В Ахелии, самом большом порту и столице Агар, у властителей архипелага имелось целых три дворца. В самом старом из них еще несколько лет назад заседали судьи Имперского трибунала, потом к нему добавился второй дворец, составлявший часть портовой крепости. Третий был частным домом, в который почти никто не имел доступа; никакие официальные дела там не решались. Так что громко именовавшиеся дворцами здания таковыми, собственно, не являлись, тем не менее каждая из этих резиденций была обставлена столь великолепно, что даже избалованная роскошью королева «Золотого» Дартана неплохо бы себя чувствовала в их стенах. Агарское княжество было сказочно богато; кошельки его властителей отнюдь не пустовали.

Ибо весьма ошибался любой, полагавший, что два острова — это все, чем владеют агарские пираты… Агары тянули живительные соки из континента. Разбойничьи корабли возвращались с добычей, которую затем сортировали, делили, грузили на ходившие под дартанским, гаррийским или армектанским флагом суда, чтобы наконец превратить в звонкое золото через посредство какого-либо из активно действовавших на континенте торговых предприятий. Кроме того, архипелаг обладал собственными богатствами: в сердце Большой Агары работали оборудованные еще Империей медные рудники, море же у южных берегов острова изобиловало китами, дававшими столько же китового уса и жира, что и все остальные моря Шерера, вместе взятые. С рыболовством дела тоже обстояли неплохо: сельди и трески вылавливали даже больше, чем требовалось, а связанное с пиратским княжеством предприятие доставляло соленую и копченую рыбу на корабли Морской стражи Гарры и Островов — что походило почти на издевательство. Всего за несколько лет Агары стали торговой державой — хотя из предназначенных на продажу товаров только часть была произведена руками ее честных жителей. В последнее время маленькое государство обзавелось даже настоящим военным флотом. Естественно, в случае необходимости несколько десятков кораблей готовы были защищать свои острова, но корабли эти не могли явиться по первому зову, так что в военном порту стояла эскадра из нескольких больших парусников, вместе с кораблями поменьше — сторожевыми, разведывательными и боевыми. Корабли эти не принимали участия в пиратских рейдах, постоянно находясь на причале в Ахелии. В первый день весны военная эскадра Агар тоже стояла в порту, и обнаженные мачты кораблей хорошо были видны из дворца. Впрочем, виден был почти весь порт, а также набережные, склады и большой рынок, заполненный шумной толпой. Обычная картина в безоблачный день.

Однако в этот прекрасный весенний день почти все было не так, как обычно.

Смотревшему в дворцовое окно невысокому человеку на вид сравнялось сорок, хотя оценить это мог только внимательный наблюдатель. Ибо на первый взгляд лицо его казалось старым — посеревшее от недосыпания, угрюмое. В глубине комнатки, на роскошном коричневом ковре, две молодые женщины с внешностью породистых невольниц пытались играть с детьми, мальчиком и девочкой, — малышам было около семи и пяти лет. Они напоминали человека у окна, а сходство казалось тем большим, что игра мало их увлекала — взгляды детских глаз были угасшими, а личики просто грустными.

Несколько дней назад дети потеряли мать, а мужчина — жену. Минувшим утром состоялись похороны по простому морскому обряду — ибо именно таких просила в прощальном письме ее высочество княгиня Алида, госпожа Агар. Она всегда боялась моря и плаваний, плохо переносила пребывание на борту корабля, но соленую воду любил ее муж, и княгиня хотела навсегда остаться рядом с ним.

Она была хорошей женой. Даже, можно сказать, прекрасной. У князя Раладана, вечного бродяги, пирата, искателя приключений, было очень маленькое сердце, в котором нашлось место только для двоих: приемной дочери — девушки, вверенной его опеке много лет назад, — и симпатичной невысокой женщине, с которой он когда-то познакомился при весьма необычных обстоятельствах и которая потом терпеливо его ждала. А потом снова ждала и ждала его возвращения из очередного рейса; она умела ждать. Жена моряка. Она давала ему… отдых. Она была портом, городом, в который возвращаются.

В тесном сердце вечного пирата не поместились даже его собственные дети. Он привязался к ним и заботился о них, умел даже проявить чуточку нежности и тепла — но едва ли любил по-настоящему.

Открылась дверь, и в комнатку вошла еще одна красивая девушка в коротком белом платье домашней невольницы.

— Ваше высочество, княжна только что вернулась.

Мужчина отвернулся от окна и скривил губы в горькой улыбке.

— Хватит с меня «его высочества». У самозваной княгини, моей жены, были какие-то политические планы, и ей требовались титулы. Но я никогда не мог привыкнуть к подобной помпезности и слушал все эти глупости только ради нее. Княгини Алиды больше нет, так что нет и «его высочества», хватит.

Сидевшая на полу девочка расплакалась, и одна из невольниц прижала ее к себе.

Молодая женщина у дверей — как и каждая хорошая служанка, наблюдательная и чуткая ко всему, что нравится или не нравится ее господину, — явно не была удивлена; напротив, она давно уже заметила, что супруг княгини кривится каждый раз, услышав «ваше высочество».

— Но в таком случае как нам следует обращаться к вашему… — Она не договорила, слегка прикусив губу.

— Все равно, придумайте что-нибудь подходящее для предводителя пиратского флота. Я никакой не князь и никогда им не был, а агарского княжества не будет уже через несколько месяцев… Где княжна?

Следуя некоей странной логике, властитель острова отрицал собственный титул и вместе с тем без каких-либо усилий даровал его приемной дочери. Впрочем, ей это подходило — по крайней мере, когда она пребывала в Ахелии, а не на борту корабля. Рожденная и воспитанная в прекрасном, полном старых традиций доме, она разговаривала с произношением высокородной гаррийки, что порой выглядело смешно в сочетании с низкопробным языком матросов.

— Направилась к себе.

Раладан вышел.

Ридарета — когда она вообще находилась в крепости, что случалось редко, — имела в своем распоряжении две комнатки на самом верху. Вскарабкавшись по крутой узкой лестнице — поскольку «дворец» был все же частью оборонительного сооружения, которое в любой момент могло вновь исполнять свои первоначальные функции. — Раладан без какого-либо предупреждения открыл маленькую, окованную посеребренным железом дверь. Княжна, как обычно, сидела перед зеркалом, вернее, перед тремя зеркалами, из которых два боковых крепились к среднему на петлях. Любование собственной прелестью являлось излюбленным занятием, неспособным наскучить одноглазой красавице, черты и формы которой казались просто… неестественными. Ибо и в самом деле ее красота лишь в ничтожной степени была творением природы и наследием родителей. Агарский князь помнил тот день, когда увидел Ридарету впервые: симпатичную стройную девушку с пышными волосами и грудью умеренной величины… Женщина, на которую он сейчас смотрел, имела с той мало общего. И не потому, что прошло полтора десятка лет…

— О, Раладан, — сказала она отражению в зеркале. — Я как раз собиралась идти к тебе.

— Я велел предупредить о твоем возвращении.

Она встала и, когда он подошел, крепко обняла его за шею.

— Мне ее не хватает, — сказала она, уткнувшись носом в плечо опекуна. — Не могу прийти в себя после похорон. Я думала, что ее не люблю, а тем временем… я в ней нуждалась.

— Вот именно. В ней нуждались все, каждый на этих двух островах. И все вскоре убедятся, насколько сильно.

Он чувствовал себя крайне подавленным и не скрывал этого. Но плакать старый пират, похоже, просто не умел.

Слегка коснувшись ее виска, он бесцеремонно уселся на разбросанную постель. Княжна никогда ничего не убирала и даже не приказывала убирать прислуге, которая в ее отсутствие, конечно, делала все что положено, но достаточно было нескольких мгновений, чтобы прекрасная Рида снова превратила свою спальню в свалку. Ее корабли выглядели точно так же, и Раладан не мог этого вынести. На судах, которыми командовала его дочь, он попросту не бывал; лишь однажды он ступил на палубу «Гнилого трупа», ибо никак иначе не мог вернуться домой. Он предпочел бы возвращаться вплавь, но было слишком далеко.

— Ну вот, Рида, ты стала княгиней.

— Об этом не может быть и речи, — не задумываясь, ответила она, будто ожидала подобных слов. — Во-первых, наследник — Невин.

— Ему шесть лет.

— Семь.

— Ну да, ему семь лет. Даже если бы было так, как ты говоришь… А это не так, ибо давно уже известно, кто займет…

— Тра-ля-ля. Известно, неизвестно…

— Ты сама охотно именовала себя наследницей трона.

— Потому что это красиво звучит, — сказала она. — Ты князь этих островов, а после тебя — твой сын. Потом дочь. Я бессмертная и еще успею.

— Я тоже долговечный, Рида. Во всяком случае, я… не старею, — напомнил он.

— Тебя убьют в какой-нибудь драке. Я подожду.

— Ты прекрасно знаешь, что я не буду тут сидеть и править.

— Тогда сделай регентом Бохеда или другого офицера с «Делары», — посоветовала она, снова устраиваясь перед зеркалом и принимаясь расчесывать гребнем распущенные волосы. — Или повара из дворца — все равно он не умеет готовить. У тебя здесь сын и дочь, и ты им нужен сейчас больше чем когда-либо. Эти дети ни в чем не виноваты. Я люблю их.

— Они ни в чем не виноваты и потому не заслуживают постоянного пребывания рядом с отцом, который их терпит при условии, что видит их раз в три месяца или еще реже.

— Не надо было спать с Алидой. Детей приносит не аист, это даже я знаю.

— Сейчас я тебя ударю, Рида.

— Ну так ударь, — безразлично буркнула она, наклоняясь к зеркалу так, что чуть не коснулась его лбом, и внимательно разглядывая кончик носа. — В первый раз, что ли? И не в последний. Бей меня, когда я этого заслуживаю, а если нет, то тоже бей. Я люблю тебя, отец, — заявила она, поворачиваясь и положив руку на подлокотник кресла, а подбородок на ладонь.

Она почти никогда так к нему не обращалась. Может быть, три раза за всю жизнь.

— Я красивая? — Ридарета снова повернулась к зеркалу.

— Ты знаешь, что да.

— Но очень красивая? Может, будь у меня светлые волосы… Наверное, я могу сделать так, чтобы они посветлели, — решила она, дотрагиваясь до носа и слегка задирая его вверх.

Раладан качал головой, уставившись в стену.

— Она никому не сказала, — помолчав, проговорил он. — Она никому не признавалась, что больна. Она построила здесь настоящее государство, построила из ничего и крепко держала его в руках… Никто здесь ничего без нее не сможет сделать. Она чего-то хотела достичь, к чему-то стремилась, но к чему?

— Ты знаешь.

— Скорее только представляю. Весьма туманно.

— Она говорила тебе обо всех своих планах.

— Да, но я никогда не слушал. Разве что если она приказывала «сделай то-то или то-то». Теперь мы остались одни и даже не знаем… Даже не знаем, кто должен заняться детьми. Неудавшийся отец или приемная сестра? Ни один из них? А может быть, оба?

— Отец, — сказала она. — Ты знаешь, что так будет, просто хочешь еще немного подергаться. Ну так подергайся. Но я вскоре отправляюсь в плавание.

Симпатичные невольницы попрятались по углам. Они были подарком от великого воина и вместе с тем дартанского богача, который не мог больше их держать у себя и потому отправил на далекие Агары, к друзьям, которые когда-то оказали ему гостеприимство. В невольничьих хозяйствах таких девушек называли невольницами первого сорта, обычно же просто «жемчужинками» — это были необработанные или плохо обработанные алмазы, которые не могли сравниться с самыми дорогими драгоценностями. Но хоть они и не обладали их блеском, но не имели и явных недостатков и стоили очень, очень дорого. Достаточно дорого, чтобы являться по каждому кивку и даже мановению ресниц того, кто был их владельцем.

Ее высочество Риолата Ридарета не могла найти ни одной, хотя в доме их обитало целых семь.

Присутствие княжны во дворце считалось чем-то вроде морового поветрия — либо стихийного бедствия, которое нужно как-то переждать. Невольницы ее ненавидели, вольнонаемных же слуг во дворцах вообще бы не было, если бы Риди жила здесь постоянно, — не существовало таких денег, которые заставили бы людей работать в столь проклятом месте. Ни для кого у нее не находилось даже тени доброго слова, она любила только Раладана, безразлично относилась к детям и по необходимости терпела княгиню Алиду. Кроме того — но это уже не касалось дворцов, — она браталась с командами своих кораблей. Она была ведьмой, каких свет не видел ни до, ни после нее, к тому же ведьмой сумасшедшей. Она могла высморкаться на стену и избить за это прислугу до крови, хуже того — могла заметить испачканную стену там, где стены вообще не было, и наказать того, кто вообще не имел к дворцу никакого отношения… Время от времени — к счастью, довольно редко — у нее в голове перемешивались миры, события, люди, дни недели. Два раза она вообще забывала, кто она такая.

Команды заходивших в Ахелию пиратских кораблей считали ее проклятой, но неприязнь к княжне смешивалась с восхищением и опасливым уважением, ибо ее похождения на суше и на море уже успели обрасти легендой — на пиратов легко было произвести впечатление рассказами о сражениях, грабежах и резне. Но наемники ахелийских военных эскадр, которые пиратами не были, Слепую Риди попросту терпеть не могли и боялись словно чудовища из морских глубин. Когда она с проверкой появлялась у них на борту, они не знали, как избавиться от напасти и вымолить прощение у судьбы. Обожала ее только одна команда, ее собственная: двести верзил, готовых разорвать в клочья любого, кто косо посмотрел бы на их «капитаншу».

Они подходили к ней так же, как и она к ним, а все вместе — к кораблю, плавучему гробу, который держался на волнах каким-то чудом. Это был хороший парусник, почти новый, но настолько неухоженный и разбитый, что напоминал сущее чудовище. Ясно было, что перетершиеся штаги и истлевшие ванты рано или поздно не справятся со своей задачей, и тогда мачты под тяжестью ветра в парусах треснут все одновременно, свалятся за борт и опрокинут корыто килем вверх.

Без особого преувеличения можно было сказать, что все моряки Шерера — ибо «Гнилой труп» был известен повсюду — чуть ли не затаив дыхание ожидали этого мгновения.

Вопли разгневанной княжны наконец выманили в самую большую из дневных комнат одну из девушек, Ласену, которая командовала остальными — однако с этим были связаны не только привилегии, но еще и обязанности. С улыбкой, никак не подходившей к взгляду загнанной лисицы, Ласена предстала перед Слепой Тюленихой Риди, ибо так полностью звучало военное прозвище пиратки. Впрочем, им никогда не пользовались, во всяком случае не в ее присутствии, поскольку слово «тюлениха» на островах считалось оскорбительным, примерно так, как в других краях «корова». Неизвестно, откуда взялось это прозвище; впрочем, у Риди было несколько других, еще хуже, и лишь одно лучшее, а именно: Прекрасная. Ласена с ходу получила по лицу, после чего почти согнулась под тяжестью мешка, который разгневанная госпожа сунула ей в руки. В подобных мешках моряки держали свои вещи.

— Развяжи! Где все остальные? Совсем обленились?

— Если нужно, то… я их сейчас найду…

— Собственно, не нужно. У меня хорошая новость: я тут не останусь, так что вами будет командовать кто-то другой.

Новость была действительно хорошей, и невольница едва сдержала радость.

— Я знаю, что Алида была для вас весьма снисходительной и доброй госпожой, — продолжала княжна, садясь в большое кресло и закидывая руки за голову. — Вам наверняка ее жаль. Ну… и мне немного тоже.

Из развязанного мешка, над которым сидела на корточках невольница, вывалились платья — помятые, но превосходные, вышитые золотыми и серебряными нитями, расшитые бирюзой и жемчугом. Удивленная девушка вопросительно посмотрела на княжну.

— Забирай это и подели между всеми. До завтра составь список всего, что вы хотели бы иметь, — безделушки, костюмы… все равно. Все, что придет вам в голову и что можно купить на этом острове. Закажешь все это, а я заплачу. Это… — Она замолчала, а потом неожиданно начала объясняться: — Это от вашей госпожи, от ее высочества Алиды, вернее, от ее имени. Я знаю, она хотела бы поблагодарить вас за… не знаю, наверное, за все. Она была вами довольна. Позаботьтесь о ее детях; их отец… князь… всего лишь мужчина. Иди, Ласена. Я больше никогда никого из вас не ударю, ибо некому потом возместить вам ущерб.

Девушка собрала платья и вышла, с трудом сдерживая волнение. Княгиня Алида была для своих слуг самой прекрасной госпожой на свете, и никто ее не оплакивал более искренне, чем они.

За окнами сгущались сумерки, в комнате тоже стемнело. Ридарета еще немного посидела, потом встала, опираясь рукой о стол… и едва не упала, когда рука встретила пустоту. Ну что ж… она успела привыкнуть. Столько лет! У нее было прекрасное зрение, и одним глазом она видела столь же отчетливо, как когда-то двумя. Однако для оценки расстояния одного глаза не хватало. Ей пришлось учиться тому, что принадлежит к числу простейших человеческих навыков, — и она научилась. Но до сих пор иногда, особенно в предательском свете закатных или рассветных сумерек, спотыкалась обо что-нибудь или хваталась рукой за воздух.

Встряхнув доходившими до ягодиц волосами, красавица в бархатном зеленом платье направилась в свои комнаты, по пути подозвав кивком одну из домашних невольниц, которая не успела достаточно быстро спрятаться.

— Расшнуруй меня, — велела она, когда они добрались до места.

Девушка потянулась к шнуровке платья.

— Спасибо, — сказала княжна. — Платье можешь оставить себе. Все равно оно для меня уже слишком тесное.

Невольница, испуганная вежливостью и милостью Тюленихи, убежала так быстро, как только могла.

Было уже почти совсем темно. Слепая Риди копалась в сундуке у стены, почти на ощупь находя нужные предметы одежды. Загремели побрякушки в большой деревянной шкатулке, небрежно брошенной на разворошенную постель. Она расстегнула изящное ожерелье, взамен вытащив из шкатулки простые, но зато намного более тяжелые бусы. Какое-то время спустя, выходя из дворца, она уже ничем не напоминала разодетую капризницу, снующую по роскошным комнатам. На ней были матросские портки, темная рубашка и кожаные сапоги с высокими голенищами, на голове повязан платок, мерцавший драгоценными нитями. Крутя задом, над которым покачивался конец выступающей из-под платка косы толщиной в руку, сопровождаемая алчными взглядами стражников перед воротами — ибо на ее зад можно было таращиться бесконечно, — она зашагала прямо по улице, ведущей к центру города, где договорилась о встрече со своими матросами в одной из таверн.

Несмотря на довольно позднее время, на неплохо освещенных улицах Ахелии все еще было достаточно оживленно. Княжну, которую узнавали все, сопровождали любопытные, но вместе с тем настороженные взгляды. Она могла остановиться и отсыпать кому-нибудь серебра, спросить о здоровье, помочь с проблемами — но с тем же успехом была способна дать в морду или вызвать городскую стражу и обвинить несчастного, которого видела впервые, в краже или покушении на жизнь.

Она то и дело заговаривала с попадавшимися навстречу мужчинами.

— Сегодня в море упокоилась женщина, я иду выпить, — говорила она. — Пойдем, напьемся вместе. Не хочешь? Ну нет так нет.

Но некоторые мужчины, оказавшиеся смелее или глупее других, или просто жаждавшие впечатлений, любившие риск — а в столице пиратского княжества таких было немало, — шли за ней, вследствие чего до места добрался довольно многочисленный отряд. Все окрестные дома с наглухо закрытыми ставнями казались вымершими, зато через широко распахнутые двери и окна таверны вырывался смешанный с шумом дым. Половина гостей сидели внутри, и множество столов выставили наружу; возможно даже, что по случаю небывалого возлияния хозяин позаимствовал обстановку у других, дружественно к нему настроенных трактирщиков. Сейчас он подавал еду, выпивку, кричал на помощников, радовался и боялся. Утром ему предстояло либо праздновать самую урожайную ночь в году, принесшую ему титул Уважаемого Личного Поставщика Двора Ее Княжеского Высочества Ридареты, или сидеть посреди обломков, избитому и ограбленному. Однако он считал себя счастливчиком, поскольку еще утром услышал от матроса с «Гнилого трупа», кого ему предстоит принимать вечером, так что у него было время на соответствующие приготовления. Жену, дочь и младшего сына он сразу же отправил за город, все имеющиеся деньги без процентов одолжил знакомым, благодаря чему даже с ножом у горла не смог бы выдать, где находятся его сбережения. Он предупредил жителей окрестных домов, поскольку заботился о хороших отношениях с соседями, известил жившего поблизости врача и шепнул словечко командиру патруля городской стражи. Правда, услышав, о ком речь, тот мог лишь развести руками, но обещал доложить своему коменданту.

Короче говоря, к забаве на всю ночь с участием команды «Гнилого трупа» город подготовился основательно. Конечно, матросы с этого корабля, поодиночке или группами, постоянно бродили по Ахелии, но большое пиршество с участием самой капитанши и всего корабельного начальства — о, это было совсем другое дело.

Слепая Тюлениха Риди приехала верхом, восседая на плечах самого рослого из встреченных ею верзил — среди которых немного было отцов семейств, ремесленников или торговцев. При виде капитанши за столами началось оживление, раздались приветственные крики, однако видно было, что эта банда знакома с дисциплиной — кто-то сразу же навел порядок, разбили о стену морду какому-то пьяному, который не хотел успокаиваться. Все начали ритмично стучать кружками о столы, а у кого не было кружки, стучал рукояткой ножа, миской, кулаком… один даже головой. Поставленная на стол княжна с ходу опорожнила сунутую ей кружку водки, подняла руки и в ритме стука закружилась на месте, после чего, смеясь, подпрыгнула и с бесцеремонной легкостью перекувырнулась в воздухе назад, приземлившись на ноги, так, что у нее чуть не оторвались сиськи. Крики и овации раздались с новой силой; двое детин несли длинную лавку, на которой уже сидел играющий на дудке музыкант. Подскочили еще трое, загремел барабан, зазвучала флейта, подхватила окарина, и грянула моряцкая песня:

Радостные участники пиршества завершили песню громогласным ревом, свистом и новым грохотом кружек о столы. Превосходная песня стоила того, чтобы ее повторить, так что ее сразу же начали петь снова. На самом длинном столе девицы из команды выстроились вместе со своими приятелями в ряд: матрос — баба — матрос; держась за руки, этот ряд перемещался боком от одного конца стола до другого, стуча грязными пятками в ритм, сбрасывая на землю посуду, пока восторженные девушки во весь голос, при согласном молчании мужских глоток, не пропели то, что сказала своим парням героиня песни, и были вознаграждены новой громкой овацией. Видно было, что в таверне развлекается дружная команда, не впервые хором ревущая песню. Эти люди выхлестали вместе несколько сотен бочонков водки, так что они были настоящими братьями. И сестрами, если, конечно, считать обычным делом трахать сестер.

Капитанша, танцевавшая с парнями на другом столе, спрыгнула на скамейку и попала в объятия рыжего бородача, который тут же протянул ей новую кружку, наполненную водкой. Она выпила, прокричала рыжему что-то на ухо, показала направление, и ее отнесли к дверям таверны, где о косяк опирался задумчивый мужчина лет тридцати с небольшим, на первый взгляд не принимавший участия в забаве. Но это только на первый взгляд — потому что человеком этим был Мевев Тихий, первый помощник с «Трупа», и задумчивость на его лице означала то же, что нескрываемая радость на любом другом. Невысокий, но крепкий рыжий бородач поднял капитаншу выше и посадил себе на плечо. На ощупь, но со знанием дела втыкая себе в нос огромную золотую серьгу, она смотрела на пляски на столах, потом наклонилась к своему заместителю.

— Ты заплатил?! — крикнула она, перекрикивая матросскую песню про кока, который свалился в котел и сварился. — Ну, хозяину?!

Мевев кивнул.

— Он не жаловался?! Что мало?!

Мевев поднял ладонь и покачал ею из стороны в сторону: «Постольку-поскольку».

— Ну и ладно! Я плачу вперед, так что пусть радуется! Сегодня все должно быть как надо!

Офицер кивнул.

— Где вино?!

Для моряков было пиво и водка, но Тюлениха Риди не пила что попало. Ну, может быть, иногда.

Мевев ткнул большим пальцем за спину. В глубине таверны, на маленьком столике в углу, стояли три солидных кувшина; сидевшая на плече бородача капитанша заметила их без труда, хотя в помещении было полно народа. Возле кувшинов стояли на страже два обиженных на судьбу матроса, переминаясь с ноги на ногу и голодными взглядами окидывая еду и выпивку на столах, пляшущих товарищей и полуобнаженных девиц.

Тюлениха справилась с серьгой и развела руки, заигрывая с Мевевом: «Ну как тебе?» Большое кольцо касалось верхней губы — не хватало только цепи и вбитого в землю колышка. Мевев покачал головой.

— Никто не добирался?! Ну, до вина?!

Мевев пожал плечами.

— До твоего вина? Совсем глупая? — спросил он.

— Ну тогда пошли пить!

Все как раз ревели припев, и приглашение потонуло во всеобщем шуме, но Мевев понял, поскольку кивнул и направился к кувшинам. Ехавшая на плече бородача капитанша врезалась лбом в дверной косяк, но не упала, поскольку «конь» держал ее за ноги чуть ниже колен, лишь откинулась назад, после чего снова выпрямилась и рявкнула на своих собравшихся в зале парней, которые только теперь заметили прибытие капитанши. Дикий рев возвестил миру о том, как сильно они ее любят. Вскочив с мест, моряки почти одновременно опрокинули кружки, выкрикивая здравицы в ее честь. Однако сюрприз был еще впереди: оказавшись посреди зала, Слепая Риди в одно мгновение промокла насквозь, облитая превосходным вином из опрокинутой над ее головой бочки. В низких помещениях таверны висящую под кровлей бочку наверняка бы заметили, и шутка удалась лишь потому, что не щадившие усилий матросы вырубили в потолке большую дыру и поставили бочку этажом выше. Ошеломленная Тюлениха несколько мгновений не могла перевести дух, после чего начала вопить на чем свет стоит, обещая команде хлеб и воду, карцер, протяжку под килем, украшенные висельниками реи и все такое прочее. Мокрый, как и она, рыжий посадил ее на ближайший стол, шлепая ногами по мелкому морю разлитого вина. В таверну набивались пирующие с улицы, привлеченные взрывом радости, по сравнению с которым залпы бортовых орудий «Трупа» звучали совершенно невинно. Обычно не склонный к веселью Мевев, который о подготовленном сюрпризе знал, посмеивался себе под нос, слушая брань капитанши; за свою шкуру он был спокоен, поскольку Риди понимала толк в шутках. Она умела гневаться на команду, и каждый виноватый действительно предпочитал прыгнуть за борт, чем дожидаться наказания, которое назначит ему капитанша. Но ни за какую шутку она никого никогда не наказала. Как это обычно бывает, какой-то способный матрос, слушая обещания капитанши, в мгновение ока сложил их вместе, и из угла, перекрывая смех, поплыли первые строчки песни, начинавшейся со слов:

Обладавший мощным голосом певец демонстративно и удачно, а потому невероятно смешно имитировал акцент, подражая «ее высочеству капитанше». Слыша это, выжимавшая косу Тюлениха была уже просто не в состоянии гневаться. На голове у нее росла шишка, набитая о дверной косяк, и кто-то заботливо приложил к ней холодное железо. Ридарета рассмеялась. У ее великолепных парней голова на плечах все же имелась; шутки шутками, но они хорошо подготовились к возможным последствиям и сразу же принесли сухие вещи — впрочем, ее собственные, выкраденные из сундука на корабле. «Я вам всем!..» — ревела новый куплет полная счастья команда. Плачущая от смеха Риди стащила с себя пропитавшуюся вином одежду, после чего отхлестала ближайших к ней матросов мокрой тряпкой по головам и спинам, чем вызвала очередной взрыв энтузиазма и создала вокруг невозможную толкотню — ведь получить свою порцию хотел каждый! Ее кожаные сапоги, потемневшие от влаги, послужили отличной посудой для пива — все вырывали их друг у друга из рук. Новых она не получила, но босиком было значительно удобнее; вопя изо всех сил, Тюлениха Риди в просторной белой рубахе с мокрыми тряпками в руках прыгала со стола на стол, хлеща ими своих пиратов. Две кружки выпитой водки уже успели ударить ей в голову, и она с немалым трудом пыталась натянуть сухие портки, прыгая на одной ноге, шатаясь и вертясь на столе к неизбывному веселью команды — шум в зале был просто невыносимым. «Я вам всем!..» — завывали пятьдесят глоток. К ней триумфально несли хозяина таверны, покрасневшего и перепуганного. Неожиданно он оказался на коленях прекрасной Риди, которая, сидя на столе, не раздумывая крепко прижала его к себе, поцеловала в лоб, а затем трогательно угостила извлеченной из-под рубашки грудью. Немолодой уже сосунок, остолбенев и вытаращив глаза, позволил впихнуть себе в рот большой сосок и лишь мгновение спустя начал брыкаться среди падающих со смеху ревущих моряков, многие из которых были слишком пьяны и сами уже не знали, что кричат. Раздраженная кормилица дала малышу шлепка под зад, погрозила пальцем, а потом столкнула с колен на залитый вином пол, крича: «Пошел прочь, мамочка тебя больше не любит!» Нелюбимого едва не растоптали; с огромным трудом ему удалось отползти к стене. Взамен из угла комнаты, передаваемый из рук в руки, к мамочке спешил полный кувшин. Еще два попали к Мевеву и второму помощнику, хилому, но весьма ученому дартанцу по имени Сайл — он умел писать и знал целых три языка. Слепая Риди что-то крикнула и завизжала — визжать она могла столь пронзительно, что болели уши, а корабельные орудия, как клялись матросы с «Гнилого трупа», выстреливали сами. Шатаясь, она встала на стол, поднесла сосуд к губам и начала пить — а пить она была способна как никто другой, поскольку никому другому не удалось бы сколь угодно долго задерживать дыхание. Смех смолкал, становилось все тише, кто-то сказал: «Буль… буль…», и в следующее мгновение все хором сосредоточенно повторяли при каждом глотке: «Буль… буль… буль…»

Она осушила весь кувшин. Последнюю порцию она задержала во рту, обвела взглядом восхищенно застывшие лица — и оплевала моряков вином. Вот это была роскошная шутка!

Хохоча, ревя и толкаясь, все начали наполнять кружки и оплевывать друг друга пивом или водкой. Используемая таким образом выпивка молниеносно закончилась; все помчались в задние комнаты и в подвалы за новыми бочками. Слетела с петель дверь и оторвался люк в полу; вылетели и ставни, так как вытолкнутый в окно пират судорожно держался за их створки, пока не сорвался. Рухнула пирамида бочонков, часть разбилась на полу. Кто-то ругался и сетовал по поводу подобного расточительства, но другой, прижатый к стене так, что у него начали трещать ребра, не на шутку разозлился, из последних сил вытащил нож и начал расчищать вокруг свободное место. Вскоре в подвале и всех помещениях таверны шел бой на кулаках, ножах, досках от разбитых бочек; люди грызли друг друга, душили, валили и топтали. Кто-то блевал в окно, получив кулаком в живот или перебрав лишнего; впрочем, это не имело значения, так как его толкнули и он тут же вывалился наружу. Опрокидывали столы, все топтали еду, перемешанную с выпивкой, а вскоре и с кровью, хлещущей из расквашенных носов, порезанных щек, разбитых голов и пронзенных животов. Не все принимали участие в драке; то тут, то там какие-то верзилы, выглядевшие покрепче своих товарищей, начали кричать: «Гарда! Гарда!», созывая личную гвардию капитанши, ту самую Гарду, свирепую корабельную стражу. Эти мясники имели право на большую часть добычи и наивысшие привилегии — но зато они не пили, когда пила остальная команда, и всегда, по крайней мере половина из них, должны были не спускать глаз с остальных. Тот, кто для этого не подходил, — вылетал. Но не из Гарды, а просто за борт. Окруженную кольцом здоровяков, развеселившуюся Тюлениху вывели на улицу; не обошлось без того, чтобы стукнуть по нескольким головам дубинкой, поскольку находящиеся снаружи пытались протиснуться внутрь, желая обязательно получить — и заодно дать — по морде.

— Оставь, — сказала она командиру гвардейцев, видя, что тот делает своим знак возвращаться. — Они пришли развлечься. Никто не нарушил никакого приказа, пусть немного выпустят пар. Лучше тут, чем на корабле.

— А когда нам будет пора войти?

— Не знаю. Когда увидишь, что есть трупы. Только больше их туда не впускай, не буду же я здесь одна торчать!

Гарда преградила доступ к дверям — в чем, собственно, не было нужды, ибо рвавшиеся в драку моряки сразу же повернули назад, увидев направлявшуюся к одному из столов капитаншу. Каждый знал, что рядом с ней забава будет куда лучше, чем с теми, кто сейчас разрушал таверну изнутри.

Кто-то весьма умный там как раз решил, что сможет переломить ход драки в свою пользу, если подожжет крышу. Пламя сразу же ударило ярко и высоко, видимо, оно собирало силы в укрытии и внезапно нашло достаточно пищи.

— А это еще что? Похоже, они перестарались, — сказала разозленная Риди Мевеву и снова посмотрела на огонь. — Чтоб их… Гарда!

Внезапно появилась городская стража — и не только стража, ибо за вооруженными подручными в глубине улицы замаячили синие мундиры солдат регулярной армии. Право использовать эти отряды имели несколько человек на острове. Когда-то их было четверо, теперь осталось только трое: главнокомандующий регулярными войсками Герен Ахагаден, который, однако, был обязан давать объяснения по поводу отданных приказов, а также княжна Ридарета и Раладан.

— Ваше высочество, — сказал изумленной княжне городской стражник в полном вооружении, оказавшийся комендантом ахелийской стражи собственной персоной, — у меня приказ немедленно прекратить… это пиршество. Вот письмо.

Пламя на крыше поднялось выше, и городской вояка сунул в руку княжны смятый документ, после чего бросился к своим, выкрикивая какие-то распоряжения, касавшиеся тушения пожара. За их спинами и вокруг уже полно было причитающих зевак. Толпа росла.

Онемевшая Риди развернула письмо. Перемешанное с водкой вино пыталось читать вместе с ней, и она крутила головой, пытаясь успокоить пляшущие буквы. Очень коротко, по-моряцки, там было сказано: «Отправь своих на корабль и немедленно возвращайся во дворец, а не то оторву твою пустую башку. Раладан».

Подпись была нацарапана едва разборчиво и с явным трудом; остальное писала чья-то другая рука. Читать князь Раладан еще как-то умел, но письмо ему никак не давалось.

— Но… из-за чего такой шум?.. — ошеломленно пробормотала она, водя взглядом по лицам своих ничего не понимающих офицеров. — Из-за одной дурацкой развалины? И откуда он вообще узнал?

Удивление ее было тем более неподдельным, что Раладан закрывал глаза и куда на более шумные забавы. Он никогда не замечал ничего, что творила его дочурка. Такое письмо могла… когда-то, еще недавно… прислать Алида. Но он?

Ночью случились далеко не пустячные беспорядки. Слепая Тюлениха Риди отправила на корабль ту часть команды, которая развлекалась перед таверной; матросов изнутри должны были вывести ее гвардейцы. Но не вывели. Время торопило, городская стража бросилась тушить пожар, так как огонь в любое мгновение мог перекинуться на соседние дома. Дерущимся между собой разбойникам только это и было нужно — настоящий враг! Толпа вывалилась наружу и набросилась на стражников, которым сразу же пришли на помощь солдаты. Прекрасно вооруженная и обученная пехота в мгновение ока справилась с застигнутой врасплох бандой пьяных буянов с ножами — вот только солдаты знали, с кем имеют дело… Матросов с какого-нибудь пиратского корабля слегка бы поколотили, не нанося особо серьезных повреждений, и скрутили, но висельников с «Трупа» истребили одного за другим, и трудно поверить, что это делалось не с молчаливого согласия коменданта Ахагадена, имевшего с Ридаретой свои счеты. Во всяком случае, командовавшего солдатами офицера не выгнали со службы и вообще никак не наказали. В эту ночь возле таверны Риди потеряла одиннадцать человек, а вчетверо больше стонали в носовом кубрике, зализывая раны, каких наверняка бы не получили после обычной драки на кулаках и ножах.

Город же лишился нескольких портовых строений. Офицеры и гвардейцы Гарды остались у пылающей таверны; лишенные командования, отправленные на корабль пьяницы узнали лишь: наших бьют! Бросившись на помощь, они встретили беглецов и услышали от них: «Уже все!»

И тогда, срывая швартовы, они разнесли из орудий «Трупа» управление порта, какое-то торговое представительство и два склада.

«Гнилой труп», в свою очередь, разнесли солдаты с фрегатов морской стражи. Утром остов со сломанными мачтами, разбитыми надстройками и выщербленными бортами снова стоял на причале у набережной, превратившись в плавучий лазарет. На нем остались под надежной военной охраной только тяжелораненые. Те, кто мог бегать, сбежали. Их искали по всему острову.

Мевева Тихого, нескольких головорезов из Гарды и несколько десятков других матросов отволокли из таверны прямо в тюремную крепость, где они сидели в кандалах и цепях. Ими уже интересовался палач.

Все это пьяная княжна проспала.

Прекрасным весенним утром ее высочество проснулась с сухим распухшим языком и слипшимися от засохшей блевотины волосами. У нее был забит нос, но она не могла в нем поковырять, так как мешало большое коровье кольцо. О том, чтобы его вытащить, пока не шло и речи.

Глядя в окно на голубое небо, Риди вспомнила неудавшуюся вечернюю забаву и разнос от Раладана. Она думала, думала и думала — а это было не то занятие, к которому она привыкла.

— Натворила я дел, — наконец хрипло сказала она. — Похоже, заслужила.

У нее трещала голова. Во рту чувствовался отвратительный горько-кислый привкус.

Когда пришел Раладан, она уже выглядела более или менее пристойно и чувствовала себя сносно. Во всяком случае, не умирала. Сидя в постели, она бросила на него взгляд побитой собаки. Он сел напротив, на сундук, в котором княжна держала матросские тряпки, и помолчал, прислонившись головой к стене.

— Ну да… знаю, — сказала она. — Тебе ни к чему…

— Заткнись, Рида. Я думаю.

Она замолчала.

— Ночью была война. Небольшая, но для однодневной войны достаточно кровавая. На суше и на море. Потом я тебе все расскажу. Ридарета, почему посланники хотят тебя убить? Знаешь?

Она не поняла.

— Почему… что?

— Я поговорил с твоей командой, половина сидит в кандалах. Слово за слово я узнал, что в последнее время им не везет. Сейчас им врезали как следует солдаты Ахагадена, до этого кто-то другой… Кажется, кто-то тебя искал зимой. В Дране.

— Ну да… — вспомнила она. — Какой-то сумасшедший.

— Сумасшедший, которого не берет железо?

— Наверное, у него был какой-то Предмет. Сейчас их можно купить сколько захочешь. Не знаю, откуда навезли этой дряни.

— Откуда навезли, как раз известно… Куда интереснее — кто. Какой Предмет, Рида? Какой Предмет может превратить человека в движущуюся каменную статую?

— Наверное, какой-то есть.

Раладан, в отличие от дочери, умел пользоваться собственными мозгами. Во всяком случае, делал это без отвращения.

— Нет. Здесь, с нами, много лет жил посланник, за три с половиной года он построил нам крепость и ни о чем другом не говорил, кроме как о Шерни, Полосах, Брошенных Предметах… Похоже, он перечислил все, какие существуют. И забыл лишь о том, который делает неуязвимым?

— Раладан, о чем ты говоришь? Сперва я хочу знать, что за война была этой ночью. Почему мои в кандалах?

— Как ты себя чувствуешь? — вместо ответа поинтересовался он.

— Плохо. А как я еще могу себя чувствовать? Раладан, в чем дело? Я… послушай, ведь ты знаешь, что мне не хватает мозгов, — с обезоруживающей прямотой заявила она. — Скажи мне как есть, в чем дело, а то ведь сама я не догадаюсь.

— Я и так говорю настолько просто, насколько могу. Это ты пытаешься гадать, я же хочу лишь обычного ответа. Как ты себя чувствуешь, Рида? У тебя болит голова, и это неудивительно. С этим все ясно, хорошо. А кроме того? Когда я вошел сюда, ты почувствовала себя хуже?

Она вопросительно уставилась на него и через некоторое время ответила:

— Похоже, да. Но это…

— От страха?

— Угу, — призналась она. — Я, похоже, тебя немного…

— Не говори глупости. Подумай. Я кричу на тебя уже лет семнадцать, а бью лет десять… Ты меня боишься, ну хорошо, но так, как сегодня?

— Нет, — проговорила она. — Я… хочу убежать. Или… или броситься на тебя, но ты знаешь как. Так… от страха, предупредить. Чтобы ты ничего мне не сделал, ничего плохого.

— Я кое-что тебе покажу, — сказал он. — Но я не знаю, что случится. То нечто, которое в тебе сидит… ты можешь в случае чего его удержать?

— Рубин? Если бы не могла, то вокруг бы все горело и никого в поле моего зрения не осталось бы в живых. — Она слегка преувеличила, но не так уж сильно. — Что ты мне хочешь показать?

— Собственно, не тебе, только ей.

— Ей? То есть Рубину, Риолате?

— Да, Рида. Смотри.

Раладан достал из-за пазухи переливающийся шарообразный предмет размером с детский кулачок и показал на раскрытой ладони.

Единственный зрачок сидящей на постели девушки вспыхнул ярко-красным… и погас.

— Уходи, Раладан, — медленно и отчетливо произнесла Ридарета, сидя совершенно неподвижно, словно перед змеей, которую может побудить к нападению даже дрогнувшее веко. — Я разнесу эту комнату или себя… Я удержалась… но только на мгновение. Больше не могу…

Раладан, не раздумывая, бросился к двери.

Комната за его спиной взорвалась. Риолата, королева Рубинов, почти коснулась Шара Ферена — свернутого Светлого Пятна. Из подобных Пятен был выкован меч, который в течение тысячелетий выдерживал удары двух отвергнутых Полос Шерни.

По всей комнате валялись обугленные дымящиеся обломки мебели, тлела постель на провалившейся кровати. Обожженная Ридарета с обгоревшей косой сидела, прислонившись головой к стене. Раладан опустился на пол в том месте, где только что стоял большой сундук, и смотрел, как сходит румянец с лица сидящей перед ним женщины. Самые худшие, смертельные для любого раны заживали на ней без следа за два дня. Легкие ожоги исчезали просто на глазах. Волосы за неделю могли отрасти на локоть или полтора.

— Ты цела?

— Да… Но говори громче, я плохо слышу. Сейчас пройдет.

— Мне это прислали.

— Прислали?..

— Пришел какой-то человек. На вид помощник торговца… слуга или кто-то вроде того. Он просил передать ее высочеству заказанную игрушку из жемчуга. Невольница не знала, что это, но была уверена, что не жемчуг. Она пришла ко мне и спросила, можно ли это тебе отнести. Таменат сто раз рассказывал мне про Шар Ферена, а я постоянно его обо всем расспрашивал. И потому знал, что могу тебе его показать, но ты не можешь к нему прикоснуться.

— Могу.

— И прикоснулась бы. Эту «игрушку» положили в янтарную коробочку, завернули в бархатную тряпочку… Кто-то очень старался, чтобы она попала тебе прямо в руки.

— Ну да, а тогда — она или я. Собственно, она или Риолата… но это все равно… — с усилием добавила Риди.

Он молча кивнул и потребовал:

— Расскажи мне обо всем. Может, уже пора? Я блуждаю вслепую, а должен знать о тебе столько же, сколько и ты сама. Шернь, Полосы, Пятна… Все что-то об этом слышали, но ничего не понимают. Никто не знает, что такое, собственно, Рубины, Шары Ферена… Знаешь, кто знает? Только посланники. Ибо нас двоих я не считаю; мы — это другое дело. Теперь подумай. В Дране тебя ищет на твоем собственном корабле некто с необычайными способностями. В Ахелии ты получаешь стоящий кучу золота подарок, который взорвется, как целый склад пороха, стоит тебе только взять его в руки… Во всем великом Шерере — сколько людей знает, что так случится? Ты думаешь, Рида?

— Не думаю, — буркнула она, но он не расслышал и продолжал расспрашивать:

— Ну так скажи — кто за этим стоит? Ибо я, похоже, знаю. Только не нахожу причин. Что такого ты сделала посланникам?

Он поднял взгляд. Она кашлянула кровью и медленно сползла вдоль стены, опустившись на бок. Он встал с пола. И все-таки с ней не все было в порядке.

— Ты сказала, что с тобой ничего не случилось.

— Я ничего не чувствовала, потому так и подумала… Но у меня порваны внутренности, я до сих пор не слышу на одно ухо… и сейчас у меня все болит, даже смотреть больно. У меня идет кровь… ну, там, ниже. Оставь меня до вечера, а потом поговорим. — Она снова кашлянула, вместе с кровью выплюнув на подбородок какой-то клочок.

Раладан кивнул. Он должен был уже привыкнуть… но нет. Не привык.

Однако он умел сохранять спокойствие.

— Тебе что-нибудь прислать? Или кого-нибудь?

— Да, побольше воды… Теплой.

Таменат лгал или о чем-то не знал — ибо он не говорил, что может произойти нечто подобное. Раладан вышел с чувством, что, показав Шар Рубину, повел себя как законченный глупец.

Горожанин всегда все знает. У тех, кто вытаскивал из воды остатки такелажа «Трупа», имелись уши. У доставившего письмо Раладана десятника кроме ушей имелись еще и глаза, так же как и у писавшего приказ урядника. У всех этих людей были семьи, друзья и знакомые… К вечеру весь город знал о том, что произойдет на главной площади; единственным человеком в Ахелии, который ничего об этом не слышал, была княжна Риола Ридарета.

Риола — поскольку проклятое (а по сути, обладающее силой формулы) имя почти никто не мог безнаказанно произнести, и его для безопасности сократили. Почти все знали, как оно произносится полностью, но среди суеверных островитян редко находился герой, готовый на собственной шкуре проверить истинность мрачной легенды. Впрочем, все подобные попытки неизменно заканчивались приступом удушья, а порой и тяжелым обмороком; человек со слабым сердцем мог попросту испустить дух. В то же время произнести имя «Риолата» безо всякого вреда для себя мог любой, кто знал, что это имя Королевы Рубинов, — подобное знание нейтрализовало силу формулы. Вот только правду о Предмете, силу которого носила в себе прекрасная Риди, знали всего несколько, может быть, полтора десятка человек во всем Шерере…

Однако бежавшая в сторону рынка, а затем отчаянно протискивавшаяся сквозь толпу Ридарета забыла в тот вечер, что она наполовину человек, а наполовину Брошенный Предмет. Это была просто перепуганная девушка, изо всех сил пытавшаяся предотвратить неизбежное.

Уже стемнело, и вокруг горели бесчисленные факелы. Никто не мог за один день поставить на площади сотню виселиц. Впрочем, день, неделя или месяц — в любом случае они все просто бы там не поместились. За сомкнутым кордоном солдат — здесь присутствовала почти половина регулярного войска Агар, полтысячи солдат в полном снаряжении, — поднимался лес столбов или скорее балок, к которым привязали моряков; их собирались задушить на гаррийский манер, с помощью скрученных сзади веревок, охватывавших вместе кол и шею. Полтора десятка тяжелораненых были без сознания и безжизненно свисали со своих балок. Всех обнажили до пояса, и у многих на груди или на боку виднелись полученные минувшей ночью раны. Кровь, однако, не вызывала жалости, напротив, напоминала всем о том, в каком сражении она была пролита. Людей этих ранили солдаты в синих мундирах с красным кругом на груди, солдаты, защищавшие население от обезумевшей кровожадной толпы. Говорили, будто ядра из орудий «Гнилого трупа» превратили в пепелище весь порт; те, кто был в порту, клялись, что все именно так и есть. В самом городе якобы погибло пятьдесят жителей, в том числе женщины и дети, которых пираты раздирали на части, схватив за руки или за ноги. Сгорело немало домов — в южной, северной, восточной или западной части города — в зависимости от того, где именно делились новостью: пепелище всегда оказывалось в другом месте, но все ведь видели ночью зарево. Народ превозносил справедливость и строгость князя, который решил не церемониться с негодяями.

Истина заключалась в том, что земля вздохнула бы с облегчением, перестав носить этих людей; парни Слепой Риди сто крат заслужили петли. Но — так уж вышло — совсем не за то, что натворили прошлой ночью. Может быть, некоторые из них — но не все.

Для офицеров и еще нескольких членов команды — среди них оказался боцман, но по каким-то причинам также и второй помощник плотника — возвели настоящие виселицы с помостом, благодаря которому их хорошо было видно. Среди «избранных» выделялся Мевев Тихий, омерзительная рожа которого прямо-таки просила о приговоре без суда — как, собственно, и произошло, поскольку никого из пойманных с поличным не судили. Палач лишь находил в перечне преступлений соответствующее данному проступку наказание, которое и приводилось в исполнение. Тяжело дыша, Ридарета протолкалась к цепи солдат, когда городской глашатай как раз объявлял наказание, полагавшееся за совершенное преступление. Его могучий голос утихомирил толпу, но зато стали слышны стоны раненых преступников, многие из которых не могли дождаться сокрушающей гортань веревки: привязанные к балкам, переломанные ночью конечности, а иногда лишь обмотанные тряпками культи — мечи у солдат были очень хорошие — мучили сильнее, чем арсенал камеры пыток. Некоторые, свесив голову, смотрели на собственные потроха, вываливавшиеся из-под грязной, пропитанной кровью, уже ненужной повязки.

Ошеломленная этой чудовищной картиной, оглушенная зычным голосом глашатая, Ридарета схватилась обеими руками за голову, издавая нечленораздельные звуки — не то глухой сдавленный вой, не то стон или плач… Все, что она умела, все, что она могла сделать, все, о чем могла распорядиться или вымолить… все это было здесь бесполезно из-за нехватки времени, несметных толп горожан, стоявших с щитами и копьями солдат, палача и нескольких его помощников, которые как раз направлялись к столбам.

Глашатай ударил в гонг: этот звук обычно объявлял о том, что будут зачитываться новости, однако на этот раз он возвещал о начале казни. Палачи взялись могучими руками за деревянные колышки и начали их поворачивать, скручивая толстые веревки. Под рев толпы привязанные к балкам мужчины забились, изгибаясь и корчась; глаза их вылезли из орбит, языки вывалились. Однако, как обычно, наибольшее любопытство вызывала женщина, одна из корабельных шлюх, омерзительная даже в момент смерти, поскольку она испражнялась под себя, распространяя невыносимую вонь, в то время как ее товарищи лишь задыхались и хрипели. Она первой повисла, не подавая более признаков жизни, сразу же после нее испустили дух двое матросов, потом еще один… и последний. Палач и его помощники перешли дальше, подогреваемые криками толпы.

Словно огненный бич хлестнул по темному небу, на котором свет факелов пригасил звезды. Над рынком вспыхнула неровная красная нить, и прошло довольно долгое время, прежде чем она погасла. Жители Ахелии успели насмотреться всевозможных чудес — ведь крепость вокруг порта построил для них посланник, и почти в каждой семье был кто-то, кто бегал по строительной площадке с мастерком в одной руке и Брошенным Предметом в другой. Но это было давно. Удивительное небесное явление заставило толпу смолкнуть. Послышался задыхающийся от рыданий женский голос:

— Прошу изгнания! Помилования через изгнание!

Она повторила еще несколько раз:

— Смилуйтесь! Островитяне, смилуйтесь…

В толпе, в цепи солдат и даже на помосте, где стоял глашатай и отцы города, началось все нарастающее волнение. Все оглядывались в поисках той, кто призвал к старому, очень старому закону, который редко применялся и был скорее обычаем или традицией.

— Кто просит?! — крикнул кто-то.

Княжна Риола Ридарета обычно носила пышную гриву до бедер, иногда косу — так что не сразу стало понятно, кто эта грудастая девица с короткими волосами, собранными в два смешных хвостика. Наконец кто-то заметил повязку на глазу. Звеня серебром на лодыжках босых ног, она поднялась на помост и в соответствии с требованиями традиции встала на колени… вернее, села, подвернув под себя ноги. С трудом дыша, она обвела полубессознательным взглядом толпу, солдат, почтенных старцев из городского совета и привязанных к кольям несчастных.

— Смилуйтесь над ними, — сдавленно проговорила она.

Обычай слегка отличался деталями, в зависимости от архипелага, но суть его состояла в том, что любой, не являвшийся осужденным или его родственником, имел право вступиться за него, прося заменить смертный приговор пожизненным изгнанием. Однако просьбу свою он подкреплял согласием разделить судьбу изгоняемого, таким образом ручаясь, что не даст тому вернуться. С этого момента ни осужденный, ни его спаситель не могли ступить на родной остров, любой же увидевший их на запретной земле имел право убить их как паршивую собаку. То был старый обычай — однако всем было ясно, что его не удастся распространить на полторы сотни убийц. Таким образом можно было бы освобождать целые армии, взятые в плен во время военных действий! Суровые отцы города уже поняли, кто просит о помиловании, но проблем из-за этого становилось еще больше. Если бы какая-то женщина из толпы выбрала одного из негодяев… скажем, влюбленная в него… Но наследница княжеского трона, как бы к ней ни относились, не могла забрать с Агар полторы сотни человек и исчезнуть вместе с ними навсегда. Островами управлял — пока недолго, но, как все видели, жестко — приемный отец этой девушки, готовый задать отцам города вежливый вопрос о том, что склонило их к изгнанию его дочери, которая, несомненно, имела право на миг слабости.

— Это невозможно, — сказал самый почтенный из старцев и откашлялся. — Ваше высочество просит о невозможном. Это… эта просьба противоречит обычаю.

Толпа молча ждала. Даже осужденные сдерживали стоны — кроме нескольких, не сознававших, где они и что с ними происходит.

— Нет, ваше высочество, — снова послышался старческий голос. — Этот обычай касается одного осужденного, который может быть казнен или приговорен к изгнанию. Но никто и ничто не помешает этим людям… такому количеству людей вернуться на Агары, если они захотят. И притом с оружием. Нет, госпожа. Приговор должен быть исполнен.

Ридарета подняла голову и закричала что было сил:

— Раладан! Ра-ла-да-ан!

— Я здесь, не кричи, — раздалось в ответ.

Скинув с головы капюшон плаща, князь вышел из толпы и взобрался на помост. Днем, когда он шел по улицам, его приветствовали как уважаемого жителя города, угощали рыбой на рынке… Но теперь происходило нечто необычное, неизмеримо важное. И все — толпа, городские урядники, даже палачи — склонились перед правителем княжества, в руках которого была жизнь стольких людей. Солдаты ударили копьями о щиты, отдавая честь.

Раладан наклонился, почти касаясь лбом поднятого лица девушки, и тихо спросил:

— Что ты творишь?

— Я? — еще тише ответила она, с безграничной горечью и недоверием, медленно качая головой.

По ее щеке сползла тяжелая капля.

Раладан выпрямился, посмотрел на толпу, на осужденных у столбов и неподвижный строй солдат. Он смотрел и смотрел, не в силах отвести взгляда.

Откуда-то из середины строя раздался сильный и решительный голос, по которому многие узнали коменданта Ахагадена.

— Капитан разделит судьбу с подчиненными!

В толпе послышался ропот.

— Ваше высочество! — крикнул Ахагаден и добавил, чтобы никто не сомневался в том, к кому он обращается: — Княжна!

Комендант вышел перед строем, взял у солдата щит и копье и громко ударил ими друг о друга. Он повторил салют, и вскоре пятьсот вооруженных до зубов пехотинцев шумно отдавали честь женщине-капитану, которая хотела быть вместе со своими солдатами. Войско, ненавидевшее стаю с «Гнилого трупа» больше кого-либо другого в этом городе, поддерживало просьбу Слепой Тюленихи Риди. Сперва неуверенно, потом все громче их поддержали горожане, в ритме салюта хлопая в ладоши. Настроение толпы бывало порой переменчиво…

Собственно, эти, у кольев, никого не убили…

Какая-то пушка наверняка выстрелила сама…

В таверне заронили огонь, бывает…

Толпа ревела, прося и настаивая.

Раладан повернулся к старцам из городского совета. Всем вместе им могло быть под тысячу лет. Он покачал головой и еще какое-то время молчал.

— Помиловать, — наконец сказал он вопреки своему жесту. — Изгнание вместо смерти.

Повернувшись, он сошел с помоста в расступающуюся толпу и направился прямо во дворец, даже не взглянув на Ридарету.

Цепочка Барьерных островов, замыкавшая с востока Закрытое море, с незапамятных времен имела немалое военное значение. Небольшое пространство между островами легко было патрулировать и в случае необходимости перекрыть. Расположенный в середине архипелага Хогот не был самым крупным из Барьерных островов, но именно благодаря удобному расположению на нем разместился самый сильный в этих краях военный порт под названием Таланта. Когда-то здесь стояло несколько тяжелых эскадр главного флота Гарры и Островов, теперь же только одна, поддерживаемая собранной из разнообразных парусников эскадрой резервного флота. Команды на неухоженных кораблях были неполные — солдат не хватало, бросали службу и матросы, не выдержав отвратительной еды и низкой оплаты. В последнее время ситуация несколько изменилась, поскольку с Гарры начали поступать деньги — недостаточные, но, по крайней мере, уже не смешные. Раньше не хватало даже на нищенскую плату матросам и «мирное» — то есть почти символическое — жалованье морским пехотинцам. А ведь служба морских стражей была не та, что в гарнизоне, — этим солдатам, постоянно вступавшим в стычки с пиратами, полагалось военное жалованье.

Старая Таланта отличалась от Драна лишь размерами — Барьерные острова когда-то были частью королевства Гарры, и потому в их столице властвовала гаррийская архитектура, да и язык местных жителей больше напоминал чистый гаррийский, чем какой-либо из островных говоров. Если добавить, что порядки в Таланте были примерно такие же, как в Дране или Дороне, возникал образ города, похожего на упомянутые два, охваченного беззаконием, где каждый — само собой, кроме солдат и властей — делал что хотел. Все ждали войны, вернее, даже нескольких. Сперва восстания против империи, затем войны Дартана с Армектом, которая должна была решить вопрос о гегемонии того или другого народа, потом третьей, поскольку было ясно, что державы на материке оставят в покое освобожденное Гаррийское королевство лишь до тех пор, пока не решат все проблемы между собой. Перед лицом подобного будущего — да что говорить, во многом и настоящего, полного хаоса и беззакония, — любой человек, мечтавший о безопасной и спокойной жизни, собирал манатки и отправлялся по морю на материк. Пожар войны мог обойти стороной какой-нибудь всеми забытый армектанский или дартанский городок, но не самый большой военный порт на Островах. Оставались лишь те, кто хотел принять участие в приближающихся сражениях или был слишком беден, чтобы оплатить путешествие куда бы то ни было. А также нерешительные, верившие, что «как-нибудь обойдется», — люди-щепки, которых везде полно.

Нанятый за бесценок дом в Дране стоил целое состояние по сравнению с суммой, которую потребовал удивленный и слегка напуганный прибытием гостей домовладелец в Таланте. Полностью разоренный, он уже несколько лет в бессилии смотрел, как очередные наниматели благодарят и прощаются, безразличные даже к снижению платы, а новых нанимателей не видать. Прекрасная недвижимость постепенно приходила в упадок, а о том, чтобы сбыть ее, теперь можно было только мечтать. Уже основательно протекала крыша, которую не на что было починить. Смотревший на все это Готах, весьма неплохо знавший Шерер, лишь разводил руками и недоверчиво качал головой, глядя на вполне зажиточный и не дикий край, где квартиры сдавали почти даром, а кто-нибудь с солидно набитым кошельком мог с ходу покупать целые улицы. Двухэтажный дом стоил столько же, сколько невольница.

Но преимущество невольницы состояло в том, что ее можно было забрать с проклятой земли и увезти с собой…

Мудрец Шерни сидел в большой комнате, разговаривая с хозяином, который успел ему понравиться как человек честный, к тому же неглупый и разговорчивый. Он знал новости и бесчисленные слухи, а прошлое его было достаточно бурным, наполовину моряцким, наполовину купеческим — его отец когда-то торговал с материком и сделал сына капитаном собственного торгового корабля. Именно торговлей честный домовладелец заработал себе на дом в Таланте, потом купил еще один, бросил рискованные заморские дела и вел спокойную жизнь, пока большая политика не перевернула ее с ног на голову.

— Почему так получается, ваше благородие, что тот, кто честно работает, ничего особо не требует и не ищет неприятностей себе на голову, должен сидеть и смотреть, как другие обращают в ничто все им заработанное? Знаешь, господин, пословицу — каждый кузнец своей судьбы? Ну так скажи, какой из меня кузнец? Что я могу себе выковать? Я выковал этот домик, — островитянин развел руками, показывая на стены, вдоль которых почти не было мебели, поскольку обстановку хозяин давно уже продавал, а деньги проедал, — и хотел лишь спокойной жизни. Я был достаточно богат, ваше благородие. Дочери я дал в приданое небольшую торговую каравеллу, поскольку зять парень сообразительный и умный, с купеческой смекалкой. Сыновьям я хотел оставить по приличному дому и добавить немного сбережений. И что? Приданое дочери пошло ко дну, ибо только так сегодня можно вести заморские дела, а мне даже нечем помочь. От сбережений давно ничего не осталось. Чтобы сегодня торговать, ваше благородие, нужно иметь военную эскадру, чтобы возить зерно. Кто может себе это позволить, тот имеет. А я оставлю сыновьям… впрочем, ты и сам наверняка знаешь что, ваше благородие, лучше не буду говорить. Война за войной, все бегут, хотя еще никакой войны нет… Но ведь обязательно будет, верно, ваше благородие?

— Будет.

— Чем я такое заслужил, что я сделал плохого? Если покупаешь дом, то как можно предполагать, что через пятнадцать лет придет война и окажется, что дом этот надо было покупать где-нибудь в другом месте? Что я сделал плохого, ваше благородие?

Философ Шерни улыбнулся, отчего выражение его лица стало еще более насмешливым, чем обычно. Он знал сто ответов и мог бы строить бесчисленные выводы — и все они ничего не стоили. С некоторых пор он был убежден, что если в подобных вопросах и есть смысл, то в ответах его точно нет. Душевные терзания, которые испытывал домовладелец, были стары как мир, вопрос всегда звучал одинаково… но ответы были разными, ибо зависели от правящих миром политических сил, сверхъестественной мощи стихий или еще чего-нибудь… Или от всего сразу.

— Не знаю, господин, — сказал он. — Но я тоже напомню тебе одну пословицу: как ни крутись, задница всегда за спиной. И все зависит от того, пнет ли тебя кто-нибудь в эту самую задницу. Иногда — да, иногда — нет.

— Думаешь, господин, что от нас ничего не зависит? Что все это только… судьба? Везение?

— Нет, не все. Задницу все же стоит поворачивать в ту сторону, откуда никто не бежит. Но в конечном счете та самая судьба, о которой ты говоришь, может выкинуть любой фортель.

— Но ведь, ваше благородие, над небом находится Шернь, которая сотворила весь наш мир, а мы здесь — как бы ее часть. Ведь это она всем этим правит?

Домовладелец не знал, кто его гость, тот же лишь покачал головой.

— Ну вот видишь, ты кое-что знаешь о Шерни, — без тени издевки сказал он. — Но Шернь мертва и глупа. Нет, не глупа, я неудачно сказал… — Он поднес палец к уху и слегка нахмурил брови. — Она не умна и не глупа. Она бессознательна и неразумна. Большая машина, примерно как… ветряк или мельница. Однако мы знаем, для чего служит ветряк, а для чего служит Шернь? Неизвестно. Скорее всего, ни для чего. Ее власть над миром основывалась на установлении определенных правил и, собственно, ни на чем ином. Еще хуже — эти правила установились сами, они следуют из сущности Шерни, но она не придумала их сама, поскольку попросту на это не способна.

— Но ведь Шернь имеет власть над судьбой?

— Куда там. Как раз наоборот. Ты слышал легенду о Забытом, господин? — Готаху не хотелось вдаваться в запутанные рассуждения, поскольку он за всю свою жизнь уже нарассуждался досыта, но из этого ничего не следовало, кроме того что… задница всегда сзади. Так что в последнее время куда милее рассуждений ему были моряцкие истории о чудовищах из глубин. — Шернь сотворила жизнь и разум в Шерере, на страже же общих законов, правящих ее Полосами и всем тем, что под ними, она поставила стража законов всего — бессмертное существо, обладающее даром понимания всего, что угодно, но сверх этого полностью бессильное. Нечто вроде посланников из Дурного края, — пояснил он. — Существо это имеет облик человека, старого и горбатого, носящего странный инструмент, который, несмотря на все старания музыканта, всегда издает какой-то фальшивый звук. В этом существе Шернь закляла, естественно, лишь символически, причины… вернее, прапричину всего. Ответ на вопрос: «Зачем все это? К чему все идет? Для чего служит Шернь, а для чего разум? Зачем вообще создана любая жизнь?» заключен именно в этом существе. Ибо причина всего сущего, господин, горбата, увечна, бессмертна, гротескна и фальшива… Странная, непонятная, лишенная смысла — и наверняка каждый раз иная.

— Ты сам, господин, говоришь, словно посланник, — задумчиво проговорил хозяин.

— Куда мне. Посланники, насколько мне известно, искали во всем этом смысла, а не бессмыслицы.

— Да, искали, — сказал с порога крепкий чернобородый мужчина, снимая промокший от дождя плащ. — И нашли, а потом вдруг оказалось, что все наоборот, даже не наоборот, а вообще неведомо как. Без смысла, вот именно. Мы ученые, господин, — пояснил он, потирая руки и оглядываясь по сторонам, будто что-то искал. — Я и мои товарищи. Мы путешествуем в поисках того, что позднее будет добросовестно описано и попадет в книги, которые никому не захочется читать. Нам следовало тебе это сказать, прежде чем ты примешь нас за опасных чудаков.

— А! — довольно глупо, хотя и понимающе кивнул хозяин. — Ученые. Собственно… о чем-то таком я и подумал.

— Я ищу… колбасу, — заявил Мольдорн, снова оглядывая комнату и потирая руки. — Вы не поверите, насколько я проголодался.

— Колбасу? Я ее съел, — признался Готах.

— О горе мне!

— Пошлю в корчму, — сказал хозяин, вставая. — Загнал бы жену на кухню, но… уже поздновато. Что-то я засиделся, — огорченно вздохнул он.

— Прикажи прислать нам хлеба, пива, вина, разной колбасы… и кровяной! — воскликнул Мольдорн, воздевая руки, словно его только что осенило. — Самую большую кровяную колбасу, какая у них только есть!

— И горячего супа в каком-нибудь горшочке, — добавил Готах, помня о пристрастиях своего отсутствующего в комнате почтенного спутника, чьи слабые (и к тому же уже не слишком многочисленные) зубы лучше всего справлялись с кашей и разнообразными похлебками. — И кстати, досточтимый хозяин…

Он потянулся к бесстыдно пузатому кошельку.

— Это в счет всех расходов и вперед за следующую неделю. Мы еще немного тут поживем, да, Мольдорн?

— Угадал. Но не знаю, обойдемся ли неделей, похоже, речь идет о месяце… Или о годе!

Он снова воздел руки, но на этот раз не скрывая раздражения, чего обрадованный домовладелец не заметил.

— Хоть десять лет, ваше благородие, — сказал он столь искренне, что аж сердце разрывалось. — И пусть меня протянут под килем, если я когда-либо упомяну о повышении платы!

Он поспешно вышел, чтобы заказать еду. Хоть он и говорил «пошлю в корчму», ясно было, что он потащится туда сам. Ни Готах, ни Мольдорн не заметили в доме слуг.

— «Пусть меня протянут под килем»… — повторил Мольдорн, садясь за стол. — В нашем хозяине заговорил старый моряк. И вообще смелый человек. Может, с нашим делом стоит обратиться к нему?

Хоть это и была шутка, в голосе Мольдорна прозвучало неподдельное отчаяние.

— У тебя так ничего и не вышло?

— Нет. Но все уже надо мной смеются и показывают пальцами. Я стал знаменитым.

