоже вместе с другими стрелял из винтовки в деревне Петрово в ту ночь, когда там был убит какой-то партизан. Да, да, да… И вдруг — страшное, потрясающее в устах подследственного признание: “Партизана убил мой отец, Алексей Антонов, в упор выстреливший из винтовки ему в живот”.

Сказал это, и у Зосимы Петровича сразу возникла новая, острая мысль-догадка, чуть ли не перечеркивающая все показания бывшего полицая: “А не оговариваешь ли ты отца? Не пытаешься ли свалить на него свое собственное преступление?”

Могло быть так? Вполне могло. Тем более, что никому не известно, где сейчас находится Антонов, жив ли он, скрывается ли или погиб во время бегства от наступающей Советской Армии. Поэтому сын и оговаривает его: только бы вывернуться, а там будет видно, найдут отца или нет…

Выход один: надо ехать туда, где происходили интересующие подполковника события. И Зосима Петрович отправился в путь.

Тяжкая, изнурительная выдалась дорога, да ему ли привыкать… Бывало подобное и прежде не раз: слякотное, промозглое октябрьское бездорожье; нудно-пронизывающие без конца и без края осенние дожди. Топай да топай пешком по морю жидкой грязи, товарищ чекист, потому что ни лошади тут не пройти, ни машине не проехать.

Так, бывало, и в годы войны шагал тогдашний артиллерист Буданов. Совсем еще “зеленым” лейтенантом попал он после окончания военного училища в полк, а с ним поздней осенью сорок первого года — на фронт.

Хлябь осенняя и тогда превратила в бескрайнее грязевое море пути-дороги, по которым пятились, отступали наши части под чудовищным натиском гитлеровских бронетанковых полчищ. Вязла техника в непролазной, непроходимой грязи. Под осколками, под фашистскими бомбами падали, день за днем гибли люди. Останавливались, бились насмерть, на считанные часы притормаживая продвижение противника, и опять отходили к востоку. Прорывались из “клещей”, из вражеских окружений, оставляя позади своих же павших товарищей и разбитые, сожженные немецкие танки. Пробивались — и вырвались: пусть не полк, а остатки полка, лишь немногим побольше роты, но все равно добрались до своих! И командовал в этой роте взводом противотанковой артиллерии уже обстрелянный, прошедший через тысячи смертей лейтенант Зосима Буданов.

Отдыхали недолго: не отдыхали, а наскоро принимали пополнение. После этого снова в бой. И так до самого февраля сорок третьего года, когда, уже гоня фашистов прочь с украинской земли, лейтенант Буданов в сражении с шестнадцатью гитлеровскими танками был ранен в ноги, в руку и в голову. Но из боя не вышел, нет. Лишь после бегства трех последних уцелевших стальных чудовищ согласился он на отправку в медсанбат. А почувствовал под собою чуть покачивающийся брезент носилок, и — темнота в глазах, ни звука, ни проблеска света…

Вот когда пришлось настрадаться: в тыл везли лейтенанта то на быках, то на машинах, то в санитарном поезде. А пока везли, пока переправляли из госпиталя в госпиталь, он не раз еще попадал под бомбежки фашистской авиации, и снова был ранен, был и контужен, да так, что, казалось, не выбраться больше, конец…

Воля к жизни победила — встал Буданов с госпитальной койки, поднялся на залеченные ноги и опять запросился на фронт. Но на пути — медицинская комиссия. Признала вчерашнего боевого лейтенанта инвалидом, ограниченно годным, а командование предложило отправляться в бессрочный отпуск, к родным, домой.

Подумать страшно: ограниченно годен! К чему? К боям с врагами или к тому, чтобы жить на земле?!

Однако место в строю нашлось: районный комитет партии направил недавнего фронтовика, коммуниста Зосиму Петровича Буданова на работу в органы Государственной безопасности.

…А дорога все дальше и дальше ведет по осенней распутице: то пешком, то, если повезет, на попутной машине километров пять или шесть. Так добрался Буданов до маленького районного городка, до Порхова, где и этому подобию дороги пришел конец: отсюда и до самой деревни Старищи — сначала сплошная топь, потом вздувшаяся от паводка, по-осеннему разлившаяся река. Правда, шофер райкомовского “газика” кое-как сумел перебраться через грязевое море, но на краю мутно-серого речного потока решительно остановил машину.

— Точка! — сказал он, с откровенным сожалением поглядев на невысокого, плечистого пассажира в кирзовых сапогах, в ватных армейских штанах и такой же куртке, в серой, порядком потрепанной кепке. — Брода нет. Моста тоже нет — снесло. Дороги — ни-ни. Может, назад повернем, товарищ командировочный?

Очевидно, такие случаи уже бывали в практике повидавшего всяких командировочных шофера. Предложение его прозвучало не вопросом, а как бы готовым решением: “Все поворачивали отсюда назад, повернешь и ты”. Но Буданов сделал вид, будто не понимает его: выбрался из кабины, прошелся вдоль кромки воды — пять шагов туда, пять назад. Веснушчатому, рыжему парню за рулем “газика” стало жалко нерешительного пассажира, и, чтобы хоть чем-нибудь утешить его, он спросил:

— Вы, случайно, не уполномоченным на ту сторону? Не по вопросам, так сказать, зимовки скота в заречных колхозах?

Буданов не стал опровергать и эту догадку, кивнул, подтверждая:

— Туда, туда…

И шофер, иронически вздохнув, повел огненно-рыжей бровью:

— Гиблое дело: вздрючит вас начальство, товарищ уполномоченный, непременно вздрючит.

Он рассмеялся, озорно поблескивая зелеными глазами, но Зосима Петрович уже не слушал его: метрах в пятнадцати — двадцати сквозь мелкую сетку дождя то ли почудился, то ли на самом деле стоял у берега небольшой плот. Вытащив из кабины свой повидавший виды армейский мешок, Буданов протянул водителю посиневшую от холода руку:

— Катись назад, пророк-предсказатель. Дальше сам доберусь.

Но, видно, парню не очень хотелось расставаться с необидчивым пассажиром, а может, и надеялся отговорить от рискованной переправы. Насмешливо прищурив глаза, шофер спросил, кивнув острым мальчишеским подбородком в сторону плота:

— Не на тех ли бревешках-щепочках поплывешь?

— На тех самых.

— Слушай, друг, не дури, — голос парня зазвучал озабоченно. — Нешто это паром? Им и в самую засуху не каждый рискует пользоваться. Враз пойдешь на дно, как пить дать!

— Двум смертям не бывать, — усмехнулся Буданов, закидывая мешок за спину. — А вдруг повезет?

— Ну и дурень! — искренне удивился шофер. — Первый раз такого возить довелось! — И увидев, что даже это не остановило упрямого пассажира, насмешливо крикнул ему вслед: — Когда тонуть начнешь, я за тебя от страха покричу! Идет?

— Идет! — рассмеялся чекист и зашагал к парому.

Это и в самом деле оказался паром: даже осклизлый пеньковый канат протянулся от него в дождливую муть противоположного берега. Но, пожалуй, веснушчатый подъелдыка прав: бревна, набухшие водой, едва держатся на поверхности реки; прясла, связывающие их, раскисли; вся нехитрая “техника” готова развалиться от первого же прикосновения…

— Эгей! — донеслось со стороны все еще стоящей машины. — Хоть скажи, оглашенный, по ком панихиду заказывать?

Не ответив, — “пускай себе позубоскалит!” — Зосима Петрович обеими руками ухватился за канат. Плот тронулся медленно, словно нехотя, ноги заскользили по мокрым бревнам, не находя опоры. А едва берег отодвинулся метров на десять-пятнадцать, как бревна и вовсе ушли под воду.

Видя, что “пророчество” шофера сбывается, Зосима Петрович плюнул в сердцах на гиблую “технику” и, оторвав ноги от бревен, обвил ими скользкую жилу каната. Так и дополз к противоположному берегу: рывками, точно улитка, раз за разом окунаясь спиной в обжигающе-холодную воду. Выбрался на берег мокрый, злой, торопливо зашагал к небольшой деревеньке, открывшейся на посветлевшем горизонте.

Первым на околице ему встретились нахохлившиеся мальчишки. Их было трое, рост в рост, лет по четырнадцать, и все худые, с не очень доверчивыми, не по-детски серьезными глазами.

Но и жалеть их нельзя — не примут они жалости чужого человека. И, словно не замечая настороженности мальчишек, Зосима Петрович по очереди пожал каждому из них руку:

— Здорово, орлы. Тут живете?

— Тут, — мотнул головой один, пошире в плечах, посмелее.

— И как же ее зовут, эту вашу деревню?

— Малые Луки. — Парнишка бросил короткий взгляд на товарищей. — А вы к кому, дяденька? Нужен вам кто или так просто?

— Нужен, — Зосима Петрович решил говорить напрямик: — Такой человек нужен, который во время войны перед фашистами шею не гнул. Для того и приехал, чтобы с такими людьми повидаться. Поможете?

Мальчишки еще раз переглянулись, и, кажется, недоверчивая отчужденность начала таять в их глазах, а на лице у самого щуплого и конопатого появилось подобие улыбки.

— Я думал, ты к председателю, — негромко начал он, — а ты…

— Ну вот, — перебил самый плечистый, — “к председателю!” Он же про тех спрашивает, кто в партизанах был, понял? — И, обращаясь к Буданову, поспешил успокоить его: — Ты, дяденька, не бойся, сволочей в нашей деревне нет. Были две шкуры полицейские, так наши их давно вытурили.

Зосима Петрович постарался ответить в тон ребячьей серьезности:

— Верно, друзья, мне настоящий человек нужен. Ведите к тому, кого считаете самым хорошим в деревне.

Он ожидал, что мальчишки начнут спорить, — мало ли здесь хороших, справедливых, настоящих людей? Но разногласия не получилось.

— Иди к Егорову, — предложил самый плечистый.

И хлопцы разом кивнули:

— Верно!

Поздняя ночь текла за маленькими квадратами подслеповатых окон деревенской избы, а в избе все еще не гасла тусклая керосиновая лампа. За столом сидели два человека: один — молодой с внимательными серыми глазами под разлетом светлых бровей; другой — с иссеченным морщинами лицом, с небритыми землистыми щеками, с узловатыми пальцами жилистых рук, крест-накрест сложенных на столе. Руки первого ни минуты не оставались в покое: левая придерживала стопку бумаги, а правая без устали выводила по белому полю черные борозды строчек лаконичного, но обстоятельного по своему содержанию протокола свидетельских показаний.

Говорил, давал показания по делу бывшего гитлеровского прихлебателя колхозник деревни Малые Луки Алексей Егоров. Составлял протокол старший следователь Калининградского УКГБ подполковник Буданов. Он редко прерывал рассказ свидетеля дополнительными вопросами и уточнениями: человек говорил о том, что наболело и не померкнет в памяти. Лишь через несколько часов Зосима Петрович отложил “вечную” ручку и облегченно пошевелил занемевшими пальцами:

— Все, — сказал он, улыбнувшись почти виновато. — Измучил я вас, да, признаться, и сам устал…

Егоров ответил тоже улыбкой, как свой своему:

— Ничего не поделаешь, друг: надо. Для такого дела не только дня, но и недели не жалко. — И, помолчав, еще раз с суровой убежденностью повторил, прихлопнув тяжелой ладонью по выскобленной до белизны крышке самодельного стола: — Надо!

— Может, чайку согреть, да отдохнете часок — другой? — услышал Зосима Петрович голос хозяина.

Но Буланов не любил, да и не умел отрываться от незаконченного дела.

— Нет. — Зосима Петрович покачал головой. — С чаем повременим. Сначала прочитаем, что мы тут с вами написали.

Он подсел к столу, взял исписанные крупным почерком листы протокола. И, поглубже вздохнув, принялся негромко читать.

“В народе не зря говорится, что яблоко от яблони далеко не падает. Так было и у них в семье, у Антона Любашкина. Хоть и богато жил человек, а, пожалуй, второго такого зверя лютого, как он, и на всем свете белом не сыщешь. Земли у него пахотной за день не обойдешь. Добра всякого — коров, лошадей, овец — только успевай считать. Беднота окрестная вся в долгах у Любашкина, за долги на него спину гнула. И чуть что не по нраву ему — то хлыстом сыромятным огреет, то в зубы заедет чугунным кулаком: хозя-яин!

В ту пору Советская власть только-только начинала страну из разрухи поднимать. Мироедам да богатеям вольготно жилось: чуть не все добро у них в руках. Сила! Не гадали, не чаяли, что скоро совсем по-другому жизнь обернется, вот и выкобенивались над мужиком. Так и Антоха этот. А под стать хозяину и его семья: ни к кому из них подступиться не смей!

Особенно сынок, один-единственный у Антохи и был. Алексей, а по имени отцовскому и фамилию ему дали, как у нас водится, — Антонов. С самого малолетства волчонок клыки скалил, а как подрос, так и на отца рычать начал: “То не смей трогать, мое, да это подай, коль душа требует!” Чуть не в грудки отец с сыном друг на друга поднимаются. Только-только за топоры, за колья не берутся. Может, который из них и дошел бы до убийства, однако не успели. Как раз в ту пору Советская власть за сельское хозяйство, за колхозы взялась. Конец мироедам: раскулачили Антона Любашкина, да и выслали вместе со всем его племенем к чертовой матери.

Ну, а мы тут помаленьку начали налаживать новую, теперь уже колхозную жизнь. Трудно было, не без того: куда ни кинь — везде клин. И коней не хватало, и семян в обрез. Может, и вовсе забыли бы о них, если б года за два до войны не вернулся Алексей Антонов в родные места. Мягкое сердце у русского человека, отходчивое. Пока тут лютовал вместе с отцом — все их ненавидели, вернулся — и будто жалко. Не один ведь приехал, с семьей: трое детей, женка квёлая, сам вроде не работник, хлипкий совсем. Жалко… Ну, определили на жительство в прежнюю их деревню, в Старищи. Избу выделили. В колхоз приняли: живи, работай, расти детей.

Ничего, живет. Грамотный, с людьми тихий, в работе старательный. Пошла, значит, сибирская наука в прок. Через год, кажется, старищинцы его кладовщиком в своем колхозе поставили: заботится человек об артельном достатке. Чего еще надо? Только заботливость эта скоро другой стороной оборачиваться начала: не в колхозные закрома, а в свои закуты тащит и тащит общественное добро.

Сняли с должности. Хотели и из колхоза в три шеи. Да тут — война…

Вот когда развернулся кулацкий выкормыш во всю свою ширь: и колхоз разогнал, и прежний отцовский дом-пятистенок заграбастал, в котором деревенская школа была. “Я вам, — грозится, — теперь покажу, чья здесь сила, чья власть! Вы у меня поплачете кровавыми слезами!”

И верно, заплакали, да еще как…

Гитлеровцам такие пройдисветы — лучше не надо: они ж от Советской власти пострадали, будут служить “новому порядку” — дай бог! Приняли каина, как своего родного, хотели старостой, или, по-ихнему, бургомистром здешним назначить. Только Антонов другое замыслил. Бургомистр что? Выполняй приказания немецкого коменданта, и вся недолга, не выполнишь — тебе же по шее дадут. А вот в полиции служить, выслуживаться — это ты всей округе голова: чуть что — палец на курок, и нет человека.

Ох, и хитер же был! Умел, подлец, далеко вперед глядеть. Думаете, в начальники полиции пошел? Как бы не так: с начальника немцы за любую промашку в первую очередь спросят, и свои же, деревенские, могут в подходящую минуту голову снять, А попадись такой “начальник” партизанам — все, конец.

Выждал Антонов, пока нашли начальника полицаям, и только после этого отправился к нему на поклон. Сам же слух пустил: мол, не пойду, угонят и меня, и сына на каторгу фашистскую в Германию. Первое время все больше тишком наших людей предавал. А потом развернулся: числился рядовым, на самом же деле всеми головорезами верховодил. Даже Михайлов, и тот боялся каина!

Дальше — больше. Сына родного, Ивана, который до войны к кузнечному ремеслу приспособился, и того определил в полицию. Жену, совсем больную, как напьется, так либо из дому гонит, либо молотит кулачищами до полусмерти. Домордовал, гад, загнал бабу на тот свет. Ладно, что остальные дети успели еще до оккупации из дому уйти, а то бы и их не пощадил. А о чужих говорить нечего, над чужими лютовал хуже самого лютого зверя.

Осенью сорок второго года, после боя с карателями, пришел в наши Малью Луки, к матери, раненный в руку здешний парень из партизан. Мать укрыла его на сеновале. Только нашелся какой-то гад, сообщил в полицию, и в следующую ночь — облава. Антонов приказал своим нелюдям оцепить сарай, а сам к старухе: “Хочешь, чтобы сын жив остался? Зови, пусть добром выходит! Не послушается, и тебя вместе с ним порешим, и дом сожжем!”

Откуда старухе было знать, что просто боится он нарваться на партизанскую пулю? Поверила мать, полезла на сеновал: “Лучше выйди, сынок, обещают не трогать…” Вышел парень — шатается, чуть на ногах стоит. А они увидели, какой он, набросились, точно голодная стая, сапоги, свитер, ватник сорвали, на глазах у матери искровянили сына до немоты и потом полумертвого, полуголого, поволокли по мерзлой грязи за шесть километров в Порхов, в комендатуру. Там, слух прошел, и добили…

Не с одним тем парнем так было. Встали бы все, загубленные Антоновым, пришли бы сюда, пожалуй, и изба моя не вместила бы всех. Ты, говоришь, о Ванюшке Зорине слышал? Из деревни Арбузово-Щилиика? Вот-вот. Четырнадцать лет было мальчонке, когда порешили его полицаи на берегу речки. А за что убили? Об этом ты у отца Ванюшкиного спроси, у старого Зорина. Он и нынче все там же, в Щилинке, век доживает.

Кровь людская, дорогой товарищ, что здесь в войну пролилась, отмщения требует. И уж ежели пришел ты за правдой, так иди к нашим людям до конца: у людей ее и найдешь…”

Протокол дочитан, подписан свидетелем. Остается пожать хозяину руку, поблагодарить за гостеприимство и — в путь… Сколько еще будет составлено таких вот свидетельских показаний, сколько бумаги уйдет на новые и новые протоколы, прежде чем закончится дело о преступлениях гитлеровских наемников только в одном Порховском районе! “Протоколы? — думал Буданов. — Нет, не протоколы, а главы страшной, потрясающей документальной повести, взывающей к справедливости и возмездию. И пишут, и допишут ее до конца сами наши люди, ищущие и требующие правды…”

Началось дело Иваном Алексеевым, а из рассказа Егорова всплыл новый предатель, еще более мерзкий — Алексей Антонов. Но фактов преступления Алексеева Егоров назвать не смог. Только подтвердил, что это безвольное ничтожество служило в полиции. Но зато зримо, ярко обрисовал его отца. Этого надо искать и найти во что бы то ни стало! “Сколько лет с тех пор пролетело?” — мелькнула мысль.

— Скажите, — спросил подполковник у хозяина, — вы ничего не слышали об убийстве партизана в деревне Петрово в сорок третьем году?

Егоров с минуту подумал, потом неуверенно пожал плечами:

— Слыхать-то, конечно, слыхал, что такое было, однако подробностей не знаю. Из нашего отряда в той деревне ни один в их лапы не попадал. Может, чужой кто? Пришлый, из других мест?

— Право, не знаю. Известно только, что убил его этот самый Антонов. Он тогда…

— Погоди, погоди! — даже взмахнул руками хозяин. — Говоришь, Антонов? Было убийство: молоденького парнишку там порешили, чуть ни подростка. Антонов, люди рассказывают, сам хвалился, что всадил ему пулю в живот.

— А вы фамилию того парня не помните?

— Нет. Пришлый он, а откуда — кто ж его знает? Ни документов при нем не нашли, ни бумаг каких. Так и похоронили, кажется, в братской могиле. Как и многих других, таких же безымянных. А ты вот что, мил человек, пойдешь в Арбузово-Щилинку, порасспроси-ка там у того же Зорина. Их деревня много ближе к Петрово, чем наша. Может, ему побольше моего известно.

— Попытаюсь, — кивнул Буданов. — Значит, советуете прямо к Зорину?

— К нему. Трудное это дело — бередить в отцовской душе незажившую рану, а ничего не поделаешь — надо. Без этого тебе не обойтись.

Так расстались чекист с колхозником.

Арбузово-Щилинка открылась сразу, как только дорога вывела подполковника из небольшого редкого придорожного леса: два ряда новых домов с еще не успевшими потемнеть бревенчатыми стенами. Буданов вспомнил рассказ Егорова о том, что перед самым своим бегством фашисты дотла сожгли всю эту деревню. К счастью, им не удалось захватить в ней никого из жителей. Все успели уйти, тем и спаслись. А теперь вот опять отстроились.

Много лет прошло со дня гибели мальчика, а рана в отцовском сердце болит, небось, и поныне. Ни долгие годы, ни перипетии жизни никогда не излечат ее. Такая же рана ноет в сердце и у чекиста Буданова: в самом начале войны на фронте погиб его старший брат, пограничник Василий. И хотя, кроме Василия, в семье еще семеро детей, а сойдутся вместе — и первое, о чем скорбно помолчат, — это о старшем брате. Так и во всех советских семьях, внесших тяжелую, оторванную от сердца долю в великое дело нашей победы… Так и в семье Зорина… Вот почему трудно идти к нему. Но надо, без этой встречи не обойтись…

И Зосима Петрович направился к нужной ему избе.

