Мойра заболела и лежала в постели с сильным кашлем, так что матушка Редд выпроводила нас из дому. Сначала мы просто слонялись по двору. Было как-то странно. Нет, нам, конечно, и раньше доводилось разлучаться — это было частью подготовки. Там, в космосе, придется работать и впятером, и вчетвером, и даже по трое, так что мы отрабатывали задания в самых разнообразных комбинациях. Но то была всего лишь учеба, к тому же мы никогда не теряли друг друга из виду. А теперь Мойру с нами разлучили по-настоящему, и нам это не понравилось.

Мануэль влез по шпалере на стену дома, стараясь не уколоться об острые шипы вьющихся роз. Как только руки его ухватились за подоконник, а голова очутилась на уровне окна, гибкие пальцы ног нашарили колючий стебель и принялись раскачивать взад-вперед, пытаясь оторвать, чтобы подарить больной.

Я вижу Мойру, — передал Мануэль.

— А она тебя видит? — спросила я вслух, поскольку он смотрел в другую сторону, а феромоны сносило ветром, так что от мыслей оставались одни обрывки.

Если Мануэль будет видеть Мойру, а она его — этого вполне достаточно: мы снова будем вместе. Но тут окно распахнулось, и в нем появилось сердитое лицо одной из матушек Редд. Мануэль сорвался с подоконника, но, к счастью, успел сгруппироваться и, приземлившись на траву, снова очутился среди остальных — все еще с красной розой между пальцев ног.

Коснувшись его плеча, я передала ему одну идею, и он, вскочив на ноги и переложив розу в руку, протянул ее матушке Редд. Впрочем, я тут же поняла: не подействует.

— А ну-ка, вы, пятеро! Катились бы вы отсюда! Мало того, что Мойра болеет, так еще вы подцепите эту заразу!

И окно захлопнулось.

Мы еще немного потолклись во дворе, а потом сунули розу в карман моей рубашки и отправились куда глаза глядят. Жаль, что с нами не было Мойры… Зато было разрешение «катиться куда подальше»! А значит, в нашем распоряжении теперь лес, озеро и даже пещеры — если, конечно, хватит духу. Мойра, пожалуй, не одобрила бы таких рискованных прогулок… Но Мойры с нами не было.

Вся ферма матушки Редд состояла из сотни акров псевдосои, которую обрабатывали три триады оксалопов. Сами по себе эти животины тупы до безобразия, но собранные вместе могли пахать, сеять и жать практически самостоятельно.

Летом на ферме хорошо. Правда, по утрам мы все равно учились, но это не шло ни в какое сравнение с учебой на Космодроме, где заниматься приходилось дни и ночи напролет. Там, в школе, мы даже спали посменно, чтобы часть из нас всегда бодрствовала… После выхода из яслей мы проводили на ферме матушки Редд каждое лето. Нынешнее было шестнадцатым по счету.

Если идти по Бейкер-роуд на запад, то попадешь в Вортингтон и на Космодром, а если на восток, то за другими фермами откроются озеро и лес. Мы, конечно же, выбрали восток. Стром, как обычно, шагал впереди, Мануэль носился вокруг — впрочем, не слишком далеко, я шла следом за Стромом, а за мной Кванта и Бола. Между ними на месте Мойры ощущалась непривычная пустота, которую они пытались заполнить касанием рук.

Примерно с милю мы прошагали в относительном спокойствии, хотя Мойры явно недоставало. Бола, чтобы отвлечься, занимался метанием булыжников по старым телефонным столбам. И, кстати, ни разу не промахнулся. Впрочем, нас это нисколько не обрадовало: Бола ведь бросал камни просто так, со скуки, а не ради тренировки.

Мы прошли мимо СВЧ-приемника, притаившегося в сосновом лесочке у обочины. Поблескивая на солнце, параболоид станции поглощал микроволны, излучаемые Кольцом. Вся планета была усеяна этими тарелками, и каждая давала по несколько мегаватт энергии. Для земных поселений этого более чем достаточно — особенно теперь, когда Сообщество исчезло. Но именно оно создало Кольцо, и солнечные батареи, и тарелки… Прошел не один десяток лет, а всё это до сих пор работало.

Даже сейчас, в ярком утреннем свете, Кольцо было прекрасно видно: тонкая бледная дуга от горизонта до горизонта. По ночам оно становилось ярче. Словно тягостное напоминание тем, кто остался.

Бола метнул несколько щепок в поток микроволн: крошечные искрящиеся метеоры, взрываясь, вспыхивали и превращались в пепел. Потом он поднял с земли маленькую лягушку. И еще сильней ощутилось отсутствие Мойры, когда я, положив руку на плечо Бола, послала мысль: живое нельзя.

На миг в нем вспыхнула досада, потом Бола пожал плечами и усмехнулся тому, как неловко я играю роль Мойры в ее отсутствие. В Бола, в этом средоточии всех ньютоновских законов действия и противодействия, есть какая-то чертовщинка. В нем, а значит, и в нас. Он наш возмутитель спокойствия…

Как-то раз инструкторы разбили нашу цепочку на две триады — мужскую и женскую. Других учеников поделили точно так же. Каждая команда должна была в невесомости преодолеть полосу препятствий — две мили проводов, веревок и бутафорских обломков — и первой найти макгаффин. Все остальные команды — это противники. И никаких правил.

Нам, тогда еще двенадцатилетним, ни разу до этого не приходилось участвовать в боях без правил. Обычно запретов было много, даже чересчур. Но в тот раз все оказалось иначе.

Вышло так, что Стром, Бола и Мануэль нашли заветный макгаффин первыми, но, вместо того чтобы просто завладеть им, устроили ловушки и понаставили капканов, а потом залегли в засаду и стали ждать. Им удалось поймать и обезвредить четыре команды. Противников они связывали и запихивали в старый барак. В результате были сломаны три руки и одна нога, двое получили сотрясение мозга, ну и еще по мелочи: семнадцать синяков и три глубокие царапины.

Когда подоспели мы с Мойрой и Квантой, мимо, едва не задев нас, просвистела стекловолоконная мачта. Карабкаясь под прикрытием, мы слышали смех мальчишек. Разумеется, мы были уверены, что это именно наша цепочка, а не чья-то другая. Для феромонов расстояние было великовато, но до нас все же доносились отзвуки их мыслей, в которых слышались гордость и вызов.

Тогда Мойра заорала:

— А ну быстро вышли все оттуда!

Стром тут же высунулся из укрытия: кто бы ни оказывался рядом, он всегда в первую очередь слушался Мойру. Потом из барака нехотя выбрался Мануэль.

— Эй, Бола! Выходи.

— И не подумаю! — крикнул он в ответ. — Я выиграл.

Он швырнул в нас макгаффин, и Кванта его поймала.

— Интересно, кто это «я»? — съязвила Мойра.

Из-за барака показалась голова Бола, он виновато оглядел нас пятерых и послал мысль: простите. Потом он подскочил к нам, и мы принялись бурно обсуждать то, что случилось.

Больше нас так не разделяли.

Дорога огибала Капустное озеро, словно гигантская буква С. Озеро было искусственным, и все же это была целая экосистема со своими обитателями — последними достижениями генной инженерии. Баскины занимались ею по заказу Верховного департамента экологии, стремясь создать экосистему с биомассой в двадцать пять бригов. Здесь было всё — от бобров и змей до комаров. Целые полчища комаров…

Взрослые бобры не обращали никакого внимания на наше бултыханье в озере, зато бобрята пришли в совершенный восторг. Эти создания рождались всегда по четверо, квадратами, и мысли их скользили по воде бензиновыми радугами. Мы почти понимали их — но только почти. В воде наши собственные феромоны совершенно бесполезны, и даже с помощью сенсорных подушечек понимать друг друга непросто. Закроешь глаза, нырнешь поглубже — и кажется, будто ты не часть чего-то общего, целого, а лишь одинокая, бессмысленная протоплазма…

Стром терпеть не мог плавать. Но раз уж все мы окунулись в озеро, он тоже туда залез — просто чтобы оказаться рядом. Я знала, почему он боится воды, и понимала его, как саму себя… и все-таки посмеивалась над ним.

Мы плескались в озере, стягивая в воду трухлявые бревна и пытаясь утопить их в иле, пока взрослые бобры не начали сердито распекать нас на примитивном языке жестов: Нет! Мешать работа! Испортить дом! Сказать Баскинам!

Тогда мы выбрались на берег и стали сушить мокрую одежду в лучах вечернего солнца. Вскарабкавшись на яблоню, Мануэль насобирал для нас спелых плодов. Мы немного отдохнули. Пора было возвращаться на ферму. Стром скатал несколько воспоминаний в клубок.

Это для Мойры, — объяснил он.

Кванта вдруг насторожилась, и мы все это почувствовали.

Дом, — послала она нам. — Раньше его здесь не было.

Она сидела высоко на берегу, и мне пришлось подождать, пока ее мысли доберутся до меня сквозь влажный, густой от цветочной пыльцы воздух. На другой стороне озера, напротив бобровой плотины, действительно стоял маленький домик, почти незаметный среди тополей, засыпавших землю снегопадом пуха.

Я попыталась вспомнить, был ли он здесь прошлым летом, но тогда никто из нас не смотрел в ту сторону.

Это Баскины выстроили себе дачный домик, — подумал Стром.

Зачем, если у них есть нормальный дом в миле отсюда? — ответил Мануэль.

Может, это домик для гостей, — подумала я.

Пойдем посмотрим, — предложил Бола.

Никто не возражал, хотя я, разделяя всеобщий энтузиазм, все же подумала: Что сказала бы Мойра?

Но ее здесь нет.

Перепрыгивая с камня на камень, мы перебрались через впадавший в озеро ручеек. Земля под тополями больше всего походила на клочковатый белый ковер. В неуспевшей просохнуть одежде было прохладно. Мы переступили через колючие побеги плюща и обогнули ствол ядовитого дуба с пятиконечными листьями.

Возле дома, в тени, был припаркован флаер.

Коноджет 34 J, — сообщил Мануэль. — Полетаем?

Управление небольшими летательными аппаратами мы проходили еще в прошлом году.

Земля возле дома была расчищена от кустарника, а на освободившемся месте вдоль стен хозяева разбили цветочные клумбы. Перед домом, на самом солнцепеке, выделялся прямоугольник огорода: помидоры, тыквы, кабачки и фасоль.

— Это не летний дом, — сказала я вслух, поскольку Кванта была сейчас вне поля зрения. — Здесь кто-то живет.

Мануэль пошел вдоль огорода, чтобы поближе взглянуть на флаер. Я чувствовала, что машина ему нравится, он испытывал явное удовольствие от ее мощи и изящества форм.

— Эт-то что еще за мелюзга тут шастает?!

Мы аж подпрыгнули, когда дверь дома с грохотом распахнулась и прямо на нас выскочил человек. Стром машинально сгруппировался в защитную стойку, наступив при этом на куст томата. Я это заметила, и он тут же переставил ногу, но от глаз незнакомца происшествие тоже не укрылось. Он нахмурился.

— Какого черта!

Мы выстроились перед ним: я в голове фаланги, Стром слева и чуть позади, за ним Кванта, Бола и последним Мануэль. Место Мойры справа от меня пустовало.

— Та-ак… Топчемся, значит, по чужим овощам. Ну и как вас называть после этого?

Одетый в коричневую рубашку и рыжие штаны человек был молод, темноволос и болезненно худощав. Сначала мы решили, что он интерфейс своей цепочки, но тут же заметили, что у него нет ни сенсорных подушечек на ладонях, ни феромонных канальцев на шее… Никаких признаков дружелюбия в его действиях тоже не наблюдалось: он успел выругаться трижды, прежде чем мы произнесли хоть слово.

— Простите, что испортили ваше растение, — сказала я, подавляя желание разлить в воздухе аромат примирения. Он все равно не понял бы. Это был одиночка.

Человек перевел взгляд с загубленного помидора на меня, потом снова на помидор.

— Проклятые цепочки… — прорычал он. — В вашу программу что, забыли вложить элементарную вежливость? А ну проваливайте с моего участка!

Бола хотел возразить, что вообще-то эта земля принадлежит Баскинам, но я лишь кивнула и улыбнулась:

— Еще раз простите. Мы уже уходим.

Пока мы отступали, он не сводил с нас глаз. Нет, не с нас. С меня. Он разглядывал меня, и я чувствовала, как темные глаза буравят меня и видят то, чего я вовсе не собиралась показывать. Щеки залил румянец, и в тени вдруг стало жарко. В этом взгляде была неприкрытая сексуальность, и в ответ я…

Я поспешила подавить свои чувства, но остальные все же успели их уловить. Я тут же закрылась наглухо, однако укоризненный запах Кванты, а потом и Мануэля уже просочился в меня… Я бросилась к лесу, и звеньям моей цепочки ничего не оставалось, кроме как последовать за мной.

Отзвуки их злости мешались с моим чувством вины. Мне хотелось ругаться, кричать, драться… Мы все были наделены сексуальностью, и вместе, и порознь, но… Я весь вечер была как на иголках. Матушка Редд, может, что-то и заметила, но ничего не сказала. В конце концов я поднялась по лестнице к Мойре.

— Только близко не подходи, — прохрипела она.

Я села на стул у двери. В комнате стоял запах куриного бульона и пота.

Мы с Мойрой близнецы, единственные в нашей цепочке. А вообще мы не очень-то похожи. У нее волосы коротко остриженные, а у меня до плеч, только цвет одинаковый — каштаново-рыжий. Мойра весит фунтов на двадцать больше, и лицо у нее пошире. Скорее, нас можно принять за двоюродных сестер, чем за двойняшек.

Она приподнялась на локтях, пристально на меня посмотрела и снова рухнула на подушку.

— Что это у тебя вид такой несчастный? — спросила она.

Я могла поведать ей обо всем, коснувшись ее ладони, но Мойра ни за что бы меня к себе не подпустила. Можно, конечно, втиснуть всю эту историю в пучок феромонов, но я не была уверена, что хочу рассказывать ей абсолютно все. И я сказала вслух:

— Мы сегодня видели одиночку.

— Да ну?

Язык слов — такая ненадежная штука! Без взаимопроникновения мыслей и чувств разве можно понять, что таится под маской слов — цинизм или искренность, интерес или скука?

— Там, за озером. Там стоял такой дом… — Я создала мысленный образ и позволила ему просочиться наружу. — Как неудобно! Можно мне просто дотронуться до тебя?

— Ага, конечно! Сначала я, потом ты, потом кто-нибудь еще — и через две недели, когда начнется семестр, мы все свалимся с температурой. Нет, нам никак нельзя болеть.

Этой осенью нам предстояла подготовка к невесомости. Говорят, вот тут-то и начинается настоящий отсев: учителя решают, какие цепочки пригодны к управлению космическим кораблем, а какие нет.

Мойра кивнула:

— И кто же он, этот одиночка? Луддит? Или христианин?

— Ни то, ни другое. У него есть флаер. И он ужасно рассердился за то, что мы наступили на его помидор. И… и он смотрел на меня.

— Конечно, смотрел. Ты ведь наш интерфейс.

— Нет, ты не понимаешь. Он смотрел на меня. Как на женщину.

Повисла пауза. Затем Мойра сказала:

— Вот как. И что же ты…

Краска опять залила мне щеки.

— Я покраснела.

— Ага. — Мойра принялась задумчиво разглядывать потолок. — Видишь ли, мы ведь все обладаем определенной сексуальностью — и как личности, и вместе…

— Только не надо читать мне лекцию.

Мойра иногда бывает такой занудой…

Она вздохнула:

— Прости.

— Да ладно, забыли.

Она усмехнулась:

— А он симпатичный?

— Прекрати! — И после паузы: — Ну, нормальный, не урод. Так неудобно, что мы сломали этот проклятый помидор…

— Возьмите и отнесите ему другой.

— Ты думаешь?

— И, кстати, разузнай, кто он такой. Матушка Редд наверняка в курсе. Или позвони Баскинам.

Мне хотелось расцеловать ее, но пришлось ограничиться улыбкой.

Матушка Редд раньше занималась медициной, но когда одно из ее звеньев погибло, она, чтобы не быть ущербным врачом, предпочла радикально сменить сферу деятельности. Она (в цепочке их было четверо клонов, так что она всегда была «она», с какой стороны ни посмотри) стала возиться на ферме, а летом устраивала здесь что-то вроде пансиона для таких школяров, как мы. Это была замечательная женщина, добрая и мудрая, но каждый раз, глядя на нее, я представляла, какой она могла бы стать, окажись это квадрат, а не триада.

Матушку Редд я нашла в теплице: она поливала, собирала и сортировала гибридные огурцы.

— Что стряслось, милочка? Почему ты одна? — спросила та матушка Редд, которая разглядывала огурец под микроскопом.

Я пожала плечами. И вовсе я не собираюсь объяснять, отчего избегаю остальных, поэтому вместо ответа задала встречный вопрос:

— Мы сегодня видели одиночку на баскиновском озере. Не знаете, кто это?

В душном воздухе теплицы разлился резкий, острый запах мыслей матушки Редд. И хотя это был все тот же загадочный, полный символов хаос, что и обычно, я заметила: она размышляет несколько дольше, чем того требовал невинный, в общем-то, вопрос. Наконец она произнесла:

— Его зовут Малкольм Лето. Он один из Сообщества.

— Сообщества?! Но ведь они все… ушли. — Это было не совсем верное слово. Кванта, должно быть, знает точное название того, что произошло с двумя третями человечества. Они построили Кольцо и создали гигантский кибернетический организм — то самое Сообщество. Они совершили невероятный, немыслимый прорыв в физике, технике и медицине, после чего исчезли. И Кольцо, и Земля в одночасье опустели — если не считать той горстки людей, которая не присоединилась к Сообществу и не погибла в водовороте генетических войн.

— Во время Исхода он был без сознания, — объяснила матушка Редд, употребив то самое слово, которое должна была знать Кванта. — Несчастный случай. Его тело подверглось долговременной реанимации, пока не восстановилось полностью.

— Значит, он последний член Сообщества?

— Выходит, так.

— Спасибо.

Я отправилась на поиски остальных. Они сидели за компьютером — резались в виртуальные шахматы с Джоном Майклом Грейди, нашим одноклассником. Ну конечно, сегодня же четверг, вечер Кванты, а она обожает стратегии.

Коснувшись руки Строма, я скользнула в клубок наших мыслей. Мы проигрывали, и неудивительно: Грейди — отличный шахматист, а нас было всего четверо, поскольку я сбежала. В сплетении мыслей и шахматных ходов мне послышались отголоски обиды. Не обращая на это внимания, я выложила всю информацию, которую мне удалось вытянуть из матушки Редд.

Ладьи и кони тут же испарились из наших мыслей, и все внимание переключилось на меня.

Он из Сообщества. Он был в космосе!

Как он здесь оказался?

Он пропустил Исход.

Он симпатичный…

Он был в космосе. В невесомости. На Кольце.

Надо с ним поговорить.

Мы раздавили его помидор.

Подарим ему другой.

Да.

Да.

Потом Стром сказал:

— В теплице есть несколько кустов. Я могу пересадить один в горшок. В качестве презента.

Это было его хобби — возиться в земле.

— Значит, завтра? — спросила я.

Согласие было мгновенным и единодушным.

Завтра!

На этот раз мы не подкрадывались к дому, а открыто постучали в дверь. Пострадавший помидорный куст был подвязан к колышку и вновь обрел былую стройность. На стук никто не отозвался.

— Флаер на месте.

Дом был слишком мал, чтобы хозяин мог нас не услышать.

— Наверное, он вышел прогуляться, — предположила я. И снова мы были без Мойры: ей стало лучше, но еще не совсем.

— Думаю, вот подходящее место, — Стром указал на свободный участок земли в конце помидорного ряда и принялся выкапывать лунку садовым совком.

Вытащив из рюкзака блокнот, я стала сочинять для Малкольма Лето записку. Пять раз я перечитывала написанное, сминала лист, запихивала обратно в рюкзак и начинала заново. В конце концов я остановилась на следующем тексте: «Простите, что испортили ваше растение. Взамен мы принесли вам новое».

Раздался грохот. Пригнувшись к земле, я обернулась. Ручка и записка выпали у меня из рук. Воздух наполнился запахами ярости и страха.

Выстрел.

Там. Это одиночка. Он вооружен.

Он стрелял.

Я его вижу.

Обезвредить.

Последняя мысль принадлежала Строму — в подобных ситуациях он всегда проявлял инициативу. Он бросил совок Бола, и тот с легкостью метнул его в цель.

Под тополями, с пистолетом в руке, стоял Малкольм Лето. Видимо, он только что вышел из леса и спустил курок. Удар лопатки пришелся прямо по его пальцам, и оружие упало на землю.

— Сукины дети! — заорал он, приплясывая от боли и дуя на пальцы. — Проклятая цепочка!

Мы подошли ближе. Стром снова растворился на заднем плане, я же выступила вперед. Лето внимательно наблюдал за нами. Один раз он взглянул на пистолет, но поднять его не решился.

— Что, вернулись вытоптать все остальное?

Я улыбнулась:

— Нет, мистер Лето. Мы пришли, чтобы извиниться — как добрые соседи. И вовсе не затем, чтобы вы нас подстрелили.

— Откуда я знал, что это не воры? — проворчал он.

— Здесь нет воров, нет нигде, вплоть до ближайшего христианского поселка.

Он потер пальцы и криво усмехнулся:

— Да уж, могу себе представить… С вашим братом шутки плохи.

Стром мысленно подтолкнул меня, и я поспешила добавить:

— Мы принесли вам новое растение в качестве компенсации за сломанное.

— Вот как? Значит, я должен извиниться, что напугал вас. — Он перевел взгляд с дома на меня. — Не возражаете, если я подберу свой пистолет? Вы ведь не будете больше швыряться всякой дрянью?

— А вы не будете больше стрелять? — Кажется, по отношению к последнему члену Сообщества это прозвучало слишком дерзко, но, похоже, его это ничуть не смутило.

— Ладно, все по-честному.

Он подобрал оружие и, раздвинув нас плечом, зашагал к дому. Увидев саженец томата, присыпанный свежей землей, он пробормотал:

— Надо было с другой стороны посадить…

Я ощутила растущее в нас раздражение. Этому человеку невозможно угодить.

— Вы знаете, как меня зовут. Значит, и моя история вам известна? — спросил он.