Мольдорн уже неделю выдавал себя за некоего то ли моряка, то просто удальца и авантюриста, пытаясь искать наемников, готовых поохотиться на морях Шерера. Он называл величину задатка — и вокруг сразу же собиралась толпа. Но стоило ему сказать, о каком корабле идет речь, как все начинали покатываться со смеху, несостоявшиеся наемники крутили пальцем у виска, кто-то плевался, кто-то ругался. В Таланте, находившейся на пересечении важнейших морских путей Шерера, рядом с военным портом был еще огромный грузовой порт. Ежедневно туда заходил какой-нибудь корабль, обычно несколько, а случалось, что и десятка полтора — и не только торговые парусники. Здесь искали счастья и подходящего случая разнообразные наемники, разорившиеся купцы, владельцы вооруженных судов, уже больше походивших на военные корабли, охотно шедшие на всякого рода каперскую службу и готовые взяться за сопровождение тяжело нагруженного судна, конвоя и вообще чего угодно. Порой случалось, что богатый судовладелец посылал в море наемников, которые должны были найти конкретного пирата, захватившего и похитившего его корабль. Если потеря была документирована, а предприятие легальное и честно платившее налоги, военный комендант Таланты мог выписать имперскую каперскую грамоту, и тогда наемники законно зарабатывали свое золото, отбирая у плененных морских разбойников их добычу, корабль же возвращался работодателю. При этом они часто ошибались… ведь один большой парусник так легко спутать с другим… Но кого это волновало? Все, начиная с судовладельца и заканчивая комендантом флота, были рады, что пираты с каперскими грамотами режут других пиратов без каперских грамот. Главное, что тщательно обозначенные законные торговые корабли благородные каперы обходили стороной — что было в их собственных интересах.

— Где Йольмен?

— Считает, — ответил Готах, кивнув в сторону двери, ведшей в соседнюю комнату.

— Мог бы уже и перестать, — поморщился Мольдорн. — Даже я перестал… а он считает? Что он еще может насчитать?

— Не знаю. Вроде как проверяет доказательства Тамената — так он мне говорил, а впрочем, сам спроси. Я в этом не разбираюсь.

— Тут нечего проверять — старик был прав. Жаль только, что толку от этого мало.

— Величина двух Полос — это мало?

— Если не удается провести аналогию с остальными Полосами, то более чем мало. Это ничто. Так, любопытная подробность.

— Да, но это «наши» Полосы, — напомнил Готах.

— Висящая в пустоте система без точки опоры, потенциал которой невозможно проверить.

— Но он как-то предсказуем.

— Мы блуждаем на ощупь.

— Нет, поскольку знаем, что это большой пороховой склад, который взорвется, если мы не погасим тлеющий рядом с ним огонь.

— Мы не знаем ни насколько велик этот пороховой склад, ни где он находится. Сто бочонков пороха посреди города или десять тысяч в пустыне? А самое главное, — со злостью сказал Мольдорн, — никто не хочет гасить этот твой огонь, и все надо мной смеются, когда я вообще о том упоминаю!

— Может, мы не с того начали?

— А с чего еще мы могли начать? Как искать то, что может находиться, хотя и не обязательно, на борту некоего корабля в некоем море Шерера, но может быть и где-то на суше, при условии, что оно лежит на месте, поскольку сегодня оно может быть тут, завтра там, ходить, плавать… к счастью, не летать. — Мольдорна очень легко было вывести из себя. — Когда я наконец найду это нечто, я прикажу ему подыхать столь же долго, как длились поиски. Клянусь, ни днем меньше.

Готах невольно содрогнулся, хотя мрачная клятва Мольдорна скорее походила на бахвальство, обильно приправленное беспомощностью и злостью.

— Кеса ее найдет. Агары хотят поиграть в большую политику, и эти переговоры на руку их властям. Они не станут уклоняться от…

— Твоя Кеса найдет ту дрянь, которую мы ищем, и полюбит ее как родную дочь. Она скорее обо всем ей расскажет, погладит по головке и уйдет, чем позволит нам сделать то, что очевидно для любого, только не для нее. Мы ничего от нее не узнаем, попомни мое слово.

Готах не ответил, ибо Мольдорн вполне мог оказаться прав. Кеса, несомненно, самая сообразительная из них четверых, но все же женщина. Она умела спорить, возражать, приводить доводы… а иногда просто сказать: «Нет, и все!» Столь же по-женски она умела сглаживать очевидные противоречия — одно и то же могло быть для нее одновременно и белым, и черным, почему бы и нет? И если философ мог еще вступать с ней в дискуссию, то двоих математиков бросало в дрожь, они хватались за голову и готовы были сделать его вдовцом.

— Завтра попробую сам, — сказал он. — Поброжу немного по порту…

— Ты не умеешь бродить по порту и не знаешь, где именно следует бродить, — прервал его Мольдорн. — Похоже, ты не любишь «ярмарочные фокусы»? Превратишься в молодого странника?

— Меня скорее так и подмывает…

Он хотел закончить: «Превратиться в какую-нибудь девушку-странницу», но Мольдорн ему не дал.

— Нет! Раз уж я взялся за дело, то сам сделаю то, что сказал! И никакая помощь мне не требуется.

Готах замолчал.

Мольдорн попросту бы не вынес, если бы его товарищам удалось то, над чем он безуспешно бился. Историк Шерни в очередной раз пожалел, что не сумел более тщательно подобрать себе помощников. Они ему не подчинялись. Ему не подчинялась собственная жена, которая вопреки мнению их троих действовала в соответствии со своим планом. Ему не подчинялся даже Йольмен, который завтра мог прийти к нему и заявить: «И все-таки это свыше моих сил, Готах. Я отказываюсь и ухожу. Прости». Но прежде всего ему не подчинялся болезненно тщеславный, вспыльчивый и заносчивый Мольдорн, получивший запрещенные прежде игрушки и забавлявшийся ими словно ребенок — что было глупо, поскольку они по-прежнему оставались опасными в неумелых руках. О большинстве этих игрушек Мольдорн вообще ничего не знал — только то, что они у него есть. И его приводила в ярость бесполезная мощь, которую он в себе носил. Столь многое ему неожиданно дали — но отказали во всезнании. Раздраженный очередными неудачами, могущественный и вместе с тем бессильный, он готов был наслать огненную бурю на Агары и выжечь их до последнего камня — но, увы, не знал, как за это взяться, а если бы даже и знал, то не был уверен, удастся ли ему уничтожить таким образом Рубин. Да и находится ли он вообще там, оставалось в точности неизвестным. Даже если бы можно было сжигать одно за другим моря и материки… Именно подобные катаклизмы они и пытались предотвратить. Стоит ли топить корабль, чтобы погасить тлеющий в пороховом погребе огонь? Это понимал и сам Мольдорн. Вопрос в том, как долго он готов был об этом помнить…

— Никто не знает, что станет делать Кеса, тут ты прав, — примирительно сказал Готах. — Но из всех нас лишь она одна пытается поступать разумно. У нее есть некий план, и она претворяет его в жизнь. А мы лишь мечемся, делая то, о чем не имеем ни малейшего понятия. Сколько раз в жизни ты брал на службу наемников? Ты разбираешься в подобных людях?

— А в ком мне разбираться? Обменяйся с ними десятком слов — больше все равно не получится, поскольку лишь их командиры знают целых десять слов, у остальных словарь куда беднее. Исключая понятие «шлюха», — раздраженно бросил Мольдорн. — Уж для этой профессии у них найдется с сотню слов, которые они постоянно используют. Во всех тавернах сейчас поют «Потаскуху», похоже, это песня года. Разбираюсь ли я в подобных людях? Не хуже, чем в собаках. И этого более чем достаточно.

— Не строй из себя дурака, Мольдорн, — укоризненно заметил Готах. — Как я уже сказал, в наших неудачах нет ничего удивительного. Мы не столько действуем, сколько просто убиваем время, поэтому не переживай уж так из-за своей «миссии». Мы все еще ждем вестей из Кирлана. В любой момент мы можем получить в руки оружие, все зависит только от Рамеза.

— Не от Рамеза, а от его женщины.

Готах хотел поправить: «Исключительной женщины», — но промолчал, зная, что услышит в ответ. Мольдорн попросту ненавидел женщин, и ненависть его была столь искренней, что относилась к любому, кто вообще разговаривал с женщинами. Кеса настояла на своем в том числе и потому, что ее горячо поддержал Мольдорн. Все их предприятие он считал глупостью, но согласился бы на глупость в сто крат большую, лишь бы прекрасная госпожа Готаха как можно быстрее отправилась на край света. Вслух он этого не сказал, но наверняка надеялся, что в пути с ней случится удар.

Мольдорн не лгал, утверждая, что в тавернах все над ним смеются; очередные попытки завербовать наемников окончились неудачей. Несмотря на сопротивление товарища, Готах отправился вместе с ним по пользовавшимся самой дурной славой в Таланте кабакам; уже во втором из них при виде рослого детины (ибо именно такой облик принял Мольдорн) из-за стола поднялся коренастый моряк.

— Эй, ты! — сказал он, целя пальцем в вошедшего. — Говорили ведь тебе, чтобы ты сюда больше не являлся! А ну-ка, катись отсюда, вонючка! Никто тут с тобой разговаривать не станет, придурок.

Послышался одобрительный ропот.

Стоявший позади Готах потянул Мольдорна за рукав, и они вышли на улицу.

Было уже поздно, но еще не совсем темно.

— Хватит, — сказал по-громбелардски Готах; этот язык не знал на Островах почти никто, а даже если и так, то уж точно не в «высоком» варианте. Звучавший несколько похоже на гаррийский, такой же горловой, он изобиловал бесчисленными ударениями и придыханиями, без которых становился, по сути, лишь скелетом языка, но именно в такой форме его знали почти все громбелардцы, высокий громбелардский понимали очень немногие. — Пошли. Это на самом деле… дурацкая игра, Мольдорн. Не более того. Мы посылаем княжне «подарки» в янтарных шкатулках, ищем каких-то головорезов, которые… Собственно, странно, что никто до сих пор с тобой не договорился. Кто-нибудь мог просто сказать: «Согласен!», взять задаток и смеяться бы потом до упаду, а нам пришлось бы искать того, кто гонялся бы уже не за княжной, а за нашим наемником. Подождем вестей из Кирлана.

— Нет.

— Если тебе больше нечего мне сказать, Мольдорн, — не выдержал Готах, — то сиди тут и играй в свои игры. Мы с Йольменом плывем в Ллапму на встречу с курьером из Кирлана.

— Это будет только через месяц.

— Уже меньше. Ллапма… прекрасный дартанский город, — с удовольствием проговорил Готах. — Там светловолосые, славящиеся своей красотой дартанки. Каждый второй корабль из Таланты идет именно туда. Пойду узнаю в порту.

— Пусть так. Где вас искать в Ллапме?

— Не ищи.

— То есть?

— То, что ты шут или дурак, а скорее всего просто ребенок. Мы прощаемся, Мольдорн, и я рад, что ты так и не спросил, где в Ллапме нас будет искать посланец от Рамеза. Это позволит нам избежать «случайной» встречи.

— Ты отвергаешь мою помощь?

— Помощь? Куда уж там, мудрец Шерни. Я только избавляюсь от лишних хлопот. Вон там какая-то корчма, — показал пальцем Готах. — Ну же, Мольдорн, наемники ждут! Ну, иди, иди! А когда тебя снова прогонят или высмеют, облекись в каменную шкуру и покажи им всю свою силу! Пусть знают, собаки, свое место! Ибо им неизвестно, что посланник в драке всегда одерживает верх. Вот, смотри! — Издеваясь над Мольдорном, Готах злился все больше; наконец, заметив в грязи гнилую морковь, он поднял ее, сломал пополам, швырнул под ноги и растоптал, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Уперев руки в бока, он бросил яростный взгляд на то, что осталось у его ног. — Ну и как? О да, могущество и слава!.. Можешь сложить песню об этом подвиге: «Как Готах-посланник раздавил ужасную морковку».

— И ты еще говоришь, будто я шут? — задумчиво проговорил Мольдорн.

Готах покачал головой и направился в сторону порта.

За полтора с небольшим месяца едва не разваливавшийся на части парусник превратился в настоящее морское чудо: на новеньких, как следует укрепленных мачтах красовались на реях темно-зеленые паруса — еще свернутые, поскольку корабль шел на буксире. Фальшборт был сделан полностью заново, кроме того, в кормовой части вырезали по две орудийные амбразуры с каждой стороны (подобное до сих пор оставалось новинкой), а в носовой по одной, поскольку высокий борт это позволял. Вооружение корабля составляли теперь двадцать орудий. Картину дополняли надраенная палуба и развевающийся военный флаг на грот-мачте с алой буквой «Р» на зеленом фоне. Лишь название, увы, осталось прежним.

В порту собралась толпа зевак, желавших собственными глазами увидеть завершение истории, начало которой положил пожар в таверне. Обычно командам уходивших в море парусников махали на прощание, в порт приходили семьи моряков. Но на этот раз тем, кто взошел на борт, не суждено было вернуться — они уходили в море не по собственной воле.

Жители Ахелии прощались с ними молча.

На борту никто не махал рукой.

Все искали взглядом княжну. Вот она появилась на корме, казалось, будто ищет кого-то в толпе, но не нашла.

Раладан, однако, все же видел, как уходит в море «Гнилой труп». Он стоял у окна в крепости, того самого окна, из которого смотрел на порт, когда вернулся с похорон жены. Он не разговаривал с дочерью уже месяц… и не попрощался. Сперва он послал за ней раз, другой — она не пришла. Он пошел сам, но она где-то спряталась. В конце концов он добился своего, и тогда она сказала ему:

— Ты остаешься в Ахелии, князь, править княжеством и этим городом, который изгнал меня по твоему приказу. О чем ты хочешь со мной говорить? Между нами больше нет ничего общего и никогда не будет. Мы больше не увидимся.

— Увидимся мы или нет — зависит только от нас, — ответил он.

— Именно. Так что — не увидимся.

— А все то, что было в прошлом, Рида?

— В моем прошлом, Раладан, нет ничего такого, о чем мне хотелось бы помнить. Мать видела во мне воспоминание о своем любимом и ничего больше, после ее смерти родственники меня прогнали, найденный через много лет отец изнасиловал, гончий пес трибунала бил, пока… в конце концов не забил… У меня были дочери, которые хотели меня убить, но прикончили друг друга и сдохли, как того заслуживали. Ты помог мне выкарабкаться из того кошмара, но это действительно был кошмар. И я вовсе не хочу о нем помнить. А ты? Хочешь, чтобы я отплатила тебе благодарностью? Ну вот я и отдаю свой долг — ухожу. Ибо я забыла добавить, что мой приемный отец и единственный друг прогнал меня так же, как когда-то родственники. Я помню, что я тебе должна, и потому исполню твое желание — уйду и не убью тебя. А теперь убирайся с моего корабля, паршивец, прежде чем я прикажу всыпать тебе палок.

Это был их последний разговор.

Ридарета не нашла в толпе Раладана — зато нашла Кесу. Прекрасная госпожа не стояла среди зевак, она находилась на борту «Хохотушки», капитан которой столь тяжко занемог, что корабль до сих пор не ушел в море, несмотря на немалые деньги, которые приходилось платить за стоянку. Риди едва заметно улыбнулась — капитану «Хохотушки» наверняка было нелегко две недели притворяться больным… Но теперь он быстро поправится, буквально на днях.

Она помахала Кесе и увидела поднятую в ответ руку. С ней прощался лишь чужой человек, странная женщина, которая ей поверила и столь многое помогла понять.

— Обещаю тебе, ваше благородие, что сдержу слово, — сказала она Кесе, когда они виделись в последний раз. — Я не вещь, как то, что сидит во мне, у меня есть разум и воля, лишь слегка ограниченная. Кое-что мне просто приходится делать, но в Громбелард я вообще не собираюсь. Конец света — и мой конец; зачем мне это надо?

— Я тебе верю, — ответила та. — Я лишь сомневалась в том, сумеешь ли ты настолько овладеть Рубином, хотела лучше тебя узнать, прежде чем обо всем рассказать… Но, думаю, я хорошо поступила.

— Очень хорошо, — теперь сказала Слепая Риди, снова махнув рукой в сторону «Хохотушки».

— Капитан?

Она сложила руки на животе и обернулась.

— Я сказала: очень хорошо. Минуем волноломы, и мы свободны как никогда, — весело заявила она. — А теперь отдай приказ, помощник, прежде чем я дам тебе по глупой башке и пну в ленивую задницу.

Шедший куда-то матрос захохотал, но тут же замолчал, увидев взгляд Тихого.

— Но какой приказ, капитан?

— Ну, какой же? — издевательски переспросила она.

Мевев пожал плечами.

— Курс на Малую, — посерьезнев, сказала она. — Я же говорила, что мы пойдем туда, даже матросы об этом знают. Завтра причаливаем в Орке. Милостивые ахелийцы дали нам такую привилегию.

— А! — сказал первый помощник.

— Был когда-нибудь в Орке?

— Нет. Зачем?

— Я тоже не была. Всегда сразу заворачивали в Ахелию. Говорят, там вполне неплохая пристань. Может, еще не порт, но… Если под килем достаточно воды, больше нам ничего и не нужно. Посмотрим, как там дела.

— Да, — сказал помощник.

Риди неожиданно фыркнула и высморкалась. Живот ее колыхнулся.

— Мне пришло в голову кое-что забавное, — сказала она, вытирая нос рукавом. — Рожу тебе дочку, хочешь?

Кто-то другой на месте Мевева повернулся и заорал бы команде: «Эй, парни! Капитан родит нам дочку!» Но Тихого не просто так звали Тихим. Он не то кивнул, не то покачал головой, после чего сошел с палубы.

— Улыбнись! — крикнула она ему вслед.

Тихий улыбнулся и скрылся в каюте.

— Бочка, сынки! От мамочки! — крикнула она команде. — Чтоб до утра была пустая! Давайте!

Команда торжествующе взвыла; несколько матросов тут же подхватили капитаншу, раскачали и бросили в объятия товарищей. Дисциплинированные моряки уже метались в трюме: бочка всегда бочка, но нужно было выбрать самую большую. К сожалению, все бочки с водкой были одинаковые.

Мевев выглянул на палубу, чтобы выяснить, из-за чего такая суматоха, но увидел капитаншу, которую носили на руках вокруг грот-мачты. Успокоившись, он снова скрылся в каюте. В других обстоятельствах ему пришлось бы собраться с силами, чтобы проложить курс — Тюлениха не имела о подобных делах ни малейшего понятия. Если бы оба ее помощника напились и свалились за борт, корабль, может быть, и не пошел бы ко дну, но оказался бы в совершенно случайном месте.

До Орки, однако, добралась бы даже Тюлениха; до Малой Агары было столь близко, что вполне хватало идти «на глазок», чтобы вскоре увидеть ее берега.

За концом второго волнолома, где бросили буксирные тросы, возвращавшиеся на шлюпках гребцы с удивлением наблюдали за палубой «Трупа», где пьяные матросы сражались с какими-то канатами; кто-то свалился с мачты и ревел, сломав ногу, кто-то выкрикивал команды, а кто-то пел. На носу несколько моряков мочились по ветру, радуясь забавным эффектам. За их спиной плясали девицы без рубашек, облепленные матросами, а одна безжизненно свисала через борт. Выл корабельный пес (а на самом деле один из матросов — собак на «Трупе» не было). Парусник Слепой Риди уходил в самый длинный, нескончаемый рейс. Бездомный корабль почти с двумя сотнями бездомных на борту.

Кто-то выстрелил из бортовой бомбарды; ядро упало в море, подняв к небу столб воды. Видимо, это был прощальный салют.

Кеса положила письмо на стол и задумчиво посмотрела на расхаживавшего по комнате Мольдорна. В Ллапме, одном из самых богатых городов Дартана, да и всего Шерера, Готах не стал искать пристанища в частных домах — вполне хватило приличной гостиницы. Это была не Морская провинция… Правда, дартанские придорожные постоялые дворы считались худшими в Шерере, но в городах, напротив, предлагали все удобства — поскольку являлись в том числе и домами свиданий для дартанской элиты.

Шагов Мольдорна не было слышно — под ногами его лежал роскошный ковер.

— Ты им это прочитал? — спросила Кеса.

Готах знал, что имеет в виду его жена.

— Личная жизнь Рамеза их не касается, — сказал он вполголоса, как и она. — Я рассказал бы Йольмену, но не Мольдорну. Прочитал только начало.

— Умно поступил, — похвалила она. — Что ж, похоже, ты пользуешься искренним уважением супруга достойнейшей.

— Он еще им не является, — заметил Готах. — Верена, правда, так и не развелась окончательно с Рамезом, лишь приостановила брак на полгода, а потом еще на несколько лет. Если я верно считаю, примерно через год князь Рамез снова будет ее мужем. Разве что императрица вручит ему очередной документ о разводе… но, пожалуй, вряд ли. Судя по тому, что пишет Рамез, — нет.

— Гм… Осторожнее. Наш приятель Мольдорн хочет что-то сказать.

Она произнесла это все так же вполголоса, но намного отчетливее. Мольдорн должен был услышать ее слова — и услышал.

— Сарказм совершенно лишний, ваше благородие, — сказал он. — Мне говорить почти нечего, хочу лишь кое-что спросить, поскольку не все до конца понял. Стало быть, княжна Риолата Ридарета обо всем знает?

— Почти.

— О том, что может уничтожить символическую суть Ферена и тем самым вывести Шернь из равновесия?

— Да.

— И она знает, что ее ищут посланники?

— Я ей сказала. Однако я не говорила ей, кто я, в ее глазах я… кто-то из тех, кто вам помогает.

— Ты ей поверила? Доверилась ей?

— Да, ваше благородие, — очень холодно ответила Кеса, столь деликатно подчеркнув вежливое обращение, что лишь в ее устах оно могло прозвучать как упрек; с Мольдорном она никогда не была запанибрата. — Хочешь еще что-то узнать, господин?

— Только одно. Как ты считаешь, ваше благородие: через сколько недель, а может быть, уже только дней твоя новая подруга появится в Дартане?

— А должна появиться?

— Ваше благородие, — язвительно заметил Мольдорн. — Ты совсем недавно стала посланницей, так что позволь мне объяснить. Рубин Дочери Молний — это отражение двух Темных Полос, которые постоянно тяготеют к родной Силе. Поэтому княжна ищет то, что вынуждена искать.

— Княжна — не Рубин.

— Только ты одна так утверждаешь.

— Только я одна ее знаю.

— Княжна всей своей жизнью доказывает, что она — Рубин, и ничто больше.

— Княжна всей своей жизнью доказывает, что им не является.

— Значит, наши оценки различаются.

— Именно. И потому, что твоя оценка, господин, взята из воздуха. Это интуитивная оценка, женская, ваше благородие, — с нескрываемой издевкой заявила она. — Не сомневаюсь, что можно математически рассчитать зависимости и отношения между Проклятыми Полосами и Ференом, но в случае княжны Ридареты математика ничего не даст. Слишком много неизвестных и переменных. Человеческая природа до сих пор не поддается подсчетам. В лучшем случае применима статистика. А она, как мы знаем, отдельных личностей не касается.

Мольдорн хотел что-то сказать, но она слегка шевельнула рукой… и он замолчал.

— Представь мне формулу, математик, описывающую синтез сил Рубина и характера женщины. Если увижу эту формулу — сниму свои возражения.

Тот не нашелся что ответить.

— Что ж, пусть будет так, как ты говоришь, — женская интуиция, — наконец сказал он. — Я утверждаю, что Прекрасная Риди появится в Дартане.

— Да? Может быть. Но лишь случайно.

— Случайно?

Посланница тактично вздохнула.

— Я ее обманула. Я не наивна и не глупа, ваше благородие. Я доверяю и верю Ридарете, но могу ошибаться. Дело слишком серьезное, чтобы ставить его исход в зависимость от оценки одного человека, даже если это умный человек. — Кеса не всегда отличалась скромностью. — Если я ошиблась и Рубин действительно нанесет удар по символам Ферена, то выпад придется в пустоту. Эта девушка мало что знает о Шерни… Я сказала ей, что отражение Ферена следует искать в Громбеларде, а точнее, в Громбе. И предупредила, чтобы она туда не ездила. Она обещала, что не поедет.

Даже Готах удивился.

— Ты сказала ей… что отражение Ферена находится в Громбе?

— Да, и указала в качестве цели стража законов, поскольку это звучало достаточно правдоподобно. Я предположила, что страж действительно там погребен и нам захочется его найти. А если нет, то ведь можно будет проверить, не бродила ли, случайно, по Тяжелым горам армия… моряков. Если выяснится, что так и было… Тогда я отдам честь твоей интуиции, господин, — пообещала она сконфуженному Мольдорну.

Готах едва не рассмеялся — физиономия у математика была точно такая же, как и тогда, когда он выкупил его из плена. Не хватало только шишки на лбу. После встречи с изысканными пиратами Броррока Мольдорн слегка присмирел и утратил доверие ко всему, что можно извлечь из Полос, хотя ни разу в том не признался.

— Ну хорошо, — поспешно сказал Готах, опасаясь, что сейчас расхохочется. — Выясним, кто прав, а пока… Кеса, есть еще что-нибудь, что нам следовало бы знать? Я даже не спрашиваю, заслуживает ли княжна Ридарета доверия. Я спрашиваю — кто она такая, или что она такое? Расскажи нам о ней побольше.

— Я весьма ею восхищаюсь, — со всей серьезностью ответила Кеса, делая вид, что не заметила, как пожал плечами Мольдорн. — Она очень сильная и… добрая.

Этого Мольдорн уже не выдержал.

— Если ты решила надо мной поиздеваться, посланница… — начал он.

— Вовсе нет, — прервала она его. — Не злись на меня, ваше благородие. Пожалуйста, послушай, что я говорю. Все именно так, как ты и предвидел в своих расчетах… а им мне приходится верить, поскольку, хоть ты как человек и невыносим, но как математик гениален, и с этим я соглашусь.

Это вовсе не была похвала. Посланница умела хладнокровно оценивать реальность.

— С другой стороны, очевидно, что поскольку Ферен состоит из Пятен, отделенных от всех Полос, то его отражением является в какой-то степени все существующее в Шерере, ибо любой предмет и любое явление — символ некоего кусочка сути Шерни. Так что Рубин действительно склонен теснить… может быть, лучше сказать: атаковать и уничтожать все подряд. Абсолютно все. Но та девушка каким-то образом направила его силу внутрь. Не перебивайте меня, пожалуйста, сейчас я закончу, и тогда будем дискутировать… Мне кажется, что Ридарета вынуждает Риолату к столь большой активности, что ей мало остается для… для… не знаю, как сказать?.. Для других действий. Внешних. Я не могу с точностью этого утверждать, но мне кажется, что любая другая на месте княжны сеяла бы разрушения направо и налево. А она? Она не более чем королева пиратов, такая же, как и ее отец, наверняка не более жестокая, даже не более деятельная. Сопоставьте этих двоих, сравните их. Ведь капитан Рапис не носил в себе Рубина, ни в коей мере не был Рубином. Он его только… просто держал при себе. А она пропитана его сутью насквозь, до глубины души. Она должна быть настоящим демоном, убийцей, а тем временем вся ее преступная деятельность заключается в пиратстве. То есть ничего сверхъестественного. Конечно, это чудовищно и жестоко, но не в большей степени, чем сотни и тысячи других преступлений, которые совершались, совершаются и будут совершаться. Это не ее, но ее отца звали демоном — Бесстрашным Демоном… Я ею восхищаюсь, — повторила она. — И хочу верить, что у нее достаточно сил, чтобы остаться лишь пиратской княжной, и никем больше. А это уже не наше дело. Для преследования пиратов есть морская стража, а не посланники.

Ее внимательно слушали.

— Хорошо, Кеса, — сказал Готах, который был влюблен в жену без ума, но только как человек; как лах'агар он атаковал ее с иных позиций, нежели Мольдорн, хотя отнюдь не реже. — Но может быть, для княжны пока не подвернулся случай, чтобы стать этим самым демоном-убийцей?

— В самом деле?

— Насколько, однако, ты можешь гарантировать, что так будет всегда? Что ничего не изменится, что княжна Ридарета всегда будет господствовать над Риолатой? По понятиям любого существа в Шерере эта девушка бессмертна. Если не сегодня или завтра, то, может, через десять, пятьдесят или сто лет она своего добьется.

— То есть? Прикажет уничтожить сто тысяч человек? Если даже и прикажет, если даже у нее будет возможность воплотить подобные намерения в жизнь, то посланников, надо полагать, это никак не касается? А может, наоборот — мы вдруг начнем исправлять нехороший мир?

— Ты знаешь, что я говорю о сохранении равновесия. О Ферене.

— Послушай, историк… Княжна, может быть, и бессмертна, но зато отражение Ферена смертно. Похоже, что эта эманация сил Шерни действительно раз в несколько столетий приобретает облик трех сестер, тем не менее она остается лишь символом Ферена. Ни одна из сестер не носит в себе суть Шерни, и мы оба об этом прекрасно знаем, особенно ты. Ты знаешь, кто такая королева Эзена, лучше всех на свете. И столь же хорошо ты знаешь ее невольниц. Всех трех.

Она улыбнулась со свойственным ей духом противоречия.

— Только две из них — воплощения сестер. А третья даже уже не невольница, — со всей серьезностью объяснил Готах, не обращая внимания на едва скрываемую злость Мольдорна, которому супружеские шуточки и препирательства нравились не больше, чем дохлая крыса. — Она…

— …твоя жена. Ну ладно… А вы? Чего вы добились?

Готах снова сдержал улыбку. Оставив аппетитные подробности на потом, он в общих чертах рассказал о Брорроке и о том, за что взялся старый капитан.

— Если старик исполнит свое обещание, то… мне будет ее жаль. Ридарету, — сказала Кеса, обдумав услышанное. — Но это обычные счеты между пиратами, ничего такого, с чем ей бы не приходилось иметь дела постоянно. Это ее жизнь и ее собственная судьба. Раньше или позже… может, Броррок, а может, кто-то другой… Она бессмертна, но не неуничтожима.

— Она преступница, которую следует казнить на площади, — спокойно сказал Мольдорн.

— А ты, господин, обычный дурак с математическими способностями, но не более того. Каких наград ты хочешь для нее за добрые поступки, если столь усердно требуешь кары за дурные?

— Хватит уже лаяться, ваше благородие, — предостерегающе проговорил посланник. — Чаша терпения может в конце концов переполниться.

— И что ты тогда сделаешь, король всех глупцов?

— Перестаньте, — потребовал Готах.

— Нет, я хочу услышать ответ, — заявила посланница, откинувшись на спинку стула и слегка приподняв свои королевские брови. — Его благородие Мольдорн — грубиян, негодяй и глупец среди глупцов; присутствие его среди нас я считаю мучительным наказанием. Только за что?

— Кеса…

— Нет, — отрезала она. Готах никогда еще не видел жену такой. — Подумай о том, что близок тот миг, когда ты услышишь от меня: его благородие Мольдорн или я. И тебе, увы, придется выбирать.

— Ты ведь не всерьез?

— Ну конечно шучу… Ты грубиян, глупец и негодяй, Мольдорн, — заявила она математику. — Что ты на это ответишь? Сожжешь меня вырванным из Полос огнем? А может, превратишь в камень?

Последовала короткая пауза, затем, совершенно неожиданно, Мольдорн рассмеялся.

— Превратить в камень? Ты уже камень, Кеса, — доброжелательно заметил он. — Как ты наверняка слышала, ваше благородие, мне в жизни приходилось немного иметь дело с женщинами… Одна из них была даже посланницей, к тому же моей женой, ибо это не совсем сплетни и слухи. Но Слава не была такой, как ты. Немного жаль. Прости мне мою грубость. В глупости не обвиняй, ибо это неправда. А негодяем я имею право быть, ибо борюсь за справедливое дело, и значение имеют мои поступки, а не натура.

Ему удалось застать посланницу врасплох.

— Однако ты слегка зарвался, — помолчав, сказал Готах. — Ведь сейчас ты скажешь, что и поступки, по сути, не имеют значения, поскольку важна цель, а справедливая цель оправдывает любые средства… Это высказывание далеко не ново, Мольдорн.

— Не ново и не ложно. Лишь бы вера в человека и добрые намерения Кесы оказались более спасительными для мира, чем подлость негодяя Мольдорна… Но скорее подлый Мольдорн спасет мир. А почему? Потому что так уж оно есть. Доброй вам ночи, а ты, прекрасная госпожа из камня, еще раз прими мои извинения. Вероятно, я всегда буду твоим оппонентом, но, надеюсь, никогда не стану врагом.

— Почему ты никогда со мной так не разговариваешь, Мольдорн? — с легким упреком спросила она, платя математику за неожиданную вежливость.

— Потому что мне не хватает терпения. Потому что я всю жизнь слышу: «с одной стороны… но с другой стороны…». Если я даже и негодяй, то Шерер для меня крайне важен. Я хочу его спасти, и меня ничто не остановит. А суждения, которые я высказываю, может, и кажутся опрометчивыми, однако следуют не только… из того, что ты назвала «женской интуицией», то есть из внутреннего убеждения в чем-либо. Прежде всего — из иного хода рассуждений.

— Какую ошибку я совершила в моих рассуждениях?

— Методологическую, ваше благородие, — язвительно сказал математик. — Ты даешь процентные оценки, я же оперирую абсолютными величинами. Ты говоришь: княжна добра, поскольку делает лишь половину того, что могла бы делать, будучи Рубином. Я говорю: это преступница, ибо она совершила сотню преступлений, и не имеет значения, что она могла бы совершить их двести. Добра ли она потому, что носит в себе Рубин? Ведь таким образом, Кеса, ты оправдываешь почти любое преступление. Притаившийся с ножом в переулке грабитель тоже добр — ведь он всю жизнь был голоден; пират тоже добр — ведь его ежедневно бил в детстве пьяный отец, потом отца сменил капитан корабля… Каждый из них носит свой Рубин — у одного это голод, у другого гнев… И каждый из них наверняка мог бы творить больше зла, чем творит. Однако объективно это гнусные люди, и — опуская приводящие к тому причины — следует ожидать от них дальнейших гнусностей. Так что твоя вера в подобных людей — лишь вера, ваше благородие. Наивная.

Из соседней комнаты появился Йольмен.

— А вы все еще разговариваете? Пойдем со мной, Мольдорн. Я же просил, чтобы ты нашел немного времени! — укоризненно напомнил он. — Я нашел в уравнениях Тамената нечто такое, чего совершенно не понимаю. Помоги мне.

— Да. Я как раз собирался идти к тебе.

Шедший на буксире парусник торжественно входил в порт в Ахелии. Палуба, на которой во множестве суетились моряки, сияла чистотой, а темно-красные паруса, хотя и свернутые, выглядели совершенно новыми. На носу и корме фрегата виднелось красиво выписанное гордое название «Кашалот». Как корабль, так и его капитана в этих краях хорошо знали.

Следом за фрегатом двигалась изящная каравелла со смешанным парусным вооружением; корабль этот тоже шел на буксире, хотя могло показаться, что он справился бы и без посторонней помощи — нечасто доводилось видеть столь маневренный и быстрый парусник. Каждый, имевший понятие о кораблях, ходивших по южным морям Шерера, мог, не читая названия, догадаться, что видит знаменитую «Колыбель» армектанца Китара, о котором говорили, что никто никогда не смог его догнать — и точно так же никто не смог от него сбежать.

Еще не старый, молодцеватый капитан Китар, моряк по призванию, был когда-то солдатом. Его матросы, вышколенные и дисциплинированные, словно морские пехотинцы, носили нечто наподобие мундиров; по-армектански гордившийся своим краем Китар никогда не брал на абордаж армектанские суда — самое большее требовал умеренный выкуп — и избегал сражений с армектанскими кораблями, но взамен приказал всюду рисовать и вышивать — на парусах, на куртках моряков — имперские четырехконечные серебряные звезды, что приводило в ярость имперских морских стражей. «Колыбель» и «Кашалот» очень часто действовали совместно. Престарелый Броррок, о котором говорили, будто когда-то он служил садовником у высокородного гаррийского богача, влюбленный в красоту и порядок, весьма ценил общество «юноши», знавшего, что такое порядок и дисциплина. Появление этих двух кораблей вместе предвещало некое крупное морское событие. Их капитаны не составляли эскадру без причин.

Корабли умело швартовались у причала.

Броррок и Китар, каждый с соответствующей свитой, встретились у трапа «Кашалота», поскольку старик двигался с трудом и избегал лишних прогулок. Оба послали офицеров выполнить портовые формальности. На берег уже спустили открытые носилки для Броррока — широкое мягкое кресло на прочных перекладинах; четверо крепких моряков без особых усилий подняли их вместе с легким, как перышко, капитаном, и вся процессия направилась к главным воротам ахелийской крепости. Четверо моряков Китара, прокладывавших дорогу в портовой толпе, держали самые настоящие алебарды — весьма необычное для моряка оружие, — которыми вежливо, но решительно убирали с пути прохожих. Оказавшись у цели, двое благородных пиратов представились стражам, и вскоре последовал приказ впустить их.

У подножия лестницы Броррок вздохнул и выбрался из носилок. Он вовсе не был немощен и мог преодолеть даже крутые ступени, но это не доставляло ему никакого удовольствия.

— Рыжий, останься тут с парнями.

Четверть века назад князь Раладан ходил лоцманом (правда, недолго) под командованием Броррока. Ворчливого старика трудно было любить, но еще труднее — не уважать. «Слепой» вышел гостям навстречу. Так когда-то звали его за то, что, будучи молодым и тщеславным, он щеголял тем, что с завязанными глазами бросал ножи в цель. Впрочем, разнообразных «слепых» — вернее, полуслепых — на Просторах было множество; поврежденный в абордажной схватке или какой-нибудь кабацкой драке глаз, орган весьма деликатный, заживал не столь хорошо, как порезанное ухо или щека. Нелегко было найти военный парусник, где по крайней мере двое детин не бегали с повязкой на правом или левом глазу.

— Давно вас тут не было, — сказал Раладан, после чего обратился лично к Брорроку: — Мне говорили, капитан, будто тебя нет в живых.

— Так оно и есть, — заявил Броррок.

— Жаль. Наконец-то могу убедиться, а то каждый год слышу… Идемте.

Выглядевший на тридцать пять лет, а на самом деле сорокалетний Китар, высокий и красивый, широко улыбнулся при виде симпатичной невольницы, с которой разминулся в дверях. Подмигнув, он сказал нечто такое, отчего девушка залилась румянцем — но не от стыда, а от удовольствия. Убегая, она успела еще раз бросить взгляд на статного моряка в черной куртке из грубой ткани. Бесцеремонно усевшись за стол, Китар взял яблоко с серебряного блюда и с аппетитом захрустел, предоставив говорить Брорроку.

— Буду краток, Слепой, ибо в любой прекрасный день может случиться то, о чем давным-давно уже болтают, — начал старик. — Так что времени у меня, видишь ли, нет. Дочку твою ищу. Есть у меня к ней дело, чтоб мне сдохнуть.

Раладан выжидающе молчал. Поудобнее устроившись на стуле, он вытянул ноги перед собой и сложил руки на животе.

— Ну так где она, Слепой?

— Мне казалось, что ты ее не любишь, капитан.

— Потому что она неряха и шлюха, — согласился Броррок. — А еще у нее что-то с головой, да или нет?

Он был трижды прав.

Раладан ждал.

— Ну, Слепой, скажешь или не скажешь?

— Зачем тебе Ридарета?

— Мне заплатили за ее голову, — заявил Броррок. — Не поверишь, если скажу кто.

— Дай-ка догадаюсь… Посланники?

— Посланники, чтоб меня зажарили! — обрадовался Броррок. — Откуда знаешь?

Раладан слегка причмокнул сквозь зубы.

— И чего вы от нее хотите?

— Ну как же? Голову, а что же еще?.. — удивился старик. — Только вот, видишь ли, я должен ее привезти в бочонке. Что-то мне кажется, что ничего из того не выйдет. Не люблю я эту твою паскуду, в самом деле не люблю! — разозлился Броррок. — И я бы даже сам ей башку отрезал, только не знаю как. Я видел однажды, как она сожгла паруса стражнику… отвратительно, так не делается. В общем, Слепой, я решил, что сдержу слово и привезу посланникам голову твоей красотки, но вместе со всем остальным. Потому что сперва был разговор про голову в бочонке, потом про то, что в бочонке не обязательно… В общем, так вот. Ну? И что скажешь? Никто не любит, когда на него охотятся, даже мишка из леса, потому как запросто можно в силки угодить. Ну так я этого мишку из леса могу отвезти туда, где сидят охотники, ну и, сто тысяч шлюх… Если твоя Тюлениха согласится, то отвезу.

Раладан молчал и думал.

Посланники многое знали, но немногое могли. «Подарки» вроде Шара Ферена, посылка охотников за головами вроде Броррока — все это, возможно, было куда опаснее, чем встреча с ними лицом к лицу. Ридарета с ее способностями вполне могла рискнуть. Или ей все же следовало постоянно убегать и скрываться? Как долго?

— Тебе заплатили вперед, капитан?

— Дали только задаток. — Старик огорченно почесал нос. — И потому я говорю, что у меня есть дело. Заплати остальное, добавь еще немного… То есть ты или Тюлениха, все равно.

— Не нравится мне эта история.

— Ладно, Слепой. Но я тоже кое-что кое-кому обещал. Могу вилять вокруг да около, поскольку с дураков станется, но полностью слова не нарушу. Пират, Слепой, это не какой-то там торговец, пират должен быть, знаешь ли, честен — иначе никто ему ни за что не заплатит. Скажи «нет», и я сам отправлюсь на поиски твоей цыпочки — и, чтоб мне сдохнуть, что будет, то будет. Я старый человек.

— Видишь ли, капитан, — задумчиво ответил Раладан, — мы ведь с тобой уже немного знакомы. И потому мне отчего-то кажется, что ты хочешь сдержать слово без всякого обмана.

— Вот и разговаривай с таким! Рыжий, скажи ты хоть ему… Я же Рыжего внизу оставил, — одумался Броррок. — Мы сговорились с Китаром, поскольку твоя дочурка слишком много опасного зверья на своем корабле возит, и лучше ее искать вдвоем. Не то чтобы я хотел ей что-то дурное сделать, но кто ее знает, что ей в голову придет. А Китар в гроб ложиться не собирается и не пойдет на такое, за что ты его до конца дней будешь ненавидеть. Ибо ты, Слепой, ваше высочество князь, слишком многое можешь. Скажи, Китар: что я тебе говорил?

— То же, что и сейчас, — ответил армектанец. — Я, Раладан, ничего не имею против Прекрасной Риди, а даже если и имею, то уж точно не меч… Она красивая. Золота я уже немного заработал, — он кивнул в сторону Броррока, — а теперь охотно отвез бы Прекрасную куда-нибудь. Вряд ли это будет скучный рейс. Не сердишься, братец, что я так говорю?

Раладан, может быть, и рассердился бы, но все, что говорил и думал о Риди известный своей слабостью к женщинам капитан, увы, было чистой правдой.

Рейс вряд ли был бы скучным.

— Не знаю, верить ли вам. Но к счастью, я не знаю и того, где сейчас или где будет Ридарета, так что решать мне ничего не придется. Она ушла на своем корабле. У нее есть право захода на Малую. В Ахелию — уже нет. Все.

— Как это? На Малую, но не в Ахелию?

— Порасспросите в кабаках, в чем дело, — отрезал Раладан, вставая в знак того, что разговор окончен. — Вы тут до завтра?

— По крайней мере.

— Я пришлю вам деньги. Сколько?

— Погоди… но… — Броррок, правда, сам говорил, что у него нет времени, однако очень не любил, когда что-то делалось как попало. — То есть мы договорились?

— Посланники дали задаток, я должен заплатить остальное и добавить еще немного. Ну так я плачу и добавляю. Сколько?

— Золото ты уже давно не считаешь, — с завистью, но и с уважением сказал дед всех пиратов.

— Не считаю. Ну так сколько?

Броррок выпалил сумму. Раладан кивнул. Броррок остолбенел и обиделся.

— Мы договорились, — сказал Раладан. — Теперь договаривайтесь с Ридаретой, но о деньгах она больше не должна услышать от вас ни слова. Китар, тебе говорю, поскольку ты, капитан, всегда был немного хитроват. По рукам?

Старик снова обиделся. Китар кивнул:

— По рукам.

— Ну тогда убирайтесь.

— Дал бы ты мне, братец, в подарок одну такую. — Китар показал подбородком на невольницу.

— Купи себе, лучше всего в Дартане. Цены упали, поскольку дело идет к войне. Оружие дорогое, невольницы и дома все дешевле.

— Вот как, говоришь? А может, и куплю. Собственно, хорошая мысль… Я еще никогда ничего не покупал.

В трюме кончилась водка. Последнюю бочку, оставленную на черный день, Мевев держал возле своей койки, даже чуть ли не спал, положив на нее голову. Оставалось еще благородное красное вино, но — терпкое и противное, к тому же слабое — оно было по вкусу только капитанше; команда пила эту жидкость с неописуемым отвращением. Тем не менее парни из вахты на палубе, которым вина не дали — поскольку хотя бы полтора десятка трезвых на корабле должно было оставаться, — с завистью и даже с ненавистью взирали на счастливых дружков, которые пели, плясали и развлекались с девушками. Во время боевого похода каждому полагалась кружка водки ежедневно, однако возлияния были редкостью; капитанша позволяла выпить самое большее раз в неделю — так что иссушенные моряцкие глотки требовали выпивки. На крайний случай могло сойти и вино.

Качало не слишком сильно. В просторной каюте под кормовой надстройкой, где кроме капитанши жили только ее офицеры, развлекалось начальство, к которому причислялись также комендант Гарды и командиры стрелковых и абордажных отрядов, — однако двери были широко открыты, и любой моряк мог выпить с командованием; прогоняли только полностью нетрезвых, бормотавших неведомо что. Сайл, второй помощник, которому в этот день выпало командовать, не пил, однако его считали странным чудаком, который мог пить или не пить, но физиономия его оставалась столь же невыразительной. Мевев, который, выпив, становился еще молчаливее обычного, крепко держался за стол, укоризненно глядя покрасневшими глазами на шумно кричавшую капитаншу. Потяжелевшая Тюлениха, одежда на которой трещала по швам под напором набухшей груди и раздутого живота, полулежала на койке, опершись спиной о стену, и то ругалась, то визжала, извиваясь и пытаясь пнуть подчиненных, державших ее за широко расставленные прижатые к стене руки. Можно было подумать, что она пытается вырваться — но на самом деле она этого не хотела. Пошатываясь, с тяжелым молотком в руке к ней приближался сосредоточенный и бледный (поскольку его только что стошнило) командир Гарды Неллс, который когда-то был помощником палача и потому чуть ли не единственный мог справиться с припадками капитанши. Увидев Неллса, из руки которого выпал молоток, Тюлениха завопила столь пронзительно, что заломило уши; неведомо каким чудом Мевев уловил в этом крике приказ:

— Ви-на-а-а!!!

Послушно, хотя и с немалым трудом поднявшись на ноги, офицер взял кувшин, пролив немного на стол, побольше на пол, а еще больше на подбородок и грудь капитанши, хотя кое-что попало и в рот. Краем кувшина он едва не выбил ей передние зубы, за что получил пинка — настоящего, не притворного, — после чего, обидевшись, сам выпил остальное, не обращая внимания на сыпавшиеся из уст капитанши проклятия и угрозы.

Выпив, он тут же лишился чувств и крепко уснул возле прибитого к полу стола, храпя и то и дело странно вздрагивая.

С палубы доносились три разные моряцкие песни. Матросы ревели «Потаскуху», а также «Таверну на Гарранах»:

На фоне двух песен слышалась третья. Моряки мрачно пели «Имперских»:

Неллс, ползая на четвереньках, искал оброненный молоток. Найдя его, он схватился за крышку стола, подтянулся, встал, удержался на ногах, сделал шаг и потерял равновесие, потом, не меняя курса, сделал еще два быстрых шага и почти налетел на капитаншу. Тюлениха все еще скулила, словно побитая собака, но уже не дергалась. Руки ее с широко расставленными пальцами крепко прижимали к стене матросы. Неллс как можно тщательнее приставил большой гвоздь к середине ладони и три раза ударил молотком — один раз по стене, два раза по шляпке гвоздя, — после чего еще немного подправил сделанное. Точно так же он прибил вторую руку, удовлетворенно вздохнул, вытирая пот со лба, и оттолкнул в стороны державших запястья капитанши — в том уже не было необходимости.

Собачий скулеж смолк. Распятая на стене Слепая Тюлениха Риди судорожно раскрывала рот, высунув язык и скрючив пальцы пробитых железом рук. Какой-то матрос, заглядывавший в открытую дверь каюты, орал во все горло, сзывая команду поглядеть на зрелище, которое представляла собой капитанша. Толпа у дверей быстро росла, матросы отпихивали друг друга. Те, что сзади, ничего не видели, поэтому стоявшим впереди приходилось рассказывать о том, что происходит. Как обычно в таких ситуациях, в задних рядах началась драка. Толпа несколько рассеялась — дерущиеся тут же забыли, из-за чего, собственно, все началось. Дикая банда металась по палубе. Кому-то не повезло — он вылетел за борт. Другой орал, призывая его спасать, третий орал на орущего. Впрочем, орали все на всех. На носу пели:

Матросы, стоявшие ближе к двери, поднимались на цыпочки и таращили глаза на свою бессмертную, неуничтожимую капитаншу, которая могла в буквальном смысле все! Старички насмехались над новичками, которые не верили собственным глазам, почти трезвея от увиденного. Значит, это не просто обычные корабельные байки! Капитанша в самом деле могла показать им что угодно!

Офицеры в каюте, сбившиеся в дверях зеваки, толпящиеся за их спинами моряки и даже те, кто пел на носу, — все они были на волосок от смерти. Но никто об этом не знал.

Время от времени наступал момент, когда огненная мощь Рубина начинала переливаться через край, требуя пищи. Силы Гееркото сидели на поводке — но сейчас поводок этот был слишком длинным, к тому же другой его конец держала совершенно пьяная женщина. Готах и Кеса во многом были правы: когда-то очень давно Ридарета, сражаясь с неприрученными силами Брошенного Предмета, сумела направить их в несколько иную сторону. Риолата, королева Рубинов, частично покоренная и укрощенная, обычно находила добычу лишь там, где ей позволяли ее искать. Мало того, она научилась благодарить.

Все так же тяжело дыша с высунутым языком, прибитая к стене Риди содрогалась от пароксизмов боли и отвратительного, извращенного наслаждения.

Мастер церемонии Неллс, для которого подобное было далеко не впервой, торжественно начал стягивать штаны с зада капитанши. Дело не спорилось — мешал молоток, который он держал в руке, пока в конце концов не отложил его в сторону. Со штанами он кое-как сладил, но у него все равно ничего не получалось; комендант Гарды, правда, выблевал все вино и уже немного протрезвел, но, увы, не до такой степени, чтобы справиться с трудной задачей, которую нисколько не облегчал раздутый живот Риди. Когда же наконец он смог приступить к делу, раздался торжествующий рев зевак, подбадривавших несчастных, которые едва не задушили друг друга. Тюлениха, которую многозначительно хлопнули по бедру, задрала ноги, а мгновение спустя хрипло вскрикнула. Веснушчатая корабельная шлюха, из любопытства протолкнувшаяся к порогу каюты, радостно завизжала, почти столь же громко, как и Риди. Подпрыгивая, она щипала ближе всего стоявших к ней дружков, и один из них тут же облапил ее сзади за сиськи. Ритмично звенели браслеты на лодыжках капитанши, трещала залитая вином койка, доносились влажные отзвуки любви, стонавшая от боли и наслаждения Тюлениха билась головой о стену. Раны в пробитых гвоздями ладонях увеличивались, все сильнее кровоточа. Матросы радостно кричали, свистя и хохоча до упаду. Неведомо как получилось, что вся каюта под кормой, куда обычный моряк никогда не допускался, заполнилась орущими людьми, которые хлопали друг друга по спине, хлеща вино из кружек и кувшинов. Сделав наконец свое дело, Неллс издал победный клич и похлопал раздутый живот, после чего отобрал у кого-то наполненный до половины кувшин и начал пить, демонстрируя всем вызывающее уважение мужское достоинство и подняв над головой крепко сжатый кулак. Толпа ревела от счастья; авторитет Неллса значительно возрос. Однако дышавшая, словно кит, Тюлениха Риди, в распахнутой, мокрой от пота и запятнанной вином рубашке, с окровавленными руками, только что изнасилованная с прибитыми к стене ладонями, все еще выглядела так, будто не осознавала даже, как ее зовут. Тупо уставившись в одну точку, она сотрясалась от судорог, походивших на приступ некоей болезни. Наружу выступил липкий подарок от добросовестного Неллса, который подпрыгивавшая от радости веснушчатая девица приветствовала новым визгом. Эта темпераментная пятнадцатилетняя девушка рано осиротела — говорили, будто ей настолько надоела вечно больная и ворчливая бабка, что она забила ее в постели палкой; вошедшему же деду просто не повезло, поскольку против него она, собственно, ничего не имела… Матросы-новички проталкивались вперед, желая лично проверить интригующие известия, которые распространяли ветераны, — якобы дыра между ногу «старухи» была под стать ее сиськам, чуть ли даже не поперек. Какой-то коренастый моряк радостно подсунул к губам Прекрасной Риди кружку с вином, и она бездумно начала пить. А потом произошло нечто, случавшееся на памяти команды лишь один раз — так давно, что все уже почти забыли. Впрочем, тогда было не совсем так…

Пьяный моряк с кружкой заорал прямо в ухо капитанше:

— Мамочка! Как тебе?! Скажи — понравилось?! Но ведь правда пон… понравилось, мамочка! Мы тебя все, мамочка, все… мам… мочка, любим!

Мамочка тупо посмотрела на него и снесла ему голову.

У находившихся в каюте перехватило дыхание — кроме тех, кто ничего не видел; те продолжали орать и дальше. Кто-то впереди вскрикнул, другой лишь коротко застонал. Десяток парней одновременно бросились к двери и тут же в ней застряли. Капитанша крошила их живьем; тонкая огненная струйка бесшумно извивалась во все стороны, разрубая на части людей и обстановку в помещении. Сотрясаясь от странных судорог, прибитая к стене красотка водила взглядом направо и налево, и в такт движениям ее головы метался узкий красный шнур. Никто уже не ревел и не хохотал, лишь скулили и выли люди, руки которых отваливались от тел, туловища распадались, словно разрубленные невероятно острым клинком меча. Развалился стол, начала распадаться стена, разрезанная от потолка до самой палубы. На кого-то упала створка двери. Издавал странные клекочущие звуки сидевший на палубе матрос, поднеся к глазам культи обеих рук. У его ног валялась отрезанная вместе с плечом половинка головы веснушчатой девчонки. По палубе разбегались перепуганные счастливчики без пальцев и ушей, без ягодиц или мяса на руке — по сравнению с резней в каюте подобные ранения казались чуть ли не смешными.

Неожиданно красная нить погасла.

Пол был залит кровью и вином из разрубленных и разбитых кувшинов. Хрипели и стонали раненые моряки. Громко храпел спавший возле остатков стола Мевев, на спине которого лежала половина тела коменданта корабельных стрелков. Из угла смотрел совершенно трезвый Неллс, не зная еще о том, что лишился куска кожи на ребрах размером самое меньшее в две ладони. Кто-то плакал, кто-то звал на помощь.

Суматоха на корабле нарастала; пьяная драка на палубе все еще продолжалась, и никого не волновало, что кричат окровавленные матросы, бегущие с кормы. Хотели в морду? Пожалуйста!

Из носового кубрика прибежал второй помощник, пытавшийся до этого успокоить команду. В дверях каюты у него подогнулись ноги.

Сидевшая на койке капитанша извивалась и билась, пытаясь оторвать прибитые к стене руки. По ее лицу текли слезы. Она стонала от боли, то и дело задыхаясь от крика:

— Неллс! Не-е-еллс! Отцепи меня… убью!.. Отцепи, а-а-а!.. Убью-у-у!!!

На палубе детины из Гарды под руководством заместителя Неллса били матросов дубинками и палками, с немалым трудом наводя порядок.

Громбелардское путешествие посланников с самого начала было достойно смеха. Или моря слез.

Сперва оказалось, что Мольдорн даже и не думает отправляться в дикие горы.

— Я намерен ждать известий от пирата. Тот старик, который велел стукнуть меня палкой, стоит куда большего, чем тот, которого вы собираетесь откопать, — сказал он.

— Тебе не интересно, что может сказать страж законов всего? — искренне удивился Готах.

— А что может сказать старик, которого несколько лет тому назад замуровали живьем и завалили камнями? Хоть смертный, хоть бессмертный, ни один разум такого не выдержит. А даже если и выдержал, то я с самого начала не видел в том никакого смысла, Готах.

— Он пытался уничтожить Риолату Ридарету еще полтора десятка лет назад. Он знал, чем грозит ее существование.

— И ничего у него не вышло. Потом он пытался в Громбеларде поднять Серебряную или Золотую Ленту, чтобы спровоцировать войну с еще не готовым Алером. Это ему тоже не удалось. Если уж он мочится, то каждый раз себе на сапог.

— Не слишком ли грубо, ваше благородие? — укоризненно сказала Кеса.

— А ты не слишком деликатна, госпожа, чтобы продираться через дикие горы?

— Но через горы я продираться не буду. Это смешно, ваше благородие… Ты думал, я собираюсь отправиться в Громбелард? Слышал, Готах?

Онемевший Готах в очередной раз узнал нечто новое.

— Но… Значит, и ты не собираешься со мной ехать, Кеса?

Теперь уже удивилась посланница. Удивилась и испугалась.

— Неужели ты думал… Но почему?..

Готах сидел за столом, переводя взгляд с Мольдорна — который, похоже, с трудом удерживался от злорадной улыбки — на жену. Наконец он посмотрел на Йольмена, словно спрашивая: «Слышал? Что все это значит?»

Но старик превратно истолковал его взгляд.

— Гм… кхм!.. Я тоже не собираюсь, извини, дорогой друг. Это уже не для моих ног. А сушеное мясо не для моих зубов. Я поеду с Мольдорном. У нас в самом деле еще много дел… правда, Мольдорн?

— Действительно. Из формул Тамената следует больше, чем мы думали. Может, я слегка опережаю события, но… кто знает, не станет ли вскоре наша княжна вполне для нас предсказуемой? Математически предсказуемой, по крайней мере, если говорить о ее «рубиновой» составляющей. Вероятно, мы можем с большой точностью определить интервалы активности Отвергнутых Полос, а значит, и Рубина. Мы отметим дни, когда княжна ни на что не способна. Вообще ни на что, ибо без своего Рубина она никто и ничто.

— Вот насчет этого мы никогда не придем к согласию, — заявила посланница.

— Погодите, — сказал Готах. — В Тяжелых горах живьем похоронили стража законов всего, единственное существо в Шерере, которое понимает все, связанное с Шернью. Идет война Шерни с Алером. Четверо посланников пытаются не допустить встречи живого символа Отвергнутых Полос с живым символом Ферена. И из этих четверых посланников трое говорят, что у них есть дела поважнее, чем поиски какого-то закопанного старика.

— Дорогой, у меня нет никаких дел поважнее. — Кеса чувствовала себя виноватой. — Я просто… никак не могу ехать в Громбелард. Ведь я знаю, что это за край. Как ты себе это представлял? Что я сяду на коня, а вечером в лагере… сделаю себе из двух плащей маленькую палатку, какие умеют сооружать солдаты?

Готах посмотрел на жену — на жемчужно-розовые ногти поднятой руки, на бронзового цвета платье с зелеными вставками; больше же всего внимания он уделил тщательно уложенным волосам и изогнутым дугам королевских бровей. Взгляд его остановился на тонкой, как паутинка, золотой цепочке на безупречной шее.

Да, он не представлял. Он думал о том, что они просто возьмут и поедут, но никогда не опускался до деталей. До палатки из двух плащей, влажного одеяла и вонючего дорожного мешка из козьей шкуры, хохота наемников у дымящего лагерного костра…

Он снова посмотрел на Мольдорна и Йольмена.

— Хотите сидеть и ждать, пока Броррок вернется со своей охоты? Это может продолжаться и полгода.

— Или несколько недель. Но пусть даже полгода — нам с Йольменом есть чем заняться, и скучать наверняка не придется. В Таланте мы отпустим слугу, который ждет известия от Броррока, а на его место возьмем несколько умелых расчетчиков.

— Значит, я должен ехать в Громб один? — спросил Готах… и неожиданно ощутил облегчение. — А собственно, почему бы и нет? Вы во многом правы: только я один хоть как-то гожусь для подобных путешествий. Я уже немало их совершил, а из одного даже привез жену.

— Теперь такого уже не будет, — сказала Кеса.

— К сожалению, нет. Впрочем, почему «к сожалению»… Не будет, и все. — Настроение Готаха улучшилось, но разочарование и злость еще оставались. — Если бы я с самого начала действовал один, все давно уже было бы сделано. Я и впрямь сыт вами по горло, тобой тоже! — Он направил палец на женщину. — Знатная дама из невольничьего хозяйства!

— Я плохая, — со слезами на глазах сказала Кеса, присев на корточки и закрыв лицо руками. — Он на меня рассчитывал… а я плохая и гадкая. Но неужели он меня совсем не любит? Даже не подумал, что подобное путешествие может быть опасно для жены?

— Давай определим флюктуации активности Полос, Мольдорн, — попросил Йольмен. — Я сам не справлюсь, а мне обязательно нужно что-то после себя оставить. Чтобы кто-то когда-нибудь сказал: «Мольдорн? Но ведь кто-то же ему помогал, наверное, Йольмен-посланник».

— Банда дураков, вы все друг друга стоите. Один ты, Йольмен, хоть способностей у тебя и не хватает, по крайней мере, делаешь то, в чем разбираешься, и не строишь из себя того, кем не являешься.

Все говорили одновременно, что оказалось и к лучшему, поскольку каждый мало что услышал — четыре голоса слились в неразборчивый шум.

Потом наступила тишина.

Кеса медленно убрала руки с мокрого от слез лица, все еще сидя на корточках на полу у стены. Готах и Йольмен расположились за столом. Мольдорн стоял, скрестив руки на груди, — и именно он заговорил первым. Подойдя к окну, он выглянул наружу и оперся спиной о стену.

— Пошла Полоса, — коротко сказал он. — Да? Или нет?

— Скорее несколько Полос сразу, — возразил Готах, вставая. — Сколько прошло времени, прежде чем роль отвергнутых Полос взяли на себя оставшиеся Пятна? Это война, да, война! — говорил он, расхаживая по комнате. — Она идет постоянно, а мы об этом говорим, но не помним! Только мы? — бессвязно спрашивал он. — Или другие тоже утратили контроль? Все существа в Шерере? Люди и коты? Только люди? Только посланники? Не спрашивайте меня, ибо мне никогда не повторить того, что я сказал!

— Мне, пожалуй… не стоит спрашивать, — сказала Кеса.

— А мне бы не хотелось, — заявил Йольмен.

— А я говорю: банда дураков, из которых один Йольмен занимается своим делом, несмотря на отсутствие таланта! — бросил Мольдорн. — Как видите, я по отношению к вам вполне искренен. В любой момент могу сказать и повторить все, что думаю. Чего, как мне кажется, не может больше никто в этой достойной компании.

— Ты путаешь, ваше благородие, неискренность с тактом и деликатностью. Тот, кто на улице скажет моему мужу: «Ну и рожа у тебя!», не столько искренен, сколько нагл и бесчувствен. — Кеса знала, что Готах не особо страдает по поводу своего (все же достаточно мелкого) уродства, так что привести подобный пример вполне имела право. — Хватит уже об этом. Меня оскорбляет заявление, что отношения между разумными существами основаны лишь на том, чтобы говорить все, что только придет в голову. О войне Шерни с Алером говорить тоже не будем — мы знаем, что она идет, и никак не можем на это повлиять. Обсудим что-нибудь другое. Я согласна с Мольдорном, — заявила она.

Никто не ответил.

— Мы — дураки, занимающиеся тем, о чем не имеем понятия. Нас потрясли формулы Тамената, на которых Йольмен основал свои модели. Уже полгода мы занимаемся погоней за призраками, придираемся к мелочам. Пора опомниться и остановиться.

— По земле ходит существо, которое само по себе может стать причиной невероятной катастрофы, нарушения равновесия сражающейся Шерни. Говоря образно — борец, победа которого для нас крайне важна, сражается с другим борцом, но кто-то в любой момент может стукнуть его дубинкой по затылку. И ты еще говоришь, Кеса, будто мы «придираемся к мелочам»?

— Да, поскольку подобное маловероятно, почти несбыточно. У нас имелись основания предполагать, что Ферен находится под реальной угрозой, но это была смоделированная ситуация, не имевшая, как оказалось, отражения в реальности. Риолата ничего не знает о трех сестрах, даже не ощущает их существования, и я не могу назвать никого, кто способен указать ей на цель. Об этой цели знает всего несколько человек на всем свете. Лишь наша чрезмерная впечатлительность, осознание последствий ее встречи с сестрами заставляет нас преследовать призрак подобного события. Комета, падающая на Шерер, тоже может его уничтожить.

— От этого мы защититься не можем. Но если бы могли?

— Боязнь любой угрозы, маячащей в непредсказуемой дали, не свидетельствует о здравом рассудке. Почему мы вообще выходим из дому? Ведь даже здесь, в Дартане, по улицам может бегать безумец с ножом, который бросится на нас. Почему мы не ищем этого безумца, не защищаемся от него просто на всякий случай? Разве подобных безумцев никогда не было? Завершите начатое. Математики пусть посчитают свое и ждут вестей от того пирата; ты, Готах, которого иногда зовут Путешественником, — улыбнулась Кеса, — отправляйся в путешествие. Я переберусь в Эн Анель, где буду ждать известий от вас. Никаких новых предприятий. Мне кажется, что тот, кто нетерпеливо ищет мелочей, может в итоге наделать крупных неприятностей.

Раздраженный Готах вдруг заметил, что он в их группе больше не главный. Решительно, хоть и мягко, его лишили скипетра и сместили с трона. Но, несмотря на злость, он ощутил и тихую гордость.

— Хочешь ждать в Эн Анеле? Почему не в столице?

— Потому что тогда я окажусь слишком близко от своей бывшей госпожи. Я благодарна ей за освобождение и приданое, но мне не хотелось бы, чтобы меня вызвали во дворец, предоставив возможность принести благодарность.

— Сомневаюсь, что она узнала бы о твоем пребывании в Роллайне. Даже такая женщина, как ты, Кеса, не привлечет там ничьего внимания. Все-таки это самый большой и к тому же самый богатый город на свете.

— Может быть. Но я знаю лишь, что там живет королева Дартана, о которой заботятся две ее Жемчужины, которых я хорошо знаю. Возможно, я могла бы встретиться с Хайной, но уж точно не с Анессой. В первую очередь я вообще не должна появляться в окружении Эзены. Мне пришлось бы молчать о том, что касается ее, а утаивание сведений об опасности, угрожающей монарху, — это почти государственная измена, Готах.

— Но ведь…

— Однако, если по какому-то стечению обстоятельств о моем присутствии узнали бы, то я предстала бы именно перед Анессой.

Рассерженная необходимостью объяснять очевидные вещи, Кеса сказала пару лишних слов. Чувства, которые его жена питала к бывшей благодетельнице и ее верным слугам, не до конца были понятны Готаху, но на этот раз он сообразил, о чем идет речь. Анесса, первая Жемчужина Дома королевы, обладала всеми недостатками, свойственными женщинам, и, пожалуй, не обладала ни одним достоинством. Она вызвала бы к себе Кесу лишь затем, чтобы показать, в чем состоит различие между доверенной невольницей королевы и свободной женой громбелардского умника. После встречи с Анессой его жена плакала бы всю ночь и весь последующий день.

Мольдорн улыбнулся про себя. Он тоже заметил, что посланница сказала чуть больше, чем ей бы хотелось.

— Что тебя так забавляет, господин? — спросила она с необычным для нее раздражением.

Но математику на этот раз не хотелось ссориться.

— Прости, ваше благородие, моя улыбка тебя не касается, — солгал он. — Я улыбаюсь собственным мыслям.

— Ну раз так… Прошу меня извинить, но мне нужно отдохнуть, — сказала Кеса. — Я нехорошо себя чувствую после того, что сегодня, сама не желая, наговорила… и что невольно услышала. Знаю, эти слова не имеют особого значения, но все же мне хочется немного побыть одной.

Она вышла, оставив побледневшего мужа наедине с неприятными воспоминаниями о его собственных словах.

Если даже Броррок и питал к дочери Бесстрашного Демона какие-то остатки слабости, то полностью от них избавился, столкнувшись со страшным оскорблением, каким стало для него приглашение на ее корабль. Старому пирату многое пришлось пережить за свою жизнь, но на этот раз ему был брошен вызов, с которым он мог и не справиться. На расстоянии в сто шагов на воде болталась вонючая развалина, к которой идеально подходило название «Гнилой труп». Старик не мог понять, каким образом нечто, носящее подобное имя, еще не поглотили Просторы. Похоже, даже вода им брезговала. Как и почти все люди моря, престарелый капитан «Кашалота» был убежден, что океан подобен Шерни, только, в отличие от нее, видим и полезен. Он обладает созидательной мощью, кроме того, живет, чувствует, имеет свои прихоти и капризы, а милостив исключительно к тем, кто его уважает. И капитан искренне боялся нарушить это уважение, ступив на палубу корабля, который самим своим названием насмехался над Просторами и издевательски бросал им вызов.

