— Пожалуйста, не выпускайте Путьку без меня,— по­просила баба Ната. Она мыла посуду.

— И без меня,— крикнула мама. Она выгребала все из чемоданов.

Дед подмигнул нам с Галкой и сказал:

— Будем мы тут каждого ждать!

Баба Ната ничего не ответила. Она не видела, что дед вовсю улыбается, но все равно знала, что он шутит. И ма­ма, конечно, знала, но все-таки крикнула:

— А я не каждая, я твоя дочь. Мы встали в кружок.

— Можно я... — начала было Галка канючить, но мама перебила ее:

— Пожалуйста, не делай мне печальных глаз. Так и быть, Путьку выпустишь ты, ты о ней лучше всех забо­тишься.

— Правильно,— сказала я,— давай уж выпускай.— Но про себя я подумала, что уж больно часто я этой Галке сегодня уступаю, как бы не зазналась.

Галка вынула из коробки Путьку, прижала ее к себе, как котенка, чего-то тихонько сказала ей и опустила на траву. А Путька, ну, хоть бы на минутку задумалась, хоть бы осмотрелась, куда это ее привезли, нет, она только разинула рот, это она у нас так улыбается, вытянула шею и — раз-два — пошагала вперед. Мы с Галкой совали ей ее любимые листья одуванчика, листья клевера, но она и смотреть на них не хотела, а все шла и шла! Наверно, она боялась, что ее опять посадят в коробку из-под папиных башмаков.

Нам с Галкой тоже не терпелось побегать по саду. Дед Володя сказал, что уж ладно, посторожит он нашего кро­кодила. И мы помчались. Сначала к розам. Это мы их вы­растили. Баба Ната, я и Галка. Мама сколотила маленький парничок, насыпали мы в него хорошей земли и посадили черенки, которые нам подарили. Мы часто-часто поливали их, прикрывали бумагой стекло, когда солнце было очень жарким. И уже на следующее лето, в прошлом году, на на­ших черенках появились цветы. И сейчас кустики уже на­брали бутоны, много бутонов.

Потом мы поздоровались с земляничными полянками, Это лесная земляника, потому что не так давно здесь ни­какого дачного кооператива не было, а вместо него стоял обыкновенный лес. Цветов на земляничных полянах уже почти не было, зато много было зеленых ягод. Наверно, это потому, что, когда мы с Галкой поливали цветы да грядки, мы и про земляничные полянки не забывали.

В маленьком огороде росли и редис, и лук, и морков­ка — всего понемногу. Огород сажали дед с бабой Натой, зато мы будем полоть грядки. Мне, правда, не очень нра­вится эта работа, и после меня грядки получаются не боль­но чистыми. А Галка уж ни травинки не пропустит, мурлыкает себе чего-то под нос и дергает. И два и три часа может дергать. Она и уроки так учит, несколько раз одно и то же переписывает. Александра Александровна, раньше моя учительница, а теперь Галкина, сказала про нее маме:

— У вашей дочери удивительное для ее возраста упор­ство.

Про мое упорство она, наверно, ничего не говорила маме потому что мама несколько раз мне повторяла, что на одних способностях я далеко не уеду. Маме не нравится, что я быстро делаю уроки. Но разве я виновата, что они у меня быстро делаются. Правда, Галка привезла с собой похвальную грамоту, а у меня похвальной не получилось. Чуть-чуть.

Мы с Галкой так разбегались, что даже не спросили про белку и дятла. А бабе Нате с дедом Володей не хотелось нас огорчать, и они уже только потом сказали нам, что по­ка в птичьих домиках пусто. У нас два птичьих домика, Один висит на высокой старой сосне как раз напротив окна маленькой нашей кухни. Он больше, намного больше обык­новенного скворечника, с круглым оконцем и широким крылечком. В прошлом году там жила белка. Первый раз мы увидели ее, когда шубка на ней была еще наполовину зимняя, а хвост тонкий, некрасивый. Выходила она из до­мика, когда наш дед Володя делал в саду зарядку, в шесть часов утра. Сначала она резвилась на березах, особенно на той, которая росла возле комнаты, где спят дед с бабой и где мы обедаем. Потом белка прыгала по широким липам, взлетала по стволам сосен. Где только ее не носило! Потом она надолго скрывалась в своем домике. Наверно, спала. И опять прыгала и опять спала. Спала она много, и мы на­звали ее Соней. Нас она долго дичилась. На крышу малень­кого сарая мы бросали для нее орехи, абрикосовые косточ­ки. Орехи она разгрызала, а зернышки из жестких абрико­совых косточек выпиливала своими длинными острыми зубами. Мы сами это видели. Возьмет она с крыши косточ­ку, прыгнет на сосновую ветку, всегда на одну и ту же, и пилит, пилит, пока не добудет зернышко. Мы в Харьков много увезли таких косточек с дырками, чтоб ребятам по­казать.

Потом уже к осени Соня так к нам привыкла, что ста­ла брать орехи прямо из наших рук. Сначала только из моих, я очень долго этого добивалась, возьму орехи и стою-стою с протянутой ладонью. Соня не жадничала, брала орехи по одному, даже самые маленькие, все равно по одному. И не упрыгивала на свою любимую ветку, а грызла орехи прямо на земле, почти у самых моих ног. Вот как расхрабрилась!

Второй домик на невысокой молодой сосне, он меньше первого, и в прошлом году в нем жили два дятла — дятел-папа и дятел-мама. Они все время влетали в домик и тут же вылетали, потому что носили разных жучков да чер­вячков своим детям. Потом мы увидели и их детей.

А нынче вот не было ни белки, ни дятлов.

— Ничего,— успокаивал нас дед,— еще объявятся наши квартиранты, куда они от нас денутся.

— Найдут куда,— сказала я,— вон сколько в нашем по­селке и в Зареченске разных домиков на деревьях понаве-шено. Мы с Галкой даже, знаешь, какой видели — двух­этажный!

— На одном этаже птицы или белки спят, на другом играют, обедают,— тут же сочинила Галка.

— Между прочим,— сказала мама,— мне давно хочется сколотить такой домик.

Наша мама, как мальчишка: ужасно любит чего-нибудь мастерить.

— Вот что еще плохо,— сказала баба Ната,— В нашем дачном поселке нынче почти одни только старые да малые живут. Школьники-то, наверное, по пионерским лагерям разъехались. Руфа и та к своей тете в деревню ускакала.

Руфа была на год старше Галки, а меня на год моложе, мы с ней целое лето дружили и даже ни разу не поссори­лись.

— А зареченских ребят ты тоже не видела? — спросила Галка у бабы Наты.

Зареченскими мы называли ребят, которые жили не в нашем поселке, а на горе за лугом. Посреди этого широко­го луга течет речка. Она узкая и мелкая, но вода в ней прозрачная, голубоватая, дно песчаное, твердое. Из-за этой маленькой речки и поселок, который стоит на горе, называется так: Зареченск. Но названия самой речки, сколько мы ни спрашивали, никто не знал. И в прошлом году мы с ребятами взяли да придумали ей свое — Безымянка.

Наш дачный поселок появился недавно, а Зареченск наверно, сто лет назад, потому что там живет бабушку Анисья, которой уже больше восьмидесяти лет, а она нам^ говорила, что родилась тут. У этой бабушки два внука — Федя и Коля, но Колю почему-то все зовут Коляткой. Колятка старше Феди на два года, как я Галки, но дружил он больше не со мной, а с Галкой. Встречались мы с ними на лугу, там с утра до вечера полно ребят, очень там всегда весело!

Баба Ната сказала, что видела многих зареченских ре­бят, но Федя с Коляткой, должно быть, тоже куда-то уеха­ли, а то бы уж, наверно, забежали спросить про нас с Гал­кой.

— Ну и пусть уехали! Нам и без них будет хорошо. Уж это Галка просто так сказала. Я же видела, что она расстроилась, зимой они с Коляткой даже письма друг другу писали, вот как подружились.

Зато тот, которого мы с Галкой ни капельки не любили, даже просто терпеть не могли, никуда не делся. Мы увиде­ли его в первый же день, когда вышли с Галкой за калит­ку порисовать. Здесь все дети рисуют прутиком прямо на песчаных дорожках.

Я где-то слышала, что люди, у которых нет ни слуха, ни голоса, очень любят петь. Со слухом у нас с Галкой все в порядке. Зато мы плохо рисуем, но очень любим рисовать. И вот только я нарисовала прутиком огромную ромашку, как услышала: дзинь-дзинь. Я поднялась с корточек и увидела его. Он ехал на велосипеде, наверно, из ма­газина, потому что с сумками. По-моему, он был все таким же толстым, и еще штаны на нем были какие-то дурацкие, в клетку, ни один мальчишка ни за что бы такие не надел.

Галка громко сказала:

— Смотри, Кабанчик!

Это мы в прошлом году его так дразнили за толщину. Мы его дразнили, а он будто ничего и не слышал, он не обращал на нас никакого внимания. А тут вдруг как кру­танет рулем и проехал прямо по моей ромашке. Нарочно проехал, я же видела, что нарочно. Может, он и меня бы задел, если бы я не отскочила в сторону.

— Ну, ты, Кабанчик! — крикнула ему вдогонку Галка.

— Отдай свои штаны Олегу Попову! — крикнула я.

Но он даже не обернулся.

Самый первый раз мы увидели этого мальчишку в ма­леньком магазине нашего дачного поселка, и он нам сразу не понравился. Волосы у него какие-то красноватые, сам толстый, щеки круглые, как будто за каждой щекой он держал по яблоку. И еще уж больно много он говорил раз­ных вежливых слов.

Продавщица налила ему в бидон молока, и он сказал ей не просто «спасибо», а «спасибо, большое вам спасибо!» Потом попросил ее: «Будьте так любезны, дайте мне листок бумаги завернуть хлеб». Он всегда приходил в магазин с большим бидоном, и тетя Надя, наша продавщица, каждый раз спрашивала его:

— Полный?

— Да, будьте любезны, полный,— отвечал Кабанчик.

У нас в классе тоже есть мальчишки, которые довольно часто говорят вежливые слова. И «пожалуйста» говорят, и «спасибо» говорят, и «извините».

Но Кабанчик говорил это так важно, таким взрослым голосом, что мы с Галкой еле-еле терпели, чтоб не рассме­яться.

Только один раз он поступил как обыкновенный нор­мальный мальчишка. Тетя Надя налила ему в банку смета­ны, да немножко мимо, и он слизнул с банки сметанную дорожку.

И вот мы снова с ним встретились.

— Лучше бы он куда-нибудь уехал,— сказала Галка,— а Руфа бы и Федя с Коляткой остались здесь. Опять будет кривляться в магазине.— И Галка передразнила Кабанчи­ка: — «Будьте любезны, прошу вас, пожалуйста...».

— Ну и пусть кривляется,— ответила я,— нам-то что!

— Это он со злости твою ромашку переехал,— опять сказала Галка,— и глазищами своими так сердито-сердито зыркнул на нас.

Я рисовала прутиком дом и думала, что любой бы маль­чишка на его месте давно бы нас с Галкой отлупил.

— Интересно, как его зовут,— сказала Галка.

— Эдиком,— буркнула я.

— А ты откуда знаешь?

— Слышала.

Я соврала. Ничего я не слышала, даже не знаю, почему у меня вырвалось это имя — Эдик.

Дача наша похожа на скворечник, она узкая и длинная. Чтобы достать до нашего потолка рукой, деду Володе пришлось бы встать на плечи высокому дяде Славе, кото­рый привез нас сюда с вокзала.

У нас комната и терраса. Мы с мамой и Галкой спим на террасе. Тут только одна стена деревянная, а еще три — просто окна. И все они все время открыты.

Я люблю утро. Я еще даже не успею как следует про­снуться, а уже думаю про себя: «До чего же хорошо!» Да­же зимой так думаю. На улице совсем темно и дует такой холодный сильный ветер, что в школу приходится идти за­дом наперед. И все равно хорошо!

А летом на даче уж совсем здорово бывает по утрам. Целых пять открытых окон на нашей маленькой террасе. В одно окно заглядывают к нам липы: «С добрым утром!». В другое — тонкие березки: «С добрым утром!» А птицы и щелкают, и свистят, и щебечут: «С добрым утром!», «С доб­рым утром!»

Я бегу к окну, возле которого растут березки. Смотрю вниз и вижу, что дед Володя уже марширует по дорожке, значит, он еще только начинает свою утреннюю зарядку. Он тоже меня видит и кричит мне громко:

— Разомнемся, а? Пусть там всякие-другие вылежива­ются.

«Всякие-другие» — это мама с Галкой. Они любят по­слать подольше. Баба Ната уже тоже встала. Она тоже занимается гимнастикой, но очень немножко, потому что ей еще надо успеть приготовить для деда и себя завтрак, они рано уезжают в город.

Дед делает трудные упражнения, у меня они плохо получаются, я стесняюсь деда и всегда прошу его, чтоб он на меня не смотрел. Интереснее всего бегать, дед подни­мает руку и командует:

— Вперед!

Дед Володя довольно полный и старше меня почти в шесть раз, но я за ним еле-еле поспеваю, хотя вон какая длинноногая. Это потому, говорит наш доктор баба Ната, что дед всегда занимается гимнастикой.

Однажды утром мы услышали голос деда Володи:

— Жители сказочного королевства, а жители сказочного королевства!

Так кричал королевский страж в кинофильме «Золуш­ка». И наш дед так кричит, если у него есть для нас инте­ресная новость.

Я сразу подумала, что дед наконец увидел нашу белку Соню. Галка, наверно, тоже об этом подумала и так обра­довалась, что без своего всегдашнего раскачивания мигом вскочила с постели, и мы с ней наперегонки помчались вниз по лестнице.

Дед высоко закинул голову и смотрел на второй ма­ленький птичий домик. Из круглого окошка домика тор­чал длинный нос.

— Здорово, дятел,— крикнул дед,— здорово, дурачина! Что же ты так поздно к нам пожаловал?

Мы с Галкой сначала совсем не обрадовались дятлу А баба Ната, наверно, больше всех птиц любила дятлов, и ей хотелось, чтоб и мы с Галкой их любили.

— Это же такая трудяга,— говорила она нам про наше­го дятла.— Только и слышно: тук-тук, тук-тук. Сколько деревьев он за день-деньской обстучит, а как весело, как звонко вскрикивает, когда перелетает с дерева на дерево, Прелесть, что за птица!

— А белка все-таки лучше дятла,— говорила Галка,— правда, Наталка?

— Конечно, лучше,— ответила я.

— Подождите, еще прискочит к нам и белка,— успокаи­вала нас баба Ната.— Где еще ей найти такой просторный уютный дом.

Но белка все не прискакивала и не прискакивала. Каж­дое утро мы бросали на нашу большую кормушку — крышу низенького сарая — хлеб, крупу для разных птах. Потому они, наверно, и рассаживаются на деревьях возле наших окон, потому так и гомонят по утрам, чтоб скорее им по­давали завтрак. Бросали мы на крышу и орехи. И все по­глядывали сверху из окна кухоньки на нашу кормушку. Хлеб и крупа исчезали быстро, птиц в нашем саду летало все больше и больше. А орехи никто не трогал. Но мы их не убирали. Мы все ждали, как однажды дед опять закри­чит: «Жители сказочного королевства, а жители сказочно­го королевства!» И тут уж окажется, что к нам пожало­вала белка.

Однажды вечером, но когда еще было светло, как днем, сидели мы возле дома на скамейках, они стоят «лицом» друг к другу. Сидели, разговаривали. Немножко говорила я, побольше баба Ната, а больше всех мама. Дед молчал да поглядывал вокруг. Лицо у него было задумчивое, доброе. У него всегда бывает такое лицо, когда он смотрит на деревья, на небо, на птиц.

Галку мама отпустила за калитку порисовать прутиком на песчаной дорожке. И вдруг мы увидели, как она быстро-быстро, словно удирает от кого-то, бежит к нам. Такая довольная, улыбается.

— Сейчас увидите, сейчас увидите,— крикнула она еще издалека.— Увидите, что я нашла! Чур, это мое будет, чур, мое!

Обеими руками она держала что-то покрытое пестрой ситцевой кофточкой, которую сняла с себя.

— Угадайте, что это, ни за что не угадаете,— кричала она.— Ни за что!

— А мы все-таки попробуем,— сказала баба Ната.— Она любила с нами играть в угадайку.— По-моему, это кошка.

— Холодно, холодно,— закричала Галка.

— Кутёнок,— сказала я. Мы с ней так мечтали о собаке.

— Еще холоднее,— Галка нарочно задрожала.— Уф, пря­мо мороз!

— Белка,— сказала мама.

— Немножко теплее, самую чуточку.

Я подумала, что, значит, у Галки в руках не домашнее животное. Кого же она могла поймать. Зайца? Как бы ни так, разве его поймаешь, но я все-таки сказала:

— Заяц.

— Холодно, холодно,— Галке, видно, не терпелось от­крыть свой секрет, она уже даже шевелила губами.

Дед указательным пальцем что-то писал по воздуху. И такая у него была хитрость в глазах, что мы все поняли: он уже давно угадал, но помалкивает.

— Черепаха,— сказала мама.

— Вот еще,— безо всяких «холодно» и «тепло» ответила Галка.— Что нам одной Путьки мало?

Тут уж дед не выдержал.

— Ненаблюдательный вы народ,— сказал он со сме­хом.— Маетесь, маетесь, будто у вас глаз нет. Вы посмот­рите, какая круглая эта животинка. Кого же еще круглее жа могла словить Галка.

— Горячо! — заорала Галка и опустила на стол, который стоял между двумя нашими скамейками, ежа.

Вот это был еж, я даже не знала, что бывают такие большие ежи. И иголки на нем были какие-то ненормаль­ные, зеленые.

— Я нашла его на дороге, он переходил дорогу, и я его увидела. Он хотел подлезть под забор в сад той бабушки, у которой есть внучка Оля.— Тут Галка немножко помолчала, потом сделала бабе Нате большие глаза и сказала тихонько: — Баба Ната, пожалуйста, разреши ему у нас жить.

— Ни в коем случае! — ответила вместо бабы Наты мама.— Вы еще не знаете, как он топает, ходит, будто в барабан бьет.

Мне тоже очень хотелось оставить у нас ежа, и хотя мама сказала: «Ни в коем случае!» — я стала заступаться за ежа, я сказала, что он ходит не так уж громко. И потом он полезный, он уничтожает вредных насекомых.

— И мышей ловит,— добавил наш заступник дед Во­лодя.

Мама сердито глянула на него и сказала, что, если бы еж даже умел стирать белье и чистить картошку, все рав­но бы она его не оставила, что это жестоко держать его в неволе. Пусть живет, где ему нравится, вместе с другими ежами, пусть ест, что хочет, что он привык есть.

— Так ведь Путька же живет у нас одна, без других черепах,— возразила Галка,— а ты же не говоришь, чтоб мы ее выпустили.

Тут заговорила баба Ната:

— Понимаете, девочки, Путьку я купила в зоомагазине. Ее все равно бы кто-нибудь купил, и она все равно жила бы у кого-нибудь дома, и выпустить ее просто боязно, она такая маленькая, беззащитная.

— Ну, уж ладно...— скучным голосом сказала Галка,— пусть идет, куда шел.

Выпустили мы ежа на том самом месте, где его Галка поймала. Потом она сердито буркнула мне, чтоб я не хо­лила за ней, и пошла к Путьке, которую мы днем держали в большом низком ящике в саду. Попасем ее на травке и опять в ящик, чтоб не потерялась. Пить чай Галка пришла скрасными глазами, значит, плакала, значит, очень ей все-таки не хотелось отпускать ежа.

На следующий день утром пошли мы с ней за молоком. А навстречу нам с большим своим бидоном быстро-быстро идет Эдик, так мы с Галкой называли теперь между собой Кабанчика. Из-за ежа Галка встала утром сердитая, на всех дулась, за завтраком ничего не ела. И тут она крикнула вслед Эдику.

— Эй, воображала — хвост поджала!

Я дернула Галку за косу.

— Чего ты сегодня на всех кидаешься!

— Ай! — запищала Галка.— Вот скажу маме, она тебя в Харьков отправит, будешь там в пустом дворе одна бол­таться.

— А я ей скажу, что ты всех задираешь.

— А кто его первый назвал Кабанчиком, скажешь я? А кто кричал: «Отдай свои штаны Олегу Попову», ска­жешь я?

В магазине мы увидели маленькую Олю с бабушкой. Оля нам нравилась, если бы она не была немного младше нас, мы бы с ней обязательно подружились. Олина бабушка отозвала нас в сторонку и сказала, чтоб мы зашли к ним.

— Диво дивное мы вам с Оленькой покажем,— пообе­щала она.

Купили мы молоко и прямо с молоком пошли к Оле. Они жили в маленьком одноэтажном домике. Над окнами его деревянные кружева, будто кокошники. На крыше деревянный петушок — красный гребешок. Даже три сту­пеньки на крыльце в разные цвета выкрашены, одна зеле­ная, другая красная, третья — синяя. Это все Олин дед для своей внучки старается. У нее дед настоящий — с белой бородой, с усами. Провела нас бабушка в кухню, открыла крышку подпола и сказала, что сначала сама туда спустится, потом уж мы. Если кто из нас спотыкнет­ся — она подхватит. Спустились мы все в подвал, бабушка щелкнула выключате­лем, это, наверно, то­же дедушка даже в подвал электричество провел. И что же мы увидели? В углу сидит громадный зеленый еж, а возле него ма­ленькие ежата копо­шатся.

Конечно же, это была та самая Галки­на ежиха, про кото­рую мы думали, что она еж. Но Галка все-таки спросила:

— А... она тут все время сидит?

— Да нет, не все время,— ответила ба­бушка,— на волю вы­ходит. Иной раз хва­тишься, а ее нет, по­гуляет, подышит све­жим воздухом, может, поест там чего не то — и опять к своим деткам бежит.

— Вы ее купили или просто нашли? — спросила я.

— Сама пришла,— быстро-быстро, как наша Галка, за­говорила Оля.— Дед говорит, что она в окошечко пролезла, вон видите там такое окошечко, у самого пола.

— Где же ей еще пролезть, как не через это оконце.

Гнать мы ее, понятное дело, не стали, пусть, мол, живет, коли наш подвал ей по душе пришелся.— Олина бабушка говорила, а сама так ласково смотрела на ежиху.— Дед наш съездил в зоопарк, расспросил там, чем кормят ежей, ка­кой за ними уход нужен. А тут глядим, детки у нашей квартирантки народились.

Домой мы с Галкой пришли веселые. Очень уж мы бы­ли довольны, что выпустили вчера зеленую ежиху, что не разлучили ее с ежатами.

Хорошо у нас в саду, хорошо ходить по широкой просе­ке, по обе стороны которой растут высоченные, кажется, до самого неба, сосны. Но больше всего нас тянуло на луг. Он какой-то необыкновенный, будто заколдованный, уж ходят-ходят по нему люди, уж бегают-бегают ребята, даже коровы пасутся, а трава здесь все равно высокая, все равно зеленая. И цветов не убывает, цветов здесь столько, прямо глаза разбегаются — ромашки, колокольчики, кашки раз­ные. И такого огромного, такого синего неба, как над этим лугом, я не видела нигде.

В то утро мама сказала нам за завтраком:

— Сходите за молоком, а потом — марш на луг.

— Прямо одни? — удивилась Галка.

В прошлом году мама отпускала нас на луг, только ко­гда за нами заходили ребята.

— Прямо одни, вы же стали постарше. Только чтоб в речку у меня не лезть, рано еще купаться!

— Почему это рано,— затянула Галка плаксивым голосом.— Сама же каждый день говоришь: «Ну и жара, ну и жара».

— Жарко-то жарко, но вода в речке еще как следует не прогрелась,— ответила мама.

— Прогрелась,— заспорила Галка,— Безымянка же мелкая.

— Не купаться! — строго повторила мама.

— Вас поняли,— ответила я.

Схватили мы с Галкой бидон, немножко поцапались из-за того, кому нести нарядный кошелек, который маме свя­зала ее подруга, и помчались в магазин. Там было мало людей, но новая продавщица отпускала медленно, потому что все время разговаривала. В прошлом году здесь была другая продавщица, добрая такая, вежливая. Почти всех она называла по имени, у хороших людей, наверно, и па­мять лучше, чем у плохих. И все взрослые называли ее просто Надей или Надюшей, потому что она была еще молодая, а мы, ребята, тетей Надей, потому что она была гораздо старше нас. А эту новую продавщицу никто никак не называл, наверно, потому, что уж очень часто она сер­дилась.

Сегодня в магазине были взрослые люди, а один так совсем старый старик с палкой в руке. А детей — только мы с Галкой да еще Оля, она всюду ходит со своей бабуш­кой. Потом прибежал Эдик в клетчатых штанах. Старик с палкой сказал ему ласково:

— Иди сюда, мальчик, ты впереди меня стоял. Иди, иди, милый!

— Большое вам спасибо,— ответил Эдик,— а я уж ду­мал, что опоздал.

Тут одна тетя в очень большой, ну прямо, как зонт, со­ломенной шляпе громко сказала Эдику:

— Ничего бы с тобой не случилось, если бы ты усту­пил старому человеку свою очередь. Такая, прямо, невоспи­танность.

