Обер-ефрейтор не мог спрятаться в окопе, так как невозможно выкопать окоп на болоте в трех верстах от Подровы, почти в сорока верстах южнее Ленинграда. Как раз здесь обер-ефрейтор попал под залп реактивных минометов. Его швырнуло в воздух и, оторвав руки, головой вниз нанизало на одиноко стоящий кол, прежде бывший деревом.

Унтер-офицер, катавшийся по земле с осколком в животе, не знал, где остался его пулеметчик. Мысль посмотреть вверх в голову ему не приходила. Теперь он был занят только собой. Оставшиеся два солдата отделения сбежали, ничего не сказав своему унтер-офицеру. Если бы кто-то позднее им сказал, что они должны были попытаться снять обер-ефрейтора с дерева, то беглецы с полным правом сочли бы этого человека за сумасшедшего. Обер-ефрейтор, конечно же, слава богу, был уже мертв. Получасом позже, когда остатки древесного ствола на высоту ладони над землей срезала пулеметная очередь, изуродованное тело само упало на землю. При этом оно потеряло еще и ступню. Разодранные рукава мундира были запачканы кровью. Таким образом, когда обер-ефрейтор снова вернулся на землю, от него осталась только половина.

Вражеский пулемет был уничтожен, и путь по узкой гати ударному отряду лейтенанта Вячеслава Дотоева был открыт. Лейтенант махнул рукой танку, подъехавшему к его поредевшему подразделению. Лязгнули гусеницы. Через минуту то, что еще оставалось от обер-ефрейтора, было раздавлено. У советских солдат даже не было возможности обыскать его карманы.

После того как гусеницы раздавили обер-ефрейтора, фугасная бомба, сброшенная со штурмовика, попала в массу из обрывков обмундирования, мяса и крови.

Лишь тогда наконец обер-ефрейтор обрел покой.

Четыре недели он издавал сладковатый запах, пока от него не остались только кости, лежащие в лесной траве. В могилу он так и не попал.

Через два дня после того, как обер-ефрейтор потерял руки, его капитан подписал извещение. Фельдфебель его подготовил заранее. Подобные извещения собирали обычно по нескольку штук. В тот день капитан подписал семь. А фельдфебель при этой работе не забывал о дисциплине. Извещения были сложены в соответствии со званиями пропавших без вести. Извещения о ефрейторах подписывались после извещений об унтер-офицерах. Таким образом, фельдфебель привносил определенный порядок в это дело. Такой подход делал его незаменимым на командном пункте роты. То, что он одновременно повиновался ходу судьбы, он не догадывался. Только обер-ефрейтор мог доложить, что первые разрывы залпа накрыли его унтер-офицера, а его самого вышвырнуло в воздух лишь секундой позже. Но обер-ефрейтор уже не мог доложить ничего. У него теперь и руки-то не было, чтобы приложить ее к стальному шлему для необходимого при докладе отдания чести. Таким образом, без выяснения обстоятельств все оказалось приведенным в наилучший порядок.

Капитан давно отвык, подписывая извещения, спрашивать фельдфебеля, женат ли тот или иной или жива ли еще у такого-то мать. Когда однажды кто-то подпишет извещение о нем — тоже ничего не спросит. И наконец, этим вопросом он никого не облагодетельствует. Ему было безразлично. Он хотел жить, как все они хотели. Он пришел к убеждению, что лучше не быть героем, но остаться в живых.

Когда предоставлялась возможность, а таковая была почти каждую ночь, он пытался заключить договор с Богом, которого позабыл лет десять назад. Он предлагал Богу в зависимости от интенсивности огня по командному пункту, руку или ногу. В качестве добровольной цены за свою жизнь. Когда русские пошли в атаку на гать, он предложил Богу жертву. Только о своих глазах он не упоминал никогда. Он избегал говорить о них в своих молитвах.

Однако до сих пор Бог не был склонен заключить с ним договор. Быть может, Бог мстил таким образом за десять лет неуважения? Капитану было трудно после столь долгого срока снова восстановить с ним связь. Заводить разговор с Богом с позиций школьного учителя в этой обстановке было смешно. Было все же лучше выступить перед ним в качестве командира роты. Впрочем, тогда тоже было тяжело вести переговоры о личном существовании. В этой роли капитан вынужден был ставить свои просьбы в конец молитвы. Он мог объяснить важность своей просьбы только тем, что объявлял себя готовым к особым жертвам. К мысли смиренно молить Господа оставить ему жизнь он пришел позднее. Позднее, когда был вынужден ждать в своем блиндаже, не бросит ли снаружи какой-нибудь русский в него гранату. После десяти лет работы учителем он не мог знать, что для исполнения такой просьбы Бог вовсе не нужен.

Один ефрейтор, не расточаясь на мысли о Боге, царапал ногтями землю до тех пор, пока кожа клочьями не слезла с подушечек пальцев. Потом он спокойно смотрел, как мухи и мошки садились на голое мясо и откладывали известные вещества в его тело, требовавшиеся ему для выполнения задуманного. Несколькими днями позже он отправился на перевязочный пункт с распухшими руками, жаром и другими трудно распознаваемыми симптомами заболевания. Тот ефрейтор избрал самый простой путь. Он не мучился установлением связи с Богом. Он уже более двадцати лет не заходил в церковь. Позднее у него отпала всякая необходимость в этом. И Бог второй раз с ним не повстречался.

Однако это были истории, имевшие к извещению о пропавшем без вести обер-ефрейторе лишь опосредованное отношение. Непосредственно извещение принял посыльный по роте. Он небрежно сунул записки вместе с курительной трубкой и остатками семечек, отобранных им у пленного русского, в сумку. Он всегда очень недолго бывал на командном пункте.

Адъютант взвесил извещения роты на руке. Он прочитал фамилии уже не существующих людей. Исчезнувшие понятия, составные части прошлого. «Потери: 1 пулемет, номер не установлен; 2 коробки для лент; 1 запасной ствол; 1 унтер-офицер; 7 солдат». Он подумал, что показывать донесение командиру имеет мало смысла. Он и командир были отправной точкой жизни. Дверь открылась: поступили фамилии. Дверь закрылась — фамилии ушли. Здесь некоторое число получало жизнь, а некоторое число — смерть. Можете посмотреть, как они с этим будут справляться. У него — своя работа. Чем занимается командир — его не интересует.

Он постучал в дверь. Она была обита картоном. Никто не знал, зачем. Может быть, чтобы вызвать уважение. То ли дверь была в щелях, то ли картон должен был показать, что эта дверь ведет к командиру.

Майор облокотился на стол, покрытый бумагой. По нему было видно, как он устал. Он пах затхлым запахом дома: смесью холодного дыма, плесневелого дерева, грязного белья, пота и нечистот. Он давно не брился. Пару дней или неделю. Он был похож на мертвеца, у которого продолжает расти борода. Каждый мог оценить, как долго он уже выставлен в гробу. Стеклянный глаз уродовал его лицо. Живой глаз поочередно оглядывал четыре ножки стола, четыре консервные банки, наполненные водой, желтоватый бульон, в котором плавали дохлые клопы. Он хотел удостовериться, не прибавилось ли клопов. Он делал это неосмысленно. На самом деле ему было все равно. Уже давно он не считал насекомых на поверхности жидкости.

После того как адъютант зашел в помещение, майор занялся сообщениями. Он зарегистрировал их. Увидел на гладкой бумаге стола паутину. Колесо, часовые гири. От часов, которые тикали. Медленно или быстро, но непрестанно, в стремлении сократить жизнь.

Когда он за ними напряженно наблюдал, так, словно они должны были ему открыть тайну, он чувствовал себя будто безжизненно висящим в воде. Вода струилась по коже. Он плавал. Ему было хорошо. Когда он выходил из этого состояния, боль возвращалась. Невыносимая боль, которой он ничего уже не мог противопоставить. Ему казалось, что он уже целую вечность носит ее с собой. Она сковывала его движения, словно свинец. И непрерывно в нем стучали слова телеграммы: «РЕБЕНОК И АННА ПОГИБЛИ ТЧК ЗАСЫПАЛО РУИНАМИ ДОМА ТЧК ИЗУРОДОВАНЫ ТЧК ПОЭТОМУ НЕМЕДЛЕННО ПОГРЕБЕНЫ ТЧК».

Телеграмму он потерял. Но боль не терялась. Когда майор один сидел за столом, он думал об этом. «РЕБЕНОК И АННА ПОГИБЛИ». Он уставился на грязную стену. Открыл рот, но не сказал ни слова. На лбу выступил пот. От Анны осталось только воспоминание — у нее были черные волосы. Но ее лица он вспомнить уже не мог. При этом вместе они прожили двадцать лет. Двадцать лет они виделись каждый день. Он ложился с ней спать и каждое утро целовал в губы. Но мог вспомнить только одно: у нее были черные волосы. Зато у него была фотография его ребенка. Летний день в саду. Цветы на солнце. Жадные до жизни глаза смеются ему навстречу. Объектив камеры их сохранил. Ребенок был мертв.

Майор хихикнул про себя и посмотрел сквозь разбитое стекло в окно. На скамейке лежал посыльный. Солнце клонилось к закату. Воздух был наполнен мошкарой. Все так, как он ожидал. Улица, колодец, огненный диск солнца у горизонта. Солдат в бросающейся в глаза белой тиковой рубахе идет мимо и небрежно плюет в песок. Все, кого он знал, еще живы. Только его ребенок должен был умереть. Как будто он не оплатил счет. А теперь за него взыскали. Внезапно и безжалостно. Это была благодарность, справедливость.

Он повернулся и приказал:

— Вызовите посыльного!

— Есть, господин майор! — ответил голос адъютанта.

Порыв ветра поднял со стола три листа машинописной бумаги и сдул их на пол.

Пока майор их поднимал, снова посмотрел на улицу через грязное разбитое стекло. Он видел, как посыльный, отвечая адъютанту, поднялся, проскользнул под оконной рамой, исчез на какое-то время и внезапно оказался перед ним в помещении.

— Вольно, — сказал майор. Но это было сказано только по привычке. Посыльный, измученный ежедневной передачей сообщений, и без команды стоял перед ним вольно.

— Все в порядке? — спросил майор.

При этом он думал о своем мертвом ребенке. Несчастье, последствия которого были непредсказуемы. Постоянно добавлялось что-то, что он позабыл.

— Так точно!

— А гать?

Адъютант поспешил вмешаться и дать ответ:

— Удержать не удалось!

Он встал рядом с посыльным. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Два человека, договорившихся об одном деле. Молча, без слов.

Майор рассердился:

— Интересно!

— Да. — Адъютант рассматривал свои ногти. — Далеко выступающая точка. Упрекнуть за ее потерю некого. — Вдруг он взглянул на майора. — Я немедленно подготовлю соответствующее донесение в штаб дивизии!

На улице проревел тяжелый тягач. Земля задрожала. С потолка посыпалась пыль. Из окна выпал осколок стекла, звякнул о пол и разбился.

— По-видимому, усиление для артиллерийского полка, — сказал адъютант.

— Какого? — вопрос посыльного раздался как пистолетный выстрел.

Майор сердито приказал:

— Будете говорить, когда вас спросят! — Он повернулся к адъютанту: — Дайте, пожалуйста, карту.

Адъютант стал рыться на столе. Под кителем он носил сорочку с манжетами. Манжеты были грязные. По их краям тянулась серая кайма.

С напускным безразличием посыльный взглянул на карту. Голос адъютанта сказал:

— В конечном счете мы виноваты перед нашими людьми.

Его рука неопределенно показала на стол. При этом он не объяснил, о чем он на самом деле думал.

— Я убежден, — деловито заверил адъютант, — что наше мнение будет утверждено.

— Это мое дело!

— Извините, что вы сказали? — смущенно закашлялся адъютант.

Майор упрямо заявил:

— Я сказал: «Это мое дело!».

Он сложил ладони и почувствовал нездоровую влажность, как будто у него была температура. Сейчас же ему надо будет сходить к врачу. Мгновение он играл с этой мыслью. И действительно, он убедит врача, что болен. И с негодованием подумал: «Я же действительно болен».

— Хотите закурить? — обратился адъютант к посыльному. — Мы не имеем ничего против.

Он походил на обходительного человека, который везде чувствует себя как дома независимо от происходящего.

— Спасибо!

Посыльный начал тщательно набивать свою трубку. Когда она была готова, прикуривать не стал. Он не хотел рисковать. Жирная муха, ползавшая до этого по печи, полетела к окну. Она ударилась о стекло и упала на пол. Под полом что-то зашуршало, как будто там пробежала крыса.

— Так на чем мы остановились?

— Проводить ли контратаку или нет? — неожиданно ответил адъютант. Он поставил перед майором вопрос, словно выставил картину на аукцион. Во-первых. Во-вторых, адъютант уже предлагал: никаких контратак, не надо никем жертвовать. Посыльный напряженно смотрел поверх окна и ловил каждое слово.

— Но вам известен приказ? — спросил майор.

— Какой приказ?

— Держать позиции. Каждое вклинивание противника ликвидировать контратакой!

— Конечно, конечно, — согласился адъютант, как бы извиняясь.

Есть сотни приказов. Ни один солдат не может отказаться выполнить приказ, но может его забыть.

Майор думал о своем ребенке. Было бы справедливо, если другие тоже получили бы телеграммы. Он думал: «Я должен получить удовлетворение». Его ладони были все еще мокрыми, как будто он макнул их в воду. Боль можно заглушить, если за нее отомстить. Он хотел мстить.

— Исключений нет, — сказал он и увидел, как посыльный глянул на его стеклянный глаз, как будто ожидая, что тот вывалится.

— Господин майор! — Адъютант указал на карту, лежащую на столе. Его палец упирался в черную линию, ведущую через болото.

— Гать не имеет никакого значения. Это не дамба. Просто тропа из еловых бревен, — он показал на красный крестик. — Пулемет, бессмысленно выдвинутый вперед пост.

Майор больше ничего не хотел слышать. О чем пойдет речь сейчас, он уже знал. Бессмысленность этого поста. Узкая дорога по нейтральной полосе. Тонкие бревнышки, положенные одно с другим. Никакого прямого сообщения с остальной ротой. Между бревнами булькает трясина. Русский пулемет держит тропу под обстрелом. От взгляда противника ее не укрывают ни искусственные заграждения из листвы, ни какие-либо препятствия, которые бы ограничивали его сектор обстрела. Снаряды свободно падают на этот единственный путь сообщения. Затем — позиция: нагромождение вырванных из земли деревьев, бревен и кустарника. Никаких воронок — болотистая почва заплывает после каждого взрыва. Это чудо, что отделение там продержалось так долго.

— При этом рота очень ослаблена. Каждый человек на счету. Вы можете нести ответственность за контратаку? — заключил адъютант и убрал руку с карты.

Он ждал ответа. Теперь и посыльный понимал, о чем шла речь.

Майору было нелегко ничего не замечать. Он снова и снова пытался найти помощь своему ребенку. Его ребенок был убит. Этого он не может забыть. Это он сказал бы адъютанту в лицо: «Почему я? Чем я это заслужил? Я не приказал себе построить дом во французском стиле, как полковник артиллерии. Вы можете на него посмотреть в окно, вон там, позади, он стоит. Артиллеристы живут в грязных норах. Я не устраиваю ежедневно офицерских столов со свечами и белым фарфором. Не содержу любовницу. Не езжу регулярно в тыловой город. Ничего, кроме проклятых забот о батальоне. Я не хотел этой кампании. Я — частный человек. Моего ребенка убили. Моя роль ангела-хранителя сыграна…»

— Вы можете за это нести ответственность? — повторил адъютант свой вопрос.

— У нас есть пополнение.

Вдруг майор закричал:

— Достаточно солдат, чтобы пополнить роту!

— Так точно, господин майор.

Посыльный вздрогнул и побледнел. Он вспомнил о надежде, что они перемрут сами собой. Отвалятся. Один за другим. Один за другим, ранеными или убитыми отправятся в тыл. Пока остальных не сменят.

— Пополнение в размере взвода, — сказал майор нормальным голосом.

Адъютант сочувственно улыбнулся:

— Пополнение. — Он пренебрежительно махнул рукой. — У людей нет никакого опыта. Вы же хотели их придержать здесь, чтобы они постепенно привыкали.

«Он будет меня накручивать до тех пор, — подумал майор, — пока я снова один не сяду за стол, не увижу часы с гирями и не услышу их тиканье. Меня успокоит только то, что и другие принесли жертвы. Я должен это услышать, иначе я потеряю рассудок». Он ухватился за свое намерение:

— Делайте, что я приказываю.

— Значит, контратака через гать?

За окном тягач отправился в обратный путь. Он проезжал мимо. Стены задрожали. Потом наступила тишина.

— Я хотел бы… — Майор здоровым глазом посмотрел на свои сапоги.

— Да? — Голос адъютанта спрашивал: «Чего бы вы хотели?»

— Ничего! — Чтобы выиграть время, майор обратился к посыльному: — Насколько силен противник?

Смешной вопрос. Адъютант молчал. Посыльный смог только выдавить:

— Никто не знает.

— Н-да… — Майор удивился, что он ушел от ответственности.

До сих пор он всегда тщательно оценивал факты. Боль стерла все: сочувствие, заботу, стол с консервными банками, в которых плавали дохлые клопы, печь, оштукатуренную глиной, на которой колхозник забыл кучу тряпья, дверь с петлями из кожи, в которую вошел адъютант с телеграммой; несчастье и уничтожение. Он думал: «Почему я не могу ее вспомнить? Здесь что-то не так. Человека, с которым вместе прожил двадцать лет, забыть нельзя. Телеграмма, удар. Или упасть на колени и молиться — стать кающимся дураком. Или нанести ответный удар. Я нанесу ответный удар. Каждый должен поплатиться за ребенка: посыльный, рота на передовой, весь мир». И все же его что-то сдерживало. Как будто он хотел оставить за собой открытую дверь. Чтобы все еще оставалось немного свободы.

— Пишите проект приказа командира дивизии, — приказал он.

Теперь он знал, как это сделает. Это было просто. Адъютант делал, что ему приказано, и, кажется, тоже все понял. Крупными буквами он выводил слово за словом на бумаге. Посыльный наблюдал за ним.

Адъютант протянул майору записку:

— Вклинения противника ликвидировать контратаками.

— Хорошо, — сказал майор.

Он передал записку посыльному:

— Возьмете тридцать человек пополнения на передовую и эту записку.

— Есть!

Вдруг посыльный спросил:

— Это сообщение или приказ? — Он повернул бумагу к свету.

Майор резко повернулся к нему спиной и глянул на адъютанта:

— Вызывайте людей!

Дверь заскрипела. По доскам скрипнули шаги адъютанта.

— Мне подождать на улице? — спросил посыльный.

Майор не ответил. Он подошел к окну и рассматривал заклеенные бумагой трещины на стекле. Трещины, расходившиеся прямо и вдруг, как по причуде, уходившие в сторону. Рассчитать, что произошло в действительности, было нельзя. Случай изменил направление.

Майор осмотрел деревню. Колодезный журавль стоял как гильотина на фоне неба. Солнце садилось между деревьями леса. Наступал вечер. Он был доволен, что одним махом расплатился с жизнью. Теперь все будет легче. Он будет сам выбирать между жизнью и смертью.

— Разрешите задать личный вопрос? — прозвучал голос.

Майор забыл, что посыльный все еще стоял здесь.

— Говорите, — сказал майор.

Он продолжал стоять спиной к посыльному и смотрел сквозь разбитое стекло.

— Я хотел бы… — посыльный запнулся и начал снова: — Я хотел бы… Это вопрос чисто… — повторил он. И потом выпалил: — Вы можете приказать, чтобы меня заменили?

Майор не пошевелился. Такого ему еще никто не говорил.

— С тех пор как мы на этих позициях, — настойчиво продолжал посыльный, — я уже не знаю, сколько дней, я уже, по крайней мере, раз сто прошел туда и обратно. Я, конечно, не трус. Но я больше уже не выдерживаю. Я больше не могу. — Он говорил очень быстро. В его голосе звучала мелодия дороги. — Я не знаю, когда это началось. Высота — там как на стрельбище. Цель — это я. Все стреляет в меня. И лес, и раненые, и убитые. Я устал. Иногда мне кажется, что у меня разорвутся легкие.

Майор побарабанил пальцами по оконному стеклу.

— Вы думаете, в роте, в окопах лучше?

— Да, да! — громко ответил посыльный, будто опасаясь, что майор его не расслышит. — Там я могу окопаться. Мне не надо будет бежать сквозь минометный огонь. Отсюда — прямо в окопы. Посыльным быть хуже. Пожалуйста, прикажите меня сменить.

Майор подумал: «Это мне известно. К такому не привыкают. Это как прыжок с большой высоты в мелкую воду. Плаванье — это привычка, но прыжок?»

— Ничего нового вы мне не рассказали, — ответил он.

Это звучало равнодушно. Он не хотел, чтобы его застали врасплох: ни он сам, ни человек, стоявший по ту сторону стола.

Посыльный показал, что недоволен:

— Это несправедливо!

Майор увидел, как из деревенских изб выходили солдаты пополнения. Один из них стоял уже у колодезного журавля. Красное, жирное лицо с торчащими вперед зубами. Никакой осторожности в движениях. Только дурацкие дерзкие манеры. И его посыльный тоже отведет на бойню.

Голос позади майора пробормотал:

— Было бы справедливо менять посыльных ежедневно.

Майор подумал: «Справедливо? Убить ребенка — тоже справедливо?»

— Или, по крайней мере, еженедельно, — продолжал посыльный.

Майор заметил, что все это его не интересует. Он отмахнулся:

— Я не могу заботиться обо всем.

— Капитан говорил, вы приказали, чтобы я оставался.

— Я приказал? Он может в любое время назначить другого.

— Так точно. Но он говорит: «Приказ есть приказ».

Посыльный стал назойливым. Он говорил, как будто никого, кроме него, не существует.

— Я поговорю с капитаном, — пообещал майор.

Он так и не сошел со своего места. У колодца строилась группа. Адъютант считал людей. Пополнение было занято своими вещами. Слишком много поклажи. Им понадобится лишь часть, да и то недолго. За его спиной пошевелился посыльный. Может быть, он подошел ближе к окну? Майора это не заботило. Его пальцы снова барабанили по оконному стеклу. Два раза сильно, два раза слабее. Постоянно в том же ритме.

Посыльный кашлянул.

— Что еще? — спросил майор.

Ему надо было бы выпроводить посыльного вместе с адъютантом.

— Я не могу идти на позицию.

Барабанная дробь стихла.

— Я больше не могу, — сказал посыльный. — Я болен.

— Болен? — Майор повернулся.