Хозяин был дома: среднего роста, худощавый, жилистый, с заметной проседью в смолисто-черных волосах. Он встретил нежданного гостя без удивления, не спеша проверил его служебное удостоверение и лишь после этого протянул руку:

— Будем знакомы: Петр Зорин.

Буданов спрятал удостоверение, виновато оглядел свои заляпанные глиной сапоги. Зорин заметил его смущение и не щедро, но дружелюбно улыбнулся:

— Ничего, не беда, вон какая распутица на дороге. Сапоги-то, небось, промокли? А вы раздевайтесь, вешайте ватник к печке сушить. — И, видя, как гость охотно слушается его, добавил: — Присаживайтесь-ка к столу, отобедаем, а потом и за разговоры.

Зосима Петрович не стал отказываться. Во время обеда они и присмотрятся друг к другу, и попривыкнут. И через несколько минут оба уже сидели за столом, на котором дышали вкусным паром наваристые мясные щи.

— Октябрьская годовщина скоро, — сказал Зорин, — вот и прирезали телку к празднику. — И, помолчав, шевельнул густо-черными бровями, как бы поясняя: — С кормами у нас нынче трудновато, только-только корову до весны прокормить.

Хозяйка, худенькая немолодая женщина, как-то беззвучно, почти незаметно появилась в горнице, поставила на стол чугунок с отварной картошкой и тут же исчезла. Мужчины продолжали есть, время от времени обмениваясь короткими фразами о затянувшейся осени, о бесконечных дождях. Чувствовалось, что Зорин все время сосредоточенно думает о чем-то. “Неужели мне и на свидетельском допросе придется вытягивать из него каждое слово?” — поймал себя на мысли подполковник. Бывают такие люди, даже среди знакомых, с которыми все время чувствуешь себя скованным, связанным их немногословием. Зосима Петрович хотел было спросить о чем-либо насущном, житейском, что заставило бы хозяина разговориться. Но Зорин вдруг отодвинул тарелку и поднялся из-за стола.

— Отдохните чуток, — сказал он, направляясь к развешенной на гвоздях одежде. — К бригадиру схожу, узнаю, какую мне работу на завтра определит.

Накинул на плечи брезентовый дождевик, надвинул армейскую фуражку на самый лоб, и за дверь. Буданов не стал удерживать; вышел, как видно, человек, чтобы собраться с мыслями для предстоящего разговора.

В избу начали вскоре собираться его односельчане, мужчины. Входили неторопливо, со сдержанной степенностью, здоровались за руку, тая любопытство в глазах, и удобно рассаживались на длинной скамье вдоль стены. “Вот, значит, в чем дело, — понял чекист, — за ними он и ходил. Ну что ж, тем лучше, тем обстоятельнее и полнее получится у нас разговор”. И верно, еще раз скрипнула дверь, и в избу вошел Петр Зорин.

— Простите, заставил вас дожидаться, — виновато сказал он, бережно опуская на стол перед подполковником мальчишескую шапчонку, покрытую буро-черными пятнами запекшейся крови. — Вот что осталось от моего Ванюшки…

Сказал и отошел в сторону, присел на табурет возле печки, зябко потирая ладонь о ладонь. Буданов увидел, как глубокие синеватые морщины избороздили его сразу вспотевший открытый лоб.

Рассказывали они по очереди. Потом уже наедине каждый давал показания Зосиме Петровичу, дополнял свой рассказ подробностями. Гас дневной свет, потом и сумерки начали сгущаться за небольшим квадратом окна. Люди один за другим уходили. И когда пришлось наконец зажечь керосиновую лампу, в избе остались только двое: чекист и главный свидетель в этой деревне. И хотя Зорин успел подготовиться к разговору со следователем, а все же отцовская боль нет-нет прерывала короткими спазмами его глуховатый голос.

Вот что говорил в тот вечер колхозник деревни Арбузово-Щилинка Петр Зорин:

— Нет, не только Антонов свирепствовал в здешних местах. Были и другие, не уступавшие ему в лютости. Тот же Нестор Александров, собственноручно пытавший и расстреливавший арестованных. Его партизаны прикончили весной сорок третьего года. Или Колька Тимофеев, который выдал неизвестного партизана в деревне Петрово, — самогонщик, бабник, трус, самый жадный грабитель из всех здешних полицаев. Ведь что удивительно — молодой еще был, при Советской власти, на глазах у наших людей вырос, а пришли немцы, и будто не Колька — чистый фашист! За пару сапог, за штаны неношеные кого хочешь под арест, под пытки, под расстрел подведет. Лишь бы чужое добро заграбастать! Родная мать от него отказалась, отец раньше срока в могилу лег. Однако и этот выродок не ушел от расплаты: в сорок пятом, вскоре после освобождения, судил его наш советский суд. Полной мерой получил тогда Тимофеев за все, сполна рассчитались с ним…

Был и еще один, безродный приблудок, босяк-уголовник Володька Пупа. Только фашисты пришли — он тут как тут, и сразу в полицию. Этому все равно, кому кровь пустить: немцу ли, нашему ли человеку — лишь бы “финку” в живое тело воткнуть. На том и голову сложил: зарезал как-то ночью немецкого солдата, а гитлеровцы дознались, да и повесили живодера на телеграфном столбе. Для острастки, значит, своим же прислужникам-холуям.

Нет, о сыне Антонова, об Иване Алексееве такого не скажешь. С детства его отец затуркал, в придурка бессловесного превратил. Приказал служить, он и служил. Может, прикидывался придурковатым, про себя тая настоящие свои мысли, а только и полицаи считали его вроде бы не в себе, недотепой. Он у них по хозяйственной части разворачивался: где самогону достать, у кого закуски, сбегать куда или за кем. Наших людей, арестованных, не трогал, такого за ним не замечалось. (Это место Буданов особо выделил в протоколе показаний свидетеля). А только и пользы от Ивана нашим людям не было никакой. Шкуру свою хотел уберечь, живым остаться, а кому служить, перед кем поклоны бить, для таких, как он, ползунов бесхребетных, видать, все равно.

Самым же главным во всем районе был бургомистр, по-нашему, волостной староста, Алексей Михайлович Михайлов. Конечно, он по своей воле пошел в услужение к оккупантам, сам и в старосты напросился. И вот что интересно: были у этого Михайлова три сына, кровные братья, устроила проверку война, и оказалось, что кровности между ними в помине нет. Старший, Михаил, в июне сорок первого года ушел в Красную Армию, отважно сражался на разных фронтах, был несколько раз ранен и честно работает сейчас. Средний, Иван, по отцовскому примеру определился в полицию и яро служил своим фашистским хозяевам. Самый же младший, Алексей, ему в то время еще двадцати лет не было, от предателей батьки и брата сбежал в лес к партизанам. Рассказы о его отваге и поныне можно услышать во всей здешней округе. До того дошло, что сам волостной староста Михайлов сулил в награду за поимку этого партизанского сокола, за доставку его живым или мертвым — и дом, и коня, и корову! Только зря сулил: ни старосты, ни среднего выродка его давно в живых нет, а бывший партизанский разведчик Алексей Михайлов жив-здоров, учится в Ленинграде на агронома!

Стоял в ту пору полицейский гарнизон в самой крупной из наших деревень, в Старищах. Там под охраной полиции жил и староста Михайлов. Кстати, он сам и командовал полицаями, имея Антонова как бы в помощниках. Оттуда, из Старинней, они и карательные налеты совершали на окрестные населенные пункты. Чаще других наведывались сюда, в Арбузово-Щилинку: ведь чуть ли не каждый второй из наших сражался в партизанских рядах, а все остальные были связаны с народными мстителями, помогали им продуктами и одеждой. Не мудрено, что перед своим бегством гитлеровцы сожгли всю нашу деревню.

Разве припомнишь, сколько мучений, горя и издевательств вытерпели щилинцы от оккупантов и их прислужников? Что ни налет — новые зверства, новые мытарства, муки… Узнали, что сын старика Епифанова ушел к партизанам, — нагрянули, до полусмерти избили хозяина, перестреляли, перерезали кур и овец, сожгли избу.

Поздней осенью простудилась и захворала пожилая вдова Мокина, единственный сын которой куда-то исчез вскоре после прихода немцев. Немногие знали, что парень у партизан, но в полиции об этом каким-то образом пронюхали. И когда Мокиной стало худо, выродки во главе с сыном старосты Иваном Михайловым устроили засаду у нее во дворе. Той же ночью партизан Мокин пробрался в деревню проведать больную мать, тут его и схватили… Били сильно… Напоследок и имущество Мокиных разграбили до нитки…

Только не зря говорится в народе — “отольются волку овечьи слезы”. Несколько дней спустя партизанский разведчик Алексей Михайлов подстерег братца Ивана на мосту, что неподалеку от деревни, да и прикончил собственными руками. Сам, значит, приговор смертный вынес брату-предателю, сам этот приговор и в исполнение привел. Да вот беда: убил Алексей изверга совсем рядом с нашей деревней, а против нее у полицаев и гитлеровцев злобы и без того накопилось хоть отбавляй.

Ох, и взъярился же староста Михайлов, узнав о гибели любимого сыночка! Сам, гад, повел конную банду карателей-головорезов на расправу. Ворвались в деревню, куда попало паля из винтовок и автоматов. На ту беду ребятишки играли на улице в бабки, и среди них Ванюша, единственный мой. Бросились дети кто куда, врассыпную, а он не успел. Так и упал на дорогу с пробитой головой… Только шапчонка эта нам с женой и осталась…

Петр Зорин уткнулся лицом в большие мозолистые руки, да так и затих на несколько долгих скорбных минут. Зорин наконец подавил волнение, поднял на следователя глаза:

— Этого за всю жизнь не выплачешь, — произнес он. — Не выплачешь, не забудешь, хотя главный убийца, Михайлов, и не ушел от народной кары…

Не должен был уйти — и не ушел. Вскоре после полицейского налета на Арбузово-Щилинку партизанский трибунал заочно приговорил главаря банды карателей, волостного старосту Алексея Михайловича Михайлова, к смертной казни. Как ни укрывался предатель за спинами головорезов-полицейских, как ни баррикадировал на ночь двери и окна своего толстостенного дома-крепости, партизаны проникли в деревню Старищи и ворвались в квартиру изменника. Взяли его спящим, в постели. Поняв, что вот она, гибель, иуда валялся в ногах у партизан, вымаливая пощаду:

“Это не я, не я, — хрипел еще вчера всесильный гитлеровский холуй. — Лешка Антонов во всем виноват. Он…”

Смерть оборвала мольбы и хрип. А главный подручный старосты, Антонов, и в тот раз ушел от справедливой кары.

Вспоминая об этом, Зорин даже вскочил со скамьи, сжал могучие кулаки:

— Не сумели мы взять его, успел, сволота, ноги унести! Я бы и его вот этими самыми руками!

— Известен ли вам факт убийства партизана в деревне Петрово? Не знаете ли, кто его убил? — спросил Буданов.

Зорин, как бы очнувшись от своих дум, метнул на чекиста хмурый взгляд:

— Как же не знать? Об этом тут все слыхали.

— Знают или слыхали? — уточнил Буданов.

— Ни я сам, ни из наших кто при том не присутствовал, — сдержанно пояснил свидетель, опять присаживаясь к столу. — Не маленький, понимаю: вам нужно найти таких, кто своими глазами видел, как Антонов убил того паренька? Что ж, найдете. В той же деревне, в Петрово живут. И в Старищах, думаю, есть. Да только не больно спешите туда, сначала в соседнее с нами село загляните, в Высоцкое: Антонов и там немало кровавых следов оставил…

Зорин умолк, вздохнул глубоко-глубоко и продолжал с горечью, почти с надрывом:

— Одно меня мучает, одно не дает покоя: что если гад этот жив? Пристроился где-нибудь подальше, фамилию сменил, да и живет-поживает на награбленное у народа добро. Дышать нет сил от такой мысли, не поверите — ночи не сплю!

И вдруг схватил подполковника за рукав, притянул к себе и жарко спросил:

— Скажи, ты найдешь его? Поклянись, что найдешь!

Зосима Петрович ответил не сразу. Имеет ли он право обнадеживать человека, пережившего такое горе? А вдруг Антонова найти не удастся, вдруг и в живых его уже нет? Но и отказать Зорину в надежде он тоже не мог. Отказать — значит убить последнее, ради чего, быть может, Петр Зорин живет на земле: веру в возмездие, в справедливость, веру в правду Советской власти. Чекист произнес, чеканя слова:

— Если Антонов жив, он от суда не уйдет. Даю вам в этом честное слово коммуниста!

Утро выдалось солнечное, не по-осеннему теплое, и Зосима Петрович даже кепку сдвинул на затылок, наслаждаясь столь редкой в такую позднюю пору благодатью. Дорога успела подсохнуть, и грязь не брызгала во все стороны, как вчера, а лишь сочно чавкала под ногами.

Было около десяти утра, когда Зосима Петрович добрался до села Высоцкое. Здесь оказалось меньше, чем в Арбузово-Щилинке, новых домов, значит, и пострадало Высоцкое меньше. Зато явственнее бросался в глаза достаток местных крестьян; в каждом дворе — поросята, овцы, а где и корова жует-пережевывает извечную жвачку. Янтарно желтеют под солнечными лучами свежесрубленные из сосны стены длинного здания животноводческой фермы, а второе такое же спешит торопится до наступления холодов укрыться под шиферной крышей.

— Труд на пользу! — приветствовал Буданов плотников. — Не скажете ли, как найти Ивана Михайловича Медведева?

— Ночника, что ли, нашего? — откликнулся приземистый, бородатый, с непомерной ширины плечами. — Сторожа ночного?

— Его самого.

— Спит, небось, после дежурства. Вон изба его, четвертая по правому порядку. Там и найдешь.

Постучавшись, осторожно, чтобы не скрипнула, отворил дверь избы и вошел сначала в сени, потом в небольшую, очень чистенькую, светленькую горенку, где все дышало устоявшимся покоем и вкусно пахло свежевыпеченным хлебом.

— Тише! — встретил его карапуз лет шести и предупреждающе поднял палец. — Деда спит, не шуми!

— Я тихонько, — зашептал в ответ Буданов, опуская на рол возле двери походный мешок. — Скоро дед твой проснется?

— Скоро. — Мальчик кивнул. — А ты кто?

— В гости к вам. — Подполковник присел на табуретку к столу. — Не скучно тебе одному?

— Что мне скучать? Сейчас бабка корову подоит, молока принесет. Ты хочешь?

— Молока?

— Ага.

— Угостишь, не откажусь. Тебя звать-то как?

— Витей. А тебя?

— Э, брат, трудное у меня имя. Зови дядей Симой, ладно?

— Ой, как все равно девчонку! — рассмеялся малыш.

Он взобрался на колени к Буданову, поерзал, устраиваясь поудобнее, и принялся разглядывать гостя. Синеглазый, светловолосый, с улыбчивыми ямочками на пухлых щеках, карапуз был очень похож на его сына, такого же доверчивого, и тоже Витю. Хорошо с ним… — Поищи-ка у меня в кармане, — шепнул в розовое ушко, — не найдешь ли вкусненькое.

— А чего? — Витины глазенки сверкнули. — Конфетку?

— Угу…

Так в семье у Будановых повелось с тех пор, как сынишка поднялся на собственные ноги: Зосима Петрович никогда не приходил домой без гостинца. Постепенно это стало привычкой, и подполковник знал, что и сейчас у него в кармане должны быть две-три конфеты. И не ошибся: Витя выгреб весь запас и с сомнением посмотрел на гостя:

— Все мне?

— Конечно, все!

— Одну я сейчас съем, ладно? А эти на после. Жалко, мамка уехала, я бы и ей дал.

— Куда же она уехала?

— С папкой в город. Папка мой, знаешь кто? Милиционер!

— Почему же они тебя не взяли?

— Потом заберут, зимой. Баба с дедом не отпускают. Они…

Но закончить карапуз не успел: звякнула щеколда, и в горницу вошла пожилая женщина с подойником в руках, полным пенистого парного молока.

— Бабка! — спрыгнув на пол, бросился к ней Витя. — Конфетку хочешь?

— Будет тебе, пострел, — урезонила малыша хозяйка. — Не стыдно конфеты выпрашивать?

Вытерев руки о край фартука, она протянула гостю руку.

— Вы бы фуфайку сняли, тепло у нас. А старика я сейчас подниму. Хватит ему, отоспался. — И, как бы извиняясь пояснила: — Сторожем он тут всю ночь на ногах. Настынет, потом весь день на печи кряхтит.

— Мне не к спеху, пускай отдыхает, — попытался отговорить ее Буданов.

— Ничего, все равно завтракать пора. Витюк, полезай, буди деда.

Мальчик только того и ждал: быстро придвинул табуретку к печи и покарабкался наверх. А хозяйка, процеживая молоко сквозь чистую тряпицу, продолжала делиться с гостем небогатыми своими новостями:

— Сына с невесткой вчера домой проводили. В Порхове он, милиционером служит. Тоже работа, рассказывает, не из легких. Только и отдохнул, что у нас тут, в отпуске. Вы надолго сюда? Или, может, проездом?

— Сегодня же дальше, — ответил Буданов, прислушиваясь к торопливому Витиному шепоту на печи, — до вечера надо в Хрычково успеть.

— Все, небось, по колхозным делам торопитесь? — сочувственно улыбнулась старушка. — Ох, и много же нынче уполномоченных по деревням ходит. А какие они особенные, наши дела, чтобы людям из-за них покоя не знать? — И добавила, хмуря негустые брови: — Теперь ничего, живем… Вот когда немца прогнали — худо было, горше горького. На всю деревню — один петух, с полдесятка курей да единственный подсвинок уцелел. Все пожрали, окаянные. Не помоги в ту пору Советская власть, всем бы голодная смерть.

С печи сонный голос спросил:

— Марья, с кем ты там суды-пересуды ведешь?

— Слезай, слезай, — отозвалась хозяйка. — Человек из города тебя спрашивает.

— Человек? А по какой надобности?

И Буданову почудилось, будто сверху невнятно донеслось что-то очень похожее на “носит же их нелегкая!”

Свесив ноги с печи, старик с неожиданной легкостью спрыгнул на пол и за руку поздоровался с гостем. Витя так и остался наверху, посверкивая любопытными глазенками. Зосима Петрович объяснил цель своего прихода, и хозяин охотно согласился побеседовать с ним.

— Говорите, Петро Зорин прямо ко мне послал? — с видимым удовольствием повторил Медведев. — Правильно решил, в самую точку! Я маленько в порядок себя приведу, да и засядем. Мать, слей-ка мне на руки.

Но когда через несколько минут вернулся в избу, после умывания холодной водой, с расчесанными и приглаженными полуседыми волосами, надумал другое:

— Марья, собери-ка на стол. Не получится у меня разговора на пустой живот.

И лишь после того, как со стола исчезла внушительная горка румяных горячих блинов да опустел глиняный кувшин из-под молока, гостеприимный хозяин благодушно посоветовал жене:

— Шли бы вы с Витюшкой погулять на часок. Экая благодать на дворе — чистое лето!

Буданов приготовил бланки протокола допроса. Дождавшись, когда за старушкой и внуком закрылась входная дверь, показания по делу бывших полицейских начал давать свидетель Иван Медведев:

— Бой в ближнем лесу начался внезапно, как всегда начинались ночные стычки партизан с полицаями и гитлеровцами. Вскоре после полуночи там затрещали винтовки и автоматы, сразу поднявшие на ноги крестьян в соседнем селе. Кто кого бьет, чей верх будет — поди, разберись, когда на дворе ни зги не видать, а к лесу и подступиться страшно. Только к рассвету начало утихать, однако и после этого с час, не меньше, бахали одиночные выстрелы. Поняли люди в Высоцком: гитлеровцы одолели, добивают раненых…

Светало, когда в село пришли, вернее, приковыляли трое вырвавшихся из боя партизан. Один ничего, еще крепко держался на ногах, только руки его, перебитые автоматной очередью, висели, как петли. Другой сильно хромал, опирался, как на костыль, на здоровенный сук и сквозь зубы ругал свою простреленную выше колена ногу. А третий совсем из сил выбился: то остановится, шатается из стороны в сторону, то повиснет на плечах у товарищей, и они шаг за шагом волокут его дальше.

Такими и заметил их со своего огорода Иван Михайлович Медведев. Заметил, и сердце зашлось: наши! В село вот-вот могли нагрянуть каратели. Надо было немедленно укрыть от чужого глаза. Но куда? Домой или на сеновал нельзя: явятся с обыском — найдут. Одна надежда — здесь же, на огороде, в бане…

Он и увел партизан в крошечную, почти вросшую в землю баньку, что и поныне стоит на отшибе, в самом дальнем углу огорода. Притащил, уложил на полки, нательную рубаху изорвал на полосы, чтобы ребята раны могли перевязать. Сбегал домой, принес первое, что под руку попало: ведро воды да каравай хлеба. Хотелось Ивану Михайловичу расспросить, не из того ли они отряда, в котором его сын партизанит, но не посмел: худо им. Один, самый слабый, уже и сознание потерял, другой губы в кровь грызет, чтобы не стонать, третий взглядом показывает на перебитые руки: мол, перевяжи. До расспросов ли…

Помог как сумел. “Лежите тихо, нельзя мне тут оставаться”, — сказал и вышел, подпер снаружи, как водится, дверь колышком: пусть, значит, видят кому надо-не надо, что в баньке нет ни души, и огляделся по сторонам, не подглядывает ли кто? Чуть было не перекрестился: слава те господи, рань-ранняя, все односельчане еще по хатам сидят. И, затерев ногами свежие пятна крови на земле, побрел помаленьку по тропочке, протоптанной среди картофельной ботвы, с таким видом, словно и вышел на огород лишь для того, чтобы подальше от избы справить утреннюю нужду.