— Что вы, что вы,— быстро ответил ей старик.— Этот мальчик уже просил меня встать впереди, но я отказался — самым решительным образом; я прекрасно могу постоять, как видите, со мной еще третья нога.— Тут он тихонько рассмеялся и показал на свою толстую палку. Но женщина в большой шляпе сказала еще громче:

— Ах, не заступайтесь вы, пожалуйста, никудышные у нас растут дети, тут не смеяться, а плакать нужно.

— Сама уж больно кудышная,— тихонько шепнула мне Галка.

Мне тоже не понравились слова этой женщины. У нас в классе почти сорок ребят, есть очень хорошие, есть не­множко похуже, есть еще похуже, но никудышного нет ни одного.

Эдик повернулся к женщине в шляпе и сказал таким голосом, как будто просил у нее прощения:

— Видите ли, я очень тороплюсь, меня очень ждут до­ма, очень ждут.

Тут подошла его очередь, и он поставил свой большой бидон на прилавок. Тетя Надя никогда не спрашивала его, зачем ему столько молока, просто наливала, и все, а новая продавщица давай ворчать:

— Разве тут напасешься молока, когда по целому ведру хватают. И куда только лезет этакая прорва!

Эдик покраснел и снова стал оправдываться:

— Понимаете, мне нужно много, очень много молока.

Галка мне опять зашептала:

— Вот дурак, она ему грубит, а он еще к ней подлизы­вается.

А Эдик взял свой бидон в одну руку, сетку с хлебом в другую и еще сказал:

— Всего хорошего!

Тут продавщица заулыбалась.

— Обходительный мальчик,— сказала она, когда Эдик ушел.— И хорошенький такой, упитанный, видать, на пользу ему идет совхозное молочко, вон он его по сколько берет.

Она уже налила молоко старику, который стоял за Эдиком, дала ему сдачи, но он все не отходил от прилавка, потому что не мог надеть на банку с молоком прозрачную крышку. И вдруг продавщица как закричит на весь мага­зин:

— Ну, чего вы тут стоите, как памятник!

В магазине стало тихо-тихо, наверно, от удивления. А потом, наверно, все еще больше удивились, потому что Галка тоже громко-громко сказала продавщице;

— Чего это вы на всех кричите, аж в Зареченске, на­верно, слышно!.. Всё кричите, всё ругаетесь. Что вам этот дедушка сделал плохого, зачем вы его обижаете, как вам не стыдно!

— Видать, не с той ноги нынче встала,— сказала Олина бабушка.

— Она каждое утро не с той ноги встает,— сказал еще кто-то.

А женщина в шляпе, которая обозвала нас, детей, неку-дышными, похвалила Галку.

— Молодец, девочка, что за старого человека заступи­лась, умница. А вам, товарищ продавец, не мешало бы быть повежливее.

Но продавщица почему-то больше всего разозлилась на Галку.

— Видали! — сказала она.— Сама от горшка два вершка, пигалица этакая, а еще выговаривает мне. Это кто ж тебя учит взрослым грубить, мать небось?

Я сразу озябла, я почему-то начинаю зябнуть, если вол­нуюсь или испугаюсь. Можно было бы сказать продавщи­це, что никакая Галка не пигалица, что она очень хорошая ученица и еще командир октябрятской звездочки. И про маму. Что ничему плохому она нас не учит. Но я только сказала:

— Вы, пожалуйста, нашу маму не трогайте.

А Галка почему-то вообще ничего не сказала, хотя мама говорит, что ее младшая дочь за словом в карман не полезет.

Но вот подошла наша очередь, и продавщица опять начала на нас ворчать:

— Даже молока не хочется наливать таким грубиянкам.

И тут уж Галка не полезла за словом в карман.

— Не имеете права! — громко ответила она.

У продавщицы сделалось такое лицо, как будто она хотела нас укусить. А Галка, когда мы уходили, встала в дверях и, как Эдик, сказала ей:

— Всего вам хорошего!— Да еще ручкой помахала.

Я шла и думала о старике с палкой. Я вспоминала, как дрожали у него руки, когда он закрывал крышкой банку с молоком. Вспомнила, какими испуганными и удивленны­ми сделались у него глаза, когда продавщица закричала: «Ну что вы стоите, как памятник!»

Дедушка нашей подружки Руфы намного старше деда Володи. Дед Володя еще жил в детском доме, а Руфин де­душка уже был красным командиром. Недавно он расска­зывал нам об очень давнишней войне, эта война называ­лась гражданской. Я тогда слушала его и думала, как же это интересно быть старым человеком: вон ведь сколько всего видел, сколько всего знал Руфин дедушка!

Сейчас же я вспоминала старика с палкой и думала, что старым человеком и трудно быть, очень трудно! А мы еще с Галкой иногда сердимся на маму за то, что она часто бе­гает от нас к совсем чужой бабушке, которая живет в Харькове в одном с нами подъезде. А мама стыдит нас, говорит, что бабушка эта живет совсем одна, что она очень старенькая, больная, и у нее, у нашей мамы, просто серд­це бывает не на месте, когда она не успевает к ней забе­жать да хоть чем-нибудь помочь.

Пришли мы домой, а мама нас спрашивает:

— Что это вы, какие взъерошенные?

Я быстро рассказала, что у нас случилось в магазине, потом спросила маму:

— Правда, Галка молодец?

— Конечно, молодец,— ответила мама.

На лугу уже было полно ребят. Раньше всех нас увидела Зойка. Она стояла на маленьком обрывчике, с которого мы прыгали в воду. Не ныряли, а просто прыгали, потому что здесь мелко, высокому человеку по колено. Зойка была в майке и в трусиках. Она выросла, стала почти как я.

— Ура! — закричала Зойка.— Харьковские притопали! — И прыг в речку.

Ребята дразнят Зойку: «Зойка — рыжий хвост». Но она ничего, не обижается, и все равно не заплетает, а только связывает на затылке свои желтые волосы. Наверное, она уже давно купалась, потому что губы у нее немножко по­синели, а руки были в пупырышках.

— Не вода, а парное молоко,— врала она нам,— давайте лезьте быстрее. Или вам мамочка не велела?

— Ну, не велела, ну и что!—задиристо ответила ей Галка.

— Ну и ничего! — сказала Зойка.— Интересно знать, че­го это вы застряли нынче в своем Харькове, Колятка даже отощал, вот как по вас соскучился.

— Эх, ты,— сказала ей высокая девочка.— Любишь ты всех просмеивать,

— Люблю,— созналась Зойка.— Это у нас новенькая,— она шлепнула высокую девочку по спине.— Из самой Си­бири к своему дядьке в гости прикатила. Ленкой звать, а мы ее Сибиркой кличем.

Сибирка поздоровалась с нами за руку, сама она была худая, как я, а лицо круглое, румяное, как у Галки.

— Я про вас слыхала,— сказала она,— мой дядя рядом с бабушкой Анисьей живет. Дочь-то ее с зятем, мне гово­рили, уж давно в совхоз переехали, а бабушка Анисья с Коляткой да Федей здесь жили, а теперь...

— А теперь и бабушка Анисья почти что все время в совхозе,— перебила Сибирку Зойка.— Она ведь не видит, идет, а сама руками за воздух цепляется. По дому еще маленько хлопочет, да и то небось наизусть, одной посуды сколько переколола. А дочь уж больно ее жалеет, даром, что не родная, ну и велит ей у них в совхозе жить. Она-то с зятем день-деньской на ферме, а уж Федька с Коляткой в черед за бабкой приглядывают. Цацкаются с ней, будто с дитем малым. Интерес большой!

Я опять вспомнила старика, на которого сегодня накри­чала продавщица, и сказала Зойке:

— Ну, зачем ты так, пионеры даже о чужих стариках заботятся.

— Подумаешь! — Зойка мотнула своим желтым хвос­том.— У нас в школе полно тимуровцев, прямо не напа­сешься на них этих стариков, но сейчас же каникулы.

— И чего болтает,— сердито сказал один мальчик.— Выходит, на лето надо из пионеров выписываться. Не слу­шайте ее, у нее, что на язык вскочит, то она и лопочет.

— А Колятка-то с Федькой сегодня здесь, — сказала нам Сибирка.— Они нет-нет да и прибегают сюда. Вот только-только на гору поднялись.

— Сейчас мы их покличем,— и Зойка стала громко звать:—Федь-ка, Ко-лятка, сюда, скорее!—Потом она ска­зала ребятам:— Давайте хором. Ра-аз — два-а, три! — И все закричали:

— Ко-лятка, Федь-ка!

Колятка с Федькой, наверное, подумали, что случилось что-то очень важное, раз их прямо хором зовут, и тут же примчались на луг. Первый Федька, он всегда всех обгоня­ет, а Колятку и подавно, Колятка и говорит и ходит не больно быстро.

— Приехали? — зачем-то спросил нас Федька и тут же начал рассказывать: — А у нас бабка, считайте, что ослеп­ла, мы с Коляткой теперь все больше при ней, не привыкла она еще слепой-то жить. Мама говорит, что нужен за ней глаз да глаз. Мы сюда только лимон поливать ходим, Ко­лятка боится его с места на место переставлять.

Колятка поздоровался с нами за руку.

— Здравствуй, Колятка,— сказала Галка и зачем-то спросила: —Так вы теперь в совхозе живете?

— Считай, что так,— ответил Колятка и стал глядеть на небо.

Колятка еще подрос, наверное, он будет очень высоким. И шея у него стала еще длиннее. Очень он похож на свое­го отца. Волосы, брови, ресницы у него светлые, а глаза голубые-голубые. Федька совсем другой, он весь в мать. У него глаза черные, волосы тоже черные и кудрявые, ли­цо смуглое. Мама у Колятки с Федей цыганка, бабушка Анисья взяла ее к себе в дочки еще совсем маленькую.

— Ну, чего стоите,— сказала Зойка.— Поздоровкались и ладно, теперь идите купаться.

Мама купаться не разрешила, но она же не знала, что вода в речке уже теплая. Посмотрели мы с Галкой друг на друга и стали раздеваться. Галка быстро вошла в воду и сразу же окунулась. А я ужасно боюсь холода. Я не­множко подрожала и окунулась только тогда, когда со всех сторон на меня полетели брызги.

За обедом дед Володя сказал:

— Понимаете, девочки, баба Ната взяла отпуск.

Это наша баба Ната так часто нам говорит: «Понимае­те, девочки». В другой раз деду Володе бы попало от нас за то, что он ее передразнивает. А тут такая веселая новость! Мы с Галкой закричали: «Ура!» Мы захлопали в ладоши. Мама тоже очень обрадовалась, наша мама любит ездить в Москву, а когда баба Ната работает, ей прихо­дится сидеть на даче.

— Наконец-то ты отдохнешь летом,— сказала мама,— а то вечно у тебя отпуск поздней осенью в дождь и слякоть, когда никого в отпуск не вытолкнешь.

— Вообще-то, уж если говорить серьезно,— сказал ба­бе Нате дед,— надо бы тебе в санаторий. Ох, как надо! Отдохнуть от нас, отоспаться, подлечить сердце. Да разве ты меня послушаешься.

Баба Ната рассмеялась и замотала головой.

— Не послушаюсь, для моего возраста у меня прекрас­ное сердце, а поспать я и здесь смогу вволю. И потом ты забываешь, что у меня здесь внучки...

Прошел день, прошел второй, прошел третий. Мама отдыхала от нас с Галкой в Москве, а мы с Галкой верте­лись под ногами у бабы Наты. Она пекла блинчики, завора­чивала в них то мясо, то творог, жарила нам картошку, варила компоты и ни разу — кашу, которую каждый день заставляла нас есть мама. Для толщины. Баба Ната сама терпеть не могла каш.

После завтрака мы все вместе весело мыли посуду, под­метали пол, потом баба Ната говорила:

— Ну, пошли куда глаза глядят.

Лес, настоящий лес без домов, был от нас не близко. А сперва было ржаное поле. В середине — дорога для машин, самая обыкновенная, земляная, и еще по обе сторо­ны тропинки для людей. У нас на Украине они называются стежками. Мы шли, и лес будто шел нам навстречу. Шли мы все босиком. Очень это здорово, шагать по теплой не­множко колючей стежке босиком! Рожь была еще невысо­кой, но с длинными колосками, баба Ната нахваливала ее, говорила, как про человека: «Она у нас нынче умница».

Мы шли не просто так, ни с того ни с сего, мы шли на разведку. Нужно было узнать, где тут живет земляника, где черника и скоро ли земляника покраснеет, а черниц почернеет. Оказалось, что уже совсем скоро. А пока мы рвали ландыши. В лесу, в высокой траве, они были крупными и такими душистыми, что нам с Галкой потом жалко было мыть руки, хотелось, чтоб они подольше пахли ландышами.

В выходной день куда глаза глядят пошел с нами и дед Володя. Он тоже разулся, но все время подпрыгивал, смахивая с подошв песок, морщился. Мы смеялись над ним, а он себя ругал:

— Разнежился, забыл, как до белых мух безо всякой обувки шастал.

Обратно мы пошли нашей любимой дорогой мимо ржа­ного поля. Дед ласково, как гладил по голове меня или Га­лю, провел ладонью по колоскам и сказал:

— Хлебушек...

Шли мы медленно, потому что уже все устали, и я ска­зала:

— Когда я буду богатой, я куплю «Москвича» и мы бу­дем ездить далеко-далеко. Увидим дремучий лес — пойдем в лес, увидим речку — бултых!—искупаемся. Хорошо, ко­гда своя машина, правда, дед Володя?

Дед Володя помолчал-помолчал, потом ответил:

— Не знаю... Не пробовал... — Лицо у него стало стро­гим и немножко печальным.— Так, говоришь, купила бы машину? — Тут дед Володя улыбнулся, но тоже еще не очень весело.— А знаете, о чем мечтал я, когда мне было лет семь-восемь? Ни за что не угадаете.

— О мотоцикле,— выпалила я, чтоб опередить Галку.

— О шоколаде,— сказала Галка и облизнулась. Она лю­бит шоколадные конфеты, а я нет, я — леденцы.

— О ломте чистого хлеба!

Дед Володя что-то вдруг разволновался, у него даже глаза покраснели. И ни я, ни Галка не посмели спросить его, а что это такое — чистый хлеб? Какой еще бывает хлеб? И дед долго молчал, наверно, успокаивался. Потом он обнял за плечи бабу Нату, заглянул ей в лицо и сказал

— И ваша бабушка небось тогда разве что во сне ви­дела чистый хлеб.

— Видела! — быстро заговорила баба Ната.— Ча-асто! Будто стоит передо мной тарелка с молоком, а я макаю в него белый ноздреватый такой хлеб и ем. У нас на Урале любят макать белый хлеб в молоко. А наяву я чистого хлеба не пробовала долго, года два, пожалуй. Пекли мы, правда, лепешки в русской печи прямо на поду, но лепеш­ки эти были из толченой черемухи, из сушеной лебеды, и не помню уж еще из чего. А муки клали чуть-чуть для свя­зи. Да и то не муки, а отрубей. Вот какой у нас был хлеб.

— Ну и я примерно года два о чистом хлебе знать не знал,— сказал дед Володя,— даже забыл, какой он есть. Уже в тысяча девятьсот двадцатом году в детском доме я его опять увидел. Правда, и тогда в нашей стране еще ту­говато было и с едой и с одеждой, но для нас, детей, люди последнее от себя отрывали.

— А нас в детском садике даже насильно заставляли все с хлебом есть,— сказала Галка.— И блины со сметаной насильно.

Я молчала, я думала о том, что часто вру маме: говорю ей, что уже съела весь кусок хлеба, а сама возьму да спрячу его за тарелку, а то в карман суну. Галка тоже так делает. Мы с ней уговорились, что, когда вырастем и нам никогда не надо будет слушаться, мы все будем есть без хлеба.

Федя с Коляткой куда-то запропастились. Мне-то на лугу и без них было весело, я уже и холодной воды пере­стала бояться, а Галка окунется разок в речке и бродит одна, будто ищет чего в траве, а сама все на гору погляды­вает. Я сказала ей раз:

— Скучно тебе без Колятки.

— Даже нисколечко,— быстро ответила она,— пусть торчит в своем совхозе, мне-то что!

Мама тоже видела, что Галка ждет Колятку. Уж очень весело они в прошлом году дружили. То придумают какую-нибудь игру, то о чем-то рассказывают друг другу, смеются.

— Странный ты человек,— сказала мама Галке.— Вот вы с Наталкой и то мне помогаете. В магазин сходите, грядки польете. А у Колятки с Федей дел побольше. В Зареченске у них только изба на курьих ножках да Коляткин лимон, а в совхозе целое хозяйство и беспомощная бабушка. Колятке с Федей не до беготни.

Вечером мама это сказала, а утром, только мы про­водили деда с бабой, смотрим — идут наши мальчишки. У Колятки в руках цветы. В прошлом году ходили мы в поле за цветами, все рвали одинаковые цветы, но у нас с Галкой и Федей получались растрепанные веники, а у Ко­лятки — букет. И сегодня в руках у него был красивый букет, красивее, чем из самых лучших садовых цветов.

Постоял Колятка, потоптался на месте, похлопал белы­ми своими ресницами и сунул букет маме.

— Это я вам... По дороге нарвал, еще с росой... Если их с росой сорвать, они долго в воде простоят.

— Спасибо, милый,— сказала мама.— Большое тебе спасибо!

— Не за что, Анна Владимировна,— серьезно отвесил Колятка.— Вот у нас под окнами, того гляди, маки махро­вые зацветут, так я вам маков принесу.

— Чего там маки,— сказал Федя,— яблоков у нас нын­че будет тьма-тьмущая. Мы вам скоро яблоков притащим, отец говорил, зеленые-то еще полезнее спелых, только вот оскома от них досаждает.

Мама накормила нас завтраком. Колятка ел медленно и все время молчал.

— Ты, как верблюд, жуешь,— вдруг сказала ему Галка. Мама сердито посмотрела на нее, а я под столом наступила Галке на ногу. Но она, противная, даже не ойкнула. И еще хуже сказала:

— И шея у тебя, как у верблюда — длинная-длинная.

— Не длиннее твоего языка.— Мама даже покраснела, так ей было стыдно за Галку.

Федька рассмеялся, помотал головой.

— Я вот тоже языкатый, я и ночью-то, во сне, никак не могу угомониться, все чего не то бормочу, и в школе на уроках болтаю. А из Колятки каждое слово клещами тя­нуть надо.

Федька раньше всех съел и кашу, и бутерброд, и две кружки чаю выпил. Потом вытер ладонью рот и сказал:

— Я на еду злой!

Мама спросила мальчиков о том, была ли бабушка Анисья у врача.

— Быть-то была, только не подлежат ее глаза лече­нию.— Колятка глубоко-глубоко вздохнул и опустил гла­за.— Сегодня вот сюда она приедет, в Зареченск.

А Федя даже про слепую бабушку все старался расска­зать что-нибудь веселое, смешное.

— Знаете, о чем она намедни толковала? Охота, гово­рит, мне в космос слетать для науки. А то, говорит, я вон какую долгую жизнь прожила, а пользы от меня людям все­го-ничего. Эх, старехонька-дурехонька...

— Хватит болтать!— строго оборвал его Колятка.— Про космос она в шутку говорила, а вообще-то она, Анна Владимировна, кабы было надо, что угодно бы сделала, на какое угодно бы геройство пошла. Не верите?

— Да как это не верю,— быстро ответила ему мама,— еще как верю, она и сыновей своих героями воспитала.

Нам еще в прошлом году Коляткина и Федина мама рассказывала про трех сыновей бабушки Анисьи. Отец их погиб еще в гражданскую войну. И бабушка Анисья одна растила своих сыновей. В войну все они были летчиками, воевали очень храбро, сбили много фашистов. И все герой­ски погибли...

— Думаете, она от чего ослепла? От слез,— сказал Федя.

— От горя, а не от слез,— сказал Колятка.— Она у нас на слезы тугая, она все в себе переживает.

Директор совхоза обещал привезти бабушку Анисью к обеду. Но мы пошли в Зареченск сразу после завтрака. Наша мама велела нам хорошенько проветрить дом, все прибрать. Федя дорогой начал нам говорить, что бабушка все равно не увидит, прибрано в доме или нет, и нечего зря переводить время. Лучше до ее приезда на лугу побесить­ся, ребята небось уже давно там.

— И мотай на свой луг,— сказала Галка,— очень ты нам нужен!

— Правильно, все равно ты только под ногами у нас будешь крутиться,— сказала я.

Федя убежал на луг.

Лимонный куст умыл и полил сам Колятка. Он подкла-дывал под каждый листок ладонь и осторожно так смывал с него мягкой тряпицей пыль. Потом отошел от окна, по­смотрел на чистый куст и сказал нам про него:

— Глядите-ка, сразу заулыбался.

Прибрали мы всё, сели у раскрытого окна и стали ждать бабушку. Галка сначала рассказывала Колятке про свою октябрьскую звездочку, потом про нашу Путьку, про то, как долго зимой она спала и как мы все боялись, что она уже не живая. Колятка любил говорить о разных зве­рях, птицах, растениях, тут он сразу делался разговорчи­вым. Он сказал удивленно:

— Так все же черепахи зимой спят, неужто вы об этом не знали? И речные, и болотные, и кавказские. Всякие.

— А наша не поймешь какая,— сказала Галка.— Дру­гие черепахи чего только не едят. Даже мясо рубленое, даже картошку вареную. А наша Путька только траву хрумкает да капусту.

— Ничего,— успокоил Галю Колятка,— она и на одной траве всех нас переживет. Черепахи живучие.

Мне казалось, что Они разговаривают где-то далеко-далеко от меня. Я думала все время об одном. И когда мы убирались, и теперь... Вот здесь, думала я, в этом доме жила- когда-то бабушка Анисья со своими сыновьями. По этому полу ее сыновья ходили, за этим столом они обедали, учили уроки... Вот на стенах висят их фотографии. На од­ной они все вместе. Еще мальчики. Выстроились по росту, как на пионерской линейке, смотрят прямо, губы крепко сжали, наверно, чтоб не рассмеяться. А на остальных фо­тографиях они взрослые, военные. Уже по отдельности... Потом их не стало... Но ведь они были, они жили, жили здесь! Вот почему бабушку Анисью так тянет в этот дом.

— Не едет и не едет,— опять будто очень издалека услышала я Коляткин голос.— Что с ней стряслось?

И тут в окно просунулась Зойкина голова.

— Эй вы! — крикнула она так громко, что я даже под­прыгнула.— Сидите тут, а там бабка Анисья на лаковой машине прикатила. Фу-ты ну-ты, ножки гнуты!

Мы выбежали на улицу. Из блестящей черной «Волги» не вышел, а выскочил молодой высокий дядя в белой ру­башке и в соломенной шляпе. Он распахнул дверцу маши­ны, помог выйти из нее бабушке Анисье, весело сказал Колятке:

— Принимай, Николай, свою бабусю.— Потом пожал ей руку, низко поклонился.— До свидания, Анисья Ермолаевна, как нагоститесь здесь, дайте знать, пришлю за вами машину.

Я волновалась, когда ждала бабушку Анисью, потому что еще не видела ее слепой. Я думала, что теперь мне ее все время будет жалко. Но у нее даже глаза были весе­лые. И по комнате она ходила, как ходим мы, только все трогала руками.

— Я ведь теперь, девоньки,— сказала она нам с Гал­кой,— на глаза-то свои не надеюсь. Я теперь больше рука­ми шурую. Одно слово — слепая тетеря.

— Тетери, бабуля, бывают глухие, а не слепые,— со смехом поправил ее Колятка.— А у тебя слух как у доб­рого коня.

Походила она немножко, потом села к окошку и нас попросила посидеть с ней.

— Вот я и дома,— сказала она.— В совхозном-то нашем дому до того ж хорошо, до того там все складно, а вот, поди ж ты, тянет меня сюда, в избушку мою. Неделю здесь не побуду, а кажется, целый год не была.

— А ваш совхозный дом больше этого? — спросила Галка.

— Да разве ж вы там не бывали? — тоже спросила баба Анисья.— Дочь-то моя с зятем уже четвертый год там жи­вут, уже и садок взростили яблоневый. Колятка-то с Федюнькой со мной, здесь жили, ни за что не хотели от меня уходить, но и родителей не забывали, то и дело к ним на­ведывались.

— А нас вот с собой не брали,— сказала Галка и за­смеялась.

Это она нарочно сказала, это она чтобы поддразнить Колятку, потому и смеялась, на самом же деле Колят­ка еще в прошлом году много раз звал нас с собой в сов­хоз.

Но сейчас он только немножко покраснел из-за Галкиного вранья и сказал тихонько:

— Хватит уж тебе...

— Да знаете, какой у нас там дом... — опять начала го­ворить баба Анисья, но тут Колятка громко, будто она и верно была глухая, перебил ее:

— Не говори им ничего бабуля, не расписывай, пусть сами придут да поглядят, что у нас там за дом, да что за совхоз.

