Не думал бывший специальный агент преисподней, что, выбрав жизнь простого смертного, он против своей воли окажется втянут в битву с новоявленным божком, претендующим ни много ни мало на мировое господство.
И вот уже к обители врага спешит специальный агент, облеченный доверием всех высших сил. Да не один, а в разношерстой компании своих друзей. Здесь и единый в двух лицах ангел-хранитель, он же бес-искуситель, который и сам не разберет, кто он в настоящую минуту, и влюбленная Баба Яга, и рвущийся в битву Дон Кихот…
Нужно ли удивляться, что с такой поддержкой выпадет нашему герою необычная стезя. И идти по ней будет совсем не скучно… даже весело. Если смотреть на это со стороны.
Сканирование и распознание текста, вычитка — Valdarrus.
1.0 — создание файла, правка, вычитка… — JonVic.
1.1 — добавление второй обложки, сравнение со сканами — JonVic.
Если «звезды» зажигают — значит, кто-то за это платит.
В центре массивного стола стоит замысловатый канделябр с пятью свечами, из которых зажжена одна-единственная — центральная, чей дрожащий огонек почти не рассеивает окружающую темноту. Смутно различимы лишь сам тяжелый золотой пятиглавый подсвечник, прямоугольник покрытой резными узорами столешницы и три склонившиеся к источнику света макушки. Разительно отличающиеся одна от другой как по размеру и форме, так и по количеству произрастающей на них растительности. От густых зарослей юга, буйных и непослушных расческе, до зимней степи, вылизанной временем до гладкости бильярдного шара. Именно последняя, нездорового цвета лысина, резко сместившись вверх, на миг выпала из круга света, а затем, в сопровождении раскатистого чиха, вернулась обратно. Испугавшись неожиданных звуков, трепещущий огонек шарахнулся прочь и, сорвавшись с фитилька, канул во тьму.
Бум! — Опустившаяся темнота скрыла факт соприкосновения лысины с поверхностью стола от глаз находящихся рядом, но не от их ушей.
— Идиот, — прокомментировал случившуюся неприятность устало прозвучавший голос с едва уловимым акцентом, который бывает обычно у людей, которые говорят на языке, не родном им от рождения, но ставшим таковым за многие годы общения на нем.
— Яволь, мой фюрер! — бодро прозвучало в ответ на неудобоваримой смеси двух языков.
— Кретин!
— Яволь, мой фю…
— Да заткнись ты, — устало отозвался тот, кого по-немецки называет своим вождем страдающий насморком… э-э-э… идиот (до выяснения имени, данного при рождении обладателю лысины с нездоровым оттенком кожи, воспользуемся определением лучше знакомого с ним человека).
— Яволь! — Звучащий в темноте голос, несмотря на нелицеприятные характеристики, даваемые его обладателю, по-прежнему преисполнен неуемного служебного рвения и нескрываемого раболепия перед «фюрером». Что, впрочем, ни в коей мере не противоречит утверждению его собеседника.
— Эй вы там! Включите свет и откройте окна, — распорядился властный голос «фюрера». И едва слышно произнес, обращаясь словно ни к кому: — Почему всегда так?
— Трудно подобрать хороших помощников, — словно намекая на что-то, ответил по-юношески ломкий голос человека, до этого момента предпочитавшего молчать.
— «Хороших», говоришь?.. — задумался «фюрер». И вдруг взревел: — Да включите же свет!
Со скрипом распахнувшаяся створка двери явила на фоне светящегося прямоугольника черную горбатую фигуру, которая задумчиво почесала затылок и прокаркала:
— Звали, кажись?.. Чего надобно?
— Свет зажги и окна открой!
Не обращая внимания на истерический крик «фюрера», горбун из стороны в сторону покачал головой, словно тренируясь на роль китайского болванчика.
— Шнель! — подал голос виновник воцарившегося в помещении мрака.
— То закрой., то открой. Сами не знают, чего хотят, — с укоризной пробурчал себе под нос горбун. И вышел вон, осторожно прикрыв за собой дверь.
Во вновь воцарившейся темноте раздалось едва сдерживаемое рычание.
Вслед за ним ломкий голосок со смешком произнес:
— А я ведь предлагал голосовое управление поставить…
— Я-а… я-а, мой фюрер, — неизвестно чему поддакнул «идиот».
— Помолчал бы уж… Нашел время чихать, помощничек…
— Я есть быть сражен коварным недугом, мой фюрер. Проклятые русские зимы! Насморк.
— Идиот, — в который раз повторил «фюрер». — Какой у тебя может быть насморк?
— Слышь, военный! Может, и температура у тебя поднялась? — с сарказмом в голосе поинтересовался собеседник с юношеским голосом.
— Нет. Температура нормальная… комнатная.
Скрипнула дверь. Во вновь возникшем прямоугольнике света нарисовалась горбатая фигура с удерживаемой под мышкой табуреткой.
— Не прошло и полугода… — заметил юношеский голос.
Горбун, кряхтя и что-то невнятно бормоча под нос, неспешно пристроил табурет у стены и принялся вскарабкиваться на него. Со второй попытки это ему удалось, и он, нащупав выключатель, клацнул им.
Люстра под потолком весело мигнула соцветием двухсот ваттных ламп и залила все пространство ярким светом, наконец-то позволив рассмотреть помещение, оказавшееся просторной залой, и находящихся в нем людей.
Горбун, как и ожидалось, оказался горбат и ростом невелик, Но при этом весьма широк в плечах и могуч в руках. Его несколько крысиное лицо непрерывно движется, корча гримасы и шевеля вислыми куцыми усами. Спустившись с табурета, он направился к закрытым плотными портьерами окнам.
Скрывавшийся в кроне произраставшей в цветочной вазе пальмы агент внутреннего наблюдения преисподней сорвал желтобокий банан и, понюхав зачем-то, сунул в рот. Плод оказался незрелым, и потому на обезьяньей морде возникла страдальческая гримаса. Но агент, маскировавшийся под макаку, мужественно доел плод, сохраняя достоверность конспиративного образа, и почесал затылок, незаметно активируя записывающее устройство и заодно разгоняя кусачих блох.
— Горбун Пантелей. Происхождение неизвестно. Живой. Выполняет функции дворецкого, повара и всей прочей прислуги, — продиктовал агент внутреннего наблюдения. А сам подумал: «Наверное, горбун слишком туго натянул волосы, затягивая «конский хвост», вот и дергается словно припадочный».
Обладатель синюшной лысины выглядит соответственно своей расцветке и мнению, которое имеет о нем присутствующий здесь же «фюрер». Одетый в новехонькую эсэсовскую форму труп с давними следами насильственной смерти на лице и значительно более свежими отметинами едва ли добровольного воскрешения там же. Он стоит навытяжку, сверкая единственном уцелевшим глазом и невольно (трудно контролировать мимику при отсутствии губ) скаля неровные зубы.
— Штандартенфюрер СС Отто фон Неггерман. Четвертое управление Главного управления имперской безопасности Германии. 1908–1944. Зомби. Или, каких называют здесь, — «немертвый». Оживлен основным объектом наблюдения, — надиктовал черт, загримированный под макаку. В том плане, что его волосы зачесаны вперед, дабы прикрыть выпирающие из шевелюры рожки. Да еще розовый пятачок выкрашен в черный цвет, чтобы не бросался в глаза. Все же не поросенка изображать приходится… комплекция не позволяет. На этом ухищрения по маскировке черт счел достаточными. Да и кому придет в голову проверять личность снующей в кроне пальмы макаки? Детей-то в этом помещении не бывает.
Рядом с синюшным Отто, играя хвостом оптической компьютерной мыши, стоит худой и длинный парень весьма юных лет. На его прыщавом носу пристроены массивные очки в костяной оправе, а в зубах зажата сигара, с которой позабыли провести такие необходимые для курения действия, как откусывание кончика и собственно раскуривание. Но юношу этот факт, по всей видимости, не беспокоит, поскольку с его мраморной белизны лица не сходит блуждающая улыбка полного самодовольства.
Павел Отморозов. Тунеядец и геймер. 1990–2010. Немертвый. Зомбирован основным объектом наблюдения.
Стороннему слушателю вычленить из бормотания обезьяны раздельные слова не удастся, а вот при воспроизведении записи на одной второй скорости его речь будет звучать вполне удобоваримо. Не «Dolby surround!», конечно, ну так и не в кинотеатрах эти записи слушать будут, а в самой тайной комнате в глубинах преисподней.
Тот человек, которого синюшный труп почтительно величает «моим фюрером», если и является таковым, судя по выправке и внешнему виду, то явно не первым, известным всему миру своими усиками и бесноватой манерой говорить. Он совершенно не соответствует образу человека, который может быть фюрером эсэсовского вояки. Начиная с совершенно не арийской внешности: черная как смоль кожа, длинные темные волосы, заплетенные в множество косичек, торчащих во все стороны, и разноцветные глаза совершенно не нордического типа. Правый блекло-зеленый, а левый — карий. И заканчивая формой одежды: набедренная повязка из шкуры леопарда, завязанная на выпуклом животе за передние лапы, костяные серьги в ушах и носу и амулет на шее. Талисман и тот не несет в себе нацистской символики: обыкновенный плетенный из волоса, возможно, человеческого, овальной формы каркас, в центре которого укреплен крупный темно-красный янтарь. В его прозрачном теле вместо мелкой мушки или комарика заключен блёклый человеческий глаз, своим неживом сиянием придающий талисману зловещий вид. Словно кто-то злобный смотрит на тебя сквозь толщу веков.
— Мамбуня Агагука, — протараторила макака, не забывая при этом интенсивно почесывать мохнатую шерсть и изображать полное равнодушие к происходящему за пределами цветочной кадки. — Основной объект наблюдения. Божество. Происхождение условно африканское, предположение основывается на деталях внешности.
Личность родителей и место появления на свет установить не удалось. Наблюдение будет продолжено. Рекомендуется подключить дополнительные силы для круглосуточного наблюдения и подготовить операцию по возможному силовому воздействию, которое может потребоваться для стабилизации ситуации.
Переведя дух, агент внутреннего наблюдения преисподней выключил записывающее устройство, поймав при этом полусонную блоху, и перебрался с ветки на ветку. Отсюда ему было хорошо видно не только занятого окнами горбуна и окружавшую стол троицу, но и танцовщицу, заключенную в цилиндрической стеклянной трубе. Прозрачные стекла позволяют без помех рассмотреть никелированный шест, установленный в центре прозрачной клетки, и томно извивающуюся вокруг него красотку с роскошными прелестями, едва скрытыми более чем скромными одеяниями, гармонирующими с производимыми ею телодвижениями.
Пока горбун, двигаясь все так же неспешно, раздвигал тяжелые портьеры, открывая узкие окна, похожие на замковые бойницы, выглядящий самым молодым из присутствующих Павлик повязал компьютерную мышь вокруг шеи и спросил:
— Я могу быть свободен?
— Нет, — ответил Мамбуня. — Я вас собрал здесь не ради того, чтобы вы начхали на мои намерения и разбрелись бездельничать.
— Яволь, мой фюрер! — гаркнул лысый Отто. — Смысл нашего существования в служении вам и нашей великой нации.
— Какой нации? — уточнил юноша, не скрывая глумливой улыбки.
— Э… нашей. Юберменш.
— Чего-чего?
— Расы сверхчеловеков. Единственно достойной существования.
— Да ты, военный, злобный нацист, оказывается…
Когда все окна в довольно-таки просторной зале оказались открытыми, горбун взвалил табурет на спину и заявил:
— Я пошел.
Агагука не стал его удерживать, он вернулся к тому, ради чего собрал своих ближайших и пока единственных сподвижников и учеников в темноте у одиноко горящей свечи, — к составлению тайного победоносного плана, который даст ему власть над миром. Не крохи ее, не частицу и даже не ломоть, а всю целиком — полную и безоговорочную. Мнения на этот счет и желания будущей паствы, как это обычно бывает, его не интересовали. Поскольку у Мамбуни не получилось провести намеченное мероприятие в обстановке мистического полумрака, значит, оно состоится без лишней помпезности.
— Я считаю, что наступило время сообщить миру, кто его властелин.
— Кто, мой фюрер?
— Я! Идиот!
— Я-а, мой фюрер! — обрадовался Отто, возможно приняв раздельные выкрики самозваного божества за один.
— Пройдемте ко мне, — предложил «фюрер», — покурим и определимся с дальнейшими действиями.
— Курить вредно для легких, — напомнил одноглазый труп в эсэсовской форме с броской красно-черной повязкой на правой руке.
— Так у тебя легких давно уж нет, — сказал юнец, с силой затягивая на своей шее шнур от мыши, отчего его голос под конец предложения стал едва слышимым.
Эсэсовец промолчал, посчитав ниже своего достоинства спорить с безусым подростком, и направился вслед за Мамбуней. Последний, позвякивая на каждом шагу надетыми на щиколотку левой ноги золотыми кольцами, направился к одиноко стоявшей в углу залы, рядом с надувным бассейном, соломенной хижине и, опустившись на четвереньки, заполз в нее. Его сподвижники последовали за ним, хрустя одеревенелыми мышцами и негнущимися суставами.
Вода в бассейне всколыхнулась, всплывший крокодил обвел окрестности взглядом немигающих глаз. Уцепившаяся хвостом за ветвь пальмы макака задумчиво почесала затылок и решила воздержаться от попытки подобраться поближе к хижине. «И отсюда услышу», — решила она.
Пока гости рассаживались вокруг глиняного очага, наполненного сухими коровьими лепешками, Мамбуня Агагука аккуратно сложил их «домиком» и поджег одной спичкой, проигнорировав предложенную Отто фон Неггерманом бензиновую зажигалку. Чадящие клубы дыма потянулись вверх, скапливаясь под потолком хижины.
— Что мне нужно для господства над миром? — Агагука сразу перешел к делу, отложив ненужные вступления. Он раскурил от костра бамбуковую трубку и выжидающе посмотрел на своих собеседников.
— Сильная армия, мой фюрер, — без раздумий ответил синюшный эсэсовец, потрясая челюстью и кулаками.
— Общественное мнение, — предположил юноша с оптической мышью на шее. — И отсутствие конкуренции.
— Вот вы этим и займетесь.
— Яволь, мой фюрер. Я буду ваш военный гений, — вызвался Отто фон Неггерман. — Возглавляемые мною армии приведут человечество к новому, счастливому порядку.
— А я руководителем идеологической и информационной служб, — заявил Павел Отморозов.
— Хорошо. А я стану единственным живым богом на этой планете.
Достигнув взаимопонимания, заговорщики вздохнули довольно и скрепили договор минутой молчания, разбавленной сосущими звуками тянущего трубку Мамбуни.
Наконец новоявленный руководитель идеологической и информационной служб произнес:
— Как я понимаю, наша основная цель убедить мир в том, что вы именно тот бог, который ему нужен?
— А кто в этом может усомниться?!
— Да мало ли… Люди привыкли к старым богам.
— Старых мы уничтожим! — категорично заявил Мамбуня.
— А как? Они ведь бессмертны. Мы не сможем свергнуть их.
— Старых богов свергают не новые боги, а тот факт, что люди начали верить во вторых, позабыв первых, — назидательно произнес Агагука. — А для этого мне нужен пророк. И не простой, а способный на неимоверные деяния.
— Так, может, вам выйти в люди, ребеночка заделать… — предложил главный идеолог нового бога.
— Так я же не могу.
— А вы как-нибудь этак.
— Это как?
— На расстоянии. Непорочно, — уточнил юноша. — Однажды это неплохо сработало…
Подслушивавший этот разговор ангел-оперативник, зажимая нос пальцами и старательно изображая равнодушного к окружающей его вселенной крохотного муравья-альбиноса, не прекращая конспектировать сказанное, подумал: «От его духа если и будет тошнить, то сразу, а не спустя положенный срок — вонища адская… Прости меня, Господи!»
— А как-нибудь иначе? — спросил Мамбуня Агагука.
— Да хоть пальцем. Медицина нынче такие чудеса творит… — заверил его Павел.
— Э…
— Можно просто украсть подходящего ребенка и воспитать его соответственно вашим требованиям, — предложил эсэсовец.
— Вот вы этим и займитесь.
— Яволь, мой фюрер! А какого ребенка украдать?
— А это у местного старожила узнаем, он-то всех особых детей знать должен.
— Будет сде… — От усердия челюсть эсэсовца выскочила и отвисла до груди. Он руками вернул ее на место и, несколько шамкая, заверил присутствующих: — Будет шделано.
Зарывшийся в солому кровли хижины таракан, непрестанно вытирая слезящиеся от обилия едкого дыма глаза, решил, что услышал достаточно, и полез наружу. Необходимо как можно скорее сделать доклад, и пускай вышестоящие и, следовательно, более компетентные личности решают, что делать дальше.
А сомнений в том, что нужно что-то делать, не возникло ни у одного из агентов, скрытно присутствовавших в этой зале. Прошлая шумная история с Асмодеем, когда неудавшийся коварный план Сатаны поверг всех в ступор, а его самого еще и по шею в не тающий лед, всколыхнула секретные службы всех высших сил. Даже тех, кого те события никоим образом и не коснулись. Теперь-то они такой небрежности не допустят…
Чтобы бить всегда в «яблочко», достаточно рисовать мишень после выстрела.
Зима, Благое время для лентяев, лежебок и прочих любителей пассивного отдыха. Вот уж когда вволю можно поваляться в постели, погреться у жаркой печи… главное — чтобы было кому в эту самую печь дровишек подбрасывать.
До хруста потянувшись, я сладко зевнул, едва при этом не вывихнув челюсть, и, перевернувшись на другой бок, вновь прикрыл веки, бросаясь вдогонку уплывающим сновидениям.
Благодать!
А тут еще и праздники на носу…
До Нового года остались считанные дни. Аккурат три. Я по календарю считал. По обыкновенному, лубяному, из тех, которыми люди пользуются, а не из тех, в которых историки Новый год на первое сентября перенесли. Видимо, перепутав начало календарного года с учебным… Да оно и понятно, любой историк был школяром и первые открытия свершил среди гранитных плит учебников, которые до сих пор хранят следы от его зубов. Вот и придумали они такую шутку, словно бы это Петр Великий его, то бишь январский Новый год первым на Русь привез и повсеместно распространил. Хотя все может статься… история, она такая: никогда не знаешь, что правда, а что ложь. Поскольку историки порою так все четко обоснуют, что даже свидетели и участники тех событий начинают сомневаться: «Было ли?» Как бы там ни было, по календарю дней до Нового года осталось точно три.
А ночей и того меньше…
Нежась в постели, средь холмов пуховой перины, я с наслаждением впитываю идущее от печи тепло и прислушиваюсь к прорывающимся сквозь треск горящих дров звукам.
Весело смеется Ваня, наполняя мое отцовское сердце сумбурной смесью гордости и любви. Рокочет басом былинный богатырь Добрыня Никитич, первый помощник во всех его детских играх. Грозно рычит олень. Я знаю лишь одного представителя этого миролюбивого травоядного племени, способного издавать такие хищные звуки. В унисон ему ревет бык. Улюлюкают дворовые мужики и сенные девки. Все как всегда. Хорошо-то как… на душе спокойно и на сердце тепло.
— Му-у-у…
Бум!
И тишина. Лишь равнодушный к людским делам огонь хрустит в печи древесиной.
Резко отбросив одеяло, я в чем был, в том и выскочил на крыльцо. А был я в одной ночной рубахе на голое тело. Что поделаешь, здесь такая мода. Шелковых халатов с дракончиками и лилиями не признают. Морозец радостно набросился на меня, впившись ледяными пальцами в белую гладкую кожу, которая тотчас превратилась в «гусиную» с благородной синевой куриц с прилавков счастливых восьмидесятых. Зубы непроизвольно пустились в пляс, отбивая чечетку с угрозой для языка.
— Уф… — облегченно выдохнул я, поняв, что ничего страшного не случилось. Вполне ожидаемое завершение очередной пробы моего чада привнести в местную индустрию развлечений новшество, так сказать, влить свежую кровь в устоявшиеся вековые традиции. А то что за забавы зимой у местной детворы? В снежки поиграть да бабу в снежную превратить. Именно превратить, а не слепить, поскольку они просто подстерегают какую-нибудь неосторожную молодку и, налетев гуртом, душ этак двадцать-тридцать, с головы до ног ее в снегу выкатывают. Один розовый от мороза нос наружу торчать остается. Да визг на всю округу… Ну да это уже позже, когда несчастная жертва детских забав, выбравшись из снега, пожалуется родителям сорванцов, а те в свою очередь возьмутся за вожжи. Исключительно в воспитательных целях. Вот и стоит визг: «Я больше не бу-у-уду…» — над всем посадом. Как видите, досуг у детишек не очень богат. Вот и решил Ванюшка прогресс подстегнуть. А может, ему просто стало скучно? Энергии море, что у того зайца с правильной батарейкой в одном месте. Нужно же ее куда-то направить? Ведь я ему больше двух-трех часов в день за компьютером сидеть не разрешаю, дабы не мешать всестороннему развитию подрастающей личности.
— Молодой человек, — окликнул я сидящего на олене сорванца, укутанного старательными няньками в овчинный полушубок и огромный пуховой платок поверх заячьего треуха.
— С пробужденьицем, батюшка! — привычно приветствовали мое появление присутствующие, сорвав шапки и склонив головы. Это не мои барские замашки, просто такие здесь обычаи. — Как спалось, сил набиралось?
— Доблое утло, па! — отозвался Ванюша. Вообще-то букву «р» он выговаривает, но только произнося раздельно, в словах же она непроизвольно меняется на «л». — А мы тут в коллиду иглаемся.
Ну, это-то я с первого взгляда и без объяснений понял. В загоне у сарая, обнесенном метровым плетнем, стоит Добрыня Никитич, недоуменно комкая в пудовом кулаке красную скатерть и разглядывая лежащего ногами в небо местного быка-двухлетку, прозываемого среди дворни Борька-оболтус. Страшного забияку, между прочим. По правую руку от сарая, на сложенных пирамидой бревнах, из которых по весне я намереваюсь новый гараж… то бишь конюшню поставить, восседают дворовые мужики и девки, по всей видимости долженствующие изображать зрителей на переполненных трибунах. Едва притоптанный снег в загоне, где среди россыпи мелких четырехпалых куриных отпечатков тянутся две цепочки следов размером покрупнее, позволяет воображению дорисовать картину того, что здесь произошло. От ближнего ко мне угла, назовем его красным по цвету наброшенного на угловой столб тулупа, к центру импровизированной арены проложена прямая цепочка следов от валенок размера этак сорок девятого — пятьдесят второго. С противоположного угла, условно синего, прилегающего к сараю, от ворот до центра тянется полоса хорошо перемешанного с землей снега. Легко вообразить, как выпущенный из заточения бык, давая волю своему буйному нраву, роет копытами землю и гневно сопит, отчего его квадратная голова, украшенная парой мощных и острых рогов, окутывается облаком пара, словно у древнего паровоза, отходящего от перрона. Миг, и его налитые кровью глаза замечают одинокую и… пожалуй, нет, хрупкой Добрынину стать не назовешь. А тут в его руках еще и ненавистная красная тряпка. Здесь я особо хочу отметить один факт, дабы помешать некоторым личностям, склонным к поспешным суждениям, огульно охаять меня, дескать, глумлюсь над символами ушедшей эпохи. Так вот, поверженный Добрыней бык является истинным сыном своей древней эпохи, а потому его ненависть к данному предмету сокрыта в инстинктах и не имеет под собой никакой политической подоплеки. Здесь работает тот же закон, который заставляет барана останавливаться перед новыми воротами и смотреть на них, смотреть, смотреть… Да ко всему прочему и цветов рогатые парнокопытные не различают. Если верить ученым… Хотя лично я, в свою бытность единорогом, очень даже неплохо ориентировался в оттенках всего спектра этого разноцветного мира. Да, было время… Идем дальше. Заметив потенциальную жертву бык взревел и бросился в атаку. Для него всякое существо, попавшее в пределы досягаемости, — жертва. Пожалуй, здесь можно сделать исключение лишь для коров, поскольку они становятся жертвами совсем иных его инстинктов, не менее буйных, чем боевые, за что его и терпим. Атака происходит по веками отработанной схеме: разъяренный бык опускает голову, нацелив на жертву смертельно опасные рога, и издает гневный рев. Стремительный рывок, бросивший двухсоткилограммовое тело вперед. Из-под копыт летят комья мерзлой земли и брызги раздавленного в воду снега. Подбадривая своего героя — Добрынин выступающего в роли тореадора, голосят на трибунах болельщики. Он внешне невозмутимо стоит в центре загона, неумело размахивая перед собой красной тряпкой. До столкновения остается мгновение. Удар! Бык, даже не мекнув, рухнул, словно подкошенный. Продолжая двигаться по инерции, он по шею зарылся в снег, перевернулся вверх тормашками и замер. Наступившая вслед за этим тишина и вызвала мое беспокойство. Ну, да все хорошо, что хорошо заканчивается. А бык к вечеру в себя придет.
— Па, а па! Плавда Добля сильный? — заискивающе заглядывая мне в глаза, поинтересовался сорванец. Вот ведь хитрец! Знает же что на проказничал, впрочем, знает и то, что наказывать я его не буду. Не потому что балую, а потому что наказание должно быть соразмерно проступку. А кто из нас, будучи шестилетним мальчонкой, не проказничал? Разве что тот, кто был шестилетней девчонкой. То-то.
— Сильный, — согласился я, с трудом сдерживая бросающиеся в пляс зубы. Им только дай волю — враз без языка останешься. Морозец не то чтобы сильный, но тонкое исподнее не очень хорошая от него защита.
Ухватив быка за рога, Добрыня Никитич оттащил его в сарай и, под довольное ржание тамошней живности и едва слышные аплодисменты овинника, положил на сваленное в его загородке сено.
— Простынешь! — предупредил он меня, закрывая сарай и возвращаясь к своему тулупу. — Иль еще того хуже, отморозишь чего…
— А чего? — тотчас поинтересовался мой сорванец.
— Батюшки светы! — заголосили сенные девки, слаженно бросаясь ко мне. — Совсем замерз кормилец наш.
Не знаю, как они собирались спасать меня от мороза, но я решил не рисковать и поспешно отступил в сени.
— Как же Ванюшенька, отрада очей наших, без братика аль сестрицы единокровной останется?! — заголосила какая-то излишне эмоциональная дура.
«Тьфу на тебя! Накаркаешь…» Здоровье у меня уже не то, что раньше было, не демоническое и не божественное, а простое человеческое. То палец молотком прибью — неделю с повязкой хожу, покудова ссадина заживет, то малиновым вареньем горло от простуды лечу. А нам, богатырям земли русской, больничные не положены. Ибо как враги наши денно и нощно покоя не знают, зубы на отечество наше родное натачивая, так и мы его знать не должны, защищая землицу родную, людей нам дорогих и близких…
— А ну-ка, брысь все на двор! — взревел я, вцепившись в рубашку и отталкивая ладошки с медвежьим салом, которым сердобольные бабы решили спасти меня от обморожения, натерев оным соответственные случаю места. Какие места? Пятки, разумеется, а вы чего подумали? Как-как? Ну, знаете ли… люди здесь, конечно, простые, но… действительно излишне усердные в желании помочь. Дай им волю, может, и добрались бы до тех мест, про которые вы подумали. А так они поохали, повздыхали, но послушно покинули светлицу, гуськом выйдя во двор.
— Уф… — облегченно вздохнул я, набросив на плечи медвежью шкуру и забравшись с ногами на лавку у печи. Волна тепла, легонько покусывая ставшую гусиной кожу, мягко обволокла меня, — Уф…
Скрипнула, приоткрывшись, дверь, и в образовавшийся зазор на меня уставились внимательные оленьи глаза. Рекс — так зовут этого оленя, который раньше был в упряжке самого Деда Мороза Красного Носа. Хотя последнее время нос у него уже не такой красный — Баба Яга закодировала новогоднего визитера с помощью своей народной медицины. Пока что действует, несмотря на то, что Мороз у нас персонаж сказочный, наделенный волшебными силами. Видать, не по силам оказалось его волшебству код бабкин подобрать или сломать… Обозрев обстановку, олень распахнул дверь шире и вошел в дом, бесшумно ставя копыта на лежащую на полу медвежью шкуру. Восседающий на его спине Ванюшка подергал за рога, давая команду остановиться. В не успевшем закрыться дверном проеме возникли нерешительные лица его нянек. Трех тетушек не очень почтенного возраста, но весьма солидной комплекции. Здесь Дам такой комплекции ласково называют «косая сажень вдоль и поперек». Почти как у богатырей русских. Только замерять нужно в несколько иной плоскости: от мощного, внушительно оттопыренного зада до дерзко бросающего вызов Ньютону и его закону бюста неопределимо огромного размера. Как сказал классик: «Есть женщины в русских селеньях…» Одного не пойму: как им хватает сил везде поспевать за моим сорванцом? У него же словно шило в одном месте…
— Заходите, чего уж там, — позвал я их, — Сказал же, заходите! Не студите хату.
Они вошли гурьбой, наглухо закупорив сени, но при этом умудрились освободиться от верхней одежды и приступить к своим непосредственным обязанностям. Пройдя в горницу, они довольно проворно сняли с оленьей спины Ванюшку, а затем рассредоточились: пока одна разоблачала мое покорно стоящее чадо, охая и вздыхая по поводу вспотевшей головы и промокших валенок, две другие вытеснили Рекса в сени, а уж оттуда и на улицу. Олень, уж на что боевой зверь, но перед таким напором стушевался и покинул помещение. Что довольно странно… Он обычно без раздумий и сомнений бросается на любого противника. Превосходящего его как численно — неравенство сто к одному для него не повод отказаться от драки, а лишь провокация, так и массой тела: такая Моська, как он, слона если и не облает, то хвост и хобот отгрызет однозначно. Были прецеденты. Хотя слонов на Руси исстари не водилось, зато Змеев Горынычей хватало. Раньше… Последнего не без помощи того же Рекса мы извели. Правда, головы его у меня над камином нет. Да не очень и хотелось. Чего не скажешь про одного моего знакомого идальго с благородством в сердце и нелепыми ляпами в движениях, который о подобном трофее просто-таки бредил. Ему для полного счастья хватило бы и одной из трех голов. Но пока мы были заняты более насущными проблемами, а конкретно спасением моей жены, на тот момент еще будущей, от самого Сатаны Первого и Единственного, какой-то любитель легкой славы пустил тушу Горыныча на колбасу (пробовал ради интереса — мне не понравилось, жилистая больно), а кости продал эскимосам для постройки чумов под видом китовых. Ну, да это дела давно минувшие…
— Па, а па? — окликнул меня Ванюша, елозя на табуретке, куда его пристроили в ожидании, пока подогреется крынка молока.
— Что, сынок? — отозвался я, выныривая из воспоминаний.
— А ты не селдишься на меня?
— Немножко.
— А как немножко: чуть-чуть или множко?
— Чуть-чуть.
— Ага… — задумался ребенок, что-то мысленно складывая-вычитая.
Достав из печи крынку молока, нянька наполнила кружку до краев и, добавив для сладости ложку липового меда, протянула Ване:
— Отпейте молочка тепленького, для тела и духа дюже полезного, Иван Лелевич.
— Не хочу! — ответил ребенок, скосив глаза на меня, Хотя для своих шести лет он вполне самостоятелен, несмотря на обилие нянек вокруг него, а может, и вопреки их излишней заботе. Но это лишь на период Ливииной командировки, а так мы сами вполне справляемся с его воспитанием, а мамки-няньки лишь обеспечивают эскорт во время прогулок на улицу. Иногда еще Добрыня Никитич помогает, на правах крестного отца. Только он в большей степени партнер по забавам, чем наставник.
— Ах ты, батюшки светы! Да как же это?! Детям молоко положено пить. Испейте хоть глоточек, — взмолилась нянька.
— За папу, — предложила ее помощница.
— А я песенку спою, — перешла к угрозам третья.
— Не хочу песенку, — заявил Ваня.
— А чего ж твое сердечко хочет?
— Хочу «Дум» тлетий, и чтобы не глючный, «Сталкела»…
— Стоп, — остановил я полет детской фантазии, Ему дай волю развернуться, так он им такого поназаказывает… А у них, между прочим, образование как таковое совершенно отсутствует. Что, согласно бытующему ныне мнению, является несомненным плюсом к их женским достоинствам. Это Ванюшка у нас ребенок для этого мира продвинутый. С компьютером на «ты», да и специально доставленный из передового двадцать первого века домашний учитель весьма лестно отзывается о его успехах в арифметике и языках. Последнее-то совсем не удивительно — наследственность. (При любом упоминании об этом меня распирает от гордости, словно воздушный шарик от мощной струи воздуха.) Любой мелкий черт, повертевшись по злачным местам совершенно ему незнакомого народа недельку-другую, начинает вполне сносно разговаривать на местном наречии. Так чего уж тут про высших существ говорить.
Скрипнув дверью, в избу вошел Добрыня. Как всегда чинный, неспешный… и такой огромный.
— Не помешаю?
— Ну что ты. Присаживайся к столу, — предложил я. — Сейчас завтракать будем.
— Так уже день на дворе.
— Лучше поздно, чем никогда.
— Так я уж отзавтракал в трактире, — ответил Добрыня Никитич, опустившись на скамейку. Он отвязал от пояса кумачовый кошель и принялся старательно развязывать его. — В шинке «Косолапый обжора на привале».
— Значит, обедать, — решил я, с легкостью находя выход из тупиковой ситуации, — А вы, молодой человек, свое молоко все же выпейте.
— Что-то не хочется.
— Мама что тебе перед отъездом говорила?
— Что очень любит меня, — начал перечислять маленький хитрец. — Чтобы я побольше на свежем воздухе бывал… А мы вот с Доблей на свежем возду…
— А еще? — не давая ему перевести разговор в другое русло, настойчиво поинтересовался я. Он научился хитрить не так давно и с той поры усердно совершенствуется в этом крайне важном для жизни человеческом умении.
— Чтобы без взлослых со двола не ходил. А Леке, он ведь взлослый. С ним можно?
— С Рексом нельзя.
— А…
— С Пушком тоже нельзя. И перед тем как идти, нужно у меня спросить: «Можно ли?»
— Сплошу, — пообещал Ванюшка.
— Молодец. А еще что говорила? Про поведение, — напомнил я.
— Чтобы за тобой плисматливал, — признался ребенок, вызвав у меня неожиданный приступ кашля. — А то в постели до обеда валяться будешь и елку не налядишь…
— Э… Вообще-то это к делу не относится. Я про что тебя спросил?
— Что мама говолила.
— Она ведь говорила, чтобы ты нянек слушался?
Три дородные тетки в унисон кивнули, подтверждая достоверность моих слов.
— Говолила, — поник головой ребенок, всем своим видом пытаясь походить на первых Христианских мучеников. Вздохнув так жалобно, что впору учить стенаниям привидений, он взял в руки кружку с теплым молоком и принялся его пить медленно, мелкими глотками. Не сводя при этом с меня своего жалостливого взгляда, полного вселенской скорби и осознания вопиющей несправедливости этого жестокого мира, давшего взрослым право заставлять детей пить противное теплое молоко с медом. Брр… какая гадость!
Терпеливо выдержав его взгляд, я выстоял против психологической атаки и был вознагражден чувством выполненного отцовского долга.
— Допил? Вот и умница.
— Попили-покушали. — Радостно квохча, няньки принялись кружить вокруг дитятки. — Мы рученьки наши белые после трапезы вытрем-вымоем начисто да насухо, уста наши пухленькие да аленькие, словно у девицы-заряницы…
— И ничего они не пухлые, — надулся Ванюшка.
— Конечно не пухлые, — поддержал я своего любимца. — Очень даже мужественные губы. Решительные и… и… вообще.
— Ох ты ж, батюшки! — закивали головами няньки. — Уста наши словно с былинных героев писаны, защитничек вы наш будущий. Всей степи дикой гроза, девицам юным отрада и защита, князю Красну Солнышку гордость и опора, детишкам малым пример для подражания.
— Хм… Вы бы, девицы красные, — невольно перенимая их стиль речи, я вклинился в поток неприкрытой лести, — не очень-то хвалили его. А то, вишь, нос к потолку задрал, того и гляди со скамьи на пол сверзится.
— И ничего я не задлал, — заявил Ваня, спрыгнув с табурета и забравшись мне на руки. — Ласскажи мне, Добля, пожалуйста, истолию про богатылей.
— А ты вон отца попроси, — в десятый раз перерывая содержимое полупустого кошеля, посоветовал Добрыня Никитич. — Он у нас средь богатырей самый-самый.
— Сильный? — спросил Ванюшка.
— Илюша посильнее будет, — прямолинейно ответил богатырь.
Я же надулся от важности. Приятно, что тебя самым смелым и умным считают.
— Гелоический? — продолжил допытываться истины ребенок.
— И здесь Илюша Муромец поперед будет.
— Хлаблый?
— Это у нас Лексей сын поповский, — немного уменьшив мою улыбку, признался Добрыня. — Отчаянный, просто жуть.
— А какой тогда?
— Разговорчивый.
Да уж… Болтун, выходит. Прямо-таки находка для шпиона.
— Так па только про Балмалея сказки лассказывает. И Айболита.
— Какого Айборита? — удивился Добрыня. — С таким мы вроде не сталкивались.
— Айболита, — поправил его я. — Это детская сказка. Мне она очень раньше нравилась.
— А… А я думал, ты про наше приключение рассказывал.
— Да нет…
— Какое плиключение? — уловив основную идею, тотчас поинтересовался Ванюшка. — Ласскажи, па!
— Поведайте, кормилиц наш, о деяниях своих великих, — дружно поддержали его няньки. Театрально прижимая к груди руки и восторженно хлопая ресницами. По комнате ветер загулял — ей-ей, не вру!
— Так не пойдет, — заупрямился я. — На голодный желудок я не рассказчик. А ну-ка, мамки-няньки, накрывайте стол. Трапезничать будем.
Они попробовали отвертеться от поставленной перед ними задачи, мотивируя это тем, что им-де за ребенком нужно присматривать. Пришлось проявить помещичье самодурство и настоять на своем. Хватило строгого взгляда исподлобья.
Пока шли приготовления к обеду, я ушел в свою комнату, служащую одновременно кабинетом и библиотекой, — одеваться. Ванюшка, получив на то мое родительское соизволение, отправился терзать мышь. Последнее время он увлекся какой-то «стрелялкой» с непроизносимым названием, вся суть которой заключается в умении лихо расстреливать наваливающихся со всех сторон демонического вида монстров, на фоне которых настоящие бесы и прочая адская нечисть покажутся компанией милых существ. Иногда я задумываюсь, а не в глубинах ли человеческого разума возникают те ужасные образы, которые затем используют верховные демоны для своих воплощений. У меня у самого парочка таких… была. В бытность Асмодеем, верховным демоном преисподней.
Поприветствовав пользователя нежным женским голосом, операционная система сообщила текущее время и замолкла. Ей на смену пришел проигрыватель, запустивший музыкальную подборку, скомпонованную по большей части согласно моему вкусу, как самого активного слушателя, в режиме случайного выбора. Первым выбор упал на вагнеровский «Полет валькирий» в современной началу двадцать первого века обработке одного весьма виртуозного гитариста. Пока валькирии набирали высоту и скорость, загрузилась игрушка, и в переработанную версию классической мелодии вплелись гулкие взрывы ракет и пронзительная дробь пулеметных очередей. Может, это педагогически и неправильно — позволять малышу играть в такие игры, но, по моему глубокому убеждению, сотни часов перед плывущим по экрану монитора прицелом принесут куда меньше вреда детской психике, чем случайная, но довольно типичная уличная сценка пьяного выяснения отношений. И даже не само насилие, хотя тоже мало приятного, а антураж в виде спешащих мимо людей, просто не желающих вмешиваться. Безразличие к чужой боли — вот что превращает людей в «зверей». Это одна из причин, почему я поселился здесь, а не в передовом третьем тысячелетии.
Вернувшись в горницу, я обнаружил, что Добля, так называет Добрыню Никитича Ванюшка, не только сокращая имя, но и привычно не выговаривая букву «р», ну и я иногда ради шутки, так вот, он отложил в сторону свой кошель и теперь тщательнейшим образом исследует содержимое своего пояса.
— Ты что-то потерял? — спросил я.
— Да письмо куда-то сунул, — признался он. — А теперь найти не могу.
— Что за письмо? Важное или…
— Тебе.
— Мне?! — удивился я. — От кого оно?
— Тебе конечно же. А от кого — то мне неведомо.
— Как так?
— Так вышло. По дороге, верст за пять от посада твоего, встретился мне странный такой незнакомец. Он-то его и передал для тебя.
— Что значит странный? Опиши внешность, — попросил я, насторожившись. Назвать здешнюю мою переписку особо активной трудно — десяток-полтора писем за год.
Добрыня Никитич отложил пояс и задумчиво наморщил лоб.
— Весь какой-то… говорю же, странный. Одет не поймешь во что — нелепица какая-то. Шуба — не шуба, тулуп — не тулуп. Самого не рассмотреть — с головы до ног укутался. Только все равно дрожал, словно лихоманкой страдает. Замерз, наверное, сердешный. И взялся откуда — непонятно. Коня не видно, да и Гнедок собрата почуял бы да ржанием с ним перекликнулся. Следов тоже не видно было, но их, верно, замело. Не знаю, сколько времени он простоял у дороги, но снегом его занесло изрядно. Я-то сперва решил, что замерз, убогий, а он, поди ж ты, открыл рот и говорить начал. Слова произносит, а сам глаз от земли не отрывает, словно вещицу оброненную высматривает.
— И что он сказал?
— Передай, говорит, хозяину местному, которого Лелем кличут, послание это. И добавил: в руки отдай. Взял я послание. Отчего ж не взять? Все равно по пути, да и зачем человеку отказывать в просьбе его малой?
— А дальше?
— Все. Предложил его сюда подвезти, чтобы, значится, самолично в руки твои послание передал, но только он наотрез отказался и прочь побрел.
— И где оно?
— Ищу…
Скрипнула дверь, просунувшееся бородатое лицо, расплывшись в улыбке, пожелало всем присутствующим здравствовать многие лета.
— И тебе здоровья крепкого, — ответил Добрыня.
— Здравствуй, Кузьма. — Узнав в визитере своего конюха, я поинтересовался причиной визита: — Чего тебе?
— Здесь вещичка одна отыскалась, девки бают, что Добрыня Никитич обронил вроде, когда, значится, с Борькой-оболтусом, ну, быком нашим буйным, на смертный бой выходил. Косточки молодецкие размять, за справедливость побороться.
— Послание, — сообразил Добрыня. — А я его ищу…
Конюх подал мне свернутый в свиток кусок выбеленной бересты, перевязанный черной шелковой ленточкой и запечатанный сургучной печатью с оттиском перстня. Овальной формы контур, в котором расположен нахмуренный человеческий череп с пристроенным под острым подбородком округлым галстуком-бабочкой, сильно смахивающим на символ бесконечности — лежащую на боку восьмерку.
— И что это? — поинтересовался Добрыня, дождавшись, пока я ознакомлюсь с посланием.
— Завещание.
— Чье?
— Кощея.
— Какого? — инстинктивно спросил богатырь. Хотя какой еще Кощей может быть?
— Бессмертного…
Наследство будем делить по-братски.
— Батюшка, кормилец наш, извольте откушать, — окликнула меня нянька. — Уж стол накрыт.
— Позже, — отмахнулся я, внимательно перечитывая Кощеево завещание. Он тут такого наплел…
— Так щи уж разогреты, а с ними и котлеты.
— Позже-позже…
— И кашка молочком парным заправлена да медком липовым подслащена…
— Потом.
— Так самовар уж пыхтит вовсю — старается, кипятком едва не обе… э… брызжет, в общем.
— Я же сказал — позже.
— Так наливочка клюквенная греется… Может, в погреб вернуть?
— Уже идем, — в один голос решили мы с Добрыней, поднимаясь на ноги. — Ничего не нужно убирать.
— Ах, вы ж, батюшки-светы, изголодались-то как! — как одна всплеснули руками няньки, восторженно глядя на наши решительные лица и движения.
— За встречу! — предложил я, не пытаясь изобрести паровоз там, где еще по деревьям лазят.
— За встречу, — согласился богатырь, подняв кубок.
— А вы чего замерли, словно сфинксы египетские, — прикрикнул я на робко замерших нянек. — А ну-ка взяли по чарке.
Возражений не последовало. Равно как и промедления…
Выпив за встречу, я причмокнул, наслаждаясь густым букетом наливки, — к слову сказать, клюква основной компонент, на котором ее настаивают, но отнюдь не единственный, — и пододвинул к себе миску со щами.
— Хороша наливочка, — крякнул Добрыня, проявив богатырскую солидарность.
Няньки согласно закивали, но чувство долга победило искус, и они, отвесив низкий поклон, при исполнении которого у меня возникли сомнения: не перевесят ли их роскошные бюсты? — но обошлось, — и поспешили в комнату Ванюшки. Чтобы быть под рукой, ежели ребятенку чего понадобится. Через минуту оттуда донеслись возгласы: «Ох ты ж, страсти какие! Ужасти преисподней! Не приведи Господи!» — перекрывшие предсмертный вой поверженного боса и рокочущий голос Крупнова:
Приняв издаваемые нянюшками звуки за возгласы восхищения его умением уничтожать разнообразную виртуальную нечисть, Ванюшка принялся давать комментарии, не скрывая прорывающиеся в голосе нотки превосходства профессионала над полными дилетантами:
— Вот этот здоловый, с четыльмя луками — это главный влаг. Он огненными камнями кидается… А головы нет потому, что я ее из лакетной пушки отстлелил. Много лаз стлелял, пока она не… — бабах! — и в клочья. А это гоблины. Они по мне из луков стлеляли. А я их всех из лазелного лужья пелест… Получай!!!
Вспыхнувшая схватка потонула в грохоте опрокинутой мебели.
Опять двадцать пять!
Поспешив в комнату сына, я обнаружил его азартно расстреливающим из Четырехствольного пулемета целую армию вооруженных топорами орков и три распластавшихся за его спиной бесчувственных тела. Непривычные к чудесам передовых технологий нервы нянек не выдержали свалившегося на них испытания, а уж позже хлипкий комод не пережил рухнувших на него тел.
— Чего это они? — удивился Добрыня.
— Обморок. Лучше помоги в светлицу перенести, а то я сам не подниму.
— Не уверен, что и вдвоем осилим, — с сомнением протянул богатырь, но взялся за плечи ближайшей к выходу няньки.
Пока ребенок, полностью отринув окружающую его действительность, восстанавливал справедливость на одном из уровней в отдельно взятой игре, мы перенесли мамок-нянек на лавки и попытались привести в чувство.
Безрезультатно.
— Ладно, — заявил я, потирая ушибленную ладонь. А у девицы на щеке и следа не осталось. — Пускай отдыхают.
Пропустив еще по чарке, мы завели неспешный разговор о том о сем… Как-то сам собой он незаметно перешел к странному посланию, принесенному Добрыней.
— Прочти, — попросил богатырь. — Зело любопытно узнать, кому бессмертный злодей свой меч-кладенец завещал.
Откашлявшись, я достал из кармана свиток и прочитал послание, в котором зловещим почерком… Хотя в самом почерке нет ничего зловещего, он просто-напросто корявый и сильно смахивает на попытку хромой курицы выковырять из земли червяка, а вот почерневшие брызги крови на пергаменте… В общем, внешний вид свитка определенно навевает мрачное настроение. Дословно в завещании было следующее:
Там еще ниже было дописано, а затем поспешно замалевано что-то о том, что нужно переписать это послание пять раз и разослать по пяти разным адресам, и что-то там мне за это будет, кажется, счастье, но я не уверен — слишком неразборчиво написано. А раз так, то и читать вслух замалеванную надпись я не стал. Опустив ее по воле автора завещания.
Замолчав, я свернул бересту в рулончик и сунул в стоящий на столе ларец, к письменным принадлежностям. Десяток остро заточенных гусиных перьев, среди которых случайно завалялось павлинье, герметически закрытая баночка с чернилами и обыкновенная шариковая авторучка с рекламным слоганом неизвестной мне фирмы «Новый Дом»: «Местами обеспечим всех». И пояснение в виде подписи: «Гробы оптом и в розницу». Вот она, вездесущая реклама…
— И что ты думаешь? — поинтересовался Добрыня Никитич.
Я равнодушно пожал плечами: «Что тут думать?»
— Нужно идти елку наряжать. Я жене обещал.
— Я про завещание Кощеево… — уточнил Добрыня.
— Про него я не хочу думать. Он бессмертный, так что подождет. После праздничков съезжу, на месте разберусь.
— И то верно, — согласился богатырь, поднимаясь с лавки. — Пошли елку украшать.
— Пошли. — Поднявшись из-за стола, я его предупредил: — Только сперва ее найти нужно, да срубить, да из лесу принести…
— Зачем рубить? — удивился богатырь. — Так принесем.
— Так что, топор не брать?
— Отчего же? Возьми. Может, от волков обороняться придется. Нынче они изголодались и оттого дерзкими дюже стали. Могут и наброситься.
Стараясь не выказать удивления, я надел валенки и сунул за пояс топор. На всякий случай…
Оставив Ванюшу на попечение начавших приходить и себя нянек, мы отправились за елкой.
— Куда пойдем? — уточнил богатырь.
— А вон в тот лесок.
Обогнув усадьбу, мы с Добрыней неровной, но целеустремленной походкой углубились в смешанный лес, где ели соседствуют с березами, а дубы с осинами, и принялись выбирать подходящее дерево.
— И какая лесная красавица украсит наш праздник? — поинтересовался у меня Добрыня Никитич, уперев руки в боки и поводя головой из стороны в сторону. Выбор не очень большой, но тем не менее…
— Может, я? — предложил робкий девичий голос из заснеженной чащи лесной, где лишь зверям диким рыскать да партизанам.
Мы с Добрыней изобразили синхронный разворот вокруг своей оси и изумленно уставились на одиноко стоящую среди непроходимых зарослей лысую девушку, лишенную не только одеяний, но и скромности. Ибо своего вида она нимало не смущалась и попыток прикрыться хотя бы на манер Евы — листочком — не предпринимала, несмотря на робкий голос и юный вид. Худенькая — ребра так и светятся сквозь мраморной белизны кожу, с крохотными бледными бутонами груди и непомерно длинными ногами, острыми коленками внутрь, она стоит, прислонившись к замшелой сосне, и мелко дрожит на обжигающе пронзительном зимнем ветру. Но при этом смотрит на нас открыто, с нескрываемым предложением во взоре бездонных зеленых глаз. Вот только с волосами у нее проблема. И обыкновенным шампунем ее не решить. Необыкновенным тоже…
— Кто ты, красавица? — поинтересовался я. — И что делаешь…
— Сегодня вечером, — перебив меня, обратился к девушке Добрыня.
— Не знаю, — призналась она. И сделала небольшой шаг в нашем направлении. Снег едва слышно скрипнул под ее голой ступней с выпачканной в земле пяткой.
— Ты, видать, замерзла? — с ноткой сочувствия в голосе поинтересовался богатырь, расстегивая тулуп.
— Замерзла, — ответила девушка, делая еще один, более решительный шаг в нашем направлении.
И тут в чаще что-то затрещало, заухало…
Девушка испуганно вздрогнула, встрепенулась всем телом и попятилась.
Я потянулся за топором, вспомнив рассказы Добрыни о волчьих голодных стаях, пытающихся решить продовольственную проблему за счет одиноких путников.
Качнулись деревья, роняя с голых крон пласты снега, расступился кустарник, открыв тропинку, и из леса вышел невысокий мужичок в скособоченном заячьем треухе, в лаптях поверх шерстяных носков и в выцветшем камуфляжном плаще зимнего образца с меховой подкладкой.
— Опять?! — грозно вопросил незнакомец, уперев руки в боки, а взор — в незнакомку.
— Невиноватая я, — пропищала девушка. — Они сами пришли…
— Вот я тебе, проказница! — Достав из кармана зеленый ивовый прутик, мужик в камуфляже хлестко приложился им по щуплым полушариям девичьего зада.
Она взвизгнула и попыталась убежать.
— Проказница! — И прутиком. — Егоза!
— Я больше не буду! — выкрикнула девушка, бросаясь грудью на дерево.
— Я зажмурил глаза. Правда, недостаточно быстро для того, чтобы не заметить, как ее тело вместо удара слилось с древесным стволом, погрузившись в него. Обратно я открывал глаза много стремительнее, чем закрыл, но девушки уже не было. Лишь мужичок пару раз прошелся прутиком по древесному стволу, да вскрикнуло по-человечески подвергшееся экзекуции дерево.
— Это непедагогично, — заявил я, нахмурив лоб.
Мужичок в камуфляже обернулся ко мне.
— А, старый знакомый, — сказал он, обескуражив меня.
— Простите. Не припомню…
— А кто за мной на олене злобном по лесу гонялся?
— Я?
— Ты, ты. У избушки заброшенной…
— Леший! — тотчас вспомнил я. И не самые это были приятные воспоминания. Хотя и минуло уже немало годочков… Из-за его дурацких игр мне тогда не удалось вовремя предупредить Заречный хуторок о готовящемся набеге орды степняков. Что с одной стороны хорошо — они не волновались напрасно. Но с другой не очень — мне пришлось самостоятельно обратить орду в бегство. Ну… не самостоятельно, а с помощью оленя Рекса, именно во время той погони показавшего свой истинный нрав. Нрав величайшего воителя среди парнокопытных. Я тоже заработал имидж отважного богатыря. Хотя и не по своей воле — не успел вовремя слезть с оленьей спины, а потом уж поздно было.
— Он самый, — подтвердил леший. — Собственной персоной.
— А давай его поймаем, — предложил я несколько пьяным голосом. Попустивший было на морозе алкоголь пробился-таки к мозгу и разбудил бесшабашную удаль.
— А зачем? — удивился Добрыня.
— Чтобы люду больше козней не творил. Детей малых, в лес случайно забредших, в топи не заманивал. И девок не того.
— Чего «того»? — в один голос поинтересовались богатырь и леший.
— Тоже не заманивал.
— А у тебя оружие есть? — спросил Добрыня, сдвинув шапку на затылок.
— У меня топор, — похвалился я, пытаясь извлечь из-за пояса вышеназванный инструмент лесорубов и раскольниковых.
— А у меня хлыст.
— Злые вы, — обиделся леший. — Я к ним со всей душой…
— У тебя души нет! — категорично заявил я. — Я Библию с картинками и пояснениями читал и знаю.
— Да я сам, между прочим, душа! — закричал леший, ударяя себя кулаком в грудь. Гул прокатился над лесом, отозвавшись множащимся вдалеке эхом и требующим соблюдать тишину карканьем вороны. — Я душа леса.
— Какая ты душа?! — возмутился я, — Ты его надзиратель. Тиран! Диктатор!!!
— Я?!
— Ты.
— Нет!
— А вот и да! — Отстаивая свою точку зрения, я указал на сосну, в стволе которой скрылась лысая девушка, — Я кто вот ее… такую хрупкую, болезненную… лозиной да по мягкому месту охаживал? Сатрап!
— Так я любя, — развел руками леший. — В воспитательных целях. Увяжется ведь за человеком каким, да и сгинет навеки, Без лесу деве лесной жизни нет.
— А чего она лысая? Болеет? — поинтересовался Добрыня.
— Так зима же… Листва как по осени опала, так теперь только весной и отрастет, соками пробудившейся ото сна землицы питаемая.
— Ну, если так… — протянул я. — А людей ты зачем водишь?
— Скучно.
— Тебе веселье, а они гибнут.
— А вы зачем в лес с топором пришли?
— За елкой.
— Рубить? Для веселья? А они от этого гибнут.
Я растерянно замолчал, не зная, что ответить на его и общем-то справедливое замечание.
Но тут к разговору подключился Добрыня Никитич:
— Топор у нас от волков обороняться.
— И елку рубить не намеревались?
— Не-а, — заверил богатырь лешего. — Мы так.
— Как так?
— А вот так, — ответил Добрыня, подходя к трехметровому деревцу — настоящей лесной красавице. Сняв рукавицы, он поплевал на руки и ухватился за шероховатый ствол. — Ну-ка, милая, давай!
Если елка ему что-то и ответила, то я этого не услышал. Земля у основания ее вспучилась, и из нее показались корни.
— Посадим во дворе, — пояснил Добрыня, взваливая выдернутое с корнем деревце себе на спину. — Мы так завсегда делаем.
— Ну ежели так… — протянул леший, — то оно конечно.
— Нам пора, — заметил я. — Бывай!
— Постой! — задержал меня леший, ухватив за рукав.
— Чего тебе?
— Извини, что тогда так вышло. Не люблю я пришлых.
— Чего уж там, — отмахнулся я. — Дело минувшее.
Помахав нам вслед, леший обернулся и, сделав пару шагов по возникшей среди зарослей тропинке, растворился в укрытых снегом кустах. Ни веточка не дрогнула, ни снег не захрустел под его лаптем. Вот он был — и вот его уже нет. Тропинка исчезла так же внезапно, как и появилась.
— Тебе помочь? — поинтересовался я у Добрыни, несущего на спине дерево с довеском в виде кубометра земли.
— Справлюсь. Здесь и идти-то… версту — не больше.
Дойдя до подворья, я взопрел, что та мышь в бане, и заморился сильно. А былинный богатырь, прислонив деревце к стеночке сарая, ухватил лопату и, поплевав на ладони, спросил:
— Где копать-то?
— А вон там, — указал я на центр двора.
Пока он трудился с настойчивостью экскаватора, но с куда большей результативностью углубляясь в мерзлый грунт, я отдышался и даже сумел приобщиться к процессу:
— Немного расширь. Вот так. Хорошо. Теперь углуби…
На крыльцо вышел Ванюшка в сопровождении нянек, отошедших от шока приобщения к передовым компьютерным технологиям. Лишь неестественная бледность обычно розовых лиц и глаза по рублю напоминают о пережитом ими стрессе.
— А что вы делаете? — поинтересовался ребенок.
— Елку хотим посадить.
— А зачем?
— Чтобы нарядить игрушками.
— А подалки Дедушка Молоз мне принесет?
— Принесет, — пообещал я ребенку.
— А пускай, это сестличка будет. Маленькая. Как у Малфы.
— А… э… — растерялся я, — Может, на следующий год.
— Я хочу в этот.
— Но так быстро это не…
— А я уже все плиготовил, — заверил меня ребенок, заговорщицки подмигивая.
— Ч-что приготовил? — Вот она, обратная сторона акселерации и излишней доступности информации.
— Капусту.
— А?..
— И все остальное.
— Давай все же ограничимся чем-нибудь другим. Хорошо?
— Плохо. Но если Дед Молоз не может… пригорюнился ребенок.
В ворота усадьбы со свистом и воем ворвался стремительный порыв ветра, укутав все подворье снежной пеленой.
— А вот и я, — сообщил хрипловатый голос. — Не ждали?
— Нет, — закрыв лицо рукой, ответил я. Напрасно пытаясь что-либо рассмотреть сквозь пальцы в непроглядном круговороте снежинок.
— Хм. А мне показалось, что я только что слышал мое имя?
Тем временем принесенный порывом ветра снег начал медленно оседать, позволив рассмотреть появившиеся во дворе сани, запряженные низкорослыми косматыми лошадками. С мощными ветвистыми рогами на головах к тому же… Олени?!
Радостно порыкивая, из сарая выскочил Рекс.
— Мороз Иванович? — неуверенно произнес я, рассмотрев выбирающуюся из саней фигуру, укутанную в тяжелый полушубок ярко-красного цвета с белоснежной меховой оторочкой.
— Он самый. И не один… Так кто меня вспоминал?
— Я, — признался Ванюша.
— Подарок хотел заказать? — догадался Мороз Иванович, подойдя к ребенку и склонив к нему свое лицо с бородой по пояс и покрытыми инеем усами.
— Да.
Я подошел к саням и подал руку его малолетней внучке. Это относится к ее психологии и внешнему облику, поскольку считать прожитые года сказочного существа занятие неблагодарное. Одно — собьешься, пока все сосчитаешь, второе — никакой полезной информации о личности они не несут. Насколько мне известно, за последние лет семьсот она совершенно не изменилась. Все такая же веселая и беззаботная щебетуха с фигурой девочки-подростка. Сама росточка невеликого, зато толстая блондинистая коса по пояс. Огромные голубые глазищи так и сияют на круглом лице с миленькими ямочками на розовых щечках.
— И чего бы ты хотел? — улыбнулся Дедушка Мороз.
— Сестличку, — честно ответил Ванюшка.
— А… у… э… — Улыбка на лице сказочного поставщика подарков под новогодние елки стала несколько натянутой.
— Значит, не можете, — сообразил Ванюша.
— Ну… э… — Растерявшийся Мороз обернулся ко мне за помощью. Я пожал плечами. Он почесал потылицу и предложил моему сынку: — Хочешь мороженое?
— Пломбир или эскимо?
— Яблоко, — ответил дед Снегурочки, достав из кармана вышеназванный фрукт, замороженный до стеклянной твердости.
— Холодного не ешь, — предупредил я Ваню. — Вон, нянькам отдай, пускай возле печи положат. Оттает — съешь.
Снегурочка, чмокнув меня в щеку, спросила шепотом:
— Почему ребенка обижаете? Трудно, что ли?
— Так он только сегодня сказал.
— Тогда да, никак не успеть, что-то прикинув в уме, согласилась Дедморозова внучка. — Или успеете?
— Шутишь?
— А временные карманы на что? — вопросом на вопрос ответила Снегурочка, направляясь к Ванюше с раскрытыми объятиями — Какой большой вырос. Ты ли это, Ванюша? Аль богатырь какой?
Что она имела в виду? При чем тут карманы?
Мое чадо засмущалось и робко кивнуло головой. Мол, я.
— А где хозяйка? — поинтересовался Мороз Иванович.
— В командировке. Обещала быть завтра к обеду, — ответил я, на пару с Добрыней выпрягая оленей из саней. Они радостно по фыркали, обмениваясь с Рексом новостями, по бодались маленько, радость встречи демонстрируя, и отправились знакомиться с местными достопримечательностями. С Рексом в качестве гида, разумеется. За этих можно не беспокоиться. Даже в одиночку мой олешек со стаей волков легко справится. Лишь шерсть будет над степью еще долго летать. А уж вшестером… Есть вполне состоятельная версия, что динозавры вымерли не сами собой, их вытеснили северные олени, когда север устремился на юг, а они следом за ним и за снегами. На первый взгляд звучит как ахинея, но., видели бы вы, каков Рекс в пылу сражения. Давеча валькирии из Валгаллы ко мне наведывались, хотели сменить своих крылатых кобыл на оленей, поскольку им-де агрессивности не хватает. Я отсоветовал. Им-то с кем приходится в основном работать? С героями-викингами. А они там через одного берсеркеры, бесноватые то есть. Укусит еще лохматого, заразит… Страшно представить, что мог бы натворить Рекс, подхвати он бешенство. Это же крушение исторической справедливости и несправедливости заодно. Десяток оленей-берсеркеров хтонического[1] волка-переростка по кличке Фенрир со всей его стаей со свету сживут задолго до Рагнарёка[2], и не посмотрят, что тому еще Луну глотать надо. А асам[3] и эйнхериям[4], которых валькирии в чертоги Одина с полей битв земных умирающими наносили, что делать? Завянут без великого сражения, словно герань на подоконнике без должного полива. Валькирии улетели ни с чем, по-валгаллски громко хлопнув дверью: Обиделись, видимо. Но подарок, кованую маску, человеческие черты лица которой, надень ее — кривятся в шутовской гримасе, сопровождаемой хихиканьем, не забрали. Вещица бесполезная, но моему мальцу нравится в ней играться, изображая различных великих воителей прошлого, настоящего и будущего.