Вошел во двор и ахнул: староста деревенский, ехида остроглазая, стоит у плетня, дожидается!

“Что это ты, — спрашивает, — вроде пляс устраиваешь на огороде ни свет, ни заря? Или рехнулся на старости лет?”

Высмотрел, гад, теперь не миновать беды… Одно оставляло какую-то долю надежды: староста боится партизан. Надо в избу зазвать. И, постаравшись изобразить как можно большее удивление, Медведев ответил вопросом на вопрос:

“Не с похмелья ли померещилось тебе, сосед? Может, после ночной перестрелки пляски чудятся?”

“Ну уж нет, к стрельбе нам не привыкать. — В голосе старосты звучала ехидненькая насмешка. — А вот утренняя самодеятельность твоя и впрямь на диво. С чего бы?”

“Ладно, кум, твой верх, — с притворным покаянием вздохнул Медведев. — Пошли в избу, все расскажу”.

Жена Мария понимала Ивана Михайловича без слов. Мигнул старик, повел глазами на “гостя”, и на столе тут же появилась бутылка самогона, квашеная капуста, нарезанное толстыми ломтями сало. Чокнулись, выпили по одной, закусили, и — разговор:

“Тебе, сосед, чем не житье, когда в старостах ходишь? — издалека начал хозяин. — Знай, покрикивай: “Сало давай! Яйца давай! Хлеб давай!” А нашему брату с обеих сторон нож в бок. Немцев ослушаться — петля на шею, им отказать — пуля в лоб…”

“Это кому же — “им”? — будто не понял староста.

“Известно кому: партизанам. Или сам не знаешь?”

“Я-то знаю, а вот тебе чего партизан бояться?”

Медведев насторожился, почувствовав подвох:

“Как, то есть, мне чего бояться? Или я, по-твоему, не такой же, как все?”

“Брось, сосед, простачком прикидываться, — ухмыльнулся староста и сам наполнил по второму стакану. — Я своим односельчанам не враг, а то бы давно кое-кого на чистую воду вывел. И, между прочим, тебя тоже… Не сынок ли твой на рассвете наведывался из леса? Ась?”

“Ты о сыне моем лишнего не болтай!”

“А я не болтаю, молчу. Небось, и мне моя голова на плечах нужна, вот и помалкиваю. — Гость поднял стакан, чокнулся. — Давай, соседушка, по-хорошему: ни вы меня, ни я вас знать не знаю. Вот за это и выпьем”.

Но такой уговор Медведева не устраивал. Местных, своих, староста, пожалуй, трогать побоится. А чужих? Тех, что в баньке сейчас хоронятся? И хозяин решил добиться задуманного.

“Напрасно ты меня сыном упрекаешь, — начал он, отхлебнув из стакана. — Не видал я его, давно не виделись. А сегодня другое случилось. Потому и тебя на совет позвал”.

“Что случилось-то? Говори!”

“А то, что и в самом деле были у меня давеча трое каких-то. На огороде. “Готовь, — просят, — к ночи побольше продуктов, ночью придем”. Вот и шатало от страха из стороны в сторону, когда назад шел, а ты — “пляс”, “самодеятельность…”

Староста ерзнул на скамье, придвинулся:

“Неужто придут?”

“Запросто. Мы, говорят, и со шкурой здешней, с тобой, значит, посчитаться должны…”

Хмель будто ветром выдуло из головы у побледневшего гостя. Вскочил, шапку в руки, и — к двери:

“Некогда мне с тобой лясы точить!”

Подождав, пока он выбежал со двора на улицу, Иван Михайлович метнулся в баньку:

“Уходите, ребята! Как бы каратели не нагрянули!”

Да разве уйдешь, когда лужи крови на деревянном полке натекли, нет сил руку поднять, а на дворе светлынь, все со всех сторон видно. Решили партизаны переждать, пока стемнеет, и решили на свою же беду. То ли староста, то ли другой предатель выдал, а только вскоре после полудня примчалась в село полицейская банда, и — пошло! Обыски повальные, мордобой, старых и малых — всех без разбору в плетки…

Окружили и дом Медведева:

“Говори, так твою так, кто здесь утром был?”

Начал божиться — “Знать не знаю”, — а они и слушать не стали, хрясь кулаком по зубам! Избу сверху до низу перевернули, в хлеву перерыли, на сеновале. Может, ни с чем и уехали бы: вечер близился, а в чужом селе, да еще рядом с. лесом, где недавно бой шел, этим воякам ночевка не по нутру. Только нет, не уехали. Лешка Антонов, проныра проклятый, углядел-таки напоследок вросшую в землю по самое оконце баньку на краю огорода, и к ней:

“А ну, что там?”

Сунулись к бане, оттуда выстрел: передний полицай с копыт долой. Ох, и озлились, огонь открыли — беда! Да ведь один-то в поле не воин, выстрелил несколько раз и замолк. Пользуясь суматохой, Медведев подался к лесу, чтобы и самому голову не сложить. Вернулся, когда все уже кончилось, и от жены узнал, как полицаи брали раненых партизан. Выволокли их из бани едва живыми, тут же совсем измолотили прикладами и ногами, бросили бездыханными на подводу и увезли…

— А жену вашу не тронули? — спросил Буданов.

— Не до нее им было. Спешили засветло к себе убраться. А может, решили, что те трое без нашего ведома в бане укрылись, потому и не взяли Марию. И такое бывало…

Несколько раз после того банда Антонова наезжала в село. Зимою — за валенками, за овчинными тулупами для своих хозяев, летом — хлеб отбирали, угоняли коров и овец на немецкую скотобойню в Порхов. Хозяйничали, одним словом, по-ихнему, по фашистскому новому порядку. Троих здешних стариков заложниками в гитлеровскую комендатуру увели. Двое вернулись, один так и пропал. Всеми делами заправлял Антонов: и перед немцами выслуживался, и себе, что можно, грабастать не забывал. Староста наш на что по этой части мастак был, а и он, глядя на Антонова, зубами от зависти скрежетал: “Ну и хапуга, ну и грабитель с большой дороги!” Впрочем, кто их там разберет, который лучше, который хуже.

И ведь до чего хитер, до чего осторожен Антонов был — рассказать, не поверят! Сколько раз партизаны пытались поймать его, в засадах на лесной дороге подстерегали — все мимо. Своих же головорезов под пули подставит, а сам целый и невредимый — ходу! Так до самого драпа немецкого и уворачивался, и удрал-таки вместе с ними жив-здоров!..

— А староста ваш? — вставил Буданов. — Тоже сумел скрыться?

Медведев брезгливо поморщился:

— Что о нем говорить? Слизняк, плевка не стоит. После того, как расправились каратели с теми тремя партизанами, он и вовсе скис. Ночевать дома и то боялся. А однажды поутру, незадолго до прихода наших, бежит его жёнка по улице и голосит на всю деревню: “Люди добрые, мой мужик повесился!” Так и подох, паразит…

В избу вернулась бабка Мария с Витей и принялась собирать к обеду. Мальчик, озабоченно “бибикая”, возил по полу фанерный грузовик. “А сколько таких малышей по вине Антонова остались сиротами? — подумал подполковник. — Сколько погибло во время войны?” Горькая эта мысль вызвала в памяти рассказ, слышанной недавно от товарища-чекиста из Бреста, о том, как гитлеровцы, захватив этот город, уничтожили в нем всех ребятишек детского садика, не успевшего эвакуироваться. Не просто уничтожили, а день за днем выкачивали у детей кровь для своих раненых, и когда малыши совсем обессилели, их вывезли за город и расстреляли…

— О чем вы? — нарушил раздумье Буданова голос хозяина. — Задумались, говорю, о чем?

— Нет-нет. — Зосима Петрович улыбнулся. — Я ничего. Антонова вспомнил: где он теперь может быть?

Медведев прищурил ярко-голубые глаза, поднял тронутую сединой правую бровь:

— Где, говорите? — переспросил он. — Вопро-ос… Ежели с немцами не удрал, так не иначе, как затаился в каком-нибудь глухом углу, где его ни одна душа не знает. К старшему сыну, что в Питере на заводе работает, податься не мог: с такого живодера родной сын строже самого строгого судьи спросит. В другой город? Тоже не с руки: начнет поступать на работу, перво-наперво потребуют документы. Где был в войну? Что делал? Нет, не таковский Лешка Антонов, чтобы дуриком на рожон переть. Живет, небось, под чужой фамилией да посмеивается: “Черта лысого вы меня найдете!”

— Как под чужой? — не поверил Буданов. — Где же он мог документы на чужое имя раздобыть?

— Э, друг, не знаете вы Антонова, — усмехнулся Иван Михайлович. — Он, небось, не с пустыми руками отсюда ушел: добра всякого у народа награбил — дай бог. А за деньги в первые дни после освобождения что не купишь? Вот вам и документы в чистейшем виде, такие, что комар носа не подточит!

Годы работы в органах Государственной безопасности выработали у Зосимы Петровича привычку прочно держать в памяти самое главное, самое основное из существа дела, которое он ведет. Так получилось и сейчас: начал Медведев развивать мысль о том, где может скрываться Антонов, и в цепкой памяти подполковника всплыла фраза, произнесенная сыном предателя, Иваном Алексеевым, на одном из допросов в Калининграде. Буданов не стал повторять ее вслух, чтобы не сбить Медведева с мысли. Заговорил, как бы продолжая развивать его доводы:

— Пожалуй, вы правы, в глубь страны Антонов податься не посмел. Там его разоблачили бы в первом же городе, в любом населенном пункте. Липовые документы? Не думаю: и достать их не просто, и опасно с ними, а на опасность разоблачения, вы сами говорите, Антонов не пойдет. Что же ему остается?

— Что?

— Скрываться на территории, которая во время войны была оккупирована фашистами. Там и архивы не сохранились, и люди в большинстве своем новые…

— Ну, уж нет, — перебил Медведев, покачав головой, — с этим я не согласен. Какие-такие новые люди? Откуда? Взять хоть бы наши деревни. Правда, и тут хватает пришлых, однако любого из них мы, коренные, и узнать успели, и проверить сотни раз. Так, небось, и в других местах: без проверки — ни шагу.

— А как же там, где если не все, так подавляющее большинство населения после войны переменилось? В бывшей республике немцев Поволжья, например, или в Крыму? Наконец у нас в Калининградской области, где все до единого люди новые, переселенцы из других мест? Ведь именно там у нас и был разоблачен самими вашими переселенцами сын Антонова Алексеев.

— Вот-вот, — подхватил Медведев и даже прихлопнул ладонью по крышке стола, — совершенно правильно: разоблачили волчьего последыша! А потому и не поедет туда сам этот волк. Ни в жисть не поедет: вдруг да и его кто-нибудь из нашенских переселенцев опознает?

— Заколдованный круг, — хмыкнул Буданов. — Выходит, ему вообще нет места на нашей земле?

— Не должно быть места! — с суровым упорством уточнил хозяин. И искать его, если вас мое мнение интересует, надо там, куда русский человек из-за незнания местного языка не поедет.

— Например?

— В Прибалтике, вот где! Там, да еще в глуши. Попробуй, найди его, ежели он по-местному ни “гу-гу”, да вдобавок каким-нибудь сторожем при складе околачивается. Одно слово — тише воды, ниже травы.

“Верно! — хотелось крикнуть Зосиме Петровичу. — Верно, чудесный ты мой человек! Ведь и подследственный Алексеев назвал Прибалтику, точнее Эстонию, куда мог сбежать его отец. А сбежал ли туда — узнаем, послав запрос эстонским чекистам!”

В это время бабка Мария пригласила собеседников обедать. После обеда, как на зло, опять зачастил дождь, и Буданов подумал, что едва ли ему удастся сегодня попасть в Старищи. Хозяйка, словно бы догадалась о сомнениях гостя, начала уговаривать:

— Ночуй, сынок, места хватит. Как засветает, я тебя разбужу.

А хозяин, поддерживая жену, добавил:

— Галопом нестись — не дело делать. Этак и мимо важного проскочить можно. Верно Марья говорит: ночуйте. — И, немного подумав, посоветовал: — В Старищи успеете. Сначала к соседям нашим в Хрычково неплохо бы заглянуть. Село большое — недаром в нем гитлеровская комендатура была. Да и досталось тамошним мужикам покруче нашего. Глядишь, и еще ясней следок двуногого волка высветлится.

Последние колебания Зосимы Петровича развеял Витя. Пнув ножонкой надоевший самосвал, он подошел к подполковнику и решительно заявил:

— Оставайся, дядя. В прятки играть будем. Только тебе первому водить. Ладно?

— Ладно, — рассмеялся Буданов, — уговорил. В прятки, так в прятки…

…Улеглись, когда колхозный сторож Иван Михайлович отправился на свой ночной пост. Витя первый забрался на теплую печь и вскоре затих там. Бабка Мария устроилась на широкой лавке возле печи. А гостя уложила на единственную в горнице кровать, на пуховики, мягкие, как в его собственном деревенском детстве.

И опять в путь, к новой деревне, к Хрычково…

Сколько сотен, быть может, тысяч километров исходил уже Зосима Петрович Буданов по родной земле! Чекистские походы по глухим, непроходимым лесным и болотным дебрям Прибалтики, где в первые послевоенные годы пришлось разыскивать, преследовать и уничтожать бандитские шайки буржуазных националистов и гитлеровских последышей; и более ранние, фронтовые походы офицера-артиллериста по военным дорогам и бездорожью, до предела заполненные почти не прекращавшимися боями с сильным, грозным, жестоким врагом; и совсем уже давние, когда деревенский подросток, бедняцкий сын Симка Буданов, только-только начинал совершать свои первые в жизни самостоятельные шаги.

Ему не было еще и шестнадцати лет, когда голод, нахлынувший вслед за неурожаем, вытолкнул парнишку из отцовской семьи, из родной деревни. Все решилось однажды вечером, когда мать вместо ужина выложила на стол пяток отваренных в кожуре картофелин:

“Больше, детки, в избе ничего нет…”

А отец разломив свою долю на две части — для самых младших — с необычной, несвойственной ему дрожью в голосе добавил:

“Жмись, не жмись, до нового урожая всем нам не дотянуть. На подмогу надеяться тоже пустое: кругом голод. Искать надо, где посытнее. — И, подняв постаревшие от горя глаза на Василия и Зосиму, произнес последнее, на что хватило решимости: — Вам придется уйти, вы старшие”.

На рассвете — чтобы соседи не видели, чтобы не плакали младшие братья — покидали деревню. Мать рыдала возле калитки, отец то ли укорял, то ли пытался успокоить ее:

“Полно слезы-то лить, слышишь? Не мы гоним, голодуха гонит из дому. Может, в городе по-хорошему им обернется. — А проводив сыновей до околицы, крепко обняв их на прощание, в последний раз глянул в глаза одному и другому: — Людьми будьте. Как бы трудно ни пришлось, — по правде живите. Надо есть только тот кусок, который сам заработаешь, а чужое, обманом нажитое — не в прок. Полегчает у нас — верну, а пока…”

Повернулся, побрел в предрассветную синь и, ни разу не оглянувшись, исчез в сонной тишине деревенской улицы. А ребята — одному шестнадцать, другой двумя годами старше, — постояли еще с минуту, придавленные свалившейся на них безвыходностью, и, покоряясь неизбежному, тоже тронулись в путь.

Вместе пробыли недолго: Василию посчастливилось поступить чернорабочим на завод в Рязани, а Зосиме не нашлось в этом городе места, как ни искал. Да и кто возьмет на работу узкоплечего, хилого деревенского неумеху, если слесари, токари, фрезеровщики и литейщики, мастера первой руки, из-за тогдашней безработицы с утра до ночи околачивались на бирже труда?

“Подавайся-ка ты на север, — сказал как-то вернувшийся с работы Василий, вытаскивая из кармана замусоленный обрывок газеты. — В Великом Устюге, вот тут напечатано, речной техникум открывают: капитанов для речных судов готовить будут. Может, примут? — И, скрывая за подобием улыбки невольную свою виноватость, пошутил: — Выучишься на капитана, прокатишь меня разок на пароходе бесплатно, ладно?”

Делать нечего, надо воспользоваться хоть этой весьма и весьма призрачной надеждой. Но как ехать, на чем, если в кармане нет ни копейки, а до первой получки брата еще ждать да ждать? К счастью, мать с отцом выручили — прислали сыновьям котомку ржаных сухарей. От подмоги Василий решительно отказался: “Тебе вон куда добираться, а я как-нибудь перебьюсь”. Даже трешку где-то занял, может, выпросил на заводе авансом для брата, и в тот же день отправился Зосима в дальнюю дорогу, за двести с лишним километров, в чужой, незнакомый город Великий Устюг. Шел пешком, шаг за шагом — со шпалы на шпалу. Ночевал то под вокзальными скамейками, а то просто в лесу или в поле рядом с железнодорожным полотном. Всей еды за весь путь только и было, что материнские сухари. И все же дошел, на шестые сутки добрался до Устюга! Добрался и в техникум поступил! Потом по комсомольскому набору Буданова приняли в военное училище.

Больше четверти века прошло с той поры. А кажется, будто совсем недавно…

Было, разное было. Чаще — трудное. Научился Зосима Петрович душа в душу сходиться с людьми, разбираться в них без предвзятости. А кому, как не чекисту, больше воздуха нужно такое умение!

…А дорога все дальше и дальше вьется по безлюдным осенним полям Псковщины — до Хрычково рукой подать: перебраться через реку — и деревня. А как перебраться, если осенний паводок до того разлился, что даже мост скрыт под водой? Пришлось подполковнику вырезать в прибрежных кустах палку покрепче и, прощупывая ею невидимый бревенчатый настил, чуть не по пояс в холодной воде осторожно брести на противоположный берег. Пока брел на колючем, пронизывающем до костей ветру, так продрог, что руки и ноги начало судорогой сводить. Отшвырнул палку и бегом в деревню: совсем окоченел!

Останавливаться, расспрашивать, к кому зайти? Не до того, скорее бы в тепло попасть! Добежав до первого с краю двора, Зосима Петрович перепрыгнул через жерди невысокой ограды и торопливо забарабанил костяшками пальцев в тесовую дверь избы:

— Хозяева, можно к вам?

Открыла дверь морщинистая худенькая старушка в темном платье и в сером платке на седой голове, узелком стянутом под подбородком.

— Заходи, заходи, — пригласила она гостя в избу и тут же пододвинула табуретку поближе к пышущей жаром печке. — Садись, грейся. С утра тебя жду. И другие наши давно дожидаются…

— Как ждете? Откуда вы узнали, что я приду?

Довольная улыбка еще гуще усеяла лицо хозяйки частой сеткой мелких морщинок:

— Как же не знать, когда ты уже третий день ходишь по нашим деревням? По такому ненастью, думаю, не миновать тебе моей избы. Дождь да холод ко мне приведут. Вот и ждала… — И, спохватившись, всплеснув руками, захлопотала, заохала… — Батюшки, человека того и гляди болезнь свалит, а я его разговорами потчую. Скидай сапоги, портки, сейчас пересменку подам.

Зосима Петрович успокоил старушку:

— Ничего, мне не привыкать. Жив буду до самой смерти…

И все же стащил с себя сапоги, потом насквозь промокшие ватные штаны, а вместо них натянул потертые, с заплатами на коленях брюки и засунул в теплые валенки назябшие до красноты ноги:

— Вот так, теперь живем!

Хозяйка тем временем успела собрать на стол, пригласила:

— Похлебай горяченького. А может, чаю с малинкой? Первое средство против простуды.

Он с наслаждением выпил две вместительные кружки круто заваренного на сушеной малине чаю. Пил и слушал неторопливый рассказ гостеприимной, по-матерински сердечной женщины.

— Третий год пошел, как моего старика не стало, — с давно устоявшейся печалью говорила она. — Полицаи все внутренности ему отбили, так и зачах. А сынок, Петруша, в войну на фронте погиб. Только прогнали отсюда немцев, тут и похоронная пришла… Поначалу я думала, не переживу — днем ли, ночью ли, все голос его чудился, будто зовет меня, на боль свою жалуется. А потом ничего, перекипело; разве одна я такая? Кругом материнские слезы рекою льются… Помер муж, я к себе девочку соседскую взяла, у которой мать с отцом фашисты повесили. Вырастила Анютку, вместе с нею телятницами в колхозе работаем. Ничего, живем. Люди тоже нашей избы не минают: нет-нет — заходят, в чем нужда есть — всегда помогут…

— Так и я ненароком зашел. Незнакомый, чужой, а будто к себе домой.

Он не думал разговаривать со случайной своей собеседницей, как с возможным свидетелем по делу Антонова. Еще раньше решил: “Обогреюсь, высушу одежду и пойду либо к председателю колхоза, либо к кому-нибудь из здешних коммунистов”. А услышал ответ хозяйки на шутливую свою реплику, и даже кружку с недопитым чаем оставил, насторожился.

— Почему ж ты чужой? — сказала старушка. — Не чужой, а свой. Наши двери и до войны, и теперь всегда для своих людей открыты. Прежде, бывало, чаще других профессор один из Ленинграда приезжал: песни наши да сказки, да говор здешний записывал. Только после войны горем-горьким обернулись для него те песни: в соседней деревне сына своего нашел, застреленного Алешкой Антоновым…

— Постойте! — привскочил Буданов. — Какой профессор? Какого сына?

Хозяйка удивленно округлила чуть выцветшие голубые глаза:

— Неужели не знаешь? Был такой профессор, ученый из Ленинграда. То ли Малышев по фамилии, то ли Малищин, точно уже и не помню. Не беда, пойдешь в Старищи или в Петрово, там скажут: комсомольцы тамошние помогали ему и могилку сына раскапывать, и опять хоронить.