— И то правда, внучек,— сказала бабушка Анисья.— Пусть сами поглядят и на нашу тамошнюю избу, и на наш садок. Он у нас маленький, садок-то, с ладошку, но зять мой с Коляткой такого там намудрили, все диву даются!

— Да ладно уж тебе, бабуля,—сказал Колятка,—просто напрививали на одну яблоню разных сортов, вот и вся премудрость. Обыкновенное дело, так многие делают.

— Хлеба у нас нынче, говорят, уж больно задались, да только мне-то не повидать... — бабушка Анисья сказала это совсем тихо и длинно вздохнула, и губы у нее задрожали, и лицо все сморщилось. Но она не заплакала, только по­молчала немножко и опять начала тихонько говорить:— Верите, девоньки, за всю жизнь я, как есть, ничем не боле­ла, думала, износа мне не будет. И вот на тебе — такая напасть. Старость, уж видно, своего не упустит, от старо­сти глаза-то мои занедужили, от одной только старости беда моя приключилась.

 Тут Колятка подошел к ней.

— Ну, чего ты, не надо, бабуля,— он взял ее за руку, прислонился щекой к ее голове.— Ты же сама говорила, что тебе еще грех жаловаться, что еще видишь маленько.

— Право слово, маленько вижу,— бабушка Анисья улыбнулась, широко раскрыла глаза.— Вот так, ежели во­все близко, я и тебя различаю, внучек. И верно, что еще грех мне уж больно жаловаться. А вы, девоньки, обяза­тельно к нам в совхоз приходите, вам у нас понравится.

На четвертый день приехала из Москвы мама, доволь­ная такая, в новом платье.

— Скоро опять поеду,— сказала она за обедом,— еще учебные пособия не все достала. Народищу в книжных магазинах — не протолкнешься. Говорят, летом в Москве, кроме москвичей, еще не меньше миллиона приезжих.

Баба Ната была почему-то невеселая, все молчала.

— Небось замучилась с девчонками? — спросила ее мама.

— Ну, что ты! — ответила баба Ната.— Я сними отды­хаю..

За обедом на нас с Галкой часто нападал смех. В этот раз мне вдруг вспомнилось, как смешно разговаривает Кабанчик, и я совсем-совсем серьезно сказала деду Во­лоде:

— Будьте так любезны, дайте мне соль.

Он удивленно взглянул на меня и подал мне солонку.

— Спасибо, большое вам спасибо!—Я встала и низко поклонилась деду.

Он потер себе пальцами лоб, посмотрел на бабу Нату, на маму, словно спрашивал их, что со мной происходит.

— Где это ты научилась такому тонкому обхождению? — спросила меня мама.

— В магазине.

— У Кабанчика,— добавила Галка.

Тут мы обе прямо задохнулись от смеха. И всё смея­лись, смеялись, ну, никак не могли успокоиться. Дома, в Харькове, мама за такие вещи выгоняла нас из-за стола. А тут были дед Володя, баба Ната. Баба Ната сама любила за столом поговорить и посмеяться. Но сейчас она даже не улыбнулась и спросила нас, кого это мы так несимпатично называем — Кабанчик.

— Одного мальчишку,— ответила я.— Он толстый-тол­стый, лицо у него вот такое,— я надула щеки.

— И еще он рыжий, как лиса,— добавила Галка.

— Больной, должно быть, мальчик,— тихонько прогово­рила баба Ната.— Очень толстые люди часто бывают боль­ными.

Но мы с Галкой начали уверять ее, что никакой он не больной. Разве больной человек может так носиться на велосипеде. Просто он ест много, обжора, по семь литров молока покупает.

— Довольно! — сердито сказала мама и передразнила нас: — «Ест много», «обжора». Сплетницы несчастные! Не слушай их, мама, все это вранье, я видела этого мальчика, не такой уж он толстый, и лицо у него хорошее, а глаз таких я сроду не видела — огромные, черные, просто уди­вительные глаза. И не рыжий он вовсе, а каштановый.

— А сколько ему лет? — спросила баба Ната.

Кабанчик выше меня, а я высокая. Я подумала и сказа­ла, что, наверно, ему не меньше четырнадцати лет.

— А как его зовут?

— Его-то? — переспросила я, мне не хотелось врать.

— Эдиком,— ответила Галка.

— Тогда это совсем другой мальчик,— сказала баба На­та.— Тому, на которого я подумала, сейчас не больше две­надцати и зовут его иначе... Алешей, кажется. Да, да, Але­шей.

Вечером баба Ната вдруг вспомнила про каких-то своих больных, на которых ей завтра же непременно надо взгля­нуть.

— Но ведь вместо тебя осталась Светлана Георгиевна,— напомнил ей дед Володя,— ты же сама мне сколько раз говорила, что уж на нее-то можно смело положиться.

— Верно, говорила,— созналась баба Ната,— но, пони­маешь, Володюшка, эти больные очень привыкли ко мне. Должна же я их погладить.

Мы с Галкой удивленно уставились на бабу. Нату. Как это погладить, что она, ходит по палатам и гладит своих больных по голове?

— И вообще уж кто бы говорил, только не ты.— Баба Ната старалась рассердиться на деда, но никак не могла.— Вот ты бы, интересно, мог спокойно отдыхать на даче, не зная, что делается в твоем институте? А ведь у тебя тоже есть товарищи, на которых ты вполне можешь положиться.

Наверно, дед не мог бы спокойно отдыхать на даче, не зная, что делается в его институте, потому что он ничего не ответил бабе Нате. И мы пошли с ним встречать поезда.

Дед рассказывал, что раньше он много ездил по желез­ной дороге. Теперь-то уже он редко ездит, но все равно очень любит железную дорогу, поезда.

Мы встаем на высокую насыпь, совсем близко от же­лезнодорожных путей. Дед Володя посредине, а мы с Гал­кой у него по бокам. И хором считаем вагоны. Иногда попадаются такие длинные поезда, что прямо охрипнешь, пока пересчитаешь все вагоны, А откуда идут поезда — узнать очень просто. Если на вагонах написано: «Жигули», значит, поезд идет из Куйбышева, если «Сура» — из Чува­шии, если Татарстан — из Казани, если Южный Урал — из Челябинска.

Люди весело машут нам из окон, смеются. И так охота узнать, кто они такие. Мы тоже машем им, дед своей шля­пой, мы с Галкой руками.

— Счастливого пути! — кричим мы тоже хором. А по­том вместе сочиняем разные истории про людей, которые нам махали.

— Знаете что, мои дорогие,— сказала мама.— Плохо вы заботитесь о Путьке. Утром выпустите ее на один коро­тенький час — и опять в ящик. Вас бы так.

— Но ящик же открыт,— сказала я,— получается, что она все время на воздухе. Не можем же мы за ней целый день ходить, как тот дедушка за своей коровой.

— На воздухе-то она на воздухе,— согласилась мама,— но что она ест? Ей охота свежей травки пощипать, а ей в ящик кидают уже сорванную, почти что сено.

Маму у нас в семье зовут рационализатором. Она пере­ставляет с места на место электрические штепсели, удли­няет провода, сама мастерит абажуры для настольных ламп. Она даже зачем-то подпилила ножки у нашего нового обеденного стола. Все это она делает для того, чтобы папе и нам лучше, удобнее жилось. Но получается совсем наоборот. Вечно у нас перегорают пробки, портятся утюги, пылесос. Иногда мы даже никак не можем попасть в свою квартиру, потому что и дверные замки мама тоже чинит сама.

Но для Путьки мама и вправду придумала очень про­стую и очень нужную вещь, Она выломала дно у большого ящика, поставила его на лужайку и положила в него Путьку.

— Видите, сколько здесь листьев одуванчика,— сказала нам мама,— вон какие крупные да сочные, это же самая любимая Путькина еда. Схрумкает она все — мы возьмем да передвинем ящик на другое место. И как это мне рань­ше не приходило в голову!

Теперь только так считалось, что баба Ната в отпуске, потому что какой же это отпуск, раз она вместе с дедом Володей уезжала на работу и вместе возвращалась. Но се­годня баба Ната приехала раньше его.

— Я бы еще раньше приехала,— сказала она,— но вот в «Детский мир» забежала за игрушками.

Она привезла нам надувного зеленого крокодила, самосвал и целую сет­ку разных формочек для игры в песок. Мама говорила про бабу Нату, что она у нас большой мастер покупать совер­шенно ненужные вещи. Крокодил нам с Галкой тоже был не очень нужен, и пирогов из песка мы не делали с са­мого детского сада.

Мы сразу же повели бабу Нату показывать новый Путькин дом.

— Это же замечательно,— сказала баба Ната маме,— ты у нас просто молодец!

Потом приехал дед Володя, Его мы тоже повели пока­зывать Путькин дом. Но... Путьки в ящике не было...

— Ма-ма! — завопила Галка не своим голосом. Прибежали испуганные баба Ната и мама. Дед сказал, что ящик был поставлен неровно и под ним образовался приличной величины лаз, через который могла бы про­лезть даже та толстая зеленая ежиха.

— Шутки в сторону! — сказала мама.— Два часа назад эта пройдоха была на месте. Но за два часа... Сделаем так. Разделим наш участок на пять квадратов. Каждый будет прочесывать свой квадрат.

Участок наш небольшой, но прочесывать его было труд­но, потому что лучше всего у нас росла крапива. Уже стало совсем темно, а мы все еще искали Путьку. Но ее нигде не было. Не нашли мы ее и на следующий день, и еще, и еще на следующий.

Уже два раза приходили к нам Колятка с Федей звать нас к себе в гости. Мама очень уговаривала нас пойти с ними, но мы сказали, что, пока не найдется Путька, мы ни­куда не пойдем. Даже Зойка с Сибиркой прибегали узнать, почему мы не приходим на речку. А мы с Галкой все иска­ли и искали нашу черепаху, все время думали о ней, раз­говаривали. Мало ли что с ней могло случиться, вдруг по­падется она в руки каким-нибудь плохим мальчишкам. Да если даже и хорошие люди ее найдут, все равно они же не знают, что она ест, а чего не ест. Мы-то все ее привыч­ки знаем. И как вернемся мы без нее в Харьков, в нашем дворе все ребята ее любят. Даже зимой они приходили к нам домой посмотреть на нее на спящую.

Мы с Галкой так горевали о Путьке, такие все время были скучные, что однажды утром баба Ната даже не по­ехала на работу, наверно, ей очень стало нас жалко.

— В конце концов, у меня же отпуск,— сказала она и спросила нас хитрым голосом:— Угадайте, что мы сегодня будем делать?

— Пойдем куда глаза глядят,— скучно так ответила Галка. А я вообще ничего не ответила.

— Никуда мы не пойдем,— сказала баба Ната.— Мы будем с вами стряпать пироги, что-то давно в нашем доме не пахло пирогами. А будут они с зеленым луком и яй­цами. Кто у нас их любит?

— Сама знаешь кто,— уже немножко веселее ответила Галка,— твой Володюшка.

Когда мы дурачились, мы говорили бабе Нате про деда Володю: «Твой Володюшка», а деду про бабу Нату: «Твоя Наташенька».

Наша баба Ната не умела покупать нужные вещи, зато она хорошо пекла пироги. Не только шофер дядя Слава, который привез нас на дачу,— все хвалили ее пироги.

Мама вырезала из немецких журналов какие-то расска­зы, которые она зимой будет со своими студентами пере­водить на русский язык. Мы с Галкой рвали на огороде зе­леный лук, мелко-мелко крошили крутые яички и еще смотрели, как баба Ната «выхаживает» тесто. Поднимется оно в кастрюле до самого верха, а она его — раз, раз — и утолкает, опять поднимется — опять утолкает. Тесту это, наверное, не нравилось, оно вздыхало, пищало, на нем да­же вскакивали пузыри.

Потом было самое интересное. Баба Ната дала нам по куску теста, понемножку начинки, и мы с Галкой стали лепить свои пирожки. Мы возились с ними долго, потому что это очень трудно так упрятать начинку в тесто, чтобы на пирожке не осталось ни одной щелки. Мама сказала нам, что прежде чем сажать наши пирожки в духовку, их надо вымыть с мылом.

Перепекли мы все пироги, укрыли их потеплее, чтоб они не остыли, и пошли с бабой Натой встречать деда.

Идем и вдруг видим: бежит Эдик, в майке-безрукавке, в выцветших тренировочных штанах, босиком. Всегда такой выстиранный, выглаженный, а тут обыкновенный мальчиш­ка. Он так мчался, что чуть не налетел на нас. Конечно, если бы с нами не было бабы Наты, он бы нам ничего не сказал, а тут начал извиняться. И вдруг уставился своими черными глазищами на бабу Нату, а она на него.

— Ой, здравствуйте! — сказал Эдик.

— Алеша! — сказала баба Ната.

Вот это да! Мы с Галкой то смотрели друг на друга, то на них. «А ты говорила, что он Эдик»,— шепнула мне Галка.

Баба Ната протянула Алеше руку, она очень обрадовалась ему, я даже подумала, что он раньше был слепым, а она его вылечила. У бабы Наты многие больные прозревали, она нам даже письма от них читала.

— Ну и вытянулся ты,— сказала баба Ната,— но я все равно тебя сразу узнала.

— И я вас,— сказал Алеша.

— Вырос, очень вырос,— баба Ната удивленно покачала головой.— И похудел. Так вы опять здесь живете?

— Опять,— ответил Алеша. На нас он ни разу не по­смотрел, будто нас здесь и не было.

Потом баба Ната спросила его про какого-то Дмитрия Ивановича.

— Он тоже здесь! — радостно так воскликнул Алеша.

— Ну, что ты говоришь! А я недели две назад хотела его проведать, но мне сказали, что в их доме еще и окна заколочены. Я все жалела, что не записала ни его москов­ского адреса, ни телефона. А ты что, видишься с ним? — спросила баба Ната.

Тут Алеша почему-то покраснел, ответил, что видит­ся, и начал торопливо рассказывать о том, что Дмитрий Иванович чувствует себя еще не очень хорошо, но уже гораздо лучше, что он уже сидит, что правая рука у не­го совсем поправилась, он даже поднимает этой рукой маленького Данилку. Поднимет и посадит к себе на ко­лени.

— Завтра же его навещу. Завтра же! — сказала баба Ната.— Кстати, я вижу, ты незнаком с моими внучками. Вот это Наташа, а это — Галя.

Алеша побежал дальше, он всегда куда-то торопился, а мы пошли на станцию. Галка спросила бабу Нату:

— Ты откуда его знаешь?

— О это целая история,— ответила она,— после расскажу.

— Ну,баба Ната, расскажи сейчас, ну, пожалуйста,— захныкала Галка,— жалко тебе, да?

Баба Ната сказала, что не может говорить про это вот так на ходу, что завтра повидается она с Дмитрием Ивано­вичем, да и расскажет нам обо всем сразу. Но от нашей Галки разве отвяжешься, она все равно начала приставать к бабе Нате с разными вопросами:

— Ну хоть скажи, кто этот Дмитрий Иванович?

— Кто? Герой он, настоящий герой, вот он кто! — быст­ро ответила баба Ната.

— А Алеша?

Тут баба Ната задумалась и ответила Галке:

— Алеша, по-моему, очень хороший мальчик.

Больше Галка ни о чем не спрашивала бабу Нату. И я не спрашивала. Мы стали с нетерпением ждать завтрашне­го дня.

На следующий день мы пошли к Дмитрию Ивановичу. Мы! Потому что только мы с Галкой собрались идти в ма­газин за молоком, как баба Ната вдруг сказала:

— Возьму-ка я вас с собой к Дмитрию Ивановичу, моло­ко от нас никуда не убежит.

Шли мы долго. Я напомнила бабе Нате:

— Ты же вчера говорила, что Дмитрий Иванович живет недалеко от нас.

— Так мне казалось, возможно, я что-то путаю,— ска­зала баба Ната.— Я всего два раза была у них, первый раз ночью, когда Алеша прибежал за мной,

— Алеша! Зачем? — спросила я.

— На помощь звать. У Дмитрия Ивановича было плохо с сердцем, Алеша узнал об этом от его дочери и побежал вместе с ней искать врача.

— Прямо ночью,— Галка поежилась.— Стра-а-шно!

Баба Ната сказала нам, что человек, к которому мы идем, тяжело болен, что утомлять его нельзя, и мы пробудем у него недолго.

У Дмитрия Ивановича было бледное и очень худое лицо, Он сидел в каком-то необыкновенном кресле, у этого крес­ла было два больших, как у велосипеда, колеса. На улице было очень тепло, даже жарко, а ноги у Дмитрия Иванови­ча были укутаны теплым одеялом. Левая рука у него ви­села, будто неживая, и очень было жалко смотреть на эту руку. А правой рукой Дмитрий Иванович все время что-то делал. То приглаживал свои седые волосы, но они тут же лохматились, как у нашей Галки, то он расстегивал и опять застегивал пуговицу на рубашке. И когда Дмитрий Ивано­вич говорил, он все время размахивал правой рукой. На эту руку было весело смотреть. Вообще скоро я совсем за­была, что Дмитрий Иванович тяжело болен, потому что ни­когда еще не видела таких веселых больных.

Баба Ната сразу начала рассказывать, как мы шли сюда, как все время «ныряли» в какие-то улочки-переулочки и в конце концов очутились почти у своего дома. Шли-то мы, конечно, неправильно, но к своему дому мы не возвраща­лись, уж это баба Ната присочинила, чтоб посмешить Дмитрия Ивановича. Рассказывала она серьезно, даже не улыбнулась ни разу, а когда люди говорят о чем-то смеш­ном совсем серьезно, то еще смешнее бывает слушать их рассказы. И Дмитрий Иванович все откидывал голову на высокую спинку кресла, хлопал правой рукой себе по ко­лену и громко смеялся.

Мне очень понравилось, как он сказал нам о своем внуке.

— Это наш Данила Сергеевич. Толковый мужик и по­болтать большой любитель. Но настоящих слов он еще знает маловато.

— Де-дя... Ди-ма,— вдруг громко, по складам, прогово­рил Данилка и показал пальцем на Дмитрия Ивановича.

Данилка сидел прямо на траве возле кресла. Он был толстенький, щеки у него были румяные, глаза круглые, голубые. Он что-то складывал из кубиков, дощечек, цветных карандашей. Мы с Галкой подсели к нему. Галка спро­сила:

— Ты дом строишь?

Данилка сердито нахмурил белые бровки, долго смотрел на Галку, на меня, потом поднял руку и сказал что-то непонятное. Но Дмитрий Иванович его хорошо понял, он сделал сердитое лицо, погрозил Данилке пальцем и сказал ему, что если он будет себя так вести, то тетя Маша завтра же увезет его в Москву. Данилка замотал головой и сказал что-то совсем непонятное.

— Слыхали? — спросил нас Дмитрий Иванович.— Дани­ла Сергеевич говорит, что он хороший, что он больше не будет. Ну, как, поверим человеку?

— Поверим,— ответили мы все вместе.

— Тогда поездка в Москву отменяется,— сказал Дмит­рий Иванович.— Ведь что меня удивляет, вот Алеша у нас такой обходительный парень, слово от него грубого не услышишь. И Данилка наш, уж кажется, души в нем не чает, а чуть что — сразу: «Ка-тям». В переводе на русский язык это означает: «Как дам!» Тут у нас мальчуган один знакомый есть, Алеша с ним в одной футбольной команде, так это от него Данилка научился, а ведь и видел-то его счетом раз.

Данилка слушал деда внимательно-внимательно, потом громко повторил, что он хороший, что он больше не будет. Мы все рассмеялись, а баба Ната сказала:

— Ну, до чего же человеку не хочется уезжать с дачи.

Дмитрий Иванович опять заговорил о Данилке, наверно, все дедушки и бабушки любят рассказывать о своих вну­ках. Наша баба Ната часто-часто вспоминает о том, что мы делали да что говорили, когда были с Галкой маленькими.

— Вчера Данилке два года стукнуло,— сказал Дмитрий Иванович.— Баба Маша привезла ему громадный мяч и са­мосвал, песок возить. А нынче глядим — мяч как блин, Данилка в него гвоздь загнал, самосвал тоже чуть дышит.

Тут уж Данилке, наверно, совсем сделалось стыдно, он сначала встал на четвереньки, потом совсем поднялся и потопал к дому. Ноги у него были коротенькие, толстые и кривые, но ростом он был уже довольно большой.

Баба Ната с Дмитрием Ивановичем смотрели на Данил-ку и ласково улыбались. Потом баба Ната вздохнула и сказала:

— Внуки — это большое утешение в жизни, но, когда они еще такие маленькие, как ваш Данилка, уж больно много с ними хлопот.

Лицо у Дмитрия Ивановича стало печальным, он помол- чал немного, потом сказал:

— Данилка — это еще полбеды, он у нас серьезный, самостоятельный. Со мной хлопот куда больше. Вечером приезжает с работы моя жена Мария Васильевна и до самой ночи волчком крутится. Дочь-то моя с зятем в экспедиции, никак нельзя им было не ехать.

Баба Ната огляделась вокруг, будто поискала кого-то глазами, и спросила, кто же с ними здесь бывает днем, до приезда Марии Васильевны с работы.

— Днем — Алеша,— ответил Дмитрий Иванович.— По­том я вам все объясню.— И он громко крикнул:

— Алеша, где ты там пропадаешь?

Из дома вышел Алеша. Он опять был в своих клетчатых штанах и в белой рубашке от пионерской формы.

— Здравствуйте,— еще издали поздоровался он с нами,— спасибо, что пришли. Я, Дмитрий Иванович, лекарство вам немного подогрел, а то оно озябло в холодильнике.

В одной руке у Алеши был маленький стаканчик с чем-то коричневым, а в другой обыкновенный стакан, наверно, с водой.

— Угощайтесь! — сказал он весело, совсем не так, как говорил в магазине. И глаза у него были другие — веселые, добрые. И еще наша мама правду сказала: не такой уж он был толстый.

Лекарство, наверно, было невкусное, но Дмитрий Иванович даже не поморщился, еще сказал:

— Хорошо, травкой пахнет!

Вдруг мы услышали громкую музыку. Из дома вышел Данилка с транзистором в руках. Транзистор был не очень большой, но Данилка нес его с трудом, даже покраснел. Он поставил транзистор своему деду на колени и тоненько пропел:

— Ля-ля-ля.— И опять сел на траву,

Дмитрий Иванович выключил музыку и спросил Данилку:

— Где это «ля-ля-ля» стояло?

Данилка ничего не ответил, только высоко поднял руку.

— Понятно,— сказал Дмитрий Иванович,— транзистор стоял на полке. Значит, ты залезал на стул?

— Да,— ответил Данилка. Он посмотрел на бабу Нату, на нас с Галкой и опять пропел:

— Ля-ля-ля.

— Все ясно,— сказал Алеша,— ему захотелось угостить наших гостей музыкой. Молодец, Данилка!

Алеша опять ушел в дом. Он все время то входил в дом, то выходил оттуда. Галка складывала с Данилкой кубики и что-то тихонько ему рассказывала. Наверно, сказку, она недавно вдруг начала выдумывать сказки. Я еще по дороге сюда нарвала белой кашки и теперь тоже сидела на траве и плела венок, а у самой были ушки на макушке, уж об очень интересном разговаривали баба Ната с Дмитрием Ивановичем.

Баба Ната не очень-то любила, когда мы слушали раз­говоры взрослых. И теперь я боялась, что она скажет: «По­играла бы с Галей и Данилкой». Но она будто и не замеча­ла, что я тут, рядом. Немножко мешала Галка. Она все заго­варивала с Алешей, когда он выходил в сад.

— Чего ты всё ходишь и ходишь? — спросила она.— По­сидел бы с нами.

— Извините, пожалуйста, не могу, я занят,— ответил он вежливо. Но все равно было видно, что он еще немножко сердит на нас. С бабой Натой он разговаривал совсем по-другому.

— А чем ты занят? — не отставала от Алеши Галка.

— Обед готовлю,— ответил Алеша.

— Ты сам готовишь обед? — удивленно спросила его баба Ната.

Алеша покраснел.

— Очень-очень редко, вообще-то Мария Васильевна по вечерам готовит,— ответил он быстро.

Когда мы возвращались домой, Галка все твердила про Данилку. Мне Данилка тоже понравился, но я думала о Дмитрии Ивановиче, об Алеше, потому что я слышала, о чем говорил Дмитрий Иванович с бабой Натой! Галка ска­зала ей:

— Ну, теперь давай рассказывай. Ты же обещала рас­сказать все после того, как мы навестим Дмитрия Ивано­вича. Вот мы и навестили.

Баба Ната ответила ей, что она выполнит свое обеща­ние, но позже, когда вернется из Москвы дед Володя.

— Правильно,—сказала я.— Деду Володе тоже будет интересно послушать.

— Тем более что я уже в прошлом году рассказывала ему про Дмитрия Ивановича,— сказала баба Ната.

— А про Эдика... То есть про Алешу? — быстро попра­вилась Галка.

Баба Ната внимательно посмотрела на нее, потом на меня.

— Про Алешу я в прошлом году сама почти ничего не знала.

