«В скоротечной войне… от быстроты и точности информации о намерениях противника вполне может зависеть, потерпит страна скорое поражение или добьется победы», — пишет Ф. Уинтерботэм в своей книге «Операция „Ультра“», реферат которой предлагается читателю.

Практически все документы, которые автор цитирует или упоминает в этой книге, были зашифрованы шифром «Энигма», что в переводе с древнегреческого означает «загадка». Так назвали немцы свою электрическую шифровальную машину, которая использовалась верховным главнокомандованием вермахта, центральным аппаратом полиции, СД и СС Германии для шифрования секретнейших приказов, докладов и другой корреспонденции, передававшейся по радио. Гитлеровцы были в полной уверенности, что передаваемые сообщения не поддаются дешифрованию, однако эти надежды оказались необоснованными. Объединенными усилиями польских и французских ученых и специалистов тайна «Энигмы» была раскрыта еще до начала второй мировой войны.

К числу изданных на Западе книг на эту тему можно отнести, например, вышедшую весной 1973 года в Париже книгу бывшего руководителя французской радиоразведки генерала Г. Бертрана «„Энигма“, или самая большая загадка войны 1939–1945 годов». В ней автор повествует о том, как был раскрыт немецкий машинный шифр и как этот успех использовался во время войны против гитлеровских агрессоров.

В своей книге генерал Бертран пишет, что главную роль в решении этой трудной задачи сыграли польские специалисты, а французы содействовали успеху тем, что добывали в Берлине с помощью разведывательных средств необходимый документальный материал. «Если говорить о польских криптографах, — отмечает генерал Бертран, — то именно им принадлежит в этом деле вся заслуга и честь». Это заключение Бертран подтверждает рядом достоверных материалов, в том числе расшифрованными немецкими текстами.

Некоторые дополнительные сведения о разгадке тайн «Энигмы» содержатся в польских публикациях, в частности в вышедшей в Варшаве книге В. Козачука «Битва за тайну. Разведывательные службы Польши и рейха, 1922–1939», а также в статьях этого же автора, помещенных в журнале «Польша» № 6 и 7 за 1975 год под названием «Ключ к тайнам третьего рейха».

Козачук пишет, что «Энигма» была раскрыта в Польше в январе 1933 года, а работа над немецким машинным шифром продолжалась без перерыва до сентября 1939 года. За несколько недель до начала войны Польша поделилась своими достижениями с союзниками — Францией и Англией. 22–25 июля 1939 года польский генеральный штаб передал представителям французского генерального штаба Бертрану и Бракенье, а также представителям английского генерального штаба Элестеру Деннистону и Ноксу по одному экземпляру сконструированной при помощи польских криптографов и конструкторов машины «Энигма», описание методов дешифрования и средства, в значительной мере автоматизировавшие процесс дешифрования, — так называемые криптографические бомбы, являвшиеся, по сути дела, ранними вариантами компьютеров. После нападения гитлеровской Германии на Польшу польские криптографы, указывает далее Козачук, переправились во Францию. Осенью 1939 года в Гре-Арменвийе под Парижем был создан польско-французский центр под названием «Бруно» по раскрытию шифров «Энигмы». В нем работали бежавшие из занятой гитлеровцами Польши криптографы и другие специалисты-дешифровальщики польского генерального штаба, а также французские специалисты. К центру был прикомандирован представитель британской службы шифров майор Макмиллан, который поддерживал постоянную связь с английским дешифровальным центром в Блечли. Только за период с октября 1939 года до поражения Франции в апреле 1940 года в центре было дешифровано около 15 тысяч немецких оперативных приказов, секретных донесений, директив. Французское руководство заранее было предупреждено о многих намерениях противника, о группировке его войск, их дислокации и передвижениях. Такова история тайны «Энигмы» в изложении французских и польских авторов.

Ф. Уинтерботэм также затрагивает вопрос о разгадке немецкого машинного шифра. Автор, однако, не упоминает о событиях, описанных в книге Бертрана и работах Козачука, а излагает другую, английскую версию, согласно которой «Энигма» перестала быть тайной главным образом благодаря усилиям англичан. Польским и французским специалистам в книге Уинтерботэма отводится вспомогательная роль.

Во время войны Уинтерботэм ведал вопросами безопасности и сохранения тайны всей системы «Ультра», поэтому в своей книге он лишь частично касается технической стороны раскрытия «Энигмы», а основное внимание уделяет тому, как западные союзники использовали этот успех против гитлеровской Германии. Основываясь на личных записях и воспоминаниях, Уинтерботэм довольно интересно, подробно и достоверно рассказывает о том, какие тайны гитлеровской ставки и верховного главнокомандования удалось добыть англичанам с помощью созданной ими дешифровальной машины, получившей название «Ультра».

Система «Ультра» на протяжении всей войны развивалась и совершенствовалась. Был создан специальный дешифровальный центр при правительственной школе кодов и шифров в Блечли под Лондоном, развернуты пункты для чтения сообщений «Энигмы» в различных частях земного шара, сформированы специальные подразделения связи, продуманы меры по сохранению в тайне системы «Ультра» и ее работы. С конца апреля 1940 года радиограммы, идущие из ставки Гитлера, высших штабов вермахта к командующим и от командующих в ставку, перехватывались, расшифровывались союзниками и докладывались английскому и американскому руководству — Черчиллю, Рузвельту, командующим войсками на театрах военных действий и другим лицам по строго ограниченному списку. Поскольку гитлеровцы передали «Энигму» Японии, американское командование пользовалось системой «Ультра» на Дальнем Востоке и в районах Тихого океана. Причем, когда в 1942 году в Англии была создана электронная вычислительная машина «Колосс», на раскрытие любого немецкого кода уходили буквально минуты.

Таким образом, на протяжении всей войны как командование вермахта, так и японское военное командование были практически полностью лишены возможности использовать такой мощный фактор, как внезапность. Точные сведения о противнике, которыми располагало англо-американское руководство благодаря системе «Ультра», облегчали ему планирование и ведение операций, давали огромные преимущества. Следует отметить, что, как свидетельствует Уинтерботэм, лишь в одном случае Советскому Союзу была передана информация, полученная с помощью системы «Ультра». Перед нападением Германии на СССР У. Черчилль сообщил И. В. Сталину о сосредоточении крупных немецко-фашистских сил в Восточной Германии.

Уинтерботэм был полностью осведомлен о содержании перехваченных шифрограмм и о том, как они использовались англо-американским командованием в ходе боевых действий против немецко-фашистских войск. В книге весьма убедительно и подробно показано, какую роль сыграла информация, полученная с помощью системы «Ультра», во время боевых действий во Франции и эвакуации английских войск из района Дюнкерка, в ходе «битвы за Англию», в сражениях в Северной Африке и Италии, при подготовке и осуществлении операции «Оверлорд», в сражениях в Нормандии и Западной Европе, в ходе войны на море. Верховный главнокомандующий вооруженными силами западных союзников на Европейском театре военных действий американский генерал Эйзенхауэр назвал систему «Ультра» «решающим фактором победы союзников». Маршал военно-воздушных сил Великобритании Слессор в предисловии к английскому изданию книги Уинтерботэма говорил о системе «Ультра» как о «невероятно ценном источнике разведывательных данных», который оказывал «почти сказочное влияние на стратегию, а иногда даже на тактику союзников».

Только в тех редких случаях, когда немецко-фашистское командование принимало строжайшие меры для сохранения тайны, включая введение полного радиомолчания, ему удавалось организовывать временное сопротивление англо-американским войскам или переходить в контрнаступление. Так, в Африке, пишет Уинтерботэм, «Ультра», к несчастью, не дала 20 февраля никакого предупреждения о контратаке войск Роммеля у Кессерина. В результате войска Брэдли получили «ужасный удар по носу». Это же повторилось в Арденнах, где контрудар немецких войск «явился полной неожиданностью для американцев и привел к ожесточенным боям и большим потерям».

Книга Уинтерботэма «Операция „Ультра“» несомненно привлечет внимание широкого круга советских читателей.

В начале 1939 года я создал в авиационном отделе Интеллидженс сервис первую научно-разведывательную группу. Ко мне поступали запросы от Роберта Уотсон-Уотта, изобретателя английской радиолокационной системы, о прогрессе немцев в этой области и о других научных разработках, которые могли бы использоваться люфтваффе. Благодаря содействию сэра Генри Тайзерда, научного советника министерства авиации, и Роберта Уотсон-Уотта ко мне прикомандировали молодого ученого Р. В. Джоунза, которого я поместил в комнате рядом со своим кабинетом на Бродвее, около вокзала Виктория, где он начал обучаться искусству определения разницы между хорошей и плохой информацией и оценке тех разведывательных данных, которые нам удавалось получать. Джоунза выбрал я удачно: его первые доклады о разработке противником радиолокатора, а потом о бомбардировке с наведением по лучу, об экспериментах с реактивными двигателями и о секретном оружии Гитлера — Фау-1 и Фау-2 явились классическими примерами важнейшей роли, которую была призвана сыграть наука в нашей разведке военного времени.

Несмотря на наши секретные успехи в высотной аэрофотосъемке, я вскоре понял, что в скоротечной войне, о какой рассказывал мне генерал Райхенау еще в 1934 году, от быстроты и точности информации о намерениях противника вполне может зависеть, потерпит страна скорое поражение или добьется победы.

Двумя этажами ниже моего кабинета размещались криптографы государственной школы кодов и шифров. Время от времени я помогал им разобраться в авиационных терминах и названиях типов самолетов, встречавшихся в расшифрованных радиограммах. Эту группу засекреченных, преданных своему делу, высокоинтеллектуальных людей возглавлял коммандер Элестер Деннистон, один из первых криптографов комнаты 40 адмиралтейства во время первой мировой войны. Это был тихий, сдержанный человек лет пятидесяти, которому несколько не хватало роста, но отнюдь не интеллекта. Он организовал это учреждение, и из бесед с ним я начал постигать огромные возможности, которые сулит разгадка шифров противника. Он рассказывал мне о неудачах и успехах межвоенных лет, о надеждах и будущих возможностях и об одном важном обстоятельстве, которое впоследствии сослужило мне хорошую службу: единственным действительно надежным шифром в то время был шифр одноразового пользования.

Деннистон объяснил мне, что существует ряд методов шифрования радиограмм, основанных в большинстве своем на использовании книжек с цифрами, имеющихся только у отправителя и получателя; правда, испытывались также машины. До сих пор каждое ведомство пользовалось своей особой кодовой книжкой, в которой против применяемых в данном ведомстве слов и фраз стояли группы цифр. Так, слову «командующий» могла соответствовать группа цифр 5473, фразе «дивизия отправится» — 0842, словосочетанию «в понедельник» — 4593. Большинство кодовых книжек не считается совершенно секретными, так как их или теряют, или крадут, или с течением времени значение групп цифр становится широко известным.

Поэтому, чтобы засекретить радиограмму, необходимо добавлять группы цифр, известные только отправителю и получателю. Таким образом, окончательные группы в радиограмме не сможет расшифровать третья сторона.

Самый безопасный способ — иметь у отправителя и получателя отрывной блокнот, на каждом листке которого напечатаны совершенно произвольно колонки четырехзначных цифр.

Отправитель указывает в первой группе радиограммы страницу, столбец и строку, с которой начинается сообщение. Так, 1348 означает: страница 13, столбец 4, строка 8. Если следующие три группы цифр в блокноте будут 4431, 7628 и 5016 и если известно, что они прибавлены к упомянутым выше, то сообщение будет читаться: 1348, 9904, 8470, 9609, что означает: «Командующему. Дивизия отправится в понедельник».

После использования страницу вырывают из блокнота и уничтожают. Такая система, известная как одноразовая блокнотная, в то время считалась единственной абсолютно надежной шифровальной системой. Если, например, шифровальные группы содержатся в форме неуничтожаемой книги, противник со временем установит, где встречаются в книге эти группы, и сможет читать радиограммы. К несчастью, это случилось с нашими военно-морскими шифрами во время войны.

Однако одноразовый блокнотный метод требует слишком много времени и очень громоздок, чтобы применять его в сколько-нибудь широком масштабе. Все печатные машины Германии едва ли справились бы с требующимся количеством отрывных блокнотов. Поэтому считалось вероятным, что Германия обратится к машинной системе, быстродействующей и легкой в обращении, которая изменяла бы буквы в словах радиограммы путем прогрессивного увеличения таким образом, что только получатель, знающий ключ к системе, может установить свою машину, чтобы расшифровать буквы и придать им первоначальное значение.

Не стану распространяться по вопросу о кодах и шифрах — этот вопрос прекрасно освещен в книге Дэвида Кана «Дешифровщики», но из моих бесед с Деннистоном стало ясно, что нам надо узнать все, что возможно, о немецкой организации радиопередач. Представлялось очевидным, что огромная германская военная машина, ориентированная на стремительный блицкриг, должна иметь надежную и быстродействующую организацию радиосвязи, так как прокладка наземных линий едва ли будет возможна, а одноразовые шифры будут слишком громоздкими и совершенно неприменимыми при таком объеме радиопередач. Поэтому нашим агентам в Европе уже были разосланы запросы, с тем чтобы они постарались узнать, что немцы собираются сделать в этом отношении, какого рода шифровальную систему они используют.

В 1938 году один молодой польский механик, работавший на заводе в Восточной Германии, правильно определил, что завод изготовляет какие-то секретные машины для радиопередачи. Как поляк, он недолюбливал немцев и, будучи смышленым наблюдателем, тщательно брал на заметку различные детали, которые изготовляли он и его товарищи. Должно быть, после одной из проверок благонадежности, проводившихся гестапо на всех особо секретных предприятиях, обнаружилась его национальность. Его уволили и выслали в Польшу. Острая наблюдательность пошла поляку на пользу, и он связался с нашим человеком в Варшаве. Гестапо вело активную деятельность в Польше, поэтому ему предложили притаиться. Тем временем информация о машине поступила в Лондон. Это было, понятно, очень деликатное дело, и наш начальник адмирал Синклер решил, что, чем меньше людей, даже в нашем ведомстве, будут знать об этом, тем лучше. Поэтому он поручил разработку этой идеи своему заместителю полковнику Стюарту Мензису, и было решено держать в курсе дела только начальников отделов.

Тем временем молодого поляка убедили покинуть Варшаву и его тайно переправили по фальшивому паспорту с помощью польской разведывательной службы в Париж, где он при содействии Второго бюро получил мастерскую. С помощью плотника, который присматривал за ним, поляк приступил к изготовлению деревянного макета машины, над которой он работал в Германии.

За предшествующие годы был изобретен целый ряд шифровальных машин, и наши сотрудники имели описания и чертежи большинства из них. Им не понадобилось много времени, чтобы установить, что макет — это некая усовершенствованная шифровальная машина, называемая «Энигма». Так ее назвали немецкие изготовители. Поляку сказали, что необязательно делать деревянную модель в натуральную величину, хотя, чем крупнее, тем лучше, потому что тогда будет легче вставить те детали, которые ему удалось запомнить. В результате получилось нечто вроде верхней половины пианино, но этого было достаточно, чтобы подсказать нам, что, если мы хотим разгадать способ ее действия, необходимо завладеть самой машиной. Поэтому, пока поляк находился под тщательным наблюдением в Париже, мы приступили к разработке плана вместе с нашими польскими друзьями, которые не меньше нашего хотели захватить у немцев целую машину. Мы знали, где находится завод, а также все относительно методов обеспечения его секретности, знали, что на заводе под немецкими фамилиями работают еще несколько поляков. Однако польская разведывательная служба считала, что план будет иметь больше шансов на успех, если мы дадим ей денег, а она выполнит работу. Поляки знали местность и людей гораздо лучше нас, поэтому мы охотно согласились.

Деннистон сам отправился в Польшу и с торжествующим видом, но в полной тайне привез новую, в полном сборе, электрическую шифровальную машину «Энигма». Теперь мы знали, что ее выпускают тысячами и что она предназначена для ведения всех секретных радиопередач огромной военной машины.

Трудно в нескольких словах объяснить устройство этой шифровальной машины, поэтому я не намерен описывать действие сложной системы электрически соединенных вращающихся барабанов, вокруг которых помещаются буквы алфавита. Пишущая машинка вводит текст сообщения в машину, где буквы размножаются барабанами так, что, как считалось, группе лучших математиков потребуется месяц, а то и больше, чтобы сделать все перестановки, необходимые для получения правильного ответа на одну лишь установку шифра. Установка барабанов относительно друг друга была ключом, который, без сомнения, должны строжайшим образом охранять как отправитель, так и получатель.

Неудивительно, что немцы считали свой шифр абсолютно надежным.

Мы имели теперь в руках настоящую машину. Но разве не стояли мы перед неразрешимой задачей? К августу 1939 года Деннистон и его государственная школа кодов и шифров переехали в Блечли-Парк, уединенный загородный дом, который шеф еще раньше приобрел в качестве убежища. Туда же перевезли и машину.

В сентябре 1939 года Интеллидженс сервис тоже эвакуировали в Блечли-Парк, милях в пятидесяти к северу от Лондона, близ шоссе и железной дороги, идущей на северо-запад. Это был большой, довольно богато украшенный длинный двухэтажный дом из красного кирпича с деревянными фронтонами и претенциозным портиком в пышном поздневикторианском стиле. Вероятно, его построил один из владельцев кирпичных заводов, которыми изобилует этот богатый глиной район. В доме было комнат двадцать, а то и больше. Его окружали просторные зеленые лужайки с правильными рядами кедров, площадка для крокета, обнесенная низким заборчиком; осевшая ограда, невидимая из дома, создавала впечатление открытого пространства. Впоследствии нам полюбилось это место, где можно было приятно посидеть и позавтракать.

Блечли — небольшой городок, не отличавшийся красотой. В пяти милях от него находились Уоберн-Парк и аббатство, где жил герцог Бедфордский. На широких лужайках Блечли был воздвигнут ряд деревянных бараков, и я со своим небольшим штатом разместился в корпусе № 3. Однако жили мы по окрестным квартирам. В большом доме хозяина близлежащей глюкозной фабрики, где я поселился, моими соседями оказались несколько сотрудников государственной школы кодов и шифров. Это были веселые ребята, хотя порой их разговоры были выше моего понимания. Некоторых я знал еще по Лондону, где мы работали в одном здании. Они хорошо разбирались в шифрах, и теперь, когда мы получили одну из последних гитлеровских шифровальных машин «Энигма», появилась возможность довольно точно понять ее действие при всей ее сложности. «Энигма» — древнегреческое слово, в переводе означающее «загадка», — было очень удачным названием. Теперь мы могли наконец точно скопировать машину.

Не в серокаменном четырехугольнике старинного университетского колледжа, а в обычном английском загородном доме, окруженном зелеными лужайками с одинокими деревьями, собрался самый цвет науки, интеллектуальные львы. В Блечли прибыли несколько самых выдающихся математиков современности. Александер, Бэббедж, Милнер Барри, Гордон Уэлчмен — это были имена, о которых шептались в шахматном мире. Деннистон уговорил их покинуть комфортабельные лаборатории в университетах и присоединиться к нашим секретным сотрудникам, чтобы попытаться доказать или опровергнуть теорию о том, что если человек способен сконструировать машину для постановки математической задачи, то он может точно так же сконструировать машину для ее решения.

По общему признанию, самым выдающимся среди наших сотрудников, занимающихся «Энигмой», был Дилли Нокс. Это был совсем молодой, высокий, даже долговязый человек с непокорной черной шевелюрой, а его взгляд за стеклами очков, казалось, всегда был устремлен куда-то далеко. Как и умерший в момент своего триумфа Митчелл, конструктор истребителя «спитфайер», склонившего чашу весов в нашу пользу во время битвы за Англию, Нокс, зная, что он неизлечимо болен, отдавал все силы, чтобы разрешить проблему вариантов «Энигмы», введенных немцами для дальнейшего усложнения шифров между 1940 и 1942 годами. Как и Митчелл, он умер, завершив свою работу. Дж. X. Тилтмен, другой блестящий талант, был позаимствован у армии. Высокий темноволосый человек с коротко подстриженными усиками, он неизменно носил форменные клетчатые брюки своего полка, которые со временем сменил на зеленые широкие вельветовые брюки, считавшиеся не совсем уместными в 1939 году. Оливер Стречи, высокий, немного сутулый, с седеющими волосами и широким лбом, был индивидуалист; его глаза за стеклами очков всегда улыбались, словно он находил жизнь ужасно забавной, за исключением тех случаев, когда наш хозяин в субботнее утро, стоя у нижней ступеньки лестницы, собирал у нас чеки. Оливер был на редкость одаренным музыкантом. По-моему, он играл на нескольких инструментах, но больше всего любил играть в четыре руки с Бенджамином Бриттеном на огромном фортепиано в своей довольно неряшливой лондонской квартире. Был среди нас и «Джош» Купер, с которым я виделся довольно часто, так как он занимался главным образом авиационными делами. Это тоже был блестящий математик. Хотя ему еще не было сорока, он пользовался очень сильными очками; казалось, ему часто мешали прямые черные волосы. Дик Притчард, молодой, высокий, гладко выбритый, круглолицый, с тихим голосом, по любому вопросу мог говорить с мудрой проницательностью. Он тоже был очень музыкален. В то время меня поражало, как часто искусство разгадки чужих шифров бывает тесно связано с превосходными математическими и музыкальными способностями. Играть по вечерам в бридж с этими людьми было страшновато. Им все давалось легко, а разговор с ними всегда был интересным. Я с удовольствием пробыл бы дольше в нашем загородном убежище, но вскоре стало ясно, что «странная война» будет продолжаться всю зиму 1939/40 года, поэтому я увез свой маленький штаб обратно в Лондон, чтобы быть ближе к министерству авиации. В Лондоне мне очень не хватало профессорской атмосферы Блечли.

Теперь уже не секрет, что сотрудники Блечли использовали для разрешения загадки «Энигмы» новую науку — электронику. Я не современник века компьютеров и не пытаюсь их понять, но в начале 1940 года меня торжественно ввели в святилище, где стояла колонка бронзового цвета, которую венчало изображение, похожее на какую-то восточную богиню, которой суждено было стать оракулом Блечли, по крайней мере, когда ей этого захочется. Это было волшебное творение, внушающее благоговейный страх. Нам всем, конечно, было интересно, получит ли этот великий эксперимент практическое применение, и если да, то успеют ли этого достигнуть к началу «горячей войны», которая, как мы теперь чувствовали, обязательно разразится весной. Гитлер дал нам шесть месяцев передышки. Все военные ведомства, я думаю, полностью использовали каждый день. Мы все знали, что этого слишком мало, но, по крайней мере, в этой одной жизненно важной области открывались огромные, поразительные возможности, ибо в наших руках была та самая шифровальная машина, которую немцы станут использовать для связи во время войны.

Это было, должно быть, где-то в конце февраля 1940 года, когда люфтваффе, очевидно, получили достаточно машин «Энигма», чтобы хорошо обучить операторов и приступить к отправке ряда практических радиограмм. Радиограммы были довольно краткими, но, видимо, содержали ингредиенты, которых ожидала бронзовая богиня. Мой новый начальник полковник Стюарт Мензис дал указания, чтобы ему немедленно докладывали о всех успешных результатах, и как раз в то время, когда на смену жестоким холодам этой морозной зимы пришли первые солнечные апрельские дни, оракул Блечли заговорил. Мензис вручил мне четыре полоски бумаги, каждая из которых содержала краткое распоряжение люфтваффе, касающееся назначений личного состава в части. С разведывательной точки зрения они не представляли большой ценности, если не считать мелких сведений административного характера, но для сотрудников Блечли-Парка, для Мензиса и, конечно, для меня они были как волшебный золотой клад.

Чудо свершилось.

Примечание. После того как была впервые опубликована эта книга, польские офицеры, живущие теперь в Англии, заявили, что поляки построили несколько машин «Энигма», воспользовавшись сведениями, добытыми на заводе в Германии с помощью польских криптографов, и что предположительно одну из этих машин они передали нам. Это вполне может быть правдой. Бесспорно, польские математики и технические специалисты проявили талант и большое мужество, но эту историю я излагаю так, как мне рассказали ее в то время.

Стюарт Мензис попросил меня передать драгоценные первые результаты Чарлзу Медхерсту, начальнику отдела воздушной разведки министерства авиации, который вскоре был повышен в должности и стал помощником начальника разведывательного управления штаба военно-воздушных сил. Чарлз был невысок, коренаст, черноволос и обладал быстрым умом, тихим голосом и очень приятным чувством юмора. Он был когда-то моим начальником в министерстве авиации. Я его хорошо знал: в 30-х годах мы вместе совершали инспекционные поездки по Ближнему Востоку. Когда в то утро я вошел в его кабинет, он, как обычно, улыбнулся мне, и, хотя его стол был завален бумагами, я заметил, что он выкроил время для встречи со мной. Я вручил ему полоски бумаги. Он взглянул на них, но мысли его были явно заняты чем-то другим, потому что он просто вернул мне бумажки и сказал: «Надо будет добыть что-нибудь поважнее». Очевидно, он принял их за маловажные клочки информации, а не за волшебные творения, хотя Мензис рассказал ему все об «Энигме» и о наших надеждах научиться расшифровывать некоторые радиограммы.

Еще до того как отправиться к Чарлзу, я обдумывал со всех сторон вопрос о том, как лучше использовать этот новый источник информации. С тех пор как я получил эти радиограммы, я практически больше ни о чем не думал. Наверное, именно отсутствие интереса со стороны Чарлза побудило меня в тот же вечер засесть за разработку плана использования этих новых материалов, если, как мы надеялись, они вырастут в важнейший источник информации. Кажется, я не сомкнул глаз в ту ночь, но теперь я знал, чего хочу, и на следующее утро отправился к Стюарту, как только получил «добро» от его секретарши. Мисс Петтигрю, как всегда, выглядела так, словно только что вышла из «роллс-ройса». Она никогда не волновалась, но пройти к ее боссу без достаточных оснований было совершенно невозможно — путь к нему лежал через ее комнату. К счастью, старик всегда находил время, когда я хотел его видеть, и мы с мисс Петтигрю были в хороших отношениях. Она взглянула на меня и улыбнулась. Вероятно, в то утро все сотрудники испытывали с трудом сдерживаемое волнение. Сам Стюарт при всей своей шотландской невозмутимости был чуточку взволнован и прежде всего спросил, что думает об этом Чарлз. Я рассказал ему, что произошло в министерстве авиации, а потом быстро изложил все доводы, которые подготовил, чтобы добиться одобрения своего плана.

В обычных условиях информация из такого совершенно секретного источника доводилась только до начальников разведывательных управлений министерств всех видов вооруженных сил. Потом эти начальники могли по своему усмотрению распространить ее так, как считали уместным. Такая система действовала достаточно успешно, пока разведывательных данных такой категории было немного, но было очевидно, что, если нам будет сопутствовать удача, и мы разгадаем код хоть на один день, каждому виду вооруженных сил в отдельности придется обрабатывать сотни радиограмм. При этом может не только развиться перевод, но и резко возрастет число людей, вовлеченных в такую работу и в последующую рассылку сведений. Если, как можно предвидеть, каждый начальник пожелает сообщить важные и срочные сведения одному или нескольким штабам за пределами метрополии, то один и тот же материал, по всей вероятности, пойдет в эфир в нескольких различных шифрах, что чрезвычайно опасно с криптографической точки зрения.