— Зачем же они могилу раскапывали?

— Не знаю. Может, искал чего тот человек, а может, надеялся, что другой кто в ней похоронен.

— В Старищах эта могила? Или в Петрово?

Настойчивость гостя начала беспокоить старушку, и, кажется, она уже жалела, что так некстати затеяла этот разговор. Стала отвечать коротко, односложно, а потом и совсем затвердила: “не помню”, “не знаю”, “спроси у людей”… Зосима Петрович понял причину столь внезапной сдержанности хозяйки: ждать-то ждала, а вот ради чего он явился в деревню, так и не знает…

— Ну, вот что, мать, — заговорил Буданов, вытаскивая из нагрудного кармана служебное удостоверение, — смотри: приехал я из Калининграда, из управления Комитета государственной безопасности, чтобы узнать у здешних жителей всю правду о преступлениях полицая Антонова. Ищем мы его, понимаешь? Будем судить. И если вы нам не поможете, этот негодяй так и уйдет от суда. Решай сама: свой я тебе человек, как ты говорила, или чужой?

Он спрятал удостоверение, поднял глаза и встретился с глазами много пережившей, перестрадавшей женщины:

— Что же ты сразу-то не сказал, сынок?

А минуту спустя по бумаге уже торопливо скользило перо следователя, излагавшего суть показаний, которые подробно и обстоятельно давала свидетельница, престарелая колхозница деревни Хрычково Пелагея Семенова:

— До войны эта деревня считалась самой большой и богатой во всей округе. Колхоз был крепкий, с достатком, люди в нем дружные, трудолюбивые. Осени не проходило, чтобы о богатых урожаях хрычковских хлеборобов не писали в районной, в псковских, а то и в ленинградских газетах: всей области пример!

Но началась война, и все прахом пошло: одна беда за собой другую ведет. Прежде всего фашисты разместили в колхозном правлении свою комендатуру, а в новом здании школы — волостное управление и полицию. Потом приказали хрычковцам работать на нужды “великой Германии”. Ну, а дальше — купил мерина, запрягай в хомут: всех — и старых, и малых из лучших домов вон на улицу, вместо них в те дома своих солдат и продажников-полицаев. Сила!

Дальше в лес — больше дров. Встретил немца на улице — дорогу ему уступи, шапку с головы долой, кланяйся до земли. Зашел “непобедимый” к тебе в избу — успевай поворачиваться, мечи на стол все, что еще не успели отнять. И молчи, иначе тут же на виселицу, да еще фанерку на грудь прицепят: “Партизан”.

Одним словом, вот он, оказывается, какой, этот самый фашистский “новый порядок”…

Ворон ворону глаз не выклюет, а на падаль да на поживу воронье и за тысячу верст дорогу найдет. Не успели гитлеровцы обжиться, как со всех сторон начали слетаться к ним здешние выродки. Нацепили полицейские повязки на рукава, винтовку за плечи и давай: “Мы вам покажем, так вашу растак, советскую власть! Всех под корень, вместе с семенем, чтобы и духу не было!” Сколько наших людей загубили, замучили, как сочтешь, как узнаешь? А еще больше на каторгу в неметчину поугоняли. Соберут из окрестных деревень человек двести парней да девчат и под конвоем — марш на железнодорожную станцию, а там, как скотину, в теплушки. И так чуть не каждый месяц…

Видят люди, что пришла погибель, и давай один за другим потихонечку в лес уходить. Наших тоже много ушло, хрычковских. И не только те, кто помоложе, но и большая часть мужиков в летах подалась в партизаны. А оставшиеся в деревнях старики да кволье все как один помогали им: с миру по нитке — Гитлеру петля.

Вскоре, слышим, припекать начало “завоевателей”: то машины с солдатами на дороге подорвались, то эшелон немецкий на железке загремел под откос, то застава полицейская вся, до единого выродка, полегла от партизанских пуль.

Немец — он не дурак, знает, где жареным-пареным пахнет, норовит туда вместо себя холуя подставить. Отправляют обоз с награбленным хлебом на станцию — полицейских в охрану. Надо место в лесу прочесать-проверить, где, по слухам, партизаны скрываются, и туда полицейских самыми первыми гонят. А в лесу не как в мирное время, когда каждый кустик ночевать пустит. В лесу и кусты, и деревья наповал этих гадов били.

К весне сорок второго года до того дошло, что чужаку хоть совсем на дорогах наших не появляйся. Тут уж гитлеровцам стало невмоготу. Как-то в начале июня навезли они сюда пушек, танков, солдат своих — туча тучей, не пересчитать. Ну, думаем, не иначе, как карательную экспедицию против партизан готовят. Глядим, и полицаи повеселели, гоголем ходят: мол, знай наших!

Да только веселость эта для них же самих слезами обернулась. Не зря в здешних деревнях у партизан десятки недремлющих глаз дни и ночи следили за каждым шагом врагов. Не успели каратели выступить и оцепить лес, как тою же ночью на наше Хрычково — на комендатуру немецкую, на волостное правление, на остававшийся охранять их гарнизон — налетела-обрушилась партизанская сила.

Всего лишь нескольким немцам в ту ночь удалось, в чем мать родила, унести ноги. Остальные — и солдаты, и офицеры — тут полегли. До утра гремели выстрелы по деревне, пылали комендатура, волость, склады с гитлеровским добром. А когда, уже утром, на помощь примчались те, что в лесу на блокаде были, партизан и след простыл: ищи в поле ветра!

Головешки на месте комендатуры и казармы гарнизона да десятка три трупов фашистских вояк. Хоть и лето уже стояло, а на пепелище не больно поживешь. И пришлось господам немцам перебираться со своей комендатурой в Порхов. Туда же и волостное предательское правление переносить. А полицейский участок остался только в Старищах.

Правда, нам, хрычковцам, партизанский налет тоже обошелся дорого. В отместку за него гитлеровцы всю, до плетня, сожгли деревню. Плетями и резиновыми дубинками перепороли всех крестьян. Тогда и отбили они такой дубинкой внутренности моему и без того хворому старику. Мы вытерпели все муки и в землянках до самого прихода наших маялись, а все равно и выжили, и остались, как были, советскими.

Осенью сорок третьего года чуем — и в Петрово какого-то человека окаянные застрелили. От нас туда недалеко, хотели некоторые сбегать, посмотреть: не наш ли чей? Однако побоялись: убьют. А потом слышим — нет, не здешний. Совсем еще молоденький, лет восемнадцати не будет, черноволосый, красивый такой… Откуда пришел за своею смертью — поди, узнай…

Хвастовство среди полицаев пошло, — ну и ну, будто целый отряд партизанский разгромили! Антонов, так тот даже награду ждал от немцев. “Вот я каков, — куражится, — с первого выстрела ихнего командира — р-раз, и готов!” А какой командир, какой отряд, если всего только парнишечку этого с пьяных глаз порешил? Может, и не виновного ни в чем, думали мы тогда. Разве у мертвого спросишь, кто он да откуда?

Похоронили его, а вскоре и вспоминать перестали: у каждого своя беда — горе день и ночь на горбу сидит. И только когда наши пришли, а потом начали приезжать люди из Пскова, из Ленинграда и расспрашивать о фашистских зверствах, опять в народе разговор пошел: кто такой, тот убитый, откуда? А ответа никто дать не мог: Антонов успел сбежать, документы какие, если и были при убитом, давно уничтожили. Одно слово — безвестный.

Может, так и остался бы безвестным, если б не приехал этот самый ученый из Ленинграда. Он и опознал в убитом своего сына, когда по велению вещуна — отцовского сердца — могилку его разрыли. А как опознал, расскажут комсомольцы в Старищах и в Петрово, которые помогали профессору. Бригадир колхозный из Старищ расскажет, Лида Александрова: она, говорят, больше других старалась…

Зосима Петрович сложил и спрятал подписанный свидетельницей протокол. Вот и еще один этап пути по старому следу врага пройден. Надо двигаться дальше. “Осталось немногое, — думал подполковник, — Старищи и Петрово. Но это немногое сулит самое главное, быть может, наиболее важное во всем следственном деле”. В Старищах жил и свирепствовал Антонов. В Петрово погиб все еще не известный юноша, почти подросток: погиб от руки Антонова. Теперь это неопровержимо подтверждается не только заявлением сына предателя, тоже бывшего полицая Алексеева, но и свидетельскими показаниями, собранными во время командировки. Что же еще нужно сделать? И как сделать, чтобы не была упущена ни одна важная мелочь?

Буданов не умел и не мог раздумывать, когда в этой же комнате кто-либо пусть даже неслышно занимается своими делами. Присутствие рядом человека, хотя бы и самого близкого, хотя бы жены, нарушало строй мыслей, мешало сосредоточиться, рвало тонкую нить логических рассуждений. Зосиме Петровичу не терпелось остаться одному, и лучше всего — не в комнате, а где-нибудь под открытым небом, подальше от человеческого жилья, от любопытных глаз знакомых и незнакомых. Не терпелось потому, что, он чувствовал, пришло время окончательно и детально продумать последние шаги, которые должны будут завершить эту командировку. И, заторопившись, подполковник принялся облачаться в высохшую одежду.

— Куда же ты? — всполошилась старушка. — Оставайся, сейчас Анютка придет, будем обедать…

— Нет-нет, — решительно покачал Зосима Петрович головой. — Спасибо, не могу. Время не ждет, мать. Впереди еще много работы.

Пожав на прощание маленькую руку хозяйки, он выбрался из избы и быстро зашагал по дороге. Дышалось легко, полной грудью, — оттого ли, что день стоял солнечный, звонкий, насквозь пронизанный бодрящей осенней свежестью, или просто по-человечески было хорошо от сознания близкого окончания очень трудной поездки. Мысленно составлял самый подробный перечень задач, которые надо решить в кратчайший срок.

Первое: есть ли очевидцы убийства юноши в деревне Петрово? И если есть, обязательно найти и допросить свидетелей этой трагедии.

Второе: сегодня же выяснить фамилию ленинградского ученого, по возможности, его адрес и, если удастся, написать профессору (трудно писать такие письма!) и попросить сообщить, для чего он вскрывал могилу погибшего, что обнаружил в ней.

Третье: послать запрос и, теперь это уже можно, направить словесный портрет Алексея Антонова эстонским чекистам. Создать такой портрет не составит труда, свидетели в достаточной мере обрисовали внешний облик преступника. Пусть эстонские товарищи выяснят, там ли скрывается предатель, а если там, то где он находится и что делает, чем занимается.

Все? Да, пока все. Остальное покажет обстановка. А вот и деревня Старищи уже выплывает из-за пологого холма. Деревня, от жителей которой подполковник ждет самых ценных данных.

Здесь жил Антонов и большинство его соучастников. Возможно, что и сегодня тут живут некоторые из бывших полицаев — и амнистированные недавно, и такие, на руках у которых, как принято говорить, нет крови советских патриотов. Живут, пользуются всеми правами, как и те, кого они предавали своим хозяевам-фашистам (Буданов даже зубами скрипнул при этой мысли). И больше того, — посмей-ка кто-нибудь бросить в лицо такому подонку хлесткое, как пощечина, слово “предатель”. Обидится, еще и в суд подаст на “оскорбителя”! Нет, с ними Зосима Петрович разговаривать не будет. Во всяком случае сегодня он не сможет разговаривать с такой мразью. Понадобится для дела, опросит потом (Буданов едко усмехнулся: “Тоже в качестве свидетелей”), хотя опросы их едва ли принесут пользу: ворон ворону глаз не выклюет. Надо найти честного человека.

По аналогии вспомнился один из подобных судебных процессов над группой предателей, головорезов из эсэсовского карательного батальона. Судили четырех мерзавцев, на поиски которых чекисты затратили немало сил, времени и труда. Один из этой четверки после войны устроился кладовщиком на шахте в Донбассе; другой — завхозом на лесопункте в Архангельской области; третий работал по прежней, довоенной своей специальности — вагонным проводником на железной дороге; а четвертому — подумать только — удалось пробраться на оборонный завод. В дни процесса Буданов подолгу всматривался в их сумрачные лица, внимательно прислушивался к односложным, увертливым, обтекаемым ответам на вопросы членов военного трибунала. “Служили ли вы в войсках СС?” — “Да, нас заставили служить…” — “Принимали ли участие в карательных действиях против партизан, в репрессиях над советскими патриотами?” — “Да, наш батальон ходил в карательные экспедиции, приказывали стрелять — мы стреляли, но лично я не убил ни одного человека…”

Невинные овечки, чуть ли не агнцы божий! “Заставили”, “принудили”, “силой загнали…” Но когда начали выступать свидетели, когда один за другим заговорили немногие, кому чудом посчастливилось не попасть на виселицу, не угодить под пулю во время массовых расстрелов, не погибнуть в лагере смерти, — по огромному залу суда пронеслась волна леденящего душу гнета: да как же земля до сих пор могла носить этих извергов, с ног до головы покрытых пролитой ими кровью тысяч ни в чем не повинных советских людей?!

Были и там свидетели из бывших предателей — полицаев. Тоже давали показания. Но ни один из них — ни один! — не показал на процессе правду. Выкручивались, юлили, отделывались безликими “не видел”, “не знаю”, и — ни слова правды. Тогда-то впервые и подумал Буданов и произнес про себя стародавнюю русскую поговорку: “Ворон ворону глаз не выклюет”.

Деревня вытянулась вдоль длинной неширокой улицы двумя рядами приземистых домов с потемневшими от времени бревенчатыми стенами, с крышами, кое-где испятнанными буровато-зелеными проплешинами мха. “В одном из них и Антонов жил, — с неприязнью подумал подполковник. — Разреши ему, он и теперь вернулся бы. А вот новых домов не видно. Значит, берегли, сволочи, свое логово, на других деревнях отыгрывались…” И чтобы скорее покончить со всем этим, невеселым и неприятным, свернул к воротам ближайшего дома, из-за которых слышался равномерный, ритмичный визг пилы. Глянул поверх забора — возле сарая закутанная в платок женщина пилит дрова. Видно, работа эта ей не в новинку: движения рук равномерны и сильны, пила раз за разом все глубже вгрызается в сухое сосновое бревно.

— Хозяюшка! — окликнул Буданов. — Можно вас на минуточку?

Женщина оставила пилу в бревне, подошла к забору — еще молодая, раскрасневшаяся от работы, со строгим чернобровым лицом в обрамлении стянутого концами платка. Холодноватые серые глаза ее с не очень приветливым ожиданием смотрели на незнакомца:

— Что нужно?

Подполковника не смутила ее столь несвойственная здешним людям суровость.

— Не скажете ли, — спросил он, — где мне найти вашего бригадира Лиду Александрову?

Ответ прозвучал еще суше:

— Я и есть бригадир. Только ко мне ли вам надо?

“Неужели и она уже знает, зачем я пришел? — подумал чекист. — А если знает, так почему недовольна моим появлением?”

— Видите ли, — тоже с невольной сухостью объяснил он, — мне посоветовали поговорить именно с вами. Дело в том, что…

— Нет, — перебила Александрова, — со мной вам говорить не стоит.

И, в упор посмотрев в глаза подполковнику, добавила чуть мягче, чуть тише:

— Мой брат, Нестор Александров, служил в полиции… Вы, конечно, об этом должны знать.

— Знаю. — Буданов ничем не выдал свое удивление. — И тем не менее…

— Нет, — еще раз остановила его женщина. — Не следует вам со мной, с самой первой говорить. Людей наших этим обидите: все же знают о позоре нашей семьи. Идите лучше в тот дом, что под тесовой крышей, видите? К Михаилу Васильевичу Воробьеву. Вон, кажись, сам он на завалинке сидит.

И пошла к поленнице. Но Буданов остановил ее:

— Можно мне будет позднее зайти к вам? Расспросить о том, как в Петрово вскрывали могилу?

— В которой профессор Мальцев своего сына нашел? — обернулась Александрова. — Заходите. Только потом, когда с другими нашими поговорите. — И скрылась за сараем.

А Зосима Петрович медленно направился к указанному ею дому.

Шел к дому Воробьева, надеясь сразу же начать неотложный разговор, а подошел и остановился, не зная, здороваться или нет.

На завалинке, по-мальчишески побалтывая ногой, сидел и, покуривая, с ехидным любопытством смотрел на пришельца человек в зимней шапке, надвинутой на брови. Из-под шапки, начинаясь от самых глаз, словно медная проволока, торчали в разные стороны клочья рыжей бороды, под которой угадывался тонкогубый, насмешливый рот. На вид ему можно было дать и тридцать лет, и все шестьдесят.

“Не нарочно ли Александрова направила меня к нему? — подумал Буданов. — Из него, небось, слова доброго не вытянешь. Еж, чистый еж!”

Первые же слова Воробьева как нельзя лучше подтвердили догадку. Шмыгнув носом, он выплюнул окурок самокрутки под ноги чекисту и как отрубил:

— Чего надо?

— По делу, — не очень уверенно ответил Зосима Петрович.

— Вижу, что не в сваты звать. А ты короче?

— Поговорить с вами нужно.

— “Поговори-ить!” — Воробьев помотал головой. — Носит вас тут, носит, и с каждым разговоры разговаривай… Ты меня сначала спроси: хочу я с тобой говорить или не хочу? Так-то!

И вдруг подвинулся на завалинке, освобождая место рядом, и просто, без тени ехидства, предложил:

— Садись. Курево есть?

С каждой минутой странный этот человек все больше заинтересовывал Буданова. Ни в дом не пригласил, ни хотя бы поинтересовался, о чем предстоит разговор. Цепкими пальцами выхватил папиросу из протянутой подполковником пачки, вторую засунул за ухо, да как шумнет чуть не на всю улицу:

— Дарья! Гостюшку принесло. Мечи пироги на стол!

Зосима Петрович едва не поднялся, не ушел прочь: ну его к бесу, ненормальный какой-то! Но скрипнула дверь избы, и на пороге появилась полноватая, розовощекая, приветливо улыбающаяся женщина средних лет.

— Будет тебе людей-то пугать, — чуть нараспев заговорила она. — Этак и вовсе к нам ход забудут. Пугало, да и только.

— Ты погоди! — суетливо вскочил с завалинки Воробьев. — Ты мне парад не порти! “Людей пугать…” А что он за человек, знаешь? — И повернулся к Буданову, упер руки в бока, брови свел в тугой узел: — Откуда пожаловал? По каким-таким делам ко мне? Отвечай, как перед генералом!

Зосима Петрович понял, наконец, эту забавную игру в колючую строгость и рассмеялся:

— Слушаюсь, товарищ генерал! Только, по-моему, вы и сами уже знаете, откуда я и зачем.

— Знаю, — тоже заулыбался хозяин и крепко пожал гостю руку узловатыми, в рыжих веснушках пальцами. — Вчера еще знал, что должен прийти. Здравствуй, друг. С прибытием.

— Да вы в избу заходите, — вмешалась хозяйка, — чего же на улице-то стоять.

И, провожая подполковника в темноватые сени, распахивая перед ним дверь в комнату, продолжала, негромко посмеиваясь над мужем:

— Чудной он у меня. Всегда так: кто не знает, готов за версту наш дом стороной обойти.

Небольшая чистенькая горница понравилась Зосиме Петровичу своей опрятной уютностью: добела выскобленный некрашеный пол застлан темно-зелеными самоткаными дорожками, возле окна стол под льняной, с узорами, скатертью, в углу деревянная кровать с горой подушек в ситцевых наволочках розовыми горошками. На бревенчатых неоштукатуренных стенах несколько вырванных из какого-то журнала цветных репродукций и фотографии в березовых рамках. Ни темноликих богов в красном углу, ни клеенчатого коврика с лебедями и замками над кроватью — хорошо. И в окружении всей этой опрятности очень домашней, к месту выглядит румяная, с аккуратным узлом светло-русых волос на затылке хозяйка в строгом темно-синем платье. Несколько странным показалось лишь то, что сам хозяин почему-то остался на улице. Буданов хотел сказать об этом, но не успел: дверь распахнулась, и в проеме ее вырос Воробьев.

— Сменка с собой? — спросил он.

— Какая сменка?

— Известно какая: исподнего. Или мое наденешь?

— Есть. — Зосима Петрович опустил на стул заплечный мешок. — Успел, значит, натопить?

— Чудак человек! — фыркнул хозяин. — День-то сегодня какой? Суббота… Бери сменку, пошли. Любишь, небось, попариться?

В крошечной, только-только повернуться, баньке было не продохнуть от горячего, душного пара. Растянувшись на верхнем полке, Зосима Петрович кряхтел от удовольствия, а Воробьев все поддавал да поддавал ушатами холодную воду на раскаленные булыжники в углу:

— Держись, комиссар, сейчас я тебе все нутро насквозь прогрею!

— Давай, давай, генерал, — хохотал Буданов, — не жалей парку! Э-эх, кр-расота-а!..

Стало, наконец, так, что и вовсе дышать нечем. Воробьев сдался: набрал полный ушат воды, влез наверх и пластом растянулся рядом.

— Ну, брат, и силен же ты! — с откровенным восхищением заговорил он, и голос его басовыми нотами загудел в густом, как горячая вата, пару. — Редко кто может меня в бане пересидеть, а ты ничего. Или привычный?

— С детства, — ответил подполковник. — У батьки в деревне такая же была.

— В войну я без нее сох, когда в сорок втором в лес ушел.

— В партизаны?

— Точно. Многие наши тогда подались, спасаясь от полицаев да от бургомистра тутошнего Михайлова. Сам-то ты где воевал?