— Нет. Мы знаем только, что вы с Кольца.

— Хм. — Он поглядел на меня. — Полагаю, по законам гостеприимства я должен пригласить вас к себе. Что ж, заходите.

Весь дом состоял из единственной комнаты со смежной кухонькой и ванной. Узкий диванчик заодно служил хозяину кроватью: на нем лежали сложенные стопкой подушка и одеяло.

— Тесновато здесь стало, — заметил Лето, положив пистолет на стол и усаживаясь на один из двух табуретов. — Слишком мало места для такой кучи народа. Но ведь вы как бы один человек, да? — Он все время обращался исключительно ко мне.

— Мы все самостоятельные личности, — поспешила объяснить я.

— Но можем действовать и как единое целое.

— Да-да, я в курсе. Цепочка.

Спроси его про Кольцо. Спроси про космос.

— Присаживайся, — предложил он мне. — Ты ведь тут главная?

— Я всего лишь интерфейс, — поправила я и протянула ему руку.

— Наше имя Аполлон Пападопулос.

После секундной паузы он пожал мне руку.

— И кто же вы по отдельности?

Он все еще сжимал мою ладонь и, похоже, не собирался ее выпускать, пока я не отвечу на вопрос.

— Я Меда, а это Бола, Кванта, Стром и Мануэль.

— Рад познакомиться, Меда, — сказал он. Я вновь всем телом ощутила силу его взгляда и поспешила подавить ответную реакцию.

— Ну, и со всеми остальными.

— Вы ведь с Кольца? — сказала я. — Вы были частью Сообщества.

Он вздохнул:

— Когда-то.

— Расскажите об этом, пожалуйста! Как там, в космосе? Мы ведь собираемся стать пилотом.

Лето вскинул одну бровь.

— Значит, хотите знать, как все вышло?

— Очень.

— Ладно. Я еще никому не рассказывал всей истории целиком. — Он помолчал. — Думаете, это простое совпадение, когда оказываешься в такой дыре, у черта на рогах, и тут же сталкиваешься с цепочкой-пилотом?

— Нам кажется, для нас эта встреча — очередное испытание.

Мы уже привыкли во всем видеть испытания и проверки.

— А ты умна не по годам. Ну что ж, вот вам моя история. Озаглавим ее «Малкольм Лето — последний или первый в своем роде».

Как объяснить вам, что такое Сообщество? Да вы даже чисел таких не сможете себе представить! Шесть миллиардов человек, слившихся воедино. Шесть миллиардов как одно целое.

Это был величайший синтез в истории человечества — сплав искусственного и человеческого интеллекта. Какое-то время я был его частью, и вот теперь его нет, а я все еще здесь. Сообщество переместилось в другую реальность, исчезло, испарилось, бросив меня на произвол судьбы.

Я был конструктором биокораблей. Выращивал молекулярные процессоры, которые использовались для слияния с Сообществом. Да-да, такие, как этот: вот он — вживляется в основание черепа и подсоединяется к мозгу.

Наша группа работала над увеличением производительности. Основные принципы были уже довольно хорошо разработаны, и мы — то есть я, Джиллиан и Генри — бились над улучшением проводимости транспортного слоя между электрохимическими импульсами мозга и микросхемами. Вся проблема была в том, что винтики у нас в голове крутятся слишком медленно.

Каждый из нас работал в своем направлении, одновременно с сотнями тысяч других ученых. Время от времени мы совершали важнейшие открытия — из разряда тех, что знаменуют переворот в науке. Но чаще просто упорно трудились, шаг за шагом продвигаясь вперед, отчитывались о полученных результатах и ждали новых указаний. Сообщество было идеальной системой сбора и обработки информации. За ночь, пока ты спал, кто-нибудь мог освоить целую сферу исследований.

Работа продвигалась такими темпами, которых мы, будучи отдельными личностями, не могли даже представить — пока не погружались в лоно Сообщества. Тогда всё становилось очевидным. Сейчас это понимание ускользает от меня, но тогда оно сверкало, как бриллиант.

И это касалось не только моей работы, но и вообще всего. Сто пятьдесят лет понадобилось человечеству, чтобы от гужевых повозок перейти к орбитальным лифтам. Прогресс от кубов вероятности до ворот Гейзенберга занял у нас шесть месяцев. Еще двадцать дней ушло на открытие квантовых процессоров и кубитов энного порядка.

Быть может, со стороны это действительно напоминало поезд без машиниста, несущийся на всех парах. На самом же деле то был упорядоченный прогресс науки и техники, контролируемый и направляемый.

Мы старались проводить в Сообществе как можно больше времени: здесь мы работали, отдыхали и даже спали. Многие занимались любовью, не выходя из слияния, — что-то вроде эксгибиционизма, только доведенного до предела. Конечно, находиться в слиянии постоянно невозможно, отдых необходим. Но быть вне Сообщества — все равно что оставаться собой лишь наполовину.

Вот такие дела.

Во время слияния нам являлось что-то вроде видения: все люди Земли, объединив усилия, шаг за шагом приближались к обшей цели — Исходу. По крайней мере, кажется, цель заключалась именно в этом… Мне трудно вспомнить. Но ведь они все ушли, верно? Я один остался. Значит, они добились своего. Только вот меня с ними уже не было.

Нет, я вовсе не в обиде на Генри. Я и сам поступил бы точно так же, если б узнал, что мой лучший друг спит с моей женой.

Вот Джиллиан — другое дело. Заливала мне что-то про родство душ, а когда двадцать шесть лет спустя меня вытащили из холодильника, ее и след простыл.

Могло показаться, что в Сообществе сама идея брака должна отмереть, как пережиток прошлого. Что для группового мозга нормой должен был стать групповой секс. Забавно, но так думали далеко не все.

Как бы там ни было, Генри вместе с другим отрядом исследователей уехал на неделю в сектор 214, и пока его не было, мы с Джиллиан устроили свое собственное слияние. Я знал ее почти столько же лет, сколько и Генри. Мы с ним попали на Кольцо с первой волной эмиграции, а еще раньше, в Энн-Арборе, вместе учились в школе. С Джиллиан и ее подружкой Робин мы познакомились в кафе. Мы с Генри бросили жребий: ему досталась Джиллиан. Наши с Робин отношения закончились на том, что утром она почистила зубы в моей ванной. А Джиллиан и Генри поженились.

Она была прекрасна. Такие же, как у тебя, золотистые волосы, стройная фигурка. Она умела и пошутить к месту, и все остальное… Ладно, не стоит об этом.

Друг жениха, соблазняющий невесту… История стара как мир и столь же некрасива. Неужели вы ничего подобного не слышали? Тогда поверьте на слово: история и вправду вышла дрянная.

Думаю, Генри недолго оставался в счастливом неведении — ведь Сообществу известно всё. Гораздо дольше он строил планы мести. А когда все было готово — бац! — и мне конец.

Мы в то время работали над новым интерфейсом для затылочной доли, пытаясь усилить зрительные образы во время слияния. Это было безумно увлекательно. Проведенные Генри эксперименты показали, что новое устройство абсолютно безопасно, и мы решили испытать его на себе.

И вот что забавно: я отчетливо помню, как сам вызвался участвовать в эксперименте. Не помню только, что перед этим говорил мне Генри и каким образом он подтолкнул меня к этому. Да, тут он был на высоте…

Модернизированный интерфейс оказался несовместим с моим собственным. Когда я имплантировал эту штуковину, нейронные связи в коре просто-напросто закоротило. Плата интерфейса сгорела, и я превратился в растение.

Пока Сообщество восстанавливало мне разум, жизнь в моем теле поддерживалась искусственно. Для Сообщества нет ничего невозможного, но некоторые вещи требуют времени. Шесть месяцев спустя произошел Исход, а автоматика Кольца продолжала трудиться над моим мозгом. Без участия человека процесс шел медленно — целых двадцать шесть лет. И вот три месяца назад меня оживили — единственного человека, оставшегося на Кольце.

Мне до сих пор иногда снится, будто я часть Сообщества. Что оно все еще здесь, стоит только протянуть руку. Поначалу это были кошмары, теперь всего лишь сны. Квантовые компьютеры пусты, но они по-прежнему здесь, они ждут. Может, им тоже снится Сообщество.

Я знаю, во второй раз будет проще. Технологии с тех пор значительно продвинулись. Новый Исход — дело нескольких месяцев. Нужен только миллиард людей, чтобы его осуществить.

В тот вечер (это был вечер моего хобби) вместо урока рисования мы отправились в Сеть.

Малкольм Лето спустился на Землю на Макапском орбитальном лифте два месяца назад — к немалому удивлению Бразильского отделения Верховного правительства. Приемные станции продолжали получать излучаемую Кольцом микроволновую энергию, но на Кольце никто больше не жил, как никто не пользовался разбросанными по экватору орбитальными лифтами. Без специального интерфейса это было попросту невозможно.

Новость о появлении Лето не дошла до Северной Америки, но в архивах сохранилось несколько интервью с неким человеком, который много рассказывал о Сообществе и о том, что «пропустил» Исход. Потом недели две о нем ничего не было слышно, пока он не подал в бразильский суд иск с предъявлением своих прав на Кольцо — на том основании, что является последним членом Сообщества.

Верховное правительство никогда не пробовало заселить Кольцо. Не говоря уже о проблеме доступа к орбитальным лифтам, в этом просто не возникало необходимости: население Земли едва достигало полумиллиона. Генетические войны погубили большинство людей, переживших Исход, и правительству потребовалось почти три десятилетия, чтобы построить космические корабли, протянуть до нижней земной орбиты собственные наноуправляемые лифты и создать небольшой флот судов, курсировавших между этой орбитой и точками Лагранжа.

Никто больше не пользовался квантовыми компьютерами. Никто не владел интерфейсами и даже не мог их создать. Человеческую расу это просто не интересовало. Мы сосредоточились на звездах и самих себе — все, кроме жителей анклавов, которые не признавали Верховное правительство, хоть и не бунтовали против него.

Решение по иску Лето так и не было принято. Неделю спустя дело было назначено к слушанию в Южноамериканском суде, а потом передано выше — в суд Верховного правительства.

Он хочет создать новое Сообщество.

Он хочет украсть Кольцо.

Но разве оно принадлежит нам?

Ему одиноко.

Как нам не хватает Мойры.

Он хочет, чтобы мы помогли ему. Поэтому и рассказал нам все это.

Он рассказал не нам, а Меде.

Меда ему понравилась.

— Хватит! — Я сжала кулаки, чтобы не слышать больше этих мыслей. Они взглянули удивленно, не понимая, почему я противлюсь согласию. А я вдруг почувствовала, что смотрю не на нас. На них. Словно лезвие ножа прошло между нами. Я бросилась вверх по лестнице.

— Меда! Что случилось?

Я распласталась на полу в комнате Мойры.

— Ну почему, почему они так ревнивы?!

— Кто, Меда? Кто?

— Они! Остальные наши.

— А, понятно.

Я подняла на нее глаза в надежде на понимание. Но разве это возможно, если я не могу поделиться с ней своими чувствами?

— Я в курсе ваших поисков. Меда, он психически неуравновешен. Он пережил огромную потерю и очнулся в совершенно чужом мире.

— Он хочет воссоздать свой мир.

— Это всего лишь следствие его психоза.

— Но Сообщество столько всего создало! Оно достигло таких вершин, которые мы не сможем осмыслить еще десятки лет! Разве это плохо?

— Принято считать, что Исход был естественным эволюционным шагом в развитии человечества. А если нет? Если Исход был гибелью? Мы не пропустили Исход, мы его избежали. Мы пережили Сообщество, точно так же, как Лето. Неужели мы хотим для себя этой участи?

— Ну и кто тут психопат?!

— Верховное правительство никогда не позволит ему вернуться на Кольцо.

— Значит, он обречен на вечное одиночество, — заключила я.

— Он может присоединиться к одному из анклавов. Там все живут одиноко.

— Ты представляешь себе, что это значит: проснуться однажды утром — а тебя нет?

— Меда! — Мойра, бледная как полотно, выпрямилась в постели. — Возьми меня за руку!

Она протянула ладонь, и я ощутила запах феромонов, шепчущих мне ее мысли. Но, вместо того чтобы открыться, я выбежала прочь из комнаты, прочь из дома — во влажную летнюю ночь.

В доме на озере горел свет. Я долго стояла у дверей, поражаясь самой себе. Мне и раньше доводилось быть в одиночестве, но не так.

Прежде мы в любой момент могли дотянуться друг до друга. Теперь я находилась в нескольких милях от остальных. Но Малкольм Лето от своих был еще дальше…

Такое чувство, будто на языке вертится половина всего, что я знаю. Будто мысли сошли с ума. Зато все, что я думала и чувствовала сейчас, принадлежало мне одной. Никакого согласия.

Точно так же, как не существовало согласия для Малкольма Лето. У одиночек все решения принимаются единодушно.

С этой мыслью я постучала в дверь.

Он стоял на пороге в одних шортах. Я ощутила волнение — теперь, когда моих не было рядом, его незачем было скрывать.

— А где же твоя цепочка?

— Дома.

— Там им и место. — Он повернулся, оставив дверь открытой. — Входи же.

На столе лежал металлический кубик. Малкольм сел за стол. Только теперь я заметила тонкий серебристый обруч, обхвативший его голову чуть ниже линии волос. Он подключил к обручу идущий от кубика провод.

— Это внешний блок интерфейса. Одно время они были запрещены. — После Исхода большинство интерфейсных технологий, служивших для слияния с Сообществом, действительно попало под запрет. — Но теперь он в прошлом. Ваше Верховное правительство аннулировало эти законы десять лет назад, а никто и не заметил. Мой адвокат сумел раздобыть для меня такую штуку. — Малкольм выдернул провод из обруча и бросил на стол. — Все равно теперь это бесполезно.

— Вы не можете попасть на Кольцо?

— Могу, но это все равно что в одиночку пересекать океан. — Он искоса глянул на меня. — Хочешь такую штучку? Я мог бы вживить тебе интерфейс.

Я отшатнулась.

— Нет!

Он улыбнулся — кажется, впервые. Лицо у него стало совсем другим.

— Ясно. Хочешь чего-нибудь выпить? У меня найдется пара глотков. И сядь уже наконец.

— Нет, спасибо, — сказала я. — Я просто… — Пожалуй, свою роль голосового звена я выполняла сейчас не слишком успешно. Я заглянула ему в глаза. — Мне нужно было поговорить с вами наедине.

— Что ж, поступок. Знаю, как неуютно вам поодиночке.

— Откуда вам так много о нас известно?

— Множества… цепочки, как их теперь называют, создавались еще при мне. Одно время я интересовался этим проектом. — Малкольм Лето пожал плечами. — Но он оказался бесперспективным. Я читал статьи о неудачных экспериментах, порождавших уродов и умственно отсталых…

Я перебила его:

— Но это было давно! Матушка Редд родилась в то время, и она замечательный врач. И с нами тоже все в порядке…

Он поднял руку.

— Тише, тише! С интерфейсами тоже была куча несчастных случаев… В конце концов, окажись это абсолютно безопасно, я бы здесь сейчас не прозябал.

Вынужденное одиночество было для него больным вопросом.

— Но почему вы здесь, а не в каком-нибудь анклаве?

Он пожал плечами.

— Какая разница, здесь или где-то еще? — Он криво усмехнулся. — Последний представитель исчезнувшего вида — вот кто я такой. Так значит, ты со своими дружками-телепатами собираешься стать пилотом корабля?

— Да, я… то есть мы…

— Что ж, удачи. Может, отыщете где-нибудь Сообщество, — сказал Лето. Он выглядел усталым.

— Выходит, произошло именно это? Они ушли в открытый космос?

Казалось, мой вопрос его озадачил.

— Да. А может, и нет. Я почти… помню. — Он усмехнулся. — Это как будто ты пьян в стельку и знаешь, что должен быть трезвым, но ничего не можешь с собой поделать.

— Понимаю, — серьезно произнесла я и пожала ему руку. Его ладонь оказалась сухой и гладкой.

В ответ он коротко сжал мою руку и поднялся, оставив меня в растрепанных чувствах. Внутри все как-то затуманилось, но в то же время я как никогда остро ощущала его присутствие. Мы, разумеется, знали, что такое секс. Мы это проходили, но только в теории. И сейчас я понятия не имела, о чем думает Малкольм. Если бы он был множеством, звеном моей цепочки, я бы знала.

— Мне пора, — сказала я, вставая.

Я надеялась, он скажет что-нибудь, пока я иду к двери, но он молчал. Щеки у меня горели. Глупая девчонка! Только и могу, что сбивать с толку свою цепочку…

Я закрыла за собой дверь и бросилась к лесу.

— Меда!

Его фигура чернела в желтом проеме двери.

— Прости, я задумался о своем. Наверное, я вел себя не слишком гостеприимно. Может, ты…

В три шага я очутилась рядом и поцеловала его в губы. Только теперь я ощутила его мысли, его волнение.

— Может, я — что? — спросила я через минуту.

— Может, ты зайдешь?

Утром, когда я вернулась на ферму, мы, то есть они, уже ждали меня. Я знала, что так будет. Одна часть меня жаждала провести весь день наедине с возлюбленным, а другая стремилась лишь к одному — встретиться с собой, зарыться носом в запах, который льнул ко мне, и доказать нам… Не знаю, что именно я собиралась доказать. Возможно, то, что для счастья мне не нужно быть частью чего-то. Что они, то есть мы, не нужны мне, чтобы стать цельной личностью.

— Помнишь Веронику Пруст? — спросила Мойра. Она стояла в дверях кухни, остальные сгрудились позади нее. Конечно, когда я сбежала, она все поняла. И неслучайно припомнила именно эту историю.

— Помню, — ответила я, не входя в дом, недосягаемая для волн феромонов. Тем не менее я ощущала запах гнева и страха — это злилась и боялась я сама.

— Она собиралась стать капитаном корабля, — продолжала Мойра.

Конечно, мы все прекрасно помнили Веронику. Она была на два года старше. Обычно множества формировали еще в яслях, чтобы оставалось время на корректировку, но выводок Вероники распался на пару и квадрат. Пара оказалась довольно крепкой, а квадрат сначала перевели на машиностроительное отделение, а потом вообще исключили.

— Хватит, — отрезала я.

Я шагнула мимо них на кухню, на ходу скатав в тугой клубок воспоминание о ласках Малкольма, и камнем бросила в них.

Они вздрогнули. Я поднялась в свою комнату, чтобы собрать вещи. Они не пошли за мной и этим разозлили меня еще больше. Я кое-как побросала в сумку одежду, одним движением смахнула с комода безделушки… Что-то блеснуло в этой куче. Это был жеод, который Стром нашел как-то летом, когда мы летали в пустыню. Он тогда разломил его пополам и собственноручно отполировал.

Я взяла его в руки, провела пальцем по гладким граням, окружавшим зазубринки кристалла, спрятавшегося в сердцевине. Но брать с собой не стала, положила обратно на комод и застегнула сумку.

— Уходишь?

В дверях с непроницаемым лицом стояла матушка Редд.

— Вы звонили доктору Халиду?

Это был наш врач, наш психолог — в общем, практически наш отец.

Она пожала плечами:

— А что я ему скажу? Разбитую цепочку заново не скрепишь.

— Ничего я не разбиваю! — воскликнула я.

Неужели даже она не понимает?! Я личность, сама по себе. Мне не нужно быть частью чего-то.

— Ну да, ты просто уходишь. Конечно, я все понимаю.

Мне стало больно от ее сарказма, но она вышла из комнаты раньше, чем я успела ответить. Я опрометью бросилась вниз по лестнице, прочь из этого дома — чтобы не встречаться с остальными. Не хотелось, чтобы они почувствовали мою вину. Всю дорогу до домика Малкольма я бежала. Он работал в огороде.

— Тише, тише, Меда… — сказал он, принимая меня в свои объятия. — Что с тобой?

— Ничего, — прошептала я.

— Зачем ты туда ходила? Я мог бы послать за твоими вещами.

И тогда я сказала:

— Я хочу интерфейс.

Процедура оказалась проста. Он приложил нанодермик к основанию черепа. Сначала похолодел затылок, потом холод разлился по шее и позвоночнику. Легкая боль от укола — и по коже поползли мурашки.

— Я погружу тебя на часок, — предупредил Малкольм. — Так надежнее.

— Ладно, — пробормотала я, погружаясь в дремоту.

Мне снились пауки, ползущие в мозг по зрительному нерву, уховертки, шныряющие по лобным долям, пиявки, присосавшиеся к пальцам… Но когда они вползли по рукам в мозг, передо мной, будто восход солнца, распахнулась дверь, и я оказалась неизвестно где, непонятно когда, но во сне всё это имело глубокий смысл. Я вдруг поняла и зачем я здесь оказалась, и где теперь Сообщество, и почему они ушли…

— Привет, Меда, — услышала я голос Малкольма.

— Я все еще сплю?

— Уже нет, — произнес голос, который доносился из яркой точки впереди. — Я подключил тебя к блоку интерфейса. Все прошло как по маслу.

Я отвечала ему, сама того не желая:

— Я беспокоилась, что из-за моих генетических модификаций могут возникнуть проблемы.

Похоже, я все-таки спала. Я вовсе не собиралась этого говорить!

— Я не хотела этого говорить. Наверное, я все еще сплю. — Я попыталась замолчать. — Говорю и не могу остановиться.

Я ощутила улыбку Малкольма.

— Ты не говоришь. Сейчас я покажу тебе то, что возможно только в Сообществе.

На протяжении нескольких часов он учил меня манипулировать реальностью интерфейса, протягивать руку и брать его так, будто моя рука это лопата, или молоток, или наждачная бумага, или ткань…

— У тебя хорошо получается, — похвалил Малкольм, светящаяся точка в серо-зеленом саду, который мы разбили в древнем, заброшенном городе. Стены были увиты плющом, и в зелени сновали какие-то скользкие твари. От земли шел сырой, спертый дух, который смешивался с запахом цветущего кизила, живой изгородью окружавшего сад.

Я улыбнулась, зная, что он увидит мою радость. Он видел меня всю, словно был одним из звеньев моей цепочки. Я полностью обнажилась перед ним, в то время как он оставался для меня невидимым.

— Позже, — сказал он, когда я попыталась вглядеться в его свет, а потом прижал меня к себе, и мы снова занимались любовью в саду, и трава щекотала мне спину тысячей колких язычков.