Но все же он решился. Сидя в шлюпке, он оглядывался по сторонам, словно опасаясь, не навлечет ли на него несчастье одно лишь намерение пристать к борту «Трупа». Ветер, похоже, усиливался, волны становились все выше и грознее. Когда наконец они добрались до цели, старик, которого отчасти вытащили, отчасти вытолкнули на палубу, аж трясся при мысли о том, что его долгая жизнь может завершиться на прогнившей — и к тому же чужой — груде досок. Он крепко схватил Рыжего за локоть — и Рыжий обнаружил удивительную вещь: его капитан выглядел откровенно напуганным.

Однако первое впечатление оказалось еще не самым худшим. Броррок видел когда-то «Труп» вблизи в Ахелии, у причала в порту, многое о нем слышал и — как это порой бывает — запомнил и придумал себе намного больше, чем было на самом деле. Отремонтированный в Ахелии парусник выглядел еще более-менее и даже лучше обычного, ибо после последней пьянки на нем провели основательную уборку. В офицерской каюте на корме воздух был чуть несвежим, зато красовалась новая мебель, недавно сколоченная плотником, небольшой же бурый предмет под столом, к которому с недоверчивым отвращением приглядывался капитан «Кашалота», оказался не экскрементами, а всего лишь какой-то тряпкой, завязанным в узел платком. Но больше всего Броррока удивил вид капитанши. Она встретила его, одетая в красивое и чистое, лишь слегка помятое светло-коричневое платье, достойное княжны… которой она, собственно, и была. Она заканчивала заплетать косу, и от нее даже почти не пахло. Не так уж и плохо.

И все же, чистая или грязная, она оставалась отвратительной морской шлюхой. Обшитый бархатом пояс платья был застегнут на золотую пряжку, помещавшуюся точно между ног, словно не нашлось лучшего места, а большие груди, к неудовольствию Броррока, чуть ли не вылезали наружу, плотно сжатые и разделенные темной щелью, словно ягодицы, на что бесстыдная девица не обращала никакого внимания. Однако, будучи гостем, старый моряк сумел взять себя в руки, удержавшись от того, чтобы сплюнуть под ноги, и не сказав ни слова.

Тюлениха помнила, что старик не пьет спиртного — впрочем, у нее и не было ни капли.

— Вода на корабле скверная, — весело сказала она, ставя кружки на стол. — До краев, капитан?

— Давай до краев, — ответил Броррок.

После путешествия на шлюпке он ощущал признаки морской болезни. Проклятие корабля Риди явно уже начинало действовать. Грозно оглянувшись на Рыжего — словно именно его лоцман спустил на воду «Гнилой труп». — Броррок жадно выхлебал воду из кружки и почувствовал себя немного лучше.

— Вы идете за мной уже несколько дней, — начала хозяйка, откинувшись на спинку стула и заложив ногу на ногу.

Броррок на мгновение онемел, увидев, что у Тюленихи даже ноги чистые.

— Мы шли за тобой, поскольку не были уверены, что это ты, — объяснил он. — Мне так казалось, но это мог быть какой-нибудь большой торговец. Он увидел бы нас и пустился наутек, а мне совсем неохота носиться по морю во все стороны. Я никуда не спешил.

— Вы подождали, пока сменится погода, — догадалась она.

— Ну да. Темная ночь, ветер поднялся… — Броррок почесал нос. — Если б то был торговец, мы бы его с Китаром захватили и утопили. Но я все-таки думал, что это ты. Я-то сразу подумал, это все тот глупыш Китар… Он всегда считает по-своему. Но сегодня мы бы стали тебя ловить при любой погоде. За Последним мысом, видишь ли, слишком большое движение. Громбелардцы любят шататься по морю.

— Вы меня искали? — Риди переглянулась с Мевевом.

— Мы за тобой гнались. Слушай меня, растрепа: за тобой охотятся посланники. Говорят, будто ты что-то у них украла, и не хотят, чтобы украла снова… — Броррок коротко объяснил, как обстоят дела и каким образом он пришел к выводу, что стоит идти в Лонд. — Башка, похоже, еще варит, я верно угадал.

Риди удивленно посмотрела на него единственным глазом.

— Говорят, будто я у них что-то украла? Что украла?

— А мне, девочка, какое дело? Украла, не украла… Я нашел тебя, и этого достаточно. Мне заплатили за твою голову. Деньги я взял, а теперь слушай, что я придумал: могу забрать твою башку на «Кашалот» вместе со всем остальным, что ниже. Мне заплатил твой папаша, честно тебе говорю, поскольку все равно бы выяснилось. Но было бы неплохо, если бы и ты немного добавила, поскольку, видишь ли, уже лет шестьдесят на моем корабле не было ни одной бабы, пусть меня протянут под килем. Ни одной. Да еще такой шлюхи, как ты, капитанша. Парней мне попортишь, будут пялиться куда не надо, о работе даже не помыслят. — Броррок выглядел искренне огорченным. — Но ничего не поделаешь. Могу тебя забрать и отвезти туда, где ждут меня и твою башку. Хочешь? Если нет — значит, нет. Деньги я уже получил, теперь хочу просто покончить с этим делом.

Ридарета смотрела то на Броррока, то на удивленного Мевева и даже на Рыжего. С ее точки зрения, старик говорил слишком много и быстро.

— Гм… еще раз, — потребовала она. — Ты должен привезти посланникам…

— Твою башку, Тюлениха, твою лохматую башку, — терпеливо повторил Броррок. — Я подумал, что заработаю больше, и так оно и вышло: Слепой добавил столько же, чтобы вместе с той башкой я привез посланникам все остальное. То есть если ты хочешь, потому как если нет, то отправлюсь дальше охотиться за твоей головой для посланников. В этом году могу охотиться… э-э… на Западном Просторе. Пойдет? Я стар, девочка, щеголять мне уже незачем, я знаю, что стоит делать, а что нет. Башку я тебе не отрежу, а то ты всякие скверные штуки умеешь.

— А если бы не умела, то отрезал бы?

— А может, и отрезал бы. Любить, Слепая, я тебя не люблю, хотя сегодня ты странно умытая… Но если можно заработать дважды за то же самое, то, может, отрезал бы, а может, и нет… Я сказал, что привезу твою голову, но не говорил, что отрезанную, — солгал Броррок. — Ну так как? Идешь на мой «Кашалот» или нет? Только, — он поднял палец, — оденься, девочка, как положено. Чтобы этих твоих сисек видно не было, а то мне, сто тысяч шлюх, за парнями потом не уследить! Все молодые, глупые, о! — Даже не оглядываясь, он ткнул большим пальцем в сторону Рыжего, который… в самом деле, к удовольствию Риди, как бы мимоходом то и дело посматривал куда не следует. — Что, говоришь, всыплешь тем посланникам?

Она пожала плечами и пренебрежительно фыркнула.

— Что, такая сильная? — В голосе старика прозвучало невольное уважение.

— А что они могут мне сделать? Когда-то вначале… — Она замолчала. — Когда-то я сама не знала, на что способна. Но потом Таменат все время рассказывал, рассказывал… О Шерни, о Предметах. Он также сказал мне, что и когда могут сделать посланники. В Дурном краю они могли многое, потому что там Шернь почти лежала на земле, и… Таменат говорил, что достаточно ее тени, ауры или чего-то такого, поскольку самой Шерни ни один посланник не коснется. Им приходится сохранять равновесие, — умничала Риди, видя, что ее познания производят впечатление даже на Броррока, не говоря уже о Мевеве и Рыжем; все трое внимательно слушали.

— Но я слышал в Ахелии, будто один когда-то пришел к тебе, кажется, в Дартане, и весь он был из камня. Или не был, а просто так болтают?

Слухи — особенно такие — расходились быстро. Ее матросы сплетничали в тавернах, другие повторяли… Броррок с пользой провел время на Агарах.

— Дай, — велела она Мевеву, показывая на широкий моряцкий нож.

Схватившись за ручку, пальцами другой руки она взялась за острие и провела поперек по обеим его сторонам; казалось, будто она начертила ногтями на железе две тонкие, как волос, красные линии. Нож распался, перерезанный пополам.

— Может, он и был из камня.

— Ух ты, цыпа… — Старик явно впечатлился. — А впрочем, ты права, девочка. Посланники, не посланники… Возьми с собой на мой корабль несколько своих ребят. Укажу тебе дом, войдете туда ночью, прирежете их, и все. Тебе даже умений своих не понадобится.

— Я люблю показывать, что умею. Зачем мне идти на твой «Кашалот»? У меня есть свой собственный корабль.

— Нет, Слепая, — сказал Броррок. — Корабль есть у меня или у Китара. А поскольку у нас есть корабли, это значит, что у тебя, видишь ли, нечто иное. И это «нечто иное» не дойдет до Таланты вовремя. Пусть тащится сзади. Сделаешь свое дело, а потом сядешь обратно на свое корыто, поскольку я тебя возить больше не стану.

— Почему мы так спешим?

— Потому что они, в смысле посланники, куда-то собрались. Потом будет ждать только посыльный от них. Посыльному я могу самое большее сказать, что у меня бочка с твоей головой, вот и вся от него польза. Станешь убивать посыльного, цыпа?

— Ага. Но этот посыльный, наверное, будет знать, где их искать?

— Ну, наверное, будет знать, Слепая. — Броррок вздохнул. — Слушай, девочка, я на самом деле особо не спешу. Мне бы только дожить. Как по мне, то можем договориться даже через два года. А лучше всего, знаешь, плыви-ка ты в свою сторону, ибо мне так хочется в ту Таланту, что я аж копытами перебираю, смотри, о! — Броррок начал перебирать копытами. — Все? Ну тогда, цыпа, мне пора. Где, пусть меня закоптят, встретимся через два года?

— Погоди, я просто спросила. — Она развела руками, и от этого жеста вперед выдвинулось такое нечто, что Броррок даже выругался под нос. — Значит, говоришь, капитан, что взял бы меня на «Кашалот»?

— Все больше сомневаюсь, сто тысяч шлюх.

— Капитан, — сказал Мевев.

— Гм?

Офицеру не очень хотелось говорить при Брорроке и его рыжем лоцмане, но Риди не спешила отойти перекинуться парой слов.

— Здесь твой корабль и твоя команда.

— «Гнилой труп» пойдет в Таланту так быстро, как только сможет.

— О! — сказал Броррок, с явным сожалением глядя на Тихого. — Но ты, цыпа, помни, чтобы взять с собой парочку своих, ибо я тебе своих ребят для забав с посланниками не дам. Заодно и уберегут тебя от старого… хе-хе… — Броррок закашлялся и утер глаза. — Я, видишь ли, только выгляжу не столь грозно, но еще, девочка, еще… как ухвачу, то… так могу за попку цапнуть, что взвоешь. Пусть лучше тебя берегут.

— Сама себя поберегу.

— Возьми кого-нибудь с собой, говорю! Я знаю, что ты меня не боишься, так просто… пошутил. Но нескольких своих тебе надо при себе иметь хотя бы для виду! Даже если тебе для работы с посланниками они не нужны.

Мевев задумчиво качал головой.

— Что-то все это дурно пахнет, — сказал он.

— А что тут дурно пахнет, юноша? — возмутился Броррок.

— Сейчас я говорю со своим капитаном, — сказал Тихий, не глядя на Броррока и кивая в сторону двери. — Капитан?

— Но чего ты хочешь?

— Чего хочу — скажу, но только тебе.

— Да иди ты с ним, Слепая! — не выдержал старик. — Если у твоего офицера к тебе дело, то с ним и болтай. Я тут ничего у тебя не украду.

Тюлениха неохотно встала и пошла к двери. Мевев последовал за ней, и они уединились возле грот-мачты.

— Он подумает, будто я его боюсь! — возмущенно заявила она. — Что мне не хватает смелости говорить при нем все, что думаю! Чего ты хочешь? Я не боюсь посланников!

— Посланники — потом. Броррок.

— Что — Броррок? Мне в самом деле надо его бояться?

— А что, не боишься?

— Нет!

— Ну тогда… наверное, стоит.

— Кого? Броррока? Я знаю, кто такой Броррок, но никого не боюсь. Что он мне может сделать?

— Может сдержать слово и отвезти посланникам твою глупую башку, капитан. Отрезанную. Откуда ты знаешь? Какой ему смысл становиться врагом посланникам? Он разве что-то имеет против них? Зато против тебя имеет, я знаю.

— И отрежет мне голову? — задумалась Риди. — А как он мне ее отрежет?

— Когда будешь спать.

— Могу не спать, ты же прекрасно знаешь. Буду злая и уставшая, но если надо, могу вообще не спать — что, в самом деле не знаешь?

— Знаю, но…

— Отравить он меня тоже не отравит, могу не есть, — прервала она его. — Буду ходить голодная, но даже не похудею, хоть за целый год. Об этом ты тоже знаешь. Яды мне, впрочем, не вредят, во всяком случае, я от них не умру. Что тебе еще сказать из того, о чем ты и так знаешь?

— Ничего.

Но Риди уже понесло.

— Что он меня не задушит, потому что дышать мне, собственно, тоже не нужно? — издевательски спрашивала она. — Вы меня уже вешали с Неллсом на рее! Ну и что? Я немного похрипела и вывалила язык. Только и вышло из повешения Прекрасной Риди, что я подергалась и загадила палубу. Даже тебе не понравилось, хотя тебе ничего никогда не нравится.

Воспоминания о ее выдающихся деяниях доставляли ей наслаждение, и годился любой подходящий случай.

Мевеву вовсе не хотелось вспоминать о том, как он вешал Риди. Похоже, она уже забыла, что они говорят о Брорроке. Он посмотрел на мачты, поднял взгляд к серому небу, послушал шум моря и свист ветра, качая головой.

— С чего он так торопится? Несколько дней тащился за нами, а теперь ни с того ни с сего ты должна сойти с корабля и плыть на его лощеной лоханке.

— Он объяснил, почему тащился и почему нужно спешить.

— Ты что, во всем ему веришь?

— А почему я должна ему не верить? Впрочем, он меня боится. Видел, какая у него была физиономия, когда я перерезала пополам нож?

— Это самый выдающийся негодяй на Просторах. Ты ему и в подметки не годишься, капитан.

Он выбрал глупейшую тактику из всех возможных; у капитанши аж перехватило дыхание.

— Я… что?

— Он потопил сто парусников, прежде чем ты появилась на свет. Они блевотину бы с выгодой продал. Ему удавалось перехитрить любого — союзника, врага… кого угодно. Боялся он только одного моряка, твоего отца. Того, настоящего.

— А что ты вообще об этом знаешь?

— То же, что и все.

— И дочери, говоришь, не боится?

— Боится? Капитан, ему на тебя наплевать. Он в сто раз умнее, чем ты. Он тебя подзадорил, а ты идешь за ним словно теленок на веревке.

— Нет, это мне на тебя наплевать, — сказала она.

— Хочешь показать, будто его не боишься? Давай, капитан, сожжем этот его плавучий хлам! Наконец-то старый Броррок откинет копыта! — Мевеву пришла в голову мысль получше, чем пугать умную Риди Брорроком. — Только скажи, и устроим ему уборку на корабле. Скажи — сделать?

— Я с ним разговариваю. Он гость на моем судне. Я его пригласила.

— Пусть возвращается и готовит свои орудия. Китар тоже. А что, собственно, Китар тут делает?

— Не знаю, наверное, Брорроку был нужен быстрый корабль. Он собирался искать меня по всему Шереру, он же говорил. Если бы нашел позже, то, наверное, мы поплыли бы в Таланту на «Колыбели».

— Капитан…

— Хватит! — Она топнула ногой, так что звякнули браслеты, а перстни заскрежетали о доски. — Я иду с ним! Я уже сыта по горло всеми этими посланниками! Посылают на Агары какую-то бабу, чтобы меня задобрила, а сами нанимают Броррока! Надо отрезать пару голов, и ни одна не будет моя. Что ты так всего боишься? И с каких пор? Я возьму Неллса и несколько парней из Гарды.

— На сто с лишним парней Броррока?

— Они будут меня охранять.

— У Неллса до сих пор ребра ободраны. А даже если бы и нет, то…

— Ты мне надоел. Сделаю так, как сказала.

— Я тебя не пущу.

— Что?

— Ну так прибей меня. Сразу, прежде чем сойдешь с корабля. Ибо «Гнилой» взлетит на воздух. Ты сходишь с корабля, а я спускаюсь в пороховой склад и поджигаю шнурок.

Она вытаращилась на него.

— Что на тебя нашло?

— Я никуда не отпущу тебя с Брорроком.

— Я сама пойду, куда только захочу! — грозно заявила она и именно так наверняка могла и поступить. — Хочешь взорвать «Труп» — взрывай, найду себе другой корабль. В лучшем случае.

— Другой корабль?

— Другой корабль.

Мевев огляделся вокруг и показал (глупо, ибо о чем это могло говорить?) зеленую тряпку на запястье, к которой был привязан неровный обрывок.

— Но… это твой корабль и твоя команда.

— Ну да, моя команда, — издевательски проговорила она. — Даже к пристани подойти не в состоянии, а Броррок может нас догнать, перегнать, и вообще что угодно. Команда! — Она показала подбородком на матросов, возившихся тут и там словно мухи в смоле. — В самый раз для тебя.

— Они такие, какие есть, поскольку другого корабля и других парней ты не хотела… А им ты никогда не говорила, что они плохие. Для тебя они даже стирали бы тряпки, как парни Броррока. Ты лупишь их палками, режешь их на куски, и все равно ты их мамочка-Тюлениха… Они тебе не нужны? Мне взорвать их всех? Я так и сделаю, на самом деле сделаю.

— Взрывай. Похоже, это как раз тебе они не нужны.

— Нужны, но… взорву. Не сходи с корабля, капитан. У тебя свой корабль, команда, мы идем в Лонд… Что? Уже не идем?

— Пойдем потом.

— Не пойдем. Я взорву «Труп».

— Взрывай. И не возвращайся со мной в каюту, ибо это уже не твое дело, только мое. Еще один верный друг, — сказала она. — Я уже привыкла.

Она ушла. Хлопнула дверь.

Мевев посмотрел на паруса, на море, на матросов… на зеленый платок на запястье. Он смотрел и думал, качая головой…

За всю историю мира очень немногим существам дано было увидеть Полосу Шерни.

Она появилась словно ниоткуда. Среди туч начало распадаться небо — и вдруг треснуло от горизонта до горизонта, все быстрее всасывая в невидимую щель все: воздух, тучи, даже, казалось, свет. Бесшумно возникало нечто, не имевшее соответствия в видимом мире Шерера, гигантская ступень, уступ, словно одна часть рассеченного пополам купола, сдвинулась вниз. Но уступ этот почти сразу же перестал быть уступом, снова став щелью, но на этот раз видимой, узкой, идеально ровной, залитой ртутью. Ртуть все прибывала, пока не вытекла наружу, приняв облик изогнутой полосы шириной в полмили, соединявшей восточный и западный края горизонта. От серебристого сияния резало глаза. Все так же бесшумно Полоса опускалась, увлекая за собой тучи. Взгляд не мог воспринять невероятную картину того, что было прямым и изогнутым одновременно, к тому же изогнутым двояко, как вверх, так и вниз; разум не в силах был постичь подобную реальность.

Идеально ровная лента, вырезанная из застывшей ртути. Плоская и прямая, словно клинок меча, одновременно выгнутая к небу и к земле.

Лента ртути коснулась Просторов и очертаний суши на западе, перерезав Шерер пополам. Так, по крайней мере, казалось — однако в действительности падающая Полоса имела в длину самое большее миль пятьдесят или шестьдесят. Хороший пешеход преодолел бы ее из конца в конец за три-четыре дня.

Громбелардские горы обрушились в пропасть, вырубленную ртутным топором; сотрясения ощущались в отстоявшем на сто с лишним миль Лонде. Но земли коснулся лишь самый край острия. Почти вся Полоса упала в воду — и в мгновение ока растворилась в ней, словно кусочек сала в кипятке. Просторы уничтожили ее одним кратким касанием. Волны лениво играли тянущейся на много миль полосой темно-синей, почти черной воды.

Однако землетрясение на громбелардском берегу подняло волну, какой еще не видел мир. Гигантский вал двигался на юг и слегка на запад. Он мог обрушиться на полуостров Малый Громбелард, обычно называвшийся Дурным краем, сокрушить его, частично обогнуть и какое-то время спустя достичь через Пустое море густонаселенного полуострова Малый Дартан, сметя с него все следы человеческого существования.

Но древняя покровительственная сущность Шерера, обычно капризная и суровая, уравновешивала чуждые силы, простершие отвратительные щупальца над сушей. Просторы были неизменно враждебны таким силам, как Шернь. Непостижимым образом водяной вал длиной в несколько десятков миль изменил направление движения; он обрушился на безлюдное побережье Дурного края, затопил восточные архипелаги Пустого моря — но ушел, описав огромную дугу, на юго-восток, направляемый могущественной силой куда-то в неизведанную загадочную даль океана.

На Южном Громбелардском морском пути несколько кораблей выбросило на берег. Но те, что были в открытом море, не пострадали вообще; волна шириной в несколько миль мягко вознесла их к небу — и столь же мягко опустила. Величайшая катастрофа в истории завершилась, можно сказать, растворившись в холодных пучинах океана — сущности намного более старой и могущественной, чем все поднебесные и наднебесные силы вместе взятые.

После ухода волны Просторы выглядели неестественно спокойными.

Но только недалеко от берега. Никто не мог видеть морской водоворот, размером с целое Пустое море, возникший в глубинах Восточного Простора. Невообразимые массы воды куда-то тащило; с этим потоком сталкивался другой, шедший со дна. Неожиданно к небу ударила еще одна волна — но уже не водяная гора с пологими склонами. Две бурные морские реки столкнулись друг с другом, образовав пенящийся вал, настоящее чудовище, которое с ревом помчалось на восток, неся с собой конец света.

Существовали ли на Просторах земли, лишенные могущественной опеки океана?

В Дартане и Армекте никто не знал о том, что упала Полоса.

Какое-то время люди делали глупости и несли очевидную чушь — все, что только пришло им в голову. На этом фоне возникли многочисленные ссоры, раздоры, даже драки. Кто-то с кем-то не мог договориться, кто-то потерял партнера, а кто-то друга — но кто-то другой сказал наконец то, что давно уже носил в душе, благодаря чему обрел жену… Не случилось ничего особенного, если учесть, что была уничтожена одна из величайших Темных Полос Шерни.

К удивлению капитанов обоих кораблей, целых семеро парней Броррока, не раздумывая, приняли предложение Тихого, а после некоторого раздумья их примеру последовали еще четверо. Все было именно так, как сказал Мевев: на палубе «Колыбели» сидели сироты, потерявшие хороший парусник и знаменитого капитана, — простые люди, которые умели обслуживать корабль и сражаться, но не более того. Некоторые обожали своего капитана, но другие точно так же могли постоянно стирать рубашки и драить палубу у Броррока, как и маршировать в ногу под свисток Китара, или получать побои от кого-то другого. Корабль Слепой Риди действительно назывался омерзительно, но, видимо, не навлекал несчастья на собственную команду, иначе не «Кашалот» лежал бы сейчас на дне… Лишь глупец мог бы возражать против столь очевидной истины. Палуба под ногами означала набитое брюхо, время от времени набитый кошелек, ну и группу-семью, к которой ты принадлежал. А тем временем в Ахелии они месяцами могли бы месить грязь на улицах, голодные и изгоняемые из таверн и харчевен (ибо кому нужен моряк без гроша в кармане?), ежедневно бродя по порту и пытаясь наняться на какой-нибудь парусник — и в конце концов угодить куда-нибудь значительно похуже, чем могло бы быть под началом Слепой Тюленихи Риди, у которой на корабле, как поговаривали, имелись даже девицы для утех. Даром!

Китар выстрелил в море из одной из своих пушек, Мевев приказал дать ответ из бомбарды — и корабли разошлись.

Состоятельный торговец, от которого Китар унаследовал «Колыбель», видимо, относился к ее капитану с особым почтением, поскольку распорядился выделить для него в длинной и плоской кормовой надстройке отдельное помещение, что случалось крайне редко; обычно как капитан, так и его офицеры, а также взятые в рейс пассажиры делили между собой общий кубрик, в котором в лучшем случае ставили дополнительные сколоченные на скорую руку койки — и не более того. Китар мог бы взять на морскую прогулку саму императрицу — так он, по крайней мере, говорил. И в самом деле, он с военной аккуратностью обустроил себе по-настоящему удобную, уютную каюту, где все было на своих местах, горели многочисленные фонари, а под ногами стелился дартанский ковер, стоивший столько, что ни к чему вообще не подходил. Дополнительно украсив стены оружием — какой же армектанец мог без этого обойтись? — среди которого попадались по-настоящему ценные экземпляры, капитан «Колыбели» разместил на почетном месте выкованную из жести армектанскую звезду — и мог быть доволен.

Владычица Вечной империи на морскую прогулку не выбралась; так что восхищаться капитанской каютой Китара оставалось агарской княжне — ибо он поселил ее у себя.

И почти до самого конца рейса от этого не было никакой пользы. Риди не смогла составить ему компанию. Она была живой вещью и, даже иногда приходя в себя, тупо смотрела в потолок и не могла дать ответа на простейший вопрос. Чаще всего, однако, она просто спала. Это не был обморок — ее удавалось разбудить, вот только… Она тупо смотрела на него и не могла ответить на вопрос, для которого вполне хватило бы «да» или «нет»…

Во время долгого рейса при хорошей погоде Китару почти нечего было делать, и он отчаянно скучал. Парней Броррока он как-то разместил — некоторых в носовом кубрике, других в выделенной части трюма, в любом случае подальше от бочонков. Он присматривал за всем, играл в кости со своими офицерами, по просьбе моряков пару раз сыграл на лютне, к восхищению матросов Броррока, — у него был хороший слух, и играть он умел вполне прилично, к тому же знал множество грустных армектанских песен, которые пели солдаты на привалах. Все это занимало у него втрое меньше времени, чем скука.

А скучал он в своей каюте.

На другом корабле над «стариком» бы посмеивались, что он наверняка украдкой щупает больную пассажирку… Но не у Китара. Никто здесь никогда не ударил матроса, ибо уважение и дисциплина были такие же, как в армектанском войске, где офицеры не смели унижать подчиненных. Но небитые, накормленные, прилично оплачиваемые моряки тоже должны были знать свое место. Каждый из них мог запросто вылететь с «Колыбели», а за тяжкую провинность угодить в петлю. Поэтому капитан имел право вытворять что угодно, хоть бегать по палубе без штанов с пером чайки в заднице; никто бы даже не обернулся, а тем более улыбнулся.

Китар всегда скучал у себя, поскольку капитанской скуки подчиненные видеть не должны. Все вроде бы знали, что запертый в четырех стенах капитан зевает во весь рот и чешет под мышкой, но каждый спрошенный офицер или матрос сразу же ответил бы: «Капитан? Он у себя. Наверное, прокладывает курс».

Однако Китар курс не прокладывал.

С Прекрасной Риди он познакомился очень давно, так же как знакомились с ней другие капитаны, — на Агарах. Ему показали княжну, он посмотрел, причмокнул, присвистнул, поднял брови — и ушел. Несколько раз он пережидал в Ахелии пору штормов; осенью там собирались парусники со всех морей Шерера, поскольку у них наконец-то появилась родная пристань, во сто крат лучшая, чем дикие бухты или негостеприимные островные порты, где имперским солдатам и урядникам приходилось засыпать глаза серебром. Но хотя Китар и принадлежал к числу самых знаменитых капитанов под знаком черного паруса, с Тюленихой ему не везло. Она терпеть не могла княгиню Алиду, и на приемах, которые та устраивала для морского начальства, не бывала. По городу она гуляла всегда с какими-то мрачного вида парнями, лапы которых казались приросшими к ее заду; парни часто менялись, но привычки Риди — нет. Гулянки с участием простых матросов, которые обожала княжна, в свою очередь, были не для Китара. Он мог выпить со своими моряками, словно сотник легиона с солдатами, но по-настоящему напиваться умел лишь в кругу других капитанов и корабельных офицеров. Вследствие всего этого он почти не знал Слепую Тюлениху Риди, и первый в жизни долгий разговор с ней состоялся у него лишь после того, как она, вся мокрая, взобралась на палубу — один из многих несостоявшихся утопленников Броррока. Утопленнику пришлось закричать, чтобы капитан «Колыбели» понял, что утопленник этот особенный.

Тогда они говорили о Брорроке.

Китар сидел в каюте и скучал. Для больной Риди он приказал поставить койку, а теперь сам на ней спал. Княжну он перенес на свою собственную постель.

Сейчас она выглядела значительно лучше, чем вначале. Лицо ее приобрело нормальный цвет, губы уже не были синими, на лбу больше не выступал холодный пот. Она ровно дышала — просто спала. Вот только ее нелегко было разбудить.

Невероятно пышные были волосы у этой девушки. Невероятно. Разметавшиеся по подушке, по плечам… Их было полно повсюду. Темно-каштановые, кудрявые, густые.

— Ну и красивая же ты, — пробормотал он, покачиваясь на стуле. — Чтоб меня палками забили, как сказал бы старик. Я бы все отдал, лишь бы добраться до того, кто выбил тебе глаз. Изуродовать такую девушку… Это я тебе говорю, братец…

Он замолчал.

— Нет, наверное, все-таки сестрица, — закончил он.

Идущий по морю корабль сонно поскрипывал такелажем. Китар покачался на стуле, постучал пальцами по колену, поковырялся в ухе и в носу. Потом задремал. Очнувшись, он зевнул, посмотрел на Риди, которая за это время отнюдь не подурнела. Взяв лютню, он тихонько тронул двойные струны.

Замолчав, он посмотрел на Риди.

Риди смотрела на него.

— Красиво, — тихо сказала она. — О чем это?

Китар пел по-армектански.

Он положил лютню на стол.

— О солдатах Непостижимой. О тех, кто не умирает… потому что погибает. Очень старая солдатская песня. Ее пели лучники из Сар Соа. Лучшие лучники на свете. Они сразились со всеми другими армектанскими княжествами, объединившимися против них.

Она задумалась.

— И победили?

— Проиграли. Княжество Сар Соа присоединили к другим, и возникло королевство Армект. Но побежденных лучников Сар Соа славят до сих пор. Не умерла ни одна из их песен.

— Это грустная песня.

— Нет. Просто мягкая и спокойная. Совсем не такая, как те, что ревут матросы.

— О чем она? — снова спросила Риди.

— О том, что после смерти все растворятся в Шерни, но не солдаты Непостижимой. Ибо госпожа войны сильнее Шерни, и те, кто ей служил, вернутся под ее начало, снова сражаться. Но уже не друг с другом. Плечом к плечу они встанут против трусов. И будут убивать их голыми руками, ибо крысы недостойны оружия.

— Ты в это веришь?..

— Нет… Никто в это не верит. Это просто такая солдатская мечта. Но для такой мечты… армектанской мечты…

Он не договорил.

— Что — «для армектанской мечты»? Скажи. Я тоже немного армектанка. Наполовину. Но я ничего не знаю о крае отца.

— Верно… Ну да, верно. Капитан К. Д. Рапис ведь был армектанцем, — с удивлением сказал Китар. — Я забыл. Я знал твоего отца, помогал ему захватить Барриру. Вот это была битва… Что с тобой, Прекрасная Риди? Ты наконец по-настоящему проснулась?

— Не знаю. Мы идем в Ахелию?

— Угу.

— Я помню, что… кажется, просила Мевева… И ты взял меня с собой?

— Угу.

— И далеко нам еще?

— Если ветер не переменится, то три дня.

Она вздохнула.

— Это хорошо. Мне нужно…

Она села, откинув волосы назад. Проведя рукой, убедилась, что повязка на выбитом глазу на месте, и поправила ее.

— Ты не хочешь есть? Или пить? Выглядишь так, будто полностью выздоровела.

— Потому что я не была больна. Есть и пить? Да, но попозже. Зеркало! — сказала она. — Есть у тебя что-нибудь такое? Я должна на себя посмотреть… или нет. Нет! — говорила она, выбираясь из постели. — Сперва скажи мне, как я выгляжу. На сколько лет? Тридцать? Сорок? Пятьдесят?..

Китар не был привычен к манерам Прекрасной Риди. Откинувшись назад вместе со стоящим на двух ножках стулом, он оперся затылком о стену.

— Говоришь, что уже здорова, э… сестрица? — с сомнением спросил он.

— Да, но не знаю, красивая ли… Я красивая? — спросила она.

Задрав рубашку — Китар не был настолько хорошей нянькой, чтобы снять с нее одежду перед тем, как уложить в постель, — она со страхом взглянула на свой живот: гладкий, без пятен после беременности, без отвратительных шрамов после ран. Отпустив подол рубашки, она обеими руками схватилась за грудь, провела языком по зубам — все на месте. Она быстро дотронулась до щек.

— Ну, говори: красивая я или нет? Где у тебя зеркало?

— У меня его, наверное, вообще нет… Зачем оно мне?

Риди застонала.

— Ну тогда таз с водой, отполированное железо или еще что-нибудь! — закричала она, разозлившись не на шутку. — Ты что, издеваешься или как? Я красивая или нет?

Она едва не набросилась на него.

— Красивая. Я даже говорил тебе это, когда ты спала… — ответил он. — Но в остальном, сестрица, похоже, что-то… не того.

— Но… я такая, как раньше?

— Ну… пожалуй, да. Во всяком случае, красивее, чем когда я вытащил тебя из воды. Не такая растрепанная.

Она села на постели, прикусила губу и неожиданно рассмеялась.

— Я победила эту суку, — сказала она. — Ну, Риолата? И кто снова выиграл? Риолата или Ридарета?

— Рио…

— Молчи! — предупреждающе крикнула она. — Сука любит пошутить! Вся Шернь вообще любит пошутить. Таменат называл это как-то иначе, но… собственно, это просто шутки. Нечто несерьезное, невесть что.

Он смотрел на нее, думая, не сошла ли Риди на самом деле с ума. Но оказалось, что нет.

— Рубин Дочери Молний. Имя Риола — это сокращение от Риолата. Риолата, Королева Рубинов. Темный Брошенный Предмет, символ двух отвергнутых Полос Шерни, — четко проговорила она, словно заученную наизусть формулу. — Ты меня слушаешь?

— Слушаю. И это твое проклятое имя, Прекрасная Риди?

— Не мое и не проклятое. Если не знаешь, что оно означает, то оно имеет силу формулы, так, по крайней мере, говорил Таменат. Наоборот, чем обычно, и потому это… такое издевательство, шутка. Неизвестно, отчего нечто столь могущественное, как Шернь, делает разные… в общем, глупости. Таменат говорил, что, например, девушки, родившиеся в Алере, там, где нет нашей Шерни, носят на волосах знак Алера. Неизвестно почему. Это только такая… забава. Даже странно, что столь великие силы, которые создают целые миры, делают просто так всякие смешные вещи.

Китар задумчиво смотрел на нее.

— Но теперь ты уже знаешь, — закончила она, — что означает Риолата, и теперь можешь произносить это имя хоть десять раз в день. Но лучше говори «Ридарета».

Удовлетворенно вздохнув, она оперлась о стену и, подняв обеими руками над головой копну волос, потянулась, показав пупок.

— А теперь я хочу есть и пить. У тебя есть вино? Лучше всего дартанское красное, из Сейена. И дай мне таз с водой, мне нужно на себя взглянуть. А где все мои драгоценности? — перепугалась она. — Этот сукин сын Тихий… Он дал тебе какие-нибудь мои платья и прочее?

Китар наконец понял, почему вместе с Риди на борт «Колыбели» прибыл большой сундук. Он до сих пор его даже не открывал.

Тихий поступил весьма умно.

— Кажется, дал.

— О, вот это в самом деле первый помощник! — гордо заявила она. — А твой? У тебя даже зеркала на корабле нет. Вышвырни его.

Капитану Китару уже не было скучно.

— Ну и широкая же у тебя кровать, — словно мимоходом сказала она, положив руку на живот чуть ниже пупка и слегка перебирая пальцами. — А если бы я была рыжая? Как думаешь? Ну что ты молчишь?! Развлекай меня, говори со мной, ну! Тут что, все такие мрачные? И перестань наконец морить меня голодом.

На борту собственного корабля Китар никогда никому не носил еду. Но теперь пошел и принес.

Риди болтала без умолку три дня, носилась по всей «Колыбели», а ночью спала как убитая. Китар как-то выдержал эти три дня и две ночи, но понимал, что если бы путешествие продлилось дольше, то сохранить на корабле дисциплину ему бы уже не удалось.

Одноглазая красавица оделась в черное платье армектанского покроя, без рукавов и спины, зато с вырезами со всех сторон, и не было на корабле такого уголка, откуда бы не доносился звон ее браслетов и пристегнутых в каком-то таинственном месте — поскольку никто их не видел — колокольчиков. Она ввела неизвестные до сих пор на «Колыбели» обычаи: разговаривала с плотником и коком, проиграла жемчужное ожерелье парням из орудийной обслуги, ибо ни одно из них от ее визга само не выстрелило, хотя все почти оглохли, весело болтала с матросами из палубной вахты, вечерами танцевала на палубе так, как не танцевал никто и никогда, — гибкая и ловкая, смеясь и кружась то с широко расставленными, то со вскинутыми над головой руками. Китар даже не догадывался, что у него в команде целых два прекрасных танцора. — Тюлениха обнаружила это за один вечер. Обрадованные словно дети верзилы — один щербатый, второй со сломанным носом — под руку с танцующей посередине Риди мастерски чередовали шаги влево и вправо, ударяя о палубу подошвами раздобытых где-то деревянных башмаков и демонстрируя малоизвестные среди моряков гаррийские танцы. Оба были родом из Харен, гор, составлявших становой хребет острова. Княжна готова была танцевать всю ночь. Однако она дала вызвать себя и на поединок, с мечом в левой и полумечом в правой руке выдернув и сломав оружие командира гвардейцев Китара, после чего сразу же чмокнула его в щеку, будто извиняясь… За трое суток она разбила вдребезги, словно глиняные горшки, все наросшие вокруг нее мрачные мифы; в Слепую Риди влюбились даже парни Броррока, иные из которых до сих пор стонали от боли, обожженные, раненые, а потом нахлебавшиеся морской воды… Многие старые матросы ругали себя на чем свет стоит за собственную глупость, по которой они отвергли приглашение в команду «Трупа». Китар понятия не имел, что со всем этим делать.

Хуже всего, что он и сам был не без греха, поскольку и ему она вскружила голову.

И только одного он не понимал: как эта веселая и безмятежная девчонка могла приказать перерезать всех жителей рыбацкого острова?

Капитан «Колыбели» не был извергом. Он убивал ради прибыли, а не по велению души. Тот, кто ничего не имел, мог чувствовать себя рядом с ним в безопасности. Но рядом с Риди — пожалуй, нет. Он смотрел на девушку и думал, думал и снова смотрел. Сперва он пришел к выводу, что она не девушка и уж тем более не веселая и безмятежная… Об этом нелегко было помнить. И тем не менее, как бы он ни считал, получалось, что Прекрасной Риди примерно тридцать пять лет. Выглядела же она самое большее на двадцать.

В последнюю ночь, уже бросая якорь на рейде ахелийского порта, капитан «Колыбели» вынужден был признать, что боится возвращаться в собственную каюту, поскольку совершенно не понимает, как следует разговаривать и вести себя с этим необычным созданием, которое он неосмотрительно согласился взять на борт.

Риди сидела, подвернув ноги, в его кресле и смотрелась в маленькое зеркальце, которое где-то откопал для нее один из матросов. Китара это не удивило, поскольку он уже знал, что для Риди парни нашли бы среди рухляди даже небольшой каменный домик или ветряную мельницу.

— Ну и натанцевалась же я… — невнятно проговорила она, корча в зеркале разные рожицы. — А ты? Ты так красиво умеешь играть и петь. Почему не танцуешь?

— Потому что думаю о том, как доставить тебя завтра в крепость, — уклонился он от ответа.

— Никак.

— Гм?

— Я не пойду в крепость, — заявила она, приподнимая верхнюю губу и слегка задирая голову, чтобы разглядеть в зеркале передние зубы.

— Ты хотела увидеться с Раладаном.

— Тра-ля-ля. Уже не хочу. Мне плевать на эту свинью.

Китар потерял терпение.

— Послушай меня, сестрица. Ты просила о чем-то Тихого, а он пригласил меня на корабль, показал на то, что лежало на койке, и мы заключили договор. Завтра ты сходишь на берег, а если нет, то мой корабль ты все равно покинешь.

Она отложила зеркальце.

— Значит, ты меня прогоняешь?

— Нет. Я довез тебя куда надо, ибо таков был договор.

— Я тебе мешаю?

— Немного. Это военный корабль, не таверна. У себя делай что хочешь. Но я не буду танцевать перед своей командой или кокетничать с боцманом, чтобы он согласился меня послушать.

— А-а! — понимающе сказала она. — Я отобрала у тебя команду.

— Нет, потому что я тебе ее не отдам.

— Сама возьму, если захочу, — заявила она, вставая с кресла и направляясь к постели.

Она рухнула спиной на дартанский ковер так, что заскрипели под ним доски. Китар подсек ей ноги пинком, от которого каждый задрал бы копыта под потолок, придавил голову коленом, повернув ее щекой к полу. Это уже были не шутки. Риди почувствовала на виске холодное острое прикосновение железа.

— Давай, поджигай, Прекрасная Риди, а я обойдусь тем, что у меня сейчас в руках. Говорят, тебя невозможно убить. Продырявлю башку и посмотрим, что внутри.

Зубы с левой стороны вонзились в губы. Рот наполнился кровью из рассеченной изнутри щеки. Медленно протянув руку, она коснулась придавливавшего ее лицо колена и слегка толкнула…

Китар встал.

— Я капитан этого корабля, так что будь послушна.

Она повернула голову лицом вверх, сумев наконец его увидеть.

— А теперь я могу тебя убить, — сказала она.

Прежде чем она успела закончить, он развернулся кругом, и она получила такого пинка, что у нее едва не отвалилась голова. Колено снова давило на челюсть и едва державшиеся в деснах зубы. На виске она ощутила знакомое острое прикосновение.

— Убивай.

Ей очень хотелось, но она не могла — ибо он успел бы всем своим весом навалиться на нож. А это могло оказаться куда больнее, чем десять пинков в лицо. Ей не хотелось проверять, что у нее в голове, — то было единственное, чего она ни разу не проверяла.

Голос Китара звучал холодно и бесчувственно.

— Хочешь убить — убивай. А не хочешь, так не болтай попусту, — сказал он. — Даю тебе третий шанс, сестрица, и последний. Убивай или молчи, потому как, если скажешь хоть слово, я убью тебя. Слышишь? Убью. До сих пор я этого не хотел и потому говорил с тобой. Но теперь уже больше ни слова не скажу.

Он отпустил ее во второй раз.

И во второй раз она посмотрела на него — очень, очень осторожно и медленно. Рот ее был ободран и порезан в нескольких местах, к губам прилип пучок волос.

Он смотрел на нее с высоты своего роста — а карликом он отнюдь не был.

Она не сказала ни слова. И не убила его.

Китар воткнул нож в стену рядом с дверью, поскольку очень любил, когда все было на своем месте.

— Вставай, Прекрасная Риди. Ну давай, поднимайся.

Она отрицательно покачала головой.

— Можешь уже говорить, если хочешь. Лишь бы только по делу.

Она отрицательно покачала головой.

— Я тебе… сделал больно?.. — спросил он.

Она опять покачала головой. Неподвижно лежа на спине, она медленно отодвинула руки от туловища, положив ладони плашмя на ковер.

Он мягко поцеловал ее — лопнувшие губы дрожали от боли. Он чувствовал ее легкое дыхание, едва заметный запах крови и волос, прядь которых попала в рот, видел вблизи длинные ресницы на опущенном веке. Мягко, самым кончиком языка она с собачьей преданностью лизнула его в щеку, у самого уголка рта. Она обнимала его за плечи и спину, неуверенно и слегка робко, чего он не ожидал. Из-под закрытого века скатилась к виску маленькая слеза.

Он поцеловал эту слезу.

Осторожно взяв девушку на руки — ибо она была для него девушкой, неважно, сколько ей было на самом деле лет, — он уложил ее на постель. Найдя немного воды и чистую тряпицу, он осторожно обтер рассеченные губы, легкими прикосновениями смывая кровь. Ей стало больно; он снова увидел крошечную слезу — и снова ее поцеловал.

Капитан «Колыбели» прожил на свете целых сорок два года, прежде чем узнал, что кое о чем не имеет совершенно никакого понятия.

Готах высадился со своей свитой по южную сторону от Узких гор, то есть в Низком Громбеларде. Сперва он хотел двинуться на северо-запад, а потом через перевал Стервятников — уже прямо на север.

Белая красавица вытянула из него все — или скорее все уже знала, оставалось лишь выяснить некоторые вопросы. Кошка слушала его внимательно, хотя и с явным отвращением, поскольку не было на свете такого кота, которому доставляли бы удовольствие рассуждения на любые темы. А в описанной двоими посланниками угрозе такими рассуждениями выглядело для нее все. Если бы Рубин Дочери Молний… то, вероятно, Ферен… а тогда наверняка равновесие Шерни… что могло бы иметь плачевные последствия для ведущейся войны сил… к счастью, страж законов, предположительно… Узнав, что откровения посланников основаны на математических расчетах — допускавших, правда, некоторую возможность ошибки, — королевская воровка закрыла ярко-зеленые глаза и очень долго их не открывала. Для кота математика сводилась к четырем простейшим действиям; остальное было для них никому не нужной выдумкой.

«Я повторю все королеве так точно, как только сумею, — сказала, однако, она в конце, проявив таким образом очередную кошачью черту, а именно снисходительность к существованию разных вариантов одного и того же. Коты редко разделяли человеческую точку зрения — и столь же редко ворчали по этому поводу. Мир был таким, каким был, и следовало принимать его таковым или прыгнуть с моста в реку, но не пытаться что-либо изменить. В этом отношении взгляды существ, вообще не ощущавших Шерни, удивительным образом совпадали со взглядами посланников, понимавших Шернь как никто на свете. — А теперь я еще хотела бы знать, мудрец Шерни, где именно ты собираешься высадиться и какой путь в Громб выберешь. Тот, по которому ездили все? Спрашиваю, потому что, возможно, королева захочет послать кого-нибудь к тебе с дополнительными вопросами».

Готах изложил свои намерения.

И вот теперь он высадился в Низком Громбеларде — краю просторном и мирном, имевшем больше общего с Дартаном, чем настоящим Громбелардом, где безраздельно царил вечный дождь, — и сразу же узнал о двух вещах: что королева действительно кого-то послала и что у этого кого-то нет никаких вопросов.

Мудрец Шерни Готах, когда-то коварно вырванный из своего кабинета историка, увидел кусочек мира, о котором среди хроник и летописей забыл, а увидев, никогда больше в кабинет не вернулся. История, которую он изучал, была мертвой. Он исписал сотни страниц, и каждое слово на них было во многом ложью. Вернувшись в мир, он увидел в Тяжелых горах настоящую схватку и понял, что в его описаниях переломных битв нет ни слова правды — может быть, совпадало лишь число погибших. Он перевязывал раненую девушку — и остолбенел при виде ее тела, ибо, избавившись уже почти от всех людских потребностей, забыл, как выглядит женщина, а еще больше забыл о том, что вид нагого женского тела для мужчины… самое меньшее небезразличен. Он писал трактат, касавшийся гипотетического мира, в котором живые существа не осознавали присутствия созидательной силы, и им приходилось довольствоваться лишь домыслами (подобные домыслы он назвал «религиями» от старогромбелардского «рел'егон», или «утешение умирающего»), после чего обнаружил, что тот, кто пишет трактаты, хотя ни разу не дрался в темном переулке на кулаках с бандитом, не философ, а в лучшем случае глупец и гордец. Без этого наверняка можно было стать великим математиком, но не историком-философом, рассуждающим о мире и формирующих его сущностях. Чушь. Он описывал висящую в пустоте чушь, не имеющую значения ни для кого, самое большее для другого такого же недотепы, как и он сам. Когда таких набиралось два десятка, они создавали отрасль науки и придумывали для нее разные применения, хотя истинным было лишь одно: эта отрасль науки давала занятие старикам, у которых в башке было не меньше глистов, чем у других в заднице. Открыв глаза, Готах наконец понял, почему самый знаменитый из посланников, великий Дорлан, был скорее бродягой, чем летописцем. Поняв Дорлана, Готах сбежал от трудов и трактатов, твердо решив, что вернется лишь тогда, когда узнает хоть что-то о чем-либо. Судьба была к нему милостива; за неизмеримо короткое время лах'агар-путешественник увидел распад целой провинции империи, потом великую войну, в результате которой отделилась еще одна провинция, самая большая и богатая. Он спал в военных лагерях, стоял рядом с девушкой, которая из-за нищеты продалась когда-то в неволю, сперва была обычной прачкой, потом стала сказочно богатой наследницей крупнейшего состояния Шерера и наконец королевой державы, — и увидел то, что может управлять сущностью, изменяющей мировой порядок. А потом он познакомился еще с одной невольницей, в которой, похоже, нечто пробудил, поскольку Шернь вскоре признала ее живым символом своей сущности, он же — своей половиной. По крайней мере один трактат он уже был готов написать; а именно, он точно знал, чего стоит мир, вся его история и будущее, все его обитатели вместе взятые, не говоря уже о Полосах Шерни. А стоили они ровно столько же, сколько один волос с головы Кесы.

Вооружившись этим знанием, посланник основательно присмирел, решив, что, пока разумные существа испытывают столь могучие чувства, вопросы о природе неконкретных явлений, а также философии, пытающиеся описать и упорядочить мир, будут иметь ценность старческого ворчания вроде того, что «когда-то молодежь была другой». Ему уже не хотелось писать о «религиях» или других надуманных проблемах. Он вернулся в настоящий мир.

Именно такие мысли — правда, в весьма сокращенном виде — промелькнули у него в голове, когда на месте высадки, в тени маленькой рощицы он увидел сомкнутый строй из тридцати солдат. Поверх кольчуг на них были сине-зеленые мундиры с вышитой красной короной, венчающей дубовые листья, — цвета и герб дома К. Б. И. Готаху показалось, будто он переместился на несколько лет назад, попав на большую поляну в самой большой лесной чаще Шерера, где стерегли дом именно так выглядевшие люди. Ему отдавали честь лучшие солдаты Дартана, королевская гвардия, дворцовая стража монарха. Это не были потешные вояки. Они умели сражаться в пешем и конном строю, как средневооруженная конница, тяжелая или стрелковая пехота. Когда-то гвардейцев было всего сто, но с тех пор как их госпожа прибавила к княжескому титулу королевский, эта численность значительно возросла. Говорили, что каждый из них мог заменить пятерых, и вряд ли это было преувеличением.

Однако самая большая неожиданность ждала его в полутора десятках шагов дальше, в тени берез, опершись о белый ствол.

— Ваше благородие, — сказала неожиданность, на мгновение прикрыв глаза, чтобы притушить радостный блеск.

Посланник испугался было, но тут же просиял.

— Хайна!

Она подбежала к нему и как ни в чем не бывало бросилась ему на шею.

Для Готаха было загадкой, каким образом эта дружелюбная и впечатлительная девушка, сожалевшая о судьбе раненных в бою лошадей и кормившая зимой птиц, не терпевшая рыбной ловли на крючок («им же наверняка больно…»), спешившая любому на помощь, всегда говорливая и веселая, могла одновременно быть безжалостной машиной для убийства.

Черных Жемчужин удалось создать в одном из армектанских невольничьих хозяйств, после чего тайну породы перекупили еще два или три других. На невольниц-телохранительниц всегда существовал спрос, особенно в Дартане — главным образом ради шика. Спрос этот с легкостью удовлетворялся. Намного дороже, но столь же легко доступны были Жемчужины. Но соединить одно с другим никак не получалось. Любая Жемчужина умела обращаться с оружием в той степени, чтобы при необходимости встать на защиту хозяина, и с любой телохранительницей можно было обменяться парой слов, они были не слишком глупы и недурны собой. Однако вырастить по-настоящему умелую телохранительницу, одновременно достойную сертификата Жемчужины, не удавалось ни в одном из невольничьих хозяйств. Знание четырех основных языков Шерера, истории, математики, обычаев и писаных законов, чтение поэзии и армектанских саг, к тому же еще музыка и танцы — все это никак не соединялось с бегом по лесу, плаванием, размахиванием копьем, кинжалами и мечом, а также жестокими боями на кулаках, ибо телохранительница высшей пробы должна была также владеть искусством рукопашной борьбы. Попытки соединить огонь и воду приводили к появлению обученных сражаться красавиц, которых в случае опасности лишал воли страх перед шрамом на лице, или жестоких воительниц, с которых образование и умение вести себя в обществе слетали, словно тонкий слой позолоты. С самого начала — то есть зачатия — задача была крайне сложной. Младенец с задатками Жемчужины рождался от специальной племенной пары, но ожидалась лишь умная и незаурядной красоты женщина; во всем остальном она могла быть изящной или с пышными формами, высокая и стройная, или миниатюрная, зато с приятными глазу округлостями… У покупателей были весьма разнообразные вкусы. Тем временем боевые невольницы должны были быть попросту сильными. Очень красивыми, но среднего роста и веса, с крепкими бедрами и отнюдь не тонкими руками, короче говоря, атлетического сложения.

И кому-то в конце концов удалось.

Они никогда не были столь образованны и хорошо сложены, как настоящие Жемчужины. Стоили они тоже поменьше, поскольку являлись прежде всего воинами, а в спокойные времена «вечного мира» в границах Вечной империи спрос на них быстро упал. Однако их снабжали сертификатами невольниц высшей пробы. Их называли Черными Жемчужинами и рассказывали затейливые истории о том, откуда они брались. В жилах каждой из них якобы текла одна восьмая крови степной пантеры… или их зачинали под небом Алера… или их матерей поили специальным отваром таинственного состава… Готах подозревал, что именно последнее ближе всего к правде. Конечно, решающим был не подбор племенной пары и не то, что пила или ела беременная невольница. Просто наконец додумались (вероятно, помог случай) до соответствующих методов воспитания — и не более того. Однако с этими девушками — или их матерями — все же что-то делали. Черные Жемчужины были бесплодны, все без исключения. Никто никогда не слышал, чтобы какая-то из них забеременела, что, несмотря на многочисленные средства предосторожности, предпринимавшиеся из-за того, что беременность портила фигуру и могла оставить на драгоценности неизгладимые следы, порой случалось среди обычных Жемчужин.

Готах узнал об этом от Кесы. Раньше он не имел ни малейшего понятия о секретах невольничьего рынка.

Повисшая на его шее девушка была Черной Жемчужиной королевы — возможно, самой дорогой и лучшей из всех, кого когда-либо удавалось вырастить. Она получила сертификат намного быстрее, чем любая другая Черная Жемчужина. Самый богатый человек Шерни купил ее когда-то за гигантскую сумму, с мыслью о безопасности наследницы своих родовых инициалов, которой — во что он глубоко верил — было предназначено стать королевой державы.

Хайна.

А может, лучше все-таки Делара, последняя из дочерей Шерни. Командующая войсками Роллайны, самой старшей из трех сестер, полулегендарной королевы объединенного под одним скипетром Дартана. Дочь Молний — по дартанской легенде, она явилась на землю Шерера, когда бушевала невероятно сильная гроза. Жертва красной мощи Рубина по имени Риолата, который уничтожил ее жизнь, сделал ее изменницей и привел на место страшной казни, откуда унесли изуродованное обезумевшее животное, обреченное жить дальше как предостережение и доказательство справедливости королевы, которая не отступила перед тем, чтобы покарать сестру, но при этом могла и проявить милость.

По одной из версий легенды несчастное увечное животное нашло в себе еще достаточно сил, чтобы победить проклятый Рубин и отдать жизнь, защищая королевскую сестру.

Одни из ворот дартанской столицы носили имя Делары — к которой вернулись благосклонность и слава.

Хайна была отражением третьей сестры, ее несовершенным и неполным воплощением. Может, лишь отдаленным эхом? Готах очень, очень хотел в это верить. Но из формул Тамената следовало нечто совершенно иное.

Не имея возможности увидеть собственную спину, Готах мог только догадываться о том, что на затылке у него синяк размером с мужскую ладонь — дело рук Неллса, который охотно пользовался окованной железом дубинкой, так как она ломала кости, лишая врагов способности сражаться, но заставляя их еще долго страдать. Готах был хоть и сильным и жилистым, но все же человеком, а не зубром; удар лишил его возможности двигаться и, вероятно, спас ему жизнь. Если бы он не выглядел как убитый, следующий бегущий пират стукнул бы его уже не дубинкой, а топором или мечом.

С трудом сдерживая стон и кашляя кровью, посланник окинул взглядом поле жуткого побоища, с которого, судя по всему, никто не собирался убирать трупы. В рассветных лучах виднелись обугленные деревья, а ниже большие участки выжженной травы, соприкасавшиеся с пятнами засохшей крови. Повсюду валялись трупы, в воздухе стоял смрад — Готаху уже доводилось видеть несколько сражений, так что смешанная вонь крови, мочи, кала и содержимого разорванных кишок не была для него неожиданностью. Пользуясь дневным светом, победители могли наконец обобрать павших, чем они и занимались — около двух сотен человек. Годилось все, даже дырявые окровавленные тряпки, которые уже трудно было назвать одеждой; на траву бросали голые тела. В бухте рядом с захваченным парусником, на котором приплыл Готах со своей свитой, стояли на якоре еще два, а третий, намного больше, чуть дальше. Из-за мыса виднелся четвертый. Какие-то лодки сновали туда-сюда, перевозя на берег разные вещи — в основном, похоже, провиант и питье — и забирая раненых.

Полтора десятка полуживых пленников, по пиратскому обычаю подвешенные за ноги, умирали на деревьях. Среди них была Черная Жемчужина.

Солнце уже поднялось над морским горизонтом, когда к Готаху пришла — вернее, с трудом притащилась — женщина, которую он видел ночью. Он не сомневался в том, кто она, — одноглазая княжна Риолата Ридарета, наполовину женщина, наполовину Рубин. Та, кого он искал и нашел.

Уложенная в лубок и перевязанная рука была подвешена на шее при помощи зеленого платка. Разорванная рубашка и бинты под ней пропитались кровью; судя по тому, что знал Готах о строении человеческого тела, у пиратки была пробита печень, со стороны же спины — почка. Выглядела она ужасно, поскольку ей до сих пор не пришло в голову, что после сражения стоит умыться. Волосы с левой стороны склеились от засохшей крови, грязное лицо она в лучшем случае вытерла какой-то тряпкой, может быть, рукавом рубашки. На фоне всего этого странно смотрелись дорогие ожерелья и подвески, перстни на пальцах… Ночью их, похоже, на ней не было. Теперь же она не сочла необходимым смыть грязь и кровь, зато надела на пальцы и повесила на шею украшения…

— Я не знала, как проверить… а проверилось само… — сбивчиво проговорила она, скорее опускаясь на землю, чем садясь. — Заживает медленнее, чем раньше… похоже, как у всех. Но все заживает… и заживет совсем, так же как и губы. Неллс говорит, эта сука проткнула мне печень… и я должна быть уже мертва. А он знает, что говорит.

Она устало опустила голову.

— Сорок человек против семидесяти, — помолчав, сказала она. — Страшно дорого все обошлось. Но мне почему-то казалось… что вас тут будет больше. Скажи мне что-нибудь, мудрец Шерни. Ты знаешь, кто я… а я о тебе тоже знаю. Я тебя узнала. Таменат много говорил про Безумного Готаха.

Подняв голову, она посмотрела на пленника. Что-то было не так с повязкой на глазу, возможно ослабла, — Ридарета протянула здоровую руку и сняла ее. Готах увидел страшно изуродованное лицо — не только отсутствовал глаз и большая часть века, но и вокруг глазницы виднелись неприятные, плохо зажившие много лет назад шрамы. Эту рану никто не лечил; плоть срасталась криво, кое-как. А могущественный Рубин, видимо, не желал счесть ее раной, поскольку появился намного позже. Если верить Кесе, то сидевшая перед ним несчастная сто раз пыталась заставить красную силу вернуть ей глаз или хотя бы убрать чудовищные следы вокруг пустой глазницы. Но, несмотря на то что молниеносно отрастали волосы, увеличивалась грудь, почти по желанию уменьшалась талия — старая рана, казалось, принадлежала иному телу и миру.

Легко было сказать — одноглазая княжна. Но Готах добавил к своим познаниям о мире очередной кусочек. Он думал о том, что чувствовала шестнадцатилетняя девушка, похищенная пиратами из деревни, когда наконец смогла посмотреть в зеркало… Похоже, он понял — и испугался.

Ридарете стало ясно, что одной рукой ей повязку обратно не надеть, а тем более не завязать.

— Эй! — крикнула она через плечо, тут же скорчившись от боли, и осторожно вздохнула.

Прибежал какой-то уродец без зубов.

— Капитан? — прошепелявил он.

— Завяжи.

Моряк, прижимая язык деснами, старательно исполнил просьбу. Готах заметил зеленую тряпку на запястье уродца и понял, что это, видимо, что-то означает. Такие тряпки носили многие.

— Ты мне что-нибудь скажешь или нет, ваше благородие?

— Но что мне говорить, ваше высочество? — с некоторым трудом спросил он. — Мы оба все знаем. Говорить не о чем.

— Парни рассказывали, будто один из вас пришел, покрытый каменной шкурой… Раладан говорил: «Осторожнее, это все-таки посланники». Что с вами? Вы в самом деле ничего не умеете?

— Я не умею и не хочу уметь.

Она покачала головой.

— А я хотела быть такой смелой, — с непритворной горечью сказала она. — Я решила — пусть будет что будет. Если мне оторвут голову — значит, оторвут, и, по крайней мере, все закончится. Я еще недавно так думала, а мои офицеры говорили: «Не ходи к нему, капитан! Это все-таки посланник». Они насмотрелись, как я поджигаю паруса на кораблях, и думают, будто посланник способен на то же самое, а может быть, даже на большее. Я им сказала… — Похоже, ей снова стало больно, поскольку она закусила губу и продолжила лишь после долгой паузы: — Я сказала: «Он ничего мне не сделает». Откуда мне было знать, что я не лгу?

Она выжидающе смотрела на него.

— Покажи, что ты умеешь. Сделай со мной что-нибудь, мудрец Шерни, или я тебя запинаю как собаку. И ничего уже больше не будет.

— Ты меня запинаешь, Ридарета? Или Риолата?

Выжидающий взгляд сменился издевательским.

— Риолата… Будь у нее голова, мне было бы на нее насрать, — заявила она, и на фоне прекрасного гаррийского, которым она пользовалась, непристойное слово прозвучало крайне отвратительно. — Нет, Готах-посланник… Если бы у каждого, носящего в себе дурную часть, были только такие проблемы, как у Ридареты с Риолатой… Мне очень немногое приходится для нее делать, а то, что приходится… — Она перестала улыбаться и на мгновение задумалась. — Для тебя это может показаться странным, но что в том плохого? Что плохого в том, если я на собственном корабле прикажу избить себя кнутом до крови?

— Ты хочешь сказать, княжна, что Рубин не имеет над тобой никакой власти?

— В самом деле почти никакой, ваше благородие. Это нечто очень многое предлагает, но мало к чему может принудить. Чем-то оно напоминает искушение, а искушения бывают у каждого. И ты или поддаешься им, или нет. Это не мои слова, — пояснила она. — Я повторяю то, что сказала мне одна очень умная женщина, красивая блондинка, которая вам помогает. Я рассказывала ей о себе, о Риолате, а она все понимала и могла назвать. И лучше всего я запомнила именно про искушения.

— Ты умеешь этим искушениям противостоять?

— Если хочу. Но хочу не всегда.

— Ваше высочество… — На этот раз издевательские нотки прозвучали уже в голосе Готаха. — Это напоминает слова пьяницы, который утверждает, что бросил бы пить, если бы только захотел. Но не хочет.

Она задумалась.

— Мой отец не мог отдать мне в распоряжение агарский флот, так как Агары меня ненавидят, — помолчав, сказала она. — Но он дал мне золото. За очень большие деньги я купила себе помощь нескольких пиратских капитанов, которым нужна в Ахелии пристань, и больше их ничего не волнует. Мы ждали здесь целую неделю. Я нашла среди своих моряков бывших ночных воров, несколько браконьеров… Тебе стоило бы взглянуть на этот лесок, мудрец Шерни. Там есть даже норы в земле, прикрытые крышками, на которых растет трава. В миле отсюда, в большом лесу, мы разбили лагерь. У меня был… можно назвать это сном, порой у меня бывают такие сны… Я видела эту рощицу, дым селения и ваш лагерь на заходе солнца. Я знала, что вы здесь будете. Я рассказываю тебе обо всем этом, ваше благородие, потому что хочу тебе показать, сколько труда мне стоила поимка одного посланника. Что это были за солдаты, сине-зеленые? — ни с того ни с сего спросила она. — Один из моих говорит, будто это войско королевы Дартана?

— У них была своя миссия в Громбеларде… Какое-то время мы должны были идти вместе, — солгал Готах, думая о том, не выдаст ли его громко бьющееся сердце.

Но Риди ничего не заметила.

— Очень храбрые, — безразлично заметила она, и это было величайшее оскорбление из всех, какие могли бы услышать солдаты, небезосновательно считавшиеся элитой воинов Шерера. У предводительницы морских разбойников, устроивших засаду и задавивших противника одной лишь численностью, нашлось для них всего два слова: «очень храбрые». — Ими командовала женщина? Мне кажется… я ее откуда-то знаю.

Было уже не только слышно, но и видно, как бьется сердце Готаха — одежда на его груди слегка подрагивала. К счастью, агарская княжна столь глубоко задумалась, что ничего не видела и не слышала.

— Не знаю, что с тобой делать, баба в мужской шкуре, — наконец сказала она. — Я тебя убью, только как? Пожалуй, пошлю в Таланту твою голову. Нет, не пошлю. Сдержу слово — запинаю тебя, как обещала. Я ненавижу эту твою Шернь. Назови мне хоть одну причину, по которой вы ею занимаетесь.

Она встала, но ни о каких пинках не могло быть и речи. Согнувшись пополам, она схватилась за рану на животе.

— Неллс! — крикнула она, морщась и стирая со щеки слезу. — Запинай за меня это животное, — приказала она, когда к ней подбежал плечистый детина. — Не бойся… он ничего тебе не сделает. Это всего лишь посланник, а не мужчина, как ты.

Она сплюнула Готаху на щеку и пошла прочь.

— До смерти, но так, чтобы сдох не слишком быстро! — крикнула она через плечо.

Вскоре она уже снова сидела на земле.

Отдаленные вопли, а потом лишь стоны избиваемого ногами по ребрам Готаха раздавались не столь громко, чтобы ей приходилось кричать, обращаясь к подвешенной за ноги женщине; куда больше мешали возгласы и хохот бродивших повсюду моряков. Лицо умирающей красавицы находилось примерно на высоте ее собственного.

— Откуда-то я тебя знаю, — сказала она, осторожно дыша, так чтобы не пробудить притаившуюся в ране боль. — Напомни, откуда… и может, облегчишь свою участь.

На окровавленном и опухшем лице приоткрылся глаз — только один, поскольку открыть второй не давала большая опухоль, закрывавшая бровь и веко. Однако раненая воительница не хотела или не могла говорить. Взяв в горсть свисающие каштановые волосы, Риди раскачала подвешенное тело. Безвольно болтающиеся руки касались травы, из носа стекла струйка крови, словно только и ждала подходящего случая.

— Ну? Сейчас явятся мои сынки и ножами выковыряют тебе зубы, вспорют брюхо… И уж точно будут совать меч туда, куда обычно суют мечи, — в ножны. Я такое выдержу — но ты нет… А потом к тебе пустят корабельных девиц. И они-то наверняка придумают что-нибудь исключительное, парни об этом уже знают… и всегда оставляют что-то напоследок для девиц, есть на что посмотреть… Не боишься? Боишься, только еще об этом не знаешь… Но узнаешь. Прямо сейчас.

Ридарета устала, и ей хотелось плакать от боли. Ненавистный Рубин когда-то хотя бы для чего-то годился — теперь он просто был. Судя по всему, он давал бессмертие, а может, лишь необычную живучесть, выносливость — и неизвестно, что еще, если вообще хоть что-нибудь. Риди больше всего боялась, что начнет ощущать течение времени. Что постареет, став бессмертной, а может, просто долговечной старухой.

Висящее тело раскачивалось все медленнее и медленнее. Ридарета внезапно наклонилась и, не думая о том, что делает, здоровой рукой взялась за одну из свисающих ладоней, которая судорожно сжала ее пальцы.

— Не умирай, Делара, — сказала она. — Я не дам тебе умереть, ибо нам снова нужно кое-что сделать.

Крича от ужаса, Кеса села на постели. Перед глазами кружились жуткие картины, в ушах звучали боевые возгласы, стоны раненых, смешанные с обрывками разговоров. Кеса видела искаженное от боли лицо мужа, которого пинал в бок рослый детина — бесстрастно, будто исполняя порученное ему задание, не доставлявшее ни удовольствия, ни отвращения…

Работа.