— Устали небось с дороги-то? Прощу в дом, — пригласил я гостей.
— Так вы, кажется, елку наряжали? — напомнил Мороз Иванович, обнаружив посаженную посреди двора лесную красавицу и огромный короб украшений для нее. — Давайте вместе это сделаем.
— Никогда еще не наряжала, — призналась Снегурочка. — Интересно же.
— Чего там интелесного, — махнул рукой Ванюша. — Бели из колобка иглушку и вешай на ветку.
— А меня, Ванечка, научишь?
— Научу, — согласился ребенок, подбоченившись.
Под его чутким руководством мы справились с развешиванием игрушек, конфет и фруктов в два раза медленнее, чем я планировал сделать это сам. Зато в процессе поучаствовали все, получив при этом массу положительных эмоций.
К тому времени когда в коробке осталась лишь огромная звезда, которую надлежало водрузите на макушку, к приведению вечнозеленого дерева в праздничный вид были приобщены все оказавшиеся в обозримом пространстве люди. И не только… Досталось задание и домовому, который неосторожно сунулся на двор — сосчитать количество прибывших гостей и прикинуть: а не пора ли ключ от подвала куда подальше спрятать? Шучу, конечно. Он у нас при всей домовитости натура хлебосольная. В том смысле, что хлеба с солью завсегда поднесет. Но не больше…
— Нужен удлинитель. Ну, провод такой, длинный… и тонкий.
— Змея, что ли? — предположил домовой.
— Да нет! Провод неживой.
— А… нужна дохлая змея. Так где я ее найду? Зима, однако.
— Да не нужна мне никакая змея. Ни дохлая, ни тем более живая. Нужен уд-ли-ни-тель. Такой, как тот, что в Ванюшкиной комнате к компьютеру подсоединен.
Пока я пытался объяснить Подпольщику, так зовут домового, что от него требуется, Ванюшка, приспособив Добрыню Никитича под подъемник, водрузил звезду на самую макушку елки. Осталось подвести электричество. Казалось бы, что может быть проще? Взял удлинитель, воткнул в розетку, протянул к елке… все! Готово. Теоретически — проще пареной репы, а практически… Про пареную репу в этих краях все слышали, даже те, кто не едал ее, а вот про электричество…. Если имеющаяся у меня информация верна и Атлантида уже действительно погибла, то единственная розетка во всем этом мире в настоящее время находится в комнате Ванюшки и питает его компьютер. Тоже единственный. Что служит источником электроэнергии — не спрашивайте. Я не энергетик. Но даже моих скудных знаний хватит, чтобы заподозрить применение магии. А иначе как объяснить тот факт, что уже второй год компьютер работает от одной крохотной пальчиковой батарейки фирмы «Трое из ларца», которая вставлена в розетку? То-то… Магия. Можно, конечно, расспросить Люцифера, который занимался электрификацией этой конкретной розетки. Но в его разъяснениях всегда присутствуют два неприятных фактора. Во-первых, обилие специфических терминов. Из них я раньше слышал едва ли половину, а уж понять их значение могу в единичных случаях. Во-вторых, скука. Любое объяснение Люци превращает в просветительную лекцию, перенимая при этом худшую из лекторских привычек — монотонность. Задаешь вопрос. Он начинает отвечать. Ты уже понял, что понять ничего не сможешь, и решил, что оно тебе не очень-то и нужно было, а он все бубнит, бубнит…
— Ладно, — махнул я рукой на свою затею. — Завтра что-нибудь придумаем. А сейчас заходите-ка в дом — продрогли, поди?
— Но вместо того чтобы греться у печи, сядут за стол пробормотал себе под нос Подпольщик, почесав затылок. К слову, прозвище домового — Подпольщик, образовано не от зреющих в его Голове планов свержения существующей власти — к политике он равнодушен, а из-за излюбленного места отдыха, расположенного в нише под полом. В подполье, одним словом.
Расположившись за столом, мы начали с того, с чего начинается любое застолье. С тоста и усиленной работы челюстей. В ход пошли холодные и остывшие закуски, разносолы и прочая снедь. Лишь значительно позже, когда частота работы челюстей упала до критической отметки, за которой пережевывание пищи не мешает конструктивной беседе, мы смогли обсудить причину раннего визита Деда Мороза и Снегурочки.
— Тревожно мне, — признался Мороз Иванович. — Неспокойно на сердце.
— Отчего же?
— Слишком много непонятных происшествий стало происходить в последнее время. Так что не откажи в моей просьбе: вместе с Ливией поспрашивайте у своих, что такое происходит на белом свете?
— А что случилось? — уточнил я.
— Ну вот, к примеру, я завсегда для различных работ держу десяток снеговиков. Перенести что-нибудь тяжелое, тропу от снега очистить, да мало ли… А дня три тому они все враз растаяли. Несмотря на трескучий мороз.
— Живые снеговики? — удивился я. — Никогда не слышал.
— Да какие они живые?! Просто могут двигаться.
— А откуда они берутся?
— Из снега, — поражаясь моей недогадливости, ответил Дед Мороз. — Как дети лепят, так и я.
— У нас на полке один есть, — сообщил Ванюшка. И добавил, с намеком: — Только он не шевелится. Почему-то…
— Для этого я беру морковку потолще да две пуговицы костяные.
— Молковка для носа? — уточнил ребенок. — Или воткнуть куда дотянешься?
— Так ты и до пупа не дотянешься… — Сопоставив размеры ребенка с предположительными габаритами снеговика, Дед Мороз смутился. — Э-э-э… морковка для носа.
— А пуговицы вместо глаз?
— Правильно.
— У моего снеговика и нос есть, и глаза, и даже уши из капусты, а он не шевелится.
— Так на это, — по секрету сообщил Дед Мороз, — слово специальное есть. Волшебное.
— Секлетное? И детям с ним иглаться нельзя?
— Вообще-то да, но… Эй, мамки! Эй, няньки! — вскричал Мороз Иванович, которому наша пьющая за встречу компания была менее интересна, нежели детский восторг. Сам-то он не пьет — Яга к делу подошла серьезно и избавила его от сей пагубной привычки методом ментального кодирования. Если не навсегда, то надолго. Очень надолго… — А ну-ка, одевайте-наряжайте Ванюшку, пойдем снеговика расшевелим.
— Ул-л-ла!!! — скатываясь со скамьи, возликовало мое ненаглядное чадо, придя в восторг от предстоящего развлечения. — Сейчас мы снеговика активизилуем. Па, можно?
— Можно.
Няньки заохали, заахали, но последовали за Ванюшкой, который бегом бросился в свою комнату, одеваться.
— Да… — задумчиво протянул Добрыня, подперев рукой щеку, — дети…
— За детей! — предложил я.
Снегурочка мило покраснела, но строить из себя кисейную барышню не стала. Пригубив зелена вина марки «Специальная богатырская с перцем», она запила его квасом и закусила икоркой белужьей.
— Вот это по-нашему.
Со двора донесся звонкий детский крик:
— Зал-л-лаботала!
Выйдя спустя полчаса из избы — подышать свежим воздухом, я обнаружил, что снеговик действительно работает. В самом прямом смысле. Ему в руки сунули лопату и заставили очищать двор от снега. Особого рвения в занятии этим делом он не проявлял, но и не отказывался от общественно-полезной работы.
Вышедший вслед за нами на крыльцо домовой некоторое время наблюдал за действиями слепленного из снега работника, а затем прикрикнул на него:
— Ты как чистишь двор, рохля ушастая?! Тщательнее, тщательнее…
Снеговик на миг задумался, шевеля… э-э-э… ушами — капустными листами, и, вернувшись на исходный рубеж, принялся повторно соскребать снег с уже убранного участка.
— Вот так-то лучше, — уперев руки в боки, заявил домовой. — За всем следить самому приходится…
— А давайте еще одного слепим? — предложил Ваня, крутясь вокруг Мороза, ставшего на этот вечер лучшим его другом по детским играм.
— Завтра, — пообещал я. — А сейчас тебе уже спать пора. Да и нам тоже…
Удостоверившись, что все гости достойным образом устроены на ночь, я едва добрался до своего ложа и, обессилено рухнув на него, мгновенно заснул.
Из того, что было, — из того и слепила…
Мамбуня Агагука с отвращением жевал подгоревшую яичницу, в которой изредка попадались твердые как камень куски чего-то, что горбун обозвал немного пережаренным мясом. Может, так оно и было на самом деле, но проверить это на вкус не удалось, поскольку попытки разгрызть такой кусочек ни к чему не привели.
— Добавки? — протягивая все еще слегка чадящую сковороду, предложил Пантелей.
— Нет!
— Как хотите, — не стал спорить горбун. Агагука издал вздох облегчения, который сменился тягостным стоном, когда Пантелей, обернувшись на полдороге, заявил: — На ужин останется.
Справившись с ужасом, стремящееся к господству божество вспомнило о своей великой миссии и потребовало:
— На ужин приготовь мне чего-нибудь вкусного.
— А это куда девать? — покосился на сковородку горбун.
— Сам съешь.
Горбун неопределенно хмыкнул и поинтересовался:
— А кто вам тогда готовить будет?
Не уловив взаимосвязи, Мамбуня Агагука тем не менее пообещал:
— По весне повара найму.
— Вот по весне и будете вкусности разные есть, а мне у печи стоять некогда — дел и так по горло. Ведь на весь замок я один. От ваших советчиков только мусор и вред сплошной.
— Да будет тебе помощник, — пообещал бог немертвых, — будет!
— Когда? По весне?
— А…
— Вот тогда и поговорим о вкусностях.
Горбун демонстративно потряс сковородкой, распространявшей сильный запах гари, и повернулся к выходу.
— Постой! — окликнул его Мамбуня. — Сегодня.
— Что сегодня? — не понял Пантелей.
— Помощник тебе будет. Сегодня.
— И где вы его найдете?
— Сделаю, — высокомерно заявил Агагука, гордо оттопырив челюсть и топнув пяткой. Кольца на ноге звякнули что-то невразумительное.
— Как?
— Легко! И даже не одного, а двух…
— Я здесь это… — заглянул в залу Павел Отморозов.
Не обращая внимания на появившегося советника, Агагука в запале крикнул, пьянея от своей крутизны:
— Нет, трех! Или еще больше.
— Чего? — растерялся Отморозов.
— Помощников, — пояснил горбун. И добавил, сопроводив слова соответствующими его пониманию данного процесса телодвижениями: — Делать будем.
— За что? — Только-только ставший руководителем информационной службы Павел позеленел и попятился, пытаясь вспомнить, каким образом он уже успел провиниться.
— Павел, мне нужен материал, — заявил Агагука.
— Какой?
— А какой есть?
— У Пантелея спросите — он у нас заведует такими вещами. Я, кажется, шелк видел… и сукно. Только я в этом слабо разбираюсь.
— Какой шелк? Какое сукно?! Мне люди нужны.
— Так нет никого, — пожал плечами Павел. — Вон разве Пантелей.
— Как никого нет? А в подземелье?
— Ну да, пленник.
— Тот самый?
— Тот самый.
— Что, всего один?
— Один, — подтвердил Павел. — Ну так он вроде не подходит?
— Плохо, — расстроился Агагука.
— Если помощников не будет, — потряс сковородкой Пантелей, — то на вечер будет яичница. Эта самая.
— Естедей, — пропел себе под нос Павел Отморозов. — Естедей.
— Будут, — поморщился Агагука. — Не может быть, чтобы в темнице хотя бы одного плохонького жмурика не отыскалось.
— Ну…
— Будем искать, — решительно заявил Агагука. — Пантелей, отнеси наконец эту сковороду и захвати лопату.
— Зачем?
— У меня от гари совсем голова разболелась, — пояснил Агагука.
— Вы считаете, что лопата в этом поможет?
— Иди уже.
Горбун пожал плечами и вышел из залы, окруженный стойким запахом гари.
Высунувшийся было из щели клоп неосторожно вдохнул полной грудью и, забившись в судорожном кашле, свалился на пол. Так он стал единственным клопом за всю историю существования их рода, который умудрился получить сотрясение мозгов. Можете мне не верить, но чем еще можно объяснить тот факт, что, едва оклемавшись, он отправился искать того Левшу, который сумел блоху подковать. А раз так, то и его сумеет.
К тому времени, когда горбун вернулся с лопатой, Мамбуня Агагука успел собрать необходимые для проведения ритуала воскрешения амулеты, травы и приспособления, имевшие весьма зловещий внешний вид.
— Там темно, — сообщил Павел, распахнув металлическую дверь, расположенную в правой от входа стене тронной залы. Чтобы добраться до нее, пришлось пройти мимо выглядывавшего из бассейна крокодила, с отвращением жравшей банан макаки и неутомимо извивавшейся в экзотическом танце у шеста девицы. — А у нас с собой даже фонарика нет — посветить.
— Вот этим светить будешь. — Горбун выдернул закрепленный у входа факел и, подпалив от мечущегося в камине огня, протянул его руководителю службы информации и пропаганды.
Павел Отморозов отставил потрескивающий факел как можно дальше и нырнул под низкий каменный свод. Следом за ним спуск в подземелье начал Мамбуня. Замыкающим оказался Пантелей, который забросил лопату на плечо, и теперь она на каждом шагу со скрежетом задевала левую стену.
Спустившись по лестнице, троица продолжила свой путь по длинному узкому коридору, который каждые десять метров резко сужался, образуя арочный проход с низким сводом.
Бум! — Не заметив первый же такой свод, Отморозов испытал прочность кладки собственным лбом. Кладка выдержала. Лоб тоже.
Хихикнув, Мамбуня немного пригнулся и свободно миновал препятствие. У низкорослого горбуна проблем вообще не возникло.
Бум! — Второй выступ Павел тоже не обошел своим вниманием.
Агагука рассмеялся вслух.
Но его веселье оказалось кратковременным. Под его босой пяткой что-то отчетливо хрустнуло. Звук вышел насыщенным и противным. При ближайшем рассмотрении это «что-то» оказалось весьма крупной мокрицей.
Теперь уж хихикнул Павел. Правда, очень тихо и осторожно. Гневить воскресившего тебя бога не самое благодарное занятие.
Агагука поморщился, но продолжил путь.
Следующая мокрица оказалась еще крупнее и противнее, если судить по мокрому пятну, от нее оставшемуся.
— Отдай факел Пантелею, — распорядился божок, вытерев пятку о лежавший у стенки череп. — Пускай он светит.
Горбун, не споря, вручил советнику по идеологической линии лопату, а сам, взяв факел, побрел вперед. Из-за его небольшого роста освещенный участок сместился книзу, и теперь Мамбуня отчетливо видел, куда ступает его нога.
— Значительно лучше, — довольно заявил Агагука. Его радость длилась всего несколько метров — до очередного аркообразного прохода.
Бум!
Павлик не сдержал злорадного смешка. О чем тотчас пожалел.
Мамбуня Агагука, придя в неописуемую ярость, разразился потоком гневной брани, ибо разразиться громами и молниями не мог — специфика его божественности лежала исключительно в способности делать немертвых. Кроме этого он мог только перемещаться вне времени и пространства. Когда божественный гнев немного остыл, Мамбуня начал мыслить конструктивно и тотчас внедрять пришедшие на ум идеи в жизнь.
— На колени! — повелел он своему советнику-идеологу. — Немедленно!
— Пощади-и-и…
— Заткнись, — повелел Мамбуня Агагука, оседлав ставшего на колени Павла. — Поехали.
Отморозов всхрапнул по-лошадиному и довольно резво потрусил вперед, взбрыкивая всеми четырьмя конечностями и радуясь, что так легко обделался… то бишь отделался. Ну да одно другому не мешает, правда?
Коридор наконец-то закончился, уткнувшись в овальное помещение, из которого, словно щупальца спрута, во все стороны расходились ответвления. Часть этих ответвлений вела к камерам, где положено было содержать узников, еще часть составляла крайне запутанный лабиринт, в котором и сам черт ногу сломит, а оставшиеся проходы вели непонятно куда и заканчивались неизвестно где, поскольку старательно заложены были еще при прежнем владельце дворца.
Подойдя к стоявшему в центре помещения каменному трону, старательно обмотанному длинной цепью, из-под витков которой блестел чей-то взгляд, Агагука поинтересовался:
— А узники в этой дыре есть?
— Вот придет Иван-царевич, — с угрозой пообещали из-под цепочного кокона.
Но Агагука на угрозу внимания не обратил, он повторил вопрос и, чтобы лучше расслышать ответ, приблизил лицо к зазору между витками цепи, в котором поблескивали зубы.
— Тьфу! — Влажно плюхнулось в ухо вместо ответа.
— Заткни ему неблагодарную пасть! — повелел Мамбуня Пантелею.
Горбун заворчал, но отложил лопату и, достав из кармана запасную портянку, использовал ее в качестве кляпа.
Не добившись от узника информации, троица устроила краткое совещание, суть которого свелась к обсуждению следующего вопроса: «Какая разница, куда идти?» Туда и пошли.
Судьба их привела в склеп, словно специально к их приходу наполненный под завязку.
— Теперь мы в сто раз больше яичницы нажарим, — довольно потирая руки, промурлыкал Пантелей.
Мамбуня Агагука поморщился, но приступил к делу.
Первым делом его ассистенты извлекли тела из ниш и выложили в коридоре вдоль стены.
Горбун поджег торчавшие из стены факелы и принесенную божеством треногую жаровню. Стало почти светло.
— Теперь ступайте прочь, — повелел божок, развязывая узелок с инструментом.
«Не доверяет», — сообразил Павел, уныло бредя вслед за горбуном.
Оставшись один, Агагука приступил к таинству превращения трупов в немертвых, а проще говоря — зомбированию.
Первым делом он стянул со всех штаны и перевернул лицом вниз. Осмотрев результат своих стараний, он довольно вздохнул и взял из принесенных инструментов длинную металлическую палку с широким плоским набалдашником. Поднеся его к жаровне, Агагука дождался, пока инструмент раскалится, и приступил к самой важной части своего обряда.
— Ты мой, — заявил Мамбуня трупу, выжигая на его ягодице свое тавро — букву «V». — Скоро весь мир будет носить мою метку.
Тайно наблюдавший за действиями Агагуки муравей сделал соответствующую пометку в блокноте: «Для того чтобы выявить немертвого, достаточно снять с него штаны.
Заклеймив всех своих будущих последователей, Мамбуня Агагука перешел к второй стадии оживления. Отложив тавро, он взял в руки батог и принялся жестоко избивать трупы, приговаривая:
— Чтобы знали, кто главный… мне повиноваться нужно.
Смахнув со лба пот, обильно выступивший, несмотря на царивший в подземелье холод, Мамбуня отложил батог и, подвинув к трупам жаровню с ярко-красными угольками, взял тонкую бамбуковую трубку и кисет с перетертыми в пыль травами.
— Сейчас я вам вдую, — пообещал Агагука, обведя взглядом ряд помеченных V-образным тавром задов.
— Фу… — скривился муравей.
Подойдя к ближайшему трупу, Мамбуня приступил к завершающей стадии изготовления немертвых. Именно от точности выполнения этой сложной операции зависела удачность всего процесса. Одно неверное движение и… пришлось бы повторять весь ритуал заново. А вот если и тогда что-то пошло бы не так, то все — свободного места для тавра не останется.
Отмерив щепотку толченой травы, Агагука осторожно набил ее в бамбуковую трубку. Затем, крепко ухватив труп за плечо, он резко перевернул его на бок и одним выверенным движением ввел бамбуковую трубку в предназначенное для этого отверстие.
В воздухе запахло чем-то нехорошим, зловещим… черной магией самого гнусного пошиба.
Взяв щипчиками с жаровни уголек, Мамбуня поднес его к трубке. Трава вспыхнула. Агагука что было силы дунул в свободный конец бамбуковой трубки и проворно отскочил в сторону.
Некоторое время ничего не происходило, если не считать возни мокриц в стыках кладки стен и тяжелого дыхания Агагуки.
— Апчхи! — раскатисто чихнул труп и упал на спину, уставившись выпученными глазами в грязный потолок. Затем он со скрипом поднялся и, отыскав глазами Агагуку, проскрипел:
— Угу… угу…
— Надень штаны и отдай трубку, — повелел Мамбуня.
Зомби послушно натянул спущенные ниже колен штаны и попытался достать трубку. С первого раза ему это не удалось — уж очень глубоко в ноздрю загнал ее Мамбуня. Наконец ему это удалось, и он вернул ее своему повелителю.
Отправив оживленного зомби к Пантелею и Павлу, божок вытер о леопардовый передник бамбуковую трубку и принялся набивать ее по новой.
Процедура оживления следующего трупа не отличалась от предыдущей ни на йоту. Мамбуня переворачивает объект на бок, втыкает трубку в левую (именно левую!) ноздрю и, подпалив травяную пыль, с силой вдувает дым в легкие объекта.
Когда от сложенных у стенки мертвецов остался лишь мерзкий запах, частично забитый вонью сгоревшей травы, Мамбуня Агагука удовлетворенно перевел дыхание и пустился в пляс, топая пятками и потрясая косичками.
— Еще долго? — спросил у Павла горбун, стараясь держаться подальше от обещанных помощников. Что и говорить, амбре они распространяли специфическое.
— Вроде последний, — теребя хвост компьютерной мыши, ответил главный идеолог новоявленного божества.
И действительно, вслед За этим из темноты, позвякивая браслетами и насвистывая неизвестный мотив, вышел Мамбуня. Он бросил взгляд на закованного в цепи узника и распорядился:
— Перенесите его в тронную залу — у нас будет серьезный разговор. Несите вместе с креслом.
— Оно слишком тяжелое.
— А помощники на что?
— Они же тупые, — резонно заметил горбун.
Ничего, что тупые, зато послушные, — заявил Агагука, а про себя подумал: «Не объяснять же им, что для создания разумного немертвого, такого, как Отто или Павел, нужен труп неприкаянного покойника или совсем свежий, душа которого не успела пройти суд божий. Иначе вернувшаяся к воскрешенному телу душа не может войти в него и остается кружить рядом, страдая ужасно и постепенно развоплощаясь. Таких и немертвыми называть совестно… тупые зомби с крайне ограниченным сроком эксплуатации», — Но ничего этого амбициозное божество вслух не произнесло, зато напомнило об обещании:
— На ужин хочу жаркое, много жаркого и много вина.
— С чего я жаркое сделаю? — проворчал под нос Пантелей. — Разве что…
Нехорошего взгляда горбуна немертвые не заметили. Равно как никто не заметил, что с утра их стало на одного меньше.
От дурной головы прапорщика — ногам солдата покоя нет.
Проснулся я рано. Даже двоюродная сестричка по материной линии Утренняя Зоренька еще нежится в теплой постельке дедова дворца. А мне не спится…
Все тело болит, словно меня всю ночь кто-то по бокам охаживал. Да не веничком в баньке, а дрекольем в подворотне. И мышцы затекли, словно старая коряга: почти не гнутся и скрипят страшно. Еще и голова с похмелья гудит, точно пчелиный улей при виде парящего на воздушном шарике Винни Пуха.
— О-хо-хо… Грехи наши тяжкие.
Нащупав стоящий у изголовья кувшин с квасом, неизменно оставляемый заботливым домовым после всякого веселья, с жадностью поднес его к губам. Кислая влага благотворным потоком устремилась в пышущее жаром нутро через пересохшую, словно пустыня Гоби, гортань. Полегчало.
Открыв глаза, я посмотрел в оконце. Темень непроглядная. И волки воют, правда вдалеке, остерегаясь приближаться к поселению. Нет, не собак они боятся. Пушка сейчас в посаде нет, его Ливия с собой в командировку взяла в качестве охраны. Но Рекс-то со товарищи остался…
— Нужно вставать, — решил я, прислушиваясь. В доме царит тишина. Лишь храпит в соседней комнате Добрыня да тоскливо завывает за окном ветер. Звуки сливаются в печальную мелодию, которую так любят выдувать из своих свирелей местные пастушки.
Привстав, я обнаружил у себя под боком посторонний предмет. Сферической формы и весьма крупных размеров.
— Что это такое? — нервно отбросив одеяло в сторону, спросил я сам у себя. В едва разгоняющем темноту блеклом свете тлеющих в печи углей мне с трудом удалось рассмотреть и опознать его. — Кочан капусты?! И еще один. Откуда они взялись?
Впрочем, я тут же вспомнил желание Ванюшки относительно сестрички и его заверения, что капусту для этого он приготовил. И не только… Выявить, что конкретно кроме капусты приготовило мое чадо для повышения рождаемости в одной отдельно взятой избе, мне не удалось, а вот сложить из кочанов небольшую горку — да. И не поленился ведь из погреба наносить… Нужно не забыть спросить у нянек, с их ли ведома он туда спускался. Если тайком — накажу. Наверное…
Усмехнувшись трогательной смеси детской наивности и хитрости, я почесал помятые бока, ойкнул и задумался, можно ли выспаться в оставшиеся предутренние час-полтора.
Шорх… шорх… — донеслось из-за окна.
Встрепенувшись, я прислушался — не показалось ли?
Шорх… шорх…
Не показалось — понял я. Но перекрестился. На всякий случай. Это я у Ливии нахватался… Недаром же народная мудрость гласит: «Муж да жена — одна сатана». Только в нашем случае все с точностью до наоборот. Она у меня ангел. Пускай для всех остальных — бывший, но я-то ее характер лучше знаю.
Шорх… шорх… Источник загадочного звука сместился, зазвучав приглушеннее, чем опроверг предположение о своем природном происхождении. Колышет-де ветер ветви, а они и трутся друг о дружку, поскрипывая.
«Тать ночной, — логично предположил я, поспешно одеваясь. — Рисковый человечище! Рекса не убоялся… пришлый, видно. И чего он украсть надумал?»
Не желая будить гостей, я вышел в сени, по пути вооружившись первым подвернувшимся под руку предметом, могущим послужить оружием перевоспитания злоумышленника. Нет, это не лопата, чтобы вырыть могилу, которая единственная гарантированно может с равным успехом исправить и горбатого, и закоренелого преступника. Данный садовый инвентарь мы держим в сарае, а не в избе. Поэтому, наскоро натянув тулуп, я бесшумно приоткрыл входную дверь, выставил в образовавшуюся щель железные рога ухвата и лишь после этого осторожно выглянул. Именно осторожно, а совсем не трусливо, хотя в последнее время собственную жизнь я стал ценить не в пример сильнее того времени, когда был бессмертным.
Никого.
Странно…
Возможно, мое появление все же не ускользнуло от внимания злоумышленниками он затаился, выжидая.
Я тоже. В смысле — затаился, и тоже выжидая. Задержав дыхание и вслушиваясь в относительную тишину. Если бы из-за спины не доносился богатырский храп Добрыни, мне было бы легче сориентироваться.
Шорх… шорх… — возобновился звук, заставив меня от неожиданности вздрогнуть.
— Ну все! — себе под нос предупредил я незваного гостя и вышел на крыльцо.
У самой стены избы, в густой тени, едва-едва разрежаемой бледными отблесками далеких звезд, шевелится что-то досель невиданное. Не человек и не зверь лесной — не пойми что… Страшилище вида нелепого!
Шорх… — доносится после каждого движения невероятного существа. — Шорх…
«Что он там делает? — мелькнула мысль. И следом за ней вторая: — Одному мне его не одолеть».
Набрав полные легкие воздуха, я открыл рот, чтобы издать крик, способный поднять на ноги весь местный люд, не исключая гостей и спящего в сарае сторожа. И тут незваный гость, издав очередное «шорх», сместился в сторону, выйдя из тени и явив себя во всей красе. Бугристая глыба головы с огромными лопухами ушей, шарообразное тело и хворостинки рук. Подавив так и не успевший родиться крик, я закашлялся, выпуская переполняющий легкие воздух сразу из всех доступных отверстий. Э-э-э… Наверное, стоит уточнить, дабы не давать повод для возникновения двусмысленности. Воздух вышел через рот и через обе ноздри. Он заклубился на морозе белесыми струйками пара, словно у разгоряченного скачкой жеребца.
Снеговик.
А я ведь совсем позабыл, что вложенную в него Дедом Морозом «программу» по уборке территории от снега никто не отменил. Вот и мается сердешный с лопатой всю ночь напролет. И будет заниматься этим еще не один день, если верить черному от туч небу и прогнозам местного гидрометцентра — деда Епифана, который предсказывает погоду по своим костям. Вернее, по болевым ощущениям в них. Ноют — к перемене погоды, крутит их — еще к чему-то. Не берусь судить о научности такого, подхода, но ошибается он реже дикторов, ведущих аналогичный раздел новостей на телевидении в далеком двадцать первом веке. Ну да в этом, разумеется, экология виновата.
Посмотрев на зажатый в руках ухват, я прислонил его к стенке, а сам направился к снеговику. Совестно все же… Все дрыхнут, а он один трудится, не покладая сучковатых веток, служащих ему руками. Вон, даже морковка льдом покрылась и почернела вся, а капустные уши свернулись в трубочку. Еще бы, всю ночь на морозе, под пронзительными порывами северного ветра.
— Замерз поди? — поинтересовался я, подойдя к сгребающему снег снеговику на расстояние вытянутой руки. — Пошли в избу. Согреешься. Я тебе чайку горячего с медом заварю…
Вздрогнув всем телом, снеговик выронил лопату и плашмя рухнул ниц. Сбив меня с ног и по пояс засыпав снегом.
«Я от всей души, а он… — недоуменно подумал я, взвесив на ладони поднятую морковку и отбросив ее прочь. — Хилый какой-то попался… нервный. Нужно будет поинтересоваться у Мороза, а можно ли снеговика льдом покрыть — для прочности?»
Пряча за ворчанием чувство вины, я попытался выбраться из сугроба. Но не тут-то было. Рассыпавшийся снеговик, несмотря на мороз, от интенсивной работы разогрелся и составляющий его снег немного подтаял. И теперь стремительно начал смерзаться, заключая меня в ледяной плен. Едва осознав это, я почувствовал, как холод старается запустить в мою плоть свои острые и цепкие коготки. Сперва робко — пробуя свои силы, а затем все смелее и смелее. Вот пожалуюсь Деду Морозу, ужо он ему… А пока придется самому выбираться.
Пытаясь руками сгребать снег в сторону, я чувствую, что каждый комок дается труднее предыдущего. Сугроб оледеневает просто с фантастической скоростью, покрываясь непробиваемым панцирем. И лишь немного медленнее стынут мои мышцы.
И тут, словно спасительный глас с небес за спиной раздается звонкая дробь подкованных копыт.
Обернувшись, я различаю стремительно приближающуюся фигуру рыцаря. От полированной поверхности стального шлема отражается холодный лунный свет, и кажется, что он светится в темноте. У острия поднятого кверху копья трепещет вымпел, за плечами рыцаря полощет на ветру широкий плащ, а за конем клубится потревоженный снег. Приближающийся всадник издает переливчатый клич:
— Я спешу на помощь!
И, опустив копье, направляет его в сугроб, даже не помыслив остановить или хотя бы придержать коня.
Я лишь ойкнул и пригнулся, когда ромбовидное острие копья, мелькнув у самого уха, вонзилось в то место сугроба, которое еще сохранило некое сходство с головой снеговика. По крайней мере капустные листья торчат оттуда.
— Спешу на…
Конь, в длинном скачке перелетев через меня и образованный останками снеговика сугроб, у самой стены избы совершил резкий разворот и замер, равнодушно наблюдая за действиями своего седока. А тот после удара не выпустил оружие и остался висеть на раскачивающемся, словно мачта корабля во время шторма, копье.
Раздался треск древка, и закованный в доспехи рыцарь рухнул в сугроб, проломив заледеневший слой и погрузившись в рыхлую снежную массу по самые подмышки, придавив мои ноги.
— Давненько не виделись, — приветствовал я Дон Кихота. Конечно же это был он. Ибо, даже не имея возможности рассмотреть скрытое за опущенным забралом лицо, спутать манеру Рыцаря Печального Образа приходить на выручку с чьей-то еще мудрено. Да и иных рыцарей европейского образца в окрестностях не так-то много. Я лично ни одного не видел, хотя теоретически допускаю возможность их существования. Иначе откуда взялся в логове Змея Горыныча целый склад их доспехов?
— А это я, — сообщил благородный идальго, пытаясь то ли выбраться из снежной кучи, то ли устроиться в ней поудобнее. — Дай, думаю, наведаюсь в гости, а тут на тебя морок снежный напал. Ну, я его между глаз неправедных и приложил копьем рыцарским — пускай знает, что Дон Кихот Ламанчский не дремлет на страже справедливости. Да только вот… переусердствовал.
— Силушку богатырскую не соразмерил, — поддакнул я, не скрывая сарказма.
— И то верно, — согласился Рыцарь Печального Образа, разглядывая зажатый в руке обломок копья с конической насадкой для защиты пальцев и обеспечения достаточного упора во время удара.
— Поможешь мне выбраться из сугроба? — поинтересовался я у него.
— Конечно, — пообещал Дон Кихот, встрепенувшись, словно гончая, почуявшая писк подстреленной утки. — Помогать попавшим в несчастье моя святая обязанность, мое призвание и порыв моей благородной души.
— Ну и… — намекнул я, протянув руку.
— Что?
— Помогай.
— Как только меня вытянут из горки снежной, так сразу тебе и помогу, — пообещал рыцарь, сопровождая свою речь стуком звучно клацающих от холода зубов. Меня в тулупе меховом насквозь проморозило, а он на себя сколько железа натянул… на двух терминаторов хватит.
Прикинув, как отнесутся спящие в избе гости к моему призыву «Помогите! Спасите!», я усомнился, что мне удастся быстро до них докричаться. Здешние люди проводят почти все время на чистом воздухе, а посему отличаются завидной крепостью сна. Пока докричусь, окончательно промерзну, превратившись в сосульку да, что самое страшное, в обманщика маленьких детей. Еще полчаса в сугробе, и обещанная Ванюшке сестренка так и останется обещанием, поскольку нынче я человек, а, следовательно, сверхъестественная способность высших сил к регенерации органов мне недоступна. Но я а ней, о потере сверхчеловеческих способностей, не жалею… пока!.. Взамен я приобрел куда больше.
— Попробуй встать, — предложил я рыцарю, — я помогу.
— Ничего не выйдет, — вздохнул Дон Кихот, отбросив обломок копья подальше. Чтобы глаза не мозолил. — Я и с земли-то самостоятельно подняться не в силах, уж больно броня тяжела, Зато и крепка.
— Броня крепка и танки наши быстры. — Цитата сама напросилась на язык.
— Что такое танки? — заинтересовался Рыцарь Печального Образа, выдернув из сугроба второй обломок копья с погнувшимся острием и забросив его вслед первому. — Род тяжеловооруженного рыцаря в дьявольских легионах?
— Зачем ты его выбросил? — воскликнул я, пропустив рыцарский вопрос мимо ушей. — Мы бы копьем могли откопать меня из-под снега.
— Зачем? — удивился Дон Кихот.
— Как это зачем? Чтобы я мог выбраться из него. То бишь из сугроба.
— Из сугроба я тебя вытащу, так что никого откапывать не нужно, просто обождем, пока кто-нибудь поможет мне подняться на ноги.
— Не знаю почему, но при всей своей простоте этот план меня не вдохновляет.
— Отчего же? — удивился рыцарь, пуская сквозь прорези опущенного забрала струйки пара.
— Так холодно же.
— Это что… Вот у меня на родине порой такая жара стоит, что просто жуть. Шутка ли, пока кружку вина ко рту поднесешь — половина испарится, а вторая скиснет.
Почему-то от его горячих воспоминаний о знойной отчизне мне не стало теплее. Наоборот. Спящая совесть от холода и та проснулась, обеспокоенно заворочавшись и воззвав к моему разуму: «Замерзнешь ведь! Отечество тебе этого не простит! И я за столько тебя упрекнуть не успела…»
Пока Дон Кихот предавался ностальгическим воспоминаниям, я развил бешеную активность. Хотя она и выразилась в основном на лице ввиду значительно ограниченной способности двигаться. Зато мозги работали вовсю. Выдвигая самые нереальные предложения и тут же, после неудачной попытки осуществить их на практике, с легкостью обосновывая невозможность их практического применения.
— Что ты делаешь? — удивился Рыцарь Печального Образа.
— Пытаюсь расколоть лед.
— Лбом?!
Я проигнорировал вопрос ввиду очевидности ответа.
— Так лед не расколоть…
А то я не знаю.
— …поскольку размах маленький. Откинься назад и попробуй еще, — предложил он.
Вырисовывающаяся перспектива меня не вдохновила, и я догадался обратиться к Рыцарю Печального Образа с той просьбой, с которой нужно было начинать разговор:
— У тебя же меч есть. Дай его мне.
— Зачем?
— Лед колоть.
— Меч не для того кован, чтобы им воду замерзшую рассекать, а дабы стоять на защите добра и справедливости, — наставительно произнес рыцарь, подняв вверх указательный палец и дирижируя им. — Лед заступами колоть нужно. Ледорубами специальными…
С трудом сдержав рвущийся наружу крик, я предельно бесцветным голосом поинтересовался:
— И где я сейчас ледоруб найду?
— Может, в сарае? — предположил Дон Кихот.
«Только спокойствие…»
— До сарая мне сейчас не добраться, так что дай меч. Пускай он послужит на благое дело спасения человеческих жизней.
— Не могу, — развел руками Дон Кихот.
— П-почему?
— Он у седла приторочен.
— Так позови коня и «отторочь» его!
На наши дружные призывы Росинант ответил равнодушным взглядом и вернулся к пережевыванию вырванного из стенной щели пучка мха. Мы к нему и по имени, и «кис-кис», и «кути-кути», и даже «цып-цып»… — ноль внимания. Скотина бесчувственная! А мы тем временем медленно, но верно превращаемся в ледышки. Пальцы гнутся со скрипом, а про цвет носа и думать не хочется…
— Хорошая лошадка, иди ко мне… — попытался докричаться до совести наглой скотинки Дон Кихот.
Я же, поняв безнадежность затеи, перешел от «пряника» к «кнуту»:
— Значит так, слушай сюда, гордость ипподрома. Или ты сейчас же отдашь нам меч, или можешь забыть о воинских почестях и начинать готовиться к сельскохозяйственным работам на приусадебном участке подшефного совхоза.
— Иго-го? — заинтересовался Росинант. Дон Кихот называет так всех своих коней, независимо от их масти и пола. До этого вороного жеребца он разъезжал в поисках подвигов на серой с подпалинами кобыле, и звали ее так же — Росинант. Так что феминистки должны быть довольны — равноправие полное.
Обрадованный его вниманием, я стал развивать успех. Видно, он не понимает по-хорошему. Что ж, мы можем и по-плохому.
— Гони меч! А то гриву депилятором выдергаю, и пускай все кобылы с тебя смеются.
Жеребец испуганно заржал и со всех четырех ног бросился бежать, звеня сбруей и цокая копытами.
— Ты куда? Я пошутил… А ну-ка вернись!
Но раздавшийся со всех сторон близкий волчий вой показал, что надежды на это нет.
Помните, как классик описал принцип множащихся, как количество камней во время горного обвала, последовательных событий? «Декабристы разбудили Герцена…», а он спросонья поднял такую волну! Чем это закончилось, мы все знаем не только из учебника истории. Что-то подобное произошло и на моем подворье, только масштабы, конечно, не те…
Вой пробравшихся на подворье волков не только вселил ужас в лошадиные мозги, чего они, собственно, добивались, но и разбудил Рекса, за что пускай сами и расплачиваются. Жадность, как известно, до добра не доводит.
От рыка взбешенного волчьей наглостью оленя проснулись его лохматые сотоварищи и сторож. Последний сумел вовремя сориентироваться и отодвинуть засов, открыв ворота сарая. Чем спас их от разрушения рвущимися наружу оленями.
Едва не влетевший в волчье оцепление рыцарский конь, заржав, резко развернулся и рванул к нам. Я не успел обрадоваться, как он, не замедляя бега, перелетел через ледяной сугроб, из которого памятниками человеческой глупости торчали части моего и Донкихотова тел, и устремился в степь. За ним, со смесью торжества и испуга в вое, устремилась волчья стая. Ей ускорение придают сразу два фактора. Кнут в виде следующих по пятам оленей и пряник в виде убегающего коня.
— Убежал, — констатировал Дон Кихот Ламанчский, с трудом вклинивая слова в дробный цокот зубов.
«Все-таки рыцарская закалка вещь полезная», — подумал я после безрезультатной попытки ответить ему. Мои зубы не хотят меня слушаться, и единственным результатом попытки произнести слово оказался прикушенный до крови язык. И вместо одного слова я произнес десяток других, правда, словно в присутствии дамы — про себя, а не вслух.
Удаляющийся волчий вой прервался громким лаем и сменился испуганным скулежом.
«Ливия вернулась», — счастливо улыбнулся я, устраиваясь поуютнее. И уже мороз не такой лютый, и лед не холодит, а лишь немного щекотно покусывает, и спать хочется…
Вот только кто-то настойчиво теребит за ухо, не давая заснуть.
— У-у-у… — отстраняюсь я, не желая открывать глаза и покидать такой уютный мрак.
Что вы тут делаете? — сквозь подернутое пеленой дремы сознание исподволь проникает изумленный голос. Такой родной и любимый.
Хочу ответить, но сил на это нет. Да еще и настойчиво теребящий ухо «кто-то» переключился налицо, пройдясь по носу и щеке жестким, как наждачная бумага, языком.
— Да вы никак замерзли, — догадалась Ливия, вылезая из саней и отгоняя от меня Пушка.
Из сарая выглянул заспанный сторож. Мигом сориентировавшись в ситуации, он ухватил прислоненные к стене вилы и бросился нам на выручку.
Дон Кихота первым делом вытянули из образованной падением его бронированного тела выемки, и лишь после этого попытались поставить на ноги. С третьей попытки это удалось, и они втроем принялись извлекать из ледяного плена меня. Рыцарь Печального Образа ухватился за ворот тулупа и потянул на себя, словно дедка репку. Сторож принялся дырявить вилами ледяную глыбу, непонятно на что надеясь: то ли превратить ее в скульптурное изваяние голландского сыра, то ли разбудить меня методом местной иглотерапии. Ливия отвесила мне пару оплеух и, поцеловав в нос, попросила не замерзать. Несмотря на отмороженное состояние, я поразился женской логике. «Как я могу замерзнуть — ведь она рядом?!»
Последующие полчаса моя дражайшая половина из девалась над моим бедным телом так, как только хотела, и так, что в итоге и я захотел. Начиная от растирания спиртом, при этом проигнорировав мои намеки на необходимость всестороннего согревания, затем намазала каким-то вонючим жиром, от которого по моей коже побежали мурашки, давшие представление о том, что чувствует посаженный на муравейник человек, и в довершение всего она влила в меня почти два литра мерзко пахнущей микстуры, по вкусу и ингредиентам весьма схожей с кустарными настойками Травника. Разве что кузнечиков в ней не оказалось. Так и не сезон, вроде…
Запеленав меня в шкуры, словно младенца в пеленки, до потери малейшей возможности пошевелиться, разве что моргать могу и реветь в голос, Ливия сходила в соседнюю комнату — проверить, как обстоят дела с Дон Кихотом. Вернувшись успокоенная, она легла рядом и прижалась ко мне боком.
Галдеж поднятых по тревоге нянек, дворни и гостей постепенно затих, и я, пригревшись и почти свыкнувшись с неприятными ощущениями в обмороженной коже, начал понемногу засыпать. Тем более что ночь, проведенная на кочанах капусты, бодрости духа организму не добавила.
— Дорогой, — склонившись к самому моему уху, горячо прошептала Ливия. — У нас будет ребенок.
— А?! — Сон как рукой сняло.
— Ребенок, — повторила она и погладила меня по лицу. — К лету. Да ты спи… спи…
Какой уж тут сон?!
Новинка! Сковорода, к которой вы не пригораете, специальное предложение для грешниц.
Мы всегда думаем о вас!
Кабинет Сатаны Первого и Единственного. Все неизменно и вечно. Как вечно зло, которое вынашивается тут, чтобы, выползя на поверхность — в люди, начать свое черное дело приобретения бессмертных душ человеческих посредством совращения бренных, тел. Чтобы потом эти падшие души, испытывая адские муки питали своей болью могущество Ада и его владык. Единственное изменение за последние семь лет, коснувшееся сей верной обители зла, заключается в замене сидящего на кресле — самого главного дьявола демоном. И если креслу по большому счету все равно, чей зад его плющит, то для человечества, как для каждой личности в отдельности, так и для сообщества в целом сей факт очень даже не безразличен. В связи с долговременной потерей трудоспособности бессменного хозяина этого кресла временно его функции возложил на свои плечи руководитель сверхсекретной службы преисподней маркиз Амон. В его манере сеять вечное и злое, в отличие от самого Сатаны, больше интриг, коварства… а так все по-прежнему… все по-старому… Вот только еще разве что морда у ВРИО (временно исполняющего обязанности) главного дьявола за прошедшие семь лет стала круглее. Теперь он напоминает не кусачего дога или там овчара, а слюнявого боксера (это порода собак такая, а не состояние спортсмена после нокдауна) с обвислыми щеками и заплывшими глазами.
Забросив ноги на столешницу, маркиз Амон посредством хвоста вытащил из верхнего ящика упаковку «Песьих сухариков» со вкусом баранины и, шумно надорвав уголок, высыпал его содержимое в пасть. Чавкая и роняя сдобренные слюной крошки на белоснежную рубашку, он предался радостным мечтам.
— Что за жизнь наступит… — пробормотал ВРИО главного дьявола, прикрыв глаза, — не жизнь, а просто одна сплошная сахарная косточка.
Грезился Амону обновленный под его чутким руководством ад.
На каждом углу весело сверкают мощными прожекторами осветительные столбы, рядом с которыми стоят аккуратненькие виселицы, сбитые из морёного дуба, украшенного резьбой и покрытого лаком. Скромные агенты секретной службы незаметно прогуливаются между занятыми своими делами чертями и бесами, пред ними почтительно склоняются, выражая почтение и благодарность за нужную обществу работу. Даже грешники желают им здоровья, на краткий миг прервав свои стенания и вопли. На каждой стене его портрет, с которого он смотрит с ласковой укоризной…
— А что твой хозяин скажет? — поинтересовался незнакомец в камуфляжном костюме, материализуясь в центре кабинета.
Напоминание о Сатане вместе с неожиданным визитом моментально испортили настроение маркиза Амона. Крошки разжевываемых сухариков пошли не в то горело, и он, закашлявшись, едва не вывалился из кресла.
— Абыр… абыр… абырвалг! Тьфу, ты! Кто это тут такой умный гавкает под руку? — поинтересовался ВРИО главного дьявола, пытаясь хвостом нащупать расположенную под столом кнопку экстренного вызова охраны.
— С тобой, пес смердящий, не гавкает, а разговаривает полномочный представитель небесной канцелярии ангел-истребитель Эй, — представился незнакомец, смерив псиноголового дьявола презрительным взглядом.
— А кого это ты зовешь? — поинтересовался демон, пытаясь сохранить лицо. Вернее, морду. Как какую морду? Свою… собачью. Ангелы-истребители обычно всепрощения относительно представителей противоборствующей стороны не проявляют.
— Этой шутке больше лет, чем тебе, — сообщил истребитель нечисти, расправив белоснежные крылья. — Так что не смешно.
— Чем докажешь?
— А что, кто-то смеется?
— Чем докажешь, что ты тот, за кого себя выдаешь?
— Могу перекрестить или поклясться именем Го…
Пол мелко задрожал, воздух жалобно взвыл, а ряд бюстов на столе испуганно зажмурился.
«Сейчас как тряхнет… — понял временно исполняющий обязанности верховного дьявола самозванец. — Лет сто откапываться придется».
— Ша! — переходя на родной диалект, поднял руки маркиз Амон. — Верю. Кому другому — в жизни бы не поверил… а тебе — верю.
В дверь кто-то осторожно постучал.
«Идиоты, — подумал маркиз Амон. — Если сработал сигнал тревоги, нужно вламываться сломя голову… ту, которую выберут в качестве тарана».
«Сам ты идиот, — проследив мысли Амона по его лицу, мысленно ответил ему Эй. — О такую дверь голов десяток сломаешь, но быстро не выбьешь. Особенно после того, как я замок перекрестил…»
Не получив ответа на свой стук, в дверь ударили чем-то тяжелым. Возможно, действительно головой.
Маркиз Амон тяжело вздохнул, пытаясь натянуть на лицо заискивающую улыбку. Понимание того, что визит ангела-истребителя может обернуться неприятностями, начало проникать в его мозги.
— Маркиз! Маркиз! — донесся из-за дверей взволнованный голос секретарши, на которую заменил Амон адъютанта Сатаны, хотя тот на своем посту еще не отбыл положенного года. — Вы там?.. Сделайте же что-нибудь!.. Ай! Убери руки, хам!!! Не сейчас…
Очередной удар показал, что из предыдущей неудачи сделали правильные выводы и теперь для выбивания двери применили что-то по-настоящему массивное и твердое.
— Шумно тут, — заметил ангел Эй.
— Так не райские кущи, поди, — согласился маркиз. И сразу перешел к делу, решив сократить визит нежеланного гостя до минимума: — С чем твой повелитель прислал своего верного раба?
Проигнорировав сарказм, ангел Эй достал из-за пазухи папку и, раскрыв ее, извлек наружу компьютерную распечатку с двумя десятками виз, утверждающей подписью и Большой Круглой Печатью.
— Что это? — поинтересовался ВРИО главного дьявола. Принюхиваясь к протянутой бумажке, но не решаясь взять ее в руки.
— Распечатка разговора некоего Мамбуни Агагуки со своими советниками.
— А-а-а… — протянул Амон. — Зашевелились…
— Я так понимаю, — заметил ангел, — что ваш агент тоже успел доложиться и ты в курсе заговора.
— Разумеется, я в курсе.
— Вот и хорошо. Значит, не придется тратить время на разжевывание прописных истин и можно сразу переходить к делу.
— Какому делу? — клацнул зубами маркиз Амон.
— Поскольку ты сейчас здесь главный, — констатировал факт ангел-истребитель, что маркизом было воспринято как грубая лесть, столь милая его сердцу, — то именно тебе я предлагаю рассмотреть вопрос о… Думаю, о сотрудничестве речи быть не может? Но хотя бы временно не строить козни и обмениваться информацией по данному вопросу ваша сторона может?
— А зачем нам это?
— По ряду причин.
— Например?
— Во-первых, потерянные души.
— Учет нужно лучше вести, — съязвил маркиз Амон.
Ангел-истребитель пропустил колкость мимо ушей, но счел нужным уточнить свое заявление. А то кто его знает, этих демонов, может, маркиз просто не догоняет?
— По собранным нашим агентом сведениям…
— Тремя агентами, — словно бы случайно уточнил ВРИО главного дьявола, показывая, что и его секретная служба не лаптем щи хлебает и не мензурками водку пьет.
— …удалось установить, что превращение в немертвого — что почти то же самое, что и старое как мир зомбирование, мечта всех нечистоплотных царьков прошлого и политиков настоящего, — Мамбуня производит без использования дополнительных средств, вроде кукол индивидуального изготовления для заключения в них пойманных душ.
— Я знаю. И что?
— А то, что раньше жрец Буду пленял душу и через нее управлял телом, теперь же это может происходить и добровольно со стороны жертвы.
— Что поделаешь… такова свобода выбора в действии. Как вам ни хотелось бы вернуть темное средневековье и всесилие инквизиции, но историю не обратишь вспять, и нынче прогрессивное человечество смело вошло в двадцать первый век и решительно летит к концу света, — с некоторым пафосом заявил маркиз Амон, клацая зубами и щелкая змеиным хвостом.
— Ты с кем разговариваешь? — недоуменно поинтересовался ангел, почесав торчащие из нимба волосы.
Маркиз скривился, но не ответил.
Из-за двери донесся грохот треснувшего дерева и чей-то гневный возглас:
— Какая скотина мне на ногу своим копытом наступила?!
Чему-то хохотнула секретарша, вслед за этим взвизгнув.
Ангел-истребитель молитвенно сложил руки и произнес:
— Господи, прости этих придурков, как я их прощаю.
Дворец тряхнуло, где-то зазвенело лопнувшее стекло, за дверью загрохотали попадавшие тела, а из центральной залы донесся нечеловеческий рев вмерзшего в лед Сатаны. Исполняющий его обязанности демон скривился, словно от внезапной зубной боли, и, вцепившись в подлокотники кресла, переждал тряску.
— Впредь воздержись от поминания имени этого всуе, — пролаял он.
— Прошу простить меня, это вышло случайно.
— Пускай тебя, ангел, прощает твой господин, ему по рангу это положено.
— Э… На чем мы остановились?
— На душах.
— Так вот, каждое пополнившее ряды новоявленного божка человеческое тело — это безвозвратно потерянная для нас душа. И для ада тоже. А это уже нарушение равновесия в битве сил добра и зла.
— Поскольку души этому Мамбуне без надобности, — заявил маркиз Амон, — то думаю, что мы сможем договориться с ним о взаимовыгодном сотрудничестве. Так что…
— Это только в сказках зло консолидируется, — проигнорировав легкий кивок в направлении входной двери, сказал ангел Эй. — В жизни такого не бывает. К тому же, думаю, что души нужны ему не меньше, чем нам или вам. От их количества напрямую зависит значимость любой высшей силы. Кому вы будете нужны, когда в аду останется лишь нечисть?
— Такому никогда не бывать!
— Ну… Что стало с теми находящимися у вас душами, тела которых он зомбировал?
— Это закрытая информация, — буркнул демон.
— Думаю, что удержать вы их не смогли, — заметил ангел-истребитель. Судя по тому, как дернулась морда его собеседника, можно было предположить, что данное утверждение верно на сто процентов. Хотя, общаясь с дьяволом, нельзя ни в чем быть уверенным наверняка, ибо ложь его главный конек. — Только это не единственный повод заключить временное перемирие.
— Ну да, это было «во-первых».
— Совершенно верно. А во-вторых, исходя из чувства элементарного самосохранения. Ведь Мамбуня не намерен ожидать, покуда опустеют райские кущи и адские подземелья и мы исчезнем в бездушном окружении, он планирует тотальное уничтожение всех представителей высших сил. И причисляемых к таковым низших, каковыми по сути являются жители ада.
— Пытались уже некоторые… и не раз. А ад и ныне здесь.
— А сам ты родом откуда? — намекая на древнеегипетское происхождение маркиза, поинтересовался ангел. — И где твое царство?
— Весомый аргумент.
— Я могу считать, что мы пришли в данном вопросе к взаимопониманию?
— Считать будем прибыль после победы, а сейчас — договорились.
— Только…
— Ой! Ну не нужно говорить, что договор с дьяволом — это ужасно.
— Тебе не скажу… сам знаешь.
— Здесь никто не хочет поскорее покинуть негостеприимные стены? — в который уже раз намекнул маркиз Амон.
Ангел возвел очи горе и, перекрестив стену, шагнул в распахнувшийся крестообразный зев портала.
Пронзительно зазвенев, свернутое пространство развернулось.
Дверь, выбитая ретивыми служаками, рвущимися по тревожному сигналу в кабинет босса, с силой врезалась в стол, сбив по дороге несколько стульев. Брызнули во все стороны щепки. Покатились сбитые пепельницы и бюсты героев. Влетевшие следом за дверью бесы повалились на пол, образовав кучу малу, из которой, контрастно торчали запрокинутые к потолку длинные ножки в розовых чулочках с рюшками.
«Секретарша», — опознал маркиз Амон и, сердито зарычав, выхватил из-за голенища хлыст.
Спустя мгновения ругань сменилась столь милыми Амоновому сердцу воплями боли.
Но разве этим в аду кого-нибудь удивишь?
Порой глупость отличается от шутки лишь интонацией… но у некоторых депутатов такая плохая дикция!.
— Значит, так, — восседая на Добрыниных плечах и размахивая деревянным самодельным мечом, обратился к слушателям Ванюша. — Нужно опледелиться с лолями…
Его не по-детски серьезная речь и проявляемые недюжинные организаторские способности заставили мое родительское сердце сжаться от сладостного чувства гордости за свое дорогое чадо.
— С чем определиться? — переспросили мамки-няньки, преданно глядя снизу вверх на своего подопечного.
— С р-р-лолями, — терпеливо пояснил ребенок, демонстрируя свое умение общаться с массами. — Нужно плидумать, кто кем будет…
— Ох ты ж, страсти какие!
— Не пелебивайте! — прикрикнул Ванюшка на впечатлительную няньку. — Кто будет Дедом Молозом Класным Носом?
— Ну так… — засмущался Мороз Иванович, огладив бороду. — Я, вроде как…
— Холошо. Значит, Дед Молоз будет Дедом Молозом. Все согласны? — поинтересовался у народа его мнением Ванюшка, но поскольку возражений не последовало, если не считать за таковое недовольное мычание вредного быка, выбившего в стене сарая доску и высунувшего наружу рогатую башку с хорошо заметной шишкой промеж рогов. — А кто будет Снегулочкой?
— Я, — проявила желание внучка Деда Мороза и в связи с отсутствием конкуренции была тотчас назначена на эту роль. Ну в самом деле, принимать всерьез претензии на роль Снегурочки поварихи Марфы было бы по меньшей мере смешно. Ее совершенно не девичья фигура в обхвате раза в три больше Деда Мороза. Это когда он в тулупе овчинном.
С распределением прочих ролей тоже не возникло особых проблем, вот только сам Ваня растерялся, не зная, на какой героической личине остановить свой выбор: на реальном былинном богатыре Илюше Муромце или на вымышленном джедае Люке Скайуокере. Но, поскольку присутствующие о последнем не ведали ни сном ни духом, то выбор остановился на Илье.
Определившись с ролями, перешли к их сценическому воплощению. И если с Дедом Морозом, Снегурочкой и Добрыней Никитичем проблем не возникло, то с нянькой, которой выпала честь изображать на новогоднем празднике белочку-озорницу, ту, что все орешки непростые грызет, пришлось повозиться. Нарядить-то ее нарядили минут за десять, но перед этим всем подворьем ловили почитай что час. И то едва огородами не ушла, хорошо в овраг, занесенный снегом, провалилась и застряла. И застряла хорошо… по шею. Пришлось к совместным усилиям всего взрослого населения посада и гостей добавлять еще одну лошадиную силу — Добрыниного Гнедка. В радостной суете, комичной неразберихе, но все уложились в срок. И, пестря новыми нарядами, собрались у праздничной елки.
Окинув подворье взглядом, я довольно улыбнулся, стараясь, чтобы накладные усы и борода не отклеились. Они мне по образу Бармалея положены. Спасибо Добрыне, рассказал-таки Ванюше о наших приключениях, которые слились в детском воображении с ранее слышанной сказкой Чуковского и отразились на моем новогоднем наряде.
— Какой он у нас уже взрослый, — прошептал я на ухо жене, которая в белоснежной шубке и с украшенными выбеленными гусиными перьями крыльями за спиной похожа на ангела, каковым по сути и является.
— Угу… — согласилась она, прижимаясь к моему плечу. Такая мягкая, пушистая…
Ваня и действительно весьма рослый ребенок для своих шести лет, а тут еще и принарядился в обшитый медными пластинами тулупчик, спрятал лицо под маской викинга-шутника, подаренной валькириями, и приторочил к поясу длинный кинжал, которому должно изображать богатырский меч. Оно-то, конечно, оружие детям не игрушка, только в этом мире оно неразрывно связано с повседневной жизнью. Особенно здесь, в приграничье, под боком у диких степняков, регулярно пробующих обороноспособность наших застав стремительными набегами.
Ребенок, увидев, что мы наблюдаем за ним, гордо расправил плечи и сделал вид, что по уши занят организаторской деятельностью.
Мимо нас проплыла белокрылая лебедь, игриво толкнув огузком косолапого медведя, отчего последний, издав судорожный писк, отлетел в сторону и головой вонзился в сугроб. Наружу остались торчать лишь валенки с привязанными к ним когтями.
Пока сердобольная снежинка весом в десять пудов и Дед Мороз извлекали несчастного из снега, пара добродушных зайчих вынесла из избы угощение и согревающие напитки. Раздав детишкам парующие чашки с подогретым молоком, наделили остальных чарками, которые тотчас наполнили до краев. Но ненадолго. Лишь на время, которое понадобилось мне, чтобы произнести;
— Чтобы все здоровыми были и жили не тужили!
Скрасив ожидание того момента, когда, пробив двенадцать раз, колокол местной церкви оповестит мир о смене на календаре одновременно дня, месяца и года, мы с головой окунулись в изливающиеся из Ванюши, словно из рога изобилия, забавы молодецкие и развлечения.
Разбившись на две команды — несомненно прекрасную и условно премудрую, мы устроили сражение снежками. В результате непродолжительной перестрелки наша команда хитростью превозмогла красавиц и, забросав снежками, заставила их воззвать к нашей милости, которая была тотчас дарована.
Церковный колокол отмерял пока что одиннадцать раскатистых ударов, когда мы, сияя раскрасневшимися лицами и отряхивая налипший на одежду снег, вернулись к елке.
— Красота-то какая! — Задохнувшись от восторга, Дон Кихот запрокинул голову к безоблачному небу, на черном фоне которого крупными алмазами сияли звезды. Казалось, встань на цыпочки, протяни руки… и живой кристаллик мягко возляжет на ладонь.
Ливия пожала плечами, взмахнув торчащими за спиной крыльями.
— Возможно, творец замыслил небеса столь заманчиво прелестными для того, чтобы пробудить в человеческих душах веру в прекрасное и стремление к нему.
— Мамочка, — произнес Ванюша, не спеша покинуть насиженную шею своего крестного. И правильно! Он богатырь, ему не тяжело, а ребенку приятно. — Хочешь, мы елочку зажжем?
Не ожидая ответа, он хлопнул в ладоши и громко крикнул:
— Елочка, зажгись!
Все замерли, затаив дыхание в ожидании чуда…
Но чудо не спешило происходить.
Растерянно оглянувшись по сторонам, Ванюша узрел выглядывающего из-под крыльца Подпольщика. От любопытства домовой даже язык высунул и оттопырил руками уши, чтобы лучше видеть. Это у них анатомия такая.
Шестилетний наездник былинного богатыря Добрыни Никитича привлек внимание укрывшегося под крыльцом домового и сообщил ему:
— Условный сигнал. Елочка, зажгись!
Недоуменно моргнув распахнутыми при помощи натяжения кожи на голове глазами, домовой наконец-то сообразил, чего от него требуют, и проворно юркнул в подпол. Судя по донесшемуся писку, умудрившись оттоптать какой-то зазевавшейся мышке хвост.
Спустя миг спиралеобразно обвившие елку лампочки гирлянды робко мигнули и весело зажглись, наполнив ночь разноцветными огнями. Вслед за ними зажглась и заглавная звезда.