Использование материалов не будет контролироваться; кроме того, объем передач вызовет подозрение противника. По моему мнению, противник рано или поздно догадается о том, что произошло, и мы потеряем ценный источник. Возможно, противник не поверит, что мы сами разгадали его шифр, но уж непременно сочтет, что имеет место достаточно серьезная утечка информации, и либо прекратит применение машины «Энигма», либо усложнит ее действие, чтобы свести на нет наши успехи.

Я видел, что Стюарт до сих пор соглашался с моими доводами относительно грозящих нам опасностей и с тем, что, хотя победа достигнута в первую очередь благодаря ему и ребятам из Блечли, при существующей системе он вполне может утратить контроль над ее результатами и ослабить свое положение как кандидата на пост шефа. Мне хотелось, чтобы он и сейчас не опроверг моих надежд и расчетов. Через некоторое время он спросил, каковы мои предложения, и я был рад, что подготовился к этому вопросу заранее.

Начальник управления военной разведки генерал Дэвидсон был моим хорошим другом, всегда готовым сотрудничать со мной. Я был уверен, что ему понравится идея создания небольшой объединенной разведывательной группы из представителей сухопутных войск и военно-воздушных сил. Однако договориться с начальником разведывательного управления военно-морских сил адмиралом Джоном Годфри могло оказаться гораздо труднее. По традиции в военно-морских силах были сильны изоляционистские настроения, и идея сотрудничества с представителями двух младших видов вооруженных сил могла показаться морякам неприемлемой. Однако я считал, что, если группа начнет действовать и особенно если будет захвачена военно-морская «Энигма», появится больше шансов на присоединение представителей ВМС. Поэтому я предложил Стюарту, чтобы сначала к работе приступила группа из представителей сухопутных войск и ВВС.

Это был первый этап в осуществлении плана, который обеспечивал бы единство и правильность перевода расшифрованных радиограмм. Была также другая, не менее важная сторона деятельности объединенной группы: решение вопроса о приоритете каждой данной радиограммы и о том, кто должен быть прежде всего ознакомлен с ее содержанием. Те из нас, кто работал на три вида вооруженных сил в Интеллидженс сервис, давно надеялись, что когда-нибудь будет создано объединенное разведывательное управление всех трех видов вооруженных сил. Путем обсуждения полученных сведений представителями различных ведомств можно было бы извлечь полезную информацию. Так, например, изучив со своими военными коллегами список офицеров германского военного министерства за 1934 год, я заметил ряд имен немецких летчиков-истребителей, прославившихся во время первой мировой войны. Дальнейшее исследование позволило вскрыть существование авиационных офицерских кадров (а в то время их содержать Германии не разрешалось), которые явно проходили подготовку и были скрытно распределены по разным управлениям германского военного министерства. Теперь, если было бы принято мое предложение, перевод радиограмм, а также установление их приоритета и порядка рассылки подлежали согласованию в объединенной группе в Блечли.

Я видел, что Стюарту Мензису начинает нравиться эта идея. Я напомнил ему о середине 1939 года, когда я преподнес министерству авиации около тысячи резких, четких фотографий, снятых с разведывательного самолета, на которых были отчетливо видны все детали итальянских аэродромов и сооружений, военно-морских баз, верфей, укреплений, расположенных вдоль североафриканского и итальянского побережий, корабли и самолеты. Арчи Бойл, который тогда был заместителем начальника разведывательного управления министерства авиации, действовал настолько быстро, насколько позволяли существовавшие средства размножения полученных материалов и их рассылки. Но только год спустя центр дешифрования аэрофотоснимков заработал на полную мощность. Я считал, что если каждый вид вооруженных сил будет действовать сам по себе, то не удастся создать необходимый механизм для обработки возможной продукции «Энигмы» за недели, оставшиеся до начала «горячей войны», не говоря уже о том, что нельзя будет обеспечить секретность работы.

Стюарт согласился с моими доводами, но отметил, что остается опасность нарушения секретности при рассылке материалов в штабы объединений действующей армии для использования этих материалов с наибольшей пользой.

Этот вопрос охватывала вторая часть моего плана, которая, как я опасался, могла вызвать возражения со стороны начальников разведывательных управлений видов вооруженных сил. Интеллидженс сервис располагала собственной сетью высокоэффективных коротковолновых радиостанций, которая обеспечивала нам прямую связь с нашими организациями почти во всех частях света. Я высказал мнение, что если можно расширить эту сеть, возложив на нее шифрование и передачу информации основным штабам вне пределов метрополии, то мне должны разрешить сформировать небольшие подразделения из подготовленных шифровальщиков и радистов и придать их этим штабам. Тем самым будет достигнута двойная цель: обеспечение прямой связи для информации и наличие на местах офицеров, уполномоченных следить за соблюдением всех необходимых мер сохранения тайны.

Я указал, что потребуются очень строгие правила, регламентирующие число людей, которые могут знать о существовании такой информации, и особые правила для тех, кто получает информацию: запрет предпринимать какие бы то ни было действия, которые могут либо вызвать подозрения у противника, либо подтвердить его опасения, что союзному командованию были заранее известны его планы. Я знал, что этого трудно добиться от командных инстанций на местах. В известных условиях может оказаться весьма соблазнительным нанести стремительный удар, который выдаст тайну. Я считал, что те меры сохранения тайны, которые мне удалось придумать, должны опираться на авторитет шефа, а если нужно, получить и более высокую поддержку. Таким образом, офицеры, возглавляющие, как я предложил их назвать, специальные подразделения связи (СПС) в действующей армии, сумеют тактично удержать командующих от какого бы то ни было риска.

Учитывая наш успех с машиной «Энигма», я предложил, чтобы все передачи по радио велись так называемым одноразовым блокнотным шифром, описанным мною выше. В то время, насколько мне известно, это был единственный абсолютно надежный шифр, хотя немцы, очевидно, придерживались иного мнения. Я также предложил, что если какое-либо государственное учреждение пожелает по каким-то причинам передать полученный материал по радио, то оно обязано это сделать через СПС. Я надеялся, что мое предложение укрепит безопасность наших шифров и не встретит особых возражений. Исключение составляло адмиралтейство, у которого были свои особые проблемы и которое пользовалось собственными шифрами. Впоследствии мы получили возможность пользоваться шифром новой машины военно-воздушных сил типа «X», разработанной на основе данных, полученных в результате изучения немецкой «Энигмы». Эти машины были установлены в большинстве штабов, которые руководили действиями сил двух или трех видов вооруженных сил, например на Мальте, в Каире, Алжире, Казерте и Коломбо. Противник так и не разгадал этих шифров.

Таков был полный план, который я представил своему начальнику на следующий день после первого успеха наших дешифровщиков. Никто еще не знал, сколько часов и даже дней пройдет между перехватом радиограммы и получением ответа на ключ «Энигмы» или сколько радиограмм придется прочесть, рассортировать по срочности и адресатам, перевести и разослать. Но план учитывал расширение операций и, главное, соблюдение секретности. Копии всех радиограмм, разумеется, будут отправляться начальникам разведывательных управлений видов вооруженных сил, которые обязаны подробно осведомлять своих начальников штабов и обобщать сведения о перемещениях различных частей противника для определения его группировки.

Мне понадобилось, наверное, около часа, чтобы изложить весь план. Минут пять Стюарт тщательно взвешивал его, прежде чем я получил ответ. «Хорошо, — сказал он, — если сумеете получить одобрение начальников разведывательных управлений, можете действовать». Я видел, к чему он клонит: если мне удастся договориться, степень его персональной ответственности уменьшится. В случае успеха честь этой почти невероятной победы будет принадлежать ему.

Когда я прибыл к Чарлзу Медхерсту, тот был в превосходном настроении и охотно взялся за дело. «Кажется, это хороший способ получения переводов», — сказал он, но, как видно, он еще не понял огромных возможностей нового источника информации.

На следующий день ко мне явились три молодых офицера авиации, знавшие немецкий язык. Чарлз сдержал слово и предпринял поиски по всей разведывательной службе министерства авиации; офицеры уже были проверены для допуска к секретной работе. Это были молодые люди, недавно поступившие на военную службу, видимо, способные и вполне подходящие. Я сам отвез их в Блечли и поместил в корпусе № 3 вместе с одним из моих офицеров-разведчиков, снабдил картами и данными по организации люфтваффе со всеми подробностями о различных частях и их командирах, какие нам удалось собрать.

К счастью, следующие перехваченные и расшифрованные радиограммы исходили от командования немецких сухопутных войск. По своему содержанию они не имели большого значения и, видимо, были переданы в эфир в порядке тренировки. На следующее утро я отправился в военное министерство и изложил свои предложения начальнику разведывательного управления генералу Дэвидсону. Я сказал ему, что эти предложения одобрены Стюартом, что я уже получил офицеров от министерства авиации и что надеюсь на его помощь. На следующий день в Блечли явились два офицера и сержант, принесшие с собой все материалы о немецких сухопутных войсках, которыми мы располагали.

Следующие несколько дней я провел с новичками, устроил их в подходящих квартирах и ввел в курс предстоящей работы, не упустив из виду вопросы приоритета и сохранения тайны. Впрочем, было решено, что, пока не вступят в действие мои специальные подразделения связи, радиограммы должны рассылаться только начальникам разведывательных управлений и мне в Лондон. К счастью, у нас было время, чтобы освоиться с порученной работой. Не было необходимости спешно расшифровывать радиограммы. Иногда на это требовались целые сутки; позднее, если везло, мы решали задачу за три-четыре часа. О наших первых успехах доложили премьер-министру Чемберлену и начальникам штабов, которые поддержали просьбу Мензиса о выделении дополнительных ассигнований.

В течение нескольких недель наши дела развивались довольно медленно и без сколько-нибудь значительного успеха. И тут мне как-то позвонил по телефону Чарлз Медхерст и сказал, что у него есть очень хороший, знающий немецкий язык офицер, только что поступивший на военную службу, и что этот офицер мне понравится. Офицер авиации Хамфриз — Хамф, как его называли, — оказался настоящей находкой. Будучи коммерсантом в Германии (я так и не узнал, чем он торговал — часами или автомобилями, но думаю, что его дела, должно быть, шли успешно, каковы бы ни были его товары), он знал страну как свои пять пальцев. Кажется, не было диалекта, на котором он не изъяснялся бы свободно. Около пяти футов десяти дюймов ростом, лет сорока, со слегка тронутыми сединой волосами, зачесанными назад, и голубыми глазами, он никогда не оставался без дела. Это был сгусток энергии, и тем более достойно похвалы, что, когда я поручал ему канцелярскую работу, он трудился день и ночь. Он был разговорчивым человеком — наверное, этого требовала его прежняя профессия, — но, когда было нужно, мог изложить свои мысли и в двух словах. Я сразу увидел в нем будущего руководителя группы, работавшей в корпусе № 3. Я добился присвоения ему звания подполковника и поставил его во главе группы. Он быстро завоевал доверие подчиненных, число которых в скором времени выросло с шести до шестидесяти человек.

Вскоре после того как приступили к работе мои коллеги из сухопутных войск и ВВС, была разгадана немецкая военно-морская «Энигма». Я знал, что было бы бесполезно пытаться привлечь к нашему делу начальника разведывательного управления военно-морских сил Джона Годфри раньше. Даже теперь он не проявлял к этому никакого интереса. Я лично знал Годфри с тех пор как он стал начальником разведывательного управления и в течение всей войны. Он не был энергичным человеком, но сумел хорошо организовать работу своего управления, и оно действовало эффективно, если не считать ляпсуса с военно-морскими шифрами.

Не знаю, кто настоял, чтобы военно-морские силы шли своим путем в отношении «Ультра», — Годфри или начальник главного морского штаба адмирал Паунд. Думаю, что, утратив пост шефа, который занял Мензис, моряки решили не сотрудничать с нами, однако я все же уговорил Годфри направить в Блечли одного морского офицера. Хотя капитан-лейтенант Сондерс был блестящим знатоком немецкого языка, Годфри настоял, чтобы морские радиограммы по-прежнему направлялись в адмиралтейство в немецком оригинале, однако радиограммы, касающиеся передвижения немецких подводных лодок и кораблей, все же переводились Хамфризом и отправлялись командованию береговой авиации.

Я счел необходимым полностью разграничить наши разведывательные данные, полученные с помощью «Энигмы», от других видов информации, которые шли под грифом «Секретно» или «Совершенно секретно» (американская категория «Сверхсекретно» еще в практику не вошла). Поэтому я переговорил со всеми начальниками разведывательных управлений, чтобы решить, под каким грифом такая информация будет доводиться до лиц, включенных в находящийся у меня утвержденный список рассылки. Было предложено название «Ультрасекретно», но окончательно договорились называть ее «Ультра». Я присутствовал при рождении нового источника информации, который оказал такое глубокое влияние на ход войны, а теперь дал ему имя. По мере роста наших успехов в разгадке «Ультра» стало ясно, что расшифровываемые нами радиограммы исходили из самых высоких инстанций: от Гитлера и его верховного командования, от начальников штабов сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил и от командующих группами армий, воздушными флотами и танковыми группами. Абвер, ведавший шпионажем и контрразведкой, пользовался собственным шифром, который тоже был разгадан. Это оказало большую помощь нашим службам безопасности, и благодаря этому были выловлены и обезврежены немецкие агенты. Об этом писали профессор Хью Тревор Раупер, Ким Филби и другие.

У большинства людей, которые слишком молоды, чтобы понять, что происходило во второй мировой войне, и воспитаны на рассказах о победах союзников над нацистами, нижеследующая история может вызвать законный вопрос: если мы так много знали о силах и намерениях противника, почему мы не покончили с ним быстрее? Наверное, молодым людям трудно себе представить, что в 1940 году мы потерпели полное поражение во Франции и что нас отделяли от полной капитуляции только безоружные остатки английской армии, эвакуированные из Дюнкерка, и жалкие по сравнению с огромными воздушными флотами люфтваффе военно-воздушные силы. Для тех из нас, кто знал соотношение сил, вопрос о полной капитуляции Англии решался в зависимости от того, сумеет ли наша авиация помешать люфтваффе уничтожить или вывести из строя наши авиационные эскадрильи. Если бы люфтваффе удалось завоевать господство в воздухе, в Ла-Манше не уцелел бы ни один английский корабль — ни на воде, ни под водой. Решающая роль, которую сыграла «Ультра» в нашем спасении от поражения, станет ясной из последующих глав.

Мы не смогли бы отразить вторжение с воздуха и с моря, как бы неумело ни осуществлялась высадка десантов, которые немцы могли направить против наших слабо обороняемых берегов. В течение двух долгих лет мы вели исключительно интеллектуальный поединок с гигантской германской военной машиной. Именно наши коллективные усилия создали разведывательную систему «Ультра», которая дала ключ к стратегии маршала авиации Даудинга заключавшейся в том, чтобы измотать люфтваффе и спасти нашу авиацию от сокрушительных ударов, нацеленных на нее Герингом во время битвы за Англию. Это «Ультра» сообщила нам о всех приготовлениях к операции «Морской лев», то есть к вторжению в Англию. Позднее те же разведывательные данные позволили генералу Окинлеку сражаться в Северной Африке с Роммелем и его Африканским корпусом подобно увертливому боксеру, появляясь там, где Роммель меньше всего его ожидал, и, нанося сильный удар, потом исчезая, чтобы предпринять стремительную атаку в другом месте. Искусство Окинлека заставило Роммеля остановиться у самых ворот Египта. Иначе мы потеряли бы все Средиземное море вместе с разбросанными на Ближнем Востоке имперскими силами, с нефтью, военно-морскими базами и морским путем в Индию.

Даже когда после Эль-Аламейна маятник начал понемногу склоняться в нашу сторону, заблаговременное получение с помощью «Ультра» сведений о передвижениях, силах и вероятных действиях противника еще не позволяло нам добиться быстрых результатов: у нас просто не хватало людей, техники и ресурсов. Не следует давать себя обмануть потоку телефильмов и пропаганды, в которых война изображена как некая величественная триумфальная эпопея. На самом деле мы были на волосок от гибели, и читатель, может быть, задумается, могли ли мы победить, если бы не было «Ультра».

Примерно в начале апреля 1940 года количество радиограмм «Ультра» стало увеличиваться. Однако в первые дни войны «бронзовая богиня» еще не совсем созрела и действовала с перебоями. По счастливой случайности в сбитом у берегов Норвегии немецком самолете мы нашли машину «Энигма» с полным комплектом рабочих ключей. Позднее такое же ценное имущество было захвачено у немецкого танкового подразделения связи, проскочившего слишком далеко во время битвы за Францию. В мае 1941 года моряки захватили немецкую подводную лодку с машиной «Энигма» и картой рабочих ключей в полной сохранности. Это не только обеспечило нам прямой доступ к многим радиопередачам, которые с помощью «Энигмы» осуществляли штабы военно-морских и военно-воздушных сил противника, но и оказало бесценную услугу ученым из Блечли: они смогли завершить работу над «бронзовой богиней». Мы продолжали обрабатывать небольшой, но устойчивый приток информации «Ультра» до начала 1942 года. К тому времени появилось новое поколение усложненных «богинь», которые разместились в кирпичном «храме» и обслуживались несколькими тысячами людей, работавших в условиях строгой секретности. Они, исследовав своими тонкими пальцами секреты «Энигмы», в совершенстве овладели расшифровкой всех немецких радиограмм.

Но тогда, в апреле 1940 года, многие радиограммы «Ультра» касались исключительно вопросов материально-технического обеспечения войск. Генеральные штабы сухопутных и военно-воздушных сил тщательно следили за состоянием готовности каждой воинской части. Сюда входили фактическая численность личного состава и боевой техники — самолетов, танков, орудий, а также обеспеченность горючим и другими предметами снабжения. По этим же каналам шли заявки на снабжение боеприпасами, запасными частями и на пополнение личным составом, включая возмещение потерь. Генеральные штабы, вероятно, могли с первого взгляда точно сказать, что имеется в их распоряжении в любом месте и в любое время. К счастью для нас, многие из этих документов передавались по радио в системе «Ультра». Складывалось впечатление, что всем квартирмейстерам приказали пользоваться радиосвязью, чтобы не загружать наземные телефонные линии неоперативными сообщениями. Это позволяло нашим военным ведомствам точно определять группировку и боевой состав частей противника. Эти данные составляли основу документов, подготавливаемых разведывательными органами вооруженных сил, которые включали численность, дислокацию и вооружение всех боевых соединений и частей противника, участвующих в операциях. Эти сведения помогали нам составлять планы операций в течение всей войны, а почти все точные сведения доставляла «Ультра».

Для начала намечалось придать одно специальное подразделение связи командующему английскими войсками во Франции лорду Горту; оно должно было также обслуживать командующего авиацией английских экспедиционных войск во Франции Чарлза Блаунта. Другое подразделение должно было обслуживать командующего английскими передовыми ударными авиационными силами вице-маршала авиации Баррата, штаб которого располагался намного южнее штаба Горта в Вашине. К Блаунту был послан мой старый сослуживец майор Хамфри Плауден с радиостанцией и двумя сержантами-шифровальщиками. Подразделение из трех сержантов-шифровальщиков с радиостанцией под командованием командира эскадрильи «Коротышки» Лонга, тоже моего старого друга, я разместил на аэродроме в Мо, поблизости от штаба Баррата. Я выбрал это место потому, что от него было недалеко до места базирования разведывательных самолетов, которые теперь подчинялись министерству авиации и официально входили в состав военно-воздушных сил. На этом аэродроме всегда находился в готовности к взлету мой старый, верный «Локхид». Поднимаясь в воздух с этого аэродрома в апреле 1940 года, разведывательные самолеты «спит-файер», летавшие теперь на высоте 30 тысяч футов, невидимые в своем светло-голубом камуфляже, сфотографировали практически все аэродромы Бельгии. Дипломатический этикет требовал полеты разведывательных самолетов сохранять в тайне до завершения съемки. Это дает некоторое представление о нелепых отношениях, существовавших в то время между французами, англичанами и бельгийцами.

Я выбрал двух надежных личных друзей, обладающих достаточно сильными характерами, чтобы потребовать от Блаунта и Баррата правильного использования материалов «Ультра», если, как мы надеялись, в их руки попадут оперативные приказы противника. Было чрезвычайно важно для всей системы «Ультра», чтобы во время этого первого практического испытания не было допущено никаких ошибок. Я понимал также, как важно обеспечить сохранность полученных материалов.

До самой середины апреля мы работали над проблемой «Энигмы» вместе с одним из главных сотрудников французской шифровальной службы полковником Филипом Жубером. Я думаю, он один знал о наших успехах. Это был талантливый и преданный офицер, и после падения Франции он не раскрыл ничего из того, что ему было известно.

В последние две недели апреля 1940 года в радиограммах «Ультра» начали фигурировать приказы о перемещении войск, и мы, наконец, получили конкретное доказательство, что немецкие сухопутные войска и авиация перебрасываются к западной границе.

10 мая началось наступление немцев через Голландию и Бельгию. Райхенау продвигался исключительно успешно, и я мог себе представить его улыбающимся, с налившимися кровью от радости дуэльными шрамами, пишущим донесение своему другу и покровителю Гитлеру.

В роковой день 10 мая, показавший полную силу наступления немецкой группы армий «Б» под командованием генерала фон Бока, оттеснившей союзников в Бельгии, началось также продвижение танковой армады фон Клейста через Арденны. К 11 мая союзники отступили в Бельгии на заранее подготовленный рубеж обороны. 13 мая группа армий «Б» одержала победу над французскими войсками в большом танковом сражении, но прорваться немцам не удалось. Казалось, что линия обороны союзников теперь держится, но западня была готова вот-вот захлопнуться. 14 мая генерал Вальтер фон Браухич послал Райхенау радиограмму с распоряжением продолжать наступление на фронте 6-й армии, а 15 мая поступило сообщение, что мощный танковый удар под Седаном завершился прорывом немцев.

Утром 23 мая была перехвачена и расшифрована важнейшая радиограмма главного командования сухопутных войск. Генерал фон Браухич, который видел общую картину смятения союзников, приказывал обеим группам армий «со всей решительностью продолжать наступление в целях окружения противника». Группа армий Рундштедта должна была быстро повернуть на север в направлении Остенде, а группа армий «Б» развернуться в линию с группой армий «А», расположенной фронтом на север. Итак, наконец, пришло время выполнить «Срез серпом» — план, одобренный Гитлером три месяца назад. Эта радиограмма убедила Черчилля и Горта в том, что настало время эвакуироваться из Франции.

Лорд Горт впоследствии говорил мне, что радиограмма Браухича повлияла на его решение как можно скорее двинуться к морю. Он знал, что, если английские экспедиционные силы будут разгромлены и пленены, ничто не сможет помешать оккупации Англии нацистами, при условии, что они смогут переправиться через Ла-Манш. Лорд Горт был настоящим солдатом, исполненным решимости спасти своих людей, а может быть, и страну от опасности, угрожавшей всему Западу. Для Черчилля радиограммы Браухича тоже послужили сигналом к ускорению операции «Динамо» и сосредоточению мелких судов для эвакуации войск из Дюнкерка. Мы знали из радиограмм «Ультра», что Браухич не блефует, и то, что и другие благодаря «Ультра» были теперь убеждены в опасности, стало крайне важным новым фактором в ведении войны.

Я считаю, что в период с 1934 года до падения Франции политические деятели и генеральный штаб очень мало использовали данные, добытые разведкой. К счастью, во время битвы за Францию «Ультра» с честью выдержала свой первый экзамен. Она показала, как мы и подозревали, что в нашем поле зрения будет связующее звено между Гитлером и высшими штабами видов вооруженных сил. Сотрудники корпуса № 3 с огромным энтузиазмом взялись за работу, и теперь они словно находились в самом пекле войны. В ходе войны Хамф, в 30-х годах изучивший пространные речи Гитлера, так хорошо усвоил фразеологию фюрера, что переводы важнейших радиограмм, выполненные им, были исключительно точными. Я окрестил его подразделение «теневое ОКВ».[1]

У меня было такое чувство, будто я получаю письма от знакомого; из радиограмм я научился улавливать кое-какие мысли, скрывающиеся за словами. У меня нет возможности процитировать длинные, норой беспорядочные приказы, которыми увлекался Гитлер, так как они остаются запертыми в хранилищах Уайтхолла. Но я постарался включить запечатлевшиеся в моей памяти радиограммы, напоминающие о моментах, когда мы успешно расшифровывали радиограммы, которые могли изменить ход войны.

Характер радиопередач в системе «Ультра» начал вырисовываться во время битвы за Францию. Очевидно, существовало правило, что все командующие армиями и группами армий должны ежедневно представлять донесения об обстановке главнокомандованию сухопутных войск или верховному главнокомандованию. Эти донесения часто подтверждали то, что нам уже было известно. Вместе с тем они позволяли нашим командующим на фронтах проверять уже имеющиеся сведения, а в ходе войны давали возможность премьер-министру и начальникам штабов в Лондоне оценивать общую обстановку.

Примерно в начале августа, когда стала разгораться битва за Англию, Уинстон Черчилль, видимо под впечатлением радиограмм, полученных им во время битвы за Францию, потребовал, чтобы все важные радиограммы, которые нам удастся расшифровать, отправлялись на Даунинг-стрит и чтобы каждая радиограмма снабжалась примечанием о ее значении. Мензис возложил эту обязанность на меня, и я охотно принялся за дело. В конце концов, ведь я организовал «теневое ОКБ» в корпусе № 3 и теперь должен был заботиться о потребностях «главного».

Я понимал, что мне понадобится эффективная связь с корпусом № 3. До сих пор мне посылали радиограммы «Ультра» автотранспортом, а более важные передавали по телефону. Теперь была установлена телетайпная связь, и я мог получать радиограммы прямо из корпуса № 3 сразу же после завершения их редактирования. Аннотировать радиограммы и давать заголовки было нелегко. Приходилось учитывать, что радиограммы будут получать начальники штабов и докладывать затем их содержание премьер-министру. Тем не менее, думаю, мне удавалось указывать степень их важности, не задевая чьих-либо чувств. Во всяком случае, премьер-министр очень скоро научился правильно понимать смысл радиограмм. Когда он находился в Лондоне, я посылал ему отобранные радиограммы в «красном ящике» на Даунинг-стрит, 10; потом, когда разгорелась битва за Англию, — в подземный командный пункт под Сториз-Гейт. Если было что-нибудь очень срочное, я звонил его личному секретарю и сразу отправлял радиограмму. Если в Блечли было все в порядке, я спал в кабинете, с тем чтобы посылать Черчиллю накопившиеся за ночь материалы около 7.30 утра; он любил, чтобы ему приносили бумаги в спальню. Обычно это входило в обязанности генерала Хастингса Исмея, поэтому я предупреждал по телефону и его. Я счел разумным следовать совету покойного адмирала Хью Синклера: «Членов королевской семьи и премьер-министров никогда не следует застигать врасплох».