На фоне всего этого появлялось лицо Хайны. Кеса с немалым трудом различила столь хорошо знакомые ей черты. Они никогда близко не сходились с Хайной, но относились друг к другу с искренней симпатией, проведя много лет в одном доме. Но теперь… неужели это та самая вечно улыбающаяся девушка с гладко уложенными каштановыми волосами?..

Замаячило еще одно лицо — размытое, неясное. Таким могла его видеть умирающая Жемчужина, глядя сквозь склеившиеся от крови ресницы. Левый глаз на этом лице закрывала повязка.

«Где твои сестры, Делара? Где Роллайна? Ты служишь королеве? Правда ли то, что о ней говорят? Что в ее облике вернулась королева Роллайна?»

Голоса смолкли, картины растворились во мраке. Осталась лишь темная спальня.

Кеса отбросила покрывало, встала и начала кружить по комнате, почти бегая от стены к стене. Тяжело дыша, она подносила руки к лицу, к вискам и тут же их опускала. Она пыталась мысленно вернуться к избиваемому мужу, но ей не удавалось уловить образ… Разум не справлялся с потоком… с настоящей рекой вливавшихся в нее знаний. Ибо, несмотря на то, что исчезли образы и звуки, посланница с каждым мгновением все больше знала и все больше понимала. Голова трещала от боли… Новое и страшное, неприятное ощущение. Кесе казалось, будто ее насильно кормят, запихивая еду сразу… даже не в глотку. В желудок. Ощущение сытости, граничащее с болью.

Ей хотелось кричать при воспоминании о муже, выть и скулить от отчаяния. Но вместо этого она лишь глухо стонала от боли.

Она остановилась у стены, схватившись обеими руками за голову, и оперлась лбом о дорогой гобелен, дыша все тяжелее. Она не осознавала того, что у нее в голове, не знала, чем ее забили и продолжают забивать. Как будто через открытый люк в корабельный трюм сыпали множество… чего-то. Неизвестно чего именно.

Разрыдавшись, она ударила кулаками о стену. Она готова была сойти с ума… да, именно так. Она теряла разум, шаг за шагом погружаясь в мрак безумия. Она теряла разум — из-за избытка знаний обо всем. Она… Кто она? Кеса, посланница Полос. Где она? Где, ну где же?!.

Цепляясь за две эти мысли, словно за край пропасти, она пыталась не забыть… сохранить осознание того, кто она и где находится.

И помнить о том, что кто-то пинает ногами человека.

Вливающуюся в голову реку густой грязи вдруг словно перекрыло плотиной.

Кеса присела на корточки у стены, ощутив невыразимое облегчение — боль уже не нарастала, постепенно проходя. Обретенные знания ложились на свои места, их уже можно было коснуться, рассмотреть, опознать. Каскад перемешанных товаров застыл на дне трюма. До сих пор не было известно, что именно туда бросили, но теперь достаточно было набраться терпения и немного подождать. То, что лежало сверху, можно было узнать с первого взгляда; другие предметы достаточно было извлечь, иногда лишь приоткрыть небольшой фрагмент…

Черная пропасть под ногами исчезла. Кесе уже не приходилось судорожно держаться за край. Бездну засыпали.

Боль уступала, уходя все дальше, пока от нее не осталось лишь воспоминание.

Посланница сидела, опираясь рукой о стену и глубоко, размеренно дыша.

Лишь терпение и время.

Но времени у нее не было. Ни мгновения.

Она снова расплакалась. Но плакать она тоже не могла. Она размазала слезы по щекам, продолжая глубоко дышать. Вдох… выдох. Вдох…

Она закрыла лицо руками, вызывая в памяти образ комнаты… Деталь за деталью, все, которые она запомнила. Стол… одна дверь, вторая… стены и то, что на стенах…

Ощущение было странным, чем-то похожим на пересечение границы между явью и сном, и столь же неуловимым. А расстояние и в самом деле не имело значения: перемещение из комнаты в комнату длилось столько же, сколько путешествие через пол-Шерера.

В свете прицепленного к мачте фонаря виднелись раскрытый рот и вытаращенные глаза матроса из палубной вахты.

— Не спи, сынок, когда стоишь на вахте, — спокойно сказал Раладан, слегка подталкивая посланницу в сторону кормы. — Капитан на берегу?

Онемевший матрос сумел лишь кивнуть.

— Кто командует кораблем? Сайл или Тихий?

— Сайл.

Посмотрев в сторону берега, где мерцали огни многочисленных костров, Раладан молча двинулся следом за посланницей. Добравшись до каюты, он открыл дверь. Второй помощник дремал на койке — босиком, но в одежде. Раладан разбудил его, удостоившись точно такого же взгляда, как и у вахтенного.

— Ты вовсе не спишь, я в самом деле здесь, — заверил его Раладан. — У меня есть дело, так что я вас догнал, вот и все, — бесстрастно заявил он. — А вахтенные проспали, так что влепи им по паре палок, а то они даже не видели, как я беру на абордаж ваше чудо. Ну? Очухался? Дай мне лодку и доставь на берег.

Сайл достаточно хорошо знал Раладана, чтобы понять, что с его приказами спорить не стоит. Однако, вырванный из блаженной дремоты и застигнутый врасплох прибытием незваного гостя, он основательно растерялся.

— Бой уже закончился? — скорее утвердительно, нежели вопросительно сказал Раладан.

— Я даже не видел, — в замешательстве проговорил офицер, ища второй сапог и прилагая все возможные усилия, чтобы не таращиться на спутницу Раладана, насчет которой он мог поклясться, что где-то ее уже встречал. — Что-то грохотало за мысом, вроде как выстрелило несколько орудий, но я не знаю, что это могло быть.

— Я тоже не знаю.

— Капитан прислала приказ идти к ней, поскольку раньше мы прятались за мысом. Я только что бросил якорь. — Сайл застонал, с усилием натягивая сапог. — Чтобы подойти ближе, пришлось бы проверять дно… уффф! Может, днем… если вообще есть смысл.

— Дай мне лодку, и все.

— Но… у меня нет.

— У тебя нет шлюпок?

— Ну да. Обе пошли на берег, и я не знаю, когда они вернутся. Может, утром, а может, в полдень. Когда капитан отошлет их назад. С ранеными или еще зачем-нибудь.

Раладан посмотрел на перепуганную Кесу и молча вышел на палубу. Дартанец поспешил за ним.

— Мне нужно на рассвете быть на берегу.

— Ну тогда если только вплавь. Ничем не могу помочь, я не знал… А твоя шлюпка, господин?

— Я ее отослал, — отрезал Раладан. — Приплыл сюда и отослал.

Сайл почесал щеку — все это казалось ему весьма странным и загадочным. Он огляделся, ища в мерцающем в лунном свете море парусник Раладана. Однако агарский князь не дал ему времени на размышления.

— Принеси мне кружку водки, — сказал он. Сайл улыбнулся.

— У нас снова есть пара бочек, — загадочно проговорил он и вернулся в каюту.

Раладан повернулся к стоявшей позади него Кесе:

— Умеешь летать, ваше благородие?

— Нет, — тихо ответила она.

— Точно нет?

— Я же говорю — нет.

— Тогда подождешь меня здесь.

— Нет.

— Умеешь плавать?

— Умею.

— Это полмили с лишним.

— Переплыву.

— И сколько на это потребуется времени?

— Тебе не придется меня ждать.

— И спасать тоже?

— Ваше высочество, — холодно сказала она. — Раз уж я говорю…

Она замолчала, поскольку его высочество уже стащил сапоги, отстегнул пояс с мечом и стягивал через голову куртку. Несмотря на невысокий рост, он был весьма крепко сложен. Раладан энергично пошевелил плечами, сделал несколько взмахов руками вперед и назад.

Вернулся Сайл, неся не кружку, а целый деревянный сосуд с изящно вырезанной ручкой. Взявшись за ручку, Раладан поднес сосуд к губам и сделал несколько больших глотков.

— Уффф!.. Хватит… кхе-кхе!.. Теперь дай мне матросские портки и какую-нибудь рубашку твоей капитанши. Легкую, тонкую, лучше всего шелковую.

Сайл молча вернулся под корму.

— Пей, ваше благородие. Весна была прекрасная, но сейчас только раннее лето, и вода еще холодная.

— Я и глотка сделать не смогу.

— Ну нет, так нет.

Опершись руками о фальшборт, Раладан ждал Сайла. Когда офицер вернулся, он забрал у него принесенные вещи, свернул рубашку и привязал себе к голове, воспользовавшись штанинами. Выглядело это, по крайней мере, странно.

— Забирай вахту с палубы и сам тоже убирайся.

Сайл посмотрел на него, бросил взгляд на женщину и понял. Но посланница — нет.

Раладан начал раздеваться.

— Хочешь плыть или утонуть? — спросил он. — Придется преодолеть полмили с лишним. И эти тряпки у меня на голове вовсе не для себя.

Палуба опустела. Раладан перебрался через борт, повис на руках и опустился в мягкие волны, потом подождал, но не слишком долго — и уважительно улыбнулся, поскольку не знал, что Жемчужин учили плавать. Впрочем, может, научилась сама? Она прыгнула в воду, словно русалка, и он увидел, что она действительно умеет плавать.

Ему понравилась эта женщина. И вовсе не потому, что у нее были светлые волосы.

Она была отважная.

И все-таки несколько переоценила свои возможности…

На рассвете они выбрались на берег. Ясно было, что посланница никуда не пойдет. Она задыхалась и готова была лишиться чувств. Он не знал, что с ней все так плохо, иначе попытался бы помочь, но в воде она ничем не давала этого понять — она плыла ровно, а шипение волн и плеск воды под руками заглушали ее тяжелое дыхание.

Ей пришлось заплатить за это крайним истощением; она была близка к обмороку. Стройная, почти худая, она замерзла куда сильнее, чем он, почти насмерть.

Без лишних церемоний он помог ей натянуть мокрую одежду. Она не протестовала. Снова опустившись на песок, она легла на спину, пытаясь прийти в себя и дрожа от холода и усталости.

— Там. — Он показал пальцем. — Поверни голову и посмотри: те деревья за отмелью… видишь? Жди там.

— Но… — Она во второй раз за эту ночь расплакалась. — Я… должна…

— Нет, воительница, теперь уже я должен. Ты сделала все, что можно было сделать, — доставила нужного человека туда, куда никто не смог бы добраться за такое время. Полежи, а потом иди к тем деревьям. Я приду туда с твоим мужем.

— Придешь… с ним?

— Приду. Но оставайся там, иначе можешь все испортить. Подумай об этом. Ты ничем не поможешь, но все испортишь, все время думай об этом, — повторил он, поскольку уже немного знал женщин. — Никто из нас не сможет убить четыре сотни человек. Ты сможешь?

Не дожидаясь ответа, он поднялся и побежал по песку.

Ему нужна была одежд? Голый человек выглядит слабым и недостойным. Даже если он правитель пиратского княжества… то сперва кто-то должен его узнать.

До берега он добрался вместе со своей спутницей в нескольких сотнях шагов от того места, где пристали лодки. Повсюду полно было вооруженных людей, несших какие-то тюки, чему-то шумно радовавшихся или искавших ссоры. Серое утро сменялось ясным солнечным днем. Спрятаться было негде. Бежавший трусцой по краю пляжа голыш вызвал веселье в небольшой группе матросов, прислонившихся к борту вытащенной на берег лодки; вторую сталкивали рядом на воду. Голыш подбежал и, не говоря ни слова, врезал по морде самому высокому из веселящихся моряков. Смех смолк.

— Э, братец…

— Где Риди? Сейчас оторву тебе твою глупую башку, — сказал Раладан. — Кто из вас меня знает?

— А кто ты такой?

— Найди и приведи ко мне Тюлениху и узнаешь. Или своего… — Он замолчал, увидев четверых матросов, опускавших на берег раненого; у двоих на руках, а у двоих на шеях были намотаны зеленые платки. — Эй вы, там!

Один обернулся, захохотал и показал на голыша приятелям. Но голыш, за которым грозно следовала группа со стороны шлюпки, подошел ближе, и парням Слепой Риди стало не до смеха. Команда «Гнилого трупа» очень хорошо знала Раладана — правда, не со стороны маленького, сжавшегося в холодной воде мужского достоинства.

— Дай мне какую-нибудь одежду и объясни этим дурням, кто я, — коротко сказал он, показывая за спину. — Где ваша капитанша?

— Э-э-э… не знаю, — ответил моряк, поспешно стягивая рубаху, пока один из его товарищей объяснял приближающимся верзилам, в чем дело; еще мгновение, и стали видны лишь их спины. — Капитан? Кажется, она была с другими капита… о, вон там! Их там видно. Или, может быть, с пленниками.

— Где пленники?

— Висят, вон там… на краю леска.

Раладан уже натягивал позаимствованные у другого моряка портки; сапог, к сожалению, ни у кого не нашлось.

— Все висят?

— Ну… кроме одного… Он лежит вон там, где никого нет. Говорят, будто он…

— Я знаю, что про него говорят. Ищите капитаншу. Но бегом. И всех капитанов кораблей. Я буду с тем пленником — про которого говорят.

Не говоря больше ни слова, Раладан помчался к краю рощицы, поскольку уже видел, что там происходит. Он забыл, как зовут командира гвардейцев Ридареты, и потому лишь заорал на него, но вокруг многие кричали и ссорились, перекрикивая друг друга… Рослый детина топтал нечто свернувшееся в клубок, которое уже почти не походило на человека. Раладан бросился на Неллса и оттолкнул его, затем склонился над человеком с израненным лицом, из носа и рта которого текла кровь. Скорее сбитый с толку, чем рассерженный, Неллс едва не врезал пришельцу — но узнал его и остолбенел.

— Ты его убил? — спросил Раладан.

— Нет! — Бывший подручный палача аж задохнулся от возмущения, ибо кто-то усомнился в его способностях. — Рид… капитан приказала его запинать. Ну, я и запинал. Работа такая. Но он пока еще не сдохнет, она говорила, что он должен подыхать долго.

Однако пленник выглядел столь ужасно, что опасения Раладана отнюдь не развеялись.

— Что ты болтаешь, он же еле дышит… А если бы ты и дальше его пинал, что тогда?..

— Ага, ну да, — честно признался Неллс. — Я и должен был его запинать насмерть. Но медленно! — гордо проговорил он. — А раз медленно, то не четырьмя же пинками! Капитан бы меня за это…

— Развяжи его и позови кого-нибудь, кто сумел бы его перевязать.

— Но Ридка…

— Никаких «но Ридка», Неллс. — Раладан слишком поздно вспомнил имя коменданта Гарды. — Смотри на меня. Никаких «но Ридка».

Неллс посмотрел.

И понял, что никаких «но Ридка» и впрямь быть не может.

Раладан был способен на многое, и вовсе незачем было плыть до самой Ахелии, чтобы в том убедиться. «Гнилой труп» никогда больше не мог туда зайти… зато Раладан мог зайти куда угодно. А зашел он именно сюда.

— Да, господин.

— И охраняй его. Если птица нагадит ему на голову — вытрешь.

Время торопило; Раладан не дал бы и ломаного гроша за здравомыслие полуживой женщины, которая наверняка уже не была полуживой и к которой вернулись силы, а вместе с силами страх, опасения и желание действовать — а она была способна сдвинуть с места небо и землю. Она могла ждать под деревьями на отмели — а могла и не ждать.

Он удивился бы, если бы она ждала.

Раладан поспешно шел навстречу группе людей, приближавшихся к нему с другой стороны через выжженное, окровавленное, усеянное голыми трупами поле боя. Капитаны трех кораблей и Тихий. Все очень хорошо его знали.

— Пока никаких вопросов, у меня нет времени, — сказал он, останавливаясь рядом с ними. — Где Риди?

Мевев не знал.

— Сейчас ее найдут, — на всякий случай пообещал он.

— Хорошо. Я покупаю ваших пленников, они мне нужны. Двадцать золотых за каждого. Поделите так, как сочтете нужным. Золото получите в Ахелии.

Удивленные капитаны переглянулись и просияли. Раладан был верен своему слову, а полтора десятка срезанных с веток полутрупов стоили не больше, чем окровавленные тряпки, которые с них еще не содрали. Оружие и даже сапоги давно уже нашли новых владельцев.

— Но там их командирша, — быстро сообразив, что к чему, хитро заметил один из капитанов.

— За нее пятьдесят, — не раздумывая, сказал Раладан, понятия не имея, о ком вообще речь, но ему это было безразлично, так же как и смешная сумма самое большее в две сотни золотых. — По рукам?

— По рукам. А этот… ну, там?

— Это уже не ваш пленник, а Прекрасной Риди. Так, Тихий?

— Так, — подтвердил первый помощник.

Кивнув капитанам, Раладан забрал Тихого с собой.

— Прикажи снять тех с деревьев.

— С ними очень церемониться?

— Как хочешь. Слушай меня: ты должен найти свою капитаншу, ибо я до сих пор не знаю, где она. В кусты пошла? Что тут у вас за бардак, даже говорить не хочется… Дай мне четверых парней, но умных и крепких. Лучше всего из Гарды. Пусть найдут какой-нибудь плед или плащ. Я должен забрать отсюда посланника.

Тихий остановился.

— Ну нет… Капитан…

— Слушай меня. Я должен его отсюда забрать, и все.

Тихий смотрел в землю, качая головой.

— И речи быть не может, — сказал он. — Если услышу это от Риди — тогда да.

— Кого ты боишься больше — ее или меня?

— Ее, — сказал офицер. — Потому что она — мой капитан.

Дело принимало все более худший оборот.

— В таком случае отправь его на «Труп». Это ты можешь сделать, да или нет? Здесь он оставаться не должен.

— Почему?

— Потому что он не единственный посланник, — многозначительно сказал Раладан; к счастью, он умел убедительно лгать. — Я кое-что знаю, но не скажу тебе что. Скажу Риди. А тебе советую только одно: отправь его на «Труп». Ибо может оказаться, что здесь ты его не убережешь.

Мевев вопросительно посмотрел на него, нахмурил брови и уставился на море.

— Откуда ты тут взялся?

— Я гнался за вами на «Деларе» — ибо у меня есть причины. Думаешь, я ради шутки мчатся сюда как дурак? Или рати тех дохляков, которых выкупил для виду?

После потери любимой «Сейлы», каравеллы, которую могла оставить позади лишь «Колыбель», Раладан велел построить парусник по ее образцу и, хотя он оказался не столь удачен, назвал его именем самой младшей из трех сестер — что казалось вполне естественным, поскольку предшественница носила имя средней.

— Где ты бросил якорь?

— За мысом. Отправишь его на «Труп» или нет?

Мевев задумчиво молчал и качал головой.

Посланница ждала — и Раладан увидел, что эта женщина испытывает настоящие мучения. Наверняка она уже сто раз говорила себе, что нужно бежать, идти дальше, и сто раз убеждала себя: «Нет, он велел мне ждать».

Ожидание… Что могло быть хуже ожидания? Он понял, сколь безграничным оказалось ее доверие, и, хоть он и не был склонен к проявлению чувств, ему сдавило горло. Она преодолела океаны, спеша на спасение самому важному для нее человеку, и остановилась в нескольких сотнях шагов от цели, полностью поверив чужому мужчине, с которым разговаривала всего три раза в жизни. А ведь этот мужчина был отцом девушки, которую с ее ведома пытались убить… Увидев его, она побежала навстречу… и он заметил, как она замедлила шаг, видя, что он идет один, что никто не шагает рядом с ним или позади. Смертельно бледная, босая, в помятых матросских штанах и не подходящей к ним шелковой рубашке, с кое-как свисающей на грудь косой, из которой выпала шпилька, она ничем не напоминала надменную красавицу, которая от имени гаррийского князя обговаривала условия приобретения каперского флота. Стоившая состояние как Жемчужина, без драгоценностей и одежд, непричесанная и ненакрашенная, она была всего лишь худощавой женщиной лет тридцати с небольшим, с красивыми бровями и правильными чертами лица… И не более того.

Раладан ощутил невесть откуда взявшуюся грусть.

Она ни о чем не спросила. Закусив губу, она молила его взглядом о надежде… о чем угодно, лишь бы это не оказалась короткая, кладущая конец всему фраза: «Я не успел».

Могущественная женщина, которой соглашались служить ведущие войну Полосы Шерни.

— Он жив и будет здоров, в худшем случае останется без зуба или двух. Я велел отправить его на «Гнилой труп», поскольку ничего больше сделать не удалось. Мы тоже туда поплывем, идем. Да, прямо сейчас… сейчас. Шлюпка ждет.

Он в третий раз увидел, как плачет отважная посланница — но теперь при ясном свете дня. Она неожиданно опустилась на колени и, прежде чем он успел отпрянуть, поцеловала его руку.

— Идем… русалка, — сказал он, пряча за неумелой шуткой волнение и смущение. — Тебе больше не о чем беспокоиться, зато мне есть о чем. Никто не может найти Ридарету. Она куда-то пропала и, похоже, забрала с собой женщину-коменданта дартанских солдат. Понятия не имею, что все это значит.

С Талантой на Барьерных островах Китара связывали особые воспоминания. В свое время он появился здесь, будучи человеком благонамеренным и законопослушным, — молодого подсотника морской стражи, которому едва исполнилось девятнадцать, направили из Армекта служить в эскадре резервного флота Гарры и Островов. Прослужил он всего четыре дня — привыкший к имперским, а стало быть, армектанским порядкам в армии, он неосмотрительно выступил против издевательств над матросами и, не успев даже оглянуться, оказался мятежником и преступником, ответственным за убийство всех офицеров парусника и восьми или девяти морских пехотинцев, ибо именно столько их было на стоявшем в порту корабле. Это была не та армия, которую он знал в Армекте. Дальнейшие приключения юноши, предводителя двадцати взбунтовавшихся матросов, которым уже нечего было терять, — лихое бегство с острова, захват знаменитой «Колыбели», участие в морской войне, развязанной королем пиратов капитаном К. Д. Раписом (который тоже, по удивительному совпадению, был когда-то солдатом Морской стражи), и все прочие бесчисленные события, сделавшие Китара знаменитым и принесшие ему славу, — произошли уже позже. Однако началось все именно в Таланте.

Китар не был сентиментален. Старый матрос, один из троих, следовавших за ним с самого начала, напомнил ему о давних событиях. Капитан поднял голову, огляделся вокруг, словно только сейчас до него дошло, что он шагает по улицам Таланты, и ответил:

— А! Ну да.

Прошла неделя. «Колыбель» спокойно стояла у причала в порту, поскольку, будучи пиратским кораблем, пользовалась неприкосновенностью — в приближающейся войне ей предстояло усилить каперский флот, оказывавший услуги Вечной империи… Капитан каждое утро выходил на палубу, но ему ни разу не пришло в голову задуматься о былом. «Где мы тогда стояли? Здесь… а может, здесь? Как пошла бы моя жизнь, если бы я тогда держал язык за зубами?» Никакие подобные мысли его не посещали.

В Таланте у него была работа. Работа, надо добавить, весьма хорошо оплачиваемая.

Ридарета, когда он упомянул о деньгах, удивилась.

— Я что… должна тебе платить? — неуверенно спросила она.

— А что, нет? — ответил он вопросом на вопрос. — Моим ребятам придется рисковать собственной шкурой, и какая им разница, что ради тебя? Это не они хотят на тебе жениться, а я. И я от тебя, Прекрасная Риди, не возьму даже медяка. Оплати только мою команду.

Она оплатила.

Китар и в самом деле честно не собирался брать даже медяка, но в конце концов взял ровно половину заплаченного — знать о том никому было не обязательно. Однако он искренне хотел сделать невесте подарок на обручение и решил, что отрезанные головы двоих посланников придутся ей по вкусу. Впрочем, она этого не скрывала.

Она описала ему дом, который следовало искать. Подобного описания могло не хватить, но на борту у Китара имелось несколько парней, снятых с остатков «Кашалота» Броррока; двое из них сопровождали бывшего капитана, когда тот в свое время вел переговоры с посланниками. Достаточно было взглянуть на указанный ими дом и сравнить его с описанием Ридареты, чтобы убедиться, что посланники никуда не переехали.

Дом прекрасно подходил к описанию.

На седьмой день пребывания в Таланте терпеливый и осторожный Китар, планировавший свои действия воистину с военной точностью, знал уже все, что хотел. Дом принадлежал обедневшему хозяину, жившему с женой. Прислугу они не держали. Хозяев посещали — довольно редко — двое взрослых сыновей, невестки и орущие внуки. Весь второй этаж занимали двое иноземных ученых с двумя слугами, один из которых постоянно находился в порту (Китар знал, прибытия какого корабля ожидают посланники), и несколькими помощниками — судя по всему, наемными расчетчиками; помощники в доме не жили, хотя порой засиживались до поздней ночи. Еду ученым доставляли из ближайшей корчмы; сами они туда выбирались крайне редко и из дому почти не выходили.

Китару сперва пришла в голову мысль, что посланников можно было бы отравить.

Однако способ этот был ненадежен, хотя и не слишком рискован — что, пожалуй, являлось единственным его преимуществом. Существовали всевозможные противоядия, к тому же, как говорили, мудрецы Шерни обладали немалыми медицинскими познаниями. Может, это просто слухи — а может, и правда. Кто их знает — они могли и откопать что-то в этих своих Полосах. Кроме того, Китар не разбирался в ядах, и среди его подчиненных не было никого, кто разбирался бы. Все шло к тому, что топор, вонзенный в череп, меч в брюхо, а матросский нож в горло, решат дело и быстрее, и надежнее.

После недели наблюдений и разведки капитан «Колыбели» выбрал из числа своих подчиненных восьмерых парней, обладавших не столько крепкими мускулами, сколько умными головами; лишь двоих можно было назвать отчаянными рубаками. Но выступать ему приходилось не против воинов, и если он и предвидел возможные хлопоты, то не по причине ожесточенного сопротивления. Скорее следовало считаться с некой неожиданностью, неизвестно с чем, а в такой ситуации разум был куда полезнее мышц.

Уже близилась полночь, когда они сидели в портовом кабаке, неторопливо потягивая скверное местное пиво и лениво переговариваясь. Ожидавшая их работа была несколько иной, чем обычно, не имевшей никакого отношения к тому, с чем, как правило, приходится сталкиваться моряку, — абордаж, стрельба из орудий, бегство от вражеской эскадры, ночная смена курса… Шторм на море, посадка на мель… Известное дело — хлеб насущный. Но тайно зарезать спящих в доме людей, к тому же посланников, — то была уже совсем другая задача. Неизвестно, более легкая или сложная, но в любом случае новая.

Китар примерно знал расположение дома. Два дня назад, прилично одевшись и как можно сильнее подчеркивая свой армектанский акцент, он отправился туда, поинтересовавшись возможностью снять комнату на неделю-другую. Никаких подозрений он не вызвал, поскольку со своими обходительными манерами, искренним взглядом и такой же улыбкой вообще не был похож на разбойника. Хозяин вежливо отказал, объяснив, что кроме нескольких старых жильцов у него есть новые наниматели, которые, правда, занимают только один этаж, но заплатили за все пустующие помещения, заявив, что для работы им нужен покой. Он предложил место в другом доме, принадлежавшем его сыну и расположенном в другой части города, и обрадовался, когда его предложение приняли. Китар снял две комнаты в небольшом каменном доме в предместье, дал задаток и ушел, с легкой многозначительной улыбкой пообещав, что въедет самое большее через два дня, как только будет готова его подруга… В доме, который занимали посланники, он, однако, успел окинуть взглядом ведущую наверх лестницу, засов на дверях, ставни и комнаты, в которых жили хозяин с женой.

Теперь он сидел за столом в таверне и учился курить трубку, одолженную одним из моряков. Возможно, Броррок знал, что говорил, убеждая его в пользе курения для здоровья, — наверняка знал, иначе никак бы не дожил до ста шести или семи лет, — но у Китара курение никак не шло. По его требованию моряк купил у трактирщика немного хорошего (во всяком случае, сносного) табака, поскольку самый дешевый вонял немытой шлюхой, крысами и мокрой тряпкой, но расходы получились напрасные. Капитану «Колыбели» казалось, будто кто-то коптит его изнутри.

— Умру молодым, — наконец решил он, в третий раз заходясь кашлем. — Сто лет в мучениях? Нет уж, спасибо. Скажи еще, что я должен есть овощи, пить только молоко… кхе-кхе! Забери эту дрянь обратно.

Моряки радовались забавным неудачам капитана. Матрос, которому принадлежала трубка, щегольски попыхивал ею с видом знатока; табак и впрямь был весьма хорош, во сто крат лучше тех щепок, которые он обычно курил.

— Откуда взялся обычай курить это дерьмо?

— Ну как — откуда? Не знаешь, капитан? — Моряк искренне обиделся. — Ну конечно же с Гарры! Папаша давал мне трубку, когда я еще под стол ходил! Ну и… вот! — Он стукнул кулаком в грудь и напряг солидные мускулы. — Потому у нас мужики такие крепкие, а в этом твоем Армекте, капитан…

— Ну-ну, смотри у меня, — сказал Китар, и моряк сразу же заткнулся, поскольку на мгновение забыл, что Армект при капитане можно лишь хвалить. — Хочешь увидеть, какие мужики в Армекте? Сейчас попробуем.

Китар был высок, хорошо сложен и в самом деле мог врезать как следует. Однако с другой стороны, прав был скорее его подчиненный. В Армекте, как и повсюду — в Дартане, в Громбеларде или на Островах, — люди рождались разные. Но как правило, светловолосые громбелардцы, хотя и среднего роста, были коренасты и широкоплечи, женщины же их, хоть и не слишком красивые, были сильными, плодовитыми и здоровыми. Дартанцы и дартанки славились красотой, гаррийцы же силой — слегка чересчур массивные, как и громбелардцы, они, однако, обычно превосходили их ростом. На их фоне сыновья и дочери армектанских равнин выглядели довольно жалко: преимущественно невысокие, изящного телосложения, они казались еще меньше из-за смугловатой кожи и черных волос. В разных краях Шерера посмеивались над усатыми армектанками — действительно, там довольно легко было встретить брюнетку с черными как смоль волосами, у которой над верхней губой пробивался мягкий, но заметный пушок; порой также грубовато шутили над их волосатыми руками и ногами (не говоря уже обо всем остальном, столь важном для моряцкой братии), что не всегда расходилось с правдой; к тому же в отличие от дартанок мода использовать воск для депиляции в Армекте так и не прижилась. Короче говоря, завоеватели Шерера славились скорее здоровьем и долголетием, чем красотой и силой. Но конечно, из всех этих правил имелись многочисленные исключения — и лучшим примером тому являлся стройный, мускулистый, по-мужски очень красивый Китар, смуглый блондин с карими глазами, потомственный армектанец.

— Пора идти, — сказал он, допивая пиво.

Моряки допили свое.

Они вышли из таверны. С ножом здесь ходил почти каждый, но более тяжелое оружие привлекало внимание, так что топоры и мечи они держали под рубахами.

Таланта была маленьким городом. Значение ей придавал порт, вокруг которого естественным образом расположились многочисленные склады, торговые представительства, рынки, таверны и бордели для огромных толп моряков. Кроме того, рядом с военным портом выросли — с некоторых времен довольно малонаселенные — квартиры для офицеров и солдат морской стражи, которых, вместе со служившими при войске ремесленниками и урядниками, во времена расцвета империи было, наверное, больше, чем всех не связанных с армией жителей Таланты. Так что если бы столица Барьерных островов вдруг лишилась котурн, на которых стояла, — морской торговли и военного порта, — она в одно мгновение сократилась бы до размеров города, насчитывавшего тысячу жителей. И хорошо, если столько.

Китару и его морякам пришлось проделать довольно долгий путь по закоулкам портового района, прежде чем они углубились в улочки собственно Таланты; теперь их уже ждала куда более короткая прогулка.

Человек, посреди ночи негромко, но решительно стучавший в окно одного из спящих домов, не привлек ничьего внимания; кабаки в городе были открыты до утра, выпить же и загулять в каком-либо из них любили не только моряки — в городских домах тоже случались поздние возвращения… Однако хозяин, разбуженный в собственной спальне, не ожидал никаких гостей. Стук не смолкал, и домовладелец поднялся с постели. Со свечой, зажженной от другой, называвшейся «бледным огоньком» — медленно горевшей и почти не дававшей света, поскольку задачей ее было лишь хранить огонь, — он подошел к окну.

— Кто там? — спросил он.

— Ну наконец-то, — послышался в ответ раздраженный мужской голос с отчетливым армектанским акцентом. — Я договорился вчера с твоим сыном, господин, по поводу найма двух комнат и заплатил ему. Меня только что туда не пустили, твой сын, похоже, меня не узнал, ваше благородие. Я пришел пожаловаться и потребовать помощи. Это ты, господин, посоветовал тот дом. Мне теперь спать на улице?

Слегка приоткрыв ставню, домовладелец узнал пришедшего.

— Но… о чем ты говоришь, ваше благородие? — в замешательстве пробормотал он. — Тебя не пустили? Сейчас открою, погоди немного, господин…

Он затворил окно и направился к двери.

— Спи, — сказал он по пути, перехватив вопросительный взгляд проснувшейся жены.

Вскоре он уже стоял в распахнутых дверях. Раздраженный гость за порогом выжидающе смотрел на него.

— Говоришь, ваше…

— Это тоже делишки твоего сына, господин? — прервал его армектанец, показывая на темную внутренность дома за спиной хозяина, который удивленно обернулся.

Китар обхватил шею несчастного рукой и сдавил — а это он хорошо умел. Один из его моряков отошел от стены возле двери и ловко вынул свечу из ослабшей руки. Несколько мгновений спустя Китар, надев на голову снятый с домовладельца ночной колпак, оказался возле кровати, в которой лежала хозяйка. Она вопросительно подняла взгляд, щурясь в свете свечи, и получила деревянной дубинкой по темени. Китар снял тряпки, которыми было обмотано оружие, проверил, не убил ли случайно женщину, и, убедившись, что нет, вернулся в сени, где его ждали пираты.

— Положите его на кровать рядом с женой, — велел он, снимая ночной колпак и показывая на бесчувственного хозяина.

Вскоре они уже осторожно поднимались по скрипучей лестнице. Дверь в комнаты посланников была закрыта. Пожав плечами, капитан «Колыбели» проверил, что она открывается внутрь, после чего отошел в сторону и, подняв свечу, дал знак моряку — одному из тех двоих, у кого было больше силы, чем ума. Китар видел засов на дверях внизу и сомневался, что засов наверху окажется крепче. Рослый детина разогнался, ударил плечом в дверь, потом еще раз — и влетел внутрь. Следом за ним ворвались восемь человек, которые разбежались по комнатам в поисках жильцов.

В комнате с выбитой дверью спал слуга. Разбуженный, он заорал во все горло, но тут же смолк, получив мечом по голове, топором по плечу, а потом еще по голове схваченным с пола табуретом.

В слабом свете результата не было видно, и потому державший табурет матрос на всякий случай ударил со всего маху четыре или пять раз, после чего от табурета отвалилось сиденье. Загорелся масляный светильник, а затем свечи на столе, которые обносил огнем капитан. Оглядевшись, он зажег еще две, вставленные в подсвечник на стене. Из других комнат доносились вопли, рев, звуки ударов и какие-то другие.

— Первый готов! — громогласно крикнул один из моряков, и мгновение спустя у ног Китара приземлился труп старика с седыми волосами; во всяком случае, такими они были на той половинке головы, которая еще венчала порубленное туловище.

— И второй! — сразу же после раздался новый крик. — Больше никого нет, капитан!

У немолодого голого мужчины, солидного роста и телосложения, которого не столько швырнули, сколько втолкнули в освещенную комнату, был пробит несколькими клинками живот, разрублено плечо и перерезано горло, в котором булькала в такт дыханию кровь. По обеим сторонам шеи стекали две красные струйки. Неизвестно каким чудом человек этот еще держался на ногах. Пошатнувшись, он ударился спиной о стену и начал оседать по ней на пол. Китар достал меч и ткнул его в грудь, но не попал в сердце и замахнулся, намереваясь разрубить череп. Однако в то же мгновение хрипящий посланник сделал странное движение, будто стряхивал воду с мокрых рук. Острие меча с лязгом съехало вдоль головы, даже ее не оцарапав.

Еще мгновение спустя Китар потерял половину своих людей.

В воздухе появился каменный шар такой величины, что взрослый мужчина не смог бы обхватить его руками. Рухнув на пол, он пробил его и исчез, с грохотом обрушившись вниз. Опрокинулся стол, рассыпались выброшенные из канделябра свечи. Второй такой же шар, точно так же появившийся ниоткуда, покатился горизонтально, ударившись не о пол, а в стену — и на фоне невероятного грохота послышался хриплый крик раздавленных людей. Описывая плавную дугу над полом, уже приближался следующий монументальный снаряд; он пролетел столь близко от лица Китара, что расширенные зрачки армектанца разглядели шершавую неровную поверхность серого камня. Капитану «Колыбели» показалось, что смертельно раненный человек у стены обретает силы, уже не оседая на пол, но выпрямляясь. Больше не шла кровь из артерий, горло заживало, исчезали раны на туловище… Попав ногой в дыру, которую проделал в полу первый каменный шар, Китар потерял равновесие и упал. Горели какие-то бумаги и свитки, свалившиеся с опрокинутого стола; капитан «Колыбели» не был уверен в том, что на самом деле видит в неровном свете пламени… Каменные шары один за другим появлялись под потолком и, толкаемые невидимой силой, разрушали стены, из-за которых доносились вопли гибнущих моряков, после чего, судя по всему, катились дальше, сотрясая весь дом и, вероятно, разбивая внешние стены. Ясно было, что еще немного, и дом рухнет. Двое моряков, упавшие точно так же, как и их предводитель, ползли вдоль краев разбитого пола, пытаясь избежать столкновения с каменными шарами и одновременно приблизиться к застывшему у стены неподвижному, но страшному врагу. Оказалось, однако, что посланник не вполне управляет развязанной им стихией — может, это было невозможно, а может, будучи в полубессознательном состоянии, он просто был не в силах?

Один из шаров неожиданно сменил направление полета и едва не задел своего создателя. Ударившись рядом о стену, шар проломил ее и плавно покатился по полу, но посланник лишился опоры за спиной. Проявляя непостижимую живучесть, он начал подниматься, но Китар уже стоял на ногах, держа кусок сломанной балки, отвалившейся от потолка, — если бы не ярость, ожесточенность и самый обычный страх, еще вопрос, сумел ли бы он вообще ее поднять. Развернувшись кругом, он с криком ударил противника и выпустил из рук балку, которую удержать уже был не в состоянии. Он не причинил врагу никакого вреда, не поломал кости, однако посланник отлетел в сторону; он едва не провалился в дыру в полу, но его остановила крышка опрокинутого стола, вокруг которого горели документы, упавшие в лужу масла из светильников, и лишь по воле судьбы Китар смог победить в этой невероятной схватке. Чем бы ни была на самом деле «каменная шкура», в которую облекся математик Шерни, при соприкосновении с огнем она тотчас же вспыхнула.

Неизвестно, знал ли вообще обладатель этой непробиваемой брони, насколько она горюча; в мгновение ока превратившись в красно-голубой шар — ибо охватившее его пламя имело голубой оттенок, — он метался по комнате, воя от боли. Столь же громко вопил Китар, пятясь к двери, а затем дожидаясь возле нее уцелевших подчиненных. В других комнатах, разрушенных каменными шарами, валились потолки, распадались стены — там уже некого было спасать. Двое матросов выскочили из комнаты и скорее скатились, чем сбежали вниз по перекосившейся лестнице. Китар, тяжело дыша, еще долго смотрел на умирающего врага. Поджаривавшийся живьем в своей «броне» посланник, видимо, от нее избавился, поскольку пламя погасло, сменившись дымом, несущим отвратительный смрад горелого мяса.

С потолка свалилась очередная балка, и капитан «Колыбели» мог бы поклясться, что услышал хруст ломающихся ребер, когда она ударилась о черное, частично обуглившееся тело пытающегося куда-то ползти человека. Потолок начал валиться по-настоящему; выбежав из комнаты, Китар приземлился внизу вместе с лестницей, оторвавшейся от расшатанной стены. Он ушибся, но, к счастью, ничего себе не сломал. Не собираясь больше дожидаться, он заорал на моряков и побежал, оставив позади рушащийся дом, над руинами которого клубились дым и пыль. У разбитой стены лежал большой каменный шар. Темная улица просыпалась, моргая светом в окнах, хлопая ставнями. Слышались крики жильцов, тонущие в грохоте рассыпающегося в прах дома.

Посланница, крича, проснулась. Лечивший поломанные ребра Готах все еще нуждался в опеке — тем временем ему самому пришлось заботиться о потрясенной, день ото дня теряющей силы жене, которую висящая над миром мощь превратила в свою живую игрушку.

Кеса предала своего агарского союзника, которому была обязана спасением мужа. Повинуясь приказу пиратского князя, она сбежала, забрав Готаха с проклятого корабля, но не вернулась на Агары, хотя Раладан, судя по всему, ожидал от нее именно этого. Она обещала ему все объяснить, сказала: «Я позабочусь о твоей дочери, закончу эту нелепую войну» — и сбежала, унеся раненого, чудом обретенного вновь мужа как можно дальше… В безопасное место. Домой. В прекрасный тихий дом в Дартане. Сюда не доходил соленый морской бриз, не было ни проклятых женщин-Рубинов, ни морских разбойников, ни носящих грозные имена парусников…

Но и покоя, увы, тоже не было.

По дартанскому обычаю, супружеская пара посланников занимала две расположенные рядом спальни. Поднявшись с постели. Готах заковылял к двери, открыл ее и оказался в спальне Кесы. Разбуженная криком больной госпожи служанка, постоянно присутствовавшая у ее изголовья, протягивала ей наполненную водой кружку. Дрожащими руками посланница поднесла ее ко рту, пролив немного воды на подушку.

— Иди, — сказал Готах невольнице. — Вернешься, когда я выйду.

Девушка послушно удалилась.

Морщась от боли, посланник осторожно сел на край постели. В полумраке — горели только две свечи — виднелось бледное лицо и лихорадочно блестящие глаза Кесы. Судьба ее не пощадила. Она сражалась с Полосами Шерни, которые постоянно возвращались, пытаясь сделать ее богиней, боролась с сомнениями и к тому же еще была попросту больна. Простужена.

— Как долго это будет продолжаться? — спросил Готах. — Что мне сделать, скажи? Я так хочу тебе помочь… и не могу.

— Я… пытаюсь… — полусонно пробормотала она; лихорадка мешала собраться с мыслями.

Однако она уже приходила в себя. Кеса была по-настоящему сильна, и ей всегда удавалось в конце концов сосредоточиться, осознать смысл и значение слов мужа. Неправда, что он не помогал. Одна, лишенная поддержки, она не могла себя ни к чему принудить, лишь ставя новые стены, преграды… защищаясь от проклятия всемогущества.

— Поговорим, — попросила она в неизвестно какой за минувшие несколько дней раз. — Когда разговариваешь… легче думать.

Однако они молчали, поскольку им нечего было сказать. Они уже давно все друг другу объяснили. Двоим посланникам для взаимопонимания не требовалось много слов.

Всемогущество стоило дорого. Оно не могло сосуществовать с сознанием. Именно потому Шернь была мертвой и неразумной, подчинявшейся лишь законам математики и природы, а не порывам души и велениям разума. Мертвая сила, простертая над сотнями миль суши, безразличная, холодная и бесчувственная, могла содержать в себе огромную мощь, создавать миры, населенные разумными существами, ибо не знала боли, страха, отчаяния, не ведала любви и ненависти, не имела никаких сомнений. Шернь была лишь вещью.

Кеса — нет.

Она уже знала, почему Величайший Краф, живая часть Шерни, выделившаяся из неодушевленной силы, пребывал в вечной спячке, своего рода полусмерти, пробуждаясь раз в несколько тысяч лет, чтобы за короткий миг наделить разумом очередной вид животных. Краф, или Не-Бодрствующий… Он был таким именно потому, что всемогущество не могло постоянно сосуществовать с сознанием. Должно было отмереть либо одно, либо другое.

Когда отмирало сознание, возникала очередная мертвая неразумная сила, подобная Шерни. В нечто подобное неизбежно превращались все боги вселенной.

Лах'егри, обретенная часть Шерни, когда-то символизировала сущность Полос, но не имела права к ним обратиться. Теперь же, получив разрешение, она обратилась к ним несколько раз, проникнув далеко вглубь — не так, как Мольдорн, который слегка касался Шерни, выскребая из нее мелкие крошки. Ради спасения мужа посланница грубо вторглась в сущность многих Полос, вынуждая их оказать ей помощь. Но, соединившись с ними всей душой, она нарушила равновесие и могла вернуть его лишь двумя способами: умерев и слившись с сущностью Шерни или построив новый порядок и вновь обретя покой.

Одно мыслящее, наделенное сознанием существо; одна душа. Этого вполне хватало, чтобы вместить в себя силу, которая, лишенная сознания, простиралась над сотнями миль суши…

Душа посланницы напоминала сосуд, который соединили с другим. Вызванная в этом сосуде буря приводила к колебаниям уровня жидкости во втором. Следовало уничтожить первый сосуд — или успокоить бурлящую в нем жидкость.

Кеса пыталась это сделать, но тратила все свои силы, защищаясь от знаний, которыми наделяла ее Шернь. Всемогущество… Нет, это было слишком сильно сказано… Настоящего всемогущества, позволявшего гасить и зажигать звезды, наверняка не существовало, а если даже и так, то не под маленьким небом Шерера. Но — сверхчеловеческая сила? Да. Шернь пыталась сделать ее богиней.

Посланница хотела остаться собой. Смертной.

«Помнишь, как я говорила, что могу сделать нечто соответствующее в соответствующий момент? — напомнила она мужу. — Я была права, опасаясь последствий. В ту ночь мне очень чего-то хотелось, и я… узнала о твоей судьбе. И тогда я вырвала у Шерни все, что мне было нужно… и в сто крат больше ненужного, но, видимо… все это как-то связано между собой. Я обладаю обширными познаниями о том, что меня… что нас вообще никак не касается. Я этого не хотела. Мне хотелось только спасти мужа. Я не знала, что для этого нужно прорвать огромную плотину, удерживающую целое озеро. Шернь придавила меня так, будто говорила: „Хочешь спасти мужа? Пожалуйста — уже можешь“. А теперь мне нужно… успокоиться, найти во всем этом смысл. Разговаривай со мной. Убеждай. Больше ты мне никак не поможешь… но и это очень много. Очень».

Теперь ей снова хотелось поговорить.

— Говори со мной, — требовала она. — Пожалуйста.

Готах грустно покачал головой.

— Я уже все сказал. Мне тебя не убедить. Может, я ошибаюсь, заблуждаюсь… а может…

— Повторяй старые аргументы, придумывай новые! — настаивала она, закрыв глаза и приложив ладонь к разгоряченному лбу. — Говори все время… иначе я скоро перестану тебя понимать. Говори со мной! Где справедливость? На чьей стороне истина? Я должна знать, должна быть уверена… обрести покой, равновесие. Хочешь, чтобы я превратилась в вещь? Говори: я правильно поступила? Могла я поступить иначе?

Готах молчал. На эти вопросы он уже отвечал, по крайней мере пытался.

— Только подумай, — громким шепотом лихорадочно продолжала Кеса. — Движимые благородными намерениями люди отправляются на борьбу за великое дело… Четверо посланников пытаются отодвинуть от всего мира угрозу гибели. Ценой должна стать жизнь одной пиратки, преступницы и убийцы. Выбор очевиден. Но несколько месяцев спустя все становится уже не столь очевидно. Действия этих четырех посланников лишь приближают катастрофу, вместо того чтобы ее отдалить. Это я поколебала Шернь, Полосы которой теперь сгибаются под натиском Лент Алера, и неизвестно, чем все закончится. Это благодаря тебе Риолата встретилась с Деларой. Рухнет ли теперь Ферен? Благие намерения и, как всегда… плачевные результаты. У благородных спасителей мира растут долги перед негодяями. Ты жив лишь потому, что у пирата, опекуна девушки, которую ты хотел убить и которая защищалась, нашлась в душе жалость к чужой женщине, твоей жене. Никто и никогда не сделал для нас большего. Однако у тебя такой же жалости по отношению к нему не нашлось. Мы все еще охотимся на его дочь; по Просторам ходит корабль, капитан которого за горсть золота обещал нам привезти ее голову. Мало того, эта девушка, несмотря на всю свою жестокость… ни в чем, собственно, не виновата. Обиженный ребенок, с которым сделали нечто не по-человечески подлое. В буквальном смысле не по-человечески… ибо мы говорим о предмете или в лучшем случае явлении. У нее отобрали жизнь и тут же вернули, но вместе с несмываемым пятном, с отвратительным проклятием. Она… сражалась и до сих пор сражается с чем-то, с чем, возможно, не смогли бы справиться мы, преследующие ее благородные посланники, и наверняка не справилась бы посланница, слабая себялюбивая женщина, готовая пожертвовать всем… великими и возвышенными целями… идеалами… Все ради небольшого личного дела — спасения единственного близкого ей человека. Эта посланница могла бы убивать… мучить… Избавительница Шерера… Хорошо ли это? Справедливо? Такой мир мы хотим спасти и сохранить? Да пусть он провалится.

— И все же, Кеса, так оно и есть, — грустно сказал он, искренне разделяя некие сомнения жены, — вот только от спокойствия его совести мало что зависело.

— Что? Что «так и есть»? — раздраженно и почти сердито спросила она. — Что значит — «так и есть»?

— Не существует идеальных миров, а даже если и существуют, об их существовании мы ничего не знаем. Практически невозможно даже создать модель такого мира, математическую или философскую… неважно какую. Тут мы касаемся проблем, с которыми я хотел распрощаться раз и навсегда, ибо это даже не упражнение для разума, скорее заморачивание головы. Лучше ли небытие, чем существование? Можно ли произвести на свет ребенка, который, не существуя, ни о чем пока не жалеет и ничего не желает, однако вскоре может обо всем пожатеть и всего пожелать? Если бы самое худшее существование действительно было лучше небытия, никто не погибал бы от собственной руки. Несмотря на то, что нас ограждает от самоубийства страх, инстинкт самосохранения, порой у нас хватает отчаяния, чтобы сломать все барьеры. Не будь этого страха и инстинкта, сразу же стало бы ясно, сколь «прекрасным» даром является сознательная жизнь. Но мне… мне плевать на все эти проблемы, Кеса, ибо они касаются исключительно выдуманных миров, выдуманного бытия, выдуманных существ… Все это лишь пустословье и болтовня, касающаяся неведомо чего, а мы ведь существуем реально, здесь и сейчас.

— Да, благодаря мертвой, но зато всемогущей сущности, которая сотворила наш мир точно так же, как падающий с обрыва камень творит яму в земле. Обычный закон природы, который можно описать с помощью формул и чисел… Ненавижу подобное. Я не камень, не Шернь и не могу ни существовать, ни поступать как они — бессмысленно и равнодушно. Так, как если бы я падала с обрыва, чтобы выбить в земле яму или отскочить от нее, если она окажется твердой и скалистой.

— Но никто этого от тебя не требует. Бессмысленно? Но ведь… Послушай меня, Кеса, — медленно и убедительно проговорил Готах, ибо ему вдруг пришло в голову, что он позволил жене сбить себя с пути, пошел за ней словно теленок на веревке и никогда не скажет ничего умного, поскольку следует за ходом мыслей полубесчувственной, дрожащей в лихорадке женщины. — Послушай меня внимательно. Так вот, дело в том, что ты желаешь невозможного. Хочешь ответа? Можешь умереть, но его не получишь. Никто не разрешит всех твоих сомнений. Ни твоих, ни каких-либо других на ту же тему. Нам довелось жить в мире, полном противоречий, и единственное, что может сделать по-настоящему разумное существо, — примириться с этим. Решать же, что хорошо, а что плохо, что справедливо, а что несправедливо, следует оставить глупцам — несчастным, которые вынуждены упорядочивать мир, поскольку в обычном, неупорядоченном, им не по себе, и негодяям, ищущим оправдания для своих поступков. У Шерни есть законы, которым она подчиняется, у тебя есть разум, которым ты пользуешься, и порывы души, которым ты следуешь. Ведь мы знаем, что и то, и другое, мысли и чувства — как раз отражение законов, которым подчиняются Полосы Шерни.

— Да, законы всего.

— Законы всего. Подумай о том, что это значит. Руководствуясь разумом и сердцем и идя при этом на разные компромиссы, мы сделали то, что сделали. Мы остались верны своим убеждениям, верны себе. Мы ничему не изменили, не нарушили никаких законов. Мы нарушили бы их, если бы добровольно поступали вопреки чувствам и разуму.

— Ты только что оправдал, дорогой мой, любого, кто ворвется в наш дом, чтобы украсть драгоценности, изнасиловать и убить твою жену, — горько заметила она. — Если разум ему подсказывает, что он ничего от этого не потеряет, а прекрасной Кесы ему хотелось уже давно…

— Да, — прервал ее Готах.

— Что «да»?

— Оправдываю.

И Кеса поняла, что пытается объяснить ее муж.

Она долго молчала.

— Пожалуй… ты прав, — почти неслышно проговорила она, хмуря красивые брови и вглядываясь куда-то в глубь темной комнаты.

— А ты постарайся оправдать меня, — неизвестно зачем добавил Готах, — когда, увидев вломившегося и следуя голосу сердца и разума, я разобью ему голову канделябром. Ты согласна с тем, чтобы не рассматривать подобное событие в категориях добра и зла, справедливости или ее отсутствия, а лишь видеть в нем подтверждение естественно-математического закона, одного из законов равновесия?

Неожиданно она расплакалась, улыбаясь при этом сквозь слезы — впервые за долгое время.

— Ты умный, и я очень тебя люблю, — сказала она, размазывая слезу на щеке.

— Естественно и математически, — с добродушным сарказмом заметил он, касаясь губами другой слезы и едва сдерживая стон от нечеловеческой боли в ребрах. — Ни справедливо, ни несправедливо.

С трудом скрывая боль и необходимые для этого усилия, он встал рядом с кроватью.

— Ты пытаешься удержать равновесие, постоянно прыгая по расшатанным камням. — Готах порой бывал просто невыносим, пытаясь искать все новые сравнения, которые облекал в изящную форму. — А тем временем ты лишь теряешь силы. Стань на твердую почву и только потом приглядись к камням, оцени, какие из них шатаются, какие нет… Спи, а перед сном подумай, что нам делать дальше. Помечтай на сон грядущий.

— Но ведь того, что мы сделали, уже не изменишь.

— Это и не нужно. То, что мы уже сделали, крайне важно, поскольку кое-чему нас научило. Куда большую ответственность, Кеса, мы несем за то, что нам еще предстоит сделать, чем за то, что уже совершили. Думать о будущем… конструктивно. Так что думай о нем, ибо ты умна, и от твоих решений очень многое зависит. Утром скажешь мне, что ты придумала. И тогда я охотно с тобой поспорю.

Любому, побывавшему при дворе императрицы в Кирлане, а затем приехавшему в Роллайну и сравнившему его с двором правительницы Дартана, сразу становилось ясно, где находится столица Шерера. Он без труда мог притворяться ясновидцем, пророча события и перемены, которые должны были наступить в течение ближайших пяти или десяти лет. Дворы обеих правительниц были очень похожи и вместе с тем разительно отличались. И тут и там по роскошным палатам перемещалась пестрая толпа домочадцев, урядников, просителей — но то были разные толпы. В Дартане все чего-то хотели, о чем-то хлопотали, сотнями честных и нечестных способов строили свое будущее, карьеру, добивались постов и почестей, пытались снискать благосклонность более высокопоставленных особ и ревниво берегли свои привилегии от менее высокопоставленных. В Армекте же царила атмосфера ожидания. Все откладывали все на потом; дворец достойнейшей императрицы напоминал дом, жители которого готовы в ближайшее время отправиться в путешествие и потому ничего не делают, поскольку это не имеет смысла. Сперва путешествие — потом все остальное.

Однако речь шла не о путешествии, но о войне — возможно, самой важной в армектанской истории.

В Дартане никто о войне не думал. Было ясно, что она вскоре случится, но значение имело лишь то, что будет потом. Дартанец чистой крови когда-то уже жил под правлением Кирлана; теперь у него была собственная правительница в Роллайне, но если ее снова сменила бы армектанская императрица… что ж, следовало принимать подобную возможность во внимание и поступать разумно, только и всего. Все смотрели далеко в будущее.

Армектанцы пытались спасти и сохранить прошлое.

Худой мужчина с мальчишеским лицом, которому никто не дал бы тридцать один год, видел все эти различия, являясь, по сути, армектанским элементом дартанской действительности. Минуя немногочисленных алебардщиков, он шел по пустому коридору одного из крыльев-башен дворца, в центральной одноэтажной части которого перемещались толпы. Из тысячи присутствовавших в здании людей он был единственным, кто не имел здесь никаких дел, не решал вопросов, ни за что не отвечал, ничего не планировал и даже не требовал. Прошлое его перестало существовать, будущее же было вписано в холодные стены дворца.

Армектанский князь, брат императрицы, носивший в Дартане титул его королевского высочества.

Никто. «Супруг», но чаще, однако, «князь Зайчик». Прислуга мягко гоняла его из угла в угол, дворцовая стража вежливо останавливала его перед дверями то одних, то других комнат — «по приказу королевы». Бывало, что князю Зайчику приходилось искать кружной путь в собственную спальню, ибо она соседствовала со спальней его супруги-королевы, кратчайший же путь преграждали дневные комнаты, в которых королева Эзена — бывало, что до поздней ночи — принимала гостей, ведя трудные переговоры, решая государственные дела… Его королевскому высочеству князю Зайчику не следовало отвлекать правительницу и ее высокопоставленных гостей прогулками из комнаты в комнату.

А может, у него возникло бы желание немного пошпионить в пользу достойнейшей сестры в Кирлане?

В огромном дворце дартанских правителей он обнаружил лишь одно существо, у которого находилось для него нечто еще кроме вежливого безразличия — улыбка, сплетня, короткий разговор ни о чем… Тихий, мягкий мужчина, в жилах которого текла самая благородная кровь Шерера, тайком и стыдливо влюбился мальчишеской любовью в невольницу, сумевшую заметить в нем человека — не армектанца, не супруга королевы и уж точно не князя Зайчика. Она видела и могла понять рожденного на ступенях имперского трона и вместе с тем совершенно обычного, преждевременно овдовевшего и несчастливо женившегося во второй раз человека, для которого в мире под Полосами Шерни нигде не было места.

Князь Авенор, носивший то же гордое имя, что и суровый и властный император-отец, шел по пустому холодному коридору, тоскуя по короткому отрывочному разговору с улыбающейся Черной Жемчужиной королевы, симпатичной Хайной, которая отправилась в путешествие и в Роллайну должна была вернуться нескоро.

К счастью, в этих стенах имелся еще один маленький кусочек тепла. Розовая крошка, существование которой придавало жизни князя Авенора смысл, намного более глубокий, чем попытка скрепить союз двух держав.

Когда-то у него уже была такая маленькая звездочка — но погасла.

Устланная пуховой постелью колыбель стояла в нише под окном, через которое лился желтый солнечный свет. Увидев входящего в комнату супруга королевы, кормилица и пожилая нянька встали и поклонились. Нянька приложила палец к губам, предупреждая, что маленький наследник трона спит. Когда его королевское высочество осторожно подошел на цыпочках ближе, обе женщины улыбнулись. Они относились к нему доброжелательно, видя ежедневную заботу и искреннюю отцовскую любовь, никак не связанную с династическими планами, заботами о стабильности государства… Авенор склонился над колыбелью, сдерживая улыбку. Пятимесячное существо в короткой рубашонке до пупка грелось в лучах солнца, сжав маленькие кулачки возле висков. Князь Зайчик, обычно податливый и не склонный к спорам, сумел, однако, настоять на своем, когда речь зашла об опеке над сыном. Он не позволял его перегревать, что было обычным делом в Дартане. В хорошую погоду маленький Левин постоянно пребывал под открытым небом, одетый лишь в легкую распашонку и шапочку для защиты от солнца; закутанные до самых глаз в одеяльца дартанские младенцы могли лишь завидовать наследнику трона благоразумного отца-армектанца. У отца находилось для сына и кое-что еще — ласковое прикосновение рук, шершавая мужская щека, касавшаяся гладкой детской щечки… Со стороны подобное казалось смешным — ибо дартанский магнат полностью вверял заботу о детях женщинам. Сын начинал для него существовать лишь по достижении «малого совершеннолетия», то есть возраста девяти лет. Став «альдеем» — маленьким мужчиной, — он переходил во власть родителя, который с этих пор должен был вовлекать его в два занятия — убийство зверей и людей. Ибо по-настоящему достойны дартанского магната-рыцаря были только охота и война, а в ее отсутствие — турниры.

Армектанская традиция была в этом отношении еще суровее. Однако вместе с тем в Армекте не стыдились любви к детям, в то время как в рыцарском Дартане подобное считалось делом плебейским, в лучшем случае женским.

Королева Эзена — о происхождении которой ходили самые разнообразные слухи — была воплощением королевы Роллайны, и в ее жилах тоже текла по крайней мере половина армектанской крови. Вероятнее всего, она была внебрачным ребенком старого властителя Буковой пущи, князя К. Б. И. Левина, который прибег к юридической уловке, вступив в брак с собственной дочерью, о существовании которой никто не знал. Только таким образом он смог передать ей состояние, положение, родовые инициалы и направить на путь к трону. Так, по крайней мере, говорили.

Однако, даже если королева действительно была наполовину армектанкой, она полностью по-дартански родила не сына, но наследника королевской короны. Она обеспечила непрерывность династии и была глубоко убеждена, что на этом ее роль пока заканчивается. На ребенка, рожденного от знатного, но нелюбимого и презираемого мужчины, ей не хватало терпения и времени. Конечно, она любила сына, но… Может, через несколько лет… Ведь князю предстояло обучиться королевскому ремеслу, для которого он был предназначен, а кто мог его этому научить, как не мать?

Следовало еще дать ему брата, чтобы никакое печальное стечение обстоятельств не перечеркнуло династических планов.

— Он поел?

— О… как медведь! — Молодая женщина улыбнулась, приложив руку к груди.

То было хорошее известие, ибо утром маленький князь плакал и не хотел есть.

— Его маленькое королевское высочество готов уморить голодом свою молочную сестру, — с шутливым упреком добавила кормилица, бросая взгляд на вторую колыбель.

— Этого мы ему не позволим, — заверил ее Авенор, глядя на румяное личико девочки, спавшей столь же крепко, как и мальчик. — Тебе не нужна… помощь?

— Нет, в самом деле нет, — покраснев, ответила она. — Я просто позволила себе пошутить, ваше королевское…

— Однако если это будут уже не шутки, немедленно сообщи мне. Ни ты, Ялма, ни твои дети никогда не будут голодать, обещаю, — серьезно сказал он. — Если что, всегда можешь прийти ко мне. Ты кормишь моего сына, и я никогда не скажу тебе, что у меня нет на тебя времени.

— Спасибо, ваше высочество, — искренне ответила молодая женщина, поднимая взгляд. У нее были красивые глаза и симпатичное, хотя и довольно заурядное лицо.

— У меня есть… просьба, — сказал Авенор, выпрямляясь и глядя на женщин. — Когда моя супруга-королева придет поцеловать сына перед сном, не говорите… не упоминайте о том, что утром он не хотел есть. Конечно, если она спросит, — поспешно добавил он, — нужно сказать правду.

Пожилой няньке подобные «интриги» не слишком нравились. Но Ялма сказала:

— Да, ваше высочество. Князь наверняка не болен, просто хотел покапризничать.

— Я тоже так думаю.

Если бы стало известно, что наследник трона утром не ел, весь последующий день его мучили бы медики и какие-то старые клуши, готовые его «измерять», обвязывать ножки, давить на живот и совать в рот смоченные неведомо чем пальцы. Авенор считал, что подобным процедурам можно подвергать преступника в подземельях трибунала, но не несчастного ребенка, который осмелился ненадолго лишиться аппетита.

Князь Авенор, не будя сына, мягко поцеловал его в лоб, кивнул в ответ на поклон женщин и вышел.

Еще немного, и Раладан угодил бы в серьезный переплет.

Непонятное исчезновение посланника и таинственной женщины, насчет которой Тихий мог бы поклясться, что где-то уже ее видел, мягко говоря, подпортило настроение заместителю Слепой Тюленихи Риди. Как можно более вежливо он попросил объяснений.

«А кто ты, собственно, такой? — спросил он Раладана. — Что-то тут дурно пахнет. А может, ты тоже посланник? Вы умеете менять внешность так, что никто не узнает».

Раладан невозмутимо сидел за столом, глядя на грозно стоящего в дверях каюты офицера и сопровождавших его неприятного вида верзил.

«Не неси чушь, только найди мне наконец Ридарету, — сказал он. — Я сделал то, что сделал. Это касается только меня и моей дочери».

«Значит, ты знал, что тот смоется?»

«Конечно знал. Но я никакой не посланник».

«И что ты еще мне скажешь?»

«А что хочешь. Будь я посланником, то сбежал бы вместе с ним. Не будь дураком, Мевев Тихий, — во второй раз попытался унять его Раладан. — Даже посланники не настолько глупы, чтобы притворяться тем, кого вы хорошо знаете, а потом сидеть и ждать, пока не всплывет правда. Тогда, на Последнем мысу, когда вы забрали меня и Риди на корабль… Помнишь, что я сказал?»

Около двух лет назад Раладан бежал из тюремной крепости в Лонде. Ему очень помогла команда «Гнилого трупа», и в конце концов он вернулся на Агары на борту корабля дочери, забравшего их обоих с Последнего мыса.

Мевев задумчиво таращился на него.

«Ну… помню, — наконец ответил он, сдерживая кривую улыбку. — И что же ты тогда сказал?»

«Я сказал: обосрался. Неделю я жрал такую дрянь, что аж дыра в заднице болела. Я поднялся на палубу, и когда перелезал через фальшборт… началось. Ты тогда сказал что-то вроде „Ну, ладно“, а я в ответ: „Обосрался“. Было так или не было?»

Матросы за спиной Мевева хохотали. Некоторые из них хорошо помнили описываемое событие, ибо кто же мог забыть столь роскошную историю? Тихий тоже чуть заметно улыбнулся.

«Какой посланник может об этом знать? — подытожил Раладан. — Я позволил сбежать вашему пленнику, поскольку на то у меня были свои причины. Я все объясню Ридарете, а она, если захочет, расскажет вам. Только найдите мне ее наконец».

С того разговора прошло несколько дней. Мевев достаточно хорошо знал Раладана, чтобы в конце концов перестать сомневаться в его подлинности, — агарский князь каждым словом подтверждал, что действительно им является. Однако у Тихого до сих пор что-то не сходилось. Раладан не приплыл на «Деларе», поскольку ее нигде не было. Так откуда же он взялся? Наверняка у него были какие-то шашни с посланниками, впрочем, он ведь признался, что сам позволил пленнику сбежать.

Прежде всего — куда, во имя Шерни, пропала капитанша?

Ибо ее до сих пор не нашли.

Они попрощались с командами дружественных кораблей; их капитаны уже сделали то, за что получили деньги, и им пришлось бы платить снова, чтобы они остались дольше. Но зачем? Ста пятидесяти парней с «Гнилого трупа» вполне хватало для поисков. Сомнительно, чтобы четыреста сделали то же самое быстрее и лучше — особенно если учесть, что поиски уже через два дня сменились ожиданием. Сколько можно искать ветра в поле? Слепая Риди умела ездить верхом. Если она решила исчезнуть, не сказав никому ни слова, то наверняка раздобыла коня и могла быть сейчас где угодно. В Армекте или Дартане.

Оказалось, что она забрала с собой трех парней. Их не было ни на борту корабля, ни среди погибших.

И правильно сделала. Они привели ее шесть дней спустя. Хихикая, она пыталась что-то объяснять, но безуспешно, поскольку то и дело давилась от смеха. Отдохнув, она опять пыталась что-то сказать — и снова обрывала фразу на полуслове. С головой у нее вроде было в порядке — удивленная и обрадованная, она обняла Раладана, махнула рукой Тихому, послала команде сочный воздушный поцелуй… Все с ней было хорошо до тех пор, пока она не пыталась что-то сказать. Казалось, будто она не может выговорить ни единого слова. И точно так же — написать, поскольку при виде первой же буквы фыркнула, прыснула и готова была от смеха свалиться со стула.

Все хохотали вместе с ней, ибо это оказалось заразным. Корабль напоминал сумасшедший дом.

Рассказ сопровождавших Тюлениху моряков был короток, прост и неинтересен: по приказу капитанши они срезали с ветки подвешенную за ноги воительницу и понесли. Они шли и шли, пока не дошли до леса, а по дороге взяли в попавшейся по пути деревне столько еды, сколько могли. В глубине леса, в самой густой чаще они построили два шалаша — они жили в одном, капитанша и полуживая воительница в другом. По ночам из второго шалаша доносились рыдания, а иногда такие возгласы и стоны, будто женщины… миловались друг с другом или еще что. Однажды утром капитанша, хихикая, разбудила их, махнула рукой — и они вернулись. По дороге она, как только хотела хоть что-то сказать, тут же начинала смеяться. В любом случае самое время было возвращаться, поскольку еды у них уже не оставалось.