Когда усталость накрыла нас золотистой негой, из сияющего шара возникло лицо Малкольма. Глаза его были закрыты. Пока я разглядывала его лицо, оно становилось все шире и шире. А потом я упала в туннель его левой ноздри, скатилась в череп — и весь он предстал передо мной.

В волшебном саду, возле увитых плющом стен, меня выворачивало в приступе рвоты. Даже в виртуальной реальности на губах ощущался вкус желчи. Он солгал мне.

Я не владела своим телом. Металлический кубик по-прежнему лежал рядом на диване, но псевдореальность пропала. Малкольм находился где-то сзади. Я слышала, как он укладывает в сумку веши, но не могла заставить свою голову повернуться.

— Полетим к Белемскому лифту. На Кольце мы будем в безопасности. Там им до нас не добраться. А сунутся — придется иметь дело со мной…

На белой стене темнело какое-то пятнышко — изъян, от которого я не могла оторвать глаз.

— …завербуем людей из анклавов. Раз они не считаются с моими правами, придется им считаться с моей силой…

На глазах выступили слезы. Он просто использовал меня! А я-то, глупая девчонка, вообразила себе… Он совратил меня и взял в заложницы, чтобы потом торговаться.

— …пусть на это уйдет жизнь целого поколения — хотя я надеюсь, что меньше. На Кольце есть кубы для клонирования. Из тебя выйдет отличная матрица, а при правильном воспитании ты станешь гораздо податливей…

Он думал, что если у него есть я, частица космической цепочки, то Верховного правительства ему бояться нечего. Откуда ему знать, что звено, отделенное от своей цепочки, не представляет никакой ценности! Он просто не понимал, что его затея бесполезна.

— Ладно, Меда. Пора ехать.

Боковым зрением я увидела, как он подключает свой интерфейс, и ноги сами подняли меня с дивана. Меня распирало от ненависти, с шейных желез изливались потоки феромонов.

— Господи, что за вонь?

Феромоны! Он контролировал мое тело, язык, лицо, все, что угодно — но не модифицированные железы. Он о них просто не подумал. Я закричала что было сил, извергая в пространство волны запаха: ненависть, страх, отвращение.

Малкольм открыл дверь, чтобы впустить в комнату свежий воздух. На поясе под одеждой проступал пистолет.

— По дороге придется купить тебе дезодорант.

Он скрылся за дверью с двумя дорожными сумками, а я осталась стоять с коробкой интерфейса в вытянутых руках.

Я продолжала беззвучно кричать, наполняя воздух запахами, пока железы не иссякли. Я напрягала слух, пытаясь различить хоть какой-нибудь отклик. Ничего.

Снова появился Малкольм.

— Пошевеливайся!

На деревянных ногах я вышла из дома.

Едва переступив порог, я почуяла наши мысли. Моя цепочка была здесь — слишком далеко, чтобы понять, о чем они думают, но все же близко! Остатками феромонов я послала сигнал о помощи.

— Залезай. — Малкольм кивнул на флаер.

Что-то дернулось в шее, все тело свело судорогой, и я рухнула наземь, успев заметить на крыше Мануэля с черным кубиком интерфейса в руках.

Выхватив оружие, Лето обернулся.

Что-то просвистело мимо, и Лето вскрикнул, выронив пистолет. Я поднялась и, пошатываясь, побежала к лесу, пока кто-то не подхватил меня под руки и я не оказалась среди своих.

Спрятав лицо на груди у Строма и сжимая пальцами его ладони, я видела другими глазами — глазами Мойры! — как Лето торопливо вскарабкался во флаер и включил турбины.

Он не уйдет далеко.

Мы немного поколдовали над водородным регулятором.

Спасибо, что пришли. Простите меня.

Я чувствовала себя грязной, опустошенной. Я едва могла связать пару слов. Но я открыла им всё: всё, что случилось, всё, что я сделала, все мои глупые мысли… Я ожидала, что ответом мне будет гнев и презрение. Я думала, они оставят меня здесь, рядом с домом…

Ты такая глупая, — проворчала Мойра. Стром мягко коснулся разъема интерфейса на моем затылке.

Плохое позади, Меда. Теперь ты с нами.

Согласие было словно сок спелого плода, словно свет далекой звезды.

Ты с нами.

Не разнимая рук, мы возвращались на ферму, делясь всем, что случилось за этот день.

Я — сильный. Я не такой умный, как Мойра. Мне никогда не научиться говорить гладко, как Меда. Я ничего не смыслю в математике — это дело Кванты. Я не такой ловкий, как Мануэль. Мой мир — это не сплошные силовые поля, каким его видит Бола…

Со стороны, наверное, может показаться, что ближе всех мне Мануэль: у того тоже весь талант в руках — в ловкости и сноровке. Но у Мануэля острый ум и удивительная память: он всё запоминает и сохраняет для нас. И как у него в голове умещается столько всякой всячины?

На самом деле, в нашей цепочке самое близкое мне звено — Мойра. Наверное, оттого, что в ней есть все, чего так не хватает мне. По-моему, она даже красивее, чем Меда. Будь она одиночкой — в ней все равно была бы какая-то изюминка. А я? Разве без меня цепочка что-нибудь потеряла бы? Нет, это был бы все тот же Аполлон Пападопулос, по-прежнему нацеленный на пилотирование космических кораблей. Все мы разные по отдельности, и каждый думает о своем. Но когда мы вместе, это что-то особенное, что-то лучшее. Хотя моей заслуги в этом почти нет.

Когда в голову лезут такие мысли, я их прячу от остальных. Но Бола как-то странно на меня смотрит — неужели что-то почуял? Остается лишь улыбаться и надеяться, что он не преодолеет моих укреплений. Беру его за руку — сенсорные подушечки скользят друг о друга, смешивая мысли — и посылаю воспоминание: Мойра и Меда, совсем еще малышки, смеются, держась за руки. Им годика по три-четыре, значит, это еще в яслях, но уже после объединения в цепочку. У обеих золотисто-рыжие кудряшки, ужасно смешные. У Мойры ссадина на коленке, и улыбается она не так широко, как Меда. Там, в воспоминании, Меда тянется к Бола, Бола протягивает руку к Мануэлю, тот касается Кванты, а она берет за руку меня — и вот все мы разделяем восторг Меды, увидавшей в лесу белку, и досаду Мойры, которая упала и спугнула зверька. Здесь, в горах, в нашем согласии возникает пауза — все ловят воспоминание.

Мойра улыбается, но Меда напоминает строго:

— Стром, у нас много работы.

Да-да, я и сам знаю. Чувствую, как краска заливает лицо. Как разносится в воздухе мое смущение, не скрываемое даже плотной курткой.

Простите.

Я посылаю слово руками, и мысль скользит по нашим пальцам.

Мы где-то в Скалистых горах. Учителя высадили нас из флаера на склоне возле леса и дали задание прожить здесь пять дней. Больше нам не сказали ничего. Все наше снаряжение — это то, что мы успели собрать за отпущенные полчаса.

Семь недель наш класс осваивал науку выживания в различных условиях: в пустыне, в лесу, в джунглях… Само собой, в космосе мы вряд ли столкнемся с чем-то подобным. Там вообще не будет ничего, кроме убийственного вакуума. Зато теперь мы научились выживать.

В самом начале курса, еще на первом уроке, учитель Тесей (их было двое — простейшая форма цепочки) встал перед нами и пролаял инструкции короткими, будто автоматные очереди, фразами.

— Вас учат думать! — отчеканил Тесей слева.

— Вас учат действовать в незнакомой обстановке, в экстремальных условиях! — продолжал Тесей справа.

— Вы не знаете, с чем вам придется столкнуться!

— Вы не знаете, что поможет вам выжить и что убьет вас!

Потом были две недели обучения в классе, а после этого неделю за неделей нас возили по самым разнообразным территориям и тренировали. Но Тесей всегда был рядом. И вот настала последняя неделя курса, и на склоне горы мы стояли одни.

— Аполлон Пападопулос! Выживание при минусовой температуре! Двадцать килограммов на каждое звено! Время пошло! — выкрикнул один из Тесеев, материализовавшись на пороге нашей комнаты.

Нам повезло: в шкафу нашлась теплая одежда и непродуваемая палатка. А вот в распоряжении Хагара Джулиана, например, оказались лишь легкие брезентовые плащи. Несладко им придется…

Двадцать килограммов на человека — не так уж много. Я тащу на себе шестьдесят, остальной вес поделен между другими звеньями цепочки. Пока летим во флаере, замечаем, что Хагар Джулиан и Эллиот О'Тул распределили груз поровну: наверное, стараются беречь свои сильные звенья.

Стром! — вновь окликает Меда. Я отдергиваю руки от Мануэля и Кванты, но они все же улавливают запах моего смущения. Я не могу остановить выдающие мою досаду феромоны, и они плывут в морозном воздухе. Я снова занимаю свое место в цепочке, стараясь быть гармоничной частью целого, и пытаюсь сосредоточиться.

Химиомысли текут по кругу из ладони в ладонь, по часовой стрелке и против: предложения, возражения, размышления… Некоторые мысли помечены авторами, и тогда сразу ясно, что это Бола заметил понижение температуры и усилившийся ветер, а значит, прежде всего надо будет оборудовать укрытие и разжигать костер… Так рождается согласие.

Итак, до темноты нужно:

— поставить палатку;

— развести костер;

— поужинать;

— выкопать отхожее место.

Список дел скользит по цепочке. Мы приходим к согласию по одному вопросу за другим — иногда быстрее, чем я успеваю эти вопросы осознать. Я по мере сил, конечно, тоже вношу свою лепту. Но я доверяю своей цепочке. Ведь цепочка — это я.

Руки закоченели — чтобы думать, перчатки пришлось снять. На этом морозе наши эмоции — как вспышки молний, хотя порой ветер уносит их прочь, раньше чем успеваешь что-то почувствовать. С перчатками на руках, в закрывающих шейные железы капюшонах думать очень тяжело. Это все равно что работать в одиночку: каждый выполняет свое задание, и лишь потом, сняв перчатки, мы вновь соединяемся для торопливого согласия.

— Стром, принеси дров для костра, — напоминает Мойра.

Я сильный, мое дело — быть там, где требуются крепкие мышцы и широкие плечи.

Шаг в сторону — и я отрезан от остальных: ни касаний, ни запахов… Мы учились этому — быть порознь. Мы и родились поодиночке, хотя все детство, от первой до четвертой ступени, мечтали быть единым целым. И вот мы снова учимся одиночеству. Это всего лишь навык, как читать и писать.

Я оглядываюсь на остальных: Кванта трогает Мойру за руку, передавая ей какую-то мысль. Ревность — вот имя моему страху. Впрочем, если цепочка примет важное решение, я все равно узнаю об этом, когда вернусь. А пока придется действовать в одиночку.

Для лагеря мы выбрали почти плоский пятачок земли в окружении редких, сгорбленных от ветра сосен. Горный склон здесь образует пологую ложбинку — укрытие от снега и ветров. Неглубокий овраг обрывается крутым откосом, под которым лежит широкая каменистая долина, укрытая слоем снега — наш флаер пролетал над ней перед посадкой. Выше по склону — отвесная стена, увенчанная ледяной шапкой. Отсюда вершины не видно: до нее много сотен метров. И во все стороны тянутся цепочки островерхих пиков. В белых склонах отражается закатное солнце, с востока клубятся облака.

Снег неглубокий, можно без труда добраться до каменистой земли. Деревья защитят нас от ветра, а заодно послужат опорами для палатки — во всяком случае, мы на это рассчитываем. Вдоль цепочки сосенок я спускаюсь чуть ниже по склону.

Топора у нас нет, так что придется собирать поваленные стволы и сучья. Правда, это не самое лучшее топливо — хороший костер из гнилого дерева не разведешь. Я откладываю эту мысль на потом, до ближайшего согласия.

Наконец я нахожу раздвоенный сосновый сук в руку толщиной, липкий от смолы. Тащу его обратно к лагерю, размышляя о том, будет ли он гореть. Только теперь до меня доходит: за дровами надо было отправляться вверх по склону, чтобы потом легче было тащить их к лагерю. Теперь это очевидно — да и раньше было бы очевидно, если бы я догадался обратиться за согласием.

Я бросаю сук на расчищенной площадке и принимаюсь устраивать очаг. Укладываю полукругом булыжники, открытым концом к ветру — чтобы была тяга. Те камни, что лежат по бокам, можно будет использовать для готовки.

Стром, это же место для палатки!

Я отпрыгиваю в сторону, запоздало соображая, что взялся за работу без совета с остальными, принял решение в одиночку.

Простите.

Смущенный и сбитый с толку, я оттаскиваю в сторону камни и дрова. Да, похоже, сегодня не мой день. Но я гоню эти мысли прочь, разгребаю снег чуть поодаль и вновь принимаюсь выкладывать очаг.

Мы решаем проверить, как обстоят дела у наших одноклассников. Я взбираюсь на гору повыше, чтобы деревья не заслоняли обзор. На этом склоне нас пятеро: все мы одноклассники, давние приятели и извечные соперники. Так всегда было и всегда будет. Каждый из нас рожден быть пилотом. По крайней мере, каждый в этом уверен. Но сколько старших пилотов требуется на борту «Согласия»? Один. Найдутся ли для остальных другие корабли? Пока что новых больших кораблей не строится. Или остальные пилоты займут на «Согласии» другие должности? Но кто из нас на это пойдет? Все эти вопросы мы задаем себе очень часто.

Поэтому то, как обстоят дела у наших конкурентов, чрезвычайно важно.

За деревьями, в полукилометре к западу, виднеется уже готовая палатка Эллиота О'Тула. Восточнее, в нескольких сотнях метров отсюда, возится в снегу Хагар Джулиан. Звенья этой цепочки роют яму в большом сугробе — наверное, хотят выкопать пещеру. Долго же им придется копать, думаю я. Чтобы вырыть достаточно места для шестерых, придется потратить уйму энергии. Да и огонь в такой пещере не разведешь.

Еще двух цепочек не видно из-за деревьев. Я не могу оценить их успехов, но по опыту предыдущих испытаний знаю: наши главные соперники — Джулиан и О'Тул.

Вернувшись, я передаю остальным память об увиденном.

Они уже натягивают палатку, привязывая веревку к соседним деревьям. К сожалению, колышков у нас нет: чтобы уложиться в двадцатикилограммовый лимит, ими пришлось пожертвовать. Нам вообще много чего пришлось выбросить из рюкзаков. Но, разумеется, не спички. Я присаживаюсь на корточки, чтобы разжечь костер.

Стром!

Резкий запах оклика жжется на колючем ветру. Оказывается, цепочка ждет, чтобы я помог натягивать и привязывать палатку. Они решили это без меня. Так иногда бывает — в том случае, если это целесообразно. Конечно, я понимаю: принимая верное решение, они легко могут обойтись и без меня.

Мы туго натягиваем шнуры из паутинного шелка, и купол палатки становится на место: белый на белом, синтетика на снегу. Воздух наполняется торжествующими вибрациями. Бола заходит внутрь и снова выходит с довольной улыбкой.

— Укрытие готово!

Теперь ужин, — напоминает Мануэль.

Ужин — это крошечные пакетики мерзлого жесткого мяса. Как только разведем костер, сможем приготовить что-нибудь получше. А пока — так, всухомятку, прямо из пакетика.

А если бы не было запасов пищи, пришлось бы охотиться, — посылаю я мысленный сигнал. Представил себя с тушей здоровенного лося на плечах. Мойра прыскает со смеху. Шутки шутками, но когда я пересчитываю пакеты с солониной и сухофруктами, становится ясно, что за пять дней мы порядком изголодаемся. Благополучие цепочки — моя прямая обязанность, и мне становится не по себе, оттого что мы не захватили с собой побольше еды.

— Опять испытание… — ворчит Бола. — Опять хотят проверить нашу подготовку. Можно подумать, эта гора хоть чуть-чуть похожа на другой мир. Как будто это хоть что-то им скажет…

Я понимаю, о чем он. Порой мы чувствуем себя пешками в чужой игре. Что бы с нами ни происходило — это всегда очередная проверка. И ни одного поражения, всегда только победы, одна за другой, пока это не теряет всякий смысл. Но проиграть хоть раз — это катастрофа.

— Смотрите, какой закат, — говорю я.

В палатке мы снимаем перчатки и капюшоны, хотя температура здесь не намного выше нуля. Однако теперь, когда солнце прячется за западными пиками, разница между теплом палатки и стужей за ее пределами становится весьма ощутимой. Закат какой-то бледный, бесцветный, а свет заходящего солнца белый и резкий. Прозрачные облака быстро скользят по небу, и я предупреждаю остальных о возможном снегопаде. За эти пять дней мы наверняка увидим немало снега. Быть может, уже сегодня.

Эллиоту О'Тулу удалось развести костер — до нас доносится запах горящего дерева. Может, они еще не до конца установили палатку, зато огонь уже есть. Пахнет жареным мясом.

— Вот же гады! — с завистью говорит Кванта. — Бифштекс лопают…

Нам это не нужно.

Но ведь хочется же!

Тогда я говорю вслух:

— Речь идет о выживании, а не о роскоши.

Бола бросает на меня взгляд, полный ненависти. И он не одинок. Я теряюсь перед этим молчаливым сопротивлением и прошу прощения, хотя сам не понимаю за что. Меда говорит, я ненавижу раздоры. Так ведь кто же их любит? Нас шестеро, а я один. Я, как и все, подчиняюсь мнению большинства. Ведь именно так мы находим оптимальное решение.

Когда с ужином покончено и близится ночь, мы торопимся закончить все запланированные дела: во-первых, костер (если, конечно, удастся его развести) и, во-вторых, туалет. Мы с Мануэлем колдуем над костром: перекладываем с места на место камни, разламываем слишком длинные ветки и укладываем шалашиком. Но, похоже, с огнем сегодня ничего не выйдет — слишком сильный ветер. Пологое дно лощины оказалось удачным местом для палатки, но ветер завывает здесь, как в трубе, и натянутые веревки гудят от напряжения.

На ветру вдруг запахло страхом — как от феромонов испуганного ребенка. Сперва я решаю, что кто-то из нас попал в беду, но вскоре понимаю: это чужой страх, опасность грозит кому-то из одноклассников. Когда ветер на секунду стихает, мы слышим тяжелое, сбивчивое дыхание человека, бегущего по сугробам. Как всегда в минуты опасности, цепочка плотным кольцом сбивается вокруг меня. Касаясь друг друга, мы пытаемся понять происходящее, но информации слишком мало — только запах и звук.

Я бросаюсь на помощь человеку, кем бы он ни был. В воздухе разливается предостережение Мойры, но я не обращаю на него внимания. Пора действовать. Мы и так иногда тратим слишком много времени на все эти предосторожности, на обдумывание ситуации… А впрочем, такими мыслями с остальными делиться не стоит.

Это одно из звеньев Хагара Джулиана. Точнее, одна. Не знаю, как ее зовут, но девушка бежит по морозу без капюшона, с непокрытой головой. Она меня не замечает, но я ловлю ее за руку и останавливаю. Ослепленная ужасом, она в темноте ночи легко могла пробежать мимо или, чего доброго, свалиться с обрыва.

От девушки исходит непривычный, чужой запах. Я натягиваю на нее капюшон. Голова да руки — вот самые главные источники утечки тепла, на холоде их ни в коем случае нельзя оставлять открытыми! Может, потому-то инструкторы и выбрали эти горы для финального испытания: телепатические органы, которые делают нас полноценной цепочкой, на морозе практически бесполезны.

— Что такое? — спрашиваю я. — Что случилось?

Но она только задыхается, источая волны страха. Не знаю даже, чего в нем больше — испуга от внезапного одиночества или ужаса от неведомой мне трагедии. Хагар Джулиан — очень тесная цепочка. Ее звенья редко разлучаются.

Уже совсем стемнело. Не видно ни костра О'Тула, ни ледяной пещеры Джулиана. Удивительно, что она вообще нашла нас…

Я вскидываю девушку на плечо и осторожно несу к палатке. Она вся дрожит. Я продираюсь сквозь лавину вопросов, которыми забрасывает меня цепочка. Наконец все в сборе, и я получаю необходимые указания.

Переохлаждение.

Кто-то бросает взгляд на рацию в углу палатки. Нет! Это все равно что сдаться, признать свое поражение.

— Где остальные? — спрашиваю я девушку.

Она даже не смотрит в мою сторону.

Я беру моток веревки из паутинного шелка и обвязываю вокруг куртки.

Нет.

— Кто-то же должен выяснить, что случилось, — возражаю я.

Нам нельзя разлучаться.

Конечно, куда легче было бы сейчас остаться, объединиться для согласия и ждать спасения…

— Укутайте ее потеплее. Только не отогревайте слишком быстро.

Я расстегиваю «молнию» палатки и снова закрываю за собой, но Кванта успевает выскользнуть следом.

— Будь осторожен, — говорит она. — Начинается буря.

Она привязывает конец веревки к кольцу на палатке. Узел накрепко затягивается.

— Хорошо.

Ветер хлещет в лицо холодными иголками снега. Втянув голову в плечи, я пытаюсь отыскать следы девушки, ведущие от нашего лагеря к палатке Джулиана. Их уже начало заметать. Луна хмурится сквозь стремительные серые тучи, превращая горный склон в сплошное серое пятно. Я с трудом продвигаюсь вперед, заставляя себя думать только о Хагаре Джулиане. А не о том, что я бросил свою цепочку. И все равно машинально считаю шаги, отмеряя разделяющее нас расстояние.

Опасаясь потерять из виду следы, я не прячу лицо в капюшон, и встречный ветер покрывает ноздри инеем. От холода раскалывается голова. В воздухе нет ни запахов, ни следов Хагара Джулиана.

Та девушка, видно, шла по каменистому, свободному от снега склону: следы обрываются у широкой гряды, усеянной обломками сланца. Я останавливаюсь. Лагерь Хагара Джулиана должен быть где-то поблизости: когда я наблюдал за ними с горы, они расположились не дальше трех сотен метров.

На минуту поворачиваюсь к ветру спиной и втягиваю голову в плечи. Снег все равно сыплет в глаза. Погода портится. Я замираю, впечатывая в память свои ощущения, щипучий мороз, завывания ветра… На будущее.