Черчилль обычно уезжал на уик-энд в Чекерс, поэтому, если поступало важное сообщение, с которым его нужно было ознакомить, я читал его по телефону с автоматическим шифровальным устройством. Первый раз я нервничал, но вскоре привык к установленному порядку. Сначала к телефону подходил личный секретарь Черчилля; он знал меня и сообщал, не занят ли премьер-министр. Наступала пауза, потом я слышал тяжелое дыхание на другом конце провода и знал, что пора представиться и начать читать. Трудно было в субботу вечером, потому что после обеда Черчилль, как и Гитлер, всегда смотрел какой-нибудь кинофильм, и это затягивалось часов до двух ночи. Это было его единственным развлечением, поэтому нельзя было ему звонить, пока не кончится фильм. Я ложился спать на походной кровати в своем кабинете и приказывал дежурному на телетайпе будить меня в 1.30 ночи и докладывать последние вечерние радиограммы. Это давало мне время внимательно их прочитать, отобрать те, которые нужно было прочитать по телефону, а перед тем тщательно их отредактировать. Ошибки в таком деле были недопустимы.

Иногда попадались длинные политические послания Гитлера губернаторам его новой империи. Они интересовали Черчилля, и, бывало, меня просили снова перечитать их какому-нибудь министру, проводившему уик-энд в Чекерсе. В другой раз следовало просто «спасибо», но всегда приходилось ждать, потому что премьер-министр часто обдумывал сообщение, а потом отдавал распоряжение соответствующему министерству принять какие-то меры. Этот хорошо знакомый голос всегда был вежливым. Когда Черчилль выезжал за границу, я должен был после его возвращения являться в Сториз-Гейт и кратко знакомить его с информацией, полученной в системе «Ультра» за время его отсутствия.

К августу 1940 года Черчилль отбросил все свои предвзятые идеи, основанные на опыте войны 1914–1918 годов. Не могу сказать, полностью ли он соглашался со своими начальниками штабов, но знаю, что, получив в руки «Ультра», он стал сам руководить военными действиями. Так было до конца 1942 года.

После падения Франции в перехвате радиограмм на короткое время наступило затишье. Расшифрованные радиограммы касались преимущественно дислокации войск и штабов во Франции для оккупационных целей и в то время не представляли для нас большого интереса. Однако вскоре начал увеличиваться поток радиограмм люфтваффе, и объем работы вырос. В середине июля «Ультра» выдала радиограмму, которую мы все ждали. Ее, очевидно, передали под большим секретом из ставки Гитлера главнокомандующим сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами. Однако Геринг передал по радио ее суть генералам, командовавшим воздушными флота ми. В своей радиограмме он сообщал, что, несмотря на безнадежное военное положение, Англия не проявляет признаков готовности заключить мир. Поэтому Гитлер решил подготовить и, если потребуется, провести против Англии десантную операцию.

Цель операции — устранить Англию как базу, с которой могут продолжаться военные действия против Германии, и, если потребуется, полностью ее оккупировать. Операция будет называться «Морской лев». Я тотчас отправил текст этой радиограммы премьер-министру. В ней впервые было употреблено название «Морской лев», и теперь нам стало гораздо легче опознавать любые действия, связанные с планом вторжения. Бесспорно, именно эта радиограмма подала Черчиллю мысль выступить со своей знаменитой речью, в которой он заявил немцам, что мы будем бить их на побережье и повсюду.

К этому времени наладилась телетайпная связь между корпусом № 3 и моим кабинетом. Не было больше клочков бумаги разных форм и размеров; их заменили аккуратные листы 7✕9 дюймов, наверху которых жирными красными буквами было отпечатано слово «Ультра».

В Германии Геринг был героем дня и, не теряя времени, воспользовался своим большим влиянием. Одним из следствий этого было обилие его радиограмм. Вскоре мы узнали, что люфтфлотте-2 и люфтфлотте-3 в полном составе перемещаются в район побережья Ла-Манша. Люфтфлотте-5 делится между Норвегией и Данией. «Ультра» давала нам общую картину и множество деталей. Теперь министерство авиации могло получить практически точную информацию о группировке воздушных флотов, включая данные об аэродромах базирования авиационных частей. В этом ему помог целый ряд перехваченных радиограмм разных немецких эскадрилий. Теперь, когда немецкие авиационные части располагались не так далеко от Англии, можно было запеленговать радиостанции и таким образом установить точное их местонахождение. Мы также знали через «Ультра», что предпринимаются лихорадочные меры для доведения эскадрилий до штатной численности, но вследствие плохой работы ремонтной и снабженческой служб количество боеготовых самолетов составляло лишь около 75 процентов. Отсюда можно было сделать вывод, что, хотя на бумаге Англии противостояло около 3000 самолетов, в том числе около 1800 бомбардировщиков, вероятно, только три четверти этого количества боеспособны в данный момент, а если потери будут превышать пополнение, то процент боеготовности, очевидно, снизится. Из многих секретных источников информации, включая сведения, полученные мной от Эриха Коха, было ясно, что Гитлер нападет на Россию весной 1941 года и если он хочет своевременно закончить операцию «Морской лев», чтобы успеть перебросить главные силы на Восток, то должен начать вторжение в Англию не позднее середины сентября. Времени оставалось не так много.

Один из приказов Геринга требовал от транспортно-десантной авиации практиковаться в посадке на узкие полосы, имитирующие дороги. Министерство авиации приступило к строительству заграждений, которые держались в готовности вдоль всех прямых дорог на юге страны. Я поддерживал постоянную связь с коммодором авиации Джерри Блэкфордом из планового управления министерства авиации, ведавшим проведением в жизнь контрмер против любых возможных попыток немцев высадить воздушный десант. Ходило немало историй о немцах, переодетых под «пятую колонну» и сброшенных на парашютах во Францию, поэтому мы внимательно следили за радиограммами люфтваффе. Вблизи крупных аэродромов в Бельгии и Голландии начали сосредоточиваться парашютные части, а из одной важной радиограммы мы узнали о приказании Гитлера сухопутным и военно-воздушным силам совместно организовать специальные пункты для быстрой погрузки самолетов. Это подтвердило наше мнение, что кроме выброски парашютных десантов предусматривалась быстрая переброска по воздуху через пролив предметов снабжения и вооружения. К концу июля стали попадаться радиограммы, свидетельствующие о разногласиях между командованием сухопутных войск и командованием военно-морских сил относительно того, как удовлетворить огромные потребности в судах для морских перевозок, но из поступающих теперь радиограмм «Ультра» было ясно, что главное внимание по-прежнему уделяется действиям авиации. Исходя из того, что против нас нацелены огромные воздушные флоты, а командование сухопутных войск и командование военно-морских сил Германии никак не могли договориться о взаимодействии, мы могли догадываться, что решающую роль сыграют бои в воздухе. Это был обнадеживающий признак, и, я думаю, каждый, включая премьер-министра, считал, что, если мы сумеем отразить попытки Геринга уничтожить наши военно-воздушные силы, Гитлер, вероятно, вовсе откажется от идеи вторжения в Англию.

Следующее важное распоряжение Геринга поступило 1 августа 1940 года и подтвердило это мнение. Он приказывал люфтваффе разгромить английские военно-воздушные силы любой ценой и как можно скорее. «Великий» Геринг наконец добился своего. Теперь его мечты стать следующим фюрером могущественной германской империи непременно должны были сбыться. Весь мир будет бояться его воздушных флотов. В отличие от Гитлера он не испытывал ни восхищения, ни страха перед англичанами. Когда мне приходилось с ним встречаться, он всегда проявлял хвастливую надменность головореза, кроме одного случая, когда его туша застряла в узких дверях маленького бара в Нюрнберге. Только находчивость моего спутника, открывшего вторую половину двустворчатой двери, спасла положение, хотя и не рассеяла смущение Геринга. Я знал, что Геринг не в ладах с Розенбергом, которого считал пустым мечтателем. Теперь Герингу представилась возможность отомстить за поражение Германии в первой мировой войне, во время которой он был заместителем командира знаменитой истребительной эскадрильи Рихтгофена.

Операция «Морской лев», очевидно, была обречена. Корпус № 3 был усилен авиаторами и гражданскими переводчиками. Следует помнить, что «Энигма» была шифром высшего класса и корпус № 3 не занимался шифровками низшего разряда или шифром германской службы безопасности, который применяла немецкая шпионская сеть в Англии, начавшая теперь активно пользоваться радиопередатчиками.

В августе началось сосредоточение барж. Было ясно, что если за воздушным сражением должно последовать вторжение с моря, то потребуется огромное количество морских транспортных средств. Из сообщений «Ультра» было также ясно, что германская армия имела туманное представление о том, что в действительности требуется для крупной десантной операции. Германский флот приступил к сбору барж, которые находились на реках континента, — от больших самоходных, курсирующих по Рейну, до мелких, обычно переправляемых группами по три-четыре мощными буксирами главным образом по французским и бельгийским рекам и каналам. Однако вскоре оказалось, что имеющихся барж недостаточно, и радиограммы «Ультра» отражали лихорадочные поиски в Германии, Голландии, Бельгии и Франции судов всех видов. Когда началось сосредоточение барж, выяснилось, что в их числе недостаточно самоходных. Последовало еще одно паническое распоряжение, переданное через «Ультра», об изыскании подходящих двигателей, по их тоже, по-видимому, было недостаточно, и в некоторых случаях устанавливались авиационные двигатели. Радиограммы стали язвительными и начала вырисовываться общая картина крайней спешки в организации вторжения. Можно себе представить, что неразбериха, очевидная даже для нас, должна была поставить перед Гитлером вопрос: состоится ли вторжение вообще? Я знал от генерала Исмея, что такая мысль возникла и у Черчилля, хотя он, разумеется, не мог заявить об этом публично. Однако еще 10 июля он сообщил кабинету, что считает вторжение с моря маловероятным, так как «это была бы крайне опасная и самоубийственная операция, подвергающая большую армию превратностям моря при наличии наших многочисленных вооруженных патрульных сил». Выводы Черчилля были правильными, но не по тем причинам. Он считал, что вторжение немцев потерпит неудачу не из-за плохой его организации, а потому, что немцев остановит наш флот. Черчилль до сих пор не понимал, что военно-морские силы не могут действовать в замкнутых водах против базирующейся на суше авиации противника. Черчилль и штаб военно-морских сил еще не имели опыта Крита и Сингапура, который преподал им урок и фактически изменил всю структуру британского флота. Дни линкоров были сочтены. Если бы во время битвы за Англию были уничтожены наши военно-воздушные силы, ни один корабль британского флота, каким бы отважным он ни был, не выдержал бы ударов, которые люфтваффе могли бы наносить из Франции, Бельгии и Голландии.

В начале августа я высказал начальнику разведывательного управления министерства авиации мнение, что, поскольку в предстоящих воздушных сражениях время будет дорого, небольшое подразделение при истребительном авиационном командовании избавит министерство авиации от отправки радиограмм «Ультра» маршалу авиации Даудингу в его штаб в Стэнморе. Начальник разведывательного управления был со мной вполне согласен, и мы оба признали, что это обеспечит секретность и позволит посылать Даудингу и его пунктам наведения только те радиограммы, которые им действительно нужны. Ответственный офицер мог бы следить, чтобы радиограммы получали только те, кому положено, и чтобы соблюдались правила обращения с секретными документами. Все получилось очень хорошо. СПС разместилось в звуконепроницаемой комнате — в «норе», как называли глубокий подземный командный пункт в Стэнморе, — и получило прямую телетайпную связь с корпусом № 3. Я также ввел в курс операции «Ультра» командующего 11-й группой вице-маршала авиации Кейта Парка и его офицеров наведения, чтобы они знали, о чем говорит Даудинг, когда мы начнем заблаговременно получать сведения о готовящихся налетах. 11-я группа, в которую входили все истребительные эскадрильи на юге Англии, должна была принять на себя главные удары авиации противника.

Между тем Геринг был неутомим. Рейхсмаршал объезжал авиационные части, стремясь поднять боевой дух летного состава перед предстоящими сражениями. Он посылал радиограммы командирам частей и соединений, сообщая, кого из них предполагает посетить на следующий день. Эти радиограммы свидетельствовали об отсутствии идеального порядка в немецких эскадрильях. Геринг был брезглив, и, видимо, некоторые летчики, которым он раздавал награды, не очень ему нравились. В результате в его радиограммах содержались указания командирам тщательно проверять, чтобы люди, которых он собирается награждать, прошли санобработку. Возможно, у Геринга был печальный опыт в этом деле. Мы называли такие радиограммы «шуточками Геринга»; иногда я включал какую-нибудь из них в доклад Черчиллю по телефону с автоматическим шифровальным устройством во время уик-энда и часто слышал смешок на другом конце провода.

Интересно, был бы рейхсмаршал, который теперь объезжал части люфтваффе во Франции, так твердо уверен в грядущей победе, если бы знал, что не только немецкие авиационные части, но и мы получаем его радиограммы.

Теперь, в августе, количество немецких радиограмм увеличилось до ста, двухсот и даже трехсот в день. Каждую из них надо было не только расшифровать, но и изучить, перевести и отредактировать. К счастью, нам удалось отыскать несколько офицеров из женской вспомогательной службы, знающих немецкий язык, и уговорить их поступить на службу в корпус № 3. Они оказались очень полезными. Кроме того, к работе привлекли многих жен и друзей сотрудников Блечли, в том числе Доротти Деннистон, которая познакомилась со своим мужем в комнате 40 в 1916 году, когда только начиналась работа по перехвату и расшифровке радиограмм. Там, где требуется полная секретность, семейные связи оказываются более надежными, чем самые тщательные формы проверки.

8 августа Геринг отдал приказ о проведении операции «Адлер» («Орел»): «От рейхсмаршала Геринга всем частям 2, 3 и 5-го воздушных флотов. Операция „Адлер“. Через короткое время вы очистите небо от английской авиации. Хайль Гитлер». Через час в расшифрованном виде этот приказ был доложен начальникам штабов видов вооруженных сил Великобритании и премьер-министру. Копию приказа сразу получил и Даудинг. Черчилль потребовал два экземпляра и, думаю, один из них отнес во дворец. Хотя сигнал был дан, больших массированных налетов, ожидавшихся 11 августа, не последовало. Погода была облачная, и, хотя появился ряд довольно крупных групп самолетов, ограничившихся бомбардировкой судов и прибрежных аэродромов, напряжение несколько ослабло. Геринг, по-видимому, прибыл на побережье Франции, чтобы быть со своими эскадрильями, и ясным утром 12 августа начались бомбардировочные налеты на наши радиолокационные станции и аэродромы. Несколько радиолокационных станций получили повреждения, но, против ожидания, как-то ухитрились возобновить работу. Хотя расшифрованные нами приказы Геринга теперь своевременно доходили до Даудинга, о конкретных объектах налетов мы не знали, так как они, наверное, указывались на местных инструктажах и, следовательно, не фигурировали в радиограммах «Ультра». Тем не менее, получаемые Даудингом сведения, должно быть, помогали ему определить степень усилий противника на предстоящий день.

12 августа поступила радиограмма, в которой 13 августа вновь называлось днем «Орла». В ней указывалось, что люфтфлотте-2 атакует аэродромы в Кенте и в районе Темзы, а люфтфлотте-3 — далее к западу. Но утром 13 августа Геринг вдруг приказал отложить налеты до второй половины дня. Возможно, это было связано с плохой погодой, а может быть, Геринг хотел успеть на побережье, чтобы наблюдать, как полетит его армада. Во всяком случае, нарушился порядок. Перехваченная нами радиограмма Геринга, видимо, не дошла до некоторых немецких авиационных частей, и утренний налет прошел неорганизованно. Тем не менее к концу этого дня нашей авиации хватило работы.

Следующий день был спокойнее, но вечером Геринг, должно быть, решил назавтра дать настоящее большое представление. Оно не состоялось 11-го из-за погоды, а 13-го — из-за неразберихи с передачей приказа. Теперь он, наверное, руководил операцией сам и на этот раз рассчитывал не допустить ошибок. Радиограмма «Ультра» точно указывала, что в налете будут участвовать 2, 3 и 5-й воздушные флоты; разосланные Герингом приказы предупредили нас, что удары будут тщательно спланированы по времени, чтобы держать наши силы обороны в напряжении весь день.

Эти массированные налеты, совершенно очевидно, имели целью поднять в воздух как можно больше английских истребителей. Геринг хотел быстро расправиться с ними. Если бы Даудинг попался на эту удочку, потери были бы больше, чем могли себе позволить английские военно-воздушные силы. Даудинг решил отражать каждый налет небольшим количеством истребителей.

Благодаря тактике Даудинга мы смогли так долго выдерживать удары по аэродромам. Разумеется, когда определялась организация истребительного авиационного командования, никто не ожидал, что в нашем распоряжении окажется такое средство, как «Ультра». Поэтому «Ультра» явилась для Даудинга подлинным даром. Она давала ему бесценную общую картину вражеского наступления и кроющейся за ним стратегии. Кроме того, она позволяла получить некоторые сведения об истинных потерях противника. Это становилось ясно из заявок на пополнение самолетами и экипажами разных соединений. Причина, по которой проводилась операция «Адлер», была совершенно ясна: операция «Морской лев» не могла состояться до тех пор, пока не будет уничтожена английская авиация, а наши самолеты продолжали подниматься в воздух.

Теперь, когда битва за Англию была в разгаре и шли другие подготовительные действия к операции «Морской лев», радиограммы «Ультра» указывали на продолжающееся отсутствие взаимодействия и сотрудничества между командованием сухопутных войск и командованием военно-морских сил. Казалось, они были неспособны договориться о планах морской десантной операции, причем командование сухопутных войск постоянно находило препятствия своим широким транспортным мероприятиям, «Ультра» рисовала картину беспорядка, и это нас ободряло.

Геринг, все еще, видимо, убежденный, что может выполнить задачу силами люфтваффе, не проявлял особого интереса к планам командования сухопутных войск. «Ультра» давала нам много полезных сведений: войска двигаются к берегу; транспортные самолеты сосредоточиваются для крупных воздушных перебросок; всевозможные предметы снабжения теряются во время перевозок по железным дорогам; остаются трудности с получением и установкой двигателей на баржи; командование военно-морских сил продолжает требовать рассредоточения барж, чтобы обезопасить их от ударов английской авиации. Геринг был недоволен. Об этом свидетельствовала радиограмма командующим воздушными флотами, в которой он требовал объяснить неспособность уничтожить английские военно-воздушные силы и вызывал их в свой штаб.

Утром 18 августа «Ультра» предвещала повторение массированных налетов по плану операции «Адлер». Даудинг был заранее предупрежден. В воздух поднялись английские самолеты, и люфтваффе за один день понесли самые тяжелые до сих пор потери.

Теперь Герингу, должно быть, стало наконец ясно, что стратегия, применяемая до сих пор люфтваффе, не приносит желаемых результатов. Английское истребительное авиационное командование оказалось слишком хитроумным, поэтому он отдал приказание, которое мы перехватили с помощью «Ультра», о «переносе ударов в глубь страны, чтобы втянуть в бой английскую авиацию». Это было важное сообщение, прежде всего потому, что оно подтверждало настоятельную потребность Геринга втянуть в бой как можно большее количество английских истребителей, чтобы люфтваффе могли их уничтожить.

30 и 31 августа Геринг, должно быть, начал терять терпение. Он снова взял в свои руки управление воздушными флотами, и, к счастью, мы заблаговременно узнали о предстоящих гигантских рейдах. Положение наших военно-воздушных сил было отчаянным. Мы знали, что, если люфтваффе сумеют еще одну-две недели выдержать темп, взятый ими в течение последних двух недель, мы вполне можем оказаться перед лицом катастрофы. Но люфтваффе тоже зализывали раны. По данным «Ультра», немецкий самолетный парк уже не пополнялся. Организация ремонта и снабжения не была рассчитана на такую войну. По мнению Геринга, битва за Англию должна была закончиться за две недели и с небольшими потерями для люфтваффе. Теперь у немцев осталось в строю едва 50 процентов самолетов. Это были важные сведения. Они свидетельствовали о том, что, несмотря на отчаянное положение наших военно-воздушных сил, люфтваффе были сломлены; их моральный дух тоже пострадал.

Тогда в последней попытке сломить нашу авиацию Геринг совершил свою величайшую за всю войну ошибку. Если бы он продолжал наносить удары по аэродромам южной Англии еще две недели, то он вполне мог бы уничтожить наши оставшиеся истребители. Но в 11 часов утра 7 сентября Геринг отдал приказ Кессельрингу, перехваченный и расшифрованный нами, произвести налет 300 бомбардировщиков на лондонские доки, обеспечив при этом массированное истребительное прикрытие. Налет был назначен на конец дня и, по мнению Геринга, должен был привести к уничтожению последних английских истребителей.

Благодаря «Ультра» радиограмма Геринга попала в руки премьер-министра и Даудинга через несколько минут после отправки. Высказывалось множество догадок, почему немецкая авиация перенесла свои действия с разбитых аэродромов истребительной авиации на столицу. Означало ли это стремление нанести решающий удар? Считал ли Геринг, что с английской авиацией почти покончено? Или этот налет был просто отместкой за налет английской авиации на Берлин, который опроверг хвастливые заявления Геринга, что это никогда не может случиться? Готовится ли он теперь одним выстрелом убить двух зайцев: окончательно уничтожить наши военно-воздушные силы и взять реванш за свою уязвленную гордыню? Со стратегической точки зрения такая перемена в действиях немецкой авиации была в корне ошибочной.

Премьер-министр решил лично наблюдать за налетом. Он спросил по телефону, нет ли более точных сведений о времени налета, но я мог только предполагать, что он состоится между 4 и 5 часами вечера. Был один из ясных сентябрьских дней. Я знал, что Черчилль наблюдает за развитием событий с крыши министерства авиации в Уайтхолле, то есть недалеко от здания Интеллидженс сервис, с крыши которого вел наблюдение я. Предвечернее солнце освещало волны вражеских бомбардировщиков, летевших высоко над Темзой в направлении доков — объекта, указанного в приказе Геринга. Это был фейерверк среди бела дня. Все речные пожарные суда были скрытно собраны, все пожарные машины в округе тайно подняты по тревоге. Несмотря на то, что наши истребители сновали высоко в небе, одно лишь численное превосходство давало противнику возможность сбрасывать бомбы в наиболее уязвимые места города. Над доками поднимались облака черного и белого дыма, мощный гул рвущихся бомб эхом раздавался по всему городу. Лондон впервые переживал массированную бомбардировку. Это было убийство, и им, без сомнения, руководил Геринг. (Для нас всегда было лучше, когда он присутствовал на месте действия, потому что он полностью доверял шифру «Энигмы» и широко им пользовался. Мне даже часто казалось, что он не любит пользоваться телефоном.) Едкий дым от взрывов бомб и пожаров медленно стлался по Лондону, когда бомбардировщики уходили домой. Мы стали подсчитывать потери.

Хотя перенацеливание немецких бомбардировок на доки спасло от уничтожения оставшиеся наши истребители, секторным аэродромам был нанесен тяжелый удар.

Любопытной чертой характера англичан является то, что, когда положение становится действительно серьезным, суета и волнение затихают и уступают место ледяному спокойствию. Теперь начинался этот процесс. Начальница девушек из женской вспомогательной службы госпожа Оуэн, которая поддерживала безупречный порядок и группе шифровальщиц в телетайпной комнате, теперь входила ко мне среди ночи со срочными радиограммами с более официальным и важным видом. Это была очень способная женщина, единственной слабостью которой были сиамские коты. Впоследствии ее спокойствие и работоспособность побудили меня включить ее в число лиц, сопровождавших Черчилля в полете через Атлантический океан для встречи с Рузвельтом. В конце концов, она представляла для него «Ультра».

Несмотря на то, что Геринг не достиг полного господства в воздухе, опасались, что он может считать, что добился достаточного успеха, чтобы открыть Гитлеру зеленый свет для вторжения в Англию. Немецкий флот вторжения, по-видимому, находился в максимальной готовности. По ежедневному подсчету, который вели фотографы подразделения разведывательных самолетов (теперь оно официально именовалось фоторазведывательным подразделением), разрозненные группы барж у берегов Бельгии и Франции превращались в маленькие армады. Общий для всех англичан сигнал тревоги обозначался кодовым словом «Кромвель», а молчавшие до сих пор колокола всех Церквей Англии должны были оповестить народ о начале вторжения.

7 сентября была объявлена готовность № 1 к вторжению; это означало, что вторжения немцев можно ожидать в течение двенадцати часов. Войска и отряды местной обороны были приведены в состояние немедленной готовности. Велась энергичная охота на парашютистов из «пятой колонны». Монахини предусмотрительно не выходили из монастырей. Войскам и отрядам местной обороны раздали прилипающие противотанковые ручные гранаты, которые, пристав к броне танка, при взрыве выводили его из строя. Ночью наши бомбардировщики нанесли очередной удар по скоплениям барж, но в ту же ночь и немецкие бомбардировщики нанесли новый удар по Лондону. Это был первый массированный налет, направленный исключительно против гражданского населения. В 11 часов утра 9 сентября мы перехватили распоряжение Геринга о проведении ранним вечером налета двухсот с лишним бомбардировщиков на Лондон, но на этот раз наши истребители встретили их далеко к югу, и лишь немногим самолетам противника удалось прорваться в город. Однако ночью они появились опять. Баржи еще оставались в своих портах; сколько из них получили наконец двигатели, мы не знали. 10 сентября пошел благословенный дождь, и небо затянули облака. Такая погода сохранялась четыре дня.

У тех из нас, кто изучал каждую радиограмму германских вооруженных сил, после того как Геринг перенес удары с наших аэродромов на Лондон, создалось впечатление, что время операции «Морской лев» истекло. Я знал, что это чувствует и Черчилль, хотя он и не мог позволить стране сколько-нибудь расслабиться. Было ясно, что Гитлер и его генералы не рискнут начать операцию «Морской лев», пока существуют английские военно-воздушные силы, а последние усилия Геринга сломить дух гражданского населения с помощью бомб имели противоположный эффект. Вероятность вторжения уменьшалась.

Прошел месяц с начала массированных налетов дня «Орла», месяц туго натянутых нервов, надежд, что кто-нибудь, может быть Геринг, передаст по радио планы вторжения, хотя по расположению барж и устройств для погрузки самолетов нетрудно было догадаться о районах вторжения.

Было также ясно, что вторжение должно состояться теперь или, как мы надеялись, никогда. 14 сентября дожди утихли, но погода еще не настолько улучшилась, чтобы можно было провести массированный налет. Но в воскресенье 15 сентября все предвещало, увы, идеальный день для немецких самолетов — облачный, но с достаточными разрывами, чтобы не сбиться с пути. Рука Геринга направляла последний, как он надеялся, удар. К середине дня бомбардировщики волна за волной пошли на Лондон.