— На фронте.

— Это и видно: вон как порасписало всего шрамами. А ну, ворочайся на пузо, я тебя веничком полечу!

Парились, мылись долго, и так, словно не час назад встретились впервые, а знали друг друга годы. Перебивая один другого, вспоминали о войне, разговаривали о теперешней жизни, о городских и деревенских делах. И только о главном не говорили ни слова: здесь не место.

Вернулись из бани, а дома уже ожидал накрытый к обеду стол и на нем объемистый глиняный горлач с холодным, душистым хлебным квасом.

— Может, того? — хитро прищурился Воробьев и недвусмысленно побарабанил пальцами по шее в густой бородище. — У Дарьюшки найдется…

А пообедали, убрала хозяйка посуду, и — сам же:

— Давай, комиссар, доставай бумагу: начнем в добрый час. Пора.

И подполковник Буданов принялся подробно записывать показания, которые давал свидетель Михаил Воробьев:

— Здесь, в Старищах, и полицейский участок был, и Антонов до самого своего бегства предателями верховодил. Сюда к нему и гестаповцы из Порхова приезжали, чтобы вместе с полицией карательные облавы в окрестных деревнях проводить. Отсюда наших людей, захваченных во время таких налетов, они угоняли в Порхов, а там чаще всего — на смерть.

Старищинских, односельчан своих, полицаи сначала не очень прижимали, все больше по другим деревням орудовали. Правда, колхоз здешний Антонов в первые же дни оккупации разогнал, себе да подручным своим все, что получше, заграбастал, а остальным — “Цыц мне, иначе в Порхов отправлю!” Что будешь делать? Молчали люди, лишь бы не трогал. Только недолго так продолжалось. После того, как разнесли партизаны комендатуру и гарнизон в Хрычково, да особенно после казни волостного бургомистра Михайлова, Алешка-каин и до своих добрался.

Как говорится, совсем озверел, гад, сколько ни льет людской крови, все ему мало. То в деревне нагайкой кого-нибудь исхлещет, то семью до нитки оберет-ограбит. Злость свою, значит, на ни в чем не повинных срывал.

В эту самую пору он и жену свою на тот свет отправил: нальется самогоном по самые зенки и давай кулачищами молотить. Померла… Сын у них был, Иван, по отцовскому имени ему Алексеев фамилия, так и того — даром, что тоже в полиции служил — старший Любашкин только-только в гроб не загнал.

Мы один за другим начали в лес подаваться. И я ушел. Жен и детишек наших, правда, Антонов не трогал: боялся, что и ему головы не сносить, и усадьбе его пожара не миновать — все уничтожим, под корень! Да и невыгодно было перед фашистами в своем бессилии признаваться. Какой ты, скажут, к черту полицай, если партизан боишься, в своем же селе не можешь порядок навести? Вот и помалкивал. А тут немцев лихорадить начало: и армия наша с фронта поджимает, и в тылу с каждым днем все горячей становится. Полицаям же вовсе припекло: ни минуты покоя, гоняют их гитлеровцы то туда, то сюда — только успевай поворачиваться!

Таким вот манером прилетают однажды в деревню немецкие грузовики, и в тот же час всю полицию, всех до единого — марш в Порхов!

Вернулись иуды дня через два, и такие злые — злее самых бешеных собак! Ни к одному не подступись. А поостыли маленько, насамогонились к вечеру и давай меж собой немцев клясть: чего, мол, гоняют, житья не дают. Из болтовни ихней люди и узнали, зачем они в Порхов ездили.

…Оказалось, что в Порховском кинотеатре работал киномехаником какой-то военнопленный из красноармейцев. Тихий, говорят, был, ничем не заметный, услужливый. С фашистами не иначе, как сняв шапку, разговаривал, кланялся любому солдату до самой земли. Жил этот человек неподалеку от кинотеатра, у какой-то старухи. Ни с кем из русских в городе не знался. Кончилось, одним словом, тем, что он и к гестаповцам в доверие вошел. Этот-то тихоня и наделал грому на весь район, да еще какого!

Накануне того дня, как за нашими полицаями грузовики приехали, в кинотеатре показывали новую картину господам немецким офицерам. Набралось их туда полным-полно: в то время в Порхове стояла на отдыхе и переформировке отведенная с фронта гитлеровская дивизия, для ее офицеров кино и устроили. И вот в самый разгар сеанса ахнул такой взрыв, что от кинотеатра одни развалины остались, а под ними — все, кто в помещении находился. Чуть не сутки трупы вытаскивали — больше двухсот штук! Тут-то и поняли гестаповцы, что за “тихоня” для них ленты крутил: нашли разбитые часы-ходики, от которых, говорят, тот парень к адской машине провод протянул. С умом, значит, действовал, хитро. Ну, вывесили фашисты те часы на телефонном столбе и согнали все население: опознавать, кому они принадлежат. А дура старуха, у которой механик тот жил, возьми да и признайся: “Мои, — говорит, — в комнате у моего постояльца висели…” Схватили ее, давай пытать-допрашивать: “Где твой постоялец? Куда ушел?” А откуда ей знать, если парень в тот же час как в воду канул?

Искать-ловить его и возили тогда здешних полицаев. Только зря старались: ушел, не нашли. У бегущего, говорят, одна дорога, а у тех, кто ловит его, может, сотня. Да, пожалуй, и не один он действовал, не без помощи порховских подпольщиков тот театр с офицерами взрывал. Видно, все у них заранее подготовлено было. Потому и поймать механика гестаповцам не удалось.

Спустя несколько дней в деревню Петрово, что за нашим лугом, ночною порой явился какой-то человек. Будешь там, попроси Наталию Ивановну Ивелеву рассказать, как Антонов его своими руками из винтовки застрелил. Кто такой, в ту пору ни мы, ни полицаи не знали: документов при нем никаких не нашли. А Лешка решил воспользоваться этим и, чтобы выслужиться перед своими хозяевами, в тот же день распустил слух, будто убил того самого киномеханика. Набрехал, конечно: механику лет под тридцать было, а убитому, кто видел его, и восемнадцати не дашь.

На другое утро закопали парнишку на окраине деревни, и делу конец: мало ли безымянных могил оставили изверги на нашей земле? Так бы, может, и не узнали мы никогда, кто в той могилке последнее пристанище нашел, но после войны дело обернулось иначе.

Еще раньше, в довоенную пору, часто приезжал к нам на Псковщину ленинградский ученый, профессор Михаил Дмитриевич Мальцев. Обстоятельный человек, и душой к людям открытый. Обо всем умел поговорить, но больше слушать любил. Соберет в избу всех, кто в деревне постарше, у кого стародавнее в памяти не потухло, и просит наши песни петь, былины да небыли рассказывать. А сам все записывает, все записывает. Так иной раз и ночь до рассвета проходит в сказаньицах и припевках, а ему, профессору, значит, еще и еще подавай.

Что с ним, жив ли — не знали мы до самой победы. Только в сорок ли, кажется, седьмом году глядь — приехал живой, здоровый! Поседел, конечно, и плечи ссутулились, и лицом будто на десять лет старше стал. Но не это мне тогда заприметилось, а глаза Михаила Дмитриевича. Понимаете, точно тысяча лет его глазам, до того налиты они через край тяжким-тяжким человеческим горем.

Ничего не сказал он мне в тот первый день. Все молчал, думал о чем-то своем. А начнет спрашивать, так о наших мытарствах под фашистами: как, мол, жили да горе мыкали все эти годы. Потом, вижу, поворачивает мало-помалу Дмитрич к тому, не слыхал ли кто в здешних местах о погибших от рук захватчиков неизвестных людях, особенно из молодых. Я, признаться, не придал большого значения его расспросам, рассказал, о чем слышал, и киномеханика вспомнил. А едва заговорил о парнишке, что в Петрово от пули Антонова погиб, сразу, вижу, — побледнел мой Дмитрич, карандаш из рук выпустил и весь ко мне:

“Он какой же был, — спрашивает, — тот парень? Роста какого, какие волосы, глаза?”

В общем, дело получилось так.

Были у Михаила Дмитриевича Мальцева двое ребят: сын Валентин и дочь Ирина. Началась война. Дмитрич, как все ленинградцы, сначала в народное ополчение пошел, потом на фронт. Жена с дочерью в эвакуацию уехала, а сынок, хоть и всего-то подросток, остался в блокаде защищать родной город. Первое время они с отцом переписывались, потом и это оборвалось: война ведь. А пришла победа, и — нет Валентина, исчез, ни следочка нигде не найти.

Года два, не меньше, разыскивал его Дмитрич, пока, наконец, выяснил, что пропал Валентин без вести в глубоком фашистском тылу, куда с группой наших разведчиков был заброшен на самолете. Он разведчиков тех нашел, которые с сыном были и остались в живых. Расспрашивал их. Говорят, что наткнулись на вражескую засаду, завязали бой, и в бою этом сын профессора затерялся, отстал. Так ли, нет, откуда отцу знать? Может, в плен к фашистам попал, может, и поныне мытарится в этих самых лагерях для перемещенных… Мать с отцом сына ждут, надеются. Хоть ты им доказывай, что сам мертвым видел его, все равно не поверят, не перестанут ждать.

Так и с Мальцевым было: ждал. А узнав у разведчиков, что сын пропал в наших местах, решил приехать и тут выяснить, так ли это, и нет ли других известий.

Ну, скажу я, и трудный же разговор у нас с ним был. Я ведь парня того своими глазами не видел, он ли, нет ли, утверждать не могу, но обнадеживать друга пустыми “не он” совесть не позволяет. В общем, утром, чуть свет, отправился Михаил Дмитриевич к тем, кто видел убитого, — и у нас тут, и в Петрово.

И в тот же день уехал в Порхов. Вернулся оттуда с разрешением вскрыть могилу. Самому ему это было не под силу, здоровьем стал слабоват, так он к людям за помощью обратился. На дворе уже осень стояла, в деревнях — горячая пора, обмолот, а все равно молодежь наша, комсомольцы откликнулись на просьбу…

— Так-так, — нетерпеливо закивал головой Зосима Петрович. — И что же дальше?

— Дальше что? Собрались ребята, да вместе с профессором и разрыли могилку, и труп наверх подняли. Земля наша сухая, песчаная, прели-сырости в ней нет, а потому и сохранилось все так, будто с неделю назад человека похоронили.

Разворачивать тело при всех Дмитрич не захотел. Попросил нас: “Уйдите, оставьте меня с ним одного”.

Мы и ушли, а профессор с ним. И на ночь домой не вернулся. Так до самого рассвета и пробыл один на один со своим горем. Утром все мы опять подались к могиле, и, гляжу я, сидит Михаил Дмитриевич над трупом, а у самого глаза почернели, ввалились, губы сжатые запеклись, голова белая-белая. Посмотрел на меня и шепчет: “Он… Мой Валька… Нашелся…”

…Михаил Васильевич умолк, опустил голову, в колючей щетине его бороды сверкнула слеза. Дарья всхлипывала в углу, не в первый раз переживая чужое, а давно уже ставшее близким горе. Молчал и Буданов. Тишина сгустилась такая, что все трое услышали, как об оконное стекло ошалело бьется, гудит запоздалая осенняя муха.

— Он и теперь приезжает? — нарушил молчание подполковник, не в силах вслушиваться в тягостную эту тишину. — Мальцев?

— Да. — Михаил Васильевич с натугой вздохнул. — Как подсохнет весной, так и тут. Только теперь говором нашим не интересуется: приедет и сразу к могиле. Осмотрит ее, обласкает, где надо, дерн подправит.

Дарья, подавив слезы, добавила:

— Ребятишки деревенские все лето на могилку цветы свежие носят. Отцы, матери не знают, где их сыновья лежат, так хоть мы память храним.

— Как сыновья? — не понял Буданов. — Разве там не один Мальцев?

Воробьев поднял на него строгие глаза:

— Не один. Дмитрич сам не захотел, чтобы сын его в одиночестве лежал. Много таких же могил проклятые окрест нашей деревни оставили. Окруженцы в них, партизаны, расстрелянные гитлеровцами… С разрешения властей мы и перехоронили тогда всех вместе, в одной, братской могиле: Валентин посередине, а еще шестнадцать по обеим сторонам от него, в рядок. Так и лежат…

Зосиме Петровичу захотелось своими глазами взглянуть на могилу. Он начал торопливо складывать листы уже подписанного Воробьевым протокола свидетельских показаний. Михаил Васильевич заметил его торопливость, без особого удивления спросил:

— Идти решил?

— Надо. — Буданов спрятал бумаги. — Хочу до вечера в Петрово успеть.

— Не дело надумал, — покачал головой хозяин. — Там тебе с утра надо быть, чтобы весь день впереди.

И, прикинув что-то про себя, как решенное за двоих, добавил:

— К Александровой иди, к Лиде: она и Валентина откапывала, она и на могилу сведет.

“Верно, — мысленно согласился подполковник, — пойду к ней”.

Александрова встретила его и спокойнее, и мягче, чем утром. Пригласила присесть к столу:

— Не сердитесь на меня, что к “ежу” направила?

— Нет, зачем же, — улыбнулся Буданов. — А подметили вы правильно: еж, да еще колючий какой!

— Это если его мало знаешь. Мы же все тут считаем Михаила Васильевича самым душевным в деревне: не поверите — последнюю рубашку с себя нуждающемуся отдаст.

И, вдруг быстро отвернувшись к окну, может быть, для того, чтобы слезы скрыть, пояснила:

— Были здесь такие, что хотели на мне с матерью свою злость к предателю-братцу сорвать. Михаил Васильевич заступился, не дал. Теперь ничего…

Зосима Петрович постарался сделать вид, будто не замечает, не чувствует волнения Александровой. Попросил, поднимаясь со стула:

— Не проводите ли вы меня к могиле?

— Пойдем, — тотчас согласилась Лида.

Шли по улице рядом. Буданов ловил на себе внимательные, любопытные взгляды старищинцев из окон домов, из-за дворовых заборов. Лида хмурилась и молчала, и Буданов не решался заговаривать с ней.

Так и луг пересекли — все еще зеленый, усеянный бурыми пятнами коровьих лепехов, и поднялись к Петрово по сухому склону песчаного холма, тоже поросшему по-осеннему темной травой.

— Тишина у вас тут какая глубоченная, — заметил Буданов. — Крикни громко — на десять километров вокруг разнесется.

— Отработались люди после страды, — пояснила Александрова, — теперь отдыхают. А работали хорошо: с хлебом будем, с приварком на зиму. И кормами скотину колхозную обеспечили до самой весны.

— Вам, небось, и теперь достается? Бригадир ведь?

— Хватает. Мать стара стала, а я — одна…

И ускорила шаг, заспешила к вершине холма, к околице, где виднелась широкая, приземистая братская могила, обложенная дерном, с букетиками пожухлых полевых цветов. В изголовье могилы высился полутораметровый обелиск с жестяной звездой в центре и полустершимися именами и фамилиями. Буданов наклонился, хотел прочитать надпись, но не смог: все слилось, стушевалось от непогоды и времени.

— Эх, товарищи, — с горечью произнес он, — куда же такое годится? Еще год, другой, и ни одной буквы не разберешь!

— А кому их подправлять? — откликнулась Лида. — Приезжал Мальцев, каждый год обводил буквы химическим карандашом, перестал ездить — стираются.

— Разве нельзя настоящий обелиск поставить? Из камня? И фамилии навечно вырубить на нем…

— Кто поставит-то? Сколько раз обращались к районным властям. Обещают! А начнем нажимать — то “недосуг”, то “средства не отпущены”. — Распаляясь от возмущения, Александрова резким движением руки сдвинула платок на затылок. — Предлагали же мы: разрешите собрать по десятке с каждого двора, вот и деньги на памятник! Так нет, нельзя, не государственный, видите ли, подход… А разве можно, разве правильно, что скоро ни одна душа не будет знать, кто здесь похоронен?

Разделяя ее справедливое возмущение, подполковник с горечью подумал о тех, кто обязан был окружить вниманием священное это место, но у кого, как видно, притупилась совесть…

Вы сказали: “Когда приезжал Мальцев”. А разве он теперь не приезжает?

— Несколько лет не был.

— Почему?

— Не знаю. Спросите у Михаила Васильевича, они друзья.

— А тогда… — подполковник запнулся, — когда вскрыли могилу… профессор действительно опознал своего сына?

— Да! — громко, резко прозвучало в ответ. — Это было… было так больно, что я…

Не закончив, Лида вдруг сорвалась с места и бегом помчалась прочь с холма, вниз, через луг, назад, в свою деревню. Зосима Петрович не остановил, даже не окликнул ее.

…Подполковник вернулся к Воробьевым, когда ранний голубовато-призрачный вечер опускался на Старищи и на окрестные поля. Было тихо, безлюдно на деревенской улице — ни ребячьей беготни, ни обычного бреха собак из подворотен. И Буданов подумал, что, наверное, дети еще не успели привыкнуть к мирному покою, а собак старищинцы не торопятся заводить.

Буданов просидел далеко за полночь: решил до возвращения в Калининград написать письмо профессору Мальцеву. Искал и искал нужный тон, единственно допустимые, осторожные слова и фразы и один за другим комкал листы. Наконец нашел: “Я слыхал, — писал Зосима Петрович, — что здесь, в деревне Старищи, Вы опознали своего мальчика в останках неизвестного героя. Уважаемый Михаил Дмитриевич, если только Вам не трудно, сообщите, верно ли это? Прошу правильно меня понять: не один лишь служебный долг, но и свойственное всем нашим людям стремление к справедливости обязывают меня беспокоить Вас этим своим письмом. Мы должны знать все, должны с максимальной точностью восстановить истину для того, чтобы сторицей воздать виновникам гибели Вашего Валентина…”

“Завтра отправлю, — решил Буданов, — и, пожалуй, ответ придет как раз к моему возвращению в Калининград”.

Он разделся, задул огонь в лампе и улегся, закинув руки за голову: теперь спать, завтра опять будет трудный день. Но уснул не сразу, а сначала мысленно подвел итоги минувшего дня. Что надо делать дальше? Надо точно установить, каким образом Валентин Мальцев (если действительно здесь похоронен сын профессора) оказался в тылу у гитлеровцев… Надо узнать, с каким заданием наши разведчики были заброшены во вражеский тыл… Надо выяснить, кто из товарищей Валентина жив, и разыскать их, поговорить с ними… Все это потребует выезда в Ленинград: только там и закончится следствие по делу Антонова. А пока…

Подполковник так и уснул, не успев додумать, что надо делать теперь же, пока он здесь. Спал крепко, без сновидений, то ли слыша, то ли ощущая чьи-то осторожные шаги в комнате, чей-то почти беззвучный шепот. Открыл глаза — за окном еще темень, а хозяева уже встали.

— Ты, слышь, прямо к Наталии Ивановне шагай, — посоветовал Воробьев, когда они сидели за завтраком. — К Ивелевой, понял?

— Успел предупредить? — улыбнулся чекист.

— А чего? — Михаил Васильевич задиристо выпятил бороду. — Ну и предупредил, и что в том плохого?

— Ладно, не заводись. — Буданов начал собираться. — Спасибо за хлеб-соль, друзья. Пора двигаться дальше.

Вышел из дома, прикрыл за собой калитку и невольно остановился: тишь такая, что в ушах звенит! Показалось, будто звезды перекликаются серебристыми голосами в высокой синеве неба — холодные, и каждая величиной с блюдце. Постоял, полной грудью вдыхая предрассветную осеннюю свежесть, и чуть поморщился, услышав чьи-то шаги: как грубо они разрушили эту первозданную тишину!

Он пошел из деревни. Пересек подернутый дымкой холодного тумана луг. Постоял и помолчал возле братской могилы. А чуть дальше начиналось Петрово.

Нужный дом искать не пришлось: Михаил Васильевич объяснил дорогу. Вот он, маленький, вросший в землю, стоит на окраине, а за ним, метрах в сорока, молчаливо высится черная стена хвойного леса.

Как же было здесь в ту осеннюю ночь сорок третьего года?

И Буданов постарался представить себе, как это могло быть…

…Ночь — густая, осенняя, поздняя. Дождь и дождь: до костей все промокли, до неуемного лязга зубов. А они все идут и идут — бесконечно уставшие, выбившиеся из сил. И когда последние силы покидают разведчиков, расступается лес, и перед ними — погруженная в сон вот эта деревня. Отдохнуть, хоть часок отдохнуть бы в ней! Самый юный из них, а значит, и самый отважный, наверное, сказал: “Подождите, узнаю, нет ли фашистов”. Он вошел в деревню. Напоролся на вражескую засаду. Погиб. Остальные побрели дальше…

Так ли было все это? Пожалуй, так: Валентина Мальцева кровавый выродок Антонов убил на улице. О подробностях этого убийства и должна теперь рассказать свидетельница Наталия Ивелева.

А она уже дожидалась гостя: и корову чуть свет подоила, и в избе прибрала, и сама нарядилась по-праздничному — в темном платье с оборками по низкому подолу, в темно-сером платке на седой голове, в старомодных, еще с довоенной поры ботинках. Простота и степенность ощущались во всем ее облике, в неторопливых, немножко напевных фразах, в том, как открыто радовалась она приходу нового человека. Усадила его за стол, пододвинула чашку парного молока, завела разговор о жене, о детишках, и сама рассказала о муже своем, накануне отправившемся в районный центр, и о дочери, учительствующей в одном из дальних сел. А когда почувствовала, что гость пообвык у нее в доме, освоился, убрала со стола посуду и хлебные крошки и, потуже стянув углы платка, не сказала, а как бы попросила:

— Послушай теперь, как в ту пору у нас тут было…

Наталия Ивелева рассказала, что в тот ветреный, холодный, хотя и сухой сентябрьский вечер на ее долю выпала очередь охранять деревню. Придумал эти дежурства сам Антонов: знать, не сладко жилось полицаям под крылышком у своих хозяев фашистов, если он строго-настрого приказал дежурным тотчас сообщать в полицию, в соседние Старищи обо всех посторонних, появляющихся в Петрово после заката солнца. И не просто приказал, а и сам чуть не каждую ночь проверял, и подручных своих посылал глядеть, не заснули ли уличные сторожа. Провинится кто — будь то женщина или дряхлый старик, все равно утром порки не миновать.