Ничего больше моряки не знали. Они не могли даже сказать, что стало с воительницей — умерла ли она, выздоровела и ушла, а может, осталась в шалаше… Все ответы знала Слепая Риди.

И еще кое-что — у Тюленихи зажили полученные в бою раны. Странно, поскольку в последнее время она выздоравливала не быстрее любого другого человека. Казалось, что так оно и останется. Но как выяснилось — нет.

Разноцветные — лишь бы не красные, а чаще всего черные — маски, как узкие, так и широкие, уже несколько лет как стали столь привычными в больших городах Дартана, что трудно было выйти из дома, не встретив никого с закрытым лицом. Это сделалось почти модой, особенно в столице — городе, в котором билось сердце королевства, до этого бывшего самой богатой провинцией империи, — где каждому, занимавшему пост выше перекупщика, было что скрывать. Сплетни могли превратиться в хлещущие розги, а достоверные известия — в смертоносное оружие. Пьяницы в трактире, шепчущие сладкие словечки дочери хозяина, вовсе не обязательно хотели, чтобы в них узнали уважаемых городских урядников; стучавший в дверь публичного дома гуляка не желал показывать лицо, принадлежавшее офицеру алебардщиков королевы; две дамы, спешащие куда-то в полночь следом за слугами — тоже в масках, — наверняка имели причины прятать лица. Даже в столь невинном месте, как городской рынок, не каждый разбрасывавшийся серебром человек готов был выдать свою личность. Чьи-то глаза могли узнать задерживающего квартплату соседа, который почти морил голодом свою семью, не заботился о жене, а теперь покупал несколько локтей дорогого шелка, тесемки и ленточки, одним словом, материалы для пошива роскошного платья…

Близился вечер. В Роллайне уже три года не закрывали городские ворота, но в Королевский квартал после захода солнца никого случайного не пускали. Стены столицы состояли из двух кругов, внутри меньшего из которых находились самые богатые дома, важные учреждения, и прежде всего, естественно, прекрасный дворец дартанских монархов. Внешняя стена уже давно не имела оборонительного значения, обрастя домами и садами, — пеший легко мог преодолеть ее во многих местах. Предместья были открыты для всех. Именно там была сосредоточена большая часть населения Роллайны и решались многочисленные неофициальные дела. Там больше всего торговали, развлекались и изменяли.

Женщина в маске, которая, идя от предместья, поднялась по узким ступеням на вершину стены и спустилась с другой стороны (то был удобный короткий путь, соединявший внешнее и внутреннее кольца), тщательно заботилась о том, чтобы никто ее не узнал. Кроме обычной полоски материи с вырезами для глаз лицо ее закрывала вуаль из черного шелка, которую можно было откинуть в сторону или пристегнуть к верхней части маски; сейчас она была пристегнута. Женщина — а может быть, девушка, поскольку упругость движений и вся фигура свидетельствовали о молодом возрасте, — была одета очень просто; дорогая ткань, закрывавшая лицо, вообще не подходила к ее одежде, поскольку, похоже, превосходила ее в цене. На улицах еще было довольно оживленно; не обращая внимания на прохожих, девушка направилась к одним из двух ворот, ведших в Королевский квартал. Она успела перед самым закатом; двое скучающих солдат прохаживались туда-сюда вдоль стены, поглядывая на небо, но никого пока не останавливали.

Девушка прошла через ворота.

Роллайна, которую часто называли самым красивым городом Шерера, не везде, однако, выглядела таковой. Королевский квартал, многократно перестраивавшийся, был настоящим архитектурным кошмаром. Стародартанский стиль — изящные одноэтажные дома с остроконечными крышами — здесь вытеснило уродство. В тесноте столицы, где каждому хотелось иметь резиденцию, возводились чудовищные сооружения, словно из дурного сна — поднимавшиеся к облакам дворцы с внутренними двориками, на которых с трудом помещались носилки, с фундаментами самое большее пятьдесят на пятьдесят шагов, настоящие башни, изобилующие винтовыми лестницами и бесчисленными эркерами, обеспечивавшими для жильцов дома дополнительное пространство в несколько локтей, вездесущими балконами и висящими в воздухе террасами. Подобная мерзость распространилась, увы, по всему Дартану, а затем почти по всему Шереру. То, что в столице было необходимостью, в других местах стало модой. Забытый всеми рыцарь из провинции, который не мог и мечтать о доме в столице, строил похожий на своих землях, вообще не понимая, что делает и зачем, ибо он еще мог подсмотреть, как живут сильные мира сего, но думать, увы, уже был не в состоянии.

Ухоженная мощеная улица вела вдоль ряда именно таких домов. Женщина в городской одежде безразлично шла мимо них, направляясь туда, где поднимались к небу могучие башни королевского дворца, увековеченные в гербе столицы. Главная часть самого большого невоенного сооружения Шерера (ибо две старые армектанские крепости на севере, Тор и Ревин, все же были больше и мощнее) состояла из одного этажа, в стародартанском стиле, но боковые крылья уходили вверх, вмещая больше залов, коридоров и комнат, чем императорская резиденция в Кирлане. Шедшая по улице девушка со странной грустью в прекрасных влажных глазах смотрела на эти видневшиеся вдали башни, словно оставила там нечто, к чему никогда не вернется, некие приятные, но уже неосуществимые мечты, возможно, лишь теплые воспоминания…

Ибо так оно и было.

На дворе перед королевским дворцом наверняка поместилось бы намного больше, чем только одни носилки… Бывало, что там устраивали пиры. Солидная, хотя и очень красивая, по-дартански оштукатуренная белая стена окружала как двор, так и сам дворец, а также сад — особенный, запущенный, немного дикий, притворявшийся кусочком настоящего леса: там шумели дубы и сосны, поднимался холм, виднелось несколько песчаных оврагов. Среди папоротников лежал несобранный хворост, а на мягком мху покоились иглы и шишки… Неизвестно, кто придумал столь странный сад не сад, но идея была весьма удачной. В Роллайне — особенно в предместьях — имелись парки и настоящие сады, но кусочек леса могли позволить себе только правители.

Королева Эзена, княгиня Доброго Знака, поляны среди самой большой лесной чащи Шерера, очень любила этот лесок, ибо он напоминал ей о начале долгого пути, который ей пришлось пройти, чтобы добраться до тронного зала.

Перед воротами дворца стояли великолепно одетые, вооруженные алебардами и мечами стражники — то было уже не обычное войско, как перед городскими воротами. Королевская гвардия считалась лучше всего оплачиваемым подразделением Шерера, и многие говорили, что служащие в ней солдаты вполне этого достойны. Гвардия вела свое происхождение от личной стражи хозяев Доброго Знака; с тех пор как они стали охранять королеву, число их увеличилось, но требования не уменьшились, вследствие чего их все равно было слишком мало. Туда не принимали никого без соответствующего опыта и умений; гвардейцем мог стать только заслуженный солдат с определенным стажем в других, не столь элитных отрядах монаршего войска.

Лучшие среди этих людей, избранные среди избранных, заслуженные среди заслуженных, недавно погибли в схватке со стаей из четырехсот грязных детин. Несколько тяжелораненых выжили лишь затем, чтобы медленно подыхать, вися вверх ногами на суку. За них заплатили по двадцать золотых и позволили умереть на холодной траве в тени деревьев, видевших перед этим их поражение.

В воротах дворца движение не прекращалось почти никогда — может, в полночь, но уж точно не ранним вечером. Женщина в маске немного подождала, пока двор покинет большая группа людей, то ли просителей, то ли придворных, и приблизилась к одному из стражников. Тот прервал разговор с товарищем и выжидающе посмотрел на нее. С маской на лице — сколь бы обычным зрелищем ни была она на улицах дартанских городов — никто не мог войти во дворец. Солдат сделал два шага навстречу женщине.

— Дай потрогать, — странно сдавленным голосом проговорила она, протягивая руку и касаясь пальцами мундира гвардейца. — Может, это в последний раз…

Удивленный стражник открыл рот, но не успел ничего сказать, так как она опередила его словами:

— Я и королева, солдат. Только она или я.

Алебардщик окончательно обалдел. Неожиданно он нахмурился, неуверенно поднял руку, словно собираясь почесать затылок, отступил на шаг и спросил:

— Ваше бла… Жемчужина?

— Да, только никому ни слова. Мне нужно войти во дворец, но маску я не сниму. Знаю, — предупредила она всяческие сомнения. — Я не нарушу собственного приказа… Сюда должен прийти твой командир, а если не он, то ее благородие К. Н. Васанева. Никто другой. Если их не найдешь, то вернись и скажи мне.

— Да, Жемчужина.

Алебардщик знал фигуру, волосы, глаза, голос и манеру речи Черной Жемчужины. Правда, он не видел ее лица, но мог бы поклясться собственной головой, что его собеседница — она, и никто иной. Впрочем, она не просила его ни о чем, чего он не мог бы исполнить, даже напротив. Повернувшись, он сказал товарищам:

— Это к коменданту.

Быстрым шагом он направился через двор.

Женщина в маске отошла от ворот, в которые снова кто-то входил.

Ей пришлось ждать довольно долго.

Солдат тем временем почти бежал по дворцовым коридорам. Полученный от Черной Жемчужины приказ он не только мог, но даже обязан был исполнить, поскольку тот исходил аж из двух источников. «Если вернется госпожа Хайна, — сказал недавно комендант Охегенед офицерам дворцовой стражи, — меня следует немедленно о том известить. Немедленно!» — подчеркнул он.

Офицеры передали приказ подчиненным.

И теперь алебардщик, знавший значение слова «немедленно», мчался прямо к коменданту, миновав даже обычный служебный путь, поскольку в другой ситуации он доложил бы начальнику караула. Он был рад, что несет доброе известие: Черную Жемчужину королевы, когда надо суровую, но обычно улыбающуюся и милостивую, всегда справедливую к солдатам и готовую их защищать, любили все. Простой вояка радовался, что она уже вернулась из путешествия.

Хайна была первым гвардейцем королевы и ее личной телохранительницей. Она отвечала за безопасность монарха, и потому ей подчинялись как обычные невольницы-телохранительницы, так и военный отряд, несший службу в дворцовых казармах, а также стража, хотя непосредственным начальником алебардщиков был комендант Охегенед, немолодой уже громбелардец, верный и заслуженный солдат. Собственно, Черная Жемчужина имела право приказывать дворцовой страже исключительно через него, однако то была чистая формальность, как правило не соблюдавшаяся, особенно если учесть, что суровый вояка Охегенед прекрасно относился к руководству красивой и умной невольницы королевы, которая, со своей стороны, поддерживала с ним уважительные и дружеские отношения. Если она поручала что-то алебардщикам, то не столько присваивала его права, сколько попросту убавляла ему работы — именно так он это (впрочем, вполне справедливо) воспринимал. Тем не менее, если бы когда-нибудь два командира отдали противоречивые приказы, дворцовые стражники должны были подчиняться своему коменданту — он же самое большее мог объясняться перед королевой, почему не исполнил распоряжение Жемчужины.

У Н. Охегенеда, человека весьма влиятельного, командовавшего всего лишь пятью сотнями солдат и, несмотря на это, занимавшего постоянное место в военном совете рядом с великими и славными вождями королевства, никогда — не считая короткого отпуска — не оставалось времени на себя; он постоянно пребывал на службе. В любое время дня и ночи он был готов исполнить свои обязанности; он не имел права выйти из своей комнаты, не оставив в ней солдата, который знал бы, где искать коменданта, если возникнет такая необходимость. Спешившему от дворцовых ворот гвардейцу повезло, поскольку он застал коменданта у себя — но вместе с тем не совсем, поскольку комендант стоял полуголый, склонившись над кадкой с горячей водой. Симпатичная служанка с охапкой купальных полотенец сообщила, вернее, коротко и сухо доложила ему о приходе подчиненного, и он появился из соседней комнаты, весьма недовольный. Солдат доложил о том, с чем пришел. Комендант немного помолчал.

— Вернись и скажи Жемчужине, что я принял доклад. Сейчас буду у ворот.

— Есть, господин!

Солдат вышел. Охегенед повернулся к служанке:

— Я сам оденусь. Найди или вели найти ее благородие К. Н. Васаневу. Дневальных гвардейцев ко мне.

— Есть, господин.

Невольница была приучена к военным порядкам, и следовало полагать, что, искупав коменданта, она сказала бы, вытянувшись в струнку: «Докладываю, ваше благородие: ты чист!»

Оставив полотенца там, где стояла, она повернулась и направилась к двери. Спал ли он с ней? Если да, то наверняка она говорила: «Любовный акт завершен, ваше благородие! Приступаю к отходу ко сну!»

Дневальные гвардейцы дежурили в коридоре у дверей в комнаты командира. Невольница вышла, солдаты вошли.

— К личной страже королевы. Скажи: она пришла. Пусть передадут ее королевскому высочеству.

— Есть, господин.

Солдат вышел.

— К дежурному офицеру, — сказал его товарищу Охегенед. — Восемь человек в боевом снаряжении. Не парадном! — подчеркнул он, поскольку разные почетные эскорты были во дворце делом обычным; в серьезном деле следовало исключить любые ошибки и недоразумения. — Пусть ждут у главных дверей.

— Есть, господин!

Комендант оделся, набросил сине-зеленый мундир с вышитыми дубовыми листьями и красной королевской короной, подвесил к поясу меч и направился по коридору к лестнице. Он жил в восточном крыле, невысоко, на втором этаже. Охегенед сбежал по широким ступеням, почти не замечая уступающих ему дорогу слуг, каких-то домочадцев и гостей или просителей… Богато украшенный мундир офицера королевской гвардии производил впечатление на каждого, даже на дикаря из провинции, не знавшего в лицо коменданта Охегенеда. Старый вояка направился к выходу, куда уже бежали с другой стороны вооруженные солдаты.

Старому громбелардцу предстояло выполнить самое отвратительное задание из всех, что ему когда-либо поручали.

Не веря собственным ушам и даже недоуменно улыбаясь — что могло сойти за наглость и дерзость, поскольку к нему обращалась сама королева, — он недавно выслушал историю о заговоре, в котором якобы могла участвовать… Хайна. Когда речь шла о прислуге королевы, Охегенед готов был отнестись серьезно к чему угодно — но не к подобной чуши. В душе он поклялся в одном: если в этих безумных, пусть даже королевских, бреднях есть хоть крупица правды, он покинет службу и уедет из Дартана раз и навсегда. Если Хайна могла выступить против королевы, это означало, что точно так же может поступить любой. Он сам, его гвардейцы, Йокес и его отряды… Все, вообще все. Охегенед не смог бы существовать в таком мире, где под ногами не было даже малейшего кусочка твердой почвы. Ему требовался хотя бы один человек, которому он мог доверять.

Хайна могла бы предать королеву?

Если бы это подтвердилось, Охегенед не смог бы больше поверить никому. Никому! Даже самому себе. Ибо в Хайне он был уверен больше, чем в себе, — она не напивалась. Никогда.

Однако Черная Жемчужина только что вернулась во дворец, хотя должна была отсутствовать еще по крайней мере несколько, а то и полтора десятка недель. Королева предупредила его о такой возможности, а это означало, что в невероятных известиях, которые она получила (от кого? из каких источников?), что-то все же было правдой.

Теперь ему предстояло заманить Жемчужину к себе, окружить вооруженной стражей и отдать Васаневе — после чего никогда больше не смотреть Хайне прямо в глаза. Ибо дело было даже не в том, что по приказу королевы он должен был ее арестовать. — Хайна знала, что такое приказ. Охегенед должен был делать вид, будто ничего не знает и радуется ее возвращению. Он сто раз предпочел бы встать перед ней и сразу сказать: «Тебя подозревают в участии в заговоре, Жемчужина, и тебе придется идти со мной».

— В мои комнаты, — коротко приказал он, обращаясь к командиру вооруженных как на войну гвардейцев. — Ждать распоряжений во второй комнате.

— Есть, господин.

Охегенед вышел во двор.

Отсюда уносили пустые носилки, из которых наверняка только что вышел какой-то приглашенный на вечер гость или просто возвращающийся домой придворный. Трое спрашивали о чем-то охранявшего ворота стражника. Он ответил, после чего показал направление. Поблагодарив, они пошли по хорошо освещенной улице вдоль дворцовой стены. Комендант стражи остановился у ворот и огляделся вокруг. В свете больших масляных факелов он заметил одинокую фигуру на другой стороне улицы, в тени здания с остроконечной крышей, и направился к ней.

Она шагнула ему навстречу.

— Ни о чем не спрашивай, — сказала она и дотронулась до шелковой ткани на лице, словно проверяя, на месте ли она. — Проведи меня во дворец, мне нужно увидеться с королевой.

— Что ты тут делаешь, Жемчужина? Ты должна быть в Громбеларде.

— Да. Но из тех, кто туда отправился, в живых осталась только я. Проведи меня. Я не могу это снять, — сказала она, снова касаясь закрывающего лицо шелка.

— Почему?

— Потому что не могу.

Помолчав, она добавила:

— Хорошо, дай руку… Ну, дай.

Она взяла его за руку и просунула за вуаль. Он коснулся пальцами ее щеки.

— Не будем пока об этом, — очень тихо проговорила она.

Не зная, что ответить, он сглотнул слюну.

— Что случилось? — наконец спросил он. — Расскажи мне, что произошло. Вы сражались?

— Да, но это неважно. Больше я ничего тебе сейчас не скажу, потому что не могу. Не могу. Проведи меня во дворец.

Она сама помогла ему исполнить отвратительную миссию. У нее была какая-то тайна, она не хотела о чем-то говорить. Значит, и у него могли быть какие-то тайны.

— Если так, — сказал он, — то идем.

Они направились к воротам.

— Все в порядке, — сказал он стражникам.

— Так точно, господин.

Вместе с Черной Жемчужиной они пересекли двор и вошли во дворец.

Кто-то когда-то сказал, что это проклятый дом. Кто знает, был он прав или нет… Так или иначе, это была неудачная постройка. Изначально задуманная как красивая, она выглядела таковой лишь снаружи. Что-то получилось совершенно не так, где-то сделали ошибку, вернее, много ошибок… Высокие потолки должны давать ощущение свободы и пространства; вместо этого — недосягаемые, неотчетливые, слишком плавно переходящие в стены — они вызывали чувство подавленности, уныния. В коридорах плохо распространялся свет, а по странно спланированным лестницам было столь же трудно подняться, как и спуститься, — из-за низких, зато чрезмерно широких ступеней, слишком узких, чтобы сделать два шага, но слишком широких для одного, из-за чего по ним мог нормально перемещаться только карлик или великан, все остальные неуклюже карабкались, топтались… Почти любая мелочь во дворце была не такой, как надо. Даже узоры на полу утомляли взгляд. Впрочем, возможно, все это было следствием чрезмерного количества недостатков; может быть, каждое из этих ошибочных архитектурных и декоративных решений в другом доме вносило бы приятное разнообразие… Однако, собранные в одном месте, все они лишь неизмеримо затрудняли жизнь, доставляя множество неприятностей.

Охегенед шел по узорчатому полу, ведя за собой Хайну.

Все ее здесь знали. Маска мало чем могла помочь, поскольку любой солдат и любой домочадец сто раз видел ровно уложенные вокруг головы каштановые волосы королевской Черной Жемчужины, знал ее стройную фигуру и походку… Но скромная одежда на ней сбивала домочадцев и прислугу с толку. Ее доводилось видеть в богатых платьях или же иногда почти голой — поскольку развевающиеся домашние халатики Жемчужин, разрезанные со всех сторон, застегнутые на цепочки и изящные брошки, мало что скрывали; иногда же она носила кольчугу и стянутый поясом военный мундир… Кто-то остановился, оглядываясь на странную горожанку с шелковой вуалью на лице, ибо мог поклясться, что уже когда-то… где-то… В группе стоящих у стены людей стихли разговоры; чуть дальше двое мужчин, хмуря брови, смотрели на спутницу коменданта Охегенеда.

— Куда ты меня ведешь? — спросила она.

— Сперва к себе, — коротко ответил он. — К королеве ты сейчас не попадешь.

— Почему?

Они уже поднялись на второй этаж. Комендант не ответил, ускоряя шаг.

— Почему, Охегенед?

— Сейчас она… не принимает, — бросил он через плечо.

Он ошибся. Для командира дворцовой стражи и личной телохранительницы со статусом второй Жемчужины королева была доступна всегда и везде. Мгновение спустя он сам понял, что ошибся… Он оглянулся, но ее уже не было. Она бежала по коридору обратно к лестнице.

— Стража! — крикнул он. — Задержать ее!

В главной части здания было полно алебардщиков, в крыльях чуть меньше. Но у лестницы стояли посты. Солдаты бросились к убегающей. Какие-то дворцовые невольники отскочили к стене, но не слишком быстро; оттолкнув их, уже мчался алебардщик с другого поста, за ним следующий. Дворцовая стража была расставлена таким образом, чтобы каждый стражник видел двух ближайших товарищей.

Горожанка в маске остановилась, поняв, что сейчас ее схватят — или она погибнет. Это не были головорезы, которых она могла на берегу моря насаживать на копье; она знала солдат, которые сейчас бежали к ней. С голыми руками она могла противостоять одному, может быть, двоим. Но эти люди, охранявшие дом той, кто придавал смысл их существованию, вообще не умели шутить. Она сама их этому учила. Каждый готов был, не раздумывая, броситься на вражеский меч, лишь бы успеть воткнуть свой туда, куда нужно.

Вместо того чтобы бежать дальше к лестнице, она бросилась в сторону, всем своим весом ударившись о застывшего на месте придворного, который отлетел назад, разбив головой стекло в большом окне. Увидев бегущих к ней с оружием в руках гвардейцев, она прыгнула в окно, выдавив плечом свинцовую раму, в которой торчали зубчатые остатки стекла, и вывалилась наружу. Для нее это могло закончиться очень плохо, поскольку второй этаж, находившийся над стародартанским первым, отделяло от земли солидное расстояние. Черная Жемчужина приземлилась в диком саду за домом, к счастью не наткнувшись на сосновый сук и не сломав кости в неглубоком песчаном овраге, о край которого она ударилась ребрами, поранившись о торчавший из земли корень. Вскочив, она побежала в глубь леска. На мгновение остановившись, она разорвала юбку, чтобы та не стесняла движений. Из освещенных окон дворца сломя голову, но нисколько не колеблясь выскакивали следом за ней дворцовые стражники. Кто-то кричал, призывая стражу снаружи — даже сад за домом королевы всегда патрулировали гвардейцы.

Хайна наткнулась на них столь неожиданно, что на этот раз убежать уже не могла. С разгону ударив всем телом, она сбила с ног первого гвардейца, перекатилась по земле и встала, держа в руках вырванную у противника алебарду. Размахнувшись, она подсекла колени второму солдату, не теряя ни равновесия, ни ориентации. Точно так же она подрезала ноги и третьему, но тот, кого она опрокинула в самом начале, встал с мечом в руке, бросился вперед и умер, получив удар краем лезвия в горло.

Она не умела сражаться «понарошку».

Ее потрясла смерть солдата. Своего… Верного и отважного.

Судорожно вздохнув, она едва не расплакалась.

Бросив алебарду, она вырвала меч из мертвой руки и побежала дальше, оставив позади двух раненых и убитого.

Стена вокруг сада была слишком высока и недоступна без помощи веревки. Среди деревьев виднелись освещенные окна дворца. Деревья и заросли доходили до самых стен обоих крыльев здания, но от центральной части их отделяло пустое пространство. Двери дворца, ведшие в «лес», охраняла стража.

Хайна знала в леске каждый куст; спрятаться здесь было негде. В любой момент из дворца могли выбежать несколько десятков солдат, присоединившись к тем, что уже нашли стонущих товарищей из патруля. А потом будет лишь недолгая охота — и окруженная у стены дичь.

Она попыталась пробраться к западному крылу — и увидела открытое окно.

Свет в нем был не столь ярким, как в большинстве остальных. В комнате мерцало несколько свечей, превращавших темноту в желто-коричневый полумрак.

Открытое окно — в главной части здания… По другую сторону открытого пространства. Высоко над землей, выше головы.

Куда смотрели охранявшие двери дворца стражники? В сторону восточного крыла, откуда доносились крики бегающих по саду солдат?

Она переместилась на самый край леска, по большой дуге швырнула меч над кронами деревьев, в расчете на то, что он упадет где-то возле стены, и, не дожидаясь, пока он зазвенит о сучья, побежала. Разогнавшись, она выскочила на освещенное пространство, словно серна, в мгновение ока пересекла его, оттолкнулась от земли и прыгнула руками и головой вперед.

Никто не крикнул, никто ее не заметил. Беглянку не искали в падающем из окон дворца свете, на открытом пространстве, там, где ей негде было спрятаться.

Из широко открытых дверей в сад выбегали алебардщики гвардии.

Стоя у стены — иначе пламя свечей отбросило бы на окно ее тень. — Хайна осторожно и медленно прикрыла створку окна, через которое прыгнула в комнату. Кроме того, на стену… можно было опереться спиной. Кратковременное усилие очень утомило Жемчужину. Несмотря на целительное действие отвратительных эликсиров, которыми ее смазывали и кормили, она была еще слаба.

У нее дрожали колени и руки.

Она узнала комнату, в которой оказалась, и точно так же узнала человека, который в нее вошел.

Он ее не заметил.

Закрыв дверь, он повернулся и удивленно вскрикнул, когда она бросилась ему в ноги.

— Ничего не говори, ваше высочество. Не выдавай меня, — попросила она.

Онемев от удивления, он несколько мгновений не мог произнести ни слова.

— Это ты, Жемчужина? — наконец спросил он.

— Да, ваше королевское высочество.

— Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? Разве ты не должна быть в Громбеларде? — беспорядочно спрашивал он. — Но сперва встань! Что ты вытворяешь?

— Стою на коленях. Потому что мне нужна помощь. Никто не может меня здесь найти… а я не хочу поднимать руку на ваше королевское высочество.

— Поднимать руку?

— Меня ищут солдаты дворцовой стражи.

— Твои собственные солдаты?

— Это солдаты королевы, не мои.

— Что ты натворила? И я уже сказал — встань.

— Нет, ваше высочество, пока ты не пообещаешь, что позволишь мне спрятаться под кроватью, если кто-то постучит в эту дверь.

— Если таково условие, то обещаю, — сказал он. — Но поскольку кровати здесь нет, придется перейти в мою спальню. Туда наверняка никто не войдет, так как в ней нет дверей в коридор. Самое большее могла бы войти королева… но двери, соединяющие наши спальни, открываются очень редко. О чем ты, увы, знаешь.

Он поднял ее с колен и подтолкнул к входу в другую комнату.

Занавеси на окнах были задернуты. На столе рядом с кроватью стоял канделябр с пятью свечами. Князь поочередно зажег их от одной, взятой из дневной комнаты. Совершенно машинально она удостоверилась, что на занавеси не падает ее тень. Некоторое время они молчали, из-за чего ушей супруга королевы достигли крики бегающих по саду солдат.

— Это из-за тебя весь этот шум? — спросил он.

— Да.

— Что ты натворила?

— Я выполняю… тайную миссию по поручению королевы, — сказала она. — Все думают, что я в Громбеларде, и никто не может знать, что я вернулась в Роллайну. Никто, даже комендант Охегенед. Я пыталась тайно проникнуть во дворец…

— В такой одежде? И с маской на лице?

— Другой одежды у меня не было… А маска… Я убила солдата в саду. Теперь меня ищут.

— Убила солдата?

— Да.

— Но ведь даже если тебя поймают, тебе ничего не грозит!

— Да, но моя миссия… провалится, ваше королевское высочество. А я еще ее не закончила.

Князь Авенор молчал. Он понятия не имел, о какой миссии говорит Черная Жемчужина, не знал, что происходит во дворце, какие ведутся игры и интриги… Он никогда ничего не знал. Ни о чем.

Зато Хайна знала, что супруг королевы ничего ни о чем не знает… Ему последнему сообщат, что сегодня ужин будет подан раньше, и он, придя к столу, увидит встающих с кресел сытых гостей, обменивающихся шуточками с ее королевским высочеством, так и брызжущей хорошим настроением. А потом либо решит в одиночестве доесть холодные остатки, либо просто пойдет спать. Голодный.

Он сидел на кровати, глядя на стоящую перед ним невольницу.

— Пока что тебе ничто не угрожает. Можешь снять вуаль с лица, это неудобно, — сказал он, просто чтобы хоть что-то сказать. — Мне нравится твоя улыбка, прекрасная Жемчужина.

— Но ты ее больше никогда не увидишь, господин.

— Что это значит?

— Ничего, ваше высочество… Могу я остаться здесь, пока все не успокоится? Ты никому обо мне не скажешь?

— Даже королеве? Я мог бы… наверное, мог бы сделать так, чтобы она сюда пришла.

— Наверное, да, ваше высочество. А может, и нет.

— Я могу хотя бы попытаться.

— Лучше не стоит.

Что он мог ответить? Жемчужина прекрасно знала, что говорит. Князь Зайчик — и доверительный шепот, интриги? Ее королевское высочество Эзена готова была повернуться к нему, окинуть удивленным взглядом, после чего громко, чтобы все слышали, сказать:

«А что это еще за шепот, ваше королевское высочество? У нас что, есть какие-то тайны? От кого? От наших ближайших домочадцев?»

И тогда он стоял бы в тишине, среди пятидесяти «ближайших домочадцев», которые выжидающе смотрели бы на него, пытаясь сдержать улыбки.

— Я предпочла бы подождать, пока ее королевское высочество не останется одна в своей спальне. Если бы ты даже смог вызвать ее сюда, то… лучше, чтобы никто не знал, ваше королевское высочество, что ты вообще меня сегодня видел. Лучше для меня, для тебя, для королевы… Для всех, ваше высочество.

Было совершенно ясно, что Черная Жемчужина права.

— Хорошо, Хайна. Согласен. Но сейчас мне хотелось бы знать, что ты имела в виду насчет улыбки. — Армектанский князь, хоть и мало что знал, отнюдь не был глупцом и умел чувствовать важность момента. — Почему же ты не будешь больше улыбаться?

Какое-то время она молчала. Но ясно было, что на этот раз тему сменить не удастся. Супругу королевы показалось, что прекрасные глаза, видневшиеся сквозь отверстия в шелковой ткани, погасли.

— Почему не буду больше улыбаться? По многим разным причинам, но первая такова, что мне просто нечем, ваше высочество, — медленно проговорила она, пытаясь владеть собственным голосом, но ей это удалось не до конца. — От моего лица осталось только то, что ты видишь… Глаза, князь. У меня больше нет щек, подбородка… — Недоговорив, она глубоко вздохнула и слегка невнятно закончила: — Там только шрамы, рубцы… уродство…

Подняв руку, она двумя короткими движениями собрала слезы с нижних ресниц, впитавшиеся в черный шелк. Авенор потрясенно молчал.

— Не проси меня показать, — попросила она. — Запомни меня такой, какой… какая я была…

Она снова не договорила.

— Ты что, с ума сошла, девочка? Не могу поверить… — прошептал он, глядя на мягкий шелк черной маски. — Что ты говоришь, Хайна? Тебя ранили в каком-то сражении? Но ведь есть прекрасные заживляющие бальзамы, какие-то мази… Королева позовет лучших медиков королевства, может, даже самых лучших в Шерере! Все это заживет, а несколько небольших шрамов на лице воительницы… если даже они не исчезнут до конца…

Он наверняка говорил то, что думал. Для армектанца военная памятка на лице — даже на лице женщины — редко была чем-то отталкивающим. Даже напротив — достойный похвалы шрам позволял увидеть красоту во всей ее полноте, примерно как… пробивающаяся на мужском лице щетина… Свежие мальчишеские щеки наверняка были красивы, но щеки мужчины, пусть и шершавые, потемневшие, свидетельствовали о зрелой красоте. И точно так же — военные отметины. Смотревшая на поля сражений армектанская Арилора — госпожа война, но также и госпожа смерти — не отличалась гладким лицом. Гладких лиц не имели даже статуи воинов и воительниц, охранявшие ворота императорского дворца в Кирлане.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, ваше высочество, — сказала она уже спокойнее. — Спасибо тебе… но не будем больше об этом.

В соседней комнате открылась дверь. Чей-то женский голос спросил:

— Ваше королевское высочество?

Авенор молча показал Хайне на кровать, на которой сидел. Она тут же легла на пол и ловко под нее заползла.

— Ваше королевское высочество? — снова послышался голос.

— Я тут, — ответил тот, выходя с маленьким дорожным свитком в руке в дневную комнату; многие армектанские произведения публиковались именно в таком виде, легком и удобном для употребления. — Зачитался… В чем дело?

— Солдаты кого-то ищут, — объяснила служанка, показывая на несколько вооруженных людей в коридоре.

— Да? А кого?

— Ваше королевское высочество, — сказал командовавший гвардейцами офицер. — Никто тут не пробегал? По коридору или…

— Или из моей спальни в дневную комнату и обратно? — слегка язвительно спросил Авенор. — Нет, никто тут не пробегая. А кто должен бегать по личным покоям королевы Дартана и ее мужа?

— Никто не должен, — вежливо согласился офицер. — Если, однако, ваше королевское высочество заметит кого-то, кто делает что-то, чего здесь делать не должен… Или хотя бы странно одет…

— Не понимаю ничего из того, что ты говоришь, ваше благородие, — раздраженно сказал Авенор, поднимая частично развернутый свиток, на котором виднелись ровные строчки какой-то армектанской поэмы. — Что значит «странно одет»? Кого вы ищете?

— Этого я не могу сказать, ваше королевское высочество, — все так же вежливо, хотя и слегка неохотно ответил офицер, знавший, что и кому говорить можно, а чего точно нельзя. — Если случится что-то необычное, от имени королевы прошу ваше высочество послать к нам невольницу.

— У меня только одна невольница, — скорее со спокойным упреком, чем с недовольством сказал князь Авенор. — Если я ее к вам пошлю, побыстрее пришлите ее обратно, а то я останусь вообще без прислуги.

— Это уже меня не касается, господин, — закончил разговор гвардеец, явно не обладавший ни чувством юмора, ни чувством такта. — Разрешите идти, ваше королевское высочество?

— Да, солдат, — ответил Авенор.

Стражники ушли.

— Пусть никто не морочит мне голову, — сказал он примерной служанке, которая еще недавно даже не знала, у себя ли ее господин. — Хочу перед сном спокойно почитать.

— Да, ваше высочество.

— Спасибо.

— Сегодня ночью я буду вашему высочеству нужна?

— Нет. — На этот раз Авенор не стал добавлять «спасибо». — Я просил меня об этом не спрашивать.

В Дартане, как и в Армекте, невольники имели статус предметов, служивших владельцу для любых целей. В Армекте особенно не видели разницы между, скажем, едой и удовлетворением женских или мужских «потребностей»… Так уж устроен человек, рассуждали сыновья и дочери равнин. Любовные утехи любовников или супругов — одно дело, ежедневные потребности — совсем другое; любовь и плотские дела можно было соединять, но путать их не следовало. Супружеская измена? Да, но не с предметом же или слугой… В Дартане, возможно, отсутствовали глубокие обоснования (невольника считали предметом, и не более того), но все остальное выглядело примерно так же, и во всем Шерере только гаррийцы могли считать аморальным подобное обслуживание господина или госпожи невольниками. Его королевское высочество Авенор определенно гаррийцем не был, однако не пользовался услугами невольницы, хотя, будучи здоровым и еще не старым мужчиной, несомненно в таковых нуждался. Проблема заключалась в том, что невольники, как и предметы, могли быть разными… Армектанский князь, которого ночью обслуживали с тем же старанием и уважением, что и днем, отказался от «услуг» безразличной и холодной фигуры, имевшей облик женщины, которую ему пришлось бы, вероятно, переворачивать с боку на бок или вынуждать к тому приказами (неприличное солдатское словцо казалось ему единственно удачным, поскольку в самый раз подходило для доски). Он был привезенным из чужого края господином, от которого ничего не зависело, а слуга если уж за что-то по-настоящему и ненавидел господина, то именно за это. За ничтожность. Ибо невольник, принадлежавший «никому», был ничем. В то время как невольница королевы — второй королевой Дартана.

Возможно, именно такие мысли бродили в голове у князя Зайчика, когда он вернулся в спальню, поскольку могло показаться, что он забыл о прятавшейся под кроватью воительнице. Сев в кресло у стены и неподвижно глядя перед собой, он медленно вертел в руках свиток с «Двумя строфами о море Эниветты», а огоньки горящих в канделябре свечей сливались у него перед глазами. Он был господином, которому приходилось обманывать собственную прислугу, в то время как самый ничтожный дартанский провинциал мог доверить своим невольникам любой секрет. Разве что… разве что у него тоже была жена.

— Ваше высочество, — тихо сказала Хайна. — Спасибо.

Он сделал неопределенный жест рукой и пожал плечами.

— Не за что, — ответил он с такой неподдельной горечью, что она не смогла даже сделать вид, будто ее не заметила. — Благодаря тебе я смог сегодня совершить доблестный поступок: геройски обманул солдата и невольницу-служанку… Хо-хо! — пробормотал он. — Если об этом узнают, где надо… Сама оцени, какой я неустрашимый.

— Ваше высочество… Ведь все это неправда.

— Неправда, Хайна? Ты выполняешь важную миссию для королевы, может, завтра по твоему приказу тысяча тяжеловооруженных воинов отправятся на другой конец края, чтобы предать огню владения какого-нибудь нелояльного вассала твоей госпожи. Ты скажешь: «Этому жить, этому висеть». Королева увидится с тобой, когда ты вернешься, и спросит: «Ну что, Жемчужина? Все сделала?», а ты ей ответишь: «Да, Эзена». Она даже не спросит, как именно ты все сделала. Может, потом, при каком-нибудь случае. И погрозит тебе пальцем: «Ну, пожалуй, ты немножко перестаралась…» Ты ее копия, та копия, которая занимается кознями против нелояльных вассалов и прочими подобными делами. Ты мне говоришь: «Все это неправда». Кому ты это говоришь, Жемчужина? Князю Зайчику? У меня была мечта, что, возможно… я помирю Дартан с Армектом. Обращусь к сестре и к жене. Отец… мой прекрасный и мудрый отец, может быть, тоже на это рассчитывал. Может, и теперь рассчитывает? Не знаю. Если так, то повторю: он прекрасный… но насчет мудрости уже добавлять не стану.

Неожиданно ему стало стыдно, поскольку до него дошло, что он обращается со своими наивными сетованиями к девушке, которую ищут вооруженные стражники, которая выполняет какое-то очень важное задание и, что еще хуже, которую недавно изуродовали и изувечили, возможно, навек, необратимо. Симпатичная двадцатипятилетняя Черная Жемчужина, всегда улыбающаяся, находящая для каждого время и доброе слово. Единственное в этом дворце существо, которое счастливо оттого, что живет, и не имеет никаких иных желаний, кроме того, чтобы никогда не стало хуже… Неужели у нее отобрали эту мечту?

— Прости меня, Хайна, — сказал он. — Старого дурака.

Все так же сидя в кресле, он взял ее за руку и поцеловал пальцы.

Неожиданно, медленно и чуть колеблясь, она прикрыла ему рукой щеку. И он почувствовал, как другая рука обнимает его за голову, мягко прижимая ее к теплому и вместе с тем твердому животу.

— Обещай, князь, что не коснешься моей маски, — очень тихо проговорила она. — Обещаешь? Если да, то… то…

Она не договорила.

Встав с кресла, он с сильно бьющимся сердцем обнял девушку и прижал к себе, мягко целуя в каштановые волосы. Она облегченно опустила голову ему на плечо.

— Если бы я могла полюбить… — говорила она, — я хотела бы иметь мужчину столь же благородного, как и ты. Я не могу… но все же попытайся что-то во мне спасти, что еще осталось… Прямо сейчас… хорошо? Может, сумеешь. Потому что если не сумеешь… то уже, наверное, в самом деле никто…

Он ощутил дрожь подбородка на плече и горячую капельку на шее. Черная Жемчужина расплакалась.

Раладан скверно ездил верхом, но спешить умел. Он высадился на дартанском берегу, имея перед собой прямую дорогу до Роллайны, умного товарища рядом и туго набитый кошелек. Купив лошадей, он вскоре их продал, приобретя свежих. Сопровождавший его Сайл был, правда, родом не из этих краев, однако чистый дартанский звучал в его устах понятно даже для самого глупого мужика из деревни; для Раладана, который, кроме гаррийского, владел только киненом, правда, обогащенным немалым запасом слов из собственно армектанского, второй офицер Ридареты стал неоценимым помощником.

Они потратили немало времени. Дартан, край, в котором путешествия считались делом торговцев и бродяг, славился худшими дорогами в Шерере. Не считая, естественно, Громбеларда — в Тяжелых горах никаких дорог вообще не имелось. Еще хуже обстояло дело с мостами, многие из которых к тому же были сожжены в минувшую войну и до сих пор не восстановлены. Невообразимо темное крестьянство, для которого в полумиле от деревни простирался лишь «большой край», иногда могло показать путь к броду, а иногда нет; может, когда-то дедушка видел «подле двух дубков» какую-то песчаную отмель, но теперь уже не было никаких дубков, а тем более песчаной отмели, не говоря уже о дедушке… В подобных обстоятельствах путешествие заняло у двух всадников несколько дней. Когда они наконец остановились в Роллайне, в предместье Арбалетчиков, стоял уже вечер, и усталые путешественники поняли, что потеряли еще один день. Агарский князь не знал местных обычаев, однако ему хватало воображения понять, что он мало чего добьется, отправившись в полночь в королевский дворец. Пойти туда он мог только завтра. Если бы он еще знал, что в тысяче шагов от них ведет на городскую стену лестница, с помощью которой именно сейчас сокращает себе путь девушка в маске и дешевой одежде горожанки… Раладан появился в Роллайне в тот же самый день и то же самое время, что и Черная Жемчужина королевы. Но она не была подозрительным чужеземцем, желавшим получить аудиенцию у могущественной правительницы. Она шла прямо к стражнику, которому достаточно было напомнить пару слов. Тех слов, которые он слышал постоянно, ибо они короче всего описывали его обязанности: «Только я и королева, солдат. Она или я».

Этой ночью не только королева не могла заснуть и не только она боролась с собственными мыслями. В средней руки гостинице в предместье двое путников сняли комнату. Сайл похрапывал (честно говоря, вполне умеренно), Раладан же лежал, глядя на едва видимую в темноте потолочную балку, и размышлял, поскольку на пиратском паруснике было не до размышлений, а в дороге у него настолько болела отбитая задница, что он не мог как следует сосредоточиться — лошади отличались исключительно неровной палубой и непродуманным такелажем. Теперь он пытался собрать воедино все свои познания о Шерни и Шерере — на что, как он вскоре понял, требовалось самое меньшее несколько недель. Чего бы ни касалась мысль, оно сразу же оказывалось связанным с чем-то другим: три сестры наводили на мысли о Ферене и Отвергнутых Полосах, Полосы — о Рубине Дочери Молний, Рубин — о Ридарете… В глубинах памяти звучали слова мудрого Тамената — не только о Ридарете, но также и ее дочерях, единственных «Рубинчиках», которым она дала жизнь, если это вообще была жизнь… Нескончаемое путешествие по маленькому и тем не менее сложному миру, над которым висела однородная, явная, исчислимая, и вместе с тем столь непростая и таинственная сила. Раладан в общих чертах видел и понимал проблему, которая перед ним стояла, но… ему не хватало терпения. Из того, что до сих пор говорилось о Ферене, Проклятых Полосах, равновесии Шерни и законах всего, наиболее ему понравились некоторые суждения Тамената. Старый мудрец любил притворяться человеком более простым и глупым, чем на самом деле, а может, просто знал, что описание мира для живущих в нем существ следует хоть немного упростить. Так что порой он насмехался над Шернью, вставлял странные придуманные им самим словечки, относился к ней с пренебрежением, высмеивал, недооценивал. Возможно, он даже в самом деле верил, что все именно так, как он говорит.

«Шернь Шернью, сынок, а палка палкой. Если на тебя нападут паршивые собаки, тебе понадобится палка, а не Шернь. Шернь тебе вообще не нужна. Миру — да, но не тебе, так же как и какому-либо другому человеку, — объяснял он когда-то за кружкой водки, поскольку, хотя и не имел „проблем с пьянством“, выпить и умел, и любил. — Видишь ли… как бы это сказать… Всегда нужно искать самый простой способ и объяснение. Что это значит? Да, сразу же отбрось все, что тебе не нужно. Тебя уничтожит лишь то, во что ты веришь или чего боишься. Здесь, в Шерере, нет ни одной вещи, ни одного явления… Слышишь, князь? Ни одного! Нет ни одного явления, вывалившегося из задницы Шерни, которое нельзя было бы победить или приручить доступными каждому способами. Именно это и есть закон равновесия, первый из законов всего. Все сущности Шерни уравновешивают друг друга, но и для любых сил Шерни на основе явлений, происходящих под небом Шерера, должен найтись противовес в обычных механизмах, правящих этим миром. Мы имеем дело с весьма стабильной системой; ее устойчивость следует именно из этой стабильности. Миром не правят и не могут править Полосы, их сила — вонючее дерьмо, простой обман, тем больший, чем необычнее или страшнее он выглядит. Полосы могут выставить против тебя стотысячный флот, но если ты не испугаешься и подойдешь ближе, то увидишь эскадры парусников из пергамента, которые уже пропитываются водой… Понимаешь, о чем я? Здесь, в Шерере, мы у себя, и власть принадлежит нам. Не Шерни, Алеру или другим силам. Даже столь старым, как твои Просторы».

Они разговаривали также о Ридарете и о нем, Раладане, сыне владыки морей.

«Из пророчества всего следует — запомни это, князь, — что единственная причина твоего существования — девушка, которую ты признал своей дочерью. Похоже на то, что Просторы породили тебя в тот день, когда в некоем гаррийском доме появилась на свет девочка, которой дали древнее и гордое имя Ридарета; немного жаль, что даже островитяне выговаривают его сегодня на армектанский лад… Почему ты появился? Шернь я еще более или менее понимаю, но о Просторах никто ничего не знает… Так что отнесись к тому, что я скажу, как к предположениям, сказкам, в которых, возможно, есть зерно правды. Похоже на то, Раладан, что Просторы поглощают часть активности Отвергнутых Полос, уменьшая таким образом давление, создаваемое ими на стену Ферена. Если так, то для живого символа Отвергнутых Полос в Шерере должен найтись аналог в виде живого символа Просторов. Океан пробудил нечто подобное Великому Крафу, Не-Бодрствующему богу Шерни; ты видел это нечто в облике морского змея, но какое оно на самом деле — кто знает? И это нечто породило долговечное, а может быть, даже бессмертное, хотя наверняка уничтожимое существо, являющееся символом Просторов. Вот кто ты такой, князь, и с этим тебе ничего не поделать. Ты будешь как-то уравновешивать поступки своей красотки, и я вовсе не удивился бы, если бы ты получил поддержку. Возможно, скоро в Шерере обнаружится живой символ Ферена, второй камешек, нагружающий ту чашу весов, на которой уже лежит камешек-Раладан. На противоположной чаше останется твоя дочь. Что из этого выйдет? Не знаю. Я не могу ничего предвидеть, поскольку модели Шерни имеют мало отношения к Отвергнутым Полосам, модели же Просторов никто до сих построить не в состоянии».

Сайл похрапывал; Раладан размышлял и вспоминал. Он много лет встречался с посланником, пил с ним, кивал, слушал его болтовню — ибо однорукому великану многим были обязаны и он сам, и его дочь. Долгими осенними месяцами рассказы посланника можно было слушать точно так же, как и истории бродячего сказителя, — в известной степени он так к ним и относился. Ридарета говорила правду: он убегал, постоянно убегал от самого себя. Ему было плохо и неуютно с выдуманным неясным происхождением, еще более запутанным предназначением, какой-то миссией… уравновешиванием символа чего-то там, потому что что-то там… Даже особо не искав, он нашел жену, которую полюбил, и дочь, о которой мечтал, сам того не зная. Прекрасную отважную девушку, творившую на морях все, что ей хотелось. Ту, которая редко, но все же прибегала к нему, закидывала руки на шею и искренне говорила: «Я такая, какая есть, но я люблю тебя, отец, и почти всем тебе обязана». Такой жизни ему было вполне достаточно, и никакой другой он не хотел. Много лет он жил среди своих исполнившихся грез. Он забыл — ибо не хотел помнить — обо всем, что говорил Таменат, не видел — ибо не хотел видеть — того странного, что происходило с Ридой. Впрочем… чего там странного. Подожгла несколько парусников, кому-то оторвала голову… Выпустила себе кишки, посмотрела на них и запихнула обратно в живот. Мир от подобных чудес не содрогнулся.

Но теперь, увы, содрогался.

Пиратский князь думал, вспоминал, искал объяснений — неохотно, с отвращением, которое вполне осознавал. Он презирал Шернь как ничто другое на свете. Какое удовольствие иметь дело с тем, чего не можешь понять? Впрочем, ее презирали почти все, так что в этом он ничем не отличался. Почему он пытался бежать от тайн дочери? Именно поэтому. Уж наверняка не потому, что готов был лишиться чувств при виде привязанной к мачте девушки, которая ради забавы приказывала хлестать себя бичом или жечь железом. Когда-то он видел показывавших свое искусство акробатов — точно так же можно было поглядеть и на девчонку, стонавшую от удовольствия под ударами хлыста. Пусть бы делала, что хотела. Если бы все дело было лишь в неких извращенных потребностях, прихотях! Он слышал о таких… чудаках, любивших, когда их мучили… Но за тем, что делала Ридарета, стояла Шернь. Рубин, символ чего-то там, Отвергнутые Полосы… Он не хотел иметь с этим ничего общего.

Он постоянно пытался убежать… и вот теперь его догнало все сразу.

Раладан заснул незадолго до рассвета и проснулся поздним утром. Соней он не был и чувствовал себя отдохнувшим. Потянувшись и зевнув, он разбудил товарища. В дорожных мешках осталось несколько копченых рыбин, кусок черствого хлеба, полбурдюка вина. Можно было поесть, не выходя из комнаты.

— Возьми серебро, — сказал Раладан, дожевывая последние куски; зазвенел брошенный на стол кошелек. — Мне не надо, впрочем, у меня есть еще столько же. Слушай.

Сайл кивнул, давая понять, что слушает.

— Не знаю, что будет; иду, как дурак, во дворец. Может, меня там сразу сделают главнокомандующим своего флота, а может, повесят на крюку — все возможно. Слушай.

Сайл кивнул.

— Если я по какой-то причине не вернусь, подожди два или три дня и убирайся отсюда в Ним Айе. Вернешься на корабль и придумаешь какую-нибудь красивую ложь для своей капитанши. Скажешь, мол, Раладан что-то там решил, но не знаешь что, и отправил тебя обратно.

Физиономия Сайла говорила больше, чем он мог бы выразить словами.

— Слушаешь?

— Нет. Я должен обмануть капитана насчет тебя?

— Ты должен обмануть ее так красиво, как только сумеешь, ибо она нужна мне тут как… Скажешь, что мне нужен Китар, но ты не знаешь зачем. Наврешь ей, напридумываешь и пойдешь к Китару. А Китару расскажешь все как есть. Скажешь ему, что он должен вытащить меня из того, во что я вляпался. Сперва пусть пришлет кого-нибудь сюда, поскольку если я выкарабкаюсь, то оставлю весточку в этой гостинице. — Раладан стукнул пальцем по столу, — или даже сам буду здесь ждать. Если нет, то… Пусть Китар думает до тех пор, пока ему в голову не придет что-нибудь умное. Теперь слушай, но внимательно, ибо я сообщаю тебе, как добраться до денег, каких ты даже представить себе не можешь. Только… — Агарский князь многозначительно поднял палец, и Сайл понял, что на самом деле он не должен даже пытаться добраться до этих несметных богатств. — Если Китару потребуется золото, он должен явиться в Ахелию к моей жемчужинке Ласене, дать ей вот это, — Раладан снял с пальца простое серебряное кольцо, — и сказать: «Я украл его у Раладана». Пусть не говорит, что получил его от меня, ибо Ласена — женщина и не задумываясь с ходу всадит ему нож в брюхо. У меня его украли. Понял?

— Да, господин.

— То есть вопрос денег мы решили, — подытожил Раладан. — И еще одно, может быть, самое важное: я не уверен, но, думаю, сейчас у меня в Ахелии гости, та женщина, которую ты видел со мной на «Трупе», и посланник, который сбежал. Пусть тебя это вообще не волнует, — предостерег он. — Скажи только Китару, что эти двое у меня в долгу. Пусть идет к ним и скажет, что знает про этот долг, и пора начинать платить проценты. Это враги, которым я оказал милость; повтори это Китару, чтобы он знал, о чем речь. И пусть поступает так, как считает нужным, говорит что хочет, делает что хочет и платит за что хочет. Только пусть ни во что не вмешивает твою капитаншу, и не более того. Слушай, Сайл, я тебя убью, — совершенно спокойно добавил он. — Если в чем-то ошибешься, что-то напутаешь или проболтаешься, то я тебя убью, и это станет первым, что я сделаю, когда выберусь из переплета. Твоя капитанша рассердится на меня за это, так что найду ей нового второго помощника. Договорились?

Встав, он, по морскому обычаю, сжал не ладонь, а предплечье товарища. Сайл ответил ему тем же.

Идя по улицам Роллайны, Раладан оглядывался по сторонам, пока на глаза ему не попалась солидных размеров вывеска, на которой было что-то написано (увы, по-дартански), а ниже нарисовано — картинка изображала рубашку или куртку, а также нечто вроде штанов. У торговца нашлось все, что нужно, и по разумным для столицы ценам, так что Раладан оставил ему немного серебра, добавив собственную дорожную одежду, слегка запыленную, но не порванную. Вскоре он снова шел по улице в свободных, по дартанской моде, длинных синих штанах и светло-коричневой куртке, вполне приличной, расшитой белыми нитками, из-под которой виднелись манжеты белой рубашки, бесстыдно дорогой, сшитой из прекрасного шелка. На бедре у него висел неплохой меч, пристегнутый к прочному и красивому поясу, который смело мог бы побрататься с сапогами — агарский князь всегда питал странную слабость к обуви, и те, что были у него на ногах, хотя и не новые, не оскорбляли своим видом остальной одежды. Так мог выглядеть состоятельный армектанец, или дартанец чистой крови, или даже не питавший предрассудков по отношению к континентальной моде гарриец.

Агарский князь знал, что выглядеть по-человечески всегда стоит.

Стражу у ворот, ведших во двор перед дворцом, выставляли главным образом для виду — эти солдаты редко кого-то останавливали. Они не пустили бы во двор пьяного, перекупщика или, скажем, женщину в маске, но любой другой мог пройти без опасений, что у него перед носом скрестятся алебарды. Раладан, однако, остановился и спросил на очень хорошем кинене, к кому он мог бы обратиться с важными сведениями для коменданта стражи.

— Как раз ко мне, ваше благородие, — ответил на том же языке алебардщик. — А еще лучше к стражнику, что стоит дальше, у самых дверей дворца. Он передаст известие своему начальнику.

Раладан поблагодарил и пересек двор. Он не был дураком и знал, что сойдет в лучшем случае за смешного провинциала, расспрашивая вояку с алебардой, как попасть к королеве. Наверняка это было не столь просто. Он решил, что скорее добьется своего, двигаясь длинными и размашистыми, но тщательно отмеренными шагами. Наверху пологой лестницы, ведшей к дверям дворца, он сказал стражнику то же, что и его товарищу у ворот, и пришельца отвели в небольшую комнату, видимо выполнявшую роль караульного помещения; там сидело несколько солдат, один из которых тут же сменил коллегу-стражника, принял у него гостя и повел дальше. К счастью, идти по забитому людьми коридору пришлось недолго. Вскоре Раладан оказался в строго, но уютно обставленной комнатке, где его передали очередному солдату, который открыл еще одну дверь и доложил: «Ваше благородие, прибыл некто с важным известием».

Начальник караула был средних лет, невысокий и худой, с мечом, в сине-зеленом мундире, таком же, как у солдат, но намного тщательнее скроенном. Офицер смерил его взглядом и спросил:

— Ко мне? И что же это за известие?

Раладан не знал ни слова по-дартански, так что мог лишь догадываться о содержании обоих вопросов.

— Я не понимаю по-дартански, ваше благородие, — сказал он, пользуясь киненом. — Можно на том языке, на котором я говорю, а лучше всего по-гаррийски.

Кинен (или кейнен, как теперь модно было говорить в Дартане), упрощенный армектанский, был, собственно, лишь скелетом этого языка и, хотя облегчат общение в границах Вечной империи (то есть еще недавно во всем Шерере), служил, однако, главным образом для решения простейших вопросов: можно было легко спросить дорогу, договориться с торговцем, даже побеседовать о погоде, но вот сказать что-нибудь приятное и оригинальное девушке, так, чтобы она тут же не разорвала все отношения, было намного труднее. Офицер, к сожалению, знал армектанский, а не кинен — и потому хорошо понимал Раладана, особенно учитывая вставляемые им, кроме обычных, более изысканные выражения; зато Раладану приходилось отчасти догадываться, что ему говорят, ибо он не понимал значения почти половины слов, а в таких мелочах, как степени сравнения прилагательных, вообще путался (в кинене имелось три степени, в чистом армектанском — семь, а в «высоких» вариантах — несколько десятков).

— Ваше благородие, — прервал он солдата, — я знаю порядки в войске и лишь потому явился к тебе. Но у меня важное дело, касающееся безопасности королевы. Я не требую встречи с ее королевским высочеством, хочу лишь передать ей известие. Если ты можешь его передать, этого достаточно. Если нет — пусть это сделает кто-то другой.

Офицер внимательно смотрел на него. Трудно было передавать королеве слова каждого незнакомца, обращающегося к страже, — какие-то жалобы, просьбы, благодарности и неведомо что еще. Среди тысяч жителей столицы всегда нашлось бы несколько десятков, считающих, что уж что-что, но, скажем, такой скандал, как несправедливое начисление налога на доходы скорняжной мастерской, должен немедленно стать известен королеве. А уж тем более поддержанная слезами просьба о лекарстве для больного ребенка!

Однако вопрос, касающийся ее безопасности? Пришелец мог быть сумасшедшим, хотя таковым не выглядел. С другой, однако, стороны, минувшей ночью во дворце произошли события, мягко говоря, неординарные, и начальник караула не мог о них не знать. И потому он не стал долго раздумывать.

— Что нужно передать ее королевскому высочеству? — спросил он.

— Ты передашь мои слова лично, ваше благородие?

— А какая разница?

— Известие касается личных дел ее королевского высочества, — спокойно ответил Раладан. — Если бы это было возможно, я не передавал бы свои слова никому и поговорил бы с королевой наедине. Но я знаю, что это невозможно, и потому спрашиваю. Скажи, господин, что ты из тех, кому королева доверила бы любой секрет, и я тебе поверю и сообщу то, что хотел. Если же нет — направь меня к тому, с кем ее высочество готова делить все тайны.

Дело начало перерастать возможности простого офицера дворцовой стражи. Однако он не был глупцом и прекрасно это понимал. Странный гость не пытался обманом оказаться лицом к лицу с кем-либо из высокопоставленных придворных, поскольку говорил: «Скажи, что ты доверенный человек королевы, и я тебе поверю…» Видимо, у него действительно было нечто, не предназначавшееся для слишком многих ушей. Но к кому (под свою, в конце концов, ответственность) он должен был направить этого таинственного незнакомца? Решение напрашивалось само собой: к главному коменданту стражи Н. Охегенеду. Если уж комендант не был человеком, который мог узнать каждый секрет, связанный с безопасностью королевы, это означало, что такого человека вообще не существует.

Офицер вызвал дежурного и послал его к коменданту.

— Я дам тебе сопровождающего, господин. Ты поговоришь с комендантом дворцовой стражи. В вопросах, касающихся безопасности ее королевского высочества, выше стоит только вторая Жемчужина, а потом сама королева.

Раладан, почти всегда владевший собой, на этот раз не успел прикусить язык.

— Вторая Жемчужина во дворце? — спросил он.

Солдат внимательнее посмотрел на него.

— А почему ты спрашиваешь, господин?

— Может, тебе стоит направить меня прямо к ней, ваше благородие, — хладнокровно выкрутился Раладан. — Раз она стоит выше, чем…

— Считаю, что вполне будет достаточно коменданта дворцовой стражи.

Раладан небрежно махнул рукой, словно говоря: «Конечно, как скажешь…» Он знал о том, что придворные словесные игры не для него, но забыл. И больше так делать не следовало. Он умел говорить обо всем и с каждым, но то были разговоры, подобные тем, что он когда-то вел с прекрасной Кесой-посланницей. Возможно ли такое здесь, в самом сердце дартанского государства, в толпе придворных, урядников, высших офицеров и самых дорогих невольниц? Он не знал. Для Кесы не он был просителем. Сейчас он верил своему разуму и опыту — но смог тотчас же убедиться, что выкованное из этого сплава оружие здесь никуда не годно. В комнатке появились двое алебардщиков.

— Проводить к коменданту, — коротко сказал офицер, и Раладан, слыша мелодичное звучание дартанского, во второй раз мог лишь догадываться, что тот говорил. — Комендант предупрежден.

— Есть, господин.

В сопровождении солдат Раладан пошел по длинному коридору. Шли долго — дом был по-настоящему огромен. Преодолев утомительную лестницу, он оказался в очередном коридоре. Ему не приходилось пробиваться сквозь толпу — алебардщики ловко прокладывали путь, похоже, хватало одного их вида. Его привели к двери, перед которой стояли на посту солдаты. Они попросили у него меч, и он отдал его вместе с отстегнутыми от пояса ножнами.

В довольно просторном помещении, являвшемся одновременно залом для совещаний, комендант не держал личных вещей; Раладан догадывался, что собственно жилище этого высокопоставленного офицера находится в следующих комнатах, а может, только в одной комнате. Настолько ли огромен королевский дворец, чтобы каждого слугу и придворного обеспечивать тремя-четырьмя комнатами? Бородатый, уже немолодой мужчина в роскошном, сверкающем золотом мундире вежливо, хотя и немногословно приветствовал его. Он пользовался киненом, что означало — они как-нибудь сумеют договориться. Раладан коротко изложил свое дело.

— Хорошо, господин, — сказал офицер, задумчиво разглядывая одежду, осанку, а прежде всего лицо гостя, свидетельствовавшее о том, что это человек незаурядный бывалый и, похоже, прирожденный солдат, привыкший командовать; так мог бы выглядеть кто-либо из его высших офицеров или надсотник, а может, и тысячник имперской армии. — Что я должен передать ее королевскому высочеству? Я сделаю это незамедлительно, если только не услышу какие-то явные бредни.

Раладан оценил краткость коменданта — именно таким языком лучше всего владел он сам.

— Конечно бредни, — ответил он. — Для любого, кто не знает всех дел королевы.

Комендант молчал, выжидающе глядя на него.

— Три сестры, — сказал Раладан. — Ферен, Рубин Дочери Молний. Равновесие Шерни. Повтори все это королеве, господин. Не более того. И позволь мне где-нибудь подождать ответа. Разве что сам его дашь, и ответ этот будет толковым.

— От кого это известие?

— Королева знает, — бессовестно солгал Раладан.

Лицо коменданта дворцовой стражи оставалось непроницаемым, и Раладан не мог понять, говорит ли ему что-либо содержание «известия». Но это не имело значения. Главное, скажет ли оно что-нибудь королеве?

Раладан об этом понятия не имел.

Если ее королевское высочество знала, что она — отражение Роллайны (слухи такие ходили, вопрос лишь в том, верила ли в это королева?), а также о двойственной натуре своих невольниц, то он мог ожидать, что она потребует дополнительных объяснений. Но если все иначе… Тогда сказать ему было нечего. Даже если бы его допустили к королеве, что он мог сообщить ничего не знающей женщине? Рассказывать легенды, что-то бормотать о Деларе, которая встретилась с проклятием из прошлого и собралась убить свою сестру, а Ферен… так вот, Ферен, ваше королевское высочество…

Она либо обо всем знала, либо нет. Если не знала, он мог возвращаться. А перед этим долго объясняться, зачем и с какой целью он морочит голову правительнице державы.

— Я передам королеве, — сказал комендант. — Жди здесь, господин.

Раладан остался один — если не считать двоих солдат. Они молчали, он тоже.

Ждал он долго. Даже слишком долго.

Комендант вернулся и остановился у дверей, задумчиво глядя на него.

Дверь он не закрыл. Вошли двое солдат и красивая рослая женщина с очень необычными волосами — высоко уложенная коса имела иссиня-черный цвет — и еще более необычными глазами, один из которых был зеленым, а второй черным. Голову прекрасной госпожи украшала тонкая золотая диадема; такими же золотыми были вставки на открывающем плечи легком темно-красном платье — скорее домашнем и уж наверняка не церемониальном. Сопровождавшие Раладана солдаты отдали ей честь оружием.

— Королева, — коротко и явно в полном несоответствии с придворным обычаем произнес комендант.

Раладан поклонился.

— Слушаю, — сказала по-армектански ее королевское высочество.

Передав свое известие, Раладан не знал, какие оно вызовет последствия, но такого совершенно не ожидал. Он скорее считал, что — в лучшем случае — королева вызовет его к себе. Тем временем пришла она сама, и в том было нечто… внезапное. Решительное. Так мог бы поступить он сам, если бы ему сообщили о появлении некоей неотложной проблемы; он бросил бы все другие дела и сказал: «Хорошо, иду». Как тогда, когда ночью его разбудила служанка, сказав: «Кто-то пришел, господин». Лишь к немногим существам на свете он испытывал хоть какое-то уважение — но теперь он стоял перед тем, кто мог сделать, собственно, что угодно. Перед женщиной, с которой во всем Шерере могла сравниться самое большее правительница остатков Вечной империи. И он ощутил… легкую дрожь, ибо всю жизнь питал слабость именно к таким женщинам. Сильным, решительным, знающим, чего они хотят. Властным. Такой была, или бывала, Алида.

Он даже удивился, что столь быстро почувствовал в королеве Эзене женщину.

Обувь ее скрывало длинное платье, однако королева наверняка ходила на котурнах — что было не столь важно, поскольку даже босиком ей хватало бы роста. Она была статной и… здоровой — почему-то сразу напрашивалось именно это слово. Под платьем отчетливо вырисовывались большие, может, тяжеловатые груди, широкие округлые бедра, словно созданные для рождения детей, столь же широкие плечи, а ляжки наверняка как у лошади… Крупная, сильная женщина, и при всем при том — очень женственная. Красивая и пропорционально сложенная.

Но просто так стоять и разглядывать королеву он не мог.

— Ваше королевское высочество, — сказал он, — если бы к тебе явился человек с известием, что Делара снова нашла Рубин Дочери Молний, не смогла противостоять его силе и, возможно, скоро доберется сюда, чтобы убить своих сестер… Его бы правильно поняли? Или скорее приняли бы за сумасшедшего?

— Возможно, он мог бы продолжать. Но сперва ему следует представиться.

— Он этого не сделает. Разве что его заставят.

— О… — неприязненно сказала королева. — Это вполне можно сделать.

— Ваше высочество, я же сказал — заставят. А ведь это не значит — запугают. Так что не пугай меня, госпожа, а заставь.

На мгновение наступила тишина.

— Что ж, осадил бабу, ничего не скажешь, — проговорила Эзена. — Говори, незнакомец, что хотел сказать.

Раладан знал словечко «осадить», хотя его и не было в кинене, и не сумел сдержать улыбку. Ему понравилась эта правительница, умевшая в присутствии постороннего посмеяться над собой. Она действительно была сильна и прекрасно об этом знала.

— Ваше высочество, мне много чего есть сказать, и было бы проще, если бы я знал, что можно опустить. Но я этого не знаю. Я изложу все как можно короче. Прерви меня или потребуй дополнительных объяснений, если…

— В оправданиях я не нуждаюсь, ваше благородие. А теперь слушаю.

Раладан рассказал все, что знал о Рубине Дочери Молний, трех сестрах, Ферене и угрозе равновесию Шерни. Он говорил и говорил, сказать ему было много чего… Он скрыл свое имя и некоторые подробности, связанные со способностями княжны Риолаты Ридареты. На всякий случай (может, и зря) он объяснил, что означает имя Риолата, поскольку ему не хотелось, чтобы королева, пусть даже случайно произнеся это имя, лишилась чувств от удушья. В конце он описал события, случившиеся на берегу Дартанского моря, и подробно объяснил, чего, почему и каким образом пыталась добиться Ридарета, а также какую, по его мнению, ошибку она допустила в своих рассуждениях.

— Это все, ваше высочество, — закончил он.

— Звучит как бред, — помолчав, заметила она.

— Нет, ибо никто не станет столь терпеливо слушать то, что считает бредом.

— Не стоит догадываться о причинах моего терпения, господин.

— Прошу прощения, ваше высочество.

Раладан никого не боялся и не смог бы объяснить, почему постоянно растет его уважение к женщине в красном платье.