Даудинг, правильно оценив обстановку — низкое моральное состояние экипажей немецких бомбардировщиков, отсутствие достаточного прикрытия вследствие малой емкости баков истребителей, отчаянное положение наших военно-воздушных сил, а также понимая, что операция «Морской лев» может состояться теперь или никогда, бросил в бой все, что имел. 11-я группа атаковала немецкие самолеты у побережья, а 12-я группа, действовавшая теперь целыми эскадрильями, перехватила их около Лондона. Непредвиденное большое количество наших истребителей было тяжелым ударом для люфтваффе: ведь немецким летчикам все время говорили, что у нас ничего не осталось. Они в панике повернули назад. Геринг, наверное, пришел в ярость. Он тут же приказал повторить налет и на этот раз выполнить задачу до конца. Его радиограмма была своевременно перехвачена. Это был как раз тот случай, когда быстрое действие «Ультра» и прямая связь с Даудингом сыграли историческую роль. Истребители пополнились горючим и боеприпасами и были готовы встретить вторую волну. Немецкие самолеты снова сбросили бомбы где попало и обратились в бегство. Это был потрясающий день. Ходили слухи, будто адмиралы собираются охранять памятник Нельсону на Трафальгарской площади, чтобы статую на ее вершине не заменили статуей Даудинга. Однако он не удостоился чести, которую заслужил в немалой степени благодаря умелому обращению с информацией «Ультра».

В то время мы, конечно, не знали, возобновятся ли массированные воздушные налеты и когда именно и существует ли еще серьезная угроза вторжения. Сигнал «Кромвель», предупреждающий о начале вторжения, оставался в силе. Одним из главных признаков подготовки немцев к вторжению были широкие приготовления на бельгийских и голландских аэродромах к погрузке транспортных самолетов, которые, как предполагалось, к тому времени смогут беспрепятственно доставлять войска и предметы снабжения в Англию. Утром 17 сентября офицер, руководивший этими работами в Голландии, получил радиограмму от генерального штаба, в которой было сказано, что Гитлер разрешил демонтировать устройства для погрузки самолетов на голландских аэродромах. Это была довольно короткая радиограмма, но ее значение было так велико, что Хамф передал мне ее по телефону, как только ее расшифровали.

Она требовала некоторых разъяснений, чтобы Черчилль мог понять ее смысл. Поэтому я отметил все ее значение в своей аннотации. Если погрузочное устройство демонтируется, вторжение не может состояться. Я отправил радиограмму в подземный командный пункт, в его «красный ящик», с запиской на имя главного секретаря Черчилля Джона Мартина. Я просил его проследить, чтобы о радиограмме сразу же доложили премьер-министру. Я успел вовремя объяснить смысл радиограммы и Мензису, потому что премьер-министр сразу позвонил ему и предложил прибыть вместе со мной на заседание комитета начальников штабов, назначенное на половину восьмого вечера. Не забыл я также позвонить Чарлзу Медхерсту, чтобы он ввел в курс дела начальника штаба военно-воздушных сил.

Угроза вторжения миновала, но дел не убавилось. Зимой 1940/41 года ночь за ночью Геринг мстил нам массированными бомбардировками. Ему надо было как-то спасти свою репутацию. Он, а может быть, и другие продолжали придерживаться мнения, что путем ночных бомбардировок Лондона можно обессилить Англию. Достигнуть Лондона было легко: река служила естественным компасом, и, куда бы ни падали бомбы, они наверняка наносили ущерб городу. «Ультра» не приносила сведений о намечающихся ночных бомбардировках. Налеты продолжались весь конец сентября и октябрь. В половине седьмого вечера все ждали ужасающего воя бомб. В ноябре, поскольку налеты на Лондон, по-видимому, не давали желаемого эффекта, Геринг решил начать бомбардировки других больших городов. Иногда мы заранее узнавали о таком налете, но точное наименование объекта бомбардировок кодировалось, а код мы, конечно, не знали.

Однако около 3 часов дня 14 ноября кто-то, по-видимому, допустил промах, и вместо обычного кодового названия города в радиограмме был упомянут город Ковентри. Черчилль находился на каком-то заседании, поэтому я обратился к его личному секретарю и рассказал ему о полученных сведениях. Я указал, что, поскольку расшифрованная радиограмма отправлена истребительному авиационному командованию, я не сомневаюсь, что оно обратится к премьер-министру с вопросом, что делать, и это будет мучительное решение. До налета оставалось примерно 4–5 часов. Лететь самолетам противника придется дальше к северу, и они пересекут побережье не раньше наступления темноты. Я попросил личного секретаря позвонить мне, когда будет принято решение, потому что, если Черчилль решит эвакуировать Ковентри, пресса и вообще все узнают, что нам стало заранее известно о налете, и необходимо будет принять какие-то меры, чтобы не выдать источник информации. Сидя в своем кабинете, немного усталый после бессонной ночи, прошедшей в условиях жестокой бомбардировки, я представлял себе, что, если каждый попытается выбраться из города за оставшиеся несколько часов наступит полный хаос, а если из-за погоды или еще по какой-либо причине налет отложат, мы напрасно подвергнем опасности источник нашей информации. Я полагал, что премьер-министр с кем-то посоветуется, прежде чем принять решение. Во всяком случае, наши военно-воздушные силы имели достаточно времени, чтобы привести в действие такие контрмеры, как создание помех всем навигационным средствам, которые могут применить немцы. В конечном счете было решено только привести в готовность все службы: пожарные команды, «скорую помощь», полицию, охрану, а также подготовиться к созданию ложных пожаров. Это страшное решение (такие решения иногда приходится принимать на высшем уровне во время войны) было безусловно правильным, но я радовался, что не мне приходится его принимать. Официальная история гласит, что министерство авиации было предупреждено о налете за два дня. Что касается «Ультра», то время налета было известно точно.

Был еще один налет, о котором мы узнали через «Ультра». Он вызвал второй большой пожар в Лондоне в декабре 1940 года.

С точки зрения «Ультра» начало 1941 года было разочаровывающим. Перехват информации не помогал нашим попыткам остановить огромные силы «стран оси». Но все же полученные сведения дали Черчиллю точную картину общей стратегии Германии и сообщили некоторые подробности подготовки ее к нападению на Россию. Очевидно, речь шла о прорыве в юго-восточном направлении к остро необходимым для Германии русским нефтепромыслам. Я думаю, можно смело сказать, что именно в результате этой информации Черчилль был готов отчаянно бороться за сохранение наших позиций на Ближнем Востоке. Итальянская угроза Египту была блестяще отражена, и победа генерала Р. Н. О'Коннора у Сиди-Барани, где была взята в плен большая часть итальянской армии, дала столь нужный стимул нашему моральному духу. Но из Берлина поступали тревожные сообщения. Радиограммы «Ультра» указывали на новое сосредоточение немецких войск в Южной Румынии (Гитлер уже заставил Румынию и Болгарию стать государствами, подвластными новому рейху) и до сих пор свидетельствовали о наращивании сил против России. Потом обмен радиограммами между немецким генералом в Румынии и Берлином показал, что затевается нечто другое. Ответ дала директива Гитлера командующему войсками в Южной Румынии, одна из немногих перехваченных нами военных директив фюрера, в которой предписывалось подготовиться к движению в южном направлении через Болгарию для нападения на Грецию.

Было похоже, что Гитлер, не надеясь больше на итальянцев на Средиземном море, намеревался сам охранять свой южный фланг на Ближнем Востоке от англичан, чтобы обеспечить успех своей русской авантюры.

Именно эта информация «Ультра» побудила Черчилля послать миссию в Грецию, чтобы выяснить, намерены ли греки воевать. Когда они приняли такое решение, премьер-министр (хотя наши силы на Ближнем Востоке и без того были растянуты) рассудил, что «если греки сами решили воевать, мы должны разделить их испытания». Шансы на то, чтобы помешать вступлению немцев в Грецию, были явно невелики, и для командующего Ближневосточным командованием генерала Арчибальда Уэйвелла это означало дальнейшее ослабление наших войск в Киренаике. Это было политическое решение, которое дорого нам обошлось. В начале февраля нас ждал второй удар. Гитлер, видя низкое моральное состояние итальянской армии, понял, что необходимы решительные меры, чтобы заставить итальянцев воевать. Еще в декабре 1940 года он направил 10-й авиационный корпус под командованием Кессельринга в Сицилию, чтобы помочь итальянцам препятствовать нашему судоходству в Средиземном море, а теперь перехваченная радиограмма «Ультра» штабу люфтваффе сообщала ему и нам, что генерал Роммель вступит в командование частями немецкой армии, посылаемыми в Северную Африку. Неужели победа О'Коннора над итальянцами 7 февраля 1941 года сведется на нет? В середине февраля из радиограммы «Ультра» в Берлин нам стало известно, что Роммель прибыл в Триполи. Наше единственное знакомство с Роммелем состоялось в 1940 году, во время битвы за Францию, когда в одной из коротких стычек его танки были обращены в паническое бегство. Теперь нам предстояло узнать его лучше, и Черчилль, генерал Уэйвелл и все, кто имел доступ к «Ультра», понимали, что нам придется воевать против немецкой военной машины на двух новых фронтах. В ответ на записку Черчилля ко мне, содержавшую вопрос, как скоро можно ожидать прибытия немецких войск в Киренаику, я послал ему радиограммы германского верховного главнокомандования, сообщавшие Роммелю примерные даты прибытия в Триполи войск из Германии, которые должны войти в состав немецкого Африканского корпуса. 5-я легкая моторизованная дивизия должна прибыть в апреле, а 15-я танковая дивизия — в мае. Предстояли танковые сражения в пустыне.

Несколько дней спустя в своей радиограмме в Берлин Роммель официально докладывал, что он вступил в командование войсками в Триполи, но точные сведения о сосредоточении и численности Африканского корпуса, которыми теперь располагали через «Ультра» Уэйвелл и О'Коннор, позволили осуществить отход с боем английских и имперских войск, избежав полного разгрома.

В начале марта из радиограммы «Ультра» мы узнали, что 5-я легкая моторизованная дивизия прибыла на месяц раньше, чем ожидалось. Точно так же 1 мая поступили сведения о прибытии 15-й танковой дивизии. Теперь перед Уэйвеллом оказались две танковые дивизии, и гораздо раньше, чем он ожидал. Как только Африканский корпус Роммеля был готов к действию, он закусил удила и погнал нашу имперскую армию назад к египетской границе с такой же скоростью, с какой она оттуда пришла.

Между тем немецкая авиация в Сицилии становилась серьезной помехой Средиземноморскому флоту адмирала Эндрю Каннигхэма, который теперь получил дополнительную задачу охранять конвои с предметами снабжения для Греции. В марте немцы заставили итальянский флот покинуть порты и принять участие в решительных действиях. Намечалась грандиозная операция против английских конвоев в районе, где, по мнению немцев, меньше всего можно было ожидать встречи с английскими боевыми кораблями. К счастью для нас, подробности операции были сообщены радиограммой люфтваффе, которым предписывалось обеспечить воздушное прикрытие итальянских кораблей. Это дало нам в руки полный план немцев, и мы сумели вовремя передать его адмиралу Каннигхэму. Операция, раскрытая «Ультра», предусматривала два рейда итальянского флота в восточном направлении: один севернее, другой южнее острова Крит. Они были намечены на 27 марта. История о том, как адмирал Каннигхэм приказал своим кораблям в Александрии поднять пары, а потом съехал на берег якобы для того, чтобы поиграть в гольф, но тут же незамеченным вернулся и в сумерки вывел корабли в море, хорошо известна. Он тоже тщательно охранял источник «Ультра» и, несмотря на угрозу со стороны немецкой авиации, своевременно отправил летающую лодку с единственной задачей: летать настолько близко, чтобы итальянцы ее заметили. Будучи обнаруженными, нервные итальянцы отменили рейд севернее Крита, и всем кораблям было приказано сосредоточиться южнее острова. Это больше устраивало адмирала Каннигхэма. Люфтваффе были информированы, но немецкие самолеты так и не появились. В морском бою у Матапана английский флот, зная об общем плане через «Ультра», догнал итальянские линкоры и крейсеры и заставил разбитую вражескую эскадру поспешно укрыться в своих портах. В результате победы англичан у Матапана итальянский флот до конца войны не появился в «Маге Nostrum» Муссолини.

В начале апреля было перехвачено донесение командующего силами вторжения в Грецию фельдмаршала Вильгельма Листа, в котором он докладывал Гитлеру о готовности начать операцию. Один из решающих вопросов заключался в том, пропустят ли югославы немцев через свою страну. При решении его в пользу Германии линия обороны Греции удлинилась бы настолько, что сопротивление противнику стало бы невозможным. Югославский принц Павел, ставший регентом после убийства своего брата — короля, до сих пор противился требованиям Гитлера связать свою судьбу с нацистами.

Теперь, четыре года спустя, «Ультра» сообщила нам, что его упорство стало ослабевать. Гитлер требовал прохода войск через его страну. Павел отказывался, но в конце концов вынужден был уступить, и мы узнали через «Ультра», что часть 2-й немецкой армии генерала Максимилиана фон Вайха получила приказ наступать через Югославию одновременно с нападением на Грецию армии Листа с севера. Ничто не могло помочь Греции, даже перехват радиограмм «Ультра». Для тех из нас, кто знал огромное превосходство немцев в танках и авиации, исход дела был ясен с самого начала, но для Черчилля сопротивление немцам было политической необходимостью. Остатки имперских сил, которые удалось спасти, были эвакуированы из Греции на Крит. Когда через «Ультра» мы узнали, что Крит намечено захватить воздушно-десантными войсками, а потом получили из того же источника подробные планы, появилась надежда, что мы сумеем нанести поражение этим войскам, даже если потом придется эвакуироваться с острова.

В конце апреля «Ультра» сообщила нам, что части 9-го авиационного корпуса, которым предстоит принять участие в операции, следуют в Грецию. В то же время поступили указания о том, что Геринг приступил к сосредоточению планеров и самолетов в Болгарии. Поэтому генерал Уэйвелл отправился на Крит, назначил генерала Бернарда Фрейберга командующим войсками острова и предупредил его о том, чего следует ожидать. Я составил сводку относящихся к этому делу радиограмм для премьер-министра, отметив, что они указывают на грозящее вторжение на остров воздушно-десантных войск, и Черчилль приказал мне полностью информировать генерала Фрейберга. Генерал Курт Штудент, командовавший парашютными и авиадесантными частями 11-го авиационного корпуса, к счастью, педантично информировал по радио участвующие в операции части о всех деталях предстоящего парашютно-планерного десанта.

Фрейберг имел в своем распоряжении самые подробные планы предстоящей операции противника, какими только мог располагать командир. Черчилль вызвал меня на свой командный пункт, и я объяснил ему весь замысел операции по новой большой карте Крита. Немцы начали высадку точно в назначенный срок — 12 мая, но благодаря информации, полученной нами от «Ультра», их дела складывались не слишком хорошо: противнику удалось захватить только один аэродром в Малеме. Фрейберг, увы, не стал контратаковать, что позволило генералу Штуденту закрепиться на этом аэродроме и перебросить сюда сильные подкрепления. Фрейбергу пришлось отступить. Единственным утешением было то, что корабли Каннигхэма обнаружили один из вражеских конвоев с десантными войсками. Ни одно из входивших в его состав мелких судов не достигло берегов Крита.

Однако английский флот заплатил дорогой ценой за это скромное утешение: его потери во время Критской операции не шли ни в какое сравнение с потерей самого острова. На Крите мы усвоили жестокий урок: корабли не могут действовать в водах, где господствуют крупные силы вражеской авиации наземного базирования. Нельзя отделаться от мысли, что если бы только Фрейбергу не приказали оставить критские аэродромы в неприкосновенности после эвакуации всех английских самолетов и если бы аэродромы были заминированы или были устроены препятствия, то немцы не могли бы сразу ими воспользоваться и результаты операции могли бы быть иными.

Битва за Крит с точки зрения разведки была провалом. Несмотря на сведения, доставленные «Ультра», «политическая» кампания в Греции и на Крите неизбежно должна была закончиться катастрофой. Но возможности «Ультра» произвели глубокое впечатление на Черчилля, начальников штабов и командующих войсками на Ближнем Востоке. Черчилль внимательно изучал каждую радиограмму о сражении на Крите, какую нам удавалось расшифровать, и это разжигало его аппетит на этот «чудесный источник информации». Теперь он предвкушал то время, когда мы сможем использовать его на полную мощность, а командующие на фронтах стали задавать себе вопрос о том, как такие точные заблаговременные сведения о намерениях противника повлияют на ортодоксальные методы ведения войны. Много позднее генерал Александер сказал мне в Тунисе, что «„Ультра“ изменила всю концепцию ведения современной войны».

В апреле 1941 года в Северной Африке в результате наступления Роммеля вдоль побережья Киренаики оказался блокированным порт Тобрук. Он теперь уподобился рыбной кости в горле Роммеля. Отважные австралийские, польские и английские войска, оборонявшие крепость, представляли постоянную угрозу линиям снабжения Роммеля. В то время как Черчилль призывал удерживать Тобрук, Роммель был одержим стремлением его захватить. Это стало ясно из радиограмм, которые он посылал в Рим и Берлин. Германское верховное главнокомандование, по-видимому, утомила одержимость Роммеля, потому что в середине мая Роммелю приказали передать осаду Тобрука итальянцам и всеми силами развивать наступление на Эс-Саллум и к египетской границе.

Уэйвелл, хотя и был предупрежден об этом приказе, не смог остановить продвижение Африканского корпуса, и через неделю Роммель вновь захватил важнейший проход Халфайя — ворота к Каиру. Как бы в отместку за приказ оставить Тобрук и несмотря на то, что, по данным «Ультра», он получил подкрепление в виде нескольких частей новой танковой дивизии, Роммель, постоянно испытывавший нехватку горючего, стал посылать радиограммы «Ультра» Кессельрингу, горько жалуясь на недостаток всех видов снабжения. Он требовал нового вооружения и критиковал итальянцев за то, что они выгружают запасы не в Бенгази, а в Триполи, в 500 милях к западу от передовых частей Роммеля, потому что, мол, этот путь намного короче для их судов. Германское верховное главнокомандование, очевидно, по горло занятое подготовкой нападения на Россию, отказывалось дальше усиливать Роммеля и, хуже того, перебросило большую часть сил авиации со Средиземноморского театра на русский фронт. Радиограммы «Ультра» стали язвительными. Следует помнить, что в то время Черчилль фактически единолично руководил военными действиями, и я думаю, что знакомство со всеми сообщениями «Ультра» заставило его смотреть на вещи с большим оптимизмом, чем английские командующие на местах. Поэтому он и приказал Уэйвеллу освободить Тобрук. Но операция потерпела неудачу, и Уэйвелла освободили от командования.

Вскоре после того как Гитлер начал операцию «Барбаросса», в командование вступил генерал Окинлек. Нападение на Россию из-за операций в Югославии и Греции было отложено на четыре недели. Перед его началом мы перехватили целый ряд приказов о перемещении немецких сухопутных и военно-воздушных сил. Замелькали знакомые по битве за Францию и позднее фамилии: фон Бок, фон Клюге, Гудериан из танковых войск, фон Райхенау, фон Клейст, фон Рундштедт и многие другие. Они постепенно сосредоточивали свои группы армий, армии и танковые дивизии вдоль реки Буг — такого неромантичного места для отправного пункта Гитлера в его попытке изменить мир.

Черчилль задумался над тем, насколько полно следует информировать русских. Посоветовавшись с Мензисом, он написал письмо Сталину, в котором сообщал, что располагает совершенно точными сведениями об огромном сосредоточении войск в Восточной Германии. Сталин не ответил.

Несмотря на «неудачу» Уэйвелла, Черчилль по-прежнему воспринимал сообщения о жалобах Роммеля слишком оптимистично, хотя я в своих резюме указывал, что тот преувеличивает трудности. Мы теперь ближе узнали Эрвина Роммеля. Пришла очередь Окинлека выполнить приказ Черчилля и начать наступление против Роммеля, который в радиограмме «Ультра» в Берлин изложил план предполагаемого наступления против англичан с целью открыть путь на Каир.

К сожалению, наступление Окинлека весной 1942 года, имевшее целью нанести удар Роммелю прежде, чем он успеет начать свою операцию, пришлось отложить на месяц из-за того, что мы сами испытывали нехватку вооружения, а Роммель перешел в наступление прежде, чем Окинлек был готов нанести удар. Преждевременное сообщение германского верховного главнокомандования о победе Роммеля под Эль-Аламейном в июле, должно быть, его рассердило, потому что в радиограммах в Рим и Берлин он прямо заявил, что его сдерживает Окинлек и что противник получает подкрепления. Окинлек умело использовал сведения, полученные из радиограммы «Ультра», в которой Роммель изложил свои планы.

«Ультра» доставила в Египет практически все необходимые сведения: полный боевой порядок войск Роммеля, численность личного состава, танков, орудий и самолетов, точную оценку положения со снабжением горючим и боеприпасами.

Наступил довольно драматический момент, когда Александер представил Черчиллю перехваченную нами во время отсутствия Черчилля длинную радиограмму Роммеля Гитлеру, в которой точно излагались намерения Роммеля в предстоящем решительном наступлении на фронте 8-й армии. В соответствии с лучшими традициями германской кабинетной стратегии Роммель предлагал нанести мощный внезапный удар через Каттарскую впадину по южной оконечности левого фланга Монтгомери, а затем широким охватом танковых частей в северном направлении оттеснить 8-ю армию и сбросить ее в море. Когда вспоминаешь битву за Францию, все это звучит довольно знакомо, но теперь мы знали, что это будет решающее наступление с целью достигнуть Каира, Александрии и Суэцкого канала. Роммель мог бы употребить также слово «отчаянное», зная, что он просто не в состоянии развивать наступление при недостаточном снабжении и необычайно растянувшихся путях подвоза. Не подлежит сомнению, что в результате его жалоб Кессельрингу относительно использования Триполи транспортные суда теперь пытались следовать в Бенгази, тем самым становясь легкой добычей для английского флота, и все равно еще предстояло перевозить грузы на расстояние 600 миль по пустыне.

Такова была картина, представленная Черчиллю, когда они сидели в фургоне на берегу моря в то августовское утро: перечень всех частей, назначенных Роммелем для участия в наступлении, и, наконец, дата начала наступления. Для нас в Лондоне это был самый лакомый кусочек со времени битвы за Англию. Я мог себе представить, как Черчилль смакует эту ситуацию.

Благодаря «Ультра» Монтгомери имел достаточно времени, чтобы подготовиться к решительному наступлению Роммеля. Черчилль вернулся в Лондон, как никогда заинтересованным в продукции своего «самого секретного источника». К тому времени я разместил на Ближнем Востоке четыре специальных подразделения связи. Одно, которое обслуживало Александера и командующего авиацией на Ближнем Востоке, находилось в Каире с линией в Александрию для обслуживания адмиралов Рамсея и Каннигхэма; второе размещалось около штаба 8-й армии Монтгомери; третье — при командующем военно-воздушными силами в Западной пустыне маршале авиации Артуре Конингхэме. Наконец, на Мальте размещалось большое СПС, которое обслуживало потребности всех трех видов вооруженных сил. Возглавлял эти подразделения Роберт Гор-Браун, который отвечал за сохранение хороших отношений между СПС и обслуживаемыми штабами. Он обладал способностью ладить со всеми и умел за выпивкой сгладить недовольство клиента. В августе 1942 года он большей частью находился с СПС при штабе 8-й армии.

Наступление Роммеля началось в точно предусмотренный им срок, 31 августа, и строго следовало разработанному им плану. Монтгомери организовал глубокую оборону, центром которой был высокий хребет у самой Алам-Хальфы. Несмотря на своевременное предупреждение, это был для нас тяжелый бой. Танки Роммеля сражались упорно, но, когда в конце концов его атака захлебнулась, у него не оставалось иной альтернативы, как отступить, оставив на поле боя множество танков, как подбитых 8-й армией, так и израсходовавших весь запас горючего. Раз «интуиция» Монтгомери так блестяще оправдалась, никто не задумывался о том, что могло бы случиться, если бы в энергичном наступлении Роммель добился внезапности, на которую он рассчитывал. К 2 сентября Роммель был вынужден признать свое поражение и отойти на прежние позиции. Радиограмма Гитлеру, в которой он объяснял причины своей неудачи, показала нам, как горько он был разочарован организацией снабжения его войск. Тех из нас, кто следил за русской кампанией, это не удивило. Очевидно, Гитлер был целиком занят восточным фронтом, и «мягкое подбрюшье» Африки, видимо, не привлекало его пристального внимания.

Второе сражение у Эль-Аламейна началось 23 октября. Уинстон Черчилль потребовал, чтобы «теневое ОКБ» в Блечли дало ему возможность следить за ходом сражения как бы с немецкой стороны. После восьми дней жестоких боев обстановка предвещала поражение Роммеля. Он сообщил об этом Гитлеру. 2 ноября Гитлер отправил ему ставшую теперь знаменитой радиограмму, гласившую, что «не может быть другого пути, как держаться до последнего солдата; для немецких войск есть только один выбор: победа или смерть». Эль-Аламейн был первым настоящим поражением немцев в войне, и это была первая радиограмма такого рода, исходившая от Гитлера. В течение последующих нескольких лет нам предстояло получить еще ряд подобных радиограмм. Оракул был в хорошей форме, и благодаря этому мы сразу перехватили эту радиограмму. Уже через несколько минут после ее передачи Гитлером она была в руках Монтгомери и Черчилля. То ли в шифровальную машину Роммеля попал песок, то ли он сознательно увиливал, но вместо подтверждения приема расшифрованной радиограммы он попросил ее повторить. Это был, наверное, первый случай, когда английский командующий получил радиограмму главнокомандующего войсками противника прежде, чем ее получил командующий войсками противника на фронте. В любом случае это был замечательный успех коллектива Блечли. Между тем Роммель еще раньше, 2 ноября, отправил Гитлеру радиограмму, прося разрешения начать отход. Фактически он уже начал отход, не дожидаясь ответа Гитлера. Говорят, что лишь на следующий день, когда повторная радиограмма Гитлера была наконец расшифрована и вручена Роммелю, он узнал, что в ней содержится отрицательный ответ на его просьбу. Видел ли он первоначальную радиограмму и попросил ли повторить ее текст, чтобы скрыть отданные им распоряжения на отход, мы никогда не узнаем. Однако, повинуясь своему фюреру, 3 ноября он все же отдал приказ войскам остановиться и перейти к обороне. Но итальянцы и многие немецкие части, двигавшиеся на запад, уже были вне досягаемости Роммеля. Об этом Роммель, конечно, знал, а поэтому его приказ не имел большого значения.

В ночь с 3 на 4 ноября Монтгомери предпринял наступление с целью прорыва. Успехи Роммеля в течение всей его североафриканской кампании стали чуть ли не легендарными и посеяли семя восстания против Англии во многих районах Ближнего Востока. Надо было рассеять этот миф, и теперь, когда американцы вместе с англичанами предприняли наступление в Северной Африке на другом конце Средиземного моря, важно было обеспечить первую победу англичан, чтобы открыть путь к разгрому «стран оси». Сражение танковых частей было жестоким. 4 ноября мы расшифровали радиограмму Роммеля Гитлеру, в которой он признавал свое поражение. Сообщение поступило в Лондон утром, и я немедленно передал его по телефону на Даунинг-стрит. Это было фактически первое сообщение о победе, полученное Уинстоном Черчиллем, так как осторожный Монтгомери, видимо, не хотел объявлять об этом раньше времени. Его донесение поступило позже, во второй половине дня, когда он, должно быть, тоже получил текст радиограммы Роммеля.