Ложь на лице посыльного была очевидной.

— У меня ноги больше не двигаются. Воспаление суставов. Сообщение и людей на передовую должен доставить кто-то другой. — Он положил лист с копией приказа командира дивизии на стол и сжал кулаки, как будто что-то хотел спрятать в руках. Казалось, что его лицо и глиняная печь сделаны из одного материала. Когда майор на него смотрел, он молчал.

— Вон отсюда!

Посыльный не шелохнулся. От колодца доносились обрывки фраз адъютанта.

— Возьмите приказ!

Посыльный протянул руку и взял бумагу. Никакого подчинения. Просто движение. Майор посмотрел на его серое лицо. В глазах посыльного стояли слезы. Посыльный повернулся кругом и молча вышел.

Стол вызывал то же настроение. Майор, немного пошатываясь, снова подошел к окну. Посыльный мог плакать. Пополнение на улице построилось в колонну. Адъютант поднял руку. Прошел посыльный, вытирая глаза. Кто-то смущенно смеялся. Посыльный крутил головой. Через грязное стекло это выглядело как в кино. Звуковая аппаратура отключилась. Все было в тишине. Посыльный плакал. От злости? Или это было что-то другое? Теперь звук снова включился.

— Не в ногу, шагом марш! — скомандовал адъютант. Донеслось как из колодца. Посыльный вышел на деревенскую улицу, и колонна побрела за ним. Люди, колодец с журавлем — все исчезло перед его глазами. Почему он тоже не может плакать? Слезы утешают. Майор видел только оконное стекло. Оно отражало чужое, искаженное в гримасу лицо. Его собственное лицо.

Посыльный с пополнением вышел из деревни. Ремни снаряжения скрипели. У последней деревенской избы заржала лошадь. Кладбище было покинуто. Телега для перевозки мертвых пропала. От сомнительных личностей — ни следа.

Колонна позади посыльного двигалась молча. Линия фронта перед ним, закрытая мрачными лесами, тоже молчала. Ночь надвигалась из-за горизонта. Всегда, когда смеркалось, фронт на некоторое время смолкал, чтобы приготовиться к ночи. Посыльный знал об этом. Левой рукой он сбил в пыль муху, привязавшуюся к нему у выхода из деревни. Его правая рука все еще была сжата в кулак. В ней была бумага, которую он незаметно стащил у майора со стола.

Приказ для его роты торчал в его сумке. Позднее он его выбросит.

У опушки леса стояла полевая кухня. Помощник повара подкладывал дрова в ее печь. Немного углей высыпалось наружу. Крышка котла была открыта. Из него шел пар, но ничем не пахло.

Лес набросился на дорогу, словно был сильнее ее. Но стволы деревьев отступали назад. Только отдельные сучья кустарника цеплялись за посыльного, царапали его плечи. Он разжал кулак, попробовал разгладить бумагу, опасливо оглянулся.

Один солдат отделился от общей группы и попробовал обогнать цепочку, образованную солдатами.

Посыльный снова смял бумагу в руке. Еще недостаточно темно. Сейчас как раз будет дерево с повешенным. Он перешел на другую сторону дороги. Цепочка солдат за ним не показала никаких намерений последовать за ним. Они остались на своей стороне и были напуганы. Он злорадно усмехнулся.

Повешенный болтался, словно вытянутый из воды, на длинной веревке. Было уже слишком темно для того, чтобы различить его лицо. Он был повешен неделю назад. Его предшественником был комиссар, а этот был простым солдатом. Когда в лесу их находили отрядами, их расстреливали. Одиночек — вешали. Кажется, они об этом знали. Большинство приберегало последнюю пулю для себя самого. Это значительно сокращало процесс.

Первый в цепочке испуганно отскочил в сторону. Он почти задел за труп. Посыльный хихикнул. Другие были предупреждены и испуганно обходили мертвеца. Первый труп, вот событие!

Темнело все сильнее и сильнее. Небо стало иссиня-черным. В кустарнике стучал аппарат Морзе, но посыльный его не слышал. С орудийных позиций доносились шумы, которые все заглушали. Он достал из сумки приказ, оторвал от него клочок и пустил его по ветру.

Телега с гнилой кожаной упряжью, словно призрак, возникла на дороге. Никто не видел, как бумажка упала на землю. Остатки он тоже вскоре выбросит. То и дело клочки приказа исчезали в темноте, в забытье. Это входило в его план. Вскоре у него остался лишь крошечный кусочек Он скрутил его между пальцев и куда-то кинул. Шальная пуля прошуршала по кустарнику и щелкнула о ствол дерева. Фронт, кажется, начал пробуждаться. Солдату позади удалось его наконец-то догнать. У него была такая одышка, будто он, кроме плащ-палатки и карабина, тащил еще ящик с патронами.

— Я — пекарь, — сказал он.

Очередь трассирующих пуль пролетела между веток. Посыльный надел стальной шлем, который до этого висел у него на поясе. Голос рядом с ним пресекся. Через какое-то время послышалось опять:

— Я — пекарь!

— Да, — ответил посыльный.

Он задался вопросом, понимает ли под этим солдат свою фамилию или профессию.

— Вообще-то я хотел на полевую пекарню, — пояснил ему голос.

— Было бы здорово, — ответил посыльный.

Он подумал о хлебе. О свежем, еще теплом хлебе. Он не был голоден. Он подумал о толстых фартуках, о пекарне, облицованной кафелем, о мучной чистоте.

— Дома у меня пекарня и мельница, — снова произнес голос. А потом с жалостью к самому себе: — Меня обманули.

— Нас всех обманули, — успокоил посыльный. Его голос заглушил гул снаряда, разорвавшегося где-то в лесу.

— Идем дальше! — приказал посыльный, но люди уже залегли. Пекарь тоже уткнулся в землю.

— Встать! — злобно крикнул посыльный. И подумал: «Наверное, это хорошо, что им больше нравится передвигаться на брюхе». Прошла минута, прежде чем они встали и пошли дальше.

— Пекарня с мельницей, — снова послышался голос рядом.

Над лесом на парашюте повисла осветительная ракета. Яркий свет проникал сквозь разодранные кроны деревьев. Полминуты они шли под ним.

Посыльный обернулся и глянул голосу в лицо: ряд торчащих вперед зубов и полная глупость. Лишь короткий взгляд. Потом ночь вновь окутала их своим покрывалом.

— Я тебя тоже отблагодарил бы, — донесся неясный голос. — Достаточно одного твоего намека… Ты, конечно же, кого-нибудь знаешь, с кем можно поговорить. Мне надо на полевую пекарню. Каждый служит там, где полезен.

Последняя фраза была сдобрена ложной убежденностью.

— Я таких не знаю. — Посыльный с отвращением сделал движение рукой. И тут он заметил, что в кулаке все еще держит бумагу, которую забрал у майора со стола. — Отойди назад. Мы должны держать дистанцию. Здесь уже опасно.

Он хотел остаться один. Тень послушно осталась сзади. Он мог подумать и разгладить бумагу. Майор не заметит ее пропажи. Их собирают для него только затем, чтобы уничтожить. Что на ней написано, он знал наизусть. Повозка преградила дорогу. Грузили раненых. Он споткнулся об оглоблю. Кто-то выругался. Листовка выпала у него из руки. Прошло довольно много времени, прежде чем он ее нашел.

Цепочка шедших за ним рассыпалась. Один налетел прямо на него, ударив в грудь. Другие кричали: «Посыльный, посыльный!» Он снова построил их цепочкой и при этом запыхался. Осторожно сунул листовку в сумку. В случае проверки он может заявить, что носит ее с собой для нужды. Естественно, и это было запрещено, но всерьез не воспринималось. Листовки тысячами рассыпались из ниоткуда. Хотя он никогда не видел самолета, но сыпались они явно с неба. Иногда они висели на кронах деревьев или на дранке крыш деревенских изб. Очень много разлеталось по болоту, где их никто не мог собрать. Были розовые и голубые листовки. Текст на них был один и тот же:

На обороте были объяснения кириллицей. Он их разобрать не мог. Один в роте их перевел. Звучало неплохо: «Предъявитель этого пропуска является перебежчиком. Он имеет право на хорошее обращение, жизнь, свободу, возвращение на родину после войны». В роте никто этому не верил. Посыльный на самом деле — тоже. Несмотря на это, многие при себе имели такие «пропуска». Этот был взят у майора со стола. Атака на гать будет проходить без его участия.

История с приказом была решена. Клочки бумаги не найдет никто. Снова в небо взлетела осветительная ракета. Через лиственный покров посыльный видел, как она медленно снижается. Он задал себе вопрос, далеко ли еще. Но тут он стоял уже в тени от насыпи железной дороги. Ударил пулемет. Все было так, как будто насыпь только его и ждала. Как по команде, рядом с ним открыла огонь первая огневая точка. Вступила другая. Огонь словно передавался по горящему шнуру вдоль по рельсам. Кругом раздавались треск и грохот. Казалось, насыпь трясет лихорадка. Вдруг из лощины открыл огонь второй пулемет. Все гремело так, словно предстояло приветствовать Новый год. Далеко позади возник фейерверк из трассирующих пуль. И вдруг весь этот шум, словно карточный домик, провалился внутрь себя. Тишина. Лишь пуля, ударившись рикошетом, со свистом рассекла воздух. Казалось, она отлетела в небо и больше назад не вернется.

— Можете перекурить по одной, — сказал посыльный остальным.

Они встали вокруг него. Засветились красные точки. Когда кто-то из них затягивался, у остальных проступали контуры лиц. С вражеской высоты донеслась пара выстрелов.

— Ну все, пошли, — сказал посыльный, выбросив окурок между деревьев. Цепочка побрела вдоль насыпи. Он шел во главе.

По тропе началось встречное движение. Подносчики с ящиками боеприпасов проскользнули мимо них. Их обогнал посыльный. У медицинского пункта на земле лежали темные бугорки — мертвые. От шедших колонной не доносилось ни звука. Из незакрытого притвора палатки «пробивался белый луч карбидной лампы. Пахло карболкой и хлоркой. Далеко в лесах гремела батарея. В красноватых отсветах залпов, вспыхивавших в ночном небе, посыльный на секунду увидел силуэт высоты, мачту электропередачи, выжженный подъем, лунную поверхность. От противника сюда доносился непрерывный стрекот пулеметов. Снаряды рвались над насыпью, как раскаты грома. Наконец они прервались со злобным удовлетворением, будто говоря: «Мы тоже еще здесь».

Началась высота. Посыльный полез через кустарник, пригнулся и побежал вверх по склону. Удары мин напоминали падающие камни. Он сразу оказался между ними, пополнение — тоже. Но он думал только о себе. Внутренний голос приказывал: «Ложись!» Он сразу же падал на землю. Голос приказывал: «Беги, спасай свою жизнь!» Он бежал. Его ноги подчинялись инстинкту. Высота представляла собой извергающийся вулкан. Камни, земля, песок сыпались сверху, лавовый дождь раскаленных осколков. И вдруг — тишина. Ничего. Только осветительная ракета на парашюте, плывущая по воздуху.

Он стоял во весь рост и боялся залечь. Его жизнь зависела от одного движения. Представление, что сотни стволов из темноты нацелены на него, заставляло его дрожать. Зубы выбивали дробь. Ракета светила все ярче.

«Падай», — шептал внутренний голос. Он даже не мог вздохнуть. Единственное, что у него двигалось, это глаза. Они пытались пронзить мрак, увидеть стволы, направленные ему в грудь. Свет ракеты вспыхнул и стал похож на луч прожектора. Кроме мачты он был единственным, имеющим вертикальное положение на высоте. Люди из пополнения залегли где-то в тени. А прожектор все не гас.

«Тебе нужно сейчас свалиться», — шепнуло провидение. Но тут ракета погасла, и он, вздохнув, прыгнул дальше. В темноте он наткнулся на бетонный фундамент мачты. Его рука схватилась за осколок стекла, а колено пронзила жгучая боль. Что-то темное угрожало упасть на него — стойка мачты. Но не упала. И он решил отдышаться под прикрытием бетонной глыбы. С цепочкой людей, тянувшейся за ним, вход в нору под фундаментом мачты ему был закрыт. Он был как заключенный, сбежавший из тюрьмы. Куда бы он ни пришел в поисках укрытия, за ним следовал хвост беглецов, пользующихся его путем. Ему осталась только одна возможность — снова устремиться в темноту. Бежать под гору было немного легче. Его собственный вес помогал ему. Он был словно мяч, большими прыжками скатывающийся по склону. Грохот деревянных башмаков по железному мосту сопровождал его: откуда-то налетевшие винтовочные гранаты. Ветка ударила ему по лицу. Он уже был в кустарнике, в низине. Ноги ему больше не повиновались. В кустах он справил нужду как человек, который после выполненной работы думает о своем теле. Он всегда делал это на одном и том же месте, и у него было еще кое-что, кроме того. В этом отношении он был как собака. Вниз по склону доносился топот шестидесяти ног. Локомотив из человеческих тел, которыми двигали страх и паника. Ему стоило большого труда их остановить. То, что ни один не пропал, его удивило. Вместе они пересекли лощину, заросшую кустарником. Ветки и шипы через обмундирование кололи кожу. Потом они дошли до устья траншеи. Пули как пчелы жужжали в ветвях.

Посыльный сказал:

— Ждите здесь, пока я за вами не приду!

Последний отрезок пути до ротного командного пункта он по привычке пробежал, хотя минометов не было слышно. С облегчением он отодвинул в сторону жестяную пластину перед входом, протиснулся в щель и немного передохнул, прежде чем откинуть в сторону старую мешковину.

Запах, ударивший ему в ноздри, был сродни отравляющему газу. Прежде чем врага увидеть, он его уже чуял. Дезинфекционное средство крепко впитывалось в их униформу, будь они живы или уже мертвы.

— Перебежчик, — пояснил фельдфебель с таким жестом, будто он лично добыл его во вражеских окопах.

Русский солдат сидел на скамейке перед столом. Они смотрели друг на друга так, будто каждый из них ожидал, что другой вот-вот схватится за нож. У русского были узкие глаза, обгрызенные ногти. Он был охвачен страхом. Его коротко остриженные волосы торчали над черепом.

Наконец капитан прервал молчание:

— Так мы дальше не продвинемся. Парень испуган! — Он почесал голову и решил: — Я ему это начерчу!

Посыльного он слушать не стал. С помощью бумаги и карандаша, обгрызенного им по привычке, он хотел узнать у вражеского солдата, где стоят русские минометы. Безуспешно. Солдат тупо уставился на бумагу и пожимал плечами. Испарения его обмундирования отравляли воздух блиндажа, в котором и так воняло потом и дерьмом. Фельдфебель поднял руку:

— Может, так он поймет? — и хлопнул ею по щетинистой голове.

— Нет! — возразил капитан. — Не бить!

Он посмотрел на солдата. Тот смеялся, ничего не понимая.

Фельдфебель хлопнул по кобуре:

— С ним надо говорить по-другому!

Казалось, капитан начал отчаиваться:

— Он ничего не знает. И нам с ним делать нечего.

Чужак смеясь достал из кармана шаровар несколько табачных крошек, оторвал от рисунка клочок бумаги и свернул себе цигарку, сжал один конец, чтобы табак не высыпался, наклонился к свече и закурил.

— Вкусное дерьмо? — с издевкой спросил фельдфебель.

Солдат широко улыбнулся. Такие улыбки бывают у крестьянских детей. Он смотрел на лица врагов и не находил в них отличий от своего собственного. Страшные и недоверчивые, и лишь черты у них другие. Желания у них такие же, как и у него: мелкие и сокращенные до предела — немного еды, чуть-чуть тепла, и больше ни на что можно не жаловаться. Вдруг его лицо изменилось. Он смотрел беспомощно, как будто хотел поблагодарить за утешение, которого он не получил, за удар по голове, за жест с пистолетом. Он вытянул руки. Казалось, что они хотят все обнять: ротный опорный пункт, высоту, участок фронта, всю землю, лежащую снаружи во мраке.

Пламя свечи съежилось. Капитан вздрогнул. Русский молча сидел на скамейке и улыбался.

Но дело сдвинулось.

— Они хотят наступать, — настаивал фельдфебель.

Ему казалось, что он уже видит, как тени поднимаются из окопов, движутся и после града снарядов образуют нависающую людскую стену.

— Царство за переводчика! — сказал капитан, обращаясь к своему учительскому прошлому, как будто в нем можно было найти опору.

— Его надо отправить в батальон, — заявил фельдфебель.

«Хорошо, — подумал посыльный, — в батальон». Он забыл, что больше никогда не хотел идти этой дорогой, что он ненавидит высоту. Теперь ему удастся избежать участия в атаке. Помощь случая. Он довольно улыбнулся. Пленный тоже улыбнулся. Нет ничего на этом свете, что бы не имело своего смысла. Он всегда верил. В Бога и справедливость. Голос фельдфебеля журчал в его ушах. Он ничего не слышал. Он представлял уже, как с пленным бежит по высоте, уходя от опасности. Его принимают спасительные леса. И тут перед ним всплыло лицо фельдфебеля. Рука стала теребить его за плечо.

— Я отправлю его в тыл. Ты устал.

Голос фельдфебеля был мягким и усыпляющим.

Посыльный видел капитана, сидящего на своем месте, неясно видел улыбку вражеского солдата.

— Нет! — возмутился он.

— Ладно, ладно, отдыхай, — успокоил его фельдфебель.

Вдруг посыльный пришел в себя. Он увидел, как фельдфебель выходит с вражеским солдатом из блиндажа. Они ушли в ночную тьму. Фельдфебель достал пистолет. Пленный слушался малейшего нажима в спину. Часовой из окопа окликнул их.

— Я веду его на командный пункт батальона, — ответил фельдфебель.

Их тени перемещались по траншее и пересекли кустарник низины. Они начали подниматься на высоту. Фельдфебель приказал пленному бежать впереди. Все дальше и дальше. Они бежали по грязи, воронкам и песку. Они становились меньше…

— Я привел пополнение из батальона, — услышал посыльный свой голос.

Но фельдфебель уже покинул блиндаж.

В норе под бетонным фундаментом, как всегда, стояла тьма. Ефрейтор, поджав ноги, сидел между своими товарищами. Они, укрывшись гнилыми одеялами, лежали на сырой земле. Доносилось их хриплое дыхание. Холодный ночной ветер задувал в лаз. Ефрейтор был дежурным и, чтобы отвлечься от усталости, закурил трубку. На высоте царил покой. Доносились только глухие разрывы снарядов. Треска винтовочных выстрелов не было слышно. Ефрейтор прислушался, но ни один миномет не нарушал ночную тишину. Медленно ползло время. Он ждал. Непривычная тишина раздражала его. Было такое чувство, будто воздух насыщается электричеством.

Ефрейтор встал и, спотыкаясь о спящих товарищей, направился к выходу. Медленно протиснулся в лаз. Легкое дуновение ветра тронуло его волосы. Над ним гудела мачта. Кусок стали, вырванный снарядами из распорки, черной тенью лежал перед ним. От вражеских позиций ветер донес шум. Звучало так, словно тягач безуспешно пытался подняться на холм. Далеко слева сквозь ночь тянулись бесшумные очереди трассирующих пуль. Дождь морзянки, который падал в воду и гас. Только позднее звуки выстрелов стали громче.

Ефрейтор схватился за ракетницу. На кобуре лежала свежая роса. Щелкнул затвор. Он вытянул руку и нажал на спуск Последовал глухой хлопок, ракета зашипела, взлетая, и секундой позже падающей звездой осветила отсечную позицию. Комета пролетела над вражескими окопами. И только над ними открылся парашют. В ярком свете магния ефрейтор увидел то, что и надеялся увидеть. Вместо того чтобы парить над высотой, парашют повис над низиной. Перед ним открылись вымершие позиции. Ни малейшего движения, никаких признаков жизни. Кладбище в лунном свете. Обрубки деревьев, словно могильные камни. Лужа — как пруд без кувшинок. Лабиринт окопов. Эскарп — как кладбищенская стена. Ракета опустилась ниже. У земли свет медленно погас. Ефрейтор положил свой автомат на откос и стал ждать. Мачта гудела. Часы на его запястье тикали. Вдруг из темноты послышался шорох. Он сразу же прижал приклад к плечу. Когда всполох от артиллерийских позиций осветил высоту, он увидел тень. Солдат во вражеской форме двигался прямо на него.

Еще прежде, чем всполох погас, ефрейтор нажал на спуск автомата.

— Нихьт шиссен, камерад! — донесся крик.

Ефрейтор молниеносно отвел ствол автомата вверх. Солдат перед ним упал. Невыносимая тишина. У ефрейтора на лбу выступил пот. Руки дрожали. Вдруг из темноты послышался голос фельдфебеля:

— Он мертв?

— Да.

Фельдфебель выбрался из воронки и подошел к ефрейтору, попытавшемуся снова опустить ствол.

— Кто это был? — спросил ефрейтор.

— А, просто военнопленный.

— Отличный пулеуловитель, а?

Фельдфебель стоял теперь вплотную к ефрейтору и заметил автомат.

— Не беспокойтесь особо об этом, — сказал он после гнетущего молчания, сделав из осторожности шаг в сторону. — Доброй ночи, — пожелал он неуверенно.

Потом фельдфебель обежал вокруг стойки мачты и исчез в темноте.

Ефрейтор достал лопату, чтобы присыпать труп русского землей. Мачта гудела на ветру. Звуки тягача за вражескими позициями стихли. В норе под землей ефрейтор лег на землю и начал отчаянно грызть ногти.

За капитаном Зощенко захлопнулась на замок стальная дверь. Он стоял и продолжал смотреть во мрак. Его глаза должны привыкнуть к темноте. Его еще слепил свет, и он старался забыть Соню, лежавшую в конюшне. От своего сибирского штурмового батальона, строившегося на дороге, он не различал и тени. Где-то, милосердно укрытая ночью, находилась высота, которую он будет с ним штурмовать. Может быть, именно в тот момент, когда взойдет солнце, или, по крайней мере, в предрассветных сумерках, а Соня была воспоминанием, с которым следовало распрощаться как по приказу. Чтобы не думать о Соне, он вспомнил широкие погоны генерала. Это было на совещании в Невороске. Офицер из штаба корпуса перечислял части, готовые для наступления. Полк «Красная звезда», «Тракторный завод», «Уфа», «Колхоз Динамо», дивизион реактивных минометов им. Ленина, минометный полк «Москва», что-то имени Маркса…

— Вы поведете сибиряков?

— Так точно, товарищ генерал.