— Хорошо. Слушаю дальше. Может, завтра сюда явится моя вторая Жемчужина, собираясь совершить убийство. Что ты предлагаешь мне сделать, господин?

— Что я предлагаю?

— Именно.

— Чтобы ты приказала ее схватить, не причиняя вреда. Твою Жемчужину… отравили, госпожа, — нашел подходящее слово Раладан. — Можно сказать, что вернули силу очень старому яду, который был у нее в жилах. Но есть противоядие.

Королева ждала.

— Это Рубин Дочери Молний. Я ручаюсь за княжну Ридарету, ваше королевское высочество, — очень серьезно сказал Раладан. — Если и есть на свете кто-то, кто по-настоящему ненавидит Рубин, то это именно княжна. Она заставит Риолату вернуть Деларе свободу воли.

Королева Эзена молчала, задумчиво вертя в пальцах конец иссиня-черной косы.

— Ты ручаешься за княжну, господин. Это поручительство от никого, — холодно заметила она. — Человека без имени. Капитана ее корабля? Посланца?

— Подобного поручительства должно быть достаточно, ваше королевское высочество.

— Нет, — сказала она еще более холодно. — Не должно и не достаточно.

Раладан почувствовал, что дело плохо. Но к подобному повороту он был готов.

— Я запомнила урок, так что уже не пугаю, а заставляю. Я пока здесь, но сейчас ухожу, так что говори быстро, ваше благородие. Когда я уйду, убейте его, — приказала она. — Безумец, пытавшийся убить королеву.

— Да, ваше высочество, — сказал Охегенед.

Она шагнула к двери.

— Что ж, осадила пирата, нечего сказать, — насмешливо произнес Раладан. — Повернись, госпожа, ибо я не стану говорить с твоей стройной спиной.

Теперь уже коротко вспыхнули ее разноцветные глаза.

— Меня зовут Раладан, я самозваный князь пиратского княжества на Агарах, то есть владелец семи лучших военных парусников Шерера, а также тот, с кем считаются капитаны нескольких десятков других, не менее грозных кораблей. Княжна Риолата Ридарета — моя приемная дочь.

Как хозяйка, она имела право говорить первой и потому после короткой паузы произнесла:

— Князь.

— Ваше королевское высочество.

— Будь гостем в моем доме.

Кивнув ему на прощание, она посмотрела на коменданта стражи и вышла.

Шерер был мал для любого, кто пытался бежать, но огромен для того, кто что-то или кого-то искал. Готах вновь открыл для себя эту истину, когда, более или менее вылечив сломанные ребра и отбитые внутренности, наконец отправился в путь.

Он понятия не имел, куда ехать.

Разум подсказывал, что следует двигаться в сторону ближайшего большого порта, то есть в Сейен, а оттуда на Агары. Человека, спасшего ему жизнь, его проклятую дочь, наконец, взятых в плен солдат, хотя вряд ли кто-то из них был еще жив, — всех этих людей следовало искать на Агарах. Если не там — то где угодно, то есть нигде.

А может, все-таки нет?

Кеса различила в своем туманном и крайне неотчетливом видении Хайну и слышала вопросы, которые задавала Риолата. Могла ли одержимая мощью Рубина пиратка отправиться в Роллайну? Хайны-Делары не было в живых — посланник дал бы голову на отсечение. Он разговаривал со Слепой Тюленихой Риди, которая в первую очередь была именно одноглазой пираткой, чудовищем, ибо княжна Ридарета, владеющая силами Гееркото, существовала, пожалуй, лишь в воображении Кесы. Он не мог себе представить, каким образом это полудикое создание, движимое самыми низменными инстинктами — чему он сам был свидетелем, забитым почти насмерть, — могло бы овладеть тем, что оно беззаботно называло «искушениями». Так что Прекрасная Риди вполне могла поехать в столицу. Вместе с приемным отцом? Готах знал об этом человеке лишь то, что говорила ему жена. Жене же он перестал доверять, ибо она была лишь доброй, напуганной, верящей в благие намерения женщиной, отказывавшейся осуждать кого бы то ни было за что бы то ни было. Мольдорн и в самом деле оказался прав.

Так куда ему ехать? В Роллайну или на Агары?

До Роллайны было ближе. Намного ближе.

Сперва, однако, Готах поехал в Эн Анель — красивый, не слишком большой уездный город; деление края на округа и уезды, хотя и навязанное Армектом, в Дартане прижилось и без труда пережило войну с Вечной империей. В Эль Анеле его могло ждать известие от товарищей из Таланты.

Известия не было. Скучающий слуга, сперва напуганный загадочным исчезновением госпожи, а затем успокоенный отправленным из дому посыльным, бездельничал в удобной гостиничной комнате, моля судьбу лишь о том, чтобы та послала ему еще многие недели, заполненные дремой, едой и скукой; может, еще мелкими мужскими приключениями, о которых его господин, а в особенности госпожа предпочли бы ничего не знать. Готах расплатился по счетам, освободил снятую Кесой комнату и велел отправить домой ее вещи, оставил слуге новый кошелек на покрытие ежедневных расходов, после чего без особой радости двинулся в дальнейший путь.

За окраиной города тянулись строения приходящего в упадок невольничьего хозяйства. Посреди большого неогороженного двора несколько некрасивых девушек под надзором старой бабы занимались какими-то непонятными упражнениями. Невольничий рынок Шерера подчинялся особым законам, поскольку в мирное время свежий товар поступал почти исключительно из числа свободных людей, добровольно продавшихся в рабство. Никого нельзя было к этому принуждать, заставлять или склонять обманом; если бы не данный закон, нарушение которого очень сурово каралось, дартанские деревни наверняка обезлюдели бы на протяжении нескольких поколений… Закон Вечной империи был один для всех, и даже самый ничтожный крестьянин мог изъявить желание вступить в имперское войско, когда объявлялся набор, — другое дело, что попасть туда у него было мало шансов, — а также распорядиться собственной жизнью. Это означало, что любой имел право совершить самоубийство — данный поступок являлся вполне законным, и семья самоубийцы не могла подвергаться каким-либо преследованиям — или выставить самого себя на продажу. Мужчины, даже умиравшие от голода, почти никогда этого не делали, поскольку неволя означала для них быструю смерть от каторжного труда — например, на рудниках или в каменоломнях. Впрочем, мужчины, даже самые дорогие, с рождения выращивавшиеся специально для участия в боях, очень плохо переносили неволю, намного хуже, чем женщины, — они болели, хирели, порой кончали с собой и даже бунтовали, что бывало опасно. Женщины соглашались на статус вещи с меньшим сопротивлением и продавали себя довольно часто; судьба забитой и дикой дартанской девушки, ставшей невольницей-служанкой — и даже, если она была красива, проституткой в одном из городских публичных домов, — почти всегда складывалась лучше, чем та, что ждала ее в деревне. Но в Армекте все выглядело совершенно иначе, там почти каждый — и каждая — готов был вступить в ряды легиона и почти никто не продавался в неволю.

Хозяйство под Эн Анелем было таковым лишь по названию, на самом же деле в лучшем случае предприятием по купле и продаже. Почти наверняка там не выращивали Жемчужин и тем более мужчин для боев на аренах, самых дорогих невольников Шерера, по сравнению с которыми цены самых прекрасных невольниц выглядели вполне доступными. Однако живые военные машины, каждая из которых разорвала бы в клочья трех таких воительниц, как Хайна (проходивший мимо хозяйства Готах с неподдельной грустью вспомнил веселую, улыбающуюся Черную Жемчужину), способные удивлять толпы на аренах, могли принести состояние своим хозяевам; золото, вложенное в хорошего бойца, быстро окупалось. Однако это должен был быть по-настоящему хороший боец, который, даже побежденный в упорном бою, не сомневался, что ему будет дарована жизнь — такого требовалось выращивать двадцать лет. Покупка же каких попало здоровяков, у которых головы отлетали от туловищ в первом же поединке, была пустой тратой денег.

После победоносной войны с империей королева Эзена даже и не думала уничтожать невольничий рынок в Дартане и потому сохранила все связанные с ним законы. Хозяйства остались единственными предприятиями, имевшими право торговать живым товаром.

Однако дни того, что находилось под Эн Анелем, подходили к концу. Так бывало всегда, когда выращенные невольницы не получали сертификатов Жемчужин, а бойцы проигрывали на аренах — подобное резко снижало престиж предприятия. Жемчужины почти всегда приносили убытки, зато поднимали ранг хозяйства. Но стоило однажды опуститься в глазах других, и подняться обратно было уже очень сложно. Цепочка проблем росла; спасая нерентабельное предприятие или просто пытаясь вернуть хоть немного денег, владелец закрывал глаза на слишком многое и погружался все глубже в трясину. Взять хотя бы «деликатный вопрос»… Деликатным вопросом называли отказ в продаже невольницы или невольника. Покупатель в соответствии с законом безнаказанно мог делать со своей собственностью что угодно, к примеру, ради удовольствия мучить купленную девушку, калечить ее, даже убить. Когда становилось известно о чем-то подобном, ни одно уважающее себя хозяйство не продавало живодеру живой товар, более того, по секрету сообщало об этом другим. Поступая иначе, оно подорвало бы собственную репутацию, что могло привести к отсутствию желающих продаться в неволю; какая из девушек, имея на выбор два хозяйства, отдалась бы тому, из которого могла бы попасть в лапы выродка?

Глядя на заброшенные строения, Готах думал о том, придает ли вообще хозяин этой развалины значение «деликатному вопросу». В лучшем случае он назначал неприлично высокую цену, но без зазрения совести избавлялся от всего, что еще у него оставалось. Никакое другое хозяйство не стало бы покупать двадцать некрасивых, болезненных и тупых девушек. Они годились лишь на роль живого мяса для какого-нибудь извращенца; впрочем, вскоре они могли и в самом деле представлять ценность лишь как мясо на корм для свиней или собак…

И вдруг Готах подумал, что, сражаясь за сохранение равновесия Шерни, тратя тысячи золотых на громадные начинания, он о многом забыл. Борьба во имя улучшения мира была обречена на неудачу, приносила больше вреда, чем пользы. Нельзя было исправить и улучшить то, что от начала до конца было придумано и создано другим мастером; можно было лишь окончательно его испортить. Но действительно ли стоило отказываться от всех человеческих желаний, таких как естественная для разумного существа склонность льстить самому себе? Брошенная нищему монета не улучшала мир, но позволяла благодетелю почувствовать себя лучше.

Впрочем, вполне справедливо. Ибо тот, кому льстило возникающее в душе чувство «я щедр и добр», был действительно лучше того, кому оно не льстило.

Готах развернул коня.

При виде богато одетого человека верхом на очень хорошем коне старая баба с неогороженного двора почти бегом кинулась к нему. На ней было чистое, вполне приличное и даже со следами былой роскоши платье. Передав коня невольнице, которую позвала баба, Готах вошел в дом, где его пригласили в опрятную комнату, в которой, видимо, заключались сделки. Точно он не знал, поскольку впервые в жизни перешагнул порог невольничьего хозяйства; всю прислугу — то есть одну телохранительницу и двух девушек для домашних работ — его жена получила в качестве свадебного подарка от своей бывшей госпожи. Скучавший в Эн Анеле слуга, как и второй дома, были свободными людьми. Теперь Готах хотел купить себе невольницу и не знал, как это делается. Он коротко изложил свое дело, даже не имея понятия, с кем разговаривает; баба в платье могла быть кем угодно, даже столетней Жемчужиной или невольницей первого сорта, ибо, по слухам, такие потертые жизнью драгоценности иногда попадали обратно в хозяйства, где вели расчеты, писали или читали письма на четырех основных языках мира, а прежде всего давали советы по вопросам, связанным с выращиванием новых Жемчужин. Свобода и манеры стоявшей перед ним старушки, а также ее прекрасный дартанский лишь подтверждали его подозрения.

— Ваше благородие, — сказала предполагаемая старая Жемчужина, — ведь у тебя есть глаза, и ты наверняка видишь, что у хозяйства… проблемы. Честно говоря, мы проводим распродажу. У меня нет ничего, хоть сколько-нибудь похожего на то, о чем ты спрашиваешь. Разве что только я, — криво усмехнулась она. — Меча я уже точно не подниму, но кинжал… По крайней мере, я знаю, за какой конец его держать.

Подтвердились почти все догадки Готаха.

— Ты была Черной Жемчужиной, госпожа? — спросил он и, лишь когда она рассмеялась, понял, сколь наивный вопрос задал.

— Прости меня, ваше благородие, — смущенно проговорила она. — Черная Жемчужина? Скоро я уже отправлюсь навстречу Полосам Шерни, так что беру ее в свидетели, что никогда даже не видела воочию такой драгоценности. Черная Жемчужина? Нет, ваше благородие. Я родилась, чтобы стать обычной Жемчужиной, но уже через пять лет оказалось, что ничего, увы, из этого не выйдет. С большим трудом я удержалась среди девушек первого сорта… Нас немного учили, как защищать господина или госпожу, если возникнет такая необходимость, но если спросишь меня, то отвечу, что не защитила бы тогда никого и ни от кого. Я не смогу продать тебе, ваше благородие, телохранительницу, даже самую худшую, поскольку у меня их нет. Несколько некрасивых и тощих девушек, почти каждая с каким-то изъяном, заика или прыщавая, у некоторых вообще с головой не в порядке. Говорю как есть — сам увидишь, если пожелаешь. В течение недели должен явиться некто, кто за полцены возьмет их всех для работы. Такой, какую обычно выполняют мужчины, — добавила она, и это означало, что девушкам остается не больше четырех месяцев жизни, заполненной нечеловечески тяжким трудом от рассвета до заката. — Если этот покупатель не придет, то я просто дам им всем акты об освобождении, поскольку не могу дальше их кормить. Они давно уже проели больше, чем сами стоят. Пусть умирают за свой счет, в переулках Эн Анеля или где-то еще, поскольку до своих деревень не доберутся. По крайней мере, у них будет шанс что-то украсть, прежде чем их поймает городская стража и отправит в наказание на каменоломни.

Слова ее звучали бездушно, но, к своему удивлению, Готах не заметил безразличия в глазах собеседницы. У старой «жемчужинки», похоже, было доброе сердце, и она наверняка отдала бы свой товар даже не за полцены, а вообще за символическую серебряную монету — лишь бы он попал в хорошие руки.

— Прикажи привести их всех, госпожа.

— Прикажи? Мне придется идти за ними самой, ваше благородие. Возможно, ты последний, кто хочет что-то купить. Здесь никого больше нет, я продам девушек, передам дома — ибо они уже не принадлежат хозяйству, скоро явится новый владелец — и вернусь к своему господину, у которого начинают неплохо идти дела в заморской торговле. Я тоже заслужила немного отдыха. Буду чинить платья госпоже, печь сладкие булочки, а в промежутках бездельничать.

Она вышла и вскоре вернулась.

— Будь любезен пройти в соседнюю комнату, ваше благородие. Здесь слишком тесно, к тому же нет помоста.

В соседней комнате помост был. Полтора десятка обнаженных женщин разного возраста — старшей было самое меньшее тридцать — на равном расстоянии выстроились на возвышении высотой в локоть. В ярком свете, падавшем через большие окна, Готах увидел, что невольницы довольно ухожены, в той степени, в которой это было возможно, — они выглядели чисто, вымытые волосы заплетены в косы, ногти не сломаны, а все волосы на теле удалены на дартанский манер. Возможно, они были слегка недокормлены, но не истощены. Неожиданно Готах отвернулся и негромко сказал:

— Ты человек, жемчужинка.

Старушка слегка улыбнулась.

— Нет, ваше благородие, всего лишь вещь, — машинально ответила она, но тут же поняла, что он имел в виду, и перестала улыбаться. — Наверное, да.

Готах уже понял, что вооруженную телохранительницу не получит. Снова повернувшись к помосту, он спросил:

— Кто-то из вас знает или хотя бы понимает кинен?

Ему ответила тишина.

— Нет, господин, — сказала старушка.

— Какой-нибудь язык? Хотя бы несколько слов?

— Нет, господин.

— Кто-нибудь может прочитать хотя бы несколько букв?

— Каждая напишет свое имя. Но так, как если бы рисовала заученную наизусть картинку, ваше благородие.

— Кто-нибудь ездит верхом?

Тишина.

— Нет, господин, — сказала жемчужинка. — Они ничего не умеют.

Одна из девушек вышла на полшага вперед и наклонила голову.

— Говори.

— Я ез-дила… на ослике, — сказала невольница. — Это как бы… та-кой маленький конь.

Готах молчал. Девушка, не поднимая головы, посмотрела в сторону, встретила его взгляд и снова уставилась в пол.

— Что-нибудь еще? — спросила надсмотрщица.

— Я у отца первая. А сес-тры от мачехи. Я ру-била дрова, умею все по хозяйству… Умею помнить песенки. Не храплю и… я все-гда теплая… — Она провела руками по животу до самых грудей, словно желая показать, какое тепло имеется в виду. — Я ум… умею…

Она замолчала.

— Иногда она заикается сильнее, иногда меньше, — сказала старушка. — Скорее запинается, чем заикается.

Готах подошел и посмотрел на девушку вблизи. Некрасивое лицо было отмечено оспинами после перенесенной болезни. Перед ним стояла обычная восемнадцатилетняя крестьянка, с широкой костью, годная самое большее для работ в поле. Как это часто бывало, отец не позволил ей выйти замуж, поскольку выгоднее было ее продать, когда подросли младшие. Дартанский крестьянин никогда не видел столько серебра сразу, сколько могла отдать ему дочь, продавшаяся в невольничье хозяйство, несмотря на то, что на руки она получала лишь скромный задаток, остальное — после того, как ее продадут, притом с какой-то прибылью.

Он почти слышал учащенное биение сердца. Возможно, в наступившей тишине он и в самом деле его слышал.

— Я ум-мею… — снова начала она, но сразу же стало ясно, что она больше ничего не скажет, и вовсе не по причине дефекта речи.

— Ты умеешь чего-то хотеть, и ты смелая, — договорил за нее Готах. — Ты сама не знаешь, как многое умеешь. Ты умеешь верить в то, что чего-то стоишь, что для кого-то может иметь значение, что ты ездишь на ослике, рубишь дрова и помнишь песенки… И ты права, умная девочка. Я тебя покупаю.

— Идем, — сказала надзирательница.

Готах не был столь отважен, как купленная невольница, и уже не осмелился посмотреть на тех, кого оставил с гаснущей в глазах надеждой, что он вернется и спросит о чем-нибудь еще. Он не был богачом; возможно, он и мог бы их всех купить, но не содержать. В Эн Анель, где, как предполагалось, будет ждать Кеса, должно было вскоре прибыть золото от гаррийского князя-представителя, однако он не знал, сколько, а тем более не мог оценить, много ли он еще потратит, прежде чем закончится вся эта авантюра…

Тем временем ни он, ни его жена не умели зарабатывать деньги, проценты же от того, что они вложили в один из столичных кредитных домов, с трудом покрывали их нужды. Он не мог открыть на рынке в Эн Анеле лавку с Брошенными Предметами.

Впрочем, он понимал, что даже если бы у него имелись средства и он выкупил всех несчастных из всех хозяйств Шерера, он добился бы лишь того, что помосты начали бы прогибаться под тяжестью новых, а чем больше бы он покупал, тем больше бы они прогибались… Так заканчивались попытки улучшить мир, действовавший по установленным правилам, и обойти их было невозможно. Благим намерениям должен всегда сопутствовать разум.

Девушку звали Сема — такое имя было вписано рядом с его именем в документ о собственности, который он получил от старой жемчужинки. С этого момента ему принадлежала живая вещь, с которой он мог сделать что угодно и за каждый, даже самый малейший поступок которой он отвечал. Если бы она сошла с ума и убила его жену, он мог бы за это ее живьем четвертовать — после чего пошел бы на эшафот за убийство жены. Выполнив утомительные формальности — ибо перед ним появились какие-то книги, свидетельства, реестры — и заплатив не торгуясь, посланник вышел во двор, сел на коня и протянул руку перепуганному созданию в коротком белом платьице, которое смотрело на него снизу, похоже до сих пор не понимая, что, собственно, произошло.

— Хватайся и залезай позади меня. Потом держись крепче, — велел он.

Вскоре он уже ехал рысью обратно в Эн Анель. Его судорожно обнимала за пояс девушка, первый раз в жизни видевшая дорогу, уносящуюся вдаль под копытами крупного чистокровного дартанского жеребца. Это был точно не ослик.

Опасаясь, что постоянно сползающая с коня девушка в конце концов свалится, Готах пустил его галопом, поскольку для езды шагом ему не хватало терпения, а для того, кто первый раз сидел на лошади, галоп подходил лучше, чем рысь, — без тряски, ровный, плавный.

По сторонам дороги мелькали деревья. Сема чуть не умерла от страха.

Летом светало слишком рано, чтобы устраивать себе подъем на рассвете. — Китар, однако, устроил. Накануне у него состоялся важный разговор. Он любил действовать быстро, но это не означало — опрометчиво и глупо, так что он просто немного подумал, пошел пораньше спать, проснулся тоже раньше обычного и с двумя матросами в шлюпке отправился на «Труп».

Они стояли на якоре у дартанских берегов, в нескольких милях от Нин Айе. Дартан — не Барьерные острова или Гарра; пиратский корабль мог бы войти в здешний порт, но наверняка бы из него уже не вышел. Другое дело в море. Во времена Вечной империи морская стража, хоть и скверная, может, еще и подумала бы о том, чтобы сыграть шутку с пиратами, но теперь… По Закрытому морю болтались прославленные дартанские галеры, устаревшие, неуклюжие, но достаточно мощные; остальные же берега охраняло… неизвестно что. Раладан, к примеру, если бы взял свои эскадры, без труда отправил бы ко дну весь военный флот Дартана — и вовсе не благодаря числу орудий на надстройках и в корпусах новых шхун. Он сделал бы то же самое, даже ни разу не выстрелив. В силу мирного договора весь флот Дартанской морской стражи попросту забрала себе Вечная империя — кроме галер, ибо их содержание стоило баснословных денег. А богатая королева Эзена даже не особо могла купить себе корабли — слишком многое происходило в последнее время на морях Шерера, слишком много судов отправилось на дно, чтобы кто-то жаловался на избыток судов и хотел их продать. Корабли можно было в лучшем случае заказать и построить, но на это требовалось время. Так что у Золотого Дартана имелось несколько новых фрегатов и десятка полтора ужасающих плавучих фобов — приобретенных за цену древесины и именно столько стоивших морских призраков, которые не смели отойти от берега, поскольку в открытом море их мог потопить уронивший помет альбатрос (как выразился бы Броррок).

Шутки шутками… Достаточно того, что «Гнилому трупу» и «Колыбели», спокойно стоявшим на якоре в полумиле от густонаселенного побережья, нечего было опасаться. Хотя на берегу наверняка держали неплохой отряд королевской стражи, командир которого вежливо приказал бы пришельцам возвращаться в море, если бы им вдруг пришло в голову желание прогуляться по суше.

Шлюпку почти не качало. С палубы «Трупа» мочился в воду матрос — и было на что посмотреть, поскольку лентяй не особо себя утруждал, стоя в пяти шагах от фальшборта и пуская струю по огромной дуге на десять шагов за него. Если и член у него был соответствующих размеров, то… Китар решил, что своего никому и никогда больше не покажет. Поднявшись на борт, он облегченно вздохнул: источник мощи матросской струи скрывался, однако, где-то внутри. Уважительно бросив моряку монету из кошелька на поясе, капитан «Колыбели» оставил обрадованного и гордого собой верзилу на палубе и направился к двери каюты на корме. Он открыл ее, впустив внутрь свет солнечного утра, прежде же всего — чистый воздух, который был тут крайне необходим. Китар понятия не имел, как обитатели каюты попадают внутрь, но окон и дверей они точно не открывали никогда. Первым, что он увидел, оказался солидный, голый, округлый, воистину радовавший взор зад Прекрасной Риди, спавшей немного вдоль, а немного поперек на Мевеве Тихом. На койке у другой стены открыл глаза Сайл — и тут же снова зажмурился, поскольку обманул свою капитаншу; капитан «Колыбели» об этом знал, так что безопаснее было притворяться спящим, а лучше мертвым, на случай, если Китар проговорится.

Гость обошел вокруг стола и похлопал по выставленной заднице, но мало чего добился. Окинув взглядом каюту, он покачал головой при виде следов вчерашней попойки. Вновь посмотрев на койку, он заметил, что Риди потянулась, распрямляя руки за спиной, но головы не подняла. Ленивыми, почти тюленьими движениями (его вдруг охватил страх, что именно из-за этого ее так прозвали) она поползла по Мевеву, укладываясь чуть повыше и бормоча:

— Мм… Еще раз, мм…

Мевев что-то неразборчиво промычал в ответ.

— Нет, ваше княжеское высочество, — решительно сказал Китар. — Ни раз, ни даже чуть-чуть. Вставай, Прекрасная Риди, у меня к тебе дело.

Полностью проснувшись, она огляделась и приподнялась на руках. У нее уже явно вырисовывался животик, где-то примерно на половине срока. Встав на четвереньки, она зевнула и выгнула спину, потянувшись еще раз, после чего, похоже, снова начала засыпать, поскольку у нее стала опускаться голова. Зато Мевев проснулся достаточно быстро. Он тоже потянулся, хрустнув суставами, и через открытую дверь посмотрел на низко висящее солнце.

— Тебе что, не спится? Где тебя носит по ночам? — спросил он армектанца и откашлялся.

Соски стоящей на четвереньках Риди касались его груди.

— А может, все-таки перестанешь, братец, тискать мою женщину? — спросил Китар.

— Какую еще твою женщину? — грозно спросила Риди, поднимая голову, садясь и откидывая назад волосы, и поправила повязку на глазу. — Какую еще твою женщину?

— Он прав, капитан, — примирительно, хотя и неохотно сказал Тихий, собираясь зевнуть. — Я не должен… с тобой. А ты со мной.

— Чего? Не должен?

— Мы договорились, Рида, — сказал Китар.

— О чем договорились? Что ты будешь там, а я здесь? И что мне, сидеть в бочке со связанными ногами? Или просто дырку мне зашьешь?

Сайл то ли спал, то ли умер. Мевев оперся спиной о стену, почесывая волосатый торс и зевая. Похоже, ему на все было плевать.

— Хочешь поругаться, сестрица?

— Это не я начала, а ты! «Его женщина», тра-ля-ля…

Она встала, взяла со стола кувшин и начала жадно пить. Китар мог лишь надеяться, что в кувшине вода.

Где там… По ее подбородку, на шею и ниже, стекали две красные струйки.

— Ну как, все? Прошло? — спросил он. — Только не напивайся, у меня нет времени на капризы.

Похоже, с женщинами он разговаривать не умел, хотя они всегда к нему льнули. И едва успел уклониться от кувшина, который со звоном ударился о стену, разбрызгивая последние капли благородного напитка.

— Капризы?! Это у меня капризы?! Суешь сюда свою морду с самого утра, орешь на меня на моем собственном корабле! Знаешь что? Я иду спать, а ты как хочешь! Подвинься! — рявкнула она на Мевева.

Китар понятия не имел, из-за чего весь этот шум. Какая муха ее укусила? Но и он уже начал злиться.

— Вылезай из койки, Рида. Я еду к Раладану, мне нужно решить еще несколько вопросов…

Он замолчал. Риди, разведя послюнявленным пальцем в стороны свои мясистые выдающиеся чудеса, о которых в кубрике ходили легенды, карабкалась на Тихого, который, похоже, не вполне знал, что с ней делать. Китар ощутил не столько злость, сколько внезапное и искреннее сочувствие к первому помощнику «Трупа».

— Отцепи ее от себя, братец, — сказал он, изо всех сил стараясь, чтобы просьба не выглядела как угроза, ибо вовсе не хотел угрожать Тихому. Он-то в чем виноват, бедняга?

— Капитан, он прав… Отцепись, — проговорил Мевев. — Ну, отцепись же… эй! Он едет к Раладану, ты что, не слышишь?.. Уффф… Договоритесь уж как-нибудь…

Бесполезно. Тюлениха жевала ему ухо. Чуть позже она прижала его к стене так, что он стал задыхаться между ее мокрыми от вина грудями.

— Подожду немного на палубе. Если тебе удастся сбежать, приходи, — сказал Тихому капитан «Колыбели». — С тобой мне проще договориться, чем с ней. Я бы на твоем месте постарался смыться, — мстительно добавил он, выходя, поскольку ему тоже хотелось облегчить душу. Хотя бы немного.

Опершись о фальшборт, он кивнул своим скучавшим в шлюпке матросам, давая понять, что придется еще подождать, потом задумчиво почесал подбородок в том месте, куда ночью его укусил комар или какая-то другая дрянь. Под кормовой надстройкой продолжался скандал.

— Если уйдешь, можешь больше не возвращаться! Ну давай, уходи! Только попробуй!

— Ты что, капитан? Совсем спятила?

— Ну, давай, иди! Идешь или нет?

— Но… Сдурела, что ли?! Не царапай меня, а то…

Грохот, шум; что-то упало со стола.

— А то что?! Ну, иди же, только попробуй! Ах ты… Вернись! Вернись, а не то… Сукин сын!

Похоже, грохнулся о пол весь стол — а может быть, что-то другое, ибо стол наверняка был прибит к полу.

— Убью-у! Убью! Что ты себе…

Тихий выбрался на палубу. Прыгая на одной ноге, он пытался натянуть штаны. Риди выскочила из открытой двери каюты и обрушилась на него всем весом. Китар недоверчиво, но совершенно спокойно наблюдал за происходящим. Она била поваленного на палубу, запутавшегося в штанах офицера кувшином по рукам, которыми тот прикрывал голову. Однако прикрыл он ее не до конца; раздался такой звук, будто — по крайней мере, так показалось Китару — кувшин нанес удар по пустому внутри предмету. Из воплей Риди неопровержимо следовало, что ее заместителем на «Трупе» уже стал кто-то другой, кто угодно, но уж точно не убитый кувшином Мевев.

Из закутков корабля начата вылезать команда. Матросы со смехом обменивались дружескими замечаниями, собирались в небольшие группы, кивая и переговариваясь. Оловянный кувшин не привлек и половины того внимания, которое привлекли два других «сосуда», являвшихся составной частью тела Риди. Они действительно подпрыгивали, словно буйки на волне… В составе команды Риди имелся поэт. Китар уважительно посмотрел на автора стихов про «два буйка», но уже был сыт по горло всем тем, что увидел. Сперва следовало очень многое тщательно продумать — это он уже понял. Очень хорошо понял.

Подумать можно было и по пути к Роллайне. Сайл умер, Мевев умирал, Слепая Риди сошла с ума. Говорить было не с кем.

Перебравшись через фальшборт, он спустился в шлюпку и сказал:

— Назад на «Колыбель».

Когда они вернулись. Китар нежно погладил грот-мачту — так ему понравился собственный корабль. Он отдал первые приказы — ждать было больше нечего — и отправился на свое любимое место под фок-мачтой; на палубе изящной «Колыбели» не было надстроек, так что он мог видеть весь корабль и море вокруг. Парни уже мчались к парусам, стуча пятками. Звенела якорная цепь в клюзе, затрещал руль. Корабль аж скрипел от радости, что наконец заканчивается несносная скука, что легкий ветер сейчас мягко коснется парусов, а вода обмоет и охладит нагревшийся на солнце форштевень. Оживал такелаж, громче звенели ванты и штаги, потрескивали реи, державшие фасон благодаря крепким топенантам. Китар искренне любил этот миг, когда под его ногами пробуждался прекрасный морской зверь, готовый понести его через все моря Шерера, спасти от самого быстрого врага или дать насладиться победой над каждым настигнутым беглецом.

Первый помощник уже со вчерашнего дня знал, куда они идут, так что лишь взглядом попросил подтверждения приказа; капитан ответил кивком. Издав два свистка неравной длины («командует первый!»), он передал заместителю командование кораблем и теперь мог просто смотреть, радоваться, восхищаться парусником, морем, начинающимся летним днем и своими отдохнувшими, полными энтузиазма парнями. Бывали моменты, когда он вдыхал жизнь полной грудью и радовался ей как дурак.

Ветер был скверный, приходилось лавировать. Они пошли правым галсом, приближаясь к «Гнилому трупу»; вскоре они должны были его миновать. Стоило бы выпалить из пушки на прощание, но ему отчего-то не хотелось. Что-то там случилось, на корабле Риди… Прежде чем он разглядел, в чем дело, кто-то прыгнул в море, рассекая лазурную гладь.

Китар разозлился.

— Человек за бортом! Э-эй! Челове-ек!

Впередсмотрящий орал во все горло, ибо такова была его обязанность, но Китару хотелось дать ему в морду. Снова подняв свисток, он забрал командование у первого помощника и, приказав рифить только что поставленные паруса, просвистел команду рулевому. Погрустневший корабль замирал. Вскоре пошел вниз якорь.

Что-что, а плавать эта девушка умела. Она ровно и гладко рассекала руками воду в темпе, с которым не смог бы сравниться никто из его пловцов. Она плавала… как тюлень. Может, все же из-за этого ее так прозвали? Если так, то еще можно пережить… Облокотившись о фальшборт, он подождал, пока она подплывет к борту. Собравшаяся на «Трупе» команда радостно кричала.

— Может, вытащишь меня из воды, капитан? — радостно спросила она, слегка запыхавшись.

Он посмотрел на широко раскинувшиеся по воде волосы, расплывшиеся вокруг нее словно густые водоросли, на два самых настоящих буйка — или, скорее, шарообразных поплавка, — благодаря которым Прекрасная Риди без усилий держалась на воде. При такой плавучести утопить ее было, скорее всего, невозможно — хотя как раз сейчас ему хотелось именно этого. Он не придерживался столь же суровых принципов, как Броррок, однако подобное явление на палубе «Колыбели» не слишком его радовало. Но что было делать? Держать ее в воде или со всей серьезностью приказать команде: «Закрыть глаза! Баба-капитан на борту! Фиии-юууу-фит!» — новый сигнал свистка, еще один, который следовало запомнить.

Китар не был шутом — зато являлся женихом Прекрасной Риди. Так что, собственно, то на то и выходило.

Он дал знак сбросить веревку.

Очень довольная, она вскарабкалась на палубу, показывая себя во всей красе. Потемневшие волосы гладко облепили ее голову, прильнули к шее и спине — несмотря на беременность, она выглядела стройнее и выше обычного. Взяв невесту за локоть, Китар так же молча повел ее в каюту. Она помахала морякам.

— Ты на меня сердишься? — спросила она.

Закрыв дверь, он бросил ей покрывало. Она все еще выглядела довольной; окно пропускало не много света, но достаточно, чтобы это заметить.

Китар ударил ее по щеке — не сильно, скорее унизительно. Риди сразу же перестала радоваться и медленно поднесла руку к лицу.

— Послушай, если ты еще раз меня ударишь… Забаву себе нашел?

— Подожжешь меня, Прекрасная Риди? — спросил он, совсем как тогда, когда они поссорились в первый раз. — Ну, давай.

— Не подожгу, потому что больше не умею, а ты знаешь, что не умею.

— Так что ты сделаешь?

— Никогда к тебе больше не приплыву, — очень серьезно сказала она. — Я… не за каждым так бегаю. Как дура.

— Я не хочу тебя бить.

— Ну так не бей. Во всяком случае, без причины.

— Что ты вытворяешь? Сперва на «Трупе», теперь здесь.

— На «Трупе» ты меня разбудил, наорал, я разозлилась. Я беременна, и у меня бывает дурное настроение. Я всегда беременна, и у меня всегда бывает дурное настроение. Такую ты хотел и такую получишь. А если нет — то скажи, что нет.

— Рида… — начал он и замолчал. Задумчиво причмокнув, он продолжил: — Нет, попробуем по-другому. Делай что хочешь, сестрица. Устраивает? Правь на своем корабле. Спи с Тихим, с Глухим или кем угодно, если не можешь выдержать; мне ведь за тобой все равно не уследить, а впрочем, и не хочется. Каждый знает, чем занимается жена или муж, когда другой далеко, — добавил он очень по-армектански. — Я женюсь на тебе. И что? Перейдешь на «Колыбель», в мое подчинение? Вряд ли. Я в твое подчинение тоже не перейду. Но если мы составим эскадру, командовать буду я. Ибо я отличаю юго-восток от запада.

— Ну а если даже так, то…

— То тогда, сто тысяч шлюх, как сказал бы покойный Броррок…

Слепая Риди, ходившая на корабле под названием «Гнилой труп», постучала по крышке стола.

— …будешь оказывать мне уважение. Ибо капитана, а к тому же мужа следует уважать. Скажешь своим морским конькам: «Там мой муж, и с вами я больше кувыркаться не буду. Он не дурак и знает, чем я занимаюсь, но если увидит, то шкуру спустит за наглость. И буду ходить с синей рожей». Так им скажешь. Если же муж все-таки прихватит тебя с кем-нибудь, то скажешь: «Прости меня, Китар».

Она молчала.

— Договорились? — спросил он.

— Нет. То есть — не знаю.

— А почему?

— Потому что ты еще не мой муж, — надувшись, ответила она.

— Все знают, что я твой жених. Кто-то из нас двоих не удержал язык за зубами, но уж точно не Раладан — он такой же болтун, как и твой Тихий.

— Это ты не удержал.

— Бывает, я напиваюсь. Может, и я. Наверняка хотел похвастаться.

— Гм?

— Что «гм»?

— Ты хвастаешься? Что ты мой…

— Хвастаюсь. Не стыжусь, а хвастаюсь. Что буду твоим мужем, а пока… жених — это тоже кое-что. Договорились, Рида?

— Ну ладно, — с неохотой ответила она.

Он хвастался, что он ее жених.

— Если так, то я слушаю. Начинай прямо сейчас.

Она не поняла, что он имеет в виду.

— Что начинать? Сказать что-нибудь?

— Именно.

Наконец она поняла и судорожно сглотнула, уставившись в пол.

— Хорошо. Прости меня, Китар…

— Ничего страшного, Прекрасная Риди. Я не знал, что ты отлично плаваешь. А что касается остального — может, это и неплохо, что мои парни увидели, кого я, собственно, беру в жены. Пусть оценят вкус капитана.

Она обрадовалась.

— Ну да! Только…

Он поднял руку:

— Только. И вполне достаточно. Здесь я на берег высаживаться не стану, поскольку мы слишком долго стоим на якоре, — сменил он тему, — и там наверняка уже полно королевских. Даже дартанцы не слепые и видят, какие корабли бросили здесь якорь. Возьму несколько парней, сойду на берег подальше, найду лошадей и вскоре буду в Роллайне. Я предпочел бы морем, но при таком ветре, прежде чем я обойду Малый Дартан… Все равно придется по суше. Снова привыкну к седлу, уже много лет в нем не сидел.

— Почему, собственно, Раладану нужен ты, а не я?

— Сайл тебе не говорил? Значит, забыл, — пожал плечами армектанец. — Спроси его, он скажет.

Они с Сайлом уже условились, что тому говорить.

— Раладану ты можешь потребоваться на море, — солгал он, даже не моргнув глазом. — Ты должна стоять на якоре там, где его высадила. Не знаю, что ему нужно, но Раладан человек неглупый, и если он говорит, что надо куда-то идти, значит, надо идти. Присмотри за моей «Колыбелью», ибо эскадра перейдет в твое подчинение, — приказал он.

— Присмотрю, конечно.

Этого он немного опасался.

— Собственно, все.

— Угу. Возьми с собой Сайла.

— Стоит ли? — Он задумался. — А может, и да.

Полуживой от страха второй заместитель Риди мог не выдержать груза тайны и все разболтать — разумнее было взять его с собой, особенно если она сама предлагала. Впрочем, прохвост знал армектанский, гаррийский и дартанский, к тому же умел писать и читать. Чем ему могло помешать присутствие такого помощника?

А кстати — что она такое с ними делала, кроме того что била кувшином? Ведь этот самый Сайл готов был штаны намочить, стоило ему вспомнить, что он обманул свою капитаншу. Китар решил выяснить этот секрет, как-нибудь деликатно спросить, нет ли у Риды, скажем, обычая кастрировать лжецов, когда они сладко спят? Знание ее системы наказаний и поощрений могло оказаться весьма полезным.

— Он тебе пригодится? — спросила она, довольная, что ей пришла в голову хорошая мысль.

— Сайл? Конечно.

Дело решилось быстрее и легче, чем думал. Может, весь этот утренний скандал, по сути, пошел ему на пользу?

— Что это?

Так всегда бывало с подарками-сюрпризами… Он купил его еще в Таланте, повесил на гвоздь и забыл.

— Это я купил тебе, наверняка понравится.

Оставив покрывало, она сняла подвешенную за ремешки на гвоздь сногсшибательную обувь, которая в забитой досками Таланте стоила, пожалуй, дороже, чем в Дартане. Котурны из легкого дерева возносили пятки на небывалую высоту, а пальцы опирались о землю. Кроме котурн, больше не было почти ничего, только придерживавшие ступню полоски и завязывавшиеся на лодыжках ремешки.

Он начал объясняться как мальчишка, как почти любой мужчина, пойманный с подарком в руках.

— Ты бегаешь босиком, но… у тебя есть и прекрасные платья… Я подумал, что иногда… Может, глупо…

Она завязала все ремешки, прежде чем он успел оглянуться. Увиденное не умещалось в голове — ноги у нее стали высотой с грот-мачту. К тому же что-то сделалось со всей ее фигурой — напряглись мышцы ляжек, выдвинулись вперед бедра… Даже растущий животик не мешал, словно вписавшись во все остальное.

— Может, если… ты научишься в них ходить… — пробормотал он, но тут же замолчал: она сделала несколько шагов назад, машинально оглядываясь в поисках зеркала.

Ног она не переломала, лишь рассмеялась:

— И что тогда?

Она шагнула влево, потом снова назад, сошла на кусочек открытого пола и как ни в чем не бывало начала танцевать на месте набайду, напевая под нос мелодию, попеременно крутя бедрами или отстукивая на досках ритм. Китар вспомнил, что эта девушка выросла в доме, в который подсотника морской стражи, скорее всего, бы не пустили, разве что по служебной надобности. Собственно, он даже помнил, где она выросла, забыл лишь, что это означает. Прекрасные платья, обувь на таких же котурнах, танцы (правда, скорее всего, не набайда)… Чему ей оставалось учиться?

— Я люблю платья, — сказала она. — В самом деле люблю, только… А, ладно. Здесь, у тебя, я всегда буду ходить в платьях, хочешь? Или так, как сейчас. Только в твоей каюте, не на палубе! — быстро предупредила она. — А это чудо… — Она посмотрела вниз. — Как тебе пришла такая мысль? Где ты их нашел? Они изящные, легкие и удобные. — Она качнула грудью, наклоняясь к ремешкам. — И пусть ждут меня здесь.

Он готов был жениться прямо сейчас. Вместе со всеми ее беременностями, Рубинами, дурными настроениями… И аппетитным Мевевом в грязной койке. Ибо, увы, если она не убила его кувшином, он там ее ждал.

Поцеловав жениха — а это она умела — и забрав покрывало, она вместе с Китаром вышла на палубу. Лишь у самого борта она сбросила покрывало и скользнула в море. На поверхности она не появлялась очень долго; в прозрачной воде, на глубине нескольких локтей, он видел кремовую фигуру, частично скрытую под волной длинных волос, быстро и легко скользившую под водной гладью.

Готах хорошо знал королевский дворец, поскольку прожил в нем немало времени — но это было давно. Он помнил пустые коридоры, по которым блуждало эхо шагов одинокой регентши; к ней никто не приходил, ни у кого не имелось к ней никаких дел. В предместьях собирались отряды враждебной группировки, горели ее личные владения в глубине Буковой пущи. Тонули в грязи войска, которым не давала покоя имперская Восточная армия. Близилась к концу война, исход которой казался тогда предрешенным; даже сама княгиня-регент уже не верила, что сможет ее выиграть.

Прошло три года.

От толп в коридорах кружилась голова, родовые же инициалы женщин и мужчин, покорно ожидавших приема у королевского урядника невысокого ранга, могли ошеломить любого. Стены подпирали сыновья величайших рыцарских и магнатских домов, готовые прервать разговор на полуслове при виде слуги, который приходил, оглядывался вокруг и говорил: «Ну да, ваше благородие, ты все еще ждешь, да, да… Послезавтра! Будь любезен прийти послезавтра, господин». Где-то еще почти бежала по коридору следом за солдатами из своей личной свиты сияющая женщина в платье, стоившем как два прекрасных чистокровных коня. Она никого не слышала и не видела, ибо только что вышла из тронного зала, где королева выловила ее взглядом из толпы и показала пальцем одной из Жемчужин, та же подошла, обратившись как бы шепотом, но так, чтобы слышали все вокруг: «Хорошо, что ты пришла, госпожа; королева гневается, что ты забыла о ней и так долго ее не посещала… Она ждет тебя завтра при вечернем купании». Награда, дающая возможность обменяться несколькими словами с монархом, шанс напомнить о себе, повысить свое положение в обществе.

Готах не мог к этому привыкнуть. Он был необычно важным гостем, имевшим доступ даже в личные покои королевы, и тем не менее чувствовал себя там совершенно не к месту. Он везде чувствовал себя не к месту. Самые значительные дела, которым он посвящал столько усилий и времени, казались пустячными и почти смешными в сравнении с лихорадочной суматохой, царившей в королевском доме. Из комнаты, которую ему выделили в одном из крыльев, он выходил лишь тогда, когда это было необходимо.

И как раз теперь эта необходимость возникла.

Сопровождавший его слуга был свободным человеком, о чем свидетельствовала белая накидка, длинная и расшитая красной нитью. В Дартане, где все что-то означало, а каждый жест имел свой смысл, положение слуги тоже кое о чем говорило. Свободного не посылали к кому попало, так что Готах мог чувствовать себя важной персоной. Следуя за провожатым, он с облегчением заметил, что они не идут в центральную часть здания, где толпа была самой большой. По чудовищной лестнице они спустились в подвалы крыла-башни, в котором он жил, — если можно было назвать подвалами низко расположенные этажи, не отличавшиеся внешне от всех остальных. Может, лишь третий, самый низкий, казался более суровым и холодным.

Посланника пригласили в дворцовый арсенал. И для него навсегда осталось загадкой, что, собственно, королева делала в арсенале своей гвардии, почему пошла посмотреть на груды холодного металла и почему именно там она вспомнила про посланника, который уже несколько дней гостил под ее крышей.

Королевская гвардия являлась особым подразделением; от ее солдат требовалось, чтобы рядом с монархом они выступали в роли стражников-алебардщиков, но их могли использовать и в поле, лучше всего в качестве тяжелой стрелковой пехоты — в хорошей броне, со щитами и превосходными арбалетами, — а кроме того, они могли показать себя и как средняя или легкая конница (хотя легкая лишь в дартанском понимании). На каждое из подобных обстоятельств у них имелось соответствующее вооружение и снаряжение. Еще четырьмя годами раньше, в Добром Знаке, Готах видел упражнения этих солдат и порой совершенно искренне задумывался о том, многие ли согласились бы ради высокого жалованья и почетной службы при королевской особе на нечеловеческий тяжкий труд, на дрессуру, которой жаль было бы подвергать даже собак.

Видимо, да. На свете существовали люди, мечтавшие о титулах, деньгах, другие любили пиры, женщин или власть… Судя по всему, были и такие, кто на вопрос: «Кто идет?» хотел отвечать: «Страж королевы, открывайте!» — и был счастлив.

За прошедшие дни с комендантом Охегенедом посланник виделся лишь однажды; они успели только обменяться коротким приветствием. Теперь же старый вояка поспешно двинулся ему навстречу из глубины большого зала и по-солдатски сжал ученого за руки; тот ответил ему тем же, ибо их связывало немалое уважение и искренняя дружба.

Вокруг вдоль стен громоздились ящики с оружием, надлежащим образом защищенным от воздействия времени, воздуха и влаги (последней тут не было вообще). Стройными рядами стояли сине-зеленые щиты, опиравшиеся один на другой. Готах огляделся вокруг. Он не был ни любителем, ни знатоком оружия, зато, как каждый мужчина, считал себя превосходным знатоком женщин — а особа в тяжелом красно-зеленом платье, чисто дартанском, почти не открывавшем тела, украшенном драгоценностями, стоимость которых противоречила здравому смыслу, несомненно, была женщиной. Она прохаживалась вдоль стеллажей, скрипевших под тяжестью военного снаряжения. На ее приветственный кивок он ответил:

— Ваше королевское высочество.

Она сразу же перешла к делу:

— Хайна вернулась. Твоя жена, ваше благородие, повела себя именно так, как ты и предполагал. Я не узнала ничего такого, чего бы уже не знала от тебя. Кеса просит ее простить, но она чувствует себя больной и слабой и потому в Роллайну не приедет. Она верит, что тебя одного вполне хватит, чтобы представлять вас обоих, и не сомневается, что я послала за ней лишь потому, что считала тебя погибшим. Что ж… Она права.

Королева не привыкла, чтобы кто-то отвергал ее личное приглашение. Готах едва успел об этом подумать, как она уже угадала его мысли.

— Конечно, если я повторю просьбу, то Кеса сочтет ее приказом и незамедлительно сюда явится, — объяснила она и язвительно добавила: — Я ценю ее готовность услужить мне советом. Когда вернешься домой, будь любезен передать супруге, ваше благородие, что королева просит простить ее за то, что обратилась к посланнице со своими сомнениями по поводу Шерни.

— Ваше королевское высочество…

— Нет, нет. Я уже закончила, — сказала Эзена. — Ведь твоя жена права, господин, и я с этим согласна. Я была бы рада, если бы она приехала, но она действительно мне больше не нужна, раз ты здесь. Ты разговаривал с агарским князем, ваше благородие, — перешла она к делу. — Ты знаешь мнение мое и Хайны. Ты разговаривал с княжной Ридаретой. Похоже на то, что ты знаешь больше всех и можешь наилучшим образом оценить происходящее. Что мне делать, ваше благородие? Дай совет.

— Ждать, — сказал посланник.

— Ждать?

Этого королева никогда не умела.

— К сожалению, да, ваше высочество. Я согласен с тобой, что князь Раладан — недюжинная фигура, а его слова заслуживают внимания. Я верю ему. Тем не менее он опоздал со своим предупреждением, а то, что он предлагал, теперь не имеет ценности. Особенно для… него. Если бы он мог сделать так, чтобы обезумевшая, пойманная твоими солдатами Хайна встретилась с его дочерью, он мог бы что-то тебе доказать. Но Хайна защитилась от Рубина и в помощи не нуждается. Князь Раладан не знает, что произошло при дворе, но о чем-то начинает догадываться. Он не приведет сюда Ридарету и не сообщит тебе, где ее искать.

— Может, можно как-то его заставить?

— Но как? Силой? — спросил посланник. — Он не из тех, кто поддастся на угрозы, ты же, госпожа, не живодер, способный мучить ценного и невиновного человека.

— Эзена не живодер, — спокойно поправила ее высочество, подчеркивая свое имя. — Но королева Дартана, которую кто-то желает убить, рассуждает иначе, ваше благородие. Это большой край, стоящий перед лицом войны, а может быть, нескольких войн. Безвластие означает для этого края непредсказуемые последствия.

Готах понизил голос, чтобы его не услышал прохаживавшийся неподалеку и разглядывавший содержимое ящиков Охегенед.

— Нет, королева, — укоризненно проговорил он тоном «доброго дядюшки», который, бывало, позволял себе когда-то даже ругаться с черноволосой девушкой, если она говорила глупости. — Ты такая, какая есть. Никакие государственные посты тебя не испортят, если у тебя нет в душе врожденной подлости. А у тебя ее нет. Так что не ссылайся передо мной на свою ответственность за Дартан.

Выражение ее лица не изменилось. Ответа он не дождался.

— Советую ждать, — повторил он. — Однако это совет не столько близкого друга королевы, сколько посланника. Я основываюсь на… предчувствиях? Это не самое лучшее слово, но мне трудно найти другое. Княжна Риолата Ридарета уже несколько раз сумела о чем-то догадаться, что-то предвидеть. Я сам едва не пал жертвой этого дара. «Догадается» ли она и сейчас, что ее приемный отец и опекун… гм… — гость королевы? Думаю, пока что она об этом не знает. Но узнает, как мне кажется. Вероятно, очень скоро.

— То есть ты говоришь, что она явится сюда?

— У меня есть предчувствие, но это предчувствие посланника, — подчеркнул он. — Я действительно очень много знаю о Шерни, ваше высочество, и понимаю ее настолько, что она признала меня своей частью. Она не отвергла меня даже сейчас, когда идет война, когда сущности Полос перемешались, создавая новые качества. Несколько посланников оказались отвергнуты, но не Глупый Готах. Считаю, что ты и дальше должна оказывать гостеприимство князю Раладану и приготовиться к появлению его дочери.

— Схватить ее?

— Лучше сразу убить.

Она удивилась.

— Так… просто? Никаких «с одной стороны… но с другой стороны…». Ученый Шерни, для которого нечто столь просто?

— Ученый Шерни думает о прочности Ферена. Лишь уничтожение Риолаты, королевы Рубинов, может дать уверенность, что Ферен выдержит.

— А что думает Готах — друг королевы? Всех опасностей от ее особы он не отведет, поскольку это невозможно. А если бы мне захотелось о чем-то договориться с княжной, попытаться ей поверить? Насколько велик при этом риск?

— Не знаю. Кеса сказала бы тебе, госпожа, что невелик. Я утверждаю, что риск значителен, поскольку, хотя княжна наверняка не желает причинить тебе вреда, тем более не хочет уничтожить Ферен, она вместе с тем… глупа. И потому почти беспомощна перед бессознательной, но невероятно настойчивой силой Гееркото. Рано или поздно она поддастся этой силе и даже не будет о том знать. Так, как случилось сейчас.

— Однако Кеса считает иначе.

— Она посланница, и нельзя пренебрегать ее мнением, ибо оно равнозначно моему. Кроме того, Кеса лучше меня знает Ридарету, — честно добавил он. — Однако я боюсь, ваше высочество, что перестаю понимать — чего ты от меня хочешь? Чего должен касаться мой совет? Безопасности Ферена, твоей безопасности? Чего-то еще?

— Правление, ваше благородие, не основывается на уничтожении каждого замеченного противника. Тот, кто так поступает, вскоре будет владеть пустыней, или вокруг него останутся одни враги. Правление основывается на том, чтобы умилостивить противников и привлечь их на свою сторону. Князь Раладан — не никто, ваше благородие. Это тот, кого я охотно имела бы на своей стороне. А такого не будет, если я убью его дочь. Охегенед?

— Да, ваше высочество?

— Напомни мне, что ты узнал об Агарах.

— Два острова, очень хороший порт. Укреплен, как никакой другой в Шерере, — по-военному кратко сказал комендант. — На суше около полутысячи прекрасно вооруженных пехотинцев, а на воде семь больших военных парусников, на которых столько же солдат. И прекрасные отношения с многочисленными пиратскими кораблями. Можно сказать, со всеми, какие только есть.

— Что-нибудь еще?

— Это очень богатый край. Самая большая его слабость является одновременно и силой; там живет самое большее пятнадцать, может, двадцать тысяч человек. И это аукнется, если придется выставить сильную армию или лишь пополнить потери войск. Но это небольшое население занимается китобойным промыслом, без которого Шерер забудет, что такое китовый жир и китовый ус. Кроме того, на Агарах есть медные рудники и намного больше рыбы, чем требуется местным жителям. Правда, многое они вынуждены туда завозить, но… — Охегенед сделал неясный жест рукой. — Когда-то корабль с трюмом, полным муки, не был хорошей добычей для пирата. Теперь капитан сразу же продаст все это в Ахелии, ибо Ахелия нуждается в муке и охотнее возьмет ее за полцены, нежели переплатит, доставляя с континента. К тому же команда парусника, едва взяв деньги за ту муку, тут же отдаст их обратно в корчмах и… э-э-э…

— Борделях, — подсказала королева.

— Да, ваше высочество, — согласился Охегенед. — Больше сведений, госпожа, может дать Васанева, ибо именно к ней поступают доклады от всех осведомителей и шпионов. По твоему приказу я добыл сведения только о вооруженных силах этих островов. О торговле, китах и меди я услышал заодно.

— Васанева уже представила мне более подробные доклады, — сказала королева, обращаясь к посланнику. — Они точнее, но в основном совпадают с тем, что ты только что услышал, ваше благородие. Я не сегодня впервые обратила свой взор к Агарам. Но кого бы я ни спрашивала о том, каковы возможности начать переговоры с правителями этих островов, мне отвечали: «Никаких». Правившая ими княгиня пыталась сблизиться скорее с Вечной империей. Она хотела, чтобы ее княжество признал Кирлан. И я ей даже не удивляюсь. Дартанское королевство… молодое.

— Я уже понимаю, к чему ты клонишь, госпожа.

— Ну и что? И ничего? — с мягкой иронией спросила она. — Я спрашиваю близкого друга королевы, что мне выгоднее: рискнуть собственной безопасностью и обрести союзника, имеющего превосходный флот, или избежать риска для себя, но зато втянуть лишенный флота край в войну да еще считаться с тем, что у каждого пирата Шерера будут личные причины топить все, что ходит под моим флагом? Я должна погубить князя и самую знаменитую предводительницу этих людей? Иметь тридцать кораблей за собой или тридцать против себя… Разница составляет шестьдесят, ваше благородие.

— Это уже политика, ваше королевское высочество, — сухо сказал Готах. — То есть то, чем я, как лах'агар, вообще не занимаюсь.

— А как историк?

— Политика — не история. Она лишь когда-нибудь ею станет.

Она немного подождала.

— И все?

— Что я мог бы еще сказать? Ведь я не хочу выступать против твоих союзников, госпожа.

— Если выступишь — то ничего не поделаешь, — сказала она. — У мудрецов Шерни есть свои собственные дела, и если во имя этих дел они уничтожат пиратскую княжну, пусть даже мою союзницу… Полагаю, не королева Дартана обретет тогда врага в лице ее отца. А мой союз вряд ли будет столь прочен, чтобы я думала о каждом капитане корабля, который ходит под флагом поддерживающего меня каперского флота. История учит, — не так ли, историк? — что корсарами становятся ради собственной прибыли, но и на собственный риск.

— Признаю твою правоту, госпожа.

— Да, и от каждого твоего слова веет холодом.

— Ибо твои планы, королева, я считаю близорукими. А если распадется Ферен?

— Значит, меня уже не будет.

— Понимаю. После королевы Эзены пусть хоть рухнет мир.

— О нет… У меня есть сын, ваше благородие. Для меня важно, чтобы с миром ничего не случилось. В самом ли деле уничтожение Ферена приведет к катаклизму?

— Подобный риск существует. Значительный, хотя и далекий от безусловного.

— То есть так же, как и со мной, — сказала она, направляясь к стеллажу с алебардами, словно намереваясь развернуть толстые тряпки, покрывающие лезвия, и незамедлительно вооружиться на войну, однако остановилась и вернулась. — Если рискую я, то может рискнуть и Шерер.

— Если ты так утверждаешь, госпожа…

— И снова холод, — заметила она. — Ты постоянно меня упрекаешь.

— В моих глазах ты этого заслуживаешь, — отважно сказал Готах.

— Охегенед, — окликнула она, — что ты об этом думаешь? Ты командир моей стражи, отвечаешь за мою безопасность.

— Убить ее, — не колеблясь, ответил гвардеец. — Если только это возможно.

— Прекрасный командир стражи, который, однако, не король, — заявила она. — Что сказала Хайна? Напомни.

— Убить ее, — повторил Охегенед. — А если это невозможно, то помочь обуздать те силы, с которыми она сражается. Но лучше все же убить.

— Верная телохранительница; что еще она может сказать? Анесса?

— Убить ее.

— Васанева?

— Убить ее.

— Она будет жить! — заявила королева. — По крайней мере, до тех пор, пока я с ней не встречусь! Говоришь, мудрец, она появится здесь?

— Так я считаю. Хотя основываюсь на предчувствиях, — снова повторил Готах, — а те, в свою очередь, основаны на ненадежных предпосылках, касающихся «откровений» княжны, или как еще назвать ее получаемые через посредство Отвергнутых Полос «знания».

— Схватить княжну Ридарету, — приказала она. — Охегенед, договорись с Васаневой и Хайной. Вам придется действовать вместе. Требуйте все, что вам нужно, вы все получите. Впрочем, у вас и так давно все есть.

— Да, ваше высочество.

— Пойдешь теперь со мной к князю Раладану. Я хочу с ним поговорить и назвать несколько вещей своими именами. Он пришел с добрыми намерениями, а теперь он пленник, а не гость, — сказала она, снова обращаясь к Готаху. — Если бы он согласился пригласить дочь от моего имени! Но я знаю, что он не согласится. У меня нет даже тени доказательства в подтверждение искренности моих намерений. Он имеет право подозревать ловушку.

— Он посмел бы не поверить заверениям королевы?

Она смерила собеседника взглядом.

— Опять упреки? Разве я их заслужила, ваше благородие? Развлекаясь со своей Шернью, ты считаешь, что тебе можно вмешиваться в дела монархов и королевств, впрочем, просто не в свои дела. Но если я решаю свои дела… о, это уже плохо! Это отвратительно, ибо мои дела касаются твоих. А тем временем Кеса права, ваше благородие. Она права, когда говорит: «Я уже и без того многое испортила, теперь буду сидеть дома, и все». Может, тебе следует быть рядом с ней? Она сказала Хайне, что Готах уже не играет в спасение мира, ему нужно лишь закончить некоторые дела. Это действительно так?

— Нет, — признался он. — Я уезжал из дома, желая их закончить. Но похоже, мне придется брести дальше.

Она молча кивнула. Готах спросил:

— Почему ты просто не выпустишь князя, ваше высочество? Пожалуй, это стало бы доказательством…

— В его глазах? Доказательством или хитростью. Нет, ваше благородие. Прежде всего, мне тоже хочется кое-что проверить, тщательнее оценить риск, убедиться, с кем и с чем я имею дело… Ну и вести переговоры с несколько иной позиции, — закончила она. — Когда у меня в руках будут они оба… А проявить добрую волю я всегда успею.

— Что ж, ты знаешь, что делаешь, госпожа. Больше мне нечего сказать.

— И тем не менее спасибо тебе, господин. В самом деле спасибо, — подчеркнула она. — Пути королевы Дартана не всегда совпадают с путями мудрецов Шерни. Но если даже я с тобой не соглашаюсь, то все равно ценю, что ты искренен со мной и советуешь как можно лучше. Не уезжай, пожалуйста. Наверняка я еще не раз спрошу твоего мнения.

— Да, ваше высочество.

— Тогда пообедай со мной сегодня. В узком кругу, как когда-то, в парке за домом госпожи Доброго Знака. Посплетничаем, повспоминаем давние времена… Придешь? — спросила она, наклонив голову.

— Интересно, что бы было, если бы я ответил «нет»?

Она рассмеялась.

— Ну да, — весело сказала она. — В самом деле интересно, что бы было? Но ведь ты не говоришь «нет»?

— Я говорю: спасибо, госпожа. Конечно приду.

Она коснулась диадемы на лбу, проверяя, не перекосилась ли та от смеха.

— Прямо? — спросила она. — Говорите!

— Прямо, ваше королевское высочество, — ответили они и поклонились, когда она вышла.

Китар очень быстро понял, как глупо он поступил, отказавшись от морского путешествия.

Он вообще не знал Дартана. Точнее, он знал портовые города и был о них хорошего мнения. Во всем остальном, однако, он полагал, что Дартан — край, похожий на Армект. Он что-то слышал о скверных дорогах, паршивых придорожных гостиницах… Но все то, что ему говорили, не имело ничего общего с действительностью. Перед удивленным армектанцем открывался край бесчисленных противоречий, ничем не обоснованных различий. Как могли рядом с самыми густонаселенными и самыми богатыми городами Шерера существовать самые бедные и грязные деревни, в которых жили не люди, а двуногое быдло? Почему выходившие из ворот этих прекрасных городов дороги переставали быть дорогами точно в том месте, до которого доставал взгляд от городских ворот? Почему на каждые пятьдесят миль реки приходился только один мост, а броды не были обозначены? И почему — почему, во имя всех Полос Шерни? — коллегой прекрасного хозяина постоялого двора, умевшего говорить на всех языках мира, знавшего все блюда мира и обычаи каждого края, оказался дикий разбойник, живший со свиньями (именно так!) в одной комнате, а другую, с курами, предлагавший путникам? Первый держал гостиницу на главной улице Сейена, второй жил десятью милями дальше, собственно, на той же самой улице, поскольку ее продолжением служила дорога в «Золотую» Роллайну… Что все это значило? Или в этом краю никто не путешествовал?

Сайл (тоже дартанец, ничего не поделаешь) объяснил, что именно так и есть. Действительно, никто не путешествовал. Торговцы не особо нуждались в приличных придорожных гостиницах, поскольку ночлеги обходились слишком дорого; вполне хватало лавок, где можно было купить корма для вьючных, верховых и тягловых животных. Летом, и даже осенью и весной, если ночь заставала за городом, вполне удобно и даром можно было переночевать в повозке; зимой дело обстояло несколько хуже. Но, в свою очередь, если единственными постояльцами в гостиницах были торговцы, и только зимой, не имело никакого смысла открывать для них приличное заведение. И круг замыкался. Золотую середину представляли жившие в сараях мужики, летом снабжавшие едой животных путешественников (хотя их самих весьма редко и неохотно), в крайнем случае одалживавшие инструмент, чтобы починить повозку или подковать лошадь, а зимой предоставлявшие большую общую комнату-конюшню всем гостям, как двуногим, так и четвероногим.

Никто из важных и имевших деньги дартанцев никуда не ездил. Возможно, раз в год или несколько лет, и то только в ближайший город, чтобы принять участие в каких-нибудь торжественных похоронах или стукнуть тупым мечом по турнирным доспехам противника на городской арене. Давным-давно — много веков назад, еще до возникновения Вечной империи — вместо арены он маршировал со своей свитой на земли соседа, чтобы отомстить его роду за нанесенное двести двадцать три года назад оскорбление. Когда же он добирался до места и погода оказывалась плохой, он сперва отдыхал, обеспечивая себя и свиту за счет хозяина. Ведь это была его очевидная обязанность; снабдить смертельного врага всем необходимым, приютить и обогреть, чтобы никто никогда не мог сказать, что он не по-рыцарски отнесся к голодному, замерзшему и больному растяпе, который забыл взять с собой на войну меч, — для такого сразу нашлось бы и оружие, чтобы он мог доблестно с оружием в руках сдаться в плен и затем много лет выплачивать почетный выкуп за свою благородную особу. Слушавший всю эту чушь Китар сперва думал, что офицер Риди над ним издевается. Но оказалось, что нет. Начитанный Сайл, хотя и не был дартанским рыцарем, все же знал, о чем говорит, и если даже иногда, по моряцкому обычаю, преувеличивал, то не слишком. Вечная империя навела порядок с межродовыми войнами; королева Эзена пока что тоже не стремилась воскрешать древнюю традицию, которая, впрочем, уже давно приобрела иной облик: все касавшиеся вопросов чести поединки переместились на знаменитые арены. Однако с прекращением вооруженных походов на земли соседей исчезли и какие-либо причины куда-либо отправляться из дома. На охоту? Для этого не требовались дороги, а тем более придорожные гостиницы.

Китар ехал по Дартану, богатейшему краю Шерера. Дорога была песчаной, а порой ее не было вовсе, и капитан «Колыбели» несколько раз уже мечтал о навигационных приборах, с помощью которых можно было бы определить свое положение и курс.

Он все неправильно рассчитал и ничего не предусмотрел. Родом он был из племени всадников, но слишком долго плавал по морям и теперь стал лишь моряком, значительно лучше говорившим по-гаррийски, чем по-армектански. Он сразу отправился в путь по суше, поскольку при слабом встречном ветре, который мог перемениться, а мог и не перемениться, он тащился бы вокруг полуострова Малый Дартан со скоростью полтора десятка миль в сутки — а тем временем Сайл, спеша в Нин Айе из Роллайны, пересек две трети Дартана за несколько дней. К сожалению, подобное могло — но вовсе не обязательно — удаться одному человеку, но не пятерым. Китар забыл (если вообще знал, поскольку в свое время служил не в коннице, а в морской пехоте), что военные гонцы могли преодолеть даже сто миль за сутки, в то время как сомкнутые отряды конных лучников — самое большее тридцать миль, и то не каждый день. Один человек легко мог менять коней, мчаться почти беспрерывно галопом, есть и даже спать в седле, чтобы в конце концов добраться до цели едва живым. Ведя с собой четырех товарищей, Китар никак и нигде не мог получить пять свежих коней на замену. Это было бы нелегко даже в Армекте, а уж тем более в Дартане, где путешествия… в общем, понятно. Хотя ему в итоге и удалось собрать пять коней, один из них оказался жалкой клячей, а другой — каким-то норовистым лошадиным безумцем, спокойным только на первый взгляд, но с ходу уносившим наездника в голубую даль, пока наконец тот, перелетев через голову коня, не отползал в кусты сирени, надеясь, что вскоре подъедут товарищи и его подберут. Ибо, увы, свиту Китара составляли моряки, не настоящие всадники — таких у него имелось только двое, третьим же был он сам. Хоть что-то.