Вечером мы сидели возле наших дверей на скамейках. Они стояли «лицом» друг к другу. У нас в Харькове такие скамейки называются беседками, может, потому, что люди сидят на них и беседуют. Дед откинул голову на спинку беседки и смотрел наверх, будто увидел там что-то очень интересное. Он волновался. Я знаю, какое у моего деда бывает лицо, когда он волнуется. Мама тихонько качала головой, вздыхала, она хорошо умеет слушать, ей всегда так и хочется чего-нибудь рассказать.

А Галка, наверно, дышать забывала и долго даже не пе­ребивала бабу Нату. Я уже слышала разговор бабы Наты с Дмитрием Ивановичем. Дмитрий Иванович немножко го­ворил ей о своей болезни, потому что баба Ната спрашива­ла его о том, как он себя чувствует, что говорят врачи, ка­кими лекарствами они его лечат. Но больше всего он го­ворил про Алешу. Сейчас баба Ната рассказывала и о се­годняшнем разговоре с Дмитрием Ивановичем, и о том, о чем знал один дед Володя. Баба Ната рассказывала обо всем по порядку...

Та ночь была темная, потому что не было на небе ни луны, ни звезд, а фонари в нашем поселке редко попада­ются. Алеша жил на даче с родителями, но в ту ночь его родители остались в Москве, и в доме были только Алеша да хозяйка дачи. И вдруг к ним постучали. Хозяйка спро­сила, кто это стучит.

— Здесь не живет врач? — тоже спросила ее какая-то женщина.

Хозяйка ответила, что не живет.

— А вы не знаете, где живет врач?

Хозяйка ответила, что не знает.

Алеша услышал этот разговор, вышел в коридор, быст­ро открыл дверь и увидел совсем молодую женщину. Это была дочь Дмитрия Ивановича, Данилкина мама. Она ска­зала, что у ее отца плохо с сердцем и она ищет врача.

Алеша тоже не знал, где живет врач, но сказал, что пойдет с ней искать врача. Данилкина мама уже набегалась, она очень устала, и Алеша оставлял ее возле калитки, а сам бежал к дому, стучался в дверь и спрашивал, не жи­вет ли здесь врач. Постучался Алеша и к нам. Тогда мы еще не приехали из Харькова. Баба Ната взяла все, что было нужно, и побежала с ними.

Дмитрий Иванович лежал в комнате у распахнутого ок­на. Он вообще тогда мог только лежать, такая у него была болезнь. Но сердце его врачи хвалили, они говорили, что сердце у него хорошее, что с таким сердцем ему не страш­ны никакие болезни. И вдруг с этим хорошим сердцем ста­до плохо, да еще ночью. «Ничего страшного,— сказала Дмитрию Ивановичу баба Ната,— сейчас мы вам сделаем маленький укольчик...»

Наша баба Ната ласково лечит. Она говорит мне или Галке, когда мы болеем: «Ну-ка покажи свой длинный язык... Вот так, а теперь я тебя угощу капельками, они не больно вкусные, но мы их запьем сладким чаем...» Всё говорит, говорит, тихо так, спокойно, и до того вдруг спать захочется...

После укола Дмитрий Иванович заснул. Но баба Ната все прикладывала трубку к его сердцу, слушала, правиль­но ли оно бьется. А Мария Васильевна и Данилкина мама смотрели на нее и все тихонько спрашивали: «Ну как?»

И вот баба Ната наконец ответила им, что теперь уже совсем все хорошо, но она еще часок-другой побудет у них. Но сидела она не час и не два, а долго, до самого утра. Вот тут-то ей Мария Васильевна и рассказала про своего мужа.

Всю войну Дмитрий Иванович воевал. Почти два года Мария Васильевна не получала от него ни одного письма, даже не знала, жив он или нет. А Дмитрий Иванович был жив и здоров. Он вообще был всегда крепким здоровым-человеком, он даже мог толкнуть одной рукой очень тяже­лую гирю, такую тяжелую, сказала баба Ната, какую нам всей семьей не поднять. Он был настоящим богатырем. А не писал Дмитрий Иванович потому, что был он развед­чиком и выполнял в это время особое задание, трудное, важное и очень секретное, поэтому ни он, ни его товари­щи, никто ничего ей не мог сообщить.

Потом Мария Васильевна узнала, что Дмитрий Иванович лежит в госпитале, что у него была очень тяжелая рана и врачам пришлось сделать ему много операций. Война уже окончилась, а Дмитрия Ивановича все не выпускали и не выпускали из госпиталя. Но наконец-то выпустили, только велели ему еще долго отдыхать, копить силы. А он сказал Марии Васильевне, что ничего ему не надо копить, что сил у него и так хватит на десятерых. И стал он работать, он работал как самый здоровый человек на свете, ведь он был инженером-строителем, а после войны везде люди строили заводы, дома, школы, театры. Он работал много лет и тя­жело заболел, и опять его положили в больницу. Тут он стал очень послушным, принимал все лекарства, которые ему прописывали доктора, хорошо ел. Он сказал бабе На­те, что готов был глотать лягушек, лишь бы скорее выздо­роветь.

И ему стало немного лучше, совсем немного, просто меньше стала болеть голова, а руки и ноги все равно были как не живые. Врачи разрешили ему болеть дома. Мария Васильевна хотела бросить работу, но Дмитрий Иванович сказал, что никогда он на это не согласится, что уж он-то знает, как это тяжело — не работать, особенно человеку, который любит свое дело. А Мария Васильевна очень лю­била свой завод. За Дмитрием Ивановичем присматривала соседка, каждый день его навещали друзья, друзей у него было много. А Данилка жил в яслях, его брали домой толь­ко на выходные дни.

Летом переехали все на дачу. Сначала взяла отпуск Ма­рия Васильевна, потом Данилкина мама, потом Данилкин папа. Все лето около Дмитрия Ивановича кто-нибудь был, заботился о нем. Часто приезжал из Москвы его доктор, и каждый раз он говорил, что Дмитрию Ивановичу лучше И вдруг ночью у него стало плохо с сердцем. Это когда Алеша с Данилкиной мамой прибегали за нашей бабой Натой...

— Очень я тогда испугалась,— сказала баба Ната.— На следующий день приехала я из Москвы на дачу и прямо с вокзала пошла к Дмитрию Ивановичу. Смотрю, а возле его дачи стоит Алеша...

Баба Ната сразу поняла, что Алеше тоже хочется узнать отом, как себя чувствует Дмитрий Иванович, но он стеснялся идти к нему, потому что видел его всего один раз, той ночью. Алеша сказал бабе Нате, что подождет ее здесь, а она сказала, что они пойдут вместе. И они пошли вместе.

Дмитрий Иванович уже лежал на открытой веранде, где было сколько угодно свежего воздуха. Баба Ната, конечно, сразу спросила его, как он себя чувствует, и он ответил:

— Прекрасно, уже давно я не чувствовал себя так хо­рошо!

Потом баба Ната рассказала про то, о чем я уже знала, потому что слышала их разговор с Дмитрием Ивановичем...

Сначала Алеша редко приходил к Дмитрию Ивановичу, он боялся его утомить, а Дмитрий Иванович все вспоминал о нем, все говорил жене или дочери: «Что-то наш добрый молодец давно глаз не кажет».

Но Алешу Дмитрий Иванович никогда не спрашивал о том, почему он редко заходит, даже ни разу не попросил его приходить почаще. Дмитрий Иванович жалел Алешу, он думал, что уж очень это скучное дело для мальчишки: сидеть у постели больного человека. Баба Ната сказала, что, наверно, Дмитрий Иванович забыл то время, когда сам был таким, как Алеша. Алешин отец во время войны был маленьким, про войну он только читал в книжках. И това­рищи Алешиного отца не воевали. А Дмитрий Иванович почти всю войну был разведчиком. А какому мальчишке, сказала баба Ната, не хочется посмотреть на живого раз­ведчика да послушать про его боевые дела!

— Почему это только мальчишкам,— спросила я,— а де­вочкам, думаешь, не хочется? Мы с Галкой уже, наверно, десять раз смотрели «Подвиг разведчика». И еще «Адъю­тант его превосходительства».

Тут баба Ната посмотрела на маму и покачала головой. Мама сразу стала оправдываться.

— Но что я могу сделать! Я ведь часто и по вечерам ухожу в университет. Только я за дверь — они тут же включают телевизор. Хоть говори им, хоть нет.

— А Алеша теперь прямо живет у Дмитрия Иванови­ча?— спросила Галка. Она же не слышала, о чем сегодня говорил бабе Нате Дмитрий Иванович, потому и спросила об этом.

— Прямо живет,— ответила баба Ната и стала расска­зывать дальше.

Алеша еще в конце прошлого лета уже почти каждый день навещал Дмитрия Ивановича. Даже помогал Марии Васильевне. То с Данилкой поиграет, то за молоком в ма­газин сбегает. Читал Дмитрию Ивановичу газеты, книги, сам-то он не может много читать, голова у него очень на­чинает болеть. Зимой Алеша тоже бывал у Дмитрия Ива­новича, потому что они очень подружились. И скучали друг без друга, даже если не виделись всего несколько дней. А потом так получилось, что Данилкиным родителям обяза­тельно надо было на два месяца уехать из Москвы. Мария Васильевна хотела оставить работу, чтобы все время быть возле Дмитрия Ивановича на даче. Алеша должен был по­ехать в пионерский лагерь, потому что его родители, как и Данилкины, тоже отправлялись в экспедицию. Но Алеше хотелось пожить с Дмитрием Ивановичем. Он всех уверял, что вполне справится до приезда Марии Васильевны с ра­боты со всеми делами...

— И Алешины родители согласились,— забежала я впе­ред.

— А наша мама ни за что бы не согласилась,— сердито сказала Галка.— Она бы сказала: «Ни в коем случае!»

— Ну, не забывай, что Алеша на два года старше На­таши,— сказала баба Ната.— А потом ему и дома прихо­дится многое делать. Родители его часто бывают в коман­дировках, и он остается дома со старым дедушкой. Алеша самостоятельный мальчик. И Мария Васильевна подумала-подумала и тоже согласилась. Тем более что через месяц у нее будет отпуск.

Баба Ната рассказывала, а я слушала ее и все думала отом, как бы она удивилась, если бы узнала, что это мы Алешу называли Кабанчиком, что это мы его так с Галкой невзлюбили. И наверное, она очень рассердилась бы на нас. А сердится баба Ната совсем не так, как мама. Наша мама сердится громко, покричит она, покричит на нас и быстро успокоится. А баба Ната молчит, и глаза у нее бы­вают какие-то несчастные. И очень делается ее жалко. Нет, подумала я, уж лучше пусть она ничего не знает, за­чем ее расстраивать!

На следующее утро мы встали с Галкой еще раньше деда Володи. Спускается он вниз, смотрит, а мы уже мар­шируем по его любимой дорожке. Я хорошо сажусь на шпагат, перегибаюсь как угодно, будто резиновая. Баба Ната не может этого видеть. Она кричит: «Уберите этот ужас!» А марширую я плохо, все сутулюсь и не знаю куда девать руки. Галка перегибаться не умеет, зато марширует она замечательно, шагает широко, руками размахивает сво­бодно. Прямо как суворовцы на параде.

Дед тоже пошагал за нами. Шагал он и пел негромко, чтоб не разбудить маму с бабой Натой:

Они с бабой Натой были и пионерами, и комсомольца­ми. Теперь-то они уже давно коммунисты, но очень любят петь старые пионерские и комсомольские песни. И нас научили петь эти песни. Мы стали деду Володе подпевать:

— Эй, вы, красные барабанщики,— крикнула нам сверху мама.— Чего это вы поднялись в этакую рань?

Мы переглянулись с Галкой и вместе закричали:

— Мы хотим тебя отпустить в Москву!

Мама быстро спустилась вниз.

— Что это вам вздумалось? — спросила она.

— Ты же еще не все книги купила для своих студен­тов,— напомнила я ей.

— И папе давно не звонила,— сказала Галка.— Он, на­верно, думает, уж не случилось ли тут с нами чего-нибудь плохого.

— Все это верно,— согласилась мама.— И книги мне на­до поискать, и отцу вашему позвонить. Только ведь баба Ната сегодня в город едет, как же я вас одних оставлю?

— Так в Харькове же ты нас оставляешь одних,— зата­рахтела Галка.— И здесь, как поедешь в Жуковский за продуктами, так и застрянешь почти что до вечера.

Тут все рассмеялись, потому что мама и в самом деле если уж вырывалась из дома, то надолго.

— Алеша остается один с больным человеком и с Данилкой,— сказала я,— а он меня всего на два года старше. И потом у нас же здесь кругом люди живут.

— Рискни! — сказал дед Володя маме.

Мама повеселела. Она оставила нам деньги на молоко, перечислила, что мы должны за день съесть. Потом она на­дела свое любимое рябенькое платье, чмокнула нас и вме­сте со своими родителями пошла на станцию. Я посчитала, получилось, что вернутся они не раньше, чем через десять часов.

— Ого! — сказала Галка.— За десять часов до Москвы можно пешком дойти.

— Больно ты скорая, до Москвы от нас тридцать девять километров.

— Ну и что! Когда мы с дедом гуляем, мы идем три километра час, а идем мы не очень быстро.

— Тебя не переспоришь,— сказала я.— Давай-ка лучше завтракать. Вообще я сегодня в доме старшая, ты должна меня слушаться. 

— Хорошо,— сразу со­гласилась Галка,— давай сегодня весь день играть в дочки-матери, ты будешь мама, а я дочка.

Мы позавтракали, вы­мыли посуду, подмели пол, даже подмели большой метлой из прутьев главную дорожку, которая бежала от наших дверей до самой калитки. Оставалось толь­ко сходить за молоком. Но тут Галка пропищала:

— Мама, заплети мне косички.— Она все время помнила, что мы играем в дочки-матери.

Я уже немножко умею штопать колготки, умею зашивать не очень большие дырки на платье, да­же вышила маме к жен­скому дню длинный кармашек для расчески. А косы заплетать я еще не научи­лась, это очень трудно. Па­па тоже не умеет запле­тать кос. Зимой мама уеха­ла в командировку прини­мать экзамены у студен­тов-заочников. И тут ока­залось, что наш папа мо­жет сам и котлеты делать, и картошку жарить, а борщ у него даже получается вкуснее маминого. Но надо было еще каждое утро заплетать Галке косы...

В первый день папа долго мучил ее и в конце концов так причесал, что Галка вернулась из школы злая, запла­канная и сказала, что мальчишки ее дразнят Степкой-рас­трепкой. И папа вот что придумал. Он разлохматил тол­стую веревку, немножко расчесал ее и весь вечер учился на этой веревке заплетать косы. Но когда утром запле­тал косы Галке, она все равно визжала на весь дом. И когда мама ее причесывает, Галка тоже все ойкает да пищит.

— Знаешь что, дочка,— сказала я Галке,— давай-ка я тебя подстригу.

— Понарошку? — спросила Галка, потому что мы же с ней играли в дочки-матери.

— Нет, по правде,— ответила я.— Ведь маме по пять раз в день приходится заплетать тебе косы, ну что ей, де­лать, что ли, больше нечего!

— Все равно нам от нее нагорит,— захныкала Галка.

— Да она даже рада будет, посмотришь. Я вот стриже­ная, так мама говорит, что она с моими волосами горя не знает. Неужели тебе не надоело ходить Степкой-растреп­кой.

— Ладно, стриги,— согласилась Галка,— только, чтоб не больно.

Я хотела срезать косы пониже, чтоб потом быстрее их снова отрастить, если мама нас начнет ругать. Но одна коса срезалась выше, пришлось еще подрезать и другую, и опять получилось неровно, и опять я подравняла.

Галка побежала наверх посмотреть на себя в зеркало. Вернулась такая веселая и сказала, что ей очень нравится быть стриженой.

Мы второй раз поели, потом сбегали за молоком, потом к маленькой Оле поглядеть на ежиху с ежатами, и все равно до приезда наших оставался почти целый день. Было жарко, хорошо было бы побарахтаться в Безымянке, но мама не велела уходить далеко от дома. Галка сказала:

— Алеша обед сам готовит.

— Обед у нас есть, мама вчера большую кастрюлю щей наварила. Знаешь, как эти щи называются? Ленивые.

— Ле-ни-вые! —удивленно протянула Галка.

— Ну да. Понимаешь, каждый день лень варить щи, поэтому их варят сразу на два, даже на три дня. И назы­ваются они ленивыми.

—Тогда и котлеты и голубцы тоже бывают ленивые, мама их тоже на два дня делает. Она говорит, что голубцы на другой день даже вкуснее бывают...

Галка еще чего-то лопотала, но я ее почти не слушала. Я думала о том, чем бы нам еще заняться. Когда баба Ната с дедом Володей уезжают на два или три дня в город, мама делает большую уборку, стирает. И еще обязательно приго­товит им какой-нибудь сюрприз. То сошьет бабе Нате фар­тук, то сама починит деду Володе его очень старые, но са­мые удобные домашние туфли, она их все время чинит, а они все время худятся. Однажды мама даже выстирала его соломенную шляпу, и она стала как авоська — длинная и с дырками.

Думала я, думала и вдруг вспомнила, что у деда Володи жесткие подушки. Сам-то он на них не жаловался, но мама уже сколько раз говорила, что в этих подушках свалялся пух и надо бы его простирнуть. Но у нее, говорила мама, до этих подушек никак не доходят руки.

— Давай постираем деду Володе подушки,— предложи­ла я Галке,— и дед Володя будет доволен, и мама будет довольна.

— Давай! — закричала Галка.— Только, чур, я тоже бу­ду выпускать пух. И стирать. Все будем делать поровну.

Мы нагрели воды, прямо на лужайку поставили два корыта. Потом расстелили клеенку и чистую простыню, чтоб просушить на них пух.

Стирать пух было не очень интересно, потому что он никак не белел, даже наоборот. Зато когда он начал подсыхать на солнце, я поняла, что придумала очень хорошее, очень нужное дело.

— Как интересно!—радовалась Галка.— Как хорошо! Только давай никому ничего не говорить, просто положим чистые подушки на место — и все. Ляжет дед Володя спать и удивится: «Что такое, наверно, мне не мои подушки по­ложили!»

— Очень пышные получатся подушки,— сказала я.— Даже не знаю, как мы засунем столько пуха в наволочки. Ты только посмотри, его все больше и больше становится. Целая гора! Хорошо, что ветра нет, а то пух может разле­теться, он же легкий.

— Немножко есть ветер, видишь, как листья трепыха­ются.— И Галка показала на маленькое деревцо, которое росло между высоких сосен.

— Так это же осина, на ней всегда листья шевелятся,— объяснила я Галке.— Потому и говорится: «Дрожит как осиновый лист».

Чтобы пух скорее сох, мы его осторожно переворачива­ли. Я все смотрела на небо. Уж сколько раз было так: на небе сплошные тучи, но дождя нет и нет. А иногда такое чистое небо, такое солнце, что даже не верится, что быва­ют на свете хмурые дождливые дни, и вдруг откуда ни возьмись — одно облако, другое. Сначала белое, совсем не опасное облако, потом потемнее, еще потемнее, да как польет дождь.

Я смотрела то на небо, то на пух и твердила про себя: «Хоть бы не было ветра, хоть бы не было ветра...» А Галка все время ворошила пух и что-то напевала. Я никак не могла привыкнуть к ней, стриженой.

— А знаешь,— сказала я ей,— по-моему, ты теперь ка­жешься выше.

— А я вообще расту,— сказала Галка.— Когда растут, во сне дергаются, я уж два раза дергалась.

— Не дергаются, а вздрагивают,— поправила я ее.— Я тоже иногда уже начну засыпать и вдруг как вздрогну. 

— Все равно,— заспорила Галка,— ведь когда люди вздрагивают, они же немножко дергаются. Колятка, навер­но, каждую ночь дергается, он вон какой длинный. Теперь много длинных детей, я по радио слышала, что это по­тому, что мы хорошо питаемся.

Я сунула руку в пух. В самом низу он еще был немнож­ко сырой, но на небе уже показались облака, еще тонкие, совсем не страшные, но теперь зашевелились и широкие листья маленьких кленов. Я сказала Галке, что пух досох­нет и в подушках, положим их на солнце, и пусть себе лежат хоть до самого вечера.

— Ни в коем случае! — маминым окончательным голо­сом сказала Галка.— Ты что хочешь, чтобы дед Володя на мокрых подушках спал, для этого мы, что ли, столько тру­дились!

— Но ведь уже ветер подул.

— Это у тебя в голове ветер дует,— грубо ответила мне Галка,— раз ты хочешь, чтобы дед Володя простудился из-за мокрых подушек.

Я, конечно, назвала ее дурой, но доссориться мы не ус­пели, потому что подул самый настоящий ветер.

Сначала Галка засовывала пух в одну наволочку, а я в другую, но было трудно и держать наволочку и набивать ее пухом. Стали мы набивать обе одну. Мы мешали друг другу. Галка кричала мне: «Убери свои грабли!» — мне же казалось, что она слишком помалу берет пуха в руку. А ве­тер дул все сильнее, легкий и белый, как снежные хлопья, пух уже кружился в воздухе, садился на деревья, кусты, лез нам в глаза, в рот. Мы подгоняли друг друга, Галка уже всхлипывала, у меня тоже щекотало в носу, и я думала, как бы все было хорошо, если бы мне не пришло в голову сти­рать подушки.

На одну подушку мы все же пуха набрали, правда, она была совсем легкая, но это, наверно, оттого, что пух после стирки стал легче. А он все кружился и кружился, прися­дет на минутку куда-нибудь и опять поднимется. Сначала мы ловили его руками, потом взяли сачки, которыми ло­вили бабочек. Но все равно пуха, который мы еще собра­ли, наверно, еле-еле хватило бы на подушку для куклы.

Мы уж и про обед забыли, мы так устали, что я еле-еле зашила наволочку. Мы сидели на лавочке у дверей дома и нисколько не радовались, что скоро приедут наши.

— Нагорит нам от мамы,— сказала я.

— Конечно, нагорит,— скучно согласилась Галка. Глаза у нее были большие и печальные, какие она делала на­рочно, когда подлизывалась.

— Целую подушку пораскидали,— сказала я,— а у нас их и так мало.

— Но мы же не нарочно. Баба Ната сколько раз говорила, что, когда разобьешь тарелку, или чашку, или чего-нибудь порвешь, за это нельзя ругать, пбтому что чело­век это сделал не нарочно.

— А по-твоему, подушки мы нечаянно, что ли, высти­рали? — спросила я.

— Ну и подумаешь, ну и пусть нагорит,— сказала Гал­ка.— Зато теперь маме не надо мне косы заплетать. Хоро­шо быть стриженой, легко так!

А я подумала, что и за Галкины косы нам тоже может здорово нагореть.

Сначала мы увидели деда Володю, лицо у него было ве­селое, на щеках ямочки. В руке он держал свой большой, как чемодан, щекастый портфель, и мы подумали, что он привез нам что-нибудь интересное, потому и веселый та­кой, может быть, новые книги, дед Володя всегда покупал нам интересные книги. Он, наверно, удивился, почему мы с писком да с визгом не бежим им навстречу — ведь за дедом еще шли и мама с бабой Натой.

— Которые тут мои внучки? — крикнул нам дед. Он часто нас так спрашивает, а мы ему отвечаем:

— Вот они — твои внучки,— и бежим к нему напере­гонки. А сейчас мы сидели, как приклеенные, и молчали.

— Да что у вас тут стряслось? — спросил дед Володя.— Может, вам даже не хочется знать, что в моем портфеле?

Как бы не так, нам очень хотелось знать, что у него в портфеле, но мы все равно сидели на месте и молчали.

— Подожди! — крикнула мама.— Не показывай без нас.

Дед подождал их, потом открыл свой большой порт­фель и начал медленно считать:

— Ра-аз, два-а, три!

И мы увидели... черепаху. Не какую-нибудь, а нашу Путьку. Мы бы узнали ее из тысячи черепах, даже если бы у нее на спине не было чернильного пятнышка.

— Получайте вашего крокодила,— сказал дед Володя. Мы вскочили, начали с Галкой вырывать Путьку друг у друга и совсем забыли про подушки. Дед сказал, что на­шел ее прямо на тропинке, наверно, вылезла на солнышке погреться, что вот пообедаем мы, да и устроим ей баню, а то уж больно она пыльная, небось где только не ползала шлялочка-гулялочка.

Дед говорил, а мама с бабой Натой ничего не говорили, они только во все глаза смотрели на Галку. Галка поняла, почему они на нее так смотрят, и вдруг выпрямилась, от­кинула голову назад и сказала:

— Вот взяла и остриглась!

— Это... я ее... — сказала я.

— Вижу, что не парикмахер. Принеси-ка сверху боль­шие ножницы, просто сил нет смотреть на это уродство.

Мама старалась говорить строгим голосом, но в глазах у нее не было ничего сердитого, ничего строгого, а когда она смотрела на бабу Нату или на деда Володю, то даже улыбалась. Все-таки очень трудно понять этих взрослых. Иногда за какую-то ерунду от них влетает, а косы мама растила Галке целых три года, смазывала, мыла чем-то полезным. Я через две ступеньки сбегала наверх за ножни­цами. Мама усадила Галку на лавочку, накрыла ее полотен­цем, все, как в настоящей парикмахерской.