Собралась Наталия Ивановна, едва начало смеркаться — овчинный тулуп на себя, на ноги мужнины валенки натянула и марш из теплой избы на всю ночь. Тишина стояла могильная, только ветер в ушах похоронную высвистывал да темень с каждой минутой становилась гуще и гуще. Ни живой души на всей улице, ни огонька в окнах… Жутковато в такую пору одной, а делать нечего, надо терпеть…

Походила туда-сюда, притомилась, присела на завалинку избы передохнуть, чует — шаги, проверяющего черт принес, старищинского полицая Кольку Тимофеева, будь он трижды неладен! Самогонищем разит, сам пошатывается, рычит:

“Сидишь, карга?!”

“Сижу…”

“А мне из-за таких, как ты, покоя нет. Опохмелиться найдешь?”

“Не припасла. Некому у меня пить, муж хворый…”

“Не-екому!” — полицай шагнул ближе. — Что я тебе — не человек? Огрею нагайкой, сразу найдешь!”

Может, и огрел бы, у них это просто, да на ту беду из темноты, со стороны леса, чьи-то осторожные шаги послышались. Колька мигом отрезвел, спиною к избе прижался:

“Только пикни, — шипит, — придушу!”

Екнуло сердце у Наталии Ивановны: вскочить бы, предупредить! “Но, — подумала, — вдруг не наши, вдруг такие же собаки-полицаи или гитлеровцы? Не пощадят…” И смолчала, не крикнула. А шаги все ближе, ближе, и вот уже на густо-синем фоне неба зачернели три человеческие фигуры. “Наши! — поняла Ивановна. — На погибель идут!”

Колька почувствовал ее волнение, ткнул кулаком в бок, а сам — навстречу:

“Подходите, свои здесь. Только стрелять не вздумайте!”

“Нет, зачем же? — Один из троих подошел вплотную, остальные двое продолжали хранить молчание. — И мы не враги… — А вглядевшись попристальнее, разглядев рядом с Колькой женщину, спросил: — Фашисты или полицаи в деревне есть?”

“Что ты, парень, откуда у нас полицаи! — рассмеялся Тимофеев. — Мы и немцев в год раз по обещанию видим… Издалека топаете?”

Слышно было, как пришелец с облегчением вздохнул и, поверив предателю, устало попросил:

“Слушай, друг, не найдется ли табачку? Третий день без курева”.

“На, держи. — Колька вытащил из кармана кисет. — Тут на всех хватит. На дорогу я вам еще принесу. Жратвы захватить?”

“Не откажемся…”

Подошли остальные двое. Закурили, пряча огоньки самокруток в ладонях. У Наталии Ивановны от страха язык отнялся: что, как Антонов нагрянет?! Колька трус, он сейчас не то что наган из кармана, а и слово неосторожное из себя не выдавит. Но ведь могут же подоспеть другие. И, стараясь хоть чем-нибудь, как-нибудь дать пришельцам почувствовать опасность, Ивелева поднялась с завалинки на дрожащие ноги, шагнула в сторону: “Будто спешит сюда кто?”

Трое сразу насторожились, прислушались, но — тишина. Тимофеев забормотал, заюлил:

“Брось ты, мать, кому у нас по ночам ходить? Все-то чудится тебе на старости лет…”

И опять пришельцы поверили негодяю. Тот, что первый заговорил с Колькой, попросил у Наталии Ивановны:

“Не дадите ли вы нам иголку с ниткой?”

Но и тут Тимофеев опередил ответ:

“Чего же мы здесь стоим, хлопцы? Проходите в избу. Все найдется: и иголка, и выпить, и закусить…”

“Нет, — отказался все тот же, — нам ничего не надо. Разве меду бы ложку: больной с нами”.

“Будет мед, все будет! — Тимофеев хлопнул парня по широкому плечу. — Погодите чуток, мигом принесу!”

И, не дожидаясь согласия, сорвался с места, бегом понесся в темноту. Только теперь к Наталии Ивановне вернулась речь.

“Бегите, родненькие! — заплакала, заторопила она. — Скорее бегите в лес: в нашей деревне полиции нет, зато в соседней полным-полно. Он же туда кинулся, подмогу звать!”

Двое, все время молчавшие, тотчас бегом бросились назад к лесу, а третий, почему-то не очень спеша, направился вслед за ними. Хотела Ивелева поторопить его, да не успела — подбежал Антонов, схватил за отворот тулупа:

“Где партизаны?”

“Что ты, опомнись, какие партизаны?”

“Врешь, карга! — вынырнул Тимофеев. — Говори, где?”

“Не смогла я их задержать… Ушли…”

“Погоди, стерва, я с тобой разберусь! — цыкнул Антонов. И своим: — На перехват, далеко не уйдут!”

Побежали вдоль улицы, и вскоре — выстрел неподалеку, возле избы Марфы Павловны. А потом такая пальба поднялась, будто целая армия бой ведет. До рассвета гремело-трещало со всех сторон — и из винтовок, и из автоматов. А пришел рассвет, и увидели люди, что вместо армии партизанский один-единственный паренек лежит: тот, что ложку меда просил для больного товарища…

— Где же нашли его? — спросил подполковник. — Возле леса или тут, на улице?

— Не пошел он в лес. По всему судя, тех двоих прикрывал до последнего. И настигла его смерть на околице, что к Старищам ближе, под окнами самой крайней избы Марфы Павловны Митяйловой.

Ивелева смахнула концом головного платка слезы, старательно вывела в протоколе допроса свою фамилию.

— Бабка Марфа сама хотела прийти сюда, — сказала она, — да только невмоготу ей, совсем обезножила от старости. Может, мне проводить тебя?

— Ничего, спасибо, найду дорогу, — отказался Буданов.

…Вот, пожалуй, и все. Остался допрос последнего в этих трагических местах человека. Завтра — домой, в Калининград: начинается вторая, не менее трудная часть работы — поиски Антонова. Зосима Петрович как бы воочию видел предстоящую встречу с закоренелым врагом. Видел, слышал, как изворачивается убийца, как ищет он лазейку, щель, в которую только бы увильнуть, уйти от ответа.

…Бабка Марфа поджидала его — старенькая, вся сморщенная, сгорбленная, словно иссушенная долгой, отнюдь не легкой жизнью. Встретила, засуетилась, а сил-то и нет, истратились силы, иссякли: шаг-два пройдет по избе и опять остановится передохнуть.

— Как же вы тут одна управляетесь? — удивился подполковник. — Разве можно одной жить?

— А я не одна, касатик, — словно обрадовалась его удивлению старушка. — И дочка со мной, и зять. Оба сейчас на работе в колхозе, а внучат я к соседям отправила, чтоб не мешали. Живу ничего. Досматривают… — И, переплетя усталые пальцы на животе, с горестным вздохом добавила: — Это когда были здесь немцы проклятые, думала — не доживу до прихода своих. Одна ли я? Все так, все здешние одним днем, одним часом только и жили.

Чувствовалось, что ей хочется высказать новому человеку все, чем переполнена старческая душа до краев. Буданов не мешал, и внимательно слушал, как бабка Марфа перескакивает с одного на другое, забегает вперед. Зосима Петрович достал бумагу, ручку и, слушая, начал время от времени торопливо записывать отдельные, самые важные фразы и детали, которые позднее должны были войти в начисто переписанный протокол допроса свидетеля. Некоторое время старушка не очень одобрительно наблюдала за этими его стараниями, наконец не выдержала, спросила:

— Ты чего пишешь-то? Пошто пишешь?

— Надо, бабушка, — успокоил ее подполковник. — Для дела надо: судить будут Антонова. Ради того и приехал, материал собирать для суда.

— Что же ты сразу-то не сказал? — взмахнула бабка руками. — Слава те господи, изловили выродка. Ну, коли так, пиши все по порядку. Вот оно, значит, как тут у меня под окнами было.

Марфа Митяйлова рассказала:

— Ночь тогда темная выдалась, с ветром. Слушай, не слушай, все равно звука не услышишь: будто вымерла вся деревня — до того затаились люди от страха. И в избе тишина, словно в темном гробу. Мужа — помер он вскоре после войны — полицейские днем угнали в Порхов. Зерно, награбленное тут, повез. А я одна…

Засветить бы коптилку, все не так черно на душе станет, да боязно. Засвети, и как раз на огонек принесет нечистая сила кого ни кого из этих нелюдей. Бродят и по ночам, все высматривают, вынюхивают, чем бы еще поживиться от голодных да босых, да чуть ли не голых, до последней уже нитки обобранных. Забралась я на печь, укрылась дерюжкой, дрожу, не сплю: хоть бы ночь перебыть, света белого дождаться, а там, глядишь, и мой живым вернется.

Лежу, думы-думушки одолевают, одна одной тяжелее. Пореветь бы по-бабьи, да слезы горе выжгло все, до слезинки.

И тут слышу — будто шаги под окном, будто кличет кто-то кого-то. Я с печи, да к окошку, к тому месту, где стало вылетело, а дыра тряпкой заткнута, не с обыском ли опять идут? Под окном разговор вполуголос, наторопях:

“Побыстрее, ребята, — один говорит, — как бы не отсекли от леса”.

“Не успеют, — второй отвечает, — сюда не пойдут”.

А третий перечит:

“Почем ты знаешь, куда их тот сукин сын поведет?”

Я и голоса вовсе лишилась, ноги не держат: что за люди, бегут от кого? Сердцем чую — свои. Потянула за тряпку — позвать, да поздно: в темноте со стороны Старищей уже топают, уже орут. Слышу — громко так, не таясь больше, один под окном товарищам:

“Бегом! Забирайте командира и в лес. Я прикрою!”

И остался, припал спиной к стене рядом с окошком. Даже дыхание его слышно. Я шепчу:

“Сынок, дверь открою, иди сюда!”

“Спасибо, мать, нельзя мне… задержать надо…”

Оторвался от стены, шагнул на дорогу, и в полный голос:

“Стой! Кто идет?”

Топот смолк, тишина, и вдруг ахнуло, ослепило меня вспышкой выстрела! За ним еще и еще! Полицаи — назад по улице, а с дороги им вслед тот наш человек еще два раза ударил. Я обрадовалась: значит отбился, успеет, уйдет!

Только нет, не ушел…

Полицейских из нашей деревни от страха ветром выдуло: залегли за околицей, ближе к Старищам, и давай без разбора палить по домам да вдоль улицы. Пули, слышу, так и щелкают в стены избы. Стекла брызнули — разлетелись от шальной, я скорее на пол: убьют! И не сразу дошло до меня, не сразу поняла — то ли стонет кто, то ли на помощь зовет.

Звал. Стонал до рассвета до самого. А пальба все гремит и гремит: за порог не высунешься, не поможешь, хоть от горя все сердце твое исходит кровью. Был бы муж дома, может, придумал что. А я — одна…

Так стонал до рассвета — все реже, все тише… Потом и вовсе затих… Только после того, как ночная темь поредела, отважились антоновские бандиты войти в деревню. Словно волки, по улице крались, прижимаясь к плетням и стенам домов: все им наши кругом чудились. Слышу — ближе, ближе подходят… Подошли… А увидели мертвого и давай орать, материться на всю деревню:

“Победа!”

Пуще всех Антонов выхвалялся:

“Вон как я его! С первой пули — и сразу на месте!”

Люди начали собираться вокруг. Вышла и я. Поглядела — в глазах темно стало: ну совсем же еще мальчик, совсем подросток в пыли у ног извергов лежит! Сам черноволосый, красивый такой. На щеке родинки коричневые. А пистолет, из которого отстреливался, так и держит, сжимает в руке, точно и после смерти готов защищать своих товарищей!

Бабы наши увидели все это и в слезы: загубили дитя, проклятые, хоть бы скорее на вас самих погибель! Тут Антонов опять рассвирепел:

“Разойдись, — орет, — пока всех не перестреляли! Партизан жалеть? Ах вы, этакие, такие!..”

Разогнал нас, а сам вырвал пистолет из мертвой руки, запихнул к себе за пояс и давай издеваться над убитым: то ногой его в бок с размаху, то в лицо плюнет. Зверь!

Тут уж мы не стерпели, не выдержали. Налетели всем миром, закрыли парнишку собой:

“Хоть стреляй нас, хоть бей, не позволим над мертвым глумиться!”

Отрезвел людоед от нашего гнева:

“Забирайте его с глаз долой. Чтоб и духу не было!”

И ушел назад, в Старищи, и своих увел.

Схоронили мы горемычного. А кто такой, откуда пришел сюда смерть принять, так в ту пору и не знали. Дней с десяток еще полицаи и прибывшие из Порхова немцы по лесам нашим рыскали, искали партизан, которые успели в ту ночь уйти. Да напрасно, никого не нашли, а вскоре подошло время, когда и фашистам, и прислужникам их начало пятки жечь: наши двинулись в наступление!

Полицаи, глядим, разбегаться начали, расползаться, куда ни подальше, спасаясь от расплаты. Сам Антонов, народ говорит, убрался на первых порах в Порхов. Там сначала он лагерь военнопленных охранял, потом перешел в гестапо… Жив ли, спрашиваете? Откуда мне, старой, знать… Только ежели жив, должны вы его найти. И найти, и с полна за того парнишку спросить. Полной мерой, слышишь? За все!

Больше месяца не был Зосима Петрович дома, устал, а вернулся из командировки — все еще спали — побрился, переложил из походной офицерской сумки в городской портфель собранные за время поездки документы и тихонько закрыл за собой дверь квартиры: пора на работу.

Вот и опять служебный кабинет на третьем этаже старинного особняка: предохранительные решетки на окнах, строгая, самая необходимая мебель. Прежде всего Зосима Петрович убрал в стальной сейф привезенные с собой документы и лишь после этого опустился в кресло за просторным, под зеленым сукном, столом. “Будто и не уезжал, — подумалось, — все, как было…” Но глаза и особенно руки не согласились с этой мыслью: глаза рассматривали, много ли почты накопилось на столе, а руки нетерпеливо разыскивали, нет ли среди пакетов конверта с ответным письмом профессора Михаила Дмитриевича Мальцева.

Буданов готов был к тому, что ответ может задержаться, и тем не менее отсутствие его скорее встревожило, чем огорчило подполковника: что с Мальцевым, почему молчит? Не заболел ли, не уехал ли из Ленинграда? А если уехал, то куда и надолго ли?

Гадай, не гадай, не узнаешь. Остается набраться терпения и ждать: не может отец не ответить на запрос о сыне.

Но следствие не могло ждать, весь ход следствия о давних преступлениях Антонова настойчиво требовал от чекиста неотложных, а главное, точных, детально продуманных действий. Сколь многое надо еще и выяснить и как можно точнее, детальнее установить! И Зосима Петрович с головой окунулся во всю эту кропотливую, как самая сложная шахматная партия, работу.

К концу дня на столе у старшего следователя лежало два готовых к отправке пакета: в Ленинградский областной военный комиссариат и в Комитет государственной безопасности Эстонской ССР.

В первом из них подполковник Буданов запрашивал подробные сведения о ленинградском комсомольце Валентине Михайловиче Мальцеве: был ли Мальцев призван в годы войны в Советскую Армию и когда; в каких частях проходил воинскую службу; когда, с какими заданиями, вместе с какими спутниками и в какое место во вражеском тылу был заброшен нашей армейской разведкой; длительный ли период находился на выполнении боевого задания?

Вторая часть вопросов относилась к послевоенному времени: есть ли сейчас в Ленинграде лица, вместе с Мальцевым находившиеся в тылу у гитлеровских оккупантов; что они показывают об обстоятельствах, месте и времени гибели Мальцева; можно ли установить адреса этих лиц?

И, наконец, последнее: не сохранилась ли в архивах военкомата фотография Мальцева В. М. И если сохранилась, — просьба безотлагательно прислать ее для приобщения к следственному делу виновников гибели юного патриота.

Запрос эстонским чекистам получился гораздо короче и лаконичнее. “Выясните, — просил Зосима Петрович, — проживает ли на территории вашей республики переселенец из деревни Старищи, Порховского района, Ленинградской области, Антонов Алексей Антонович. Если проживает, то где, чем занимается, какую работу выполняет в настоящее время. По возможности пришлите фотографию Антонова А.А.”

И вдруг представил, будто на столе перед ним уже лежит фотография Антонова: худощавый, пружинисто-жилистый, немолодой… Мрачный взгляд исподлобья — не зрачки, а уголья-иглы… Губы сжаты в узенькую, в змеиную полосочку — не рот, а капкан…

Так этого Антонова много раз и описывали, именно таким рисовали его многочисленные свидетели во время недавней командировки!

— Ничего, скоро встретимся, — негромко произнес подполковник, словно обращаясь к мысленному портрету врага. — Все равно я тебя найду. Как ни прячься — найду!

Нет в Эстонии — будет искать в другом месте, в тысячах других мест, и в конце концов все равно найдет! Но хочется, ой, как хочется найти Антонова как можно скорее…

…Через несколько дней поступил ответ из Комитета государственной безопасности Эстонской ССР. Вскрыл Зосима Петрович конверт, развернул бумаги и чуть не ахнул: с небольшой, размером в половину ладони, фотографии прямо в глаза ему уставился чуть прищуренный, исподлобья, настороженный и недобрый взгляд узкогубого, откровенно злого человека.

— Он! Конечно же он! Антонов!

Торопясь утвердиться в своей догадке, подполковник начал поспешно читать донесение эстонских товарищей. Да, на фотографии действительно изображен Антонов Алексей Антонович. Он действительно прибыл в качестве переселенца в город Йыхвы, в Эстонскую ССР, в начале весны 1945 года, незадолго до окончания войны. Но переселился не из деревни Старищи Ленинградской области, а, судя по справке, со Смоленщины, из района, полностью разграбленного и разрушенного немецко-фашистскими оккупантами…

Зосима Петрович недоуменно свел брови: “Неужели я ошибся? Неужели это всего лишь однофамилец “моего” Антонова? Но слишком уж многое совпадает у них…”

Он принялся читать дальше. Смоленский переселенец Алексей Антонов все время живет в городе Йыхвы, где работает инструктором-преподавателем столярного дела в местной школе фабрично-заводского обучения. Живет одиноко, без семьи, особенной общительностью не отличается и поэтому близких друзей у него нет. Руководство школы и профсоюзная организация характеризуют Антонова как опытного, старательного специалиста своего дела. К порученной работе относится добросовестно и за образцовое выполнение учебных заданий уже несколько раз получал поощрения. Единственный недостаток характеризуемого — его пассивное отношение к общественной работе школьного коллектива…

Откинувшись на спинку кресла, Буданов беззвучно рассмеялся:

— Ну и ну! Не человек, а писаная икона! И старательный, и добросовестный, и черт его знает еще какой! “Единственный недостаток”, а? Да он же из кожи вон лезет, чтобы казаться таким “добросовестным” и “скромным”, только этой “старательностью” и спасается от разоблачения!

Молодцы эстонские чекисты! Большущее им спасибо: более яркого и полного портрета притаившегося преступника не создать. Нет, Антонов Алексей Антонович, ты не тот, за кого себя выдаешь. Рассчитал хитро: живи себе и живи, пользуйся всеми благами проданного и преданного тобою народа. Так и до пенсии, и до почетной, “заслуженной” старости можно дожить. Но нет, не попользуешься, не доживешь!

Зосима Петрович приобщил поступившую из Эстонии фотографию к следственному делу старищинского полицая Алексея Антонова.

Наступила пора без промедления принимать какие-то определенные шаги по дальнейшему ведению следствия. Какие — подполковник знал, и все же решил посоветоваться с товарищами чекистами. Как бы не пронюхал мнимый переселенец, что им начинают интересоваться: пронюхает — поспешит удрать и опять начнет заметать следы. Допускать это, и особенно сейчас, когда следствие близится к концу, ни в коем случае нельзя.

Зосима Петрович захватил фотографию, сообщение эстонских товарищей и отправился к начальнику Управления КГБ. Тот внимательно выслушал подполковника, задал несколько уточняющих вопросов, наконец спросил:

— Что же вы предлагаете?

— Предъявить фотограию для опознания подследственному Алексееву, — не задумываясь, ответил Буданов.

— Так… А если он не опознает в этом человеке своего отца? По каким-либо личным соображениям не пожелает опознать. Тогда как?

— Вы считаете, что встреча с отцом не входит в расчеты подследственного? — спросил он.

— Совершенно верно. — Начальник кивнул. — И даже больше того: он всеми силами постарается избежать этой встречи. В таком случае…

— В таком случае придется мне еще раз съездить на Порховщину, к свидетелям по делу. Они, я уверен, не откажутся помочь.

— Сколько времени вам на это потребуется?

— Дней за пять — шесть управлюсь. А с Алексеевым поговорю сегодня же.

— Действуйте, — кивнул начальник, — желаю удачи.