Они ехали.

Тра-та-тай, тра-та-тай… Да, Дартан — огромный край…

По пути в Роллайну Китар каждый день старел на год. Где его великолепный морской зверь, который, даже лавируя против ветра, мог преодолеть двадцать миль? К тому же после этих миль ни у кого не болели ни спина, ни задница.

Ему уже хотелось вернуться на «Колыбель».

Поскольку, однако, это не имело смысла, он вел свой отряд дальше, пока наконец не добрался до цели.

День был душный, снова начинался дождь. Где-то вдали собиралась гроза. Ее отзвуки то усиливались, то опять замирали, будто капризная стихия не могла решить, в какую сторону направиться. В конце концов она двинулась в сторону Роллайны и добралась до Большого предместья одновременно с пятеркой уставших от утомительного путешествия всадников. Тащась (а тем более мчась) по трактам или бездорожью, невозможно было даже поиграть в кости. Да что там в кости! Не удавалось даже нормально поговорить, поскольку пятерым на лошадях, чтобы услышать друг друга, пришлось бы орать во все горло. Поговорить можно было в лучшем случае с едущим рядом товарищем. Китар, обычно пользовавшийся уважением подчиненных, в конце концов показал себя как полный дурак. Ясно было, что если когда-нибудь еще ему придет в голову расхваливать похожий (слегка) на Дартан Армект, край равнин, родину наездников, его просто высмеют. Путешествуя в Роллайну, он воспитал небольшую, но сплоченную группу людей, которые, услышав короткое слово «конь», готовы были сломя голову броситься бежать. Вопрос в том, позволил ли бы он им себя опередить? Скорее сам мчался бы во главе. Он тоже постепенно приходил к выводу, что нет на свете более капризного, вонючего, глупого, уродливого, бесполезного и к тому же требовавшего постоянной заботы и ухода животного. Китар туманно помнил, что вроде бы у него вкусное мясо. Но проверять это он не собирался.

Он просто не мог смотреть на лошадей. Зато все лучше понимал мудрых дартанцев, которые почти никогда не путешествовали.

Они ехали по улице под струями дождя. Внезапно похолодало — гроза сбила духоту. Бегущий куда-то промокший горожанин с накрытой капюшоном головой едва не угодил им под копыта. Улицы были пусты, но погода не благоприятствовала покупкам, а тем более каким-либо прогулкам; из дома выходил лишь тот, кому это было необходимо. Рассекаемое молниями небо потемнело; казалось, будто наступил вечер. По улице неслись потоки воды. Разум подсказывал укрыться в первом попавшемся трактире, но Китар стиснул зубы и продолжал ехать дальше, к предместью Арбалетчиков, дорогу к которому показывал ему Сайл. Оставалось уже недалеко; предместье Арбалетчиков соседствовало с Большим предместьем. Капитану «Колыбели» делалось нехорошо при мысли о том, что сейчас он слезет с коня, отдохнет с кружкой пива в уютном кабаке, а когда гроза закончится, ему снова придется карабкаться на ненавистную скотину и ехать дальше. Ему хотелось добраться до цели и покончить с этим.

Его подчиненные догадались, о чем он думает, и, похоже, прекрасно его поняли.

Гостиница называлась «Врата сокровищницы».

Недовольный слуга выбежал под дождь и занялся лошадьми. Китар велел двоим морякам пойти вместе с ним в конюшню и забрать седельные мешки, так как возиться с ними у порога у него не осталось сил. Они вошли внутрь. Просторный зал был полон народа, похоже, еще больше обычного: судя по виду многих гостей, они заглянули сюда случайно, прячась от дождя, а теперь с нетерпением ждали его окончания.

Сухопутные крысы любили рассказывать, что моряка легко узнать по походке. Китар ничего об этом не знал, зато был вполне уверен, что по ней легко узнать всадника. Переставляя — левая, правая, левая — широко расставленные и ничего не чувствующие ноги, он переместился поближе к хозяину и спросил по-армектански, не оставлял ли кто-нибудь известия для моряков, предупредив, что это могло быть давно. Хозяин отрицательно покачал головой, не выказав при этом ни малейшего удивления, что его спрашивают о чем-то подобном, — передача разнообразных, даже самых странных известий хозяевам таверн, трактиров и гостиниц была делом обычным. Китар не стал переспрашивать, поскольку был уверен, что хозяин заведения столь же безразлично сказал бы ему: «Для моряка? Кажется, примерно так: „От топота копыт пыль по полю летит“. С тебя причитается пять медных грошей».

Известия не было. И точка.

Китар потребовал комнату. Ему предоставили одну, с двумя кроватями — ту же самую, в которой когда-то останавливались Сайл и Раладан. На пятерых парней одна комната — совсем неплохо. Не столь хорошо, как в некоторых городках, которые они проезжали по дороге в Роллайну, но намного, намного лучше, чем в знаменитых придорожных ночлежках.

В комнате спал кот. Проснувшись, он пошел прочь, не ожидая, пока его прогонят — и это тоже было обычным делом. Четвероногие разумные не до конца понимали идею постоянного жилья. Они уважали собственность, которую не могли украсть, так что обычно не ночевали под кроватью в чужом доме, но, не считая этого, бродили где им нравилось, и с этим ничего нельзя было поделать. Комната стояла пустая, и кот в ней выспался. Он ничего не испортил, ничем не воспользовался. Кто-то снял комнату — и он ушел. Возможно, всего лишь в соседнюю, если та тоже стояла пустая, а если нет, то наверняка на чердак. В хорошую погоду он, скорее всего, грелся бы на крыше, а может, бродил бы по улицам, ожидая поручения за плату. Коты охотно брались за разовую работу, а в больших городах не было гонцов лучше их.

Один из моряков Китара посмотрел вслед ленивому бурому зверю, почти легендарному существу — ибо в Морской провинции котов не было вообще, а по дороге в Роллайну их тоже почти не встречали. Однако Китар неплохо помнил котов со времен детства и юности, и теперь ему кое-что пришло в голову. Едва войдя в комнату, он тут же вышел обратно и крикнул по-армектански:

— Есть поручение!

Так предлагали работу. Можно было орать даже на улице — все так делали, и никто этому не удивлялся.

Кот услышал и вернулся. Он знал несколько слов на кинене («поручение» понимал наверняка), но действительно лишь несколько, к тому же понимание затруднял неразборчивый голос. Китар позвал Сайла и объяснил ему, о чем речь. Сайл подумал (он тоже немного знал котов) и на своем чистом дартанском коротко изложил суть дела. Кот ответил:

— Нет.

Второму помощнику Риди пришлось иметь дело со знаменитой кошачьей краткостью.

— Нельзя тайно доставить известие во дворец, или ты за это не возьмешься? — уточнил он, пытаясь понять, к чему относится ответ.

— Нет и нет, — ответил кот.

— А… почему?

Кот не услышал, даже ухом не повел. Так порой бывало. Представители второго разумного вида не умели лгать и защищались от человеческого любопытства столь же успешным, сколь и раздражающим образом: многих вопросов они попросту не слышали. И невозможно было понять, то ли кот молчит, потому что ему есть что скрывать, то ли, может быть, тема его не интересует, и, наконец, может быть, он просто так пошутил, забавляясь игнорированием вопросов, а собеседник ему просто не нравится. Кот мог не услышать даже вопросов о погоде.

— Нельзя передать известие во дворец, — сказал по-гаррийски Сайл Китару.

— Заплатите хозяину, — сказал кот и ушел.

Это тоже было обычным делом. Человек шел к указанному торговцу или трактирщику, а впрочем, к кому угодно, клал перед ним монету и говорил: «Придет кот, которому я столько-то должен». Иногда котов обманывали, но редко. Подобное не имело смысла — речь обычно шла о крайне мелких суммах, а коты были мстительны, терпеливы и никогда ничего не забывали. Даже годы спустя они могли узнать должника, обокрасть его, навредить ему, высмеять. Или даже искалечить, а то и убить.

Сосуществование двух видов обычно складывалось вполне гладко. Коты даже не думали о том, чтобы внести в мир людей какие-то изменения. Им вообще этого не хотелось. Они жили рядом, отвергая почти все, составлявшее цель и смысл человеческой жизни, зато принимали то немногое, что считали интересным или полезным. В Роллайне, которая котам не слишком нравилась, хотя они и считали ее приемлемым для себя городом, их жило около трех сотен — на двести тысяч населения.

Они являлись небольшим дополнением к миру людей, только и всего. Почти диковинкой, вроде карликов или пожирателей огня. Такое… нечто. Странное. Терпимое. Безвредное. А порой даже полезное. Собственно, их любили и уважали. Со всеми своими странностями они казались более надежными и предсказуемыми, чем люди.

Больше всего их ценили в армии как незаменимых разведчиков. В имперских легионах каждому коту, который поступал на службу, сразу давали жалованье десятника.

— Если кот говорит, что нельзя тайно войти во дворец, значит, нельзя, — сказал Китар, вытягиваясь на одной из кроватей. — Тут потребовалась бы летучая мышь.

Тут же встав, он стащил мокрую куртку, штаны, снял сапоги и, оставшись в одной рубашке, снова вытянулся на кровати. Он даже не стал делать вид, что немного отдохнет и уступит место другому. Капитану кровать полагалась по праву. У подчиненных была вторая, так что он поделился с ними вполне справедливо, пополам.

— Они там все так охраняют?

— Там, кажется, живет королева, — заметил Китар.

Сайл уже думал о чем-то другом.

— Он не донесет? Этот кот? Что кто-то его просил о чем-то подобном?

— А какое ему дело? Первый раз кота видел, что ли? Ну, разве что он шпион королевы.

— Может, и так. Говорят, будто у королевы есть кошка. Придворная воровка.

— Может, у нее и есть кошка, и уж наверняка есть множество людей… Кот или человек — любой может быть шпионом королевы, братец. Мне что, никого ни о чем не спрашивать? У меня на это нет времени, — заявил Китар. — Сколько уже прошло с тех пор, как ты видел Раладана? У него неприятности? Как он тебе сказал? «Пусть Китар думает, пока что-нибудь не придумает». Ну так теперь слушай: ничего я не придумал. Я рассчитывал, что все-таки кто-то будет здесь ждать. Может, сам Раладан. А если нет, то известие от него.

Пришли промокшие матросы с мешками. Китар велел распаковать еду.

— Не знаю, что делать, — сказал он Сайлу, и, похоже, на самом деле не знал, поскольку, по военному обычаю, редко признавался перед подчиненными в каких-либо сомнениях. — Подумаю и тогда скажу. А пока что разрешаю думать каждому. Короче говоря, военный совет, — объявил он.

Советоваться предстояло, собственно, только ему и Сайлу. Матросы не знали, о чем речь, да и не хотели знать. Раладан чего-то хотел от капитана, а капитан согласился. И все. Так что они ждали, пока капитан им скажет: ехать туда-то, ждать там-то, убить того-то, украсть это, купить то. О чем тут думать?

Один успел уже заснуть на кровати, другой устраивался на полу. Третий ел, уставившись в стену. Сайл задумчиво покачивался на табурете. Когда поблизости не было Риди, к нему возвращались смелость и разум. Капитан действительно был рад, что послушался невесту и взял его с собой.

Все-таки он — офицер на корабле. Не пустое место.

Они советовались довольно долго, но в полном молчании.

— Вряд ли он тебе говорил, сколько платит? — спросил наконец капитан «Колыбели». — Я знаю, что он не скуп, и наверняка свое получу. Но, может быть, если бы я знал, сколько получу на самом деле, я начал бы быстрее думать?

Сайл пожал плечами.

— Не говорил. Я тебе дал это… ну… — Он показал на серебряное кольцо.

Китар возмутился.

— Этим я могу воспользоваться, чтобы спасти его задницу. Придется как-то отчитаться. Я спрашиваю, сколько я и мои парни получим на руки. Ибо с тобой рассчитается твоя капитанша.

— Это точно, — проговорил Сайл, после чего словно уменьшился, увял и ушел в себя. — Рассчитается со мной, да уж…

— Что она с вами делает? — поинтересовался Китар. — Кроме того, что иногда бьет по башке?

— Ничего.

— Тогда почему вы так ее боитесь?

Сайл задумчиво посмотрел на него.

— А что ты о ней вообще знаешь? — спросил он, и Китар слегка посерьезнел, поскольку Сайл был человеком в самом деле неглупым, и стоило слушать, что он говорит.

«Что ты о ней знаешь…» О том же самом его какое-то время назад спрашивал Раладан.

— Вызываешь меня на откровенность, братец?

Сайл снова пожал плечами.

— Это ты спрашиваешь. Я тебе только отвечаю.

— Вопросом на вопрос?

— Да. Не говори со мной о моем капитане, а я не буду говорить о твоей невесте. Пойдет? — спокойно спросил он, и Китар слегка удивился, поскольку Сайл казался ему в самом деле неглупым, но при этом… как бы не от мира сего. Тем временем он ясно давал понять, что знает свое место в строю, но и другим тоже может его показать.

Матросы спали.

— Ладно, братец, — сказал Китар и сел на кровати. — Мы проехали вместе немало миль… Пусть будет так. Расскажи мне о моей невесте что-нибудь, что не выдаст никакой тайны, но может мне пригодиться. И ей тоже. Есть мысли?

— Женись на ней.

Китар ждал.

— И?

— Просто женись на ней, и все.

Из мужского разговора ничего не вышло.

Ну и ладно. Китар пожалел, что вообще его начал. Никого не должно волновать, что они планируют вместе с Ридаретой. Так же как его не волновало, что на этот счет думает кто-то третий.

У Ридареты хватило ума не бросать якорь в том же самом месте, куда она довезла Раладана. Там можно было спустить на воду шлюпку и переправить на берег двух человек, но стоять на якоре почти в самом устье Меревы, по обеим сторонам которой расположились многолюдные деревни? Она поискала место получше и нашла, даже недалеко. Дикий лес тянулся вдоль берега моря на протяжении нескольких миль и, вероятно, также простирался в глубь суши. Нигде не было видно дыма селений — никаких следов человеческого присутствия.

Они проверили дно. Мевев посчитал уровень отлива, который должен был наступить вскоре после полнолуния. Они встали на якорь недалеко от берега, благодаря чему слились с фоном.

Здравомыслия Прекрасной Риди ни на что больше уже не хватило. Правда, она еще отправила в условленное место двух человек, которые должны были сидеть там, не бросаясь в глаза, высматривать посланца от Китара или Раладана (может, и их самих?) и ждать, пока их сменят товарищи, что должно было происходить каждые два дня.

Команды стоявших на якоре парусников скучали, покачиваясь на воде. Для того, чтобы плавать на месте, не требовался корабль, хватило бы большого плота. Сперва под Нин Айе, теперь здесь… Через несколько дней после прибытия на место удивленные подчиненные Китара узнали, что братья-моряки с «Гнилого трупа» просят их одолжить шлюпку, обещая вернуть быстро и в целости, а заодно добавить бочонок.

Чтобы перевезти на берег сотню парней, да еще и с грузом, требовалось три шлюпки.

Командовавший «Колыбелью» офицер шлюпку одолжил, но проследил, чтобы вечером она вернулась на место. Тюлениха Риди командовала эскадрой, что, однако, не означало, будто она может отдать ему любой приказ. К счастью, она ничего не приказала, лишь любезно пригласила его ребят присоединиться к ее команде на берегу.

Он отказался. Очень вежливо.

Все-таки она была девушкой капитана.

На берегу строили городок.

Моряки с «Гнилого трупа» отыскали ручеек и прекрасную поляну в ста, самое большее двухстах шагах от берега — с нее было видно просвечивавшее среди деревьев море. Они рубили деревья, строили шалаши, два самых больших из которых сразу же назвали тавернами. Там поставили сиденья из кусков стволов, нагромоздили опутанные цепью бочонки — чтобы никому ночью не пришло в голову откатить один куда-нибудь в заросли, — назначили разливающих, которых приходилось периодически менять, ибо этот важный пост переставал иметь смысл, когда разливающий не мог устоять на ногах, а тем более наполнять кружки; вместо этого ему хотелось блевать в бочку. Обрадованные корабельные шлюхи оделись в старые поношенные платья, полученные от капитанши, — вполне подходящие для работы в только что открывшихся прекрасных тавернах. Однако они сильно пострадали во время трех драк, устроенных новыми владелицами — каждой хотелось иметь самое красивое, вследствие чего она не получила никакого, ибо от драгоценных тканей остались лишь тряпки, годные разве что на затыкание щелей в корпусе. Ну и ладно, по крайней мере, все по справедливости. Лагерь с каждым днем становился все красивее. Ранним утром на второй день выкопали специальные ямы, над которыми каждый мог присесть на жерди — без чего было не обойтись, так как по лесу уже невозможно стало ходить. В русло ручейка вкопали пустую бочку, которая быстро заполнилась водой. К колышку радостно, но весьма заботливо прибили кусок доски, на котором во всех деталях изобразили процесс мочеиспускания и отрезающий соответствующий орган нож; предупреждение поставили возле ручейка. Жизнь в глуши понравилась всем — она слишком отличалась от прежней. Корабль, порт, таверны, городской рынок, закоулки с девушками — подобный пятиугольник обозначал ежедневную жизнь моряка. Месяц за месяцем, год за годом. Многие из парней с «Гнилого трупа» впервые прожили несколько дней в диком лесу. И это было прекрасно.

Мевев поговорил с Неллсом. Они поделили вояк из Гарды на три сменяющиеся группы, одна из которых всегда стояла на постах в лесу, вторая следила за порядком в лагере, а третья пила вместе со всеми, ибо другой возможности не было. Бунт Гарды грозил непредсказуемыми последствиями; корабельные гвардейцы могли пропустить один день пьянки на борту, но не глотать слюну пять дней, а может, даже и неделю. Приходилось позволять им расслабиться, хотя бы иногда.

Это были последние разумные распоряжения, отданные в лагере. Забаве предстояло продолжаться самое большее несколько дней, но утром четвертого дня стало ясно, что она будет длиться до тех пор, пока не закончится водка. Мевев, сидевший на «Трупе» с небольшой частью команды, узнал об этом, когда ненадолго заглянул в лагерь. У него нашлось дело к капитанше: набедокурил один из матросов, сбежав вплавь ночью на берег. Виновника Мевев нашел, но наказание назначил ему сам, поскольку капитаншу увидел в весьма неприглядном состоянии. Она уже не развлекалась, а просто не могла или не хотела остановиться.

Везунчик Мевев Тихий оказался среди полутора сотен не трезвеющих детин, которых он, может быть, и мог вежливо и весело попросить, чтобы они испражнялись в ямы, а не под себя, но на этом его власть заканчивалась. Команда его слушалась и уважала, но не тогда, когда он действовал в присутствии, но вопреки воле капитанши. Когда-то он мог, не считаясь ни с чем, разбить последний бочонок водки, однако это была именно последняя бочка, и на него смотрела трезвая команда, обеспокоенная судьбой корабля, который шел в какое-то мерзкое место, везя туда матросские задницы. Теперь даже Неллс со своей Гардой — тоже уже довольно распоясавшейся — мог самое большее разнять две схватившиеся за ножи компании, но и только. Если бы он решил забить наглухо все бочки с водкой, дело закончилось бы резней. Гарда наверняка порубила бы большинство разъяренных пьяниц, но после окончания боя на берегу остались бы в лучшем случае Мевев, Неллс… и неизвестно кто еще. Ясно было, что команда не перестанет пить, пока бочки полностью не высохнут. Особенно если учесть, что матросов поддерживали авторитет и значение весьма важной особы. Капитанши.

Мевев как можно деликатнее разбудил ее, воззвал к разуму, спрашивал и отвечал. Она кивала, все понимала, во многом признала его правоту, после чего пошла напиться, чтобы еще раз тщательно обдумать все, что он сказал. Он хотел ее удержать, но всерьез получил по морде. В качестве предупреждения. Она могла тут же добавить и ножом.

В конце концов, он немного уже ее знал. Ему было позволено многое, но, увы, не всегда.

Тихий вернулся на корабль, потом снова на берег. Он пытался что-то придумать, а шанс у него был, поскольку не все еще развалилось. Гарда до сих пор несла службу, мало того, с пьяным усердием соблюдались вахты, поскольку все было согласовано с самого начала и крутилось по инерции. Каждый вечер дисциплинированная группа напившихся про запас моряков забиралась в шлюпку и беспомощно вспенивала воду веслами, чтобы сменить нескольких товарищей на «Трупе», что им в конце концов удавалось. Мевев подумал было, что пьяные не заметят, и хотел послать на берег меньше матросов, чем только что вернулось. Затея закончилась ничем — они посчитали друг друга и разозлились. В подобных делах шуткам было не место, каждый заслужил такой же забавы, пили либо все, либо никто! Только одна капитанша могла бы что-то изменить.

Ну да, как же.

Первый помощник Слепой Риди тянул целых два дня, прежде чем с тяжелым сердцем и сконфуженной физиономией отправился на «Колыбель». Однако его коллега на втором корабле эскадры уже кое-что знал о происходящем на берегу. По-отцовски снисходительный и вместе с тем по-солдатски суровый, он позволял своим морякам участвовать в попойке на поляне. Он отправлял их туда в награду — этого еще нужно было заслужить — группами по трое, и каждую группу на один день. «Только один, понятно? Один!» Так что команда присутствовала на корабле почти в полном составе, а если бы случилось что-нибудь дурное, то он как-нибудь уж примирился бы с потерей трех бедняг на берегу. Мевев сверкнул глазами, искренне признал, что дело хреново, после чего попросил заместителя Китара принять командование эскадрой.

«У тебя хороший корабль, полная команда, и ты сидишь на борту, — сказал он, качая головой и поглядывая на море. — У меня под началом даже не пятнадцать человек. На борту — что я есть, что меня нет. Если что — делай как считаешь нужным. Моим скажу, что они должны подчиняться твоим приказам. И сигналам. Даже если меня не будет».

Из этого следовало, что если бы — предположим — потребовалось срочно сниматься с якоря, то «Труп» послушно ляжет на курс следом за каравеллой, оставив на берегу бесчувственную капитаншу в окружении бесчувственной команды. Все равно лучше, чем пойти на дно от рук какой-нибудь заблудившейся эскадры королевских или имперских. «Колыбель» не могла защитить «Гнилой труп» с остатками команды на борту. А молниеносно перевезти на шлюпках на корабль сто сорок пьяных возможно только в сказке. Значительно умнее было отвлечь врага от беззащитных товарищей на берегу.

К счастью, пока подобных проблем не предвиделось. Умная Риди выбрала действительно хорошее место: в мелкой, но обширной дуге, которую описывало дартанское побережье (ее трудно было назвать бухтой), на фоне леса, два парусника с голыми мачтами оставались невидимыми. Они ежедневно замечали какой-нибудь корабль прибрежного флота, шедший из одного небольшого дартанского порта в другой, но корабли эти двигались по прямой и были достаточно далеко, чтобы обнаружить «Колыбель» и «Труп». По крайней мере, на это надеялись их командиры, основываясь на собственном моряцком опыте.

Каждый день рано утром Мевев оставлял корабль и приказывал везти себя на берег, надеясь, что в борделе под открытым небом что-то наконец изменилось. Запас выпивки оставался еще солидный, но потребляли его все более неравномерно, и трудно было посчитать точно. Несколько дней дождей, увенчавшиеся короткой летней грозой (корабли не пострадали, надежно держась за дно), слегка подпортили веселье, но отнюдь его не прервали. Именно тогда водка начала убывать несколько быстрее. Было холоднее — значит, каждый мог выпить больше, прежде чем его развезет. Было сыро — каждый хотел уберечься от простуды. Гроза прошла, снова пригрело солнце. Шел пар от лесной подстилки, мха, шишек, иголок, размытой дождем блевотины и куч в кустах. Мухи не жужжали, а гудели. После дождя появилось много комаров.

От комаров, как известно, лучшее средство — водка.

Риди могла пить даже две недели. В среднем именно так и бывало, поэтому, похоже, ей должно было уже хватить — но кто знает? Тихий ни с кем не стал бы спорить.

Однажды взяв себе прозвище, Неллс-Якорь уже от него не отказывался. Все знали, что Неллс — якорь. Никто не спрашивал его, почему, поскольку уставший, раздраженный и мрачный комендант Гарды мог дать опрометчивый, зато исчерпывающий ответ… Он мужественно держался, но минувший день высосал из него последние жизненные соки — если у якоря могли быть какие-то соки. Если бы он лучше знал человеческую природу, он легко бы понял, откуда эта внезапная утрата сил. А взялась она оттуда, что он увидел призрак конца своих мучений. Если бы конец этот скрывался в тумане далекого будущего, он бы продолжал работать как лошадь. Однако, как только он увидел Китара, он начал считать каждое оставшееся мгновение. Его повсюду носило, он бродил, ждал и готов был начинать драки вместо того, чтобы их предотвращать.

Все его головорезы из Гарды вели себя точно так же.

Их вахта закончилась вскоре после полудня.

Неллс не помнил, когда видел Тюлениху Риди столь прекрасной, разодетой, чистой, накрашенной… Какая там, к морскому дьяволу, Тюлениха? Ее высочество Ридарета, неприкосновенная княжна с Агар.

Она вышла из шлюпки на берег — но сперва подождала, пока матросы спрыгнут в воду и вытащат нос лодки на песок. Ей вовсе не хотелось намочить подол светло-зеленого платья, украшенного более темными, но тоже зелеными вставками. Расшитый золотой нитью наряд не имел пояса, свободный, с разрезами — кажется, по-армектански; кто там помнил все эти моды? Сверкали золотые цепочки и браслеты, переливались перстни. Часть закрывавших спину волос была заплетена в косу с темно-зеленой лентой, подходившей по цвету к повязке на выбитом глазу. Слегка поддерживая подол, чтобы не волочился по песку, княжна приблизилась к остолбеневшему Неллсу и забрала у него бич, после чего пошла дальше, молча протягивая руку за другим, — гвардеец понял ее жест и поспешно отцепил висевшую на поясе плеть. Не спеша, но решительно шагая среди деревьев, ее высочество добралась до края поляны, собрав по дороге небольшой кортеж, состоявший из поочередно присоединявшихся к ней членов Гарды. Дойдя до «таверны», она начала хлестать бичами где попало и кого попало. Бичи не путались, но левая рука, уже сросшаяся после вчерашнего перелома, еще немного болела, так что приходилось обходиться только одной плеткой. Окончательно рассыпался открытый шалаш, с самого начала представлявший собой скорее сочетание стены из ветвей с крышей. Разбуженные болезненными ударами пьяные вскакивали, готовые добраться до того сукина сына, который так шутил, но их хватили другие — а именно те, кто до этого не спал и, разинув рот, смотрел на приближающуюся Риди. С воплями и стонами («Мамочка… за что? Мамочка!») беспорядочно толпящееся стадо устремилось к середине поляны, ибо именно туда она указывала бичом.

— Эй, куда? А эти с кем пили?

Несколько человек поспешно вернулись за бесчувственными товарищами.

Разбросанных повсюду групп было полно, но уже началось нервное шевеление: пение смолкло, пьяных матросов будили пинками и тряской. Что есть мочи голосила пьяная шлюха; она получила по морде, а когда это не помогло, заработала еще раз, уже кулаком — и теперь хватило, даже чересчур, поскольку кому-то пришлось ее тащить или нести. Точно так же врезали нескольким морякам, которые не узнали бы и родную мать, а потому не узнали и «мамочку», которая как раз направлялась к одной из групп побольше.

Сломя голову, падая и тут же вставая, моряцкая братия помчалась на середину поляны, поддерживая или волоча тех, кто не мог идти сам. Риди остановилась, повернулась и пошла к другой группе, а затем к третьей. Потом она уже просто стояла на месте, поскольку все живое поспешно перемещалось в сторону растущей толпы на поляне. Вскоре беспорядочная, но относительно сплоченная банда застыла в неуверенном ожидании.

Шумел лес. Щебетали птицы.

Таща за собой два бича, капитанша не спеша подошла к вежливым и тихим, лишь изредка икающим и боязливо шмыгающим носом «сынкам». За ней шагали уставшие, счастливые и довольные парни из Гарды.

— На пляж, — сказала капитанша. — Забрать тех, кто не может идти сам. Если останется хоть один, за ним вернутся все.

Тех, кто не мог ходить, была примерно одна пятая. Команда не слишком ловко, но весьма усердно двинулась в сторону деревьев, за которыми маячила вода. Вскоре людской муравейник выбрался из чащи на песок. От солнца болели глаза — все же в лесу было больше тени. Лесные моряки уже успели забыть, как выглядит море, и таращились на горизонт.

Вероятно, оно казалось им больше, чем на самом деле.

Волоча за собой бичи, княжна вышла на край леса. Неллс-Якорь вывел Гарду.

— В воду. Я сказала: в воду! Кто не слышал?

Одни полезли сразу, другие начали переглядываться… Все же имелись некие пределы того, что можно сделать с человеком. Вот так, просто — вода? В воду?

Левая рука болела уже не настолько, чтобы ею нельзя было пользоваться. Двумя бичами одновременно Риди хлестала песок, матросов, досталось даже борту вытащенной на берег лодки. Выбросив один из бичей, она повернулась и, достав из ножен на поясе Неллса меч, двинулась в сторону лизавших пляж волн. Матросы толкались в воде, пытаясь избежать бича. Еще мерцала искорка надежды, что капитанша не захочет испортить свое прекрасное платье и не войдет в море следом за командой.

— Есть у вас лук или арбалет? — спросила она Неллса. — Что-нибудь, что стреляет?

Гвардейцы переглянулись. Кто-то там, на поляне, хотел поиграть в охотника…

— Знаю! — сказал верзила с покрытой коростой физиономией и некрасивым носом, от которого когда-то отрубили кончик. — Я знаю, капитан! Сейчас принесу!

Он побежал и вскоре принес арбалет. Капитанша чмокнула кончики пальцев и приложила к его щеке, не отводя взгляда от команды.

Банда в море не понимала, что происходит. Трезвеющие в холодной воде пьяницы с нарастающим беспокойством смотрели на обрадованного поцелуем прекрасной капитанши верзилу, который сумел без рукоятки натянуть тетиву, хотя едва при этом не надорвался. Взяв тяжелое оружие и слегка неуклюже держа его на уровне живота, она громко сказала:

— На корабль. Быстро.

Плеснула выпущенная в море стрела; пронзительно вскрикнул моряк, которого, правда, лишь обрызгало водой, но он уже решил, что мертв. Многие, услышав вопль, точно так же подумали, что уже есть один труп. Некоторые хорошие и даже только сносные пловцы сразу же бросились в волны, ибо корабль стоял на якоре не слишком далеко, и на нем не было капитанши — зато имелось множество всяческих закоулков, убежищ и укрытий. Другие, однако, разразились рыданиями — ведь не каждый умел плавать! Не обращая внимания на умоляющие вопли, капитанша ждала, пока очередной из ее гвардейцев справится с тетивой арбалета. Дело продвигалось туго.

— Пустые бочки, доски, что хотите! — крикнула она. — Возьмите в лагере! Я тут немного постою, потом возвращаюсь на «Труп». Кто не успеет туда раньше меня, тот останется!

Обрызгивая друг друга водой, несколько десятков диковинных земноводных созданий выбрались на пляж, после чего прямыми или кружными путями помчались к брошенному лагерю, еще недавно безопасному и уютному. У сражавшихся за пустые ящики и бочки пьяниц почти одновременно проснулся инстинкт самосохранения, подсказывавший, что самая лучшая тактика — действовать совместно. От бочек отбивали днища — но что делать с ящиком, который не удавалось поднять? Их брали по двое, а самые большие — по четверо. Столы из досок на бочках — это же были прекрасные готовые плоты! А служивший для сидения кусок ствола длиной в шесть шагов?!. Полсотни парней бежали обратно через лес, небольшими группками выскакивали на пляж и как можно скорее бросались в волны, поскольку Риди все так же стояла с поднятым арбалетом.

— Последнего растяпу пристрелю! — заорала она. — Стою тут и стою, как…

Полоса воды между «Гнилым трупом» и берегом кишела торчащими над поверхностью головами, разбрызгивающими воду ногами, взмахивающими руками. Арбалетные стрелы сыпались в воду градом, то и дело вскрикивал очередной убитый. Вокруг плавала какая-то рухлядь. Кто-то потерял свое дно от бочки и звал на помощь товарищей, крича столь отчаянно, будто в него тоже попала стрела.

Риди, конечно, не стреляла из арбалета, тем более что у нее была только одна стрела, к тому же без наконечника. Она отдала громоздкую машину гвардейцу.

На мелководье у самого берега валялось несколько брошенных пьяниц, упившихся до такой степени, что даже холодная вода не привела их в чувство.

— Пойду пройдусь по пляжу, а вы берите лодку и плывите за ними, может, придется кого-то спасать… Только сперва вытащите на песок этих. Пусть кто-нибудь проверит кусты вокруг лагеря, не остался ли кто. Ничего не пакуйте. Пусть Тихий пришлет сюда всех трезвых, чтобы собрали все необходимое.

Покачав головой, она добавила:

— Вы свое дело уже семь раз сделали. Я этого не забуду… и прошу прощения.

Верзилы разинули рты.

Княжна медленно пошла по берегу моря.

Неожиданно один из детин крикнул:

— Капитан!

Она оглянулась. Парень из Гарды поднял руку, вокруг которой был обмотан темно-зеленый платок, перевязанный невероятно грязной тряпкой.

— За что ты просишь у нас прощения?

Она повернулась и пошла чуть быстрее.

Мольдорн напоминал живой труп, упыря из деревенских баек: человека, душа которого после смерти лишь частично распалась, и та ее часть, что осталась в теле, не могла вернуться к Полосам Шерни. Некоторые суеверные народы верили в таких упырей, хотя в действительности ничего подобного существовать не могло. Готах считал, что жуткие истории о полутрупах возникали из-за ужасных ошибок — иногда хоронили живых, выглядевших как мертвые.

Именно таким стал Мольдорн — похожим на человека, который выбрался из могилы, куда его положили в состоянии оцепенения, подобного смерти. Под пергаментной и желтоватой, почти прозрачной кожей виднелись синеватые жилы; лицо было покрыто шрамами, на голове не осталось ни единого волоса. Он двигался неуклюже и с трудом. Лишь проницательный ум великого математика не пострадал.

Готах узнал о судьбе несчастного Йольмена. Старику не привелось дожить в покое свои дни. Втянутый в историю, с которой охотнее всего предпочел бы не иметь ничего общего, он был почти изрублен на куски полузверями с пиратского корабля. И Готаху пришлось взять вину за эту страшную смерть на себя. Почтенный добряк Йольмен оставил тихий рабочий кабинет лишь по просьбе младшего товарища, которого крайне уважал и которому — хоть это и далось нелегко — решил помочь в меру своих скромных догорающих сил.

А каково было Мольдорну? Математик впервые имел возможность рассказать кому-то о том, что пережил и чувствовал. Он побывал в Эн Анеле, оттуда поехал в дом Готаха, где разговаривал с Кесой, но в присутствии посланницы на откровенность не решился. Теперь он впервые выплеснул из себя немного боли, показал кусочек тяжело раненной совести. Лишь немного боли и всего лишь кусочек совести, поскольку на большее ему не хватало сил. Но слушавший его историк и без того с трудом мог прийти в себя после того, что увидел.

«Трудолюбивый смешной старик, который и мухи никогда не обидел. Он знал, что я думаю о его талантах, но не сердился, хотя и завидовал мне… Он крикнул: „Мольдорн!“, наверное, думая, что покрытый своим панцирем Мольдорн вырвет у Шерни неизвестно что… Я каждую ночь просыпаюсь, слыша это его: „Мольдорн!“»

Больше Готах ничего не узнал, во всяком случае напрямую — поскольку лишь из разных намеков, отдельных слов, незавершенных замечаний построил близкую к истине картину произошедшего. Возможно, Мольдорн справился бы с нападающими — если бы ему пришлось защищать только себя. Понимая природу Шерни, но имея лишь отрывочные знания о ее созидательных силах (Готах вполне справедливо называл его умения «фокусами»), по-своему могущественный, хотя и не являвшийся воином Мольдорн как-нибудь отбился бы от банды подосланных убийц — но вместо этого он сперва пытался заслонить и спасти беззащитного товарища. Воины… Да, настоящие воины, обладавшие немалым опытом и инстинктом убийц, наверняка могли в мгновение ока оценить, что следует делать — сражаться или бежать, идти вперед или отступать, поддерживать товарищей или думать только о себе… Мольдорн этого оценить не мог. Он ничего не предотвратил, никому не помог и проиграл, ибо делал не то, что следовало.

Убивать людей в настоящем сражении — нелегкое искусство. Для этого не хватало одной лишь убежденности в справедливости защищаемых доводов.

Мольдорн мог делать лишь то, на что был способен. Он открывал сундуки, которые предоставляла в его распоряжение Шернь, и многое в них находил, но в большинстве своем то были вещи бесполезные, неизвестно для чего служившие, другие же действительно можно было использовать, но не всегда с одним и тем же результатом. Мольдорн чем-то напоминал скалолаза, способности которого могли бы пригодиться во время бегства с вершины объятой пожаром башни, но оказывались бесполезны в залитом водой трюме тонущего корабля, где скалолаз обнаруживал, что, увы, не умеет плавать. Фокусы… Именно их обучился показывать могущественный Мольдорн-посланник. Появлявшиеся ниоткуда булыжники наверняка могли в открытом море уничтожить военный флот, но мало на что сгодились в заполненной убийцами комнате. Полученные же в сражении раны удалось без особого труда заживить и вылечить — кроме тех, которые причинило голубое пламя горящей «каменной шкуры»… Это был не обычный огонь, и точно так же не были обычными вызванные им ожоги. Слуга чародея, пытавшийся украсть тайны господина, пал жертвой собственного невежества и неумной самоуверенности.

А потом посланнику ничего не оставалось, кроме как брести дальше. Сражаясь уже не за могущество, не за силу, но просто за жизнь, он начал открывать новые сундуки, все быстрее и невнимательнее… Он разбрасывал вокруг себя то, что находил, искал все более лихорадочно. Терять ему было больше нечего.

Он победил и вместе с тем проиграл. Он нашел способ, позволявший отдалить угрозу немедленной смерти, а заодно получил желанное могущество, поскольку умел теперь в сто раз больше, чем тогда, когда сражался с убийцами в Таланте, но в ходе хаотических поисков его затронуло нечто, чего он даже не мог назвать. И от этого уже не было лекарства. Не в силах поставить какой-либо диагноз, Мольдорн почти с каждым днем распадался изнутри, дряхлел, умирал. Ему оставались дни, в лучшем случае недели.

Он мог испустить дух, даже не зная, что за проклятие, собственно, на себя навлек.

Смотревший на несчастного товарища Готах вовсе не испытывал удовлетворения, на которое имел полное право — ведь он боялся копаться в силах Шерни, не осмелился искать. Вполне мудро, разумно и предусмотрительно.

Послушный и старательный слуга чародея, не крадущий секретов своего господина.

Тщетно, все тщетно… Преисполненный горечи Готах — хотя и несколько преждевременно и несправедливо — все суровее осуждал могущественную королеву Дартана и ее верных слуг. Прямолинейный и почти бездушный, но зато мужественный и решительный пират с Агар пользовался при дворе прекрасной ваны куда большей благосклонностью, чем хоть и отталкивающий с виду, но зато обладавший великими познаниями математик Шерни. Умный человек, который, возможно, и заблуждался, бывал неосмотрителен и горяч, излишне упрям и мстителен… Но все, что он делал, служило некоей идее, высокой цели. И за службу этой идее он сейчас расплачивался жизнью. Но что с того, если он был уродливым, неинтересным, лишним… Это не ему первая Жемчужина, избалованная потаскуха (Готах терпеть не мог Анессу, хотя ценил некоторые достоинства ее ума и несомненные заслуги для трона) приносила приглашение к столу королевы. Она приглашала гостя-пленника, разбойника и убийцу, который хоть и был способен на благородные порывы, но мог столь же искренне сказать: «Твои солдаты? Ваше благородие, я явился туда лишь затем, чтобы спасти тебя. Насчет твоих солдат никто меня ни о чем не просил. Я их не знал, и они ни для чего не были мне нужны». И ничего больше о судьбе отважных воинов, которые после схватки с более сильным врагом попали в плен.

Но ведь именно так рассуждали люди, подобные князю Раладану. «Я их не знал, они не были мне нужны». И точка. Его нельзя было назвать бессердечным человеком — но он оставался холоден и безразличен ко всему, что не касалось его самого.

Несколько иначе, но столь же холодно он высказался по поводу судьбы убитых на втором острове княжества рыбаков — известия об этом достигли Роллайны вместе с другими, добытыми белой воровкой королевы. «Они находились под моей опекой, и я признаю свою вину, ваше благородие. К сожалению, я не умею править и делаю это лишь по необходимости. На том острове должно находиться пятьдесят солдат из пехоты, никто бы тогда не покусился на селения, в которых нет никакой добычи».

Посланник забыл, что еще недавно предостерегал жену от оценки подобных поступков. Если можно было совершить подлость, то ее совершили — что в том необычного? Вина возлагалась не на убийцу, а на неумелого стража жертвы. Готах увидел вблизи страшный мир сильных, которым позволялось что угодно — если только их не сдерживали еще более сильные. Слабые не имели никаких прав и могли в лучшем случае чем-то пригодиться сильным, оказаться им полезными.

И что с того? Во время приятного ужина в узком кругу, когда за столом вместе с ее королевским высочеством сидели всего восемь человек, Мольдорна не было вообще, зато князь Раладан занимал место по правую руку от улыбающейся королевы, которая совершенно открыто — хотелось сказать: бесстыдно — выказывала ему свою благосклонность и расположение, лично развлекая гостя беседой, ибо в самом деле скорее развлекала она, чем развлекали ее. Может, ему и не хватало знаний, которыми обладал математик Шерни, зато более чем хватаю кораблей; возможно, у него было черствое сердце — зато весьма неплохой порт… На фоне группки лебезящих придворных (по старому обычаю каждый вечер один или несколько высокопоставленных домочадцев удостаивались чести разделить стол с монархом) больно было смотреть на князя-супруга, по традиции одиноко занимавшего место в противоположном конце стола. Это не означаю, что рядом с князем никто не сидел, вовсе нет… Он был одинок, так как все взгляды, все слова были устремлены в другую сторону. Один лишь Готах попытался завязать разговор, вызвав едва скрываемое удивление придворных, прекрасно знавших, куда ветер дует и на что уж точно не стоит тратить времени. Князь Авенор, однако, давно уже научился мириться со своей судьбой. Никакого желания разговаривать у него не было, и он отделался от посланника вежливым ответом. Ужин вскоре подошел к концу, но это был лишь знак того, что можно встать из-за стола и удалиться. Естественно, никто не стал этого делать — кроме князя Авенора, который вежливо поблагодарил и шутливо отговорился от участия в вечерней беседе. Готах готов был поклясться, что у супруга королевы ежедневно находилась какая-то новая, более или менее шуточная отговорка. Все, кроме королевы, поднялись, князь вышел. И сразу же стало оживленнее — ворчливый, угрюмый собеседник не нравился никому.

Разговор не касался политики, тем более каких-то вопросов, связанных с Шернью, тремя сестрами, Ференом и Рубином; круг для этого был несоответствующий. Посланник мучился, слушая глупые замечания казначея, плоские, хотя и довольно забавные шутки ловчего, болтовню первой Жемчужины, у которой сразу же испарялся весь разум, когда она лично — не от имени королевы — говорила с каким-либо мужчиной, и, наконец, расспросы ее королевского высочества, которая, похоже, хотела выяснить, сколь далеко простирается терпение агарского князя. Готах начал невольно симпатизировать неизменно спокойному и деловитому князю, который казался намного более достойным именоваться правителем, чем кто-либо другой за этим столом, хотя, пожалуй, единственный из всех не притворялся, будто таковым является. Ибо посланник притворялся придворным, придворные — дураками (без особых усилий), первая Жемчужина — медовыми сотами, королева же — милой девушкой.

Она не была милой девушкой. Она была железной бабой с привлекательностью придорожного булыжника. Королева вела свою игру; за столом в присутствии придворных и будущего морского союзника она наверняка помнила, кем является.

— Не вставайте, развлекайтесь. Я скоро вернусь, — сказала она, бесцеремонно пренебрегая придворными обычаями, что с ней случалось довольно часто.

Внимательная невольница, прислуживавшая за ужином, тотчас же отодвинула освободившееся кресло, чтобы госпоже легче было выйти из-за стола.

— Я мать, — многозначительно добавила она. — Анесса, исполняешь обязанности хозяйки.

— Да, ваше высочество.

Королева вышла.

Время было не очень позднее, и движение в дворцовых коридорах еще не замерло. Домочадцы и прислуга, однако, привыкли к виду королевы, которая по дворцу ходила как у себя дома. Иногда ее сопровождала толпа, а иногда никто. Ее опережал лязг окованных серебром древков, ударявших о пол, когда очередные алебардщики вытягивались в струнку с возгласом:

— Вана!

— Вана!

Освобождавшие середину коридора люди разбегались к стенам и замирали в поклоне, ожидая, пока королева пройдет мимо. Иногда она кого-то замечала и даже приветствовала улыбкой или кивком. Дойдя до лестницы, она плавно поднялась по ней, загадочным образом справляясь с неудобными ступенями; широкая, укрепленная китовым усом юбка маскировала ритм шагов.

От внутренней стены… Следовало начинать от внутренней стены, а потом срезать дугу лестницы. Если двигаться наискосок, на каждой ступени можно было сделать два небольших, но ровных шага. Один из маленьких секретов, позволявших сохранять достойный вид.

Впрочем… Если бы Эзена сама не обнаружила «тайну лестницы», первая Жемчужина скорее приказала бы ее разрушить и построить заново, чем позволила бы своей госпоже в собственном доме карабкаться со ступени на ступень.

Две женщины в прекрасных платьях встретились на лестнице между третьим и четвертым этажами западного крыла.

— Вана!

Возглас прозвучал и смолк. Королева остановилась.

— Куда ты идешь?

— К его королевскому высочеству, — сказала Хайна. — Я кое-что брала у него и хочу… отдать.

Она подняла свиток, с которого свисала титульная ленточка.

Королева посмотрела на розовое платье с красными и черными вставками, к которым вполне подходила шелковая вуаль на лице Черной Жемчужины.

— Хо-хо… — насмешливо проговорила она. — А что вы читаете?

На белой титульной ленточке виднелась надпись золотыми буквами: «Эйнереайсоэна». У королевы слегка вытянулось лицо — о высоком армектанском она знала лишь то, что он существует. Поэмы, состоявшие из слов, ни одно из которых не принадлежало к разговорному языку, мог читать на ночь сын прославленного армектанского рода, может, еще Жемчужина из очень хорошего хозяйства… но наверняка не прачка, ставшая королевой.

— «Погребальный костер под звездами», ваше королевское высочество.

Эзена еще раз посмотрела на свою телохранительницу, на ее серьги и подведенные брови.

— Ты спишь с моим мужем? — спросила она со свойственной ей непосредственностью.

— Прошу прощения?

— Я спрашиваю, ты спишь…

— Прошу прощения?

Слова ее прозвучали столь холодно, что королева испугалась. У подножия этой роковой лестницы могла разбиться на куски многолетняя дружба.

Кто-кто, но князь Зайчик наверняка этого не стоил. На кого или на что она сейчас была похожа? На собаку садовника? Эзена в душе обругала себя за свой несдержанный язык.

— Это не мое дело, извини, — сказала она. — Я не имела в виду ничего дурного, обычное бабское любопытство. Можешь не говорить.

Это действительно было не ее дело. Если бы Эзена ей запретила или велела о чем-то сообщать — тогда да. Но она позволяла своим невольницам (особенно благоразумной Хайне, ибо бесстыдной Анессе — куда меньше) подобного рода личные тайны. Мужа же она никогда не просила, чтобы он не пользовался теми или иными принадлежащими ей вещами. Трудно было ревновать к невольнице — то есть именно к вещи.

Однако она все-таки немного ревновала.

Некоторые вещи обладали душой.

— Иди, — разрешила она. — Подожди. Когда ты едешь на встречу с княжной Ридаретой?

— Послезавтра утром.

— Не слишком поздно?

— И так получается на день раньше, чем нужно. Но если ты прикажешь…

— Нет. Ты лучше меня знаешь. Слушай…

Она поколебалась.

— Слушай, если тебе захочется поговорить… Пооткровенничать или… Речь не идет о… каких-то твоих делах, которые касаются только тебя. Просто помни обо мне, Хайна. Что я есть. Что кроме Анессы у тебя есть еще одна подруга.

— Знаю, Эзена. Сейчас я не приду, поскольку исполняю твои распоряжения, которые мне не нравятся и с которыми я не согласна. Я снова начала бы об этом говорить, пытаться убедить, а ты бы только зря злилась, — полушутливо-полусерьезно ответила Жемчужина. — Но как только все закончится, я обязательно приду.

— Хорошо. Я тоже люблю поговорить, а с Анессой могу не обо всем. Она иногда ничего не понимает.

Черная Жемчужина улыбнулась.

Улыбки ее не могла скрыть даже вуаль.

Эзене стало ясно, что еще немного подобных разговоров ни о чем, и она станет посмешищем. Сколько можно держать на лестнице женщину, которая идет к ее мужу отдать одолженный свиток со стихами?

Вместо того чтобы послать служанку.

Протянув руку, она расправила слегка подогнувшийся уголок отложного воротника Хайны.

— Ну, иди.

Невольница уступила своей госпоже дорогу и поклонилась. Королева пошла дальше. Алебардщик крикнул своему товарищу:

— Вана!

Передаваемая друг другу солдатами дворцовой стражи, королева дошла до детских комнат, с легкой завистью думая о том, что в этом большом доме каждый, даже невольница, имеет право на свои слабости, может, даже увлечения… Каждый, только не она сама. Только для нее в соседней спальне никогда не должно быть никого.

Маленький князь не спал. Ответив улыбкой на поклон кормилицы и няньки, Эзена разрешила им сесть, после чего склонилась над колыбелью. Его королевское высочество князь Левин сидел сам, сосредоточенно ударяя о постель мягкой цветной игрушкой, — сильный мальчик, достойный своей крупной и статной матери. Когда она взяла его под мышки и подняла, он сразу же бросил игрушку.

— Кто-то тут становится все тяжелее, — сказала она столь сурово, что могла бы на любого нагнать страху.

Однако в свои несколько месяцев малыш был уже достаточно большим, чтобы воспитать в себе по крайней мере две из самых выдающихся человеческих черт, а именно подхалимство и подлость. Отец любил его безоговорочно, и потому его можно было постоянно шантажировать плачем и измываться над ним самыми изощренными из доступных младенцу способами. Благосклонности же матери требовалось добиваться, и потому он уважал и любил ее вдвойне. Князь Левин из кожи вон лез, чтобы ей понравиться: агукал, улыбался, сжимал кулачки на иссиня-черных волосах и тянул что есть силы, после чего слюнявил матери шею, будучи вне себя от счастья. Он не боялся ничего, что она говорила; взамен он очень быстро обнаружил, что вопли и протесты неизбежно повлекут самое страшное наказание — возвращение с ее рук в манеж или колыбель.

Ее высочество рассмеялась, мягко высвобождая прядь волос из маленькой мужской руки.

— Мой маленький король… Уже скоро, через несколько лет, ты сам будешь приходить ко мне, князь, — сказала она, целуя гладкий лоб. — Ты придешь к матери и скажешь: «Доброй ночи, ваше высочество!» Ведь так и будет? Гм?

Левин агукал изо всех сил. Он готов был отправиться в покои ее королевского высочества даже сейчас, чтобы получить еще один поцелуй на ночь.

Он получил его, не утруждая своих благородных — хотя пока что мало на что пригодных — ног. Кроме того, его погладили пальцем по щеке.

— Завтра или послезавтра я расскажу тебе, до сих пор ли мы одни. Может, уже нет? Может, у нас будут заморские союзники? Послушные сильному вождю, отважные люди на больших кораблях… — Рассказывая сказку, королева присела с ребенком на коленях; на фоне ее широкого платья наследник трона казался совсем маленьким, намного меньше, чем на самом деле. — Может, мы уже не будем одиноки… одни против всего мира, окруженные со всех сторон врагами. Может, мы покажем, что мы настолько сильны… так сильны, что не нужно сжигать деревни и убивать людей? Может, умная тетя в далеком Армекте… ой, пусти сережку, что за привычки? Может, умная тетя в далеком Армекте захочет иметь сестру в Дартане, а не служанку? Гм? Ваше королевское высочество?

Князь радовался, агукая, советуя и спрашивая. Она рассказала ему еще одну сказку, они немного повозились, после чего он вернулся в колыбель, недовольный лишь настолько, чтобы мать видела, что вдали от нее ему не нравится. Он выбросил игрушку, которую дала нянька, но принял все, которые дала королева, и немного порадовался, шумя погремушкой.

— Мне о чем-то следует знать? Вам всего хватает?

— Да, ваше королевское высочество.

Няньки поклонились, и королева вышла. Вскоре из коридора донеслось приглушенное, подчеркнутое лязгом ударяющегося о пол древка алебарды:

— Вана!

Толпа в дворцовом коридоре расступалась перед быстро идущей группой вооруженных людей.

Шрам, пусть даже один и частично скрытый под волосами, не прибавлял красоты, и Черная Жемчужина не расставалась с шелковой вуалью, однако часто ее поднимала, поскольку ей уже незачем было стыдиться своего лица — она могла просто сесть за стол, не вызывая ни у кого ужаса. Так же и теперь красная вуаль свободно свисала с правой стороны, но потому, что первый гвардеец королевы едва успела спрыгнуть с седла и тяжело дышала. Стуча сапогами и лязгая железом, за ней двигались полтора десятка столь же уставших солдат в полном снаряжении. Они остановились, повинуясь жесту командира, которая еще раз кивнула, веля следовать за ней человеку в приличной, хотя и не слишком чистой дорожной одежде. Ведя его за собой, она направилась в коридор, ведший в личные покои королевы, и, пройдя его до самого конца, без всякого предупреждения шагнула в комнаты первой Жемчужины.

— Анесса! — крикнула она, пересекая первую комнату.

Она показала пальцем своему спутнику на место у стены, словно приказывая псу: «Лежать!», и открыла следующую дверь. Во второй дневной комнате Анессы тоже не было.

Появилась избалованная рыжая девица, во всех отношениях достойная своей госпожи, — полненькая невольница по имени Аяна или Айана. Хайна так и не запомнила, пользуется ли девушка дартанским или армектанским произношением своего имени. Впрочем, разница касалась не столько произношения, сколько написания.

— Жемчужина сейчас…

— Дай догадаюсь — с мужчиной?

Хайна никогда не отличалась резкостью, и служанка Анессы скорее удивилась, чем испугалась.

— Нет, Жемчужина. Она больна, у нее болит живот.

— Объелась, — язвительно заметила Хайна. — И где она мается своим животом?

— В спальне, Жемчужина. Но она сейчас с кем-то разговаривает.

— А с кем?

— С его благородием канцлером.

— И долго еще?

— Он как раз собирался уходить.

— В таком случае я подожду.

Хайна прислушалась; канцлер, похоже, и в самом деле собрался уходить. Из-за дверей спальни доносились звуки скандала: «Ты постоянно… забываешь, господин!..»; «Нет, госпожа, не забываю, зато ты…»; что-то там еще, Хайна не расслышала, но зато дальше: «…невольница! Наглая невольница!» (Анесса возмущенно крикнула). «Вот тогда, Жемчужина, станет известна твоя подлость, о да, да! Подлость, прекрасная госпожа! Подлость!»

Открылась дверь. Потный, раскрасневшийся сановник держал под мышкой какие-то смятые рулоны и бумаги.

— Даже от имени королевы! Даже когда от имени королевы-то с уважением! Да, да, Жемчужина! С уважением!

— Хорошо, господин, хорошо… Прости меня и дай мне тот документ.

— С уваже… Гм? — спросил канцлер.

— Я больна и вспылила… Я приму твой отчет.

Голос ее звучал столь сладко, что по спине стоявшей у стены Хайны пробежали мурашки. Канцлер пребывал в своей должности недавно (его предшественник, умный, но престарелый, умер от сердечного приступа) и еще не знал, что значит, когда к нему ластится змея. Конечно, он знал первую Жемчужину Дома, но не решал с ней никаких вопросов. Вернувшись в спальню, он пошелестел своими документами, что-то спокойно сказал и получил доброжелательный ответ. С ним было покончено, по крайней мере с его отчетом. Однажды получив преимущество над Анессой, следовало ее немедленно добить, иначе… Отрезанные головы отрастали.

Канцлер об этом не знал. Он вышел и лишь тогда увидел Хайну. Он замер — но всего на мгновение, поскольку узнал Черную Жемчужину. Это не был кто-то чужой, перед которым следовало притворяться неизвестно кем.

— Ваше благородие, — сказала она.

— Жемчужина.

Он вежливо кивнул и ушел.

Хайна направилась в спальню. Рыжая служанка, желая исполнить свои обязанности, опередила ее. Анесса, морщась, отдавала ей толстую пачку смятых страниц.

— Что с тобой? — спросила Хайна.

Первая Жемчужина со вздохом опустилась на подушки. Выглядела она и впрямь неважно.

— Живот болит… — капризно ответила она. — Ты уже вернулась?

— Обожаю умные вопросы. Где Эзена?

— На троне, — обиженно сказала Анесса. — У меня еще вчера вечером началось…

— Так пусть пройдет. Она принимает гостей? Эзена?

— Судит. Решает спор между…

Родовые инициалы магнатов и рыцарей никогда Черную Жемчужину не интересовали, так что и на этот раз она пропустила их мимо ушей.

— Княжна Риолата Ридарета выехала в Роллайну, но вскоре вернулась на свой корабль, — прервала она больную подругу. — Дальше она послала своего второго помощника, который ее сопровождал. Он здесь. Если он не сошел с ума и ничего не напутал, то его капитанша обещала кому-то свою голову и сейчас везет ее в подарок, пока что еще на собственных плечах. Она просит ничего не говорить ее опекуну, князю Раладану. Через несколько недель она появится здесь, как было договорено, или пришлет за него выкуп. Саму себя в виде узнаваемых, но неопасных кусков.

У первой Жемчужины перестал болеть живот, но тут же заболела голова.

— Кажется, я умираю, — прошептала она. — Что за проклятый день…

— Не умирай. Сперва вытащи Эзену с того судилища, или как его там. Я не пойду, ибо лишь наделаю суматохи. Одним своим видом. Если королеву отвлекает от важных дел первая Жемчужина Дома, это может означать что угодно. Например, что у нее болит живот. Но если я — это означает, что был заговор, покушение, рушится королевство и скоро всему конец.

— Нет, — сказала Анесса, садясь на постели, из-за чего под прозрачной ночной сорочкой обрисовались симпатичные складки на больной части тела. — Есть разные дела и разные вассалы… Не гримасничай, дело княжны Ридареты — не единственное дело, которым заняты мысли королевы, и может, даже не самое важное. Зачем ей флот, если от королевства отделится Южный Дартан?

— Прямо так не отделится.

— Да? Стоит обидеть тех двоих, чей спор сейчас разрешает Эзена, и для этого появятся все основания, — язвительно, но и слегка сердито заметила Анесса, которая порой бывала сыта по горло подругой, не видевшей дальше кончика своего носа; верная «сука королевы» занималась ее безопасностью, выполняла особые миссии, но все остальное мало ее волновало. Впрочем, лишь благодаря этому была возможна дружба между двумя первыми Жемчужинами королевы, не соперничавшими ни на одном поле. — За каждым из них стоит двадцать других домов, а от родовых инициалов может сделаться плохо. Я не стану ее оттуда вытаскивать. Она сидит на троне, а на голове у нее корона… Ты сейчас к ней подойдешь? Я не пойду. Разве что если, как ты говоришь, был заговор, покушение, рушится королевство и скоро всему конец. В самом деле все настолько плохо?

— Ну… нет. Но что мне делать? Преследовать княжну? Она ведь отправилась куда-то морем, как я могу ее догнать? Может, лучше помчаться следом за Готахом, который, похоже, как раз сейчас подъезжает к своему дому? Мне нужно какое-то решение. Как можно быстрее, а лучше всего немедленно.

— Так прими это решение. Для чего ты, собственно, существуешь? Чтобы звенеть железом в коридорах, есть алебардщики.

— Хорошо, я могу решить, за кем последовать. А что с его высочеством Раладаном?

— С ним… — проговорила Анесса. — Не знаю, что там задумала княжна, но разума у нее и вправду ни на грош. Каким образом мы должны несколько недель обманывать ее отца? Силой его можно держать и без этого. Но если Эзена хочет чего-то добиться со своим союзом, о котором мечтает, то дорога к нему наверняка ведет не через мешок с разрубленной на части дочерью Раладана. «Мы ничего не хотели тебе говорить, господин, чтобы ты не беспокоился. Ты свободен, ваше благородие, поговорим теперь о флоте». Ай… — застонала Анесса, согнувшись и потирая живот. — Пойду к нему. Может, что-то посоветует… знает… ай… Где этот пират Ридареты?

— Здесь.

— Пусть придет сюда.

— Ты почти голая. Нет, он вовсе не симпатичный.

— Зато ты глупая. Пусть придет чуть попозже. Симпатичный или нет… ай…

Прибежала служанка с домашним платьем в руках и помогла умирающей Жемчужине одеться.

— Тебя тошнило? Пила настои?

— Да, весь завтрак, — грустно сказала Анесса. — На мяту я уже смотреть не могу.

— Завтрак? Ведь у тебя еще вчера болел живот?

— Но я думала, что от голода.

— И ты еще говоришь, будто я глупая? — с любопытством спросила Хайна. — И княжна Ридарета тоже?

Анесса оделась.

— Где этот пират?

— Я оставила его в первой комнате.

— Сходи за ним, Аяна, — сказала Анесса.

Вскоре она уже задумчиво смотрела на Сайла, который столь же внимательно разглядывал непричесанную и постоянно морщившуюся, но тем не менее очень красивую, хотя и чересчур полную госпожу, одетую в застегнутое на цепочки шелковое белое платье, из которого даже три платка можно было выкроить с трудом.

— Говори все, что знаешь.

Офицер рассказал, но не смог добавить ничего сверх того, что уже слышала Хайна. Первая Жемчужина даже не знала, о чем его еще спрашивать.

— Ты пойдешь со мной, господин, — сказала она. — Подожди там, где только что стоял.

Сайл вышел.

— Если в том есть какая-то интрига, то я не знаю, в чем она может заключаться. Отведу его к князю Раладану. Никакой тайны не будет, — решила она. — А ты немного отдохни, ведь ты примчалась сюда галопом. Может, тебе снова придется скакать. Я иду поговорить с Раладаном. Где тебя потом искать?

— Здесь, — ответила Черная Жемчужина, садясь на теплую постель и с любопытством беря в руки снятую подругой ночную сорочку — поскольку та, хоть и ухаживала за телом по-дартански, спала по-армектански, так же как и ее королевское высочество. — Анна, в главном коридоре найдешь группу вооруженных солдат. Скажешь их командиру, что мне нужны пятьдесят легких всадников на свежих лошадях, с вьючными, как для похода. Кроме того, подъездок и чистокровный дартанец для меня. Несколько запасных коней. Если он чего-то не поймет, пусть придет сюда. Запомнишь?

Служанка не была солдатом, но и разиней не была тоже.

— Да, Жемчужина.

— Не строй глазки моим солдатам, я тебя немного уже знаю, — предупредила Хайна. — Когда вернешься, принеси мне чего-нибудь поесть.

— Да, Жемчужина.

— Ай… — простонала Анесса, уже во второй комнате.

Проводник вел уверенно, но сразу же за Эн Анелем необходимость в нем отпала. Раладан и Сайл наткнулись на возвращающийся в Роллайну отряд королевской гвардии, которым командовала прекрасная Хайна.

Помощи от посланников она не получила. Она даже не знала, как и о чем просить. И наконец (а может быть, прежде всего?), Хайна вовсе не хотела получить эту помощь. Послушно исполняя приказы королевы, она вместе с тем в глубине души желала, чтобы опасный для ее госпожи, все еще необузданный и неуправляемый Рубин Дочери Молний наконец перестал существовать или был уничтожен раз и навсегда. Так что о помощи она просила не слишком искренне и настаивала не слишком убедительно.

Раладан отдал Черной Жемчужине письмо, из которого следовало, что она должна оказать ему всяческую помощь.

Хайна без единого слова развернула коня. Когда наступил вечер, полсотни всадников снова подъехали к тихому дому, окруженному садом с прудами. Появилась прислуга. Ясно было, что гости останутся на ночь, но у солдат имелись припасы, палатки, и они ни в чем не нуждались, особенно с учетом хорошей погоды. Расседланных лошадей отвели на ближайший луг — ничей, а точнее, королевский. Однако вряд ли стоило ожидать хлопот со стороны какого-нибудь патруля королевской стражи края по причине незаконного выпаса…

Увидев Раладана, Готах помрачнел, посланница же побледнела. Это была их первая встреча с тех пор, как в каюте «Гнилого трупа» он показал ей истерзанного, но живого мужа, многозначительно сжал руку, после чего тихо сказал: «Забери его». И вышел с Мевевом на палубу, как бы между делом закрыв за собой дверь.

— Ваше благородие, — сказал он с порога, — я приехал просить помощи.

Он не сказал: «Получить долг».

Просторная комната была обставлена со вкусом, но скромно; супружеская пара посланников не бедствовала, но и отнюдь не жила в роскоши. Казалось, будто самые дорогие вещи в доме носит на себе его хозяйка. Раладану не хватало ума на подобные рассуждения, но он был наблюдателен и мимоходом отметил, что посланник балует свою красивую жену, которая вдвое его младше. Домашнее платье ее благородия наверняка стоило больше, чем половина обстановки и украшений в этой комнате.

Раладан не ошибся. Готах еще перед первым разговором Кесы с гаррийским князем-представителем императрицы, почти не раздумывая, продал множество Брошенных Предметов, чтобы справить жене шубу из синих лисиц, которая, как он говорил, была необходима, чтобы произвести соответствующее впечатление на сидящего в Дороне вице-короля. Что ж… впечатление она действительно произвела.

— Сядем, — сказал Готах по-гаррийски, ибо этот язык знали все, после чего по-дартански обратился к служанке в белом платье:

— Займись угощением, ужинать будем позже.

Хайна не воспользовалась приглашением; вместо того чтобы сесть, она оперлась о стену. Кеса тоже не стала садиться.

Раладан сел, но не за стол, а на стул у двери, так, будто сразу же собрался уходить.

— Вряд ли стоит говорить о том, что произошло; ее благородие Хайна наверняка уже обо всем рассказала. Мне нужна помощь, — повторил он.

— Какая помощь, господин?

— Я не знаю, где Ридарета, и не знаю, что на нее нашло. Есть какой-нибудь способ узнать? Наверняка это как-то связано с Шернью — может, вернее, с Рубином и Ференом, но для меня это все равно. У Ридареты бывают капризы, и она позволяет себе разные выходки, но не такие. Это наверняка выходка Риолаты. А об этом посланники могут знать больше всего.

— Поступки княжны Риолаты Ридареты больше не интересуют посланников, господин, — объяснил Готах. — В данный момент это лишь сведение счетов между авантюристами, а где-то там, фоном — большая политика. Посланников это не касается.

Раладан выжидающе смотрел на него. Готах кивнул, давая понять, что выходит лишь ненадолго, и покинул комнату. Но тут же вернулся, неся стопку исписанных страниц, первую из которых протянул Раладану. Письмо было написано по-армектански… но агарскому князю пришлось бы потратить полночи, чтобы ознакомиться с его содержанием.

— Я прочитаю. Можно? — предложила Хайна.

Раладан отдал ей письмо. Она начала читать вслух, но какое-то время спустя замолчала и посмотрела на посланников. Готах сидел, Кеса все еще стояла, положив руки на спинку кресла. Хайна дочитала до конца.

— Почему я ничего об этом не знаю? — спросила она.

— Будь любезна спросить о том свою госпожу, Жемчужина, — сухо ответил Готах.

— Королева знает содержание этого письма?

— Конечно.

— Княжна уже не может уничтожить Ферен?

— Нет. Но для тебя, Жемчужина, это не имеет значения, и, может, именно потому королева не хотела забивать тебе голову. Ферену ничто не угрожает, но Эзене, Анессе и Хайне — да. В этом смысле ничего не изменилось.

— Риолата и дальше будет пытаться нас убить?

— Разумеется. Это лишь вещь, имеющая определенное предназначение, неспособная отказаться от… Близость того, что она привыкла атаковать, однозначно вызовет ее активность. Ветряная мельница, предоставленная сама себе, всегда будет крутиться на ветру, даже если никакого зерна под жерновами нет. — Готах любил прибегать к метафорам и сравнениям. — До тех пор, пока не сломается. Рубин тоже распадется, поскольку того, что он символизировал, больше нет.