— Хочу, чтоб перед зеркалом,— сказала Галка.

— Сиди! — прикрикнула на нее мама. Меня она тоже иногда сама подстригает, только меня трудно стричь, по­тому что я немного кудрявая, а у Галки челка сразу полу­чилась ровненькая.

Мама оглядела ее со всех сторон и сказала, тоже как говорят в парикмахерских:

— Кто следующий?

Видно, уж очень ей надоело возиться с Галкиными ко­сами, раз нам от нее не нагорело и она еще даже шутила.

Про подушки рассказала Галка.

Дед очень смеялся, он прямо гнулся от смеха. И все приговаривал: «Ой, не могу... ой, уморили! Значит, сачками ловили мою подушку?» Баба Ната тоже смеялась до слез. И тут уж наша мама рассердилась.

— Смейтесь, смейтесь,— сказала она своим родителям,— потом ваши милые внучки еще не такое выкинут. Ведь это надо, целую подушку пустить на ветер! Ну, погодите у ме­ня, уедут завтра ваши заступники — я с вами поговорю. Вот посмотрите!

Мама очень расстроилась, она даже побледнела, и гу­бы у нее дрожали. Баба Ната усадила ее на скамейку ря­дом с собой, стала ее тихонько уговаривать:

— Да не огорчайся ты так, пожалуйста, на свете столь­ко настоящего горя, в одной нашей больнице я его вдо­сталь нагляделась. Ну, худо поступили девочки, посвое-вольничали, так ведь я по их красным носам вижу, что они это уже отлично поняли.

А дед Володя сказал нам, что подушка подушкой, а Путька Путькой. Надо скорее пообедать да выкупать ее. Да и поездов мы что-то давненько не встречали.

Мы еще ни разу не купали нашу черепашку, мама толь­ко обтирала ее сырой тряпицей. Мы боялись ее купать, по­тому что она даже пить не любила. Уж мы, как котенка, тыкали-тыкали ее в блюдце с водой, с молоком, а она хоть бы язык высунула. Но не может же живое существо ничего не пить. Мы обмакивали в воду листья и давали ей. И она ела, даже жмурилась от удовольствия.

Купать мы ее придумали в детской ванне, в которой гре­ли на солнце воду, потому что розы любят, чтобы их по­ливали теплой водой. Встали мы вокруг ванны, мама взяла нашу шлялочку-гулялочку и опустила в ванну. Сначала Путька лежала на воде будто игрушечная, даже не морг­нула ни разу. Наверно, раздумывала, куда это она попала, И вдруг как начала грести сразу всеми лапками, доплывет до стенки ванной — дед скомандует: «Кру-у-гом марш!» — повернет ее, и она опять лапками — черёп-черёп.

Потом мы с дедом пошли встречать поезда. Он нам рассказал, что не клеится у него одно важное дело. Здание их института хоть и немалое — шесть этажей, но студен­тов-то становится все больше да больше. Словом, объяснил нам дед, вырос их институт из этого здания, как мы с Гал­кой выросли из своих старых платьев. Теперь он хлопочет, чтоб разрешили им построить для института еще один дом. А ему говорят, что очень это нелегкое дело. Да он и сам знает, что нелегкое, институтов, школ в Москве видимо-невидимо, им тоже хочется жить пошире, посвободнее. Они тоже хлопочут о новых домах. Вот о чем рассказал нам дед.

У нас с Галкой тоже была одна забота. Мы переживали из-за Алеши. Очень нам хотелось ему помочь, но он, на­верно, сердится на нас... И мы обо всем, обо всем расска­зали деду. Ничего от него не утаили.

— Что же нам теперь делать? — спросила я.— Стесняем­ся мы туда идти.

— Так... Значит, клетчатыми штанами вы его попрекать не стеснялись, Кабанчиком дразнить не стеснялись...

— Еще я его один раз бегемотом назвала,— подсказала деду Галка. Она у нас хорошо умеет сознаваться.

— Бегемотом называть не стеснялись. На это у вас сме­лости хватало, а помочь парнишке, за молоком вместо него сходить, Данилкины штаны прополоскать — тут и смелости-то никакой не надо.— Дед взял нас за руки, и мы не­много шли просто так, без разговоров. А потом он еще сказал: — Да вы все равно бы пошли к этому Алеше, и без моего совета, разве ж я своих внучек не знаю...

Нам не терпелось рассказать об Алеше Колятке с Фе­дей, остальным-то ребятам мы уже все рассказали, чтоб они перестали дразнить Алешу, от них ему тоже досталось.

Очень нам с Галкой хотелось пойти к Дмитрию Ивано­вичу, в тысячу раз больше, чем на луг, но одни мы идти все-таки стеснялись. Стали мы звать с собой маму, но она даже руками на нас замахала.

— Есть мне когда по гостям расхаживать, на меня из каждого угла дела смотрят.

Бабу Нату уж мы и не просили: она опять собралась в Москву.

— Ничего, ничего,— сказала она нам,— пойдете одни. Отнесите от меня Дмитрию Ивановичу письмо, не по поч­те же мне его посылать.

— Я, я понесу письмо, дай мне,— закричала Галка,— у Наталки нет ни одного кармана, а у меня два.

Намочила Галка свою челку, чтоб она не торчала надо лбом, будто козырек, баба Ната дала нам конфет для Данилки, уже совсем мы идти собрались, да вдруг видим — бежит Федя с мешком на плече.

— Гостинец вам волоку,— крикнул он еще издали. Под­бежал он к садовому столу и высыпал на него яблоки.— Тут разные, а все с одного дерева. Это наш папка учудил, на одно дерево напрививал всяких сортов.

— Какие уже большие! — удивилась мама.

— Угощайтесь,— сказал Федька.— Только еще кислова­ты они малость и жесткие, как кость. Зато полезные. А Колятку нашего не ждите, приболел он, еле дышит.

— Ужас какой! — сказала мама.— Что же это с ним, врач был?

Федя замотал головой.

— Не, не был.

— Да почему же вы не позвали врача? — спросила баба Ната.— А какая у него температура?

— Как в огне горит,— ответил Федька. И улыбнулся.

Я смотрела на него и думала, какой он еще дурачок: брат так болен, а ему хоть бы что, он еще улыбается. И вдруг мы увидели Колятку...

— Ни капельки он не болен,— закричал Федя.— Здорово я вас разыграл, а, здорово?

— Болван ты.— Галка подскочила к Феде и стала его мутузить кулаками по спине.— Вот тебе, вот тебе, чтоб не врал больше!

— Ну, ты! — закричал на Галку Федя.— Давай руки не распускай, я ведь тоже драться умею, меня все совхозные мальчишки ой-ей как боятся. Я в гости пришел, а ты драть­ся лезешь.

— В гости с враньем не приходят,— сказала Галка.

— А я не с враньем, я с яблоками.

Тут мы начали все смеяться, один только Колятка стоял и моргал своими белыми ресницами. Он же не знал, что нам Федя наговорил, и ничего не понимал. А когда мы ему рассказали, он заступился за брата:

— Вы уж простите его. В совхозе у нас парни друг дру­га всё разыгрывают. Такого, бывает, наплетут, что все пос­ле со смеху валятся. Вот и наш Федя ихнюю моду, видать, подцепил. Мал еще, чего с него возьмешь.

— Малёхонек-дурёхонек,— добавила Галка.

Колятка сказал, что бабушка Анисья опять собралась в Зареченск. Дня три они здесь пробудут. А мы с Галкой рас­сказали им про Алешу, про Дмитрия Ивановича. Быстро-быстро рассказали, надо же было идти к ним, нести письмо.

Дорогой Галка сказала: 

— Знаешь что, давай попросим у Алеши проще­ния за то, что дразнились. Давай, а?

— Там посмотрим...— ответила я.

Дмитрий Иванович си­дел в своем кресле, а воз­ле него на траве играл ка­кими-то палочками Данилка, Алеша возле дома сти-рал в большом тазу белье.

— Эге-ге-ге! — весело закричал Дмитрий Ивано­вич и высоко поднял здо­ровую руку.— Алеша, ты посмотри, кто к нам пре­пожаловал. Данилка, при­нимай гостей!

Данилка сначала встал на четвереньки, потом рас­прямился и зашагал к нам навстречу.

— Здоровайся, — под­сказал ему Дмитрий Ива­нович.

— Здласте,— сказал Да­нилка и протянул нам ру­ку.

Письмо бабы Наты Дмитрия Ивановича обра­довало, оказывается, она написала, что скоро доста­нет ему какое-то новое хо­рошее лекарство и при­шлет с нами.

Я набралась смелости, подошла к Алеше и попросила его:

— Давай я постираю.

— Давай,— сразу согласился он.— Это Данилкины тру­сики. А я лекарство дам Дмитрию Ивановичу. И молоко по­догрею, оно у меня в холодильнике. Дмитрий Иванович очень любит молоко.

Потом Алеша разрешил мне почистить картошку. Гал­ка громко, с выражением читала Дмитрию Ивановичу, а мы вдвоем с Алешей чистили картошку и разговаривали.

— Моя мама говорит, что домашнее хозяйство это та­кая штука, что тут на десять человек всякой возни хватит.

Алеша рассмеялся:

— У нас главная домашняя хозяйка — папа. Правда, правда! Он готовит обед, моет посуду, натирает пол. Наши друзья немного подшучивают над ним, Восьмого марта да­же подарки ему делают. Папа — геолог, а геологи всё умеют.

— Значит, ты у своего папы научился обед готовить, стирать? — спросила я.

— И у него, и у мамы, и у деда, и у тети Маши — у всех помаленьку,— ответил Алеша.— У нас с тетей Машей, зна­ешь, как получается? Я стараюсь побольше днем разных дел переделать, чтоб ей на вечер меньше осталось. А она приедет и ругает меня. «Ах ты, разбойник, ах ты, не­слух!»

— И тоже старается побольше всего переделать? — спросила я.

— Ну, да,— Алеша опять весело рассмеялся.— Настоя­щий цирк! Это один фронтовой друг Дмитрия Ивановича про что-нибудь смешное так говорит: «Настоящий цирк!»

— А они и сюда приезжают?

— Кто?

— Фронтовые друзья Дмитрия Ивановича.

— Редко, но приезжают,— ответил Алеша.— Такие они все заводные, веселые. Как начнут вспоминать разные истории из своей фронтовой жизни, так у меня обязательно то молоко сбежит, то каша подгорит. По-моему, они нароч­но всё больше веселое вспоминают, ведь Дмитрию Ивано­вичу нельзя волноваться.

— А Дмитрий Иванович тебе тоже чего-нибудь расска­зывает?

— Рассказывает. Но про самого себя редко. Я только недавно узнал, сколько у него орденов, медалей. Я его в кино видел, его самого. Понимаешь? Это было зимой, есть такой фильм, про войну, длинный, в двух сериях, назы­вается он...

В это время с соседнего участка Алешу позвал какой-то мальчишка, и он побежал к нему.

— Потом доскажу,— крикнул мне Алеша.

Я подсела к Галке. Она уже не читала газету, а расска­зывала Дмитрию Ивановичу про Колятку с Федей, про ба­бушку Анисью, про ее сыновей. Дмитрию Ивановичу, по-моему, было интересно ее слушать, он то улыбался, то качал головой, то приглаживал свои волосы. И все время смотрел на Галку.

А я смотрю на левую руку Дмитрия Ивановича. Прош­лый раз Дмитрий Иванович сказал бабе Нате: «За правую-то руку я теперь уже совершенно спокоен, но, по-моему, и левая у меня скоро возьмется за ум...»

У нас с Галкой есть такая игра. Я спрашиваю ее или она меня: «Что тебе сейчас больше всего хочется?» И надо быстро ответить. Сейчас я бы ответила: «Чтобы у Дмитрия Ивановича взялась за ум левая рука». Я все смотрела, смотрела и вдруг заметила, как шевельнулись пальцы на этой руке. Я подумала, что мне просто так показалось, я часто-часто поморгала глазами, потом опять стала смотреть. Тут Дмитрий Иванович заметил, на что я смотрю, рассмеял­ся и сказал:

— Все будет в порядке. Вчера у нас с Алешей тут та­кое было. Сижу я на этом своем троне, будь он трижды неладен, и чувствую, что зябнет у меня правая нога, зябнет, да и только. Замер я, дышать боюсь, жду, что же будет дальше. И вдруг, будто чем-то тоненьким стало мне эту ногу покалывать. Тут уж я как заору: «Алешка, позыв­ные!» Прибежал он, сказал я ему про ногу, а он — ну, пля­сать. Сам что-то вроде «Барыни» напевает — и в присядку, и в присядку, ну, в жизни этого не забуду!

Провожали нас все трое. Мы с Алешей катили кресло, Галка вела за руку косолапого Данилку. Дмитрий Ивано­вич все глядел вверх на высокие ели, все улыбался и что-то тихонько напевал.

— Дмитрий Иванович очень любит гулять по просе­ке,— сказал Алеша.— Но днем его некому возить, у меня много всяких домашних дел набирается.

— А можно мы будем возить? — спросила я,

— Ну, пожалуйста, Дмитрий Иванович,— сказала Гал­ка,— можно, а?

Дмитрий Иванович посмотрел на Алешу. Точно так смотрим на маму мы с Галкой, когда не знаем, что кому-то ответить.

— Вообще-то кресло легко катится,— сказал Алеша,— но я, право, не знаю...

— Думаешь, нам некогда,— перебила я его,— пожалуй­ста, так не думай, мы встаем рано, у нас сколько угодно свободного времени.

— Да здравствуют люди, встающие рано!—громко ска­зал Дмитрий Иванович и высоко поднял правую руку.— Это я в одном стихотворении прочитал. Баба Маша тоже нас рано будит, она ни за что не уедет на работу, пока нас завтраком досыта, до отвала не накормит.

Дома мы рассказывали про Дмитрия Ивановича, про то, что у него уже и левая рука «берется за ум», что и ногу у него уже покалывает. И про то, что мы теперь будем возить его по просеке, где такой полезный воздух. Галка, конечно, похвалилась, что читала Дмитрию Ивановичу га­зету.

— Все это хорошо,— сказала мама.— Но, по-моему, надо побольше помогать Алеше. Ничего с вами не случится, если вы и за молоком вместо него сходите.

— И еще я Дмитрию Ивановичу буду все время газеты читать,— сказала Галка,— сам он не может много читать, у него голова болит и буквы начинают прыгать.

Утром я не сама проснулась, а меня разбудила мама. Я посмотрела на будильник, было уже без пяти восемь.

— А где Галка? — спросила я.

Мама ничего мне не ответила, она только показала гла­зами на листок бумаги. Он был приколот кнопкой к сте­не, на листке крупными буквами было написано:

«Да здравствуют люди, встающие рано! Мамочка, я по­бежала читать Дмитрию Ивановичу газету. Я скажу Алеше, что молоко принесет Наталка. Пока! Галя».

— Ну, как это тебе нравится? — спросила меня мама. Я видела, что она совсем не сердится, но все равно ста­ла заступаться за Галку:

— Ты же сама вчера сказала, что надо больше помо­гать Алеше.

— Воображаю, как там все удивились... — говорила мама тихонько, будто самой себе,— и газет еще в это время не приносят... Одна она так далеко еще здесь не ходила, не обидел бы кто...

— Да ты что,— сказала я,— уж нашу Галку обидишь! — Я проглотила какой-то бутерброд и побежала в мага­зин. Мама сказала, что для себя мы молоко купим после, а чтобы сейчас я купила только для Дмитрия Ивано­вича.

Оказалось, хитрюга Галка и не подумала сказать, что ушла из дому без спросу. И еще оказалось, что она взяла с собой весь наш пластилин. Она сидела с Данилкой на любимом Данилкином месте, возле Дмитрия Ивановича, и лепила из пластилина грибы. У нее лучше всего получают­ся грибы. Она уже успела слепить целую семейку лиси­чек. Дмитрий Иванович держал лисички на ладони и смотрел на них так радостно, удивленно.

— Ну, вы думайте,— говорил он,— совсем как настоя­щие!

Я сказала, что принесла молоко, что молоко свежее, его прямо при мне привезли из совхоза.

— Я вчера вам про Колятку с Федей рассказывала,— напомнила Галка Дмитрию Ивановичу,— так они в этом совхозе живут, их мама доярка.

Мы обещали, что после обеда повезем Дмитрия Ивано­вича на просеку, и пошли домой. Алеша с Данилкой про­водили нас немножко, я напомнила Алеше, что он обещал мне рассказать что-то интересное. И Алеша рассказал.

Смотрел он как-то с ребятами из их класса фильм про войну, про то, что было на самом деле. Такие фильмы, объ­яснил нам Алеша, называются документальными. И вот смотрел он, смотрел и вдруг как закричит: «Дмитрий Ива­нович!» Он сразу его узнал, хотя это было двадцать пять лет назад и Дмитрий Иванович тогда был еще совсем молодым. А увидел Алеша вот что. Было это в Берлине, мы тогда уже победили, война кончилась, и наши офицеры вывели из бункера гитлеровских генералов. И среди этих советских офицеров Алеша увидел Дмитрия Ивановича. Мы спросили у Алеши, что это такое — бункер. Он нахму­рил лоб, точно так хмурил лоб Дмитрий Иванович, когда задумывался или вспоминал что-то, и ответил нам:

— Это огромное подземное бомбоубежище. В берлин­ском бункере помешался главный гитлеровский штаб.

— И этих генералов наши в плен, что ли, взяли? — спро­сила Галка.

— Да они сами сдались,— ответил Алеша,— куда им бы­ло деваться. Но вообще-то их, конечно, взяли в плен, это же были самые главные, самые страшные фашисты.

Потом Алеша еще и еще там сколько-то раз ходил на этот фильм, чтоб опять увидеть, как его Дмитрий Ивано­вич выводит из бункера самых страшных на свете фаши­стов. Однажды Алеша расхрабрился и сказал Дмитрию Ивановичу, что ребята всё пристают к нему, уж очень охота  им увидеть его не в кино, а прямо живого. «Ну, так давай, веди их сюда»,— ответил ему Дмитрий Иванович.

— Теперь уже многие мои товарищи побывали у него,— сказал Алеша,— и так он всем понравился! Они даже за­видуют мне, что я почти все лето с таким человеком про­живу.

Рассказал нам Алеша про все это, а потом вдруг ни с того ни с сего спросил меня:

— А здорово я тогда по твоему колесу на велосипеде проехался?

— По какому такому колесу? — тоже спросила я.

А Галка расхохоталась и еле выговорила от смеха:

— Это... это Наталка ромашку нарисовала, а ты — ко­лесо!

Это было днем. Мы уже покатали, Дмитрия Ивановича и пошли домой. Мы шли и говорили с Галкой про одну разведчицу, про которую нам только что рассказал Дмит­рий Иванович.

Ее звали Сашей, она была самая младшая в отряде, да еще ростом маленькая, Дмитрий Иванович сказал, что по­чти с Галку. Ее очень любили в отряде, боялись за нее, старались дать ей задание полегче. Но она сердилась, спо­рила со всеми, она говорила, что пошла на войну воевать, что она такой же солдат, как все. Она ходила туда, где били враги. Все там разузнавала и приносила в отряд очень важные сведения. Дмитрий Иванович обещал нам расска­зать о Саше еще много интересного, и мы шли домой очень довольные. Дома у нас были гости. Женщина, наверное, намного старше нашей мамы, уже немножко се­дая, с морщинками на лице. И девочка с двумя длинными светлыми косами в нарядном голубом платье с белым кру­жевным воротничком.

Женщина с девочкой сидела на одной лавочке, а мама на другой. Мама нам сразу все объяснила:

— Это Светлана Николаевна и ее дочка Катюша, твоя, Наталка, ровесница. Им очень не повезло, они были у бабы Наты в больнице, и там им сказали, что она в отпуске, и дали наш дачный адрес. А я вот им говорю, что у нашей бабы Наты не отпуск, а одно недоразумение.

Мама говорила быстро, весело, но лицо у нее было огорченное. И еще я заметила, что она как-то странно по­глядывает на девочку.

— Я вам очень советую подождать нашего доктора,— сказала мама Светлане Николаевне.— Напрасно вы не со­глашаетесь. Она вернется не позже шести.

— Спасибо,— ответила Светлана Николаевна.— Дома волноваться станут, подумают, что Катюшу уже в больницу положили, отец ее еще в Москву помчится, а до Москвы-то от нас три часа езды на электричке.

— Тогда мы сделаем вот так,— сказала мама.— Я ей все сегодня расскажу, и она вам напишет, когда к ней лучше приехать в больницу. Но без чая я вас не отпущу.

Галка подсела к Катюше и спросила ее:

— Хочешь, мы тебе нашу черепашку покажем? Она у нас уже второй год живет.

Катя улыбнулась, но ничего не ответила.

— Ну, пойдем, чего сидеть-то,— Галка взяла ее за ру­ку, и тут Катюша чуть слышно попросила свою маму:

— Скажи...

Светлана Николаевна вздохнула и сказала, что дочка ее не видит...

— Вот решили с отцом согласиться на операцию,— ска­зала она,— Катюша сама нас упросила.

Девочка опять что-то зашептала матери. Светлана Ни­колаевна улыбнулась, и тут сразу стало видно, что она вовсе не старая.

— Черепашку ей охота погладить,— сказала Светлана Николаевна.— Стеснительная она у нас. Учится хорошо, все пятерки домой носит, да вот уж больно тихо уроки отвечает, будто по секрету учительнице.

Повели мы Катю к Путьке, присели возле ее ящика и положили Катину ладонь на нашу черепашку.

— Гладь, гладь, не бойся,— сказала Галка,— она неку­сачая.

Катя гладила Путьку и улыбалась. Потом мы катали ее на качелях, потом мы прямо в саду пили чай. Я старалась не смотреть на Катины глаза, а все равно смотрела. Они были темно-темно-серые, большие. Обыкновенные глаза — и вдруг не видят...

Маме надо было готовить обед, но нам с Галкой она позволила проводить гостей до самой электрички, а рань­ше никогда нас туда одних не пускала. Дорогой Светлана Николаевна рассказала нам, что Катюша учится в пятом классе в специальной школе. Там свои учебники, книги, только читают дети... пальцами. В этой школе много раз­ных кружков, Катюша учится играть на аккордеоне и уже хорошо играет, но в школьных концертах никогда не вы­ступает, потому что стесняется.

Мы еле-еле дождались бабу Нату, тут же сказали ей про Катюшу, начали о ней все расспрашивать. Оказалось, что Катюша ослепла четырех лет после тя­желой болезни. В прошлом году баба Ната осматривала ее, показывала еще другим врачам, потому что в трудных случаях, объяснила нам баба Ната, врачи всегда друг с другом советуются. Подумали они, подумали и решили, что надо сделать девочке операцию.

Светлана Николаевна, Катина мама, попросила бабу Нату дать честное слово, что операция пройдет хорошо и девочка будет видеть. Баба Ната ответила, что никак не может дать такого слова, потому что болезнь у Кати очень серьёзная. И тогда Светлана Николаевна сказала, что не может согласиться на операцию.

— Завтра же им напишу,— сказала баба Ната,— пусть приезжают.

Обещали нам Колятка с Федей, что приедут с бабуш­кой через три дня, а сами все не ехали и не ехали. Мы теперь почти что каждый день бегали к Дмитрию Ивано­вичу, помогали Алеше. Скучать-то нам теперь было не­когда, а все же о Колятке с Федей мы не забывали, Галка сердито бурчала:

— Наверное, с совхозными ребятами подружились, а с нами больше не хотят водиться. Ну и пусть, не больно они нам нужны!

А я говорила, что ни за что они с нами не расхотят во­диться, особенно Колятка, это же такой верный человек. Просто, говорила я, бабушка Анисья раздумала сюда ехать, а может, она заболела. Мама слушала нас, слушала и сказала, что от наших споров да разговоров у нее уже в ушах звенит.

— Я вот смотрю на тебя,— сказала мама Галке,— и ни­как не могу понять, что ты за человек. И чего-то мне бояз­но за тебя становится.

— Почему это боязно? — удивленно спросила Галка.

— А потому...— мама задумалась,— а потому, что нель­зя же вот так сразу: «...не больно они нам нужны!» О ком ты это говоришь? О своих друзьях. Они же так хорошо к вам относятся и вообще хорошие ребята. Наталка правиль­но сказала: Может быть, у них действительно что-то слу­чилось, а ты прежде всего думаешь, что тебя забыли, что с тобой не хотят водиться. На вашем месте я бы вот что сделала: взяла бы да и махнула в совхоз, Колятка с Федей уж, верно, устали вас звать к себе в гости.

— А ты нас отпустишь, прямо одних, да? Ой, как здо­рово! — И Галка кинулась обнимать маму.

— Ну, положим, одних-то мне вас не ахти как хочет­ся отпускать,— ответила мама.— Знаете что, пригласили бы вы с собой Алешу, очень ему не мешает прогуляться, ведь целый день человек в хлопотах.

— Правильно,— сказала баба Ната,— завтра как раз выходной. Мария Васильевна будет дома. Я бы и сама с удовольствием с вами пошла, да у меня дела в Москве.