— Замысел наступления вам известен? Танки дойдут только до проволочных заграждений немцев. Потом начинается болото. Если вы с вашими людьми останетесь за танками, наступление остановится. Может быть, это будет конец. Объясните это своим людям, а после прорыва не забудьте сигнал для носильщиков.

— Так точно, товарищ генерал!

Зощенко помнил каждое слово. До проволочных заграждений. Потом — болото. Здесь в плане был недостаток. «Краеугольному камню» во вражеской обороне жертвовали батальон Зощенко. Он должен погибнуть ради отвлекающего маневра. Жертва большого плана.

В этот момент все началось. Полосы пламени рассекли небо. Их всполохи распространились от горизонта до горизонта. Капитан стоял в центре огненного круга. Земля разверзлась и выплюнула раскаленную лаву. Последовал оглушительный удар грома. Это был залп артиллерийского полка. Свист снарядов можно было сравнить с шумом горного потока. Только теперь он различил за растянутыми в стороне маскировочными сетями стволы орудий. Стволы опускались, достигали нижней точки, потом их снова поднимала неведомая сила, и они выпускали новый снаряд. Слышался металлический лязг затворов.

При вспышках выстрелов Зощенко видел артиллеристов, невозмутимых, словно выполняющих некое священнодействие. Глаза слепили всполохи пламени, уши оглохли от грохота, нервы натянулись как струны, он закричал. Своих сибиряков на дороге он видел как множество пригнувшихся теней. «Вперед!» — с оттенком триумфа приказал внутренний голос. В течение какого-то момента он сопротивлялся ему, но потом голос погнал его вперед.

Зощенко стрелял из автомата по пулемету в тумане, укрываясь за танком. Разрывы ручных гранат ослепили его. Потом пули ударили в траки гусениц. Ему пришлось залечь.

Он заметил, что первый выстрел танка пришелся слишком высоко. Второй попал точно в пулеметное гнездо. Командир танка с ранением в голову упал в башню. Все это Зощенко переживал, как в страшном сне. Десять-двенадцать его сибиряков висели со скрюченными руками и ногами на колючей проволоке. Перед ним — туман, рядом с ним — танк. Словно бы издалека он слышал гул мотора. Вокруг него были красноармейцы, но он, как всегда, был один. Лейтенант Трупиков в канаве пригнулся, изготовившись к прыжку. Зощенко не замечал, что все они ждут его, его примера. А он не воспринимал действительность.

Соловьев стоял рядом с ним. Как всегда, блестел глазами. Хотел что-то сказать. Это было видно по его рту, по его глазам. Это передавало все его лицо. Но он ничего не сказал, сделал только испуганные глаза. Как будто босой ногой наступил на осколок стекла. Никакого волнения. Никакого намека на страх. Неприятное удивление, в котором не было ничего плохого. Вот так он и принял смерть. Зощенко не знал, где в него попали. Соловьев сел. Не так, как садится человек, и не так, как садится раненый. Немного удивленно, но умиротворенно. При этом он был уже мертв.

Зощенко смотрел на происшедшее с неверием и удивлением, что вот так можно умереть. Не готовясь. Не додумав до конца мысли. Не досказав слова, которое уже сформировали губы. Где же тогда завершение, кульминация? Ведь именно Соловьев говорил об этом. Другие тоже гибли. На его глазах. Чужие люди. Такие же чужие, как и красноармейцы, окружавшие его и чего-то ждавшие. Чего ждавшие?

Пришло время пробиваться через проволоку. Против слоя тумана. Колючая проволока. Мелкие капельки моросящего дождя. Точно так же, как и тогда…

Мурманск. Порт. Пристань с железными столбами и колючей проволокой. Солдат в тумане. Ствол его винтовки блестел от мелких капелек дождя. Сам он, маленький мальчик, был промокшим насквозь. Ему было зябко. Но он — солдат и не должен покидать своего поста. Там дальше — еще один, в белом тумане. Холодный ветер с моря. Издалека доносится глухой звук туманного сигнала. Все время эта колючая проволока. Игра маленького мальчика в матросском костюмчике, который мечтал и промок и с температурой вернулся домой. Мама его раздела, мама ничего не спрашивала. Мама держала маленькую горячую руку и смотрела на него. Маленький мальчик больше не хотел быть один. Он прижал мамину руку к своим губам. И удерживал, обхватив ее. А мама ждала, пока он не уснет…

Зощенко перебрался через последнюю линию проволочных заграждений. Рядом с ним — сибиряки. Их сапоги вязли в болоте. Их затягивало. Лишь с большим трудом удавалось пробираться вперед. Коричневые лужи. Зеленые пятна мха, которые пощадили снаряды…

…Кладбище в Мурманске. Коричневые лужи. Его высокие ботинки вязнут в глине. Черный мамин гроб. На нем — зеленое, как мох, покрывало. Четыре человека с равнодушными лицами. Бородатый поп. Люди, которых он не знал. Они выражают ему соболезнование. Мама, дорогая мама. Забери меня с собой. Не оставляй меня одного… Мама больше не слышит. Единственное, что осталось, — холмик выкопанной земли…

Выкопанной земли. Зощенко посмотрел на воронки, на разбитый пулеметный окоп. Он видел это словно через стекло. Спустился в окоп, наступил на доску. Перед ним — упавшая коробка с отскочившей крышкой. Высыпавшиеся патроны…

…На сырой платформе. Перед ним лежал его чемодан с отскочившей крышкой. Белье вывалилось. Множество чужих людей. Все смотрят, как он стоит у чемодана. Кто-то смеется. Никто ему не помог сложить вещи обратно в чемодан. Тут загремел подходящий поезд. Люди пришли в движение. Он хотел поспешно засунуть вещи снова в чемодан. Его толкнули. Все устремились вперед. Никто ни на что не обращал внимания. Маленький мальчик в застиранном матросском костюмчике захотел снова наклониться над своим чемоданом. Но его увлекли прочь. Ноги наступали на его белье. Грязная подметка надавила на мамин портрет…

Зощенко бежал вдоль окопа. Переступил через убитого немецкого солдата. Позади шел лейтенант Трупиков. Узкая траншея вела к той, что поднималась к высоте. Зощенко до конца расстрелял диск своего автомата. Перед ним — подбитый танк, свалившийся в окоп. Траншея делала крюк. На земле притаился человек. Он поднял руки над головой. Зощенко прицелился. Его пальцы свело судорогой. Пусть это сделает лейтенант Трупиков. Хлопнул пистолет Трупикова. Немецкий солдат перед ними свалился, все еще держа руки над головой. Трупиков протянул Зощенко ракетницу. Вверх взмыла лиловая ракета, осыпав их звездным дождем…

…Но когда звездный дождь падал сквозь листву деревьев и исчезал в лесной земле, то это уже была не звезда, а белая рубашечка с крылышками из золотых перьев. Ребенок брал рубашечку, и, смотрите, ребенок превращался в ангела. Он больше не чувствовал холода и больше уже был не один. Он улетал к другим ангелам на небо. Любимый Бог брал их к себе, как берет к себе всех людей с чистым сердцем. Поэтому ты должен следить за тем, чтобы твое сердце оставалось чистым… Мама погасила лампу и в темноте поцеловала его в губы…

Окоп раздваивался. Широкая траншея вела в тыл. Узкая — направо. Такая узкая, что по ней едва можно протиснуться. Спереди ударил вражеский пулемет. Зощенко повернул направо. Надо зайти в тыл вражеского пулемета. Это — его долг. Трупиков побежал по траншее дальше. Зощенко следовал по изгибам хода сообщения, между высокими сырыми земляными стенами…

…Высокие холодные стены в подвале детского дома. В проходе много углов. С покрытых известкой стен капала вода. Он должен был один бежать по мрачным коридорам. Его сердце вырывалось из груди. Его дыхание становилось хриплым. Тени гнались за ним. Но он должен был бежать дальше. Воспитатель так хотел. Удары и наказания делали из детей мужчин. Страх перед болью, страх совершает подвиги. Страх поддерживает порядок. Страх без конца. Маленький мальчик босыми ногами бежал по холодным каменным плитам. Над ним — спальни с тремя сотнями детей. Тремя сотнями замерзающих холодных тел на соломенных матрасах. Три сотни сирот, изголодавшихся по любви. Маленький мальчик должен был бежать, потому что так было приказано…

Ход сообщения был засыпан. Взрывы снарядов сдавили стены вместе. Зощенко выбрался наверх. Его одежда прилипала к потному телу. Запыхавшись, он стоял в тумане, на перепаханной земле. Вокруг — покрытое воронками поле. Перед ним в тумане строчащий вражеский пулемет. Он стоит как раз за спиной пулеметчика. Если бы не было тумана, он мог бы выстрелить в него. Туман разрывался. Он мог осмотреть лабиринт траншей. Везде, где он пробегал взглядом по окопам, двигались зеленые шлемы. Маленькие круглые горшки продвигались мимо, как на стрельбище…

…На шнуре тянули круглые шайбы. Зеленые шайбы с черными крестами посередине. Скрипел блок. Курсант Зощенко стреляет по шайбам из духового ружья. Рядом с ним стоит девушка с черными волосами. Сверкающие глаза, приоткрытый рот. Курсант Зощенко не попал, потому что волновался. Девушка Соня смеялась. Он покраснел. Его форма прилипла к телу. Девушка потянула его дальше. Ее рука была холодной и была рукой женщины…

Впереди, к тому месту, где Зощенко спустился в траншею, рискнули подойти люди. Они построились в ряд, выступавший из тумана. Каждые два красноармейца тащили по бревну. Они качались под тяжестью. Они бросали бревна, скатывали их в болото, чтобы на пару раз исчезнуть в тумане. Бесшумная игра. Равномерный подход и уход. «Ковровая дорожка» для танков. Задача роты носильщиков выполнена. Танки двинулись вперед. Первый, разбрызгивая в стороны влажную землю, наехал на затрещавшие деревяшки. За ним следовал второй. Они нерешительно ползли по бревнам. Осторожно двигались дальше и дальше. Первый дошел уже до траншеи, и под гусеницами у него снова была твердая земля. И второй. Но третий в колонне закачался. Его гусеницы заскользили по дереву. Некоторые бревна задрались вверх на высоту человека. Зощенко услышал, как они затрещали. Какую-то секунду гусеница танка крутилась в воздухе. Потом танк начал тонуть. Пушка задралась. Гусеницы с ревом буксовали, не находя опоры. Танк сам себе рыл могилу, все глубже погружаясь в болото. Осталась только забрызганная грязью башня. Стальной колосс утонул. Трясина волновалась. Выхлопные трубы выбрасывали последние фонтаны грязи. Следовавший за ним на малой дистанции танк тоже соскользнул в дыру. И третий тоже уже выбраться не смог. Раздался удар гонга ударившихся друг о друга стальных листов. Три танка утонули в болоте. Над ними сомкнулись обрывки тумана. Призрачная расплывающаяся картина. Осталось еще два одиноких черных стальных чудовища, которые беспокойно стали двигаться по лабиринту траншей по направлению к высоте…

…Двое одиноких людей. Девушка Соня, которая была женщиной; курсант Зощенко, который был капитаном. Даже война не смогла их разлучить. Она, наверное, все еще лежала в конюшне, на сене, между испаряющих тепло маленьких лошадей…

Из тумана что-то сверкнуло. Горячий луч разорвал ему бедро. Он качнулся назад, стиснув пальцы, сморщив лицо. Почему он больше не слышит пулемет? Тень прыгнула к нему. Жесткие костлявые пальцы стиснули шею. Его удивленно распахнутые глаза увидели жуткую гримасу. Теплое дыхание ударило в лицо и опрокинуло его. Что было больше — жгучая боль в бедре или страх? Он не знал.

Солдат видел, что враг больше не шевелится. Он встал. Штык был окрашен красным. Он очистил его о землю и сунул обратно в ножны. Коробка с взрывателями, которую он как раз хотел открыть, так и осталась в окопе. Он, не понимая, взглянул на сжавшегося человека. Офицер. Еще дышит. Из раны сочится кровь. На груди сверкнула эмалевая красная звезда. Каска сползла назад. Волосы слиплись от пота, пальцы растопырены. Под правой рукой — автомат. Солдат отбросил его ударом ноги в сторону. То, что это было необходимо, он знал по опыту. Солдат привалился к брустверу. Его колени дрожали. От каждого движения вражеского офицера ему становилось плохо. Он чувствовал боль в бедре другого. Он мог закричать. Не отрывая взгляда от чужого лица, он взял карабин. Тут русский медленно открыл глаза, и солдат понял, что он этого не сделает. Глаза другого удивленно сверкнули. Казалось, они ничего не понимают.

Солдат опустил карабин и снова прислонился к брустверу. Он присел на колени и погладил раненого по руке. В тумане продолжал стрелять пулемет. Солдат подложил руку под голову русского, обхватил его колени и поднял его. Качаясь, он потащился со своим грузом по окопу к пулемету.

Дома вдоль деревенской улицы стояли в огне. Крыши из дранки и соломы светились жаром. Дом артиллерийского полковника, во французском стиле, горел на окраине деревни Подрова. Даже по шесту колодезного журавля бегали язычки пламени. Жестяной вымпел батальона скрипел на горячем ветру. Только изба майора казалась до сих пор невредимой, напоминала черный ящик в дыму.

Майор разговаривал по телефону:

— Если я вам заявил, что Подрова горит. Если я обратил ваше внимание, что в ближайшее время будет оборвана связь. Если уже полчаса русская артиллерия ведет огонь по этому пункту. И если нас постоянно с бреющего полета самолеты обстреливают зажигательными снарядами, то вы можете быть уверены, что речь идет не о бое местного значения, а о том, что русские перешли в наступление.

— Мой дорогой Шнитцер, — ответил голос на другом конце провода, — в соответствии с тем, что мы здесь, в штабе дивизии, знаем о противнике, все это полностью исключено. Речь идет об ограниченной, может быть, ожесточенной атаке на опорный пункт и, как всегда, на несчастную высоту. Господин генерал считает, что ваша рота уладит дело. Он просит вас через меня держать его в курсе событий.

— Я уже целый час держу вас в курсе событий, — сказал майор несколько громче, чем было необходимо, хотя через разбитые окна слышался треск пожара, и уже поэтому он не мог говорить тихо.

Казалось, что человек на другом конце провода не обратил внимания на повышение голоса.

— Да, конечно, — возразил он, — только в том, что вы там мне говорите, нет ничего нового. Сильный огонь противника по опорному пункту и по высоте. Огневой вал медленно движется в тыл и через полчаса достигнет рубежа Подровы. Это уже доложили пехота, легкая и тяжелая артиллерия, пункт артиллерийской инструментальной разведки на вашем участке и приданный нам зенитный артиллерийский дивизион. От вас мне хотелось бы знать одного: что делает ваша рота? Опорный пункт является местом сосредоточения основных усилий в обороне. Если он будет потерян, то завтра рано утром нам надо будет что-то предпринимать.

Майор наклонился. Над крышей дома прогудел на бреющем полете самолет. Сквозь шум мотора раздался грохот. Вдоль деревенской улицы взлетела земля. Майор не вешал трубку. Он отвечал, как будто сидел нога на ногу за письменным столом:

— Мне кажется, что я уже два раза доложил, что прямого телефонного сообщения с опорным пунктом никогда не устанавливалось. Есть только опосредованная связь через радиостанцию соседней справа пехоты. Она не отвечает. Чтобы добраться посыльному от опорного пункта сюда, требуется почти два часа. Даже если он доберется, что в сложившемся порядке вещей я считаю невозможным, его сообщение все равно устареет.

Говорящий в штабе дивизии дожидался щелчка в трубке. Он вздохнул:

— Конечно же, у вас положение тяжелое, но не дело дивизии решать ваши проблемы. Вы должны сами смотреть, как с ними справиться. Если что-нибудь узнаете, позвоните мне снова.

Это прозвучало небрежно и лениво.

Майор прикусил губу.

— Я-то справлюсь, — сказал он двусмысленно, — но проклятый долг штаба дивизии — дать разрешение артиллерии на открытие огня. Это единственное, что я от вас хочу! — Его голос стал резким. — Моя рота должна заметить, что для нее что-то делается. Остальные три роты моего батальона переподчинили другим частям. У меня больше нет подкрепления. Поэтому артиллерия должна ответить на огонь. Из-за того, что у нее нет разрешения штаба дивизии на открытие огня, я и звоню. И я буду звонить вам до тех пор, пока цел кабель. Будьте в этом уверены, нравится вам это или нет!

— Шнитцер, не будьте ребенком, — снова послышался щелчок, — три часа ночи. По-вашему, я должен будить денщика генерала, чтобы тот передал ему ваши пожелания? Что он ответил, я уже передал. И это не значит, что я каждый раз буду будить генерала, когда вы позвоните. Вы не знаете обстановки в полосе дивизии. Вы смотрите на вещи только со своей точки зрения. Вы — в центре. Но здесь… — Голос в трубке усилился и закричал (что, однако, зависело от передачи): — Именно здесь все идет по установленному порядку! Из-за вас я не собираюсь его нарушать.

— Так, — сказал майор мрачно, — тогда у меня только один вопрос!

— Пожалуйста.

— Я разговариваю со штабом дивизии или с санаторием?

— Как, извините? — Голос в трубке доносился, как из-за стены.

— Ничего. — Майор положил трубку.

Помещение освещал огонь пожара. В дверях показался силуэт человека.

— Что вы хотите?

Тонкое пение в воздухе усилилось до гудения. По крыше свистело и гудело. Посреди улицы взорвался снаряд.

— Что вы хотите? — повторил майор. Высоко взлетевшая земля градом забарабанила по крыше.

Фельдфебель доложил о прибытии, как будто его вызывали. Он отошел на два шага от двери и встал в свете пожара.

Майор уставился на него, как на необычайное явление:

— Фельдфебель!

— Так точно, господин майор.

— Что делается на опорном пункте?

Фельдфебель медлил. Майор смотрел на его дрожащее лицо, схватил со стола бутылку и протянул ему:

— Выпейте сначала!

С деревенской улицы приближался крик, усиливался, приобретая жалобный оттенок:

— Санитар! Санитар!

Солдат бежал мимо дома. Фельдфебель откупорил бутылку. Пил жадными глотками. Свет пламени отражался на его лице. Прошло довольно много времени, прежде чем он оторвался. Тогда он посмотрел на майора, как будто тот ничего не говорил.

— Ну? — Командир больше уже не мог сдерживать своего нетерпения.

— Русские наступают, — ответил фельдфебель, как бы объясняя свое появление здесь.

Майор медлил. Он все еще ждал доклада. Но фельдфебель продолжал упрямо молчать, тогда он стал задавать наводящие вопросы:

— Что докладывает ваш командир роты?

— Так точно… — Фельдфебель оглянул помещение, начал потеть.

— Вы что, больны? — спросил майор.

— Нет… Может быть… да.

— Да вы с ума сошли! — сказал майор. — Как, впрочем, и все мы.

Как доктор, он взял фельдфебеля за запястье, почувствовал горячечный пульс. Над косточкой он задел холодный корпус часов.

— Итак, сейчас, пожалуйста, подробности. Соберитесь. Вы доставили первое сообщение с опорного пункта. Рота держится?

— Не знаю, — жалобно ответил фельдфебель.

Перед домом разорвался снаряд. По комнате пролетела ударная волна. Казалось, что балки обвалятся. Потянуло дымом. Оконные рамы выбило, и они упали на пол. Майор протер от пыли здоровый глаз. В комнате вперемешку лежали топографические карты, осколки стекла и бумаги. Фельдфебель сидел на корточках.

— Вас ранило? — спросил майор.

Фельдфебель встал:

— Сообщение от командира роты. После сильной артподготовки противник перешел в атаку на опорный пункт. Рота удержала позиции, но срочно просит подкрепления.

Майор пристально посмотрел на него:

— Послушайте, ведь мы не на маневрах! — Он с силой махнул рукой в воздухе, как будто ударил плетью. — Скажите мне, ради бога, какими силами атакуют русские? Атакуют они с танками или без, достаточно ли у нас боеприпасов и каковы потери? Расскажите мне все, что видели до своего ухода, — майор запнулся. — А скажите-ка, когда же вы на самом деле ушли из роты?

Фельдфебель едва заметно вздрогнул:

— У меня остановились часы.

Майор тряхнул головой. С улицы кто-то закричал:

— Где тут сборный пункт для раненых?

Майор повернулся к окну, увидел беспомощную перебинтованную голову. За ней в дыму — другой солдат с рукой на перевязи, опирается на палку.

— Из какой части? — спросил майор.

Раненный в голову солдат различил погоны, подтянулся:

— Пехотный полк Хартмана. Пулеметчик ручного пулемета.

— Когда вы покинули часть?

— Почему я покинул часть?

— Когда! — крикнул на него майор. — Я спросил: «Когда»!

— Чуть больше получаса назад, господин майор.

— Ваша часть примыкает к высоте справа?

— Так точно, господин майор!

— Значит, вы не могли покинуть свою часть всего тридцать минут назад.

— Нет, господин майор. Нас подвез вездеход.

— Когда началась русская атака?

— Около одиннадцати часов ночи, господин майор.

— Атака, а не артиллерийский огонь!

От деревни над крышами прогудел истребитель. Он летел к фронту. Его пулемет колотил вовсю. Майор увидел на его крыле красную звезду. Солдат с рукой на перевязи покатился по дороге. Майор пригнулся под защиту бревен у окна. Раненый с повязкой на голове прижался к стене дома. Когда опасность миновала, он показался снова.

— Вот собаки! — ругнулся он ожесточенно. — …Они вообще еще не атаковали.

— Хотите сказать, что русские полчаса назад еще не переходили в атаку?

— У нас — нет, господин майор. Слева и справа — тоже нет. И у высоты тоже нет. Мы бы заметили.

— Вы уверены? — спросил майор настойчиво.

— Так точно!

— Спасибо. На краю деревни — санитарная палатка.

Майор медленно повернулся:

— Фельдфебель?

Комната была пуста.

— Ничего не понимаю, — пробормотал майор.

Он прошелся от стены к стене. Как будто бы он уже был на улице. Вокруг — голые стены, деревянный потолок. Крыша над ним, которая только мешала видеть ему небо. Попеременные порывы то теплого, то холодного ветра из окон. Гул и потрескивание пламени.

В коричневой коробке телефона, перевернутой на столе, затрещало.

— Командный пункт, Шнитцер.

Послышался знакомый голос из штаба дивизии:

— Хочу вам только сообщить, что артиллерия получила разрешение открыть огонь.

— Спасибо за уведомление! — Голос майора звучал холодно.

— Пожалуйста. Мы тоже сейчас отправляемся.

— Как мне это понимать?

— Вражеская тяжелая артиллерия обстреливает Эмгу. У нас только что был налет авиации.