Присутствовавшие на столь знаменательном для всего передового человечества событии, как активация первой в этом мире электрической лампочки, захлопали в ладоши и бросились водить хоровод. Словно олицетворяя собою бег электронов по проводам, которые еще не только не научились красть и переплавлять на медь, но даже еще не научились делать. Поскольку незачем. Электрическими в этом мире являются лишь молнии, несколько видов рыб и Ванюшин компьютер.
— Нам пора, — заявил Дед Мороз, за рукав вытянув из хоровода Снегурочку.
— В смысле? — растерялся я. До двенадцати часов осталось минут двадцать, а он куда-то собрался…
— Дела, — пояснил Мороз Иванович.
— Какие могут быть дела в новогоднюю ночь?
— Работа. Подарки разложить, с детишками пообщаться…
— А Снегурочка?
— А куда ж я без нее? — вопросом на вопрос ответил Мороз, беря внучку за руку и ударяя посохом о землю. Взметнулся ввысь столб снега, в котором каждая снежинка удивительно похожа на Деда Мороза и Снегурочку. Закружился, укутав их с головой белесым покрывалом, и брызнул во все стороны.
Дон Кихот перекрестился, но от комментариев, ввиду присутствия детей, воздержался. Его отношение к магии за прошедшие с момента нашего знакомства годы не изменилось, зато проявления этого отношения стали значительно сдержаннее. А ведь мог и мечом попытаться рубануть… Попасть — не попал бы, но грохоту мог наделать.
Бом! — раскатисто ударил колокол, начав отсчет последних мгновений этого года.
«Интересно, — не к месту возникла в моей голове здравая мысль, — как местные звонари узнают, когда звонить, если сигналы точного времени по радио еще передавать не научились?»
Впрочем, при здешней неспешности жизни разбег в полчаса не имеет никакого значения. Основными временными ориентирами служат следующие фразы: «на утренней зорьке», «на вечерней зорьке», «с первыми лучами солнца (петухами)», но чаще всего «как только, так сразу». Несколько размыто, но всех устраивает.
Бом!
— Вот и еще один год прошел, — произнес Добрыня Никитич, принимая из рук ряженной зайчихой девицы кубок.
Бом!
— А когда подалки под елку Дедушка Молоз положит? — поинтересовался Ванюшка.
Все дружно обернулись к лесной красавице, озаряющей темноту разноцветными сполохами электрических огней, словно ожидая, что вот прямо сейчас из ниоткуда возникнет Дед Мороз Красный нос с огромным мешком и примется выкладывать его содержимое под разлапистые ветви новогоднего деревца. Прям дети малые…
Бом! Бом!..
Мне показалось, или под елкой действительно заклубился снег?
Бом! Бом!..
«Не показалось», — сообразил я, присмотревшись.
Ванюшка первым сообразил, что это означает. Хлопая в ладоши, он прокричал:
— Дед Молоз!
Бом! Бом!..
— Снегулочка! Снегулочка!
Снег опал, и из-под елки, покряхтывая и держась руками за поясницу, выбрался Мороз Иванович.
Бом! Бом!..
Следом за ним, отряхивая снег с коленей, показалась Снегурочка.
— Успели-таки! — заявила она.
— Успели, — подтвердил Дед Мороз, ударяя посохом о землю.
Бом-м-м!!! — в двенадцатый раз ударил колокол. На мгновение над посадом воцарилась тишина, а затем послышались звон кубков и пожелания удачи в наступившем году.
Когда возбуждение немного схлынуло, Дед Мороз, хитро прищурившись и оглаживая бороду, вкрадчиво поинтересовался у малышни:
— А что, подарки вам не интересны?
— Интересны, — заверили его дружным многоголосьем, в котором детских голосов было почти не слышно. Нам ведь тоже интересно…
— Ну так чего же вы стоите?! — удивился Мороз. — А ну-ка загляните под елку!
Миг спустя подворье заполнили восторженные возгласы и писк:
— Ух ты! Ах ты ж, прелесть какая! А мне?
Признаться честно, последняя реплика сорвалась с моих губ.
Впрочем, переживал я совершенно напрасно… достался подарок и мне. Новенький МР3-плеер с боксом дисков разнообразных сборников отечественного рока. Ай да Ливия! Ай да умница! Обязательно расцелую, как только она закончит изучать свой пода…
Ливия взвизгнула, словно школьница, зашедшая в мужской туалет покурить и заставшая там учительницу музыки и директора, занимающихся игрой в шахматы. Такого не бывает? Оно-то, конечно… но представьте себе, случилось. Как тут не заверещать в восторге от того, что, оказывается, и в нашем мире происходят чудеса. Она, в смысле Ливия, а не школьница, не выпуская из рук обновку, повисла на моей шее, болтая ногами и осыпая поцелуями.
— Целуются, — констатировало наше чадо, с оттенком превосходства во взгляде покосившись в нашу сторону. И вернулось к разглядыванию коробки, опоясанной розовой ленточкой и расписанной какими-то цветочками. Обойдя вокруг подарка, Ванюша откинул на лоб маску, которая от его прикосновения скорчила рожицу и хихикнула. Затем он достал из ножен кинжал и осторожно разрезал шелковую ленточку.
Я замер, ожидая, понравится ли ему мой подарок.
Но первым из коробки Ванюшка достал набор солдатиков, приготовленный мамой.
— Ух ты, — заявил он, рассматривая исторически точные оловянные копии рыцарей Западной Европы, — Вот этот совсем как Кихот.
— Не… — присмотревшись, возразил идальго Ламанчский. — Маловатый он какой-то… и доспехи у меня блестят.
Отложив солдатиков, Ванюшка запустил руку в коробку и извлек завернутое в холст седло.
— Лексик, — ласково позвал он моего оленя. Но последний, инстинктивно смекнув, что запахло жареным, игриво боднул в лохматый бок Пушка и на полусогнутых рванул прочь. — Убежал!
— Это не для него, — присев на корточки рядом с ребенком, по секрету сообщил я.
— А для кого? — удивился ребенок. — Для лошади маленькое.
— Не для всякой, — возразил я, заговорщицки подмигнув сыну.
Он сообразил с ходу и с низкого старта рванул в сарай, оглашая подворье криками:
— Лошадка! Пони!
Остальные подарки Ванюша изучал, не вылезая из седла и давая пояснения черному как смоль конику с пепельно-серыми чулками на передних ногах, которого с его легкой руки тотчас нарекли Пеппи.
Ливия куда-то отлучилась, и я, сунув капельки наушников в уши, вставил первый попавшийся диск в плеер, включил режим свободного выбора и нажал на «Пуск».
Мембраны затрепетали, рождая хорошо знакомую мелодию и голос, проникновенно поющий:
Достав очередной подарок, представлявший собой изящную шкатулку, Ваня попробовал открыть ее, а когда у него ничего не вышло, потряс, словно младенец погремушку, и приложил к уху. Затем, пожав плечами и опустив на лицо смешливую маску, слез с пони и побежал в избу, прижимая подарок к груди.
Проводив его взглядом, я попытался вспомнить, кто приготовил этот подарок, и не смог. Но меня это не взволновало, а напрасно…
Яркая вспышка, вырвавшаяся из неплотно прикрытых ставней, больно ударила по привыкшим к полумраку зрачкам. Смахнув навернувшиеся слезы, я ринулся в дом, куда только что вошел Ванюшка.
Распахнув двери, я бросился в его комнату. И замер на пороге, пораженный увиденным.
Мерцая остаточной статикой, на стене тает след закрывшегося портала. На столе дымится монитор, ощетинившись разбитым экраном; из которого торчит рукоять Ваниного кинжала. А на полу лежит перстень, на овальной поверхности которого изображен сердитый череп с лежащей на боку восьмеркой под подбородком.
— Ванюша-а-а!!! — словно раненый зверь кричу я, чувствуя, как демоническая составляющая моей души просыпается и начинает ворочаться, стремясь наружу.
Медленно обернувшись, я скользнул взглядом по взволнованным, растерянным лицам и, положив в карман перстень, который сообщил мне имя похитителя, нежно обнял и поцеловал побледневшую, словно полотно, Ливию, и отправился снаряжаться в дорогу.
Не стоит делить шкуру еще не убитого медведя, особенно если забыл дома ружье.
Утопая по пояс в снегу, под леденящими порывами северного ветра уныло бредет группа оборванцев, несущая на руках массивный валун. На его покатой вершине, на манер римских патрициев, восседает юноша с барабаном на шее.
— Ать-два, левой! — сопровождая словам взмахами барабанных палочек, командует он. — Ать-два, правой!
Но ни старания барабанщика, ни пронзительный мороз не способны изменить шаркающую походку носильщиков. Их движения болезненно заторможены, словно у сомнамбул, что хорошо согласуется с нездоровым синюшным оттенком кожи, которая часто-густо просвечивает сквозь прорехи в рванье, развевающемся на ветру. На лицах, насколько позволяют рассмотреть покрывающие их слои засохшёй грязи и налипшего снега, застыли маски совершенного безразличия. Если какая мысль и водится в их головах, то она витает за многие версты от этой продуваемой пронзительными ветрами поляны. Где-нибудь в безбрежных песках Сахары.
— Ать-два, левой! — надрывается барабанщик, старательно отбивая никому, кроме него самого, не нужный такт.
Миновав поляну, группа оборванцев вышла на относительно свободную от снега аллею, ведущую к величественному дворцу, чья золоченая крыша своим сиянием подобна солнцу. Вернее, сразу трем солнцам — по числу венчающих дворец куполов. Один основной — центральный и два маленьких — боковые.
— Ать-два, правой!
При приближении процессии, несущей валун, парадные двери дворца отворились и из них, хлопая себя ладошками по голым бедрам, вышел Мамбуня Агагука собственной персоной.
— Принесли? — спросил он, позвякивая браслетами и в упор глядя на интересующий его предмет.
— Принесли, — ответил барабанщик, в котором наблюдатель от небесной канцелярии, подглядывавший в зазор между прикрытыми ставнями, с трудом узнал Павла Отморозова. Что тотчас было принято ко вниманию и занесено в блокнот для дальнейшей передачи наверх. Опустив руки с барабанными палочками, Павел прокричал приветствие, с которым со вчерашнего дня надлежало обращаться при встрече к Агагуку: — Вечная слава вечному!
К слову сказать, именно ему, как руководителю идеологической службы, принадлежала эта идея. И теперь он изо всех сил внедрял ее в жизнь, пытаясь личным примером заразить остальных. Покамест получалось это плохо. Немертвые нагло игнорировали нововведение, предпочитая при виде Агагуки падать на колени и агукать, отвешивая поклоны.
Вот и сейчас они поступили так же.
Лишенный поддержки валун гулко упал на мраморные плиты. Восседавший на нем Отморозов испуганно пискнул и отлетел в сторону, выронив палочки и пробив головой барабан.
— Что за идиоты? — поинтересовался сам у себя Агагука.
Павлик Отморозов попытался что-то ответить, но из-за надетого на голову барабана его слова прозвучали как сплошное «бу… бу… бу…».
— Несите камень внутрь, — распорядился бог немертвых и поспешил во дворец — отогреваться у ярко пылающего камина.
Оборванцы подняли валун и все той же неспешной походкой вошли во дворец.
Отморозов, сумев-таки избавиться от барабана, попытался последовать за процессией. Но пробывшие длительное время на морозе без движения ноги застыли в той позе, в которой он восседал на камне, и теперь ни в какую не желали разгибаться. Он попытался распрямить их руками, но и эти конечности, изнеженные отсутствием физических нагрузок, больших, чем необходимо для кликанья мышкой и вращения скроллинга, оказались бессильны пред поставленной перед ними задачей. Тогда руководитель идеологической службы Мамбуни Агагуки попытался вползти во дворец, протащив свое частично окаменевшее тело по мраморным плитам. Но ползти на, спине не очень-то удобно, а перевернуться на живот не позволяли все те же сложенные в позу Лотоса ноги.?
— Эй, подождите меня! — наконец-то сообразил позвать на помощь Павлик Отморозов. Однако оборванцы, несшие вслед за Мамбуней камень, уже скрылись за поворотом, и его крики пропали втуне. — Помогите! Спасите! Help-help! F1! SOS! Не хочу до весны под снегом лежа-а-ать…
— Мать… ать… ать… — привычно ответило безразличное эхо.
— Впрочем, кое-кто эти призывы все же услышал. И, облизнувшись в предвкушении трапезы, начал подкрадываться к источнику криков. Покрытая заиндевевшей коркой шкура хорошо сливается со снежным покровом, поэтому волку удалось остаться незамеченным до самого последнего момента, когда он в стремительном прыжке обрушился на спину бьющегося в истерике Отморозова. Мощные челюсти сжались на тонкой шее и… Растерянно рыча, зверь усилил давление своих клыков, но человеческая плоть, которой надлежит быть теплой и мягкой, оказалась на диво холодной и твердой. Да ко всему еще и вонючей.
— Фу… — Отплевываясь и морща нос, волк попятился, с суеверным страхом глядя на несостоявшуюся жертву своего ненасытного желудка. Наступив на оброненный барабан, он испуганно подпрыгнул. Крутнулся вокруг своей оси и стремительно бросился прочь, совершенно не думая о том, что его позорное бегство кто-то может увидеть, и это испортит репутацию удачливого охотника. В волчьей голове уже зрела мысль, что происходящее на этом острове все меньше ему нравится и нужно срочно придумать, как его покинуть. Хоть с Герасимом в лодке, хоть на «Титанике», но прочь отсюда.
Проводив убегающего волка взглядом, Отморозов возобновил безрезультатные попытки попасть во дворец.
— Бродят где ни попадя, двери бросают нараспашку, а мне ходи за ними, порядок наводи. — Из-за поворота показался ворчащий горбун Пантелей.
— Помоги, — размахивая руками, обратился к нему Павлик.
Горбун, неспешно приблизившись своей шаркающей походкой, обошел вокруг попавшего в затруднительное положение руководителя идеологической и информационной служб. У волчьих следов остановился и, присев на корточки, некоторое время внимательно изучал их, сопровождая мыслительный процесс шамкающими звуками.
— Чего там? — не выдержал Отморозов.
— Волчара, — ответил Пантелей, поднимаясь. — Матерый.
И неспешно побрел обратно в замок.
— Помоги мне! — прокричал идеолог Агагуки.
— А как же… — не оборачиваясь, ответил горбун и закрыл за собой дверь.
Павел Отморозов разразился проклятиями:
— Юзер! Маздай отмороженный!!!
Выдохнувшись, он задумался над тем, какую позу ему лучше принять, чтобы весной, когда снега начнут сходить, он смотрелся величественно. Поди, не один день оттаивать придется…
Дверь скрипнула и отворилась.
— Ты вернулся?!
— Ага… ага… — Горбун приблизился к Отморозову и протянул ему пару лыжных палок.
— Это зачем? — удивился немертвый.
— Тебе. Бери!
— И что мне с ними делать?
— Отталкиваться, — посоветовал Пантелей. — Я дверь запирать не буду. Толкнешь — она откроется, — пообещал он. И строго напомнил: — Только не забудь опосля ее закрыть на засов.
Проводив удаляющуюся горбатую спину взглядом, Павел опустил его на зажатые в руках лыжные палки и со стоном попробовал ими воспользоваться. Против ожидания, у него это получилось. Хотя скоростным назвать данный способ перемещения трудно, разве что с точки зрения хромой улитки. Как, таких не бывает?! Точно? Ну, значит, совсем нельзя назвать.
А тем временем в главной зале дворца Агагука руководил установкой принесенного камня на отведенное ему место.
— Опускайте!
Немертвые послушно разжали руки. Валун рухнул вниз, придавив парочку из них. Остальные выжидающе уставились на свое божество.
Мамбуня обреченно вздохнул и приказал:
— Поднимите камень.
Немертвые в очередной, пятый или шестой раз взялись за валун и с кряхтением, бывшим скорее данью прижизненной привычке, чем следствием каких-то физиологических причин, подняли его. Теперь, при свете множества ярких ламп принесенный камень неуловимо изменился, словно очнувшись ото сна и наполнившись внутренним свечением, придавшим ему янтарную прозрачность.
Задумавшись, Агагука повернулся к удерживавшим камень оборванцам спиной и направился к стоявшему неподалеку каменному трону, давеча перенесенному из подземелья, с узником, примотанным к нему несколькими витками цепи с овальными кольцами толщиной в большой палец, на которой впору драконов выгуливать.
— Эй, Кощей! — постучав тростью по цепи, Мамбуня привлек внимание привязанного к креслу пленника.
Блеснувший сквозь нагромождение звеньев взгляд показал, что призыв Агагуки не остался незамеченным. Но до ответа пленник не снизошел.
— Молчишь?
Так и не получив ответа, претендент на мировое господство над душами отдельно взятой планеты под названием Земля вернулся к основному занятию. То есть к попыткам установить принесенный камень на отведенное под него место, которое было обозначено начертанным на полу знаком. Знак этот скорее напоминал мишень после стрельб призывников, чем какой-то каббалистический символ. Вписанные одна в другую окружности, испещренные кляксами. И чем дальше от центра — тем гуще.
— Опускайте медленно…
Распахнулась дверь, и в зал вместе с порывом пронизывающего ветра ворвался, чеканя шаг, вояка в эсэсовской форме, сопровождаемый четверкой носильщиков, которые несли закрытый паланкин.
— Отто?! Наконец-то, — обрадовался Мамбуня. — Задание выполнил?
— Яволь, мой фюр… р… — Бывшему штандартенфюреру СС удалось с третьей попытки вернуть выскочившую челюсть на место, — …рер!
— Показывай!
Отто фон Неггерман повернулся к носильщикам и рявкнул, щелкнув хлыстом по сапогу:
— Опустить!
Паланкин, качнувшись, опустился на землю.
— Открыть!
Один из носильщиков отдернул в сторону шторку.
Стал виден вцепившийся в сиденье ребенок с закрытым маской лицом.
— Это он? — поинтересовался Мамбуня Агагука.
— Й-а!
— Точно?
— Й-а!
Мамбуня откашлялся и, распахнув объятия, воскликнул:
— Приди же ко мне, мой пророк!
Ребенок отрицательно покачал головой и лишь сильнее вцепился в кресло.
— Чего это он? — удивился Агагука, повернувшись за разъяснениями к своему военному гению.
— Потрясен, мой фюрер!
— А…
— Вашим величием, — пояснил Неггерман, вытянувшись в струнку. Что при его тучной комплекции больше напоминало поставленный на попа вареник.
— Это хорошо.
— Яволь, мой фюрер! — Отто был однозначно доволен собой. Ведь именно он осуществил похищение и, придумал торжественный внос будущего пророка в тронную залу. Хотя идти сюда от места переноса всего пару сотен метров. Зато каков эффект.
— Только мелковат…
— Вырастет.
— А где это мой идеолог? — меняя тему, спросил Мамбуня.
— В коридоре.
— Что он там делает?! — Возмутилось божество. — Ему нужно браться за подготовку пророка к его просветительной миссии.
— Скользит.
— Как?
— По полу.
— Нашел время развлекаться, — неодобрительно произнес Мамбуня.
— Мой фюрер, я могу заняться воспитанием.
— Ты лучше займись Кощеем.
— Яволь!
— Мне нужна от него кое-какая информация.
— Яволь!
— Выполняй! — приказал бог немертвых. — И паству забери… А мне нужно с камнем поработать.
— Следуйте за мной! — распорядился Отто, строевым шагом направившись к прикованному цепью к трону Кощею Бессмертному.
Немертвые вереницей потянулись за ним.
Мамбуня Агагука хлопнул в ладоши и, размахивая над головой своим посохом и приплясывая, двинулся к светящемуся теплым светом валуну.
— Алатырь-камень. Уги-уги… аги-гуги…
Пока Мамбуня шаманил, зомби, руководимые Отто, подняли Кощея Бессмертного и потащили в одно из подсобных помещений. При этом они не смогли снять с него цепи — для этого понадобился бы кузнец, и поэтому от транспортировали в камеру допросов вместе с каменным троном.
Не добившись от Алатырь-камня желаемого, Агагука облокотился об него и вытер вспотевший от неистовых акробатических номеров лоб.
Скрипнула дверь, и в зал въехал Павел Отморозов, раздобывший где-то туесок с сушеным горохом, которым и посыпал путь перед собой для уменьшения трения.
— Чем это ты тут занимаешься?! — срываясь на крик, поинтересовался Агагука.
— Спешу к вам, вечный, — ответил Павел, покосившись на паланкин. — А где военный?
— С Кощеем разъяснительную работу ведет.
— Словно в подтверждение слов Мамбуни до слуха присутствующих донесся дикий крик.
Немного спустя хлопнула дверь и появился Отто фон Неггерман с довольной ухмылкой на лице и несколькими исписанными листками в руках.
— Что это? — в один голос поинтересовались Агагука и Павел.
— Признание.
— Какое?
— Чистосердечное, мой фюрер. Кощей сообщил все, что вы хотели знать. Вот и подпись его.
— Так я же ничего у него пока и не спрашивал, — удивился Агагука.
— А ну-ка дай! — Забрав у бывшего штандартенфюрера СС признание, Павел быстро пробежал его глазами. — Действительно… А не убежит?
— Я цепи не снимал.
— Разумно. А как ты догадался кляп вытянуть?
— Какой кляп?
— Портянку… которой Пантелей рот Кощею заткнул, чтобы тот не плевался.
— Я ничего не вынимал.
— А кто? — Сунув Кощеево признание в руки Отто, Павел Отморозов в меру своих возможностей поспешил в подсобное помещение.
— Кто… кто… — пробормотал себе под нос Отто. — Никто. Как будто кляп профессионалу может помешать.
На полдороге к двери, из-за которой продолжали раздаваться стенания Кощея, у Отморозова закончился горох. Он недоверчиво ощупал себя на наличие завалявшихся в карманах горошин, но ничего не обнаружил. Пришлось ему отбросить лыжные палки и вернуться к обыкновенному для любого прямоходящего существа способу перемещения. Проделал Павел это с видимой неохотой, выразившейся в жалобном стоне, который заставил всех присутствующих прослезиться, а Кощея Бессмертного от зависти подавиться слюной и наконец-то заткнуться.
— Так как мне Алатырь-камень работать заставить? — спросил Агагука, который читать не умел и впредь учить азбуку был не намерен.
— Где-то здесь было…
Вдвоем они кое-как разобрались с написанным, и Агагука довел-таки колдовство до финала. Проплясав вокруг принесенного валуна положенные пируэты, он несколько раз коснулся его своей клюкой, бормоча заветные слова. Затем снял с шеи амулет с глазом и возложил его на камень.
Алатырь-камень задрожал, вспыхнул, разбрасывая блики во все стороны.
— Чую… — торжествующе взвыл Мамбуня. — Ох, чую…
Валун начал медленно менять цвет, пока не стал похож на громадный золотой самородок, сияющий в ярких потоках света.
— Свершилось, — заявил Агагука, отплясывая канкан.
— Яволь, мой фюрер!
«Что свершилось?» — подумал Ванюша, выглядывая из-за шторки паланкина. Снятая, чтобы не мешала смотреть, маска Локи неожиданно усмехнулась и подмигнула, вместо того чтобы хихикнуть.
Находившиеся в замке агенты враждебных Агагуке высших сил ощутили внезапное головокружение и неимоверную слабость. Словно тугая волна невидимого огня обрушилась на их тела, одним рывком срывая с них обличья, а значит, и маскировку. Со стоном рухнул на пол двухметровый блондинистый здоровяк, до этого небольшим насекомым скрывавшийся в стыке неровной каменной кладки. Полетели в разные стороны сорванные плиты, из-под которых, словно надутые сильным потоком воздуха, возникли громады тел агентов, весьма различавшихся по внешнему виду, но пребывавших в идентично бессознательном состоянии. Выплеснулась на пол вода, когда плескавшийся в надувном бассейне крокодил неожиданно обернулся человекообразным существом со все той же крокодильей головой и длинными наточенными ногтями, которые с легкостью пропороли резиновый бок надувной емкости. Плюхнулся в образовавшуюся лужу надкусанный банан, выскочивший из разжавшейся лапы макаки, которая и сама едва не свалилась с пальмы — ее спас инстинктивно обвивший ветвь хвост. Она повисла на нем, раскачиваясь на манер маятника по все уменьшавшейся амплитуде. Пока не остановилась, затерявшись на фоне широких листьев.
— Ага! — возликовал Мамбуня Агагука, хлопнув руками по голым ляжкам. — Теперь никто не сможет потревожить меня.
— Й-а, — согласился толстяк в форме, сверкая единственным глазом. — Куда их?
— В подземелье.
— Нужна информация? Я могу…
— Не сейчас, — остановил инициативного вояку Мамбуня. — Позже я сам с ними побеседую.
— Как пожелаете.
— Да вот так и пожелаю. Поместишь их всех в одной камере, подальше от входа.
— Яволь!
— Вот и отлично. Но сперва отведи пророка в его комнату, — распорядился Агагука.
— Яволь!
Ванюша поспешно надел маску, по-детски наивно стараясь укрыться от глаз похитителей.
—
— К-кто ты? — шепотом спросил Ваня. — Где ты?
—
— Какой Локи?
—
— Летчик? Истлебитель?
—
В этот миг занавеска отдернулась, и синюшная морда бывшего эсэсовского штандартенфюрера скомандовала:
— Вылезай!
—
— Нет, — ответил Ванюша, в этом вопросе полностью солидарный с Локи.
— Пускай его отнесут, — распорядился Агагука, возвращаясь к любованию Алатырь-камнем. — Нужно же моему пророку привыкать к будущим почестям…
—
У Ванюши возникло желание поинтересоваться у маски причиной смеха, но стоявший рядом Отто мешал этому. И Ванюша решил обождать немного.
Первый же появившийся на зов эсэсовца немертвый поскользнулся на рассыпанном повсюду горохе и растянулся на полу, удивленно пискнув. Следующего постигла та же участь. Спустя пять минут в тронной зале образовалась куча мала из бессмысленно дергающихся оборванцев.
— На ногах стоять разучились?! — грозно проревел Отто, делая шаг в их направлении.
— Ха-ха-ха…
—
Бум!
— Измена! Заговор! — Выбежавший из подсобного помещения Павел Отморозов обозрел лежащие повсюду тела и, вытаращив глаза, бросился на выручку своего упавшего божества. — Я сейчас…
Ему удалось преодолеть почти сотню шагов.
—
Под ногой Отморозова хрустнула горошина. Вторая и третья оказались крепче, и он, помянув Мамбунину маму, которой у него (согласно библиографической справке) никогда не было, полетел вверх тормашками.
—
Мне тоже, — к собственному удивлению согласился Ванюша, прикидывая, какие развлечения еще можно организовать в ожидании, пока придет папа и заберет домой.
Непрошеного гостя очень быстро могут «попросить»…
Окрик прозвучал хлестко как выстрел:
— Стой!
— Ну… — ответил я, послушно остановившись. В любом случае сперва лучше начать с переговоров. Ведь если Кощей похитил Ванюшу для того, чтобы заставить меня серьезно отнестись к своему завещанию, то ребенок в относительной безопасности. Чего не скажу про самого Кощея… Как только Ванюша окажется в безопасности, у меня под боком, бессмертному злодею и похитителю действительно понадобится завещание.
— Ты стой, а не нукай! — все тем же грозным голосом приказали мне из-за ворот замка, на которых был распят едва прикрытый рваными одеяниями скелет неизвестного героя. Героя уже хотя бы потому, что, не убоявшись дурной славы братьев Бессмертных, бросил вызов одному из них или обоим сразу. Хотя про такое я не слыхал. А неизвестным герой остался потому, что не хватило сил одолеть супостата… вот и служит частью мрачного интерьера, давая пишу для размышлений всякому добровольному гостю, а невольного лишая последней надежды.
— Я и стою, — примирительно произнес я, стараясь не булькать лежащей в кармане бутылкой коктейля Молотова, изготовленной из спирта и растительного масла. По идее должно полыхнуть так, что чертям в аду тошно станет. Да знаю я, знаю, что он бессмертный, что смерть его в яйце. А вот в каком — не знаю. И спросить не у кого. Так что на данный момент лучшего оружия против него у меня нет. Разве что кузнечный молот, чтобы, значит, одним ударом по уши в мать сыру землицу вогнать. Но такой молот я от земли если оторвать и смогу, то уронить дальше собственных пальцев — едва ли. Так что сообразить из Кощея Бессмертного вечный огонь факельного типа, на мой взгляд, идея новаторская и практически выполнимая.
Обладатель грозного голоса причмокнул и заявил:
— Вот и стой! А то ишь…
Откашлявшись, я сообщил:
— Мне Кощей Бессмертный нужен.
— Тю! — донеслось из-за ворот. — Так ты герой, что ли?
— Нет, — подумав, ответил я. Несмотря на намерения Добрыни Никитича сделать из меня настоящего былинного героя, у него, вернее у меня, с этим ничего не вышло. И точку на героической стезе поставила свадьба. Сделав меня степенным и рассудительным посадским воеводой. Добром начал обрастать — в виде жирка на теле и богатства в сундуках.
— Коммивояжер? — В голосе отчетливо промелькнули недовольные нотки. — Так здесь ничего не покупают.
— А почему?
— Зачем платить деньги, если можно украсть или силой отобрать?
— Но это же нечестно.
— Ха-ха… Ты все-таки герой, — решил невидимый мне обладатель грозного голоса.
— Это почему?
— Так ведь дурак.
Проглотив явно хамскую выходку, ведь и действительно, чего еще ожидать от обитателя этой юдоли порока и обмана, я настойчиво повторил:
— Мне нужен Кощей Бессмертный.
— Стой на месте!
— Да я и так не двигаюсь!
— Честно?
— Конечно, честно. Я ведь по эту сторону ворот, — напомнил я, и предложил: — Да ты сам посмотри.
— А ты глаза у меня видишь?
— Да я и тебя не вижу, — сообщил я, рассматривая непонятный черный знак, украшающий нагрудную пряжку неизвестного героя. Что-то, неуловимо знакомое… то ли корни вывороченного из грунта дерева, то ли погрызенная мышами головка сыра.
— Ты что, тоже слепой? — поинтересовался голос.
— Нет. Но сквозь ворота не вижу.
— Жаль! — Не поясняя, к чему относится сожаление: то ли к моей зрячести, то ли к отсутствию способности пронзать взором твердые предметы, голос вздохнул и уточнил: — Очень жаль.
— Я спешу, может, откроешь ворота?
— Не могу.
— Почему?
— Висю я на них.
— Вишу, — автоматически поправил я и, постигнув смысл сказанного, переспросил: — То есть как висишь?
— Давно.
— Кто ты?
— Посмотри внимательнее, — предложил голос. — Может, узнаешь.
— Кого?
— Меня!! Так кого ты видишь?
— Никого, — раздраженно ответил я, с трудом удерживая рвущегося наружу зверя в себе. — Ворота, скелет, слово матерное вырезано…
— Значит, уже скелет… — пробормотал враз осипшим голосом скрывающийся от моих глаз собеседник. И неожиданно завыл дурным голосом: — У-у-у…
Испуганно отскочив от шевельнувшегося скелета, я запнулся пяткой о выступающий из снега мухомор и едва не растянулся на ощетинившемся острыми листьями сухом чертополохе. Могу поклясться, что мгновение назад этой ярко-красной в белую точку шляпки здесь не было. «И впредь не будет», — решил я, отводя ногу для удара.
Бум!
— У-У-У… — перекрывая стенания скелета, взвыл я, прыгая на одной ноге и держась за палец другой.
Растерявшийся скелет вновь замер и осторожно поинтересовался:
— Ты это чего? Передразниваешь?
— Не… у-у-у…
— Чего-чего?
— Нет. Палец ушиб.
— Осторожнее нужно быть.
Склонившись к мухомору, я осторожно коснулся его пальцем.
Холодный.
Постучал.
Звук вышел металлическим.
Ухватив гриб пальцами за железную шляпку, я потянул его на себя. Нехотя, но его полуметровый, прямой как стрела корень вылез из мерзлого грунта.
Недоуменно рассматривая находку, я задался вопросом: «Кому могло понадобиться ковать и разрисовывать такое изделие?»
— Стоять! — взвизгнул скелет, неясно каким органом издавая звуки. При всем богатстве моего воображения, у меня даже мысли дельной по этому вопросу не возникло.
— Или зови сюда Кощея, или заткнись и не мешай мне самому искать его! — заявил я, для наглядности постучав шляпкой мухомора по черепу. Пустому черепу, как показал донесшийся до моего слуха звук; О чем неосторожно я и сообщил вслух.
— Гулко, что в пустом самоваре.
— По своей голове постучи, барабанщик!
То, что без глаз он не может видеть — это как раз вполне понято, но как он умудряется слышать при отсутствии ушей и говорить без языка? Тут поневоле себя начинаешь археологом чувствовать: эти, говорят, по одному зубу восстанавливают не только облик его владельца, но и экономическую и политическую ситуацию на момент его существования.
— Зови сюда Кощея! — грозно потребовал я, теряя терпение.
— Нет его, — буркнул череп.
— Как это нет?!
— Нет и все.
— Не верю. А ну впусти!
— Потяни за колечко — дверца и откроется.
Ухватившись за огромное кованое кольцо, заменявшее дверную ручку на врезанной в воротах дверце, я потянул его на себя. Дверца и не дрогнула.
— Не понял… — Уперев колено в стену, я повторил попытку. Впрочем, с тем же результатом. — Она не открывается.
— Еще бы! Закрытая все же.
— Так открой! — ударив в дверь кулаком, потребовал я у прибитого к воротам скелета.
— Чем?!
— А как же мне попасть внутрь?
— Без разрешения владельцев во дворец попасть невозможно, — уверенно заявил скелет.
— Где я его получу? — Опустившись на снег, я обхватил голову руками и задумался, чем бы взорвать или выбить ворота Кощеева замка. Вот когда я пожалел, что лишен своей прежней силы. В образе Леля я просто перелетел бы замковую стену, в образе Асмодея — проломил плечом ворота или стену… а сейчас хоть плачь.
— Не ушел еще? — поинтересовался неизвестный борец со злом.
— Нет.
— Звать-то тебя как? — после паузы поинтересовался он.
— Лелем. А тебя?
— Бэдмен.
— Бэтмен?! — переспросил я, решив, что ослышался.
— Я что, похож на мышь?
— Ну… Никогда не видел скелет летучей мыши.
— Я Бэдмен. Бэд-мен. Что значит «плохой человек» или «человек-злюка».
— Или Мальчиш-Плохиш по-русски. А я думал, ты со злом боролся…
— Боролся.
— Тогда почему «плохой»?
— Чтобы победить злодея, нужен еще больший злодей. А против самых гнусных злодеев есть я, Бэдмен!
— Кощей оказался не по зубам?
— Да уж. Откуда мне было знать, что на Руси столько героев, что злодей должен быть бессмертным, иначе ему не выжить? И хитрым…
— Хитрым? — ухватившись за слово, я принялся развивать возникшую в голове мысль. — Эй, Бэдмен! Скажи дверям, пускай откроются, я по приглашению пришел.
— Какому приглашению?
— Трубы у них потекли, вот меня и вызвали. Сантехник я.
— Кто? Какие трубы?
— Водопроводные, — уверенно ответил я.
— Сам им скажи, — предложил скелет. — Если вызывали — они откроются сами по себе.
Поднявшись на ноги, я одернул кольчугу, поправил меч и, громыхая сапогами в ворота, прокричал:
— Отворяйте! Меня вызывали. Я сантехник.
Ворота даже не скрипнули в ответ, проигнорировав мои требования.
— Да откройте же! У вас проводка дымится, пробки перегорели и короткое замыкание на всех люстрах, вот меня и вызвали срочно. Я же электрик из местного ЖЭКа.
— Их не обманешь, — заявил Бэдмен — Только…
— Откройте! — поспешно сунув руку в карман, неистово заорал я. И, вытащив завещание Кощея, сообщил: — Я его душеприказчик. У меня его заве…
Ворота дрогнули и начали со страшным скрипом опускаться, громыхая подъемными цепями.
— Открываются, — сообщил скелет и сделал глубокий вдох.
Отскочив назад, я дождался, пока ворота опустятся, впечатав Бэдмена в снег, и, запрыгнув на них, бросился в замок.
Отсутствие демонического хохота за спиной косвенно подтвердило заявление несостоявшегося сокрушителя Кощея об отсутствии хозяев. Ведь злодеям его масштаба присуще тяготение к театральщине, к громким фразам и величественным позам.
Если бы я имел хоть какое-то архитектурное или хотя бы строительное образование, то описывать замок Кощея не стал бы и пробовать, здесь присутствуют фрагменты множества стилей, перемешанные больным воображением в совершенно непотребный винегрет и слепленные в одно целое явной отсебятиной в стиле «тяп-ляп». Но, как я уже говорил, в моем богатом прошлом мне довелось побывать и демоном, и божеством, к строительству это никакого отношения не имело. Разве что, будучи Лелем и Амуром, я пытался строить чужое счастье на гармонии чувств, а будучи Асмодеем — на сексе. Вот только в Кощеевом замке эротизмом и не веяло. Веяло здесь вековой пылью, сыростью и плесенью. И неуловимым привкусом отчаяния и боли.
— Ванюшка!
— А… а… а… — отозвалось эхо, перепрыгивая с одной потолочной балки, терявшейся в высоте, на другую.
Часть правой стены выложена из одинаково неотесанных каменных валунов. В зазорах между ними попискивают несметные полчища крыс, глазки которых радостно заблестели при моем появлении. Видимо, у них, словно у собак Павлова на свет лампочки, выработалась аналогичная реакция на посторонний крик. Вот только в мои планы не входит пополнение их потребительской корзины своими бренными останками.
Дальше каменная кладка переходит в галерею кривых зеркал, каждое из которых на свой манер перекривляет меня, отображая гротескный образ.
Еще дальше начинается кирпичная кладка с вкраплениями железных дверей.
Рассмотреть стену по левую руку мне не удается, мешает слабая освещенность той части залы и сложенные штабелями дрова, которыми, по всей видимости, топится огромная жаровня, установленная в нескольких метрах от каменного трона, потертость которого указывает на частое его соприкосновение с бессмертными мощами. Но не сегодня. Нынче трон удручающе пуст.
Сдержав ребяческий порыв позвать хозяина на мультяшный манер: «Кощей, подлый трус! Выходи!», я не стал кричать, а подошел к гонгу, установленному на расстоянии вытянутой руки от трона. Полутораметрового диаметра серебряный диск подвешен на цепях к кованой бронзовой раме.
«Чем же в него бьют? — задумался я, осматриваясь по сторонам. — Не кулаком… и не головой, вроде бы…»
Мой взгляд упал на низкую табуретку, поставленную у подножия трона.
Бом… м… м… — расколов тишину, царящую во дворце, басовито загудел гонг.
Посмотрев на оставшуюся в руке ножку от табуретки, оказавшейся излишне хрупкой, я отбросил ее в сторону и подпрыгнул от неожиданности.
За моей спиной появились два странных создания. Спиралевидное тело, которое ни на миг не прекращает движение, совмещающее возвратно-поступательное — вверх-вниз и круговое — по часовой стрелке. Шаровидная голова, у которой на месте ушей торчат длинные и неимоверно худые ручонки. Поверить в то, что это существо живое, а не изделие, собранное умелыми руками местных Кулибиных, весьма сложно, но мимика однозначно живых лиц не оставляет в этом сомнения. Без волшебства здесь не обошлось.
— Чего… — воскликнуло создание по правую руку от меня.
— …изволите… — вставило второе существо, пытаясь сфокусировать на мне свои огромные голубые глаза, лишенные век.
— …пожелать?
— Мне Кощей Бессмертный нужен, — сообщил я.
— Герой, — в один голос решили спиралевидные создания. А затем их мнения разделились.
— Самоубийца, — заявил один.
— Сумасшедший, — возразил другой.
— Сумасшедший самоубийца, — придя к взаимопониманию, в унисон заявили оба.
— Так где хозяин? — теряя терпение, повторил я вопрос.
— Ответь на две загадки, — предложили они. — И мы тебе укажем путь.
— Может, сперва проведете к нему, а загадки я на обратном пути отгадаю?
— Обратном? — удивилось существо по правую руку от меня.
— Мечтатель, — заметило его подобие по левую руку от меня.
— Спрашивайте.
— Вот… это… другой… разговор! — обрадовались создания со спиралевидными телами и шарообразными головами. И первое тотчас приступило к делу: — Загадка первая. Зачем мы надеваем шляпы?
— Да мало ли… — растерялся я. — Может, от непогоды так защищаетесь, может, для форсу…
— Ха-ха… хи-хи… Неправильно. Шляпу мы надеваем следом за париком.
— Это неправильная загадка! — возмутился я.
— Вторая загадка, — игнорируя мое возмущение, произнесло второе существо. — Зачем у нас мозг?
— Ду… — начал было я, но вовремя спохватился, вспомнив, как попался на первом вопросе, и ответил: — За лобной костью.
— Хи-хи… ха-ха… Неправильно. Чтобы думать.
— Но…
— Ты неправильно ответил на оба вопроса.
Спиралевидные создания качнули головами и провалились в открывшиеся под их основаниями провалы.
— Значит, так?! — сердито спросил я сам у себя. И сам себе ответил: — Сейчас поглядим…
Сделав несколько ходок к сложенным штабелями дровам, я соорудил из них две довольно хрупкие конструкции — мечту любителя лапты, и взялся за ножку поломанной табуретки.
Бом… м… м… — загудел гонг.
Выскочив, словно чертик из табакерки, существа с шарообразными головами одновременно приложились ими о нависающие сверху конструкции из сучковатых поленьев и взвыли:
— У-у-у…
— У меня к вам тоже загадка, — сообщил я им, игнорируя злые взгляды. — Зачем мозг человеку?
— Ты… что… это… творишь?!
— Неправильный ответ.
— Это не ответ.
— А мне все равно. Как мне пройти к Бессмертному?
— Ты не ответил… на вопросы. — И существа исчезли, провалившись под пол.
Восстановив разрушенную конструкцию из дров, я повторно ударил в гонг. И, дождавшись, пока утихнет его гул, грохот падающих дров и вой существ, повторил вопрос:
— Где Бессмертный?
Пришлось позвонить в гонг еще раз пять, прежде чем существа, судорожно дергая шарообразными головами, выдали мне необходимую информацию:
— В подвале.
— Как туда пройти?
— Ногами. — Одного моего выразительного взгляда на гонг хватило, чтобы они поспешили уточнить свой ответ: — Крайняя дверь.
— Спасибо!
Я отбросил ставшую ненужной ножку от табуретки и поспешил в указанном направлении.
Без труда открыв необходимую дверь, оказываюсь в небольшой комнате, в центре которой стоит хрустальный гроб со спящей внутри красавицей. Это если верить народной молве, ибо доподлинно установить сей факт возможно, лишь сдунув толстый слой пыли, скрывающий ее от посторонних глаз.
— А она что тут делает? — вслух произношу я. — Или поспать больше негде?
Присмотревшись, я замечаю тянущийся от изголовья красавицы к потолку едва различимый шнур, привязанный к целому пучку стальных пик.
Да уж… ловушка рассчитана на настоящего героя, не чета мне. Ибо всякий уважающий себя спасатель похищенных царевен, королевен и просто красавиц не задумываясь бросился бы выполнять требуемое для пробуждения дрыхнущей беспробудным сном девы действие — поцелуй в уста сахарные. Но вместо благодарности — получите острой пикой в… Куда же попадет пика? Однозначно за пределами хрустального гроба. Поскольку, если возникающую после каждого пробравшегося во дворец героя вакансию на должность спящей красавицы и не составит особого труда обеспечить кандидатурой, то заказывать гномам известное изделие из цельного куска горного хрусталя — занятие хлопотное и весьма дорогостоящее. Итак, торопливый герой склоняется к своему призу за мужество, задевает за шнурок, пики падают вниз, пронзив ту часть героического тела, которая в этот момент несколько оттопырена назад и при этом не защищена доспехами. О… какое коварство! Не зря Кощей заслужил титул главного мерзавца на бескрайних просторах Руси.
— Баю-баюшки-баю, пропел я, успокаивая нервно зашевелившуюся спящую красавицу.
Оставив ее досматривать сны, осторожно миную хрустальное ложе и подхожу к чернеющему провалу хода, который ведет куда-то дальше.
У самого входа в стену воткнут чадящий факел, с трудом освещающий первые несколько ступеней, уходящих вниз.
Осмотрев крепление факела и не найдя ничего подозрительного, я выдернул его и, держа на вытянутой вперед руке, осторожно начал спускаться. Голову пришлось нагнуть, чтобы не испытывать на прочность каменные плиты Лестничного свода. Я и без того склонен верить, что они значительно крепче лобной кости моего черепа.
С истеричным писком из-под моей ноги выпрыгнула толстенная крыса. Отбежав на безопасное расстояние, она оскалила острые, как иглы, зубы и блеснула черными бусинками глаз. Затем отступила к стене и, поднявшись на задние лапы, передними нажала на выступающий из кладки блок. Последний со скрипом подался внутрь стены, открыв тайный ход, рассчитанный на существо размерами с тощую кошку или жирную крысу. Не очень жирную… Поскольку, будь она немного толще, той, что сейчас с сопением протискивается в открытый ею же лаз, даже я не смог бы помочь. А так я легонько подтолкнул застрявшую крысу носком валенка, и она оказалась в потайной лазейке. Скрипнув, каменный блок вернулся на место.
Продолжив движение, я с удивлением отметил, что с каждым шагом мое окружение чудесным образом меняется. Словно я передвигаю себя не только в пространстве, но и во времени. Плохо подогнанные один к другому грубо отесанные блоки сменились тщательно отшлифованными, а затем и вовсе скрылись под штукатуркой. Последняя, претерпев ряд изменений, от простого замазывания до изящного напыления, уступила место мраморной плитке. Улучшилось не только оформление лестницы, но и ее освещение. Сперва появились закрепленные через каждый метр факелы, затем на смену им пришли колдовские светильники, мерцающие пронзительно-ярким зеленым светом. Кроме этого изменились и размеры прохода в сторону их увеличения. Если в начале спуска мне приходилось пригибаться, дабы не украсить голову шишкой, то теперь, чтобы достать до свода, пришлось бы не только вытянуться во весь рост, но и забраться перед этим на высокий стул.
Преодолев очередной виток лестницы, я вышел в широкий и прямой, как стрела, коридор, освещенный все тем же ярко-зеленым колдовским огнем.
— Подземелье, однако, — заметил я, осматриваясь в поисках железнодорожной колеи. Уж больно этот коридор был похож на метрополитен. Того и смотри, усталый голос произнесет: «Осторожно, двери закрываются…»
Рельсов в коридоре не оказалось, и совсем не усталый голос вместо предупреждения о необходимости соблюдать правила безопасности выдвинул требование:
— Жрать давай!
— Кто здесь? — спросил я.
— Ты сперва накорми, — потребовал тот же голос, — а затем вопросы задавай.
— Может, тебе еще и баньку истопить?
— Неплохо бы.
— И спать на перины пуховые уложить…
— Само собой!
Махнув рукой на невоспитанного узника (а кто еще будет сидеть в зарешеченной камере с амбарным замком на железной двери?), я зашагал по коридору. Минуя очередные запертые на замок двери, я говорил себе, что у меня сейчас нет времени на возню с замками… освобожу узников на обратном пути. Главное — найти Ванюшу.
Коридор закончился неосвещенным тупиком.
Пришлось осветить его факелом, что позволило обнаружить маленькую дверцу с прибитой к ней металлической трафареткой «Не влезай — убьет!» и нарисованным ниже пробитым молнией черепом.
«Мне сюда», — решил я. И без колебаний взялся за дверную ручку.
За дверью оказалась вместительная пещера, по колено засыпанная золотыми монетами и драгоценными камнями. Среди этого великолепия, при свете одной-единственной свечи строит золотые замки старик рахитичного телосложения в замусоленном халате на голое тело и с массивной короной на плешивом челе. Обернувшись на звук открываемой двери, он задел построенный из монет замок, и тот, покосившись, начал рассыпаться, стекая золотым потоком к ногам старика.
«И это Кощей Бессмертный? — мелькнула мысль. — Не может быть!»
— Мое…
Сперва я не сообразил, что скрип, донесшийся до моих ушей, — это слова, с трудом произносимые неимоверно тощим стариком.
— Мое… золото… все мое!!! — Сорвавшись на визг, он выхватил из кармана кинжал и прыгнул на меня, но, поскользнувшись на наваленном под ногами богатстве, потерял равновесие и зарылся в него с головой. Лишь желтые пятки остались торчать из россыпи монет и драгоценных каменьев.
— Где Иван? — спросил я, наступив на тощую шею и выдернув из дернувшейся руки с длинными нестрижеными ногтями ржавый стилет. — Где он?!
— Его здесь нет, — сообщил раздавшийся у меня за спиной голос — И отпусти чахлика, а то, не ровен час, подохнет, забыв, что бессмертный. Вон как уже позеленел весь… под старину благородную. Прям антиквариат.
Обернувшись, дабы посмотреть на появившегося нежданно советчика, я онемел при виде открывшейся моим глазам картины. Парадокс, доведенный до абсурда. Нонсенс! Тут уж одно из двух: либо моя психика оказалась значительно более хрупкой, чем требовали того выпавшие на ее долю испытания, либо в высших сферах произошло что-то непоправимое, нарушившее сами основы мироздания.
— Ик! — невольно сорвалось с моих губ.
— Оригинальное приветствие… Может, повторишь на бис?
— От… Ик! Ой!., бис!
Окосела наша Мара — светит глазик словно фара,
И хотя ее боюсь — все равно сейчас напьюсь.
Утренняя Зорька, потирая заспанные глазенки, вышла из чертога Сварога[7]. Подставила лицо свежему ветерку, вдохнула прохладный воздух и обвела взглядом подворье.
— Хорошо нынче Новый год встретили, наверное… — решила она, обозревая царящий: вокруг беспорядок. Еще только вчера тщательно притрушенные свежим снегом облака затоптаны, завалены пестрыми ленточками, ореховой скорлупой, банановой кожурой… этот, в общем-то, экзотический для славян плод появился на столе древнеславянских богов с легкой руки Чернобога[8]. А все началось с рассказов одного купца, умудрившегося сходить за семь морей и привезшего вместе с товарами диковинными и байки увлекательные. Про зверей невиданных, про плоды чудесные, про людей разных. Желтых, черных и красных… Как услыхал про то Чернобог, загорелся идеей. Хочу, говорит, посмотреть людей, созданных по образу и подобию моему. Его особо отговаривать не стали — чем дальше он от чертогов, тем спокойнее в них. Никто заговоры не замышляет, интриги не плетет, перевороты не готовит… Всем миром собрали в путь — дорогу, помахали платочками, Стрибог[9] с ветрами договорился, чтобы все время попутными были, сел в ладью Чернобог и отправился в путешествие. Почти целый год в чертогах Сварога царило спокойствие и тишина. А затем вернулся Чернобог. Правда, совсем не с той стороны, с которой его ждали, а с противоположной. А все потому, что ветры наказ Стрибога исправно выполнили, куда он рукой указал, туда они и несли ладью. Сперва-то Чернобог не противился, но, когда достиг земель заветных, осмотрелся и в обратный путь засобирался, попытался было вспять ладью поворотить. Да не тут-то было. Против ветра на парусе не пойдешь, да и грести утомительно, вот и пришлось Чернобогу против воли первым «кругосветку» совершить. Привез он всем в гостинец плодов диковинных. Боги сперва растерялись, не ожидали они такой любезности. Но после того как на шкурке банановой поскользнулся Ярило да с облака свалился, словно метеорит в землю зарывшись, все стало на свои места — понятен стал злой умысел даров этих. Боги успокоились. И жизнь вошла в нормальное русло.
Утренняя Зорька вернулась в избу и, без стука войдя в опочивальню Стрибога, бесцеремонно разбудила его, за ногу вытянув из-под кровати.
— Спа-а-ать, — протянул повелитель ветров, ухватившись за ножку кровати и пытаясь рывками вернуть тело в укромное место.
— Вставай, лежебока!
— Отдзынь!
— Чего-чего? — насупилась Зоренька.
— Отстань!
— А… — не выпуская из рук ногу двоюродного брата, Утренняя Зоренька вышла в коридор.
— Куда ты ме… — начал было повелитель ветров, но тут они достигли порожка и почти благополучно миновали его.
Бум! — Преодолев выступ, голова Стрибога вновь соприкоснулась с деревянным настилом пола.
— Ой! Осторожнее!
— Постараюсь.
— И куда мы направляемся? — поинтересовался, перевернувшись на бок, но не делая попытки вырваться, ветреный бог славян. Надо заметить, касается эта ветреность не только его профессиональной специализации, но и характера.
— Во двор.
— Зачем?! Там же холодно!
— Прибраться нужно, — заявила Зоренька, распахнув входную дверь и вытащив братца на крыльцо.
Обрадованные появлением повелителя, гулявшие по подворью ветры, словно игривые псы, бросились к Стрибогу и принялись ластиться. А поскольку по этой поре года ветры в этих краях преимущественно северные, то вместе с собой они принесли ледяную стужу и круговерть снежинок. Все еще бродившие в крови славянского божества алкогольные пары мигом замерзли, подтвердив предположение, что зелено вино нерадивая ключница делала. Протрезвевший Стрибог взвыл дурным голосом и скатился с крыльца, питаясь укрыться от настойчивых ветров. Те дружно рванули за ним, наполнив подворье свистом, воем и матом. Правда, источником последнего послужил Стрибог, пытающийся наспех сочинить заклинание, которым можно обуздать излишне распоясавшиеся ветры.
— У тебя хорошо получается, — заметила Утренняя Зорька, проследив за тем, как увлекаемый порывами ветра мусор образует кучу, стремительно дрейфующую по подворью вслед за повелителем ветров. — Думаю, к тому времени как поднимутся остальные, ты управишься. А мне пора. Дела…
То ли согревшись от стремительного бега с препятствиями, то ли промерзнув до предела, Стрибог смог взять в руки сперва себя, обхватив за плечи, чтобы не дрожали, а после и ветры, направив их разрушительную силу на исключительно мирное занятие по уборке прилегающей к обители древних славянских богов территории.
— Вот так-то лучше, — заметил он, наблюдая за пригнанной тучной тучкой, из которой один из молодых да резвых ветров осторожными рывками выжимал влагу, тотчас превращавшуюся в снежные хлопья, которыми притрушивали свежеубранное подворье.
За всей этой суетой он прозевал появление нежданного гостя. Вернее гостьи.
— Заметаешь следы преступления? — поинтересовалась она, неслышно зайдя ветреному божеству за спину.
Стрибог испуганно дернулся, наступил на припорошенную снегом банановую кожуру и упал прямо на переполненную влагой тучку. Ветры испуганно шарахнулись в разные стороны.
— Мара, — только и успел произнести насквозь промокший повелитель ветров, превратившись в ледяную статую.
Вышеназванная богиня довольно хохотнула и направилась в чертог, потирая руки в предвкушении предстоящего фурора, который она произведет своим появлением и принесенными новостями.
Проводив ее застывшим взглядом, Стрибог попытался выбраться из ледяного плена, но ему это не удалось. Равно как и призвать на помощь ветры, на которых появление Мары оказало негативное воздействие, враз разложив с таким трудом налаженную дисциплину, вследствие чего они принялись бессмысленно носиться по подворью, разбрасывая собранный мусор и страшно завывая.
— Кто незваной ходит в гости? — с мелодичностью бензопилы «Дружба» пропела Мара, которую за глаза порою величают Мара из Кошмара. — Чьи вести станут в горле костью?
Она скользнула в сени и, мимоходом задев рукавом накидки сопящего на комоде Дрёму, прошла внутрь чертогов. За ее спиной послышались грохот и проклятия. Мара довольно улыбнулась, чувствуя вдохновение. Все указывало на то, что сегодняшний день и, если верить народным приметам, весь год задался.
Сверзившийся с комода Дрёма, озвучив навернувшиеся мысли и потирая мохнатый бок, попытался подняться на ноги, но задел выставленные для просушки валенки и оказался завален ими с головой. К тому времени когда он смог выбраться из-под завала, до его слуха донесся рассерженный рев Сварога, интересовавшегося, какого черта она приперлась. Гадая о личности предутренней гостьи, посмевшей потревожить отца-прародителя древнеславянских богов, Дрёма вышел на крыльцо и, от удивления позабыв про существование ступенек, растянулся на снегу.
— Что же это такое творится? — сам себя спросил он. У заледеневшего Стрибога и ополоумевших ветров спрашивать смысла нет — им не до того.
А наверху тем временем Мара обрушила на Сварога целый поток новостей.
— Я пришла не за ради удовольствия лицезреть тебя, Небесный кузнец, и твое исподнее.
Отец богов покраснел и натянул по самый подбородок медвежью шкуру, служившую ему одеялом. Спорить с гостьей относительно наличия исподнего ему показалось неуместным, поэтому он не очень любезно заявил:
— Так не тяни время — выкладывай, чего там у тебя?
— Не у меня, — поправила его Мара, — а у тебя.
— Может, попробуешь для разнообразия хорошую новость сообщить:..
— Отчего же не попробовать.
— Давай.
— На мою Давалку у тебя еще берушка не выросла, — присаживаясь на край постели, заявила Мара. Видимо; ее в детстве недостаточно пороли, а потому уважения к старшим не привили. — Хорошую новость я оставлю на десерт.
— Ну-ну… — протянул Сварог, проворно отодвигаясь в дальний угол ложа.
— У нас опять новый бог объявился.
— Знаю, — вздохнул Сварог.
— А про то, что он вознамерился всех прочих богов извести, знаешь?
— Все они с этого начинают либо этим заканчивают.
— Не нравится мне твое безразличие, — заявила Мара, забравшись на кровать с ногами и потянув на себя шкуру. — Вытеснят нас молодые да более решительные…
— А тебе не пора? — уцепившись за медвежий мех, спросил отец славянских богов.
— Это не все новости.
— Ну что еще?
— Лель в Кощеев замок поехал.
— Зачем?!
— Сынишку искать.
— Что с Ванюшкой?
— Похитили, — пожала плечами Мара. — Вот, пожалуй, и все новости на сегодня. Ах, да! Обещанная, хорошая… Я уже ухожу. Бай-бай!
Ее фигура дрогнула и растаяла. Словно призрак при первом петушином крике, словно мираж при приближении усталого путника…
За окном что-то ярко сверкнуло и громыхнуло, выведя Сварога из оцепенения. Он встрепенулся и разжал судорожно сжатые пальцы. Медвежья шкура скользнула по голым ногам и упала на пол, в грязную лужу, набежавшую с сапожек незваной гостьи.
— Тьфу-тьфу-тьфу на тебя! — Сварог троекратно сплюнул через левое плечо и, выглянув в окно, стал свидетелем того, как Перун при помощи своих молний разбивает сковавший Стрибога ледяной панцирь и заодно отбивается от бестолково снующих по подворью ветров. А рядом, заламывая руки и отдавая ценные указания, суетится Мокоша[10]. Без пользы для дела, но со всей самоотдачей.
— Что же делать? — запустив пятерню в густой чуб, произнес Сварог. — Что?
Рогов бояться — замуж не ходить.
— Ик!
— А где простое человеческое «здрасьте»?
— Ик!.. Икота напала, — пояснили, переводя дыхание.
— А… так это мы мигом исправим. Эй, Бессмертный! В твоем каземате благородные напитки водятся? Спирт, самогон или хотя бы водка?
Частично выкопавшийся из-под золота хозяин несметных сокровищ что-то промычал и отрицательно замотал головой.
— Удивительная бедность, — заявил черт, утонув по колено в рассыпанном повсюду золоте.
Напавшая икота не дает мне в полной мере сосредоточиться и осмыслить увиденное, но то, что передо мной стоит черт собственной персоной, с каждой его фразой становится все очевиднее. А если при этом закрыть глаза, то сомнениям места не остается. Но, открыв их, вижу перед собой что-то несуразное. Пятнадцатисантиметровое тело покрыто густой шерстью, выкрашенной под платину, лишь местами просвечивает природный темно-бурый окрас. Видимо, черт обесцвечивался своими силами, решив сэкономить на посещении косметического кабинета. На копыта «надеты» сандалии, чьи длинные завязки оплетают кривые ноги по самые коленки и заканчиваются веселенькими бантиками. Длинный и тонкий хвост обмотан вокруг пояса в два с половиной оборота, так что расчесанная кисточка, венчающая его, служит природным передничком. За спиной черта топорщится пара белоснежных ангельских крыльев, явно позаимствованных с чужого плеча. Во-первых, черти крыльев не имеют. Вообще. В отличие от демонов, которые после падения сменили опаленные крылья лебединого фасона на перепончатые, подобные тем, которыми шелестят во тьме ночной летучие мыши. Во-вторых, они ему великоваты по размеру и поэтому тянутся по земле. Если добавить, к этому прикрученное к рогам скотчем светящееся кольцо (неоновую лампочку), изображающее собой нимб, и закрепленный за спиной вещмешок армейского образца с множеством кармашков, то картина получается полной. Сильно же он изменился с той поры, как я видел его последний раз, около года тому.
— Ик! — с доводящей до белого каления систематичностью икнул я.
— Ладно… ладно… — Засунув руку за спину, черт пошевелил крыльями и извлек плоскую флягу, в которой что-то булькнуло. — На уж, от души отрываю.
— Что это?
— Душа? Откуда мне знать, у меня же ее нет? Просто выражение такое, нахватался у людей…
— В бу… Ик!.. Тылке что?
Хозяин этой подземной сокровищницы лишь глазами сверкает, чего-то выжидая.
— Лекарство. Пей.
Выпил. Горло обожгло жидким пламенем, а в желудке поселился целый выводок саламандр. С губ вместо крика сорвался стон, глаза полезли на лоб… но икота пропала.
— Полегчало? — поинтересовался черт, глядя на меня широко открытыми глазами, в которых за маской ангельского терпения скрывается дьявольское коварство.
Вытерев рукавом слезы с глаз, я сумел-таки перевести дыхание и просипеть:
— Водка?
— Обижаешь, — нахмурился черт. — Чистый спирт.
Вернув флягу владельцу, я поинтересовался:
— Что ты тут в таком виде делаешь, в клоуны подался или к спектаклю готовишься?
— Пришел протянуть руку помощи, — с пафосом заявил черт, распластав крылья и задрав кверху подбородок. — Ибо отныне, присно и во веки веков ты не одинок в этом жестоком мире!
— В смысле?
— Теперь я постоянно буду рядом, — смиренно произнес черт. А неоновый нимб над его головой просигналил то же на морзянке. — Чтобы в трудную минуту предоставить свою жилетку под твои слезы.
— Как-то это неожиданно, — признался я.
— А ты думаешь, я ожидал, что мне в самом расцвете аморальных и физических сил придется переквалифицироваться в ангелы-хранители с припиской к одному хорошо тебе знакомому человеку?
— К кому?
— К тебе.
— Ко мне?!
— Ну… да!.. Чего кричать-то? Вон смотри-ка, Кащей с перепуга под страуса работает.
— Но ты ведь черт?! — заявил я, бросив быстрый взгляд на бессмертного златолюбца, успевшего в драгоценных насыпях вырыть окоп в полный рост и теперь углубляющего его за счет каменного пола. Гранитные осколки со свистом шрапнели летят к потолку.
— Это я раньше был простым чертом на побегушках для выполнения мелких поручений. А нынче я твой ангел-хранитель.
— Да какой с тебя ангел-хранитель?!.
— Старательный, — заверил меня черт. — Правда, я пока что новичок в этом деле, но быстро научусь.