И подполковник ушел к себе. Он старательно подготовил протокол опознания, пришив к бланку и скрепив служебной печатью три одинакового размера фотографии разных лиц, и среди них ту, что прислали из Эстонии. “Кого бы, — подумал, — пригласить в понятые?” И вспомнив, что только сейчас видел в коридоре двух водопроводчиков, ремонтирующих водяное отопление, отправился за ними, позвал в кабинет. После этого приказал привести подследственного.

Алексеев сел на предложенный стул, переплел пальцы рук так, что они налились синевой, уставился глазами в пол и замер, готовый ко всему.

— Вы полагаете, — словно продолжая недавно прерванный разговор, начал чекист, — что ваш отец Алексей Антонов скрывается где-то в Эстонии. Так или нет?

— Так…

— А где точнее? В каком городе или в какой деревне?

— Откуда мне знать? — Алексеев на миг вскинул и тут же опять опустил тусклые глаза. — Я же не переписывался с ним. Ни весточки не получал с тех пор, как он удрал…

— Охотно верю. — Буданов поднялся с кресла, подошел вплотную к подследственному, подозвал поближе и понятых. И, распахнув на столе перед Алексеевым протокол опознания, в упор спросил:

— Скажите, есть ли среди этих трех лиц человек, которого вы достаточно хорошо знаете?

Бывает так, что человек, неожиданно увидев ядовитую змею, в ужасе шарахается от нее. Так в это мгновение произошло и с Алексеевым: глянул на фотографии, дернулся всем телом, ткнул скрюченным пальцем в среднюю:

— Он! — Горло перехватило спазмой. — Он… мой отец.

— Посмотрите еще раз, внимательнее. Вы не ошибаетесь? Это действительно ваш отец, Алексей Антонов?

— Да, это его карточка…

— Товарищи понятые, прошу засвидетельствовать в протоколе опознание гражданином Алексеевым фотографии его отца. — А отпустив понятых, Буданов опять обратился к подследственному: — Был я недавно в ваших местах. В Малых Луках, в Хрычково. В Старищи заезжал. Говорил со многими: они вас помнят…

— Проклинают?

— А думаете, хвалят? Могли же вы, молодой и здоровый в то время парень, уйти, как многие другие, в партизаны, бороться с врагом, а вместо этого… — Зосима Петрович почувствовал, что выходит из рамок следствия и оборвал на полуслове, заставил себя говорить официальнее, суше: — Наши люди, гражданин Алексеев, не станут зря оговаривать человека, возводить на него напраслину.

Словно током ударило по нервам Алексеева, будто свет мелькнул в тусклых его глазах:

— Значит, я…

— Судить вас будут, — остановил его подполковник.[23] — Хотите знать мое мнение? Извольте: приговор суда в значительной мере будет зависеть от того, насколько полно и правдиво вы поможете следствию в разоблачении всех преступлений вашего отца.

— Да не отец же он мне! — вскинулся Алексеев.

— Об этом вы уже говорили. — Буданов опять сел за стол. — Но суд будут интересовать не ваши взаимоотношения с Антоновым, а разбой и кровавые преступления, совершенные им во время войны. Идите, Алексеев, и хорошенько подумайте. Только правду — большего мне от вас не нужно.

Подследственного увели.

Итак, Алексеев опознал на фотографии своего отца, местожительство Антонова установлено, и, стало быть, можно не ездить вторично на Порховщину, а завтра же испросить у прокурора санкцию на арест преступника. Но где гарантия, что Иван Алексеев не ошибся или не говорит заведомую, выгодную для себя ложь? Да, именно ложь: он ведь не знает, откуда эта фотография, давняя она или совсем свежая, жив ли отец и известно ли нам его местонахождение. Скорее наоборот: он надеется, хочет верить, что чекисты не смогут найти Антонова, и, думая так, все валит на отца, лишь бы выгородить, обелить самого себя. Может так быть? Вполне: привезем этого, который на фотографии, устроим очную ставку, а окажется — “Федот, да не тот”. Вот и опять оттянул время. С него что спросишь? Ошибся, и точка!

А ошибки не должно быть, ни в коем случае. Значит, на Порховщину придется ехать завтра же.

Второе: действительно ли Валентина Мальцева убил Антонов? Никто из допрошенных свидетелей лично убитого не знает, документов при нем не было никаких. Рассказывают, что ленинградский профессор опознал труп сына? Рассказывают. Но разве не мог он ошибиться? А показаний самого ученого у нас-то как раз и нет! Значит, надо набраться терпения, ждать, пока придет ответ профессора Мальцева, или, еще лучше, самому съездить к нему в. Ленинград…

От всех этих мыслей голова стала тяжелой. Чтобы как-то рассеяться, Зосима Петрович начал перебирать конверты вечерней почты: нет ли среди них столь желанного письма профессора? Наткнулся на служебный пакет из Ленинградского областного военкомата. Вскрыл, и — вот оно, наконец-то!

…К началу Великой Отечественной войны ленинградский комсомолец Валентин Мальцев только-только успел закончить девятый класс школы-десятилетки. Отец Валентина — профессор-лингвист Михаил Дмитриевич Мальцев ушел рядовым бойцом в народное ополчение. Мать и сестра успели эвакуироваться незадолго до начала вражеской блокады. А юноша, почти еще подросток, Валентин Мальцев не смог, не захотел покинуть родной город.

Снова и снова приходил он то в военкомат, то в райком комсомола, упрашивая и умоляя принять его в ряды защитников отрезанного от всей страны фашистской блокадой города пролетарской славы. Но “…мал еще, Валентин, слишком молод; подрасти, тогда посмотрим…”

Быстро росли и мужали ленинградские школьники в страшные, грозные блокадные дни. Вчера — подросток, сегодня — воин. Стал год спустя курсантом школы разведчиков и семнадцатилетний комсомолец Валентин Мальцев. А еще через несколько месяцев, в марте 1943 года, под фамилией Рощина вместе с тремя другими разведчиками был заброшен на самолете во вражеский тыл, в Порховский район, для выполнения специального разведывательного задания командования Ленинградского фронта.

Двое разведчиков вернулись. Остальные двое, в том числе Рощин, погибли в фашистском тылу. И последнее, что прочел подполковник Буданов в самом конце этого лаконичного, как официальное донесение, как служебный рапорт, письма: “По сведениям, полученным военкоматом от профессора Мальцева М.Д., труп его сына Мальцева Валентина (радиста-разведчика А.Рощина) покоится ныне в братской могиле в деревне Петрово, Порховского района, Ленинградской области”.

Все. Точка. Дальше лишь дата и неразборчивая подпись составителя этого “сугубо делового” письма.

Зосима Петрович понимал, что в деловых письмах не место ни многословию, ни отступлениям от существа дела. И все же не мог смириться с холодностью ответа.

Первые заморозки успели крепко сковать недавнюю грязь на дорогах Порховщины, и там, где в прошлую свою командировку Зосима Петрович топал и топал по осенним хлябям чуть ли не целый месяц, он теперь управился в короткие два дня. Благо и временный мост успели уже навести через реку — будь она неладна, та переправа по канату, — и райком партии охотно предоставил Буданову свой повидавший виды “газик”. За рулем оказался все тот же веснушчатый рыжий зубоскал-шофер, но на этот раз он не пытался шутить и подкалывать пассажира: подполковничьи чекистские погоны, как видно, призывали к серьезности и степенности.

К исходу вторых суток шофер повел машину назад, в районный центр. В походном планшете Буданова хранились аккуратно уложенные показания многочисленных свидетелей, опознавших на предъявленной им фотографии полицая-карателя Антонова.

Все самое трудное позади, остается арестовать предателя, доставить на место, и, глядишь, через неделю, максимум дней через десять в “деле” изменника будет дописана последняя следовательская строка. Даже в письме профессора Мальцева больше нет особой нужды. Следствием собраны, наконец, такие подробные, обстоятельные материалы и документы, что будущий суд вполне может обойтись и без этого письма.

Но письмо уже ждало его. Несколько дней. Только написано оно было не Михаилом Дмитриевичем, а его дочерью, сестрой Валентина — Ириной Мальцевой…

Буданов развернул исписанный четким женским почерком лист бумаги. Начал читать и тотчас прижал руку к груди — до того остро кольнула сердце неожиданная весть: нет больше Мальцева. Нет в живых. Письмо Зосимы Петровича пришло через три дня после смерти профессора. Михаил Дмитриевич Мальцев скоропостижно скончался у себя на кафедре в институте во время чтения лекции об особенностях местного говора в бывшей Псковской губернии.

В тот же день, двумя часами позже, в Таллин полетел служебный пакет с санкцией прокурора на арест Алексея Антонова и с просьбой немедленно доставить его в Калининград.

Разных преступников повидал коммунист Буданов за годы своей нелегкой работы в органах Государственной безопасности. Разных по возрасту, по характеру, по степени и содержанию совершенных ими преступлений. Но среди них Антонов был самым страшным убийцей. Зосима Петрович знал, что Антонов отнюдь не легко и далеко не сразу признается в этом убийстве и в других многочисленных своих преступлениях. Такие не признаются, не открываются до последней возможности. Но для того и шел подполковник Буданов шаг за шагом по кровавому следу коварного и дальновидного этого зверя, чтобы в конце концов и настигнуть его, и одержать над ним победу в последней, решающей схватке, в которой не победить нельзя…

Эта схватка началась холодным серым балтийским утром, когда в кабинет старшего следователя ввели худощавого, высокого, немолодого человека с продолговатым, как бы застывшим лицом и настороженным прищуром глаз в глубоких глазницах. Буданов кивком головы отпустил конвоира и указал приведенному на стул:

— Прошу садиться.

— Благодарим, — чуть шевельнул тот бледными, вытянутыми в узенькую полоску губами и, расстегнув пальто, неторопливо, поудобнее уселся к столу, спиной к двери. Даже ногу за ногу заложил, даже оперся локтем о край стола, всем своим видом подчеркивая, что ничего не имеет против предстоящего им двоим разговора. А подполковник не торопился начинать разговор, листал и листал какие-то бумаги в розоватой картонной папке на столе, словно разыскивая среди них что-то очень нужное именно в эту минуту. Наконец спросил, все еще не отрывая глаз от страниц в папке:

— Ваша фамилия?

— Ну, Антонов.

— Имя?

— Алексей.

— Отчество?

— Антонович.

Ответы звучали спокойно, даже с ленцой: мол, спрашиваешь о том, что и тебе и всем известно — не взыщи, коль у меня нет особой охоты стараться отвечать. Так же с ленцой ответил Антонов и на следующий вопрос:

— Живу где? В городе Йыхвы, в Эстонии, где же еще…

— Куда перебрались незадолго до окончания войны из деревни?

И подполковник впервые глянул в глаза подследственному. Глянул скорее с любопытством, чем ожидающе: “Надолго ли хватит твоей выдержки?” Но ничего не дрогнуло, не изменилось ни в скучающем выражении лица, ни в спокойно-безразличном тоне Антонова.

— Из деревни, конечно, — как бы подтвердил он полувопрос следователя. — В деревне плетня целого после немцев не осталось, вот и пришлось подаваться туда, где живые есть.

— А из какой деревни? Где она находится?

— Находится ли теперь, судить не берусь: всю ее гитлеровцы сожгли, разграбили. А до войны на Смоленщине была. В ней и родился, и жил…

— Смоленщина велика. — Буданов продолжал внимательно рассматривать невозмутимое лицо подследственного. — Вы можете отвечать точнее? Название деревни, какого района?

— Так бы и спрашивали, — чуть повел Антонов плечом. — Деревня Столбово, район… Вот дай бог памяти: то ли Калининский, то ли Кировский. Колхоз, понимаете, у нас сначала имени Кирова назывался, потом на Калинина переиначили. Как теперь его назвать, не соврать? А от деревни, я же говорю, и столба не осталось.

“Ловко наплел, — мысленно отметил Зосима Петрович, — попробуй, разберись. Ну, ничего, попытаемся… Как говорится, тем же да потому же”. И, делая вид, что сочувствует Антонову, а одновременно хочет успокоить его, произнес:

— Напрасно вы думаете, что деревни нет. Цела. Вся заново отстроена. И даже люди есть, которые вас помнят.

— Люди? — Напускное равнодушие покинуло подследственного, и вопрос его прозвучал с едва-едва уловимой тревогой. — Какие люди? Откуда им взяться, когда фашисты всех до единого наших односельчан за связь с партизанами порешили?

— Выходит, не всех. Иначе как бы мы узнали о вашей службе в гитлеровской полиции. Служили ведь?

— А я никогда и не скрывал свою службу, хоть по анкетам моим проверьте!

— Ну что ж, уточним. — Буданов взял ручку, начал писать протокол допроса, вслух произнося каждое заносимое на бумагу слово: “Я, Антонов Алексей Антонович, настоящим подтверждаю, что в годы Великой Отечественной войны служил в полиции, созданной немецко-фашистскими оккупантами на временно оккупированной территории Союза Советских Социалистических Республик”. Так?

— Так-то так. — Антонов кивнул. — Да не совсем так.

— Почему не совсем?

— Причину надо бы указать, почему я служил. Сам ли на службу к ним пришел или силком, под угрозой расстрела заставили. Чувствуете разницу?

— Неужели жаловаться будете? — едва не усмехнулся Буданов.

— И буду! Я за свое напрасное беспокойство спрошу с кого следует! Кончилось время, когда людей ни за что, без вины хватали. Теперь — по закону!

В голосе Антонова в самом деле зазвучала угроза. Он даже говорить начал быстрее, меньше следил за своими словами, как видно, решив огорошить следователя нахрапистой наглостью. Старый, давно известный прием: отрицай все и вся, кричи о нарушении законности, авось, в этой шумихе удастся скрыть что-нибудь такое, о чем следователю лучше не знать. Решив поддержать эту игру, Зосима Петрович с мнимой участливостью спросил:

— Зачем же так волноваться?

— А забрали меня зачем? Опозорили, говорю, за что перед всем миром честного человека? “Волнова-аться!” Да тут не волноваться — кричать надо, чтобы люди правду услышали!

— Вот-вот, о правде и речь, — подхватил чекист. — Для того вас и привезли сюда, чтобы установить правду. А вы уклоняетесь от нее. Почему?

— Это как же прикажете понимать? — Голос подследственного сразу стал тише, в нем зазвучало тревожное ожидание. — От чего, собственно говоря, я уклоняюсь?

— От правды. Плетете о Смоленщине, о какой-то деревне Столбово, а сами, небось, и во сне не видывали такой деревни.

— Подловить хотите? — зло усмехнулся Антонов. — Не выйдет! Молоды вы, чтобы меня запутать.

— А я и не собираюсь вас запутывать. Я только хочу уточнить, какого числа и какого месяца, спасаясь от наступающей Советской Армии, вы сбежали в Эстонию из своей родной деревни Старищи, Порховского района, бывшей Псковской области. Может быть, вспомните? Перестанете врать?

Медленно-медленно снял Антонов локоть со стола, еще медленнее опустил на пол перекинутую до того через левое колено правую ногу. Вопрос следователя явно застал его врасплох, он лихорадочно искал и, кажется, нашел нужный ответ. Нашел — и отрывисто, сухо:

— Перестану. Испытать вас хотел. Проверить. Потому и про Смоленщину плел.

— Значит, родина ваша Старищи, а не Столбово?

— Старищи, а за штучки ваши, за то что путаете меня, все равно будете отвечать!

Вот когда, наконец, подошло время выложить главный козырь всей этой игры, нанести самый сильный, неотвратимый удар. И Зосима Петрович нанес его:

— Не хотите ли изложить свои претензии ко мне человеку, которого я могу сюда пригласить?

— Зовите! — сжал кулаки Антонов. — Мне скрывать нечего!

— Пожалуйста…

И в кабинет ввели Ивана Алексеева.

Медленно, будто нехотя, обернулся Антонов к двери. Чувствовалось, что у него насторожен каждый нерв, напряжен каждый мускул, натянута каждая жилка. И вдруг увидел сына, вскочил и судорожно вскинул к перекосившемуся лицу обе руки.

— Гражданин Алексеев, — будто не замечая его испуга, произнес Буданов, — знаете ли вы этого человека?

— Знаю! — Ответ прозвучал коротко, хлестко, как удар бича.

— Как его имя, отчество и фамилия?

— Антонов Алексей Антонович.

— С каких пор вы его знаете?

— Всю жизнь: это мой отец.

Что-то похожее на стон вырвалось из груди Антонова, и он мешковато опустился на стул, зарылся лицом в ладони. Подполковник выдержал паузу: пусть опомнится. И только потом обратился к нему:

— Что же вы молчите, господин бывший фактический начальник старищинской полиции? Излагайте ваши претензии, прошу!

Антонов поднял голову, провел тыльной стороной ладони по взмокшему от холодного пота лбу. Весь он как-то посерел, стал угловатым, каменным, а глаза затянуло мутной пеленой отчаяния и бессильной, затравленной злобы.

— Этого уберите. — Кивок головой в сторону Алексеева. — При нем ничего не скажу.

Категорическое это заявление не произвело ни малейшего впечатления на подполковника. Словно не слышав его, он указал Алексееву на стул по другую сторону стола, поближе к окну.

— Садитесь. Сегодня вы будете присутствовать на допросе гражданина Антонова в качестве свидетеля обвинения. — И только после этого — к самому Антонову: — Вам все же придется давать показания и отвечать на мои вопросы, хотите вы этого или не хотите. Или намерены придумать новые “претензии” ко мне? — Буданов позволил себе иронически улыбнуться впервые за весь этот допрос. — Не выйдет, Антонов, придется вам отвечать в присутствии вашего сына. Будете говорить правду?

Но оказалось, бой еще не закончен, противник отнюдь не намеревался признавать свое поражение.

— Правду? — переспросил он, кривя тонкие губы. — Можно и правду. Только запомните вы, оба: что бы ни говорил этот щенок (опять быстрый кивок в сторону сына), какую бы брехню на меня ни городил — ничего не признаю, не подпишу! Мне и ему одна вера, мы с ним одной фашистской веревочкой связаны, и в этом деле он не свидетель!

— Да ты… — рванулся Алексеев, но следователь строго остановил его:

— Спокойно! Сидите и отвечайте только на мои вопросы, ясно? — И к Антонову: — Ошибаетесь, гражданин. Хоть веревка и та же, но узелки на ней далеко не одинаковые. Ваши узлы поможет следствию развязать свидетель Алексеев. Рассказывайте!

— А рассказ у меня недолгий, много времени не займет, — зло усмехнулся Антонов и тотчас опять свел губы в тоненькую щель. — Да, я служил в старищинской полиции, выполнял приказания немцев. А разве я один? Захочешь жить — будешь выполнять. И этот слизняк был не лучше.

— Врешь ты все! — подскочил Алексеев.

— Как же вру, если ты вместе со мной служил? Или забыл, как мы ходили в карательные по деревням, мужиков трясли, обыскивали, конвоировали арестованных в порховскую комендатуру? А другой вины ни на мне, ни на тебе нет. Одинаковая наша вина, значит, и отвечать за нее поровну…

— Стоп! — поднял руку Буданов, догадавшись, куда клонит хитрый и дальновидный противник, куда хочет он повернуть следствие.

Алексеев туповат и безволен, отец и теперь пытается подчинить его себе, заставить свидетельствовать в свою пользу. “Нет, подлец, этого я тебе не позволю”, — мелькнула мысль. И, ограждая Алексеева, придавленного встречей со все еще страшным для него отцом, и тем самым защищая его от этого беспощадного, способного на любую подлость преступника, Зосима Петрович отчеканил, как отрубил:

— О свидетеле обвинения гражданине Алексееве следствию известно все. Говорите только о себе, понятно? Продолжайте, я слушаю вас.

— А чего продолжать? — побелел от ненависти Антонов, поняв, что чекист разгадал и этот его замысел. — Нечего мне говорить!

— Так ли? Что ж, позволю себе кое о чем напомнить.

И подполковник принялся с нарочитой медленностью перелистывать документы уже объемистого дела, заключенные в розоватые картонные папки. Перевернет страницу и остановится, пробежит глазами по строчкам. Потом дальше. И все это молча, с невозмутимым спокойствием, не бросив ни взгляда на Антонова, точно совсем забыв о нем. А тот, не сводя остановившихся, остекляневших глаз с чекиста, все больше и больше наливался мертвенной синевой. Казалось, хлопни в эти минуты дверь, и он взорвется, рассыплется в прах, до того придавил его парализующий страх. Даже Алексеев почувствовал это и тоже замер, будто окаменел от напряженного ожидания: “Что же теперь будет?!”

— Ну вот, — заговорил Буданов, — напомню хотя бы такой случай… Произошел он в деревне Малые Луки… С израненным партизаном, укрывшимся на сеновале… Не помните ли, что с ним стало?

Антонов облизнул пересохшие губы, но продолжал хранить молчание.

— Значит, не помните, так надо вас понимать? Странно. А вот колхозник из этой деревни, Алексей Егоров, помнит отлично. И собственный сын ваш не забыл. Гражданин Алексеев, повторите ваши показания о том, что произошло с партизаном в деревне Малые Луки.

Медленно, тяжело падали слова не совсем связного, но точного до деталей, как кинолента, рассказа. И каждое из этих слов, будто камень, било по Антонову. Сын не смотрел на отца, не мог или боялся смотреть, но и смягчать горькую свою правду не мог и не хотел. Пожалуй, именно сейчас, впервые за весь сегодняшний допрос, почувствовал Зосима Петрович, какая непреодолимая, бездонная пропасть ненависти и мести разделяет двух этих кровным родством связанных людей.