— Быстро пошли дела.

— Да, немного неожиданно. Мы сейчас тоже действуем быстро.

— Это не может не радовать.

— Не хотелось говорить, — донесся заметно стихший голос, — мы снимаемся.

— Как вы сказали?

— Командный пункт дивизии переносится.

— Вашу шутку считаю неуместной! — Майор нахмурил брови.

— К сожалению, это не шутка, — ответил голос. — Это один из фактов, которые случаются здесь сплошь да рядом.

— Не могут же переводить дивизию посреди боя!

— А дивизия и не переводится. Она остается, где стоит. Вашей роте незамедлительно отдан приказ удерживать позицию на высоте. Только наш командный пункт перемещается немного дальше в тыл, так, по крайней мере, выразился господин генерал. Впрочем, он был в ночной пижаме, когда садился в автомобиль. Быть может, это вам будет интересно.

— Немыслимо.

— Да, — продолжал голос после небольшой паузы, — а знаете, почему я вам все это рассказываю?

— На самом деле я действительно не все понимаю после нашего последнего разговора.

— Сейчас поймете. Еще один приказ вам лично.

— Пожалуйста!

— Вам надлежит немедленно отправиться на опорный пункт, чтобы стать примером для сражающихся солдат.

— Это ваши слова? — Снаряды просвистели над домом.

— Нет. Генерала в пижаме. Он позаимствовал их, наверное, из иллюстрированной книжки.

В деревне рвались снаряды.

— Это — свиньи, — сказал голос в трубке. — А вы должны только знать, за кого подставляете свою голову.

— Очень воодушевляет, вы не находите?

— Очень воодушевляет. — Офицер в штабе дивизии понизил голос: — Я только сейчас понял, почему вы из-за артиллерии мне все уши прожужжали. Нет необходимости, чтобы всегда умирали только порядочные люди. Маленький знак пальцем в правильный момент…

— Правильно, — прервал майор. — А я пойду на опорный пункт. Не потому, что этого желает господин генерал, а потому, что там еще есть пара порядочных. Может быть, я им понадоблюсь. Все, что мы делаем порядочного, делаем только для порядочных. Может, вам это как-нибудь поможет? Вам же нужна помощь, а?

Из бакелитовой трубки послышался щелчок, но ответа не последовало.

— Алло! — крикнул майор. Он два раза нажал на кнопку вызова. Связь была мертва. Задумчиво положил трубку. Вышел в наполненную дымом прихожую. В нише, прислонившись к стене, сидел измученный адъютант.

— Что случилось?

Адъютант поднял голову, показал на рукав. Он был разорван от плеча до кисти.

— Я стоял на улице, когда пролетел истребитель, — растерянно объяснил он.

— Повезло, — рассеянно констатировал майор. — Я должен отправиться на позицию. Вы командуете батальоном. Не перенапрягайтесь.

— Господин майор?

Адъютант смотрел, ничего не понимая. Но дверь уже захлопнулась, а майор исчез в клубе дыма.

Жар ударил ему в лицо. Где-то в деревне с треском рвались патроны. Он пробежал за дом, к своему вездеходу.

— На позицию! — приказал он водителю. Мотор со скрежетом завелся. Дым висел перед ветровым стеклом серой простыней. Когда они выехали из горящей деревни, стало лучше. Они ехали на восток, навстречу пламенеющему горизонту. Песок шипел под покрышками. Скорость увеличивалась. Когда началось кладбище, на дороге вдруг оказалась воронка.

Водитель сжал руль, тормоза завизжали, навстречу майору полетело ветровое стекло. Он закрыл глаза. Машина чуть не перевернулась. Мгновение он отходил от внезапного испуга. И вот они уже стояли между могильными крестами. Кузов трясся, словно разъяренный зверь. Водитель тупо спросил:

— Что делать?

— Через кладбище!

По бамперу застучали кресты, колеса вязли в могильных холмах. У майора появилось смутное неприятное чувство. Не успели они выехать на дорогу, как из-за крон деревьев бесшумно вылетели два самолета. Потом вдруг загудели моторы, обе машины круто взмыли вверх, сделали вираж и вернулись обратно. Наверняка они заметили серую коробку вездехода между белыми крестами. Из-за пропеллеров сверкнули вспышки пламени. Взлетели фонтанчики земли. Водитель уже выскочил из машины и прижался к земле перед радиатором. Майор неотрывно смотрел на небо, на две застекленные кабины. Фонтанчики земли приблизились к машине. Березовые кресты разлетались в щепы. Воздух стал невыносимо горячим. Потом прозвучала резкая барабанная дробь, и жесть автомобиля прошила строка дыр. Шум моторов смолк. На кладбище было спокойно, как будто ничего и не произошло. Над высокими травами раскинулось утреннее небо. Тишина и одиночество. Даже горящая деревня ничего не нарушала. Вдалеке обвалилась обуглившаяся крыша, но не доносилось ни звука. Водитель лежал перед машиной в траве. Из его затылка вытекала белая жидкость. Майор перевернул убитого на спину. Ему показалось тяжело закрывать чужие глаза. Снова возникли воспоминания о ребенке. Нечто болезненное, смешанное с бешенством и беспомощностью. Он склонился и попытался прочесть что-то вроде молитвы. Но внутри оставалась глухота. Вдруг вспомнился случай двадцатипятилетней давности, словно это было вчера…

В дверь позвонили. Вошла служанка:

— Какая-то дама. Хочет с вами поговорить.

Вошла женщина:

— Мне сказали, что вы были последним командиром роты моего сына. Рядовой Лотц. Он пропал без вести.

— Пропал без вести? Это, должно быть, ошибка.

Женщина улыбнулась сквозь слезы:

— Я так и знала. Он жив. Он лежит где-нибудь в госпитале. Ведь письма теряются. Революция. Все так ужасно. Вы знаете что-нибудь о нем?

Обои в полоску. Зеленый абажур. На двойных оконных рамах облупилась масляная краска. Сказать ей, что он убит? У нее морщины на лице. Как будто кто-то нацарапал иголкой. Это был ее единственный ребенок.

— Не могу вам ничего сказать. К сожалению. Он был ранен.

— Да, а потом?

— Мы отправили его в тыл. Революция… Неразбериха. Вы понимаете. Вы обязательно вскоре получите весточку.

Раненый висел на колючей проволоке. Санитар, попытавшийся ему помочь, получил пулю в голову. Командир роты запретил до наступления темноты пытаться спасать. Вечером раненый был уже мертв.

— Вы же были его командиром роты?

— Да.

Мать заплакала.

— Если ваш сын напишет, дайте, пожалуйста, мне знать.

Женщина ушла со слезами на глазах…

Майор встал и осмотрелся. Над передовой лежала, гремя и чернея, стальная гроза. На опорном пункте сражались остатки роты. Где-то женщины ждали своих мужей, дети — отцов. Он вспомнил свой бессмысленный приказ об атаке на дамбу. С ожесточенной решимостью пошел с кладбища. Он избрал к фронту кратчайший путь — тропу через болото.

Фельдфебель стоял за деревом и наблюдал за тенями, суетившимися вокруг дома артиллерийского полковника. Крыша горела ярким пламенем и могла обрушиться в любой момент. Солдаты выносили на улицу чемоданы, ящики, мебель. На вытянутых руках передали корзину с посудой, вытаскивали, передавая друг другу, предметы обмундирования. Пара солдат пыталась еще что-то тушить. Притащили от колодца чан и выплеснули из него воду на дымящиеся балки.

Фельдфебель различал испачканные сажей лица. Он приметил, что огонь русской артиллерии переместился дальше на запад. Снаряды уже пролетали над развалинами деревни дальше и рвались в лесу среди густо стоявших деревьев.

Фельдфебель вышел из укрытия и внимательно осмотрелся. Его никто не заметил. Он медленно выбрался на деревенскую улицу, сделал круг по низкому кустарнику и подошел к горящему дому. В запущенном саду лежали ящики и чемоданы. Измученные солдаты стояли вокруг и смотрели на обрушающиеся балки. Поблизости — ни одного офицера. Фельдфебель решительно подошел ближе. Энергичное движение рукой:

— Нельзя здесь оставлять вещи!

Солдаты испуганно посмотрели на него. Они видели его погоны и начали приводить себя в порядок.

— Все сложить здесь, — приказал фельдфебель, взял маленький столик с шахматной доской и перенес его на указанное место.

«Артиллеристы», — отметил он. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Когда с дороги свернул вездеход, он тут же приметил полковника.

— Продолжать! — гаркнул он.

Твердыми шагами подошел к машине, приложил руку к шлему, приготовился доложить.

— Спасибо, спасибо, — рассеянно сказал полковник. Он удрученно осмотрел остатки своего дома. — Можете достать машину для моих вещей?

Он вставил в глаз монокль и посмотрел на фельдфебеля.

— О, сапер. Очень любезно с вашей стороны, — прогнусавил он, увидев черные выпушки на погонах и петлицах. — Спасибо, но остальное мы уж как-нибудь сделаем сами.

Фельдфебель хотел сказать еще что-то. Но полковник уже повернулся к нему спиной и отдавал соответствующие приказания. Фельдфебель четко повернулся кругом и ретировался. Что делать теперь? Деревенская улица была пуста. Он быстро сошел с дороги, а потом в другом месте вернулся на нее снова. Из-за руин появился офицер. Фельдфебель напрягся и сделал вид, как будто занят выполнением чего-то очень важного. Отдал честь и прошел мимо. Почувствовал спиной взгляд офицера и ускорил шаг. Дошел до шоссе. Ему навстречу ехала телега. Возница стоял на козлах, натянув вожжи. На фельдфебеля он не обратил никакого внимания. Телега исчезла в клубах пыли на деревенской улице.

В стороне от дороги — мелколесье. Фельдфебель, немного подумав, решил идти по дороге. Из-за поворота ему навстречу выскочил вездеход. Фельдфебель отпрыгнул в сторону. Машина остановилась. Из нее высунулся офицер.

— Идете с передовой? Я с моим батальоном должен ликвидировать прорыв, но не уверен, туда ли мы идем, — он не дал фельдфебелю вставить и слова. — Подрова — это туда?

— Так точно, господин…! — Фельдфебель показал в направлении, откуда шел. Дымящаяся деревня уже скрылась за лесом. — В том направлении, около километра.

— Спасибо. Куда направляетесь?

— В штаб дивизии. — Фельдфебель твердо посмотрел офицеру в глаза.

Машина уехала. Фельдфебель пошел дальше, теперь уже напряженно приглядываясь к дороге. Когда вдалеке показалось новое облако пыли, он опрометью бросился в лес и спрятался за кустом. Послышались походный шаг, бряцанье оружия, приглушенные голоса. Сквозь листву он видел только ноги. Очевидно, пехота. Потом — колеса походных тележек. Наверное — тяжелые пулеметы. Пауза. Потом — снова пары сапог. Целая рота. Потом — опять колеса. На этот раз, кажется, — легкие пехотные орудия. И, наконец, — тишина.

Фельдфебель выждал. Потом снова пошел к дороге. Он пробирался по опушке леса. Со стороны Подровы доносились разрывы тяжелых снарядов. Снаряды свистели и над ним. Сзади доносился глухой рокот фронта. Появился человек. Фельдфебель остановился. Потом пошел дальше. Навстречу — одинокий солдат, весь потный, на спине — радиостанция. Каска болтается на поясном ремне. Волосы липкими прядями упали на лицо. Хотел пройти мимо. Фельдфебель его остановил:

— Привет. Куда?

Встречный устало снял со спины радиостанцию, вытер рукавом пот со лба.

— Запасной связист, — ответил он безразлично. — Приказано отправиться в артиллерийскую часть в Подрове. Там вышла из строя радиостанция.

— А откуда вы идете?

— Оттуда, из леса. Нам пришло сообщение, и меня отправили, — махнул он за спину неопределенным жестом.

— Не повезло, — сказал фельдфебель и предложил солдату сигарету. — Какие новости с передовой?

— Достаточно всяких.

— Как там дела?

Солдат казался не очень-то словоохотливым. Отмахнулся, как бы защищаясь:

— Полная неразбериха.

— Подробности?!

— Русские прорвались. Все, кто может бежать, — бегут.

Фельдфебель протянул ему надорванную пачку сигарет:

— На, если хочешь.

— Спасибо. — Он стал разговорчивее: — Болтают уже об «отводе фронта к развязке дорог». Понятия не имею, где это находится.

— Левее от высоты.

— Никогда не слышал.

— Шоссе ведет в Подрову. Она там, вскоре за поворотом…

— Шоссе! — Солдат опять взвалил радиостанцию на спину. — Я думал, это просто грязная лесная дорога.

— Ни пуха! — напутствовал его фельдфебель и отправился дальше.

«Неплохо, — думал он, — я безупречен. И могу спокойно оставаться у дороги. Кто может навести обо мне справки в этой неразберихе? Иду я по приказу или без него? В Эмге отправлюсь в обоз. Это даже мой долг. Там всегда найдется дело. Собирать отбившихся. Получить двойной паек на роту. Может быть, даже шоколад. Определенно, я там понадоблюсь», — размышляя так, он продолжал идти. И не заметил солдата, небрежно прислонившегося к дереву. Лишь его тень ворвалась в подсознание.

— Фельдфебель!

Он испуганно обернулся.

— Секундочку!

Фельдфебель увидел ефрейторский уголок:

— Что вам надо? Вы что, спятили? Как обращаетесь к старшему по званию?

Ефрейтор спокойно подошел к нему:

— Куда?

Фельдфебель возмутился: такого с ним еще не бывало.

— Я требую прекратить разговаривать со мной в таком тоне] — Он хотел сказать еще что-то, но внутренний голос предостерег его.

Фельдфебель повернулся и решительно пошел дальше. Но ефрейтор крепко ухватил его за рукав. Он оказался на редкость настырным.

— Проклятье! — Фельдфебель вырвал рукав, скорее удивившись, чем разозлившись. И тут он увидел на груди ефрейтора бляху и замолк.

— Ну, наконец-то, — раздраженно сказал ефрейтор. — Полевая жандармерия. Ваши документы, пожалуйста.

Фельдфебель растерялся. Он почувствовал смутное неприятное чувство в животе. Когда стал расстегивать нагрудный карман, пальцы его задрожали. «Хоть бы он ничего не заметил», — подумал он и попытался отшутиться:

— Наверное, приняли меня за шпиона?

Пока фельдфебель доставал и протягивал ефрейтору солдатскую книжку, словно ничтожное свидетельство, тот смерил его взглядом сверху донизу

— Командировочное?

— У меня его нет. — Фельдфебель удивился, насколько спокойно у него получились эти слова.

— Откуда? Куда? — Ефрейтор неотрывно смотрел ему в глаза.

— Моя рота находится на позициях у высоты. Направляюсь в обоз, в Эмгу. — Он был очень взволнован, чтобы хорошенько обдумывать свои слова.

То, что он сказал, соответствовало его намерению, которое он только что придумал и которое нужно было еще упорядочить. Лучшего в голову ему ничего не пришло. Он попытался успокоиться, но почувствовал, что на его шее начинает затягиваться удавка.

— Что вы хотели в обозе? — Голос ефрейтора приобрел странный полутон.

— Как фельдфебель, я отношусь к обозу.

«Что за чепуха!» — подумал он испуганно.

— Необязательно.

Фельдфебель закашлялся. Ефрейтор вежливо ждал, когда он закончит.

— Когда вы покинули расположение своей роты?

«Теперь надо дать правильный ответ», — подумал он. То, что он ответит сейчас, может оказаться решающим. Но в голове его все перепуталось. Сказать ли «до» или «после»? «До» казалось ему правильнее. Но время, прошедшее с этого момента? Вдруг промелькнула мысль просто убежать. Но у ефрейтора — пистолет. Кобура открыта, рукоятка торчит наружу. И он снова отказался от этой мысли.

— В полночь, — ответил он твердо.

— Вы, наверное, думаете, что мы не знаем, когда русские начали артподготовку?

«Что бы это значило?» — подумал фельдфебель и немного замялся.

— Естественно, еще до нее, — поправился он.

— Вот именно, — иронично сказал ефрейтор. — Идите-ка со мной.

Он повернул фельдфебеля, чувствительно толкнул в спину и повел его впереди себя на лесную просеку. Фельдфебель подумал о русском пленном. «Пулеуловитель», — пронеслось у него в голове. Толчком, который он дал русскому в спину, началась эта ночь; этим толчком в его собственную спину она закончилась.

На просеке стоял вездеход. Только сейчас он увидел следы покрышек на лесной почве. «Надо было бы мне их заметить раньше», — подумал он. Три полевых жандарма курили, облокотившись на машину. Каски лежали в траве. Они посмотрели на него — лейтенант, фельдфебель, унтер-офицер.

— Майер, старый охотник, кого это вы к нам ведете? — рассмеялся лейтенант.

— Не вполне ясный случай. Надо бы с ним немножко заняться, — ефрейтор говорил так, словно не было никаких различий в званиях.

«С лейтенантом можно еще поговорить», — подумал фельдфебель. Он постарался произвести хорошее впечатление. Вытянулся, поприветствовал:

— Господин лейтенант, я…

— Тсс. Со мной разговаривайте только тогда, когда я вас спрошу, — мягко прервал его лейтенант.

Ефрейтор сзади ловким движением вытянул из нагрудного кармана фельдфебеля солдатскую книжку и передал ее лейтенанту. Тот начал медленно ее перелистывать.

— Говорил, что покинул позиции в полночь. Утверждает, что русская артподготовка в это время уже началась. Направляется в обоз в Эмгу, — доложил ефрейтор. Он сделал ударение на «полночь».

— Ладно, сдавайтесь. Вы сбежали, — равнодушно сказал лейтенант.

— Господин лейтенант…

— Да или нет? Не надо мне никаких романов.

Такая манера запутывала.

— Нет, господин лейтенант.

— Что вы делали у себя в роте? — Лейтенант как раз разглаживал загнутую страницу в книжке.

— Старшина роты! — Фельдфебель подумал: «Я сам сделал записи о занимаемой должности и дал капитану заверить со всеми датами».

— И тогда ваш командир роты, под огнем, перед атакой противника, отправил вас в обоз?

Фельдфебель начал кусать губы.

— Я полагаю, — лейтенант обратился к унтер-офицеру, — это — наш клиент.

Ефрейтор кивнул:

— Не все же одним рядовым попадаться.

— Дурацкая история, — неясно добавил унтер-офицер.

Фельдфебелю стало плохо.

— Да. Таких-то нам и надо. — Лейтенант поднялся. — Отвезите его в Эмгу.

— Есть, господин лейтенант!

Рука подхватила фельдфебеля под локоть и мягко повлекла к машине. Ефрейтор сел за руль.

— И сразу же обратно!

— Есть, господин лейтенант!

Они выехали с просеки и отправились в направлении Эмги.

— Все не так уж плохо, — сказал унтер-офицер, севший рядом с фельдфебелем, угощая его сигаретой.

Чтобы ветви не били по машине, ефрейтор притормаживал. Фельдфебель курил, сильно затягиваясь.

— Может быть, вам повезло, — продолжал унтер-офицер.

Ефрейтор дал газу. «Странно, — подумал фельдфебель, — они все делают так, как будто могут посадить меня за рассказанное». Он посмотрел на спидометр. Стрелка плясала около цифры «70». Когда навстречу попадались машины, они пару раз останавливались. Встречные бросали на фельдфебеля примечательные взгляды.

Эмга. Широкая проезжая часть. Бревенчатые дома. На холме — церковь без купола и крыши. Справа горел дом. Машину тряхнуло на переезде через рельсы. За дымящим паровозом — вагон с закрашенными белыми окнами, на стенке вагона посередине — большой красный крест. На шоссе валяются дорожные указатели, штандарты и вымпелы с разными тактическими знаками. Посреди дороги в воздух взлетел фонтан земли. Из-за шума фельдфебель не слышал свиста снаряда. Он пригнулся. Слева от них — длинное здание. Над входом косо приклеен знак дивизии. Солдаты выносят папки с бумагами, укладывают их в грузовики. За низким забором на носилках лежали забинтованные раненые. Машина остановилась перед похожим на башню пакгаузом. С его стен кусками отваливалась штукатурка. Перед дверью стоял полевой жандарм.

— Давай, давай, — сказал унтер-офицер и выпрыгнул из машины. — Не то нас накроет русская артиллерия.

Он нетерпеливо ждал фельдфебеля. Дверь была такая низкая, что пришлось наклоняться. Внутри было совсем темно. В складском помещении фельдфебель не заметил ни одного окна. Только через щели проникал какой-то свет. Одним отточенным движением унтер-офицер с лицом боксера отобрал у него пистолет и поясной ремень. Он даже не успел что-то сказать против. Впрочем, он тут же счел это бессмысленным. Надо было выждать. Позже он с ними поговорит. В руки ему сунули картонный номерок. Фамилию занесли в потрепанную книгу. Потом унтер-офицер провел его на один пролет лестницы вверх. Перед ними оказалась металлическая решетка в крупную ячейку с встроенной в нее дверью. Унтер-офицер открыл висячий замок, дал фельдфебелю пройти, закрыл за ним дверь и затопал по лестнице вниз. Фельдфебель увидел на полу пустые бумажные мешки. НЕМЕЦКИЙ ПОРТЛАНДЦЕМЕНТ. Вокруг только голые сырые кирпичные стены. На деревянных досках сидели три солдата и играли в карты. Карты у них были сделаны из кусочков тех же бумажных мешков. Форма у всех покрыта цементной пылью. Над ними — балки и стропила с обратной стороной красной черепичной кровли. Слабый свет проникал сквозь щели.

— Последний козырь!

Солдаты на него не обращали никакого внимания. Один из них плюнул на пол. Фельдфебель рассмотрел на его рукаве следы споротого ефрейторского уголка.

— Может, этот нам сможет что-нибудь рассказать! Когда придут русские?

Фельдфебель молчал.

— Боишься? — Они сложили кусочки бумаги в стопку. Их смех звучал сдавленно.

— Какую заповедь ты нарушил? Восьмую?

— Оставьте свои вопросы при себе, — ответил фельдфебель.

Теперь он увидел, что у стены сидел еще один арестованный.

— Не будет ли господин фельдфебель столь любезен сообщить нам, когда русские, наконец, придут в Эмгу? — ерничал разжалованный. — Это чертовски важно для нас.

— Для него, наверное, тоже, — сказал другой.

В деревне разорвался снаряд. Фельдфебель попытался определить, в какой стороне находился фронт. Солдаты продолжали подкалывать его:

— Наше общество ему недостаточно приятно. Но все же какой-то там фельдфебель не должен так задаваться.