Не думаю, что кто-нибудь ожидал, что информация «Ультра» будет иметь большое значение во время самого сражения, но на самом деле она вызвала важное изменение плана операции перед самым ее началом. Монтгомери первоначально планировал прорыв на севере, невдалеке от моря. Начальник штаба армии пытался убедить его осуществить прорыв в центре, где сопротивление должно быть слабее. Такой вывод основывался на сообщении «Ультра» о переброске одной из немецких дивизий на север и указаниях Роммеля расположить на центральном участке немецкие части между итальянскими, чтобы попытаться укрепить оборону. Наконец, «Ультра» сообщила о потоплении судна с горючим на пути в Бенгази, что ставило под сомнение способность Роммеля перебросить танки на южный участок, даже если бы он захотел это сделать. Все эти факторы в конце концов побудили Монтгомери изменить свое мнение и перенести главный удар в центр, в стык между немецкими и итальянскими войсками.

Вдобавок мы начали игру в прятки с конвоями, которые отчаянно старались доставить предметы снабжения его усталой армии. Специальное подразделение связи на Мальте располагалось глубоко в скале, рядом со штабами военно-морских и военно-воздушных сил, и именно эти виды вооруженных сил сыграли решающую роль во время вынужденного отхода Африканского корпуса Роммеля в Тунис. Теперь каждый раз, когда два-три судна грузились продовольствием, горючим, запасными частями и боеприпасами в Неаполе или Таранто и отправлялись в составе копвоя, чтобы попытаться доставить грузы Роммелю либо в порты, либо на североафриканскне берега, Кессельринг посылал Роммелю радиограмму с указанием, какие суда погрузились, в какой день и час они выйдут из портов, каким курсом будут следовать к месту назначения. Разумеется, эти сведения были необходимы Роммелю, чтобы знать, когда и куда будут доставлены предметы снабжения. Вместе с тем эти радиограммы являлись для нас составной частью важной и очень точной информации. Это был просто божий дар. Адмирал Каннигхэм и вице-маршал авиации Кейт Парк, командующий военно-воздушными силами на Мальте, тщательно придерживались правил сохранения тайны «Ультра». Они добивались полной уверенности в том, что каждый конвой своевременно заметил самолет, обычно высылавшийся нами до подхода военных кораблей. Парк приказывал летчику летать достаточно близко к тому месту, где, как было известно, должен был находиться конвой, чтобы его заметили с судов. Некоторое время спустя появлялись боевые корабли и отправляли все суда конвоя ко дну. Около трети этих конвоев уже были потоплены без следа, но однажды после выхода очередного конвоя из Неаполя опустился густой туман. Совершенно ясно, что нельзя было ожидать, что самолет увидит конвой сквозь плотный туман или будет замечен с судов. На Мальте как можно дольше откладывали операцию в надежде, что туман рассеется, но, поскольку конвой уже приближался к африканскому берегу, пришлось принимать меры. С точки зрения «Ультра» появление авиации и флота в густом тумане точно в должном месте и в должное время было рискованным. Суда были потоплены, с одного из них успели доложить об этом довольно странном случае. Это взбесило Кессельринга и вызвало у него подозрения. Он послал радиограмму в Берлин в абвер (военное разведывательное управление) с просьбой расследовать странные обстоятельства, которые указывали на утечку информации об отплытии бесценных конвоев. Я отправил копию расшифрованной радиограммы Кессельринга адмиралу Каннингхэму на Мальту. Впоследствии Каннингхэм говорил мне, что ожидал небольшой неприятности, но сделать было ничего нельзя. Мы с облегчением узнали, что в своем ответе Кессельрингу абвер сообщил, что не может объяснить происшедшее утечкой информации. Но я все равно принял меры предосторожности, послав радиограмму мифическому агенту в Неаполе шифром, который немцы могли бы разгадать, поздравив его с отличной информацией и повышением жалованья. Могу себе представить, что район неаполитанского порта некоторое время был не очень веселым местом, но мы не могли прекратить свои действия, и суда по-прежнему не доходили до Роммеля. Со временем это дело заглохло, вероятно, потому, что абвер не сумел добиться каких-либо результатов в своем расследовании. Через некоторое время мы узнали, что итальянский генерал, начальник неаполитанского порта, освобожден от должности по подозрению в том, что сам сообщал англичанам эти сведения. Успокаивало то, что немцам не приходило в голову, что мы можем читать их радиограммы.

К тому времени Роммель уже организованно отвел свои войска западнее порта Бенгази и достиг пункта, в котором его можно было снабжать непосредственно через Тунис. Однако ожидался еще один, последний конвой, которому было приказано подойти как можно ближе к тому месту североафриканского побережья, где сосредоточивалась армия Роммеля, и выбросить бочки с горючим за борт, чтобы отступающий Африканский корпус мог их подобрать. Радиограмма, в которой сообщались подробности плавания конвоя, и ответ Роммеля, подчеркивавший крайнюю необходимость, чтобы конвой дошел до места назначения, поступили ко мне в субботу вечером. Пришлось, как обычно, ждать до двух часов ночи, пока Черчилль кончит смотреть фильм, чтобы передать ему радиограммы по телефону. Прошла, наверное, целая минута в молчании, и я почти догадывался, о чем размышляет премьер-министр. Затем последовало характерное простое указание: связаться с начальником морского штаба и убедиться, что приняты все меры для потопления конвоя. Это был ответ, на который я надеялся. Я знал, что Черчилль внимательно следит за обстановкой, и, поскольку Монтгомери преследовал Роммеля несколько осторожно, была, по крайней мере, возможность, что Роммель, не имея горючего, может перед отходом в Тунис оставить значительную часть техники. Я был рад, что Черчилль готов пойти на потопление конвоя, хотя это было связано с некоторым риском для сохранения тайны «Ультра». Он добавил, что нельзя ничего оставлять на волю случая. Я пишу об этом подробно, потому что считаю, что эта операция дает ясное представление об Уинстоне Черчилле в действии. Его последняя фраза, к которой я уже начал привыкать, гласила: «Когда выполните приказание, позвоните мне». Начальник морского штаба, как всегда, был готов помочь нам.

На Средиземном море опять был туман с разрывами, и на этот раз самолет с Мальты не смог обнаружить конвои, который, очевидно, изменил из предосторожности ранее намеченный курс. Пилот самолета-разведчика, не сумев сразу отыскать суда, кружил в небе, пока неожиданно, через небольшой разрыв в тумане, не увидел их, идущих совсем не тем курсом, который был ему известен. Посылать радиограмму с борта самолета, находящегося на большом расстоянии от острова, было равносильно самоубийству, потому что немцы в Сицилии могли засечь его и выслать истребители, которым не составило бы труда сбить самолет прежде, чем он доберется до своего аэродрома. Однако отважный летчик доложил о положении конвоя и поплатился за это жизнью. Сообщение было принято, и боевые корабли, находившиеся не очень далеко, поспешили в заданный район и потопили последний конвой. Чувство юмора взяло у Роммеля верх над гневом и разочарованием, и он послал Кессельрингу радиограмму с выражением благодарности за две-три бочки бензина, плававшие у берега. Это было все, что осталось от потопленных судов.

О битве за Атлантику написано много трудов, но до сих пор ни один из них не мог вскрыть роль «Ультра». Одним из самых драматических примеров является эпизод с «Бисмарком». Всех потрясло потопление линейного крейсера «Худ» 24 мая 1941 года. Затем поступило сообщение, что большой немецкий линейный корабль ускользнул от нас 25 мая, и мы все знали, что контакт с ним утерян. Утром 25 мая адмирал Лютьенс, думая, что его еще преследует английский корабль, послал длинную радиограмму в свой морской штаб в Германию. В ней перечислялись все его трудности, главной из которых была потеря топлива во время последнего боя. Адмирал спрашивал, что ему теперь делать. Эта радиограмма, перехваченная нами, позволила вновь установить местонахождение корабля. Помню, какое волнение охватило всех нас, когда из корпуса № 3 передали по телефону радиограмму, в которой «Бисмарку» предписывалось идти в Брест, где ему надлежало обеспечить необходимое прикрытие силами авиации и подводных лодок. Позднее мы узнали, что адмиралтейство уже составило планы уничтожения линкора, либо когда он будет возвращаться северным курсом в Германию, либо когда направится на юг, во Францию, но теперь его местонахождение было точно установлено. 26 мая в половине одиннадцатого утра «Бисмарк» был вновь обнаружен. Остальное хорошо известно.

Те кто в курсе дела, согласятся, что «Ультра» была центром всей битвы за Атлантику. Нигде ее информация не имела такого большого значения, как в борьбе между немецкими подводными лодками и охраняемыми конвоями, которые сыграли жизненно важную роль в спасении Англии в первые годы войны и достижении союзниками окончательной победы.

По мере расширения объема сообщений «Ультра» по военно-морским вопросам мы получили возможность не только читать указания, направляемые подводным лодкам в море, но и получать точные сведения об их позициях из радиограмм, которые они посылали своему командованию. Не нужно большого воображения, чтобы понять огромное значение таких сообщений не только для разведывательного управления военно-морских сил, которое вскоре получило возможность предупреждать свои корабли о том, где действуют подводные лодки, но и для командования береговой авиации, которое получило возможность обнаруживать и атаковать подводные лодки на пути в порты или из портов на всем протяжении от Балтийского моря до Бискайского залива.

Не подлежит сомнению, что борьба против подводных лодок велась очень успешно, но потопления держались в секрете, и «Ультра» использовалась главным образом для того, чтобы адмиралтейство имело возможность направлять конвои в обход тех районов, где таились подводные лодки или «волчьи стаи».

Военно-морские силы, разумеется, не могли пользоваться системой СПС для всех кораблей. Вместо этого для передачи всех указаний, основанных на информации «Ультра», они пользовались своими шифрами, которые действовали в основном по тому же принципу, что и отрывные одноразовые блокноты, с той лишь разницей, что они были в форме книги и страницы с произвольными группами цифр использовались снова и снова.

В конце 1942 года число потопленных подводных лодок начало уменьшаться, и немецкие «волчьи стаи» в Атлантическом океане стали производить такие опустошения среди наших конвоев, что в 1943 году битва за Атлантику приняла критический характер. К счастью, проницательный Деннинг, работавший в разведывательном управлении военно-морских сил над материалами «Ультра», почуял недоброе, и после замены шифровальной книги в 1943 году наш флот опять взял верх над подводными лодками. Лишь после войны мы узнали из дневников адмирала Карла Деница, что в течение этого критического периода немцы читали наши военно-морские шифры.

О том, как важно иметь тесную связь между шифровальщиками и дешифровальщиками, свидетельствует тот факт, что немцы имели возможность за два года расшифровать группы цифр, взятых из страниц и колонок нашей морской шифровальной книги, путем старинного криптографического приема — сосредоточения внимания на повторяющихся адресах. Большинство радиограмм всегда начинается с краткого сообщения, кому она предназначается, и адреса, например: командующему Западным военно-морским округом, штаб военно-морских сил, Портсмут. Таким образом, немцам вскоре стали известны группы шифра, соответствующие этим адресам, и оставалось только вычесть эти группы из шифровальных групп, явно представляющих адреса, на сотнях радиограмм, адресованных этому командованию, и заполнить колонки в составленной шифровальной книге полученными в итоге группами. Научившись читать хотя бы часть групп, можно приступить к дешифрованию самих радиограмм.

Читая наши радиограммы, немцы, должно быть, поражались нашей осведомленности о позициях их подводных лодок, но, к счастью, не сообразили, что мы разгадали «Энигму».

Пожалуй, одно из самых выдающихся достижений «Ультра», обеспечивших успех в подводной войне, имело место позднее, в 1943 году, когда благодаря расшифрованным радиограммам удалось обнаружить местонахождение немецких плавучих баз подводных лодок в Атлантическом океане. Самыми опасными районами для немецких подводных лодок, когда они уходили и приходили на свои базы, были воды, находящиеся в пределах досягаемости самолетов командования береговой авиации и эскадренных миноносцев флота. Поэтому, чтобы продлить время пребывания подводных лодок в море, в океан выходили суда снабжения с горючим и другими предметами, и их меняющиеся позиции сообщались по радио подводным лодкам, которые затем шли на встречу с «дойными коровами», как их называли. В 1943 году с помощью «Ультра» нам стали известны меняющиеся позиции этих «дойных коров». К тому времени установилась очень тесная связь между командованием английской береговой авиации и его американским двойником, которому было особенно удобно прикрывать пути конвоев в Южной Атлантике. Со свойственным им энтузиазмом американцы были готовы тотчас же потопить «дойных коров», однако командующий береговой авиацией Джон Слессор убедил их не давать Деницу возможность раскрыть секрет «Ультра», и через должное время «дойные коровы» были тихо пущены ко дну. Это был, наверное, один из самых тяжелых ударов, испытанных немецкими подводными силами.

Наконец, к середине 1943 года господство немецких подводных лодок в Атлантическом океане было ограничено, а потом и сломлено — благодаря утрате «дойных коров», применению новых типов самолетных радиолокаторов для обнаружения подводных лодок (прежние типы радиолокаторов можно было обнаружить с подводной лодки, что давало ей возможность погрузиться до появления самолетов союзников) и ослаблению строгих правил соблюдения секретности «Ультра», что позволило передавать по радио данные о позициях подводных лодок самолетам союзников, ведущим поиск в море. Работа центра в Блечли облегчилась, когда в захваченной подводной лодке была обнаружена исправная шифровальная машина «Энигма» с полным набором ключей к шифру. Это сберегло много трудов и позволило отвести подозрения немцев, что мы читаем их шифры.

В войне на море были и другие случаи, тесно связанные с «Ультра». Некоторые из них описаны в других частях этого повествования. Но скрытая сторона морских сражений второй мировой войны, как на Атлантическом, так и на Тихом океане, еще ждет изложения.

Другая работа, которой я был занят в течение 1941 и 1942 годов, была связана с организацией СПС при наших войсках на Тихом океане и инструктированием английских и американских командующих и начальников разведки о значении информации «Ультра» и важности соблюдения секретности при ее использовании.

Я не знаю, когда Черчилль впервые рассказал Рузвельту об «Ультра». Вероятно, это было при их первой встрече после событий в Пёрл-Харборе. К тому времени американцы уже перехватывали радиограммы японского военно-морского флота, зашифрованные по типу «Энигмы», и нуждались в нашей помощи. Немцы, видимо, оказались хорошими коммерсантами, убедив японцев купить несколько их машин.

Поэтому мы ознакомили американских криптографов с тайнами «бронзовой богини», и вскоре Вашингтон ввел в действие японский двойник нашей «Ультры». Первыми «клиентами» были адмирал Нимиц и генерал Макартур. Что касается сохранения секретности, то я понял, что американцы готовы согласиться со всеми мерами, которые мы до сих пор разработали в Англии; они даже были готовы «затянуть узел» еще туже, и я был рад передать дело в их руки.

В августе 1942 года генерал Эйзенхауэр со своим штабом разместился в старинном Норфолк-хаусе на Сент-Джеймс-сквер в Лондоне и приступил к формированию штаба союзных сил, готовившихся к операции в Северной Африке. По прибытии американцев я приступил к работе по созданию совершенно новой организации для распространения информации «Ультра» и обеспечения ее секретности. Эта организация должна была охватить все союзные командования в Северной Африке или, когда потребуется, в других частях Западного театра военных действий. Моя работа включала инструктаж всех американских и английских командующих и офицеров их штабов, которые были внесены в список лиц, допущенных к тайне «Ультра».

Список допущенных к тайне «Ультра» был ограничен четырьмя-пятью представителями от каждого штаба, а именно: штаба верховного главнокомандования, штабов групп армий, штабов важнейших объединений сухопутных войск и военно-воздушных сил, действующих как на Европейском театре, так и в Юго-Восточной Азии, а также штабов объединений английских и американских военно-воздушных сил, действующих из Англии.

Перед самой операцией «Торч» нам удалось открыть новые возможности «Ультра», которые имели огромное значение для стратегических бомбардировочных операций союзников. Это была немецкая система метеорологических сводок. Погода над Центральной и Восточной Европой впоследствии стала исключительно важным фактором при планировании дальних вылетов, поэтому сводки ее считались у немцев совершенно секретными. Мы имели преимущество перед противником, когда атмосферный фронт двигался с запада, но во всех прочих случаях эта информация была бесценной. Когда впоследствии генерал Спаатс принял командование американской стратегической авиацией в Европе, действовавшей с баз в Соединенном Королевстве, он приглашал меня присутствовать при инструктаже командиров своих соединений, совершавших бомбардировочные рейды вплоть до Австрии. Сидя в одном из классов знаменитой старинной женской школы Уайкомского аббатства, переоборудованной под американский штаб, я наблюдал, как тщательно офицер метеорологической службы докладывал о погоде на всем пути до объекта и обратно. Никто, рад отметить, не спросил, откуда ему это известно, но, если кто-нибудь подвергал сомнению прогноз, Спаатс обращал свой взгляд на меня и, посматривая проницательными глазами из-за очков в золотой оправе, подмигивал, а потом спокойно говорил: «Думаю, что на прогноз можно положиться».

Перед 8 ноября 1942 года я вылетел в Гибралтар проследить, чтобы никто не потерялся, и поддерживать связь с Эйзенхауэром до его отъезда в Алжир. СПС Эйзенхауэра разместилось в пещере, вырубленной в скале. Там было холодно и сыро. Совершенно неожиданно все наши планы стали реальностью. Теперь «Ультра» предстояло выдержать испытание в большой десантной наступательной операции союзников. Как ни странно, величайшая ценность «Ультра» в те дни, перед самой высадкой в Северной Африке, состояла в получении информации негативного характера.

Примерно за месяц до этого Кессельринг и Берлин обменялись радиограммами, в которых каждая сторона информировала другую о разведывательных донесениях, касающихся предстоящей высадки союзников в западной части Средиземного моря. Кессельринг признавал, что не знает, где произойдет высадка, но в начале ноября сообщил в радиограмме «Ультра», что ожидает высадку либо в Северной Африке, либо в Сицилии, либо в Сардинии. Это было особенно важное сообщение в то время, так как если бы Кессельринг твердо знал о наших намерениях, он, вероятно, мог бы использовать французов в Алжире для оказания нам сопротивления, что имело бы роковые последствия. Тем не менее он просил у Гитлера подкрепления, чтобы сосредоточить войска в Сицилии и Южной Италии в качестве меры предосторожности. Дважды получив краткий отказ от Гитлера, Кессельринг отдал распоряжения о сосредоточении имевшихся в его распоряжении войск и транспортных самолетов на юге Италии. После этого, если не считать радиограммы в Берлин о том, что вблизи испанского побережья замечены конвои, он хранил молчание. Эйзенхауэр был в приподнятом настроении; это был наш первый опыт в «антиультра», который внушал нам твердую надежду, что в конечном счете мы добьемся ценнейшего фактора внезапности.

Кессельринг, как известно, был авиационным командиром. Мы уже знали через «Ультра», что он постепенно укрепляет свои позиции на Средиземном море и после поражения Роммеля под Эль-Аламейном не станет терять времени, как только узнает о наших намерениях.

Традиционно немецкие военные руководители мыслили следующим образом: «Зачем высаживаться на другом берегу Средиземного моря, если ваша явная цель — Европа?» Так же мыслили и американцы, когда хотели очертя голову вторгнуться во Францию, пока Черчилль наконец не убедил их испробовать сначала североафриканскую операцию. Я думаю, Кессельринг именно поэтому ничего не делал, только ждал и наблюдал, в то время как мы тоже ожидали в Гибралтаре. Мы еще находились в Гибралтаре, когда Роммель сообщил Кессельрингу, что, учитывая возможность высадки союзников в Северной Африке, предполагает отойти до самой Эль-Агейлы на триполитанской границе. В данный момент это сообщение, пожалуй, представляло больший интерес для Монтгомери, но вместе с тем возникла возможность, если Кессельринг сумеет удержать Тунис, соединения его войск с отступающим Африканским корпусом Роммеля.

Роммелю не понадобилось много времени, чтобы узнать о нашей цели, да и Кессельринг не стал медлить, когда тоже узнал об этом. В радиограмме «Ультра» германской комиссии в Тунисе он приказал немедленно получить согласие французов на занятие немцами аэродромов и портовых сооружений в Тунисе и Бизерте. Вскоре после отправки этой радиограммы поступила радиограмма от Гитлера, в которой он разрешал Кессельрингу захватить эти районы и подготовить войска для отправки в Тунис. Но, поскольку Гитлер недавно отказался прислать ему подкрепления, Кессельрингу пришлось действовать имеющимися у него силами. Мы знали через «Ультра» состав этих сил, но не знали, как быстро он может перебросить их по воздуху в Северную Африку. К сожалению, хотя, пожалуй, по понятным причинам политическое и военное положение французов в Алжире было, мягко говоря, неясным. Командующий английской 1-й армией и американскими войсками генерал Андерсон прибыл со своим СПС в Алжир через день после высадки. В тот вечер мы прочли радиограммы Гитлера командованию немецкой армии в Париже с приказом оккупировать остальную часть Франции. Эта радиограмма вызвала цепную реакцию в Лондоне, обеспокоенном судьбой французского флота в Тулоне. Мы, естественно, не хотели, чтобы он попал в руки немцев. Обратились к французам, находившимся в Лондоне, чтобы узнать, нельзя ли принять какие-нибудь меры, чтобы корабли вышли из порта и присоединились к нашему флоту в Средиземном море. В конце концов вопрос решили сами французы. Они затопили флот.

В это время мы узнали через «Ультра», что германское верховное главнокомандование обещало Кессельрингу крупные подкрепления, однако к этому обещанию отнеслись критически, памятуя опыт Роммеля. Тем не менее, к концу ноября Кессельринг получил возможность доложить в Берлин, что в Тунисе высадились около 15 тысяч немецких солдат с сотней танков и что в этот район направлено еще примерно 8 тысяч итальянских солдат. Были основания полагать, что немцы сумеют теперь организовать оборону, умело используя пересеченную местность.

С конца ноября и далее «Ультра» давала информацию не только о немецких войсках в Тунисе, которыми командовал Вальтер Неринг, но и об Африканском корпусе Роммеля, отступавшем из Киренаики на востоке. Гитлер, согласно «Ультра», взял на себя «дистанционное управление» Африканским корпусом и приказал Роммелю организовать оборону у Эль-Агейлы. Эта радиограмма побудила Монтгомери отправить 2-ю новозеландскую дивизию с задачей попытаться отрезать Роммелю путь отхода. Роммелю в конце концов пришлось оставить свою позицию. Он, как положено, сообщил по радио в Рим и Берлин о своем намерении отойти на рубеж Хомса в Тунисе, но, как мы узнали от «Ультра», Гитлер приказал Роммелю занять позиции как можно дальше к востоку и оборонять их. Поэтому Роммель решил, вероятно вопреки собственному мнению, окопаться у Буэрата. Об этом он сообщил Гитлеру. Основываясь на этих сведениях, Монтгомери решил послать через пустыню 7-ю бронетанковую дивизию с задачей атаковать позиции Роммеля с запада.

Из радиограммы Роммеля мы узнали о численности и составе его войск после отхода от Эль-Агейлы. Испытывая огромные трудности с горючим и другими предметами снабжения, он еще располагал довольно значительным количеством танков.

В январе 1943 года Черчилль отправился на конференцию в Касабланку, а это означало, что надо послать СПС из Алжира, чтобы держать премьер-министра в курсе событий. В это время была перехвачена радиограмма Роммеля германскому верховному главнокомандованию, в которой он сообщал, что вынужден оставить рубеж Буэрат и отступить к Хомсу. На этот раз 8-я армия не дала ему времени окопаться, и почти тут же в другой радиограмме Роммель сообщил Гитлеру, что отходит на рубеж Марет на тунисской территории. Из Египта прибыл генерал Александер и в феврале вступил в командование 18-й группой армий, сформированной из английской 1-й армии, американских войск и 8-й армии. К февралю, когда союзные армии сблизились, американцы тоже стали угрожать Африканскому корпусу с фланга и с тыла.

Мы заметили, что тон радиограмм «Ультра», которыми обменивались Кессельринг и Роммель, стал далеко не дружественным.

Почти в то же время была перехвачена радиограмма Кессельринга Роммелю, в которой повторялось распоряжение Гитлера оборонять рубеж Марет и не отходить. Рубеж Марет был хорошо укрепленной, сильной позицией, первоначально оборудованной французами. Теперь последовал, пожалуй, один из самых подробных докладов Роммеля. Может быть, он хотел заставить Гитлера хоть на время успокоиться. В докладе содержался, по существу, полный план рубежа Марет с указанием позиций каждой части и ее оборонительных сооружений. Теперь Монтгомери точно знал, с чем он встретится. Каковы бы ни были причины неспособности 8-й армии окружить Африканский корпус на открытой местности, теперь Монтгомери противостояла прочно обороняемая укрепленная позиция. За радиограммой Кессельринга Роммелю с приказанием удерживать позицию любой ценой последовало распоряжение Гитлера контратаковать противника в полосе действий 8-й армии, чтобы сдержать ее продвижение. Кессельрингу пришлось передать распоряжение Гитлера, хотя он оценивал обстановку по-иному. Это распоряжение вызвало резкий ответ явно разочарованного Роммеля, который к тому времени достаточно хорошо изучил противника, чтобы понять тщетность такой операции. Он отвечал Кессельрингу, что контрнаступление в полосе 8-й армии может оказать лишь незначительное сдерживающее действие, а поскольку все равно надо ожидать наступления союзников на рубеж Марет, он предлагает дальнейший отход от Марета для объединения сил группы армий на более узком фронте. Тут же поступил ответ Кессельринга о том, что предложение Роммеля отклоняется. В то время нельзя было не посочувствовать этому человеку. Роммель проявил себя блестящим военачальником во время боев в пустыне: трижды он обрекал на провал попытки Монтгомери окружить его танковую армию, постоянно испытывая острый недостаток в предметах снабжения. Теперь он, вероятно, видел начало конца всей Североафриканской операции, и было ясно, что внимание Гитлера настолько занято ухудшившейся обстановкой в России, что он совершенно не представляет положения в Тунисе. Правда, как мы узнали от «Ультра», в Тунис наконец стало поступать больше предметов снабжения, но к началу марта стало очевидным, что «страны оси» больше ничего не могут сделать. Черчилль почуял добычу в Северной Африке и снова вежливо попросил присылать ему больше радиограмм.

Я думаю, Роммель считал себя в какой-то степени обязанным выполнить распоряжения Гитлера, и в операции, которую он теперь предпринял, «Ультра» предстояло сыграть важную роль, так как его радиограммы дали знать Монтгомери, какие именно силы «стран оси» будут использованы в ходе контрнаступления в полосе 8-й армии у Меденина, в 15 милях к юго-западу от рубежа Марет. Роммелю удалось собрать для операции три немецкие танковые и две итальянские пехотные дивизии. Очень важно, что из перехваченных радиограмм Роммеля нам удалось точно узнать, где будут нанесены танковые удары. 20 февраля контрнаступление войск Роммеля завершилось неудачей. Монтгомери располагал отличной информацией, и 8-я армия отразила удар танков сосредоточенным огнем противотанковой артиллерии. Для Роммеля это означало конец его действий в Африке. Еще до начала контрнаступления он обменивался с Кессельрингом раздраженными радиограммами; теперь он взял отпуск по болезни и выехал в Германию.