И вот я снова пробираюсь вперед по острым камням. Оступаюсь и больно ударяюсь коленкой. Полоса сланца заканчивается кромкой рыхлого серого снега. Я пытаюсь припомнить, был он здесь раньше или нет. И только потом понимаю: с верхнего склона сошла лавина, похоронив лагерь Хагара Джулиана.

Я долго стою так, забыв о холоде.

Потом делаю шаг вперед: рыхлый, подвижный снег предательски хрустит под ногами. Какой-то час назад здесь ничего не было, а теперь земля скрыта под слоем снега и камней. Я смотрю вверх, на гору, пытаясь понять, будет ли продолжение, но вершина прячется в вихрях бурана.

Я взбираюсь вверх по грязно-белому сугробу. Метрах в десяти от края оползня обнаруживаю лоскут ткани, наполовину засыпанный снегом. Я тяну за конец, но он слишком глубоко уходит вниз.

— Джулиан!

Стоны ветра заглушают мой голос, и я зову снова и снова.

Ответа нет. Впрочем, за шумом ветра не услышишь и крика. Вытаскиваю руки из карманов в надежде уловить вибрацию сенсорными подушечками. Ничего. Один пронизывающий холод. Я словно в белом мерзлом коконе, отрезан от мира, как отрезана от своих та девушка.

Я поворачиваю назад. Чтобы выкопать тела, понадобится много лопат и людей. Сомнения нет: все они погибли. Все, кроме единственного звена.

Но тут я замечаю что-то черное на сером снегу. Пятно, за которое невольно цепляется глаз. Останавливаюсь, делаю шаг вверх по склону и вижу, что это рука. Я принимаюсь лихорадочно разгребать снег, лед, камни, молясь, чтобы тот, внизу, был еще жив.

Я вычерпываю снег большими горстями и отбрасываю назад, вниз по склону, пробираясь вдоль торчащей руки все ниже — к туловищу и покрытой капюшоном голове. Пытаюсь вытащить все тело целиком, но ноги пострадавшего заклинило. После секундного колебания медленно стаскиваю капюшон. Юноша, один из цепочки Джулиана, лицо и щеки в розоватых пятнах, глаза закрыты. Снег вихрится вокруг его губ, и я слабо надеюсь, что это признак дыхания. Подставляю ладонь к его лицу, пытаясь ощутить присутствие феромонов, но безрезультатно. Щупаю пульс. Тоже ничего.

В панике пытаюсь вспомнить, что нужно делать при остановке сердца. Это знает Мойра. И Кванта тоже. Да что там — они все знают! Все, кроме меня…

От отчаяния хватаю парня за туловище и тащу назад, пытаясь высвободить из-под снега. Я тяну изо всех сил, но ноги застряли накрепко. Тогда принимаюсь разгребать снег вокруг бедер, в то же время понимая всю тщетность этого занятия. Я бессилен! Вернее, сила здесь бесполезна. Я просто не знаю, что делать.

Но теперь человек освобожден от снега до колен, и я снова пытаюсь его вытащить. Он валится на меня, вздымая в воздух фонтан снежных брызг. Я едва не падаю под тяжестью бездыханного тела, затем укладываю его наземь.

Опускаюсь рядом на колени и пытаюсь собраться с мыслями. Руки покраснели, пальцы ломит от холода. Засовываю руки в карманы, злясь на себя, на свое бессилие. Вот Мойра бы сейчас… Решение возникает само собой, как если бы Мойра послала его в клубке памяти. Искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Очистить горло от снега, пять нажимов на грудь — и выдох, еще пять — и еще выдох. При необходимости повторить.

Я толкаю несчастного в грудь, сомневаясь, что в этом есть толк, — столько на нем намотано одежды. Потом зажимаю ему нос и вдуваю воздух в рот. Губы у него холодные, как дохлые червяки. К горлу подступает тошнота, но я продолжаю дышать ему в рот, а потом снова давлю на грудь, медленно считая про себя.

Все повторяется снова, но когда я в очередной раз вдуваю в него воздух, грудь парня поднимается. Останавливаюсь на секунду проверить его пульс. Кажется, что-то есть. Может, уже хватит? Что это — движение его собственной диафрагмы или давление воздуха, нагнетенного в легкие?

Нет, останавливаться нельзя. Я снова склоняюсь над пострадавшим.

Кашель, спазм — но хоть какая-то реакция!

Судорожный вдох…

Жив!

Пульс слабый и прерывистый, но он есть. Сможет ли он идти? А я — смогу я дотащить его до палатки? Я слышу над головой рев флаера и понимаю, что никого не придется тащить. Помощь уже близко. Я без сил падаю в снег. Жив!

Вой машины нарастает, я уже вижу огни фар, заливающие долину светом. Громче, еще громче… Слои снега на верхних склонах так неустойчивы, рев двигателей может вызвать новую лавину…

Остается только ждать. Флаер зависает над нашим лагерем и приземляется возле деревьев. Двигатели замолкают, но шум не стихает. Вокруг слышится глухой гул, и я, кажется, догадываюсь, что это за звуки. С горы снова сходит снег.

Я вскакиваю на ноги, еще не веря самому себе. И в свете фар вижу набегающую белую волну.

— Нет!

Я бросаюсь к лагерю, но тут же останавливаюсь. Этот Джулиан погибнет, если я его брошу.

Снежный поток обрушивается на наш лагерь, взлетая вверх от столкновения с деревьями вокруг палатки. Дико вращаются фары флаера, подброшенного высоко в воздух. Моя цепочка! Все тело сводит судорогой, и сердце сжимается в комок. Я делаю шаг вперед.

Смутный гул превратился теперь в оглушительный рокот. Я смотрю вверх, опасаясь, что мы с Джулианом вот-вот будем заживо похоронены под толщей льда. Но сход снега, вызвавший первую лавину, обнажил скалистый уступ, который прикрывает нас, будто щитом. Снежная река бурлит в двадцати метрах отсюда, но ближе не подходит. Мне все равно: пусть лавина поглотит меня, ведь там вся моя цепочка… Горло сжимается так, что больно дышать.

Что-то темное змеится по земле. Резкий рывок — и я лечу кувырком.

Пока какая-то сила несет меня по льду и камням, до меня доходит: это веревка, привязанная к поясу. Другой ее конец прикреплен к палатке и теперь тащит меня вниз с горы. Пять, десять, двадцать метров… Я пытаюсь высвободиться, найти узел, чтобы развязать веревку, но окоченевшие, исцарапанные пальцы не слушаются.

Я падаю лицом вниз, что-то больно ударяет по носу, и, оглушенный, я пролетаю еще несколько метров, все ближе к лавине. Издали мне казалось, что поток замедляется, но сейчас он выглядит настоящей стремниной из взлетающих булыжников и снега.

Встаю на ноги, падаю, снова встаю — и со всех ног бросаюсь к лавине, надеясь ослабить веревку. На бегу я замечаю дерево, растущее на самом краю потока. Кидаюсь к нему и обегаю вокруг ствола, потом еще раз — чтобы закрепить веревку. Я тяну и затягиваю — и вскоре веревка натянута, как струна.

Ногами и руками изо всех сил цепляюсь за ствол дерева, иначе меня затянет в водоворот вместе с остальными. В какой-то миг отчаяние шепчет: а стоит ли? Не лучше ли умереть с родной цепочкой, чем жить одному? Пару минут назад я был бы готов отдаться во власть стихии. Теперь — нет. Парню из цепочки Джулиана нужна моя помощь. И я держусь, прислушиваясь, не стихает ли рокот.

Так проходят секунды, минута, другая… Я все еще держусь, а натиск снега уже слабеет, и руки тянет не так сильно. По щекам стекает пот, хотя воздух по-прежнему ледяной. Руки дрожат. Когда веревка наконец слабеет, я падаю прямо под деревом, не в силах пошевелиться. Я так измотан, что лишь через несколько минут собираюсь с силами, чтобы отвязать веревку. Пальцы ободраны до крови и трясутся, а паутинный шелк все не хочет отпускать меня… Наконец узел распадается.

Я встаю. И снова падаю.

Припадаю лицом к снегу, чтобы освежиться, но тут же понимаю, как это глупо. Снова поднимаюсь на ноги и на этот раз успеваю сделать несколько шагов, прежде чем ноги подо мной подкашиваются.

Снег мягкий, словно пуховая перина, и я решаю отдохнуть пару минут. Вот бы сейчас поспать!

Но нельзя. Там, на горе, лежит человек. Такой же, как я, одиночка. И я ему нужен. Нужен кто-то сильный, чтобы дотащить его до подножия горы.

Бросаю взгляд на веревку. На другом конце — моя цепочка. Могли ли они выжить в этом потоке? Я встаю и делаю шаг к грязно-белой каше, но волна съезжающего снега сносит меня обратно. Выше по склону снеговые пласты по-прежнему неустойчивы. Я вытираю глаза обветренными руками, затем разворачиваюсь и поднимаюсь наверх по собственному следу. Он отчетливо виден — широкая полоса с пятнами крови. Ощупываю губы и нос: я даже не заметил, что они разбиты.

Джулиан лежит там, где я его оставил, и все еще дышит. Увидев его живым, я громко, по-детски всхлипываю. И вовсе я не сильный…

— П-п… п-почему… пл-лачешь?

Стуча зубами от холода, на меня смотрит Джулиан.

— Потому что мы живы, — отвечаю я.

— Это х-хорошо.

Голова Джулиана бессильно падает на снег. Губы у него совсем синие, зубы стучат — реакция на холод. Мы должны оказать ему медицинскую помощь. Мы…

Я все еще думаю о себе как о звене цепочки. Но Мануэль уже не поможет мне поднять его. И Бола не укажет кратчайший путь с горы. Я один.

— Надо идти.

— Нет.

— Я должен отвести тебя туда, где тепло. Где врачи.

— А как же остальные?

Я пожимаю плечами, не зная, как сказать ему правду.

— Они все здесь, внизу.

— Но я чувствую их. Я их слышу!

Принюхиваюсь. Кажется, ветер действительно доносит отголосок мысли, хотя, возможно, это только кажется.

— Где? — спрашиваю я.

— Здесь, совсем рядом. Помоги встать.

Я с трудом поднимаю его на ноги, он опирается на меня с тяжелым стоном. Мы делаем шаг вперед — он указывает место. Из снега торчит тот лоскут ткани, который я уже видел раньше.

Сумел ведь выжить этот Джулиан, пробыв под снегом несколько минут. Может, его цепочка и правда там, внизу. Может, им посчастливилось угодить в воздушный карман или лавина накрыла их в снежной пещере…

Опускаюсь на колени и принимаюсь разгребать снег вокруг клочка материи. Джулиан тоже подползает ближе и пытается помочь. Но он слишком слаб: вскоре он приваливается спиной к снежному наносу и только смотрит на меня, не отрываясь.

Лоскут, оказавшийся уголком одеяла, похоже, уходит вертикально вниз. Поначалу идет сплошной лед: я скребу его онемевшими пальцами, но больше горсти за раз вытащить не удается. Потом слой льда заканчивается, и рыть становится легче.

По капюшону барабанят комья снега. Как бы нас самих не завалило… Приходится пожертвовать парой минут и разгрести снег вокруг.

Еще несколько усилий — и снег вдруг обваливается, открывая взгляду пещеру из льда, снега и брезента. Внутри лежат три тела, три Джулиана. Они живы и дышат, хотя двое без сознания. Одного за другим я вытаскиваю их из пещеры и укладываю рядом с товарищем.

Те двое, что находятся в сознании, вцепляются друг в друга и лежат, глотая ртом морозный воздух. Я так устал, что хочется самому провалиться в эту дыру.

Осматриваю каждого Джулиана, отыскивая признаки переохлаждения, переломы и ушибы. У одной девушки сломана рука — она морщится от боли, когда я ее трогаю. У меня есть моток веревки — не из паутинного шелка, а обычной. Из нее я сооружаю перевязь для сломанной руки. Четвертый Джулиан цел и невредим.

— Очнись, — трясу я его. — Ну же!

Он открывает глаза, кашляет. Третья из цепочки, та, что со сломанной рукой, все еще без сознания. Я легонько хлопаю ее по щекам. Она приходит в себя, резко дергается — и задыхается от пронзившей руку боли. Вся цепочка, точнее, то, что от нее осталось, обступает ее, а я отхожу в сторону, падаю навзничь и тупо гляжу в небо. Похоже, буран усиливается.

— Надо спускаться с горы, — говорю я. — Если прилетит еще один флаер, он вызовет новую лавину. А если начнется лавина, мы обречены.

Они будто не слышат меня. Сбились в кучу и стучат зубами.

— Надо спускаться! — кричу я.

Запах безысходности в воздухе сменяется зловонием бессвязных чувств. Похоже, эти четверо в шоке.

— Ну же, идем! — говорю я и тяну за руку одного.

— Нет, мы не можем… наши… остальные… — бормочет он слова вперемежку с химиомыслями, которых я не могу разобрать. Цепочка рушится на глазах.

— Если мы не уйдем сейчас же, мы подохнем на этой горе. Нам негде укрыться, мы просто замерзнем!

Они не отвечают, но я чувствую, что они скорее умрут, чем покинут звенья своей цепочки.

— Вас же четверо, — говорю я. — Это почти целая цепочка!

Они переглядываются, и я чувствую запах согласия. Затем один из них гневно отворачивается. Ничего не выйдет: они не могут прийти к согласию.

Я падаю на колени и упираюсь лбом в снег. Я — единица, которая была шестеркой. Наваливаются усталость и безысходность, глаза отчаянно щиплет.

Я сильный, я никогда не плачу. И все же я оплакиваю мою цепочку, погребенную под снегом. Мое лицо — огонь, по которому течет вода. Соленая капля падает на снег и исчезает.

Сейчас мы уснем, и к утру нас уже не будет.

Я смотрю на Джулианов. Я должен отвести их к подножию горы, но не знаю, как это сделать. Если бы здесь была Мойра… Она, уж конечно, знала бы, что делать с этой четверкой.

Их четверо. В выводке матушки Редд было четверо клонов. Наши учителя — почти все квадраты. Даже премьер-министр Верховного правительства — и тот квадрат. Чего же лить слезы, когда они не хуже лучших из лучших? Если кому и можно отчаиваться, то не им, а мне…

Поднимаюсь на ноги.

— Я тоже потерял свою цепочку! Я вообще один! — кричу я им. — Это я должен плакать, а не вы! Вас четверо. А ну-ка, вставайте! Вставайте, говорю!

Они смотрят на меня, как на психа. Тогда я пинаю одну из них, она стонет.

— Вставайте!

Они медленно, неохотно поднимаются на ноги, а я ухмыляюсь, словно маньяк.

— Мы спустимся вниз. Идите за мной, я сильный.

Сквозь сугробы я веду их к одному из лавинных потоков. Нанолезвием складного ножа отрезаю кусок веревки, уходящей глубоко в снег. Там, на другом конце этой веревки, — моя цепочка. Осторожно ступаю на рыхлый серый снег: может, я бы еще мог откопать их, как откопал этих четверых… С глухим ропотом снег подо мной сдвигается. Снежные массы соскальзывают вниз по склону. Свежие пласты еще не улеглись: новая лавина может начаться в любой момент.

Слишком поздно. Воздух у них давно закончился. Если бы я вернулся сразу, пошел за веревкой, когда лавина только остановилась, возможно, я бы смог их спасти. Но тогда я об этом не подумал. Не было рядом Кванты, чтобы напомнить мне о логическом выборе. В сердце сочится горечь, но мне не до нее. Ведь остались еще эти четверо, о которых нужно позаботиться.

Я заставляю каждого взяться за веревку. А потом иду вниз. Ночь черна, только отраженный луной свет расплескивается по снегу. Обрывы и зияющие пропасти — еще полбеды. Куда больше тревожат меня скрытые под снегом расселины. Но каждый шаг — это все-таки лучше, чем просто лечь в снег и уснуть.

Внезапно впереди распахивается пропасть, и я поспешно увожу своих подопечных назад — не хочу, чтобы они заглядывали в бездну. Кто знает, может, тут вообще нет спуска… Утром нас забросили сюда на флаерах. Должно быть, места здесь такие глухие, что только на флаере и можно добраться.

Метет не переставая, и время от времени мы проваливаемся по пояс. Но движение согревает. Сейчас движение — жизнь, остановка — сон и смерть.

Все деревья похожи друг на друга, будто близнецы. Как бы не оказалось, что мы ходим по кругу. Одно я знаю наверняка: если все время идти вниз, рано или поздно достигнешь подножия.

Никаких следов не видно — ни звериных, ни человеческих. Снег девственно чист, пока мы в него не проваливаемся.

Веревка резко дергается: это упала девушка со сломанной рукой. Возвращаюсь и вскидываю ее на плечо. Лишние шестьдесят килограммов — такая ерунда в сравнении с тяжестью у меня на сердце…

Теперь мы продвигаемся медленнее, но остальные все равно отстают. Я позволяю им передохнуть, но не даю заснуть. Секундное забытье, и я вновь прихожу в себя. Уснуть — умереть. Я поднимаю четверку на ноги.

Четверо. Забавно, что я думаю о них не как о цепочке, а как о числительном. Интересно, они теперь тоже относятся ко мне как к одиночке? Как к единице? Для квадрата в обществе найдется применение. Но не для одиночки.

Когда случился Исход Сообщества, когда закончились генетические войны, выжили именно множества. Они теперь хранители Земли, тогда как обычные люди — то есть одиночки — считаются пережитками прошлого. Появившись в результате биологического эксперимента, цепочки оказались единственными, кто пережил катаклизм. Но я больше не звено этой цепи, я одиночка, и мое место — в каком-нибудь анклаве. Одному в нашем обществе не выжить. Чем я могу быть ему полезен? Ничем. Я оглядываюсь на тех четверых. Есть лишь одна вещь, которую я могу сделать. Эти четверо — все еще цепочка, одно целое, и я могу доставить их в безопасное место.

Я встаю.

— Идем, — говорю я уже мягче. Они слишком измотаны, чтобы протестовать. Я показываю им, как подносить снег к губам и пить растаявшую влагу. — Надо идти.

Та, что со сломанной рукой, пытается идти самостоятельно. Я держусь рядом, поддерживая ее за здоровую руку.

Сосновый лес сменяется лиственным, более густым, и мне становится теплее, хотя температура не могла так уж подняться. Но деревьям кажется, что здесь теплее, поэтому и мне так кажется. Да и снег валит не столь густо. Похоже, вьюга идет на убыль.

Пытаюсь подбодрить четверку:

— Здесь высота меньше семи тысяч метров. Пройти семь километров, пусть даже по холоду — это раз плюнуть! К тому же дорога все время под гору.

Никто не смеется. Никто не произносит ни слова.

Ветер совсем стих, а с ним и метель. Небо еще серое, но снегопад кончился. Может, мы все-таки не умрем.

Но тут последний Джулиан подходит слишком близко к ущелью и, соскользнув вниз, исчезает из виду. Еще двое, не выпуская веревки из рук, скользят за ним, и я вижу только извивающийся по снегу хвост.

Ну вот опять, устало думаю я. Снова эта проклятая веревка куда-то меня тащит. Я разжимаю руки — и она исчезает в серой мгле. Девушка рядом со мной не успевает ничего понять.

Заглядываю вниз: ущелье метра три глубиной, с крутым, но не отвесным склоном. Я вижу троицу, упавшую на дно. Вытащить их я не смогу, а значит, остается одно — спуститься туда же.

Забрасываю девушку на плечо и со словами «держись крепче!» соскальзываю по склону, поджав под себя ноги. Одну руку выставляю как балансир, а другой придерживаю свою ношу.

Только бы не наткнуться на какой-нибудь сюрприз вроде притаившейся под снегом острой ветки… Но нет, все в порядке, и я неожиданно быстро оказываюсь на дне ущелья.

Трое Джулианов все еще здесь — валяются по берегам мелкого незамерзающего ручейка. Девушка на моем плече без сознания: лицо посерело, дыхание еле слышно. Неизвестно, насколько серьезный у нее перелом и насколько я сейчас ухудшил ее состояние. Мануэль наверняка придумал бы более изящный способ спустить ее сюда…

Когда-то давно вода вымыла в склоне горы что-то вроде пещеры. Здесь, в этом гроте, воздух намного теплее. Это как в землянке: глубоко под почвой температура постоянна — неважно, жара стоит или зимняя стужа. Я скидываю капюшон, снимаю перчатки. Градусов пять, не меньше.

— Вот теперь можем отдохнуть.

Думаю, здесь можно даже поспать, обморожение нам не грозит. Промокнуть мы тоже не должны — ручеек слишком мал.

В нескольких метрах вверх по течению я обнаружил подходящее местечко — сухой камень с нависающими сверху корнями. Отношу туда девушку и одного за другим отвожу в пещеру остальных Джулианов.

— Спите, — говорю я им.

Тело устало до изнеможения, и я вижу, как эти четверо сразу засыпают мертвым сном. Сам я уснуть не могу. У девушки, видимо, болевой шок. Я лишь ухудшил ее состояние, когда нес на плече. Вполне возможно, что у нее внутреннее кровотечение.

Я гляжу на ее мертвенно бледное лицо и утешаюсь лишь тем, что останься мы тысячей метров выше, она бы точно погибла.

Так я сижу довольно долго, с остывшим сердцем, без сна.

Я всегда был сильным, даже в детстве, еще до первого согласия. Я был выше, крепче, выносливее других. Моим оружием всегда была сила. Хитрость не моя стихия. Так же, как память, интуиция, ловкость… Когда опасность рядом, я могу действовать быстро, но ловко — никогда.

Разве мог я представить, что переживу свою цепочку! Что я буду последним…

Думать об этом невыносимо. Я встаю и срезаю складным ножом два хилых деревца, которые пытаются расти в этой пещере. Потом при помощи веревки сооружаю из них что-то вроде салазок. Так девушке будет легче.

— Надо было оставить нас на горе. — Это голос того Джулиана, которого я первым откопал из-под снега. Он лежит с открытыми глазами. — Столько усилий — и все ради какой-то разбитой цепочки.

Я молчу, хотя он прав.

— Но ты, конечно, не мог этого знать. Ведь твоих мыслительных звеньев здесь нет.

Он просто злится, вот и пытается задеть меня побольнее. Я киваю:

— Да, я всего лишь грубая сила, и ничего больше. — Кажется, он нарывается на драку, и я добавляю: — Сегодня я спас тебе жизнь.