Фельдфебель хотел сделать вид, что не слышит. Стараясь изо всех сил сохранять спокойствие, он рассматривал сидящего у стены человека. Однако внутри него все кипело. Все из-за недоразумения. В конце концов, он отправился в тыл с разрешения капитана. Доложил майору. А потом хотел отправиться в Эмгу. Ведь все совершенно ясно. Просто сплошное недоразумение. На улице опять послышался взрыв. Камешки и осколки ударили по крыше. Посыпалась известка. «Проклятье, — думал он, — в любой момент могут попасть сюда. А мы сидим здесь. И все из-за недоразумения». Он хотел немедленно поговорить с офицером. Только теперь заранее надо было обдумать, что надо ему сказать. Но при этой болтовне ни одна разумная мысль не шла ему в голову.

— Господин Незнающий. Наверняка попал сюда из тылового гарнизончика. Иначе бы с удовольствием открыл рот.

— Заткнись! — вдруг закричал фельдфебель.

Они подавленно замолчали. Но только на пару секунд. А потом вдруг рассмеялись над ним. Ефрейтор согнулся, словно у него были колики. Но за смехом скрывалось нечто беспокойное, страх и ненависть. Внезапно наступила тишина. Перекошенная от злобы красная физиономия посмотрела на фельдфебеля:

— Вы, свиньи, драли с нас три шкуры, где только можно. А здесь — всё! Ты понял?

Вены на шее говорившего вздулись. Словно хищный зверь, он приближался к фельдфебелю.

— Я, правда, уже не выберусь из этой вшивой дыры. Да я и не хочу. Для меня уже все кончено. Но я не позволю больше обращаться со мной, как с собакой! — Его голос срывался.

Фельдфебель попятился. Ефрейтор загонял его в угол шаг за шагом. На его лбу вздулись вены. Фельдфебель ощупывал руками стены. А лоб со вздувшимися венами приближался все ближе и ближе.

— Помогите! Унтер-офицер! — закричал фельдфебель.

Кулак ефрейтора заехал ему в лицо. Фельдфебель пошатнулся. Из его глотки донеслось бульканье. Второй удар. Он даже не осмеливался поднять руки. Привалился к стене, закрыл глаза. Вдруг, как сквозь вату, донесся голос:

— Тебе все мало?

Послышался свистящий звук. Фельдфебель с трудом открыл глаза. В камере стоял полевой жандарм и лупил плеткой разжалованного. Удар следовал за ударом, куда попало, по плечам и по голове.

— Засранец!

Ефрейтор упал. Остальные арестанты прижались к стене. Фельдфебель испытал удовлетворение, быстро подошел и ударил ефрейтора ногой в живот. Жандарм обернулся и замахнулся на фельдфебеля.

Фельдфебель отскочил назад:

— Он меня ударил!

Он заметил, что пользуется незначительными преимуществами, когда понял, что унтер-офицер бить его не будет.

— Заткнись! Вы все здесь равны!

— Вы об этом еще пожалеете, — пискнул фельдфебель.

Он хотел укусить себя за язык. Но жандарм удивленно посмотрел на него. «Значит, я могу с ним поговорить», — подумал фельдфебель и приказал:

— Немедленно откройте дверь!

— Что?

— Открыть дверь, я сказал!

Снаружи рядом со складом раздался взрыв. Со стен посыпалась штукатурка. Казалось, от разряжения приподнялась крыша. На мгновение стало светло как днем. С крыши обвалилась черепица.

Когда снова стало тихо, полевой жандарм уже топал вниз по лестнице. Вернулось жуткое отрезвление. Пол, покрытый цементной пылью и кусками черепицы, осветили солнечные зайчики. Двое арестантов встали и оттащили ефрейтора в тень. Они были похожи на потрепанных коршунов, усевшихся после неудачного налета в нише руины. Они бросали на фельдфебеля ненавидящие взгляды.

Фельдфебель нервно осмотрелся. Его взгляд остановился на человеке, не участвовавшем в драке. Он сидел, прислонившись к стене, совсем молодой, почти ребенок. Мундир мешком висел на его тощих плечах. Две худые руки, голова, слишком тяжелая для тела. Под растрепанными волосами блестели два глубоко посаженных глаза. Фельдфебель аккуратно сел рядом с ним в тени стены. Теплый мягкий свет успокоил его.

— Вы больны? — спросил он едва слышно, чтобы только солдат мог его понять.

Мальчик едва заметно качнул головой. Его глаза смотрели в одну точку — на кусок белой штукатурки на противоположной стене.

— Давно вы здесь? — тихо спросил фельдфебель.

— Не знаю.

— Но вы же должны это знать!

Снова молчание. Потом он продолжил:

— Они повсюду возят меня с собой. Должно быть, давно.

Фельдфебель испугался. Таких глаз он еще никогда не видел. Зрачки были слепые. И, несмотря на это, они двигались, посмотрели на его погоны.

— Вы фельдфебель…

— Да. Вы осуждены? — Быть может, ему удастся услышать что-то полезное.

— Еще нет, — ответил молодой человек.

— Но вы ждете суда?

— Да.

Парень тупо уставился прямо перед собой. Трое других наблюдали за ними.

— А за что?

— Я спрятался!

— Спрятался? — прошептал фельдфебель.

— Мы должны были атаковать русские окопы. А я спрятался. Из-за моей мамы.

Фельдфебель был разочарован. Страх — это его удовлетворило.

— Мамы? — спросил он незаинтересованно.

— Она одна, и я у нее один. Вы это понимаете?

Фельдфебель посмотрел на слабое тело, сухие пальцы, желтые круги под глазами и вдруг сказал:

— Вы наверняка больше не вернетесь к своей матери.

— На все воля Бога.

— Какого Бога?

— Того, который там, — он показал на пол. Он подразумевал полевого жандарма.

— Никакой это не Бог! — скривил рот фельдфебель.

— Мы все в его руках! — Глаза мальчика заблестели.

Фельдфебелю стало жутко. Он отодвинулся.

— Идиот! — донеслось с другой стороны.

— Вы еще посмотрите! — раздался возбужденный звонкий голос молодого человека по складу.

Фельдфебеля затрясло от ужаса.

— У вас есть часы? — спросил один из трех солдат с другой стороны.

Почти благодарно фельдфебель ответил:

— Восемь.

— Значит, день только начинается.

— Внимание, внимание! Всем! С восьми часов одной минуты до восьми часов десяти минут мы передаем время открытым текстом, — говорил в микрофон коротковолнового передатчика голос где-то в каком-то лесу далеко от фронта. Импульсы пробегали по катушкам, контактам и обмоткам, взбирались по тонкой медной проволоке вверх по шесту и через антенну уходили в эфир.

— Внимание, внимание! Всем, всем, всем…

— Армия передает время, — сказал офицер в радийной машине командного пункта дивизии, — станции на прием, прекратить передачу!

Радисты переключают тумблеры, поворачивают ручки настройки: сверка часов. Они ретранслируют принимаемый голос на своей частоте.

— …время открытым текстом, — услышал радист в Подрове. Чертыхнувшись, он посмотрел на часы. «Они передают это уже девять минут, — подумал он, — лучше бы послушали, что мне надо передать: …место расположения — дорога на восточном выезде из Подровы — связь с подразделениями потеряна — минометный огонь противника по Подрове — по дороге отход — уже не планомерный — вижу пехоту, артиллеристов, зенитчиков — без оружия, без машин, без офицеров — ни одного организованного подразделения — разрозненные группы — раненый офицер сообщил мне об охватывающем маневре русских у высоты 308 — высота, по-видимому, все еще в наших руках — конец связи».

— Восемь часов одна минута, — сказал вместо этого голос в его приемнике и блокировал частоту.

Три движения руки спасли жизнь капитану и раненому в блиндаже командного пункта. Не навсегда, но, по крайней мере, на определенное время. Капитан уже мог не задумываться над правильностью своих действий. Он повиновался инстинкту: поднял камень, обмотал его грязным, но все еще белым в некоторых местах носовым платком и бросил его под ноги красноармейцу, который вдруг показался на входе в командный пункт.

Жизнь обоих в тот момент зависела только от случая. Человек, который пробежал триста метров под пулеметным огнем сквозь разрывы ручных гранат по открытому полю, потом по лабиринту вражеских окопов с опасностью для жизни, а напоследок оказавшийся с гранатой в руках, которая должна взорваться через три секунды, у входа во вражеский командный пункт, становится просто машиной. Он может просто не заметить камень с носовым платком. А может и увидеть, но не понять, что это такое. Он может находиться в своеобразном опьянении от крови. Он мог бы моментально понять, что это значит, но, несмотря на это, все же бросить гранату в блиндаж, так как просто не додумался, куда ее деть. То, что русский выбросил гранату за край окопа, было просто случайностью. Все, что потом произошло, было лишь следствием этой случайности. И прежде всего тот факт, что капитан, теперь уже в качестве пленного, сидел в своем собственном командном пункте.

Сколько прошло времени, капитан не знал. Его часы пропали вместе с другими предметами. Должно быть, прошло несколько часов. Его волнение утихло. Он даже несколько успокоился. Казалось, что критический момент уже миновал. По опыту он знал, что пленных расстреливают, как правило, только во время первоначальной сумятицы. По крайней мере, здесь, в его роте. Кроме того, эти русские солдаты существенно не отличаются от его людей. Просто другая форма и черты лица. А в остальном они такие же грязные, перенапряженные и послушные. Он представить не мог, кто ими командует, но все, что они делали, имело смысл. Они обыскали его командный пункт, поделили найденный хлеб, проверили свое оружие, освободили место для раненого, принесли других и заботились о раненом из его роты, как будто он один из них. Он немного удивился их дисциплине. Они вели бой и старались его не замечать. Он почти ревновал раненого, которому они уделяли больше внимания, чем ему. Он лежал на нарах между двух раненых русских, со свернутой шинелью под головой, прикрытый плащ-накидкой. Его рука была перевязана со знанием дела. Они где-то нашли шоколад, принесли его своим товарищам, немцам тоже сунули по кусочку в рот. Повсюду горели сальные свечи, которые они принесли с собой. Свечи немного пахли, но командный пункт был полностью освещен.

И все-таки что-то было не так В окопах все еще стреляли, хотя артиллерийский огонь смолк Постоянно строчил пулемет. Дальше впереди рвались ручные гранаты. Они также не предпринимали мер для того, чтобы отправить его и раненых. Это его беспокоило. Со своей судьбой он уже свыкся. В мыслях он уже представлял лагерь, бараки, колючую проволоку и впервые за много месяцев — покой. Ни взрывов, ни воронок, ни приказов, ни ответственности. Это его утешало. Придется, наверное, слишком долго ждать свободы, но он думал, что терпения ему хватит. В конце концов, у него была возможность изучить иностранный язык и провести интересные исследования. Он вспомнил лекции, которые он читал своим ученикам в гимназии о «русском смешении народов». Теперь он снова займется мирными вещами. Он уже был далеко от своего нынешнего положения.

— Гутен таг, — сказал рядом с ним незнакомый голос.

Он испуганно посмотрел на чужое лицо. До его сознания дошло, что голос говорил по-немецки. «У них — точно так же, как и у нас, — подумал он, — пару ломаных фраз может выдать любой».

— Лейтенант Трупиков, — русский корректно поклонился.

Капитан был настолько поражен, что невольно поднялся.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал русский с подчеркнутой любезностью.

Приглашающим движением он указал на скамейку у шаткого стола, сделанного из ящиков для патронов. Капитан сконфуженно сел.

— Наш батальон имел честь атаковать ваши позиции. К сожалению, не вполне успешно. Это вы, наверное, уже заметили.

Русский взял сальную свечу, прикрепленную штыком к стене, приклеил ее к столу. У него были заметные тонкие ухоженные руки.

— Сигарету? — Он вынул портсигар, щелкнув, открыл его, протянул через стол.

— Спасибо.

Двумя пальцами капитан вынул сигарету. В портсигаре лежали сигареты известной немецкой марки. Он отпрянул.

— От одного из ваших, — пояснил русский и уверенно продолжил: — Я с удовольствием получил бы от вас пару справок. — Он сделал паузу. — Вы, естественно, можете отвечать только в том случае, если вопросы покажутся безобидными.

Он улыбнулся и открыто посмотрел капитану в лицо.

Капитан медлил. Минуту назад он готов был ответить на любой вопрос. Он — пленный и должен думать в первую очередь только о самом себе. Он капитулировал перед сержантом. Но сейчас? Манера лейтенанта говорить запутывала. С ним он должен продолжать бороться другим оружием. Это был вопрос личного достоинства.

— Я в ваших руках, — сказал он как можно более сдержанно.

— Это не будет допрос. Просто личный интерес.

Русский остановил взгляд на государственном гербе на мундире капитана.

— Почему ваши солдаты обороняются с таким ожесточением?

— Но они уже не сопротивляются. — Взгляд русского смущал его.

— И все-таки. — Лейтенант улыбнулся: — Они дерутся как черти. На переднем крае в окопах окружено подразделение и не сдается. Мне хотелось бы знать, почему?

«И действительно, стрельба все еще продолжается», — подумал капитан.

— О каком участке идет речь? — спросил он. Ему было интересно, где еще продолжается бой.

— Трудно объяснить, — ответил русский. Он взял сумку из грубой льняной ткани, лежавшую рядом с ним на скамье, достал из нее бумагу и карандаш. Улыбка с его губ пропала.

— Это позиции. — Он провел черту поперек листа. — А здесь — ход сообщения к вашему командному пункту, тогда это должно быть где-то здесь, — поставил он точку на линии.

— Значит, между ходами сообщения? — спросил капитан.

— А, да, там еще одна траншея. — Русский провел третью линию.

— А здесь еще один ход сообщения, — сказал капитан, — а в этом месте располагается еще один блиндаж.

— Гм. — Русский бросил быстрый взгляд. — Вот здесь и находится одно из ваших подразделений. И не хочет сдаваться.

— Их положение безнадежно? — Потеряв мысль, капитан разглядывал чертеж.

— Да. Мы уже стоим западнее высоты. Я думаю, это вашим людям тоже известно. Но они продолжают драться. Мне это непонятно. — Трупиков подумал о двух танках, которые четверть часа назад вместе с бетонным фундаментом и мачтой высокого напряжения взлетели на воздух. Он знал, что высота теперь снова стала ничейной землей. Может быть, скоро оттуда снова начнет стрелять немецкий пулемет.

— В моей роте — простые люди. Каждое командование использует… средства пропаганды. Вы понимаете меня? Для солдат это не просто. — Капитан избегал смотреть на собеседника.

Он напряженно глядел на огонь сальной свечи.

— Вы подразумеваете страх плена?

— Да, может быть, у людей сложились ложные представления.

— Я понимаю. — Лейтенант улыбнулся: — У нас говорят, что немцы едят много капусты. Но когда я оказался в Германии, поинтересовался. И могу вас успокоить. Они едят не больше капусты, чем мы.

— Вы были в Германии? — удивленно спросил капитан.

— Я — скрипач. Я там учился.

— Ах вот оно что! — Капитан посмотрел на ухоженные руки русского.

— Прошу прощения, я на минуту. — Вставая, Трупиков спросил: — Вы понимаете по-русски?

— Нет.

Лейтенант вышел и начал отдавать распоряжения. Капитан с неприятным чувством заметил, что схему позиций он забрал с собой. Он почувствовал себя одиноким и преданным. Более тревожным, чем недостаточная связь с Богом, стало отсутствие приказов свыше.

— В Германии мне очень понравилось, — сказал лейтенант, вернувшись в блиндаж и желая восстановить дружескую атмосферу Но лицо его оставалось заметно напряженным. — Это вам будет, наверное, интересно: один немецкий солдат выбрался из болота, прорвался через цепь моих людей и ушел в траншеи окруженного подразделения.

— Скорее всего — какой-нибудь отбившийся, — капитан пожал плечами.

— Он пришел не то с тыла, не то с фронта, — продолжал русский. — Можно допустить и то и другое. Он исчез, прежде чем мои солдаты успели его… — Он поправился: — Прежде чем мои люди смогли что-то сделать.

— Люди иногда теряют голову, — сказал капитан. Он подумал: «Мы коллеги и занимаемся одним делом».

— Верно, — сказал лейтенант. — Но что делать мне, если ваши люди не сдадутся? Меня будут мучить угрызения совести. Ведь так говорят иногда?

— Почему? — Капитан вспомнил военную школу: трезвый обмен мнениями перед ящиком с песком.

— Мы не можем вечно оставаться перед ними, — сказал лейтенант. — Если они не одумаются…

— И что тогда вы сделаете? — Капитан у ящика с песком проверял у своего лейтенанта радость принятия решения.

Трупиков насторожился и быстро сказал:

— Я надеялся, вы предложите что-нибудь.

— Я? — Капитан снова почувствовал себя пленным.

— Вы можете объяснить своим людям обстановку. Ведь речь идет о людских жизнях. — Трупиков серьезно посмотрел капитану в лицо.

Капитан потупил взор и снова смотрел на огонь сальной свечи:

— Как? Объясните, пожалуйста.

— Даю вам слово офицера, на вашем месте я не действовал бы иначе.

— А ваш план?

— Очень простой. Мы приведем вас на расстояние голоса к вашим людям. Вы потребуете от них, чтобы они сдались в плен. А я гарантирую почетное обращение с ними.

— Я — офицер, — сказал капитан. — Но я это сделаю.

Он встал.

— Не поймите меня превратно, — вежливо предупредил лейтенант и вытащил пистолет.

Они вышли.

Глаза капитана ослепил дневной свет. Утро было в разгаре. Окопы представляли собой картину опустошения. Приходилось идти по трупам. Капитан увидел, что артиллерийский огонь сделал с его позициями. По траншеям пронесся ураган. И только блиндаж командного пункта выдержал его удар.

— Пригнитесь! — приказал лейтенант.

Он пригнулся. Винтовочная пуля подняла фонтанчик пыли на краю бруствера. Повсюду были красноармейцы, смотревшие на него. С ровного места он посмотрел на высоту. Огромная плешь лежала под солнцем. Над землей висели редкие столбы дыма. Наверное, огонь немецких минометов, которые должны были поставить заградительный огонь перед русскими. Они посторонились. Красноармейцы пронесли раненого. Они были потными и издавали резкий мускусный запах. Дорога к передовой никогда еще не казалась капитану такой долгой. Пистолет, который Трупиков держал за его спиной в готовности к стрельбе, защищал его от враждебных выходок остальных. Они добрались до остова танка. Дыра от прямого попадания с обрывками стали по краям казалась оскаленной пастью акулы. Ход сообщения расширялся до круглой площадки. В центре ее лежал ничком немецкий солдат, руки его были вытянуты над головой. Капитан наклонился ниже. На затылке убитого он заметил опаленное выстрелом входное отверстие пули.

Лейтенант сердито приказал:

— Идите дальше!

Они пришли в передовую траншею. Повсюду — растерзанные трупы в немецкой форме. Высохшие лужи крови. Изуродованное лицо с раздробленными костями. Пустой пулеметный окоп. Сам пулемет был впереди. Потом — снова красноармейцы. Они дошли до крайней позиции, которая еще могла обеспечить им укрытие от немецкого огня. Рядом с ними стоял русский пулемет, посылавший короткие очереди вдоль хода сообщения. За невысоким валом земли тесно друг к другу залегли четверо русских, смотревших вперед.

— Здесь! — сказал Трупиков. И предупредил: — Здесь мы на расстоянии броска ручной гранаты!

Капитан испуганно присел.

— Давайте начинайте, — приказал Трупиков.

Он сплюнул. Над его головой просвистела пуля.

— Привет, товарищи! — крикнул капитан.

Трупиков потребовал:

— Громче!

Капитан приложил рупором руки ко рту:

— Товарищи!

По воздуху, вращаясь, пролетел длинный предмет с темным набалдашником, шлепнулся рядом с ними в лужу. В следующее мгновение раздался взрыв.

— Ваши солдаты недоверчивы, — сказал Трупиков.

Капитан закричал:

— Это говорит ваш командир роты! Вы меня слышите?

Хлестко ударила пулеметная очередь и подняла перед ним фонтаны земли.

— Эй, одумайтесь! — Он нервно прокричал: — Это я, ваш капитан Вальдмюллер!

Наконец, установилась тишина. Чей-то голос хрипло крикнул:

— Все это надувательство, товарищ Иван! Мы вас знаем!

Капитан попробовал узнать злобный голос. Он показался ему незнакомым.

— Люц? — спросил он.

— Он убит! А вы, наверное, нашли его солдатскую книжку?

— Нет! Это я, Вальдмюллер! — и отчаянно крикнул: — Да поверьте же мне, наконец!

Полминуты стояла тишина. Кажется, они советовались.

Потом голос спросил:

— Как зовут нашего батальонного командира?

— Майор Шнитцер!

— А посыльного? — Это был все тот же голос, который он никак не мог вспомнить.

— Браун!

— А что вы от нас хотите?

— Я попал в плен. Хорошо знаю обстановку. — Капитан выпрямился: — Ваше сопротивление бессмысленно. Если вы не сдадитесь… — Он посмотрел на лейтенанта. Трупиков кивнул. — Вам не следует бояться. С вами будут обращаться достойно!

Он замолчал, выжидая.

— Господин капитан?

— Да?

— Почему наше сопротивление бессмысленно?

— Вы окружены! Русские уже в Эмге! — Он отметил одобряющий взгляд лейтенанта и слишком поздно понял, что не знает правды. Он вспотел.

— Подождите! — донеслось с другой стороны. Через некоторое время кто-то спросил: — Вальдмюллер! Вам угрожали?

Голос показался ему знакомым. Еще одна фраза, и он его узнает.

— Нет, — ответил он.

— Вальдмюллер, не говорите глупостей! Вы же говорите не по своей воле!

Капитан испугался. Он узнал голос майора. Как он оказался в окопах? Ведь майор должен быть в Подрове! В поисках помощи он посмотрел на русского и, сбитый с толку, крикнул:

— Я только хотел избежать кровопролития.

— Вальдмюллер, — прокричал майор, — если вам угрожают — у нас здесь русский капитан. Я готов его обменять.

— Мне не угрожают! — поспешил ответить капитан.

Он провел рукой по лбу. Рука была мокрой от пота.

— Спросите, как его фамилия? — тихо потребовал Трупиков.

— Как фамилия капитана?

— Мы не знаем. Он из части, которая взяла вас в плен.

— Зощенко… — прошептал лейтенант.

— Офицер ранен. Поговорите насчет обмена. Вас — на русского! — прокричал майор.

Капитан впал в отчаяние. Мир, который, казалось, уже лично для него открыл свои объятья, отодвинулся в недосягаемую даль.