— Но почему?
— Там, — указав пальцем на потолок, сообщил переквалифицировавшийся рогатый, — решили, что опека тебе не помешает, раз уж тебе поручена столь важная миссия.
— Какая миссия?
— Вернуть сына домой, а похитителя наказать примерно. Кстати, в этом вопросе мое руководство полностью солидарно с предписаниями небесной канцелярии. Так что теперь ты двойной агент на службе сил адских и райских, о чем и бумаги соответственные имеются, только мне их на руки не выдали — боятся, что потеряю. А это дело опасное, вот меня и направили охранять твою особу.
— А что, настоящего ангела-хранителя у них не нашлось?
— Во-первых, я лучше.
— Хм…
— И, наконец, во-вторых, не напомнишь ли мне, как тебя раньше звали?
— Асмодеем, — ответил я, осознав, что черт во всем прав. Начав с моего происхождения: Лель — языческий бог древних славян, вспомнив последующие мои работы: Купидон и Амур, и уж, конечно, не забыв о первоначальной должности князя вожделения при дворе Сатаны Первого и Единственного, можно с уверенностью сказать — настоящий ангел в хранителях мне не светит.
— Вот видишь, — чему-то обрадовался черт. — От своей удачи не убежишь.
— Значит, ты теперь мне будешь всегда помогать?
Черт почесал припудренный пятак и скривился:
— Не совсем… Я ведь еще того…
— Чего того?
— Не только по назначению сверху прибыл, но и прежнее руководство миссию на мои плечи возложило. Говорю же — ты двойной агент. А я теперь еще и твой бес-искуситель.
— Та-а-ак…
— Так что иногда буду делать мелкие пакости и толкать на путь порока, — чистосердечно признался черт. — Уж не обессудь.
— Черт с тобой, — махнул я на него рукой.
— Не… это с тобой теперь черт всегда будет.
— Там поглядим. А пока лучше помоги выпытать у Кощея, где он Ванюшку прячет.
— Это не Кощей. Это его брат близнец однояйцовый — Кащей. Он вообще за последнюю тысячу лет из своего хранилища не выходил. А сына твоего здесь нет. И, насколько мне известно, Кощей Бессмертный здесь ни при чем. Его самого пленили и держат на острове Буяне. Там же и сын…
Пока мы разговаривали, бессмертный скряга, с успехом воспользовавшись передовым опытом кольчатого червя, прополз под залежами золота и драгоценных камней и выскочил у самой двери. Там Кащей подскочил к противопожарному щиту огненно-красного цвета, на котором вместо положенных ведер и багров отчего-то висел один-единственный меч, схватил его и с визгливым хохотом закричал:
— Порублю!
— Может, заплатим? — отступая за мою спину, неуверенно предложил осваивающий охранные функции переквалифицировавшийся черт.
А старикан, с трудом удерживая в сухих ручонках огромный двуручный меч с мигающим, словно сирена над патрульной машиной, набалдашником, сделал шаг в нашем направлении.
— Заходи ему за спину, — посоветовал я черту.
— Это еще зачем?.. Я ведь не инкуб…
— Я брошу ему в лицо золото и попытаюсь выбить меч, а потом вместе завалим его.
— Лицо черта перекосилось в похабной ухмылке:
— Решил на старости лет восполнить пробелы в половом вопросе? Так я тебе не помощник, поскольку убежденный натурал.
— Заткнись, похабник! И помогай мне.
— Против меча-кладенца? Ни за что!
— Трепещите, злодеи! — взвыл бессмертный хранитель собственного золотого запаса, дергаясь вслед плавным взмахам меча. На миг у меня возникла надежда, что он сам выронит оружие, но везение сегодня решило обходить меня стороной. — Смерть ваша пришла.
— Да уж, против кладенца не попрешь, — заявил черт.
— Давай попробуем.
— Бесполезно.
— Что же делать? — растерялся я.
— Бежать!
Несмотря на истерический вопль, единый в двух лицах черт не сделал попытки воплотить свой совет в жизнь, а остался стоять на месте.
— Если ты меня зарубишь, — отступая от беснующегося Кащея, предупредил я, — то я пожалуюсь Рексу, и он тебя забодает.
Бессмертный замер, переваривая услышанное.
Я же воспользовался заминкой, чтобы шепнуть моему новоявленному ангелу-хранителю:
— Бежим на раз-два.
— Ты беги, а я тут задержусь немного.
— Не стоит так рисковать ради меня. — Самоотверженность бывшего нечистого поразила меня в самое сердце, и я, ухватив его за руку, попытался увлечь за собой. Но либо я за последнее время значительно ослаб, либо черт набрал несколько лишних пудов веса. Хотя по нему этого не скажешь. Внешне, если не обращать внимания на попытку войти в образ ангела-хранителя, он совершенно не изменился. Все тот же щуплый проныра с вечно бегающими из стороны в сторону глазками и едва заметным шрамом на лбу. — Что с тобой?
— Ничего. Беги. А я позже к тебе присоединюсь.
Отринув сомнения, Кащей решительно насупил брови и возобновил движение к нам. Правда, на втором шаге он поскользнулся на чьей-то золотой короне и, упав, скатился с золотого бархана. Но меч-кладенец при этом из рук не выпустил, пресекая попытку воспользоваться его временными трудностями.
— Беги же, наконец!
Медленно, но неотвратимо в моем мозгу созрела догадка, которую я и подтвердил, развернув черта к себе спиной.
Взмахнув крыльями, он попытался вырваться, но его удержал наспинный ранец, доверху набитый золотыми монетами и всякими изумрудами, алмазами, рубинами и прочими дорогостоящими минералами.
— Как тебе не стыдно?
— Наполовину.
— Что?
— Наполовину не стыдно. На бесовскую. А на ангельскую стыдно, — признался черт. Но надо же мне обеспечить старость? Да и… на благотворительность половину пожертвую. На восстановление памятников древности в родном аду. Или там на строительство медицинского центра реабилитации жертв неудавшегося совращения праведников.
— А что, такие бывают? — удивился я.
— Да вот то-то и оно… — неопределенно ответил черт. Неясно было, кем он в тот момент себя чувствовал: ангелом-хранителем или бесом-искусителем.
Кащей Бессмертный тем временем восстановил вертикальное положение и, подняв меч-кладенец над головой, ринулся в последний и решительный бой. В том смысле, что он решил: для нас этот бой будет последним. Не знаю как черт, но я с этим был категорически не согласен. И посему, издав вопль, способный потрясти и более уравновешенную личность, нежели мчащегося на нас полоумного хранителя несметных сокровищ, схватил наспинный ранец черта и что было мочи швырнул в направлении распахнутой настежь двери.
— А! — расправив крылья, но все равно напоминая кирпич в полете, истерически заорал черт. Впрочем, даже гордый орел, повелитель ветров и воздушных просторов, с таким весом за спиной летел бы исключительно вниз.
От рывка клапан на рюкзаке разошелся, и золотые монеты посыпались на землю, вызвав слаженный вопль в два голоса — черта и Кащея:
— Мое-е-е!
С запозданием, но все же довольно проворно я рванулся к выходу, намереваясь проскочить мимо выпустившего меня из виду бессмертного злодея.
В тот миг, когда верещащий черт пролетал над головой Кащея, последний сделал попытку остановить улетающее золото и, отбросив в сторону меч, в прыжке попытался поймать ранец. Его затея удалась лишь частично. Вместо летящего черта он ухватил всего одну выпавшую из сумки монетку, но зато брошенным клинком попал мне в ноги. Споткнувшись, я успел сгруппироваться и закончил падение кувырком через плечо и изящным скольжением на пузе по золотой насыпи. Гоня при этом перед собой такую волну, что просто ой-ей-ей!
Благополучно миновавший Кащея черт обернулся и, злорадно расхохотавшись, показал язык. За что и поплатился, не заметив стремительно надвигающейся стены.
Бом! — Камень принял удар с холодным равнодушием, чего не скажешь о черте. Который много чего сказал бы по этому поводу, если бы не прикусил язык. А нечего было его показывать!
Дзинь! — раздалось тотчас за ударом. Осколки нимба брызнули во все стороны.
Бух! — мощно ударил в стену мешок, набитый золотыми монетами. И устремился вниз, гоня перед собой оглушенного черта.
Каюсь, в этом была и моя вина — нужно было бросать прицельнее, но времени вымерять траекторию броска не было, вот и пошел он значительно выше дверного проема… а у черта, между прочим, и самого есть крылья и голова — лавировать нужно.
Продолжая скольжение, я сбил с ног рассматривающего пойманную золотую монетку Кащея Бессмертного и продолжил движение, выставив вперед руки и заклиная: «Успею… успею…»
— Ловлю! — предупредил я черта, принимая его тельце на раскрытые ладони.
Так мы и покинули подземную сокровищницу Кощея. С ветерком и под звон разлетающегося во все стороны золота.
Коридор встретил нас неожиданным сюрпризом. И, как повелось в последнее время, неприятным.
«Сюрприз» распахнул пасть и, издав утробный рык, бросился в атаку.
Едва открывший глаза мой новоявленный ангел-хранитель поспешно закрыл их, видимо предположив, что без нимба он по образу ближе к бесу-искусителю. А посему спасать меня совсем не обязан, а скорее даже наоборот.
— Жаба!
— Дурак!
Первое, что я увидел, посмотрев мельком на «сюрприз», были выпуклые и блестящие глаза, а также неимоверно огромная пасть, густо усаженная острыми клыками, использовать которые в своей рекламе почла бы за честь любая компания, выпускающая зубную пасту. Посмотрев затем уже более осмысленно и внимательно, я разглядел мощный приземистый силуэт, заслонивший большую часть коридора, и сильные задние лапы — коленками назад. Поглазеть еще не довелось, как не осталось времени и на то, чтобы подняться на ноги и убежать либо отпрыгнуть с пути стремительно приближающихся клыков, поэтому я сунул в оскаленную пасть подвернувшийся под руку рюкзак черта.
Пасть хлестко, словно туго заряженный капкан, захлопнулась.
— Мое! — истошно заверещал черт, как-то уж слишком резво перейдя из бессознательного состояния к активной попытке вырвать из клыков свой полный золота рюкзак.
Поймав рогатую нечисть за копыто, я попытался удержать его от самоубийственной затеи, на которую его толкнула алчность. И где только сила взялась в этом хлипком тельце?
— Отпусти!
Ткань наспинного мешка не выдержала выпавших на ее долю испытаний и в сопровождении душераздирающего треска лопнула. Часть монет упала на пол, весело зазвенев по каменной поверхности, а часть захрустела на белоснежных клыках, превращаясь в замысловатой формы кусочки драгоценного металла.
Черт бросил быстрый взгляд в направлении Кащеева хранилища и, обнаружив в дверях бессмертного его стража, нерешительно ковыряющего острием меча-кладенца камень у своих ног, решил спасать рассыпавшееся по полу богатство.
Находясь под прицелом немигающих глаз и в непосредственной близости от резко двигающихся челюстей, за которыми виднелся бесконечный провал в ненасытную утробу, я в полной мере почувствовал, как хрупка грань, отделяющая жизнь от смерти, и нервно сглотнул. Разбуженный всплеском адреналина в крови инстинкт самосохранения настойчивым зудом в пятках показал свое желание унести меня как можно дальше отсюда и подсказал способ осуществить это. Вот только бегать по потолку я не умею, а прочие пути к стремительному отступлению перекрыты Кащеем Бессмертным. И если его скрипящие при каждом движении кости оставляют надежду пройти эту хлипкую преграду, то выколупавший в камне пола заметное углубление кладенец — нет.
Покончив с пережевыванием, чудовище громко рыгнуло, обдав меня влажной волной смердящего воздуха, а черта просто-напросто сдув и припечатав к стене. Собранное им золото вновь посыпалось на пол.
— Безмозглая корова! — трепеща ангельскими крыльями, но совершенно не с ангельской злобой проорал он, потрясая крохотными кулачками.
Я еще подумал, что, наверное, зря он злит чудовище…
А напрочь позабывший о своем новом статусе ангела-хранителя корыстолюбивый черт не унимался, продолжая осыпать замершее с распахнутой пастью чудище разными нелицеприятными сравнениями:
— Брюхо с лапками! Зелень болотная! Жаба!!!
По-моему, это уже перебор… хотя должен признаться, чудовище действительно несколько напоминает вышеуказанное земноводное, если ему, как в басне, удалось бы надуться до размеров быка и вдобавок к этому отрастить клыки.
Немигающий взгляд дрогнул и нацелился на орущего черта. Последний, спохватившись, притих. Но поздно… Словно болт из туго взведенного арбалета, из пасти чудовища вырвался длинный ярко-малиновый язык.
— Спа… — только и успел пискнуть черт.
Язык стремительно вернулся обратно в пасть, увлекая за собой трепещущего крыльями пленника. Вот теперь чудище действительно стало похоже на жабу, поймавшую мотылька. Отпусти! — Мой прыжок запоздал, и я растянулся на полу.
Верещащий словно пожарная сирена черт скрылся в пасти. Челюсти со стуком захлопнулись. Тишина.
— Хи-хи… — довольно мерзким голоском прокомментировал случившееся Кащей.
Зря он рот открывал.
— Тьфу… — Из раскрывшейся пасти со свистом вылетел малость помятый и покрытый от копыт до рогов липкой слюной черт. — Какая гадость!
Я успел подняться на колени, да так и попятился, потрясенный звуками человеческой речи, донесшимися из чудовищной пасти. В свое время мне довелось вдоволь насмотреться на демонических существ, разнообразием своих личин потрясающих воображение, но это уж слишком… мы же пока не в аду.
Сумевший разлепить рот, но не крылья, черт наполнил коридор визгом, оборвавшимся, когда он смачно врезался в нос Кащея Бессмертного. Руки последнего непроизвольно дернулись к лицу. Меч-кладенец выскользнул из разжавшихся пальцев и, крутнувшись в воздухе сверкающей полосой, приложился тяжелой рукоятью мне по спине. Тут уж мои вопли заполнили окружающее пространство.
Бессменный хранитель своего собственного золотого запаса, до конца оставаясь верным своим принципам, сосредоточился на его охране. Сперва он отлепил черта от лица и, отбросив его в сторону, проворно отступил в хранилище. Навалившись на дверь, он с силой захлопнул ее и задвинул скрипучий засов под аккомпанемент собственного дребезжащего голоса:
— Чтоб вы подавились, ворюги!
— Кто бы говорил, — огрызнулся черт, предпринимая попытку отлепиться от пола.
Я согласно промычал, разглядывая оружие, которым меня сперва едва не зарубили, а потом поставили-таки синяк на спине.
— Так вот ты какой, кладенец…
Мне показалось или он действительно ответил, подмигнув ярким камнем в рукояти и ткнувшись в ладонь испускающей мягкое, словно бы живое тепло рукоятью?
— Попробовать отстирать? — задумчиво произнес черт, с сомнением рассматривая слипшиеся крылья. — Или легче новые раздобыть? — Тут его взгляд упал на меня. — А ты чего железяку рассматриваешь? Лучше жабу-людоедку замочи! Чтоб знала, как харчами перебирать… гадость, видите ли!
— Хам! — заявило обиженное чудовище и добавило: — С дамами так не разговаривают.
— Кто вы? — поинтересовался я, перебив черта, начавшего рассуждать в присущей ему манере о том, кто тут кому «дам» и кто кого впервые в глаза видит.
— Царевна, — моргнув глазами, призналась дама, похожая на огромную зубастую жабу. Только внешне, спешу заверить вас, дабы не возводить напраслину на собеседницу, с которой едва знаком.
— Заколдованная? — в один голос догадались мы с чертом. В своих предположениях он пошел дальше меня: — Нужно поцеловать.
— Зачем?
— Чтобы колдовство злой колдуньи ушло.
— Куда? — имея в виду, не заразно ли это колдовство, уточнил я. А то вдруг благородный принц после поцелуя сам в земноводное превратится, чтобы не нарушать закон сохранения энергии.
— А… — Неверно растолковав мой вопрос, от его непосредственной простоты растерялся даже видавший огонь, серу и сковородки преисподней черт. — Так это… куда положено…
— А поможет? — не скрывая недоверия, поинтересовалась царевна, назвать которую лягушкой как-то язык не поворачивался — габариты не те.
— А черт его знает, — пожал я плечами.
— Не знаю, а предполагаю, — уточнил черт. — Вот возьми и попробуй!
— Я?!
— Ну не я же? — хмыкнул рогатый. — Я черт.
— А я еще хуже, — признался я.
— Это как? — удивилась царевна, она же гигантская жаба.
— Женат.
— А… — И без того флегматичная жабья морда стала совсем постной, и от этого какой-то уж очень голодной, на мой взгляд.
— Я, между прочим, тоже имею жену, — заметил черт. И добавил, похабно оскалившись: — Дважды в неделю. По вторникам и пятницам.
— Чью? — невольно сорвалось с моего языка. Это дали знать о себе пережитки темного прошлого, разбуженные общением с антисоциальной личностью, каковой без сомнения является черт, несмотря на обвисшие ангельские крылья за спиной и оказанное ему представителями небесной канцелярий доверие.
— Ты у нас герой, — обвинительно ткнув пальцем в моем направлении, заявил черт, — вот и целуй. Ибо для деяния такого немереный героизм нужен и отвага неописуемая.
— Это почему? — искренне удивилась царевна.
— А вы давно в зеркальце смотрелись?
— Недавно.
— Ну и как? — одновременно спросили мы.
Царевна сказала «ква-ква!» и трижды топнула правой задней лапой.
И вдруг, откуда ни возьмись, появилось перед ней ручное зеркальце изящной работы.
— В наследство досталось, — несколько туманно пояснила царевна-суперлягушка и пропела-проквакала: — Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду-матку в глаза мне выложи: кто на свете всех красивей, всех желанней и умней.
Заинтересовавшись, я подошел поближе, чтобы лучше видеть и слышать.
— Та-ак, — протяжно ответило зеркальце, отражая не огромную жабью морду, а вращающийся куб с разноцветными сторонами и пульсирующий знак вопроса. — Сейчас посмотрим. Красота… «требует жертв»… «спасет мир»… не то. Ага. «Ты на свете всех милее, всех румяней и беле…» М-да… Короче, «всех красивей, спору нет». С первым пунктом все ясно, переходим ко второму. Желанней. Что тут у нас: «Не возжелай жены ближнего своего». Ты у Нас в девках все еще прыгаешь, в смысле, ходишь, так что желать любой может… Будем считать, что ты всех желанней. И, наконец, умнее. Сейчас… сейчас… где тут у меня… Ага. Вот он. Нашелся. Значит так: сядь!
— Сижу.
— На вопросы отвечать нужно быстро, если сомневаешься — лучше пропусти, не трать время.
— Какие вопросы? — растерялась царевна.
— Разные. Данный тест считается лучшим для определения коэффициента ай-кью для женщин. Готова? Вопрос первый…
— Нет, — капризно заявила гигантская лягушка, трижды квакнув и хлопнув лапами..
Зеркальце исчезло, словно его и не было. Лишь некоторое время еще доносилось его невнятное бормотание про рецепт изготовления наваристых щей из топора. Наверное, что-то из литературы. Про Раскольникова…
— Все равно целовать не бу… — начал было черт, но царевна, хитро улыбнувшись, сбросила с себя шкуру, и он быстро передумал: — Буду. Буду. Буду!
Сказать, что гигантская жаба разительно изменилась, сбросив под ноги свою шкуру, значило бы ничего не сказать. Превращение мерзкой гусеницы в прелестную бабочку выглядит менее впечатляющим. Здесь же результат просто ошеломлял. Начиная с 90-60-90 — одно из этих «90» едва прикрыто кружевными рейтузами, а второе парой толстых кос, — и заканчивая небесной голубизной огромных глаз. Да уж… насчет красоты зеркальце не солгало.
Отвернувшись, чтобы не смущать свой разум видом красотки, я примерился кладенцом к ближайшей из закрытых дверей и ударил вполсилы.
— Ай! — раздалось оттуда. — Глаз…
Растерявшись, я все же приоткрыл дверь и сообщил оказавшемуся за ней мужичку в длинной рваной рубахе, опоясанной обрывком цепи, спеша обрадовать узника:
— Вы свободны.
— Дверь закрой, — недовольно пробурчал он — И отойди — не мешай смотреть.
А посмотреть было на что…
Царевна… Впрочем, с точки зрения глубины образа и полноты отображаемых на лице чувств приписанный ко мне черт, несомненно, более заслуживает внимания. Вожделением горящие глазки, отвисшая челюсть, трясущиеся ручки и капающая слюна… Правда, последняя результат не охватившего черта возбуждения, а его временного пребывания в пасти гигантского земноводного. Жадно сглотнув, он сделал шаг к объекту своей страсти, словно Ромео к своей Джульетте. Робко, неуверенно… Но кого интересуют образы и чувства, когда просыпаются основные инстинкты?
Пока царевна при помощи прозрачной лягушечьей шкуры, своей фантазии и женского коварства доводила бедного легко возбудимого черта до инфаркта, я освобождал оставшихся узников. Лишь изредка бросая любопытный взгляд за спину. Смею вас заверить, исключительно для э… контроля за ситуацией.
Пленников у близнецов Бессмертных в подземелье оказалось не так-то и много. Пятеро. Еще был шестой, но его я решил оставить здесь — пускай сами с ним мучаются. Я, значит, на руках мозоли рукоятью понабивал, пока сбил амбарный замок с засова на его двери, а он мне с порога:
— Что за фигня? Ты чего так долго?
Простите? — растерялся я, начав смутно припоминать, что именно из этой камеры при моем появлении раздавались требования накормить, напоить и обеспечить полноценный послеобеденный отдых.
— Баньку истопил?
— Нет.
— На стол накрыл?
— Нет! — Я еще раз мотнул отрицательно головой, с трудом сдерживая желание накрыть совсем не стол и уж совсем не блюдами.
— Так где же ты шлялся?! В батога тунеядца! Запорю!
Ну… я и прикрыл дверь, да и засов задвинул, про всякий случай.
К действительности меня вернул дикий вопль черта, обманутого в своих ожиданиях. Царевна, то ли увлекшись и позабыв о волшебных свойствах своей лягушечьей шкуры, то ли просто время пришло (как в сказке про Золушку при двенадцатом ударе местного Биг Бена), что бы там ни послужило причиной превращения, но к черту она приблизилась уже не в облике красотки, а в своем привычном облике гигантской жабы.
Увернувшись от влажного лягушечьего поцелуя, черт подлетел ко мне и, вцепившись в рукав, с истерическим визгом потребовал:
— Бежим!
Освобожденные узники поспешно вернулись в свои камеры, проклиная «полного идиота» (это цитата, с заложенной в ней мыслью я категорически не согласен), который выманил их из таких уютных комнат и подверг драгоценные жизни опасности.
— Может, когда встретимся, — неопределенно пообещал я растерянно квакнувшей царевне.
Ее ответа я не услышал, поскольку, уступив напору черта, перешел с быстрого шага на бег, стараясь не задевать длинным мечом-кладенцом стены.
Миновав спящую в хрустальном гробу красавицу — еще одну ловушку для доверчивых героев, мы покинули замок бессмертных братьев-злодеев, даже не вспомнив о том, что в кармане у меня завещание, а где-то здесь дожидается моего внимания инструкция по отбору последователя Кощея Бессмертного.
Ворота за нашей спиной со скрипом поднялись, и цокающий зубами скелет язвительно поинтересовался:
— Как успехи?
— А это что за чучело? — вытаращил глаза черт. Надежные цепи, которыми Бэдмен был прикован к воротам, внушили ему смелость. — Говорящее пособие из анатомического кабинета? Ха! Может, давай его в школу какую-нибудь продадим?
— Продажная твоя душа, — вздохнул я, отвесив черту отеческий подзатыльник.
— Нет у меня души, — проворчал он, выкапываясь из сугроба. — И чего сразу рукоприкладством заниматься? Вот уйду на больничный, будешь сам себя из переделок вытаскивать… пожалеешь тогда.
— Прости.
— Легко! Отсыпь деньжат, я мигом слетаю…
— Куда?
— За индульгенцией. Оптовой — за все грехи скопом, значит. Да ты не переживай, я со скидкой возьму, как состоящий в клубе.
— Ну ты и… Слов нет.
— У меня тоже, — заверил меня черт. — Каждое утро, полируя рога перед зеркалом, любуюсь собой и задаюсь одним и тем же вопросом: «В кого я такой классный? Не мужик, а просто кладезь достоинств».
— Да уж… и скромный при этом.
Изнутри в ворота чем-то с силой ударили. Если бы я не был на сто процентов уверен, что замки осаждают снаружи, а не наоборот, то решил бы, что это таран.
— Что это? — растерянно спросил Бэдмен.
— Можно подумать, я больше него знаю… Могу только догадываться.
— Царевна, наверное.
— Царевна? — недоверчиво переспросил скелет.
Взмахнув крыльями, черт заверещал:
— Бежим!
— Куда?! — поддавшись панике, поинтересовался Бэдмен.
— Подальше отсюда.
От повторного удара ворота качнулись и немного приоткрылись.
— Поберегись! — донеслось сверху.
Бэдмен затарахтел костями, имитируя глубокий обморок.
Черт запрокинул голову и поинтересовался:
— Кого там нелегкая принесла?
Взъерошив волосы на моей макушке, над нами пролетела заходящая на посадку ступа. Коснувшись земли, она пару раз подпрыгнула на сугробах и наконец остановилась, окруженная поднимающимся из-под днища паром. Из нее, злобно ворча и раскатисто чихая, выбралась Баба Яга. Насколько мне известно, за последний век она совсем не изменилась. Прославленный в сказках клык все также устрашающе торчит, бросая вызов всем стоматологам мира, бородавка по-прежнему нависает, а костяная нога как не гнулась — так не гнется и поныне.
— Успела-таки… а… а… апчхи! — сообщила она.
— Куда? — спросил я, на всякий случай отходя от ворот, хотя подозрительные удары в них не повторялись.
— К тебе, голубчик, к тебе. Чтобы назад, домой воротить, все уж собрались, думу думают, тебя дожидаются. А то пойдешь в замок Кощеев да сгинешь напрасно. Нет там сынишки твоего.
— Знаю.
— Откуда? — расстроилась бабка, кося лиловым глазом.
— От ангела-хранителя.
— Какого?
— Моего, — ответил я и позвал черта: — Вылезай. Не бойся.
— Так я никого и не боюсь, — заявил черт, делая вид, что просто принимает снежные ванны. — Нужно перышки почистить.
— Ангел-хранитель? — переспросила Яга, рассматривая рогатое несчастье. Гамму отразившихся на ее лице чувств сложно передать словами…
— Уж какого заслужил.
— Ладно, — решила старуха, — полезайте в ступу… оба. С ветерком прокачу.
Черт вознамерился было возразить, но мощный удар, от которого замковые ворота с треском приоткрылись почти на треть, коренным образом поменял его мнение. И в ступе он оказался раньше меня.
— Полетели!
— А кто там из замка рвется? — спросила Баба Яга, суя свой достопримечательный нос туда, где остался Варварин.
— Потом расскажу, — пообещал я, вставив в уши наушники плеера и нажав на «PLAY». Мне нужно подумать. — Взлетай!
Черт покосился на меня, завистливо сравнив мой новенький плеер с тем, который я подарил ему после нашего совместного похода в ад, но ничего не сказал, а вот Яга что-то начала выговаривать. Возможно, сетуя на неуважительное отношение нынешней молодежи к старшему поколению. Хотя каким боком это касается меня, ведь я-то постарше ее буду? В динамиках, содрогающихся от рвущейся через них энергии, раздался хорошо знакомый голос, оттеснивший посторонние звуки за пределы восприятия:
Яга, продолжая бурчать, что видно было по шевелившимся губам, беспрерывно обнажавшим устрашающего вида клык, размашисто взмахнула помелом, породив небольшой вихрь, и ступа, оторвавшись от земли, медленно начала набирать высоту.
Я несколько расслабился, почувствовав себя в безопасности, и задумался о дальнейших действиях. Необходимо как-то попасть на остров Буян и освободить Ванюшку. Но придумать что-либо дельное я не успел, поскольку в этот момент что-то с силой ударило в дно ступы, сильно накренив ее и едва не перевернув. Яга от неожиданности как-то неправильно взмахнула помелом, и ступа на первой космической скорости рванула вертикально вверх, стремясь если не достичь Солнца, то хотя бы выйти на околоземную орбиту.
Сглотнув, я выглянул за борт и встретился взглядом с выпученными от ужаса глазами гигантской жабы.
Перепончатые лапы разжались, и царевна устремилась к земле, все сильнее и сильнее раздуваясь, пока не стала походить на воздушный шар с лапами вместо корзины.
— Разобьется! — воскликнул я, выдернув наушники из ушей.
— Не разобьется, — уверенно заявил черт, провожая относимую ветром все дальше и дальше лягушку. — До болота дотянет, а там и посадка мягкая, и комаров вдосталь.
— А чем комары помогут? — удивился я. — Замедлят падение?
— Конечно нет. Но нужно же ей будет чем-то питаться, пока какой-нибудь витязь не найдет ее и не спасет.
— А если не найдет?
— Найдет. Царевны, знаешь ли, товар востребованный, даже если так и норовят в жабу превратиться. О! Смотри-ка, приземлилась. А крику-то… радуется, наверное. И гнездовье сразу умащивать начала, — прокомментировал, увиденное черт.
— Лучше вам все мне рассказать, — заявила Яга, уперев руки в боки. — Чего вы там в Кощеевом дворце натворили?
— Ничего, — ответил черт, поспешно вернувшись на дно ступы.
Копошащаяся в тине царевна, она же лягушка-переросток, запрокинула голову к небу и завыла, провожая нас неподвижным взглядом.
— Ну… почти ничего, — уточнил я. — С братом его познакомились, с узниками… вот, меч-кладенец в подарок получили.
— Угу, — неопределенно хмыкнула Баба Яга и начала разгонять ступу, словно стремясь как можно скорее скрыться из поля зрения лягушки.
Кажется, она не поверила моим заверениям… Да и я бы не поверил тому, кто поет в один голос с чертом.
В человеке все должно быть прекрасно: и душа, и тело и… все.
С водружением Алатырь-камня посреди главной залы не только в самом замке начали происходить загадочные, а порой и необъяснимые явления, но и в его окрестностях. И лишь частично виной тому был пробудившийся от многовековой дремы изначальный камень.
Агагука, приплясывая, обошел вокруг Алатырь-камня и уставился на стоявшего рядом русоволосого мальца с закрытым металлической маской лицом, в кованых чертах которого сквозила насмешка над всем окружающим миром.
— Ты слышишь, что я говорю? — поинтересовался он.
Ванюша поднял на Агагуку по-детски чистый взгляд, блеснувший сквозь прорези маски, и ответил:
— Слышу.
— А почему тогда молчишь?
— А что мне делать?
— Как что?! Восторгаться!
— Чем?
— Объясни, — кивнул своему главному идеологу Мамбуня, приняв горделивую позу. Живот выпячен, подбородок поднят кверху, а выпученные глаза якобы пронзают взором пространство и время.
В голове у Ванюши раздался приглушенный смешок Локи. Который, впрочем, никому постороннему слышать было не суждено — он звучал лишь для того, на ком надета его маска.
Отморозов откашлялся и, смерив ребенка внимательным взором, пустился в перечисление грядущих свершений:
— Велик и могу?…
— Лусский язык? — чистосердечно предположил ребенок, пытаясь похвастаться знаниями — не зря же они с мамой на ночь книжки читают.
Мамбуня побледнел, но не пошевелился, продолжая все так же таращить глаза в никуда, а вот Павел потребовал:
— Не перебивай. Велик и могуч вечный Мамбуня Агагука.
— А звезду с неба достать может? — спросил Ванюшка, слово в слово повторив вопрос Локи.
— Могу, но не хочу, — высокомерно заявил Мамбуня.
— Так вот, — продолжил Отморозов, забросив компьютерную мышь за спину. — В скором времени все народы станут покорны его власти. Наступит время немертвых. Наше время. Останутся в прошлом войны, болезни и всякая другая гадость.
— А люди?
— Что люди? — не понял Отморозов.
— Что люди делать будут?
— Уже не люди — немертвые. Они будут служить своему богу — вечному Агагуке.
— Как?
— Там видно будет. Главное, что люди придут к истинному богу, и приведешь их ты.
— Я?!
— Ты. Ибо тебе выпала честь быть пророком Вечного.
— Но я не хочу!
— Что он сказал? — поинтересовался Мамбуня. Поверить, что кто-то может не желать такой чести, ему было трудно.
—
— Потом захочешь, — пообещал Павел Отморозов. — А пока будем старательно готовить тебя к великой миссии. Готов?
Ванюша неопределенно пожал плечами.
— Вот и хорошо, — обрадовался Мамбуня. И подмигнул своему главному идеологу: — Думаю, сейчас как раз время для первого урока.
Последовавший за этим обмен взглядами не ускользнул от внимания Локи, который сделал из увиденного соответствующие выводы, впрочем, оставив их при себе.
— Конечно-конечно… — поспешно закивал головой Павел. Отчего болтающаяся на шее компьютерная мышь судорожно задергалась, словно вознамерившись распутать узел и рвануть к ближайшему юэсби-порту.
— Только сперва проведайте Пантелея, — напомнил Агагука. — И возьмите яблоко.
— Хорошо, — не стал спорить Ванюша.
— Пошли, — сделав приглашающий жест рукой, созвал Павел Отморозов.
— Пошли, — согласился ребенок.
Едва они покинули тронную залу, как стремящийся к безраздельному властвованию божок пулей сорвался с места и бросился к своей хижине, бормоча:
— Сейчас… сейчас…
Пантелей обнаружился с первой попытки. На кухне. Причем его поза, бегающий взгляд и стоящее перед ним блюдо с одним-единственным краснобоким яблоком навевало подозрение: а не ждал ли он их?
— Возьми яблоко, — посоветовал Отморозов.
Горбун проворно подхватил блюдо и сунул его Ванюше под нос. Ребенок не стал спорить и взял приятно пахнущий фрукт.
— Ну, мне пора, — тотчас заявил Пантелей и захромал прочь.
— А теперь идем в мою комнату, — решил Павел. И принялся рассказывать идущему следом за ним Ванюше суть предстоящего урока: — Там ты встретишься с очень могущественным предсказателем. Он покажет тебе свои возможности и откроет твою дальнейшую судьбу…
—
Ванюша украдкой откусил от яблока с той стороны, где его кожура была наиболее темной, почти багровой. «Вкусно…» Он и не заметил, как от фрукта остался один огрызок с просвечивающими темными вкраплениями зрелых косточек.
— …слушай и запоминай, что он будет говорит.
Ванюша кивнул.
— Убери яблоко в карман. Убрал уже? Ступай же теперь, — повелел Отморозов, распахнув перед Ванюшей дверь, ведущую в его комнату. — Тебя ждут.
—
Ребенок послушно сделал несколько шагов и остановился пред стоявшим посреди комнаты предсказателем, закутанным с головы до ног в белоснежную простыню, так что наружу торчали только лицо, да и то скрытое под резной деревянной маской, и черная пятка.
— Входи же, Иван, — нарочито низким голосом произнес предсказатель. — Удивлен?
— Чем?
— Что я знаю твое имя.
— Нет.
— Но ты должен быть удивлен, ибо лишь сильный ясновидящий мог прочесть его по внутренностям сушеного кузнечика.
—
— Сейчас я угадаю, что у тебя в кармане, — предупредил прорицатель, сверкая глазами сквозь узкие прорези в маске. По сравнению с надетой на Ванюшку, она выглядела грубой поделкой, словно каменный топор рядом с рыцарским мечом. — У тебя там яблоко.
— Хи-хи…
— Почти, — признался ребенок, достав огрызок.
Прорицатель растерялся. Все ранее придуманные речи расползлись по его голове, неуловимые, словно тараканы на полутемной кухне.
— А ты настоящий пледсказатель? — поинтересовался ребенок, сильно в этом усомнившись.
— Самый что ни на есть настоящий.
—
— Докажи.
— Ну я же имя и яблоко…
— По-длугому, — заявил Ванюша. И, достав из кармана платочек, протянул его собеседнику. — Давай я тебе глаза завяжу.
Прорицателю не осталось ничего иного, как выполнить просьбу ребенка.
— Завязал?
— Ага. А тепель пледскажи, по какой щеке получишь? — предложил ребенок, взяв со стола опахало из павлиньих перьев, насаженных на деревянное древко.
—
— По левой, — неуверенно заявил прорицатель.
Ванюша качнул опахалом и закатил предсказателю оплеуху со стороны, противоположной названной.
— Ой!
— Не угадал. Поплобуй еще раз.
— С правой.
Плюх по левой.
— Ай!
— Опять не угадал. А ну-ка еще лазочек.
— С левой… Нет! Правой.
— Бум! — Древком опахала по лбу.
— Никакой ты не пледсказатель… обманщик! — категорично заявил ребенок.
—
Ваня, не споря, повернулся к двери и толкнул ее.
Бум! — Тяжелая створка с легкостью смела вставшую на ее пути преграду.
Покосившись на распростертое у дверей тело Отморозова, в чьих вытаращенных глазах застыло выражение полной растерянности, Ванюшка отправился на кухню — от съеденного яблока у него разыгрался аппетит.
Как был я слеп! Не рассмотрел сокрытое в Дюймовочке коварство… сбежала, бросила меня… а я ведь сосчитал уж все расходы.
За окном раздался протяжный вой, полный нескрываемого желания оказаться здесь — в доме, у пышущей жаром печи.
Вслед за ним из сарая донеслись испуганное мычание и собачий лай.
Все собравшиеся невольно покосились на дверь, но тут же вернулись к обсуждению вставшего передо мной вопроса: как добраться до острова Буяна?
— Давайте корабль наймем, — предложил Дон Кихот.
— Оно-то идея дельная, — согласилась Яга, чей авторитет в этих вопросах неоспорим. Она единственная, кто имеет отношение к кораблевождению. И что из того, что она ни разу на море не была? Если верблюдов называют кораблями пустыни, то ступу с полным на то основанием можно окрестить кораблем воздушного океана. — Но даже летом до острова Буяна при попутном ветре быстрее чем за сорок дней не доплыть, а уж сейчас…
— Так что ты предлагаешь? — спросил я. — Ты меня на ступе туда отвезти быстрее сможешь?
— Боюсь, что нет. Дюже далеко.
— К тому же в ступе больше трех человек не поместится, — заметил Добрыня. — А коль этот Ма… му… уня самого Кощея Бессмертного пленить сумел, значит, зело силен злыдень.
Вой повторился под самым окном.
Приоткрыв ставни, я прикрикнул:
— Рекс, прекрати! В дом я тебя все равно не пущу.
Олень недовольно затряс головой, что-то по-своему, по-оленьи выговаривая мне.
— Иди на место — не мешай!
Фыркнув, он демонстративно лег на снег, опустил голову на скрещенные ноги, и приготовился ждать.
— А каким образом еще можно туда попасть?
— Вплавь? — с самым серьезным выражением на лице предположил черт, успевший не только восстановить неоновый обруч на голове и отчистить ангельские крылья, но и облачиться в белоснежную тогу греко-римского покроя. — Жаль, услугами Аэрофлота воспользоваться нельзя…
— Это идея, — спохватился я, вспомнив сказки. — А летучего корабля, случаем, где-нибудь поблизости нет?
— Право, чудно дело — корабль, и чтоб по воздуху плыл, аки по волнам, — заметил Добрыня.
— Так это ж сказки, — удивился Дед Мороз. — Корабли не могут летать, они же не оленья упряжка.
— Да уж… — почесав пятак, пробормотал себе под нос черт. — В то время как космические корабли бороздят космические просторы… отсталое время.
— Доводилось мне слышать о таком чуде, — призналась Баба Яга, выщипывая волоски из бородавки на носу. Ее лицо при этом корчило такие гримасы, что поневоле пробирала оторопь. — От царевича одного. Уж такой пусик попался, пальчики оближешь.
— Бабушка… — укоризненно произнес я. Мне только про ее грешную молодость сейчас слушать.
На укор Яга прореагировала весьма странно:
— А чего тут такого? Я перед трапезой завсегда руки мою.
— Зачем? — удивился черт.
— Нужно же уважение к королевской крови иметь.
— Так где корабль летающий искать? — не выдержала Ливия.
Баба Яга пожала плечами.
— А царевич что говорил? — поинтересовался я.
— Да разве упомнишь всего? Златые горы сулил, утехи молодецкие под кустиком ракитовым…
— Сильно, видать, испугался, — констатировал Дон Кихот, бросив быстрый взгляд на Костяную Ногу.
— Про корабль он что говорил?
Яга, задумавшись над моим вопросом, принялась выдавать воспоминания небольшими порциями:
— Ругал все больше… словами непонятными…
— Разъяснить? — предложил черт, но, схлопотав по шее, сложил молитвенно руки и промолчал.
— …унес он его без спросу из земель родительских… в пещере бросил… Может, еще чего говорил… того не помню.
В углу что-то пискнуло, словно позабытый в чулане пейджер, которому надоело пылиться в невостребованности.
— Подпольщик, не бойся, — окликнул я домового, — выбирайся.
Он неуверенно вышел из-за печи и, виновато разведя руками, предложил:
— Может, поворожить?
— Ты умеешь гадать?! — удивился я. — Попробуй!
— Не… я не могу. А вот бабушка Ягушечка может.
И домовой отступил, растворившись в тени. Ему только Отелло играть: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить…»
Яга звонко хлопнула себя по лбу.
— Комар? — участливо поинтересовался черт.
— Мне нужно ведро воды, — принялась загибать пальцы древняя как смертный грех ведьма, — свечей дюжину, хоть чертову, хоть обыкновенную — то мне без разницы, яблоко моченое, насекомое сушеное, зеркальце треснутое и добровольный помощник. Ты подойдешь!
Черт отрицательно замотал головой и попытался улизнуть.
— Отпустите! Мне нельзя участвовать в мерзких языческих обрядах!
— Я помогу, — предложил я.
— Хорошо, — согласилась Яга, доставая из кармана пучок сушеной травы. — Мне еще еловая ветка нужна.
В глазках черта проснулся нездоровый интерес, и он, сдвинув нимб на затылок, кардинально сменил свою точку зрения.
— Я согласен в помощники. Лучше меня никто не справится, ведь я же черт!
Установив принесенное ведро воды на стол, Баба Яга расставила вокруг него свечи и потребовала:
— Посторонние, покиньте помещение.
При нашем появлении Рекс злорадно фыркнул: «Не пускали меня — вот теперь и самих выгнали».
Ливия подошла ко мне и зарылась лицом в распахнутый на груди тулуп.
— Все будет хорошо, — поглаживая жену по спине, прошептал я, — все будет хорошо…
Спустя минут двадцать скрипнула дверь и из избы вышел, покачиваясь из стороны в сторону, словно морской волк, черт с чадящей веткой в одной руке и с огромным бутербродом в другой. Обведя всех осоловевшим взглядом, он сообщил:
— Все путем, — и, сунув под щеку недоеденный бутерброд, принялся умащиваться прямо на крыльце. — Какое небо голубое… хр-р-р…
— А не замерзнет? — обеспокоилась Ливия.
— А мы его в дом занесем, — подхватив за крылья рогатую нечисть, успокоил ее я.
Горница встретила нас витающими под потолком губами подозрительно пахнущего дыма, от которого тотчас запершило в горле, лужами воды на полу и пятнами воска на столе. Видимо, нешуточная битва состоялась между Ягой и временем, которое не желало раскрывать то, что кануло в Лету.
— А где Яга?
— Тута я, — донеслось из-под стола.
— А что вы там делали? — поинтересовался Дон Кихот, галантно помогая старушке подняться на ноги.
— Да так… — неопределенно ответила Баба Яга, потирая поясницу. — Разузнала я про то, где корабль летучий искать.
— Где? — в один голос спросили мы.
Когда Яга ответила, мне показалось, что я ослышался или она так нехорошо пошутила — в манере поручика Ржевского, то есть пошло и грязно. Но она повторила, и я понял — получить летучий корабль в свои руки будет непросто — это все равно, что такси на деревню к дедушке вызвать. Может, оператор сразу и не пошлет куда подальше, решив, что звонит вусмерть пьяный идиот, по и ожидать машину после такого звонка глупо — все одно не приедет. А раз так, то придется самим во всем на месте разобраться.
— А до этой… э… которая Дырища, ехать далеко? — спросил я.
«Хм, Дырища… да еще и Вонючая, как же пещера должна выглядеть, чтобы ее так нарекли?»
Посовещавшись, местные старожилы установили местонахождение этой самой богом забытой Вонючей Дырищи и пути подъезда к ней.
— К концу недели там будем, — не очень уверенно произнес Добрыня Никитич, — ежели коней не менять.
— До темноты должны успеть долететь, — решила Баба Яга, — коли поспешить.
— Тотчас, — выдал свою версию Дед Мороз. — Только я никого, кроме Снегурочки, с собой взять не могу. А ежели на упряжке, то денька три на это уйдет. Ну да слетаю сам, хоть посмотрю, что да как…
— Коли быстро летучий корабль обнаружите, так и огни сигнальные зажжете, чтобы мы не петляли понапрасну.
— Дело — согласился Мороз Иванович, нахлобучив шапку по самые брови и выйдя на крыльцо. — Только дождитесь, я сейчас одним глазком гляну и сразу вернусь. — Приподняв посох, он стукнул им об наметенный к резному столбу — подпорке навеса сугроб. Взметнулся снег, окутал фигуру Деда Мороза… и опал, явив пустоту.
Дон Кихот осторожно ступил на опустевшее место и принюхался. Не унюхав нечего подозрительного, а запах серы он различает будь здоров, благородный идальго на всякий случай перекрестился.
— Прости нам, Господи, грехи наши тяжкие!
Фыркнув Рекс поднялся на ноги и, струсив со спины снег, подошел ко мне. Я погладил его за ухом, и он довольно прижался к моей ноге.
Скрывшийся от непогоды в сарае Пушок ревниво тявкнул и поспешил занять пока что вакантное место у моей левой ноги. Сдавив меня с обеих сторон, они с чувством выполненного долга вздохнули.
— А правду говорят или это только враки досужие, что на острове Буяне Алатырь-камень лежит? — поинтересовался Добрыня Никитич.
— Лежит, — подтвердила Яга.
— И вода из-под него живая бежит?
— А как же. С одного боку Алатырь-камня бьет ключ живой водицы, а с обратного — мертвой.
— А как их распознать?
— Легче легкого. Вокруг источника с живой водицей завсегда трава зеленеет.
— А вокруг мертвого, следовательно, сухая стоит, — предположил былинный богатырь.
— И сухой травы там нет, — покачала головой Яга, — лишь глина аспидно-черная блестит.
— Понятно… — протянул Добрыня, о чем-то задумавшись. И если его мысли совпали с моими, то были они о необходимости прихватить с собой подходящую тару: герметически закрывающуюся и достаточно вместительную. Ведь если верить сказкам, а здесь они вполне авторитетный источник, чего не скажешь об отчетах летописцев и изысканиях историков, то эта чудо-водица с легкостью заменит не только стандартную аптечку, но и целый лечебно-профилактический комплекс. С наполненной ею фляжкой можно запросто вообразить себя героем то ли шуттера, то ли адвентюры, который в один глоток поправляет свое упавшее почти до нуля здоровье. Вот бы еще броню энергетическую подыскать… оружие подходящее у меня есть, самое что ни на есть героическое. Меч-кладенец. С таким против любого супостата выйти можно… если он заранее не запасся той же живой водой. А друг этот Мамбуня каждый день пьет воду чудесную, словно нарзан? О-хо-хо… Надеюсь, это не так.
Поднялись в воздух потревоженные невидимой силой снежинки, закружились в небольшом вихре, из которого шагнул к нам вернувшийся Дед Мороз.
— Корабль в Дырище, — с ходу сообщил он. — Ох, и глубокая же она…. А уж вонюча, слов нет, так и тянет вырвать. Но вход завален огромным валуном поднять который невозможно.
— А так же быстро на остров Буян перенестись сможете? — спросила у Мороза Ливия.
— К сожалению… нет. Я пробовал, но ничего не выходит. Словно пытаешься попасть к елке у ребенка, который в тебя не верит — глухая стена, сквозь которую нет хода.
— Корабль цел? — поинтересовался я.
— Кажись.
— А что за камень закрывает вход в пещеру?
— Огромный осколок скалы, что откололся в незапамятные времена и перекрыл ход.
— Насколько огромный?
— Ужас какой огромный. С хоромы твои размерами будет. Если не больше.
— Что же делать? — На глаза Ливии навернулись слезы, которые она мужественно сдерживала с момента похищения нашего ребенка.
— Я придумаю что-нибудь, — целуя ее в глаза, пообещал я. — Ждите меня здесь… Бабушка Яга, полетели?
— Полезай в ступу, — вооружившись помелом, распорядилась длинноносая старуха.
— Сейчас, только черта с собой прихвачу.
— Зачем он тебе?
— Куда же я без своего ангела-хранителя? — желая подбодрить остающихся, пошутил я. — Может, уговорю его пороха раздобыть или взрывчатку пластиковую.
Засунув посапывающего нечистого за пазуху, чтобы не простыл на морозе, я невольно задел его хвостом выглядывающий из ворота рубахи нательный крестик. Но рогатая нечисть, видимо, в связи с частичной амнистией, не вспыхнула пламенем и даже не взвыла аки раненый зверь, лишь дернулась и что-то сквозь сон пробормотала. Облегченно вздохнув, я забрался в ступу и сообщил Яге о своей готовности.
— Поехали, — сказала она и взмахнула помелом.
Мой желудок от резко возросших перегрузок ухнул в пятки, затрепетав там противным колючим зверьком.
— Гав! — донеслось снизу напутственное слово Пушка.
И посад растаял, заслоненный кружащейся в воздухе снежной взвесью.
Прикрывая рукавицами от обжигающего встречного ветра лицо, я не сразу понял, что стоящий в ушах свист ветра дополняется раздающимся вдалеке плачем.
— Что это?! — стараясь перекричать ветер, проорал в самое ухо Яги.
Она испуганно вздрогнула, отчего послушная ее воле ступа взбрыкнула, словно необъезженная кобылица, и остановилась.
— Чего тебе?
— Кто-то плачет?
— И что? — удивилась Яга.
— Помочь нужно.
— Кто людям помогает… — назидательно произнесла она.
— Знаю, знаю, — поспешил я согласиться с ней. — Это все знают: «…тот тратит время зря, хорошими делами прославиться нельзя».
— Какая интересная мысль, — задумалась Яга. — Нужно будет запомнить.
— Правь на плачь.
Определив его источник, ведьма подкорректировала направление движения ступы и начала понемногу опускать ее к земле.
Отоспавшийся в тепле черт заворочался и, высунув из-за пазухи голову, поинтересовался:
— Куда путь держим?
— Плачет кто-то…
Яга едва успела затормозить, когда на нашем пути возник массивный каменный утес, возвышающийся над верхушками деревьев.
Утес вздрогнул и издал стенающий звук, который из-за расстояния мы приняли за стон человека.
— И этот вой у нас плачем зовется?
— Постой, постой… — В моей голове забрезжила смутная догадка. Что-то мне эта стенающая глыба напоминает. Что-то такое… вернее, кого-то. Троллиха. Точно! Однажды мне довелось столкнуться с огромной троллихой, которую я сперва принял за каменную гряду, а потом пробудил ото сна, приведя в состояние крайнего… э… желания поскорее выйти замуж, а то терпеть больше мочи нет. Хотя в том моей вины не было — просто стечение обстоятельств. Она также невольно спасла мне жизнь, отпугнув злонамеренного водяного, пытавшегося утопить меня. И в итоге я сумел вовремя сбежать и не попасться ей на глаза. — Не может быть…
— Чего? — поинтересовался черт.
— Чтобы это была та самая троллиха.
— Вы знакомы? — От удивления глаза нечистого полезли на лоб. — Однако…
— Она нам поможет, — встрепенулся я.
— Чем? — спросила Яга.
— Своей силой. Она отодвинет закрывающий вход в пещеру камень.
— Так попроси ее, — подсказал черт. И перевесившись через борт, что было силы прокричал: — Эй, дамочка! Слушай сюда!
Скала прекратила стенать и начала поворачиваться на призывные крики нечистого.
— Распахни же скорее свои объятья, готовясь обнять старого друга. Сложи губки бантиком, дабы облобызаться уста в уста. Вдохни поглубже…
— Кто? — Вырвавшийся из каменных недр вопрос застал меня врасплох. Хорошо хоть я успел вовремя закрыть рот черту и взять переговоры в свои руки.
— Извините нас за беспокойство…
— Мужчина… — томно вздохнула троллиха, потянувшись ко мне.
Я позеленел и нервно сглотнул слюну.
Баба Яга подняла ступу повыше, за пределы досягаемости крупногабаритной мисс, просто-таки сгорающей от желания стать миссис.
— Помогите нам, пожалуйста, — сложив руки рупором, проорал я.
Но троллиху словно заклинило:
— Мужчина… Приди же ко мне!
— Ага, сейчас… — пробормотал я. — Я заплачу!
— Женись на мне!
— Не могу. Может, возьмете деньгами, украшениями?
— Мне нужен мужчина, — категорично заявила троллиха. И попыталась в прыжке достать ступу. Хорошо, Яга вовремя разгадала ее приготовления и отлетела в сторону.
Задумавшись, я в отчаянии произнес:
— Ну где я ей великана возьму? Они в огороде не растут.
— Один растет, — хмыкнув, заявил черт. Как он умудрился вывернуться из-под моей ладони? Вот ведь скользкий тип! — По самые уши.
— Ты о чем?
— Про великана. Ну, помнишь, такой: в шлеме и по шею в землю закопан. Да вы еще возле него привал делали.
— А… Святогор, кажется. Если память мне не изменяет. Так он… А впрочем…
— Что ты задумал? — насторожилась Яга.
— Познакомить ее с мужчиной подходящей комплекции. Эй, женщина!
— Я девушка, — скромно потупилась троллиха, задев бедром вековой дуб и выкорчевав его с корнем. Вывалившийся из дупла медведь гулко шлепнулся на землю. Тряся головой, он издал угрожающий рев и, поднимаясь на задние лапы, развернулся к источнику прерванной спячки. Агрессивный рев, означавший «на куски порву! Как Тузик половую тряпку», сменился сперва недоуменным «может, поговорим? Мы же цивилизованные люди», а затем и откровенно испуганным воем: «Спасайся, кто может!» Медведь стремительно попятился, с треском проламываясь сквозь кустарник.
Троллиха пожала плечами и подняла свой взгляд на меня.
— Есть у меня один богатырь на примете, — сообщил я ей. — Если поможешь мне, познакомлю……
— Сперва познакомь.
— Мы спешим. Помоги мне — и можете ворковать хоть вечность.
— Нет. Сперва познакомь.
Поняв, что добиться от троллихи изменения графика оплаты не удастся, я задумался. Если показать ей Святогора-богатыря, то она может заявить, что товар бракованный, и отказаться выполнять свою часть сделки.
— Хорошо. — В моей голове зародился весьма коварный план. Видимо, сказывалась близость черта, который хотя и числится на полставки ангелом-хранителем, но чертячий характер от этого не сменил. — Следуй за нами.
Яге даже не пришлось сдерживать полет ступы, поскольку троллиха двигалась сквозь чащу с уверенностью ледокола, оставляя позади вывороченные с корнями деревья и утрамбованный в землю снег.
Едва мы миновали лес и оказались над степью, как троллиха начала заметно вырываться вперед. Ее обнаженное тело от интенсивного движения нагрелось и заблестело от выступившей на нем влаги.
— Скоро?
— Почти прибыли, — заверил я ее, высматривая знакомый холм. Но среди белого однообразия отыскать голову Святогора оказалось не так уж и легко. Ее полностью занесло снегом, и лишь вырывавшееся из ноздрей ленивое дыхание оставило два темных отверстия.
— Вот он!
Троллиха неуверенно приблизилась к холму.
— Ты солгал?
— Да нет же! Он сам в земле, наружу торчит лишь голова, да и ту снегом присыпало.
Троллиха опустилась на колени и принялась руками счищать снег с побитого ржавчиной шлема. Наконец она добралась и до лица.
— Апчхи!
— О… — вздохнула троллиха, любуясь спящим богатырем. — А остальное у него как?
— Так богатырь же…
— А как мужчина?
Черт забрался на борт ступы и, оттолкнувшись, затяжным прыжком перелетел на плечо троллихи. Помахивая крыльями, он пробежался к самому ее уху и что-то прокричал.
— По размерам носа? — громогласно переспросила каменная миссис.
Черт утвердительно закивал.
— Ого! — томно вздохнула троллиха, попытавшись ладонью измерить вышеназванный орган обоняния богатыря.
Вздрогнула степь, когда пробудился потревоженный Святогор. Поведя из стороны в сторону сонным взглядом, он пробормотал:
— Какое чудное виденье. Красна девица?!
И закрыл глаза, засопев сонно.
— А ну-ка расступись, — облизнувшись, потребовала троллиха, намереваясь ухватить богатыря за уши и таким манером выдернуть из земли.
— Постой!!! — в один голос закричали мы.
— Что?
— Сперва пошли, поможешь нам.
— Позже, — отмахнулась каменная девушка гигантских размеров, чувствуя себя уже наполовину замужем.
— Я так и знал, — сообщил я ей. — Но если ты хочешь освободить богатыря из земли, то сперва должна помочь нам.
— Это почему?
— Есть одна проблема, — сообщил я.
— Кого есть?
— Прежде чем его из плена земного извлекать, сперва надобно суженого твоего водой живою напоить.
— Почему?
— В земле от него один скелет остался, и только вода может вернуть ему прежнее тело.
— Так поите! — потребовала троллиха, нетерпеливо притопнув ножкой.
Проводив взглядом разошедшуюся по степи волну землетрясения, я пустился в объяснения, стараясь, чтобы мои речи звучали как можно более непонятно, что должно было добавить им убедительности и псевдонаучности.
— Видите ли, в связи с довольно длительным пребыванием тела Святогора в непосредственном контакте с землей оно подверглось некоторым необратимым изменениям…
— Погоди, — взмолилась гигантская женщина, — просто скажи, чего мне сделать?
— Помочь нам.
— Хорошо. А как?
— Убрать скалу, закрывающую вход в Вонючую Дырищу.
— Поспешим же, — вскочив на ноги, потребовала засидевшаяся в девках троллиха.
Я был вполне с ней солидарен в этом вопросе. Не в наших интересах было задерживаться…
Если высадил безбилетника, а автобус дальше не едет, то, возможно, это был его водитель.
— Я же говорил, со мной не пропадешь, — разглядывая Летучий Корабль, с отеческой гордостью произнес черт. — Каков красавец!
Если не принимать во внимание тот факт, что его заслуги в этом никакой нет, то он, несомненно, прав. Зрелище действительно завораживает. Сияют в лучах утреннего солнца крутые борта, морёный дуб которых, уступая разрушительному времени, лишь потемнел, став крепче камня и приобретя внутреннюю глубину, полную какой-то необъяснимой теплоты. Скрипит, покачивая из стороны в сторону бочкообразным насестом впередсмотрящего, стройная мачта. Полощется на ветру ярко-красный вымпел. Целеустремленно взирает вперед пламенеющими рубинами глаз резная лебединая голова. И как продолжение птичьего образа выступают из бортов немного выше условной ватерлинии резные лебединые крылья, покрытые тонким слоем серебра. Они приподняты немного вверх и распластаны во всю ширь, так, что мне прекрасно видны во всей красе отражающиеся в их зеркальной поверхности горные массивы в белоснежных шапках ледников.
Признаться честно, при первом взгляде на освобожденный из векового заключения корабль я не смог сдержать вздох разочарования. Впечатление усиливал тусклый предутренний свет, окрашивающий все предметы в серый цвет. Мир в нем выглядит словно цветная фотография в старой газете, из которой под невидимыми потоками реки по имени Лета по капле, незаметно вымылась яркость образов, растворившись в ветхой безликости пустых воспоминаний. Мне показалось, что эта ветхая развалюха не то что летать, она не сможет пережить первого же дуновения ветра. Но троллиха, ухватив летучий корабль за якорную цепь, вытащила его из пещеры и, набрав полные легкие воздуха, хорошенько дунула. Тонны пыли, целые полотнища паутины разметало по сторонам, они заклубились словно туман. Похожий на тот, который бывает в больших городах. Грязный, отяжелевший от смога и гнилостных испарений… Налетел резкий порыв студеного ветра, сорвал пыльное облако и отнес его прочь. А тут еще и ясное солнышко, выйдя из-за горизонта, заискрилось мириадами крохотных отражений на гранях укрывших землю снежинок, одним взмахом сияющей кисти разукрасив мир сочными, живыми красками. И вот наконец-то перед нами покачивается в паре метров от земли творение человеческого гения — сказочный Летучий Корабль (такое величие достойно заглавной буквы), нарушающий своим существованием целую кучу законов природы, которые будут открыты значительно позже. Вот тогда он, покорный человеческой воле, возможно, и перестанет парить в облаках. А пока готов принять нас на борт и доставить туда, куда мы ему повелим.
Подняв в воздух снег, серый от покрывающей его пыли, у самого борта корабля появился Мороз Иванович. Отчихавшись, он обвел взглядом парящее над землей чудо и восторженно развел руками:
— Хорош!
— Ну так, — хмыкнул черт, сияя неоновым нимбом.
— Ладно, — поднимая посох, произнес Дед Мороз, — поспешу обрадовать остальных. А вы уж не задерживайтесь.
— Пускай готовятся в дорогу, — напомнил я, — чтобы потом не тратить времени, а просто поднять поклажу на борт и поспешить на остров Буян.
— Непременно. — Опустив посох, Мороз Иванович исчез.
Черт потер ладошками порозовевший пятак и юркнул ко мне за пазуху, сетуя на трудную работу, неблагодарного подопечного и прочее, прочее…
— В аду отогреешься, — утешил его я.
Он скривился и якобы случайно толкнул острым копытом мне под ребра.
Яга забралась в свою ступу и, облетев вокруг корабля, опустилась на палубу.
— Буду ждать, — напомнила троллиха, — рядом с милым. А ты поспеши за живой водой, И не вздумай меня обмануть.
— Хорошо.
— Удачи. — Помахав рукой на прощанье, великанша потопала прочь. Дорогу показывать ей не придется — вчера она проложила такую тропу, которая еще нескоро зарастет.
— Давай уже, полезай наверх! — окликнула меня Яга. — Пора отправляться в путь-дорожку.
Я с гордо поднятой головой взошел на палубу, занял надлежащее место, своим главенствующим положением долженствующее означать капитанский мостик, и, набрав полные легкие воздуха, замер. Открыл рот, чтобы отдать соответственную случаю команду, и захлопнул его, сообразив, что выполнять-то ее некому. Яга не в счет, она скорее пассажир, а не команда.
— Приплыли, — пробормотал я, опустившись на палубу.
— Как? Уже?! — высунулся из-за пазухи черт и принялся вертеть головой по сторонам. — Похоже, мы еще и не отправлялись… Эй, кондуктор, свисти отправку!
— Как?
— А я почем знаю? — удивился нечистый парнокопытный. Ну, не в том смысле, что грязный — он вчера в баньке парился и выпачкаться не успел, а в том, что относится к виду «черти» нечистой группы адских обитателей. К ней же относятся бесы и демоны, суккубы и прочие вольные или невольные сторонники низвергнутого в земные недра экс-ангела.