— Нам обязательно нужно в совхоз,— сказала я,— мо­жет быть, бабушка Анисья совсем ослепла, потому маль­чики сюда и не идут. Она ведь уже почти ничего не ви­дела.

— Постой, постой,— большие синие глаза у бабы На­ты стали еще больше,— да что же это такое, почему вы раньше мне ничего об этом не говорили, вы что, забыли, что я врач по глазным болезням?

— А у нее не болезнь,— быстро проговорила Галка,— у нее это от старости, ее уже никак нельзя вылечить.

Баба Ната никогда на нас не кричала, а тут покраснела и крикнула:

— Не говори глупостей!

Я заступилась за Галку:

— Бабушка Анисья сама нам так говорила.

— И мальчики мне говорили, что бабушке Анисье это сказал врач, у которого она была,— добавила мама,

— Хорошо, хорошо,— все еще немножко сердито отве­тила баба Ната.— Все равно я должна посмотреть бабушку Анисью. Так и передайте ей.

Мы с Галкой очень обрадовались: может быть, и прав­да баба Ната ее вылечит, вон уже сколько людей она вы­лечила. Теперь нам еще сильнее захотелось в совхоз.

Алеша сразу согласился идти с нами, он сказал, что всего только один раз был со своим ленинградским дедуш­кой в совхозе и ему там очень понравилось.

— Отлично прогуляетесь,— сказал Дмитрий Иванович.— Передайте от меня спасибо коровкам, великолепным моло­ком они нас угощают.

Колятка с Федей, наверно, десять раз объясняли нам, как к ним идти, я уже все помнила наизусть. Прошли мы по узенькой улочке до самого конца, потом повернули на­лево, потом направо. Галка перебегала с места на место, то с моей стороны пойдет, то с Алешиной. И все чего-то бол­тала, от радости, наверно, что наконец-то мы идем в сов­хоз.

Алеша все время молчал, глаза у него были какие-то грустные. Я подумала, что, наверно, он скучает о папе с мамой. Еще я вспомнила, что никогда не видела его с ре­бятами, и спросила — есть ли у него здесь товарищи. Мне давно хотелось об этом узнать. Алеша ответил, что това­рищи у него есть, но видится он с ними только по вечерам, когда приезжает Мария Васильевна. Он и в футбол с ними играет, и корзиной рыбу ловит. Эти ребята живут в сосед­нем поселке, довольно далеко, зато там речка глубокая, ку­паться хорошо.

— Но часто я и по вечерам никуда не хожу,— сказал Алеша.— Привезет тетя Маша новую книжку из города, и мы читаем с Дмитрием Ивановичем, разговариваем, ведь днем нам иногда и поговорить-то некогда.

— Я бы тоже могла сто часов с ним просидеть,— сказа­ла Галка,— он такой веселый, все шутит, смеется.

Алеша нахмурил лоб, потом длинно-длинно вздохнул, так мне вздыхается после того, как я поплачу, вздохнул он и сказал, что Дмитрий Иванович часто притворяется, что ему весело, не хочет он огорчать тетю Машу, его, Алешу, друзей, которые приезжают его навестить. Только иногда, очень редко он вдруг скажет: «Подремлю-ка я минуток шестьдесят, а вы малость отдохните от меня». И все уже знают, что у него очень сильно заболела голова.

— Лучше бы он покричал,— сказала Галка.— Я когда сильно ушибусь, то обязательно кричу, так мне легче.

— Тебе-то легче... — Алеша опять задумался,— а твоей маме?

— Когда я себе зуб вышибла, у мамы даже с сердцем было плохо. Ей какие-то капли давали,— сказала я.

И еще я вспомнила вот о чем. Зимой у меня однажды подметка у сапога отстала, и туда все время набивался снег, а я вытряхну его и опять гуляю. И простудилась. Ничего у меня не болело, просто был кашель да насморк. Но меня уложили в постель, все обо мне заботились, папа приносил мое любимое сгущенное молоко, мама поила ме­ня чаем с малиновым вареньем. Она часто ставила мне градусник, и я изо всех сил прижимала его к себе, чтобы температура была повыше, чтобы все подольше за меня волновались...

— Лес! — закричала Галка.— Смотрите, сосны какие, до самого неба!

Очень все хорошо объяснил нам Колятка, теперь мы скоро увидим подсолнухи. Колятка говорил, что эти под­солнухи посадили не на масло, как сажают у нас на Украи­не, а на корм скоту, что их потом скосят. Подсолнухи еще были маленькие, да удаленькие, они уже цвели, и совсем не хотелось думать, что их просто возьмут и скосят, как обыкновенную траву.

От подсолнечного поля совхоз совсем близко, говорил Колятка. А совсем рядом мы увидели высокие белые до­ма. Выходит, мы пришли в какой-то город. На крайнем до­ме мы прочитали: «Улица Мира». У нас в Харькове тоже есть улица Мира, в Москве — проспект Мира, там инсти­тут деда Володи. И в Волгограде наша тетя живет на улице Мира. Наверно, в каждом городе есть улица, которая на­зывается так хорошо: «Улица Мира».

— Должно быть, этот город, или большой поселок, вы­строили очень недавно,— сказал Алеша,— дома все новые, деревья молодые, только тополя высокие, но они растут не по дням, а по часам.

— А сколько цветов,— сказала я,— пионы, розы, а маль­вы какие высоченные, вот бы баба Ната посмотрела.

Мы подошли к старушке, она сидела на лавочке и что-то шила. Алеша попросил ее:

— Скажите, пожалуйста, как нам пройти в совхоз, он должен быть где-то неподалеку.

Бабушка посмотрела на него, на нас, улыбнулась, пока­чала головой. 

— Так ведь уже пришли вы, внучек, вот он, наш сов­хоз,— ответила она.— Вам тут кого надо-то?

— Большаковых,— ответила я, а про себя подумала, что, наверно, мы все-таки не туда попали.

— У них еще два мальчика, потом бабушка Анисья, потом тетя Стеша, потом дядя Коля,— быстро объяснила Галка.

Бабушка весело рассмеялась.

— Да уж знаю, знаю,— сказала она,— кто ж тут Большаковых не знает! На этой улице они и живут. На том краю поселились, поближе к фермам.

— А ведь я спрашивала Колятку про их совхозный дом, намного ли он больше зареченского,— сказала я, когда мы шли по улице.— И бабушку Анисью я спрашивала. Она хотела рассказать, а Колятка ей не велел, придут, говорит, сами увидят.

— Колятка нас разыгрывал,— сказала Галка.— Я знаю, чего он хотел, он хотел, чтобы мы пришли сюда и удиви­лись.

И мы весь день удивлялись. Оказалось, что всего не­сколько лет назад здесь и деревянных-то домов было не больше двадцати. А теперь все четырехэтажные, универ­маг от угла до угла, красивый Дом культуры да еще кино­театр.

Бабушка Анисья и мальчишки водили нас по своей большой квартире, Федька везде включал свет, хотя и так было светло, открывал холодильник, он даже хотел запус­тить пылесос, но Колятка ему сказал:

— Расхвастался, что они, пылесоса не видали!

Потом нам показали яблоню, ту самую яблоню, на ко­торой жили разные яблоки.

— Вон уже какая вымахала,— сказал про нее Колят­ка,— а ведь вовсе еще молодая. Ухаживаем мы за ней с отцом, вот она и пыжится, будто на дрожжах.

— А яблоков-то тьма-тьмущая,— сказал Федька,— ли­стьев не видать, но они тоже с умом, яблони-то, лишние яблоки сбрасывают. Это я вам с этого дерева яблоки при­носил.

Побежали мы на ферму. Тетя Стеша, Коляткина и Фе­дина мама, увидела нас, обрадовалась, стала знакомить нас с другими доярками. Они все были в белых халатах, в белых косынках, как врачи. Они только что подоили коров, и тетя Стеша сказала нам:

— Сейчас мы вас напоим парным молоком, еще теп­леньким. От какой коровушки желаете? Выбирайте!

Коровы все были одинаковые, все громадные, все рога­тые и все в черных и белых пятнах.

— Вот от этой,— Галка показала на одну корову,— она у вас такая важная.

Но тут другая корова как замычит. Мы все рассмеялись, а тетя Стеша подошла к ней и ласково сказала:

— Ах ты, мое золотко, хочешь своим молоком гостей попотчевать? Поглядите-ка, головой качает, хочу, говорит. Они ж у нас такие умницы, ну всё понимают!

Мы с Галкой уже видели раньше тетю Стешу, а Алеша смотрел на нее так удивленно и все время улыбался. Тетя Стеша тоненькая, а коса у нее толстая, почти до колен, просто коса, как у девочки. Смеется она звонко, все вре­мя шутит. Очень, наверно, весело живется с такой мамой ее мальчишкам. Даже жалко было говорить с ней про ба­бушку Анисью, потому что Колятка нам рассказывал, как тетя Стеша переживает, что баба Анисья слепнет. Но Ко­лятка посоветовал нам сказать о том, что просила нас пе­редать наша баба Ната тете Стеше, а не бабушке Анисье.

— Бабушка нас, оказывается, обманула,— печально так сказал Колятка,— она никак не хочет операцию делать, вот и скрыла от нас, что зареченский врач ей написал. А ска­зала, что вылечить ее глаза нельзя, что, мол, врач говорит, это все от старости.

Передали мы тете Стеше, что баба Ната обязательно хо­чет осмотреть бабушку Анисью. И тетя Стеша сразу стала совсем другая — грустная, растерянная.

— Не хочет она больше врачам показываться,— сказала тетя Стеша,— жить, говорит, мне осталось с гулькин нос, проживу и в темноте. Кабы вашей бабушке,— сказала тетя Стеша,— удалось бы хоть маленечко ее подлечить, уж ка­кая бы это была радость!

— А вы ей пока ничего не говорите,— сказал Алеша.— Юна ведь приедет в Зареченск?

Тетя Стеша ответила, что директор обещал подвезти ее туда на днях, когда поедет в Москву.

— Ну вот,— сказал Алеша,— и Наталья Алексеевна ее навестит. Наталья Алексеевна очень понравится вашей ма­ме. Увидите!

На следующий день рано-рано утром прибежал к нам Федя, был он красный, дышал часто, с каким-то свистом, до того запыхался. Он даже забыл поздороваться, он сразу выпалил:

— Мамка велела передать, что наша бабушка завтра к вечеру сюда приедет, приходите, Наталья Алексеевна, по­глядеть на нее, в больницу-то нашу бабку на аркане не за­тащишь. Мы ей не говорим, что к ней доктор придет, а то она и сюда не поедет.

Федя вынул из кармана какую-то бумажку, быстро про­читал, что на ней написано, и сказал:

— Это мне мамка тут написала, чтоб я вдруг чего не забыл. Ничего я не забыл, все передал, теперь обратно побегу, футбол у нас нынче, наш совхоз тут с одной командой играть будет.

Утром Федя опять пришел к нам. На нем была голубая тенниска, длинные новые штаны, а волосы он, наверно, как наша Галка, сначала намочил, потом зачесал, и они у него лежали, как приклеенные.

Галка засмеялась и спросила его:

— Чего это ты сегодня расфуфырился?

Но он на Галку даже не глянул, он сказал бабе Нате, что бабушка Анисья уже здесь, в зареченском своем доме, и можно к ней прийти. Потом про футбол: что их совхоз вчера победил с разгромным счетом. Баба Ната за футбол не болела, она у нас болела за шахматы, хотя сама в шахматы не играла. Но она все-таки сказала Федьке, что поздравляет его с победой, потому что уж он-то, конечно, болел за свою совхозную команду.

Федя ушел. Баба Ната сняла с полки маленький чемо­данчик, она всегда брала его с собой в Москву, и сказала нам:

— Ведите меня к вашей бабушке, посмотрим, что за бе­да у нее случилась.

На лугу уже было много ребят. Зойка увидела нас и подняла крик:

— Харьковские к бабке Анисье докторшу ведут!

Бабушка Анисья сидела у окошка и что-то вязала. Вязала, наверно, тоже наизусть, но быстро. Баба Ната села напротив нее, наклонилась к ней близко, взяла за ру­ку и сказала веселым голосом:

— Сейчас мы с вами немножко посекретничаем, потом я вас посмотрю, настольная лампа, я вижу, у вас есть, а все остальное я прихватила с собой.

Если бы меня сейчас спросили, чего мне больше всего хочется, я бы ответила: чтобы баба Ната нас не прогоняла, ведь я никогда не видела, как она осматривает своих боль­ных. А больше всего-всего я, конечно, хотела, чтоб она вы­лечила бабушку Анисью. Первое мое желание исполнилось: баба Ната нас не прогнала. Мы сидели тихонько, мы даже моргнуть боялись. И все ребята, которые уселись прямо на траву возле дома, молчали, даже горластую Зойку не было слышно.

А вот бабушка Анисья все говорила и говорила. О том, что у нее только один глаз вовсе от рук отбился, а другой хоть маленько, но еще видит. Потом о зяте, о дочери, о Колятке, которые уж очень о ней заботятся.

— Вот и все,— сказала, наконец, баба Ната.— Ну так как, Анисья Ермолаевна, согласны вы у нас в больнице по­лечиться?

— Это в твоей, что ли? — спросила бабушка Анисья.— Где, стало быть, ты служишь?

Баба Ната весело рассмеялась и ответила:

— В моей, голубушка, где я служу.

— Ежели в твоей, то я согласна,— громко сказала ба­бушка Анисья и шлепнула ладонью по столу:—Уж куда ни шло, как говорится, попыток не убыток. Только ты ме­ня вот что, зря-то не обнадеживай, я ведь уже всякому горю в глаза глядела, ты мне давай безо всякой хитрости говори: надеешься меня из беды-то вызволить, всей моей семье облегченье сделать?

— Надеюсь! — тоже громко ответила баба Ната и тоже ударила ладонью по столу...

— Я ведь не о себе тужу,— сказала опять бабушка Анисья,— за дочку мою, за зятя, за внуков душа у меня болит, уж больно много им со мной хлопот.

В больницу бабушку Анисью отвез директор совхоза на машине. С ними ездила и тетя Стеша и Колятка с Федей. А через три дня баба Ната сказала нам:

— Ну, вот, сделала я нашей бабушке Анисье опера­цию.

Тут мы стали спрашивать, очень ли ей было больно да как она себя чувствует. Баба Ната ответила, что больно ей не было и чувствует она себя сносно. Но все-таки придется с ней понянчиться.

Как баба Ната гладит своих больных, мама нам с Гал­кой уже объясняла. Баба Ната подходит к ним, спрашива­ет, как они себя чувствуют, просит их не волноваться. Но когда она сказала нам, что с бабушкой Анисьей придется понянчиться, мы подумали, что она шутит. Но, оказывает­ся, баба Ната не шутила. Она у нас молодец, она никогда не говорит, как часто говорят детям взрослые: «Много бу­дете знать — скоро состаритесь». Она никогда не говорит, что мы чего-то не поймем, она нам объясняет. И тут объ­яснила:

— Понимаете, девочки, даже когда операция проходит отлично, очень важно еще вынянчить больного после опе­рации. А бабушка Анисья хуже малого ребенка. Ей велят лежать спокойно на спине и выздоравливать. А она гово­рит, что сроду спала на боку и никакого вреда ее здоровью от этого не было. И все норовит повернуться на бок, а этого, ну, ни в коем случае нельзя делать.

— Но есть же сестры,— сказала мама.— Неужели они не могут за ней последить. У тебя у самой вон какие уста­лые глаза.

— Ничего, это пройдет, усталость не болезнь,— ответила баба Ната.— Уж ночи две мне придется побыть в городе. Потом снимем бабушке Анисье повязку да посмотрим, чем она нас порадует.

— Потом приедет Светлана Николаевна с Катюшей,— сказала мама,— и опять ты будешь без отдыха.

— Да вот не едут они что-то,— ответила баба Ната.— Просто не пойму, в чем дело.

Баба Ната вынянчивала бабушку Анисью. Дед хлопотал о новом доме для своего института и тоже не приезжал на дачу.

Я спала в большой комнате, а Галка с мамой на терра­се. Мама говорит про бабу Нату, что она не только поку­пает ненужные вещи, но еще вечно придумывает для себя всякие неудобства, даже за столом сидит на кончике сту­ла и немножко боком. Что она совершенно не умеет отды­хать и по ночам спит одним только глазом. Мама очень любит бабу Нату, вечно за нее волнуется и часто называет ее, как маленькую: «Зайчик».

В то утро я проснулась рано и стала думать, о чем бы мне таком интересном... подумать. Книжку мама от меня спрятала, потому что, если бы не спрятала, я бы вчера вечером зажгла свет и долго-долго читала бы. Я так и не решила, о чем буду думать, и стала смотреть в окно.

Нет, не всегда баба Ната устраивает для себя неудоб­ства. Кровать у нее, правда, такая высокая, что Галка взби­рается на нее только с маленькой скамейки. Зато стоит эта кровать напротив широкого окна. И окно это никогда не закрывается, ни днем, ни ночью.

Я смотрю на березы, они растут так близко, что можно прямо из окна поздороваться с ними за... ветку. Они высо­кие и тонкие, потому что посажены часто, вот и тянутся и тянутся изо всех сил, чтобы хоть верхушками погреться на солнце. Зато даже в очень сильный ветер, даже когда гроза с ураганом, им не так страшно, потому что они поддержи­вают, защищают друг друга. А сегодня им совсем хорошо. Ветра нет, на небе ни одного перышка. И солнце. Я смотрю, и мне кажется, что окно — это рама, а все, что за окном,— картина. И мне хорошо! Сегодня мы опять повезем Дмит­рия Ивановича на просеку и он будет нам рассказывать про войну. Он обещал. И еще сегодня, наверно, приедут дед Володя с бабой Натой. Может быть, бабушке Анисье уже сняли повязку и она видит, а дед Володя выхлопотал для своего института еще один дом. Хорошо бы!

Я прислушалась. Мама с Галкой еще спят, я в папу, мы с ним утром любим пошебаршить. За это нам с ним от ма­мы влетает. Я опять стала смотреть в окно и вдруг услы­шала: «Тцок, тцок, тцок...» И тут же увидела белку. Она растянулась на стволе самой ближней к окну березы голо­вой вниз и смотрела прямо на меня своими блестящими глазками-бусинками. Мне сразу стало зябко, по спине от радости забегали мурашки. Я скорее хотела рассмотреть ее — наша она или нет. Шубка у нее уже летняя, рыжень­кая, хвост пушистый, нарядный, уши черненькие, длинные, торчат, как два перышка. Все как у нашей. Вот она подняла свою мордочку, смешно подергала носом, будто принюхивалась к чему-то. И наша так подергивала носом. Теперь она смотрела не на меня, а на соседнюю березу, наверно, выбирала, на какую ветку прыгнуть. Я испугалась, что вот сейчас с ветки на ветку упрыгает она и никто даже не по­верит мне, что я ее видела. Она прыгнула на одну совсем тонкую пушистую ветку, покачалась на ней и — хоп! — на другую. Перебралась по ней почти к самому стволу, села на задние лапки, а передние подняла. Так служат дресси­рованные собаки, кошки. Так выклянчивала у меня орехи наша Соня. Но, может, другие белки такие же попрашай-ки. В прошлом году нам казалось, что она отзывается на имя, которым мы ее назвали. А почему бы и нет, вон в уголке Дурова один ворон даже говорить умеет. А белка разве глупее ворона? Я позвала тихонько:

— Со-ня.

Белка наклонила голову то в одну сторону, то в дру­гую. Опять как наша Соня. Орехи у нас были, мы с Галкой к ним даже не притрагивались, берегли для белки, но они лежали в кухонном столе, пока сбегаешь туда, белка упры­гает. Хлеб наша Соня ела, когда уж очень была голодна, Я тихонько сползла с кровати, на цыпочках прошла к бу­фету. Там лежали вчерашние оладьи. Я взяла один и опять тихо-тихо подкралась к окну. Теперь белка была совсем рядом. Я протянула ей ладонь с кусочком оладушка. Она опять наклонила голову на один бок, потом на другой, опять подергала носом. Я кинула кусочек вниз. Белка на­клонилась, посмотрела, куда он упал, спустилась на землю, схватила его своими длинными зубами, опять взобралась на ту же самую ветку, взяла кусочек в передние лапки и ста­ла быстро-быстро есть. Так она съела целый оладушек и уже больше не служила, только все смотрела на меня., Я спросила ее:

— Ты кто, Соня?

Она подергала носом.

— Ты почему не живешь в нашем домике? — опять спросила я. Тут в комнату вошла мама. Я закричала:

— Смотри, смотри!— потом повернулась к окну, а белки уже не было, я спугнула ее своим криком.

Баба Ната приехала в воскресенье днем, даже почти утром. Копуша-Галка еще не домучила свою манную кашу, а мама еще не успела выйти из себя. Глаза у бабы уже бы­ли не усталые, а, наоборот, очень веселые. Она положила на стол сверток и сказала:

— Понимаете, девочки, это мороженое. Самое разное. Вот увидите, какая это прелесть.

Мы, конечно, спросили про бабушку Анисью. Баба На­та ответила, что у нее все хорошо, и стала рассказывать обо всем по порядку. Она рассказывала, а мороженое тая­ло, она рассказывала, а мороженое таяло. И мы его уже не ели, а пили из чашек.

— Ничего,— сказала баба Ната,— завтра я попрошу, чтобы мне положили побольше льда.

— Опять поедешь? — строго спросила мама.— Нет, это уже слишком, это просто возмутительно! Ты же сама ска­зала, что у бабушки все хорошо.

— Но... — ответила баба Ната,— у меня есть и другие больные, их тоже надо...

— Погладить! — закричали мы с Галкой.

Мама сделала две скамейки специально для нас, детей. Для меня, длинноногой цапли, новые скамейки были слиш­ком низки. Но мы все равно сидели на маминых скамей­ках. Не зря же она старалась.

Вот я сижу на одной скамейке, а Галка с Коляткой на­против меня, на другой. Сижу я и будто бы читаю, а сама подсматриваю за Галкой с Коляткой. Уж очень смешно они едят яблоки. Откусит Галка от нового яблока кусочек и протягивает яблоко Колятке:

— Вкусное. И совсем не жесткое. На, попробуй.

У Колятки зубы белые, крупные. Федя говорит, что он своими зубами может гвозди из стенки вытаскивать. Колятка отхрумкивает сразу половину яблока.

— Правда, хорошее? — спрашивает Галка. Колятка в ответ только мычит.

— А ты словами говори! — велит ему Галка.

— Нормальное,— отвечает Колятка и дает Галке отку­сить от своего яблока.

— Класс! — говорит Галка.

Федя завел дружков в совхозе и в Зареченске почти не показывается. А Колятка приходит часто. Мы берем его к Дмитрию Ивановичу. Данилка очень любит играть с Колят-кой. Приходит Колятка к нам рано утром, чтоб застать ба­бу Нату. Она рассказывает ему про бабушку Анисью. Вче­ра баба Ната сказала, что она уже неплохо видит.

— Правда? Видит? — громко переспросил Колятка.

— Лучше, чем можно было ожидать,— быстро ответила баба Ната.— Теперь подберем ей очки...

Но Колятка уже бросился бежать.

— Я это... Я в совхоз!

А сегодня вот опять пришел. У меня от кислых яблок сводит рот, но Колятка с Галкой так вкусно их ели, что и мне сегодня яблоки показались вкусными.

— Я вам загадаю загадку,— вдруг сказал Колятка.— Я тут одну книжку прочитал, так она все время у меня в голове сидит. И интересная же!

— Не рассказывай без меня,— крикнула мама.— Я сию минуту! — Она села рядом со мной и сказала: — Вот, Ко­лятка, опять я сапожным делом занялась. У моего отца домашние туфли давным-давно каши просят, а он никак не может с ними расстаться. Не любит обновок — и все.

— Только я, Анна Владимировна, не сам эти загадки сочинил,— сказал Колятка. Когда мама была с нами, он почти всегда обращался только к ней, а нас тут как будто и не было.— Я это из книжки...

— Ну, не тяни же, пожалуйста,— перебила его Галка.— Давай загадывай.

— Ладно. Значит, вот так. Сколько, по-вашему, кило­граммов весит медвежонок, когда он только народится?

Я понимала, что, наверно, очень много весит, но сказа­ла для смеха:

— Два килограмма.

— Ты что! — воскликнула Галка.— Мама говорит, что, когда я родилась, во мне и то было четыре килограмма. А медвежонок, наверное, десять или даже пятнадцать ки­лограммов весит.

— По-моему, тоже что-то в этом роде,— серьезно ска­зала мама.

Колятка чему-то очень радовался. Я еще ни разу не видела у него таких веселых хитрых глаз.

— А пятьсот граммов не хотите! Пятьсот граммов ве­сит новорожденный медвежонок, это я вам верно говорю, сам читал.

— Как белый батон за тринадцать копеек! — сказа­ла я.

— Нет, это просто чудо какое-то! — сказала мама.

А Галка закричала, что так нечестно загадывать за­гадки. Надо было спросить, сколько граммов весит мед­вежонок, а Колятка спросил: сколько килограммов.

— Ну ладно,— засмеялся Колятка,— теперь я без хит­рости спрошу: сколько граммов весила ваша белка Соня, когда народилась?