Отразив контрнаступление Роммеля у Меденина, Монтгомери нанес главный удар по позициям противника на самом рубеже Марет, слабые места которого он теперь хорошо знал.

В своих радиограммах Кессельринг уже подготавливал верховное главнокомандование к сдаче Туниса. Он получал неприятные известия из Туниса и из Берлина и просил у верховного главнокомандования помощи и указаний, что ему следует делать в случае следующего шага союзников, каким бы он ни был. Конец наступил быстро — после заключительного наступления союзников 6 мая. Из перехваченных немецких радиограмм удалось узнать и сообщить всем военно-воздушным силам союзников в Северной Африке содержание приказов о порядке эвакуации немецких войск из Туниса на транспортных самолетах 10–52 и планерах МЕ-323. СПС сообщили мне, как трудно было удержать авиацию союзников от слишком поспешных действий. Тем не менее, большинство немецких транспортных самолетов было сбито. Такая же судьба постигла последний немецкий эскадренный миноносец в Средиземном море «Гермес», а также конвой с эвакуируемыми войсками «Белино». Некоторым старшим немецким офицерам удалось ускользнуть на госпитальном судне. Радиограммы «Ультра» не поступали до 13 мая — дня, когда Кессельринг вторично кратко сообщил в Берлин данные об общих потерях войск в Тунисе и в группе армий «Африка».

В июне произошел интересный случай. Из перехваченных радиограмм мы узнали, что передовой эшелон штаба Кессельринга в Сицилии расположился в отеле «Сан-Доминико», который стоит высоко на скале над морем в Таормине. Летчики сбросили бомбу точно в центр этого старинного монастыря. Сам Кессельринг, очевидно, был в Риме. Бомба попала в офицерскую столовую, и было много жертв.

Перед моим отъездом из Туниса была перехвачена радиограмма, в которой Кессельринг счел необходимым информировать верховное главнокомандование о плане размещения итальянских и немецких войск в Сицилии. Это, разумеется, был настоящий подарок. В радиограммах «Ультра» не было никаких сведений, которые бы выражали реакцию немцев на «человека, которого не было» — тело с ложными планами операции «Торч», которое 9 мая «прибило» к испанскому берегу. Однако из последующих радиограмм мы узнали, что, кроме танковой дивизии «Герман Геринг», никаких крупных подкреплений в Сицилию не поступало; похоже было, что Гитлер все еще не решил, что следует предпринять. Да и Кессельринг, каково бы ни было его собственное мнение о возможном месте вторжения, видимо, испытывал такие же сомнения, как и фюрер. Он отчаянно стремился не допустить ошибки, и из отправленной им радиограммы, в которой он сообщал о размещении своих сил, явствовало, что он принял некоторые меры предосторожности в Сицилии. Из сообщений «Ультра» было видно, что Кессельринг опасается высадки в Палермо, на северном берегу, потому что он разместил именно в этом районе часть сил немецкой 15-й танковой дивизии и две итальянские полевые дивизии. Его неуверенность явно была нам на пользу, так как оставшиеся силы 15-й танковой дивизии и части танковой дивизии «Герман Геринг» были раздроблены и Кессельринг разместил их в трех пунктах в центре острова в готовности двинуться в любом направлении.

Ответственность за оборону Сицилии официально была возложена на итальянского генерала Гудзони, командующего итальянской 6-й армией, в состав которой входили четыре полевые дивизии и две дивизии береговой обороны. Кессельринг в своей радиограмме точно указал дислокацию этих итальянских дивизий, и из его сообщения было ясно, что, хотя немецкие части официально подчинялись Гудзони, фактически им было приказано действовать самостоятельно, и что Кессельринг держал с ними прямую связь через немецкого офицера связи при штабе Гудзони. Судя по группировке войск «стран оси» на острове, было ясно, что районы высадки лишь слабо охраняются итальянскими бригадами береговой обороны и что, учитывая гористый характер местности, десантные операции, если перерезать немецким танкам немногие дороги, ведущие к берегу, встретят незначительное сопротивление. Было так же ясно, что ни Кессельринг, ни Гудзони не уверены, когда и где состоится высадка. Таким образом, «Ультра» не только дала полные сведения о численности и дислокации войск противника, но и показала, что союзники имеют возможность добиться тактической внезапности и что их парашютные части могут блокировать часть немецких танков, двигающихся к побережью. «Ультра» проявила себя с лучшей стороны.

Последние несколько дней перед высадкой морского десанта были самыми напряженными. Мы снова внимательно изучали все имеющиеся радиограммы «Ультра», стараясь разгадать, известно ли Кессельрингу, где именно будет нанесен удар. Только 9 июля, когда немцы обнаружили армаду кораблей, приближающуюся из Александрии, «Ультра» сообщила нам, что войска в Сицилии и в других местах приведены в полную боевую готовность. Однако неведение «стран оси» относительно точных пунктов высадки сохранялось, и союзникам, когда 10 июля они высадились в Сицилии, удалось добиться стратегического преимущества. Как только началась высадка, Кессельринг доложил об этом верховному главнокомандованию. Но приказа от Гитлера «победить или умереть» не последовало. Кессельринг не пользовался радио для прямой связи со своими танковыми частями, которые теперь действовали по своей инициативе, поэтому «Ультра» не могла сообщить нам подробностей о развитии операции, пока не было перехвачено донесение Кессельринга об обстановке, в котором он утверждал, что 15 июля остановил продвижение англичан к югу от Катании. Немецкая авиация действовала неэффективно. Вскоре после высадки Геринг, видимо, получил за это нагоняй от Гитлера, потому что он отправил радиограмму, в которой распекал своих летчиков, и осмотрительно послал ее через Кессельринга. 12 июля Кессельринг получил радиограмму верховного главнокомандования, в которой сообщалось, что через сутки на остров прибудут парашютные войска, а в дальнейшем — новые подкрепления парашютистов. Танковая гренадерская дивизия 14-го танкового корпуса получила приказ переправиться с материка на остров. Кроме того, с 19 июля начали прибывать подразделения 29-й танковой гренадерской дивизии. После того как определились пункты высадки союзных войск, Кессельринг предпринял решительные действия, но все это было бесполезно. Паттон, воспользовавшись тем, что Кессельринг бросил свои танки для отражения наступления Монтгомери, и, зная через «Ультра», что других сил у Кессельринга нет, нанес свой знаменитый стремительный удар в направлении Палермо и Мессины. 8 августа Кессельринг доложил верховному главнокомандованию об отходе из Катании, а вскоре после этого — о своем решении отвести все войска на материк, в Италию. Очевидно, он заручился согласием верховного главнокомандования. Завоевание Сицилии завершилось 18 августа. «Ультра» сыграла важную роль, и замечание Александера о том, что «Ультра» внесла совершенно новый аспект в ведение войны, точно характеризовало положение.

Правительство возглавил маршал Бадольо, который заверил Кессельринга, что Италия не выйдет из войны. Кессельринг повторил это заверение в радиограмме Гитлеру, который справедливо не поверил ни одному его слову. Через неделю итальянцы начали секретные переговоры с союзниками о заключении перемирия. Гитлер видел, что такой момент приближается, и уже готовился отправить немецкие войска в Северную Италию в случае предательства итальянцев. Первое определенное известие об этом мы получили из радиограммы Гитлера Кессельрингу в Рим, в которой он сообщал об ожидаемом прибытии немецких дивизий в Северную Италию и, чтобы не очень расстраивать итальянцев, предлагал объяснить им, что эти войска образуют стратегический резерв для всего Балканского района. Это соответствовало мнению Гитлера, которое он высказал ранее в радиограмме Кессельрингу, что союзники после освобождения Северной Африки могут попытаться вторгнуться на Балканы. Неприятным для Кессельринга было сообщение о том, что эти войска будут находиться под командованием фельдмаршала Роммеля, назначенного командующим группой армий «Б», а это означало, что Кессельринг не будет иметь над ними никакой власти.

Обстановка в Италии ухудшалась. Гитлер приказал Кессельрингу в случае капитуляции Италии двинуть все немецкие войска на север и вместе с группой армий Роммеля оборонять рубеж вдоль северных Апеннин и реки По; он добавил, что командование примет Роммель. Это было самое неприятное, и Кессельрингу предстояло проглотить эту горькую пилюлю. Но он не утихомирился и упорно боролся за свой пост главнокомандующего на Средиземноморском театре военных действий. Зная Кессельринга, не приходилось удивляться, как решительно он постарался обойти приказ Гитлера и провести всю итальянскую кампанию, чтобы сохранить свой пост. В августе мы перехватили радиограмму о вступлении дивизий Роммеля в Северную Италию, и в это же время в наши руки попало донесение Кессельринга о положении его дивизий в Южной Италии. Перехвачены были более подробные сообщения о маршруте движения подкреплений и времени их прохождения через Гренобль. В результате американская 15-я воздушная армия в течение дня совершала налеты и, по-видимому, нанесла противнику большие потери. Из радиограммы Кессельринга мы узнали, что на «носке» Италии находятся 26-я танковая и 24-я моторизованная дивизии, а вокруг «каблука» Италии рассредоточена часть сил парашютной дивизии. Дальше к северу прикрывает район Салерно 16-я танковая дивизия, севернее Неаполя расположена моторизованная дивизия «Герман Геринг», вокруг Рима — моторизованная дивизия и часть сил парашютной дивизии. В радиограмме «Ультра» Гитлер приказал Кессельрингу сформировать из всех войск, кроме расположенных вокруг Рима, армию, которой будет командовать генерал Фитингоф, чтобы, как объяснял Гитлер, освободить Кессельринга от решения тактических вопросов управления войсками.

Теперь союзники точно знали, где в Италии следует ожидать сопротивления, а в конце августа Кессельринг доложил верховному главнокомандованию, что он приказал 10-й армии приступить к отводу на север войск, занимавших позиции на крайнем юге. Пока это соответствовало приказам Гитлера, но, хотя приближалось время вторжения в Италию (операцию под кодовым наименованием «Эвеланш» намечалось осуществить в начале сентября), из радиограмм, отправляемых в Берлин, явствовало, что Кессельринг все еще не имеет представления, где произойдет высадка главных сил союзников. В радиограмме Гитлеру он указывал, что, вероятнее всего, союзники высадятся севернее Неаполя, на возможно более коротком расстоянии от Рима; в той же радиограмме он докладывал, что танковые дивизии уже отходят с крайнего юга на север. В результате 8-я армия Монтгомери получила возможность переправиться из Мессины в Италию, не встретив серьезного сопротивления. Кессельринг радировал в Берлин, что не считает высадку войск Монтгомери главным ударом и по-прежнему ожидает, что союзники нанесут его ближе к Риму, а поэтому продолжает, согласно указаниям Гитлера, отвод войск к северу.

К счастью, для нас, в течение первой половины сентября 1943 года «Ультра» в Блечли работала на полную мощность.

Анализируя сведения о численности, группировке и намерениях противника, известных в то время союзному командованию, поневоле приходишь к выводу, что, если бы планы союзников были более гибкими и если бы мы сумели подольше продержать итальянцев в состоянии мучительной неизвестности, Кессельринг имел бы время отойти к северу и можно было бы избежать бедствий Кассино и Анцио. Но оказалось, что в тот день, когда в Салернском заливе был обнаружен союзный флот вторжения, генерал Фитингоф еще не приступил к отводу своих войск из этого района. Тем не менее, при самой высадке 5-я армия генерала Марка Кларка добилась полной стратегической внезапности. Как только Фитингоф получил сообщение о высадке, он радировал Кессельрингу и запросил указаний о том, оказывать сопротивление или отходить на север к Риму согласно прежним распоряжениям. Для нас это было жизненно важным решением, но, увы, сколько мы ни ожидали, ответа по радио не последовало. Секретарь премьер-министра дважды звонил мне по телефону и спрашивал, не известно ли нам что-либо по этому вопросу. Можно было лишь предполагать, что Кессельринг слишком занят разрешением конфликта, возникшего у немцев с итальянскими войсками, расположенными вокруг Рима, о чем он позднее доложил по радио в Берлин. Тем временем Фитингоф взял инициативу в свои руки и решил оказать сопротивление союзникам. Он быстро двинул свой танковый корпус в район высадки. В середине дня была перехвачена радиограмма Кессельринга, в которой он одобрял действия Фитингофа. Это было, пожалуй, самое важное решение, которое Кессельрингу пришлось принять вопреки приказам своего фюрера. В результате, хотя при высадке американской 5-й армии в Салерно противник почти не оказал сопротивления, контрудар Фитингофа был быстрым и решительным. Через четыре дня ожесточенных боев в Лондоне наступило глубокое уныние, и Фитингоф получил возможность донести Кессельрингу, что сопротивление противника сломлено и 10-я армия теснит союзников на широком фронте.

В то время я не знал, что Александер, очевидно, приказал Монтгомери немедленно прийти на помощь американцам, так как после получения перехваченной и расшифрованной нами радиограммы Фитингофа мне позвонил Черчилль и спросил, нет ли каких-либо данных, свидетельствующих о сопротивлении наступлению Монтгомери. Насколько я мог судить, сопротивления не было. Однако, хотя 8-я армия не пришла на помощь 5-й армии, последней удалось устоять. Не подлежит сомнению, что отчасти из-за наступления 8-й армии Фитингоф отправил 16 сентября Кессельрингу более чем радостную для нас радиограмму, прося разрешения отступить вследствие интенсивной бомбардировки с моря и с воздуха. Кессельринг дал разрешение, но приказал Фитингофу как можно дольше задержать противника и расположить свои отходящие войска поперек Италии. Кессельринг сообщал в своей радиограмме, что приложит все усилия для подготовки оборонительных позиций на реках Вольтурно и Биферно. Способности Кессельринга и его стратегия, по-видимому, произвели впечатление на самого Гитлера, потому что теперь он был вынужден изменить свое мнение и свои первоначальные приказы об отходе на север. Он послал Кессельрингу радиограмму с приказом организовать упорную оборону севернее Неаполя и вести ее как можно дольше.

Из перехваченной радиограммы Кессельринга Фитингофу Александер составил общую картину обстановки и с удовлетворением узнал, что союзники имеют возможность овладеть портом Неаполь. Правда, порт был жестоко разрушен, но его можно было в скором времени привести в рабочее состояние. Во всяком случае, казалось маловероятным, что Кессельринг теперь предпримет серьезный контрудар в южном направлении.

Тем временем в важной радиограмме Кессельринг сообщил верховному главнокомандованию, что ожидает решительной попытки союзников прорвать линию Кассино, как только позволят метеорологические условия — реки разлились и местность была затоплена. До сих пор этот летчик, ставший полководцем, действовал замечательно, остановив наступление союзников на Рим и подавив измену итальянцев. Не бездействовал он и в зимние месяцы: в перехваченных нами радиограммах в Берлин он сообщал о строительстве рубежей обороны позади нынешней позиции — линии Адольфа Гитлера через долину реки Лири и последнего рубежа — линии Цезаря, на которой объединятся для обороны Рима 10-я и 14-я армии. Гитлер, видимо, был удовлетворен этими мероприятиями, но из радиограмм Кессельринга было видно, что вплоть до 10 мая он был не уверен, когда и откуда следует ожидать наступления союзников. В сущности, только радиограмма командующему 10-й армией Фитингофу, адресованная в штаб-квартиру Гитлера, с распоряжением немедленно вернуться в Италию дала нам понять не только то, что Фитингоф находится в Германии, но и что начало наступления оказалось неожиданным для Кессельринга.

Наступление Александера на Кассино началось в полночь 12 мая. Затем Кессельринг доложил, что главный удар на Монте-Кассино отражен, но пришлось несколько отступить к югу от города Кассино. В радиограмме от 13 мая он сообщил верховному главнокомандованию, что все наличные немецкие резервы уже введены в бой. Примерно в середине дня 13 мая мне позвонил по телефону из Чекерса премьер-министр. Он попросил меня приехать к нему домой в Сториз-Гейтс в 9 часов вечера и взять с собой все радиограммы, касающиеся кассинского участка. Я недоумевал, в чем тут дело. Через несколько минут позвонил его личный секретарь, и все стало ясно. Оказалось, что Уинстон Черчилль в субботу вечером вернулся в Чекерс из секретной поездки в штаб Александера в Италии.

Я знал, что премьер-министр крайне озабочен неспособностью союзников добиться успеха в Италии. Ему был отчаянно нужен Рим, прежде чем начнется операция «Оверлорд» через Ла-Манш. Наше фиаско в Анцио, хотя Александер в этом не был повинен, подняло моральный дух немцев, и теперь, перед высадкой во Франции, надо было его немного поколебать. Очевидно, Александер ввел Черчилля в курс обстановки, а у меня было только две-три радиограммы с сообщениями о незначительном продвижении 8-й армии в районе Кассино и об отражении атаки на Монте-Кассино. Это была не очень-то богатая коллекция для доклада Черчиллю. Был холодный для мая вечер, и премьер-министр в теплом костюме сидел в глубоком зеленом кожаном кресле у ярко пылавшего камина. Он выглядел уставшим. Во рту у него дымилась большая сигара. Он пригласил меня сесть и рассказать, какие есть новости. Я испытывал мучительное чувство, предполагая, что он воспринимает мое спокойное, но насыщенное, как обычно, фактами начало доклада как вступление к чему-то интересному. Я сообщил ему различные мелкие подробности боев, ставшие известными за день. Когда он спросил: «Это все?» — мне пришлось ответить, что, к сожалению, так оно и есть. Мы прошли в комнату с картами, где флажками были обозначены те немногие изменения в обстановке, о которых я сообщил, но Черчилль был явно озадачен и разочарован. Он, как обычно, вежливо поблагодарил меня, потом с широкой улыбкой сказал: «Постарайтесь, чтобы утром я первым делом получил что-нибудь еще. Полагаю, будет что-нибудь интересное». Было уже поздно, но я позвонил дежурному в Блечли и предупредил, чтобы там были начеку. Около трех часов ночи в мой кабинет постучалась госпожа Оуэн с радиограммой и желанной чашкой кофе. Французские марокканские войска преодолели горы южнее Кассино. Кессельринг был спокоен, но явно обескуражен этим; он докладывал Гитлеру, что «вся линия Кассино теперь под угрозой». Я послал радиограмму в Сториз-Гейтс в половине восьмого утра и позвонил генералу Немею, чтобы сообщить ему о развитии событий. Прошлым вечером мы с ним не виделись. Я не мог себе представить, когда только он спит: обычно до двух часов ночи он был с Черчиллем, а в семь утра уже на ногах. В тот день радиограммы сообщали в Берлин, что теперь англичане и американцы продвигаются вперед, и Кессельринг вновь подчеркивал, что все резервы введены в бой. Кессельринг был встревожен, к тому же Фитингоф неполно информировал его об обстановке, поэтому утром 14 мая он сделал Фитингофу нагоняй, приказав ему к середине дня точно доложить, что происходит. Я был рад в записке к Черчиллю отметить, что этим, вероятно, объясняется, почему Кессельринг не доложил об успехе союзников в воскресенье. Я не хотел, чтобы премьер-министр подумал, что корпус № 3 не справился с работой. 15 мая Кессельринг послал Гитлеру радиограмму с сообщением о прорыве еще одной сильной французской части через важный пункт Монти-Аурунчи, который господствовал над всей долиной Лири и над путями подвоза к линии Кассино. 16 мая были перехвачены сообщения Кессельринга об успехах английских и польских войск в районе Кассино, а 17 мая — радиограмма, которой мы ожидали: Кессельринг приказал эвакуировать весь кассинский участок, поскольку, как он отмечал, французы вклинились на 25 миль в глубь немецкой обороны. Эту радиограмму немцы повторили для верховного главнокомандования. Блечли был в хорошей форме, и Черчилль, Александер и начальники американских штабов узнали о ее содержании через несколько минут после отправки радиограммы Кессельрингом.

2 июня Кессельринг попросил у Гитлера разрешения оставить Рим без боя. 3 июня Гитлер дал согласие, но к тому времени войска Кессельринга уже уходили на север.

В своем лондонском кабинете, зная только общие стратегические планы операции «Эвеланш» и высадки в Анцио, я чувствовал себя так, словно сидел справа от Кессельринга и следил за ходом кампании исключительно с его точки зрения.

История самолета-снаряда Фау-1 описана целым рядом весьма компетентных людей, но до сих пор не раскрыта роль, которую сыграла «Ультра» в получении разведывательных данных о характере секретного оружия Гитлера, о местонахождении экспериментальной базы, где оно разрабатывалось, и фактических сведений о запуске и характере действия.

Исследование вел главным образом Р. В. Джоунз, который занимался научной разведкой в Интеллидженс сервис. Способ, которым он разрешил эту задачу, дает известное представление о возможности взаимодействия между сообщениями тайных агентов, системой «Ультра» и фотографированием с разведывательных самолетов.

В системе «Ультра» первое сообщение о Фау-1 появилось в радиограмме с распоряжением о специальном зенитном прикрытии стартовой позиции «FZG» на Балтийском море. Так мы впервые услышали правильное официальное название Фау-1.

В начале 1943 года, еще до радиограммы «Ультра», мы кое-что слышали о секретном самолете-снаряде от наших агентов. Эти два сообщения, вместе взятые, устанавливали, что создается какой-то снаряд.

Потом Джоунз занялся этим вопросом серьезнее. Он понимал, что немцы, испытывавшие затруднения с расчетом траектории дальнобойного орудия, из которого они обстреливали Париж во время первой мировой войны, могут попытаться использовать радиолокатор для наведения на цель какого-нибудь нового снаряда, который они разрабатывают. Если так, то он правильно рассудил, что они могут призвать самых опытных специалистов по радиолокации, имеющихся в их распоряжении. Он считал, что такие специалисты имеются в 14-й и 15-й ротах испытательного полка связи военно-воздушных сил. Поэтому он дал указание сотруднику корпуса № 3 в Блечли, с которым был связан, внимательно следить за всем, что касается этих двух рот, и немедленно сообщить ему, если какая-нибудь из них переместится на побережье Балтийского моря. Через месяц или два была перехвачена радиограмма «Ультра», показавшая, что 14-я рота действительно переместилась и приступила к радиолокационному наведению самолетов-снарядов. К нашему счастью, расчетные данные передавались по радио простым буквенно-цифровым кодом, который мы могли легко разгадать. По этим расчетам Джоунз сумел определить положение всех радиолокационных станций наведения и получить в ходе испытаний подробные тактико-технические характеристики самолета-снаряда. Когда Джоунз по отраженному радиолокационному лучу определил координаты стартовой площадки в Пенемюнде, то потребовал вылета разведывательного самолета для осмотра этого пункта, а также других выявленных подобным образом стартовых позиций, разместившихся на протяжении нескольких миль вдоль побережья в районе Цемпина. На фотоснимках были заметны две стартовые позиции, причем на снимке был виден Фау-1 на пусковой установке в Пенемюнде. В августе 1943 года Пенемюнде подвергся бомбардировке, и ущерб был так велик, что производство Фау-1 задержалось на шесть месяцев. Немецкие радиолокационные станции наведения Фау-1 перестали работать, и радиограммы «Ультра» не поступали. Однако «Ультра» вновь заняла подобающее место, когда пусковую позицию перевели в Польшу и данные радиолокационного наведения снова стали передаваться по радио.

Все это было блестящим образцом дедуктивного мышления Джоунза, и по мере приближения срока операции «Оверлорд» в 1944 году мы начали получать множество сообщений от агентов о строительстве пусковых позиций на берегах Франции. Эти позиции фотографировались, а затем подвергались бомбардировке, поэтому немцы были вынуждены изготовлять сборные подвижные пусковые установки, чтобы избежать их уничтожения.

В апреле 1944 года с помощью «Ультра» был наконец перехвачен приказ самого Гитлера о сформировании во Франции, вблизи Амьена, специальной части, штаб которой руководил пусками Фау-1, и все встало на свои места. Новая часть под командованием полковника Вахтеля получила наименование 155-го зенитного полка. Поскольку радиограмма была адресована также командиру 46-го корпуса генералу Хайнеманну, было ясно, что новый полк будет подчиняться ему.

В конце мая с помощью «Ультра» мы узнали о радиограмме Вахтеля, в которой он докладывал Хайнеманну, что 50 установок готовы к пуску. Это, наконец, побудило Черчилля потребовать начала операции «Оверлорд» в июне любой ценой. Дорог был каждый час. В день «Д», 6 июня, Вахтель получил приказ быть готовым к широким наступательным действиям, которые должны начаться 12 июня. Однако пуск первого Фау-1 был осуществлен только 13 июня.

Но вернемся к 1943 году. В ноябре была перехвачена важная для Моргана информация. Это была радиограмма германского верховного главнокомандования всем войскам на Западе, извещающая соответствующие штабы о прибытии Роммеля для проведения генеральной инспекции береговой обороны Франции и Бельгии — Атлантического вала Гитлера.

С 1942 года, когда Рундштедт покинул русский фронт и вновь появился на арене в качестве главнокомандующего немецкими войсками на Западе, «Ультра» давала довольно стабильную информацию по этому театру военных действий. Обычные сводки о численности личного состава шестидесяти с лишним дивизий западного фронта менялись очень мало. Из радиограмм Рундштедта мы узнали, что в его обязанности входили, в частности, организация отдыха и перевооружение усталых и потрепанных частей, прибывающих с восточного фронта. Мы получали общее представление об укомплектованности войск личным составом, вооружением, о трудностях, которые они испытывали, в частности о трудностях в проведении политики включения контингентов из военнопленных в состав немецких частей. Мы также узнали, что фактическая численность новых дивизий не превышает 50 процентов штатного состава. В немногих случаях, когда Рундштедт сам вел переговоры по радио с верховным главнокомандованием, он обычно жаловался на некомплект личного состава в войсках, а также на неудовлетворительное состояние обороны на Западе. Это была очень важная информация для наших офицеров, планировавших операцию «Оверлорд».

Один вопрос отличался большой ясностью и имел чрезвычайное значение для Моргана в конце 1943 года. Это было мнение Рундштедта о том, где состоится вторжение союзников. Верный ортодоксальному немецкому военному мышлению, он полагал, что союзники обязательно изберут кратчайший морской путь и высадятся в районе Па-де-Кале. Думаю, что не ошибусь, если скажу, что радиограмма с изложением этого мнения положила начало тщательно разработанному плану дезинформации — размещению фиктивной армии в Кенте, против Па-де-Кале, чтобы подкрепить мнение Рундштедта.

В течение марта не было заметного увеличения числа радиограмм, важных для операции «Оверлорд», но в апреле мы узнали из радиограмм германского верховного главнокомандования, что Роммель назначен командующим группой армий «Б», которой поставлена задача оборонять побережье от Голландии до Нанта, в том числе побережье Нормандии и Бретани. Группа армий «Г» обороняла западное побережье от Нанта до испанской границы. Как только Роммель вступил в командование, он стал держаться заносчиво. Очевидно, результаты его инспекции оказались неудовлетворительными, потому что в апреле он начал посылать взволнованные радиограммы с требованием материалов и рабочей силы для приведения в должное состояние хваленого Атлантического вала Гитлера. Роммель явно считал, что укрепления вала не отвечают требованиям обороны, но его заявки на цемент, сталь, лес и орудия практически не удовлетворялись. В конце концов Роммель предупредил верховное главнокомандование, что все работы выполняют сами войска, а это наносит большой ущерб их боеготовности. Сведения, полученные нами из радиограмм Роммеля, подтверждались аэрофотосъемкой, и вся эта информация в совокупности позволила нам довольно точно определить график строительства береговых оборонительных сооружений, с которыми мы встретимся впоследствии. Аэрофотосъемка показала, что, хотя Роммель изводил Берлин своими бесконечными требованиями, он проделал немалую работу теми средствами, которые имел.