— И что? Я должен быть благодарен до гроба?

— Да нет. Но твоя жизнь теперь принадлежит мне. Когда спустимся с этой горы — тогда и будем квиты. После этого можешь умирать, если захочешь, мне плевать.

— Кретин!

Мне нечего возразить и на это.

Через пару минут он засыпает, и я вместе с ним.

Утром просыпаюсь весь продрогший. Зато все живы. Прикладываю ухо к камням: журчание ручья заглушает все остальные звуки. Отсюда не услышать ни рева спасательного флаера, ни криков людей. Мы ушли так далеко от места высадки, что никто не будет искать нас здесь. Значит, другого выхода нет — надо двигаться дальше.

На меня вдруг накатывает волна сомнений. Мои решения становятся для нас приговором. Но ведь оставшись там, на горе, мы наверняка погибли бы, и намного раньше. Знаю, эти четверо об этом мечтают. Быть может, и мне следовало бы…

Хочется есть. Один за другим обшариваю карманы куртки, хотя заранее знаю: там пусто. Я ведь вышел из палатки на пару минут и вовсе не собирался пускаться в долгое и опасное путешествие. Проверяю карманы у раненой девушки, но еды нет и у нее.

— Есть что-нибудь пожевать? — спрашиваю я у того парня, который спорил со мной вчера ночью. — И, кстати, как тебя зовут?

— Хагар Джул… — начинает он, но тут же замолкает. Глядит исподлобья. — Нет у меня еды.

Присаживаюсь рядом на корточки.

— Может, мне все же удастся свести вас вниз, и тогда вы простите мне ваше спасение.

— Спасение — довольно спорное слово.

Я киваю.

— Так как тебя зовут?

Мы десять лет учились в одном классе, но я так и не узнал его имени. Мы всегда общались как цепочка с цепочкой, а не как отдельные личности.

Он долго молчит, потом отвечает:

— Дэвид.

— А остальных?

— Та, что со сломанной рукой, Сьюзан. А это Ахмед и Мэгги.

Эти трое еще спят.

— Остальные ваши звенья могут быть еще живы, — говорю я и тут же понимаю, что об этом мечтаю я сам. Но я своими глазами видел снежную реку, которая унесла мою цепочку.

— Мы не нашли Алию и Рен, — говорит Дэвид и заходится кашлем, призванным скрыть рыдания.

Чтобы не смущать его, я отворачиваюсь и говорю:

— Одна из них добралась до нашей палатки. Возможно, ей удалось выжить.

— Это Рен. Алия была рядом со мной.

— Но спасатели…

— Ты что, их видел?

— Нет.

— Человек с запасом воздуха может выжить под снегом в течение часа. Если воздуха нет — десять минут. — В голосе Дэвида жестокость и боль. Трое его товарищей ворочаются во сне. — Это словно плывешь в масле. Или задыхаешься во сне.

— Дэвид…

Это Мэгги. Она притягивает его к себе, и я чувствую запах согласия. Они сбиваются в кружок возле Сьюзан и несколько минут молча думают. Я искренне рад за них, но спешу отойти на несколько метров вдоль ручья, не дожидаясь, когда меня об этом попросят. Ведь я теперь одиночка.

Ручеек петляет и извивается. Я перелезаю через ствол упавшей сосны, обрушивая на землю целый водопад рыжих иголок. Дыхание повисает в сыром воздухе облачками пара. Мне уже не холодно: такое чувство, будто я оттаиваю.

Вскоре ручей становится шире и, поднимая тучу белых брызг, падает вниз со скалистого уступа. Теряясь в тумане, впереди расстилается долина. А километром ниже ручей впадает в реку. Берег реки каменистый и дикий, но снега там куда меньше. И склон не такой крутой.

В этот экстремальный поход мы выступали из базового лагеря, расположенного возле реки. Логично предположить, что это та же самая река. А значит, она выведет нас к лагерю.

Я поспешно возвращаюсь. Четверо Джулианов уже стоят порознь — видимо, согласие достигнуто. Дэвид впрягается в салазки.

Спрашиваю:

— Вы готовы?

Они оборачиваются: их лица спокойны. Впервые после разъединения цепочки им удалось прийти к общему мнению. Добрый знак.

— Мы возвращаемся за Алией и Рен, — объявляет Дэвид.

На миг я замираю, лишившись дара речи. Ложное согласие! То, что мы так долго учились распознавать и избегать. Видно, горечь утраты нарушила мыслительные процессы…

Приняв мое молчание за согласие, Дэвид тащит салазки со Сьюзан вверх по течению.

Я стою в замешательстве. Противостоять достигнутому согласию я не вправе. Делаю нерешительный шаг вперед, но тут же останавливаюсь.

— Нет! Вы этого не сделаете.

Все четверо смотрят на меня, как на пустое место. Нет, это не ложное согласие. Это безумие!

— Мы должны вновь обрести целостность, — говорит Дэвид.

— Стойте! Вы пришли к ложному согласию!

— Откуда тебе знать? Ты вообще не способен на согласие. — Эти жестокие слова для меня, как пощечина.

Они уходят. Я преграждаю им дорогу, упираясь руками Дэвиду в грудь.

— Если вернетесь на гору, погибнете. Вы не сможете ничего сделать.

Ахмед отталкивает мою руку.

— Мы должны вернуться к Алие и Рен.

— Кто у вас был ответственным за этику? — спрашиваю я. — Наверное, Рен? Значит, потому-то вы и пришли к ложному согласию? Одумайтесь! Вы все умрете, точно так же, как Рен и Алия.

— У нас не было специалиста по этике, — тихо произносит Мэгги.

— Там, в конце оврага, я видел реку. Мы в двух шагах от лагеря! Если повернуть назад, нам уже никогда отсюда не выбраться. Допустим, к ночи мы поднимемся на гору. Что дальше? Еды нет. Палатки тоже. Да мы просто погибнем!

Вместо ответа — шаг вперед.

Я толкаю Дэвида, он падает. Сьюзан кричит, когда носилки ударяются о камни.

— Вы пришли к ложному согласию, — упрямо повторяю я.

Воздух наполняется феромонами, в основном моими: это «вето» — сигнал, который все мы знаем, но редко используем. Дэвид набрасывается на меня с кулаками, но я останавливаю его руку. Сильный здесь я.

— Мы идем вниз, — объявляю я.

Скулы Дэвида сводит от напряжения. Он оборачивается к остальным, и все четверо пытаются прийти к согласию.

Я расталкиваю их, разрывая контакт. Пихаю в спину Ахмеда и Мэгги.

— Никакого согласия! Мы выступаем сейчас же!

Подхватываю салазки и волоку Сьюзан вниз по течению ручья.

Оглядываюсь назад: трое Джулианов стоят и смотрят мне вслед. Потом идут за мной.

Может, я тоже принял неверное решение. Может, я погублю нас всех. Но это единственное, что я могу сделать.

Путь по ущелью — тяжелое испытание для Сьюзан: местами снег совсем стаял, и носилки скребут по голой земле. Ловлю себя на том, что мысленно успокаиваю ее, хотя она не в состоянии понять моих мыслей. На уровне феромонов между разными цепочками возможен обмен лишь простейшими эмоциями, да и то не всегда. Я перестраиваюсь на ощущение оптимизма — может, феромоны хотя бы этого простого чувства она поймет.

Оборачиваясь время от времени, я каждый раз вижу бредущую позади троицу. Я грубо разорвал едва-едва восстановившуюся связь, и остается только надеяться, что ущерб не окажется непоправимым. Что ж, судить об этом будут доктора Института. Быть может, этот квадрат еще удастся спасти. В отличие от меня. Должно быть, мне придется эмигрировать в один из европейских или австралийских анклавов.

Дорогу преграждает нагромождение валунов, окруженное булыжниками поменьше. Протащить по ним салазки не получится.

— Беритесь с двух сторон, — приказываю я Ахмеду и Дэвиду. Салазки превращаются в носилки. Я замедляю шаг, и вместе мы кое-как движемся дальше.

Лес постепенно меняется. Вместо сосен вокруг теперь клены. Я то и дело поглядываю на небо — не покажется ли спасательный флаер. Но почему нас не ищут? Неужели мы ушли так далеко? А может, наоборот, они прекрасно знают, где мы? Нашли нас ночью, увидели, что обе цепочки распались, и бросили на произвол судьбы.

Паранойя застилает глаза, и я спотыкаюсь о какой-то камень. Нет, не могут они быть так жестоки. Мойра говорит, все, что с нами происходит — это испытание. Неужели еще одно? Неужели они готовы погубить целую цепочку ради того, чтобы проверить остальных? Не могу поверить…

На краю четырехметрового обрыва наш ручей впадает в горную реку, соединяя свои невеликие силы с энергией стремительного потока. Пологого спуска я не вижу. Приходится снять Сьюзан с салазок и помочь ей спуститься по острым камням. Они, вдобавок ко всему, мокрые и осклизлые. Я поскальзываюсь, и мы летим вниз — всего лишь с метровой высоты, но от удара перехватывает дыхание. Сьюзан падает на меня и вскрикивает от боли.

Откатываюсь в сторону и пытаюсь отдышаться. Ахмед и Дэвид уже здесь, помогают нам подняться. Я не хочу вставать. Во мне больше нет силы, только слабость и боль.

— Поднимайся, — говорит Дэвид. — Надо идти.

В глазах мутится, кружится голова. Боль в груди почему-то не проходит. Как будто нож воткнули… Наверное, я сломал ребро. Я едва держусь на ногах, но Ахмед не дает мне упасть.

Сьюзан тоже удалось встать, и мы снова ковыляем по плоским камням обмелевшего русла. Через пару месяцев, весной, зальет всю округу.

Мы обходим большой валун, и в нос ударяет густой запах.

Медведь. Почти такой же огромный, как этот валун. Нет, целых три медведя ловят рыбу в обмелевшей реке. И самый крупный не дальше пяти метров от нас.

Воздух наполняется запахом страха. Во мне оживают боевые рефлексы, и боль уходит из тела холодным дождем.

Похоже, медведи удивлены не меньше нашего. Ближайший к нам зверь поднимается на задние лапы. На четвереньках он был мне по грудь, в вертикальном положении — на метр выше. Плюс шестисантиметровые когти.

Мы медленно пятимся. Убежать от медведя на открытой местности нереально. Единственная надежда — броситься врассыпную.

Бегите кто куда, — посылаю я мысленный сигнал, забывая, что эти четверо не из моей цепочки.

— Разделяемся и бежим врассыпную, — повторяю я вслух.

Медведь вдруг замирает. Сперва я думаю, что это реакция на мой голос, но после вспоминаю запах… Феромоны! Значит, это не дикий зверь.

Привет, — посылаю я ему самую простую мысль.

Огромные челюсти захлопываются, и медведь вновь опускается на все четыре лапы.

Не еда? — посылает он в ответ.

Мысль более чем простая. Я понимаю медведя так же легко, как звенья родной цепочки.

Нет, не еда. Друзья.

Медведь внимательно оглядывает нас блестящими карими глазами и, прежде чем отвернуться, словно бы пожимает плечами.

Иди.

Я двигаюсь следом, но меня останавливает страх, исходящий от четверки Джулианов. Они, видимо, не почувствовали медвежьих мыслей.

— Идем, — говорю я им. — Никто не собирается нас есть.

— Ты… ты их понимаешь? — изумляется Дэвид.

— Немного.

— Неужели это цепочка… — все еще не верит он.

Постепенно первый шок проходит. На ферме матушки Редд мы частенько плавали в озере вместе с модифицированными бобрами. Да и сами когда-то развлекались выращиванием множеств из утиных яиц… Теперь, когда знаешь, куда смотреть, можно заметить железы на медвежьих лапах. И канальцы на шее — чтобы испускать химиомысли. А чтобы получать их — увеличенные зоны обоняния в мозгу.

Удивляет другое: то, что это именно медведи, огромные, сильные звери. Эксперименты по созданию цепочек обычно проводились на мелких, безобидных зверьках, например, на кроликах. А вот медведи… Хотя почему бы и нет?

Грузные животные передвигаются удивительно легко и грациозно. Чтобы догнать их, мне приходится почти бежать, несмотря на боль в ребрах. И вот я уже среди них, прислушиваюсь к запаху их мыслей, похожих на серебристых рыбин в реке. Нормальные, умные мысли, вовсе не примитивные.

Послав предварительно запах дружбы, я протягиваю руку и глажу по загривку того медведя, что встретил нас первым. После плескания в реке шкура у него влажная и источает густой дух — здесь и тонкие ароматы феромонов, и запах дикого зверя. Впрочем, для него я, должно быть, пахну не лучше. Шерстинки чуть серебрятся на кончиках, когти клацают по камням.

Я почесываю зверя над самыми железами, и в ответ он благодарно выгибает шею. Я чувствую его симпатию. Чувствую глубину его мыслей и еще детскую игривость. Ощущаю мощь его тела. Вот это действительно сила!

Потом улавливаю топографические образы: места, где много рыбы и где припрятана оленья туша. Наблюдаю оценку местности, выбор дороги и самых лучших малинников. Я чувствую запах решений и согласия. Эти трое — слаженная, цельная цепочка.

Всё это проносится в моей голове, хотя поверить в такое невозможно. Я не могу улавливать медвежьи мысли! Даже человеческие цепочки не способны обмениваться химической памятью — лишь эмоциями, да и то не всегда. И тем не менее у меня получается!

Я посылаю им образ лавины. Медведи вздрагивают. Ну разумеется, они боятся снежной реки. Да, они видели ее — это часть их воспоминаний. Я спрашиваю, где находится лагерь. Они знают, и я вижу его на обрыве над этой рекой, возле пня с вкуснейшими муравьями. Я смеюсь, моя радость эхом отдается в медведях, и на мгновение я забываю об одиночестве.

Идем, — зовут они.

— Идем, — окликаю я четверку Джулианов. Они неохотно плетутся следом.

Медведи петляют между деревьями — и мы вдруг оказываемся на тропинке, утоптанной подошвами ботинок. Звери фыркают, перебегают дорогу и исчезают в подлеске.

Мне хочется броситься за ними. А почему бы и нет? Свой долг по отношению к Хагару Джулиану я выполнил. А медведи — они, конечно, примут меня в свою компанию… Я вздрагиваю всем телом. Все равно я буду один. Я одиночка, и это навсегда…

Прощайте! — посылаю я вслед косолапым, хотя сомневаюсь, что они смогут меня услышать. Химиомысли не действуют на большом расстоянии.

Поддерживая Сьюзан, веду ее по тропинке. Звуки лагеря — человеческие голоса, шум мотора флаера — слышны еще раньше, чем тропинка сворачивает в последний раз. Мы останавливаемся. Дэвид смотрит на меня — то ли с жалостью, то ли с признательностью, а затем уводит остатки своей цепочки к лагерю.

Я остаюсь один.

Падаю на колени. Я так устал, так ослаб. И нет больше сил, чтобы двигаться дальше.

Кто-то легонько толкает в спину. Медведь! Он смешно тычется в меня носом. Обхватываю его серебристую шею — и мы идем к лагерю вместе.

Там суматоха: палаток теперь вдвое больше, чем было перед нашим отправлением, рядом целая стая флаеров… И все замирают при виде нас с медведем.

Все, кроме звеньев моей цепочки, которые бросаются ко мне, целые и невредимые, и я чувствую их еще раньше, чем обнимаю, и мы снова вместе. О, сладкое согласие!

Я вижу все, что случилось с ними, а они — все, что сделал я. И в какой-то миг это меня сносит лавиной, но веревка, которую Стром привязал к дереву, меня удерживает. И это мы спускаемся с горы и беседуем с медведями…

Ты спас нас, Стром, — посылает Мойра. Бола демонстрирует мне, как палатка, повиснув на веревке из паутинного шелка, удерживалась на поверхности снежного потока, вместо того чтобы погрузиться в пучину. Я прижимаю к груди Меду, и Кванту, и Мануэля и стискиваю их в объятиях. От этого ужасно ломит ребра, но я не разжимаю рук.

— Осторожнее! — говорит Меда, и сама тут же прячет лицо у меня на груди.

Я снова сильный, думаю я, когда моя цепочка помогает мне добраться до лазарета. Не потому, что они слабые, а потому, что вместе мы — сила.

В то лето на ферме матушки Редд мы были не одни. В год нашего четырнадцатилетия в Вортингтоне гостили еще семеро.

— После ланча приберитесь немного в гостевой спальне, — как бы между прочим обронила матушка Редд однажды утром. Пока одна из них жарила к завтраку яичницу, вторая выжимала сок из апельсинов, а третья накрывала на стол. К тому времени мы уже разделались с утренними обязанностями — нарвали целый букет алмазных цветов, нащипали овечьей шерсти, а заодно втихаря надоили с хмельного куста пару унций легкого пива — и теперь без дела околачивались на кухне.

Меда, моя родная сестра и наш интерфейс, спросила то, о чем все мы подумали:

— Кто там будет жить?

Это явно не был короткий визит — иначе зачем затевать уборку в гостевой спальне? Обычно, если на ферме кто-то оставался ночевать, мы просто раскладывали большой диван в каморке под лестницей.

Если гостей было много, стелили в большой комнате, прямо на полу.

Окинув нас взглядом, в котором ясно читалось недовольство подобным любопытством, матушка Редд лаконично ответила:

— Гость.

Мы пожали плечами.

После завтрака мы все утро занимались физикой. Задача была что-то вроде: «Если с крыши неподвижного вагона поезда выстрелить из пушки так, что ядро упадет на крышу другого неподвижного вагона, с какой скоростью вагоны будут двигаться в разные стороны через пять секунд?».

Какому идиоту понадобится затаскивать пушку на крышу вагона? — возмутилась я.

Стром хихикнул. Бола, ощущавший силу и движение на уровне интуиции, метнул нам образ пушечного ядра и изящной траектории его полета. Потом он добавил воздушные потоки, влияние земного тяготения и других второстепенных сил. Когда были учтены все обстоятельства, вплоть до энергии приливов и тяготения Юпитера, Кванта выдала ответ:

Семь с половиной сантиметров в секунду.

— Может, в следующий раз дашь мне хоть что-нибудь записать? — взорвалась Меда. В руках у нее был карандаш, но Кванта решала такие задачки в уме.

— Зачем?

— Для тренировки!

— Но зачем?

Меда застонала. Очень уж она эмоциональная, моя сестренка: сразу ясно, что у нее (а значит, и у нас) на душе. Впрочем, так и должно быть, ведь она — наш интерфейс.

— На экзаменах нам придется демонстрировать умение работать, а не выдавать готовые решения!

Кванта обиженно пожала плечами.

Однажды Кванты может не быть рядом, — послала я.

Мойра!

Я ощутила недоумение Кванты и ее секундный испуг. Вот уже почти четырнадцать лет мы вместе. И самый страшный кошмар для каждого — оказаться в одиночестве, отрезанным от остальных. А когда одному из нас снился кошмар, его видели все.

— Ладно, ладно. — Я подбодрила Кванту улыбкой, и она, успокоившись, вновь сосредоточилась на уроках. Оставшиеся задачи мы решали письменно. Сквозь дебри уравнений Кванта медленно, но верно вела нас к ответу, который знала заранее.

После ланча мы нехотя отправились в гостевую спальню и принялись разгребать накопившийся хлам. Взять и просто выбросить всю эту рухлядь было нельзя — среди мусора иногда встречались и ценные вещи. Мануэль, например, нашел отличный набор лабораторных пипеток, а в некоторых коробках попадались картины и фотографии.

— Посмотрим, что тут у нас… — сказала Меда, извлекая на свет фотографию в потертой пластиковой рамке.

Мы видели изображение ее глазами — достаточно четко, чтобы узнать нашу хозяйку, только намного моложе, чем сейчас, и в количестве четырех человек. В отличие от нынешней матушки Редд, седой и длинноволосой, со снимка на нас смотрела брюнетка с короткой мальчишеской стрижкой. К тому же она была намного стройнее — совсем не та пышная матрона, к которой мы привыкли.

— Это было еще до того как… — Меда замолкла на полуслове. Да.

Теперь цепочка матушки Редд — триада, но когда-то давным-давно это был квадрат. Она была доктором медицины, причем довольно именитым. Мы как-то читали ее работы и мало что поняли, несмотря на порядковое превосходство (наша цепочка все-таки секстет) и естественнонаучную специализацию. Но потом одно из звеньев матушки Редд погибло, оставив от нее лишь три четверти.

Снова повеяло страхом разлуки — это чувство мы еще не умели как следует контролировать. Стром вздрогнул. Я тронула его за руку. Потерять одного из нас, стать квинтетом…

Меда пристально всмотрелась в снимок. Я догадывалась, что именно ей хочется разглядеть, хотя ощущала лишь ее любопытство. Которое из звеньев матушки Редд погибло? Не думаю, что нам удалось бы это понять — все они были совершенно идентичными клонами. Меда отставила фотографию в сторону.

— Смотрите-ка, — сказала Кванта, вытаскивая из очередной коробки старинную книгу по биологии. Год издания — две тысячи двадцатый.

— Ничего себе древность! — воскликнула Меда. — Старше, чем цепочки. Только какой теперь от нее прок?

Кванта наугад перелистала страницы, и книга раскрылась на красочной вклейке, изображавшей женское тело в разрезе.

— Ух ты! Клево… — оживился Мануэль. Запах возбуждения в воздухе смешался с феромонами смущения. Почему-то физическое желание у нашей сильной половины вызывали самые идиотские вещи… Иногда мне даже жаль, что наша цепочка не полностью женская, как у матушки Редд, а поровну смешанная.

Мануэль перевернул страницу. Там обнаружилась рассеченная лягушка с несколькими слоями-страничками: перелистывая их, можно было рассмотреть сначала кожу, потом мускулатуру, а затем и внутренние органы.

— Селезенку не там нарисовали, — заметил Бола.

Мы сами делали лягушек на уроках биологии еще в прошлом году. Наши, кстати, всегда прыгали лучше всех.

Мы заталкивали последние коробки на чердак, когда послышался гул реактивного флаера.

— «Фолсом 5 Икс», — объявил Бола. — Шестистоечный, на водородном топливе.

На самом деле это был «Фолсом ЗМ», потомок старых скайбусов, но мы даже не успели посмеяться над ошибкой Бола. Скайбус приземлился на взлетную площадку перед домом, и мы выбежали ему навстречу.