— И я не знаю, — признался я.
— Это как?
— Очень просто. Я, между прочим, человек искусства, по крайней мере той его части, которая описана в Камасутре.
— О чем вы там шепчетесь? — напомнила о себе Яга.
— Я не знаю, как кораблем управлять, — признался я.
Бабка скривилась, словно заболел ее всемирно известный клык, и прошамкала:
— А чего там уметь? Подними паруса, да знай правь себе.
Получив общий инструктаж, я решил, что с деталями разберусь на месте, и приступил к работе.
Отыскав парус, который оказался скатанным у нижней перекладины мачты рулоном, я преисполнился уверенности в успешном завершении начинания.
— Здесь веревка должна быть, — подсказал черт.
— Какая веревка?
— За которую тянуть нужно. Ну типа: «И раз… и два…»
Осмотревшись, я обнаружил требуемый канат и, ухватив его, потянул на себя. Не идет. «Наверное, от времени что-то заело», — предположил я, налегая на него всем весом. Качнулась мачта, зазвенел натянутый канат… но результата никакого.
— Попробуем иначе.
— Это как? — заинтересовался черт. — На веслах поплывем? Или реактивную тягу поставим?
— А где ее взять?
— Да за этим далеко идти не придется. — Указав глазами на Ягу, черт с сомнением добавил: — Только запрячь сложно.
— Неудобно как-то…
— Как знаешь, — пожал плечами рогатый житель преисподней и, расправив крылья, подошел к сидящей в ступе ведьме. — Бабушка, а вы петь умеете? Ну, вот эту: «Эй, ухнем! Милая сама пойдет…»
— Изыдь! — отмахнулась от него Яга.
Осмотрев парус повторно, я обнаружил причину предыдущей неудачи и устранил ее при помощи ножа. Для этого пришлось разрезать все шнурки, которыми парус был привязан к перекладине мачты. Наконец шелковое полотнище начало подниматься, увлекаемое веревкой, пропущенной через кольцо несколько ниже смотровой бочки.
Порыв ветра, хлопок паруса… и я, приложившись лбом о мачту, оказываюсь у опавшего паруса с провисшим канатом в руках. Приходится все начинать сначала.
Во второй раз получив по лбу, я пришел к выводу, что что-то тут не то.
— Наигрался? — поинтересовалась Яга, незаметно зашедшая мне за спину.
— Что-то не выходит, — показав канат, ответил я.
— Нужно вот так и так, — пояснила бабка, проворно подняв парус и закрепив веревку на колках.
Увлекаемый несильным, но постоянным ветром, Летучий Корабль вздрогнул от кормы до носа и со всевозрастающей скоростью устремился вперед.
— Пошли покажу, как править чудом этим, — позвала Яга, проворно вскарабкиваясь на капитанский мостик. Что-то в ее походке неуловимо изменилось, и не скользящий по палубе костыль тому виной, а нечто совершенно иное. Что позволяет ей двигаться свободно, в то время как меня бросает из стороны в сторону при каждом крене палубы.
— Да вы, бабуся, вылитый Сильвер в юбке, — на свой манер польстил ей черт. — Только попугая-нумизмата на плече не хватает.
— Помолчал бы уж… лепечешь не пойми что.
Управление Летучим Кораблем оказалось примитивным до безобразия. Если можно принять за таковое возможность отклониться от прямого следования воле ветра градусов на десять и не больше. Долго бы пришлось искать попутного ветра, чтобы он пригнал корабль к моему дому, если бы мне на голову не свалилась одна знакомая рыжеволосая богиня, от рождения приходящаяся мне сестрицей. Она занимается тем, что сеет в души людей вечное и светлое, то бишь любовь. Которая, как известно, «нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь». Несколько пессимистично, поскольку любой человек не только хочет любви, но и подспудно постоянно стремится к ней, но суть вопроса передана верна. Любовь по заказу не ходит, она появляется словно снег на голову. Вот так и Леля является… Главное, успеть отскочить. Но начнем по порядку. Сперва на небе возникла движущаяся против ветра туча. Стремительно приблизившись, она зависла над Летучим Кораблем, и из нее с закономерным вопросом: «Не ждали?» свалилась моя сестрица. В белой пушистой шубе из меха неизвестного науке зверя, откинутым на плечи капюшоне, пуховых рукавицах и красных сапожках.
Опустив на палубу с таким трудом пойманную Лелю, я трясущимися руками вытер вспотевшее чело и перевел дыхание.
— А я тебе помочь спешила, — похвалилась она, протянув небольшую свирель. Такие сотнями изготавливаются местными пастушками из молодых побегов вербы.
— Спасибо, конечно… но мне не до музыки нынче. Да и слуха… увы и ах!
— Все знаю, про все ведаю… А свирель-то непростая. Мне ее дядька Стрибог во временное пользование дал. Он вообще-то никому ее не доверяет, но поскольку сам дед огласил тебя исполнителем воли всех славянских богов…
— Тройной, — едва слышно пробормотал черт, заворочавшись за пазухой. — И сдается мне, что к одеколону это отношения не имеет.
— Какой воли?
— Освободить Ванюшку из полона и наказать похитителя, — пояснила Леля. И всунула свирель мне в руку. — Бери же.
— Это та самая волшебная свирель Стрибога?
— Ага.
— Которой ветры призывать можно?
— Угу.
— Так это же потрясающе! — обрадовался я. И, не откладывая испытание дара на потом, тотчас опробовал свирель на деле.
— Ф-ф-ф… ють… — От натуги я покраснел, словно рак после варки. Но если членистоногому это, с моей точки зрения, несомненно придает обаяния, то мне — нет.
— Попробуй не дуть так сильно.
Попробовал. Получилось значительно лучше. Даже если судить по результату.
— Фьють…
Примчавшийся на зов ветер безотлагательно навалился грудью на треугольник паруса, надувая его, и разгоняя Летучий Корабль до крейсерской скорости кукурузника.
— Незаменимая для морехода вещица, скажу я вам, попутный ветер по первому зову, — заявил крылато-рогатый выходец из преисподней.
— Я тоже так думаю, — подтвердила Леля, с недоумением рассматривая высунувшегося из-за пазухи черта. — А это что за чудо?
— Это? Это мой ангел-хранитель и бес-искуситель в одном лице.
— Что-то он мне одного знакомого черта напоминает… особенно этот шрам на лбу.;
— И многих ты знала? — поинтересовался я.
— Одного. Вот только как звать его — вспомнить не могу.
— А я и не говорил, — напомнил черт. — Да и что толку раскрывать имя всякому встречному? Для вас, что людей, что богов, — все едино, мы, черти, все на одно лицо.
— Ну, это ты загнул, — возмутился я. — Тебя мы из тысячи узнаем. А уж теперь… ангел ты мой, хранитель.
— Ах, да, — встрепенулся черт, — нужно бы и ставку отработать… пригнись!
Я послушно пригнулся. Чиркнув крылом по моим волосам, пронеслась перепуганная ворона, распахнувшая клюв в истошном вопле, от которого у меня заложило уши. Затрудняюсь даже сказать кто из нас двоих испугался больше: она или я.
Промелькнули под нами занесенные снегом крыши домов, примостившихся на крутом берегу закованной в лед речки. Занятые подводным ловом мужики проводили нас удивленными взглядами, перекрестились, плюнули и вернулись к прерванному занятию. Ополовиненная бутыль с белесым содержимым вновь пошла по кругу, пустея от одной проруби к другой.
Вошедший в раж ветер расстарался, домчав нас до моего посада часа за три, не больше. Что в мире, где основное мерило, лошадь, применяется для измерения не только силы, но и скорости, причем без всяких множителей, может сойти за чудо. На которые так щедр этот по-детски наивный мир.
При нашем появлении раздались приветственные крики, на которые черт среагировал как бультерьер на команду «фас». Он покинул нагретое место у меня за пазухой и, взобравшись на венчающую нос корабля лебединую голову, раскланялся. Все-таки зря он не пошел по актерской линии… выходить на помост за сбором оваций после выступления он уже научился. А гнилым помидором… ну так в него поди еще попади — дюже мелкий он.
Бросив якорь, который в грохоте раскручивающейся цепи проломил крышу сарая и там же застрял, я отправил ветер порезвиться на просторе, а сам сбросил веревочную лестницу и распорядился:
— Подавайте!
Загрузить в судно поклажу оказалось значительно легче, чем отогнать Пушка, решившего во что бы то ни стало отправиться с нами. Никогда бы не подумал, что псина его комплекции способна лазить по лестнице… но мне пришлось дважды снимать его у самого борта, пока он не обиделся и не ушел в сарай.
— Ничего не забыли? — на всякий случай уточнил я, когда вся поклажа, часть из которой была просто-таки неподъемной, оказалась убранной с палубы в трюм.
— Все, — уверенно ответила Ливия.
Я обвел свою команду внимательным взглядом. Моя милая жена, за встречу с которой я благодарен и раю, и аду, несмотря на то, что в их планы совершенно не входило создание нашего счастья. Готовясь к походу, она сменила очень выгодно подчеркивающее ее стройные ножки платье на грубые штаны, более подходящие для походных условий. Так же поступила и моя непоседливая сестрица Леля, считающая наше счастье своей персональной заслугой. Ворчливая Яга, которая научилась сдерживать свою вредную натуру ради возможности хотя бы время от времени общаться с людьми не только за столом, когда возможен лишь ее монолог, да и то в нарушение правила: «Когда я ем — я глух и нем». Ванюшин крестный отец Добрыня Никитич, впитавший лучшие черты народного героя, защитника отечества и поборника справедливости. Благородный идальго Дон Кихот Ламанчский, неисправимый романтик и неприкаянная душа, постоянно находящаяся в поисках смысла существования. Да еще черт с белоснежными ангельскими крыльями напрокат и неоновым обручем на голове. Никого из них я не просил идти со мной, никого не звал, но они рядом, они со мной. И попробовал бы я отказать им в этом… кто бы меня слушать стал?
— Добрыня, якорь!.
Богатырь снял перчатки и, сунув их за пояс, взялся за рукоять ворота. Цепь виток за витком легла на вал, увлекая за собой якорь.
Скрипнув снастями, Летучий Корабль качнул крыльями и устремился прочь от посада. Столпившиеся во дворе люди, среди которых выделяется фигура Деда Мороза с прижавшейся к его боку внучкой, дружно замахали руками и что-то прокричали, видимо, желали нам удачи. Я помахал им в ответ, выискивая глазами Рекса, но он, наверное, обиделся на пару с Пушком и сидит в сарае. Набрав побольше воздуха, я подул в свирель Стрибога, призвав на помощь ветер.
Туго надулся шелковый парус, и Летучий Корабль, ускоряясь, полетел к морю, среди бескрайних просторов которого затерян остров Буян. Поскольку путь предстоит неблизкий, то и смысла всем дружно мерзнуть нет, так что я прогнал друзей в единственную каюту, расположенную в задней части корабля, а сам остался на вахте. Щуря глаза от искрящегося на солнце снега, я вставил в уши капельки наушников и, натянув ушанку поглубже, завязал ее под подбородком.
— Что на этот раз выпадет? — спросил я у Его Величества Случая и нажал на кнопку воспроизведения. Крохотный электронный мозг наудачу выкинул пальцы и, выбрав проходящую под соответствующим номером композицию, запустил ее.
Довольно старая, почти забытая мелодия, раздавшаяся в динамиках, всколыхнула воспоминания. Что-то забрезжило на уровне подсознания, но лишь когда после вступительного проигрыша раздался голос солиста, я вспомнил саму песню и принялся подпевать. Сбивчиво, не попадая в такт и ужасно фальшивя… но одно могу сказать в свое оправдание — этого никто, кроме меня, не слышал.
Нескончаемой чередой, сменяя друг друга, несутся перед моим внутренним взором созвучные моим мыслям образы, рождаемые хорошо знакомыми, слышанными пару раз и совершенно неизвестными мне песнями. А под килем Летучего Корабля проносятся города и села родной земли. Дикие степи, за покоем которых наблюдают каменные бабы, дремучие леса, где все еще привольно живется различной мелкой нечисти, судоходные реки, служащие кровеносными артериями торговли, ныне скованные льдами и безлюдные… Раскинувшиеся кляксы растущих как на дрожжах городов, вылезших за пределы крепостных стен, размытые точки хуторков и посадов, окруженных спящими под снегом полями…
Море возникло на горизонте внезапно, словно отделившись от неба, и начало стремительно приближаться, расползаясь в стороны, от горизонта до горизонта. Промелькнула прибрежная полоса, и вот уже под килем пенятся волны, а на губах явственно чувствуется соль.
Стало значительно теплее, и я распустил ворот тулупа, чтобы не сопреть.
Потягиваясь, на палубу вышел Добрыня. Он сменил меня, позволив размять затекшие мышцы и поинтересоваться об ужине, время которого неумолимо приближалось, если судить по положению солнца и требованиям пустого желудка.
— Усмирение плоти, — заложив хвостом книгу, которую с увлечением читал, произнес черт, — укрепляет дух.
— Сам придумал, — поразился я, — или кто подсказал?
— Прочитал, — признался он.
Увидев удивление, отразившееся на моем лице, Ливия пояснила:
— Я ему посоветовала пояснения к Библии почитать. Пускай вникает, раз уж довелось ангелом-хранителем стать.
— А почему не первоисточник?
— А вот этого не нужно, — отмахнулся черт, — В небесной канцелярии мне, конечно, доверяют, на особом счету держат, надежды возлагают, но рисковать не стоит — обжечься можно. В прямом смысле. Да и нет ее в адских архивах, а в библиотеку небесной канцелярии без специального пропуска не пустят, крылья с нимбом у них не котируются, нужна бумажка. А на оформление необходимых документов уйдет не один день — что делать, везде бюрократия…
— А у людей?
— Да сунься я к какому-нибудь попу, так он либо кадилом по лбу звезданет и требником в рыло заедет, либо преставится преждевременно, решив, что по его грешную душу пожаловал.
— К представителям церкви тебе действительно лучше на глаза не показываться, но можно же в любом подземном переходе купить…
— Святое слово не продается, — эрудированно парировал черт, начиная находить удовольствие в богословских диспутах, где для его изощренного в игре словами мозга просто-таки бездонный кладезь возможностей.
— Э… Так это… Действительно.
— А зачем платить деньги? — уточнил черт.
— Так ты платишь за бумагу и работу типографии, — нашелся я, — а святое слово, напечатанное в книге, дается бесплатно.
— Бесплатно? — вытаращил глаза нечистый дух, начавший усиленно вживаться в роль ангела-хранителя, в чьи обязанности входит не столько забота о моем теле, сколько о душе. Теоретически. На самом же деле его приставили ко мне наверняка совсем для обратного, ибо по умению заботиться о теле черти вне конкуренции а вот доверить их заботам душу… — Да ты знаешь, сколько на рынке стоит эта книга?! Как несколько художественных романов того же формата. А ты говоришь, бесплатно… К тому же за века нашей неустанной подрывной деятельности в них не так уж и много от первоисточника осталось. Если верить адской пропаганде…
— Ты ей верь побольше, — с иронией посоветовала Ливия.
— Сам знаю. Но вони не бывает без д… Извиняюсь! Сорвалось. Сами понимаете, в каких условиях формировалась моя личность.
— Ни к чему эти споры, — напоминая о своем присутствии, вклинился в диспут Дон Кихот. — У меня Библия всегда с собой, и я могу ее почитать.
— И тебе не стыдно, мне — маленькому и болезненному, угрожать?
— Я слово Божье до тебя донести хотел, а ты… — поднялся на ноги Рыцарь Печального Образа.
— Он так шутит, — заявил я, спеша погасить конфликт.
— Хр-р-р… — раскатистым храпом поддержала меня Яга и перевернулась на другой бок, вызвав возмущенный скрип рассохшейся койки.
Дремавшая у противоположной стенки Леля приоткрыла глаза и, широко зевнув, поинтересовалась:
— О чем спорим?
— Тревожат меня эти речи, — признался Дон Кихот. — Сердцем верю вам безоговорочно — добрые вы, хорошие. Головой тоже понимаю, что люди, посрамившие главного врага человеческого — Сатану, идут к свету, но… речи ваши необычные, волшебство… смущают.
— И это хорошо, — коснувшись его руки, произнесла Ливия. — Прийти к Богу через сомнения куда как труднее, чем верить не задумываясь, но тем крепче будет вера, тем чище твоя душа.
— Спасибо, — поклонился идальго Ламанчский.
Черт открыл было рот, чтобы брякнуть что-нибудь в своем стиле, но благоразумно промолчал. Впрочем, надолго его не хватило. Буквально через минуту, встрепенувшись, он вопросил:
— А ужин по расписанию или как?
— Сейчас приготовлю, — пообещала Ливия.
— Я помогу, — вызвалась Леля, поднимаясь со скрипучей койки, — но нужно принести припасы.
— Сейчас, — вызвался Дон Кихот и загрохотал клюку, ведущему в трюм.
— Черт, — обратился я к начинающему «ангелу-хранителю», который так и не снизошел до того, чтобы раскрыть тайну своего имени.
— Что? — насторожился он. — Ругать будешь?
— Нет. Хочу попросить быть мягче.
— Какой уж вырос, — взъерошив короткую жесткую шерсть на груди, ответил черт. — Это я в детстве белым и пушистым был…
— Я серьезно.
— Ладно.
— Будешь?
— Попробую, — неуверенно пообещал черт. — Вот если бы для надежности сбрызнуть эту договоренность… Кстати, куда это непримиримый прототип терминатора пропал? Втихаря топчет небось припасы общаковые?
Словно в ответ на вопрос черта корабль потряс раскатистый грохот, с которым идальго Ламанчский имеет обыкновение падать с лошади.
— Упал с лестницы, — произнесла Ливия, показав, что я не одинок в своих предположениях.
Раздавшийся за грохотом крик не только подтвердил правильность наших предположений, но и объяснил его причину.
— Демоны!
И снова грохот, но на этот раз значительно раскатистее и продолжительнее. То есть при падении ему пришлось пересчитать ступенек на десять больше.
Выскочив из кубрика, мы едва не сбили с ног Добрыню, спешащего с булавой наперевес на помощь рыцарю.
Из чернеющего провала люка, словно чертик из шкатулки, по пояс выскочил некто с изогнутыми турьими рогами и оскаленной медвежьей мордой, густо забрызганными кровью.
— У-у-у… — завыло лезущее из трюма существо, протягивая к нам свои длинные руки с окровавленными пальцами, капли с которых гранатовыми зернами падают на палубу.
Я потянул из поясной петли свою старую катану, жалея, что оставил в каюте добытый у Кащея Бессмертного меч-кладенец, — но уж больно он тяжел, чтобы его с собой повсюду таскать. Ливия взялась за крестик, шепча молитву Богородице. Добрыня ухватил булаву двумя руками и поднял над головой, ожидая, когда монстр выберется из трюма, чтобы не спугнуть и не позволить сбежать в темное и тесное нутро корабля, где преимущество будет на стороне последнего.
— У-у-у… — Опершись одной рукой о палубу, существо сделало попытку выбраться, но оскользнулось на окровавленных досках и с грохотом покатилось вниз по ступенькам. Пересчитав их своей головой. На палубе остался алеть кровавый отпечаток руки, зловещий в своем символизме.
Не успели мы заглянуть в люк, как из него (прямо не летучий корабль, а какой-то проходной двор) выскочило следующее волосатое, с рогами и выпученными глазами существо. Оно наступило копытом на ногу Добрыне, заставив его разжать пальцы, чем не замедлила воспользоваться булава, беспрекословно подчинившись законам гравитации. Богатырь взвыл, прыгая на одной ноге. Второй досталось не только от копыта, но и от упавшей булавы. Не сбавляя скорости, существо прыгнуло на меня, повалив на находившихся за моей спиной Ливию и Лелю. Мы покатились по палубе, словно кегли, сбитые шаром. И над всем этим безобразием, уперев копыта мне в грудь и заискивающе заглядывая в глаза, стоит Рекс собственной персоной. Это несомненно он; хотя неизвестный изобретатель и попытался загримировать его при помощи капустных листков, веточек укропа и раздавленных помидорин под огородное пугало.
«Как он сюда попал?»
— Дон Кихот! — спохватился я, вскакивая на ноги. С оленем разберусь позже.
Из трюма не доносится ни звука. Видимо, медвежья морда добралась-таки до благородного идальго. Убью!
Отодвинув хромающего Добрыню, я спустился в трюм и в слабом свете обнаружил среди развороченных тюков с поклажей и припасами одинокое бесчувственное тело. Других что-то не видно… Склоняюсь над телом, чтобы рассмотреть получше, но в этот момент Добрынина тень закрывает светящийся над головой прямоугольник люка. Успеваю лишь заметить растущие из головы рога. Значит, не Дон Кихот…
— Что там? — интересуется Добрыня Никитич, пытаясь заглянуть в трюм.
— Тихо как в склепе.
Разложив скомканное одеяло, вывалившееся из распотрошенного мешка, я закатил на него забрызганное кровью с головы до ног тело агрессивного монстра. Он что-то нечленораздельное промычал, но активного сопротивления не оказал. Поэтому, связав концы одеяла узлом, я ухватился за него и потянул упакованное тело к трапу. Под ногами скользко, и при каждом шаге до моего обостренного опасностью слуха доносится густой чавкающий звук. В ноздри бьет резкий запах, неуловимо знакомый и почему-то ассоциирующийся подсознанием с вампирами. Но вместо дрожи в коленках эта ассоциация вызывает удивительное спокойствие, словно гарантия отсутствия этих коварных кровососов.
— Добрыня, брось веревку! — прошу я, поняв, что самостоятельно бесчувственного монстра по ступенькам вертикального трапа мне не втащить.
— Сейчас, — раздается сверху. — Лови!
Затянув петлю поверх узла, я скомандовал:
— Тяни помаленьку.
Вжик… — пропел пеньковый линь, стремительно унося тело вверх.
Бум! — Загудела рогатая голова, с первой попытки не вписавшись в проем лаза.
И это Добрыня называет «помаленьку»?!
Наверное, то же чувствует плотва, спутница которой клюнула на приманку и умчалась, в сияющую даль прорубленной во льду лунки. Миг тому была рядом… и вот уже ее и следа нет. А сверху доносится довольны голос удачливого рыбака… то есть Добрыни Никитича:
— Поймал!.. Давай следующего.
— Больше нет. — Среди разбросанных вещей и припасов мне удалось отыскать только окровавленный рыцарский шлем.
— Как так?
— Да вот так, — поднявшись на палубу, ответил я.
— А где Дон Кихот?
Я лишь плечами пожал, брезгливо рассматривая выглядывающие из одеяла окровавленные рога.
— Сожрал…
Из-за спины Ливии выглянул Рекс, стараясь казаться виноватым, а у самого хвост так и мельтешит из стороны в сторону. Торжествует, «заяц».
— Фу! Чем это так воняет? — возмутился черт. — И не смотрите на меня — это не сера, и я здесь ни при чем.
— Чесноком, — определила Леля.
— У-у-у… — Начав приходить в себя, зашевелилось поднятое из трюма существо.
— Может, его веревками обвязать? — предложила Леля.
— Отпустите на волю, — потребовал черт. — Добрыня — бери за ноги, Асмодей, то бишь Лель — за руки и… и за борт!
— У-у-у… — протестующее взвыло существо. — У-у-у…
«Крепкий, однако… — с неким уважением подумал я. — После такого удара головой прийти в себя так быстро… Я лично знаю только одного человека, способного на это — Дон Кихота Ламанчского».
— Осторожно, дорогая! — предостерег я жену, склонившуюся над пойманным монстром.
Но она ухватила его за рог и потянула на себя.
— Загрызет, — предупредил черт. — Он рыцаря слопал, что тебе консервы вместе с банкой, а тебя и на один зуб не хватит. Небольшой такой ростбиф с кровью.
— Помогите мне, — потребовала Ливия, взявшись за рог двумя руками и рванув на себя.
— Мстить нехорошо, — заявил черт, попятившись. — А уж с такой жестокостью… голову оторвать — это ж надо! А еще ангелом притворялась. Да, Асмодей, досталась тебе супруга… маньячка.
— Да помогите же!
Добрыня ухватился за второй рог, так что мне осталось только держать монстра за ноги, чтобы не скользил по палубе.
— Только аккуратно, — предупредила Ливия, — шею не сломайте.
— Ну точно маньячка, — отступив на несколько шагов, произнес черт. И правильно сделал, что отступил, а то мог бы под горячую руку и подзатыльник схлопотать, чтобы чушь не городил.
— У-у-у…
— Терпи, милый! Сейчас снимем, — прошептала Ливия.
— Что снимем? — недоуменно поинтересовался черт. — Скальп с рогами?
Я-то уже сообразил, в чем дело, и поэтому, когда Добрыня, не выпуская рогов из рук, покатился в одну сторону, а я завалился на спину в противоположную, донесшийся до слуха возглас не оказался для меня неожиданным. Чего не скажешь про черта: он от неожиданности умудрился наступить на собственный хвост.
— Спа… спа… сибо, — с трудом ворочая, челюстью, произнес Дон Кихот.
Добрыня Никитич повертел в руках рогатый шлем, изготовленный в виде медвежьей башки с рогами и широкой накидкой на плечи, отбросил его в сторону и понюхал окровавленные руки.
— Чеснок?
— Чеснок, — подтвердила Ливия, пытаясь развязать завязанное узлом одеяло. — Так что к обеду соуса не будет.
— К обеду много чего не будет, — сообщил я, строго посмотрев на Рекса. — В трюме все вверх дном. Рассказывай! — Это я уже к Дон Кихоту. Поскольку говорящих оленей не бывает. А если с вами какой заговорит, значит, либо пора завязывать с водкой и прочими горячительными напитками, либо готовьте серебряные пули — перед вами оборотень или колдун.
— А где демон?
— Нет никакого демона. Это был Рекс.
— А… А я спустился в трюм, а там у стенки эти доспехи диковинные лежат. Не удержался — примерил. Оборачиваюсь, а из мешка на меня как… вылитый демон. А тут еще от падения шлем погнулся — слова не вымолвишь.
— Повременим с разговорами, — командирским тоном заявила Леля. — Сперва нужно смыть соус и кое-кому переодеться в сухое.
— А кто со страху в штаны наделал? — тотчас встрепенулся черт. — Вот я их, например, никогда не ношу… — и замолчал, видимо сообразив, что сболтнул лишнее.
Отправив Дон Кихота в кубрик переодеваться в чистое, мы занялись уборкой.
Но разве нам дадут что-либо сделать спокойно?
Не прошло и минуты с той поры, когда за Рыцарем Печального Образа затворилась дверь, как из-за нее раздался грохот, визг и пронзительный крик:
— Спасите! Помогите! Насилуют!!!
Дверь распахнулась, и из нее в одном исподнем выскочил благородный идальго, преследуемый по пятам непрестанно призывающей на помощь Ягой, которая сопровождает каждый свой крик взмахом помела, отплясывающего чечетку на худой спине рыцаря.
— Похабник! Прохиндей!
Не успели мы вмешаться, как Дон Кихот зацепился за канатную бухту и покатился по палубе. Яга воспользовалась удачным случаем и оседлала его, отбросив помело и пустив в ход вооруженные длинными ногтями руки.
Испуганный вой рыцаря сменился надсадным криком, и он обмяк, лишившись чувств. Да уж… на его долю сегодня выпало Многовато испытаний.
— Наси… — почувствовав под собой слабину, Баба Яга запнулась на полуслове и обеспокоенно склонилась к Дон Кихоту. — Ты что, голубчик? Мы только прелюдию начали, игру любовную, а ты… Ой, дура старая! Что же я наделала, что же натворила?! В кои-то веки выпало счастье бабское, сама же его и сгубила-а-а… Проснись, голубчик. Не спать!
От ее генеральского ора благородный идальго вздрогнул и широко распахнул глаза. Но, узрев перед собой в непосредственной близости лицо Яги, вскрикнул и окончательно лишился чувств.
— Долго теперь ему кошмары сниться будут, — с ноткой злорадства в голосе заметил черт.
Отнеся потерявшего сознание рыцаря в каюту, я лишь вздохнул и, вытащив из-под обломков меч-кладенец, укрепил его за спиной. Если носить его на поясе, то он будет волочиться по земле — уж очень длинный. Объем предстоящей уборки растет на глазах. В кубрике царит полный хаос. Создать такой художественный беспорядок не способен ни один декоратор, ибо чувствуется в нем порыв души, недоступный никакому профессионализму.
Я потратил пару лишних минут на подтверждение правильности следования выбранному курсу, а то мало ли… заиграется попутный ветер с какой-нибудь ветреной особой да и доставит нас вместо острова Буяна куда-нибудь за край земли. А там… кто его знает, куда могут занести неосторожного путника солнечный ветер и разные межзвездные сквозняки.
— Так держать! — скомандовал я ветру и засучил рукава.
Большую часть припасов удалось спасти, разве что чесночный соус пропал окончательно и бесповоротно, как и большая часть солений. Впрочем, чего-чего, а остроты привнести в нашу жизнь он умудрился в полной мере…. Да и вещи все остались целы, пришлось лишь прополоснуть, благо вода в изобилии плещется несколькими метрами ниже киля, да развесить на поручнях. Мороз и ветер быстро выморозят из них влагу. Конечно, имея свирель Стрибога, я мог бы попытаться призвать знойный южный ветер, но, насколько помнится, именно — так и рождаются разного рода смерчи, тайфуны и прочие безобразия, на которые списывают свои огрехи разного рода предсказатели погоды.
Мы развели небольшой костер, благо после борьбы Бабы Яги за свою девичью честь в дровах недостатка не было — одна из коек оказалась расколота в щепки, да и от второй уцелела лишь крайняя к стене доска. Так что спать придется на полу.
Лишь только аромат подрумянивающегося на огне мяса начал распространяться по палубе, как дверь в кубрик приоткрылась и из нее показался нос идальго Ламанчского. Принюхавшись, он тяжело вздохнул и решился выглянуть сам. Не обнаружив Яги, спустившейся в трюм за травяной настойкой, он облегченно перевел дыхание и крадучись направился к нам, прижимая к груди трясущиеся руки.
— Присаживайся, — предложил я, сдвигаясь к Ливии и освобождая рыцарю место на постеленном тулупе.
— А где?.. — не конкретизируя, спросил Дон Кихот.
— В трюме.
Он вздрогнул и покосился в направлении открытого люка, из которого, словно дожидаясь именно этого момента, показалось счастливое, но от этого не менее страшное лицо Яги. Узрев идальго, она ему игриво подмигнула. Наверное… Ну не соринка же ей в глаз попала?
— Спокойно. — Подхватив побледневшего рыцаря под руку, я поспешил заверить его, что опасности нет и прыгать за борт не нужно, да и сознание терять не стоит. А доспехи, если так хочется, он надеть может. И шлем тоже… А вот меч держать обнаженным не нужно.
— Вот она, сила женского обаяния, — изрек черт воспользовавшийся моментом, чтобы стащить с огня кусок мяса. — Соуса бы к нему…
— Эй, ангел-хранитель! — окликнул я его.
Ноль внимания. Словно иллюстрация к плакату: «Когда я ем — я глух и нем».
— Эй, черт! — повторил я попытку привлечь внимание рогатой нечисти.
— А? — отозвался он, потянувшись за добавкой.
— Просто хочу напомнить тебе, что сегодня пост.
— В смысле, таможню проходить будем? Так у меня ни валюты, ни наркотиков нет и даже спиртное закончилось. А Яга, раз делиться не хочет, пускай свою настойку куда угодно прячет. Вот конфискуют — будет знать…
— Не морочь мне голову! Пост — значит, поститься нужно, воздерживаться от употребления в пищу мясных продуктов и прочее.
— А я при чем?
— А разве ангелы не постятся? — вопросом на вопрос ответил я.
— Постятся, — подтвердил черт, снимая с головы неоновый нимб, который за последнее время несколько потускнел. Видимо, батарейки садятся, — Но сейчас я отрабатываю адское назначение, так что имею все нечистые права.
Но жизнь такая штука, что с правами отдельных граждан обычно не считается.
На пути Летучего Корабля из ниоткуда возникла переливающаяся, словно северное сияние, стена, в которую он с хрустом и вломился. Разлетелась в щепки лебединая фигура на носу корабля. Рухнул на наши головы сорванный парус, угодив в очаг и мгновенно вспыхнув. Летучий Корабль развернуло и ударило в сияющую преграду правым крылом.
— Полундра! — заверещал черт, оттаскивая в сторону пылающий парус.
Яга с удивительной для ее возраста прытью ушла от упавшей мачты длинным кувырком и, запрыгнув в ступу, подняла ее в воздух.
Не выдержавшее удара крыло сломалось, и корабль резко накренился. Нас прокатило по палубе в сопровождении дымящихся углей и рассыпавшейся снеди и выбросило за борт.
Я только и успел что схватить за руку Ливию, как оказавшаяся на удивление теплой вода сомкнулась над моей головой. Одежда моментально намокла и неодолимо потянула на дно. Я, не выпуская ладонь жены из своей руки, изо всех сил стремлюсь вытолкать ее наверх — к воздуху и жизни. Кольчуга тянет вниз. От нехватки кислорода в голове появляется и стремительно усиливается гул. Разноцветные огоньки пляшут перед глазами. Нужен глоток воздуха…
Что-то горячее касается моего лица. Сквозь хоровод огоньков проступает незнакомое женское лицо. Оно что-то говорит мне, пуская струйки пузырьков, но не получив ответа, сердито машет рукой и отплывает в сторону.
В легких такая боль, словно они вот-вот взорвутся, так что все происходящее вокруг кажется предсмертным бредом.
Перед глазами мелькают белые руки, рельефно облегающие стройные тела ярко-красные купальники, развевающиеся вокруг лиц белесыми ореолами белоснежные волосы.
Ослепительная вспышка. Сжигающая изнутри боль прорывается сквозь губы судорожным криком.
И чудотворное ощущение теплой узкой ладони в судорожно сжатых пальцах: «Я здесь, любимый. Я рядом».
Кто ходит в гости по утрам — тот поступает мудро.
За последние сутки Мамбуня Агагука узнал о барабашках больше, чем за всю предыдущую жизнь. Раньше он в их существование не верил, поскольку и слыхом не слыхивал, и поэтому они его не интересовали. Впрочем, как и он их. Но со вчерашнего дня все изменилось. Теперь каждый его шаг мог закончиться падением. И неизвестно заранее каким: то ли сам растянешься на полу, то ли на голову что-нибудь свалится. Одних шишек уже три штуки. Хорошо хоть за жизнь переживать не нужно — бессмертие, оно богам при рождении достаемся и до потери последнего верующего остается неотъемлемым. Но больно ведь… и обидно. Ладно бы слуги враждебных богов, но они как раз в тесноте и сильной обиде на весь мир сидят в одиночной камере, что значит — она у них на всех одна, такова цена провала. Но как смеет посягать на его спокойствие какая-то мелочь пузатая? Мамбуня именно так представил себе барабашку, и чтобы убедиться в противном, ему необходимо хотя бы раз воочию увидать неуловимого вредителя.
— Пантелей!
— Чего изволите? — поинтересовался горбун, появляясь на пороге.
— Мышеловки проверил?
— Проверил.
— Поймал?
— Три мыши и восемь немертвых.
— А барабашка?
Пантелей пожал плечами:
— Говорю же, бабские россказни это все.
— Тебя забыл спросить… А охотники как?
— Первыми ушли те, что с Отто. Они взяли целую кучу капканов, мышеловок и кольев для ям-ловушек и спустились в подвал. Вестей от них никаких не было. Пока вернулась только команда Павлика Отморозова, проверявшая верхние помещения.
— Каков результат? — оживился Мамбуня. Его руководитель службы информации и идеологии был наиболее смышленым из окружающих его немертвых, и поэтому на него возлагались особые надежды.
— Один ловец свалился с крыши. Нужно будет идти во двор и откапывать его из-под снега. Второй забрался на мачту с флагами, да к ней и примерз. Думаю, пускай до весны там посидит — ничего с ним не станется. Не опускать же из-за него знамена. То примета плохая.
— Попробуйте зацепить веревкой и стянуть помаленьку.
— Пробовали. Намертво примерз. Уж мы его и баграми за штаны, и камнем по лбу…
— Это как? — не понял, Мамбуня.
— Тоже безрезультатно, — признался горбун. — Ему что в лоб, что по лбу — все едино.
— Вы в него камнем кинули?
— А чем его еще сбивать прикажете? Коли под рукой ничего иного не оказалось. И так полбортика на булыжники разобрали. В усердии немереном и служебном стремлении, значится. Вот будет оттепель, повторим попытку.
— Ладно, — махнул рукой Агагука, вспомнив, что божеству его уровня не пристало беспокоиться о судьбе отдельно взятого приверженца, ему нужно мыслить глобально, о целых народах, странах и континентах. — То все пустое. Вы главное изловите мне мерзопакостного вредителя.
— А как?
— Как угодно! Ступай.
Горбун Пантелей флегматично пожал плечами и, тряхнув затянутыми в «конский хвост» волосами, побрел прочь из главной залы. Последнее время он все чаще мечтал о том дне, когда наконец-то накопит достаточно средств, чтобы сказать «прощай» этому новоявленному божку, и вернется в родные края. Прикупит усадьбу и будет целыми днями нежиться на пуховых перинах, а пышногрудые сенные девки станут всячески ублажать его: кормить с рук фруктами дивными, заморскими, мух отгонять, пятки почесывать да слух частушками задорными и малость срамными ублажать; «Вот тогда пойдет житуха… вот тогда заживу в свое удовольствие…» — думал Пантелей, бредя по коридору. У висящей на стене картины, оставшейся от прежнего владельца замка, он остановился. На полотне кисти безусловного мастера своего дела изображена была прекрасная дама, для придания таинственности коей художник оставил — ее голову вне поля зрения зрителя. Скрупулезно прорисован помост и все находящееся на нем. Отчетливо видны складки на примятой ткани и трещины на испещренной шрамами деревянной колоде, просматриваются свежие заусеницы на подернутом кровавой пленкой лезвии топора, темнеют проступившие сквозь красную ткань капюшона бисеринки выступившего на лбу палача пота… про тело женщины нечего и говорить — оно передано до боли натуралистично. Будь Пантелей человеком двадцатого, века, решил бы, что имеет дело с фотографией, но он был продуктом своего времени и поэтому старался на сомнительные темы совсем не думать… для здоровья вредно. Витающие в воздухе вороны изображены были парой резких мазков, равно как и затылки со спинами столпившегося у помоста люда. По их фигурам можно было догадаться, что они рассматривают закатившуюся под помост голову. По крайней мере так казалось раньше. Теперь же белеющая на покрывающей помост ткани надпись «В городе цирк» перевернула видение задумки художника с головы на ноги. Вернее, должна была перевернуть. На самом деле Пантелей читать не умел, и надпись привлекла его совершенно по иной причине — она нарушала положенный порядок и посему подлежала устранению.
— Рисуют тут всякие, маляры! — проворчал Пантелей, доставая из кармана помятый платок. Он поплевал на него и принялся устранять с картины белую надпись.
При первом же нажатии на картину за ней что-то скрипнуло, и целый участок стены разом провалился внутрь, открыв древний потайной ход. Взмахнув руками, Пантелей полетел в него, поняв, что его внимание первоначально привлекла не надпись на картине, а ее неправильное положение.
С проделками барабашки горбуну до сих пор не доводилось познакомиться на собственной шкуре, и посему он считал их выдумками повредившегося в уме от непомерности взваленной на плечи ноши Мамбуни Агагуки. Но теперь, считая собственными ребрами неровные выступы почти отвесного колодца, он начал верить в существование зловредного существа, поселившегося в замке с недавних пор. В его голове даже возникла параллель между появлением мальца, которого Агагука пророчил в собственные пророки, и начавшимися сразу за этим проделками неуловимого барабашки. Но мысль эта еще не успела окончательно сформироваться, как на ее пути встал каменный блок, выпирающий из кладки сильнее прочих. Соприкосновение с ним не только временно прервало мыслительную деятельность горбуна, но и породило глухое эхо, которое, прокатившись по подземелью, скорбным воем прорвалось наверх, заставив поежиться особо нервных обитателей замка.
На миг Пантелею показалось, что удача повернулась к нему лицом. Случайно ухватившись за перекладину свисающий вниз веревочной лестницы, он обрадовано вскрикнул, но тут же взвыл от отчаяния — время превратило ее в иллюзию, рассыпавшуюся при первом же прикосновении. Теперь единственным, что задерживало его падение, были слои паутины, собравшие на себя вековую пыль.
Так, воя и гремя о камень стен поочередно головой и ногами, Пантелей влетел в подземелье и, проломив что-то, почувствовал болезненный укол в мягкое место и услышал торжествующий крик:
— Попался! Поймали барабашку… Вяжите его немедленно!
Опротестовать данное заявление горбун не успел. Ему заткнули кляпом рот и, сунув в мешок, покатили по полу, мало заботясь о том, что на пути время от времени попадаются расставленные капканы, жадно хватающие задевающую их дичь.
К тому времени как его вкатили через распахнутые двери в центральную залу и на вопрос: «Поймали?» — прозвучал ответ: «Яволь, мой фюрер!» — горбун смог лишь жалобно взвыть и потерять сознание.
Если мы не будем делать ошибок — на чем будут учиться наши дети?
Ведь на чужих ошибках будут учиться чужие дети…
Резкий рывок всколыхнул мое сознание, вернув ему способность воспринимать окружающую действительность в привычной для меня манере. Посредством шести основных органов чувств, данных нам (я имею в виду людей, к которым последнее время причисляю и себя) для ориентации в столь разнообразном мире. Во-первых, это зрение. Только толку от него никакого: перед глазами пляшут в неистовом хороводе безумные кляксы различного размера и полного спектра расцветок, не давая рассмотреть что-либо. Во-вторых, вкус. То, о чем мне сообщил привкус соли во рту, я знаю и без того. В-третьих, обоняние, которое не работает из-за той же соленой воды, попавшей на слизистую оболочку носа. Осязание и восприятие силы тяготения, являющиеся соответственно в-четвертых и в-пятых, на данный момент не только объединены в стремлении дезориентировать меня в пространстве, постоянно меняя направление силы тяжести и удары волн, но и словно соперничают друг с другом, намереваясь разорвать многострадальное тело на части. Чтобы, значится, каждому по своей досталось… И, наконец, в-шестых, слух. До него доносятся приглушенные стоящим в ушах гулом плеск воды и звонкие девичьи голоса:
— И… раз! И… два! И… три-и-и…
На счет «три» мое восприятие гравитации однозначно определило, что тело находится в полете. Стремительном и коротком, закончившемся логичным в условиях земного притяжения падением.
Впечатавшись задом в песок, на который неизвестный доброхот предусмотрительно набросал различных твёрдых и острых ракушек, я попытался подняться, но тут воздух пронзил крик:
— Только не за хвост! Не за хво-о-о… Оп!
Встряхнув головой, я сумел несколько разогнать застившую взор муть, но лишь для того, чтобы узреть у самого своего носа пару выпученных глаз.
Шлеп!
— Упс… — донеслось со стороны моря. — Попала.
Отлепив от лица прилетевшее чудо, я потер лоб в том месте, где от знакомства с рогами нечистого наметилась шишка. Облик мокрого черта, состоящего на полставки на должности моего личного ангела-хранителя, настолько комичен, что я не удержался от улыбки. Он, несмотря на свое состояние, ее не только заметил, но и не замедлил прокомментировать:
— Ой-ой-ой! Чего лыбишься? Ох! На себя посмотри, весельчак…
— Позже, — отмахнулся я, поднимаясь на ноги. — Ливия, девочка, ты как?
— Что это было? — поинтересовалась моя жена, приподнимаясь с песка и осматриваясь.
— Разберемся, — неуверенно ответил я, поводя головой из стороны в сторону.
По правую руку от Ливии на песке сидит Яга, пытающаяся поймать юркого краба, чем-то вызвавшего ее недовольство. Судя по зверскому выражению лица старой ведьмы, стать вареным деликатесом к пиву членистоногому не грозит — она съест его сырым.
Неосознанными движениями головы встряхивая волосы в попытке вытрусить из них песок, за действиями Бабы Яги наблюдает Леля. Рядом, копытами к небу, растянулся Рекс. В глазах его отчетливо читается гастрономический интерес. Поймает — не поймает? А если поймает, то сама сжует или угостит?
У самой кромки воды лежат бок о бок Добрыня Никитич и Дон Кихот. Видимо, у спасителей, вернее спасительниц (этого не рассмотреть трудно) на большее сил не хватило… Да и попробуй транспортировать посуху богатыря или того же закованного в доспехи рыцаря.
— А, кстати… где они? — спросил я, обведя своих друзей взглядом.
— Кто?
— Спасительницы.
— Нету, — констатировал очевидный факт черт, пытаясь отжать промокшие крылья, — и не нужно. Ишь, за хвост они хватать будут… а сами-то… мокрохвостые!
— Что делать будем? — спросил Добрыня, оттаскивая подальше от набегающих волн благородного идальго. Дон Кихот замычал, протестуя, но попытки прийти в сознание не сделал.
— Может, сделать ему искусственное дыхание рот в рот? — оставив бесполезную охоту на краба, предложила Яга.
— Пожалуй, лучше не нужно, — заявил я, представив, что произойдет, если Дон Кихот придет в чувство в тот момент, когда Яга будет оказывать ему первую помощь предложенным методом. А у него и так здоровье не железное. Рыцарский рабочий график кого угодно истощит. Нерегулярное питание, неделями на подножном корму — без ложки горячего во рту, нервные стрессы — чудовища все больше психически неуравновешенные попадаются, физические нагрузки опять-таки… все это не проходит для организма даром. Так что вид Яги в такой близости может оказаться для него роковым.
Наверное, не только меня посетили подобные мысли, поскольку черт, оставив разложенные на песке для просушки ангельские крылья, взобрался на мое левое плечо и прошептал на ухо, закрываясь ладошкой:
— Лучше расстаться с Ягой здесь — пускай отправляется домой. А то она наш отряд без бойцов до встречи с врагом оставит.
— А ты сейчас кем работаешь? — так же шепотом поинтересовался я.
— В смысле?
— Ангелом-хранителем или чертом-искусителем?
— А что?
— А то. Ты пытаешься помочь или сеешь в отряде разлад и подрываешь боевой дух?.
— Вот так всегда, — обиделся черт, спрыгнув на землю. — Делай после этого добро. Уж лучше бы я остался простым чертом на побегушках, чем терпеть подозрения от своего же подзащитного.
— Извини.
— В последний раз, — предупредил рогатый — Так и будем сидеть или, может, осмотримся, куда нас нелегкая занесла?
— Гуртом пойдем, — спросил Добрыня, — или по отдельности?
— Места эти незнакомые, — напомнил я, — не стоит разделяться.
Приведя Дон Кихота в чувство парой оплеух, хотя Яга настойчиво предлагала свои услуги и даже несколько обиделась, когда ей отказали, мы дружно направились вдоль берега, всматриваясь в подступающие к самому песчаному пляжу заросли низкорослого кустарника. Мокрая одежда неприятно холодит, но не очень. Воздух на острове удивительно теплый, словно бы и не зима на дворе. Может, здесь есть какие-то теплые источнику, подогревающие его? Или дремлющий невдалеке вулкан?
Спустя час мы топали все по тому же пустынному берегу, лишенному признаков человеческого присутствия.
— Стоп! — скомандовал черт, восседавший на моем плече.
— Что такое?
— Человеческие следы.
— Где?!
— Вон! И вон… и…
— А вот и копыто чертячье отпечаталось, — указав пальцем на небольшое углубление, заметила Леля.
— Мы на острове? — удивился черт.
— А что ты надеялся найти посреди моря-окияна?
— Я к тому, что он такой маленький, — пояснил рогатый полухранитель-полуискуситель.
— И, кажется, необитаемый, — добавила Ливия.
Рекс подошел к отпечатку копыта и попытался понюхать его. В результате попавший в ноздри песок вызвал приступ чиха, от которого олень покатился по бережку, сбивая с ног всех вставших на его пути.
— Попали, — подвел итог Дон Кихот, зло пнув ногою песок. — А может…
— Что?
— Может, воспользоваться вашим волшебством, — предложил он. — Хотя мне оно и не нравится, но боюсь, что иного выхода нет.
Я выжидающе посмотрел на Лелю.
— Она отрицательно покачала головой, виновато опустив глаза.
— Не получится. Я пробовала, но… Здесь моя магия не работает. А твоя?
— Моя тоже, — признался черт.
— Вот черт! — в сердцах заявил идальго Ламанчский.
— Не… ну, нормально?! — возмутился рогатый. — А я-то здесь при чем?
— Это не про тебя, — пояснил рыцарь, — просто с языка сорвалось.
— Ладно вам. Пойдемте, посмотрим, что в глубине острова находится, — предложила Леля.
— Пойдем, — единогласно согласились мы. От попавшей внутрь воды здорово хотелось пить и найти пресный источник до надвигающихся сумерек очень желательно, если мы не хотим провести бесконечную ночь, терзаемые муками жажды.
Пробравшись сквозь низкорослый, но очень густой и колючий кустарник, жмущийся к песчаной полосе, мы вошли под своды разлапистых пальм, на которых даже ради приличия не выросло ни одного плода.
Привлеченные журчанием воды, мы ускорили шаг, последнее время все больше напоминавший черепашью поступь. Дон Кихот при этом еще и начал скрипеть, словно заржавевший киборг. Пребывание в соленой воде не самым благоприятным образом отразилось на доспехах — смазать бы их, но нечем.
Внезапно деревья расступились и нашим взорам предстала чудная картина, которая, не узри мы ее одновременно, не могла быть не чем иным, как миражом. У бьющего из земли источника стоит полностью сервированный стол. На серебряных блюдах вызывающе выпячивают румяные бока жареные утки. Покрытые капельками конденсата, призывно возвышаются над столом кувшины с напитками. Высятся горы разнообразных фруктов: желтобокие яблоки, медовые груши, полупрозрачные ягоды гигантских гроздьев винограда и многое другое. И посреди всего этого роскошного разнообразия мерцает в лучах опускающегося к горизонту солнца линза небольшого аквариума, из которого на нас с холодным безразличием взирает одинокий вуалехвост. Это такая аквариумная рыбка, которую в простонародье иногда называют «золотой».
— Мне нравится такая встреча, — облизнулся черт. — Совсем как на презентацию скатерти-самобранки попали.
— Скорее уж в сказку об аленьком цветочке, — произнес я, сглатывая слюну. — И сидит в кустах чудище вида ужасного, смотрит на нас и думает: «Которая тут девица-красавица суженая моя ряженая?»
— Вы как хотите, — заметил черт, делая решительный шаг к ломящемуся от яств столу, — а я не намерен захлебнуться слюной.
— Главное цветок аленький, если встретится такой, не рвите, — предупредил я, снимая с себя груз ответственности. — Лучше вообще ничего не рвите и не ломайте.
— А может, подождем хозяев? — неуверенно предложил Дон Кихот. — А то нехорошо получается.
— Конечно подождем, — выкручивая гусиную лапку, согласился черт. — На сытый желудок и ждать приятнее.
Рекс покосился на черта и осторожно потянул со стола фаршированную перчинку.
Чтобы усмирить муки сомнения, я пришел к компромиссу с собственной совестью.
— Эй, хозяин!
— Где? — едва не подавившись, подскочил черт.
— Сейчас узнаем. Остров-то маленький, — пояснил я, — так что мой крик слышно в любом его уголке. И если хозяин сего угощения находится здесь, то непременно появится, чтобы узнать — кто в гости пожаловал.
— А если нет?
— На «нет» и суда нет, — ответил я. — Либо его здесь нет и это какое-то волшебство, либо он проигнорировал наше появление, что невежливо с его стороны, и нам не стоит слишком уж переживать из-за своеволия. Будут претензии — заплатим за обед и за беспокойство.
На том и порешили. За двумя бесстыже чавкающими исключениями.
По прошествии десяти минут, за которые при желании хозяин угощения успел бы вернуться из любой точки острова, мы приступили к трапезе.
Смолкли разговоры, захрустели косточки, забулькало содержимое кувшинов. Вкусно!
Напрягало лишь непонятное происхождение яств и отсутствие стульев, словно здесь намечался фуршет. Но не с таким же обилием угощений?
Насытившийся первым черт вытер перепачканные жиром руки о белоснежную скатерть и, сыто рыгнув, прикрепил за спину подсохшие крылья. Пригладил руками, возвращая на место взъерошенные перья. Расправил плечи и, распластав крылья, затрепетал ими в неудавшейся попытке взлететь. Но лишь опрокинул кувшин и смахнул со стола тарелку с обглоданными костями. Пришлось прекратить попытки перебороть силу земного тяготения. Черт сложил молитвенно руки и распевно пропел, откашлявшись перед этим:
— Кх-кх… я ангел-хранитель. Раз-два! Лицо серьезнее. Кх… Благодарю тебя за пищу насущную, давшую силу и дальше служить со всем рвением…
— Чего уж там, — раздался голос из ветвей близлежащего дерева. — Кушайте на здоровье.
— К-кто ты? — попятился черт.
— Понятия не имею.
— Ты что же, не знаешь, кто ты?
— Не знаю.
— А почему?
— Так уж получилось. И сам не знаю, и спросить не у кого.
— Покажись, — предложил я, заранее готовясь к чему-то необыкновенному и, возможно, ужасному. — Может, мы узнаем и скажем.
— Так я вроде бы и не прячусь, — раздалось в ответ.
— А почему мы тебя не видим?
— Может, вы слепые?
— Нет.
Возникшую неловкую паузу заполнило причмокивание завладевшего кувшином с вином черта, пытающегося утопить сомнения в его содержимом. Остальные замерли, настороженно сканируя окрестности взглядами. Первоначальное предположение о том, что голос принадлежит кому-то, скрывающемуся в ветвях ближайшего дерева, не подтвердилось, поскольку назвать десяток оставшихся на них листьев густой кроной можно лишь, в шутку и укрыться за ними сможет разве что воробей или человек-невидимка. Вторая версия кажется мне более вероятной, чем разговаривающий рокочущим басом воробей.
— А я, кажется, что-то вижу, — неуверенно произнес Дон Кихот, подслеповато щуря глаза из-под поднятого забрала. — Вон пенек трухлявый из кустов глазами так и сверкает.
— Сам ты пенек, — обиделся невидимый собеседник. — Я еще полон сил и энергии.
— Ох, прошу прощения, — поспешил извиниться осознавший свою ошибку идальго Ламанчский. — Обознался.
— Так и быть, прощаю. И даже награжу по-царски.
— Совсем другой коленкор, — обрадовался черт. Кувшин, булькнув остатками своего содержимого, вернулся на стол, и рогатое создание, в предвкушении даров потирая руки, поинтересовалось: — И где они зарыты?
— Ну… — растерялся наш невидимый собеседник. Видимо, раньше ему не доводилось встречаться с представителями нечистого племени, и он не ожидал подобной наглости.
— Только не говори мне, что ты свои сокровища в швейцарском банке хранишь.
— А…
— Это даже лучше, — обрадовался черт, — Выпишешь чек и все дела… а то сейчас нам не с руки нести с собой кучи драгоценностей.
— Каких драгоценностей? — удивился собеседник.
— Которыми ты собирался нас по-царски наградить.
— Черт, помолчи немного, — ухватив рогатого за хвост, прикрикнул я на него. — Дай человеку договорить… Прошу, продолжайте.
— Я приоткрою пред вами завесу будущего.
— У тебя есть машина времени и ты дашь нам прокатиться на ней? — тотчас выдал свою версию черт, покосившись на меня невинным взором лукавых глаз.
— Э… Так вы будете слушать предсказания или нет? — обиделся невидимый собеседник. — Я великий предсказатель.
— И что?
— А то, что у меня множество важных дел, и если я буду на всех отвлекаться…
Что произойдет в этом случае, невидимый собеседник сообщить не успел.
Монотонное дыхание океана и шелест листвы расколол дикий гневный вопль, донесшийся с небес. Мы как один запрокинули головы в его направлении. Подкрашенный багровыми сполохами уходящего за горизонт солнца антимагический барьер зловеще мерцал, напоминая о потере Летучего Корабля.
Вопль повторился, и на темной поверхности барьера вспыхнула яркая точка, от которой побежали расходящиеся круги, словно от брошенного в озеро камня. Вслед за вспышкой в третий раз раздался вопль, но на этот раз он был скорее испуганным, нежели гневным. Затем до нашего слуха долетели громкий всплеск упавшего в воду тела и гневные крики, по которым мы смогли определить не только принадлежность кричавшего к прекрасной половине человечества, но и явно родственное славянам происхождение. Хотя ни одного из достигнувших моего слуха слов вы при всем желании не найдете в толковом или орфографическом словаре. Это устное народное творчество, передаваемое из поколения в поколение.
Не успел я сделать и двух шагов в направлении упавшей в океан женщины, как предсказатель произнес:
— Упадешь!
Обернувшись, чтобы попросить его не каркать под руку, я споткнулся о присыпанный палыми листьями корень и, хватая руками воздух, рухнул оземь. Меч-кладенец чувствительно шлепнул меня пониже поясницы.
— Ой!
— А я предупреждал…
Следующий за мной по пятам Добрыня нагнулся и подхватил меня под мышки.
— Ай! — Вес железных доспехов Дон Кихота своей инертностью не позволил последнему достаточно быстро остановить стремительное движение, и он налетел на Добрыню, сбив его с ног, а сам, проложив в кустарнике просеку, скатился в овраг.
Пока Леля с Ливией помогали нам подняться на ноги делом, а Яга и черт советами, причина спешить на помощь отпала сама собой.
Роняя на землю капли воды, к поляне подлетела крупная птица, с трудом переносящая свое тело с ветки на ветку. Она спланировала над нашими головами и села на край стола.
— Кыш! Кыш! — возмутился невидимый провидец.
— Хам! — парировала новоприбывшая, презрительно скривив посиневшие от мороза губы. Если не обращать внимания на женскую голову, то индюк индюком, а гонору-то… вагон и маленькая тележка. Перья топорщатся во все стороны. Женственное личико побледнело, лишь гневные малиновые пятна проступили на округлых щечках да сверкают темные глаза, придавая внешности сходство с куклой.
— А чего ты приперлась? — поинтересовался невидимка.
— Тебя забыла спросить…
— Вали отсюда, нечего тебе здесь делать.
— Сам дурак!
— Курица!
— Бездарь и невежда!
Пока они таким образом препирались, я поднялся на ноги. И, потирая пострадавшую от знакомства с коленом Добрыни поясницу, пошел помогать Дон Кихоту. Идальго умудрился отыскать на дне крохотного оврага кроличью нору и, провалившись в нее рукой, застрять там.
Когда мы наконец-то совместными усилиями вытащили эту самую руку, то нашим глазам предстал зажатый в ней странный круглый предмет на длинной цепочке.
— Что это? — поинтересовалась Леля.
— Там было, — ответил благородный идальго, поднеся извлеченный из норы предмет к глазам. — Кажется, серебряный.
— Это карманные часы, — опознала Ливия, нажав на выступающую из блестящего бока кнопку.
С мелодичным звоном крышка часов поднялась, явив пустой циферблат и медленно ползущую минутную стрелку.
— Откуда они взялись? — удивилась Леля.
— Из норы, — ответил Дон Кихот, с готовностью демонстрируя свою находку всем желающим.
В этот момент стрелка со щелчком приняла вертикальное положение, и вслед за этим часы принялись отбивать время громким боем.
От неожиданности рука благородного идальго Ламанчского разжалась, и часы, сверкнув серебряным хвостом цепочки, упали на землю в считанных сантиметрах от развороченного входа в кроличью нору.
— Опаздываю! — истерически пропищали в ее глубине, и из темного провала показалась кроличья морда с дергающимися из стороны в сторону ушами и безумно выпученными бусинками глаз. Ухватив отбивающие время часы лапкой, говорящий кролик рванул прочь.
— Кстати, о картах, — встрепенулся черт, достав затертую колоду с огромным трефовым тузом на лицевой стороне и красной цифрой «36» в уголке. — Может, сыграем?
К чему это он?
— Азартные игры, — нравоучительно заявил Дон Кихот, — суть дьявольские козни.
— Хочешь сказать, ангелы в карты не играют? — удивился мой ангел-хранитель, лучше справляющийся с обязанностями беса-искусителя.
— Нет, — уверенно заявил защитник чистой красоты Дульсинеи Тобосской, имя которой последнее время все реже срывается с его губ. Ее мать он поминает куда чаще. — Вот и госпожа Ливия может подтвердить.
— Ну… — замялась моя жена, — в общем-то… бывает иногда. Но исключительно на интерес и в обыкновенного «дурачка».
— На интерес — это в смысле на раздевание? — уточнил черт.
— Конечно нет.
— Какой же тогда интерес? — недоуменно пожал плечами черт. — Карты выскользнули из потертой колоты и дружно посыпались в нору. Заглянув в черный провал вырытого говорящим кроликом хода, рогатый махнул рукой. — Убежали… Пойдемте к столу, что-то я проголодался.
— Здравствуй, птица вещая Гамаюн, — приветствовала птицу с кукольным личиком Леля.
— Давненько не виделись, — заметил я.
— А вот и мы, — добавил черт.
— Рада вас видеть, — призналась вещая птица, шмыгнув носом. — Уж сколько мне за вами побегать пришлось… просто жуть.
— Вот и сидела бы себе дома, — буркнул невидимка. — А будущее им я лучше твоего предсказать смогу. И точнее, и понятнее. Вот послушайте…
— Не смей пророчить им! — взвилась птица Гамаюн.
— Я их первыми встретил, — возразил невидимый прорицатель, — напоил, накормил… значит, они должны слушать меня.
— А вот и нет! Они мои постоянные клиенты.
— Правда?
— Правда, — подтвердил я. — Эта птичка нам уже пророчила один раз.
— И сбылось все, — заявила Гамаюн.
— А почему он невидимый? — склонившись к самому ушку птицы, поинтересовался я.
— Кто?
— Великий предсказатель.
— Да какой он великий? Так, мелочь. И вполне видимый. Хотя смотреть-то там особо и не на что… Сам посуди, вот он.
— Я великий! — заявил предсказатель. Ветви дерева встрепенулись, роняя на землю чудом дожившие до сего дня листья.
— Он дуб? — сообразил я.
— Полный, — улыбнулась птица Гамаюн.
— Сам ты дуб, — обиделся великий предсказатель. — Я ясень.
Тише едешь — ко дворцу приедешь.
Согревшись парой глотков вина, птица Гамаюн мигом захмелела и, обведя нас мутным взором, предупредила:
— Сейчас буду вещать направо и налево. С кого начнем?
— А сколько это будет стоить? — тотчас поинтересовался черт. — Дорого, поди?
— Это ничего не будет стоить.
— Тогда погадай мне, — попросил рогатый, поплевав на ладонь правой руки и вытерев ее о колено. — Что там у меня с карьерным ростом?
— Я не гадалка! — возмутилась птица Гамаюн. — Я вещая птица. Слушай же, существо неразумное, волосатое, пророчество мое:
Но вдруг спохватилась:
— Хотя постой! Надоело работать по старинке, нынче я буду вещать в авангардном стиле. И пускай некоторые бездари обзавидуются и не шелестят. Так что лучше сперва присядь, волосатенький, на травку. Да и все садитесь.