Весной 1944 года немцы приняли, пожалуй, самое важное из всех решений, относящихся к планируемой союзниками операции «Оверлорд». Это решение выросло из расхождения во взглядах между Гитлером, Рундштедтом, Роммелем, Гудерианом и Швеппенбургом, который командовал группой из четырех танковых дивизий, составлявшей танковый резерв, расположенный вблизи Парижа. Ввиду важности всего этого дела, я думаю, будет интересно полностью изложить все относящиеся к нему факты, которые мы узнали из документов, захваченных после войны, а потом показать, как много мы узнали в то время с помощью «Ультра».

Переговоры между этими высокопоставленными чинами проходили, как правило, в Берлине в присутствии Гитлера, но иногда фюрер отсутствовал, находясь в своей восточной ставке в Растенбурге. В этих случаях обмен одной-двумя радиограммами давал нам необходимую важную информацию.

Я уже говорил, что, по мнению Рундштедта, союзники должны были осуществить высадку через Па-де-Кале, но документы показывают, что Гитлер и Роммель (который, между прочим, имел персональную телефонную линию связи непосредственно с фюрером, что избавляло его от необходимости связываться через Рундштедта) были твердо убеждены, что высадка союзных войск произойдет на берегах Нормандии.

Трудно сказать, то ли на Гитлера в то время произвели сильное впечатление планы предполагаемой операции «Оверлорд» (в январе они были похищены немецким шпионом у английского посла в Анкаре, и Гитлер заявил своим генералам, что это явная хитрость союзников), то ли его и Роммеля теперь более реалистично информировала немецкая разведка. Так или иначе, Роммель, который, видимо, изучил методы, применявшиеся союзниками при высадке десантов на Средиземном море, был убежден что отразить вторжение можно только на самих берегах.

Теперь вышел на арену генерал Гейнц Гудериан, который в 1943 году был назначен генерал-инспектором танковых войск. Он, как и Роммель, был лично связан с Гитлером и доказывал, что выводить танки к берегам слишком опасно. Он сказал, что, если высадка произойдет в другом месте, их нельзя будет снова перебросить, чтобы отразить новую угрозу, которая может возникнуть со стороны пролива.

Отправившись к Роммелю, Гудериан взял себе в помощь командующего танковой группой во Франции генерала Гейра фон Швеппенбурга. Роммель не хотел отступать ни на йоту от предложенной им дислокации, и именно в это время он послал Гитлеру в Растенбург радиограмму, подтвердив свое прежнее мнение о том, что танковые дивизии надо расположить у нормандских берегов, и отвергнув идею Гудериана о том, чтобы держать танковый резерв около Парижа. Он подчеркивал, что огромное превосходство противника в воздухе сделает невозможной быструю переброску танков.

Это было важное для нас сообщение. Мы, конечно, знали из перехваченных ранее обычных интендантских отчетов состав и расположение танкового резерва. Теперь впервые мы узнали, что существует возможность его переброски к районам высадки союзников, если Роммель настоит на своем. В операции «Оверлорд» для союзников жизненно важно было не только обеспечить переброску войск через Ла-Манш, но и добиться наибольшей внезапности в отношении места и времени высадки, а также тем или иным образом удержать немецкие пехотные дивизии против Па-де-Кале, а танковые дивизии — около Парижа.

Наконец, Швеппенбург в мае лично обратился к Гитлеру с просьбой оставить основную часть танкового резерва около Парижа.

Последовало компромиссное решение, и в мае мы, наконец, перехватили радиограмму Гитлера Рундштедту, в которой говорилось, что четыре танковые дивизии, составлявшие резерв, останутся на месте в качестве ударной группы, подчиненной непосредственно верховному главнокомандованию. Это был подарок, которого мы ждали. Будь окончательное решение иным, оно поставило бы под серьезную угрозу шансы на успех операции «Оверлорд» на том этапе ее подготовки. По-прежнему не было никаких признаков переброски пехотных дивизий 15-й армии из района Па-де-Кале.

В конце мая «Ультра» опять дала нам знать, что противник не располагает сведениями о наших намерениях в операции «Оверлорд». Каждую радиограмму тщательно изучали в поисках данных о каком-либо изменении в численности и дислокации немецких частей и соединений или данных о том, что противнику известно время и точное место нашей высадки. Таких данных не было. К счастью, авиационное обеспечение скрытности подготовки операции было таким эффективным, что ни один немецкий самолет не рисковал пересечь Ла-Манш, а немецкая агентура в Англии была перевербована и работала на нас.

Где-то около двух часов ночи в день «Д», 6 июня, была перехвачена первая радиограмма одного из немецких военно-морских штабов, располагавшегося в Париже. Она была адресована главнокомандующему западным фронтом и Гитлеру в его ставку в Растенбурге, в Восточной Пруссии. В ней просто говорилось, что вторжение началось. Только после войны мы узнали, что Рундштедт и германское верховное главнокомандование отказывались этому верить. Говорят, что Рундштедт сказал морякам, что они видели на своем радиолокаторе стаю чаек. И все-таки, еще веря во вторжение по кратчайшему морскому пути, Рундштедт поднял по тревоге 15-ю армию в Па-де-Кале. В этот момент его радиограмма была для всех нас настоящим божьим даром, особенно потому, что он, как видно, не счел нужным поднять по тревоге 7-ю армию в Нормандии. Рундштедт, по-видимому, был уверен, что парашютный десант, о котором ему докладывал штаб 7-й армии, это блеф. Только на рассвете начальник штаба Рундштедта генерал Гюнтер Блюментрит послал радиограмму прямо верховному главнокомандованию, в которой сообщал о крайне напряженной обстановке и одновременно просил у Гитлера разрешения на использование танкового резерва. От Роммеля, к нашему удивлению, до сих пор не поступало ни одной радиограммы. Только около полудня мы перехватили радиограмму Роммеля его начальнику штаба генералу Шпейделю с приказанием использовать 21-ю танковую дивизию против союзников, высадившихся западнее Кана. Радиограмма пришла из Германии, и это показало, что Роммеля не было на месте в Нормандии. Она также объяснила, почему радиограмму верховному главнокомандующему послал Блюментрит, так как, если бы Роммель был в Нормандии, он, без сомнения, сам бы обратился прямо к Гитлеру с просьбой ввести в действие танковый резерв. Мы догадались, что Шпейделю удалось связаться с Роммелем по телефону. Отсюда и радиограмма последнего.

В это критическое время было важно следить за каждым шагом Рундштедта, Роммеля и Гитлера и анализировать, какие мысли кроются за их распоряжениями. Радиограммы двух первых я послал премьер-министру утром дня «Д», а от Гитлера по радио никаких распоряжений не поступало.

Одной из причин этого, как известно, было то, что Гитлер спал, а Кейтель и Йодль не посмели его разбудить до второй половины дня. Неудивительно, что при таких обстоятельствах мы только вечером 6 июня перехватили радиограмму Гитлера о передаче Роммелю 12-й танковой дивизии из резерва верховного главнокомандования. Но было уже слишком поздно. План Роммеля по отражению высадки заключался в том, чтобы встретить высаживающиеся войска союзников танковым ударом. К вечеру союзники закрепились на берегу, и 12-я танковая дивизия не осмелилась начать движение до наступления сумерек, так как в небе кружили наши самолеты. Однако это был первый признак того, что Гитлер серьезно отнесся к положению. Поздно вечером Роммель доложил об обстановке верховному главнокомандованию, указав, что наступление англичан на Кан остановлено и что 21-я и 12-я танковые дивизии СС заняли позиции западнее города от северного обвода до пункта примерно в семи милях к юго-западу. 12-я дивизия СС показала замечательную скорость после наступления сумерек.

Рундштедт, должно быть, пошел дальше распоряжения Гитлера о вводе в бой 12-й танковой дивизии СС, потому что мы перехватили его радиограмму с приказанием перебросить в район Кана кроме 12-й дивизии СС еще одну резервную танковую дивизию — «Лер».

Рундштедт, очевидно, считал, что при таких мощных подкреплениях у Роммеля теперь достаточно танков, чтобы начать активные действия против союзников, потому что 9 июня он приказал Роммелю контратаковать. Однако танковый резерв, который был предметом стольких споров, видимо, был застигнут врасплох, потому что в ответной радиограмме Рундштедту и верховному главнокомандованию 9 июня Роммель резюмировал обстановку следующим образом: «12-я танковая дивизия СС прибыла с горючим на исходе, а танковая дивизия „Лер“ совершенно не готова к действиям. При сложившихся обстоятельствах немедленно выбить противника с позиций невозможно, необходимо перейти к обороне на рубеже Вир — Орн, пока не будет завершена подготовка к контрудару».

Это была важная радиограмма, которая давала командующему английской 2-й армией желанную короткую передышку.

С помощью «Ультра» мы узнали, что Гитлер сам определяет основную стратегию. Когда американцы начали приближаться к Шербуру, Гитлер направил начальнику гарнизона генералу Шлибену послание следующего содержания: «Даже если случится самое худшее, ваш долг обороняться до последнего бункера и оставить противнику не порт, а груду развалин. Германский народ и весь мир следит за вашими боевыми действиями; от них зависят ход и исход операций по ликвидации союзнического плацдарма и честь германской армии и вашего имени».

Все, что мог сделать бедняга Шлибен, это послать Гитлеру радиограмму: «Ввиду огромного превосходства противника в самолетах, танках и артиллерии, а теперь и вследствие обстрела корабельной артиллерией я считаю своим долгом заявить, что дальнейшие жертвы не смогут ничего изменить». Бедняга, наверное, был в отчаянии.

Ответ Роммеля был кратким: «Вы будете продолжать сражаться до последнего патрона в соответствии с приказом фюрера». Чувствовалось, что, если бы фюрер не стоял над душой Роммеля, он указал бы Шлибену какой-нибудь выход из положения, но в свете последних событий Роммелю приходилось действовать со всей осторожностью, чтобы избежать малейшего подозрения в неверности Гитлеру. Несмотря на все происходящее, фюрер все еще оставался всемогущим.

Из радиограмм «Ультра» нам стало известно, что три немецкие танковые дивизии, расположенные вокруг Кана, теперь находятся в полной боевой готовности, хотя и не совсем укомплектованы танками, и что в район Кана следуют с русского фронта еще две танковые дивизии — 9-я и 10-я.

Тот факт, что Гитлер перебрасывает танки с восточного фронта, где немцы выдерживают сильный натиск, означал, что он решил не допустить нашего прорыва на западе.

Это было плохое известие, но вскоре последовала еще одна радиограмма верховного главнокомандования Рундштедту и Роммелю с извещением о том, что из Бельгии прибывает 1-я танковая дивизия СС, а из Тулузы в район Сен-Ло, что в американском секторе, — 2-я танковая дивизия СС.

Это могло серьезно повлиять на возможность развития успеха Брэдли, и Монтгомери решил что-то предпринять. Демпси перешел в наступление. Шотландская 15-я дивизия добилась такого успеха, что командующий немецкой 7-й армией генерал Пауль Хауссер переслал Роммелю радиограмму командира 1-го танкового корпуса СС генерала Зеппа Дитриха, в которой говорилось, что, если ему сегодня ночью не пришлют подкреплений, союзники прорвутся. Мы явно напугали их больше, чем думали. Роммель, который все это время старался собрать силы для выполнения приказа Гитлера о наступлении на Байе, не совсем охотно приказал 7-й армии направить 1, 9 и 10-ю танковые дивизии СС в помощь Дитриху. Более важно было, что он должен был «вернуть в район Кана часть сил 2-й танковой дивизии СС», которая в то время находилась перед фронтом Брэдли в районе Сен-Ло. «Ультра» опять сработала, точно указав Демпси слабое место противника.

К 27 июня наступление английской 2-й армии принесло новые успехи, но, по-видимому, Рундштедт и Роммель были в Берхтесгадене, потому что в ту ночь командующий 7-й армией послал им доклад об обстановке туда. В своей радиограмме он сообщал о намерении нанести контрудар против выступа, образованного наступлением англичан, в 7 часов утра 29 июня. «Оракул» действовал так хорошо, что радиограмма дошла до всех наших командиров как раз вовремя, чтобы успеть привести в готовность тактическую авиацию, и незадолго до 7 утра летчики так успешно поразили цели, что Хауссер потом докладывал Роммелю, что «как только танки вышли на исходное положение, они были атакованы истребителями-бомбардировщиками и были так дезорганизованы, что пришлось отложить наступление на 7 часов». Здесь «Ультра» проявила свои лучшие качества в настоящем бою. Наша корабельная артиллерия тоже действовала успешно, и в результате, когда контрудар немцев был отражен, обе стороны перешли к обороне. Так или иначе, наступление англичан сыграло свою роль — немецкие танки были остановлены.

В день, когда Рундштедт и Роммель вернулись из Берхтесгадена, Гитлер, верный своему обычаю, послал Рундштедту радиограмму, подтверждавшую его решение: «Теперешние позиции надо удерживать». Это было первое указание «Ультра» на то, что Рундштедт и Роммель почуяли опасность и захотели отступить.

Только после войны мы узнали, как Рундштедт потом позвонил Кейтелю и сказал ему, что выполнить приказ Гитлера о наступлении на Байе невозможно. Теперь этот разговор хорошо известен. Кейтель, говорят, спросил: «Что же делать?» — «Что делать? — отвечал Рундштедт. — Заключайте мир, дураки. Что еще вы можете сделать!» На следующий день Рундштедт был освобожден от командования. Первым указанием на уход Рундштедта, полученным от «Ультра», была радиограмма фельдмаршала Клюге в качестве главнокомандующего на западном фронте. Его радиограмма точно повторяла приказ Гитлера всем командованиям: «Теперешние позиции надо удерживать».

Клюге оказался методичным генералом. Приняв командование от Рундштедта, он внимательно составил сведения об их обеспеченности и отправил их верховному главнокомандованию и штабу сухопутных войск в Берлин. Его радиограмма, которую нам удалось перехватить, была особенно ценной потому, что она не только содержала самые свежие данные о фактической численности различных соединений, но и давала довольно ясное представление о потерях немцев. Вероятно, Роммель предупредил фон Клюге, что Гитлер имеет обыкновение отдавать приказы о наступлении несуществующим или небоеспособным соединениям, а поэтому важно было начать с доклада о действительном состоянии войск.

Проверка, проведенная Клюге как главнокомандующим на Западе в начале июля, показала, что в его подчинении находятся группа армий в Южной Франции и группа армий «Б» Роммеля в Нормандии, а в подчинении Роммеля — 5-я танковая армия в составе не менее пяти танковых дивизий, расположенных вокруг Кана. 7-я армия, противостоящая американцам, состояла из 2-го парашютно-десантного корпуса в районе Сен-Ло и 84-го корпуса на юге полуострова Котантен. Но истинная ценность радиограммы Клюге заключалась в том, что она показала, что в 5-й танковой армии еще меньше исправных танков, чем мы считали.

Сопротивление 2-го парашютно-десантного корпуса заставило Брэдли временно приостановить попытки овладеть Сен-Ло. Теперь было крайне необходимо захватить город и использовать находящийся там узел дорог как трамплин для предстоящей операции «Кобра» раньше, чем на западный участок будет переброшена какая-либо немецкая танковая дивизия. 10 июля Брэдли возобновил наступление и 17 июля наконец захватил город. Только тогда командир 2-го парашютно-десантного корпуса запросил разрешения отойти. Мы перехватили радиограмму командующего 7-й армией Роммелю в штаб группы армий «Б» и были изумлены, что не поступило ответа. Мы ожидали обычного бескомпромиссного приказа Роммеля не отступать. Однако парашютно-десантный корпус все же отступил, и только намного позднее выяснилось все, что произошло после получения радиограммы Хауссера. Вместо того чтобы, как полагалось, запросить разрешение Гитлера, начальник штаба группы армий «Б» сразу позвонил по телефону в штаб 7-й армии и разрешил Хауссеру принять любые меры, которые он считает наилучшими, что, наверное, несколько удивило генерала. Оказалось, что в то время в штабе группы армий «Б» было сильное смятение, и неудивительно. Первое полученное от «Ультра» указание на то, что с Роммелем что-то случилось, принесла радиограмма Клюге о том, что он вступил в командование группой армий «Б». Через несколько дней мы получили сообщение от французского Сопротивления, что автомобиль Роммеля был обстрелян самолетом союзников, а самого Роммеля взрывной волной выбросило из машины.

Бедняга вышел из игры, он никогда не узнает, сколько пользы принес нам его прямой доступ к Гитлеру. Нам будет очень не хватать его радиограмм. История о его тайной причастности к заговору 20 июля и последующем вынужденном самоубийстве теперь хорошо известна.

Тем, кто не участвовал в мировой войне, трудно понять, какой огромный интерес представляет каждая сторона поведения противника. Для тех из нас, кто следил за противником через «Ультра», отстранение генерала, замешательство командующих армиями, трудности в возмещении потерь, приказы Гитлера не отступать и сражаться до последнего патрона имели огромное значение для оценки военного потенциала и морального состояния противника.

25 июля Брэдли начал операцию «Кобра» с целью прорыва обороны противника, и в тот вечер мы перехватили радиограмму Клюге верховному главнокомандованию, в которой он докладывал, что «с настоящего момента фронт прорван». Я позвонил по телефону премьер-министру, который, как я знал, с нетерпением ждал новостей. Он сам взял трубку, и я услышал тихое довольное ворчание. 27 июля сопротивление немцев в южной части полуострова Котантен стало быстро ослабевать, и вечером Брэдли получил возможность доложить Эйзенхауэру, что «сегодня вечером мы, мягко говоря, успешно продвигаемся». «Кобра» превращалась в подлинный разгром немцев.

По мере того как разгром немцев набирал силу, становилось совершенно ясно, что Клюге не знает, что происходит. Его радиограммы в штаб 7-й армии Хауссера с требованием доложить обстановку оставались без ответа: Хауссер сам ничего не знал. Только 31 июля Клюге наконец получил возможность доложить Гитлеру и верховному главнокомандованию, что американцы уже заняли Авранш. В действительности они заняли город на день раньше. Далее Клюге признавал, что повсюду, кроме Авранша, обстановка совершенно неясна, что активность авиации противника беспрецедентна и что американцы разорвали весь западный фронт. Его радиограмма, должно быть, разорвала и фронт ОКБ.

Это были известия, которых мы так долго ждали. Теперь не было необходимости посылать копии радиограмм Черчиллю. Немецкая линия обороны полностью рухнула, Бретань была во власти американцев, и дорога на Париж, казалось, была широко открыта.

В этот момент Гитлер, «непогрешимый военный гений», сообщил Клюге, что он принял на себя командование всем западным фронтом. По опыту в Северной Африке и Италии мы понимали, что это чуть ли не самая лучшая новость за последнее время. Следующая радиограмма Гитлера была адресована организации Тодта (названа по имени министра военной промышленности, погибшего в авиационной катастрофе в 1942 году), мощной строительной организации, возводившей укрепленные пусковые позиции для Фау-1 и Фау-2 в районе Па-де-Кале. В ней содержалось распоряжение прекратить работы и переключиться на строительство оборонительных позиций в глубине страны.

Затем Гитлер послал распоряжение всем войскам на Западе: «В случае приказа на отход следует разрушить все железные дороги, локомотивы, мосты и мастерские, а войскам, обороняющим укрепленные порты, сражаться до последнего солдата, чтобы не допустить использования портов союзниками». Для тех из нас, кто за последнее время не привык к такого рода решительным действиям Гитлера, эти радиограммы были несколько удивительными. Было похоже, что он расстался со своими мечтами и иллюзиями и по-настоящему берется за дело.

2 августа в длинной радиограмме, которая, как я помню, заняла целых два листа бумаги, Гитлер приказал Клюге «не обращать внимания на прорыв американцев, которым займемся позднее». Далее следовали подробные указания снять четыре танковые дивизии с соответствующим числом пехотных дивизий с канского участка, нанести решительный контрудар с целью вновь захватить Авранш и тем самым расчленить американские войска у основания полуострова Котантен. Затем предстояло оттеснить американские войска, находящиеся севернее участка танкового прорыва, к морю. Намерение Гитлера состояло в том, чтобы повторить свою успешную стратегию в битве за Францию в 1940 году. Это был генеральный план, исходивший от самого фюрера, который теперь принял на себя руководство предстоящим, по всей видимости, решающим сражением в войне на Западе. Чрезвычайно важная радиограмма, в которой говорилось обо всем этом, поступила как раз в тот момент, когда я собирался в клуб, чтобы перекусить. Мы переживали волнующий день после тревог последних недель. Я знал, что Черчилль захочет тут же увидеть радиограмму Гитлера, и отправил ее с запиской, в которой сообщал, что буду отправлять ему все последующие материалы по мере поступления. Я знал, что Эйзенхауэр установил тесную связь с Черчиллем через своего начальника штаба генерала Беделла Смита. Поэтому было важно, чтобы Черчилль был готов говорить с Беделлом Смитом на той же волне, когда придется принимать важные стратегические решения.

Теперь мы все задавали себе вопрос, каким временем мы располагаем для подготовки к намеченному Гитлером молниеносному удару и где и когда он будет нанесен. Если бы в нашем распоряжении было два-три дня, Паттон успел бы продвинуться на восток в обход южного фланга немцев, а Брэдли хватило бы времени для подготовки оборонительной позиции у Авранша, потому что никто не сомневался, что удар будет жестоким. Немецкие дивизии ожидали чуда со стороны своего фюрера. Если, как они думали, удастся достигнуть внезапности, фюрер опять будет прав. Но внезапность была последним делом, которого он собирался достигнуть.

Возможно, Гитлер избавился от своей нерешительности, но Клюге сразу заметил серьезную опасность этого чудодейственного средства, так как на следующий день «оракул», к счастью, опять заговорил, и мы увидели, что Клюге набрался смелости ответить Гитлеру такой же длинной радиограммой, изложив все возможные последствия такого шага. Его поступок был неожиданным. «Помимо, — говорил он, — вывода необходимых для обороны танковых дивизий из района Кана такое наступление, если оно не принесет немедленного успеха, поставит все наступающие войска под угрозу быть отрезанными с запада».

Клюге поставил на карту всю свою карьеру, пытаясь не допустить намеченного Гитлером контрудара. В своей последней радиограмме он без обиняков заявил, что контрудар может кончиться только катастрофой. Нетрудно было себе представить чувства этого мужественного человека. В его радиограммах можно было уловить признаки полной беспомощности. Он, должно быть, понимал, что для него карьера все равно кончена. Несколько позднее был перехвачен строгий приказ фюрера продолжать подготовку к контрудару. Теперь у Клюге не было альтернативы. Эйзенхауэр тоже знал, что делать. Когда я читал по телефону эти последние радиограммы Черчиллю, то чувствовал, с каким трудом он сдерживает волнение. Думаю, мы все понимали, что развитие событий предвещало близкий конец войны. В тот же день Клюге добросовестно выполнил приказы фюрера. Его упорство в отстаивании своей правоты перед Гитлером и наличие у нас возможности читать все радиограммы, которыми обменивались Гитлер и Клюге, позволили нам выиграть четыре важных дня.

К вечеру 7 августа семь американских дивизий были готовы отбросить наступающие немецкие войска. Днем Клюге, который, по-видимому, поддерживал тесную связь со сражающимися войсками, доложил по радио обстановку верховному главнокомандованию: «Наступление остановлено, потеряно больше половины танков». Далее говорилось, что он предполагает вывести из боя оставшиеся войска у Мортена для противодействия удару англичан на Фалез. Гитлер, должно быть, сильно рассердился.

Что касается бедного Клюге, то теперь он надеялся лишь на то, что ему удастся восстановить какую-то позицию восточнее Фалеза для подготовки к общему отступлению. Такой курс он уже рекомендовал Гитлеру в своих радиограммах в последние два дня. Но нет. В очередной перехваченной нами радиограмме Гитлера указывалось: «Я приказываю, пренебрегая опасностями, продолжать наступление смело и дерзко до самого моря».

Гитлер находился в сотнях миль от фронта, и теперь происходило то, чего опасался Клюге. Однако Гитлер по-прежнему не хотел и слышать «нет» в ответ на свои требования. Он настолько потерял всякую связь с действительностью, что на радиограмму Клюге отвечал: «Фронтальное наступление было начато слишком рано и было слишком слабым. 11 августа надо предпринять новое наступление. (Теперь он устанавливал конкретную дату.) Массированным наступлением нескольких корпусов будет командовать сам Эбербах». Эбербах ответил, что начать наступление невозможно до 20 августа, а 10 августа Клюге доложил верховному главнокомандованию, что американцы продвигаются на север к Аржантану, и предупредил, что его войскам угрожает окружение. Я думаю, что это была одна из радиограмм, которая довела до моего сознания, какое огромное влияние оказывает «Ультра» на наши действия. Мы все знали, что произошло за последние четыре дня, а Клюге только теперь узнал, что его худшие опасения становятся реальностью.

Не приходится удивляться, что после войны Эйзенхауэр писал Стюарту Мензису, что «Ультра» сыграла решающую роль.

16 августа Клюге радировал верховному главнокомандованию, рекомендуя немедленно вывести все войска через разрыв между Аржантаном и Фалезом. Он добавлял, что «промедление с принятием этой рекомендации приведет к последствиям, предвидеть которые невозможно». Вследствие строгого правила о получении разрешения Гитлера на отвод войск и фанатичной нереальности приказаний фюрера группа армий «Б» потеряла жизненно важный для нее день, который мог бы спасти часть ее войск, потому что 16 августа канадцы наконец взяли превратившийся в груду развалин Фалез. Только тогда Монтгомери предложил Брэдли замкнуть кольцо окружения, встретившись на полдороге между Фалезом и Аржантаном.

Ночью 16 августа Эбербах предпринял отчаянную попытку выбить американцев из Аржантана, чтобы сохранить достаточно широкий коридор для выхода из окружения семи немецких корпусов. Разрыв все еще составлял 15 миль в ширину, и с наступлением темноты начался выход немецких войск из окружения.

Поскольку фюрер считался непогрешимым, он возложил вину на Клюге и в посланной ему в тот день радиограмме сообщил, что командование всеми войсками на Западе примет генерал Модель. Клюге, должно быть, понимал, что это неизбежный конец безумной стратегии Гитлера. Могу себе представить, как он устал и был разочарован. Для нас не было сомнения, что «Ультра» сыграла решающую роль в этой крупной победе.

15 августа началась операция «Энвил» — вторжение в Южную Францию войск США и Сражающейся Франции, а 17 августа Гитлер направил радиограмму группе армий «Г», которая дислоцировалась в южной части Франции, с приказом сдать Южную Францию и отступать в северном направлении к Сене. 18 августа канадцы заняли деревню Трён, где Монтгомери намечал встречу с американцами, которые теперь приближались к деревне Шамбуа, находившейся всего в нескольких милях от Трёна. Ночью 19 августа тысячи окруженных немецких солдат под моросящим дождем и в тумане крадучись пробирались через узкий проход, и утром 20 августа, когда туман рассеялся, проход все еще заполняли отступающие войска противника. Только в полночь 20 августа выход из мешка был окончательно закрыт.