— Десять! — выпалила Галка.

— Почти что угадала,— сказал Колятка,— семь или во­семь, меньше, чем котенок. И родятся бельчата слепыми и голыми. Только уже через месяц они прозревают и покры­ваются шерсткой.

— А теперь я загадаю вам загадку,— сказала мама.— Сколько лет живет на свете ворона?

— Триста,— ответил Колятка.

— Правильно,— сказала мама.— Может прожить триста лет. Даже обидно, какая-то ворона живет триста лет, а человек — редко-редко сто.

Колятка заторопился в совхоз. Мать его подолгу была на ферме, за Федькой последить было некому. Галка пошла проводить своего дружка.

— Я сейчас вернусь,— пообещала она и взяла Колятку за руку.

Смешно было на них смотреть. Колятка шел прямо, с вытянутой шеей, а Галка шагала мелко-мелко.

Прошел час, прошел второй, а Галка не возвращалась.

— Раз она такая гулёна, иди к Дмитрию Ивановичу од­на,— сказала мама.— Терпеть не могу неточных людей.

— Никакая она не гулёна,— вступилась я за Галку.— Просто заигралась на лугу, вот и все. Она же еще малень­кая, давай я за ней сбегаю.

Я бежала всю дорогу, за Галку я не очень беспокоилась, ведь, если бы с ней что плохое случилось, Колятка бы нам сказал. Просто нас ждали Дмитрий Иванович с Алешей, вот из-за чего я торопилась.

На лугу ко мне подскочила Зойка.

— Куда это вы с Галкой запропастились? — спросила она.— Да ладно, не говори. Знаю, без тебя знаю, всё к свое­му Кабанчику шастаете? Интерес большой!

Я сказала ей;

— Никакой он не Кабанчик, понятно? Мы же вам уже рассказывали, какой он хороший мальчишка. Алеша он, А-ле-ша. Заруби себе это на носу!

— Видали-миндали, как раскричалась!

— А ты не приставай к человеку со всякими глупостя­ми,— сказала Зойке Сибирка.— Не обращай, Наташа, на нее внимания, она не со зла говорит, в ней зла нисколечко нет, просто язык у нее длинный. Пошли, Наташа, нырять. Мы в одном месте запруду сделали, здорово получилось.

Но я ответила, что мне не до купанья, что я ищу Галку с Коляткой, что вот ушли они и Галки все нет и нет, а обещала тут же вернуться.

— А может, они лимон пошли поливать,— сказала Зой­ка.— Побежали, девчонки, на гору, где им еще быть! 

Побежали мы на гору, но там их не было, и сосе­ди бабушки Анисьи их сегодня не видели.

— Ничего, найдем,— сказала Зойка,— всей на­шей компанией будем ис­кать. Передай своей мамке, чтоб ничего не боялась.

Побежала я домой, бе­жала и думала, что, навер­но, Галка уже вернулась, от мамы ей уже нагорело и сейчас мы пойдем с ней к Дмитрию Ивановичу. Но мама стояла возле калитки одна, меня она даже ни о чем не спросила, наверно, по моему лицу поняла, что Галку я не нашла.

— Четыре часа про­шло,— тихонько сказала мама.— Да что ж это такое!

— Мама,— спохватилась я,— да она, наверно, у Дмитрия Ивановича, мы ее тут ждем, а она туда по­шла, вот увидишь!

Мама пошла со мной и всю дорогу крепко держала меня за руку, она как буд­то боялась, что и я поте­ряюсь.

У Дмитрия Ивановича Галки не было.

— Уверен, что она в совхозе,— сказал он нам,— шли люди, разговаривали и не заметили, как отмаха­ли километрика два. А там и до совхоза рукой подать. Вон видите, Алеша уже и машину свою приготовил. Все ясно!

— На велосипеде я бы­стро обернусь,— сказал Алеша.— Только, Анна Владимировна, позвольте, пожалуйста, Наташе по­быть здесь с моими.

Алеша всегда говорил про Дмитрия Ивановича с Данилкой — «мои».

Алеша вернулся небы­стро. В совхозе Колятки с Галкой не было. Мы по­шли домой, а он поехал в Зареченск, потом еще к Коляткиному дяде в сосед­нюю деревню. Зареченские ребята обегали весь посе­лок, спрашивали каждого встречного, не видал ли кто высокого мальчика и маленькую стриженую де­вочку в пестром сарафан­чике.

Вечером вернулись из Москвы баба Ната с дедом Володей, кто-то им уже все рассказал, и дед стал успокаивать маму.

— Вернутся наши разгильдяи, куда они денутся...

— А может, они в лесу заплутались,—сказала Зойка,— сами знаете, какой у нас лес. Мой папка на что грибник заядлый, да и то там раз заплутался. В лесу этих разгиль­дяев надо искать, вот какое мое предложение!

— Так ведь уже скоро темно будет,— сказал один маль­чишка.

— Ну и что, с факелами будем искать,— ответила Зой­ка.— В прошлом-то году, помните, один совхозный дошколь­ник в лесу гулял-гулял да спать улегся, так его с факелами в момент нашли.

Я тоже думала, что они заплутались в лесу. Галка, на­верно, сказала: «Пошли куда глаза глядят». И Колятка послушался. Алеша все уезжал куда-то на велосипеде, вернется, узнает, что наших беглецов еще нет, и опять на велосипед.

И вот, когда уже стало почти темно, мы увидели Галку. Она сидела на велосипеде впереди Алеши, а за ними бе­жал Колятка... Галка спрыгнула с велосипеда и закричала так весело, будто она ни в чем не была виновата.

— Баба Ната, а мы в твоей больнице были, аж в Москве!

И скорее, скорее стала рассказывать, как все было. Ока­зывается, Колятка сказал ей, что уж очень он соскучился по бабушке Анисье, что даже во сне ее каждую ночь видит. И Галка, не долго думая, сказала ему: «А мы с тобой вот что: возьмем да и поедем к ней в больницу». Но Колятка ответил, что у него мало денег, на метро или там на трол­лейбус хватит, а на электричку маловато будет. «А мы зай­цами,— сказала Галка,— без билетов. Если будут прове­рять билеты, мы им все объясним». И они поехали в Моск­ву зайцами.

— Да как же вы нашли мою больницу? — спросила баба Ната.

— А мы не сразу,— тарахтела Галка,— мы сначала на улицу Горького поехали, а там нам сказали, что ты у них не работаешь, но что они тебя знают, они сказали, что нам надо ехать на метро до станции Лермонтовская и там со­всем рядом будет твоя больница. Приехали мы туда, а ты, оказывается, уже на дачу укатила.

Потом Галка рассказала, как нарядили их в белые хала­ты и повели к бабушке Анисье, как она им обрадовалась, стала обнимать, кормить конфетами, апельсинами. Колят-кина мама ей всего навезла. И денег им бабушка Анисья на дорогу дала.

— Обратно мы уже не зайцами ехали,— похвалилась Галка.— Вот они, билетики!

Галка говорила, а мама гладила ее по голове, потом взяла на руки, будто маленького ребенка, прижала к себе.

За ужином Галка тоже все болтала про свое путешест­вие, потом сказала:

— Ой, чуть было не забыла, бабушка-то Анисья мне два апельсина дала, но я только один съела, а этот, Натал­ка, тебе. И еще конфеты, на вот, бери.

— Ешь сама,— ответила я,— не надо мне от тебя ничего!

Галка вытаращила на меня глаза.

— Ты что, почему это не надо!

Дед спросил ее тихонько:

— А сама ты не догадываешься почему?

Галка немножко покраснела и начала оправды­ваться:

— Так мы же по делу поехали, на бабушку Анисью по­смотреть, это же хорошее дело.

— Ну, хорошие дела надо и делать по-хорошему,— ска­зал дед,— а не так, как вы, с бухты-барахты взяли да уеха­ли. Чуть не весь поселок на ноги подняли, скольких людей обеспокоили. Вон мать глаз с тебя не сводит, до того рада, что ты жива и здорова, а как она намаялась из-за тебя за целый день. Зойка твоя и та как переживала.

— Почему это она моя, я с ней не дружу, ну ее! И На­талка с ней не дружит.

— Вот это да! — удивилась баба Ната.— Чем же она вам так не угодила, хотела бы я знать? Когда я была у бабушки Анисьи в Зареченске, Зоя все спрашивала меня, вылечу ли я бабушку. И сегодня у нее были такие огорченные гла­за. По-моему, она добрая девочка.

Я только сегодня, когда искала Галку, рассердилась на Зойку за то, что она назвала Алешу Кабанчиком. Но сей­час мне и вспоминать об этом не хотелось, потому что я тоже видела, что она очень беспокоилась за Галку с Колят-кой. Одна девочка позвала ее на речку купаться, а Зойка как закричит на нее: «Тут люди без вести пропали, а ты — купаться. Нужна мне твоя речка!»

— Правильно, баба Ната,— сказала я,— Зойка добрая. Сибирка мне сегодня говорила, что у этой Зойки только язык длинный, а зла в ней ни капельки нет. А Сибирка ее хорошо знает, она с ней дружит.

— Ну и что,— сказала Галка,— захочу и я с Зойкой по­дружусь.

На следующий день пришли мы к Дмитрию Ивановичу, а у него гости. Шесть человек. Все уже немолодые, такие, как Дмитрий Иванович. Я сразу подумала, что это его фронтовые друзья. И тут Дмитрий Иванович сказал нам:

— Вы небось слыхали, как какой-нибудь человек гово­рил про другого человека: «Его бы я взял с собой в раз­ведку». Так вот с ними,— Дмитрий Иванович посмотрел на своих гостей,— мы много раз ходили в разведку. И если бы я еще тысячи раз пошел в разведку, то тысячу раз взял бы их с собой.

— А мы бы тебя взяли тысячу раз,— сказала ему жен­щина, которая сидела возле него на плетеном стуле.

Дмитрий Иванович рассмеялся, обнял ее за плечи и вдруг спросил нас с Галкой:

— Про кого я вам на днях рассказывал?

— Про Сашу! — от радости громко закричала Галка,

— Так вот, знакомьтесь: Александра Семеновна Колос­кова,— сказал Дмитрий Иванович...

Мама.не велела нам надолго пропадать, она хотела нас взять с собой в Жуковский. Мы очень любили с ней туда ходить, потому что она покупала нам там самое вкусное на свете фруктовое мороженое. И еще сегодня должна была рано приехать баба Ната. Но мы про все забыли. Тетя Са­ша жила очень далеко от Москвы, Дмитрий Иванович и его фронтовые друзья не видели ее очень давно. И теперь они все время говорили только про нее, вспоминали разные интересные случаи.

— А помнишь, как ты нашего командира тащила? — спросил тетю Сашу самый старый, самый седой дядя.— Ведь километра четыре, пожалуй, не меньше?

Тетя Саша пожала плечами.

— Так я же его на шинели, мне не очень было тяжело.

— Это, я вам скажу, была история! — Седой дядя смот­рел на нас с Галкой, на Алешу, наверно, потому, что дру­гие уже знали про эту историю.— Сперва командир засло­нил нашу Александру собой, ранило его, на счастье, толь­ко в ногу. Но идти-то он не мог, вот и тащила его наша ма­лышка... Словом, сперва Дмитрий Иванович ее, может, от верной смерти спас, а потом она его...

Прибежали мы домой, а там у мамы Олина бабушка, почему-то одна, без Оли, которая всегда за ней хвостиком ходит, и еще какая-то незнакомая женщина. Мама посмот­рела на нас грозными глазами, но ругать ей нас при дру­гих, наверно, не хотелось.

— Я, мамочка, пол подмету, хорошо? — сказала Галка.

— Не трудись, я уже подмела,— ответила мама.

— Ах, уже! Ну, тогда мы польем грядки, пойдем Натал­ка, там уже нет солнца, можно поливать.

Но я не шла. Я видела, что мама очень обижена на нас. На скамейке стояли две полные сумки с продуктами, ко­торые ей пришлось нести одной, ведь мы опоздали на це­лых три часа. Надо было поскорее объяснить ей, что опоздали-то мы не просто так. Надо было ей сейчас же ска­зать, что мы видели ту самую маленькую разведчицу, о которой недавно рассказал нам Дмитрий Иванович, а мы рассказали маме.

Но почему-то не хотелось говорить об этом при незна­комой женщине.

У мамы тоже была новость. И она тоже сказала нам о ней, но уже потом, когда ушли гости.

— Катюша уже в больнице, ее готовят к операции. Ба­ба Ната, по-моему, очень волнуется. Я говорила с ней из Жуковского по телефону. Боюсь, что она теперь совсем пе­рестанет ездить на дачу. Да и Катюша просто из головы у меня не идет, хоть бы все у нее наладилось!

Прошло два, три, четыре дня, а баба Ната все не еха­ла. И дед тоже. Наверно, баба Ната волновалась за Ка­тюшу, а дед Володя за бабу Нату.

Дмитрию Ивановичу было все лучше и лучше. Алеша нам сказал:

— Врачи и в прошлом году все время говорили Дмит­рию Ивановичу, что он обязательно поправится. Но я ви­дел, как потом выйдут они в другую комнату и вздыхают. Они просто успокаивали его. А теперь врачи говорят прав­ду, теперь они верят, что он поправится.

Мы уже по целому часу возили Дмитрия Ивановича, потому что у него уже почти совсем не болела голова. И щеки у него немножко порозовели и лицо стало круглее. Он говорил нам:

— Скоро я буду как колобок! — И нарочно надувал щеки.

По вечерам, когда Мария Васильевна была дома, Але­ша с мальчишками играл в футбол. Его уже сделали вра­тарем, потому что он очень хорошо падал на мяч. Играли они на другом конце луга до самой темноты, и мама нас туда не пускала. А иногда Алеша по вечерам приезжал к нам и учил нас ездить на своем «взрослом» полугоноч­ном велосипеде. Я научилась быстро, а у Галки не доросли до педалей ноги. Однажды Алеша притащил ей детский, но двухколесный велосипед. И назывался этот велосипед весело — «Ветерок».

— Я о нем забыл,— сказал Алеша.— Это мой, он уже старый, но на полном ходу.

Теперь совсем стало здорово, теперь мы даже устраива­ли велосипедные гонки, и Галка на своем «Ветерке» иногда даже перегоняла Алешу, но, по-моему, он нарочно ей под­давался.

И еще у нас была одна радость — опять появилась бел­ка, и теперь мы уже точно знали: она жила в нашем боль­шом птичьем домике. В тот день, когда мы ее выследили, дед приехал на дачу уже поздно вечером и без бабы Наты. Мы с Галкой уже соскучились по ней и так расстроились, что даже забыли ему рассказать про нашу Соню. И вдруг утром мы услышали:

— Жители сказочного королевства, а жители сказочно­го королевства!

Это кричал дед, и мы сразу догадались, что он увидел белку. Но я сказала Галке с мамой, чтоб они ему ничего не говорили. Пусть думает, что мы ничего не знаем про на­шу Соню, ведь так приятно сообщать радостные новости. Мы прибежали к деду.

— Ваша старая знакомая объявилась,— сказал он нам. Мы угадали: дед Володя увидел белку.

Каждый вечер мы с Галкой подолгу стояли у калитки, все высматривали нашу бабу Нату. И вот наконец-то мы увидели, как еще далеко-далеко, в самом начале нашей улицы, появились наши старички. Так иногда называет сво­их родителей мама. Мы помчались им навстречу. Мы смот­рели с Галкой на бабу Нату, так смотрели, что даже забы­ли поздороваться. Мы думали о девочке Кате и хотели узнать у бабы Наты, что с ней, с Катей. Но Галка только спросила:

— Уже приехали?

Тут баба Ната рассмеялась, а если бы с Катей было плохо, она ни за что бы не стала смеяться. Потом она обня­ла нас с Галкой и сказала о том, о чем мы побоялись ее спросить:

— У Катюши все хорошо. Сегодня у нас будет пир на весь мир.

Перед обедом мы немножко посидели возле дома на ла­вочках. У нас было много разных новостей для бабы Наты, но мы молчали. Мы ждали, что баба Ната расскажет нам все по порядку о Кате. Но она не стала обо всем по по­рядку, она сказала совсем мало:

— Понимаете, девочки... С людьми в жизни чего только не бывает. И горького и счастливого. Но очень-очень редко человек вдруг скажет себе или кому-нибудь другому: «Вот сейчас, сию минуту, я счастлив... Вот это счастье...» Так по­думала я, когда сняли повязку с Катюшиных глаз...

— Жители сказочного королевства, а жители сказочно­го королевства!

Я стала тормошить маму с Галкой.

— Хватит вам разлеживаться, вон дед кричит, опять у него какие-то новости.

А новость-то была хорошая. У нашей Сони, оказывает­ся, уже давно родились бельчата, и в то утро она вывела их погулять. Прыгать бельчата, наверно, еще не умели, по­ка они только сидели на крыше своего домика и смотрели, как резвится их мама. Она так носилась по деревьям, пры­гала на такие тоненькие ветки, что мне от страха дела­лось холодно.

Теперь у нас уже было три белки, Путька и дятел Кузя. Белки и Путька любили поспать, а Кузю мама называла полуночником. Уже темнеет, мама нас в постели загоняет, а из круглого окошка Кузиного домика все еще торчит его длинный нос.

— Наработался наш доктор,— сказал нам про него дед Володя,— никак отдышаться не может.

Дятлов называют лесными докторами, потому что они лечат деревья, выдалбливают из них разных вредных на­секомых. Так нам дед Володя сказал, он у нас любит го­ворить о птицах. Он, наверно, целыми днями мог бы си­деть в саду да слушать их. А как он заступается за птиц, будто за людей. Вот не нравились мне сороки. Может, по­тому, что повадились они на нашу крышу-кормушку, ма­леньким птахам житья от них не стало. Но дед говорит, что эти сороки просто загляденье. С каким вкусом они одеты, говорит дед, как красиво и плавно взлетают. А раз Галка сказала, что воробей не поет, а чирикает. Все чирик да чи­рик, одно и то же, одно и то же.

— А ты к ним получше прислушайся,— сказал дед.— Чирикают-то воробьи по-разному. Светит солнце, небо доб­рое, синее, совсем как глаза у вашей бабы Наты. И воро­бей радехонек, головкой вертит, ножками переступает, будто пританцовывает. И чирикает звонко, весело. Так и хочется ему подчирикнуть. А когда день неприютный, се­ренький, и воробей чирикает скучно, жалобно. И тут уж совсем не тянет ему подчирикнуть.

Очень нам нравилось наблюдать за нашим дятлом Ку-зей. Постучит он, постучит, потом вскрикнет и летит на другое дерево.

— Поняли о чем он сказал? — спросил нас как-то дед Володя.

— Я поняла,— быстро, чтоб обогнать меня, ответила Галка.— Ему скучно одному, вот он и зовет других дят­лов. «Летите все сюда,— кричит наш Кузя,— здесь сколь­ко угодно разных жучков да червячков. Я вас не обманы­ваю».

Мне понравилось, как Галка придумала, деду тоже по­нравилось. Только, сказал он, так, наверное, кричат добрые дятлы, которые думают не только о себе, но и о других. А наш Кузя что-то совсем испортился. Жадничает, злится, прямо коршуном кидается на дятлов, которые залетают в наш сад.

Мне не хотелось слышать о нашем Кузе плохие слова, и я сказала:

— Тогда он вот о чем кричит: «На этом дереве я уже уничтожил всех вредных букашек. Ура, лечу на другое!»

Мы по-прежнему кидали на крышу сарая хлеб, крупу, а для белки и бельчат орешки, абрикосовые косточки. Из окошка мы часто наблюдали, как ведут себя на крыше раз­ные птицы. Однажды в нашу столовую прилетел дятел и с тех пор стал прилетать сюда часто. Прежде мы никогда его там не видели и очень удивились. Птицы тоже, навер­но, не привыкли обедать вместе с дятлом. Даже большие нахальные сороки, которые всегда всех расталкивали, веж­ливо отходили на край крыши. Клевал дятел только хлеб. Поклюет немного, возьмет в клюв кусочек побольше, вскрикнет и — скорее к себе в домик. Рассказали мы об этом Алеше. Тетя Маша была в отпуске, не как наша баба Ната, а по правде, и теперь Алеша часто приходил к нам.

— Понимаешь,— сказала я ему,— раньше он никогда не ел хлеба.

— Ну и напрасно,— ответил Алеша.— Хлеб — это самая вкусная еда на свете. Только вот почему он носит хлеб в свой дом?

— Почему-почему? — сказала Галка.— На зиму запасает, вот почему, белка-то сколько всего запасает — даже грибы сушит, даже маленькие яблочки с деревьев ворует. Колятка сам видел.

— Белка — другое дело, белку нечего с дятлом равнять, ей зимой туго приходится. А дятлу что, он и зимой деревья долбит. А как вы думаете,— спросил Алеша,— может, у вашего дятла малыши есть?

— Ты что! Если бы в домике были маленькие дятлы, мы бы их уже сто раз увидели,— сказала я.

— Пожалуй, вы правы,— Алеша сморщил лоб, он всег­да морщил лоб, когда задумывался.

— А по-моему,— сказала я,— наш Кузя просто на ужин себе хлеб берет, он ведь у нас полуночник, долго не спит. Мы с Галкой тоже перед самым сном часто просим поесть.

Но, оказалось, ничего-то мы не знали. Вот какая случи­лась у нас история.

Еще давно повадилась к нам кошка. Мы с Галкой боль­ше всех домашних животных любим собак. Нам все равно какие они — породистые или обыкновенные дворняжки, лишь бы была собака. Мама тоже любит собак, но в доме их держать не хочет, потому что некоторые собаки очень много и громко лают. Мама говорит, что даже перед сосе­дями неловко, когда у вас в доме стоит сплошной лай. Тогда мы стали выпрашивать у нее кошку. Кошка, кото­рая к нам повадилась, наверно, была бездомная, потому что приходила такая голодная, что хватала даже сухой хлеб. Нам хотелось взять ее насовсем. Галка сделала боль­шие печальные глаза и сказала:

— Ну, мамочка, ну, пожалуйста, кошки же не лают.

Но мама всё говорила, что к этой кошке у нее не лежит сердце. Кошка и правда была не очень красивая, черная-черная, а глаза у нее были желтые-желтые.

— Злая она и жадная,— говорила мама,— когда ест, урчит на весь поселок, просто слушать противно. Кормить мы ее будем, но в Харьков я ее не возьму ни за что на свете. Довольно с меня Путьки и ваших рыбок. Целых три аквариума! Дай вам волю — вы и змею пригреете.

— Ну и что,— ответила Галка,— змея тоже животное, она же не виновата, что она змея.

Однажды работали мы в саду. Мама, Галка и я. Работа у нас была веселая и очень срочная. Из разных досок, фа­нерок и веток мы строили шалаш. Мы с мамой строили, а Галка на длинном листе уже выводила крупными буквами: «Данилкин дом». Вечером к нам должны были прийти Але­ша с Данилкой, и мама сказала:

— Давайте приготовим для них сюрприз.

Мама даже решила вырезать из фанеры петуха, раскрасить его и поставить на крышу. Уж очень ей нравился петух на крыше дома маленькой Оли, у которой жила зе­леная ежиха с ежатами.

Шалаш уже был почти готов, как вдруг мы услышали пронзительный крик. Это кричал наш дятел Кузя. Галка сказала, что, наверно, опять он, жадоба, чужих дятлов го­няет. Я тоже так подумала. Но тут мы услышали громкое урчание и увидели черную кошку. Она стояла под дере­вом, на котором жил в своем домике Кузя, и держала в зубах что-то черное. А наш бедный Кузя низко-низко, над самой землей, перелетывал с дерева на дерево и кричал. Мама первая кинулась к кошке, мы за ней.

— У, проклятая,— кричала мама,— брось, брось сейчас же!

Теперь мы уже увидели, что в зубах у кошки был дя­тел, уже довольно большой, на немного меньше Кузи. Ко­нечно же, это был его детеныш. Наверно, он еще не мог летать высоко, и кошка его сцапала. Она побежала с ним, но не очень быстро, потому что дятел уже был тяжелым, а кошка тощая, ее, наверно, никто, кроме нас, не кормил. Мы все трое наперегонки мчались за ней. Она бросилась от нас в малинник и заурчала там еще сильнее. У меня от страха стучали зубы и ноги стали тяжелыми, как утюги. Я старалась не думать о том, что кошка может съесть дят­ла, я мотала головой, чтобы не думать об этом, но все равно думала.

— Брысь, брысь, зверюга, вот я тебя! — все кричала мама.

Кошка выбежала из малинника. Я уже догнала ее, да зацепилась за что-то ногой и упала, но все-таки ухватила ее за хвост. Она изогнулась, хотела цапнуть меня зубами за руку и выронила дятла. Я отшвырнула ее, схватила дят­ла, прижала его к груди. Он был живой, только очень дрожал, и сердечко у него билось тоненько-тоненько и час­то-часто, еще чаще, чем тикают часы. Мама взяла у меня дятла, села с ним прямо на землю, стала его осматривать.