Однако матушка Редд тут же позвала нас обратно: скайбус уже высадил своих пассажиров и с воем взмывал в небо, а рядом с матушкой Редд, обмениваясь приветствиями между интерфейсами, стояла еще одна цепочка.

— Привет! Я Аполлон Пападопулос, — начала было Меда. — Добро пожало…

Тут вновь прибывшие обернулись, и мы ахнули: это был септет, семь человек в цепочке. Слова приветствия застряли у Меды на языке. Мы замерли, пораженные невиданным зрелищем, ведь мы были всего лишь секстетом — а значит, на порядок ниже.

— Чем выше порядок, тем сильнее цепочка, это ежу понятно, — сказала Кванта.

— Неправда! — запальчиво возразила Меда.

Несколькими минутами раньше нам все же удалось выйти из ступора и поприветствовать Кэндес Тергуд, как полагается. Меда пожала руку лидеру цепочки — одной из шести совершенно одинаковых щупленьких зеленоглазых блондинок. Седьмым звеном оказался мальчишка — он был чуть выше ростом, но такой же тощий и белобрысый. Затем Стром вдруг вспомнил о неотложных делах, и мы быстренько ретировались, в то время как семеро Кэндес и три матушки Редд прошествовали к дому.

Нет, правда!

Нет, неправда!

Ну что за детский сад! Чтобы пристыдить Кванту и Меду, я шикнула на них феромонами для капризных младенцев.

Да, мы все прекрасно знали историю. Первые цепочки, созданные почти пятьдесят лет назад, были дуалами. Именно в них химиопамять и феромоны впервые использовались для обмена мыслями. С тех пор строение цепочек и химические сигналы намного усложнились. Мы относились к секстетам — самым крупным цепочкам. В нашей было три женских звена и три мужских: мы с Медой близнецы, а остальные — из разных генетических семей. Все наши одноклассники были секстетами, так же, как и все, кто работал в космосе.

— Потому что секстеты — цепочки высшего порядка. Они лучшие, — сказал Стром.

Уже нет! В цепочке Кэндес — семеро!

Да, с этим не поспоришь. Прогресс не стоит на месте. Генная инженерия все время стремилась увеличить эффективность индивидуума, так почему бы не создать цепочку из семи звеньев? Или даже восьми?

Видимо, им это удалось.

Сколько ей лет?

Меньше, чем нам. Лет двенадцать.

Надеюсь, она не останется здесь на все лето?

Однако, похоже, к этому все и шло. А иначе зачем было переворачивать вверх дном гостевую комнату?

Может, как-нибудь заставить ее уехать?

Тут вмешалась я:

— Мы должны соблюдать приличия. И постараться подружиться.

Ладно еще приличия. Но быть друзьями мы не обязаны!

Да и с какой стати нам вести себя прилично?

Я выразительно глянула на Меду, и та вздохнула:

— Ладно, ладно… Будем паиньками. Хорошо хоть их не восемь штук…

Как знать, не за горами ли и это?

Мы старались быть паиньками. Честно. Но хотя это была моя идея, даже меня иногда бесила заносчивость этой семерки.

— Пятнадцать целых, семьсот пятьдесят три тысячных, — объявила Кэндес, когда мы еще выводили в тетради условия задачи. Мы сидели за столом в большой комнате. Одна из них заглянула Кванте через плечо.

Я знала, — послала Кванта в свое оправдание.

Меда хладнокровно дописала условия задачи, и мы принялись решать ее под аккомпанемент злорадного постукивания четырнадцати тонких ног.

— Пятнадцать целых, семь тысяч пятьсот тридцать три десятитысячных, — сказала наконец Меда.

— Я округлила, — торопливо отозвалась Кэндес. — Одна из нас, — она кивнула на свою копию слева, — специализируется в математике. Сами понимаете, нас семеро, так что мы можем себе это позволить. В смысле, специализацию.

Мы хотели было возразить, что тоже имеем разные специализации, но я послала: Спокойно!

Ее специализация — занудство!

— Какая ты умная, — дипломатично заметила Меда. Мне даже не пришлось напоминать ей о нашем уговоре.

— Мне все так говорят.

Кэндес стояла так близко, что едкий запах ее химиомыслей щекотал ноздри, не давая сосредоточиться. Какая беспардонность — подходить так близко, что мешаются запахи мыслей! Мы, разумеется, не понимали, о чем она думает, лишь ощущали феромоны самодовольства. Код химиомыслей, передающихся касаниями рук и отчасти по воздуху, уникален для каждой цепочки. Легче всего понимать друг друга, соприкасаясь ладонями — там, где расположены сенсорные подушечки. Феромоны же — штука более общая, они передают эмоции и их оттенки. Их запахи зачастую понятны разным цепочкам, особенно если те — из одних яслей. Так что хоть наши мысли и не мешались, все равно стоять так близко — это хамство.

Она пока многого не понимает, — послала я, коснувшись левой руки Мануэля. — Она еще маленькая.

Мы в ее возрасте уже все понимали.

Надо быть терпимее.

— Пойдешь с нами купаться после обеда? — спросила Меда.

Кэндес отрицательно качнула головой, после чего надолго погрузилась в согласие. Мы чувствовали, как разливаются в воздухе ее мысли с резким и каким-то скользким запахом, и недоумевали: разве для купания нужно согласие?

— Мы не плаваем, — заявила она наконец.

— Ни один из вас?

И снова пауза, и снова касания рук — шлеп-шлеп-шлеп…

— Ни один.

— Что ж… А мы, пожалуй, искупаемся в пруду.

Запах усилился. Белобрысые головы склонились друг к другу, ладони сцепились на целых десять секунд. Неужели вопрос оказался столь сложным?!

В конце концов Кэндес приняла решение:

— Мы пойдем с вами, но бултыхаться в грязной воде не будем.

Меда ответила: «Как скажешь», а мы лишь пожали плечами.

После физики наступил черед биологии, и здесь уж матушка Редд не давала нам спуску. Ее ферма состояла не только из дома, двора с теплицей и лаборатории с генными анализаторами. Сто гектаров леса, окрестные пруды и поля — все это были экспериментальные площадки матушки Редд, и кое к чему она допускала и нас. Мы воссоздавали естественные экосистемы, заселяя их флорой и фауной в максимально точном соответствии с тем, что было до Исхода и генетических войн. Матушка Редд занималась созданием бобровых цепочек. Ну, а нам дозволялось выращивать утиные.

Кэндес увязалась за нами, чтобы поглазеть на наше последнее достижение — выводок утят, которые, как предполагалось, смогут обмениваться своими утиными химиомыслями. Прежде ученым удавалось модифицировать таким образом некоторых млекопитающих, а вот с другими хордовыми экспериментов пока не проводилось. Мы надеялись, что сможем представить свою утиную цепочку уже в конце лета, на Научной ярмарке.

Два модифицированных утиных выводка мы уже выпустили возле пруда и теперь каждое утро наблюдали за их поведением.

Бола бесшумно скрылся в камышах, нам же оставалось, затаившись, прислушиваться к его мыслям на ветру. Химиомысли — материя тонкая и на расстоянии едва уловимая, но, как следует сосредоточившись, мы все же могли понять, что он видит и думает.

— А где же утки? — обиженно протянула Кэндес.

— Ш-ш!

— Но я ни одной не вижу!

— Тише, а то ты их распугаешь!

— Ну, хорошо. — Четырнадцать рук демонстративно скрестились на груди.

От Бола повеяло изображением птенцов на берегу пруда. Желтые, еще покрытые детским пухом, они развлекались тем, что щипали друг друга клювиками.

— Смотрите! Один нашел клочок мха, и другие тут же прибежали!

Может, он позвал их кряканьем.

А может, это вообще совпадение.

Мы понаставили вокруг пруда феромонных детекторов, чтобы уловить малейший обмен мыслями внутри утиных цепочек. Но пока результат был нулевой, так что для доказательства наших теорий приходилось прибегать к наблюдениям.

— Ути-ути! Цып-цып-цып!

— Кэндес! — не выдержала Меда.

Утенок, который собирался забраться ей на руку, удрал подальше вместе со своими собратьями.

— Что?

— Оставь их в покое! Это наш эксперимент!

— Но я просто хотела потрогать…

— Они должны быть дикими животными, а не привязываться к людям.

— Отлично.

Кэндес развернулась и ушла, а мы, не веря своему счастью, смотрели ей вслед. В конце концов, мы проводили здесь каждое лето. Это была наша ферма!

Это лето будет долгим, — подумал Стром.

В тот день купаться мы отправились одни, а когда вернулись, обнаружили Кэндес в лаборатории — за созданием собственного утиного выводка.

Великолепно!

— Смотрите! — завопила она. — Я тоже делаю утяток!

Смотреть на это мы не имели ни малейшего желания, но я предложила проявить хотя бы формальный интерес.

Кэндес с гордостью продемонстрировала нам последовательность генов — модификацию той последовательности, которую матушка Редд использовала для работы с бобрами.

— Мы это уже пробовали, — заметила Меда.

— Знаю. Я просмотрела ваши записи. Но я добавлю новый обонятельный ряд.

Она просмотрела наши записи! Они были на запароленном компьютере!

Напрасно я призывала свою цепочку к спокойствию: лицо Меды исказилось от ярости.

— Что ж, удачи! — прорычала она, и мы выбежали вон.

Укрывшись в хлеву, слишком разъяренная для химиомыслей, Меда изрыгала проклятья вслух. Не привыкшие к таким бурным проявлениям эмоций свиньи взволнованно визжали и топали копытцами.

— Она украла наш проект! Да еще и рылась в наших записях! Нет, так больше нельзя!

— Она просто хочет помочь… — сказала я, но никто не купился на эту ложь. — Мы должны дать ей шанс.

Мануэль зарычал и выбросил в воздух злобную феромонную змейку.

— В конце концов, в ярмарке может участвовать любой желающий, — продолжала я.

Нужно что-то делать.

Но что?

Никто не смотрел на меня.

Нам нужно больше уток.

Насколько больше?

Намного.

Все повернулись ко мне, и согласие было как запах свежего хлеба. Я могла бы воспротивиться, но не стала. В конце концов, мне тоже хотелось выиграть конкурс!

— Хорошо.

Мы стащили в сарай все инкубаторы, которые смогли раздобыть в лаборатории. Правда, Кэндес все же успела заграбастать себе пару штук. Тогда мы подумали немного и из подручных средств смастерили еще дюжину.

В качестве генного материала мы выпросили в Институте у профессора Эллис самые свежие последовательности: для млекопитающих, рептилий, птиц — всё, что только можно было запихнуть в утиную ДНК. И вот, забросив все дела, мы принялись лепить яйца. Мы занимались этим ночью, и днем, и даже во время занятий. К тому времени, когда нас уже начало тошнить от одной мысли о яйцах, в инкубаторах их лежало больше двенадцати дюжин.

Мы рассчитывали, что хотя бы некоторые продемонстрируют что-нибудь такое, с чем не стыдно будет появиться на ярмарке. Соперничать с такими объемами Кэндес просто не сможет. Так что мы ее сделаем, это наверняка!

— И какие в них гены?

— Ну-у… — неуверенно протянула Меда.

Матушка Редд скептически обозревала длинные ряды утиных яиц. Инкубаторы мы спрятали в пустых стойлах, но не заметить свисающую с балок паутину проводов было довольно сложно.

Матушка Редд просмотрела изменение генетического кода и укоризненно покачала головой.

— У вас же ничего не подписано, — сказала она.

Меда опять промычала нечто невразумительное.

— И где у вас контроль изменчивости? Где лабораторные журналы?

На этот раз мы постеснялись даже помычать. В воздухе повисло замешательство. Я уже приготовилась к заслуженной отповеди, но вместо этого матушка Редд сказала:

— Идемте. Хочу вас кое с кем познакомить.

Мы выбрались из хлева и вслед за ней прошли через двор к дому. Всю дорогу я старалась сдержать рвущееся наружу «ну вот, я же говорила». Стром и Бола виновато отводили глаза. Тоже мне, экспериментаторы…

В большой комнате мы увидели Кэндес и еще одну незнакомую цепочку. Это был мужской квинтет, лет тридцати на вид. Один из них прослушивал Кэндес стетоскопом, пока второй простукивал грудную клетку.

— Доктор Томасин, это Аполло.

— А, Аполлон Пападопулос! Рад познакомиться. Цепочка с такой прекрасной родословной…

— Гм… Спасибо.

Кому какое дело до нашей родословной? Мы были задуманы, созданы и выращены в яслях Минго. И вся наша родословная заключалась в том, что генетики взяли и смешали вместе яйцеклетки и сперматозоиды.

— Я врач Кэндес, — заявил он. — Ее создатель.

Несколько звеньев Кэндес покраснели.

Для специалиста по человеческой генетике он был очень молод. Однако, должно быть, он еще и необычайно талантлив, раз ему удалось сконструировать септет.

Сравни его лицо с лицом Кэндес, — послал Бола.

И тут я увидела доктора Томасина глазами Бола: да, тот явно был генетическим донором Кэндес. Будь она рождена естественным путем, он назывался бы ее отцом.

Как странно… У нас самих не было ни отца, ни матери, хотя мы имели представление о значении этих слов. Матушка Редд, несмотря на имя, была для нас больше наставницей, нежели реальной матерью.

— Поздравляю, — пробормотала Меда.

— Спасибо.

Доктор Томасин отвернулся и принялся обсуждать с матушкой Редд какие-то проблемы наностыковки, так что мы незаметно сбежали из комнаты, преследуемые по пятам неуемной Кэндес.

— Правда, он классный? — с восторгом выдохнула она.

— У тебя очень симпатичный отец, — сказала Меда, раньше чем я успела остановить ее.

— Он мне не отец! Он мой доктор.

— Но вы с ним…

Меда!

— Как поживают твои утки? — спросила я.

— По-моему, они скоро проклюнутся, — сообщила Кэндес. Бола отметил, что на этот раз заговорило другое звено. Она меняла интерфейсы, когда менялась тема разговора, в то время как нашим интерфейсом всегда оставалась Меда, и общение с другими цепочками всегда шло через нее. — Я регулировала освещение и подогрев, чтобы было похоже на настоящую утку, сидящую на яйцах.

— Молодец, — неискренне похвалила Меда.

И снова в разговор вступила новая Кэндес. Сколько же у нее интерфейсов?

— У нас ведь первые месячные! Поэтому доктор Томасин и приехал.

Настала наша очередь краснеть. Я ощутила потрясение Строма: он поспешно отвел взгляд и уставился куда-то в пространство. Меда, Кванта и я — со всеми нами это когда-то случилось впервые. Это было неизбежно, точно так же, как ночные поллюции у мальчишек и прочие прелести пубертатного периода. Однако некоторые вещи не принято выносить за пределы цепочки.

— Ты ведь понимаешь, что это означает?

— Думаю, да, — смутилась Меда. — Мы ведь наполовину женская цепочка.

— Да нет! Я не об этом. Доктор Томасин создал меня так, что я могу размножаться по-настоящему.

— Это как?

— Тебе ведь известно, почему все цепочки создаются генными инженерами?

— Конечно.

— Так вот, если я совокуплюсь с цепочкой моего типа, я смогу родить шесть полноценных звеньев септета, а он, — кивнула она на белобрысого мальчика, — зачать седьмую!

— То есть если ты встретишь цепочку из шести мужских звеньев и одного женского?

— Ну да!

— Но зачем тебе нужен целый септет? Чтобы оплодотворить вас всех, нужен лишь один мужчина и одна женщина — для вашего седьмого.

У них уже есть один мужчина, — пошутил Мануэль.

Фи, как грубо…

— Как зачем? Ради биологического разнообразия, разумеется!

Мы все были немного сбиты с толку, в воздухе витал запах смущения.

— Но…

— Если ты забеременеешь, — продолжала Кэндес, — то родишь обычных одиночек, которых затем придется объединять в цепочку. Это не произойдет само собой. А мои дети сразу родятся цепочкой!

— Но ведь…

— Как ты не понимаешь! Это ведь намного более стабильно с точки зрения биологии!

— Да, но…

— Пока цепочки не смогут производить на свет цепочки, мы — всего лишь тупиковая ветвь. Доктор Томасин как раз этой проблемой и занимается.

— Но…

— Что «но»?

— Ты всего лишь новое поколение. Ты все равно человек.

Четырнадцать зеленых глаз в упор уставились на нас.

— Я больше чем человек, Аполло.

— Значит, тебе придется заводить детей только от такой же цепочки, а не от того, кого полюбишь.

— О, я поняла, к чему ты клонишь. — Кэндес снисходительно улыбнулась. — Какая наивность! Не надо путать любовь с размножением. Я буду рожать детей ради сохранения вида, вне зависимости от своих привязанностей.

— Ну и как, доктор Томасин уже подобрал тебе партнера?

— Кажется, нет.

Она задумалась на минуту. Звенья ее цепочки перегруппировались, и место интерфейса заняла другая девочка, как две капли воды похожая на остальных.

Зачем она это делает? — спросил Мануэль.

Подростковый кризис, — ответил Бола.

— А если уже подобрал, — сказала новая Кэндес, — то это даже к лучшему. И кстати, любой мой партнер будет его произведением. Потому что еще никто, кроме него, не умеет делать цепочки из семи звеньев!

— Значит, с другими септетами ты не знакома? — уточнили мы.

— Нет. Вообще-то, нет. Но, думаю, есть и другие. И я совокуплюсь с кем скажут, лишь бы продолжить свой вид.

— Но цепочки — это не отдельный вид, — возразили мы. — Мы все равно люди.

— Разумеется, мы совершенно новый вид, — отрезала она. — Цепочки намного лучше одиночек. Это же очевидно! А я намного лучше, чем секстет, или квинтет, или квадрат.

— Мы люди! — настаивали мы.

— Может, вы и люди, а я — новый вид, — гордо заявила она, удаляясь.

Вот и поговорили.

Каждый день мы переворачивали яйца. Мы тщательно измеряли влажность. Мы определяли температуру с помощью подсоединенных к компьютеру датчиков. Эти проклятые датчики все время врали и будили нас посреди ночи, но просто перевернуться на другой бок и уснуть было нельзя: кто знает, может, утята и правда замерзают? Через пятнадцать дней мы открыли клапаны инкубаторов и понизили температуру на полградуса.

Критика матушки Редд задела нас за живое, и мы стали аккуратнее вести записи. Яйца пометили ярлычками с геномами — во всяком случае, те, которые смогли вспомнить. Каждый час замеряли температуру и влажность и составляли диаграммы.

Мы внимательно следили за утиным выводком на пруду, хотя сенсоры феромонов так и не уловили отзвука химиомыслей, а наш лабораторный журнал день за днем заполнялся одинаковыми строчками: «Признаков согласия не обнаружено».

С Кэндес мы старались встречаться как можно реже. Но хотя кому-то может показаться, что на площади в сто гектаров это не проблема, все было не так. Выполняя поручения матушки Редд, она всегда оказывалась у нас на пути.

Однако не думать над ее словами было еще труднее. Я все время ловила себя на том, что мысленно спорю с ней. Конечно, во многом Кэндес ошибалась, но кое в чем она была права.

Согласно классическому определению вида, цепочки все еще оставались людьми. Если бы Меда, Кванта или я родили ребенка от немодифицированного человека, этот ребенок был бы самым обычным. Мы не были новым видом. Однако и под человеческие стандарты мы не подходили. Стараниями предшественников нас снабдили сенсорными подушечками, способными передавать химиомысли. У нас имелись шейные железы для выделения феромонов эмоций и простейших мыслей. Мы обладали более совершенным обонянием, чтобы различать тончайшие запахи.

С виду мы ничем не отличались от людей прошлого столетия. Но тот факт, что мы были цепочкой, действующей в структуре общества как единое целое, говорил о многом. Мы являли собой совершенно новый тип социальной организации, созданный благодаря биотехнологиям и поддерживаемый искусственно. Если бы не система яслей и генетическая модификация эмбрионов, через несколько поколений наше общество просто исчезло бы, сменившись обществом обычных людей. Кэндес была права: если Верховное правительство лишится власти и существующая система рухнет, цепочки распадутся. Без постоянной поддержки социума нам не выстоять. Да, мы были самыми совершенными животными на планете, а на деле — марионетки на ниточках.

В мире насчитывалось три миллиона цепочек, то есть чуть больше десяти миллионов человек. Три десятилетия назад население планеты равнялось десяти миллиардам. А катаклизм еще не был остановлен. Мы, цепочки, унаследовали Землю, но вовсе не благодаря своему превосходству, а лишь потому, что не смогли покинуть ее вместе с Сообществом. В наследство нам досталась весьма хрупкая экосистема. Да и наша собственная биология была неустойчива и, быть может, куда менее перспективна, чем нам представлялось…

Мы решили обратиться к матушке Редд.

— Насколько стабильно наше общество? — спросила Меда однажды вечером, когда мы убирали со стола после ужина. Кэндес в комнате не было — она возилась со своими утиными яйцами.

— Представительная демократия с законодательством, основанным на принципах согласия, — ответила та, — куда стабильнее многих других.

— Нет, я имею в виду в биологическом и социальном смысле. Что будет, например, если мы утратим свои научные познания?

Одна из матушек Редд перестала вытирать тарелки и внимательно на нас посмотрела. Две другие продолжали драить кастрюли как ни в чем не бывало.

— Хороший вопрос. Честно говоря, не знаю. Но, полагаю, следующее поколение людей будет совершенно нормальным. Хотя, возможно, удастся сформировать цепочки, в которых генетические изменения будут наследственными.

— Будут ли?

Она улыбнулась:

— Может, стоит поискать информацию в Сети?

— Уже искали, бесполезно. Все равно ничего не понятно.

Честно говоря, мы никогда не были сильны в биологии. Вот физика или математика — другое дело.

— Наша индивидуальность основана на технологиях. В этом вся проблема. И поскольку мы не желаем добровольно расставаться со своей индивидуальностью, обратного пути нет, — сказала матушка Редц. — Мы переросли свое прошлое, точно так же, как переросло его Сообщество. И вопрос, который ты задаешь, — самая главная проблема нашего мира: как мы будем размножаться?

Были такие, кто говорил, что Исход — то есть практически мгновенное исчезновение миллиардов членов Сообщества — и был той самой новой ступенью развития, превращением обычного человека в сверхчеловека. По словам матушки Редд выходило, что наше общество создало собственную, параллельную ступень эволюции, которую нельзя было повернуть вспять, не лишившись индивидуальности.