— Мать того партизана он обманул, Антонов, — говорил Алексеев. — Пообещал ей не трогать сына, только пускай добром сдается. А когда парень слез с сеновала, он его тут же, при матери, сбил кулаком на землю и давай ногами топтать… После уже, полуживого, волоком потащили по грязи в комендатуру…

— Я волок? Говори, я? — сипло не произнес, пролаял Антонов.

— Не ты, нас заставил. Наганом грозился: “Пристрелю!” А сам всю дорогу пинал его, куда больнее…

— Так, — остановил Буданов, — пока довольно, гражданин Алексеев. Пойдем дальше.

Дальше все повторялось с той же последовательностью: Антонов отмалчивался, Алексеев уточнял и дополнял свидетельские показания жителей Арбузово-Щилинки, Высоцкого, Хрычково, Старищей. Дополнял подробными рассказами — описаниями того, чему свидетелем, а нередко по злой воле отца и участником был сам. Но не странно ли: чем дальше говорил сын, чем больше фактов он приводил, тем почему-то становился спокойнее, как бы самоувереннее его отец. Выпрямился на стуле, плечи расправил, распрямил… Синеватая бледность, только что заливавшая все его хищное волевое лицо, опять сменилась розоватой окраской. В глубине глаз нет-нет да и мелькнет что-то, похожее на усмешку, на злорадство… Откуда все это, почему? “Что же я упустил, что не учел? — думал Буданов, внимательно наблюдая за этой необъяснимой метаморфозой. — В чем просчитался, черт бы меня побрал?”

И вдруг: “Антонов прав! Да, прав. Сколько ни говорит Алексеев, о чем ни рассказывает, а так и не привел до сих пор, не может привести ни единого факта, когда бы его отец собственноручно убил кого-либо из советских людей. Избивал? Да! Грабил? Да! Передавал измученными и истерзанными в руки гестаповцев? Тоже да! Но сам-то он никого не убивал, не убил ни одного человека, значит, и спрос с него на суде будет не как с убийцы, а как с обыкновенного гитлеровского полицая. Ведь официально он даже начальником старищинской полиции не являлся!”

Жарко стало от этой догадки: не сумеем доказать, что Валентин Мальцев погиб от его пули, и все пойдет прахом, предатель ускользнет от заслуженной кары…

Но внешне Зосима Петрович ничем не выдал свои сомнения и встревоженность. Сказал, как и до этого говорил, спокойно чеканя слова:

— Гражданин Антонов, свидетели из Петрово и Старищ показывают, что вы громогласно хвастались своим метким выстрелом из винтовки в неизвестного партизана осенней ночью сорок третьего года. Не вспомните ли, что это был за выстрел?

Антонов насторожился:

— Выстрел? — Короткий, полный отчаяния, а вернее, немой мольбы взгляд на того, кого он все еще мог считать своим сыном, на чье сочувствие, на чью жалость мог хоть капельку рассчитывать.

— Все мы стреляли… Начался бой, будешь стрелять, иначе тебе самому конец… Не верите, спросите хоть у него…

— Врешь! — взвился, вскочил со стула Алексеев. — Врешь, врешь, врешь! Я же с тобой рядом был, своими глазами видел, как ты парнишке тому прямо в живот с двух шагов пулю всадил! — И, продолжая выкрикивать что-то бессвязное, путаное, истерическое, с мольбой протянул к следователю руки:

— Не верьте ему, христом-богом прошу, не верьте ни одному его слову! Он и мою мать со света сжил, и жизнь мне всю изломал, испоганил… Он и теперь хочет меня вместе с собой в могилу утащить. Не верьте!

— Тихо! — гневно прикрикнул подполковник. — Садитесь, Алексеев!

И к Антонову:

— Что вы теперь скажете? Я слушаю вас. Ну?

— Ничего. — Антонов поднялся со стула, подался всем корпусом вперед, словно готовясь к прыжку. — Ничего не скажу. А щенка этого, — кивок на сына, — не садите со мной в одну камеру: своими руками, как слизняка, раздавлю!..

Долго стоял Зосима Петрович на набережной Фонтанки, разглядывая старинный четырехэтажный особняк, порог которого ему надо было переступить. Стоял, думал, подбирал слова для начала трудного разговора.

… Вот и номер нужной квартиры. Нажал кнопку звонка. Дверь отворила хрупкая женщина с выражением ожидания в больших, показавшихся темными, глазах.

— Простите, — сказал он, — вы Ирина Михайловна Мальцева?

— Да…

— Здравствуйте. Я писал вам. Из Калининграда. Я…

— Товарищ Буданов? — Голос женщины дрогнул, дверь широко распахнулась. — Мы с мамой ждем вас. Пожалуйста, проходите!

Ирина Михайловна провела гостя в небольшую комнату, заставленную книжными шкафами, предложила стул, не очень уверенно и смущенно — лишь бы не молчать — спросила, давно ли он в Ленинграде. Буданов извинился за свой, быть может, не ко времени визит и как мог мягче, осторожнее сказал, вернее, попросил:

— Я понимаю, как нелегко вам говорить о брате и отце, и все же вынужден был приехать. Органам Государственной безопасности очень нужна ваша помощь, — он с ударением произнес слово “очень”. — Задержан преступник, — Ирина Михайловна вздрогнула, — повинный в смерти Валентина. Следствию надо знать все о вашем брате, и я прошу…

— Я понимаю, — мягко остановила подполковника Мальцева. — Я так и подумала, когда получила ваше письмо…

Она говорила медленно, глядя куда-то поверх Буданова. Подчиняясь этому взгляду, Зосима Петрович повернулся в ту же сторону и у себя за спиной на стене увидел большой поясной портрет в строгой раме.

— Вот он какой у нас был, наш отец, — услышал он голос Ирины.

Он с минуту — другую рассматривал портрет. Непринужденная, по-домашнему будничная поза… Спокойное, чуть задумчивое лицо… Высокий и открытый лоб ученого, еще точнее — мыслителя… Плотно сжатый небольшой рот под седыми, чуть свисающими усами… И глаза: большие, проницательные.

“Да, он мог бы жить и жить”, — еще раз подумал Буданов. И вопросительно взглянул на Ирину:

— Начнем?

— Да, — кивнула та, и минуту спустя по бумаге торопливо забегало перо чекиста. Рассказ Ирины Мальцевой был коротким.

Что сказать о семье, многие-многие годы спаянной воедино глубочайшим взаимным уважением? Михаил Дмитриевич не выносил хмурых лиц и капризов, зато часа не мог прожить без шутки, без веселого смеха, без того, чтобы не порадоваться хорошему, откуда бы это хорошее ни пришло в их дом.

Влюбленный в профессию лингвиста, Мальцев и детям своим, Ирине и Валентину, привил восторженную любовь к русской культуре, к отечественной литературе, к славному прошлому и героическому настоящему своего народа. Дети, как и родители, любили жизнь.

И вдруг — война…

Отец сразу ушел в Народное ополчение. Мать и дочь готовились эвакуироваться в глубокий тыл. А сын, девятиклассник Валька Мальцев, решил остаться и, как все Ленинградцы, с оружием в руках защищать от врага родной город. Был он в свои семнадцать лет высоким, широкоплечим, чуть сутуловатым парнем, черноволосым и кареглазым юношей с тонким, с горбинкой, носом, с двумя родинками на левой щеке и поперечным шрамом на шее, оставшимся после перенесенной в детстве операции.

Михаил Дмитриевич не пытался отговаривать сына от принятого им решения. Знал: никакие уговоры не помогут. Юноша успел и цингу перенести, и тяжелую контузию во время вражеской бомбежки, и притерпеться к голоду, к холоду блокады. Валентин сам нашел свое место: сначала — бойцом всевобуча, позднее — помощником командира взвода. Вместе с друзьями-комсомольцами он нес патрульную службу на ночных улицах, ловил вражеских диверсантов и ракетчиков, смело тушил фашистские “зажигалки”. Так и уехали мать и дочь в далекие Тетюши, а отец и сын остались на боевом, на военном посту.

— Туда, в Тетюши, — Ирина Михайловна подошла к стеллажу, — ранней весной сорок второго года брат хотел отослать мне несколько книг. Вот эти. Прочтите его надписи, они помогут вам глубже понять душу Валюшки.

Зосима Петрович прочитал:

“…В самые тяжелые дни минувшей зимы, когда было особенно плохо, я по страницам книг уходил в прошлые века, в далекие страны. Из нетопленной комнаты с температурой 2–3° я уносился в пламенеющую Сахару, к берегам великого Нила, где люди изнывали от жары. Я жил с ними одной жизнью, говорил на их языке, подчинялся их обычаям и, возвратясь к действительности, легче встречал ее трудности. Борясь вместе со Спартаком за свободу, бродя со слепым Гомером по Греции, проводя бессонные ночи с египетскими жрецами в заклинаниях и в изучении Вселенной, я ясно видел, что все лучшее, существовавшее с того времени, когда человек стал разумным, создано лучшими представителями этого беспокойного мира. Наша страна, паше счастье тоже созданы прекраснейшими людьми, многие из которых кровью и жизнью поплатились за свои стремления. Если и мне суждено будет отдать жизнь за наше счастье, я не стану колебаться. А ты не грусти сильно и помни, что в исторической борьбе смерть — это слава”.

— А вот еще одна: “Мифы древней Греции”. Он и ее хотел, но не успел отослать.

Не успел, а все же завет свой братский, всю глубину своей любви к людям и всю веру в жизнь сумел донести до сестры: “…Учись у героев этой книги прежде всего настойчивости в выполнении поставленной задачи, смелости, напористости и одновременно чистоте духовной, скромности, нежности и преданности своим товарищам и товаркам, своей Родине. Люби нашу страну, будь готова достать для нее золотое руно и совершить двенадцать подвигов, не уступающих подвигам Геракла”.

— Папа рассказывал, — опять заговорила Ирина, — что виделся с Валей в последний раз незадолго до его отлета в фашистский тыл. Это было в феврале сорок третьего, в лютый мороз, когда отец ненадолго заглянул в нашу квартиру. Он пришел с другом, профессором Федотом Петровичем. И только растопили они печурку изломанными стульями, только принялись греть воду для морковного чая, как стук в дверь, и на пороге — Валька!

Тогда-то Михаил Дмитриевич и узнал о пути борьбы, избранном сыном. Валентин закончил школу разведчиков-диверсантов, стал радистом и готовился к отправке во вражеский тыл.

…Пауза длилась долго. Зимний день за окном начал тускнеть, в комнату все смелее вползали сумерки. Казалось, будто весь дом погрузился в тишину. Наконец подполковник спросил:

— И дальше?..

Ирина очнулась.

— В марте сорок третьего, когда воинская часть отца защищала Пулковские высоты, полевая почта доставила ему сложенное треугольником письмо. Прощальное… Последнее… Вот это…

“Дорогой папка-отец! — начал читать Зосима Петрович. — Очень спешно уезжаю, так спешно, что лишен возможности проститься. Не сердись. Домой больше не зайду. Будь жив, здоров и благополучен. Знамя гвардии держи высоко и не забывай меня. Будем биться до тех пор, пока глаза видят, пока бьется сердце. Биться и побеждать, несмотря ни на какие обстоятельства и слухи! Ну, еще раз жму твою могущественную руку, обнимаю и целую. Ты сказал мне в последний раз, что мы обязательно увидимся, найдем друг друга, чтобы ни случилось. Верю в эту нашу будущую встречу. Так до лучших дней и радостной встречи. Твой сын”.

И опять пауза. И еще один, очень осторожный вопрос чекиста:

— Это все?

— Нет. — Ирина Михайловна подошла к письменному столу, включила лампу, достала из ящика стопку каких-то бумаг и начала бережно перебирать их. — Я слышала от отца, что оба они не только верили, но и жили надеждой на встречу.

И папа очень верил во встречу. Ждал его всю войну, продолжал ждать и в послевоенные годы, когда даже мы с мамой совсем потеряли надежду. Ведь Валя поклялся встретиться, а он никогда не нарушал своего слова. И они встретились… Отец нашел его… Вот так…

Ирина Михайловна протянула подполковнику старую, исписанную разными карандашами записную книжку. Буданов принялся торопливо перелистывать страницу за страницей. Записи слов, поговорки… Тексты старинных песен, еще бытующих в стародавних деревнях Псковщины… И наконец:

“…Это он, Валентин. Мой сынок, близкий, родной, маленький и большой… Это его ноги, я узнаю их среди тысячи других, даже очень похожих… А вот его вставной зуб. Помню, мы вместе ходили к дантисту… Я вижу след операционного ножа у подбородка. Валюшка был еще совсем ребенком, когда понадобилась эта маленькая операция… Как могу я тебя не узнать, Валька, родной мой!”

Медленно перевернул Зосима Петрович эту последнюю страницу. Бережно опустил блокнот на край стола.

И вот опять поздняя балтийская ночь. Мирно спит город за окнами служебного кабинета. Синезвездная ночь калининградского предвесенья. Тихо в здании Управления Комитета государственной безопасности, тихо на озаренных нещедрым электрическим светом улицах, и кажется, что мирная эта тишина плывет и плывет над всей необъятной планетой.

А прислушаешься, подумаешь, и нет тишины. Ходит еще по нашей земле человеческое отребье, ждет удобной минуты. Там змеей переползет через границу шпион — и чекистам придется его искать; там хапуга запустит загребущую лапу в государственное, в народное добро — и чекисты должны эту лапу напрочь отсечь; там промелькнет след с головы до ног залитого кровью советских людей предателя — и чекисты обязаны разоблачить его.

Нет покоя до тех пор, пока хоть один из таких подонков бродит по нашей земле.

А Алексею Антонову уже не ходить. Как ни вился, ни изворачивался, — не топтать ему больше нашей земли!

Вот они, три толстенных тома документов по делу Антонова, лежат на столе у Зосимы Петровича Буданова. Всю осень и почти всю зиму потратил подполковник на работу над этими томами. День за днем, шаг за шагом чекист со скрупулезной точностью проследил весь кровавый путь изменника и палача. Остается последнее: подшить еще один документ, накануне полученный от ленинградских чекистов, получить у начальника Управления утверждение обвинительного заключения, и — конец. Все три тома пойдут в прокуратуру, а затем в суд.

Значит, все? Значит, завтра можно уже забыть об этом? Нет! Никогда не забудешь ты то, чему отдал какую-то часть самого себя, во что со всей человеческой щедростью вложил свои силы, нервы и душу. Такое забыть не дано…

Зосима Петрович распахнул розоватую обложку третьего тома следственных документов, взял бумаги, присланные из Ленинграда, — подшить — и опять задумался. Что-то в этих бумагах, в протоколах допроса двух ленинградских свидетелей, уцелевших из группы Мальцева, оставило смутный след в душе. Что-то есть в них, вызывающее и горечь, и гнетущее чувство неудовлетворенности. Но что?

И, захлопнув картонную крышку обложки, подполковник принялся перечитывать протоколы.

Кроме радиста Мальцева (псевдоним — Александр Рощин), в группу разведчиков входили Нина Петрова (Станкевич) и еще два парня, тоже под условными фамилиями Ляпушева и Васильева. Показания двух последних и излагались в этих протоколах.

Их группа под командованием Ляпушева получила задание выброситься с самолета на парашютах в глубоком фашистском тылу и, не вступая в контакт с местным населением (даже с партизанами), скрытно вести наблюдение за передвижением сил противника. Ради максимальной безопасности разведчиков категорически запрещалось проводить какие бы то ни было диверсии на коммуникациях врага и тем более ввязываться в стычки с фашистами. Выйти из тыла на свою территорию они могли только по разрешению разведотдела Ленинградского фронта.

Высадка произошла не совсем удачно: приземляясь в ночной темноте, Ляпушев повредил ногу, а грузовой парашют с запасными батареями питания для походной рации, с боеприпасами и продуктами ветром унесло далеко в лес. Разыскать его не удалось. Командир группы все же нашел в себе силы подняться на ноги, а потом и шагать по снегу, по бездорожью, сквозь кусты и лесные чащобы дальше и дальше, чтобы сбить гитлеровцев со следа, если они организуют погоню. Так разведчики пробирались несколько дней и, лишь убедившись, что погони нет, повернули к месту своей дислокации — к железнодорожной магистрали и параллельному ей шоссе Ленинград — Псков.

Мартовский мороз, бездорожье, глубокий снег и поврежденная нога командира — все это неимоверно усложняло обстановку. Вдобавок у группы почти не было продуктов, кончались и батареи питания для передатчика. Наступил день, когда радист Рощин (Мальцев) вынужден был передать в штаб фронта одну-единственную фразу: “Продукты все”. И все же они добрались, чуть ли ни доползли до указанного места, где прежде всего поспешили построить из еловых лап шалаш, в котором можно было как-то укрыться от непогоды. Об этом радист тут же сообщил своим: авось, сумеют оказать помощь.

Но помощи не было — ни в ближайшие дни, ни во все последующие. Разведчики остались без продуктов, без батарей, без боеприпасов, даже без спальных мешков в морозные, вьюжные ночи…

И все же рация продолжала работать на единственной, оставшейся в передатчике батарее, и командование Ленинградского фронта регулярно получало драгоценные разведданные о передвижении гитлеровцев в прифронтовом тылу. Сводя до минимума тексты шифровок, Рощин-Мальцев в условленное время сообщал о том, сколько вражеских эшелонов прошло по железной дороге, сколько колонн с боевой техникой и живой силой противника проследовало к фронту по шоссе. Все эти сведения собирали трое товарищей Валентина, посменно несшие круглосуточные вахты в замаскированных секретах, оборудованных поблизости от коммуникаций.

Лишь об одном ни слова не сообщал юный радист: о том, что у разведчиков и сухари уже кончаются.

Однажды они разделили на четыре равные доли последний черный сухарь. Начался голод. Что было делать дальше? Пробираться к своим? Без приказа нельзя. И пришлось, несмотря на строжайший запрет, искать помощи у населения ближайших деревень.

В один из таких, уже не первых к тому времени, походов отправились в деревню Ляпушев и Петрова. Шли к людям, с которыми не раз встречались за последние полтора месяца, благодаря чьей помощи только и могли держаться в своем лесном тайнике. Шли спокойно, уверенно: ведь в маленькой этой деревне не было ни одного фашиста, ни одного полицая!

…Буданов в сердцах стукнул кулаком по столу: какая беспечность, какое чудовищное мальчишество! Кто-кто, а командир группы обязан был знать, что если сегодня в деревне врагов нет, так завтра они могут появиться! Да, Ляпушев должен был проявить осторожность, обязан был принять максимальные меры предосторожности. А вместо этого…

Они нарвались на фашистскую засаду. Петрова упала, скошенная первой же автоматной очередью, а Ляпушев, петляя из стороны в сторону, помчался назад к лесу. Он ушел от погони. Ни одна пуля не задела его. А в группе разведчиков остались всего лишь три человека. Остались и продолжали корректировать по радио прицельное бомбометание и штурмовку нашими самолетами гитлеровских объектов; остались и по-прежнему сообщали командованию фронта ценнейшие разведывательные данные о ближних тылах ненавистного врага.

Так прошло лето и наступила осень, когда энергия в единственной батарее рации уже едва-едва теплилась. В один из тусклых сентябрьских дней Рощин-Мальцев услышал в наушниках приказ: “Заканчивайте работу и возвращайтесь домой”. Такие же приказы получили и несколько других разведывательно-диверсионных групп, которые, как оказалось, тоже действовали в этом районе. С одной из них, с четверкой молодых разведчиков, ляпушевцы встретились вскоре на обратном пути. К линии фронта семеро решили пробираться вместе, тем более, что один из новых товарищей, командир группы, был тяжело болен и его пришлось нести на руках. Попарно, сменяя друг друга у самодельных носилок, без малого двое суток двигались по бездорожью, по болотам и чащобам, стороной обходя населенные пункты. Шли до тех пор, пока от тяжести носилок все окончательно не выбились из сил.

И тут кто-то предложил: не попытаться ли раздобыть если не медикаменты, так хотя бы меда и молока? Переждем день — другой, больной окрепнет, встанет, и тогда дальше… Ведь до Большой земли, до своих, остался всего лишь суточный переход!

Горячий, нетерпеливый Рощин-Мальцев первый подхватил эту мысль: “Правильно, пошли в деревню!” Но Ляпушев не решился отпустить его одного: как бы не повторилось то, что произошло с Петровой. Отправились втроем: сам Ляпушев, Мальцев и Васильев. Трое же остальных с больным товарищем на носилках затаились до их возвращения в ближайшем лесу.

Вернулись двое: Валентин Мальцев погиб, прикрывая их отход. А пятеро уцелевших, подхватив носилки с больным, скрылись в предутреннем осеннем тумане.

…Подполковник вздрогнул от внезапной заливистой трели телефона на столе и, сняв трубку, услышал голос жены:

— Ты еще долго? Второй час…

Так она звонит иногда. Очень редко. В минуты, когда каким-то особым чутьем ощущает такую вот смутную, не до конца осознанную им самим горечь на душе. И от немногих слов, от заботливого голоса ему становится чуть-чуть спокойнее, легче.

— Через десять минут выхожу, — сказал Зосима Петрович. — Скоро буду. — И добавил с невольной, не очень свойственной ему мягкостью: — Не волнуйся, спи. У меня все хорошо.

Протоколы допроса последних двух свидетелей-ленинградцев тоже подшиты к делу. На сегодня — все: можно выключить свет в кабинете, и домой.

Так закончилось и это дело, которое вел и довел до конца подполковник-чекист Зосима Петрович Буданов.

Впереди, он знал, еще будет немало других дел.

Они будут до тех пор, пока мы не очистим всю нашу землю от подонков, от человеческого отребья, мешающего нам работать, жить и дышать.

Калининград — Минск

1962–1963 гг.