А Кузя с криком перелетывал с куста на куст да так низко, что мы боялись, как бы он не клюнул маму. Но мама даже не думала его бояться, она кричала ему громко:

— Да не волнуйся ты, пожалуйста, ни перышка не упа­ло с твоего малыша, испугался он, только и всего. Теперь следи за ним в оба, это самая черная, самая злая кошка на свете.

Мы положили маленького дятла под дерево, а сами ото­шли в сторону. Мы думали, Кузя спустится к нему, а он только летал над ним и летал. И вдруг маленький дятел то­же захлопал крыльями, прыгнул на дерево, быстро, со­всем как Кузя, взобрался по нему до самого домика и сел на крылечко. Но Кузя подлетел к нему, крикнул ему что-то сердито, наверно «марш домой», и подтолкнул его клювом.

А черная кошка опять пришла к нам, но мама велела нам теперь гнать ее в три шеи. Она боялась, как бы эта злюка не вздумала охотиться еще и за бельчатами, они ча­сто бегали прямо по земле. Погоняются друг за другом, наиграются досыта, до отвала и сидят на большом пне, орешки кедровые щелкают. Это мы им орешки подсыпали. Спросит нас дед Володя или баба Ната, чего нам из горо­да привезти, а мы с Галкой:

— Кедровых орешков!

Нас бельчата уже почти не боялись, близко подпускали к себе, а один даже брал у меня орехи с ладони. Вежливо так, осторожно, совсем как его мама Соня.

Бабушка Анисья уехала погостить на Волгу в деревню к своей сестре и увезла с собой Колятку с Федей. Теперь мы уже не увидим их до следующего лета. А тут еще тетя Маша была в отпуске. Она все время что-нибудь делала. Теперь на окнах их дома висели новые занавески, пол блестел, как лакированный, на пороге лежала такая чисгая тряпка, что мы с Галкой и ступить на нее боялись, а полагалось об нее вытирать башмаки. Данилка строил свои высотные дома и кувыркался на траве в белых-белых тру­сиках. А еще тетя Маша окапывала яблони, чтоб им легче дышалось, варила варенье и пекла пироги с черникой. Она угощала нас пирогами, поила морсом из красной смороди­ны.

— Спасибо вам за то, что вы тут нашему Алеше так хорошо помогали,— сказала она раз.— Теперь отдыхайте. Перед школой обязательно надо отдохнуть. И к нам по­чаще в гости заглядывайте.

Мне хотелось ей сказать, что мы ни капельки не уста­ли, что это совсем неинтересно — просто в гости. Гораздо интереснее приносить им молоко и смотреть, как пьет его из большой кружки Дмитрий Иванович, пьет и не может напиться, до того любит он молоко. Интересно кормить Данилку кашей, рассказывать ему сказки. А еще лучше возить Дмитрия Ивановича по просеке и слушать о том, какие он придумывает дома. К Дмитрию Ивановичу теперь еще чаще приезжали из Москвы люди, тоже строители. Они все говорили, говорили. А Дмитрий Иванович все что-то рисовал на большом листе бумаги, наверно, свои будущие дома.

Я сказала тете Маше: «Спасибо, придем». Так полагает­ся отвечать, когда тебя приглашают в гости. А Галка ниче­го не сказала, она просто повернулась да пошла к калитке. И всю дорогу сердито бормотала:

— Нужны нам ее пироги с черникой, ходи потом с чер­ным ртом. Наша баба Ната еще лучше пироги печет. Наша баба Ната весь отпуск ездила больных гладить, даже операции делала. А эта тетя Маша все время дома, все время дома.

Галка, если обидется или рассердится на кого-нибудь, все скворчит и скворчит, как масло на горячей сковородке. А когда я обижусь, все молчу и думаю, молчу и думаю.

Мама заметила, что мы ходим скучные.

— Ну, что у вас там случилось, выкладывайте все по порядку,— велела она нам.

Я только пожала плечами, а Галка тут же все выпа­лила.

— На что же вы, чудаки, обиделись! — удивилась ма­ма.— Тетя Маша о вас же заботится, хочет, чтобы вы на­последок хорошенько отдохнули, а вы напридумали раз­ной чепухи.

Тут я тоже заступилась за тетю Машу:

— Она очень хорошо к нам относится. Она приглаша­ла нас почаще приходить к ним в гости.

Но мама сказала, что на нашем месте не стала бы осо­бенно надоедать людям. Отпуск бывает один раз в год, и тете Маше, наверно, хочется провести его в своей семье.

Мне от этих слов стало совсем грустно.

— А Алеша, он что, тоже своя семья? — спросила я.

— Не умничай,— ответила мама,— ты же прекрасно знаешь, что Алеша очень близкий им человек.

Баба Ната каждый день спрашивала нас про Дмитрия Ивановича. Мы с Галкой наперегонки рассказывали ей, что правая рука у Дмитрия Ивановича становится все силь­нее, что на левой руке уже шевелятся пальцы и Дмитрий Иванович говорит, что она тоже «берется за ум», а про то, что мы не ходим к Дмитрию Ивановичу, мы ей не сказали.

Теперь мы уже обижались не на тетю Машу, мы обижа­лись на Алешу за то, что он ни разу не пришел к нам. Мы все время спрашивали маму, не надо ли еще за чем-нибудь сбегать в магазин, потому что надеялись встретить там Алешу. Однажды нам мама сказала:

— Нет, ничего не надо. Спичек и соли вы натаскали на три года, а если вам хочется увидеть Алешу, возьмите да сбегайте к нему.

— Ну да, он же к нам не идет,— ответила я.— Он те­перь за тетей Машей хвостиком ходит.

— Да пенки с варенья лижет,— добавила Галка.— Он нам тоже не нужен, правда, Наталка?

Я ничего не ответила. Мне Алеша был очень нужен. И по Дмитрию Ивановичу я соскучилась. И по Данилке. Я смотрела, как кувыркаются, скачут по деревьям рыжень­кие бельчата, и мне так хотелось, чтоб их видели и Алеша с Данилкой. Я смотрела на розы, такие красивые, особен­но рано-рано утром с росинками-слезинками на лепестках. И мне хотелось, чтоб их увидели Дмитрий Иванович с Але­шей.

Еще у нас теперь была трапеция. Ее, конечно, сделала мама. Галка все время подтягивалась на трапеции, чтобы вырасти. Алеша и так был высоким, зато если бы он ку­выркался на трапеции, то похудел бы.

Мы встретили Алешу утром. Мы уже купили и отнесли домой молоко, и мама отпустила нас на луг. Алеша опять нарядился в свои клетчатые штаны. В одной руке он нес из магазина авоську со всякой всячиной, в другой бидон с молоком.

— Ой, здравствуйте! — крикнул он радостным голо­сом.— А я хотел за вами зайти, но подумал, что вы еще спите.

Галка сначала свистнула, потом сказала:

— Ого, да мы уже всех своих зверей и птах накор­мили, и грядки напоили, и сами поели-попили. Мы с шести часов топчемся, правда, Наталка?

Алеша рассмеялся и спросил Галку, где это она научи­лась так лихо свистеть.

— У деда Володи,— ответила Галка,— у кого же еще! Мы теперь с ним в два голоса свистим. Я уж умею «Легко на сердце» высвистывать и «Подмосковные вечера». Пони­маешь, петь я не очень умею, так дед мне сказал: «Тогда давай свисти». Вот так синица свистит.— Галка опять сви­стнула.— Хочешь, тебя научу?

— А я умею,— и Алеша тоже свистнул.

Галка выхватила у него бидон с молоком. Мы не пошли на луг, а пошли его провожать. Алеша рассказал нам, что был эти дни в городе, что скоро возвращаются из экспедиции его родители и они всей семьей поедут к дедушке в Ленинград.

Шли мы еле-еле, потому что много разговаривали, ведь Алеше надо было про свое рассказать, а нам про свое. И всем нам было весело. Мне только не понравилось, что Алеша опять надел клетчатые штаны, он, наверно, немнож­ко подрос, потому что штаны ему стали коротки, и Алеша уж совсем в них казался смешным. Вдруг он будто понял, о чем я думаю, и сказал, что с удовольствием не носил бы эти стиляжьи штаны, которые ему подарила тетя Маша, но боится, что она обидится, уж больно они ей нравятся. Она говорит, что они веселые и немаркие.

Галка хмыкнула:

— Пусть тогда сама и носит эти штаны, а ты в них все равно как шишига пестрая.

— Дура,— крикнула я ей.— Ну, что ты за человек, не понимаю!

А Галка сказала, что дуры в следующий класс с по­хвальной грамотой не переходят.

Недалеко от дачи Дмитрия Ивановича нам повстреча­лись двое мальчишек. Один настоящий Степка-растрепка, волосы во все стороны торчат, в трусах, в грязной майке. А за другим, наверно, мама здорово следит, всё на нем та­кое чистое, наглаженное. Не знаю как Алеша, а мы с Гал­кой этих мальчишек еще никогда не видели. Посмотрели они на нас, а мы посмотрели на них и пошли в свои сто­роны, и вдруг мы услышали, как они кричат:

— Эй, пузан в клетку!

— Девчоночий пастух!

— Стиляга!

Алеша покраснел, но даже не обернулся. Галка подтолкнула его локтем.

— Чего же ты, дай им как следует, чтоб не дразнились.

Алеша поморщился:

— Да ну их, очень нужно связываться!

—Ты что, драться не умеешь, не умеешь, да? Тогда я.— Галка поставила на землю бидон и во весь дух помчалась к мальчишкам. Мы кинулись за ней, но Галка добежала первая и с разбегу так толкнула растрепанного мальчиш­ку, что он упал. Наглаженный мальчишка закричал:

— Ах ты, вот тебе, получай! — Он замахнулся на нее, но Галка увернулась, и он тоже чуть не упал, а Степка-рас­трепка уже поднялся и как дернет Галку за рукав. Тут уж подбежали мы.

— Что вы делаете,— закричал Алеша на мальчишек.— Она же маленькая!

— Маленькая,— передразнил Алешу Степка-растреп­ка,— а дерется как большая.

— Будете дразниться — еще получите,— пригрозила им Галка.— Вот посмотрите!

— Слыхали? — спросил Алеша и подтолкнул мальчи­шек.— Идите своей дорогой, пока вам не всыпали как сле­дует.

И мальчишки пошли своей дорогой, прямо даже не оглянулись ни разу. Галка натягивала на плечо оборванный рукав, сердито косилась на Алешу и бурчала себе под нос:

— Его дразнят, его просмеивают, а он молчит как рыба.

Алеша рассмеялся.

— Меня часто дразнят из-за того, что я толстый, не мо­гу же я лезть со всеми в драку, что мне, делать, что ли, больше нечего!

— Ты ведь тоже его дразнила,— напомнила я Галке.

— А ты нет? — ответила она.

— Ну... и я.

— Так, по-твоему, я должен был вас колотить? — спро­сил Алеша Галку.— Мальчишкам-то от меня, конечно, вле­тает, если уж я очень выхожу из терпения.

— А сейчас почему не вышел? Этот Степка-растрепка даже рукав мне оторвал.

Алеша нахмурил лоб.

— Понимаешь... я знаю этого мальчишку. Юрой его зо­вут. Отец у него выпивает. Вообще-то, говорят, он тихий, а как выпьет — Юрке от него достается. Так не хватает чтоб еще я его колотить начал!

Пока тетя Маша пришивала Галке рукав, мы рассказы­вали, как было дело. Дмитрий Иванович смеялся, а тетя Маша сердилась на него за это, говорила, что тут нет ни­чего смешного, что теперь она будет бояться пускать Алешу на улицу.

— Вас-то они не тронут,— сказала нам тетя Маша — вы девочки.

— Ну, что вы? — сказала Галка.— Это не какие-нибудь плохие мальчишки. Подумаешь, подразнили немножко! Нас с Наталкой тоже иногда дразнят, Наталку цаплей, а меня шпулькой.

Домой мы шли веселые, радовались мы вот чему: тетя Маша попросила нас опять вывозить вместе с Алешей Дмитрия Ивановича на просеку и потом не велела больше Алеше надевать клетчатые штаны.

Каждое утро мы с Галкой, считали, сколько дней оста­лось до нашего отъезда. Нам и хотелось домой и не хоте­лось. Я люблю свой Харьков. И мама наша очень любит Харьков. Иногда мы подолгу ходим с ней по городу. Про­сто так. Ходим, и мама нам все рассказывает. Она знает здесь каждую улицу, каждый переулок, она говорит, что могла бы ходить по нашему городу с закрытыми глазами и все равно бы не заплуталась.

Мы живем на проспекте Ленина. Этот проспект — мой ровесник. Незадолго до моего рождения здесь был настоя­щий лес. Люди приезжали сюда по выходным дням поды­шать свежим воздухом. И это называлось — выехать за город.

А сейчас это самая красивая улица в Харькове, широ­кая, как площадь, дома здесь высокие, магазины стеклянкые, насквозь просвечиваются. И летом везде-везде цветы, возле детского сада, куда мы с Галкой ходили — розы, возле нашей школы — розы.

А какой в Харькове зоопарк! Мы с Галкой были в мос­ковском, так наш еще больше. И столько там всяких зве­рей!

Мы уже соскучились по Харькову, по ребятам, по на­шим рыбкам, даже по смешным зеленым уродцам — какту­сам, которые мы с Галкой уже второй год собираем.

Но не охота нам уезжать и отсюда. По утрам я все смотрю, как перепархивают с ветки на ветку разные пта­хи, как вытягивают шейки, когда поют. Я говорю им: «Мы оставляем вам на зиму рябину. Ни одной ягодки не сорва­ли, все вам. Угощайтесь, пожалуйста, на здоровье. Зимой вас еще будут подкармливать наши старички — дед Володя с бабой Натой. Слышите, наша мама все пилит да строга­ет; это она кормушки для вас мастерит. Мы уже крупы, подсолнухов для вас накупили». Конечно, всё это я говорю про себя.

По утрам мы лежим с Галкой тихонько-тихонько и ждем. Вот птицы вдруг всполошились, закричали, зачири­кали. И тут же мы слышим: «Тцок, тцок, тцок». Наконец-то к нам пожаловали наши рыжули. Теперь уже совсем не поймешь, которая тут Соня, которые ее дети. Все одинако­вые. И все такие храбрые, прыгают прямо на подоконник. Схватят орех — и прыг обратно на дерево. Но это не по­тому, что они нас боятся, просто они хотят поскорее пере­таскать всё, что мы положили для них на подоконник, в свои кладовки. Наши белки уже готовятся к зиме.

Каждое утро приходит к нам Алеша, то с Данилкой, то один. Он помогает маме мастерить кормушки для птиц, кувыркается на трапеции. Он уже совсем к нам привык, и мы тоже очень к нему привыкли. Скучно нам будет без него. Однажды он прибежал очень веселый и сказал, что доктор разрешил свозить Дмитрия Ивановича на луг, он давно туда просился, потому что когда он еще не болел, то очень любил там гулять, а весной удил в Безымянке рыбу.

Мы повезли Дмитрия Ивановича рано-рано утром. Взяли с собой и Данилку. Тетя Маша надела на него белую фу­ражку с длинным козырьком, а через плечо повесила ему маленькую флягу со сладким чаем. Данилка у нас водо­хлеб. Он важно шагал рядом с коляской и даже не разре­шал брать его за руку. Галка была у нас разведчицей, она забегала далеко вперед, потом возвращалась и говорила, по какой тропинке лучше ехать дальше, чтоб не больно трясло.

На лугу уже давно скосили траву, уже немножко подросла новая, но все еще пахло сеном. Дмитрий Ивано­вич глубоко дышал, лицо у него стало розовым, совсем как у здорового человека. Казалось, вот сейчас сбросит он с ног одеяло, встанет и пойдет.

— Шобака! — вдруг завопил Данилка. Он вместо «с» по­чему-то выговаривал «ш», а вместо «ш», наоборот, «с».— Шобака, шобака! — громко повторял он и прятался за спин­ку кресла.

Собаки нигде не было. Зато на луг пришел со своей ко­ровой дедушка.

— Чего ты испугался? Это самая обыкновенная коро­ва,— сказала я Данилке.— Ты что, коров никогда не видел?

Но Данилка мотал головой, замахивался на корову ку­лаками и кричал: «Ка-ак дам!»

— А вы знаете,— сказал Дмитрий Иванович,— пожалуй, он первый раз видит корову. Ну, конечно, первый раз, в Москве-то где ее сыщешь?

Скоро дед с коровой подошли к нам поближе. Дед снял теплую зимнюю шапку и низко поклонился, по-моему, Дмитрию Ивановичу, потому что смотрел только на него одного.

Вот увезли сенцо,— сказал он тонким голосом,— и и опять нам с Милухой вышло позволенье гулять здесь. — А где же ваш малыш? — спросила Галка.

— Это ты про телочку, что ли? В деревне она, где же ей еще быть.— Дед хмыкнул.— Небось уже маленко остепени­лась, не скачет, задравши хвост. Колхозу я ее подарил, в котором раньше жил, своему родному колхозу, стало быть. Я ведь здесь у сына своего живу, кабы не внучата, мы бы и с этой не хороводились.

Данилка уже вышел из-за кресла, но смотрел на коро­ву еще сердито. Старик опять хмыкнул, наверно, он так смеялся, и сказал, что Милухи бояться нечего, что у нее даже рога добрые, ни разу она еще ими ни на кого не за­махнулась, не то чтобы боднуть. Я собрала пук сена, его еще много осталось в кустах, и стала кормить Милуху. Она хрумкала сено и качала головой, будто говорила мне: «Спасибо». У нее не только рога, у нее и глаза были добрые.

Данилка уже совсем перестал ее бояться.

Он ни за что не хотел уходить домой без коровы, пла­кал, брыкался. Только когда Алеша посадил его Дмитрию Ивановичу на колени, затих.

— На будущий год,— сказал ему Дмитрий Иванович,— я привезу тебя сюда сам. Слышишь, Данилка, сам! Да то ли еще будет! Мы еще тут с тобой мяч погоняем,

— И со мной,— быстро сказал Алеша.

— И с нами! — громко, на весь луг, закричала Галка. Перед сном мы с Галкой часто о чем-нибудь шептались.

Мама ложилась позже нас, в комнате мы были совсем одни, но все равно мы шептались.

В этот вечер мы говорили про Алешу, нам же просто не верилось, что в прошлом году он нам не нравился, у меня даже настроение портилось, когда я встречала его на ули­це. Теперь мызнали онем одно хорошее. И так хорошо, что мы с ним не очень надолго расстаемся: на зимние ка­никулы он приедет к нам в Харьков.

А старик с коровой. Ведь как боялись мы его раньше, а у него одни только брови сердитые, сам-то он, оказывает­ся, добрый. Вот подарил колхозу телку, корову больной женщины пас, о внучатах своих заботится. И про Зойку дед Володя верно сказал, что она добрая. Мы просто не постарались ее получше узнать, только все спорили с ней, а по-хорошему ни разу не поговорили.

Шептались мы в этот вечер, шептались, и вдруг я: вспомнила Дину Петровну, она жила в одном подъезде с нами. Мы с Галкой ее не любили. Поднимаешься с ней в лифте, а она молчит, поздороваешься с ней, она мотнет головой и опять молчит. Наверно, она даже не знает, как нас зовут и в каком классе мы учимся. Верхний Сережка прозвал ее башней молчания, потому что она ростом с на­шего папу, я, наверно, тоже такая вымахаю.

Вспомнила я эту Дину Петровну и сказала Галке, что, может, мы и ее напрасно не любим. Ведь она же все-таки здоровается с нами, только не разговаривает, но, может быть, она просто вообще неразговорчивая. Мы-то ведь то­же с ней не разговариваем, мы тоже только здороваемся. Вот Алеша бы, наверное, спросил, как ее здоровье и еще про что-нибудь. Может быть, ей даже охота с нами поговорить, ведь своих детей у нее нет, живет она совсем. одна.

— Помнишь,— сказала я Галке,— мы уезжали с папой: к бабе Нате на три дня всего. Так мама тогда сказала: «Наконец-то я без вас отдохну». А потом сказала, что про­сто места себе не находила, так ей было без нас скучно. А Дина Петровна все время одна.

— Без детей плохо,— согласилась Галка.— Знаешь что, давай будем первые заговаривать с Диной Петровной. Она будет молчать, а мы будем говорить, она — молчать, мы — говорить. Можно будет ей про Путьку рассказать или про то, что сегодня по телевизору будет, мы ведь все­гда всю программу наизусть знаем.

— Давай,— сказала я.— С дедушкой же, который пасет корову, мы первые заговорили, и, видишь, как все хорошо получилось!

Мы уезжаем вечером. Рано-рано утром мы с Галкой сбегали на луг. Мы простились с Безымянкой, с дедушкой и его Милухой, у которой даже рога добрые. Днем мы по­катали Дмитрия Ивановича по просеке. Он обнял нас на прощанье и обещал написать нам большое письмо.

Баба Ната осталась в этот день дома. Она пекла нам в дорогу пироги, хотя ехать до Харькова всего-навсего одну ночь. Эти пироги так и называются — подорожники. Еще баба Ната сама надергала нам моркови, потому что она по хвостику узнавала, какая морковка покороче и по­толще. Потом она стала укладывать в картонный коробок наше любимое малиновое варенье. Она все время что-то делала и почти все время молчала. И лицо у нее было пе­чальное, а глаза большие.

А мама вдруг решила сделать еще две кормушки для птиц. Чемоданы она укладывает перед самым отъездом. Наш папа не такой. До работы ему идти всего десять ми­нут, а он выходит из дома за полтора часа. А в театр, говорит мама, он приходит, когда артисты еще сидят дома.

— А ты все любишь делать в последнюю минуту,— го­ворит ей папа.

— Люблю,— весело сознается мама.

Мама помогает Алеше. Потом они развешивают кор­мушки. Не очень высоко, потому что баба Ната с дедом Володей не так хорошо, как наша мама, лазают по де­ревьям.

А мы с Галкой долго писали письма. Мы стелем постели бабе Нате с дедом. Каждый вечер. Сегодня мы положим им под подушки письма. Письма получились веселые, но писать нам их было грустно.

Дед Володя приехал из Москвы пораньше. Он поставил на скамейку свой большой чемодан-портфель, открыл его и сказал нам: 

— Налетайте!

Мы вынули из портфеля книги, цветные карандаши, краски, альбомы для рисования.

— А я думала, что прямо на нашем такси прикатишь,— сказала ему мама. Мы уже знали, что дед еще раньше за­казал такси, на котором мы поедем на вокзал.

— А кто за меня напоследок с внучками пошебуршит? — спросил ее дед Володя.

И вот уже вечер, хотя еще совсем светло. Дед все смотрит на часы. Часы ему подарила недавно баба Ната. Совсем особенные часы: их сколько угодно можно ронять, в них даже можно купаться! И еще на этих часах есть ма­люсенький календарь. Так что можно сразу узнать, сколько сейчас времени и какое сегодня число.

Мы уже постелили постели и положили под подушки свои письма и рисунки. Осталось только уехать.

— Такси придет вовремя,— говорит дед маме, потому что она уже начала беспокоиться, — этот водитель — верный человек.

Мама удивленно посмотрела на деда:

— А ты-то откуда знаешь, какой он?

— Знаю вот,— ответил дед.

Перед дорогой полагается посидеть. Мы садимся на на­ши скамейки-беседки.

— Помолчим,— тихо сказала мама.

Ей никто не ответил, потому что все уже начали мол­чать. В это время заурчала машина, кто-то хлопнул дверцей. Галка вскочила и побежала узнать, не наше ли это такси, а я не побежала с ней, мне вдруг уж очень не захотелось уезжать, и я бы с удовольствием немножко поплакала. Но никто не плакал, и я стерпела. И тут мы увидели, как идет к дому по дорожке высокий прямой человек, а рядом с ним Галка.

— Дядя Слава! — закричала я и помчалась им на­встречу.

 — Так точно!—громко и весело ответил дядя Слава.

— Прибыл в ваше полное распоряжение! Мы ведь с вашим дедушкой уже давно обо всем договорились.

Вот какой сюрприз приготовил нам дед Володя, то-то он все так хитренько улыбался.

— Объявляется посадка! — сказал дядя Слава.

Когда все вещи были уложены, дед спросил:

— Ну, так чей черед сегодня ехать впереди?

Галка сделала большие печальные глаза и сказала:

— Наташин…

— Давай напополам, — предложила я ей. — Половину дороги я, половину ты.

Машина тронулась с места как поезд, сначала еле-еле. Мама всегда плачет, когда мы уезжаем в Харьков. А сегодня не плакала, наверно, чтобы не расстраивать бабу Нату. Баба Ната тоже не плакала, только все смотрела и смотрела на нас. А рядом с ней стоял Алеша.

И тут я вспомнила, что сказал Дмитрий Иванович, когда знакомил нас со своими фронтовыми друзьями-разведчиками. И я подумала, что, наверное, Дмитрий Иванович и Алешу взял бы с собой в разведку…

— Прежним маршрутом? — спросил дядя Слава.

— Что за вопрос! — ответил ему дед.

Дядя Слава весело подмигнул нам с Галкой и сказал:

— Нарисуем!

И мы сразу поняли, что на вокзал он нас повезет через Красную площадь.