Дождавшись, пока мы рассядемся, а великий ясень-предсказатель выскажется насчет необходимости чистки рядов прорицателей от всяких сомнительных личностей — ренегатов, предателей и прочих изменников великим идеям предсказания светлого и не очень будущего — птица Гамаюн начала отрывисто вещать. С притопом да резкими взмахами крыла.
— Ну как? — потупив глазки, поинтересовалась вещая птица.
Мы, разумеется, в меру своей фантазии и воспитанности начали выражать восторг.
— Свежо!
— Оригинально!
— Передовые веяния…
Лишь ясень скептически хмыкнул и заявил:
— Белиберда.
Зря он так. С творческими людьми нужно быть мягче. Они ведь немного не от мира сего… в том смысле, что большую часть своего времени проводят, витая среди заоблачных высей. Птица Гамаюн обиделась на его насмешку, и нам стоило немалого труда отобрать у нее столовый нож, посредством которого она вознамерилась превратить великого прорицателя в груду дров.
— Это он от зависти, — заверил я вещую птицу, убирая от неё подальше все колющие и режущие предметы.
— И то правда, — согласилась птица. — Кто следующий?
— Что ждет меня? — спросила Леля, тряхнув рыжими волосами, которые в лунном свете отливают медью.
— Кому дарить? — поинтересовался черт. — Мне?
— Узнаешь в свое время, — пообещала птица Гамаюн. — Следующий…
— Я воздержусь — подняв руки, отступил на шаг Дон Кихот.
— Как хочешь, — не стала спорить птица-девица. — Значит, сюрприз будет.
— Какой сюрприз?
— Поздно. Теперь ни за что не скажу, не намекну даже… И не проси, и не умоляй.
— Молю лишь Господа нашего и Деву Марию… И будь что будет.
— Ну и ладно, — не стала спорить птица Гамаюн, надев на кукольное личико нарочито серьезную маску. Но надолго ее серьезности не хватило. На губах сама собой заиграла улыбка, а в глазах блеснули озорные искорки. — И нальет ли, наконец, кто-нибудь одинокой даме?
Дон Кихот, продолжая дуться, тем не менее галантно наполнил опустевший кубок пернатой вещуньи.
— Это так любезно, — обрадовалась она. — Можёт, и открою тайну…
Пригубив налитую жидкость, птица Гамаюн подняла на идальго изумленный взгляд и растерянно произнесла:
— Это же сок…
— Разумеется.
— Ну, все! — сглотнув, вещая птица отставила кубок в сторону и потянулась за кувшином с вином. — Ни-че-го не ска-жу, от-ра-ви-тель! — по слогам произнесла она.
— А она прикольная! — осклабился черт, пытаясь соорудить из белоснежной салфетки с золотым тиснением «ОБЩЕПИТ» в уголке некое подобие нимба взамен того, который ныне светит рыбам да прочим глубинным обитателям моря-Окияна.
Промочив горло вином, Гамаюн вернулась к выполнению своего призвания, обратив взор на былинного богатыря, пытавшегося соорудить из собранного под ясенем сушняка небольшой костер:
— Тебе, Добрыня сын Никитич, спою-поведаю судьбу твою грядущую.
Злорадно хохотнув, черт осторожно опустил на голову и укрепил на рогах бумажный нимб. Затем он расправил крылья и, закатив глаза кверху, словно в предобморочном состоянии, что в его представлении, по всей видимости, должно было сделать его похожим на ангела-хранителя, обратился к присутствующим со следующей речью:
— Зная, что ждет уважаемого богатыря Добрыню Никитича тяжкая участь… А кто добровольно согласится стать кобылой? Да хоть бы и жеребцом?! Совершенно верно, никто. Значит, налицо колдовство. А уж в этом я разбираюсь. И поэтому заявляю со всей ответственностью: превратить человека в коня против его воли невозможно. Значит, остается всего один вариант — обман. Я думаю, что бабушка Яга об этом сможет рассказать больше.
Яга недобро прищурилась.
Черт улыбнулся и продолжил:
— Почему у меня шерсть не дымится от гневного взгляда? Так колдовство здесь не действует. Или запамятовали? Ай-ай-ай, склероз…
— Черт, прекрати! — одернул я рогатого, схватив за хвост и выдернув с пути следования мощного блюда, метко брошенного разъяренной ведьмой. — Если что-то знаешь — скажи.
— Ладно уж. Может, помните историю про сестрицу Аленушку и братца Иванушку?
— Ты б еще про царя Гороха вспомнил, — буркнула Яга. — Давно это было, и неправда.
— Конечно неправда, — с излишней поспешностью согласился черт. — Там, значит, одна ведьма… никакого отношения к присутствующей здесь пенсионерке не имеющая… так вот, она придумала такую хитрость. Брала лужицу и заколдовывала в ней воду. А чтобы придать злодеянию видимость законности, метила ее соответствующим образом. Если на дне лужицы ставился отпечаток козлиного копыта, то, испив водицы, превратишься в козла, а если конского — то в коня.
— А если человеческой ноги? — поинтересовался Дон Кихот. — То конь или козел в человека превратится?
— Босой или обутой?
— Допустим, босой.
— Не-а… не превратится.
— А обутой превратится?
— Тоже нет.
— Так какая разница?
— Никакой.
— А зачем спрашивал?
— Я не спрашивал — я беседу поддерживал. Но вернемся к нашим баранам, то бишь коням. Если человек пьет из отмеченного копытом источника, то значит, вроде бы добровольно соглашается на колдовство.
— А если он его просто не видел?
— На это и расчет, — неизвестно чему обрадовался черт. — Не видел, не знал… какая разница? Незнание законов колдовства не освобождает от наказания за участие в нем. Так что можешь ржать потом, что ты не хотел, и доказывать, что не верблюд… или конь. Это я к чему? К тому, что Добрыне Никитичу, чтобы не «скакати» конем по врагам, а привычно рубить их мечом и гвоздить булавой, нужно не пить воду из луж с отпечатком конского копыта. Впрочем, с козлиным тоже.
— И вообще, из луж пить нельзя, — напомнила Ливия. — Не уверена, что можно превратиться в коня, но подхватить какую-то заразу очень даже можно.
— Ага! — согласился черт. — И провести весь героический поход под ближайшим кустиком.
— Может, мне все же дадут договорить? — поинтересовалась птица Гамаюн.
— Конечно… конечно…
— Значит, так… Лель, попроси своего зверя на меня так не смотреть, а то я себя уткой с яблоками чувствую.
— Рекс, — потрепав оленя по холке, я развернул его голову к себе, — может, с чертом погуляете?
Олень плотоядно рыкнул, а черт, которого отсутствие магических навыков сделало неспособным телепортироваться, а наличие крыльев за спиной лишило львиной доли маневренности, нехорошо позеленел и попытался окопаться при помощи подручных средств. Вилки и ложки.
— Слушайте пророчество для Яги.
— Ну-ну… — протянула ведьма, с угрозой скаля свой корявый клык устрашающей желтизны. Она и раньше была откровенно антисоциальным субъектом, а после принудительного купания в океане и потери своей любимой ступы стала к тому же раздражительна сверх меры. Так что с этой стороны невозможность использовать магию пошла нам на пользу. Можно не опасаться, что она устроит глобальный катаклизм.
— Если кто не в курсе, напоминаю: я уникальна, — сообщила птица Гамаюн. — Что значит — существую в единственном числе.
— Так тебя в Красную книгу занести нужно, — заявил черт — Как исчезающий вид.
— Да я пока на здоровье не жалуюсь.
— Потом поздно будет. Некоторые виды животных миллионы лет ждали, пока их в Красную книгу занесут. Так и не дождались — раньше вымерли.
— Черт, прекращай!
— Уже молчу. — Это он сказал мне. Потом повернулся к вещей птице: — А ты подумай.
— Я жду! — напомнила Яга.
Птица Гамаюн прокашлялась, собрала в кучу разбежавшиеся по разным углам зрачки и начала вещать севшим от волнения голосом:
По мере оглашения перспектив лицо Яги все сильнее светилось от радости. Оно и понятно, простое женское счастье и все такое… Птица Гамаюн замолкла, переводя дух. А Яга, сияя, словно новый самовар или же армейский клозет перед проверкой, обернулась к Дон Кихоту и игриво подмигнула. Бесстрашный рыцарь побледнел, став похожим на восковую статую, и бесчувственно растянулся на траве, загрохотав доспехами.
— Мир да любовь вам, — буркнул черт, сочувственно глядя на благородного идальго с высоты пальмы, на которую взобрался от Рекса подальше.
— Пускай спит, умаялся в своем железе, — заявила Леля, пресекая попытки Яги заделаться медсестрой и оказать первую помощь пострадавшему от нервного напряжения. Вот уж не знал, что народная медицина практикует искусственное дыхание рот в рот и в случае потери сознания.
— А вот тебе, Лель, и тебе, Ливия, пророчество я напоследок приберегла. Одно на двоих.
Ливия посмотрела на меня и недоуменно пожала плечами, словно говоря: «А я и раньше всяким лжепророкам не верила — то все бесовское наваждение».
Поблагодарив вещунью за ценную информацию, я невольно задумался над услышанным. Что значат эти туманные намеки? Какие-то молодцы крикливые (депутат или болельщик?), красавица и тропинки разные… словно к расставанию. Тьфу ты! Еще накаркаешь, птица вещая…
Сладко зевнув, птица Гамаюн с чувством выполненного долга заявила:
— Все. Предложенная вашему вниманию информация обсуждению, дополнению и пересмотру не подлежит. А теперь баиньки. И не храпеть.
Если кто и храпел — я не слышал. Едва голова Ливии опустилась на мое плечо и я закрыл глаза, как навалился сон.
Сумбурный. Непонятный.
Проснувшись поутру от нежного прикосновения жены, я не смог вспомнить, о чем он был, а вот тяжелый осадок на душе остался.
Птице Гамаюн, наверное, тоже плохо спалось, если судить по нездоровому оттенку лица, поблекшим перьям и категорическому отказу от завтрака.
Отметив про себя полезность в хозяйстве скатерти — самобранки, которая не только берет на себя заботу о приготовлении пищи, но и освобождает от необходимости мыть посуду, я плотно позавтракал. Рассудив: «Кто его знает, когда в следующий раз выпадет возможность набить брюхо?»
Выйдя к берегу, мы прошлись по песочку, высматривая выброшенные на берег обломки кораблекрушения. Ничего. Что весьма странно.
Поднимая брызги, из воды выпрыгнула давешняя спасительница, которую мы так и не успели поблагодарить за своевременное вмешательство. На мгновение зависнув в воздухе, она грациозно изогнулась и мягко ушла под воду. Ударив напоследок хвостом.
— Кто это? — вытаращился Дон Кихот, за что и заработал от Яги укоризненный взгляд и вполне ощутимый тычок под ребра. Бедняга…
— Одна из наших спасительниц, — ответил я. — Они нас вчера из воды вытащили и на берег вынесли.
Между тем вышеназванная особа приблизилась к берегу и, позволив набежавшей волне вынести ее тело на мелководье, приветливо помахала нам рукой. Накатившая волна скрыла ее хвост от посторонних взоров, и она стала похожа на обыкновенную купальщицу в полупрозрачном ярко-красном купальнике, выгодно облегающем роскошные формы. Светлые волосы, которые, высохнув, вполне могут оказаться белоснежными, тяжелой волной прилипли к нетронутой солнцем мраморной спине. Огромные, словно в японских анимэ, глаза широко и беззаботно распахнуты и с восторгом созерцают окружающий мир. На полных губах играет многообещающая улыбка… Волна схлынула и стал виден хвост. Сросшиеся немного ниже колен ноги покрыты мелкой золотистой чешуей, более темной у хвоста, а на бедрах ярко пламенеющей в лучах утреннего солнца. Хвостовой плавник широкий и несколько асимметричный, словно у акулы.
— Доброе утро! — поздоровался я.
Русалка… или правильнее будет отнести сие дивное существо к виду морских дев? — ничего не ответила, лишь радостно рассмеялась и ударила по воде хвостом.
— Мы хотим выразить вам горячую признательность… — начал я.
— Ерунда, — отмахнулась хвостатая дева. — Нам было весело.
— И все же…
Невдалеке из воды вынырнула еще одна светлая головка.
Наша собеседница взмахнула хвостом и резким рывком ушла на глубину.
— Вот и поговорили, — констатировал черт.
Рекс согласно фыркнул, тряхнув рогами.
Плещущиеся в воде девы устроили игру с перебрасыванием друг другу пустой ракушки, в полете издававшей глухое гудение. Девушкам это нравилось, они весело смеялись и обменивались непонятными посторонним намеками и репликами.
После одного неудачного броска ракушка вылетела на берег и подкатилась Добрыне под ноги.
— Бросай! — потребовали русалки. — Сильно-сильно!
Сказано — сделано.
Добрыня Никитич поднял раковину, стряхнул с нее налипший песок и, размахнувшись, бросил. Вложив в бросок изрядную часть своих богатырских сил.
Взревев, раковина реактивным снарядом устремилась к мерцающей вдалеке антимагической стене.
Русалки восторженно заверещали, распугав всех окрестных акул.
Во вспышке света раковина прошла сквозь барьер и исчезла из вида.
— А покрупнее чего-нибудь сможешь так же далеко бросить? — поинтересовался я, прикидывая возможность таким способом, заслать за помощью черта.
— Насколько крупнее?
— Да хотя бы птицу Гамаюн, — чтобы не выдать истинных намерений и не спугнуть заранее черта, схитрил я.
— Легко.
— Вот и хорошо. Может понадобиться…
А тут и Гамаюн собственной персоной пожаловала. Бледная, но решительно настроенная на отстаивание своих прав.
— Я свою миссию выполнила, — с ходу заявила она. — Теперь вы должны доставить меня за черту эту мерзкую, чтобы я могла улететь с этого паршивого острова.
— Как?
— А я почем знаю? Как хотите, так и доставьте.
— Хорошо, — согласился я.
— И как вы собираетесь перенести меня за преграду? — подозрительно спросила птица Гамаюн, смерив отделяющие берег от стены-барьера полкилометра водной ряби. — Русалки вам в этом ни за что не помогут. Они привыкли лишь все попавшее в океан к берегу выносить. Чтобы, значит, ясеневый шарлатан мог свои байки вещать.
— Есть другой способ, — уверил ее я, подмигнув Добрыне Никитичу: — Давай!
Он склонился к птице Гамаюн и, подхватив ее на руки, размахнулся.
— Ты чего это?!
Но договорить вещая птица не успела, как и предсказать ждущее ее испытание. Былинный богатырь со всей силы взмахнул рукой, послав живое ядро к мерцающей вдалеке цели.
Роняя перья и угрозы, птица Гамаюн черным метеоритом пронеслась над лениво катящимися к песчаному брегу волнами, над запрокинувшими к небу головы русалками и в яркой вспышке пронзила антимагический барьер.
Еще какое-то время удаляющаяся точка оставалась смутно различима, затем, сойдя на нет, исчезла из поля зрения. Лишь гневные крики продолжали далеким эхом катиться над океаном. Наконец затихли и они.
— Улетела, — констатировал Дон Кихот. — Да и нам пора.
Долг платежом красен…
Подземелье. Как и положено, мрачное.
Бедные светом узкие длинные коридоры с множеством окутанных мраком ответвлений.
Пятна крови под ногами, отмечающие место предыдущих смертей. Белеет примостившийся в темном углу скелет странного телосложения, словно бы севший в теньке отдохнуть от забот насущных.
Учащенное дыхание тяжело и гулко отдается в замкнутом пространстве шлема, временами заглушая непрерывный статический треск, слышимый на переговорной частоте. Это значит, что ты один на один с противником. Коварным, хорошо вооруженным и одержимым единственной мыслью: «Убить!» Что уж скрывать, та же мысль пульсирует и в твоей черепной коробке. Нагнетая в кровь адреналин и заставляя лежащий на клавише «огня» палец мелко дрожать в подтверждение ежесекундной готовности нажать на нее и обрушить на врага всю мощь и ярость своего оружия.
Густая тень в одном из тупиковых ответвлений вроде бы качнулась…
Затаившийся монстр с огромной пушкой в когтистых руках оскалился в предчувствии решительного броска. Ударить со всей силы, смутить, заставить нервничать и… разорвать на части.
Вставшая перед внутренним взором картина собственной гибели смутила бы любого менее опытного и более впечатлительного бойца, обрекая таким образом на поражение.
Сменив гранатомет на снайперскую винтовку, боец вскинул ее, одним стремительным движением доводя увеличение оптики до двадцатикратного максимума. Стали отчетливо видны толстый ствол пулемета, качающийся в такт вдохам-выдохам монстра, и его прикрытое доспехами плечо.
Выстрел.
Из развороченного плеча фонтаном хлещет алая кровь. Совсем как у человека.
Еще выстрел.
Монстр, не чувствуя боли, но услышав выстрелы и сообразив, что стреляют по нему, заворочался, бешено вращая головой.
Еще один выстрел в мелькнувшую из-за угла голову. Но пуля, опоздав, ударяет по броне монстра шрапнелью осколков каменной кладки, на которой возникла свежая отметина.
Отбросив ставшее неудобным ружье в сторону, — очень трудно уследить сквозь прицел за мечущимся в панике противником, — воин вскинул гранатомет и утопил клавишу «огня» в режим автоматического, выплевывающего гранаты с интервалом в одну вторую секунды.
Монстр заметил напавшего на него человека и навел пулемет.
Первая граната взорвалась яркой вспышкой и градом осколков, сорвавших часть брони и отбросивших монстра в сторону.
Пулемет в его руках дернулся, обрушив град свинца на потолок, стены и вжавшегося в стену бойца.
Полетели клочья брони, брызнула кровь.
Взрывы гранат… рев пулемета…
Противостояние боевой мощи. Кто кого. Здесь больше нет места маневру, сомнению и даже рассудку. Стоит дрогнуть, рвануться в сторону, наивно надеясь уйти из-под огня и… все. Твои выстрелы утратят точность, что даст противнику шанс, который решит исход поединка в его пользу.
Уровень брони тает на глазах, с кровью уплывает жизнь…
Монстр судорожно дергается, опуская ствол пулемета.
Очередной взрыв бросает его тело на стенку. Оружие летит в сторону.
Воин еще какое-то время в боевом запале продолжает давить на клавишу «огня», начиная осознавать суть происшедшего.
— Победа!
Ствол гранатомета медленно приподнимается, светясь в полумраке раскаленным докрасна гасителем пламени.
Подняв забрало шлема, человек смахивает ладонью заливающий глаза пот и судорожно глотает отдающий гарью воздух. Полученной благодаря выстрелам из снайперской винтовки форы хватило и на этот раз. Но близко… очень близко. Индикатор брони погас, что означает, что от нее остались лишь воспоминания, а уровень жизни неуверенно дрожит на отметке «15».
Одна за другой рвутся последние гранаты, подбрасывая уже безжизненное тело монстра, и в подземелье воцаряется тишина.
Перед глазами появляется бегущая строка: «Gfdtk killed». Чтобы понять, что за странный зверь этот самый Gfdtk, достаточно посмотреть на клавиатуру. Что Ванюша и проделал, поскольку на экране монитора возникла надпись: «GAME OVER».
— Легко, — заявил Ваня, привычно опуская на лицо маску усмехающегося скандинавского божества.
— Так нечестно, — возразил Павел Отморозов. — У меня мышку заклинило.
— Договол доложе денег, — заявил малец, даже не пытаясь выговаривать букву «р». — Плати.
Павел Отморозов скрипнул зубами, но все же достал из кармана органайзер и отдал его Ванюше.
— Еще лазок?.. — предложил тот, спрятав трофей и выжидающе посмотрев на Отморозова.
Немертвый окинул обреченным взглядом загнанного зверя свою комнату, выискивая, что бы еще поставить на кон, но, не найдя ничего подходящего, тяжело вздохнул и поинтересовался:
— А на что?
— На желание, — тотчас ответил малец, давно ждавший этого вопроса.
Маска Локи довольно хихикнула. Уж что-что, а человеческие слабости ему хорошо знакомы, и он прекрасно понимает, что Отморозов попался в силки азарта и выбраться из них ему не хватит сил.
— На какое желание?
— Пока не знаю. Потом плидумаю.
— Мало ли чего ты придумаешь!
— Стлусил? — презрительно скривился ребенок.
— Нет. Но играть на неизвестное желание не хочу. А вдруг ты пожелаешь чего-то невозможного.
— Зачем мне это? — удивился Ваня. — Желание будет несложное.
— А не обманешь? — блеснул застывшим взором Отморозов.
— Обещаю.
— Ну… не знаю… А ты что поставишь?
— То, что выиглал.
— Хорошо, — решился руководитель идеологической и информационной служб Мамбуни Агагуки, которому вообще-то нужно было не сражаться с Ваней на виртуальном полигоне, а готовить его к великой миссии донесения до человечества бессмертных идей рвущегося к власти божества. — На этот раз я тебя уничтожу.
— Поплобуй!
Отморозов нажал «Enter» и ввел свое имя, не заметив, что в игре клавиатура не переключается на русскую раскладку.
Ванюша откинул маску Локи на лоб, чтобы не мешала обзору, и, нажав ввод и единицу вместо имени, опустил левую руку на клавиатуру, а правую на мышь.
Палец жмет «Enter» — поединок начался.
Каждый из противников устремился вперед, на поиски оружия посерьезнее и брони, помахивая на бегу миниатюрным табельным пистолетом, из которого разве что мух стрелять. Вот только они в этом компьютерном подземелье не водятся.
Жизнь в аду была не так уж и плоха, пока там не появился первый грешник.
Прохаживаясь перед сидящими на прибрежном песочке друзьями-товарищами и прочими родственными душами, я принялся вслух рассуждать на тему вставшей перед нами проблемы: как выбраться с этого необитаемого острова?
— Итак, что мы можем сделать в сложившейся ситуации? Я вижу лишь одну реальную возможность. Выплыть за пределы магического барьера и отправить кого-нибудь за помощью.
— Кого, например? — поинтересовался черт, рисуя на песке строенные шестерки и семерки.
— Из всех присутствующих лишь ты и Леля обладаете способностью телепортироваться.
— Э… нет! — Стремительно отодвинувшись от Добрыни, черт протестующее поднял руки.
— Я сделаю это, — вызвалась сестричка, решительно тряхнув рыжей копной волос.
— Вот и чудесно, — обрадовался рогатый. — А мы пока тут позагораем, отъедимся задарма… а то одни кости. Давно об отпуске мечтал. Не сезон, конечно, но и на том благодарствуйте.
— Это ты к чему? — спросил я.
А вот к чему. После того как твоего похищенного сына доставили на остров Буян, связь с нашим агентом, находящимся там, внезапно прервалась. Когда попытались направить туда еще одного, чтобы он прояснил ситуацию, оказалось, что остров Буян и весьма обширная часть окружающего его океана словно накрыта колпаком. Ни проникнуть за него, ни даже заглянуть невозможно. Кстати, если чувства меня не подводят, то вчера мы проникли за него. Собственно, сделали то, на что и рассчитывали, назначая тебя специальным агентом сил ада и рая с почти неограниченными полномочиями. Хотя твоя личная заинтересованность в благополучном исходе миссии оказалась решающим фактором. Наряду с опытом ведения диверсионных операций на вражеской территории без поддержки извне.
— Понятно… Значит, нам придется добираться до острова Буяна, полагаясь исключительно на свои силы?
— Скорее всего на пути к острову и на нем самом воспользоваться магической помощью не удастся. По крайней мере до той поры, пока не будет обнаружена и устранена причина возникновения мертвой зоны.
— А почему ты сразу не предупредил? — возмутился я. — Мы бы не налетели на антимагический барьер Летучим Кораблем.
— Кто же знал, что и он откажет? Да и не подумал я как-то… — Черт почесал затылок.
— Ладно. Проехали. А агент?
— На время проведения операции агенты внутреннего наблюдения переходят в твое подчинение.
— Он не один?
— Один наш и три от небесной канцелярии. Может, помогут остальные…
— Дедушка говорил, — подключилась к разговору Леля, — что на острове нас встретит кое-кто, кто окажет нам помощь.
— До Буяна еще добраться нужно, — заметил я.
— Можно соорудить плот, — предложил Дон Кихот.
— Слишком долго…
— Давайте я выплыву за барьер, — вызвалась сестренка, — а как встречу первый же корабль, попрошу капитана отвезти нас на остров Буян.
— Можно попробовать… — согласился я и начал раздеваться. — Поплывем вместе.
— Хорошо.
Решительно бросившись в прохладную воду, мы слаженно поплыли навстречу мерцающей вдалеке стене. Невидимое, но сильное теплое течение, омывающее остров, сносит нас назад и несколько вбок. Превозмогая его, мы настойчиво движемся к своей цели.
Взмах правой руки… вдох… взмах левой… выдох… Главное — придерживаться заданного ритма и не подставлять лицо набегающим волнам.
Не успели мы удалиться от берега и на полусотню метров, как Леля самозабвенно заверещала. От неожиданности я глотнул соленой воды и зашелся в кашле. Что-то коснулось моей спины, заставив сердце прыгнуть в пятки, а меня, наоборот, — попытаться выскочить из воды. Если бы сила земного притяжения была немного меньше, мне бы это удалось. А так я оказался в объятиях поднявшейся из глубины морской девы. Ухватив меня изгибом локтя под подбородок, она впечатала мою голову между своих обтянутых красной тканью грудей и в таком положении от транспортировала к берегу. Ее подружка проделала подобную операцию с Лелей.
Оказавшись на берегу, я только и смог вымолвить:
— Спасибо.
Морские девы, счастливо улыбаясь и шлепая хвостами по воде, не уловили в моих словах сарказма и приняли слова благодарности за чистую монету.
— Извините, — обратился я к доставившей меня до берега блондинке, — как вас зовут?
Подняв на меня взгляд своих голубых зеркал души, морская дева издала пронзительный звук, который в равной степени может сойти за свист, смех и попытку прочистить горло.
— Э… а… очень приятно. А меня Лель. Я могу попросить вас об одном одолжении?
Морская дева смерила меня взглядом и заявила:
— У тебя же хвоста нет.
Ее подружка хохотнула и поплыла прочь.
— При чем тут хвост? — растерялся я. — Мне он и не нужен, чтобы плавать.
— Тебе нет, а малькам нужен.
— Каким малькам? — недобро прищурившись, поинтересовалась Ливия.
Морская дева пожала плечами и отвернулась.
— Постой! — окликнул я ее. — Мы собираемся поплавать, не нужно нас на берег выносить, хорошо?
— Нет. Бесхвостым не место среди океанских просторов. Вами первая встречная акула позавтракает.
— Мы далеко заплывать не будем. До того барьера и назад.
— Нет. — Обдав меня брызгами, русалка в красном купальнике рванула прочь от берега.
Зло пнув ногой песок, я присел на корточки.
— Что будем делать? — спросила Леля. Попробуем еще раз?
— Соревноваться с ними в скорости мы не можем.
— Что же делать?
— Думать… думать…
— Плот, — подсказывает Дон Кихот. — До Буяна на нем плыть действительно долго, а вот до барьера, я думаю, можно добраться весьма быстро.
— Слишком сильное течение, — возразила Леля. — Не выгребем.
— Эх, жизнь моя жестянка! — воскликнул черт, вскочив на ноги. — Бросайте. Только осторожно.
Добрыне дважды повторять не пришлось. Пушистый комок с торчащими в разные стороны крыльями и трепещущим в воздушных потоках хвостом стремительно умчался к мерцающему барьеру.
Хлоп!
— Что будем делать? — спросил Добрыня Никитич.
— Ждать.
Пристроив на моих коленях свою голову, Ливия обняла меня за пояс и задремала. Рядом растянулся Рекс.
— Пройдусь. — Баба Яга побрела к ясеню-провидцу, надеясь выведать кое-какие секреты бытия. А иначе зачем бы она у Добрыни огниво просила? Леля увязалась за ней.
— Мне в другую сторону, — заявил Дон Кихот, в сопровождении былинного богатыря направившись к противоположной стороне острова.
Достав чудом уцелевший во время крушения плеер, я вставил влажные комочки наушников в уши и нажал на воспроизведение. Если честно, почти не надеясь на положительный результат.
Против ожидания индикатор питания моргнул, и диск зашелестел, набирая обороты. После первых двух куплетов, спетых печально и тоскливо, зазвучали жесткие аккорды, перекрывая которые мне в уши ударил зловещий, надрывный вопль:
Трепеща полотнищами парусов, сквозь антимагический барьер начал проходить большой корабль с высокими носовыми надстройками, крутыми бортами и о трех мачтах.
При его приближении мне удалось рассмотреть черта. Он стоял у борта и радостно махал мне руками.
«Так быстро?!» — обрадовался я, подняв руку в ответном приветствии.
Стоящий на капитанском мостике человек в роскошной треуголке с белым пером и подзорной трубой, увидев мой жест, тоже махнул рукой.
Словно в ответ на его взмах на палубе корабля воцарилась оживленная суета.
Обвисли приспущенные паруса; сверкнув в солнечных лучах широкими лапами, ушел в воду якорь. Медленно повернувшись, корабль стал к берегу бортом, продемонстрировал два ряда хищных пушечных жерл.
Белесое облако возникло возле одного из них.
Грохот выстрела пробился даже сквозь ревущую в наушниках музыку, скомкав радостное предчувствие грядущих перемен в лучшую сторону и швырнув его под копыта коней жестокой действительности.
В месте падения ядра взметнулся фонтан.
Вскочила на ноги перепуганная Ливия. Оскалился Рекс, вперив в корабль наливающийся кровавой мутью взор.
Не успели волны поглотить расходящиеся от падения ядра круги, как над кораблем взметнулось черное полотнище флага, украшенного парой скрещенных костей и зловеще скалящих свои белоснежные зубы черепов.
Я только и сумел выдавить из себя:
— Пираты.
Ну, черт… ну, удружил…
— Карамба! — донеслось с капитанского мостика, и на волны опустилась шлюпка, в которую тотчас посыпались устрашающего вида пираты. Или корсары. А может, и флибустьеры. Мне как-то недосуг было интересоваться у их капитана наличием королевского патента на промысел. Да и разницы лично для меня никакой. Большее значение имеет вопрос, каким макаром они здесь оказались… Нет, то, что к острову их привел черт, слишком прямолинейно подойдя к заданию доставить первый попавшийся корабль, это и не напрягая извилины можно понять, а вот как они оказались в этом времени…
Оттолкнувшись веслами от нависающего над шлюпкой корабельного борта, джентльмены удачи опустили их в воду и приналегли, стремясь достичь берега как можно быстрее. Зажатые в руках абордажной команды сабли, топоры и прочее колюще-режущее оружие не оставляли сомнений в их отнюдь не миролюбивых намерениях. Про рожи промолчу… на них порок не просто оставил отметку, он там же и размашисто расписался.
— Раз, два… семь, восемь, — сосчитал я пиратов, находящихся к шлюпке, раздумывая, не попытаться ли поговорить для начала, а уж потом пускать в ход меч-кладенец.
— Что ты собираешься делать? — спросила Ливия.
Рекс недвусмысленно рыкнул, потрясая рогами и взрыхляя копытом песок.
Да, уж… видимо, черт не успел сообщить капитану этого пиратского корабля о бойцовских качествах моего оленя. Иначе отправка на остров всего восьми головорезов просто оскорбительна.
— Ливия, дорогая, сходи, пожалуйста, за остальными.
— Но…
— Не спорь.
— Хорошо, — согласилась она. — Только не рискуй понапрасну.
— Ну что ты, — заверил ее я, — разве за Рексом успеешь? Мне только и придется что складывать бесчувственные тела в кучу.
— Я быстро, — заверила меня жена, легкой ланью устремляясь в глубь острова.
К этому времени пираты преодолели две трети пути и, рассмотрев оружие в моих руках, разразились угрозами и проклятиями. Вульгарными и свидетельствовавшими о полном отсутствии воображения.
Не снисходя до ответа на эту похабщину, я почесал Рекса между рогами и закинул кладенец на плечо. Удерживать его на весу весьма сложно. Он же не вязальная спица и даже не рапира. Хотя здесь скорее всего дело не в нем, а во мне… комплекцией на богатыря я не тяну. Оставшаяся на затонувшем Летучем Корабле катана здесь больше бы подошла.
С треском проломившись сквозь кусты, на берег вывалился Дон Кихот, потерявший во время кораблекрушения не только любимый шлагбаум, который он отчего-то величал рыцарским копьем, но и меч, и поэтому вооруженный парой столовых ножей, единственная реальная опасность которых заключена в налипших на лезвие кусочках успевшей испортиться на солнце еды, а потому могущих вызвать заражение крови. Если, конечно, удастся прорезать этим столовым прибором кожу. Ну… при известной доле везения… все может быть.
— Берегитесь, разбойники! — воскликнул благородный идальго Ламанчский, поднимаясь с песка.
Десантная шлюпка коснулась килем дна, и пираты поспешно попрыгали в воду. Два гребца, оставшиеся в ней, погнали ее обратно к судну.
Итого, шесть противников на нас троих. Негусто…
Пока я осторожничал, не желая напороться на острое лезвие, закованный в сталь рыцарь стремительно бросился вперед. Опередив даже Рекса, растерявшегося от такой прыти.
Пираты попытались разойтись полукругом, чтобы иметь побольше пространства для маневра, но не успели. Дон Кихот, увязнув в мокром песке, споткнулся и рухнул ничком. Двоим пиратам, находившимся в непосредственной близости от него, не повезло. Будучи по колено в воде и по щиколотку в песке, они не успели отскочить в сторону и были сбиты с ног упавшим идальго.
Их крики послужили сигналом к общей схватке.
Взревел распластавшийся в воздухе Рекс, нацеливший свои рога во вражескую грудь. Сверкнули в солнечных лучах кривые клинки сабель. Свистнул посланный мною в бой меч-кладенец. Зазвенела от удара о рога сталь, взвыл опрокинутый пират. Едва удержав в руках рукоять меча, я с удивлением отметил его убойную силу. Вставший на пути кладенца пират с удивлением посмотрел на обломок своей сабли, которой пытался парировать удар моего меча, и, распавшись на уровне пояса на две части, окрасил океанские волны в красный цвет.
Повторно подняв меч-кладенец, я обнаружил, что бой, собственно, окончен.
Попавшие под Дон Кихота пираты, наглотавшиеся воды во время его попыток подняться на ноги, притихли и активных признаков жизни не подавали. Довольно юный еще головорез, видимо, по неосторожности угодивший под удар кладенца, разделившего его приятеля пополам, теперь прыгал на одной ноге, одновременно пытаясь выловить из воды вторую и набросить на культю ремень.
Познакомившаяся с рогами и клыками Рекса парочка пыталась побить мировой рекорд по плаванию с препятствиями, вставшими на их пути в виде пары весьма старательных спасительниц в красном.
Рекс рыкнул, на транспортируемые к берегу пираты забились в девичьих ручках, оглашая побережье необитаемого острова воплями ужаса.
— Как звать? — поинтересовался я у одноногого головореза, вытащив его на берег и затянув на обрубке ремень.
— С… Сильвер, — ответил он. И потерял сознание.
Вместе с прибежавшим Добрыней Никитичем мы поставили-таки Дон Кихота на ноги и вытащили на песок его противников. Воспользовавшись их обморочным состоянием, мы связали их собственными ремнями и оставили сохнуть, занявшись разбойниками, которых выбросили на берег морские девы. Близость Рекса и отсутствие оружия, упокоившегося на дне морском, настроила их на миролюбивый лад, и они добровольно позволили нам связать их.
— Мы победили, — сообщил Дон Кихот.
— Это только начало, — охладил я его восторг. — На таком корабле может быть больше сотни человек.
— Пусть только сунутся! — угрожающе произнес благородный идальго, потрясая погнутым столовым ножом.
— Слитный залп двух десятков бортовых орудий показал, что пираты решили изменить тактику и начать с артобстрела.
— Недолет, — прикрыв голову руками, произнес я, прикидывая, чем бы вырыть окоп.
Прихватив с собой пленников, мы отступили в глубь острова, решив не проверять на своей шкуре мастерство пиратских канониров. Укрывшись среди кустов, мы принялись наблюдать за действиями джентльменов удачи.
Какое-то время вся их активность ограничивалась убеганием от разъяренного капитана, отвешивавшего тумаки направо и налево. Больше всего досталось вернувшимся на судно гребцам.
Шелестя листвой, к нам присоединились женщины.
— Что они делают? — спросила Леля, покосившись на торчащие из кустов босые пиратские пятки и указав на бегающих по палубе головорезов.
— Вынашивают план.
— Какой?
— Узнаем, когда они начнут его в жизнь воплощать. Но, боюсь, он будет малоприятным.
— Нам ведь нужен корабль, — напомнила Ливия, — так давайте его захватим.
— Как?
— Нужно что-нибудь придумать…
— Нужно сделать плот, — заявил Дон Кихот. — Подплыть незаметно к кораблю, взобраться на него и захватить.
— У тебя есть шапка-невидимка?
— Откуда?
— Так как же тогда сделаться незаметными?
— Может, подать знак черту, чтобы он их отвлек.
— Ага, спел и сплясал…
— А он может?
— А черт его знает! — с жаром ответил я, перекатившись на бок и запустив руки в штаны.
— У тебя появилась идея? — заинтересовались все.
— Я-а… умостился на муравейник, — пытаясь извлечь на свет божий кусачее насекомое, пояснил я.
Ливия начала мне помогать, чем вогнала в краску благородного идальго, увидевшего в ее действиях некую фривольную двусмысленность.
Покончив с насекомыми, мы вернулись к наблюдению за пиратским кораблем. Какое-то время ничего интересного там не происходило, и мы отправили Лелю с Ливией к вечно накрытому столу ясеня-провидца. Как говорится, пираты-пиратами, а обед по расписанию.
Едва девушки скрылись с глаз, на пиратском корабле начало происходить что-то непонятное.
Построив команду на палубе, капитан судна прошелся перед ней и, выбрав пару наиболее крепких парней, отрывисто бросил:
— Заголить торсы!
Избранные проворно избавились от верхней одежды, оставшись в одних штанах. Их крепко привязали к веревкам и, взяв за руки и за ноги, раскачали и выбросили за борт.
— Что они делают? — поинтересовался у меня Дон Кихот.
— Может, искупаться решили… поскольку уж оказались в теплом течении.
— Угу… только не больно-то оно и теплое.
Плескаясь и издавая нечленораздельные вопли, пираты немного отплыли от корабля и принялись кружить на одном месте, вертя головами во все стороны.
— Активнее, сто чертей вам в селезенку! — перевесившись через борт, проорал капитан.
— А!!! — едва не выпрыгнул из воды один из пловцов.
Рядом с ним из воды выглянула белобрысая головка моей знакомой русалки. Она ухватила пирата под мышки и понесла к берегу.
Появились еще две русалки, направившие свои усилия на транспортирование второго бандита. Тот растерянно завертел головой, не зная, как поступить в этой ситуации.
— Хватай обеих! — ударив кулаками по перилам, крикнул капитан. — Да тяните же!
Столпившиеся на палубе корсары потянули канат на себя.
Удивленные сопротивлением, морские девы забились, с силой ударяя хвостами по воде. Но десятка мужских рук, привычных к тяжелому физическому труду, на каждую оказалось слишком много. Их медленно, но целеустремленно подтащили к самому борту и, набросив сеть, вытащили из воды.
— Поймали девок. Эх, жалость-то какая, — вздохнул Добрыня Никитич.
— Зачем они им? — удивилась Яга.
— Может, выкуп с морского царя стребуют, а может, продадут в неволю: будут жемчуг на атоллах собирать.
— Может быть, — раздалось за спиной.
Мы вскочили как ужаленные. Рекс рыкнул, скаля клыки, Добрыня потянулся за булавой, Яга грозно насупила очи и уперла руки в боки.
Раздвигая кусты, со всех сторон показались криминальные морды.
— Предлагаю сдаться, — сказал пират, сверкая единственным глазом. Второй закрывала пестрая повязка, похожая на съехавшую набок бандану. — Вашим подругам это спасет жизнь.
В подтверждение его слов нам продемонстрировали связанных Ливию и Лелю. Удерживавший мою сестру бандит прижимал к ее горлу острый нож.
— Если ты хотя пальцем тро…
— Не нужно угроз, — поднял руки пират, — Не в наших интересах портить товар.
— Отпустите их, и мы хорошо заплатим вам.
— Все, что есть у вас сейчас, и так будет наше. А условия выкупа мы обговорим отдельно. Думаю, как разумные люди мы сможем договориться?
— Мы спешим.
— Тем больше смысла сразу же сложить оружие.
Не видя смысла тянуть время, я отбросил меч-кладенец в сторону и сказал:
— Отведите меня скорее к капитану.
— С удовольствием, — оскалился одноглазый пират, делая знак своим подручным. Те проворно разоружили нас и связали.
— Шлюпка подана, прошу вас.
Попытка понять, как нас смогли обойти с тыла, прояснилась, когда, выйдя на другую сторону острова, мы увидели еще один пиратский корабль. Значительно меньших размеров, внешне больше похожий на купеческую ладью из тех, что по торговым путям ходят, но с тем же зловещим черепом на черном флаге.
На прибрежном песке, поблескивая мокрыми бортами, лежали в ряд сразу три шлюпки, которые тотчас проворно спустили на воду.
Вместо того чтобы отвезти нас на свой корабль, шлюпки обогнули остров и направились к трехмачтовому судну, по всей видимости, являвшемуся флагманским.
Мысленно строя предстоящий разговор-торг с капитаном пиратов, я оказался не готов к тому приему, который мне оказали.
Вместо приветствия мне приложились к затылку обухом топора и, спустив в трюм, заковали в кандалы.
— Ну вот, — произнес знакомый голос из темноты, — наконец-то. А то я переживать за вас начал.
— Кто это? — морщась от боли в затылке, недовольно спросил я.
— Видно, сильно ударили, раз собственного ангела-хранителя не узнал.
— Ну ты, черт, и удружил…
— Так вышло, — шмыгнул носом рогатый. — Не ладится у меня с новой работой.
Наполнив темноту трюма отблесками смоляного факела, к нам спустились несколько пиратов, приведшие с робой Дон Кихота, которого приковали напротив меня, рядом с огромной бочкой, в которой явственно плескалась вода.
Когда в трюме оказались все наши, я поинтересовался у находившихся в трюме пиратов:
— Когда капитан примет меня?
— Завтра. — Забрав с собой факел, служивший единственным источником света, они удалились, оставив нас в полной темноте.
Тотчас, попискивая, наружу полезли местные старожилы — крысы. Наверное, знакомиться…
— Кажется, с круизным лайнером нам не повезло, — заметил черт. — Сплошная антисанитария, грубость персонала… Дайте мне жалобную книгу!
Его законное требование проигнорировали. Возможно, опасаясь, что мы все изъявим желание оставить в ней свои критические высказывания и конструктивные замечания.
Скрипнув снастями, корабль дрогнул и отправился в плавание.
От качки меня тотчас начало мутить, заставляя еще острее чувствовать тоску по удобству передвижения на Летучем Корабле. Намокшая от сидения на мокром полу одежда неприятно холодит кожу, вытягивая из озябшего тела остатки тепла. А уж запах…
— И все-таки в нашем положении есть и свои плюсы, — желая приободрить друзей, заметил я.
— Что-то я их не наблюдаю, — ответила Леля, вздрагивая при каждом прикосновении мохнатых тел Проворно снующих по трюму крыс. — Брр… какая гадость!
— Вот подожди, проголодаешься, — донесся голос из темноты, — тогда совсем по-другому на них смотреть будешь.
— Это как?
— Нежно. Как на отбивную с кровью, — вместо незнакомца ответил опытный в подобных делах черт. — Тут главное поймать… они, заразы, такие проворные, что прямо жуть.
— Какая гадость! — заявила моя сестричка. — А вы кто? — Это уже незнакомцу, рассмотреть которого из-за царящей в трюме темноты не представляется возможным.
После тяжелого вздоха и продолжительной паузы все же последовал ответ:
— Садко.
— Тот самый, что хорошо поет и на балалайке играет? — уточнил я.
— На гуслях, — поправила меня Ливия.
— Ну… да. Играю. Только последнее время все больше на попойках пиратских. А уж что петь приходится…
— Мурку? — предположил черт.
— Да нет… все больше про пятнадцать человек на сундук мертвеца и бутылку рома.
— И давно вы здесь?
— На этом корабле всего вторые сутки. А в пиратском плену… уж с год, верно, будет.
— Ого!
— А сами вы кто такие? Какими судьбами попали сюда?
Обрисовав в двух словах ситуацию, я поочередно представил своих друзей, заодно проведя перекличку.
— Яга?
— Туточки.
— Знакомьтесь, это бабушка Яга.
— Ага, — буркнул Садко.
— Дон Кихот?
— Здесь я, — отозвался благородный идальго и тотчас пожаловался: — Они у меня доспехи отобрали.
— Целее будут, — успокоил я его, — а то тут такая сырость, за пару дней окончательно заржавеют… Леля?
— Здесь. А плыли бы в другую сторону… я бы им устроила.
— Сестричка моя, — пояснил я для нового знакомца. — Ливия?
— Возле бочки, дорогой. И, кажется, в ней кто-то есть. Думаю, пойманные русалки.
— Может быть. Добрыня Никитич?
— Здесь.
— Добрыня Никитич, — переспросил Садко, — богатырь былинный?
— Он самый, — кивнул я, чувствительно приложившись головой о какую-то балку и выругавшись в сердцах: — Черт!
— На месте, — бодро отрапортовал рогатый.
— Вообще-то я не спрашивал, а поминал, — признался я. — Ну да ладно. Мой ангел-хранитель.
Если на Садко это и произвело впечатление, то свои мысли он никак не озвучил.
— Еще с нами Рекс, мой верховой олень, Никого не забыл?.. Ах, да! Меня зовут Лель. Теперь точно всех представил.
— Вот и познакомились, — подвел черту Садко.
— А вы здесь один, или еще кто-нибудь есть?
— Никого. Я-то на другом корабле до этого томился, попроще, а сюда попал после того, как эти — пришлые головорезы, — к ним присоединились и верховодить начали. Странно это.
— Бывает и страннее.
— А про какие плюсы нашего положения ты говорил? — вспомнила Леля.
— Во-первых, мы живы.
— С этим трудно поспорить. Но в таких условиях надолго ли?
— А во-вторых, — проигнорировав пессимистическое замечание сестрички, продолжил я, — как бы там ни было, но мы продолжаем двигаться к острову Буяну.
— Нужно захватить корабль, — прошептала Леля. — И чем быстрее, тем лучше. Ты случайно Стрибогову свирель не потерял?
— Нет, — нащупав в кармане тонкую трубку, ответил я. — Меч отобрали, а ее не нашли. Но ведь мыза барьером, и она не сработает.
— А вдруг? Попробуй призвать ветер, и пускай он поднимет бурю и выбросит корабль на остров Буян.
— А нет, так пускай хотя бы за пивком к ближайшему целовальнику слетает, — внес свои коррективы мой персональный ангел-хранитель. Он же бес-искуситель. Так что разобраться, на которую из двух контор он в настоящий момент работает, невозможно! Сдается мне, он умудряется одновременно угодить и вашим, и нашим. То есть сперва втравить меня в неприятности, а затем самозабвенно путаться под ногами, когда я буду выпутываться, при этом давая полезные и не очень советы, чаще всего либо слишком поздно, либо под руку.
Достав свирель, я добросовестно попытался вызвать ветер, но раздавшиеся звуки вызвали лишь зубную боль, причем у всех одновременно. Даже крысы и те бросились врассыпную, бессовестнейшим образом топчась по ногам.
— Какие еще предложения будут? — поинтересовался я, спрятав волшебный музыкальный инструмент в карман.
— На голодный желудок что-то мысли умные не идут, — сообщил черт. — Прикормить бы… Ни у кого бутерброда в кармане не осталось?
— Сам лови, — заявил Садко. — А то так и норовишь на все готовенькое.
— Так темно же.
— А ты на ощупь.
Последовавший за этим советом вопль Лели показал, что черт решил-таки им воспользоваться.
— Теперь синяк будет, — укоризненно произнесла она.
— У меня тоже. А еще контузия на правое ухо… Непременно нужен свет, — решил черт. — Да будет свет, сказал он… да будет свет… И я могу сказать, а толку? Не говорить, действовать нужно.
— Что ты задумал?
— Не мешайте, — отмахнулся черт, продолжая бормотать под нос непонятные реплики. — Берем палочку и в ухо… Теперь засовываем в… Ой! Занозу загнал. Ну, ничего, зато засохнет быстро.
— Лель, что с ним? — спросила Леля, посчитав меня специалистом по нервным расстройствам чертячьего племени.
— Стресс.
— А…
Бормотание черта начало удаляться от меня, словно его источник решил прогуляться к корме корабля. Чего просто не может быть, поскольку он, как и все мы, прикован кандалами к своему месту.
И тут среди густого мрака вспыхнула яркая искорка света.
— Горит, — сообщил черт, продемонстрировав нам горящую спичку.
Он действительно каким-то чудом сместился к самой корме, то есть шагов на пятнадцать. Но чудес, как известно, не бывает. По крайней мере в последнее время и на территории, окруженной антимагическим барьером. Значит, дело здесь нечисто… вернее, в ловкости пальцев нечистого. Черт тем временем выдернул просмоленную ветошь, которой была законопачена щель между досками, и подпалил ее с одного края. Потянуло горелым.
Кто-то, кажется Дон Кихот, раскатисто чихнул.
— Будь здоров, — пожелал ему мой ангел-хранитель, подслеповато щуря глаза и осторожно раздувая огонь. — Сейчас сообразим костер.
— Великолепно! — обрадовался Садко. — Сегодня на ужин будет жаркое.
С сомнением посмотрев на плещущуюся под ногами воду, черт в качестве площадки для костра избрал один из выставленных в ряд бочонков. Пристроив дико чадящую тряпицу на плоскую крышку, он оторвал от стоящего рядом ящика несколько планок и соорудил из них костер.
— Чертушка, — ласково обратилась к постоянно рогатой и временно крылатой нечисти Леля. — Может, ты и нас освободишь от оков?
— Легко, как хвостом сопли утереть.
Переходя от одного пленника к другому, черт одним движением согнутого пальца поочередно вскрыл все массивные замки.
Благодарно похлопав его по спине, я выразил общее мнение одним, но чистосердечным словом:
— Спасибо!
— Это мое призвание, спасать тебя, — потупил взор рогатый, при этом демонстративно расправив ангельские крылья.
— Ты мо… — начал я, но тут мой взгляд упал на бочонок, на котором находчивый черт развел костер. — Ложись!!
Схватив Ливию за руку, я попытался привести ее в горизонтальное положение.
— Странные в вашей семье нравы, — заметил черт. — Ни тебе слова ласкового, ни прелюдии…
— Что случилось?
— П-порох, — проглотив вставший в горле ком, ответил я. — Взорвется!!!
И тут Добрыня Никитич показал, что богатыри русские от опасности не прячутся, а идут ей навстречу.
Идти, правда, он не стал, а со словами: «Прощу прощения, сударыни» — извлек из бочки поочередно всех троих морских дев и, поднатужившись, метнул емкость с водой в весело потрескивающий на бочонке с порохом костер.
Полная почти наполовину пятисот литровая бочка обрушилась на костер, разметав его по сторонам и легко, как карточный домик, раздавив оказавшийся пустым бочонок из-под пороха, мощно врезалась в днище судна. Под треск досок вверх ударил веселый фонтан воды.
Что это значит, первым сообразил черт, истошным воплем повергнув в ужас не только нас, но и крыс, из-за собственной глупости пропустивших последнюю остановку корабля.
— Полундра! Тонем!!!
Главное не победа, а участие.
Любая запланированная битва или, если подойти к данному вопросу глобально, война, или, если свести все к личностям, поединок, начинается с психологической накачки. Боец должен знать, за что он ненавидит своего противника.
Вот так и прохаживавшийся перед отрядом ангелов-истребителей Эй не собирался игнорировать эту традицию.
— Орлы! — Это стандартное обращение старшего по группе к подчиненным в данном случае было более чем уместно. Широкие белоснежные крылья за спиной делают ангелов похожими на гордых повелителей воздушных пространств. А если прибавить к этому гордо выпяченную грудь, чеканный профиль и сверкающие из-под высоких надбровных дуг глаза, то сходство возникает не только в облике, но и в атмосфере величия, витающей вокруг них.
— Орлы, — повторил Эй, окинув отеческим взглядом своих бойцов, — нам доверена важная миссия. Настолько важная, что от нее может зависеть сама жизнь на Земле.
— Выполним! — в один голос заверили командира ангелы-истребители. Чего-чего, а ангельской кротости в их голосах слышно не было. — Виновных накажем, невинных спасем!
— Молодцы! Я в вас верю. Скажу больше — Он в вас верит.
— Оправдаем! — воскликнули три десятка ангелов.
— А теперь слушайте вводную информацию. Наш противник — враждебное творцу демоническое существо богоподобного облика. Его приспешники мерзкие зомби. Наша цель: проникнуть в укрепрайон типа «старая крепость», обнаружить командный центр, захватить его и удерживать до прихода вспомогательных групп. Вопросы?
— Не имеем!
— Отлично. Во время операции нам, возможно, доведется столкнуться с адскими демонами-разрушителями.
— Рога поотшибаем!
— Не в этот раз.
— Но почему? — растерялись ангелы-истребители.
— У вас общая цель. Вопросы?
— А может, все же…
— Нет. Еще вопросы?
— А зомби хоть спасти можно, вернув их душам покой?
— Не в ущерб основной миссии. Еще вопросы?
— Больше не имеем.
Эй обвел ангелов-истребителей внимательным взглядом и, раскрыв телепортационный портал, произнес:
— С богом!
— Всегда и во всем! — ответили ангелы, один за другим исчезая в крестообразном светящемся проеме.
Эй вздохнул и, перекрестившись, шагнул следом.
Вспышка, и вот он уже кувыркается в воздухе, в окружении снежинок стремительно несясь к темнеющей внизу громадине полуразрушенного замка. Крылья раскрываются с резким как выстрел хлопком — плечевые мышцы пронзает острая боль. Скрипнув зубами, ангел-истребитель поспешно пересчитывает парящие ниже крылатые силуэты бойцов. Все. Отведя крылья назад, Эй резко увеличивает скорость падения и быстро опускается к остальным.
— Заходим с наветренной стороны, — командует он. — Приземляемся на северной башне. Поехали.
Отряд ангелов-истребителей по широкой дуге облетает замок и, резко пойдя на снижение, горохом из прорванного пакета сыплется на наметенные непогодой на крыше башни сугробы. Один за другим. Крылья за спину, кувырок с переворотом и рывок в сторону, одновременно с чем меч вылетает из ножен. Двое бойцов замирают у чернеющего провала лестничного лаза. Еще двое врываются в сторожевую надстройку, откуда выходят спустя пару секунд.
— Никого.
— Спускаемся, — командует Эй. И первым ступает на лестницу. В темноте нимб над его головой становится отчетливо различимым, глаза ярко вспыхивают, разгоняя мрак. Из-за низкого свода приходится пригибаться, по истертые ступени скользят под мокрой подошвой. Все органы восприятия окружающего мира напряжены до предела, но пока им не удается вычленить из царящего в замке запустения признаков чьего-либо присутствия. Спокойно, как в хорошем склепе. А в плохом ни упырем, ни посетителям покоя нет. Первым не лежится на месте, а вторым… ну кому приятно, когда тебя хватают холодными пальцами и норовят загрызть?
— Здесь никого нет, — заметил один из бойцов, когда, спустившись на первый этаж башни, они оказались у камня, некогда составлявшего одно целое со стеной, в которой нынче зияет пролом, открывающий вид на скованный льдом ров, из которого торчат острые пики.
— Нужно искать в донжоне, — решил Эй.
— Может, разделимся — быстрее будет.
— Нет. Будем держаться вместе.
Снегопад прекратился, зато усилился ветер, неистово носясь по безлюдному замку и завывая от одиночества.
От времени и нежеланных гостей, которым хозяева оказались не в силах отказать в гостеприимстве, больше всего пострадала именно центральная башня. Над ней словно кто-то отбойным молотком поработал, каменные блоки на два человеческих роста сплошь покрыты выбоинами и трещинами, которые темнеют на сером камне словно оспины.
Уже холодный, — шепотом сообщил ангел, коснувшись шеи лежащего сразу за входными дверями трупа.
За поворотом им встретился еще один. Потом еще один. В каждом следующем помещении ангелы-истребители обнаруживали окоченевший до деревянной твердости труп, а то и сразу два. Поневоле возник вопрос, что же здесь такое произошло.
— Тихо! — Вскинув сжатую в кулак руку кверху, Эй замер, настороженно принюхиваясь и прислушиваясь.
Из-за закрытых дверей отчетливо слышался храп.
Ангелы-истребители переглянулись. Наконец-то…
Отмашка и… выбитый засов со свистом улетел в сторону, а через распахнувшуюся дверь один за другим ворвались бойцы, молниеносно рассредоточиваясь по помещению. Пылают приведенные в полную боевую готовность огненные мечи, сверкают взгляды, выискивая врага.
Храп оборвался. Куча тряпья у давно затухшего камина зашевелилась, и из нее поднялось худое усатое лицо… Мужчина зевнул, продемонстрировав некомплект зубов, и буркнул:
— Здрасьте.
— Кто ты?
— Никто. Но у меня для вас послание.
— От кого?
— Не знаю. Мне сказали, что вы и сами это поймете.
— Говори.
— В здании на данный момент находится сто трупов. Это значит сто зомби, которые в этот момент ожили…
Не успел незнакомец договорить, как Эй оказался у двери с красиво занесенным мечом.
Но лежащий поблизости труп оставался все таким же неподвижным.
— Прикрой меня, — распорядился Эй, подходя к мертвецу и пробуя его кончиком меча. — Мертвее не бывает.
Бух! — часть потолка обвалилась, и из пролома следом за осколками камня посыпались краснокожие здоровяки с оскаленными мордами и огромными топорами в руках.
— А вот и демоны пожаловали, — буднично произнес незнакомец. И добавил, обращаясь персонально к самому здоровому из них, пояс которого украшен отличительной золотой бляхой: — Здрасьте… У меня для вас послание.
— От кого? — прорычал демон-разрушитель, злобно размахивая хвостом из стороны в сторону. По лицу, для которого и морда слишком мягкое название, было видно, что присутствие ангелов-истребителей для него не неожиданность, но тем не менее ничего приятного он в этом не находит, скорее уж наоборот.
Повторив послание для демонов, незнакомец вытащил из кучи тряпья потертый посох и направился к выходу, бросив на прощанье:
— Это учебная операция, но зомби настоящие. Удачи. А мне пора. И так долго на одном месте провел.
Обведя взглядом ангелов, Эй сделал знак следовать за ним. А какое было искушение врезать мечом по ненавистной роже, на которой отражаются аналогичные эмоции. Только врезать демон хочет не мечом, а топором.
Проверив несколько трупов, Эй растерянно пожал плечами:
— Странно это… Абсолютно мертвые. Никакие не зомби…
В стене распахнулся зев портала, и из него скорее выпал, чем вышел длинный худой бес в строгом костюме-тройке с выглядывающим из кармана уголком белоснежного платочка.
— Что вы с ними сделали? — бросил он ангелам, одарив их недобрым взглядом и поспешив к неподвижно лежащему трупу. — Он же замерз! И не удивительно — на таком-то морозе. Вот черт!., черт!., черт!.. Все старания коту под хвост! Можно возвращаться.
Бес шагнул в остававшийся все это время открытым зев телепортатора и исчез в нем. За ним последовали демоны-разрушители, бросая на прощанье многообещающие взгляды. Битва Зла с Добром продолжается. И еще не раз сойдутся в смертельном поединке демоны-разрушители и ангелы-истребители. Но не сегодня…
Когда бойцы преисподней ушли, Эй вздохнул с видимым облегчением и скомандовал:
— Возвращаемся.
Настроение у него было мерзкое. То, что по техническим причинам операция сорвалась, совсем не оправдывало досадного прокола, который он допустил, зная о зомбической сути противника. Нужно было зачищать тылы по мере продвижения, уничтожая потенциальных зомби.
Усомнившемуся в том, что я джентльмен, удачи не будет.
Хлынувшая в пролом вода загасила разлетевшиеся в разные стороны горящие щепки, и в трюме воцарилась густая темень. Она скрыла от наших взоров полчища бегущих в панике с корабля крыс, верещащего черта, стенающего Садко, матерящуюся на все лады Бабу Ягу и довольно фыркающих морских дев, устремившихся на волю, в родную стихию.
— Эй, пираты! — выкрикнул черт, пытаясь забраться на пока что сухое место, каковым, с его точки зрения на данный момент была моя спина. — Выпустите нас!
Поняв, что взывать к жалости корсаров — то же самое, что искать свинину в маце, то есть глупо и бесполезно, мой ангел-хранитель решил перейти от пассивного ожидания, если за таковое можно принять едва контролируемую истерику, к активным действиям. Звонко припечатав меня по макушке копытами, которые не иначе как подкованы, если судить по звону, он ринулся в лобовую атаку на люк. Сама атака осталась скрыта от наших глаз, а вот предшествующий ей крик «Банзай!» и последовавшие за ней треск сравнимых по прочности рогов и морёного дерева, а также плеск рухнувшего в воду тела позволили воображению дорисовать весь процесс.
На ощупь выудив из воды крылатое тельце черта, я сунул его за пазуху, где уже было так же мокро, но зато никто не затопчет в сутолоке.
— Я попробую пробиться наверх, — вызвался Добрыня.
— Лучше я, — предложил Дон Кихот, — тут головой действовать нужно.
Судя по звуку, раздавшемуся спустя несколько мгновений, он действительно решил воспользоваться головой. И в этом плане его мозговой штурм отличался от аналогичного чертячьего тарана лишь большей результативностью.
После третьего или четвертого гулкого удара люк открылся, и над ним склонилось перекошенное от багрового рубца через всю щеку лицо пирата.
— Сухопутные крысы, тудыть вас через колено. А ну не шумите! — проорал он, размахивая кривым ножом и чадящим факелом, но тут резко подскочивший уровень воды не только достал нам до подбородка, но и попал в поле его зрения. Сделав несколько глотательных движений широко раскрытым ртом, пират схватился за грудь и рухнул на голову благородному идальго. Ступеньки они считали на пару.
— Впечатлительный какой-то попался, — пробормотал я, вылавливая из воды Дон Кихота, который, как и все рыцари, совершенно не умел плавать. Хотя и особого страха перед водой не испытывал. Просто, попав на глубину, складывал молитвенно руки и вверял свою жизнь Господу и Деве Марии. Этот фатализм с практической точки зрения понятен — закованный в броню человек в воде движется как топор, то есть исключительно на дно.
На палубу я поднялся последним. Поскольку Дон Кихота, погруженного в вознесение хвалы Спасителю и матери его Деве Марии, пришлось буквально нести на плече, упершись этим самым плечом в рыцарский копчик.