— Сдача в плен! — сердито приказал Трупиков.

— Русские не принимают предложение! — с облегчением крикнул капитан. — Это совершенно бессмысленно. Я советую вам…

— Вальдмюллер! Я, конечно же, вас понимаю…

— Господин майор! — Он уже не знал, как можно его еще убедить.

— Непонятно! — Майор начал задавать вопросы. Потом спросил напрямую: — Скажите, Вальдмюллер, о том, где находится наш блиндаж, вы тоже сказали русским?

— Господин майор… — Капитан вспомнил рисунок позиций на командном пункте. Руки его тряслись.

— Отвечайте!

Лейтенант Трупиков с интересом рассматривал свой пистолет.

— Господин майор, обсудите предложение с людьми!

— Все, Вальдмюллер. Мне жаль вас. Конец переговоров!

Лейтенант улыбнулся:

— Идемте.

Они хотели подняться, но сразу же над ними засвистели пули. Им пришлось отползать. «Немецкие пули, — подумал капитан, — неужели Бог так ничего и не сделает»?

Соня Шалева бежала по дороге в ад. Воздух пах порохом. На брустверах стояла обгоревшая трава, а в самом глубоком месте лощины она увидела первого мертвого. Он лежал посреди дороги. Его перевязанные руки торчали вверх, указывая на небо. По-видимому, он выпал из грузовика. Никто из поспешно проходивших мимо солдат не обратил на нее внимания. Несмотря на полушерстяную форму, слишком теплую для этого утра, по ее спине пробегал холодок.

За кустарником дорогу пересекали рельсы. Некоторые красноармейцы продолжали идти прямо, другие поворачивали налево или направо вдоль железнодорожной колеи. Она спросила, где находится перевязочный пункт, куда ей было приказано идти. Какой-то политработник показал в сторону железной дороги, повернулся и поспешил дальше.

Она некоторое время шла по шпалам и спросила встречного красноармейца о высоте. Солдат ответил ей, что это — кратчайшая дорога. Повсюду в лесу стреляли орудия. Их залпы ускоряли ее шаги. Группа казаков на лошадях переехала через насыпь. Они кричали что-то непонятное и щелкали в воздухе плетьми. Мимо пробегали посыльные, ковыляли в тыл раненые. Земля дрожала от залпов орудий.

Постепенно расстояние между шпал стало слишком широким для ее шагов. Она остановилась передохнуть на пепелище у остатков печи. Ноги гудели. А конца железнодорожной ветки не было видно. Наконец, она дошла до просеки, зеленого луга, покрытого черными воронками. Рубленый дом был занят перевязочным пунктом, о котором ей рассказывали. Вокруг стояли перевязанные красноармейцы. Другие апатично лежали в траве, некоторые стонали. Она видела их серые бесцветные лица, их гимнастерки, покрытые корками грязи и крови. Пот бежал по ее лицу, спутанные волосы прилипли ко лбу. С трудом она продолжала идти дальше. Она не должна была показывать свою слабость. Когда она узнала одного из сибиряков, поспешила к нему с вопросом:

— Ты не видел капитана Зощенко?

— Нет.

Солдат лежал в траве. Лицо его было повернуто к небу. Изо рта шла кровь.

Она спросила громко:

— Есть тут кто-нибудь из батальона Зощенко?

Откликнулись шесть человек.

— Ты видел капитана?

— Ты бы мне немножко водички принесла, сестренка…

— Ты видел капитана?

— Нет.

— Нет, нет, я думал…

Ей стало стыдно своих расспросов, и она направилась к дому Может быть, ей удастся узнать что-нибудь там.

Когда открыла дверь, ей показалось, что она попала на бойню. Дыхание перехватило, и она не могла пошевелиться. Врач в фартуке, заляпанном кровью, набросился на нее:

— Я жду вас уже больше часа! — и сунул ей в руки фартук

Она беззвучно спросила:

— Вы что-нибудь знаете о капитане Зощенко?

— Пожалуйста, не морочьте мне голову, мне срочно нужна ваша помощь!

С этими словами он просто завязал на ней фартук. Она увидела стол, покрытый клеенкой. В ведре поблескивали инструменты.

— Следующий! — Он даже не дал времени ей осмотреться. Крепкие руки положили тело на стол.

— Будет уже хорошо, если вы ему подержите руки, — сказал врач. — Женщина действует на них просто чудесно.

Она взяла раненого за руки. На голове у солдата была пропитанная кровью повязка. Один из санитаров начал счищать ее, словно это была фруктовая кожура. Запекшаяся кровь рвалась, как бумага. Она стояла рядом с головой, и перед ее глазами была белая пульсирующая масса.

— Осколок видите? — спросил врач.

Она вообще ничего не видела. Только мозг, испачканный кровью. Серебряная игла погрузилась в желе. Оно вздулось и снова опало. Она почувствовала позыв к рвоте.

— Я его уже достал, — послышался голос откуда-то издалека. Она закрыла глаза.

— Достаточно!

Когда она снова открыла глаза, санитар возился уже со следующей повязкой.

Она хотела попросить, чтобы ее отпустили, но голос отказал ей. Помещение начало вращаться. Она поставила ноги пошире, чтобы не упасть.

— Следующий!

У следующего не было рук.

— Подержите ему голову, — приказал врач.

На этот раз она закрыла глаза сразу. Она попыталась представить себе Зощенко. Позванивал металлический фонарь, фыркала лошадь.

— Всё! — сказал он.

Она испуганно открыла глаза.

— Всё! — Врач нетерпеливо обращался к санитарам. Раненый уже не дышал.

— Следующий!

— Ты ранен? — спросил врач.

— Я болен.

— Болен?

— У него даже температуры нет! — сказал санитар.

— Сестра, у него есть температура?

Она положила руку ему на лоб и подумала: «У него температура, у меня температура, у всех температура». Солдат был еще молод, она посмотрела ему в глаза.

— Тебе надо обратно в роту. Тебе надо к капитану Зощенко. — И добавила в заключение:

— У него на счету каждый человек.

— Да, сестра!

Солдат поднялся, он шатался, как пьяный.

— Следующий, — сказал врач устало.

Она хотела сменить место. С другой стороны стола она могла бы смотреть в окно. Но не получилось. На полу было полно раненых. Только с ее стороны было немного места. Она стала смотреть на клеенку. У солдата на столе были маленькие дерзкие усики, и он был пьян.

— Я ничего не чувствую, — сказал он смело.

Санитар стянул с него залитые кровью брюки. Испуганно глянул на врача, а потом — на нее.

— Быстро перевязать! — приказал врач.

— Что там? — спросил раненый.

Не успела она ему помешать, как он приподнялся. Из его рта вырвался животный крик, когда он увидел рану. Его ноги забарабанили по столу. Он задергался, закричал, заплакал. Изо рта брызгала слюна. Потом он вдруг обмяк. Расслабился. Моментально постарел на несколько лет. Усы казались приклеенными. Больше никогда ему не придется соблазнять женщин. Он безвольно дал себя перебинтовать и унести.

— Следующий!

Они положили его на стол, как колоду. Он был завернут в брезент.

Под накидкой угадывалось, что его тело заканчивалось коленями. Туда, где должны были быть голени и ступни, санитар поставил ведро с инструментами.

Когда она поняла, что это было за ранение, отвела глаза. Снова ее мысли обратились к Зощенко. Маленькая чердачная комната в Ленинграде, он сидит напротив нее, гладит ее руку. Она всем телом ощущала его нежность. Вдруг у нее возникло нехорошее предчувствие. Ей представился безутешный жизненный путь, заканчивающийся кучкой пепла…

На лугу разорвался снаряд. В ведре звякнули инструменты. Шуршала пила.

— Другую тоже, — сказал врач.

Снова разорвался снаряд. Пол вздрогнул. Потолочные балки затрещали. В открытое окно дунуло дымом. А пила продолжала пилить, как будто в мире не было ничего, кроме этого дома и людей, у которых было слишком много костей.

После следующего разрыва она стала прислушиваться к обстрелу. Два, три, четыре мощных удара сотрясали дом. Дверь сорвало с петель. Внутрь потянуло дымом. Солдаты снаружи, в поисках укрытия, как животные, рванулись в дом.

— Тихо! — приказал врач, не отрываясь от своей работы.

Снаружи кошка вспрыгнула на подоконник. Хвост ее дрожал. Она искала человеческой близости.

— Сестра, у него еще есть пульс?

Она ничего не чувствовала. Лишь холодные костлявые руки. На тонкий палец было надето скромное кольцо. Все больше солдат набивалось в помещение. Они толкались, напирали на стол и наступали на раненых, лежащих на полу. Каждый стремился найти под крышей укрытие, которого она не давала.

Санитар прикрикнул:

— Оставайтесь снаружи, дурачье!

Раздирающий уши грохот. Яркая вспышка осветила комнату. Санитар покачнулся. Пила замолкла.

— Сестра!

Она заметила только, что все пригнулись. Кошка поверх всех прыгнула на стол. В воздухе висела пыль, садилась на фартук, на губы, на инструменты в ведре.

— Сестра, помогите сержанту!

Она бросила ледяные руки, наклонилась над ведром. Снова грохот. Стол опрокинулся. Послышались крики. Ее руки стали хвататься за пустоту. Ноги наступали на тела и на лица. Она рванулась прочь. Трава под ногами была, как вата. Луг был необыкновенно зеленым. Под первыми деревьями она упала. Она плакала. Может быть, из-за Зощенко. Она чувствовала, что он ее покинул. Она плакала из-за самой себя, потому что она его любила.

В окопе у лисьей норы, блиндажа окруженной группы Шнитцера, вот уже полчаса рвались винтовочные гранаты. Они вылетали из хода сообщения, занятого красноармейцами, от ротного командно-наблюдательного пункта, летели по воздуху, словно стальные пивные бутылки, и с невероятной точностью рвались прямо перед входом. Мертвого угла больше не было. Глубина окопа больше не спасала: все теперь сидели в ловушке. То, что русские выяснили, где находится блиндаж, казалось невозможным. Окопы не просматривались. Убитых на бруствере не было. Гранаты направлялись чертовским совпадением. Майору Шнитцеру казалось, что он знает, как зовут это совпадение: капитан Вальдмюллер. Фактически же во всем была виновата русская ручная граната, разорвавшаяся не в блиндаже капитана, а за краем окопа. В любом случае в совпадении было нечто методическое. Ефрейтор Шуте угас, будто порыв ветра задул пламя свечи.

Посыльный оставил ефрейтора лежать там, где он упал, и забаррикадировал вход в блиндаж. Оставил открытой только узкую щель, чтобы видеть часть окопа. Он скользнул в проход, который вел в лисью нору, и стал оттуда наблюдать за происходящим.

Лисья нора была свидетельницей того, что опорный пункт видел лучшие времена. Когда саперы однажды ночью сменили подразделение, сидевшее в этом окопе, они нашли этому знак: табличку с надписью «Вилла Лисья нора». Если бы она прежде находилась в каком-то месте, из которого ее перенесли, то стала бы, может быть, знаком спокойствия и защищенности. Однако то, как ее нашли, свидетельствовало об обратном. Саперы заметили, что глубина траншеи слишком мала. Принялись сразу же окапываться и увидели, что лабиринт окопов опорного пункта одновременно представлял собой братскую могилу. Под слоем земли высотой в ладонь они наткнулись на трупы. Лопаты врезались в тухлое мясо, лязгали по костям. В свете осветительной ракеты они откопали череп, к которому приклеилась русская каска. Здесь же был скелет, стянутый заплесневевшим. ремнем. По окопу летали мириады мелких мошек. Тем, на ком не был надет противогаз, ядовитый рой залетал в глаза и рот. Опорный пункт превратился в чумную яму. Призрачные тени выкапывали и вышвыривали падаль за бруствер как одержимые. Они были похожи на ныряльщиков, спустившихся на затонувший корабль и глядевших друг на друга сквозь маски. В братской могиле было три слоя. Если не удавалось действовать лопатой, саперы работали руками, одетыми в перчатки. И между этими слоями была найдена трухлявая доска с надписью «Вилла Лисья нора». Написанная одной из тех костлявых рук, что были выброшены за бруствер. Значит, бывали когда-то дни, когда, прислонившись голым торсом к стенке окопа, солдаты курили здесь сигареты, болтали про отпуск, жгли костер, чтобы отогнать комаров. Но это было уже давно.

Проход, в котором теперь лежал посыльный, был норой, косо уходившей в землю, узкой, как канализационная труба, сырой и темной. В конце его — деревянная дверь. Большая крышка от ящика с надписью: «Войсковое имущество! Не бросать!», поставленная на кожаные петли. А за дверью — прихожая. Необъяснимая роскошь. Может быть, это был газовый шлюз. Для того чтобы в нем жить, он был очень тесным. Но стены его были обиты досками из-под ящиков, а поверх них оклеены газетами. Кому было скучно, мог здесь почитать, что немецкие армии продолжают наступать на восток. Что господин Майер снова спокойно спал, что в понедельник снова будут выдавать яйца. На самом деле, все это прошло сто лет назад. За прихожей помещалось жилое помещение. В нем места хватало на целое отделение. Но для того, чтобы в нем стоять, оно было слишком низким. На полу лежало что-то, что прежде было соломой. Заляпанные глиной сапоги и спертый воздух превратили ее в гнилую дрянь. На этой дряни сейчас лежали четверо раненых. Среди них — и капитан Зощенко. Ранним утром их было одиннадцать. Двоих посыльный вытащил и перекатил за бруствер. Они истекли кровью. От жилого помещения брезентом было отгорожено спальное помещение. Оно было уничтожено прямым попаданием. Снарядом тогда завалило во сне двенадцать русских солдат. Их тела и обломки вытащить так и не удалось, иначе бы лисья нора рухнула. Нет, с самого начала они не питали никаких иллюзий по поводу позиций. И капитан, сидевший сейчас на ротном командно-наблюдательном пункте, будучи пленником русских. И фельдфебель, дезертировавший в Эмгу. И унтер-офицер, сидевший за пулеметом. И он, посыльный, тоже не питал. Блиндаж был похож на темную могильную яму, наполненную животной вонью.

По этой и по еще одной причине посыльный залег в проходе. Если граната взрывалась перед лазом, он моментально поворачивал голову в сторону. Все же это было лучше, чем глубоко в норе слышать стоны раненых. Перед входом в мертвого Шуте попадало все больше осколков. При этом он двигался, и это выглядело так, будто он был еще живой или через его тело пропускали ток высокого напряжения. Один раз он махнул рукой, другой раз — повернулся, и его открытые глаза уставились на посыльного, как бы спрашивая: «Ну, а теперь что ты скажешь?» Сказать тут было нечего…

Плавательный бассейн в саду Шуте, конечно же, построен больше не будет. Потому что фрау Шуте решилась на второй брак. Она выглядела слишком молодой на фотографии, которую он ему показывал. Письмо от нее лежало в нагрудном кармане убитого. Оно было написано неделю назад и уже было разорвано осколком. На самом деле вполне невинное письмо. Он может не беспокоиться, у нее все хорошо. Потом еще что-то о саде, о служанке, которую не получается нанять, о комнате, которая не должна пустовать… Об очень порядочном квартиранте. И потом: слышала, что многие солдаты ходят по девочкам. Она такая великодушная, а жизнь — такая короткая. Благоразумная женщина, эта фрау Шуте. Современные взгляды. Может быть, даже слишком современные. Многое в этом письме получателю было непонятно. Он дал почитать его посыльному. Посыльный сделал вид, что ему тоже не все ясно. Но ему было известно и другое письмо, о котором Шуте не знал.

— Прочтите-ка, — сказал адъютант в штабе батальона, — и решите, отдать это письмо Шуте или нет.

В письме сосед писал о наблюдениях, сделанных людьми за отношениями фрау Шуте и ее квартиранта. Все было даже очень ясно. Посыльный посмотрел на адъютанта и покачал головой. С большей степенью вероятности письмо привело бы к самоубийству. Расчет был очень прост. Некоторое время траура (для людей). Молчаливое пожимание плечами. Серьезные лица. Квартирант будет по-прежнему очень порядочным. Жизнь короткая. А у Шуте, что не так?… Нет? Сам виноват. Когда его жена была такой великодушной. Девочек везде полно. Солдатская жизнь — веселая жизнь! Фейерверк на высоте 308. Атака ударного отряда на позицию русских дотов. Ефрейтор Шуте — правофланговый. Зеленая ракета. Огневой налет. Пулеметные очереди. Пробежать двести метров по нейтральной полосе. Ручные гранаты. Жизнь коротка, Шуте. Конечно, чужой мужчина в доме дает повод для болтовни. Ночью — постановка мин. Шуте снимает предохранители. Русские пулеметы прошивают нейтральную полосу. Надо использовать любое укрытие. У мины со снятым предохранителем твоя жизнь висит на тонкой проволочке. Ты можешь быть уверен, что я — великодушная. Шесть часов десять минут — атака. Связка гранат. Давай, Шуте, вперед из окопа! Сердце стучит в горле, легкие хрипят. Дальше, прочь от стены пуль. Проволочные заграждения. Чеку из взрывателя. Человек, который не должен прятаться. Тревога на рассвете. Русские перед окопами. Быстрее ручные гранаты! Поздно, они уже прыгают в окопы. Давай, бей прикладом, штыком, лопаткой. Ты должен убивать. За твою жену, Шуте! За твою…

Посыльный взял камень и бросил мертвому ефрейтору Шуте в лицо. Ему вдруг еще раз захотелось увидеть распухшую маску вместо лица с выступающими зубами и раной в животе там, внизу, в лисьей норе. Он повернулся и на четвереньках полез по проходу вниз. Он скользил по мокрой земле. Ударил ногой в дверь — крышку от ящика. Руки в темноте нащупали обои из газет. Потом он нашел дверь в главное помещение. Перед ним в сумеречном свете свечи — хрипящее тело. Запасник с лошадиным лицом и развороченным животом. Пекарь. Глаза с покрасневшими веками посмотрели на него.

— Ну что, правдивая твоя история, — злорадно проворчал посыльный, — ты спал с солдатскими женами и расплачивался с ними за это хлебом. Ты подарил полковнику из штаба призывного округа машину. Дал взятку бургомистру. Ты со своей мельницей! Ничего тебе не помогло!

Лошадиная пасть оскалилась, ничего не понимая:

— Тебе все это в бреду показалось, ты, пес!

Посыльный закричал, торжествуя:

— Теперь ты попался. Мы окружены. И из этой дерьмовой дыры тебе уже не выбраться.

Он плюнул в стену и полез наружу. Криков раненых он не слышал, так же как и взрывов мин, которые могли разнести его в клочья в любую секунду. Он не смотрел на взрывы, на мертвого Шуте он тоже не взглянул. Он взял свой карабин и разбил приклад. Бросил сломанное оружие в лисью нору и забрался на стену окопа. Прежде чем выпрямиться, он достал из кармана смятый пропуск. После этого он встал в полный рост и побежал, подняв руки, в правой был зажат клочок бумаги.

Винтовочный огонь русских внезапно прекратился. Вокруг него установилась необычная тишина. Он слышал только свое дыхание, шлепки ног, когда он попадал ими в лужи. Вдруг он низко наклонился. В каждый момент спереди или сзади он ожидал хлесткого винтовочного выстрела. Ничего не происходило. Лишь его сапоги становились все тяжелее и тяжелее. С каждым шагом он приближался к болоту. Об этом он не думал. Грязь свинцом налипала на его сапогах. «Я должен!» — думал с отчаянием он. Глаза его уже ничего не видели. Перед ними мелькали какие-то видения: то высота, то его дети, тянущие к нему руки, в конце — две вспышки пламени. Его ноги застревали по щиколотку в грязи. В нескольких метрах от него фонтаном взлетела болотная жижа. Один за другим он потерял оба сапога. Побежал босиком дальше. Как сумасшедший, он размахивал розовым клочком бумаги. Повязка на большом пальце размоталась и моталась над ним как белый флаг. И вот, наконец, колючая проволока! Искаженные лица под помятыми касками. Сейчас…

Сейчас будет выстрел. Сзади или спереди. Его не было. Как будто они не хотели его замечать. Или, наоборот, все смотрят на него? Видят его трусость и жалеют на него пулю? Голос унтер-офицера: «Ты, трус!» Его собственный голос: «Я — не трус!» «Перебежчик!» — гаркнул унтер-офицер. Никто не кричал. Колючая проволока оказалась позади. Обессиленный, он упал в яму. Трясясь от страха, он протянул узкоглазому лицу розовую бумажку.

Два или три человека в коричневом набросились на него. Прижали руки к земле. Перерыли его карманы. Отпустили. Понятным движением показали, что он должен ползти по яме дальше. За ним следовал охранник. Над ним свистели пули. Из немецких окопов. Наконец он осмелился выпрямиться. Короткий ствол миномета торчал в небо. На него бросали враждебные взгляды. На поляне — танк, ствол пушки повернут на запад. Под его прикрытием сидели остальные. Никто не обращал внимания на клочок бумаги, который посыльный все еще держал в руке, хотя он каждому его предъявлял.

Человек, одетый в кожу, вылез из танка и спрыгнул рядом с ним. Комиссар носил свой пистолет на шнуре, висевшем на шее. Он подошел к нему и сильно ударил в лицо. Удар пришелся в щеку. Ему стало плохо. Он хрипло дышал, босые ноги болели. Снова он попытался проверить действие пропуска. Кто-то вырвал бумажку из рук и растоптал. Ему показалось, что он потерял что-то очень важное. Комиссар что-то ему кричал, но он не мог ничего понять. Снова удары. Грубые руки лазали по его карманам. Фотография детей, портрет жены были разорваны и брошены в грязь. У посыльного потекли слезы. Комиссар плюнул ему в лицо. Он прокричал какой-то приказ. Какой-то красноармеец схватил посыльного за руку и потащил дальше. Его били по спине, один из ударов пришелся по голове. Он упал. Рука нащупала обрывок фотографии. За своим охранником он поковылял по траншее.

Траншея вела в тыл. Они спотыкались об убитых русских. Один из них был похож на ефрейтора Шуте. Они были даже на одно лицо. Бледные и безжизненные, как в музее восковых фигур. Кожа напоминала пушистый персик. Губы, казалось, шевелились. Он увидел издевательскую улыбку…

— Оставь меня в покое! — закричал он с бешенством.