Так или иначе, это была славная история. Расшифровка радиограмм, которыми обменивались Гитлер и Клюге в ходе Фалезского сражения, способствовала уничтожению значительной части немецкой армии на Западе и означала, вероятно, высочайший триумф «Ультра». «Закулисные ребята» Блечли действовали превосходно.

Для Гитлера это было начало конца войны на Западе, несмотря на то, что, как считают, от 20 до 30 тысяч солдат, в том числе многие ветераны танковых войск, сумели прорваться на восток. Для Клюге это был конец. Он написал Гитлеру письмо, которое мы нашли после войны. В нем Клюге изложил факты и заявил, что навязанный фюрером грандиозный и дерзкий оперативный замысел был практически неосуществим. Клюге, как истинный офицер, был сдержан в выражениях. В ночь на 18 августа фельдмаршал, осмелившийся усомниться в приказах фюрера, отправился в Германию. Но до Германии он так и не доехал, в пути покончив жизнь самоубийством.

Операция «Оверлорд» несколько затмила такие события, как падение Рима 4 июня, но, хотя внимание премьер-министра на время целиком сосредоточилось на операции «Оверлорд», поток немецких радиограмм в адрес штабов войск, действовавших в Италии, не прекращался. При отступлении от Рима две армии Кессельринга оказались в опасном положении: между ними образовался широкий разрыв. Из радиограмм Кессельринга мы узнали, что отступление протекает не гладко и командующие армиями боятся, как бы союзники не обошли их открытые фланги.

Кессельринг доложил обстановку Гитлеру, сообщив, что старается организованно отойти на линию Альберта, а затем на Готическую линию, где развернулось строительство укреплений. Линия Альберта, как видно, считалась временной позицией и была расположена на полпути от Рима до Готической линии на севере. 14-я армия практически потеряла три пехотные дивизии, а остальные были укомплектованы только наполовину. Материальные потери были велики, а отход по прибрежной дороге оказался трудным.

Несмотря на все эти сведения о затруднениях немецких войск, Марк Кларк, находившийся в Риме, не двинул свою 5-ю армию вслед за отходящим противником и, как было видно из радиограммы очень взволнованного Фитингофа Кессельрингу, упустил возможность не только разгромить 14-ю армию, но и окружить 10-ю армию. Такая оценка, конечно, принадлежала отступающему противнику, но, так или иначе, Кессельрингу опять позволили сорваться с крючка. Кессельринг признал в радиограмме верховному главнокомандованию, что если бы американская 5-я армия нанесла сосредоточенный удар в стык между двумя армиями, она окончательно разорвала бы немецкий фронт.

Готическая линия, на которую теперь отступали немцы, была довольно серьезным препятствием и опиралась главным образом на Апеннинские горы, которые тянутся с запада на восток, пересекая Северную Италию. Нам было известно через «Ультра» о мощных инженерных укреплениях, которые германское верховное главнокомандование приказало там построить, но мы также знали, что, поскольку выполнять эту работу заставляли итальянских рабочих, позиция могла оказаться не такой уж неприступной.

Через горы было лишь несколько проходов, а болота и озера на восточном участке линии затрудняли наступление.

К счастью для нас, Кессельринг в своих радиограммах точно указал стык между двумя армиями, и Кларк разумно решил нанести главный удар именно в этом месте.

8 сентября была перехвачена обычная для Гитлера радиограмма о том, чтобы проход Фута, один из немногих проходов через Апеннины, «удерживать до последнего солдата и до последнего патрона». Зная об этом через «Ультра», Кларк 10 сентября атаковал немцев через другой проход, находящийся восточнее прохода Фута, и после ожесточенного боя американская 5-я армия вышла на северные склоны гор, господствующие над обширной Ломбардской низменностью и долиной реки По.

Итальянская кампания практически закончилась. «Ультра» точно указала слабые места в обороне противника, и Марк Кларк воспользовался этим.

Во Франции продолжалось стремительное продвижение войск союзников к границам Германии.

Несмотря на все меры, принимаемые верховным главнокомандованием, сам Гитлер явно утратил всякое понятие о действительном положении дел. Он рассылал всем штабам тщательно сформулированные радиограммы, предписывающие строить и удерживать оборонительные позиции за реками Сомма и Марна.

Мы перехватили приказ Гитлера армиям на западе, который требовал «как можно дольше держаться перед линией Зигфрида, а потом занять саму линию». Наверное, Йодль наконец правильно расставил флажки на карте фюрера. Затем последовала радиограмма, содержавшая главный боевой клич Гитлера: «Все германские войска в портах Ла-Манша и в крепости Шельды должны сражаться до последнего солдата». Далее он сообщал, что в Голландии будет создан новый штаб, который объединит войска всех родов, что 5-я танковая армия получит две дивизии из Италии и будет воссоздана, что предстоит решительное контрнаступление в полосе действий американской 3-й армии. За последнее время в радиограммах Гитлера было много всякого вздора, но эта радиограмма была важна и для Монтгомери, и для Брэдли. Она служила для Монтгомери предупреждением, что в Голландии он встретит немало немецких войск, а от Брэдли требовала быть настороже на случай контрудара немцев.

Как раз в это время Гитлер восстановил Рундштедта в должности командующего войсками на западе. Назначение Рундштедта показало нам, как остро нуждается Гитлер в восстановлении доверия в армии и в стране в целом. Он опять решил опереться на старого ортодоксального солдата.

По возвращении из Квебека Уинстон Черчилль, как и Рузвельт, явно стал задумываться о мире. Премьер-министр стал меньше интересоваться «Ультра» на Западе, но мне пришлось представить ему краткий обзор положения «Ультра» в командовании войсками в Юго-Восточной Азии.

Надо было разрешить ряд вопросов, связанных с распространением «Ультра» в Восточном полушарии, и теперь, в октябре, у меня как будто появилась возможность на время уехать. Черчилль должен был в середине месяца отправиться в Москву. Еще в 1943 году я послал майора авиации Джона Страйпа в Индию для организации доставки японской «Ультра» командующему войсками в Индии и командующему 14-й армией. Теперь Страйп просил меня приехать и утвердить организацию СПС для лорда Маунтбеттена и его командования в Юго-Восточной Азии, которое переместилось в Кэнди, на Цейлон.

Не будучи криптографом, я никогда близко не соприкасался с японскими шифрами, но думаю, что не ошибусь, если скажу, что еще в 1930 году японцы купили ранний, несложный вариант машины «Энигма» и приспособили ее для своих целей, в первую очередь для дипломатических каналов. В 1940 году американцы разгадали этот шифр и поделились с англичанами. Когда именно японский флот, армия и военно-воздушные силы начали пользоваться гораздо более сложной машиной «Энигма», разработанной немцами, я не знаю, но полагаю, что система, действовавшая в Блечли, была передана американцам и введена в США для полного охвата Тихоокеанского театра военных действий, потому что вскоре после событий в Пёрл-Харборе меня попросили снабдить Вашингтон моими испытанными правилами соблюдения секретности. С распространением военных действий на юг в Брисбене (Австралия) был создан еще один центр для перехвата и распространения японской «Ультра», а затем я направил специальные подразделения связи для работы при штабе австралийских войск, взаимодействующих с союзным командованием.

Я узнал в Индии, что генерал Слим и вице-маршал авиации Алек Коритон вполне удовлетворены получаемой информацией и соблюдают все правила секретности. Информация «Ультра», поступающая от японцев, была примерно такой же, как получаемая от немецкой армии в Европе: директивы и распоряжения, приказы о перебросках войск, донесения о численности и расположении японских соединений. Это не только позволяло выявить выгодные объекты для авиации, но и давало генералу Слиму полную картину дислокации и боевого порядка японских войск. Некоторые из самых интересных радиограмм касались нехватки продовольствия и снаряжения. Были также радиограммы стратегического характера, которые давали широкую общую картину японских операций во всей Юго-Восточной Азии.

Генерал Слим сказал мне, что разведывательные данные «Ультра» о японских войсках были бесценными в течение всей кампании, но настоящим триумфом были сведения, связанные с последним наступлением японцев на Импхал и Кохиму. Из данных «Ультра» стало совершенно ясно, что у японцев сложилось отчаянное положение со снабжением и что цель планируемого наступления — захватить продовольственные склады 14-й армии, чтобы держать японскую армию «при деле».

Через «Ультра» мы также узнали, что японские военно-воздушные силы в этом районе сократились до такой степени, что стали практически бесполезными. Эти два фактора определили план союзников, который заключался в том, чтобы заставить японцев истощить свои силы в наступлении и создать круговую оборону баз 14-й армии в Импхале и Кохиме, а командующему восточным авиационным командованием генералу Стрейтмейеру позволить снабжать 14-ю армию по воздуху людьми и материалами, не опасаясь японских истребителей.

Эта стратегия оправдала себя: японцы лишились продовольствия и снаряжения, которое они рассчитывали захватить. Из радиограмм «Ультра» нам стало известно бедственное положение японских войск со снабжением, а способность командования в Юго-Восточной Азии перебросить по воздуху целую дивизию без помех со стороны противника сыграла решающую роль в боях за Импхал. На этот раз японцы отступили навсегда.

В Кэнди Джон Страйп получал тексты радиограмм японских сухопутных и военно-воздушных сил из Блечли и Брисбена, но не имел военно-морской информации, которая содержала ценные разведывательные данные о японских транспортных конвоях, действовавших в районе Голландской Вест-Индии. Эти данные представляли исключительный интерес для командования в Юго-Восточной Азии и для Слима. Японские радиограммы, касающиеся этих конвоев, приходили в Лондон и английский морской штаб в Коломбо из Вашингтона. Сотрудник американской спецслужбы Инзер Уайэт со своей стороны получал тексты радиограмм японских сухопутных и военно-воздушных сил прямо из Вашингтона, которые своевременно передавал Стилуэллу и Ченнолту, но ему не давали военно-морских радиограмм «Ультра», а это означало, что американские бомбардировочные силы в Куньмине не имели сведений о японских конвоях. В этом порядке для меня ничего нового не было. Мне удалось договориться с Лондоном, чтобы материалы «Ультра», касающиеся конвоев и передвижения транспортов снабжения, пересылались CПC в Кэнди, где Джон мог бы передавать их Инзеру, а тот в свою очередь отправлял бы их Ченнолту в Китай. Это был окольный путь, но он действовал успешно, и я считаю, что самолеты Ченнолта добились значительных успехов в борьбе против прибрежных конвоев, что серьезно повлияло на снабжение японцев во время бирманской кампании.

Я мало касался важной немецкой морской «Ультра», которая почти полностью входила в компетенцию адмиралтейства в Лондоне. В Брисбене мне впервые рассказали о той роли, которую сыграла эта информация в войне на Тихом океане. Теперь нельзя считать полной историю боевых действий на море во время второй мировой войны без упоминания об информации, которой пользовались командующие военно-морскими силами союзников. Именно эта информация была исходной точкой сражений в воздухе и на море на Тихоокеанском театре войны.

Адмиралу Нимицу пришлось в первые три месяца после его назначения провести две решающие операции. Первую он провел после того, как из перехваченных радиограмм стал известен японский план захвата Порт-Морсби в Новой Гвинее, в результате чего японцы рассчитывали овладеть базой для дальнейшего наступления на Австралию. Японский план предусматривал обход Новой Гвинеи путем продвижения далеко на восток — к Коралловому морю, а затем к Порт-Морсби. Этот план был добыт 17 апреля 1942 года и передан адмиралу Нимицу, получившему приказ двинуть свои корабли для противодействия угрозе и в начале мая провести сражение в Коралловом море. Это сражение не принесло решающей победы, но продвижение японцев к югу было остановлено и угроза Порт-Морсби устранена. Сражение показало американцам, какую форму примут будущие бои на Тихом океане: они будут вестись не между кораблями, а самолетами с авианосцев.

Позднее, в мае, перехваченные радиограммы показали, что большой японский флот двинется для захвата острова Мидуэй, который считался стражем Гавайских островов. В одной из радиограмм ставилась задача «втянуть в бой главные силы американского флота и уничтожить их по частям». Кроме того, мы узнали, что будет совершено нападение на Алеутские острова с целью отвлечь американцев на север и открыть путь на Мидуэй. В состав японского флота входило мощное авианосное ударное соединение под командой адмирала Тинти Нагумо. Адмирал Нимиц знал, что ему предстоит вступить в бой со значительно превосходящими силами противника.

Японский флот двинулся к Мидуэю 27 мая, ровно через три недели после того, как Нимиц получил сведения о намерениях японцев. В результате американскому адмиралу удалось избежать западни, не допустив оттягивания своих кораблей на север. Сражению за Мидуэй предстояло стать поворотным пунктом в войне на Тихом океане. Оно велось почти полностью самолетами; фактически победу Нимицу принесли пикирующие бомбардировщики, уничтожившие все авианосцы Нагумо и тем самым лишившие японский флот наступательной мощи.

Но именно эта важнейшая радиограмма вызвала нарушение секретности в войне на Тихом океане, которое чуть не погубило все дело. Некий журналист каким-то образом пронюхал эту историю и опубликовал сообщение о том, что японская шифрованная радиограмма была разгадана. Черчилль мгновенно реагировал на этот суровый урок, и меры сохранения тайны о раскрытии нами этого важнейшего шифра, который был одним из вариантов «Энигмы», применявшихся японскими военно-морскими силами, стали еще строже, чтобы не допустить повторения таких случаев.

Из Лондона в Вашингтон поступил еще один протест по поводу того, что американцы сбили самолет главнокомандующего японскими военно-морскими силами адмирала Ямамото. «Ультра» раскрыла точное время его прибытия самолетом для инспектирования одной островной базы. Воспользовавшись этой информацией, американцы сбили самолет Ямамото. Его гибель оказала огромное влияние на моральный дух японцев, но эта акция проводилась без должного обеспечения секретности полученной информации. Как и адмирал Дениц в Германии, японцы, к счастью, не верили, что их самые секретные шифры разгаданы, и допущенные ошибки не причинили нам вреда. Однако, если бы у японцев появились новые основания усомниться в сохранности их шифров, мы оказались бы в трудном положении.

В начале марта я отправился на континент и посетил генерала Симпсона, который разместил свой штаб в школьном здании в небольшой деревне. Брэдли дал ему несколько дополнительных дивизий для противодействия переброске девяти немецких дивизий на север, о чем мы узнали через «Ультра». Симпсон был очень доволен ходом дел.

Радиограммы Моделя отчаявшимся командующим армиями, которые хотели спасти свои войска и отойти за Рейн, гласили: «Никакого отступления». На этом этапе еще действовал приказ Гитлера, и неподчинение ему могло повлечь за собой расстрел. Однако неделю спустя западный берег Рейна был наконец очищен, и немецкие армии стали подсчитывать потери в людях и вооружении; печальные радиограммы верховному главнокомандованию помогали нам оценить потери противника.

Радиограммы «Ультра» — от кого бы они ни исходили: от Гитлера, Кессельринга или командующих группами армий — теперь представляли для нас мало пользы в стратегическом отношении, если не считать, что они показывали, насколько нереалистичной стала вся система немецкого командования на западе. Германская военная машина строилась и приводилась в движение для победы, а теперь, в условиях поражения, она просто не действовала.

Вернувшись в Лондон, я узнал, что Гитлер находится в Берлине и все еще «руководит» армиями, которые в большинстве своем прекратили существование. «Ультра» донесла до нас крик отчаявшегося человека: «Почему вы не выполняете мои приказы? Почему не отвечаете?»

Была перехвачена последняя «Ультра» от Геринга:

Ему надо было быть осмотрительнее. Гитлер тут же приказал арестовать Геринга.

«Ультра» нарисовала нам картину последних дней Гитлера — вплоть до середины апреля 1945 года. Теперь мы знаем, что в последние два года жизни, перед тем как он покончил жизнь самоубийством, его неистовство как будто утихло; приняв решение покончить с собой, он, по-видимому, вновь обрел известное самообладание и стал нормальным, благоразумным и тихим. Затихли и телетайпы в моем учреждении. Хотя операция «Ультра» на западе окончилась, на востоке она еще продолжалась, пока атомная бомба не положила конец и этой войне. Я вернул Стюарту Мензису ключ от «красных ящиков», которые совершили столько рейсов между моим кабинетом и домом № 10 по Даунинг-стрит.

«Осведомленность не только о точной численности и группировке противника, но и о том, как, когда и где он намеревается проводить свои операции, внесла новый аспект в ведение войны» — так сказал генерал Александер в Тунисе в 1943 году. Он мог бы добавить, что внезапность — самый важный элемент современной войны. Способность лишить ничего не подозревающего противника возможности использовать этот фактор и добиться внезапности самому — элемент победы.

Поскольку «Ультра» обеспечивала достижение внезапности, не была ли она настоящим творцом побед союзников во второй мировой войне? Но разведка сама по себе, как бы блестяще она ни велась, не может обеспечить крупного успеха при отсутствии военной мощи или должного уровня готовности, как было в мрачные дни 1940 года, когда «Ультра» только делала первые шаги из Блечли, а Гитлер, вследствие упорного неверия французских генералов, добился внезапности под Седаном, где союзников постигло бедствие. И все же именно «Ультра» помогла спасти британские экспедиционные войска. Англия осталась одна против огромной победоносной немецкой военной машины, и для нее стоял вопрос не о победе, а о том, как выжить. Во время битвы за Англию «Ультра» помогала нашему истребительному авиационному командованию перехитрить Геринга, пытавшегося массированными ударами уничтожить английские военно-воздушные силы.

Сомнительно, удалось ли бы без помощи «Ультра» Уэйвеллу или Окинлеку так хитроумно остановить наступление немцев во время длительного отхода с боями наших ближневосточных сил под непрерывным натиском неумолимого Роммеля.

На Крите «Ультра» лишила внезапности вторжения парашютистов Штудента, и, хотя остров был потерян, наша осведомленность, бесспорно, позволила спасти большую часть войск от пленения.

Перед Эль-Аламейном нельзя было не задумываться о том, что случилось бы, если бы Роммель добился внезапности в своем яростном наступлении в обход левого фланга Монтгомери. В лучшем случае, оно полностью сорвало бы подготовку битвы под Эль-Аламейном. Поскольку мы точно знали через «Ультра», что замышляет Роммель, мы отразили наступление его войск. Эль-Аламейн стал поворотным пунктом от простого выживания к активным победам.

Именно благодаря «Ультра» удалось не допустить снабжения отступающей армии Роммеля морским путем и заставить ее отойти в Тунис.

По мере развертывания операции «Ультра» ее потенциальные возможности ограничивались только числом случаев, когда «оракул» решал заговорить. Благодаря тому, что нам удалось перехватить большое количество радиограмм непосредственно от Гитлера, его главных военачальников и нижестоящих инстанций, мы получили подробные сведения о численности и дислокации войск противника. Таким образом, «Ультра» поставляла элементы и аспекты, столь важные для планирования наших операций.

В Северо-Западной Африке «Ультра» обеспечила нам и нашим новым союзникам — американцам внезапность действий и почти полное отсутствие сопротивления в десантной операции, а заключительные бои в Тунисе благодаря «Ультра» велись при полной нашей осведомленности о контрударах Роммеля и фон Арнима и о занимаемых противником позициях.

Негативная роль «Ультра» впервые оказалась столь ценной перед нашей высадкой в Алжире. Я имею в виду, что цели наших приготовлений были совершенно не известны противнику, если судить по догадкам, которыми обменивались в радиограммах командующие и Берлин. Именно эта негативная роль дала нам знать, что мы сумеем достигнуть внезапности. Противник так и не узнал, где именно произойдет высадка союзников — в Северной Африке, Сицилии или Италии. Правда, планы этих операций основывались на информации, полученной от «Ультра», но если на минуту представить себе, что «Ультра» действовала бы на стороне противника, то осталось бы мало шансов на успех наших десантных операций на Средиземном море или в Нормандии. Я думаю, справедливо сказать, что «Ультра» была важным фактором в этих операциях.

Успехи — да, но как насчет неудач? Этот новый аспект войны требовал нового характера мышления со стороны наших командиров, и различные способы, какими они использовали эти возможности или злоупотребили ими, характеризуют самих людей. Возможно, сознание, что главнокомандующий и даже Черчилль и Рузвельт получают ту же информацию, заставляло некоторых строго следовать своим ортодоксальным военным принципам и вступать в бой только при наличии превосходства в живой силе и технике, тогда как другие использовали «Ультра» для того, чтобы перехитрить противника и взять его с тыла. В этом было основное различие между двумя генералами — Монтгомери и Паттоном, которое в конце концов породило непримиримое соперничество.

После наступления Роммеля (перед битвой под Эль-Аламейном), когда он был сильно потрепан, Черчилль потребовал от Монтгомери воспользоваться возможностью, которую дала ему «Ультра», и безотлагательно нанести удар по оставшимся силам Роммеля, но Монтгомери ожидал, пока полностью не подготовится к наступлению в соответствии с тщательно разработанным планом. Задержка на шесть недель дала Роммелю время построить прочную оборонительную позицию, и ее прорыв стоил многих жизней.

В Сицилии Паттон, узнав через «Ультра» точное расположение немецких танковых соединений и направление их движения после высадки союзников, обошел их фланг и вступил в Мессину даже чуть раньше, чем немцы успели переправиться через пролив в Италию.

Марк Кларк во время долгого, упорного продвижения на север через Италию трижды не использовал возможности, которые предоставляла «Ультра» и которые запланировал Александер: сначала в Анцио, потом после падения Кассино и, наконец, севернее Рима, когда можно было отрезать и окружить армии Кессельринга. Александер, точно зная расположение немцев у Кассино, наметил внезапное наступление через горы, а французский генерал Жуэн блестяще его осуществил.

Александер был наилучшим клиентом «Ультра» на Средиземном море. Лично познакомившись с большинством командующих, я был в состоянии оценить их вероятную реакцию на информацию «Ультра».

Я часто задавал себе вопрос: нельзя ли было бы при более гибком подходе разгромить потерпевший поражение Африканский корпус Роммеля и в результате ускорить падение Туниса и при большей решимости быстрее нанести поражение армиям Кессельринга в Италии?

Читая в течение ряда лет радиограммы Гитлера, Рундштедта, Роммеля, Кессельринга и других немецких командующих в Европе, большинство из нас, кто был тесно связан с этим «чудесным источником», как назвал его Уинстон Черчилль, сумели достаточно полно постигнуть образ их мышления, отношение немецких генералов к Гитлеру и основания для оценок вероятного места и времени наших операций, которые они представляли верховному главнокомандованию. Эти оценки давали нам блестящие возможности вводить противника в заблуждение относительно наших операций, используя планы дезинформации.

Пожалуй, самым показательным примером является оценка, данная Рундштедтом в 1943 году и содержавшая предположение о том, что вторжение союзников во Францию состоится через Па-де-Кале. Один лишь этот документ повлек за собой целую цепь событий, определив в значительной мере планирование операции «Оверлорд» и став основанием для создания фиктивной армии Паттона в Кенте. Этот обман позволил удерживать целую немецкую армию в районе Кале и четыре танковые дивизии вдали от участков высадки.

Из радиограммы «Ультра» мы раньше узнали, что, как только противник начинал терпеть неудачу, Гитлер неизменно брал на себя «дистанционное управление», что давало нам дополнительное преимущество, так как большинство его распоряжений передавалось по радио.

Хотя, судя по радиограммам «Ультра», ни Гитлер, ни его высшие генералы никогда не проявляли признаков того, что сомневаются в надежности своих шифров, они, должно быть, удивлялись, почему их тщательно разработанные планы никогда не осуществляются.

Во время операции «Оверлорд» «Ультра» спасла себя, вернее, ее спасла тщательно разработанная система контроля за сохранением тайны, какой не знала ни одна разведывательная служба, и в этой операции «Ультра» достигла своей вершины.

Планирование десантной операции, которая зависела от наличия точных сведений о дислокации, численности и вооружении немцев в Нормандии, строилось бы на догадках, несмотря на отдельные разведывательные данные, которые могли присылать нам французы. После высадки на берег пришлось бы потерять массу ценного времени и множество человеческих жизней в рейдах и разведках боем, чтобы установить, где находится противник и каковы его силы. Английская 2-я армия могла бы попасть под удар танков противника, сосредоточенных вокруг Кана, но Демпси знал, где и сколько танков находится, а точные сведения о перебросках  немецких танков в район Кана позволили Монтгомери  перестроить свои основные планы, чтобы дать возможность Брэдли прорваться к Авраншу, а Дэмпси — выбирать направления своих ударов с расчетом  максимально расстроить и сковать танковые соединения противника. Роммель фактически вел бой одной рукой, а другая была привязана за спиной.

Наивысшим триумфом «Ультра» было, по-моему, окружение немецких армий в Нормандии под Фалезом. Полная предварительная информация о немецких планах, изложенных Гитлером, в сочетании с данными о численности всех немецких соединений, участвующих в боевых действиях, способствовала наилучшему выполнению творческих планов Эйзенхауэра и американских генералов. Паттоп получил возможность применить свой метод высокой мобильности. Это было начало конца войны на западе.

После Фалеза «Ультра» ускорила окончание войны благодаря тому, что союзные командующие имели подробные сведения о слабых местах и иссякающих ресурсах противника и получили возможность продвигаться в глубь Германии со скоростью, лимитируемой лишь естественными препятствиями. Это было очень важно перед лицом наступления русских армий. Не будь «Ультра», мы вполне могли бы встретиться с русскими на Рейне, а не на Эльбе, и они бы не двинулись с места.

Я не знаю всех подробностей успеха «Ультра» в Юго-Восточной Азии и на Тихом океане, но могу предположить, что «Ультра» сыграла ведущую роль в стратегии Макартура и Нимица.

В Комилле Слим получал все, что ему было нужно, из Лондона, Вашингтона и Австралии. «Ультра», без сомнения, дала информацию, на основании которой генерал Слим и адмирал Маунтбеттен умело вели бои за Импхал и Кохиму, которые явились поворотным пунктом кампании.

Пожалуй, величайшим триумфом криптографов на Тихом океане было искусство, с каким адмирал Нимиц использовал данные «Ультра» в сражении у Мидуэя — последнем крупном морском сражении, в котором большие корабли так и не увидели друг друга и бой вели только самолеты.

Может быть, когда-нибудь расскажут больше о роли «Ультра» в событиях, происшедших в этой половине земного шара, а также о боях против подводных лодок в Атлантическом океане.

У тех, кто воспитан на убеждении, что победа союзников над фашистскими державами была достигнута довольно легко и по воле Аллаха, первые главы этой книги, возможно, вызовут к жизни отрезвляющую мысль о том, что этой победы могло и не быть. Пусть они сами судят, насколько чудесная «Ультра» помогла сделать нашу победу возможной.

Я уверен, что большинство высших командиров в Англии и Америке, наряду с Уинстоном Черчиллем и президентом Рузвельтом, согласились бы с мнением генерала Эйзенхауэра, что «„Ультра“ сыграла решающую роль».

ОКВ — германское верховное главнокомандование, — Прим. ред.