Наверху уже ждала группа встречающих с ножами и топорами. Они захлопнули люк, даже не заглянув в него, чтобы проверить, куда делся их впечатлительный товарищ, и посему остались в неведении относительно пробоины в днище корабля. Иметь чуточку любознательности в данном случае им не помешало бы. Может, тогда они поинтересовались бы, по какой-такой причине мы промокли насквозь и теперь дрожим от холода под порывами весьма свежего ветерка. Видимо, отойдя от острова — резиденции ясеня-провидца, пираты стали удаляться от теплого течения, и его согревающее дыхание уже почти не чувствовалось.
— Молчать! — взревел пират, обладатель не только выдающейся как вперед, так и среди прочих челюсти, но и на диво бессмысленного взгляда бледно-голубых глаз. Он ткнул толстым как сосиска пальцем мне в грудь, угодив в черта, и персонально повторил свою просьбу, хотя я и рта не успел открыть. — Молчать!
Тут у меня из-за пазухи высунулось перекошенное лицо рогатого с нездорово позеленевшим пятаком. Он судорожно дернулся и избавился от попавшей в легкие воды. Стоящий напротив меня джентльмен удачи опустил взгляд на появившееся на его штанах пятно, человека, незнакомого с обстоятельствами его возникновения, наводящего на мысль об энурезе. Его коллеги по промыслу при этом заржали не хуже стада жеребцов. Хлопая при этом себя по коленям и невоспитанно указывая на мокрого товарища пальцами. Глухо зарычав, последний попытался ударить черта кулаком, который по размерам и крепости не уступит копыту взрослого бычка. Как и следовало ожидать, черт остался безнаказанным, ловко увернувшись. А вот я только крякнул, когда костяшки врезались мне в грудь, выбивая на коже отпечаток крестика, а из легких воздух.
И это ангел, которому должно хранить меня?
Поведя мутным взором по сторонам, я различил плывущие в воздухе пиратские рожи, на которых оставили отпечатки все доступные человеческому обществу пороки, сверкающие на лафетах сосиски пушек, уткнувшихся зачехленными мордами в опущенные щиты, реющий над головой черный флаг с перекошенным черепом над болезненно изогнутыми костями…
— Приведите смутьянов к капитану, — донеслось с верхней палубы.
Подхватив под белы рученьки (а откуда посреди зимы взяться загару?), пираты без особых церемоний доставили нас пред мутные от принятого алкоголя очи своего руководителя. Правый из которых подозрительно косит и нехорошо так бросается в глаза нездоровой белизной глазного яблока, в то время как левый непрерывно совершает вращательные движения, демонстрируя кровавые прожилки.
Слоняющиеся без дела джентльмены удачи столпились на верхней палубе в ожидании предстоящего развлечения. Люди они простые, к изыскам не приученные. Поэтому и радости у них в жизни простые и незамысловатые: ром рекой, продажные девки гурьбой… ну и беспредел разного толка: купца под килем протянуть, девицу скопом обесчестить, пассажира невезучего по доске пустить прогуляться, проповедника на рее вздернуть или собутыльнику финку под ребро сунуть, карточный долг списывая» В общем, развлекаются, насколько фантазия позволяет.
— Мы тоне… надеясь переключить внимание пиратов на более насущные проблемы, я попытался донести до их капитана горькую правду. Но моим благим намерениям не дано было осуществиться.
Первым на их пути встал весьма упитанный головорез в окровавленном переднике, который больше подошел бы мяснику, чем корабельному коку. Он вперевалку подошел к капитану и протянул залитую сургучом бутылку темно-зеленого стекла.
— Ваше вино, — вручая сосуд, произнес кок.
Капитан выхватил из ножен свою рапиру и резко взмахнул ею. Отбитое горлышко покатилось по палубе, роняя куски сургуча и капли ярко-красной жидкости.
Ополовинив бутылку под прицелом сотни завистливых глаз, капитан довольно причмокнул губами и, сыто отрыгнув, игриво подмигнул Ливии.
Я внутренне похолодел и напрягся, готовясь к стремительному броску.
Уловивший мое настроение Рекс присел на задние лапы. Густой мех на его загривке приподнялся, а рога, наоборот, опустились.
Спасая капитана от смерти, с вантов раздался крик:
— Корабль по курсу!
Отбросив недопитую бутылку вина, капитан пиратов выхватил из-за пояса подзорную трубу и, раздвинув ее, приложил к правому глазу.
— Сейчас посмотрим, что за индюшка спешит к нам навертел…
Прошло не меньше минуты, на протяжении которой предводитель джентльменов удачи водил подзорной трубой из стороны в сторону. Опустив трубу, он удивленно икнул и признался:
— Карамба! И три тысячи чертей в тощий зад моей благоверной! Ничего не вижу…
— С таким придурком там и четыре тысячи побывать могло, — прокомментировал услышанное черт. Проделал он это достаточно тихо, чтобы его крамольные речи не достигли чужих ушей.
Переложив трубу в другую руку, капитан схватил пальцами свой глаз и с легкостью вынул его из глазницы. Вытерев его о рукав фрака, он вернул стекляшку на место.
— А говорил что лучше настоящего будет. Эх, жаль, повесили мерзавца…
Приложив подзорную трубу к второму глазу, капитан тотчас обнаружил источник беспокойства впередсмотрящего.
— «Летучий Голландец», — с дрожью в голосе прошептал он, упал на колени и начал неистово молиться.
Весть, со скоростью степного пожара распространилась по кораблю. Рулевой попытался развернуть корабль, но он не отозвался на его усилия, продолжая целеустремленно двигаться вперед и только вперед. С моей точки зрения, причиной этого являются значительно возросшие масса корабля и его посадка. Но все равно от этого веет какой-то обреченностью, неумолимостью рока и непонятными явлениями, которые обычно приписывают потусторонним силам, на самом деле не имеющим к этому никакого отношения. В природе и без вмешательства высших сил хватает загадочного и необъяснимого. И порой эти проявления бывают весьма пугающими. Даже для меня. Что уж говорить о непросвещенных пиратах?
Скованные ужасом головорезы последовали примеру своего предводителя, беспрекословно склонив свои буйные головы перед неумолимым роком. Не прошло и пяти минут, как сборище отпетых негодяев и мерзавцев превратилось в группу кающихся грешников.
— Спаси и помилуй! Мамой клянусь, свечку поставлю за упокой всех мною убиенных душ… только дай памяти всех припомнить.
— Пронеси… и больше ни капли рома в рот не возьму… вот те крест!
— Прости прегрешения мои…
— Дай отмолить все грехи… их мне надолго хватит.
— Свят… свят… и бутылка рома.
Наблюдая необычное превращение рыкающих волков в смиренных овечек, я обнаружил, что кроме нашей небольшой группы на ногах стоять остался один только кок. Но и его взор словно прикован к стремительно приближающемуся кораблю, который, по-моему, никакого отношения к «Летучему Голландцу» не имеет. Как он должен выглядеть, я не знаю, но, если память мне не изменяет, на корабле-призраке никого не должно быть. А на приближающемся к нам судне хорошо виден шезлонг, стоящий на носовой надстройке, и сидящий в нем полуголый человек с увесистым томом в черной обложке на коленях.
— Нужно сматываться, — заявил Добрыня Никитич.
— Может, присоединим свои голоса в молитве Господу нашему? — засомневался Дон Кихот.
— Потом, — пообещал я, узрев лежащий на столе меч-кладенец и завладев им.
Если кто-то и заметил мои действия, то проигнорировал увиденное, не отвлекаясь от основного занятия.
Лишь недавно приобретенный ангел-хранитель, щекоча перьями крыльев мой живот, прошептал мне на ухо, отрабатывая ставку искусителя:
— Мочи гадов, пока не спохватились!
Отмахнувшись от его предложения, хотя и не из гуманных соображений, а здраво рассудив: зарубив одного, я почти наверняка привлеку внимание остальных. А их слишком много, чтобы так рисковать. Лучше воспользоваться случаем и смыться по-тихому.
— Отступаем к шлюпке, — скомандовал я, попятившись.
— А мои доспехи? — уточнил Дон Кихот.
— Забудь про них.
— Забыть?!
— Если хочешь, можешь сохранить о них память.
Ловко лавируя между молящимися пиратами, мы пробрались к ближайшей шлюпке и принялись отвязывать ее.
— А со второго корабля нас не заметят? — поинтересовалась Яга.
— Надеюсь, нет, — ответил я, покосившись на белеющий вдалеке парус. — Очень надеюсь.
К тому времени как мы справились с половиной морских узлов, «Летучий Голландец» приблизился и заскользил вдоль борта пиратского судна на расстоянии вытянутой руки.
Читавший книгу человек, привлеченный скрипом снастей, оторвался от нее и поднял на нас свой взгляд.
— Странно, — произнес он и захлопнул книгу, предварительно заложив страницу пальцем. Потом, обращаясь почему-то ко мне, поинтересовался:
— Табачку не найдется?
— Не курим, — растерянно ответил я.
— Нет так нет, — отозвался полуголый незнакомец. — И делать вам здесь нечего. Плавают где ни попадя…
Опустившись в шезлонг, незнакомец вернулся к прерванному чтению.
«Летучий Голландец» подернулся сизой дымкой и растаял, словно его никогда и не существовало.
— А где все? — спросил черт, высунув у меня из-за пазухи свою рогатую голову.
— Тоже исчезли, — перекрестился Дон Кихот.
Пройдясь по пиратскому кораблю, мы утвердились в своих подозрениях: все пираты куда-то исчезли. Вот валяется на полу полупустая бутылка со срубленным горлышком, а вот и капитанов стеклянный глаз, но его самого и след простыл. Как и всей его команды.
— Вот так подфартило, — заметил черт, стремительно выбираясь из нагретого места и принимаясь обследовать оставшееся бесхозным добро.
Отыскав пиратскую сокровищницу, мы обнаружили изрядный запас горячительных напитков и отобранные у нас вещи. Драгоценности и золото джентльмены удачи благополучно спустили во время предыдущей стоянки, а новых награбить не успели. Закрепив на поясе плеер, я радостно погладил его гладкую крышку. Он дорог мне как подарок Ливии.
Вернувшись на палубу, мы обнаружили стоящего у борта Садко, наигрывающего на своих гуслях какой-то нехитрый мотив.
Привлеченная его игрой, из морской пучины всплыла прелестная морская дева и поманила музыканта пальчиком. Недолго думая Садко поднял гусли над головой и прыгнул за борт. Поглотившие его волны вздыбились и опали. Словно ничего и не было.
— Утопился.
— Может, всплывет… — Перегнувшись через борт, я принялся высматривать его среди волн — не мелькнет ли?
Пиратский корабль вздрогнул и исчез, растаяв словно призрак. Лишившись опоры, я рухнул вниз. И тотчас покатился по песку, прикусив кончик языка.
— Где мы? — озираясь по сторонам, спросил Добрыня.
— Вернулись на остров.
— Но как?!
— Не знаю. Единственным разумным объяснением было бы волшебство, но… Оно ведь по-прежнему не действует, не так ли, Леля?
— Не действует, — подтвердила сестрица.
Черт согласно кивнул головой.
— Но «Летучий Голландец»… Странно все это.
— И что теперь будем делать? — спросил Дон Кихот, любовно поглаживая блестящий бок своих лат. Но когда он потянулся к мечу, которым обзавелся на пиратском корабле, то с огорчением обнаружил, что он исчез.
— Ничего нового на ум мне не приходит…
— Что за жизнь у бедного черта?! — воскликнул ангел-хранитель, взмахнув крыльями. — Бросайте меня за магический барьер. Только осторожно, а не как в прошлый раз. Я едва без перьев не остался.
Добрыня и в этот раз не подкачал. Взяв на руки скрутившегося калачиком черта, он отвел руку за плечо и мощно забросил верещащий (хотелось бы верить, что от восторга) пушистый комок с выглядывающими из него крыльями, рогами и хвостом за пределы антимагического барьера.
— А мы что будем делать? — поинтересовался Добрыня Никитич.
— Ждать, — ответил я, чувствуя, что не так давно уже говорил что-то подобное в точно такой же обстановке.
Опустившись на песок, я вытянул ноги.
— Я тебя люблю, — прошептала мне на ухо Ливия. Потеснив Рекса, она забралась ко мне на руки и прижалась к груди.
— Седина в голову — бес в ребро, — непонятно к чему произнесла Яга, подмигнув благородному идальго. — Пойду перекушу. Никто не желает составить компанию?
— Не откажусь, — согласилась Леля.
— И я что-то проголодался, — признался Добрыня.
— А я лучше по острову пройдусь, аппетит нагуляю, — заявил Дон Кихот.
Слушая равномерное дыхание задремавшей жены, я осторожно достал и закрепил в ушах комочки наушников. Надеюсь, эти дикари не испортили электронику. Утопив указательным пальцем кнопку пуска, я обнял за плечи Ливию и уставился на мерцающую невдалеке стену.
Жесткие аккорды, возникнув из тишины, обрушились на мои перепонки массированной атакой гитар и барабанов. Прорываясь сквозь них, раздался хриплый голос Борова, в котором слышится сдерживаемый рык:
Что такое? При виде медленно приближающегося к антимагическому барьеру корабля у меня возникло чувство дежа вю. Впрочем, внешним видом появившееся судно сильно отличается от своего предшественника — пиратского корабля, оно значительно меньше его по размерам и имеет всего одну мачту, зато вдоль его бортов тянутся ряды весел. Первым сквозь преграду прошла вырезанная из дерева носовая фигура, изображающая голову дракона с широко раскрытой пастью и торчащим вперед змееобразным языком. Ухватившись за драконьи надбровные дуги, черт расправил крылья и принялся махать мне руками и что-то кричать.
«Наконец-то!»
Я вскочил на ноги и помахал в ответ.
Возвышающийся за спиной черта человек, тряхнув густой гривой русых волос, приветствовал меня вскинутым над головой мечом. Стоящие вдоль бортов воины повторили его жест, завершив его звонким ударом о прибитые к бортам щиты.
Звон потревожил Ливию, и она, проснувшись, поднялась на ноги. Рекс для поддержания репутации рыкнул.
Корабль, послушный воле сидящих на веслах гребцов, повернулся боком и замер, демонстрируя свое длинное и узкое тело. Стоящие вдоль его низкого борта воины, в лохматых шкурах и в насунутых по самую переносицу шлемах, издали воинственный клич.
Черт схватился за голову и попытался прыгнуть за борт. Но стоящий за его спиной светловолосый воин, должно быть, конунг или ярл, оказался проворнее и успел перехватить рогатого за хвост и втянуть обратно.
— Дракар, — едва слышно прошептал я, холодея от дурного предчувствия. — Викинги.
«Вот ведь угораздило черта за помощью послать… Второй раз на одни и те же грабли…»
Человек, идущий за веру на костер, вызывает уважение, а посылающий на него по той же причине других — презрение. А ведь они оба делают одно дело.
Остановившись у зеркала, Пантелей замер, рассматривая свое обезображенное лицо. Щемящее чувство жалости к самому себе сжало его сердце, комок горечи подступил к горлу, на глаза навернулись слезы…
— За что? — вопросил горбун у отполированной до зеркального блеска поверхности. — За что мне это наказание?
Отражение не ответило. Оно со слезами на глазах смотрело на человека, заглядывающего в него из тога, трехмерного мира. Зеркалу и раньше не доставляло особого удовольствия лицезреть горбатую фигуру с крысиными чертами лица, а при нынешнем его разноцветье… ужас! Одно ухо больше другого раза в два, но это еще что, позавчера оно было просто-таки гигантским, словно у слона, и ложилось на плечо, к тому же уши различаются своей раскраской. То, что поменьше, — естественного грязно-серого цвета, оттенки второго варьируют от темно-багровой мочки до иссиня-черной верхней части. Нос вообще напоминает свежевскопанную картофелину. Весь такой шишковатый, с оспинами глазков и лохмотьями шелушащейся местами шкуры. Из-за распухших черных губ выглядывают гнилые зубы, с видимыми с первого взгляда в их неровных рядах вакансиями. Из-за этого при разговоре Пантелей иногда издает свист, не придающий внятности его бормотанию. В остальном же лицо горбуна представляет собой один огромный синяк разной степени заживания.
— О-хо-хо…. — скорбно вздохнул он, вытерев рукавом глаза.
Сидящий за столом в дальнем углу над тарелкой Ванюша сострадательно шмыгнул носом, чувствуя себя виноватым. А тут еще Локи потешается вовсю:
—
Ванюша поднял маску Локи на лоб. Порой ему казалось, что, кроме розыгрышей, на ум скандинавскому богу ничего не приходит. Если он не потешается над результатами какой-то проделки, значит, занят подготовкой следующей. Теперь ребенок начал понимать, за что Один — это у них самый старший бог, как у славян Сварог, — заточил шутника в маску. А когда разбуженный Мамбуней Агагукой Алатырь-камень развеял всю окрестную магию, кроме той, которая служит новоявленному божку, то исчезло и проклятие Одина. Пускай и частично: Но это позволило Локи не только глупенько хихикать и корчить маску в улыбке как раньше, но и общаться с тем, на ком она надета. А это уже прогресс после почти века вынужденного молчания. Осталось обождать, пока исчезнет магия амулета Агагуки, мощь которого, усиленная Алатырь-камнем, не дает Локи покинуть временную тюрьму и вернуться в свое тело, оставшееся в Валгалле. И как только эта магия исчезнет… он свободен.
— Пантелей, сделай то, Пантелей, сделай это, — кроша в булькающую в котле кашу одну морковину за другой, бормочет себе под нос горбун, — а у меня все косточки болят немилосердно. Все болит, и взглянуть страшно.
— До свадьбы заживет, — пообещал Ванюша. — Уже и сейчас почти ничего не видно.
— А? — обернулся Пантелей.
— Говолю, до свадьбы заживет.
—
— Какой свадьбы? — спросил горбун.
— Твоей.
— Я про нее ничего не знаю, — признался горбун. — А на ком?
— Найдем, — пообещал Ванюша, подумав, что можно будет попросить о помощи тетю Лелю. Она в таких вопросах специалист. Сама говорила.
— Один вы, пророк, к бедному горбуну сострадаете, один вы жалость имеете. Хотите Морковку? — неожиданно для самого себя предложил Пантелей.
—
— Хочу, — наперекор чужому совету и своему желанию ответил Ваня. И приняв протянутый овощ, воспитанно поблагодарил: — Спасибо. Только я съем ее позже. Сейчас что-то не хочу… наелся.
— Так возьми еще. — Пантелей чуть ли не насильно вложил в руки ребенка целый пучок связанных черешками бледно-желтых овощей.
— Спасибо, спасибо. — Сунув гостинец в карман, Ванюша поспешил откланяться. — Я пойду?
— Конечно, — попытался улыбнуться Пантелей. Если он надеялся так испугать ребенка, то напрасно, Ваня Бабу Ягу видел. — Захотите морковки — всегда милости прошу.
— Угу.
Покинув кухню, ребенок направился в тронную залу. Там у него было два дела. Одно обязательное и при этом не очень приятное — выслушивать рассказ Мамбуни Агагуки про то, какой он замечательный и как всем им повезло. Второе совсем не обязательное, но последствия его должны порадовать посеянными в рядах противника (а считать кем-то иным своих похитителей Ваня не собирался) сомнениями.
Войдя, Ванюша осмотрелся и, обнаружив дверь в подземелье распахнутой настежь, быстро сообразил, почему в зале нет ни Агагуки, ни его военного советника Отто. Они спустились к пленникам, надеясь узнать какую-то Большую Военную тайну. Отморозов тоже отсутствовал, с головой уйдя в исследование какой-то фантастической виртуальной вселенной. А это надолго…
Двигаясь вдоль стены, Ваня заглянул в чернеющий провал подземелья, но ничего там не рассмотрел и прошел немного дальше, остановившись у стеклянной трубы с блондинкой. Она, ласково поглаживая гладкий, блестящий шест кончиками пальцев, сделала несколько размашистых взмахов сбитыми бедрами, вокруг которых взметнулись перья коротенькой юбочки. Затем акробатическим прыжком запрыгнула на шест, обхватив его ногами, и откинулась назад, позволив гравитации продемонстрировать ее прелести, вывалившиеся из слишком узкого для них вместилища.
Ванюша стеснительно отвернулся.
—
Ванюша прогулочным шагом приблизился к пальме, якобы чтобы полюбоваться на обезьянку, которая и в самом деле весьма забавна, нащупал в кармане катушку ниток. Оглянувшись на раскрытую дверь в подземелье, он нырнул в стоящую рядом соломенную хижину, в которой Агагука проводит все ночи. Дрожащими от волнения руками Ванюша привязал нитку к лежащей в углу тростниковой циновке и расправил насыпанное на нее сено, служащее Агагуке постелью.
—
Пустив нитку по стенке, Ваня прицепил ее в паре-тройке мест к топорщащемуся из стены строительному материалу и прикрутил к дымовому клапану.
Совсем близко раздался свист, и Ванюша поспешно выскочил из хижины. Сердце трепещет, словно пойманная птица, испуганно мечущийся взгляд выхватывает открытую дверь в подземелье, в черном провале которого пляшут отблески огня, извивающуюся у металлического стержня танцовщицу и покачивающуюся на ветке обезьянку. И никого, кому мог бы принадлежать предупредительный свист. Бегом подлетев к пальме, Ванюша запрокинул голову кверху, словно бы рассматривая резвящегося в ветвях примата. Мартышка подмигнула ему и отсалютовала свободной лапой.
Ванюша с удивлением присмотрелся к обезьянке внимательнее. Какая-то она странная…
Из подвала показалась сперва синюшная лысина, а затем и весь Отто фон Неггерман, держащий плюющийся искрами факел над головой. Следом вышло и местное божество, недовольно кривя губы и теребя торчащее из носа костяное кольцо.
Мартышка пронзительно крикнула и принялась раскачиваться на ветке, что требует недюжинной силы и ловкости. Ведь у черта, в отличие от настоящей обезьяны, на ногах копыта, а не цепкие пальцы, и ими за ветви не ухватишься.
— Здлавствуйте, — громко произнес Ваня, обнаруживая свое местонахождение.
— А… мой пророк. Что делаешь?
— За обезьянкой наблюдаю.
— Скоро у тебя сотни таких обезьян будет, — пообещал Агагука. — Даже тысячи… Вот уничтожим прочих богов…
— Я-а — я-а, — закивал головой Отто фон Неггерман, фамилию которого Ванюша при произношении исковеркивал на свой манер, заменяя двойную «г» на «х», что в традициях русского народа. Павлу Отморозову это так понравилось, что он и сам начал величать эсэсовца подобным образом, позабыв излюбленное обращение «военный».
— А я, Мамбуня Агагука, не просто какой-то там божок. Нет. Это время — мое время. Отныне и навечно…
Ванюша сделал внимательное лицо, а сам задумался о своем. О том, как сильно он соскучился по маме и папе, по Рексу и Пушку… Интересно, как там поживает Пеппи? Вот хорошо будет на нем покататься! Если еще сделать доспехи, как у Дон Кихота… а не эти дурацкие, с нашитыми пластинами из фольги.
—
Сунув руку в карман, Ванюша нащупал тугой пучок морковок.
«Морковка…» — произнес он мысленно. И тут же, пораженный неожиданной мыслью, воскликнул: — Морковка!
— Что? — растерялся Мамбуня. — Какая морковка? При чем тут морковка?
— Я… я… угостить хотел. Вот.
— Вроде как подношение, — сообразил Мамбуня Агагука. — Давай.
Ваня протянул овощ, уже зная, как использовать оставшиеся у него бледные корнеплоды в своих целях. «Спасибо Дедушке Морозу за науку».
—
Ребенок лишь многозначительно хмыкнул, с нетерпением ожидая окончания лекции о величии Мамбуни Агагуки в исполнении автора, после чего можно будет выйти на улицу, где много-много снега.
Даже в раю не бывает безоблачных дней — ходить не по чему будет.
Во второй раз на протяжении одних суток оказаться в плену — это, знаете ли, слишком даже для неблагоприятного дня. Но моим мнением несговорчивая Судьба не поинтересовалась… и, как следствие, не приняла во внимание, вычерчивая свои кривые. Придется поспорить с ней.
— Во славу Одноглазого! — мощно прокричали на дракаре.
Синхронно ударив о воду веслами, викинги направили свой корабль к берегу.
— Дорогая, — обратился я к жене, — может, позовешь остальных?
— А…
— Я постараюсь без вас не начинать.
— Но…
— Если что, анекдот расскажу или песенку спою.
— Петь не надо, — взмолилась Ливия.
— Договорились. Поспеши же, любимая. — А то я не понимаю, что викинги, услышав мой вой, который песней наивно зовется, бросятся в бой, лишь бы только заставить меня замолкнуть.
— Уже бегу. — Сорвавшись с места, словно быстроногая и грациозная лань, она скрылась среди прибрежных зарослей.
Проводив любимую взглядом, я убрал наушники и приготовился к встрече с превосходящими силами противника. То есть взял в руки меч и растолкал храпящего на все лады оленя. Недовольно заворчав, он потянулся и открыл глаза.
— Подъем, лежебока!
— Фр-р?..
— У нас гости, — пояснил я.
Отряхиваясь, словно мокрый пес, Рекс вперил взгляд в стремительно приближающийся корабль. По тому, как затрепетали его ноздри, а с губ сорвалось тяжелое сопение, я понял — он готов к предстоящей схватке. Чего не скажешь обо мне. Я все же надеюсь уладить дело миром.
— Весла в небо! — рявкнул конунг (лучше назвать сержанта генералом, чем наоборот — обидится) и, ухватившись рукой за драконью голову, запрыгнул на борт.
«Да уж, ждать полной остановки транспорта здесь не привыкли… правила пользования общественным транспортом не для них писаны», — с непонятной тоской подумал я, сделав несколько шагов назад. А то элементарно задавит выскочившим на берег кораблем. Вон как разогнали! И тормозить не намереваются…
Рекса пришлось оттягивать за хвост, что никому другому не рекомендуется пробовать повторить. Ну что вы… лягаться он не будет — не конь все же. А вот забодать, затоптать и покусать очень даже может.
Дракар коснулся килем дна, что положительно сказалось на его скорости — она начала падать, и продолжил движение, гоня перед собой волну уже не воды, а песка.
Издав дикий вопль, в котором и профессиональный лингвист не смог бы вычленить ничего членораздельного, конунг спрыгнул на берег, размахивая мечом и демонстрируя мерзкого вида прыщ на самом кончике мясистого носа.
К тому времени когда дракар, навернув кучу песка, которой мог бы гордиться и карьерный экскаватор, замер, на его борту остался только черт. Не то чтобы я его там видел, но на берег его не ссадили..
— Здравствуйте! — поздоровался я. Надеясь все же, что излишняя вежливость как-то компенсирует небритую физиономию и меч-кладенец в руках.
— Кто ты? Живо отвечай!
— Меня зовут Лель, — сопроводив слова легким кивком головы, представился я, продолжая удерживать порывающегося в драку оленя. Пускай викингов немногим более трех десятков, но каждый из них опытный воин, прошедший жестокую школу походной жизни. Такой не только коня на скаку остановит, он и всадника с него собьет, про горящую избу и вспоминать не стоит — и войдет, и заберет все, что ему там приглянется.
— Какая разница, как тебя зовут? Ты свободный воин или раб, несущий господский меч?
— Мы не рабы, поделился я с конунгом прописной истиной, — рабы не мы.
— Хорошо.
«А диалог-то налаживается», — обрадовался я.
— Очень хорошо, — повторил конунг. — Будешь драться!
— Э…
— С ним.
Выступивший из-за спины конунга боец без долгих предисловий стукнул топором о щит и ринулся в атаку.
Времени рассматривать противника у меня не осталось. Отпустив Рекса, я взялся за рукоять кладенца двумя руками, но поднять его не успел. Оказавшийся на свободе олень словно распрямляющаяся пружина взвился в воздух. Беззвучно и целенаправленно, словно хорошо натасканный пес-убийца. Растерявшийся викинг не успел ударить, он лишь инстинктивно приподнял щит. И оленьи рога ударили в него, а не в лицо. От неожиданно мощного удара воин не удержался на ногах и покатился по песку.
Я похолодел и, схватив оленя за задние копыта, попытался оттащить от поверженного противника. В ответ Рекс хищно рыкнул (дайте мне кисти, и я разукрашу его в оранжево-черную полоску) и клацнул клыками в непосредственной близости от опасно открывшейся яремной вены скандинава. Викинги возмущенно зашумели, но в поединок вмешиваться не стали, ожидая команды конунга, а тот смотрел на происходящее широко распахнутыми глазами и хлопал губами.
— Зверь будет моим, — наконец изрек конунг, наивно не поинтересовавшись мнением моего рогатого скакуна.
— Добрыня, помоги! — заметив выскочившего из зарослей богатыря, взмолился я.
— Сейчас, — ответил Добрыня, выворачивая ближайшее деревце, что, по его мнению, в данной ситуации куда уместнее скромной булавы. Былинные богатыри — защитники не только отечества, но и матушки природы, так что каждый из них не ограничивается посадкой одного дерева, а в бытность отроком высаживает целую рощу — тут Гринпис может быть спокоен, экологическое равновесие соблюдено. — Как в добрые старые времена: плечом к плечу, стеночка на стеночку…
Дон Кихот попытался вооружиться таким же образом. Но не рассчитал сил и, сорвав спину, болезненно ойкнул и замер, изогнувшись буквой «зю».
— Да Рекса же помоги держать!
— А я думал, это тебе опасность грозит…
Вдвоем нам удалось оттащить оленя от его законной добычи.
Чудом спасшийся викинг поспешил укрыться за спинами соплеменников, бормоча под нос что-то про воплощение воинственного Тора.
— Будешь сражаться со мной, — заявил конунг, бросив быстрый взгляд на богатырскую стать Добрыни и решив остановить свой выбор на мне. Он принял поданный воинами рогатый шлем и круглый щит.
— Простите, это вы мне? — на всякий случай уточнил я.
— Да. — Викинг, сделав глоток из отвязанной от пояса фляги, отбросил ее в сторону и поднял меч над головой.
Мне не осталось нечего другого, как препоручить моего излишне воинственного олешка Добрыне, а самому взяться за меч-кладенец. Эх, где моя прежняя силушка…
В глазах конунга плеснулось кровавое безумие, и он, безмолвно, словно призрак, и стремительно, словно молния, ринулся на меня.
Став человеком, я утратил бессмертие, нечеловеческую реакцию и изрядную долю физической силы, но той, что осталось, в добавление к вековому опыту, хватило, чтобы вполне надежно удерживать в руках кладенец.
— Ух! — нанося удар сверху вниз, крякает конунг.
— Хэ… — блокирую его я.
— Эх! — Лезвие меча, завораживающе мерцая и издавая леденящий душу свист, чертит полукружие на уровне моих коленей.
Но мои ноги к тому времени были значительно выше. Откуда только повышенная прыгучесть взялась?
Конунг, увлеченный инерцией удара, открылся, и кладенец тотчас воспользовался случаем, нанеся ответный удар в голову. Не успевая закрыться мечом или щитом, викинг подставил под клинок изогнутые рога, венчающие шлем. Несколько разочарованно звенит сталь. Ослепленный сползшим на глаза шлемом, конунг отпрыгивает назад, не видя, в каком уязвимом положении оказался я, растянувшись у его ног. Кладенец дергается вдогонку ослепленному противнику, но я своим весом удерживаю его на месте. Сил протянуть меня по песку волоком у клинка не хватает.
Викинги, желая подбодрить своего предводителя, принимаются выбивать незатейливую мелодию.
Бум-м-м… — гудят под рукоятями мечей и топоров щиты, обтянутые одеревенелой кожей. Наблюдается некое сходство с барабанами.
Откатившись в сторону, я вскакиваю на ноги и сплевываю набившийся в рот песок.
Бум-м-м… — В такт ударам пульсирует кровь в ушах.
Отбросив в сторону шлем, конунг громогласно ржет, ибо смехом эти звуки мне не позволяет назвать совесть — да простят меня кони, — и, сплюнув под ноги, снова бросается в бой.
Бум-м-м…
— Хай! — восклицают викинги.
Бум-м-м…
Его атака оказалась слишком стремительной и неожиданной — для меня, но не для меча-кладенца, встретившего порыв викинга глухим блоком и ответным выпадом. В качестве комплимента самому себе могу сказать, что я ему не только не мешал, но сумел добавить к удару и свою силу. Клинок с легкостью рассекает щит. Сорванные с кожи медные наклепки летят во все стороны, сверкая в солнечных лучах.
— Хай!
Бум-м-м…
— Проклятье! — Отпрянув, конунг с силой бросает в меня обломок щита.
Уклониться я не успеваю.
— Черт, — шепчу я, вытирая с губ кровавую юшку. В груди волной поднимается злость. Спрятанный в глубине души Зверь неистово рвется с цепи.
Бум-м-м…
— Сейчас-сейчас, — бормочет мой рогатый ангел-хранитель, пытаясь перелезть через борт дракара. Что весьма сложно, учитывая связанные за спиной не только крылья, но и руки. — Продержись еще чуть-чуть… а то мне в конторе рога открутят… в обеих.
Стремясь развить успех, конунг прыгает вперед, мощным взмахом из-за плеча целя мне в шею.
Поднырнув под мелькнувшую сталь, я резко посылаю меч-кладенец снизу вверх. Лезвие задевает волосы викинга, и прядь цвета зрелой пшеницы, кружась, ложится на песок.
Бум-м-м…
И гортанный выкрик:
— Хай!
Бум-м-м…
Отскочив друг от друга, мы с конунгом переводим дыхание, втягивая воздух со свистом, как кузнечные мехи, и прожигая друг друга полными ненависти взглядами.
Бум-м-м… бум-м-м…
Глаза викинга наливаются кровью и выпучиваются, на сведенных судорогой губах появляется пена.
— Вам плохо? — интересуюсь я.
Конунг почему-то принимает вежливый вопрос за оскорбление и с ревом бросается, размахивая мечом, словно дровосек топором — однотипно, но с нечеловеческой мощью. Он словно обезумел, совершенно игнорируя защиту и стремясь к цели с настойчивостью бультерьера. Пару моих выпадов, оставивших на его щеке и руке кровоточащие порезы, викинг игнорирует. Мне приходится уйти в глухую защиту, отступая под градом обрушивающихся со всех сторон ударов.
— Хай!
Сглотнув горько-сладкую от желчи и крови слюну, я чувствую, как отчаяние запускает свои холодные коготки мне в мозг, парализуя его страхом. В ответ в сердце вскипает злость.
Бум-м-м…
Кладенец начинает мелко вибрировать в моих руках, словно адреналин, несущийся по моим венам, подстегнул и его.
Единым порывом, слив устремление меча и свое собственное, я встретил очередной удар конунга не блоком, а ответным ударом. Жалобно взвизгнула сталь его меча, брызнув осколками. Но конунг, не обращая внимания на укоротившийся более чем на две трети клинок, прыгнул на меня. Кладенец, выписав восьмерку, принял его грудь на свое острие, с легкостью пропоров шитую железными бляхами рубаху и войдя между ребер.
— Убью! — плюя мне в лицо кровью, ревет конунг. Рукоять его меча опускается мне на голову. Раз… другой…
Бум-м-м… — доносится издалека едва слышимый звук. И не разберешь сразу, что это: сердца стук или отзвуки далеких раскатов грома?
Растерявшись от обилия мельтешащих перед глазами светлячков, я не сразу понял, что означает непомерная тяжесть, рванувшая меч-кладенец из моих рук.
Стон срывается с губ.
И тишина… нехорошая, липкая… жадно цепкая.
В себя я пришел от нежного прикосновения теплых рук.
— Любимый… — шепчет Ливия, повторяя словно заклинание: — Любимый.
Нежность комком подступает к горлу, на глаза наворачиваются слезы, а голос звучит хрипло, словно простужено:
— Все хорошо, родная.
На склонившихся ко мне лицах явно написаны облегчение и радость.
— Мы победили! — торжествующе верещит черт и, перебравшись-таки через борт, с плеском падает в воду. — Тону! Спа… — Буль-буль…
Бросившись на помощь рогатому утопающему, друзья оставили меня на попечение супруги.
Улыбнувшись ей, я одними губами шепчу:
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, — отвечает она, целуя мои глаза.
Может быть, сейчас не время для таких слов? И не место? В моих руках все еще зажат окровавленный меч-кладенец, рядом, зарывшись лицом в песок, вздрагивает поверженный конунг, чуть поодаль замерли викинги… Не время и не место… Но от этих слов на душе становится светлее. Пусть совсем немножко, но этого достаточно, чтобы из пепла отчаяния, подобно мифической птице Феникс, возродилась надежда.
— Твой ангел-хранитель? — держа за хвост черта, интересуется Добрыня Никитич. Получи — распишись.
— Положи на песок, пускай сохнет.
— Да-да, я покудова на бережку полежу, а вы добейте остальных дикарей, пускай знают, как полномочного представителя ада и рая за хвост хватать и руки узлом морским вязать.
Викинги, с момента гибели своего конунга не проявлявшие никакой активности, зашевелились, о чем-то тихо переговариваясь. Затем из их радов вышел седовласый дед самой что ни на есть друидской внешности, от воина у него только и есть что вышитая бляхами рубаха, массивный мясницкий топор в руках да шлем на голове. Почему-то однорогий. Двигаясь нарочито неспешно, он приблизился к нам и, глядя мне прямо в глаза, нараспев заговорил:
— Я Герольд Мудрый, сын Герольда Счастливого и внук Герольда Быстрого свидетельствую победу и подтверждаю честность поединка. Гарантом моих слов служат всевидящее око Одина и валькирии, унесшие душу почившего в кровавой битве Эрика Могучего к вратам Валгаллы. Назови же нам имя свое и прозвище, могучий победитель.
— Лель, — откашлявшись, представился я. То, что викинги послали парламентера, вселяет надежду. — Просто Лель.
— Лель Скромный, — тотчас прозвал меня Герольд Мудрый. — Веди же нас к грядущим победам.
— С повышением, конунг суперскромный, — искренне поздравил меня черт.
— Ну что же, Герольд Мудрый, — с трудом ворочая языком, произношу я, — грузитесь на корабль, мы присоединимся к вам чуть позже.
— Будет выполнено, — заверил меня седовласый викинг, подойдя к поверженному Эрику. Взмахнув топором, он отрубил трупу голову и, подняв ее за волосы, улыбнулся мне:
— Сделаю из нее кубок победителя, чтобы тебе вино слаще пилось.
— С-спасибо, — чувствуя тошноту, ответил я.
Когда викинги загрузились в корабль, Дон Кихот осторожно поинтересовался:
— А им можно доверять?
— Не знаю. Но иного способа добраться до острова Буяна у нас нет. Посылать же черта за кораблем в третий раз я не рискну — пиратов и викингов для одного дня больше чем нужно. К тому же поддержка нескольких мечей в предстоящем деле нам не помешает.
— Значит, плывем?
— Плывем.
На дракар мы погрузились за полчаса. Из которых сама погрузка отняла всего минуту-две, остальное время пришлось потратить на то, чтобы уговорить черта повторно ступить на палубу судна коварных викингов.
Наконец нам это удалось.
— Плывем на остров Буян, — распорядился я.
— А где это?
— Там, — махнув рукой, я указал ориентировочное направление.
Яга согласно кивнула и улыбнулась.
Викинги, подозрительно побледнев, попрыгали за борт и столкнули судно с мели.
— Весла на воду! — скомандовал первый по правому борту гребец. — И раз!
Дракар вздрогнул всем корпусом и устремился вперед.
Забравшись на нос корабля, я ухватился за гладкую от частого контакта с руками викингов голову дракона и подставил пульсирующее болью лицо свежему морскому бризу. Прижавшись к моему плечу, рядом замерла Ливия.
— А ваша лодка, случайно, не «Титаником» зовется? — поинтересовался черт у Герольда.
— Нет, — ответил седой викинг, задумчиво теребя бороду. — «Плывущий по волнам», а что?
— Да так, навеяло что-то… А название хорошее реалистичное, — похвалил он.
— Лучшее, — без лишней скромности уточнил Герольд Мудрый. — А ты сам из какого народца будешь? Не брауни случаем?
— Нет.
— И то правда, у них крыльев нет. Может, фея?
— Что за гнусные намеки? Я мужик.
— Совершенно верно. У фей рогов не бывает.
— Это почему?
— А ты про феев когда-нибудь слышал?
— Нет.
— Вот поэтому…
Удалившись от острова, викинги подняли весла и отдались на волю волн и небольшого прямоугольника паруса, жадно ловящего ветер.
Спали в три смены, по той простой причине, что места в дракаре для того, чтобы лечь всем одновременно, не хватает.
К утру теплое течение осталось далеко позади, обозначенное лишь белесой туманной дымкой, и зимний морозец заявил свои права. Пришлось кутаться в предложенные Герольдом волчьи шкуры, служащие одновременно одеялом и шубой.
— Доброе утро! — протирая глаза, объявил Дон Кихот.
— Для кого и доброе, — начал черт, высунув из-под шкуры лишь самый кончик пятака, — а кому и….
— Чудище морское! — крикнул стоящий на носу дракара викинг, указывая на забурлившую в полусотне метров од курсу воду.
Одновременно бросившись смотреть, мы едва не перевернули корабль, что внесло некоторую панику и не дало мне рассмотреть сам процесс всплытия морского существа.
— Какое оно огромное…
Всплывшее чудовище больше всего напоминает доисторического динозавра плезиозавра, или же Лох-Несское чудовище. Такое же вытянутое тело с двумя парами широких плавников, длинные хвост и шея, небольшая (в сравнении с телом) голова с широким лягушачьим ртом и парой немигающих глаз. Вот только динозавров таких размеров не существовало. Тут скорее на ум приходит Кракен, по легендам охватывающий Землю своим телом, чтобы ее, значится, не разорвало от распирающих изнутри газов. По самым скромным подсчетам длина морского чудовища от кончика хвоста до головы составляет не менее четырех сотен метров.
— Приплыли, — обреченно вздохнул черт, неумело пытаясь перекреститься. С пальцев соскочил электрический разряд и болезненно укусил его в пуп.
Морское чудище подняло голову над водой и принялось покачивать ею из стороны в сторону, словно кобра перед дудочкой факира.
— Поворачивай! — скинув оцепенение, проорал я, сопровождая приказ тычками и пинками. — Быстрее!
Дракар заскрипел и начал медленно поворачиваться. Слишком медленно для того, чтобы избежать столкновения с возвышающимся на пути существом.
Но до столкновения дело не дошло.
Морской змей издал мелодичный свист и широко распахнул пасть, демонстрируя устрашающего размера зубы, которым и кариес нипочем. Миг — и дракар исчезает в его бездонной пасти.
Вопль животного ужаса раздался уже в абсолютном мраке.
— А-а-а!!!
И лишь черт повторяет словно молитву:
— Пронеси… пронеси…
— Черт, — напомнил я рогатому, — нас уже проглотили.
— Знаю. Одна теперь у нас надежда — если его круто пронесет. И он не успеет нас переварить.
Слов для ответа я не нашел…
Любовь зла — полюбишь и козла.
— Где мы? — удивленно спросил косматый воин, подняв зажженный факел над головой.
— Скорее здесь, чем там, — проницательно заметил Дон Кихот. — Хотя, может быть, и наоборот.
Больше всего место, где мы находимся, напоминает средних размеров полузатопленную пещеру, затхлый воздух которой отдает вонью тухлой рыбы и гниющих водорослей.
— В желудке морского чудовища, — заявил Герольд Мудрый. — И я знаю, что нам нужно делать. В древних сказаниях про то были истории. Нам наука и пример для подражания.
— И что же? — спросил я.
— Тебе, Лель Скромный, как самому достойному среди нас, надлежит вооружиться мечом своим и разрубить, чрево проглотившего нас зверя.
Я лишь скептически хмыкнул, представив себе эту картину, но при взгляде на приободрившиеся и посветлевшие от открывшихся перспектив лица викингов понял, что они подобную галиматью восприняли вполне серьезно, как инструкцию к действию.
— Мне кажется, мы не в желудке, — произнесла Ливия, коснувшись моего локтя. — Вон те сталактиты ничего вам не напоминают?
— Ребра? — предположил я.
— Думаю — зубы, — ответила моя лучшая половинка.
— Зубы?
— Скорее всего.
— Какие в желудке могут быть зубы?! — удивился Герольд.
— Мне кажется, мы еще в пасти.
— Не может быть!
Оказалось, очень даже может, поскольку в следующий момент вода в пещере всколыхнулась, качнув дракар, отчего мы все попадали на дно, и сталактиты устремились вверх, открывая нашим взорам стремительно увеличивающееся пятно света.
— Сейчас будет жевать, — предположил черт.
— Скорее глотать, — из вредности не согласилась Баба Яга.
Но морской змей не сделал ни первого, ни второго, он выплюнул находившуюся в пасти воду вместе с нашим многострадальным корабликом. Начальное ускорение, переведшее наше плавсредство под юрисдикцию воздушного флота, пресекло попытку подняться на ноги, и поэтому краткий миг полета весь экипаж и мы заодно провели вповалку на дне дракара.
Приземлился корабль на воду, зачерпнув изрядное ее количество своим бортом. Черт испуганно взвизгнул и попытался забраться мне на голову. Викинги дружно сорвали с голов свои рогатые шлемы и принялись вычерпывать ими воду, продемонстрировав таким образом многофункциональность своего снаряжения.
Когда угроза затопления миновала, мы смогли перевести дух и осмотреться.
Пещера, в которую принес нас морской змей, представляет собой грот естественного происхождений, образованный в толще богатого хрусталем, чьи вкрапления сияют словно звезды, скального образования. Этих звездочек так много и все они столь ярки, что вполне справляются с ролью осветительных приборов, позволяющих оценить величие подводной пещеры. Купол ее имеет форму условно сферическую, хотя и с множеством выступов, трещин и шероховатостей. Пол скрыт водной толщей, в которой то и дело мелькают удивительные светящиеся рыбины. Лишь в одном углу он возвышается над поверхностью воды, образуя небольшой островок, обильно усыпанный обломками кораблей и скелетами крупных рыб. Входа в грот, равно как и выхода, не наблюдается. Можно предположить, что он расположен ниже уровня воды, что позволяет удерживать воздух в этом гигантском каменном мешке.
— На зиму запасается, — с видом знатока объяснил наше появление здесь черт, разминая крылья и хвост, больше всего пострадавшие во время падения.
Морской змей, не отрывая от нас взгляда, вытянул губы трубочкой и засвистел. Испуганно метнувшееся эхо заблудилось во всех этих «до», «ре» и «ми» и, забившись в трещину, заткнулось.
Покончив с музицированием, чудище решило поиграть в мячик, используя в качестве последнего дракар. Двумя пинками выбросив его на остров, морской змей исполнил минорную мелодию и нырнул, оставив нас гадать о причинах такого его поведения и строить абсурдные планы на будущее.
— Мы пропали, — обреченно произнес один из викингов. — Мы пропали…
Второй, не говоря ни слова, приложился шлемом о борт. Раз, второй…
— Стукни его, — попросил я Герольда.
— А почему я?
— У тебя удар послабее будет — ты же у нас мудрый.
Польщенный мудрец отвесил впавшему в безмолвную панику соплеменнику оплеуху.
— За что? — удивился бородач, повернув к нам свое обиженное лицо в ромбовидных шрамах, оставленных некогда врезавшейся в кожу сетью.
— Сохраняй спокойствие, — посоветовал я. — Не нужно головой биться.
— Да я спокоен. Просто кто-то упал на мой шлем, и он погнулся — вот и ровняю. А то мозги жмет.
— А… у… — только и смог ответить я. После чего со стуком захлопнул рот.
Спрыгнув с корабля на островок, я решил пройтись по нему: ноги размять и осмотреться заодно. Герольд Мудрый и черт увязались за мной. Последний, забравшись мне на плечо, свесил копыта и принялся делиться своими умозаключениями.
— А ты видел, каким взглядом на меня твоя сестренка смотрит?
— Нет. А каким?
— Влюбленным.
— Может, она съела чего не того?
— И Яга тоже, — словно не слыша сарказма в моем голосе, продолжал рогатый. — Да и твоя же… кх!.. Может, я обладаю каким-то магнетизмом для женского пола?
— Несомненно.
Следовавший по пятам викинг в разговор не встревал, лишь морщил лоб, словно пытаясь думать. С непривычки этот процесс, видимо, был болезненным.
— А чего это ты такой грустный? — стукнув меня копытами по ключице, поинтересовался черт.
— Боюсь, мы в безвыходной ситуации… сожрет нас змей морской.
— Я спасу тебя, — с пафосом пообещал черт, наверное, вспомнив о возложенных на него обязанностях ангела-хранителя, коему надлежит, как видно из названия, хранить меня в целости и сохранности.
— Едва ли ты сможешь своим щуплым телом насытить такую громадину, — логично усомнился в выполнимости обещания рогатого Герольд Мудрый.
— Я имел в виду несколько иное. Спрятаться с моим щуплым (на этом слове черт сделал ударение, акцентируя наше внимание) телом мне не составит большого труда, а, как выберусь на свободу, поставлю… найму кого-нибудь, чтобы поставил за тебя свечку. И такую докладную начальству накропаю, что тебя сразу в великие святые и великие грешники зачислят.
— Лель, дорогой! — окликнула меня Ливия.
— Что, любимая?
— Наберите там дровишек сухих — обед разогрею.
— Хорошо.
На пару с Герольдом мы набрали по охапке щепок и направились к лежащему на боку дракару.
— Кости акульи, — пнув ногой усаженную зубами рыбью челюсть, сказал викинг. — Все акульи. Других нет.
— Значит, морской змей питается исключительно морскими хищницами.
— И правда! — удивился черт. — А где человеческие? Кораблей разбитых словно на кладбище погибших кораблей, а следов экипажей нет.
— Может, оно их с костями заглатывает… — пожав плечами, сказал я.
— Или здесь есть какой-то выход, — предположил черт.
— Или людей хоронят на дне морском, — выдвинул малоперспективную версию Герольд Мудрый.
— Давайте не будем гадать!
— Давайте, — не стал спорить со мной черт. — Тем более что карты я потерял, а кофейных деревьев в этих широтах не произрастает.
Благодаря запасливости викингов трапеза вышла обильной, а женские руки привнесли в нее домашнее тепло и вкусовое богатство.
— Ням-ням, — заявил черт, — пальчики оближешь.
Сказал — сделал. Вот бы в других вопросах мой рогатый ангел-хранитель проявлял подобную исполнительность.
Но насытиться вкусной пищей и понежиться в эфемерном ощущении домашнего комфорта нам не дали.
Первыми водную гладь вспенили дельфины. Штук пять-шесть. Стремительно выпрыгнув, они дружно совершили в воздухе сальто-мортале и свечками ушли в воду.
Следом за единственными союзниками человека среди бескрайних океанских просторов появился… появилась… в общем, появилось что-то нелепое до абсурда. Нет, конечно, как человек, весьма хорошо знакомый с голливудскими фильмами и реальностью преисподней, я видал существа и более удивительной формы, но такого выражения лица мне до сих пор видеть не доводилось. Разве что… Стоп! О политике ни слова. Просто попытаюсь словами передать то, на что и смотреть больно. И начну, пожалуй, с х… впрочем, зайду-ка я с обратной стороны и первым опишу хобот, а до хвоста доберусь по ходу дела. Если при слове «хобот» в вашем воображении возникла та конечность слона, которая заменяет толстокожим гигантам руку, то лучше вообразите лобный нарост индюка и расположите на подбородке. Полуметровый пожеванный шланг бурого цвета с множеством подвижных щупалец на самом окончании. Рот существа находится там, где и положено, вот только развернут он на девяносто градусов и снабжен обилием острых как иголки и погнутых как крючки зубов. На месте носа торчит острый костяной клюв, из боковых прорезей которого, приблизительно на половине длины, то и дело выглядывают голубые глазки на телескопических усиках. Кроме пары этих крохотных органов зрения на морде существа располагается еще один глаз. Огромное иссиня-черное блюдце на лбу, окруженное обильной щетиной и снабженное костяным веком. Уши у существа расположены на затылке. Причем все четыре.
«Эка невидаль!» — скажете вы. Оно-то конечно… но существо, при его-то внешности, еще и улыбалось. По крайней мере мне так хотелось бы думать. Поскольку при относительно небольших размерах — если сравнивать с доставившим нас сюда морским змеем, — оно выглядит весьма опасным. В целом, а не лишь его улыбка. Вытянутое тело с широкой грудной клеткой, развитыми плечами и мощными плавниками хвоста характеризуют существо как отменного пловца, вода которому — родная стихия. А ее вон вокруг сколько — цельный океан и несколько морей в придачу. А длинные руки с канатами жил и изогнутыми на манер кинжала ногтями говорят о бойцовских качествах.
Существо, похрюкивая, приблизилось к нам и принялось внимательно изучать, вперив взгляд вытянувшихся на усиках глаз.
— Кто это? — нервно икая, поинтересовался черт.
— Древний демон, — держась за моей спиной, ответила Ливия, пытаясь незаметно его перекрестить. Без какого-либо, впрочем, результата.
— Мерроу[11],— поделился догадкой Герольд Мудрый.
Его соотечественники с воодушевлением переглянулись и обменялись непонятными шуточками про скучающих красоток и готовность помочь кое-каким уродам обзавестись рогами. Каким именно способом, я не понял, но едва ли викинги подразумевают передачу в чужую собственность своих рогатых шлемов.
Целая гамма чувств отразилась на лице существа. Знать бы еще, каких именно?
— Э… — взвалив на свои плечи тяжкий груз ответственности, начал я. Но тщательно подбираемые слова ни в какую не хотят выстраиваться в предложение, а мечутся, словно выводок перепуганных тушканчиков, — У… это… рад несказанно и… счастлив лицезреть.
Существо внимательно выслушало мою несвязную речь и ответило, весьма удивив этим меня.
— Что? — переспросил я, не поняв ни слова, хотя и ухватив каким-то чудом не очень гостеприимный смысл приветствия.
Оно повторило, стараясь произносить слова внятно и медленно:
— Кака одонака мене надоедака всяка дарможряка. И нафигака Червячакика иха притянака сюдака?
— Что этот ихтиандр сказал? — заинтересовался черт, прищурив один глаз.
— Что несказанно рад нас видеть, — своими словами перевел я, немного слукавив.
Видимо, моих слов в переводе оказалось слишком мало, поскольку трехглазое существо от удивления забыло о необходимости держать себя на плаву и, неловко нырнув, наглоталось воды. Отплевавшись, оно поманило к себе дельфинов и принялось что-то насвистывать, сопровождая свое действо усиленной жестикуляцией. Дельфины слаженно хрюкнули и, ударив хвостами, ушли подводу.
— Серьезный начальник, — с неподдельным уважением протянул черт.
— Незаменимые помощники? — пытаясь завязать разговор, поинтересовался я.
— Тебяка не всяровняка?
— Дельфины, — пояснил я, указав вслед уплывшим млекопитающим подотряда зубатых китов. Мне показалось, что он просто не понял, о ком я говорю…
— Одонака совсема тупяка, — покачало головой трехглазое существо. — Полняка дауняка.
Не разобрав ни слова из сказанного, я тем не менее решил, что диалог налаживается, и опустился на корточки, не желая смотреть на собеседника слишком уж сверху вниз.
— Сами-то мы не местные, случайно здесь оказались…
Не в силах слишком долго пребывать в роли стороннего наблюдателя, черт забрался мне на плечо. Привычно левое.
— Эх, сейчас бы косячок забить да пыхнуть так, чтоб сера в ушах дымиться стала, — мечтательно произнес он. — И пивком отполировать.
— Пивка с копченым лещиком — это дело, — согласился я. И поинтересовался у трехглазого жителя глубин:
— А какое ты пиво предпочитаешь: светлое или темное?
Существо неопределенно хмыкнуло, но до ответа не снизошло.
— А я самогон предпочитаю, — честно признался черт. — И спирт.
— Водяка, самогоняка всяка хорошака и вкусцяка, — оживился трехглазый собеседник, восторженно ударяя хвостом по воде. Даже выражение его лица утратило свою непонятную чужеродность. Подумав немного, он добавил: — Нямонямака, одонака!
— Так чего ты нам тут баки паришь?! — встрепенулся черт. — Головастик-переросток океанический! Мигом дуй за пузырем — встречу взбрызнем.
— Незяка, одонака. — Последовавший за этим признанием тяжелый вздох показал, что таки да — нельзя!
Но мой неисправимый ангел-хранитель, не желая верить очевидному, трактовал сказанное по-своему.
— Твоя правда, одну бутылку нельзя — мало. Бери сразу ящик… или два? Нет! Лучше три.
— Женяка… стервяка! Запреща-а-ака…
— Что это с ним? — взволновалась Ливия, наблюдая за гримасой, исказившей трехглазое лицо, — Черт! Ты до чего человека довел?
— А я тут при чем? — удивился черт, спрыгнув с моего плеча и отбежав в сторону.
— Ты ведь почти ангел, — укорила его моя дражайшая половина. — Тебе ведь такое доверие выказали… А ты?
— Да чего я такого сказал?! Предложил выпить? Никто ведь не заставляет. Не хочет — пускай не пьет.
— Моя хотяка самогоняка, — сообщило морское чудо, причмокивая губами.
— А чего ты его на путь порока толкаешь, а? — уперев руки в боки, строго поинтересовалась у черта моя супруга. Черт побледнел. Да, признаться, я и сам ее в такие моменты побаиваюсь, несмотря на ее ангельское происхождение. — Тебе какие наставления давали?
— Разные. Я список составил и в алфавитном порядке назубок выучил. Вот слушайте. Пункт первый — Аделаида. Это моя теща. Чтоб ей на старости лет в праведницы попасть! Может, в рай переедет, без права переписки. Вот житуха пойдет… Ага! Значит, она сказала, без шорт для похудения не возвращайся — прибью. Пункт второй — Вакханида. Младшенькая моя… в этом веке. Тамогочи хочет.
— А ты настоящую зверушку подари, — предложила Ливия.
— Откуда такая жестокость? — удивился черт. — Маленькая она еще, чтобы щенков да крольчат мучить, пускай электронных голодом морит. Так дешевле. Пункт третий — Гнилоуста. Три четверти мои драгоценные.
— Кто?
— Спутница в беззаконном браке.
— Дражайшая половина, что ли? — сообразил я.
— Это у тебя половина, — вздохнул черт, — а у меня три четверти. Если опять до четырех пятых не поправилась…
— Придумяка! — радостно воскликнул обитатель океанических глубин. — Моя суперяка умняка! Вас пригласяка в гостяка и…
Развить мысль ему не дали. И моя команда здесь ни при чем.
Из глубин выскочили пятиметровыми торпедами дельфины, заполнив воздух веселой трескотней. Вслед за ними из воды на берег выбралась юная дева необычайной красоты. Длинные волосы черной накидкой налипли на белоснежные плечи и целомудренно прикрыли спелые полукружия грудей, высоко вздымающиеся при каждом вздохе. Струйки воды, сбегая по мраморной коже, собираются в ложбинке между ними и дальше веселым ручейком спешат по плоскому животу все ниже и ниже… а пупка, чтобы образовалось озерце, у нее нет. Томный взгляд голубых глаз, окруженных кукольными ресничками, прошелся по рядам викингов, вызвав дружный вздох восторга и вожделения. Словно в ответ на их реакцию морская дева томно зевнула. Ее пухлые губки приоткрылись, продемонстрировав белоснежные зубки, между которыми мелькнул кончик розового язычка, сняв скопившуюся на верхней губе капельку морской воды. — «Чем же необычна ее красота? — спросите вы. — Обыкновенная красавица с обложки глянцевого журнала в стиле ню»… — Так-то оно так, но только до колен — ниже ее стройные ножки покрыты золотистой чешуей и заканчиваются не изящными ступнями, а рыбьим хвостом. Совсем как у спасительниц в красных купальниках, вынесших нас на берег после крушения Летучего Корабля. Но при несомненной принадлежности к одному виду существ, в народе почему-то именуемых «вымышленными», они явно из разных слоев океанического общества. И дело не только в этих красных купальниках… может, это их рабочая форма, которую они надевают лишь для надводных вылазок, а в своей среде обходятся тем, чем природа наделила. В облике вновь прибывшей чувствуется порода.
— Моя женяка, — представил вновь прибывшую морскую деву трехглазый любитель горячительных напитков кустарного производства.
— У… как приятно, — откровенно пялясь на щедро демонстрируемые прелести, ответил черт. О приличествующей ангелам-хранителям скромности он разом позабыл.
— Какой миленький волосатик, — улыбнулась морская дева. И столь чудесен был ее голос, что все поневоле заслушались волшебным его звучанием. — Может, согласишься стать моим любимым домашним зверьком? Будешь сопровождать меня в прогулках по парку, вести философские беседы…
— На гостей незваных лаять, — скривилась Леля. — Тяв-тяв!
— А также по утрам тапочки носить, — добавила Ливия, сердито блеснув глазами.
Черт, успевший сделать в направлении манящей его морской девы несколько шагов, споткнулся и встрепенулся, словно лунатик, пробудившийся ото сна.
Я первый справился с потрясением и, сделав вид, что не поддался на чары, а просто пытался остановить очарованных викингов, скомандовал:
— Спокойно, парни!
Викинги недоуменно переглянулись, но желание, крупными печатными буквами написанное на их бородатых лицах, не исчезло. Оно лишь приобрело более осмысленную форму.
— Зовите меня Жемчужинка, — предложила морская дева. — Ведь мое настоящее имя вам вовек не выговорить. Может, позже, когда мы станем с вами близкими друзь…
— Действительно позже, — оборвала ее напевную речь Ливия.
Даже зная о чарующей силе голоса морской девы, я невольно поддался манящему его очарованию. Что уж говорить про остальных представителей мужской братии.
Наградив мою супругу ядовитым взглядом, не особо старательно загримированным под доброжелательную улыбку, Жемчужинка предприняла еще одну попытку зачаровать нас.
— Я так люблю быть мокрой, — двусмысленно намекнула сексапильная девица, облизнув алые губки и взъерошив подсохшие волосы. Не без умысла продемонстрировав вызывающе торчащие бутоны груди, надо полагать. — А на воздухе я делаюсь такой сухой…
Своего она добилась — восхищенный вздох-стон повис в воздухе, но развить успех ей, не позволили наши дамы.
— Как тарань, — весьма громко прошептала Ливия.
— Угу, — согласилась Леля. — Жаль, пива нет.
Морская соблазнительница запнулась на полуслове и, покраснев от гнева, несколько раз раскрыла-закрыла рот в безнадежной попытке ответить что-то подходящее случаю.
Рыжая сестрица подмигнула моей жене и, всплеснув руками, воскликнула:
— Кажется, она начала задыхаться?.. Какой ужас!
— Нужно спасти ее! — добавила Ливия, хватая Жемчужинку за хвост.
— Конечно, — поддержала ее Леля, ухватив морскую деву за плечи. То, что при этом в ее кулаке оказался целый пучок роскошных черных волос — это конечно же случайность.
— И — раз! — скомандовала Ливия.
— И — два! — поддержала ее рыжая богиня любви славянского пантеона.
Морская дева лишь взвизгнула, когда на счет «три» ее бросили в море.
— А-а-а…
Плюх!
И тишина.
Десять секунд.
Мы стоим и ждем, что же будет дальше.
Муж Жемчужинки раскрыл свой вертикальный рот во всю ширь, отчего он стал похож на ноль, и вытаращил все три своих глаза.
Двадцать секунд.
Без изменений. Только трехглазый обитатель океанических глубин меняется в лице по всему спектру: от ярко-красного до бледно-голубого.