— Значит, будущее за такими, как Кэндес?

— Может быть. Впрочем, идеи доктора Томасина, возможно, излишне радикальны. Да, воспроизводство септетов может стать решением проблемы. Но этими вопросами занимаются и другие ученые, в том числе специалисты по этике.

— Почему?

— Если наше общество и наша биология нездоровы, мы не можем позволить им развиваться.

— Но…

Кэндес ворвалась в комнату с воплем:

— У меня утенок проклюнулся!

И мы отправились смотреть на то, как склизкий, похожий на ящерицу птенчик клювом пробивает скорлупку. Но из головы никак не шли слова матушки Редд, и, размышляя о них, мы то и дело касались друг друга ладонями. Именно тогда, пока мы любовались новорожденным утенком, я впервые осознала вдруг, что есть те, кто считает наиболее перспективным путем развития уничтожение общества цепочек.

На следующий день доктор Томасин приехал снова. Теперь он появлялся на ферме каждую неделю и часами осматривал свою подопечную в ее комнате. В тот вечер после его отъезда Кэндес не вышла к ужину, и матушка Редд велела нам сходить за ней.

— Кэндес! — окликнула Меда, постучав в дверь.

— Напомни, что ей надо проверить температуру в инкубаторах, — сказал Бола. Мы, конечно, делали вид, что совершенно не интересуемся ее проектом, однако это было не так. И потом, не могли же мы позволить утятам погибнуть!

— Да! — негромко отозвался мальчишеский голос. Ого! Значит, ее мужское звено умеет не только скромно стоять в сторонке?

Меда толкнула дверь и вошла. Все шесть девочек-Кэндес лежали на кроватях с раскрасневшимися лицами, покрытыми испариной. В комнате стоял тяжелый запах напряженных мыслей.

— Что с тобой?

— Все в порядке, — ответил мальчик. Он единственный сидел на постели, а не лежал.

— Ужинать будешь?

— Что-то нет аппетита. Мы не очень хорошо себя чувствуем.

Одна из девочек открыла глаза.

Кажется, раньше глаза у нее были зеленые? Да.

— Если хочешь, мы сами присмотрим за твоими утятами.

— Какими еще утятами? — удивилась она.

— Ну как же! Твой проект для Научной ярмарки!

Они схватились за руки для согласия.

— А-а… Хорошо. Спасибо.

— Ты правда в порядке?

— Все прекрасно. Правда.

Может, доктор Томасин сделал ей прививку?

Она достаточно взрослая, чтобы самой делать себе прививки.

Мы торопливо поужинали, после чего отправились в лабораторию, чтобы покормить утят Кэндес. Нашим до вылупления оставалось еще несколько дней.

С подстилкой все было в порядке, а сами птенцы оказались и не слишком активны, и не чересчур шумны — значит, температура стояла оптимальная. Мы накрошили в воду немного хлеба и оставили корм в клетках.

Только бы у птенцов на нас не случился импринтинг.

А почему бы и нет? Было бы забавно.

Потому что тогда они не смогут выжить в дикой среде. Они должны привязаться друг к другу.

Как мы.

Мы переглянулись. Да, нас правда привязывает друг к другу что-то вроде импринтинга.

Два дня спустя начали вылупляться и наши утята. В первый день проклюнулись двенадцать птенцов, что было очень неплохо. Двадцать пять вылупились на день позже. Затем еще пятьдесят. Потом нам было уже некогда замечать, когда появлялись на свет остальные.

Сарай внезапно превратился в утиный роддом с конвейерами для размоченной кукурузы, фабрикой по производству подстилки и бесконечными измерениями температуры и влажности.

Вскоре обнаружилось, что ящики для кур, в которых мы собирались держать утят, слишком малы, так что пришлось в срочном порядке сооружать новые — из фанеры и проволочной сетки. Одну клетку приходилось держать про запас, чтобы было куда пересадить выводок на время уборки.

— М-да, надо было поаккуратнее нам с экспериментом… — проворчал Стром, который был занят тем, что вытаскивал утят из одной клетки и пересаживал в другую. Он указал на птенчика с торчащим из нежного пуха крокодильим хвостом.

Бола заглянул в освободившуюся клетку и зажал нос. Запаха мы не почувствовали, но нас тоже накрыло волной брезгливого отвращения.

— Когда, наконец, они станут самостоятельными!

Недель через шесть.

О-о… Не скоро…

Утят было так много и с ними было столько хлопот, что нам просто не хватало времени, чтобы как следует понаблюдать за их поведением. Зато Кэндес обожала, встав возле сарая, хвастаться своими последними успехами.

— Я отделила одного птенчика, — рассказывала она, — и дала ему немного корма. Представляете, остальные тут же начали пищать!

— Они просто почуяли еду, — мстительно сказали мы.

— Возможно. Но это сработало и с болевым стимулом.

— Болевым стимулом?!

— Ну да. Когда я ущипнула одного утенка, остальные сразу подняли шум.

— Ты что, щиплешь своих утят?

— Совсем чуть-чуть. И потом, это ведь ради науки!

— Ну да…

— Я записала все на видео, — продолжала она. — Выглядит весьма убедительно.

— Значит, у тебя получится отличный доклад на Научной ярмарке, — вздохнули мы.

Кэндес помолчала, а затем изрекла:

— У вас ужасно много уток.

Мы обернулись и все шестеро раздраженно уставились на нее.

— Мы в курсе.

— Ой! А у этой пятнышки, как у далматинца!

— Мы в курсе!

У нее снова зеленые глаза.

И какая-то она бледная.

— Ты опять нездорова?

Кэндес снова поменяла интерфейс (теперь это происходило с ней постоянно).

— Немного. Наверное, аллергия.

— Что такое аллергия?

— Реакция на частицы пыли и пыльцу растений. Раньше это было очень распространено. Доктор Томасин говорит, она всегда у меня присутствовала, но проявилась только здесь, на ферме.

— Будем надеяться, в следующей партии септетов он исправит эту оплошность, — язвительно заметила Меда.

— Думаю, да.

Когда она ушла, Кванта продемонстрировала нам воспоминание о Кэндес сразу после ее приезда. За месяц она выросла на пятнадцать сантиметров!

Скачок роста.

И сиськи выросли, — хихикнул Мануэль.

— Перестань.

Что-то не то с ней творится. Эта постоянная смена интерфейсов, аллергия, забывчивость…

Все остальные лишь пожали плечами.

Мы-то что можем сделать?

Сказать матушке Редд.

Однако нам просто некогда было всерьез задумываться о странностях Кэндес, и мы так и не собрались поговорить с матушкой Редд. Надо было кормить утят.

Через две недели мы начали выпускать птенцов во двор.

Смотрите! Если их разделить, они снова собираются в отдельные группы!

Я не понимала, в чем дело, пока Бола не поделился с нами тем, что видел. У него была пространственная специализация, и через секунду я увидела, как почти неотличимые друг от друга утята сбиваются в кучки, когда мы достаем их из клеток.

Может, все дело в импринтинге?

А кто знает, может, импринтинг и есть простейший способ построения цепочки?

Стром снова растащил утят по всему двору, а мы зачарованно глядели, как они упрямо собираются в группы. Затем мы пометили нескольких птенчиков краской и повторяли эксперимент снова и снова, наблюдая, как выводок из шести утят каждый раз собирается вместе.

Похоже, мы наконец напали на что-то стоящее!

Как оказалось, не только мы. Шестеро птенцов с пятнышками краски на спинках теперь ни на шаг не отходили от Строма. Стоило ему растащить их в разные стороны, как они тут же сбивались в кучу у его ног.

Кажется, они к тебе привязались.

— А разве они еще не успели привязаться друг к другу? — растерянно спросил Стром, окруженный утиным выводком.

Видимо, нет. Папочка.

Стром в ответ лишь беспомощно улыбнулся.

Когда утята переселились на озеро, у нас наконец появилось время для учебы и прочих дел. Правда, от ста пятидесяти уток (не считая тех, что ни в какую не желали отходить от Строма) на озере стало шумно и тесно, а нам все равно приходилось таскать к берегу пакеты с хлебом, чтобы вся эта прожорливая стая не умерла с голоду.

Удача по-прежнему была на стороне Кэндес и ее единственного выводка, в то время как наши результаты казались весьма сомнительными.

— Ох, опозоримся мы на ярмарке, — ворчала Кванта. — У нас же совсем ничего нет!

Отрицательный результат — это тоже результат.

— Вот только за такие результаты не дают голубых ленточек.

Мы и оглянуться не успели, как наступил день ярмарки, и вот мы уже едем в столицу округа. Трясемся в старом автобусе, вместе с матушкой Редд и, конечно же, Кэндес. Уток пришлось оставить дома, хотя ручной выводок Строма крякал ужасно жалобно.

— Ну почему нам нельзя было лететь на флаере? — обиженно спросила Меда. — Или хотя бы сесть за руль?

— Потому что, — отрезала матушка Редд.

До города — добрых сто километров. На флаере — всего ничего, а на этом древнем драндулете — два часа езды. Внутри тесновато для нас троих. Мы открываем окно, и становится немного легче.

Теперь, через три десятилетия после Исхода, необходимость в дорогах практически отпала. Удаленные фермы мало-помалу пришли в запустение. Мы проезжаем мимо заброшенных садов, где некогда четкие ряды деревьев скрылись в беспорядочных зарослях, а заботливо взращенные гибриды совсем одичали. Даже дорога — и та пришла в упадок и покрылась трупными пятнами рытвин.

— Трудно даже представить, что было здесь лет двадцать назад…

Кэндес смотрит на нас невидящим взглядом.

— Да… — рассеянно отзывается она. Кажется, она вообще не слышала наших слов.

— Волнуешься?

Она пожимает плечами. Она очень бледна, светлые волосы растрепались.

— Дать тебе расческу?

— Со мной все в порядке! — вдруг срывается она на крик. — Оставь меня в покое!

Наверное, это просто волнение. Сказать по правде, у нас у самих поджилки трясутся.

— Прости.

Одна из матушек Редд за рулем, две другие оборачиваются к нам. В ответ на неадекватную реакцию Кэндес Мануэль недоуменно пожимает плечами, и матушка Редд снова переключает внимание на дорогу.

Пока мы глазеем по сторонам, Бола изучает программу ярмарки.

В секции юниоров заявлено сто презентаций! Это немало: по одной на каждую ученическую цепочку в округе. Бола зачитывает вслух темы докладов.

— «Сверхэффективный водородный двигатель с платиновым катализатором».

Мы это делали в третьем классе.

— «Исследование вакцины для риновируса AS234».

Лекарство от редчайшей простуды, — ехидно комментирует Стром.

— «Производительность холодных сплавов в сверхпроводящих амальгамах».

Это никогда не будет работать.

И ничего о генетике птиц — кроме нашего проекта и работы Кэндес.

Вдоль дороги тянется ряд опустевших зданий — маленькие трехэтажные домики, почти вплотную прилепившиеся друг к другу.

— Только посмотрите! И как это люди помещались раньше в такой тесноте?

Должно быть, почуяв наше удивление, матушка Редд замечает:

— В каждом таком доме жила одна семья — всего четыре или пять человек. Вам трудно в это поверить, но население Земли уменьшилось на три порядка в течение какой-то пары лет. До Исхода цепочки составляли меньше одной десятой процента от всего человечества. А теперь мы управляем всем миром. И это огромная ответственность.

Кванта перегибается через проход, чтобы взглянуть на Кольцо. Кэндес отодвигается, когда Кванта оказывается рядом, и свирепо зыркает на нас.

На бледном, будто выцветшем небе ни облачка, и в вышине, изгибаясь поперек небосвода, виднеется Кольцо — символ Сообщества, безжизненное напоминание о его величии.

— Они неудачники, — говорит Кэндес (на этот раз не интерфейс, а мужское звено). — Тупиковая ветвь.

— Точно так же, как и мы. Согласно твоим собственным теориям, — парирует Меда. — Мы ведь не можем размножаться напрямую.

Не дразни ее, — посылаю я. — Она и так еле живая.

Меда бросает на меня смущенный взгляд.

— Извини, Кэндес, — говорит она. — Хочешь — поболтаем… или еще что-нибудь?

Та даже не оборачивается. Взгляд ее прикован к Кольцу.

Зря стараемся, — раздраженно посылает Мануэль.

Возразить на это мне нечего, и мы снова отворачиваемся к окну, за которым проплывает пустынный пейзаж.

Научная ярмарка проходила в громадном здании постройки прошлого века. В него набились толпы людей, почти как в школе, цепочка на цепочке. В воздухе — такая концентрация феромонов и химиомыслей, что думать практически невозможно. После летнего уединения на ферме находиться в такой толчее непривычно. А через несколько недель — снова в школу…

Мы нашли свой павильон, зарегистрировались, а потом отправились бродить по ярмарке. Наша очередь подходила еще нескоро — во второй половине дня, сразу за презентацией Кэндес.

И снова она нас опередила!

К трем часам пополудни в павильоне для юниоров яблоку негде было упасть, и не только из-за числа участников. Здесь присутствовали и матушка Редд, и доктор Томасин, заметили мы и нескольких преподавателей из Института, в том числе доктора Теккерея и Ха-рона.

Мы выступали в биологической секции, так что у нас уже в глазах рябило от белых мышей и хлорофилла, когда наконец очередь дошла до Кэндес.

Она поднялась по ступенькам на трибуну, бледная и сгорбленная.

Все еще болеет, — подумали мы, касаясь друг друга ладонями, чтобы не мешать окружающим.

Кэндес тем временем вставила в прорезь свой кубик, и позади нее на экране возникло название проекта.

У нее ошибка в слове «генетический»!

— Тише!

— Простите.

— Я… — начала Кэндес. — Я… я Кэндес Тергуд.

Затем на глазах у всех она поменяла интерфейс и начала заново.

— Я Кэндес Тергуд, и мой проект… — Она оглянулась на экран и замолчала. Затем снова сменила лица. По залу поползло недоумение. — Я Кэндес Тергуд, и вот тема моего д-доклада.

Ее всю трясло, бескровное лицо блестело от пота. Она нажала на кубик, и на экране побежали кадры видеофильма. Возможно, она и собиралась как-то комментировать происходящее на экране, однако это оказалось выше ее сил. Кэндес просто стояла, и все.

О, нет… Ну что же она застыла!

Прошло шестьдесят секунд, прежде чем доктор Томасин поднялся со своего места. Кэндес смотрела не отрываясь, как он поднимается по ступеням. Я со своего места чувствовала феромоны уверенности, которыми он пытался ее успокоить. Однако страх Кэндес оказался сильнее. Прежде чем доктор успел до нее добраться, она сбежала вниз по лесенке и бросилась к двери.

Скорее! — послала я. — Мы должны ей помочь.

— Следующий докладчик — Аполлон Пападопулос.

Наша очередь!

Но ей нужно…

Мгновенное согласие — и мы взошли на помост.

Вечером на ферму возвращались только мы шестеро и матушка Редд.

— Я лишь хотела помочь, — сказала Меда, когда мы расселись по местам.

— Доктор Томасин и без вас сделает все, что нужно.

— Понятно.

Я была уверена, что матушка Редд почувствовала наши угрызения совести. То, что мы не бросились вслед Кэндес, лежало на душе тяжким грузом. Она попала в беду, и, несмотря на все ее занудство, никакая голубая ленточка не стоила слез друга.

Она нам не друг.

Я обернулась к Мануэлю, дав волю своей злости. Он шарахнулся в сторону, но тут же призвал цепочку к согласию.

Ну и что! Все равно ей нужна наша помощь! — гневно заявила я и запустила в него своей ленточкой. Снаряд не попал в цель, плавно спланировав на переднее сиденье. Матушка Редд строго посмотрела на ленту, а потом на нас. Но мне было наплевать, даже когда воздух наполнился сконфуженными феромонами Строма.

Никто во всем зале не пришел ей на помощь. Никто! А ведь мы должны были.

Новая волна смущения — от Мануэля и остальных.

Она переволновалась и убежала, потому что помочь ей было некому. А теперь она вообще пропала!

В конце концов они со мной согласились. Оставшуюся дорогу до фермы мы просидели в молчании.

А дома в электронном почтовом ящике обнаружили счет за такси.

— Она здесь! Добралась на такси!

Мы заглянули в ее комнату, потом обшарили весь дом… Никого. Тогда мы проверили сарай и лаборатории. Матушка Редд стала звонить доктору Томасину, а мы побежали к озеру, но остановились, когда выводок Строма громким кряканьем возвестил о своем желании присоединиться к нам. Пришлось выпустить уток из вольера. Птицы тут же заковыляли к озеру.

— Куда это они?

— Похоже, папочка им больше не нужен.

На озере Кэндес тоже не оказалось. Мы остановились, оглядываясь в шести направлениях и пытаясь уловить хоть какой-нибудь знак, хоть намек на то, где она прячется.

Надеюсь, с ней ничего не случилось.

— Смотрите!

Из леса показалась целая утиная стая — это были наши утки, все до одной.

— Что это с ними?

Доковыляв до нас, птицы с громким кряканьем столпились вокруг наших ног.

— Час от часу не легче! Теперь у нас целое стадо привязавшихся уток!

Птицы оглушительно галдели, однако издавали не обычные нестройные звуки, а крякали дружно, в унисон, с равными промежутками и во все нарастающем темпе. Потом они вдруг развернулись и толпой направились к лесу. Мы двинулись следом.

Стадная цепочка?!

Вслед за утками мы пробирались сквозь ветки кустарника, стараясь не отставать от их неуклюжего строя. Впрочем, птицы ковыляли под кустами куда проворнее, чем мы продирались сквозь заросли. Довольно скоро мы вышли к поляне, где прямо на земле лежала Кэндес.

— О, нет!

Она была белая как мел и липкая от пота. Пульс едва прощупывался.

Смотрите, как запали щеки…

И кожа словно бумага.

На висках Кэндес просвечивали синие жилки вен.

Пока мы осматривали ее, утки продолжали толпиться вокруг.

Нужно отнести ее в дом.

Мы отыскали дорогу попроще и перенесли всю цепочку на ферму, по три звена за раз и мальчика последним. Нам ужасно не хотелось разлучать их, но они лежали без сознания и другого выхода не было.

— Батюшки! — всплеснула руками матушка Редд и тут же велела нам отнести Кэндес в лабораторию. Было так странно видеть ее в роли медика… Раньше матушка Редд лечила людей, хотя теперь ее специальностью была экология. Думаю, она и по сей день в душе оставалась врачом, даже несмотря на потерю звена. Но сколько необходимых навыков она потеряла вместе с этой частью?

— Кладите ее на стол. И скорее несите остальных.

Когда мы вернулись со следующей тройкой, матушка Редд уже проводила анализы: измерение уровня гормонов, анализы крови, генная карта… Когда мы втащили в лабораторию последнего из цепочки Кэндес, матушка Редд как раз говорила по видеофону с доктором Томасином.

— В генной карте серьезные отклонения от нормы. Похоже, Кэндес вводила себе какие-то метаморфанты, причем не далее как неделю назад. В результате — шок, почечная недостаточность, обмороки… Возможно, частичная амнезия. Я уже вызвала неотложку.

Доктор Томасин казался совершенно ошарашенным.

— Но зачем она это сделала?!

Он морочит нам голову.

Не знаю, откуда взялась эта мысль, но как только она прозвучала в моей голове, цепочка тут же со мной согласилась. Мы доверяли своей интуиции. Ни один из нас до этого и не думал в чем-то подозревать доктора Томасина, но то, что сейчас он неискренен, было ясно как день.

— Я подъеду в течение получаса.

Тут в разговор вмешалась Меда:

— Как могло случиться, чтобы личный доктор Кэндес не знал, что она балуется со своим геномом? Она ведь все лето была не в себе.

Сказано это было негромко, но достаточно отчетливо, чтобы услышала матушка Редд. Одна из них обернулась и пристально на нас посмотрела. Мы твердо встретили этот взгляд. Она чуть заметно кивнула.

— «Скорая» уже здесь, — сказала она доктору Томасину. — Мы едем в окружную больницу.

— Встретимся там, — кивнул он и отключился.

Матушка Редд обернулась к нам:

— Ждите меня здесь.

— Но…

— Я сказала, ждите.

Мы повиновались, а чтобы скоротать время, занялись поиском юридической и медицинской информации о послеродовом генетическом манипулировании. Да, дети в нашем обществе создаются искусственно — это факт. Но индивидуум (а точнее цепочка) — понятие священное и неприкосновенное. Однако доктор Томасин, создавший Кэндес, решил изменить ее, модифицировать свое творение.

Он не имел права.

В этом мы не сомневались.

Когда прибыл флаер «скорой помощи», матушка Редд отправилась не в окружную больницу, а в клинику Института.

В последнюю минуту она все же смягчилась и позволила нам сопровождать ее. Она, разумеется, и близко не подпустила нас к управлению, хотя у нас были водительские права и рефлексы раз в десять лучше, чем у нее.

Пока матушка Редд разговаривала с врачами из Института, мы ждали в коридоре. В институтской клинике мы почти не бывали, только в прошлом году проходили курс анатомии в одном из ее многочисленных корпусов. Специализировались мы больше на технических науках, а болели редко, да и не настолько серьезно, чтобы не справиться с хворью самостоятельно.

Время было позднее, но спать не хотелось совершенно. Мы то и дело поднимались на этаж А-1, чтобы справиться о состоянии Кэндес. Оно оставалось прежним.

Мануэль смотрел в окно на темные, неосвещенные корпуса. Институт, казалось, вымер: до начала осеннего семестра оставалось три недели, и сейчас здесь не было ни души — ни студентов, ни преподавателей.

Где-то резко хлопнула дверь. Мы оглянулись: в конце коридора показался запыхавшийся доктор Томасин. Видимо, не дождавшись, пока спустится лифт, он пробежал шесть пролетов по лестнице.

Мы машинально сгруппировались за спиной Строма в защитной позиции.

— Я думал, вы отвезли ее в окружную больницу, — сказал доктор Томасин.

— Нам все известно, — отрезала Меда. — И матушке Редд тоже.

— О чем ты? — удивился он.

Однако теперь эти уловки уже не могли нас обмануть.

— Вы целое лето изменяли ДНК Кэндес. Вы ее чуть не убили!