— Но это может продлиться и несколько сотен лет?

— Да, поскольку Брошенные Предметы, символы Полос, очень прочны. Прочнее самих Полос, которым не требуется устойчивость, поскольку ничто им не угрожает. Война с Алером — это феномен, с которым подобные силы не справляются. Но обычно Полосам ничто не грозит, кроме разнообразных напряжений, возникающих в Шерни, но напряжения эти — естественные явления, регулируемые соответствующими механизмами. Здесь, в Шерере, таких механизмов нет, их заменяет статистическая закономерность, которая, однако, не относится к действию отдельных капризных сил, таких хотя бы, как сознательная деятельность разумных существ. Брошенные Предметы, символы Полос, должны уметь этому противостоять. И потому они настолько прочны, практически неуничтожимы.

— Сейчас… Война Шерни с Алером длится недавно. А почти все Брошенные Предметы утратили свои свойства. И только Рубин будет их терять в течение нескольких сотен лет?

— Шернь в состоянии войны, там произошла переоценка сущностей всех Полос, а вместе с ними свойств Предметов. Они не распадаются, до сих пор оставаясь символами, только непонятными. Независимая же система двух Отвергнутых Полос разорвалась, разрушена. Одна Полоса — это не какая-то «половина» системы двух Полос. Они вступают друг с другом в сложные отношения, система Полос — конструкция не столько количественно, сколько качественно иная. Сейчас, будучи символом ничего, — говорил Готах. — Рубин почти сразу же начал распадаться и утратил по крайней мере половину своих свойств, но то, что осталось, будет угасать очень долго, пока однажды все Рубины не растворятся, может, рассыплются в прах, испарятся… А княжна Ридарета умрет, точно так же, как любой другой человек. Может, она будет избавлена от старости? Мольдорн утверждает, что у него слишком мало данных, чтобы описать процесс распада Рубина от начала до конца. Стоит верить одному из величайших математиков Шерни, который когда-либо ходил по земле.

— У меня будет обычная, долгоживущая, но смертная дочь? — спросил Раладан.

— О, вряд ли обычная… Но в остальном все верно, князь.

— Тогда я прошу помочь ее найти и в четвертый раз просить не стану. Ваше благородие, — обратился он прямо к Кесе.

— Я причинила немало зла, вмешавшись в то, что мне не по силам, — с трудом проговорила она. — И больше такого не сделаю. Извини меня, ваше высочество. Но если не можешь, то хотя бы попробуй понять.

— Что значит — немало зла?

— Я могла навсегда нарушить равновесие Шерни.

— И теперь тоже можешь?

Она поколебалась.

— Нет… Наверное, уже нет.

Полосы пребывали в состоянии войны, и активность не угрожала равновесию Шерни. Оно нарушилось тогда, когда висящая над миром сила пыталась передать смертной почти всю — или вообще всю — свою сущность.

— Я слишком многое умею и знаю, — сказала Кеса, не вдаваясь в объяснения. — Но одного из наших товарищей нет в живых, а второй умирает. Очень многие погибли. Я причинила немало зла, — повторила она словно заклинание. — Я ничего не предотвратила, зато развязала…

— Ваше благородие…

Она замолчала.

— Я тебе сейчас покажу немало зла, — очень спокойно пообещал он. — Добровольный отказ действовать — тоже действие. Ты готова взять на себя последствия своего решения?

— Что бы ты ни сделал… это будет твое решение, не мое.

— Весьма дешевое оправдание. Вам ведь нравятся красивые слова? Если лоцман ведет корабль на рифы, а кто-то другой это видит и ему на все наплевать, то как он потом будет смотреть в глаза родным моряков? Он не остановил глупца, а может, безумца, хотя легко мог это сделать. Он намного более виноват, чем безумец.

— Ты безумец, князь?

— Такой же, как женщина, которая посреди ночи является полуголая в чужом доме, попеременно просит и угрожает, а потом готова утонуть в море, ибо некто для нее крайне важен? Да, я именно такой безумец, — сказал Раладан, вставая и опрокидывая тяжелый стол, который почти придавил сидевшего за ним Готаха. — Сейчас я подожгу этот дом, перережу прислугу и даже собак. А в самом конце — хозяев, поскольку они ни для чего мне не нужны. И начну не с хозяйки… Ты будешь на это смотреть или остановишь меня? Так что, воспользуешься силой, умная госпожа? Если так, то какой смысл в твоем бездействии?

Говоря, он не терял времени. В упавшем со стола канделябре удержалось несколько свеч, две из которых горели. Раладан поджег портьеру и, оглянувшись, увидел в дверях перепуганную невольницу, которая выронила блюдо с фруктами. Он швырнул в нее канделябром, и девушка вскрикнула, схватившись за перебитую, возможно, сломанную руку. Рассыпались поломанные свечи.

Вскрикнула и Кеса, даже громче, чем служанка.

Готах поднимался с пола. Хайна стояла, опираясь рукой о стену; шелковая вуаль не позволяла увидеть выражение ее лица. Кеса подбежала к сидящей на корточках у порога плачущей от боли девушке. Она не успела осмотреть сломанное предплечье — между ней и невольницей просунулся клинок меча.

— Жаль времени, — сказал Раладан, касаясь острием горла девушки.

— Прекрати!

— Ты пытаешься меня остановить, ваше благородие? И притом не силой?

— Да, пытаюсь. Немедленно убери оружие.

— Не вини свою госпожу, девочка, — сказал Раладан. — Она труслива и не хотела успокоить безумца, но теперь набралась смелости. Жаль, что это так долго продолжалось.

— Ты… подлец.

Хайна быстро, но без паники сорвала пылающую портьеру, выбила стулом стекло в окне и, с помощью меча вытолкнув горящую тряпку наружу, затоптала тлеющий ковер. Комната наполнилась вонючим дымом, но он начал быстро улетучиваться через выбитое окно.

В дверях рядом с Кесой и заплаканной невольницей появился солдат. За ним маячили несколько других, а также Сайл и слуга хозяев.

— Уже все в порядке, — сказала Хайна.

Готах подтвердил, коротко кивнув, и велел слуге навести порядок в комнате. Хорошо разбиравшаяся в ранах и травмах Хайна помогла Кесе вправить и перевязать руку невольницы. Вскоре они могли вернуться к прерванному разговору, но это было нелегко. Молчать было намного легче.

Потрясенные супруги-посланники в очередной раз могли убедиться, в чем заключается разница между человеком действия и привыкшими к спокойной жизни недотепами. Решительность и отсутствие моральных ограничений очень редко сочеталось с… умом. Тем особенным, похожим иногда на глупость умом, который велел всегда и во всем видеть второе дно, некую «другую сторону» проблемы. Кеса лишь раз в жизни готова была ни на что не обращать внимания, но… в самом ли деле за этой готовностью могли последовать поступки? Она пригрозила Раладану, сказав: «Помоги мне, или я убью твою дочь», — но в самом ли деле она была на это способна? Смогла бы она?

А Раладан — да. Даже Готах, хуже знавший пиратского князя, не сомневался, что этот человек незамедлительно претворил бы в жизнь все свои угрозы.

— Думаю, за исчезновением Ридареты стоит Мольдорн, судя по его прощальному письму, — в конце концов сказала Кеса.

Она уже полностью владела собой, хладнокровная и деловитая.

— Я не знаю, что он придумал, — продолжала она. — Но я могу… мы можем оказаться на борту «Гнилого трупа». Ридарета ведь вернулась на свой корабль? Может быть, мы найдем ее там.

— Мне неизвестно, где сейчас «Гнилой труп», — сказал Раладан. Он помнил, что посланнице нужно было хотя бы приблизительно знать положение парусника.

— Это неважно. Я уже попадала туда однажды и теперь попаду всегда. Это как бы… — Она задумалась. — Как бы нить. После того как я однажды протянула ее в какое-то место, я всегда смогу туда попасть по этой нити. Даже если «место» перемещается.

— Значит, ты знаешь, где корабль?

— Нет, не знаю. Но я попаду туда по нити, — снова объяснила она.

— Когда мы можем отправиться?

— Прямо сейчас. Я переоденусь и вернусь.

Кеса вышла. Хайна отправилась к своим солдатам. Готах и Раладан остались одни.

— Ты получил в моем лице врага, князь, — помолчав, сказал посланник.

Раладан внимательно посмотрел на него.

— Нет, ваше благородие, — спокойно, даже слегка снисходительно сказал он. — Сегодня я унизил твою жену, но я могу отличить враждебность от гнева. Научись и ты. Вы оба гневаетесь на меня, но гнев легко проходит. И часто на его место приходит стыд.

Слепая Тюлениха Риди устроила своим парням настоящий марш смерти.

По морям ходили и зимой, поэтому перед отправлением в путь матросы повытаскивали из своих мешков всевозможную обувь, которой пользовались в это не слишком приятное время года. Однако ботинки, скорее теплые, чем прочные, которые были хороши для хождения по палубе, быстро пришли в негодность. Босоногие, не привыкшие к долгим прогулкам моряки уже в первом встреченном на берегу селении готовы были перерезать всех крестьян, лишь бы только содрать у них с ног башмаки. Однако Риди никого убивать не позволила, не желая навлечь на себя гнев какого-нибудь отряда королевской стражи края, ибо именно это подразделение, по воле правительницы Вечной империи, патрулировало Низкий Громбелард. Перепуганные нашествием крестьяне наперегонки отдавали лапти, деревянные башмаки и прочее, что было у них на ногах, но, во-первых, подобной обуви оказалось немного, а во-вторых, не привыкшие к такому моряки мучились в ней еще больше, чем босиком. Быстро изнасиловав местных девушек, они двинулись дальше, к удивлению остолбеневших селян, которые столь милосердной банды никогда в глаза не видели — те, что порой спускались с гор, были намного хуже, ибо насиловали даже мальчиков, детей и старых баб, забирая все, что не было хорошо спрятано. А эти — лапти, и все?

Их проклинали издалека, ибо они наверняка принесли с собой нечто дурное, какую-то дрянь или иное несчастье. Хуже всего как раз с такими, которые неизвестно чего хотят… Лапти забрали, дети, мальчики и старые бабы им не по вкусу… Чтоб их всех чума поразила, чтобы их матери прокляли, а дети и внуки померли от голода в муках.

В конце концов решили, что за этими чудаками явно идет какая-то другая банда с более могущественным предводителем, и именно для нее все оставили. К вечеру селение опустело — жители собрали свои пожитки и сбежали в лес.

Риди ехала верхом — коня с немалым трудом забрали на борт «Трупа», потом перевезли обратно на берег. Бедное животное лишь каким-то чудом не переломало себе ноги. Сперва казалось вполне естественным, что капитанша не будет пешком шагать посреди дороги со своим раздутым животом, потом некоторые начали ворчать, что она едет со всеми удобствами — хотя местность была почти ровной, травянистой, изобиловавшей тенистыми лесами и ручьями, дававшими облегчение ногам. Хорошо видны были горы, но они поднимались где-то вдали, с правой стороны. Так продолжалось до тех пор, пока марширующие моряки не наткнулись на остатки дороги, соединявшей когда-то пограничную Акалию с низко расположенным, но уже горным громбелардским городом, Риксом. Риди не была уверена в том, что именно эта заброшенная дорога была целью ее поисков, но та вела в нужном направлении, и даже в случае ошибки они могли всего лишь дойти до склонов Узких гор не в том месте. Оставалось лишь выяснить, в какую сторону следует двигаться к перевалу Стервятников. Как бы там ни было, она добралась именно туда, куда и было нужно. Громбелард — даже Низкий — никогда не был ухоженным и дружелюбным краем, поэтому любой человек умнее пастуха сразу же сказал бы пиратской княжне, что она идет верной дорогой, ибо в этих местах та попросту единственная.

Дорога эта, по которой когда-то ходили и ездили многие, привела Риди в горы — и только тут все началось по-настоящему. Тракт, вполне проходимый для человека на лошади и даже тяжелой купеческой повозки, описывал тем не менее зигзагообразную ломаную линию, конвульсивно извиваясь, то где-то исчезая, то появляясь снова… Перевал Стервятников, на первый взгляд уже близкий, начал казаться недостижимым. Привыкшие к открытым — очень даже открытым! — пространствам моряки не в состоянии были постичь, что от огромной скалы, которую прекрасно видно, их отделяет полдня пути. До шедшего почти прямо над головой, на расстоянии выстрела из лука, отрезка дороги можно было добраться, лишь пройдя две мили — если бы только кому-то не захотелось карабкаться по отвесной стене.

На перевале Стервятников стояло нечто, когда-то бывшее постоялым двором, а теперь ставшее неизвестно чем. Оно называлось «Покоритель» и, видимо, являлось предметом особой заботы Полос, ибо никаким иным образом нельзя было объяснить, как это заведение просуществовало до сих пор. Продавали здесь, собственно, только водку. Видимо, даже в Громбеларде кому-то приходилось этим заниматься. Возможно, каждые несколько месяцев какая-нибудь пьяная банда теряла терпение и приканчивала трактирщика, но на его место сразу же приходил другой. Риди и ее парни не знали, что видят собственными глазами, может быть, последнюю живую громбелардскую легенду… «Покоритель» пережил все, хотя времена его расцвета давно прошли. Когда-то строения постоялого двора образовывали почти маленький городок, окруженный частоколом и рвом. Здесь останавливались направлявшиеся в горные города торговцы, можно было купить все необходимое для путешествия, переночевать в большой общей зале на сене или получить койку в одной из двух маленьких комнат. Небольшой отряд обеспечивал безопасность живших здесь ремесленников — кроме кузнеца, имелся шорник, седельщик, колесник и даже сапожник, и все с семьями. Ограбить это заведение-поселок было не так-то просто, поскольку кроме вооруженной охраны, обычно исполнявшей роль прислуги, здесь всегда кто-то останавливался на обед или на ночь. А ехавший в громбелардские горы купец и его помощники вовсе не собирались кричать от страха при виде вытащенного из ножен меча. Если добавить к этому, что местные жители — те самые сапожники и шорники — тоже умели защищать собственную шкуру, а их жены и дочери не давали себя в обиду, зная, когда стоит схватиться за нож, то «Покоритель» был почти неприступным замком. И действительно, его грабили всего два раза на протяжении нескольких десятков лет.

Но все это осталось в прошлом.

Парням Риди хотелось стать именно теми, кто разграбит «Покоритель» в последний раз — но грабить оказалось особо нечего. Впрочем, капитанша им этого не позволила. Так что они лишь выпили водки, но немного. И хорошо, что выпили, поскольку вечером пошел дождь и усилился ветер. Можно было задохнуться в тумане, клубившемся наверху и внизу… С перевала открывался вид на иззубренные и уже по-настоящему грозные, недалекие (в самом ли деле?) южные склоны Тяжелых гор. Моряки смотрели и смотрели, не в силах поверить, что на свете существуют столь отталкивающие виды, как тот, что простирался перед ними. Речь уже не шла о пытке для изболевшихся ног. Хватало одного лишь вида — мрачного, угрюмого. Любой, побывавший в горах, вынужден был признать, что нет ничего более неприятного для глаз. Моря, леса… Поля, пастбища… Озера и армектанские равнины… Все это обладало своей красотой, могло кому-то нравиться или нет. Но — горы? Здесь не было никакого «может быть». Никто в здравом уме не мог прийти сюда по собственной воле, а уж тем более поселиться и жить. Человек не везде способен выдержать. Есть такие места, где ему станет плохо — настолько плохо, что он попросту умрет.

Из полусотни людей в отряде Риди ни один не увидел в горах ничего, что было бы достойно внимания.

Капитанша тоже.

По дороге в Рикс — оказавшейся странно ровной, намного более удобной, чем та, по которой они из Низкого Громбеларда карабкались на перевал Стервятников, — они встретили какие-то вооруженные отряды, но те быстро убрались с пути, вернее, попросту сбежали, увидев силу группы моряков. Похоже, никто здесь не стремился встретить кого-то сильнее себя. Моряки же, хоть и измученные до предела, сильны были, по крайней мере, числом. Они тащились по отвратительной, окруженной горами дороге, с обмотанными чем попало ногами, опираясь друг на друга. На привалах и ночных биваках возникали ссоры, даже драки, которые не удавалось быстро прекратить бойцам из Гарды, поскольку те выглядели не лучше, чем их «подопечные». Моряцкое имущество, провиант, даже оружие — все это всегда нес на себе корабль. Здесь же выбор был прост: или тащить невероятно огромный мешок, или умирать от голода. Или постоянно подыхать под весом кольчуги, или в первом же случившемся бою выставить против клинков голое брюхо. К счастью, бурдюков тащить не приходилось, хватало нескольких больших мешков, которые нес конь капитанши. Никто не страдал от жажды, поскольку ежедневный вечерний дождь, шедший с удивительной регулярностью, позволял набрать столько воды, сколько душа пожелает. Проще всего было разложить на скалах рубашки и прочие тряпки, а потом уже только выжимать из них воду.

Разрушенный Рикс, в котором вместо обычных жителей обитали какие-то банды, никому не пришелся по вкусу. Однако в нем работало нечто вроде таверн (в чем-то похожих на знаменитый «Покоритель»), можно было даже поторговать награбленным тут и там добром. Удалось купить немного обуви. Не знавшие языка моряки все время держались вместе, ибо так было безопаснее. По каким-то причинам мало какая банда насчитывала больше двадцати — тридцати человек, и все смотрели друг на друга волком, так что вдвое более сильный отряд Риди мог не опасаться нападения, по крайней мере до того момента, пока кто-то с кем-то наконец не договорится. Момент этот мог наступить быстрее, чем казалось, прежде всего из-за капитанши. Неплохое оружие моряков притягивало алчные взгляды, точно так же смотрели и моряки на ноги горцев, обутые в приличные сапоги и башмаки, однако при виде Слепой Риди любой местный оборванец останавливался с раскрытым ртом, готовый протереть глаза; иногда замолкали целые толпы.

Похоже, с самого начала времен никто здесь не видел подобной женщины. Обладание этаким добром сделало бы хозяина богатым — ведь даже допуская к ней всего пятнадцать мужиков в день, он мог нажить целое состояние. Женщин тут не имелось вообще — они приходили в негодность быстрее, чем сапоги. Якобы сто лет назад по Тяжелым горам ходила очень красивая разбойница Хель-Крегири, а еще раньше Охотница, ростом выше самого крупного мужчины, которая стреляла из двух арбалетов сразу и убивала стервятников — огромных птиц, таких же разумных, как человек или кот, — пока не перебила их всех. Собственно, никто уже не верил, что они вообще существовали. Но Хель-Крегири и Охотница наверняка не были такими, как эта.

Рикс, разрушенный и покинутый жителями город, в котором не было даже кусочка дерева, ибо все пошло на дрова, показался морякам с «Трупа» настоящим краем мира. И действительно — именно здесь заканчивался нормальный мир как таковой. Рикс всегда был воротами Тяжелых гор — из всех городов Громбеларда именно он находился ближе всего к Армекту и Дартану. Сюда еще приходил кто-то извне, торговал скудной добычей, награбленной у селян, иногда отобранной у путников на пограничье. За Риксом уже не существовало ничего. Руины Бадора, Громба и Рахгара не были человеческими поселениями, в лучшем случае вехами на пути банд, которые шли по горной дороге в сторону Лонда, а затем снова бежали в горы, преследуемые имперскими солдатами. Однако портовый Лонд, последний в цепи гробмелардских городов, не имел ничего общего с теми, что в горах. Город-государство, скорее армектанский, чем громбелардский, тянул живительные соки из моря.

Когда-то в Громбеларде жили двуногие волки — но также серны и олени, позволявшие волкам существовать. Стаи хищников держали в узде лесничие — имперский Громбелардский легион. Когда лесничие ушли, многие боязливые травоядные двинулись следом за ними, а остальных в мгновение ока загрызли кровожадные звери, которые, в отличие от настоящих волков, убивали не столько от голода, сколько для удовольствия. В Громбеларде остались лишь волчьи стаи, истреблявшие одна другую, вырывавшие друг у друга из клыков жалкие остатки добычи, притащенной откуда-то из-за пределов края. Бывшая вторая провинция превратилась в клоаку Шерера, место, куда стекались худшие нечистоты. Выгребная яма то несколько подсыхала, то наполнялась снова. Всегда находились такие, кто нигде больше не мог найти себе места и потому шел в Громбелард, рассчитывая… а кто его знает, на что? На то, что сможет командовать себе подобными. На жизнь в краю полного беззакония, где хватало меча и крепкого кулака, чтобы стать вожаком, пусть даже всего лишь над полутора десятками плохо владевших человеческой речью детин. Стать кем-то. В каком еще уголке мира мог стать кем-то верзила, слишком ленивый, чтобы работать, слишком бессовестный, чтобы служить в войске, слишком глупый, чтобы безнаказанно красть в городе, по улицам которого ходили патрули солдат или вооруженных слуг?

На фоне громбелардского сброда моряки с «Гнилого трупа» — легендарные морские головорезы, которым могли позавидовать даже обитатели Рикса, — выглядели вполне дисциплинированным отрядом. Труд на корабле учил подчинению, взаимодействию, там никто ничего не мог сделать один. Один человек, может, и был в состоянии выбраться из диких, но знакомых ему гор, но ни у кого в одиночку не нашлось бы ни единого шанса привести корабль в порт. Капитана следовало слушаться в своих же собственных интересах, поскольку с тонущего во время шторма или разбившегося на скалах парусника никто не мог сбежать, чтобы затем занять место убитого капитана. Никто в море по пьяной прихоти не вызывал капитана на поединок, ибо затем ему пришлось бы взять карты, перо, навигационные приборы, ну и… гм… Если кто-то сам этого не понимал, ему помогали понять товарищи. Конечно, бунты на кораблях случались, но чаще всего от отчаяния, а не из-за чьих-то дурацких капризов.

Тюлениха Риди вела своих парней в Громб.

На последнем ночном привале перед бывшей столицей Громбеларда (никто в отряде Ридареты, включая ее саму, не знал, что этот привал последний) лагерь охраняли усиленные посты, поскольку подозрительно часто за спиной идущих и даже где-то на казавшихся неприступными склонах гор появлялись группы чужаков. Риди понятия не имела о горах, она могла лишь маршировать по намеченному пути, но, к счастью, прекрасно понимала, что если хоть раз с этого пути сойдет, если позволит своим людям рассеяться, то никто из них встречи с горцами и горами не переживет. С окровавленными тряпками на ногах, без соответствующего снаряжения, всего в сорока шагах от дороги они могли погибнуть без всякого содействия врага, ибо не умели даже оценить, какой камень держится крепко, а по какому достаточно стукнуть; какой из них блестит сам по себе, а какой потому, что мокрый и скользкий. Местный разбойник, бросив взгляд на скалу, мог понять, что он быстрее всего придет товарищу на помощь, побежав сперва направо и описав дугу. Моряк же помчался бы прямо вперед и уперся в уступ, выглядящий совершенно невинно и издали казавшийся всего до колен, а вблизи в двенадцать раз выше. Отчетливая и относительно ровная дорога, по которой в Бадор могли ехать повозки и свободно шагать — иногда даже идти рысью — лошади, была единственным оплотом команды «Гнилого трупа». Мать-дорога, от которой попросту зависела их жизнь.

Сменялись три вахты по пятнадцать человек. Остальные ложились спать с оружием в руках. Риди и ее конь занимали место в самой середине группы. Два раза поднимали тревогу, разбуженные моряки, расположившиеся лагерем на обочине дороги, с клинками наготове наблюдали за поспешно проходящими мимо отрядами — один направлялся туда же, куда и они, другой в сторону Бадора. Моряков никто не трогал, но их уже не столь опасались, как в начале пути. Видимо, вести в горах расходились быстро, и все уже знали, что исключительно большая банда чужаков не ищет приключений и не собирается связываться с кем попало.

Это не предвещало ничего хорошего. Здесь никто не уважал людей за то, что они были спокойными и приятными в общении.

Моряки Ридареты окончательно выбились из сил. Они шли, почти ничего уже не соображая, вернее, просто брели. Но могли ли они вернуться? Вот в чем вопрос. Заканчивались запасы еды. Каждый из них, заглянув в трюм, мог приблизительно оценить и крикнуть офицеру, на сколько дней рейса хватит еды, но зато никто не знал, какое количество провианта для себя следует взять в дорогу. Казалось, будто огромной горы еды, не помещавшейся в мешке, хватит чуть ли не навсегда. Но это было не совсем так.

У лучников возникали проблемы с луками, которые, не защищенные от влаги, мало на что годились. Терялись стрелы — на корабле никто их не носил и не умел заботиться о подобных вещах: перед боем оружейник открывал склад и выдавал все необходимое. Пропадали трубки, ножи и разная мелочь — что бы несчастный матрос ни положил на камень, нужно было сразу забрать обратно, ибо если он о том забывал, то пиши пропало — камень не был рундуком на корабле и никуда не собирался вместе с ним плыть. Не хотел гореть мокрый табак, нечем было развести огонь. Одежда на спине вообще не высыхала. Подобные вроде бы мелочи какое-то время спустя становились невыносимыми. У Ридареты имелись более серьезные поводы для беспокойства, нежели дурное настроение ее подчиненных, но на последнем привале перед Громбом она поняла, что через день или два ее раздраженные парни начнут резать друг друга. На трезвую голову! В дикой драке, потому что кто-то кому-то забыл напомнить забрать платок. На корабле в руках команды постоянно находилось самое большее несколько единиц тяжелого оружия, у основной массы имелись лишь ножи. Но здесь было сомнительно, что вооруженных до зубов безумцев сумеют успокоить измученные гвардейцы под командованием немолодого Неллса, который от беготни по горам выбился из сил намного больше остальных.

Ночь, впрочем, прошла спокойно, во всяком случае бескровно. Ридарете, однако, не удалось отдохнуть, так как к ней вернулся кошмар, с которым в последнее время она постоянно боролась — и который, увы, не был сном… Насылаемые Риолатой видения событий, мест… Они всегда были настоящими.

Ридарете снился сон.

«Я хочу тебя убить и ищу способ, как это сделать, — говорил человек в невзрачном буром плаще, со скрытым в тени капюшона лицом. — Но у меня мало времени, и я предлагаю простой договор: давай сразимся, Рубин. Приходи ко мне, я буду ждать. Ты обладаешь неуязвимостью и разными скрытыми силами, о которых даже не знаешь, я же — математик Шерни. Да, мудрый и очень сильный. Потому что я искал и нашел, заплатив за поиски крайне высокую цену. Ищи и ты, заплати, и, может, тоже что-то получишь. Ты обретешь оружие. Появись в Громбе».

Возникал образ разрушенного города: остатки ворот, уничтоженная улица, трупы домов, дальше пустая площадь, вероятно бывшая когда-то рынком… Улочка, еще одна… Выщербленная стена, странно напоминающая лошадь — с головой, шеей и спиной. Еще одна улица и руины какого-то очень большого здания. Камни с остатками раствора, что-то вроде пола из гранитных плит…

«Что тебе нужно? Жизнь плененного королевой пирата? Если ты погибнешь, я пошлю в Роллайну доказательство того, что это случилось, и твой опекун получит свободу. Если же ты не отправишься на встречу со мной или вернешься с полпути, я узнаю об этом и прибуду в Роллайну раньше тебя — поверь, я умею очень быстро путешествовать… А кто тот человек, который в Таланте убил моего товарища? Я не ясновидец, лишь математик. Разум мне подсказывает, что выступить против двоих посланников мог тот, кому очень хорошо заплатили, либо тот, для кого что-то — а может, кто-то? — крайне важно. Может, я и ошибаюсь, Рубин… Знай, однако, что моряк этот носит в своих жилах смерть, ибо победить двух посланников ему удалось не столь уж безнаказанно. Появись в Громбе, и я отменю уже вынесенный приговор. Пока что я еще могу это сделать. Мне не нужна смерть этого человека, вернее, мне куда важнее твоя смерть, ибо ты — виной всему».

Медленно исчезал мертвый город, расплывался образ человека в капюшоне. Появилось покрытое тучами небо, под которым светился тысячей огней город. Потом под голубым небом возникло волнующееся море.

«Объяснения? Сомневаюсь, что стоит их тебе представлять, но вот они, Рубин. Под небом Шерни существует прекрасный безопасный мир, который недавно посетила война, хотя и казавшаяся страшной, но бывшая, по сути, невинной. До этого в течение десятилетий или даже столетий царил мир, названный „вечным“, в границах так называемой империи. Люди доживали свои дни в прекрасных дартанских городах и мирных армектанских селениях, среди которых бродили странствующие учителя, передававшие простым крестьянским детям искусство чтения, рассказывавшие сказки о мире, а по сути, его историю. Так было и еще будет. Войны вскоре минуют, ибо в Шерере трудно найти причины, по которым они могли бы постоянно возникать; голая политика таких причин не дает. Причины непрерывных или постоянно возобновляющихся войн должны лежать где-то глубже и касаться непреодолимых различий в понимании мира, а в Шерере подобные причины лежат в основе лишь небольшой и утомительной, но на самом деле представляющей лишь ряд мелких столкновений пограничной войны с алерцами, чужой расой из-под чужого неба».

Гасло небо над морем, и на сером расплывчатом фоне вновь возникала накрытая капюшоном склоненная голова.

«Может, где-то и есть, Рубин, миры лучшие, чем наш, но наверняка есть и худшие. Может, есть такие, где жгут книги и казнят ученых, нельзя говорить правду и даже ее искать, ибо она изначально считается ложью. Возможно, разумные существа не знают, что их создало, и потому верят, как то показывает в своих моделях Готах, в разные неподтвержденные вещи, а во имя этой голой веры готовы убивать друг друга — вот, собственно, одна из мнимых и неустранимых причин вечных войн. Крайне важная для исповедующего ее, и тем не менее голая вера, которую Готах называет „религией“, когда никто никого не может убедить никакими доказательствами, поскольку таковые доказательства отсутствуют, и потому остается силой настоять на своем… Всего лишь висящая в пустоте модель, созданная страдающим избытком воображения философом? Несомненно, да. Но вполне возможно, существуют миры, в которых бушуют эпидемии неизвестной нам силы, убивающие уже не отдельные семьи, но опустошающие целые края, страшные болезни, передающиеся дыханием, прикосновением, может, даже актом любви — подобные тем, что у нас вызывают неприятное опухание и назойливый зуд, не проходящий несколько месяцев… Даже если таких миров нет, то сама мысль о том, что они могли бы существовать, потрясает и велит любить спокойный и прекрасный мир, который у нас есть. А тем временем, Рубин, на окраинах этого мира, в Громбеларде или на Просторах, оседает отвратительная накипь, не уважающая ничто и никого — вонючая, ядовитая и грязная. Ты символ… нет, не Отвергнутых Полос. Для меня ты символ всего, что я презираю. Жестокой силы, готовой уничтожить все, что слабее, а особенно беззащитнее. Ты та самая зараза, о которой я говорил. Движущиеся предметы, подобные тебе — ибо это всегда предметы, не люди, — могут убить и испоганить что угодно. За тобой, за пиратами Просторов, за громбелардскими разбойниками не стоят никакие разумные доводы, даже такие, какие мог бы представить алерский воин с севера, повсюду считающийся полузверем. Вы поганите мой мир, убивая ради наслаждения от убийства, для забавы — ведь не из необходимости же? Я хочу тебя за это наказать, ибо мне все равно, откуда ты взялась, все равно, что тобой движет, — ты заслуживаешь самой страшной смерти в муках. Заразу следует истреблять и выжигать огнем, так, как поступают с домами, в которых бушевал убивший всю семью мор. Достаточно проявить лишь тень милосердия к зверству, чтобы вы множились до бесконечности, пока в конце концов не отравите и не уничтожите все вокруг. Вот мои доводы, Рубин, — надо полагать, для тебя непостижимые. И тем не менее приходи, чтобы спасти двоих куда меньших негодяев. Приходи, ибо я хочу тебя убить, прежде чем умру сам, и сделать для своего мира хоть что-то хорошее. Кто-то может сказать, что лах'агар должен быть выше всего этого, но ведь я человек».

Ридарета проснулась. Светало.

Она лежала, глядя на низкое громбелардское небо. Сон этот она уже знала наизусть.

Кто-то другой на ее месте понял бы, насколько смешон математик, пытающийся на краю могилы стать философом… Несчастный человек, который единственным поступком пытался придать смысл всей своей жизни, а в одном коротком рассуждении готов был сравнивать, взвешивать и оценивать миры, сопоставляя реальный с вымышленным. Однако Риди ума для этого не хватало.

Она воспользовалась подсказкой преследователя: искала, но не нашла. Она вырвала у Риолаты разнообразные ни на что не годные знания, но никакого оружия в сплетении красных щупалец не оказалось. Она шла против посланника со своим полумечом в руке и всей ненавистью, какая только была у нее к миру, которым он восхищался.

Ибо наверняка нельзя было назвать оружием стыдливую, полную неверия мечту о том, чтобы суровый судья сдержал слово и даровал жизнь тем двоим…

Едва минул полдень, но уже смеркалось. Под грязным небом Громбеларда непогода отбрасывала на землю куда более глубокую тень, чем в других краях Шерера, — здесь почти всегда был дождливый вечер, к концу дня незаметно сливавшийся с сумерками. Может, правы были моряки, убежденные, что этот край не для людей? Однако люди путешествовали по нему постоянно. Примерно в полумиле от Громба, расплывающиеся в пелене дождя и сливающиеся со скалами стены которого были едва видны, двигался по тракту в сторону Бадора небольшой вооруженный отряд. В его рядах шло несколько раненых, которых поддерживали товарищи. Шедшие впереди на мгновение остановились, двинулись дальше — но остановились снова, ибо ветер во второй раз донес какие-то странные звуки. Крики? Нет, скорее пение.

Пение звучало все громче и отчетливее. Звуки в горах распространялись весьма странно, иногда не было понятно, откуда они доносятся… Тракт, довольно широкий в этом месте, плавно поднимался в гору, пересекал невысокий фебень и спускался по другую сторону, ведя дальше в Бадор.

Ошеломленные горцы слушали то, что здесь, в самом сердце Тяжелых гор, звучало совершенно неуместно. На дартанском пограничье — другое дело… Но там, в подвергшемся нападению селении, никто ничего не пел.

Одна за другой из-за неровности дороги появлялись пары ехавших мелкой рысью всадников, спускаясь вниз. Всадники заметили группу людей посреди тракта, но на них это не произвело никакого впечатления — они лишь плавным движением потянулись за спину, вытаскивая из креплений при седлах древки копий. При виде отряда на дороге каждая пара хватала оружие и описывала им небольшую дугу, держа древки наклонно над конскими шеями. Никто не прерывал пения.

Выдвинувшаяся вперед десятка передовой стражи была хорошо видна на гребне, и ехавшая в двухстах шагах позади Хайна видела, как солдаты берутся за оружие. Однако командовавший авангардом гвардеец не послал никого назад, что означало — он не станет морочить Жемчужине голову лишь из-за того, что с тракта, теряя башмаки на бездорожье, бежит сломя голову очередная банда горцев, насчитывающая самое большее тридцать человек. Гнаться за ними не имело никакого смысла. В старые времена Крагдобов — легендарных властителей гор, — когда отряды воинов бездорожья были организованы по-военному и их держали в узде железной рукой, презрительный марш пятидесяти дартанцев мог закончиться не лучшим образом. Но жалким отбросам, которые бродили теперь по Громбеларду, хватало демонстрации оружия; на дороге их должно было оказаться около сотни, чтобы десятка передовой стражи перестала петь и взялась не только за копья, но и висящие за спиной щиты. Здесь, в Громбеларде, не осталось никого — даже разбойников. Бродили лишь стаи запаршивевших псов. Распевая в ритме конской рыси гвардейскую песню, алебардщики королевы могли ехать по этой дороге до самого Лонда, остерегаясь лишь на привалах.

Прекрасные доспехи и кони, дорогое оружие — роскошное снаряжение дартанских всадников стоило больше, чем все собранное вместе добро, имевшееся в этом краю. Движущееся по тракту целое состояние должно было вызывать у местных небывалую алчность, и тем не менее никто не смел на него посягнуть. Черная Жемчужина в золоченых полудоспехах, из-под которых виднелась лежавшая поверх красной юбки кольчуга, оказалась на вершине гребня и поискала взглядом разбойников, которых заметил авангард. Однако она могла лишь догадываться, что они вообще где-то были. Ибо ничто на то не указывало — ни следа и ни звука.

Появились стены Громба, нанизанные на нить весьма приличного в этом месте тракта — по крайней мере, вообще видимого, — окутанные пеленой дождя.

На узкой дороге трудно было, не прерывая марша, провести военный совет. Хайна лишь оглянулась, после чего жестом показала Готаху и Раладану: «Дальше!» Посланник сразу же развернулся в седле, сказав что-то жене, которая вместе с невольницей-телохранительницей составляла следующую пару. Дальше тянулась сперва двойная, а в самом конце одиночная лента всадников, которые въезжали на более широкий отрезок дороги и как бы почти между делом равнялись с товарищами, образуя двойки. Еще дальше маячили вьючные и запасные лошади, которых вели конные слуги и охраняли несколько всадников арьергарда.

Хайна не собиралась останавливаться даже перед воротами Громба. Посланники любили бесконечно совещаться ни о чем и обсуждать бесчисленные проблемы, каждый раз выясняя, действительно ли справедливы принятые решения. Куда разумнее повел себя его высочество Раладан, который, когда Хайна о чем-то спросила его в начале пути, ответил ей: «Если бы мы были на корабле, Жемчужина, я бы показал пальцем, где тебе стоять, чтобы не мешать. Но здесь лучше, если я не буду помехой, ибо никто, включая ее благородие Кесу, не ездит на лошади хуже меня. Так что по дороге попробую подтянуться в езде верхом, вместо того чтобы советовать, что тебе делать». И он сдержал свое слово.

Все было уже решено, каждый солдат давно знал свою задачу. Если бы возникли чрезвычайные обстоятельства, Хайна созвала бы короткий совет. Но обошлось без этого. Она знала даже то, что от ворот Громба попадет прямо на рыночную площадь, поскольку посланник хорошо помнил бывшую громбелардскую столицу и успел Хайне об этом сказать.

Авангард уже находился в городе. Никто не вернулся с донесением, то есть ничего не происходило. Никого там не встретили.

У городской стены лежали раздетые догола трупы — судя по виду, вчерашние. Хайна проехала под сводом ворот и лишь тогда остановилась. Приблизились Раладан и Готах. Присоединившись к ним, она коротко сказала:

— Разделимся на рынке.

Солдаты уже не пели.

На рынке всадники передовой стражи расположились парами у выходов улиц, держа вместо копий легкие самострелы. Главные силы отряда собирались вокруг командиров. Пришло время совета.

Неподалеку лежало несколько десятков трупов, точно так же раздетых догола, как и те, что перед воротами. Раладан спрыгнул с седла и отправился на место побоища. Он посмотрел, прошелся туда-сюда и вскоре вернулся.

Посланница когда-то справедливо опасалась трудностей громбелардского путешествия. Она не была ни силачкой, ни пятнадцатилетней девушкой, которая ложилась спать больной, а вставала здоровой. Многодневное путешествие шагом, рысью и галопом попеременно, прерываемое короткими привалами и столь же короткими ночными стоянками, давало о себе знать. Хотя муж постоянно спешил ей на помощь и даже солдаты старались как-то облегчить участь отважной прекрасной госпожи, которая ни единым словом не жаловалась, видно было, что она на пределе сил. Она выглядела старше, чем на самом деле. Самостоятельно седлая лошадь, она поломала свои прекрасные ногти, когда-то столь запавшие в память правителя пиратского княжества. Она потеряла аппетит; солдатский провиант был для нее, что уж тут говорить, просто какой-то жратвой, от которой у нее болел живот. До сих пор она никогда не ела ничего подобного — ни будучи Жемчужиной, ни потом, рядом с заботливым мужем, который мог обеспечить ей если не богатство, то хотя бы достаток. Умный человек всегда знал, на что он способен, а на что нет. Кеса была умным человеком. Она знала, что ее ждет, но поехала, чтобы отдать взятый долг. Ей, правда, сказали, что долг уже уплачен, но она считала, что слишком поздно. Набежали высокие проценты, и она не хотела их списания. Поскольку она уже приняла решение, не имело никакого смысла останавливаться в полушаге.

Возвращавшийся с побоища Раладан окинул взглядом усталое лицо посланницы, у которой из-под капюшона выбились промокшие от дождя волосы, после чего обратился к Хайне и Готаху:

— Мы опоздали на один день. Это вчерашние тела. Многие с матросскими татуировками. Похоже, я узнаю нескольких парней. Но этих моряцких трупов наверняка не пятьдесят. Хорошо, если половина от этого числа. Нужно найти остальных.

— Если они живы, то там же, где и их капитанша, — сказала Хайна, после чего обратилась к Готаху: — Ваше благородие, ты знаешь, где именно, впрочем, в таком городке это не может быть далеко. Руины похожи на пустые, но… Пятнадцать всадников я оставляю здесь, с багажом и запасными лошадьми. Столько же беру с собой и проеду по улицам. Все, что найду, — прикончу. Тебе вверяю оставшихся двадцать солдат. Езжайте, куда собирались ехать.

— Мы можем тебе там понадобиться, Хайна.

Она отстегнула край своей вуали, словно не желая за ней прятаться — ибо ей действительно этого не хотелось, — и слегка прикусила нижнюю губу.

— Ваше благородие, и ты, князь, — сказала она. — Мы добрались до места.

Она не стала говорить: «Я вас привела», хотя это было правдой. Знавший Громбелард Готах служил проводником, но сам переход был почти исключительно делом Хайны. Она знала, как обеспечить почти полсотни людей. Все доехали живыми, здоровыми и без каких-либо потерь, ибо она помнила о безопасности похода, постах на привалах, отправке при необходимости дальней разведки. Она распоряжалась силами подчиненных так, что никто себя не берег, но никто и не переутомился.

Теперь, однако, она кое-чего делать не желала.

— Ваше высочество, я сочувствую твоей дочери и восхищаюсь ею, ибо я видела то нечто, с которым она борется уже полтора десятка лет. Я верила, что мы успеем, но, похоже, мы все-таки опоздали. И теперь я должна кое-что сказать. Я надеюсь, что княжны нет в живых. На свете есть лишь один человек, которого я люблю, и это королева Эзена, без которой мое существование не имеет никакого смысла. Княжна Ридарета, пусть даже невольно, угрожает королеве и будет угрожать, пока существует. Я не стану причиной ее гибели, но нарушу приказ моей госпожи, и с этого момента ты больше не получишь от меня помощи. Королева меня простит. Тебе необязательно. Ты чужой человек, дочь которого сделала со мной то, что сделала. Думаю, я и так во многом тебе помогла.

— Тебе незачем оправдываться. Ты никогда не была мне ничем обязана, и все именно так, как ты сказала: для чужого человека ты сделала очень много. Это я твой должник.

— Нет, господин. Должник королевы. Без ее приказа я и пальцем бы не пошевелила, а по ее прихоти — убила бы тебя. Хотя мне было бы жаль, ибо ты заслужил мое уважение.

Раладан кивнул:

— Хорошо, я отдам этот долг королеве.

— Но у меня еще одна просьба. Возможно, где-то в этих руинах вы найдете человека, который… — Она подняла руку и безотчетно коснулась гладкой щеки. — Я ничего о нем не знаю, возможно, он злодей или заблуждается. Но я с его стороны встретила только добро. Если он смертельно болен, то, может быть, не стоит его убивать? Если он сдастся, не станет бороться… — Она не договорила. — Может, хватит того, если… Ведь вы прекрасно понимаете, о чем я прошу.

Неожиданно она обернулась и что-то крикнула солдатам. Отряд четко разделился. Хайна вскочила в седло.

— Те двадцать человек идут с вами. Мне теперь до конца жизни, — добавила она чуть сдавленным голосом, — придется объяснять себе, почему я ездила по улицам Громба, вместо того чтобы бежать кому-то на помощь… Йах! — крикнула она своим всадникам.

Пятнадцать конников с места рванули галопом следом за своим командиром. Грохоча копытами, они скрылись в боковой улице.

Тотчас же застучали копыта очередных двадцати четырех лошадей.

Готах вел уверенно, поскольку, хоть и трудно было узнать дома, которые он когда-то видел в Громбе, Хайна не ошиблась: этот городок не шел ни в какое сравнение с Роллайной и даже дартанскими окружными городами размеров Эн Анеля. Старое орлиное гнездо — разбойничья крепость, что обросла домами ремесленников и слуг, а со временем была окружена отдельной стеной, вокруг которой выросли маленькие предместья. Город окреп лишь под властью империи, когда на месте небольших домиков поставили солидные, по-громбелардски уродливые каменные здания. Сейчас ни у одного из них не осталось крыши или даже кусочка пола, поскольку дерево пользовалось в Тяжелых горах немалым спросом. Ветер и дождь, беспрепятственно гулявшие среди мертвых каменных стен, всего за несколько лет довершили дело, разрушив раствор и раскрошив камень.

Но проходы — когда-то бывшие улицами — между холодными скелетами домов складывались в известный Готаху не слишком замысловатый узор. Одна улица, вторая… а потом третья…

Легковооруженные дартанские всадники, все в кольчугах и сине-зеленых мундирах, в роскошных плащах и с прекрасными перьями на открытых шлемах, в любой момент могли превратиться в пехоту. Все держат в руках арбалеты, которые были намного слабее знаменитых громбелардских (их изготавливали теперь только в Лонде), но зато ими легче было пользоваться и благодаря стремени легко было натянуть даже в седле, зацепив тетиву за прикрепленный к поясу крюк. Стрелковое оружие казалось среди развалин намного более подходящим, чем копье и щит, необходимые для атаки. Но легкость использования самострелов стала причиной ошибки.

Среди руин началось движение — вооруженные люди убегали, прячась за потрескавшимися стенами. В конце улицы стоял солидный дом, каким-то образом не подвергшийся воздействию времени. Естественно, у него не было крыши, а на месте окон зияли дыры, зато все стены оказались целы. В уличной грязи валялись трупы, а у самого порога мокли под дождем еще несколько. Что-то мелькнуло в одном из окон; тяжелая стрела пролетела в опасной близости от головы Готаха. Второй выстрел, увы, попал в цель, серьезно ранив гвардейца. Всадники почти в одно мгновение спрыгнули с седел — все, кроме пятерых, которые прикрыли щитами посланника и посланницу, окружив лошадьми четверых всадников, не бывших солдатами. Дартанцы послали в здание несколько стрел; кто-то вскрикнул, но у алебардщиков королевы в руках были уже не арбалеты, а мечи. Дартанская легкая стрелковая конница использовала щиты для атаки или в качестве дополнительной защиты на спине, и солдаты стаскивали их с ловкостью, достойной отборного войска. Они уже бежали по улице. Добравшись до здания, в выщербленном проеме двери они столкнулись с его защитниками, блокировавшими доступ внутрь. Но ненадолго.

Гвардия ворвалась внутрь дома, и трудно сказать, шла ли там борьба, поскольку скорее это была резня, бойня. Никто не кричал по-дартански, зато горловой язык, внешне похожий на громбелардский, был, увы, гаррийским.

Растолкав крупом коня прикрывавших его всадников, Раладан галопом помчался к зданию. Спрыгнув у самого порога, он вбежал внутрь, где в полумраке — поскольку, несмотря на отсутствие крыши, высокие стены отбрасывали тень — четырнадцать дартанцев приканчивали последних моряков с «Гнилого трупа». Несмотря на все свои успехи в абордажных боях, несчастные моряки не обладали здесь — как когда-то на берегу моря — шестикратным численным превосходством, не застали врага врасплох, напав из засады, и не могли противостоять элите королевских войск. В углу защищался рослый верзила, у второй стены двое других, которые были еще живы, похоже, лишь из-за того, что несколько сине-зеленых рубак одновременно прыгнули в их сторону… и так же одновременно уступили место товарищам, поскольку там не было места для шестерых. Надрывая глотку, Раладан оттолкнул солдата, который только что ударил по голове щитом поднимающегося с земли матроса, но ничему не смог помешать, так как за ударом щита последовал взмах меча — гвардеец оглушил и убил матроса почти одним и тем же движением.

— Неллс! Крикни им: «Стой, свои! Раладан!»

Окровавленный верзила в углу узнал агарского князя и проорал по-дартански то, что ему велели. Гвардейцы остановились, но не опустили оружие. Почти все более-менее знали кинен, о чем разгневанный Раладан не подумал. Он был островитянином, вступившим в союз с дартанцами, которые сражались с гаррийцами в Громбеларде, и ему следовало договориться с ними на упрощенном армектанском, которым в разговорах с посланниками и Хайной он не пользовался в течение всего путешествия, поскольку все трое прекрасно знали гаррийский… В самый важный момент он на мгновение потерял голову и… не успел. А до этого он не предвидел, что дело может дойти до катастрофической ошибки; ему казалось очевидным, что парни с «Гнилого трупа» знают о его пребывании в столице Дартана, так что сразу свяжут с этим фактом присутствие дартанского войска. Может, они и знали о Дартане, но фактов между собой не связали — ибо им показалось более очевидным, что сине-зеленые солдаты, которых они не так давно перебили у моря, теперь поддерживают посланника — так же как поддерживали его тогда.

Ошибку пережили двое моряков в углу, раненый Неллс и еще четверо раненых, двое из которых не дотянули бы и до ночи. Дворцовые стражники королевы Эзены, в прекрасных кольчужных панцирях и со щитами в руках, оказавшиеся против пиратов в соотношении почти один к одному — ибо моряков, как оказалось, в бой вступило девятнадцать, — получили несколько ран, но ни одна из них не была смертельной.

— Неллс, где Ридарета?

— Пошла на встречу с посланником, но я не знаю куда. Мы искали… не удалось, потому что… — хрипло ответил командир Гарды, держась за рассеченную мечом руку, с которой струей текла на землю кровь. — Откуда ты здесь?

— Привел подкрепление, — гневно бросил Раладан. — Почему вы в нас стреляли?

Примерно с перевала Стервятников, где стало почти очевидно, что Ридарету им не догнать, он ощущал полное безразличие. Его куда-то везли, словно багаж, какие-то люди. Он ехал сражаться с тем, кого никогда не видел, в место, где никогда не был. Чтобы вступить в бой, правил которого он не знал. Он не был ребенком и понимал, что едет отомстить, и ни за чем больше. Неллс развеял последние надежды: Ридарета нашла врага, но она была одна, и… он сомневался, что она бьется на мечах с посланником целые сутки. Если она победила, ему незачем спешить — уж кто-кто, а наполненная силами Рубина княжна Ридарета наверняка не лежала раненая где-то среди развалин, высматривая помощь, считая каждый вдох и каждую вытекающую каплю крови.

Но она не победила. Если бы она выжила… то пришла бы сюда.

Неллс сказал, почему они стреляли. Раладан лишь махнул рукой и вышел. Он кивнул пятерым всадникам, все еще охранявшим посланников. Те двинулись к нему, ведя за собой подопечных.

— Где то проклятое место? — спросил он Готаха. — Это ее парни. — Он показал за спину. — Ну так где?

Готах просто показал пальцем. В конце улицы виднелись выделявшиеся на фоне других руины. Моряки Ридареты сидели в осаде в доме, отстоявшем на сто пятьдесят шагов от того места, где их капитанша встретилась с Мольдорном-посланником. Они выиграли сражение на рынке и побежали следом за ней, но знали лишь самое начало пути. Потом их окружили. Но они все равно пытались бы пробиться; они побежали бы дальше, если бы знали куда. Если бы Ридарета чуть дольше спускалась в подвалы бывшего здания трибунала, то, возможно, она дождалась бы друзей, а не врагов. Двадцать с лишним преданных ей людей, которые охотно поговорили бы с мудрецом Шерни Мольдорном.

В небольшой комнатке была разрушена одна из каменных стен, и в открывшейся нише Кеса обнаружила самое удивительное существо Шерера — бессмертного горбатого старца, именовавшегося стражем законов всего, а иногда Знающим. Посланница знала историю этого… наказания и не могла поверить, что его наложила женщина. В нише глубиной в один шаг, а шириной самое большее в два за руки, ноги и шею приковали к стене седобородого калеку, единственная вина которого заключалась в том, что он следовал своему призванию. Так выглядела месть женщины, которую лишили мужа.

Кеса тоже была замужем. Смогла бы она за подобную провинность обречь кого-либо на такую пытку? Она задала себе этот вопрос, но не ответила.

Однако ее приводила в ужас мысль о том, что женщина, ответившая на этот вопрос утвердительно, — теперь правительница Вечной империи.

Чудовище, купающееся во власти.

Хотя — в самом ли деле? Может, однако, она все же о чем-то жалела, что-то понимала? Она совершила поступок, который сочла необходимым и справедливым, но по прошествии лет отменила свое решение, ибо пришла к выводу, что так надо. Она согласилась на то, чтобы кто-то увидел в ней чудовище… Это свидетельствовало о смелости. Может быть, о раскаянии, чувстве вины, угрызениях совести?

Или о том, что императрицу не интересовало мнение других.

У ног бессмертного старого музыканта лежали прогнившие остатки какого-то инструмента. Он не дышал, был холоден, выглядел как мертвый. Но он не мог быть мертвым — тело не носило никаких следов разложения. Если он и умер, то в лучшем случае этим утром.

Нет, он существовал, замурованный в стенной нише, много лет. Может, таким образом, погасив разум и признаки жизни, Полосы Шерни защитили живой символ Причины от безумия? Не предстояло ли Знающему вскоре воскреснуть?

Светя факелом, Кеса вышла из мрачного зала, вернувшись в залитый водой коридор.

Следовало думать не о мертвых, даже не о бессмертных, но о живых.

Мысль эта наполнила ее внезапным страхом. Она поняла, что в этих тесных, похоже, не слишком пространных подземельях она… единственное по-настоящему живое существо. Муж, друзья, союзники — все остались наверху. Кто здесь, кроме нее? Бессмертный, но холодный, как труп, старик; мертвая женщина, возвращенная к жизни силами могущественного Предмета… И живой труп Мольдорн, которому оставалось жить самое большее несколько дней.

Следующая дверь была закрыта. Последняя, в конце коридора, тоже.

— Мольдорн… — громко сказала она. — Мне что, в самом деле вернуться за топором и рубить вековое дерево? Ты ведь не затем здесь ждешь, чтобы это увидеть? Я ведь все равно войду, так что лучше просто впусти меня.

Она ждала, но дверь не открылась. Не последовало никакого ответа. Посланница привыкла всегда использовать самые простые средства, ибо так было справедливо, и потому действительно повернулась, чтобы пойти за топором. Но внезапно поняла, что именно в данной ситуации рубить утыканную гвоздями дверь было бы смешно. Снова повернувшись, она сорвала дверь с петель. Расколотая пополам, та упала на пол маленькой комнаты, где стояли только две лавки и заваленный каким-то хламом стол. Пройдя по остаткам двери, она увидела еще одну, на этот раз открытую.

Следующая комната, очень большая, но, несмотря на это, неплохо освещенная, служила камерой пыток. Посланница содрогнулась от ужаса и отвращения. Оба чувства лишь усилились, когда оказалось, что жуткие орудия используются… в соответствии с их назначением.

Беременная Ридарета лежала на деревянном столе, крышку которого можно было наклонить и даже поставить отвесно. Она была прикована к нему с помощью железных браслетов, охватывавших, однако, только левую ногу и правую руку. Второй ноги не было, а от левой руки не осталось совершенно ничего. Судя же по лежавшим под столом остаткам, ей отнимали руку по кусочкам, отделяя сустав за суставом, вплоть до последнего плечевого. Раздавив губы и выломав зубы, ей впихнули в рот нечто вроде деревянного шара, который невозможно было вытолкнуть языком. На столе остался живой кусок человека, кусок, зверски искалеченный, и одновременно… здоровый. Затянувшиеся раны выглядели старыми. Было нечто чудовищное в этой изуродованной, невероятно тихой и спокойной женщине, в лоне которой вызревала новая жизнь. Или хотя бы существование, если даже оно и не было настоящей жизнью.

— Не могу поверить, что он это сделал… Не могу.

— И тем не менее — мог и сделал, Кеса.

Мольдорн вовсе не прятался. Он просто сидел на широком табурете у стены, неподвижный в своем буром плаще, похожий на еще один сундук или очередную дыбу, которых здесь имелось множество. Она не заметила его сразу, поскольку взгляд приковала чудовищная картина на столе.

— Во имя чего? Скажи мне, объясни, — потребовала она, глубоко дыша и с трудом сдерживая тошноту. — Прошу тебя. Я хочу знать, во имя чего, во имя каких безумных доводов… тот, кто считает себя мудрецом, совершает подобный поступок?

— Во имя справедливости, ваше благородие. Признаюсь, прежде чем ты это скажешь: да, я судья и палач. Я принял на себя эти обязанности, когда многие другие отказались.

— Почему ты их принял?

— Потому что судьи нужны. Палач тоже. Ибо вынесение приговора приносит облегчение моей совести, а исполнение справедливого наказания доставляет радость.

— Радость? — Она вновь ощутила дрожь.

— Мне было бы больно подвергать мучениям невинного человека. Я предпочел бы умереть, Кеса, нежели стать палачом невиновных, — серьезно заявил он. — Поверь мне, я предпочел бы умереть. Я не знаю, насколько велика моя сила воли, так что, возможно, меня удалось бы заставить совершить подобную подлость силой. Но добровольно я никогда бы не согласился.

— Но тебе это доставляет радость.

— Не причинение боли, но исполнение наказания, — поправил он. — Плата той же монетой. Мне доставляет облегчение и радость осознание того, что преступник испытывает в точности то же самое, что его жертвы. Именно так и должно быть. Это самое прекрасное, с чем я встречался в жизни. Созерцание того, как вершится справедливость.

— Ты ничем не отличаешься…

— Ваше благородие! — прервал он ее. — Не болтай глупости! Прикрывайся чем хочешь, оценивай что хочешь и говори что хочешь, лишь бы оно соответствовало элементарной логике! Ты обращаешь причинно-следственные связи, поскольку преступники существуют не потому, что есть судьи и палачи. Все в точности наоборот. Она призвала меня, и потому я существую! — сказал он, показывая на стол. — Это я ее творение, а не она мое!

— Мольдорн… У меня нет сил об этом говорить. Когда-то я сказала тебе, а сейчас повторю: ты самонадеянный дурак. Твои рассуждения неопровержимы, но лишь при одном условии, а именно, что существуют судьи, которые никогда не ошибаются. А ты доказал, что даже если они действительно существуют, то ты к их числу, увы, не принадлежишь.

— В чем я ошибся?

— Почти во всем. Ты так и не согласился признать, что имеешь дело с настоящим, способным чувствовать человеком, пострадавшим, может быть, даже больше, чем жертвы, о которых ты говоришь. Это разрушило бы твою простую картину мира. Логика? А где она? Ты говоришь, что, возможно, пытки вынудили бы тебя совершить подлость… а здесь? Разве она половину своей жизни не подвергалась пыткам? Эта девушка носит в своих жилах яд, которым не сама себя отравила. Нет, молчи!.. Сейчас говорю я.

Возмущенная Кеса не могла остановиться, хотя чувствовала, что выглядит смешной. Она читала мораль человеку много старше себя, который ничему уже не мог научиться; на это у него было несколько десятков лет, которыми он не воспользовался.

— Если бы ты сказал мне нечто такое, что я сегодня услышала от умной, но совершенно обычной девушки, никакой не ученой… — продолжала она. — Если бы ты сказал: «Я сочувствую Ридарете, тем не менее она представляет собой угрозу и потому должна быть обезврежена, поскольку у нас есть обязанность и право защищаться»… Тогда совсем другое дело. Я могла бы тебя понять, хотя и не поддержала бы. Но ты доказал, что подобен своей жертве. Она не отличает добра от зла, ибо душа ее отравлена ядом; точно таким же ядом отравлен твой разум, но ты сам себя отравил. Рубин — лишь вещь, так что ты, глупец, наказал вещь, растоптав заодно человека, который, по крайней мере, осознает свои отрицательные стороны и пытается с ними бороться, ненавидит их, вместо того чтобы обожать. Убирайся с глаз моих! Кое-кто просил сегодня оставить тебя в живых, так что убирайся прочь вместе с остатками своей жизни! Немедленно!

Посланник поднялся с табурета, показав в вырезе капюшона обезображенное лицо.

— Значит, я вообще не прав?

— Ты построил для себя идеальную картину мира, которая не имеет ничего общего с реальностью. Все, что ты сказал, выглядит справедливым, но лишь при условии, что существует непогрешимость, а заслуги и вину можно точно оценить. Я не стану больше об этом говорить. Уходи отсюда, математик Шерни.

— Нет, Кеса.

— Если ты этого не сделаешь, могут погибнуть невинные люди, которых я призову. У некоторых из них есть причины тебя ненавидеть, а ты ведь станешь защищаться.

— Ты не призовешь их, ибо я тебе не позволю. Но не вынуждай меня к этому, посланница. Раз уж я начал, то должен довершить свое дело, ибо иначе действительно докажу, что оно не имело никакого смысла.

— А сейчас еще имеет?

— Да, еще имеет. Даже если признать правоту твоих рассуждений и отказать в ней моим, то лежащее здесь нечто до сих пор остается опасным. И, будучи таковым, должно быть уничтожено.

Мольдорн неожиданно повернулся к пыточному столу, сделав едва заметный жест рукой, и… ничего не произошло.

Кеса стояла на месте, подняв руки так, словно хотела коснуться висков.

— Кеса, — сказал Мольдорн. — Мы что, теперь будем мериться силами?

— Ты ее не убьешь.

— Она сама о том просила.

— Под пытками.

— Напротив. Когда оказалось, что боли не избежать, Рубин начал превращать ее в… нечто иное.

— Мольдорн, мне нехорошо… Уходи немедленно, или я тебя отсюда вышвырну.

— Ты сама, ваше благородие? Уже не солдаты снаружи?

— Я не могу отсюда уйти, иначе ты ее убьешь.

— Я сто раз попытаюсь сделать то же самое, — сказал Мольдорн, снова совершая жест рукой. — И умру при сто первой попытке. Ты сто раз меня остановишь, а когда я буду уже мертв, в этом помещении останется один Рубин и одна восьмидесятилетняя, седая и сморщенная женщина, с трудом держащаяся на ногах. Ты к этому готова, прекрасная Кеса?

— Ста дешевых фокусов слишком мало. Скажи: тысяча. Может, десять тысяч.

— Это тоже фокус? — Он посмотрел прямо на нее.

Она защитилась, хотя сама не знала как.

— Уже нет… — с трудом ответила она. — Последний раз говорю… Мольдорн…

Когда он снова ее атаковал, она поняла, что он способен на многое, очень многое — но мало что из этого понимает, не отличая поверхностных «фокусов» от использования чистой сущности Полос. Мольдорн отлетел назад — ибо она осталась стоять на месте.

Действие и противодействие… Он ударился спиной о стену. Всего лишь защищаясь, она едва его не убила.

С трудом переведя дыхание, он поднялся на ноги, схватившись за торчавший в стене ржавый крюк. Железо осталось у него в руках — похоже, он этого даже не сознавал.

— Еще раз, — сказал он.

Этого она не ожидала. Подобной быстроты мысли, с которой не могла сравниться интуиция… Он был гениальным математиком… его разум, хоть и завел на неверный путь, был холоден и безжалостен. Она не могла чувствовать столь быстро, как он мыслил!.. Он выбирал и заставлял действовать бесчисленные силы, украденные у Полос, она же отвечала все более хаотично, вынужденная к тому же защищать беззащитную искалеченную женщину, на которую была направлена часть его атак. Она поняла, что сейчас он убьет их обеих.

Она могла убежать… и оставить на столе беззащитную девочку, которая пришла сюда лишь потому, что кого-то очень любила. Пришла со смешным мечом в руке, не имея даже тени шанса на победу.

Кеса держала в руках два своих кинжала — оружие Жемчужины. Она даже не знала, когда их схватила. Интуиция… Да, это был способ, самый лучший, а может быть, вообще единственный, она это чувствовала… Однако она давно уже не пользовалась оружием, никогда этого как следует не умела, а если даже и так… у нее замирало сердце при мысли о том, что ей пришлось бы убить человека… Пронзить острием живое тело, со всей силы… Она не могла этого сделать и знала, что никогда не сделает.

Пробив оборону, он нанес удар! Кеса смягчила его, как обычно, не понимая, от чего, собственно, защищается, каким образом и почему именно так. Она уклонялась от удара, не зная, что вообще происходит… Сворачивалась по спирали в шар голубая полоса из рассыпанных в черноте частиц, притягивая ее к твердеющей сердцевине; время замедлило свой бег… она отодвинулась… преодолела засасывающую силу вихря…

Кеса поняла, что проиграет. В отличие от нее Мольдорн не действовал рефлекторно, он знал, что делает, и, однажды проломив ее защиту, мог это сделать и снова. Он уже научился.

И тут же воспользовался своим преимуществом. Она уже не столько боролась, сколько подвергалась безжалостному избиению и могла лишь смягчать силу ударов. Как долго? Она не была вождем или воином, но понимала, что одной обороной невозможно решить исход сражения в свою пользу. Нужно было контратаковать или обратить атаку противника на него самого. Этого она не умела, во всяком случае не могла спланировать.

Кеса защищалась исключительно интуитивно, одновременно с этим думая, — и нашла способ.

— Ридарета… — проговорила она, отчаянно веря, что прикованный к столу кусок человека слышит ее и понимает. — Я тебя не брошу… но он нас убьет. Помоги мне.

На несколько мгновений она ослабила силу своих атак. Как бы ни был гениален Мольдорн, он хотя бы малую часть своего разума должен был направить на то, чтобы понять ее слова. Однако к разговорам он был явно не склонен.

— Ридарета… теперь ты, — сказала она. — Понимаешь?

У нее закружилась голова; с другой точки зрения, к тому же видимый одним глазом, зал казался меньше. Однако Кеса не потеряла ориентацию, полностью доверившись интуиции. Даже не зная когда, она перенесла всю силу своей защиты на союзницу, довольно легко отражая отдельные слабые атаки, поскольку Мольдорн не догадался о том, что она сделала. Теперь она могла лишь молить все силы мира, чтобы Ридарета оказалась в новом месте и… чужом теле.

Она не ошиблась, ибо пиратская княжна обладала именно тем, чего недоставало ей, — инстинктом воина. И она не колебалась перед тем, как применить оружие.

Мольдорн не успел ничего понять. Прикрываемая Кесой пиратка едва заметным движением послала в него кинжал — и он захлебнулся от боли, когда острие вошло в живот. Она бросилась на него словно волчица, вновь схватив рукоять вонзенного в тело оружия и раздирая клинком внутренности, в то время как второй клинок раз за разом вонзался в руку, спину, плечо… Крича, посланник пытался сбросить с себя зверя, рвавшего его почти в клочья. Он не мог заживить раны с такой скоростью, с какой появлялись новые. От удара сзади в шею он почти потерял сознание, следующий мог оказаться последним… Он сумел ее оттолкнуть, но она прыгнула снова… и налетела на стену.

Он сбежал.

Вся дрожа, забрызганная кровью, женщина смотрела на красные клинки, отрывисто дыша. Внезапно она повернулась к столу.

— Не возвращайся! — крикнула она. — Слышишь?!

В животе у нее торчал железный крюк, вырванный Мольдорном из стены. Боли она еще не чувствовала.

— Кеса, не возвращайся. Ты умрешь, если вернешься… Я справлюсь, но… не сразу… Слышишь? Понимаешь меня?

Теперь уже она не знала, понимает ли посланница смысл ее слов. Кеса слышала и понимала, что не может вернуться. Но столь же хорошо она понимала, что задыхается с почти разорванным деревянным шаром ртом. Она нечеловечески взвыла, высвободив силы, которые мог держать — и держал — в узде Рубин, но которые никоим образом не подчинялись обычной живой женщине, чье искалеченное тело было послушно извечным законам природы.

Кеса рожала, прикованная к пыточному столу. Если в зажившей, но столь недавно отрубленной ноге и отнятой руке даже и дремали остатки боли, то она ее не чувствовала и не могла почувствовать.

Отбросив выдернутое из живота железо, Ридарета подбежала к глухо воющей посланнице, не зная, как вырвать у нее изо рта деревянный кляп… Она попыталась открутить болты, удерживавшие уцелевшую руку и ногу, воя от боли еще громче, чем Кеса, поскольку Рубин был лишь неразумной вещью и не знал, что делать. Его требовалось заставить в кратчайшее время залечить смертельную рану. Она перестала возиться с болтами.

— Ты давно ела?! — истерически заорала она. — Нет, я не сошла с ума!.. Спрашиваю — давно?!

Она не знала, что означает данный движением головы ответ. Но она была попросту голодна. Она едва не упала, пока бежала во вторую комнату; тело посланницы было для нее слишком гибким. Чужим, чересчур стройным. А мир, видимый двумя глазами, тоже выглядел чуждо. Иначе.

Добравшись до стола, за которым недавно сидел Мольдорн, она нашла остатки еды и набросилась на них так, словно тронулась умом.

Чем бы ни была серая муть в желудке, она, увы, не бралась ниоткуда.