Конвоир ударил его прикладом в грудь. Последнее слово было просто бульканьем. Они поковыляли дальше. Они подошли к склону, круто обрывавшемуся на восток. В нем было множество землянок. В одну из них втолкнули посыльного. Его приняли несколько красноармейцев. Они повели его подземным ходом, с потолка которого капала вода. «Как в лисьей норе, — подумал посыльный, — только тут шире и воды больше». Они добрались до пещеры. Он увидел шаткий стол. Начался допрос. Он стоял босиком в луже. На столе оплывала свеча. От усталости он валился с ног. Ноги мерзли. Мягкий голос из-за свечи задавал вопросы. Разобрать лица он не мог, его взгляд не проникал за дрожащее пламя свечи. За ним все тонуло во мраке. Двигаться он не мог. Перед его лицом чья-то рука играла пистолетом. Когда он не захотел ответить на первый вопрос, почувствовал, как холодная сталь ствола уперлась ему в затылок. Голос задавал за вопросом вопрос. Он должен был отвечать быстро и точно. Если он медлил, рукоятка пистолета била его по затылку. Голова раскалывалась. Он уже не знал, откуда берет ответы. Они вылетали из него сами собой. Какая рота? Какой батальон? Сколько человек в отряде? Где расположена артиллерия? Он отвечал на каждый вопрос. Он хотел добавить, что он — перебежчик, что в пропуске было написано о достойном обхождении. Голос не давал ему на это времени. Напротив него сидела бесчувственная машина. Холод от лужи добрался до низа живота. Голова горела пламенем. Большой палец тоже начал болеть. Он покачнулся. Пламя свечи стало удаляться от него. Но они не знали жалости. Он пробормотал бессмысленные слова. Его стали бить. Ударили ногой в желудок. Колени кровоточили. Язык прилип к небу. Зубы кровавыми кусочками валялись на полу. Его ударили ногой в пах, так что он свалился. Падая, он взмолился о пощаде. Голосовые связки отказали. Он еще жестами пытался показать, что он — перебежчик. Они потащили его вон, к выходу. Катили его вниз по склону. Он кувыркался. Упал в землю разбитым лицом. В лоб врезался камень. Он открыл глаза. Перед ним был новый мучитель. Ударов, которые его подняли и погнали дальше, он уже не чувствовал. Он ковылял по лощине, мимо орудий, боевой техники и красноармейцев. Они смотрели ему вслед так, будто он выбрался с того света. Он сплевывал кровь. Рваные штаны прикрывали только низ живота. К окровавленным бедрам прилипли остатки ткани. Его ноги пружинили, как стальные прутья. Остались только кости и сухожилия. Он бежал по солнцу. Его тень скакала за ним, как кобольд. Он стал похож на пугливого пещерного зверя, заблудившегося при свете дня и сослепу пытающегося найти укромный уголок.

Он свалился бы на носилки, если бы его конвоир не схватил за руку. Красноармеец заставил его поднять носилки. Другого носильщика, русского, он видел только со спины. Они несли раненого. Конвойный мог его больше не толкать, зато он мог свалиться под тяжестью носилок. Он стал негнущимся, как палка. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, каждая неровность дороги отдавалась жгучей болью в груди. Он сжал разбитые челюсти. Хотелось кашлять. Он плюнул. Сгусток крови полетел в траву.

Раненый на носилках смотрел на него. Он боялся, что человеческая развалина упадет на него. Смутно посыльный видел защищающийся взгляд, направленный на него. В ушах слышался странный треск. Словно молоток, стучащий по стволу дерева. Когда ударом воздуха его смело в сторону, он увидел орудия, направившие свои дергающиеся жерла в небо. Больше он ничего не слышал. Он оглох.

В каком-то месте, где было полно людей в белых повязках, он поставил носилки. Отовсюду его толкали. Солдаты оттолкнули его в сторону. Это были красноармейцы в такой же грязной и разорванной форме, как и у него. Конвоир потерялся в толпе. Какие-то чужие люди, как сквозь туман, пытались до него докричаться. Выплыл белый халат. Пара рук осторожно сняла с него китель. Острие иглы впилось в правое предплечье. Сразу же по телу прошла сладкая волна тепла и защищенности. Стук в затылке прекратился. Мышцы расслабились. От свинцовой усталости он свалился на пол. То, как его ощупывали, перевязывали большой палец, как едкой жидкостью смазывали ему небо, он видел как бы со стороны. Ему дали место в траве. Накрыли пахнущим камфарой одеялом. И он утонул в море тупого безразличия. Ему казалось, что в шумной суматохе перевязочного пункта он нашел, наконец, лучшее место на этой Земле.

Поток начинался в лесах у Подровы, обтекал стены склада и с шумом разбивался у станции Эмга. Они выходили из низины за высотой, из болот у развязки дорог, отовсюду, где восточнее Эмги на рассвете еще оставались неатакованные позиции. Как и при любой панике, причина была незначительной: несколько танков, которые медленно продвигались по дороге от Подровы на Эмгу. Зеленые коробки вынуждены были на узкой дороге идти один за другим. Пулемет первой из них гнал перед собой сотни солдат и сметал всех тех, кто еще хотел выполнять приказы и соблюдать порядок: здоровых, раненых, офицеров и солдат. Артиллеристы побросали свои готовые к бою орудия. Свежие запасные роты бросали оружие. Набегающая масса вела себя, как стадо скота, предназначенного на убой. Все новые и новые группы выплевывало болото слева и справа от дороги. Офицер, бросившийся наперерез волне, был бесцеремонно отброшен в грязь. Когда он выбрался из ее цепких объятий, толпа уже успела пробежать мимо. Ему оставалось только следовать в последних рядах, среди которых смерть собирала свой урожай. Здесь брели раненые и слабаки. Их, как косой, косил пулемет. Хвост толпы становился длиннее и длиннее.

К середине дня он добрался до Эмги. Бегущие заполонили вокзал. Они бессмысленно набивались в поезд, стоявший без паровоза. Сотни боролись за одно место в вагонах, которые не были сцеплены один с другим. Кому посчастливилось захватить место, защищал его, как собственную жизнь. Винтовочные приклады били по рукам, хватавшимся за металлические поручни. Отбивались друг от друга руками и ногами. Тяжелые кулаки били по головам до тех пор, пока они не отшатывались. Испуганные лица, молящие руки, открытые раны. Злоба и ненависть. Драка за стоячее место в отцепленном вагоне. Между путями выли избитые, отчаявшиеся, инвалиды с ампутированными ногами, мечущиеся в лихорадке, безрукие, неспособные больше ухватиться за что-нибудь спасительное. Цель для всех была одна — поезд. Поезд, который таковым не являлся. Фата Моргана в тупике. Вагоны с сожженными и рассыпавшимися подшипниками в колесных парах, с колесами, которые уже никогда не будут крутиться.

Бедро Зощенко жгла боль. Лисья нора была как могила. Он смутно видел свет жировой лампы и темные тени на стенах. Кругом тени. Лихорадочный жар на коже. Когда он просил воды, никто ему не отвечал. Один из вражеских солдат протянул ему маленькую кружку — жалкая капля, моментально испарившаяся в огне. Горло горело. Он прислушался к своему дыханию — оно было хриплое. Все раненые хрипят. Воздуха! Воздуха! Должна же эта могила когда-нибудь открыться. Он перевернулся на бок, но это не помогло.

— Товарищ? — спросил он у темноты.

Никто не ответил. Вражеские солдаты его не понимали. Свет стал слабее. Тени на стенах начали хватать его. На лбу выступил пот. Он схватился за грязь, на которой лежал. Испачкался в кровавых нечистотах. Но нечистоты были холодными. Холод успокаивал боль. Его рука погрузилась глубже. Он впивался ногтями в сырую землю, провел сырыми пальцами по губам. Он потер рукой рану. Бедро ничего не чувствовало. Рядом с ним — тень, которая не потела. В грязи он нашел вялую руку. Притянул ее к своему лбу. Рука не шевелилась. Она была холодной. Вдруг с отвращением он отбросил ее. Жар охватывал его все сильнее. В могиле было жарко. Ему же хотелось холода. Здесь был сумрак, а ему хотелось света. Он хрипел. Тени в склепе хрипели вместе с ним. Лихорадка нарастала, словно жаркий поток, захватывающий его. Свеча мерцала. На своих губах и в горле он почувствовал жидкость. Ему почудилось, что он слышит, как она зашипела на его раскаленном нёбе. Рука провела ему по лбу.

— Высота наша? — спросил он.

Чужой солдат его не понял…

— Высота очень важна, — говорил Зощенко, — это сказал генерал. А генерал знает все. Людей слишком много, а высот — слишком мало.

— Я дарю тебе высоту, — ответила тень.

— Спасибо.

Он взял высоту обеими руками и понес ее генералу.

— Герой, герой! — закричал генерал.

Он стоял в стальном ящике. Из этого ящика глухо доносился его голос. Но слышался он повсюду. Вокруг ящика солдаты образовали вал. Зощенко осторожно протиснулся сквозь них. Он должен был оберегать высоту, находившуюся в его руках. Из многочисленных ран солдат текла кровь.

— Положи высоту и стань спиной перед проходом, чтобы твое тело прикрыло меня от пуль, когда я буду забирать высоту, — приказал генерал.

Он послушался. Генерал быстро открыл люк, схватил высоту и снова проскользнул в ящик.

— Ты — герой, а там мне нужны герои, — сказал генерал.

Он послушался. Враг атаковал.

— Будьте верными и умрите, — донесся голос из ящика.

Солдаты были верными и умирали. Вал стал отходить назад.

— Я приду к вам на помощь, — сказал генерал.

Но ящик не открывался.

— Можно мы будем жить? — спрашивали солдаты.

— Нет, — ответил генерал, — вы не можете нарушить присяги.

Враг начал с солдатами рукопашный бой.

— Никому не сдаваться! — послышался злобный голос из ящика.

Он получил удар. Увидел, как из раны хлынула кровь.

— Пустите меня в ящик, — попросил он генерала.

— Назад! — крикнул генерал.

Он испугался его. И дрался дальше, но силы его иссякли. Враг прорвался сквозь вал, образованный людскими телами. Солдаты погибли. Враги пробивались все ближе к ящику. Зощенко плавал в крови. Кровь смешивалась с потоком слез. Целая армия детей плакала по солдатам. Генерал в ящике прислушался:

— Все погибли?

— Я еще жив, — признался он.

— Борись, пока не умрешь! — приказал генерал.

Зощенко заполз под мертвых солдат и ничего не ответил, когда генерал спросил опять. Враги начали стучать по ящику.

— Я сдаюсь! — приветливо крикнул генерал.

Зощенко видел, как он вышел. Генерал был потный, потому что в ящике было жарко. Генерал оставил высоту лежать. Он про нее забыл…

От недостатка воздуха Зощенко открыл глаза. В склепе теперь горели две жировые лампы. Одна из теней потащила его к свету. Они начали его раздевать. Его лицо лежало в темноте. Он завыл от боли. Они разрезали рубаху. Она одеревенела от грязи. Поросшую волосами грудь освещала свеча. В плече торчал острый металлический осколок Они удалили его одним рывком. Тень заорала. Волна крови ударила через открытую рану. После этого стало необычно тихо. Зощенко слышал, как трещит пламя свечи…

Он запер дверь изнутри. Казарма спала. Лишь дневальный ходил по проходу. Лучик света дрожал на иконе. Паук полз по стене. В окнах отражались сотни огней собора. В здании церкви они снимали новый фильм. Теперь паук сидел на иконе. Это выглядело так, как будто он восхищался чудом из стекла и золота. Красные, зеленые, фиолетовые жемчужины. Таинственный крест, походивший на рисунок на паучьей спине. Он поджал тонкие ножки. Неподвижно застыл.

Зощенко опустился на колени, как его учили еще ребенком.

— Господи, дай мне знак, — молил он, — малейший знак, что ты действительно есть. Вокруг тебя тайна и бесконечность. Сделай что-нибудь. Прости мои сомнения.

Он сложил руки, посмотрел на них сверху вниз. Они показались ему непривычными и чужими. Никакого знака не было. Икона не двигалась. Свечи продолжали гореть. Дневальный продолжал ходить шаг за шагом по проходу. Он посмотрел на задвижку. Она была прочно закрыта. Ему нечего было бояться. Когда застучали, его сердце заколотилось. Он не осмеливался шелохнуться. Стоял на коленях, как парализованный.

— Почему не отвечаешь? — послышался снаружи голос комиссара, а не дневального. — Я же видел свет! Что ты там делаешь со свечами? Разве электричества нет?

Комиссар начал дергать дверную ручку.

— Сделай так, чтобы случилось чудо, — взмолился он.

Его взгляд блуждал по комнате. Он искал, куда спрятать икону. Места не находилось. У шкафа не было дверцы. Нары стояли слишком высоко над полом. Четыре голые стены. Никакого укрытия для Бога. В воздухе прогорклый запах свечного жира. Электрическая лампа в ржавой решетке беспощадно свешивается с потолка. Комиссар застучал энергичнее. Ему пришлось открыть. Когда он вставал, его суставы хрустнули. Он отодвинул задвижку. Дверь с силой распахнулась.

— О, — удивленно вскрикнул комиссар, — икона!

Пламя свечи играло на его кожаном плаще. Он ожидал столкновения двух миров.

— Икона, — повторил комиссар почти с недоверием и тихонько прикрыл за собой дверь. Получалось так, будто они поделились друг с другом тайной. Комиссар сдвинул фуражку на затылок:

— Можно посмотреть?

Он не знал, как это с ним случилось. Он ожидал ругательств и насмешек.

— У нас тоже была, — сказал комиссар с благоговением и погладил изображение.

— Я только потому, что это — произведение искусства, — запинаясь, бессвязно пробормотал он.

— Гораздо больше.

Фуражка комиссара отбросила на стену огромную тень. Паук приготовился к нападению, сложил ножки и шлепнулся на пол. Комиссар погладил икону, раздавил насекомое мыском сапога.

— Где живут твои родители, товарищ курсант?

— Они умерли.

— Это память о них, да? — комиссар показал на икону.

— Она у меня двенадцать лет, — признался он.

— Двенадцать лет назад я был в Китае. — Комиссар начал вспоминать прошлое: — Там чтут богов!

Комиссар надул щеки, чтобы показать, как выглядит Бог. Зощенко невольно засмеялся.

— Не смейся! Знаешь, как он выглядит?

— Кто?

— Бог.

— Я в него не верю.

— Но ты его боишься.

— Нет. Совершенно не боюсь, — попробовал он обманусь.

— Проклятый страх, — сказал комиссар и повесил изображение снова на стену, включил свет и задул свечу.

Они стояли теперь под ярким светом электрической лампы. Чувство доверительного тепла исчезло.

— Иногда на нас накатит непонятно что, — снисходительно заявил комиссар и провел рукой по лбу, будто вышел из жаркой котельной. — Можешь оставить ее висеть. Нет такого приказа, который бы это запрещал.

Зощенко попробовал отчаянно защищаться:

— Она для меня ничего не значит. Я уже сказал, что храню ее только ради ценности. Может быть, как золотое кольцо.

Он запнулся. Посмотрел на икону. В свете лампы он понял, насколько малоценной была картинка. Дешевые стеклянные жемчужины. Кич. Его отношение к иконе стало меняться. На этой оштукатуренной стене она смотрелась лишь как отпечаток суеверия. Он почувствовал себя обиженным.

— О чем задумался? — спросил комиссар.

Тогда он подошел к стене, снял икону и нерешительно повертел ее в руках. Комиссар задумчиво прошелся по комнате. Зощенко почувствовал, что его предупреждает хитрая улыбка комиссара, и сказал:

— Не более чем средство для самовнушения.

— Вот именно, — подтвердил комиссар.

Зощенко подошел к окну и открыл его как раз в тот момент, когда огни собора погасли.

— На меня она больше не действует, — заверил он и выбросил икону на улицу.

Словно пораженная стрелой птица, картинка полетела вниз, стукнулась о казарменный двор и разбилась. Он сделал несколько шагов назад и посмотрел на комиссара:

— Вы довольны?

— Я — да, но Бог? — В своем кожаном плаще комиссар был похож на бронзовую статую. — Его иконы висят там, наверху. — Из окна он показал на звездное небо. — А ты опаснее, чем я думал, — злобно сказал комиссар и захлопнул за собой дверь. На пол посыпалась штукатурка.

Рука схватила его за лицо. Разрывом снаряда задуло свечи. Между ранеными проковыляла тень. Другая тень начала петь в темноте.

— Тихо! — приказал Зощенко.

Он расстегнул брюки, помочился. Между ног он почувствовал теплую жидкость. Какое удовольствие освободиться от этого давления! Моча медленно остывала. Зощенко лежал в собственных испражнениях. Над низом его живота висело облачко пара. Едкий запах раздражал его нос…

Таким же неаппетитным был котенок, в слое слизи, вылезший из материнского тела. Он его подбросил в воздух и швырнул в стену. (Или это была икона?) Маленький череп разлетелся, как яичная скорлупа. Кровью обрызгало руку. Старая кошка стала жалобно мяукать. Она увязалась за ним, прошла вдоль деревенской улицы до квартиры. Он искал камень, но нашел лишь палку длиной с руку. Погрозил ей. Она села на дорогу, взъерошив шерсть. Она шипела на него, как на дворнягу. Он повернулся и побежал дальше. Она следовала за ним на безопасном расстоянии. Он украдкой поглядывал через плечо, резко поворачивался и бежал на нее. Она сразу же убегала от него. Ее зеленые глаза следили за дубинкой. Он еще никогда не видел, чтобы кошка ползла задом. Расстояние было небольшим. Вот сейчас. Дубинка пролетела по воздуху, просвистела над ее головой и попала в хвост. Раздался тонкий крик. Животное не тронулось с места. Ее выгнутая спина была как казачья сабля. Слизь от котенка, которого она облизывала, еще висела у нее на усах. Она была невыразимо мерзкой. Но удушить ее он был не готов. Однако требовалась храбрость, чтобы повернуться к ней спиной. А вдруг она вспрыгнет ему на спину и вопьется когтями в затылок? Он ускорил шаг. Побежал. Рассеянно снова оглянулся. Кошка бежала за ним. Задыхаясь, он добрался до квартиры. Захлопнул дверь. Глотнул водки. Ему стало легче. Из темной комнаты он выглянул на улицу. Кошка сидела в пыли, не спуская глаз с двери. Он схватил винтовку. Черт знает почему, но он не мог поймать эту тварь на мушку. Кроме того, ему мешало оконное стекло. Из страха перед кошкой он не осмеливался открыть окно. Придется рисковать стеклом. Он поставил стул на стол. Положил ствол винтовки на угол между сиденьем и спинкой. Наконец-то поймал лоб кошки (или это была икона?) в прицел. Животное неподвижно сидело в пыли и орало. Ему была видна маленькая пасть. Он снял предохранитель и нажал на спуск. Стекло разлетелось, кошка подскочила в воздух. Кувыркнулась. Осталась лежать без признаков жизни. Он почувствовал облегчение. И тут он вдруг заметил, что животное снова встало на лапы. Кошка шаталась и смотрела в разбитое окно. Закричала. Ужасно громко, как кричит ребенок от страха смерти. Она побежала по кругу. Он мог свободно целиться. Пуля за пулей взбивала пыль. Но он не попадал. (Он не попадал в икону.) От соседнего дома прибежала собака. Со свисающим языком. Он перестал стрелять. Несмотря на это, собака оставалась от кошки на некотором расстоянии. Она боялась. Села и нетерпеливо ерзала задом туда-сюда, будто у нее были глисты. Его руки были мокрыми от пота. Он схватил бутылку водки. Алкоголь ударил ему в голову. Вдруг ему все показалось великолепным. Кошка в своих мучениях, собака со своим страхом. Он схватил штык и побежал на улицу. Он рубил кошку, пока она не перестала шевелиться. Собаку он тоже хотел ударить. Но та, скуля, убежала. Он с удовольствием посмотрел на свою работу. Кошачья кровь приклеилась к его форме. Красноармейцы собрались вокруг него и его жертвы. Несмотря на опьянение, он явно видел их отвращение. А он все смеялся, смеялся в небо.

Солдаты что-то искали в лисьей норе. Они посветили Зощенко в лицо. Было такое впечатление, словно они кого-то потеряли. Тем временем он уже привык к вони своей мочи. Брюки приклеились к бедрам. Когда он их сжимал, ему становилось лучше. Он был в забытьи. Голоса солдат разбудили его. Он не понимал, что они говорили. Он только чувствовал, что говорили о нем. Отвращение, с которым они его хватали, выдавало их намерения. Они потащили его по проходу. Боль снова ударила в бедро. Он отчаянно пытался вцепиться в сырую землю. Они тащили его дальше. Для них он уже был трупом, который начал разлагаться.

Свет дня упал на его пепельное лицо. Проклятое солнце, под которым он должен был делать последние вздохи. Он хотел назад, в склеп, где его окружала безопасность. Ни как прикончить кошку в пыли. Ни как разбить икону о казарменный плац. Он чувствовал раскаяние и отвращение к самому себе. Если бы икона тогда пошевелилась, его бы жизнь пошла по-другому и котенок был бы еще жив. Проклятая картинка с богом, которая не давала никакого знака…

Сначала с запада донесся неясный шум, который мог бы производить мотор самолета. После этого серебряная птица появилась прямо над высотой. Пару раз она пролетела над развороченным опорным пунктом.

Лейтенант Трупиков с большим трудом смог против солнца рассмотреть черные прямые кресты на плоскостях. Над позициями затерявшейся кучки немцев взлетели белые ракеты. Он надеялся, что немецкий разведчик не заметит их на ярком солнце. Он прижался к стенке окопа и следил за каждым движением самолета. Казалось, что голая высота его интересовала гораздо меньше, чем парализованный фронт у полосы болот. Внезапно там установилась зловещая тишина. Танки, как пугливые звери, прижались к земле. Только у немцев, позиция которых преграждала ему путь к полосе болот, было оживленно. Они размахивали плащ-палатками, кричали и стреляли, будто летчик мог услышать производимый ими шум.

Самолет неутомимо летал туда и сюда, снижался и снова взмывал в небо, завывая мотором. Когда он пролетал над скелетом стальной мачты и остовами танков на высоте, лейтенант Трупиков надеялся, что он отвернет. Нет. Самолет внимательно изучал окрестности. И лишь потом улетел.

У лейтенанта возникло неприятное чувство. Наконец он понял, почему самолет не хотел далеко залетать за линию фронта.

Со стороны Эмги послышалось тихое нарастающее гудение. Потом он различил на небе темные точки. Давление воздуха усилилось. Его люди за полосой болот начали дрожать. Беспомощные танки пришли в движение. Красноармейцы стали разбегаться в разные стороны, как тараканы. А потом Трупиков услышал выстрелы зениток, глухие разрывы снарядов которых оставляли в небе облачка. Эскадрилья развернула строй. Самолеты летели друг за другом по идеально прямой линии.