— Согласен, у нее есть определенные проблемы с ДНК. Но я тут ни при чем. Где она?

Он попытался обойти нас, но мы перестроились и загородили проход. Тут он по-настоящему разозлился.

— Прочь с дороги, щенки!

— Мы не щенки. И не подопытные кролики. Мы — люди, со своими правами, так же, как и Кэндес. Хотя вас, похоже, это не волнует.

В какую-то секунду мне показалось, что он вот-вот бросится в драку. Я почувствовала, как Стром выбирает наилучшую защиту, то есть нападение. На мгновение мы превратились в матрицу готовых реализоваться возможностей, в фалангу потенциалов.

— Джорджи, тебе лучше уйти. — Это матушка Редд появилась в дверях палаты Кэндес.

— Я только хотел взглянуть на нее!

— Нет.

— Но я же хотел как лучше! Я пытался создать совершенство, как ты не понимаешь!

— Я все понимаю.

— Это моя ответственность перед будущим, — горячо продолжал он. — Нам необходим жизнеспособный вид. Мир стоит на грани! Мы сейчас ближе к вымиранию, чем когда-либо! Я должен был спасти нас!

— Спасение человечества ценой человека — это слишком большая ответственность, — возразила матушка Редд.

— Вы отвечали за Кэндес, — сказали мы. — Но вы не справились. На нас самих вдруг навалилась огромная тяжесть ответственности: за друзей, за самих себя, за наших уток, наконец… Чувство, в котором переплетались долг и привязанность. Доктор Томасин глянул на нас.

— Я хотел создать что-то не хуже тебя.

— Вы это сделали.

Наши взгляды встретились, и мы ощутили его мысли. Через минуту он, кивнув, ушел.

После того как Кэндес выписали из больницы, мы виделись с ней лишь раз. Она приехала на ферму, и мы продемонстрировали ей утиную цепочку — сто пятьдесят семь уток как одно целое. Мы рассказали, что собираемся опубликовать статью, и хотели предложить ей соавторство.

— Нет, спасибо. Мне нечего добавить к вашей работе.

Мы не нашлись, что сказать, только пристыженно кивнули. У нас как-то вылетело из головы, что с последней генетической модификацией Кэндес частично лишилась памяти.

— Чем планируешь заняться теперь?

— Думаю поступать в медицинский. Конечно, многое придется начинать с нуля, но оно того стоит.

— Отличная мысль. Уверены, у тебя все получится.

Ее интерфейс обнялась с Медой, после чего Кэндес отправилась собирать вещи. На взлетной площадке произошло довольно неловкое прощание. Мы, разумеется, обменялись адресами и пообещали друг другу писать, но мне почему-то казалось, что письма от Кэндес мы так и не дождемся. Думаю, больше всего на свете ей хотелось забыть это лето, как страшный сон.

Мы проводили взглядом поднявшийся в небо флаер. Похоже, пора кормить уток. И когда только они наедятся!

Перевела с английского Зоя ВОТЯКОВА

© Paul Melko. Singularity Children. 2006. (Общий заголовок предложен автором специально для журнала «Если».)

© Paul Melko. Singletons in Love. 2002.

© Paul Melko. Strength Alone. 2004.

© Paul Melko. The Summer of the Seven. 2005. Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's SF» в 2005 г. Печатается с разрешения автора.

Производство компании «Солнечный дом — ДМ», Россия, 2006. Режиссер Юрий Кулаков.

Роли озвучивали: Сергей Безруков, Юрий Беркун, Александр Пинегин и др. 1 ч. 19 мин.

Мультфильм ждали. Все-таки в основе сюжета лежали важные события российской истории, а рекламные ролики поражали. Спустя семь лет работы первая часть отечественного анимационного проекта наконец-то добралась до широких экранов. К сожалению, далеко не все ожидания оправдались.

С технической стороны к создателям никаких претензий. «Князь Владимир» сказочно красив. Так красив, что воротилы из «Диснея» всерьез заинтересовались нашей студией. Отечественные мастера удачно совместили рисованную и трехмерную графику, создав чарующие пейзажи Древней Руси. Некоторые мультипликационные кадры достойны того, чтобы висеть на стене в картинной галерее рядом с произведениями лучших пейзажистов. Словом, художники и аниматоры справились со своей задачей на пять с плюсом, чего, увы, нельзя сказать о сценаристах.

По заявлениям создателей, мультфильм призван рассказать о том, как на Русь пришло христианство. Однако большая часть экранного времени почему-то отведена истории противостояния двух волхвов, а также другим — совершенно лишним и, кстати, неоконченным — сюжетным линиям. Есть, правда, мальчик Алекша, который минут пять что-то там лопочет о Едином Боге, просвещая доброго старичка-волшебника. Сам креститель, поданный чистеньким, наивным и доверчивым князем, появляется редко и по ходу мультфильма с христианством вообще не сталкивается. Лишь в финале вдруг восклицает: «Бог есть любовь!», оставляя зрителей в недоумении.

Кроме того, непонятно, для какой возрастной категории был создан мультфильм. Для подростков он скучен — удачных шуток раз-два и обчелся. Для детей он жесток и страшен: русичи и византийцы, истекая кровью, гибнут в кадре, а волхв-оборотень Кривжа в обличье медведя выпрыгивает из темноты в лучших традициях жанра «хоррор»…

Что ж, подождем вторую серию мультфильма. Возможно, она привнесет в проект целостность и ясность, которых ему так не хватает.

Степан КАЙМАНОВ

Производство компании «Дед Мороз Студио», Россия, 2006. Режиссер Олег Компасов.

В ролях: Филипп Авдеев, Роман Керимов, Александр Филиппенко, Александр Лазарев-мл., Нонна Гришаева, Спартак Мишулин и др. 1 ч. 31 мин.

Однажды томский писатель Юлий Буркин, работавший тогда в Алма-Ате, решил написать детскую повесть-ужастик, взяв в качестве прототипов главных героев своих сыновей — Стаса и Костю. Однако вскоре Юлий понял, что ему необходима помощь, и предложил соавторство молодому алма-атинскому писателю и журналисту Сергею Лукьяненко, главными героями книг которого тогда были в основном подростки. В результате совместного творчества появилась на свет повесть «Сегодня, мама», впоследствии ставшая началом трилогии «Остров Русь». Это был уже совсем не ужастик — наоборот, текст полон искрометного юмора, пародийных элементов, скрытых цитат. Авторы на слетах фантастов вслух зачитывали куски из еще не напечатанной повести, вызывая громкий смех слушателей.

Теперь имя Лукьяненко — хорошо раскрученный брэнд, за его произведениями почти сразу начинают охотиться киношники. На волне победного кассового шествия «Дозоров» почти любой фильм, снятый по мотивам текстов Сергея, обречен на успех. И очень хорошо, что следующим «обреченным» стал фильм жанра, почти не развитого в современном российском кино, полном бандитской и ментовской крови. Детская, семейная, научная фантастика — удел давно забытого прошлого: «Отроков во Вселенной», «Большого космического путешествия», «Лилового шара» и других. В постперестроечные годы — как отрезало: дорого и, казалось бы, нерентабельно. Попытки все же были, но в картонных декорациях, на дешевой пленке, с нищим финансированием от госорганизаций и благотворительных фондов. И вот нам подарили неплохие спецэффекты, добрый юмор, захватывающие приключения, визуальную и сюжетную изобретательность, адекватную музыку. Добавим отсутствие претензий на «эстетичность», непременный хэппи-энд — и что еще надо для семейного похода в кино? «Дозоры» показали, что у нас уже можно с отдачей вкладываться в кинофантастику, «Азирис» подтвердил, что нужно, и не только во взрослую.

Тимофей ОЗЕРОВ

В № 11 за прошлый год мы опубликовали острые (если не сказать — едкие) заметки Евгения Лукина «Вранье, ведущее к правде». В нынешней публикации, логически вытекающей из прошлой статьи, популярный фантаст пришел к еще более парадоксальным выводам. Так куда же на самом деле приводит «литературное вранье»?…

Пожаловался однажды преподаватель общественных наук:

— Спросишь об экономическом положении русского крестьянства накануне петровских реформ — отвечают: «Народу в те времена жилось плохо…». Ну допустим! А после реформ? «Тоже, — говорят, — плохо жилось…» Да ёлы-палы! Народу всегда жилось плохо! Ты мне про его экономическое положение расскажи…

Вот и с фантастикой та же история. Про какие годы ни спроси — вечно она в кризисе.

На самом деле за последнюю четверть века русская фантастика, если верить загибаемым пальцам, побывала в революционной ситуации (это когда авторы по-старому не могут, а читатели — не хотят) от силы дважды.

О первом кризисе, совпавшем с развалом Советского Союза, я поминал не раз. Поэтому повторюсь вкратце: в ту интересную эпоху — крысу ей за пазуху! — жизнь пошла невероятнее любого бреда, в результате чего термин «фантастика» практически обессмыслился.

Согласитесь, что, когда утрачивается понятие реальности, говорить о фантастических допущениях несколько затруднительно. Не знаю, как у других литераторов, а у меня тогда состояние было близкое к панике: да можно ли вообще что-либо выдумать в этом мире? Кроме железяк, конечно…

Затем, как и следовало ожидать, российское бытие вписалось в новые берега, народ более или менее привык к иным условиям — и кризис разрешился. Итогом его явились массовый замор «твердой» НФ и буйный расцвет фэнтези с сопутствующими ей хоррором, альтернативкой и проч. Передел печатных площадей исказил до полной неузнаваемости «Карту Страны Фантазии», нарисованную Георгием Иосифовичем Гуревичем еще в 1967 году и сохранявшую очертания вплоть до перестройки.

В данное время, как мне кажется, стремительно нарастает кризис номер два, так что «стране фантазии», видимо, грозит второй передел территории. А может, и не грозит — может, уже идет вовсю.

Существенное отличие нынешнего переломного момента от предыдущего заключается в том, что вызван он не кувырком окружающего бытия, как это было в прошлый раз, а кувырком общественного сознания.

Понятие реальности пусть в обновленном виде, но вернулось к россиянам. Зато понятие реализма расширилось настолько, что фантастике опять стало не от чего отличаться (тут, пожалуй, необходима оговорка: знаю, с литературоведческой точки зрения реализм и фантастика суть категории разного уровня и, следовательно, впрямую не соотносятся, однако в данном случае меня больше интересует мнение подавляющего большинства, склонного противополагать эти два явления сплошь и рядом).

Сравните привычную унылую повседневность с той, что клокочет в книгах и на экране, и осознайте наконец, до какой степени вы нетипичны. Вы не пытаетесь украсть ядерную боеголовку, в погоне за нарушителем правил дорожного движения не сносите пол-Майами, в вас никогда не вселялась душа недавно погибшего знакомого.

Впрочем, сказать по правде, в эпоху соцреализма дело обстояло не лучше. Сопоставляя себя с образами современников, приходилось то и дело с горечью осознавать собственную ущербность.

«Однажды к командиру линкора постучался механик. Он рассказал о неполадках в механизмах. «Может, дадите совет, товарищ командир?» А командир почувствовал, что ничем не может помочь: он знал меньше механика.

«Имею ли я право командовать кораблем? — думал он. — Мне еще так много надо учиться!»

Короче, подал рапорт и ушел чуть ли не в подручные кочегара.

Ну куда же мне к черту до этаких нравственных высот! Хотя сам-то я линкором никогда не командовал. Вдруг они все там такие!

Собственно, тот факт, что тронутый идеологией реализм даст в смысле невероятности событий сто очков вперед любой фантастике, в доказательствах не нуждается — аксиома.

Любопытно другое: нынешнее отношение искусства к презренной обыденности. Даже если какой-либо умник затеет подчеркнуто бытовой сериал, можно поспорить, что после сто двадцать пятой серии он соберет свою команду и мрачно объявит: «Теряем зрителя…».

И в семейные разборки немедленно вклинится барабашка.

Посмотрите, что творится с уголовным романом. Уж на что я не любитель подобного чтива и то обратил внимание: произведения мастеров, досконально знающих преступный мир, решительно вытесняются с прилавков так называемым женским детективом, то есть книгами, авторы которых, если и видели представителей криминалитета, то лишь по телевизору.

Как тут не вспомнить героя Питера Устинова — начальника полиции, единственной усладой которого были фильмы про сыщиков. Они помогали ему отвлечься от осточертевшей службы.

А достоверность любовного романа! Прямо хоть лозунг вывешивай: «Каждой уборщице — по очарованному миллионеру!».

Нет, конечно, в заповедниках областных отделений СП встречаются еще кропотливые бытописатели, но, во-первых, публикуются они самое большее тысячным тиражом, а во-вторых, и с ними тоже в последнее время не все по-прежнему.

— Вот ты фантастику пишешь… — роняет с неодобрением матерый прозаик-реалист. — А я вот, знаешь, тоже взял и написал… только не как ты, а всерьез. Почти публицистика получилась…

И вручает рассказик, содержание которого примерно таково: таксист везет даму, и та жалуется, что ей приснилась дата смерти — сегодняшнее число, естественно. Пока шофер пытается убедить пассажирку, что не стоит верить каждому сновидению, они прибывают по адресу. Женщина расплачивается и выходит — в аккурат под колеса самосвала.

Точка.

А! Нет! Еще дюжина знаков препинания, между которыми втиснулись и потусторонний мир, и Космический Разум, и карма, и чего только не втиснулось!

Автор, повторяю, исповедует «правду жизни» и клеймит любое от нее уклонение.

От использования откровенной чертовщины вроде бы удерживаются одни лишь создатели «социально направленных» произведений, да им оно и незачем: как уже было сказано, тронутый идеологией реализм в плане вранья даст сто очков вперед любой фантастике.

Что остается? А, ну да! То, что литературоведы именуют мистическим реализмом. «Кысь», к примеру…

Нет, ну это ж надо сколько развелось конкурентов!

Из приведенных примеров обратите особое внимание на фигуру серьезного прозаика, без тени смущения вторгшегося на территорию фантастики и ухитрившегося при этом остаться воинствующим реалистом.

Вот он, тот самый кувырок мировоззрения, о котором я, собственно, и собираюсь вести речь. Вот она, та граница, что в недалеком будущем (впрочем, оно никогда умом не блистало) отделит фантастику от пресловутого мейнстрима. Полагаю, что вскоре отличать их будут вовсе не по качеству текста, а по отношению автора к изображаемым явлениям. «Не как ты, а всерьез». В этом вся штука.

В беседе с перебежчиком-реалистом у меня, понятно, язык не повернулся сказать, что, признав Космический Разум «правдой жизни», а свое творение — публицистикой, он лишил его условности, став таким образом из потенциальной добычи критика потенциальной добычей психиатра.

Всякий переворот в умах непременно чреват прелюбопытнейшими парадоксами. Скажем, победа материализма в нашей стране (1917 г.), по остроумному замечанию современника, практически уничтожила все материальное: ни харча, ни одежки — одни идеи. Или возьмем нынешних россиян: стоило даровать свободу совести, как совесть была повсеместно утрачена напрочь, о чем красноречиво свидетельствует хотя бы переосмысление глаголов «обуть», «кинуть» и «заказать».

Другой парадокс: чем яростнее поборник старой веры ратовал за нее в прошлом, тем более горячим сторонником нового учения он сделается в будущем. Но поначалу обычно попытается обе истины совместить. Подчеркиваю: поначалу.

Что мы и видим в данном случае.

Да, реалист остался реалистом, ибо Космический Разум, равно как и потусторонний мир, с некоторых пор стали для него действительностью. Летающие тарелки, привидения, магия, взрывающиеся в печени больного черные дыры — все это, господа, было когда-то нашей нераздельной собственностью. И вот, здравствуйте вам, приходят, раскидывают пальцы веером и предлагают делиться!

Звери алчные, пиявицы ненасытные, что ж вы фантастам-то оставляете?

А действительно…

Согласно лаконичному вокабулярию Ожегова, слово «фантастика» (в собирательном и самом близком для нас смысле) означает «литературные произведения, описывающие вымышленные, сверхъестественные события».

Ну, «сверхъестественные» в следующем переиздании, скорее всего, выкинут из соображений политкорректности, ибо сверхъестественное теперь считается реально существующим. И что в остатке? «Вымышленные»? Однако позвольте! События, описанные в любом художественном произведении, не что иное, как вымысел.

Беда да и только!

Впору предпочесть другое толкование того же С.И.Ожегова, снабженное, правда, пометкой разг.: «Что-н. невообразимое, невозможное». А может, оно даже и лучше, что разг. — все ближе к мнению народному.

В чем-то судьба фантастики напоминает мне судьбу интеллигенции: никто не может точно сказать, что это такое, однако ругают. Причем по нынешним временам ругани, имейте в виду, предвидится куда больше, нежели по предыдущим.

Сами подумайте: чем раздражала фантастика широкую публику в эпоху диалектического материализма? Всего-навсего непонятностью и отрывом от жизни.

А теперь?

А теперь дело куда серьезнее. Одним только своим названием фантастика утверждает, что такие достоверно существующие и всенародно любимые явления, как астрал, НЛО, ворожба, целительство, и проч. — выдумка чистой воды.

Да за это убить мало!

Первыми, как всегда, сориентировались торгующие. Лет этак десять назад я был свидетелем следующей сцены: покупатель, уже взявший с лотка книгу Генри Лайона Олди, прочел аннотацию — и заколебался.

— Это не фантастика, — видя такое дело, быстро предупредил книгопродавец. — Это мистика.

— Но вот же написано…

— Да мало ли что там написано!

Лицо книголюба прояснилось, глаза сделались понимающими-понимающими — и полез он, родимый, за кошельком. Вспомнил, не иначе, недавние времена, когда запретная мистика была вынуждена прикидываться вполне разрешенной НФ.

Впрочем, кто ею только тогда не прикидывался! От экстрасенсов до диссидентов.

Теперь же, обретя легальность, мистика стала куда более солидным брэндом. Прислушайтесь, с каким скромным достоинством роняет иной «бальзаколетний картавец»:

— Я — мистик…

И его можно понять. Не выдумку исповедует — истину.

Полагаю, фантастику (описание сверхъестественных событий понарошку) еще долго будут смешивать с мистикой (то же самое, но всерьез), хотя рано или поздно размежевание должно произойти.

Куда быстрее, на мой взгляд, случится исход с родных равнин так называемой «сакральной фантастики». Кстати, на редкость бестактный термин. Если перевести это грандиозное словосочетание на исконный русский, получится «священный вымысел», что по нашим временам как-то, согласитесь, не совсем деликатно. Если священный, то какой же он вымысел, а если вымысел, то какой же он священный? Верующие таких шуток не одобряют…

Иное сакралище наше бесценное немедля возразит: «Как это не одобряют? Самый свежий пример: роман Сергея Чекмаева «Анафема». Вышел в фантастической серии «Звездный лабиринт», обложка — соответствующая, содержание — тоже. Тем не менее на недавно прошедшем конвенте «Басткон-2006» именно этому произведению была присуждена особая премия Союза православных граждан…».

Так-то оно так, но вчитайтесь в формулировку: «За истинно христианский реализм и формирование положительного образа сотрудников синодальных структур Русской православной церкви».

Понятен намек?

Если не понятен, поясним: не шалите, ребята. Православие — это вам не эзотерика. Коль скоро речь идет о вере — то реализм и только реализм. Слово «фантастика» недопустимо в принципе, как оскорбляющее религиозное достоинство граждан.

Как там у Ожегова?

«Что-н. невообразимое, невозможное (разг.)».

Ну вот тот-то же…

Между прочим, намек был устроителями конвента понят правильно. Когда дело дошло до присуждения за роман «Анафема» награды самого «Басткона», формулировка прямо-таки сияла безупречностью: «Премия «Бесобой» (за успехи в сфере мистической литературы)».

Конечно, любой переходный период путаницы не избежит. Так, маги и астрологи (кстати, извечные противники Христа) сейчас усиленно косят под православных, а на бейдже эльфийки значится: «Раба Божья Нонпарель» (имя точно не вспомню, но, честное слово, сам видел!). Опять же миссионерская деятельность требует определенного компромисса, что мы и видим в случае присуждения награды фантастике за реализм. Однако не век же мириться Русской православной церкви с тем, что произведения, «формирующие положительные образы сотрудников синодальных структур», выходят в свет с брэндом, ставящим под сомнение достоверность этих образов!

Фантастика всегда была попыткой выйти за пределы реальности.

За это она любима, за это ненавидима.

Сейчас, как мы убедились, изрядная территория «страны фантазии» аннексирована действительностью (или тем, что принято ею нынче считать), в результате чего и подверглась нашествию столь нелюбимых туземцами реалистов и мейнстримщиков. На наших глазах происходит возникновение неких буферных державок, одни из которых, надо полагать, со временем вернутся в лоно фантастики, другие прильнут к сосцам так называемой серьезной литературы.

Не в пример широкой публике почитатели фэнтези и НФ в большинстве своем хорошо понимают условность искусства, что, на мой взгляд, говорит об удивительно высокой читательской культуре. Они (воспользуюсь примером одного преподавателя) никогда не кинутся, самозабвенно прорывая холст, спасать персонажей картины Айвазовского «Девятый вал», поскольку прекрасно сознают, что перед ними полотно, а не бушующее море. Даже если особо очарованные из них съедутся на ролевую игру, так ведь условность и в игре присутствует.

То ли дело мистики: для этих что на витрине — то и в магазине. Как говорится, в жизни всегда есть место полтергейсту. Критический рассудок отключен, рубильник — сломан.

Не зря же, ознакомившись с итогами опроса на сайте «Русская фантастика», Эдуард Геворкян не смог удержаться от восклицания: «А что, если фэндом остался единственным островком здравомыслия? Я не знаю, радоваться этому или ужасаться…».

Но с другой стороны, может ли быть иначе, если оккультисты, астрологи и ловцы снежных человеков чуть ли не всей популяцией схлынули через борт? Остались преимущественно читатели.

Чем же все-таки разрешится данный кризис? Какие очертания примет «страна фантазия», ну, скажем, к 2013 году?

Точно предугадать не берусь, поскольку не в материале, однако мнится, что наша литературная автономия по старой доброй традиции и впредь будет кончаться примерно там, где кончается здравый смысл.

Но все это, учтите, при условии, что российская действительность в ближайшее время не совершит еще какого-нибудь кувырка — и хорошо если через голову.