Разведчик держался в стороне, как будто он был ни при чем. До тех пор, пока из его серебристого тела не вылетел рой ракет. Ракеты веером опускались на участок позади болота. Лейтенант Трупиков почувствовал стыд от облегчения, которое он испытал. Теперь он знал цели атаки. Ни одна из ракет не отклонилась в сторону его позиций. Точно как ястреб, первая машина начала пикировать на полосу болот, пролетая мимо облачков от разрывов зенитных снарядов. Прямо перед линией его окопов она выйдет из пике. Ужасный вой сирены пронизал воздух. Трупиков был беспомощен перед атакой самолетов. Парализованный страхом, он смотрел, как выступающая кабина с распластанными крыльями несется на него. Он видел, как бомба отделилась от корпуса пикирующего бомбардировщика и продолжала лететь в направлении его полета. Теперь бомба ввергла его в панический ужас. Было необъяснимо, что она пролетела над его окопами и не попала в немцев, а угодила именно туда, куда приземлились ракеты, — в болото. Содрогнулись воздух и земля, полил дождь из болотной жижи, поднялись клубы дыма. Раздалась пулеметная очередь, и вместе с ней до лейтенанта долетела ударная волна — невидимый кулак впечатал его в землю. Снова раздался вой. Снова приближалась оскаленная морда. Визг сирены разрывал нервы. Самолет за самолетом сваливались в пике, бросали бомбы. Казалось, что за болотом кипит земля. Орудийный лафет летел по воздуху, как ковер-самолет. Башня танка парила, словно ее через кустарник нес ветер. Потом ее почти осторожно поставило на землю.

Людей в этом аду лейтенант не видел. Казалось, что они исчезли в земляных фонтанах. Однако танки и все, кто еще остался в живых за болотами, не хотели погибать просто так. Со всех сторон открыли огонь счетверенные пулеметы. Град пуль ударил навстречу завывающим самолетам. Пулеметы с танков отвечали на пулеметные очереди с самолетов. Разыгрывался жуткий спектакль, за которым неотрывно следили и немцы со своих позиций. Лейтенант Трупиков плакал от бешенства, когда на его глазах взлетел на воздух танковый батальон, а вместе с ним и надежда на поддержку. Он уткнул лицо в землю. Из этого состояния его вывел мощный взрыв. С языками пламени в воздух поднималось грибовидное облако дыма. Комья сырой земли шлепнулись в окоп. Счетверенные пулеметы подбили пикировавший самолет, последний в эскадрилье.

Пулеметные очереди смолкли. Зенитки продолжали еще некоторое время стрелять по улетавшим пикировщикам. Потом затихли и они. Наступила давящая тишина. Перед ним на склоне — полузасыпанная траншея, занятая немцами. На нейтральной полосе торчало алюминиевое крыло высотой с дом, похожее издали на памятник За ним и за полосой болот тянулся вулканический ландшафт. От земли поднимался пар. Черный дым от горящей солярки кружился вокруг изуродованных остовов танков. То там, то здесь виднелись орудийные стволы, беспомощно вздымавшиеся к небу или уткнувшиеся в землю. Кустарник горел, как снопы соломы, а между кратерами воронок бесцельно бродили люди. Нет. Оттуда уже ждать было нечего. Лейтенант снова посмотрел на запад. За ним — высота. Печальный холм со стальным скелетом и остовами двух подорванных танков. Вот и нет больше победоносного штурмового батальона. Поставленная цель не достигнута. Планы, сроки, графики, приказы — все напрасно. Единственный властитель высоты — смерть. Немцы и он, лейтенант Трупиков, — два затерявшихся отряда, которые она пока не нашла. Можно, как это делают купцы, совершить меновую сделку.

Лейтенант кинулся обратно в окопы. На убитых, чьи вытянутые руки стучали по голенищам его сапог, он не обращал никакого внимания. Его мучил единственный вопрос: как ему и его людям вернуться назад? По открытой местности? Ведь немецкий пулемет всех их покосит. Оставался единственный путь — сквозь немцев. Из-за их раненых он должен был отдать приказ на ближний бой.

Над воронкой, где он укрылся, пролетели первые пули. Вдалеке тоже возобновилась стрельба. В нерешительности он остановился у входа в блиндаж. Мимо него пронесли красноармейца. Одного из тех детей, которые из школы попали сразу в батальон. Одна из его ног чертила по стене окопа. На лице — застыло удивление, какое бывает у тех, кто умер мгновенно, без боли. Лейтенант видел, что один носильщик держал убитого только за одну руку, а другой — за одну ногу. Они дергали тело в разные стороны. Потом бросили его на бруствер. Вот он лежит теперь над стеной окопа, лицо повернуто в сторону немцев. Рядом с убитым в землю ударила пуля. Вторая попала в каску, она со звоном упала в окоп. Когда следующая пуля ударила парнишке в голову, лейтенант задался вопросом, зачем немцы это делают. Ему стало жутко. Лица у убитого больше не было. Пули били в тело, как в мишень на стрельбище.

— Пять, шесть, семь… — считал он неосознанно.

Он схватил винтовку, лежавшую на бруствере. Их тут было достаточно. Осторожно высунул винтовку в амбразуру. Облачка дыма от выстрелов взлетали один за другим. Блеск металла в закатном солнце — это должна была быть винтовка стреляющего. Светлое пятно за ним — это его лицо, подумал лейтенант. Он тщательно прицелился. Но пуля попала рядом со стрелком во что-то зеленое. «Бессмысленно, — подумал он, — нет никакого смысла вести с ними переговоры. Это — звери. Их надо убивать, иначе они убьют тебя. Другого выбора нет».

Когда посыльный очнулся от сна, была уже ночь. Перевязочный пункт казался покинутым. Только из одной палатки доносились чужие голоса и пьяный смех. Посыльному было холодно. Его босые ноги закоченели. Шинель, пахнувшая дезинфекцией, покрывала лишь половину тела. Где-то вдали в небе играли ракеты. Он понял, что его никто не охраняет, и захотел подняться. Послышались шаги. Он натянул шинель на голову. Шаги приблизились. Кто-то остановился перед ним. Он затаил дыхание. Сразу же вернулась боль в затылке. В груди горело. Его охватил страх. Чья-то рука нащупала его шинель и потянула.

— Зощенко? — прошептал женский голос, звучавший как рыдание.

Посыльный снова затаил дыхание. Всхлипывания удалились. «Сумасшедшая», — подумал он. В небе висели осветительные ракеты. Рядом с ним никого не было. Он очень медленно и с трудом поднялся. Чужие голоса в палатке дали ему понять, что он теперь должен делать. Он хотел вернуться назад. Ему надо было туда, где говорили на его языке. Он скорее шатался, чем шел. Каждый шаг отдавался резкой болью в коленях. Дыхание перехватывало. Ему нужно было время, чтобы передохнуть. В темноте он заметил железнодорожную насыпь. Вдоль нее он и пошел. Его голая нога наткнулась на металл рельса. Он испугался, вспомнив, что где-то здесь должны стоять орудия. Из-за опасности, что его заметят, он забыл о боли. Он подумал, не выбросить ли ему шинель. Если он в этой шинели снова попадет к ним, то ему конец. Но китель его пропал, а было холодно. Может быть, в русской шинели в нем не сразу распознают врага? Надо было учитывать все.

Небо стало бледнеть. Теперь надо быть вдвойне осторожным. Когда заметил орудия, он с облегчением вздохнул: он был на верном пути. Он слышал шаги. Видел вспышку света. Он пополз, и у него было чувство, что никогда не доберется до конца этой позиции. Ряд орудий был бесконечным. Его опасения сделали его легкомысленным. Он встал и пошел. Хотя на губах у него был соленый вкус пота, по спине от нервного напряжения у него бегали мурашки. Такое же чувство у него было, когда посыльным он должен был пробираться через полосу болот.

— Стой!

Окрик часового словно ударил его. Ноги пристыли к земле. Он бросился в сторону и рванулся дальше. Он преодолеет любое препятствие: кустарники, колючую проволоку, штабели снарядов. Он проклинал светлое небо и ожидал пулю, которая должна была прилететь. Когда он заметил, что силы его покидают, решил покориться судьбе. Шел очень медленно. Но позади все было спокойно, никто за ним не гнался. Наконец, он осмелился дать себе немного отдохнуть. Задыхаясь, он сел на землю. Руки дрожали. И снова причина для страха — игра ракет прекратилась. Значит, он заблудился и спасения нет. Он вдруг расплакался, как ребенок. Он забыл про насыпь. А под ее склоном он, конечно же, не мог видеть ракет. Он забрался по склону. И когда снова увидел огни — успокоился. С облегчением он соскользнул вниз. Раны на ногах открылись, и кровь капала на ступни. Он не обращал на это внимания. Ему казалось, что он слышит журчание ручья. С опаской посмотрев по сторонам, он пошел дальше. Но шум воды становился сильнее. Наверное, река пересекает его путь. Он хотел все выяснить. Оказалось, что это — не шум воды, а приглушенные разговоры большого количества людей. Он прислушался. И чуть не вскрикнул: немецкая речь! Но снова проснулось недоверие. Ошибки быть не может! И снова слова, которые он понимал. Повернув, он двинулся дальше. Выглянул из-за куста. Мимо проходила группа людей — усталых и изможденных, говоривших на его языке. Пленные. Заживо погребенные. Вскоре они пропали в темноте.

Он решил больше не играть в затравленного зверя, а внести систему в свой побег. Прежде всего надо было раздобыть оружие. Он забрался вверх по крутому склону. Где-то тут было то место, где его столкнули вниз. Здесь же поблизости был и блиндаж, где его допрашивали. Если ему посчастливится снять часового…

— Стой, кто вдет?

Посыльный мгновенно припомнил русский ответ, который когда-то слышал.

— Свои! — крикнул он в ответ. Шинель и темнота придали ему уверенности.

— Свои, — эхом отозвался голос часового.

Часовой стоял прямо над ним над склоном.

Руки посыльного инстинктивно взметнулись вверх, схватили ноги часового и дернули. Тело часового пролетело над ним, он отскочил в сторону. Желания катиться вместе с русским вниз у него не было. Его интересовало только оружие. Он забрался на выступ, на котором стоял часовой. Ощупал землю. Он был уверен, что найдет здесь винтовку. И он нашел ее. Он подумал, что теперь у него есть оружие и часовой — в его власти. Есть время, чтобы совершить убийство. «Если я его сейчас убью, то это будет убийство. Потому что сейчас у меня есть винтовка. Если бы ее не было, то это была бы не убийство, а просто необходимая оборона», — размышлял он. Пока посыльный проверял оружие, часовой снова забрался по склону. Странно, что он не кричал. Наверное, он ничего не понял. В темноте посыльный видел только бесформенную тень, надвигавшуюся на него. Он прицелился. Это должно быть возмездие. Он выстрелил. Русский начал громко кричать. Он должен был кричать…

Посыльный обернулся: темным ковром перед ним раскинулась низина. Где-то на ней были видны вспышки, горели белые и красные огни, гасли, двигались. Они напомнили ему пересечение железнодорожных путей у вокзала. Крик часового вернул его к действительности. «Им меня не взять», — подумал посыльный.

Он снова посмотрел на участок, над которым взлетали ракеты. При этом он заметил место, где было всегда темно. Промежуток в системе сигнальных огней. Это словно часть железнодорожных путей, выведенных из эксплуатации. Он решил идти как раз в этом направлении. Со склона он попал в кустарник. Грунт под ногами был мягким. Он шел, словно по толстому ковру. Это был знак, что он приближается к болоту. Ему показалось, что рядом с кустами он видит очертания разрушенного сарая. Потом он опять заметил приземистое строение. Вдруг он понял, что это — танки. Он попал на исходную позицию. Где-то здесь в темноте должен стоять часовой. Жгучее беспокойство охватило его. Осторожно он подкрался к одной из боевых машин. Под прикрытием брони он хотел дождаться, когда часовой обнаружит себя шумом. Прислонившись к холодному металлу, услышал глубокое дыхание спящего. Оно доносилось изнутри стального колосса. Люк был приоткрыт. Странно, что он здесь совершенно спокойно мог чего-то ждать. Рука посыльного дотрагивалась до стали оружия, появление которого всегда повергало его в панический страх. У него появилось желание как-нибудь напакостить спящему чудовищу. Словно ребенок, желающий отомстить, он набил ему в выхлопные трубы земли. Посыльный был слишком слаб для того, чтобы причинить ему больше зла. Но и то, что удалось сделать, доставило ему большое удовлетворение.

В бледном свете ракеты он впервые увидел высоту глазами противника. Огромный, угрожающе нависающий массив земли. Он понял, почему за него идет такая ожесточенная борьба.

Через некоторое время он подошел к передовой. Вся земля была покрыта воронками. В воздухе висел сладковатый трупный запах. Ноги вязли в грязи. Шинель была ему больше не нужна. Он выбросил ее в лужу. Еще пара шагов — и он остановился у колючей проволоки. Ни звука. Немецкие позиции были покинуты — окопы, лабиринт траншей, пулеметные гнезда. Он прижал винтовку к груди и подошел ближе. Наконец-то свои траншеи. С чувством освобождения он спрыгнул вниз. Вокруг лежали лишь убитые. Он был слишком измучен, чтобы выяснять, нет ли среди них унтер-офицера. У него было чувство, что он сбежал напрасно. Страх, побег, унижение, раны, снова побег. Если унтер-офицер выбрался отсюда живым, то все это его миновало…

Он стянул с убитого шинель, китель и сапоги. Надев их на себя, он побрел дальше. Туда, где проходила, как он думал, главная линия обороны.

Городской комендант Эмги прикрутил фитиль в керосиновой лампе, сделав огонь послабее, и направил металлическое зеркало на пустой стул возле своего стола. Потом обратился к ординарцу:

— Позовите ко мне ротмистра.

Он посмотрел на пустой стул, на который падал свет от лампы. «Лучше бы это был электрический стул», — подумал он. В этом случае надо бы посадить жертву лицом к стене. Чтобы ей не было видно, когда он нажмет на кнопку. Его взгляд пробежал по бумаге на столе. Он заметил орфографическую ошибку. Поскольку это была его собственноручная запись, он почувствовал стыд и тут же исправил ошибку. Вдруг кто-нибудь прочтет! Он раздавил муху и вспотел.

Сегодня он не допустил ошибок. Это его удовлетворило. Боевой комендант Эмги во время сражения! Напряжение, заботы и немного страха. Ну, теперь это все миновало. Он стал старше, но его честолюбие еще оставалось молодым. Если когда-нибудь война будет выиграна, он приукрасит это дело. Он уже представлял себя рассказывающим: «За четыре часа русские прорвали оборону дивизии. Фронта больше не было. Ужасная неразбериха. И тут я получаю приказ из штаба армии, что должен остановить отступление…» Подробности лучше опустить. Историю с вездеходом, приготовленным для себя, он бы выбросил. Он вытер грязным платком пот со лба. В тот момент он был похож на гнома.

Когда вошел ротмистр и сел на стул, майор сразу приступил к делу:

— Что с фельдфебелем?

Ротмистр на секунду задумался:

— Ничего.

Хотя он не был близко знаком с комендантом, у него было чувство, что разговор будет протекать неприятно.

— Полагаю, что вы меня неправильно поняли. Я отдал вам приказ. Когда вы, наконец, приступите к его выполнению?

— Никогда! — И, испугавшись своей храбрости, ротмистр добавил: — Отсутствует утвержденный приговор!

Плохое обоснование. Кажется, майор намеренно проигнорировал «никогда!» и сказал:

— Дело запутанное. Военный судья был дурак. Нам предстоит расхлебывать это вдвоем!

— Извините, господин майор, я не понимаю, почему!

Свет керосиновой лампы слепил ротмистра. Ночной мотылек бился о стекло.

Комендант начал обстоятельно объяснять:

— В штабе армии хотели провести показательный процесс. Все было на лезвии бритвы. Там хотят дать войскам устрашающий пример. Такая же неразбериха у нас может произойти и завтра. Может быть, военный судья был неправильно проинформирован. Его отправили в Эмгу, чтобы вынести приговор. Кого засудить — было все равно. Только приговоренный не должен быть простым солдатом. Кого мне выбрать? Может быть, вас?

Ротмистр почувствовал, что краснеет.

— Значит, вы выбрали фельдфебеля и сообщили его фамилию в штаб армии. Армия, в свою очередь, объявляет, что был расстрелян фельдфебель. Тем временем военный судья приговаривает не того, кого надо. А фельдфебель все еще жив. Трагедия без трупа!

— Наша задача — чтобы труп был!

Ротмистр слегка отодвинул стул в сторону.

Свет лампы был невыносим. Каждый раз, когда мотылек бился о стекло, оно отзывалось тихим звоном.

— Да это же бред!

Лицо майора исказилось:

— Его признали дезертиром!

— Таких наберутся тысячи. — Ротмистр подумал о своем шофере. Парень оставил его в дураках.

Комендант наморщил лоб.

— По имеющимся на настоящий момент сведениям, почти четыре тысячи человек убиты или попали в плен. Рота этого фельдфебеля в лучшем случае пропала без вести. Одним больше, одним меньше — речь не об этом.

— Именно об этом, господин майор.

— Вы что хотите? Человек теоретически мертв. Его родственники оповещены. Его вычеркнули из списков довольствия. Его должности нет. Кроме того, все командиры рот уже зачитали приказ по армии о его расстреле.

— Неприятное объявление, — сказал ротмистр.

Стекло зазвенело. Мотылек твердо решил погибнуть.

— Вот именно об этом неприятном объявлении, как вы говорите, и идет речь.

— А если у него будет возможность перебежать?

Майор покачал головой:

— Как вы хотите это устроить? Если фельдфебель не будет расстрелян, пойдут разговоры. Однажды начнут расследовать это дело и от меня потребуют труп. В качестве квитанции в определенном смысле. Что тогда?

— У вас, как у боевого коменданта, есть определенные возможности…

Майор покачал головой:

— Я больше не боевой комендант. Прорыв ликвидирован.

Вдруг он ударил кулаком по столу, крикнув:

— То, что вы предлагаете, — измена!

В гневе он смахнул со стола несколько карандашей. Комендант любил карандаши с нежностью коллекционера.

— Вы его расстреляете!

Ламповое стекло зазвенело. Мотылек полетел на пол. Несколько раз он еще дернул обгоревшими крыльями.

— Прикажите полевому жандарму! — попросил ротмистр.

Майор наклонился за карандашом и снова показался из-за стола:

— Полевой жандарм может отказаться. Он знает, что приговор не был вынесен! — Он сладко улыбнулся: — Между вами и жандармом есть одно различие. У него — незапятнанная репутация.

Установилась мучительная тишина. Жужжание мухи, летавшей вместо мотылька вокруг лампы, было единственным звуком в комнате.

— Почему? — раздраженно спросил ротмистр.

— У меня есть доказательства, что ваш дивизион покинул позиции без достаточных на то оснований. Достаточно одного моего доклада, и с вами все кончено!

У ротмистра на лбу выступил пот. Он допустил ошибку. Теперь он вспомнил. Ему надо было уничтожить журнал боевых действий. По записям в нем каждый может понять, что случилось. В городской комендатуре была радиостанция. Каждое входящее сообщение регистрировалось с указанием времени. Может быть, радист с его участка доложил, что соприкосновения с противником нет! А он в тот момент приказал отступать. В журнале значилось: «Под натиском противника отхожу в пункт Н.». Этому типу тогда уже было все известно.

— Итак? — спросил майор.

— Вы гарантируете мне…

Комендант саркастически рассмеялся.

— Я могу идти?

— Можете. И доложите мне сразу об исполнении.

Три дня спустя холодный ветер, с моря выдул из лесов тепло. Над болотами клубился туман. Его обрывки стали частыми гостями в низинах. Тучи москитов исчезли. Входила в права осенняя погода. В тумане, поднимавшемся над землей до щиколоток, на кладбище в Подрове перед отрытой могилой стояли несколько солдат. Они отыскали своих убитых и доставили на кладбище.

Полевой священник, несколько дней назад еще служивший в настоящей церкви, с рвением исполнял свою должность. Он прибыл на фронт со свежим пополнением. В неразберихе, которую он застал, он посвятил себя и тем обязанностям, которые через неделю поручит мирянину. Одной из таких обязанностей было это погребение. Он возложил столу на плечи, взял в руку маленький нагрудный крест и открыл полевую Библию.

«Господь с вами», — начал он. Его внимание было обращено отчасти на солдат, отчасти на слова Священного Писания. Лица солдат напоминали ему бесцветные каменные украшения, видневшиеся кое-где над могилами. Достучаться до их сердец ему было бы тяжело.

«Во веки веков, аминь!» — громко сказал священник. Он видел майора без сапог. Его ноги были завернуты в мешковину. Из-под коричневого полотна виднелись белые завязки. Лица ему не было видно, так как человек смотрел в могилу.

«Дорогие мои братья во Христе, — сказал он. — Мы ниспрашиваем благословения Божия по печальному поводу. От нас ушли товарищи. Господу в его промысле было так угодно». Именно это он намеревался сказать в этом случае. «Господь слишком велик, — продолжал он, — для того чтобы мы могли постичь промысел его. Господь призывает — мы должны повиноваться. Он мудр и всеведущ. Мы должны верить, а не понимать!»

Унтер-офицер, со скукой смотревший на опушку леса и, очевидно, ничего не слушавший, сбил его на несколько мгновений с мысли. «А не понимать!» — повторил он. Потом он припомнил продолжение: «Посмотрите на небо над нами, огромное и возвышенное. Посмотрите на облака над нами! Что мы по сравнению с ними? Жалкие и скромные творения». Он заметил солдата с полевой сумкой. У него единственного не было на груди новых наград, как будто во время награждения по какой-то причине его обошли. «Переносите это со смирением, — сказал полевой священник. — Не спрашивай Господа, почему ты взял жизнь у одного, а другому оставил. Господь молчит. И только когда мы снова станем прахом, придет он и скажет: «Да будет свет!» Это утешение остается нам…»

Майор обратился к унтер-офицеру:

— Я должен идти. Мои ноги. Чертовски холодно.

Унтер-офицер кивнул:

— Держитесь за меня, господин майор. Я вас провожу.

Они деликатно стали отходить. Солдаты с готовностью их пропускали. Пройдя пару шагов, унтер-офицер сказал:

— Не думайте, что я рад побыстрее уйти. Некоторым так приятно слушать журчание этой речи. Тут дело в другом. Кроме того… втайне мы надеемся, что это — правда.

— Да, — сказал майор, — нельзя себе представить, что и здесь нас обманут.