Полминуты.
Дон Кихот прокашлялся и поинтересовался:
— А она не утонула?
Сорок секунд.
Я наконец-то созрел до ответа:
— Не должна бы…
Пятьдесят секунд.
Подумав, я поправился:
— Но кто его знает.
Минута.
Из воды показалось перекошенное лицо Жемчужинки со сверкающими, словно угольки, глазами.
Дельфины поспешно нырнули, с глаз долой. Ее трехглазый супруг сообразил проделать это еще раньше, оставив торчать из воды лишь пару своих маленьких глаз, поднятых на манер перископа.
— Мы спасли ее! — заявила Леля.
— И даже награды за это не попросим, — поддержала ее моя сестрица.
И когда они успели так спеться?
Жемчужинка сумела-таки совладать со своим лицом и изобразила улыбку.
Викинги облегченно перевели дух. Наивные. Неужели они не знают, что если женщина улыбается, это не значит, что она простила, скорее наоборот.
— Царь морской, самодержец океанический желает видеть вас за праздничным ужином. Не опаздывайте. — Жемчужинка хлопнула в ладони, и из воды высунулись остроносые дельфиньи рыла. Она сердито посмотрела на них и хлопнула еще раз. Показалось перепуганное лицо ее мужа. — Проводишь их.
Сказала и, сверкнув ягодицами и взмахнув хвостом, уплыла прочь.
— Уплывака, — констатировал трехглазый морской обыватель, не скрывая облегчения.
— Звать-то тебя как? — поинтересовался я.
— Моя звака Уморяка.
— Очень приятно. А меня Лель, — представился я.
Едва дождавшись, пока викинги сообщат морскому мужу свои имена с прозвищами, черт выпалил вопрос, занимающий его последнее время:
— А когда будет ужин? Не опоздать бы…
— Успевака, — заверил его Уморяка. — Вы плывяка по моим следяка.
Морской обитатель махнул рукой и нырнул.
— Я в воду не полезу — плавать не умею, — решительно заявил Дон Кихот. — Лучше здесь вас подожду.
— Мне самому страшно, — признался я. — Но, во-первых, отказывать царю, а тем более местному, настоятельно не рекомендуется — себе дороже, а, во-вторых, здесь можно дождаться разве что возвращения морского змея.
— Чегока вы ожидака? — поинтересовался вернувшийся морской муж.
— А далеко нужно нырять? — уточнил я. — Мы ведь в воде дышать не можем…
— Моя совсема забывака, — смутился Уморяка. — Вы шапка-подводка надевака — и така дышака.
— Акваланги? — предположил я, глядя вслед нырнувшему морскому обитателю.
— Надевака, — предложил он, вернувшись с целой стопкой красных резиновых шапочек, покрытых мелкими пупырышками, словно икринками.
— В этом мы захлебнемся, — возразил я.
— Не-а… нормалека дышака.
— У нас же нет жабр.
— Надевака и испытака, — предложил он.
А куда было деваться? Надел и испытал. На себе — хотя было дикое искушение возложить сию почетную роль на кого-нибудь другого. Но совесть — чтоб ее! — не позволила.
Двести девяносто девять. Триста. Достаточно. — Черт махнул рукой, и Добрыня Никитич хлопнул ладонью по воде, давая мне знак, что время истекло.
Вынырнув, я выдохнул воду и вдохнул воздух. Разницы никакой.
— Ну как?
— Дышать можно, — заверил я. — Только веревочки нужны.
— Зачем? — удивился черт.
— Угадай с трех раз, — предложил я, взяв протянутую Герольдом Мудрым бечевку.
— Решил силок на морского змея поставить? — выдал первую версию несознательный мой «ангел-хранитель».
— Нет, — ответил я и порезал веревку на одинаковые куски, длиной по метру.
— Узелки на память завязывать будешь? — во второй раз попытался угадать черт.
— Нет.
— Решил повеситься?
— Не дождешься. — Напялив на его рогатую голову самую мелкую из резиновых шапочек, которая с легкостью сошлась у него на подбородке, я намертво привязал ее к голове и затянул концы веревки морским узлом. — Потерять ее на глубине смерти подобно.
Поняв общую идею, все с энтузиазмом, подстегиваемым страхом и инстинктом самосохранения, взялись за дело. И покончили с ним за несколько минут.
Проверив узлы у каждого, я поинтересовался:
— Готовы?
— Нет, — заявил Дон Кихот. — У меня теперь шлем не налезает.
— И вода холодная, — добавила Леля, пробуя ее ногой.
Привыкнем, — пообещал я. Да и в самом деле, хотя нынешняя зима выдалась весьма холодной, в пещере было относительно тепло, а вода была всего лишь прохладной, а не обжигающе холодной, какой она должна быть в это время года на этих широтах и на такой глубине. Может, мы опять приблизились к теплому океаническому течению или где-то здесь поблизости дремал полуактивный вулкан — кто его знает? — но переохлаждение нам от промоченных ног не грозило. — Греть ее для нас все равно не будут.
Рекс промолчал, не выражая открыто своего недовольства тем, что его зачислили в земноводные, а следственно, в очень близкие родственники разных жаб и лягушек, к которым он не питает особо теплых чувств, но наградил меня таким взглядом…
— Значит так. Слушать меня и беспрекословно повиноваться! — объявил я командным голосом. — Держаться вместе, не разбредаться и не паниковать. Ясно?
— Угу… Ага… Чего?
Будем считать, что возражений нет. А раз так, то смысла тянуть тоже нет. Того и гляди, гигантский хозяин этой пещеры погибших кораблей вернется…
Есть мертвые, которых нужно убивать.
— Ты кретин! — характер Мамбуни Агагуки стремительно портился, а вот словарный запас пополняться не спешил. Все те же ругательства. Впрочем, и собеседник не особо блистал красноречием.
— Яволь, мой фюрер!
— Бездарь! — С каждым новым пунктом устной характеристики Отто фон Неггермана Агагука кричал все громче, но толку от этого больше не становилось. — Мы еще даже не начали войну, а ряды моих бойцов редеют с устрашающей скоростью.
— Это есть русиш партизаниш, — оправдываясь, заявил эсэсовский вояка, нынче состоявший в должности руководителя всех военных сил Мамбуни Агагуки. На настоящий момент все эти силы состояли из него самого и едва ли десятка немертвых, числившихся в роли рядовых. И это при том, что после захвата Кощеева замка Мамбуня зачислил в свои войска все трупы, которые удалось отыскать в подземном склепе и превратить в немертвых, но при этом не очень-то и живых последователей. Сосчитать точно их тогда никто не догадался, но то, что было их больше двух десятков, — это точно. А вот куда они делись?
— Откуда тут русские партизаны?! — Сердитое божество гневно топнуло босой пяткой об пол.
— Больше некому, — уверенно произнес бывший штандартенфюрер СС Отто фон Неггерман. — Это точно они.
— С чего ты взял?
— А кто спалил вашу хату?
— Ну… — покосившись на чернеющий рядом с пальмой круг пепла, протянул Мамбуня. — Это вроде как случайно вышло. Попала циновка в костер…
— Это они устроили. Русиш партизаниш. Больше некому.
— А почему именно русские, что, других быть не может? Может, какой шпион сбежал из камеры?
— А кто тогда выпил всю водку? Еще и обезьяна мелкого напоили до вер… вер… — Выскочившая челюсть помешала военному гению внятно закончить свою мысль.
— И где же они?
Ударом ладони вернув челюсть на отведенное ей место, Отто ответил:
— Партизанят в лесах.
— А почему солдаты пропадают возле дворца?
— Это их военная хитрость.
— Так излови их!
— Но…
— Никаких «но»! Делай что угодно… прояви свой военный гений, о котором столько твердишь, но излови мне их. Понял?
— Я-а, мой фюрер.
— Вот так-то лучше. Ступай.
Отто фон Неггерман развернулся, крутанувшись на каблуках сапог, и чеканя шаг вышел.
Трущаяся о металлический жезл с монотонностью робота танцовщица из стеклянной трубы усмехнулась в усы и подумала, что пора бы побрить их. Но это потом… а сейчас нужно работать. Коленкой провести по холодящему кожу металлу, откинуть назад голову, чтобы платинового оттенка волосы сияющей волной прокатились по изогнутой спинке, ухватиться руками за шест и подпрыгнуть, обвив его длинными стройными ногами, из-за которых ее и заключили в эту трубу — внести в деловую обстановку чуточку пикантной фривольности. Хотя Мамбуня сильно удивился бы, попытайся он узнать, кто из его помощников обзавелся этой распутной исполнительницей экзотических танцев, вот уже вторую неделю без сна, отдыха и перерывов на обед выполняющую вменяемые в ее обязанности телодвижения у шеста.
Разговор с давшим Отто вторую жизнь богом, больше походивший на обыкновенный разнос на тему несоответствия занимаемой должности, не добавил бывшему штандартенфюреру СС оптимизма. Уж он-то прекрасно знал, как неуловимы эти красные партизаны. И никакой военный гений, будь он даже семи пядей во лбу — намного ли больше было у Наполеона Бонапарта? — не сможет результативно с ними бороться.
— Куда прешь, Нехерман?! — воскликнул подвернувшийся под ноги эсэсовцу Павел Отморозов, поспешно спрятав за спину несомый им предмет.
— Партизан ловить, — машинально ответил бывший штандартенфюрер СС, пытаясь рассмотреть, что там такое прячет его коллега.
— Каких партизан?
— Красных.
— А их предводитель случаем не лысоватый такой, с бородкой клинышком?
— Ты знал? Знал — и молчал?! — В глазах Отто фон Неггермана вспыхнул нездоровый огонек подозрительности. «Проболтался, — мелькнула у него мысль, которую он начал стремительно развивать. — Он с ними в сговоре. Шпион! А может даже…» На этом мысли зашкалило, и он воскликнул: — О майн Гот!
— Не-а… май — это месяц, не год, — попытался сменить тему Павел Отморозов.
Но профессиональная хватка была присуща Отто еще в бытность штандартенфюрером СС, и он начал допрос незамедлительно и по всем правилам:
— Кто предводитель партизан? — спросил он, впившись в собеседника немигающим взором своего единственного глаза и нащупывая в кармане кастет. — Имя? Назови мне его имя!
— Ковпак, — ответил руководитель информационной и идеологической служб, продолжая балагурить.
— Сколько у него людей? Где ты последний раз его видел?
— Да я его всего один раз-то и видел, — попятился Отморозов. У него разом пропало желание шутить с бывшим фрицем, замашки которого за прошедшее время не изменились. — По телику как-то крутили, а у меня как раз система легла, вот и посмотрел, пока она наново ставилась.
— Ты мне зубы не заговаривай! А то своих вмиг лишишься! Где их штаб?
— Да ты чего, военный? — с трудом проталкивая слова сквозь сдавленное эсэсовской пятерней горло, просипел Отморозов, косясь на замерший у самого уха кастет. — Это же до моего рождения было. Он во время Второй мировой вам горше геморроя был: и беспокоил, и беспокоил… то поезд с бронетехникой под откос пустит, то полицая на фонарном столбе вместо светильника повесит, то со склада все горюче-смазочные материалы подчистую вы… вы… Горло отпусти-и-и… дело-то минувшее, чего теперь кипятиться?
— Врешь! — Не сдержав порыв души, Отто таки приложился кастетом к уху собеседника. Но так — не со зла, а только для профилактики.
— Не вру, — прохрипел Павел, — честное геймерское.
— А кто тогда у нас партизанит?
— Да не знаю я! Может, барабашка сменил ориентацию, поселился в пещере и вместо мелких пакостей решил устроить террор…
«А что? Вполне может быть… Но как-то подозрительно много ты знаешь, нужно проследить…» — задумался Отто фон Неггерман, меся кастетом ребра соратника, попавшего под подозрение. Это было бы весьма больно, будь собеседник живым, а так… процесс идет, а результата нет. Скрывая разочарование, Отто задумчиво протянул:
— Так ты думаешь?..
— Думаю. В отличие от тебя — постоянно, — заявил Отморозов и, резво попятившись, юркнул за дверь, бросив напоследок: — Ты бы еще Давыдова и Дату Туташхиа ловил…
Но Отто не обиделся, он не уловил отпущенной по его адресу шпильки и даже не попытался задержать Отморозова для выяснения, ему вдруг стало не до того. На него набросились призраки прошлого, оставшиеся далеко в будущем. Темный подвал Управления того далекого сорок четвертого года, когда русские стремительным прорывом взяли в «кольцо» городок, в котором бравые немецкие парни должны были переломить ход войны и возобновить победоносное шествие к Москве. Источников света в подвале не было, если не считать таковым пылающий в жаровне для накаливания щипцов огонь, бросающий кроваво-красные отблески на сложенные вдоль стенки трупы. От рева близкой канонады задрожала земля под ногами и посыпалась на голову труха. Отто фон Неггерман нервно вздрогнул. Ему показалось, что один из мертвецов ожил и пошевелился. Но он взял себя в руки и, ухватив за ноги ближайшего из расстрелянных накануне пленных партизан, потащил его на себя. Он давно понял, что война проиграна и не быть ему наместником фюрера в землях славянских. Уцелеть бы…
Вот для этого он и остался в подвале с трупами, пока остальные, присоединившись к остаткам местного гарнизона, пошли на прорыв. Отто решил, что достаточно пролил крови (не своей, разумеется — он же из СС) во благо империи и теперь пора побеспокоиться о себе. Попросту говоря, он решил порвать с армией и заняться земледелием. Выбраться с захваченной красными территории и уехать в Африку. Там на заблаговременно положенные на счет в швейцарском банке деньги прикупить немного землицы, черных работников, пробковый шлем и заняться выращиванием бананов. Чтобы осуществить эту затею, нужно расстаться с опасной по нынешним временам эсэсовской формой и натянуть на себя шмотки одного из оборванцев, арестованных за нарушение комендантского часа, расстрелянного заодно с прочими — спешили сильно, некогда было устанавливать личности, а то, что они сами местные, кричат все. С трудом стянув с одеревеневшего трупа прорванные на коленях штаны, Отто брезгливо поморщился от исходившего от них запаха. Но жажда жизни оказалась сильнее брезгливости голубой крови и страха инфекционных заболеваний, и он принялся выламывать трупу негнущуюся руку, чтобы снять пиджак с рубашкой. Ему вновь почудился за спиной лающий смех нечистой силы, но он проигнорировал его, собираясь еще пожить до встречи с ней. Напрасно…
Сдвинув в сторону придавившего ее мертвеца, полуобнаженная женщина обессилено вздохнула, чувствуя, как лопается на губах корочка застывшей крови. Она поднялась, с трудом сгибая застывшие от неподвижного лежания на холодном и сыром полу мышцы. Между покрытых укусами грудей нехорошо чернеет рана, из которой тонкой струйкой сочится кровь, падая на стертые до кости колени. Сделав шаг, она берет забытые в жаровне клещи. Кожа на ее пальцах от прикосновения раскаленного металла покрывается ожогами, которые тотчас лопаются, но она не издает ни звука — лишь что-то булькает при вздохе в груди. Шаг, еще шаг… Отто фон Неггерман, почувствовав движение за спиной, резво развернулся, но ни увернуться, ни закрыться не успел. Удар раскаленных клещей пришелся в глаз. Вспышка боли, смех нечистого, волочащего его за ногу в ад и… море боли, когда Мамбуня Агагука, случайно наткнувшись на бесхозный труп, решил увеличить свою паству. Как это ни обидно, но он был вторым. Первым немертвым Агагука сделал этого предателя Отморозова…
Прижав руки к лицу, Отто дико взвыл и бросился на улицу.
— Не-на-ви-жу-у-у!..
Вытерев снегом лицо, бывший эсэсовец посмотрел по сторонам. Во дворе слонялись без дела немертвые и возвышались группами снеговики, непонятно для какой цели в огромном количестве вылепливаемые будущим пророком.
— За мной! — указав на зомби, Отто решительно направился к единственной известной ему на этом острове пещере. Расположена она была в небольшом холме близ ручейка, некогда омывавшего Алатырь-камень, который нынче находился в тронной зале их дворца.
Довольно долго пробывшие на морозе вояки сразу же начали отставать, и, когда Отто дошел до пещеры, они были еще где-то на полпути.
— Ахтунг! Ахтунг! — сложив руки рупором, проорал Отто фон Неггерман, сунув голову в темнеющий провал пещеры — Партизанит, выходи, буду расстреливать!
— Ать! Ать! — донеслось в ответ.
«Эхо», — подумал Отто. И прокричал еще раз:
— Партизанит, выходи, буду расстреливать!
«Идиот, твою мать!» — подумало эхо, но ответило кратко:
— Ать! Ать!
Слепив снежок, Отто бросил его внутрь пещеры и наклонился вперед, прислушиваясь.
До его слуха донесся скрип снега. Но почему-то не спереди, а сзади.
— Сколько вас ждать? — поинтересовался военный гений Мамбуни Агагуки, разворачиваясь, как он думал, к наконец-то дошедшим воякам.
Вместо немертвого последователя Агагуки он нос к носу столкнулся с толстым снеговиком, в глазках которого с удивлением узнал кем-то срезанные давеча с его сменного костюма пуговицы. На месте носа у снеговика торчала морковка.
— Не понял, — растерянно произнес Отто, начиная закипать. — Тебя же здесь не было.
Снеговик согласно кивнул головой и толкнул Отто в грудь.
— Ах, ты… — потянувшись за кастетом, оскалился бывший эсэсовец. Но тут откуда-то взявшаяся ветка ударила его по лицу и опустилась на плечи. Отто дернулся и обнаружил, что его держит второй снеговик и ему на помощь из пещеры медленно выходят еще трое.
— Засада! Русиш партизаниш!!! — взвыл Отто фон Неггерман, бросаясь на прорыв. Но снеговики задавили его своими телами, утрамбовывая в снег. Он попробовал кричать, бороться, но скоро оказался под таким слоем снега, что его крики наружу доносились лишь едва различимым писком. Перестав двигаться, военный гений начал стремительно замерзать. Несколько минут — и вот уже в снежном холме неподвижно стоит человеческая статуя, в которой еще теплится злость, но она неумолимо затухает вместе с мыслительной деятельностью.
Притащившиеся по следу командира немертвые уткнулись в этот снежный холм спустя минуту-полторы. Недоуменно замычав, они обошли его стороной, но следы Отто дальше не вели. Тогда они попробовали обойти холм в обратном направлении — результат был тот же. На этом их идеи иссякли, и они побрели назад, недовольные тем, что им пришлось тащиться по морозу в такую даль невесть зачем.
Проводив их взглядом, из пещеры выбрался огромный волк. Обойдя снежный холм по кругу, он сморщил нос и хихикнул. За последнее время он наткнулся уже на несколько таких непонятных холмов, как по мановению волшебной палочки возникающих то там, то сям. Теперь-то их происхождение стало ему понятно, хотя волк никак не мог понять, кто смог заставить двигаться снеговиков.
Подняв голову к прозрачному небу, волк завыл. Только тоски в его вое не было, в нем слышался смех.
Не так страшен черт, как ваша подпись на его документе.
— Бу-у-уль… — произнес я, не в силах скрыть изумление, охватившее меня при виде дворца морского царя. Вырвавшиеся изо рта пузырьки веселой вереницей устремились ввысь, к мерцающей над головой поверхности океана. Оказавшаяся на их пути стайка пестрых рыбок проворно юркнула в сторону, с укоризной посмотрев на меня. Но я этого не видел, да и едва ли сумел бы различить укор во взгляде рыбьих глаз — я любовался величественным сооружением, на создание которого ушли долгие века кропотливого ежесекундного труда, понадобившегося, чтобы направить рост кораллов в необходимое русло. Уму непостижимо! За парой маляров и то не уследишь — вечно что-нибудь напортачат, а тут нужно было проконтролировать мириады полипов размером не больше нескольких миллиметров, которые к тому же растут с непереносимой медлительностью…
Чтобы получить образное представление об открывшейся моим глазам картине, достаточно взять пустую бутылку из-под шампанского (сорт здесь роли не играет, и я оставляю его выбор на ваше усмотрение) и поставить ее на дно медного тазика, не забыв предварительно проделать в боку внушительных размеров дырку. Эта дыра будет служить входом в пещеру погибших кораблей, из которой мы только что выбрались. Гора у нас готова. Теперь берем шарообразную рыбу-ежа и помещаем ее на бутылочное горлышко. Все. Дело осталось за воображением, которое необходимо как следует подхлестнуть. Для этого покроем бутылку волнообразными каскадами вулканической магмы, а морского ежа разноцветными кораллами: от нежно-розовых, почти белых, до темнокрасных. Причем каждая иголочка — это башенка с множеством просторных окошек и изящных балкончиков.
Уморяка нетерпеливо замахал руками, призывая нас продолжить прерванное движение.
Если у кого-то и были на этот счет возражения, то темный силуэт морского змея, промелькнувший вдалеке, развеял их. Впрочем, появись у чудовища желание настичь нас — он осуществил бы это без особых усилий. Не имея возможности идти, мы не способны и полноценно плыть, а поэтому перемещаться вынуждены, используя одновременно все возможные способы: ползти, цепляясь за хрупкие стебли водорослей, отталкиваться от выступа к выступу… Короче, использовать все, что под руку подвернется.
У центральных ворот путь нам преградил почетный караул. Похожие на Уморяку как две капли воды морские мужики с толстыми трубами, из которых выглядывали сонные морды мурен, и круглыми щитами.
— Кудака? — поинтересовался первый страж.
— Почемука? — добавил второй.
— Ко владяка, — пояснил Уморяка. — На ужиняку.
— Блюдяка или гостяка?
— Гостяка.
— И рогака? — указав пальцем на моего олешка, уточнил один из стражей.
— Все вместяка, — подтвердил Уморяка — Толпяка ходяка.
— Проходяка. — Распахнув покрытые сплошным слоем жемчуга створки ворот, стражники впустили нас во дворец морского владыки, против ожидаемого не потребовав сдать имеющееся при нас оружие.
— Спасибо, — автоматически поблагодарил я. И страшно удивился, когда вместо «буль-буль» из моего горла донеслись вполне различимые звуки человеческой речи.
Проследовав по длинному зигзагообразному коридору, мы вышли в довольно просторный зал, построенный с таким расчетом, что вода покрывает его на глубину немногим больше метра, остальное пространство заполнено воздухом, пахнущим дымом мятных сигарет. Стены украшены чеканными картинами из интимной жизни обитателей лесов, лугов и воздушных просторов. Вот петух топчет курицу, шустрый паучок тискает кокетливую мушку, а медведь затянул кого-то в густой бурелом и там опрокинул на спину. И это «кто-то», на мой взгляд, почему-то больше похож на косматого геолога, чем на косолапую медведицу.
— Тама царяка, — указав на один из ведущих из зала проходов, сообщил Уморяка. — Вы молчака. Царяка спросяка — вы отвечака. Запоминака?
— А самогоняка там будяка? — с легкостью переходя на язык морских мужей, поинтересовался черт. — Чтобы горляку промочака с дальней дорогяки.
— Обязака, — облизнулся Уморяка.
— Уряка! — воскликнул мой неисправимый «ангел-хранитель». — Веди же нас, наш рулевой!
Миновав комнату с кроликами, для которых соорудили специальный островок с макетом полуразвалившейся бревенчатой избушки («релаксака комнотяка», как пояснил наш провожатый), мы оказались в небольшом зале, полном разномастной публики. Морские девы и мужи, преимущественно без следов одежды на теле, попарно и небольшими группами столпились вокруг воодушевленно терзающего струны музыканта.
— Здравствуйте, — приветствовал я присутствующих.
— День добрый. Привет, — поддержали меня спутники.
— Горячие блюда подоспели, — заметил кто-то из толпы.
Присутствующие оживились. Послышались смешки и неразличимые реплики. Но общий фон говорит о том, что нам рады. Вот только знакомиться почему-то не спешат.
— Старые знакомые! — обрадовался музыкант, забросив гусли на плечо и повернувшись к нам лицом.
— Садко?! Какими судьбами? Что ты здесь делаешь?
— Играю, пою, — просто ответил новгородский гусляр. — Работенка не пыльная. Хотя посуше могла бы быть… Уважение, опять же, почет. Слушатель внимательный, не избалованный… Платят богато, преимущественно златом да каменьями драгоценными.
— Рады за тебя.
— Ну а вы-то по какой такой нужде сюда пожаловали? — поинтересовался он.
— Нас мо….
С легкостью заглушив меня, по дворцу прокатился низкий вибрирующий гул, судя по воцарившемуся вслед за ним воодушевлению, служащий приглашением в трапезную морского царя.
Участники намечающегося ужина с местным владыкой проворно устремились к распахнувшимся дверям. Мы последовали за ними, стараясь не сильно отставать. Им хорошо — взмахнул хвостом и поплыл вперед, нам же приходится барахтаться по пояс в воде, отвоевывая каждый шаг. Не знаю, как остальные, но я чувствовал себя лягушкой, пытающейся следовать за косяком окуней.
— У тебя ножик есть? — дернув меня за рукав, поинтересовался мой «ангел-хранитель».
— Может, тебе еще и вилку дать? — растерянно вертя головой по сторонам, спросил я. Зал, в который мы вошли, совершенно не подходит для ужина. И розовый цвет кораллового потолка, теряющегося далеко вверху, здесь совершенно ни при чем. — Что ты им резать собрался?
— Не резать — выковыривать… Посмотри под ноги.
Я посмотрел.
— Симпатичная мозаика, — признался я, переступая с ноги на ногу. — Только почему-то черно-белая…
— Да любая эта жемчужина стоит столько… — Не договорив, черт многозначительно закатил глаза.
— Это жемчуг? — не поверил я.
— А то, — подтвердил черт. — Так как насчет ножа?
— Не выдумывай. — Я погрозил ему пальцем. — Мы в гостях. Что о нас подумают?
Но остальные приглашенные о нас словно забыли, они столпились вокруг золоченых клеток с плавающими в них крупными рыбинами. Эти клетки — единственное, что появилось в этом зале с момента его строительства. Если не считать гостей.
— Пятьдесят на пятьдесят, — предложил черт.
— Что?
— Делим поровну, — пояснил он. — Твой нож и карманы для транспортировки, а моя работа и сбыт. По-моему, справедливо.
— Так нельзя.
— Почему?
— Ты же ангел-хранитель, а это воровство. Оно тебе по статусу противопоказано.
— Во-первых, — заметил черт, — я ангел лишь на полставки, Той, которая хранитель, а отнюдь не ангел. Чувствуешь разницу? Во-вторых, это не воровство, а взимание компенсации за моральный ущерб.
— Какой?
— Их морская гадюка нас глотала? Глотала. Это раз. С ужином кинули? Кинули. Это два. А для меня это как серпом по… — как это у колосьев? — стеблю. На корню губит. Еще и царь встречать не вышел… Дары царские, скорее всего, зажилил. Значит, мы имеем полное моральное право возместить убытки. И, в-третьих, его здесь сто-о-олько… от них не убудет. Так что давай ножик.
— У меня его нет.
— Попроси у супруги, — сказал черт.
— Сам попроси.
— Мне она не даст.
— Кто тебе не даст? — поинтересовалась Ливия, услышав лишь последнюю фразу черта и поэтому воспринявшая ее несколько в отличном от оригинала смысле.
— Ты, — чистосердечно признался черт. За что и пострадал.
Да уж! Путь от беса-искусителя к ангелу-хранителю усеян отнюдь не розами, разве что исключительно их богатыми на колючки стеблями.
— Конечно, ты вправе ему отказать, — упрекнул я супругу, — но бить…
На этот счет у нее оказались свой взгляд и действие… результат которого четко отпечатался на моей щеке.
— За что? — переглянувшись с чертом, растерянно поинтересовались мы.
Ливия, обидевшись, отвернулась.
Принести извинение (знать бы еще, за что?) я не успел. В зал вошел морской царь. Именно вошел, а не вплыл, как все остальные подводные обитатели. Ибо размерами он превосходил любого из присутствующих как минимум раз в пять-шесть. Да и телосложение имел отличное как от человекоподобных морских дев, так и от больше смахивавших на рыбин собратьев Уморяки. В кого он такой? Круглое плоское лицо с широко расставленными блюдцами глаз, лягушачьим ртом от уха до уха и парой вислых усов а-ля сом. Лишенная растительности голова крепится на длинной подвижной шее, сплошь покрытой толстыми валиками грубой кожи, и пребывает в постоянном движении, покачиваясь из стороны в сторону. Спина морского царя прикрыта сплошной пластиной костяного панциря, как мне сдается естественного происхождения, а выпуклая грудь и плоский живот — крупными чешуйками удивительного золотого оттенка с белесым узором на каждой. Длинные руки заканчиваются мощными клешнями, напоминающими манипуляторы трансформеров. Вокруг пояса из тела морского царя произрастают восемь толстых щупалец, прикрывающих кривые ноги до шишковатых колен. Ступни ног очень широкие, с длинными когтистыми пальцами, между которыми белеют перепонки.
— Царь… царяка… — прокатилось над группами верноподданных, которые при появлении монарха почтительно склонили головы.
Мы последовали их примеру.
Викинги преклонили колени, продемонстрировав завязанные мною бантики, веселенько смотрящиеся на красном фоне резиновых плавательных шапочек. Их рогатые шлемы остались на дракаре. Я с друзьями по русскому обычаю поклонился местному владыке в пояс. Баба Яга присела в глубоком реверансе, выставив из-под длинной юбки свою знаменитую костяную ногу и оскалив в улыбке свой не менее знаменитый клык. Но на морского владыку это не подействовало… по крайней мере сознания он не лишился.
— Как-то я иначе себе Посейдона представлял, — признался Дон Кихот, продемонстрировав знакомство с греческим пантеоном богов. — Более на человека похожим.
— А Посейдон и похож на человека, — со знанием дела ответил я. В отроческие годы мне частенько доводилось видеть его на Олимпе, куда я имел честь сопровождать Ламииру, в те времена носившую имя Афродита. Давно это было…
Морской царь приблизился к нам и произнес, обращаясь, по всей видимости, к Уморяке, широко при этом распахивая усеянный мелкими острыми зубами рот:
— Это те дары морские, которые принесла нам Червячакика?
— Сама така, — подтвердил морской муж.
— А почему их так много?
— Сикока принесяка, стока я доставляка сюдака.
— А морские дары последнее время скудны были — штормов давненько не было, морских битв тоже, — задумчиво произнес морской царь. — Слишком много гостей, а лучше бы блюд…
— Блюд… блюдяка… — загомонили морские девы и мужи, сфокусировав на нас свои взгляды.
Мне стало неуютно, и я непроизвольно начал просчитывать, сколько времени мне понадобится, чтобы выхватить из-за спины меч-кладенец. Ерунда какая-то в голову лезет…
— Така сегодняка ж четвергяка, — зачем-то напомнил Уморяка.
— Четверг? — переспросил морской царь. — Точно.
— Таки четвергяка, — подтвердил Уморяка, сдержанно вздохнув. Я бы сказал, с облегчением.
— Значит, гостями будут все, — решил морской царь. И обратился к нам: — Осознаете ли выпавшую вам удачу?
— Осознаем, — за всех ответил я. — И очень польщены оказанной нам честью.
— Это правильно. Редко кто попадает сюда с земли в качестве гостя. Радуйтесь же дарованному вам шансу… А пока — приступим к трапезе.
Гости устремились к садкам с живой рыбой и принялись с азартом вылавливать ее и тут же пожирать, жадно разрывая на части.
— Фу, — побледнела Ливия. — Какая мерзость! Словно пираньи.
— Что поделаешь, — пожала плечами Баба Яга, — дикие люди, дикие нравы.
Ухватив меня за руку, Уморяка потянул к ближайшему садку, который, как я понял, должен был служить нашим столиком на сегодняшний вечер.
— Спервака едака, а потом самогоняка.
— Я сырую рыбу есть не буду, — заявила Леля.
— Девочки, тише, — попросил я сестру и жену. — Не стоит лезть в чужой женский монастырь со своей монашкой.
— Нужно запомнить хохму, — осклабился не очень удачно начинающий ангел-хранитель — При случае блесну.
— А жареные блюда здесь не подают? — склонившись к верхнему правому уху нашего провожатого, спросил я.
— Кака така?
— Ну, значит, приготовленные на огне.
— На огняка?
— Ну да, — подтвердил я, поражаясь его непонятливости. — В печи или на простом костре.
— Не-а. Порака едака, — напомнил он, все настойчивее дергая меня за рукав.
— А может, обратим язычников к огню истинной веры? — вкрадчиво поинтересовался черт, не сводя вожделенного взгляда с жемчужной мозаики.
— Это богоугодное дело, — согласился Дон Кихот, пытаясь нащупать отсутствующий меч. — Храм возвести, скромность, приличествующую созданиям божьим, привить…
— Черт, ты зачем народ на крестовый поход подбиваешь? — поинтересовался я.
— Это не я, это прорастающие в моей темной душе ростки светлого и чистого это… ну, как там его?..
— Лучше помолчи. Мародер!
— Это почему? Я ведь за правое дело…
— И пока мы это правое дело будем вершить, ты драгоценности выковыривать будешь.
— Так для всех…
— Едака, — напомнил Уморяка.
— Сам такое ешь, — отмахнулся черт. — Когда обещанная выпивка будет?
В это самое время в залу вплыли две морские девы, в одной из которых я узнал Жемчужинку. Хотя, на мой взгляд, от подружки она не очень-то и отличалась: такая же обнаженная, красивая и хвостатая, но реакция Уморяки была однозначной: нервная дрожь и обреченно обвисшие на усиках глазики. Морские девы внесли полную корзину каких-то мелких квадратных кубиков коричневого цвета и крупную витую раковину, в которой явственно булькало, а уж запах…
— Первач, — безошибочно угадал черт. И обеспокоился: — А чего это они, так и будут по одной стопке носить?
Должен заметить, что, судя по объему, в раковине неизвестного мне моллюска содержалось как минимум литров пять ядреного самогона, от одного запаха которого в голове возникло видение дикого похмелья с дурной головной болью, распухшим как портянка языком и завязанным на морской узел желудком.
Поднеся «рог» морскому царю, девы поклонились.
— Такому бугаю это на один глоток, — заметил черт.
— Цыц! — прикрикнул я на него. Не хватало только, чтобы кто-нибудь это услышал. Могут за оскорбление институту власти в лице правителя и голову отрубить или просто шапки свои красные назад заберут, а нас за ворота выставят.
Против опасений рогатого хранителя морской царь не стал с лихим студенческим уханьем опрокидывать в свое нутро все содержимое раковины, он взял из корзины кубик и, обмакнув его в самогонке, принялся смаковать, причмокивая и блаженно закатывая глаза.
— Гурман, — удивленно произнес черт, почесав макушку.
А морские девы тем временем принялись обходить остальных гостей, наделяя их пропитанными в перваче кубиками.
Поскольку мы находились дальше всех прочих от персонального царева садка-столика, то и очередь до нас дошла позже всех.
Под пристальными взглядами всех собравшихся в зале я взял из корзины кубик, оказавшийся сухариком, и, намочив его в источающей стойкий сивушный запах жидкости, положил в рот.
Ну что вам сказать? Непривычно.
Последним угостился Уморяка, восторг которого не смог унять даже жгучий взгляд его прелестной половины, обладавшей наряду с красотой и обворожительным голосом еще и мерзким характером.
На этом трапеза у морского владыки закончилась, оставив нас в недоумении, а черта просто-таки в шоке. Что и говорить, пьянка сегодня вышла знатная…
— Уморяка, — распорядился морской царь, — устрой гостей.
— До завтра, — помахал нам рукой Садко и поспешил вслед вышедшему из зала владыке, на ходу снимая с плеча гусли и перебирая струны. Быстро приспособился конформист!
Мы покинули зал вместе с остальными гостями, мужская часть которых не скрывала довольных улыбок.
— Что будем делать? — спросил я.
— Покушать бы, — робко предложил Герольд Мудрый.
— У нас в лодке припасы остались, — напомнил я.
— И дрова, — добавил Добрыня Никитич.
— И Червячакика.
— Не-а, — протянул Уморяка. — Червячакика не приплывака.
— Ты уверен?
С трудом разобравшись в малопонятных объяснениях морского мужа, я выяснил, что морской змей на самом деле самка, состоит, так сказать, сторожевой собакой при морском царе и обитает в конуре у основания дворца. Туда она и принесла наш дракар, приняв его за маленького головастика, или как там называется малек морского змея? Так что теперь она появится лишь дней через пять, чтобы накормить малыша свежепойманными акулами.
— Значит, ночуем на островке, — решил я.
— А как насчет небольшой экскурсии по дворцу перед этим? — спросил черт.
— Можно. Когда еще такая возможность выпадет…
— Кудака ваша ходяка? — уточнил наш провожатый.
— А куда твоя жена пошла? — поинтересовался черт.
— Самогоняка относяка на местяка.
— Вот за ней нас и веди.
— Почемука?
— Нужно же нам к ужину немного горячительного напитка прихватить?
— Ещека?!
— Обязательно, — уверенно произнес черт. — И побольше, чтобы, значится, два раза не бегать — поди не ближний свет.
— Одонака женяка нам не давака…
Доверь это дело мне, — успокоил его адский пролетарий, последнее время резко пошедший вверх, словно стартующая из глубокой шахты на околоземную орбиту ракета на реактивной тяге. Только вот до ада копать поглубже будет…
Грязная одежда режет глаз, а грязная душа — уши.
Если что-то светлое и водится в чертячьей душе, то это ангельское терпение. Которое любой нечистый использует с поистине дьявольским упорством. Наш черт не исключение. Особенно когда у него душа горит от желания выпить. Что уж тут поделаешь — он как-никак личность антисоциальная, персонаж отрицательный, и вообще, по пути исправления ему еще идти и идти… как тому в дупель пьяному мужику на карачках до Киева.
Поэтому стоит ли удивляться, что после того как нас весьма решительно отправили прочь, он почесал свой розовый пятак, покрутил кисточку на хвосте и заявил:
— Вы подождите меня за углом, а я попробую зайти с другого бока.
— Только не очень долго, — попросил я.
— Постараюсь.
— И близяка к женяка не подходяка, — предупредил Уморяка, виновато глядя под ноги. Наши, разумеется, своих у него отродясь не было.
— Ревнуешь? — прищурился черт.
— Моя твояка жалка.
— С какой стати?
— Оченяка рисковака.
— Думаешь, снова откажет?
— Можака зашибака.
— Да… баба она у тебя крутая. Но все же баба, — заявил черт и отправился пытать счастья во второй раз.
А мы отошли за угол, чтобы не мозолить глаза.
Не было моего «ангела-хранителя» минут двадцать, зато появился он в сопровождении счастливой донельзя Жемчужинки, что разом понизило настроение Уморяке, зато подняло его всем остальным представителям мужской братии. Кроме меня, разумеется. Ливия и так дуется, так что за неправильный взгляд на прелести другой женщины, пускай даже на одну треть рыбы, может и по шее звездануть. Морская дева прихватила с собой кожаный бурдюк, в котором, судя по торжествующему взгляду черта, находилось не меньше ведра самогона.
Возвращение к дракару заняло значительно меньше времени, нежели было потрачено нами на подъем во дворец. Еще быстрее мы накрыли стол и наконец-то приступили к трапезе. Начав, как и положено, с тоста. Наполнив принесенные одним из викингов кубки (обыкновенные, из чьих-то рогов, а не из человеческих черепов, чего я опасался), мы подняли их за знакомство.
Уморяка с непривычки закашлялся, на все его три глаза навернулись слезы. Жемчужинка же выпила огненную жидкость одним глотком и лишь крякнула. У меня возникло подозрение, что, имея доступ к самогону, она не ограничивала его употребление размоченным хлебным мякишем в день.
— Накатим-ка за всяка женщинка!
— За прекрасных дам! — поддержал морского мужа черт.
А раз есть тост и влага в кубках, то грешно не выпить. Все присутствующие решили не грешить и не стали откладывать это в долгий ящик.
— Хорошка самогонка, — причмокнул Уморяка, лениво шлепая хвостом по воде. — И почему мы раньше ее не пили кубками?
— Ничего, я вас жить научу, — ответил черт, подразумевая, что споит местных жителей, как конкистадоры индейцев. И замер, удивленно распахнув рот. — Ты только что сказал нормально.
— Что нормально? — уточнил Уморяка.
— Без своих «ка».
— Это как? — насторожился морской муж, покосившись на жену — не осерчает ли? Но Жемчужинка, не вынеся алкогольной атаки, свернулась калачиком, подложив хвост под голову, и заснула, сладко сопя и мурлыча себе под нос рыбью колыбельную: «бу-у-уль… бу-у-уль…»
— А и правда! — Наконец-то и я заметил изменение в речи нашего собеседника. — Ты больше не коверкаешь слова.
— А я и раньше их не коверкал, — возразил он.
— Вот что самогон чудотворный с людями и нелюдями делает, — назидательно подняв указательный палец, провозгласил черт. — Ибо сила в нем агромадная сокрыта.
— За это нужно выпить, — заявил Добрыня Никитич. Никто не стал с ним спорить, лишь наши дамы перешли на более легкие напитки, превратив самогон в коктейль методом выдавливания в него плодов граната.
Воспользовавшись благоприятным случаем, я немного расспросил Уморяку, уточнив для себя кое-какие непонятные моменты.
— Объясни мне, что там за дела с четвергом.
— Каким четвергом?
— Ну… сегодняшним. Почему ты напомнил об этом своему морскому царю.
— Четверг — рыбный день.
— У всех рыбный, — встрял черт.
— И что? — Мне не удалось уловить взаимосвязи.
— В рыбный день из всех морских даров мы едим только рыбу.
— То есть от этого зависело меню царева угощения?
— Да.
— Так ведь там все равно никаких других морских даров не было, — напомнил я.
— Были, — покачал головой Уморяка. — Вы.
Не сразу, но смысл сказанного проник в мое сознание, и запоздалый ужас напрочь отбил аппетит.
— Нас всех могли съесть?
— Нет, — успокоил меня Уморяка, бережно приняв у черта изогнутый рог-кубок. И уточнил: — Двоих-троих хватило бы.
— Ах вы, каннибалы чертовы! — вспылила Ливия.
— Не-а, — отмахнулся один из лучших представителей чертячьей братии, состоящий на половине ставки в должности ангела-хранителя, но на второй половине оставаясь бесом-искусителем. — Напрасно клевещешь — они сами по себе каннибалы, я тут абсолютно ни при чем.
— Людоеды проклятые! — высказалась и Леля, вздернув кверху конопатый носик.
— А я чего? — попятился Уморяка. — Я как все.
— Постой, — удержав на месте Дон Кихота, потянувшегося за моим мечом, попросил я. — Он-то не виноват — окружение такое.
— Такое, — согласно кивнул морской муж.
— А кто тогда виноват? — поинтересовался благородный идальго, отчаявшись добраться до меча и поэтому вооружившись шампуром. — Сейчас я его…
— Никто не виноват…
— Так не бывает.
— Бывает, — возразил я. — Так ли давно наши предки сами питались друг дружкой?
— Никогда.
— А вот тут ты ошибаешься, — возразил я. — Все расы прошли этот позорный этап, а некоторые и до сих пор…
— Так это, — почесав бородавку, заявила Яга, — клевещут на меня люди. Отродясь не ела сырой человечины.
— А не сы… впрочем, лучше оставим этот вопрос. Не об этом речь.
— Правильно. Нужно решать, что с людоедами делать.
— Сжечь, — предложил Дон Кихот. — На костре.
Уморяка нервно сглотнул и как-то даже побледнел, несмотря на то, что весь был покрыт чешуей и ростом превосходил любого из нас.
— Так нельзя, — возразил я. — Нужно воспитывать.
— Да как из них людей воспитаешь? — пожал плечами черт, отчего его ангельские крылья непроизвольно распрямились. — Знаю!
— И как? — в один голос поинтересовались мы.
— Самогоном.
— Самогоном?
— Им, родимым, — уверенно заявил черт и принялся расталкивать спящую Жемчужинку. — Проснись, не время спать, родину спасать нужно.
— А? — недоуменно вытаращила покрасневшие глаза морская дева. Чего-чего, а завораживающей силы в них не было ни грамма. И нужно-то для этого, оказывается, всего грамм сто пятьдесят-двести. — Не сегодня.
— Зелья у вас в запасе много?
— Отстань! Голова болит…
— Да проснись же!
— Пристройся потихоньку, — предложила морская дева, перевернувшись на другой бок и прогнувшись. — Только не тормоши…
Черт сглотнул и покосился на Уморяку. Как он на это прореагирует?
— Плесни на нее водой, — посоветовала Леля.
Но и вода не помогла.
Мы выпили, чтобы лучше думалось.
Подействовало.
Предложения посыпались как из рога изобилия.
— Нужно влить в нее еще самогона, — предложил черт. — Клин клином вышибают.
— Берем с собой, — сказал я. — Пока доберемся до места — проспится.
— Нашатырь есть? — спросила у Герольда Мудрого Ливия, получив в ответ недоуменный взгляд и вопрос о значении этого незнакомого слова.
— А еще можно прижечь, боль протрезвляет.
Мне не хотелось бы называть источник этого совета, поскольку это может пагубно сказаться на положительном образе героя.
Ни с того ни с сего все разом замолчали, погрузившись каждый в свою думу. Спустя минуту, прочистив горло, черт заявил:
— Мент родился.
— Кто?
— Типа дружинник такой. И самый известный из них — дядя Степа.
— А ты как про то, что он родился, узнал? — поинтересовался Дон Кихот.
— Просто так говорят, когда в компании разговор внезапно прервется и все разом умолкнут.
— Так это часто случается, — заметил Добрыня. — И что, каждый раз мент рождается?
— Говорят…
— Да их бы уже столько было — не продохнуть. А я покамест ни одного не встречал.
— На твое счастье они появятся много позже.
— В чем же тут счастье? — не понял богатырь.
— А вот представь себе, вышел ты из кабака пьяный, стал у забора — насущные проблемы свои решить, а они тут как тут — плати деньги.
— За что? — удивился Добрыня Никитич.
— За то, что до дому не терпел, — пояснил черт.
— Какое коварство! — изумились наивные дети нынешнего века, совсем не думая о том, каково потом будет под тем же мокрым забором спать следующему пьянице, которого сморит усталость сразу за дверями шинка. Да… не ценят у нас заботу о людях.
— Слушайте дальше. Ты терпишь, седлаешь коня, чтобы до дому скорее добраться… Ага! Стоять! Куда?! Почему на коня в пьяном виде сел? Плати! Почему по городу его гнал? Плати! Плати… плати…
— Ужас-то какой! Как же там жить можно?
— Привыкают, — пожал крыльями черт. — А что делать?
Спустя минут десять, породив как минимум еще пару десятков представителей правоохранительных органов, что должно благоприятно сказаться на уменьшении криминогенности обстановки в будущем, мы возобновили обсуждение планов на ближайшее время, оставив дела будущим потомкам.
— К царю нужно идти, — заявил Уморяка.
Ему виднее. По крайней мере, нам так показалось с пьяных глаз — уж очень коварной штукой оказался этот подводный самогон. Хотя и вонючий, но горло почти не дерет, а в голове после него как в морской раковине: пусто и в ушах «шу-у-у……
Решили — собрались и пошли. Хорошо так, весело. С песнями и плясками черта на моем плече. Все оттоптал своими копытами, скотина! Но это я уже только наутро почувствовал, сейчас же вместе со всеми старательно выводил своим немузыкальным голосом:
Со стоявшими на воротах охранниками у нас состоялся краткий, но плодотворный разговор:
— Кудака?
— К царю, — ответил Уморяка.
— Почемука? — удивились стражи.
— Разговор есть, — неопределенно пояснил я.
— А…
— Самогон будете? — не мудрствуя лукаво заявил с моего плеча черт.
— Наливака! — не поверили своему счастью стражи. Оно и понятно, не каждый день достается простым служакам такая роскошь. А для хладнокровного от рождения существа это почти единственная возможность почувствовать всю полноту жизни, подхлестнутой бегом разгоряченной крови по венам. И если уж смоченный самогоном сухарик вызывает в их организмах положительный сдвиг, то от стакана в их крови вспыхивает настоящий пожар.
— Вот и хорошо.
Стражников мы угостили остатками прихваченного с собою самогона, для чего пришлось переместиться в ближайшую содержащую воздух комнату. Не знаю, в чем тут причина, но после принятых на грудь ста пятидесяти граммов морские мужи как один начинают говорить по-человечески и перестают бояться своих дражайших половинок.
— Значит, так, мужики, — оттолкнув в сторону морду слишком любопытной мурены, произнес я, — вы остаетесь на своем посту. Вопросы есть?
— Никак нет!
— В любопытстве их не обвинишь, — пробормотал черт себе под нос.
— Оставив его слова без внимания, я громко скомандовал:
— Остальные за мной!
Первым делом пополнив запасы огненной воды за счет национализации царевых запасов самогона, мы выпили за удачу нашего начинания, от которого зависело не только светлое, не каннибальское будущее этого вида морских разумных обитателей, но и продолжение нашего похода на остров Буян.
— Значит, так, сперва захватим почту и телеграф, — заявил многоопытный черт.
— У нас такого нет, — расстроился Уморяка, решив, что наши планы пришли к преждевременному краху.
— Тогда Интернет и спутниковую связь.
— А что это такое?
— Тогда нужно взять под контроль голубиную почту и сигнальные вышки.
— Какие под водой могут быть голуби? — удивился Дон Кихот.
— Ну гонцы-то у вас водятся?
— Водится один, — обрадовался Уморяка. — Только его отправили в летнюю резиденцию… Царь вспомнил, что вроде бы забыл окно прикрыть.
— Какая дикость, — поник черт, покосившись на полный бурдюк, покачивающийся на плече у Добрыни. — Ничего, я из вас людей сделаю… главное — пластического хирурга хорошего найти.
За разговорами мы добрались до царских апартаментов. Из-за прикрытых дверей доносились тоскливые звуки гуслей и полусонный голос Садка, напевавшего местному владыке новгородские былинные сказания про себя любимого.
— Ничего, что мы без специального приглашения? — поинтересовался я, входя в покои морского царя. В этот момент я чувствовал себя словно дядька Черномор, сопровождаемый тремя с лишним десятками богатырей.
Морской царь полусонно моргнул глазами и, приподнявшись на локтях, поинтересовался:
— Чего надо?
— Разговор есть, — ответил я.
— А вы кто такие? — поднимаясь из бассейна, спросила морская дева, закутанная с головой в толстое покрывало.
— Друзья, — уверенно заявил Уморяка, осторожно сняв с плеча и опустив в воду свою посапывающую супругу.
— Завтра же все блюдами станете, — приподнявшись на локтях, заявил морской царь. Как ни странно, на его лице не отразилось ни тени страха. Либо он неуязвим, либо излишне самоуверен.
— Нет! — выкрикнула Ливия.
— Правильно, — поддержала ее моя рыжеволосая сестрица. — Нужно любить друг друга, а не есть.
— Значит, так, — беря инициативу в свои руки, начал я. — Людей впредь вы есть не будете! И точка!
— Что сейчас будет… — Садко попятился к выходу, прикрыв голову гуслями и перемещаясь мелкими шажками.
Интересовавшаяся нашими личностями морская дева кашлянула и напевно заговорила, раскачиваясь из стороны в сторону:
— Слушайте слова мои, идущие к душам вашим. Слушайте… — с присвистом повторила она. Что и говорить, голос у тетки был отменный — чистый, звенящий серебряными колокольчиками. Куда там томному воркованию Жемчужинки. Здесь уровень совершенно иной. — Слушайте слова мои. Слушайте… Над всеми есть воля царя морского. Слушайте и повинуйтесь. Я говорю… льются слова в ваши души. Вы слушаете душами. Душами внимаете словам моим. Внимаете и повинуетесь. Повинуетесь, ибо так быть должно. Так быть должно — так и будет. Ибо таковы слова мои. Воля царя такова. Вы повинуйтесь словам моим и воле царя. Говорю вам: «Стойте на месте». Я говорю — вы повинуетесь. Все стоите… А ты иди ко мне. — Из-под накидки высунулся корявый палец с длинным-предлинным ногтем и указал на меня. — Я прекрасна, и ты с радостью идешь ко мне. Остальные стоят и ждут своего череда, ибо на то воля царя и слова мои. Иди ко мне.
«Ладно. Подойду, — решил я. — Почему не подойти, раз женщина просит».
Я неспешно приблизился к закутанной в покрывало морской деве, уловив боковым зрением, как напрягся на ложе царь.
— Иди ко мне. А все стоят: Неподвижно и терпеливо ожидая моих слов и воли царя…
С плеском хлюпнулись в воду гусли замершего у входа Садка, но он даже не попытался их поднять.
«А ведь расклеятся, поди…» — мимолетно подумал я.
Продолжая что-то говорить, морская дева при моем приближении приподнялась и сбросила покрывало.
— Люди столько не живут, — с моего плеча заявил черт, вздрогнув. Невоспитанно, но вполне освещает суть вопроса. Обнажившуюся передо мной морскую обитательницу назвать девой язык не повернется — она выглядела не моложе Яги. Хотя, к чести последней, должен признать, что в обнаженном виде мне ее не доводилось лицезреть.
— Иди ко мне, — подняв навстречу мне свои руки, томно позвала морская обитательница. Может, когда-то она и могла привлечь, но теперь… Серая кожа дряблыми складками покрывала ее тело. Лысый череп с ввалившимся внутрь носом и белесыми глазками влажно блестел. Руки с распухшими суставами и очень длинными ногтями нервно дрожали. Чешуя на ногах местами доросла до бедер, утратив при этом живой блеск. — Иди…
— Нам и отсюда хорошо видно, — уверил ее черт, отворачиваясь.
— Вы бы набросили покрывало, — посоветовал я — Стыдно уж в вашем возрасте прелестями голыми светить. Хорошо, у меня желудок крепкий.
И хотя я пытался говорить как можно миролюбивее, моя собеседница вспыхнула от гнева, оскалив острые, как иглы, зубы.
Мне стало стыдно. Так обидеть пожилую женщину…
И тут эта «почтенная матрона» бросилась на меня с явным намерением укусить.
Я успел отскочить в сторону.
— Ах ты, курица бесстыжая! — рассердилась Ливия.
Бум!
Повернувшись, я обнаружил покачивающееся на воде бесчувственное тело морской девы не первой свежести, потирающую руку жену и нервно икающего на своем ложе морского царя.
— Как это? Как? — словно заведенный повторял он.
— Она первая начала, — обняв жену, ответил я.
— Без ста грамм здесь не разобраться, — намекнул мой «ангел-хранитель», хитро наморщив свой порозовевший пятак.
Разлили. Штрафникам по двойной порции. Выпили.
Ужас из глаз морского царя исчез словно по мановению волшебной палочки.
— Полегчало, — признался он. — Но почему песнь сирены на вас не подействовала?
— Где сирена? — не понял я.
Местный правитель указал на торчащий из воды лысый череп.
«Вот оно в чем дело…»
От выпитого в моей голове появился приятный гул, а по телу растеклась мягкая нега, вызывающая желание где-нибудь прилечь и расслабиться.
— Не время расслабляться, — заявил черт, словно прочтя мои мысли. Ему-то хорошо: развалился на плече и ножки свесил.
После второй порции спиртного морского царя развезло, и он полез обниматься со всеми поочередно, признаваясь в вечной любви.
Грех было не воспользоваться благоприятной минутой. И мы ею воспользовались. Не в смысле поцелуев, а для воплощения наших планов в жизнь.
Не откладывая на завтра то, на что мы подбили его сегодня, морской царь издал указ, запрещающий всем его подданным считать людей, хоть живых, хоть утопленников, морскими дарами, со всеми вытекающими отсюда запретами на употребление их в пищу. Как известно, указ вступает в действие после его оглашения, которое было осуществлено немедленно, без откладывания до утра, и завершено массовой пьянкой. Как только содержимое алкоголя у мужской части населения достигло определенного уровня, они перестали быть подвержены гипнотическому воздействию морских дев. Девы эти от рождения наделены чудесным голосом, действие которого становится с возрастом лишь сильнее, а после перерождения морской девы в сирену — и вовсе всесильным. Но бороться с этим можно. Помнится, Одиссей смог избежать их смертоносных чар, повелев своим спутникам заткнуть уши. А что? Это идея.
Я поделился соображениями с морским царем, но его такой способ не воодушевил, он небезосновательно предположил, что его подданным больше понравится открытый нами способ.
Я не стал ни спорить, ни настаивать.
— Где мы? — поинтересовалась Жемчужинка, проснувшись. — И царь здесь.
Уморяка нежно потрепал ее по плечу, чем вызвал удивленный взгляд, и произнес:
— Отдыхай, дорогая.
— Угу, — согласилась она.
— Вот и хорошо, — произнес я. — А нам пора.
— Куда? — спросил морской царь.
— На остров Буян, — ответил я.
— Доставим с ветерком, — пообещал местный владыка.
— И проводим с музыкой, — тренькнул по струнам Садко.
Кажется мне, он предложил это чистосердечно, но почему от его слов на душе муторный осадок?
Дорогу осилит ползущий.
Морской царь, как я уже говорил, пообещал доставить нас до острова Буяна с ветерком. И слово свое сде… е… Апчхи-и-и! Извиняюсь, продуло. Так вот, слово свое он сдержал. В прямом смысле.
Первые нехорошие предчувствия у меня появились с самого утра, когда нас разбудили и, не дав похмелиться для поправки здоровья, вручили каждому по баночке какого-то густого сиреневатого варева, не только дурно пахнущего, но и на вкус напоминающего экскременты кольчатых червей. Относительно последнего утверждения мне приходится полностью положиться на глубокие познания моего персонального черта, поскольку он единственный, кто умудрился попробовать эту гадость на язык. Нет, не продукт жизнедеятельности червей, а принесенную сиреневатую гадость.
— Нужно намазака на тело, чтобы не замерзака, — пояснил Уморяка, у которого вместе с понижением содержания в крови алкоголя вновь ухудшилось произношение. Понять-то сказанное можно… частично и с трудом. — Поплывяка одонака. Вас уже ожидака.
Ждать пришлось довольно долго. Что было обусловлено не столько величиной площади, которую надлежало равномерно покрыть сиреневой мазью, сколько трудно-доступностью некоторых ее участков. Бабу Ягу вообще пришлось из-под дракара вытаскивать, куда она пыталась спрятаться. А чего бояться? Сиреневая мазь ложилась на кожу мягко и даже как-то нежно, оставаясь почти невидимой и совершенно неощутимой матовой пленкой. Поди, летая по молодости на шабаш, еще не тем намазывалась? В итоге все же победили здравый смысл и моя луженая глотка. Натерев тела сиреневой мазью (черт в данном процессе не участвовал, заявив, что с него достаточно того, что он успел принять внутрь), мы оделись по-походному и вооружились. Щиты викингам пришлось оставить, но бросить свои рогатые шлемы, они отказались наотрез — и правильно, нужно же чем-то врага устрашать? С сожалением бросив последний взгляд на дракар, который навечно остается в пещере, мы поплыли за морским мужем. Сперва из пещеры, а затем и вверх — к мерцающей над головой поверхности.
— И как в этих седлах сидеть? — поинтересовался Дон Кихот, подозрительно рассматривая свое новое средство передвижения, которое в свою очередь не менее внимательно и осмысленно изучало его.
Уморяка равнодушно пожал плечами, а Жемчужинка, счастливо сияя розовыми, как у кролика, глазами, к месту смотрящимися на помятом и бледном лице, согласно кивнула головой, непонятно с чем соглашаясь.
— На таком мне раньше кататься не доводилось, — признался я, погладив широкий нос находящегося рядом дельфина. Вот уж не думал, что они вырастают до таких размеров! Как минимум пять метров от хвоста до рыла. Как-то неприятно называть дельфинью мордашку рылом, глядя в его умные глаза.
— Недаром же говорят: век живи — век учись, — блеснул знанием пословиц черт, покачиваясь на волнах. — Не век же тебе на олене кататься…
— Мы поплывем на дельфинах? — недоверчиво спросила Ливия.
— По всей видимости, — подтвердил я. — А что?
— Как-то это необычно…
— Но выбирать-то все равно не приходится, — пожал плечами я. — Не вплавь же нам добираться до острова? Так что давайте-ка, забирайтесь на скакунов — и в путь-дорожку.
Сказать не трудно, а вот сделать… Думаете, легко заставить дельфина пустить к себе на спину Бабу Ягу? Да они от нее словно Дункан Маклауд от гильотины шарахаются. А Лелю? Нет, к ней-то они сами подплывают, а вот она каждый раз при этом пытается вскарабкаться мне на голову с совсем несерьезным визгом. Про Рекса и вспоминать не хочется… Дурдом, одним словом. Хорошо хоть викинги не привередничают. Сказал им залезать на дельфинов — они быстро и четко выполнили приказание.
Потратив час времени и пучок моих нервов, которым, если наука не ошибается, не суждено восстановиться, мы наконец-то оказались готовы начать заплыв до острова Буяна. Рекса поместили на одного дельфина с Добрыней, который пообещал присмотреть за ним. Я посадил перед собой жену, надеясь хотя бы немного облегчить ей путешествие. Черт тоже порывался присоединиться к нам, но его взял в седло Дон Кихот. Только сделал это он не из-за какого-то особого расположения к рогатой нечисти, а исключительно в целях самозащиты. Баба Яга, воодушевленная примером моей жены, решила последовать ему и прокатиться на пару с благородным идальго, запавшим в ее сердце. В планы самого идальго Ламанчского романтическая прогулка со старой ведьмой не входила, вот он и ухватился за черта, как утопающий за соломинку. Яга обиделась, но, на счастье рыцаря, мы все еще находились в зоне, где магия не действует, и ведьме пришлось мстить как обыкновенной женщине. То есть: «Пускай увидит, как такое сокровище, как я, достанется другому, и слюной от зависти подавится». Не повезло Герольду Мудрому, на которого пал выбор Бабы Яги. Хорошо, она не услышала вздох облегчения, который вырвался у Дон Кихота, когда опасность миновала. Леля от помощи отказалась, заявив, что не намерена позволять кому бы то ни было безнаказанно щупать ее девичьи прелести под предлогом помощи.
Простившись с Уморякой и Жемчужинкой, а также всплывшими попрощаться с нами обитателями дворца морского царя, лица которых сохранили не только следы вчерашнего переворота в умах, но и готовность следовать и дальше выбранным курсом, мы дружно обернулись к Садко. Как-никак он здесь единственный наш земляк.
— Может, поплывешь с нами? — предложил я.
— Пожалуй, нет. Мне тут вроде как предложение интересное сделали. Так что по шабашу маленько, деньжат накоплю — вернусь и женюсь.
— Это дело хорошее. И присматривай за ними… Чтобы пить не забывали. Ну, ладно. Нужно прощаться.
Стали прощаться. Мы пожелали морским обитателям благополучия, они нам удачи; мы им не чихать и не кашлять, они нам регулярного приплода и обильного улова… Возможно, мы еще долго обменивались бы взаимными расшаркиваниями, если бы не мой бес-искуситель. Или ангел-хранитель… Никак не могу научиться опознавать, какую ставку в какой момент он отрабатывает. Вот когда он сидит на плече, то тут можно определиться по тому, на каком именно. На левом — бес, на правом — ангел. А так… сплошная неопределенность.
— Вы, главное, не забывайте регулярно принимать самогон, — напомнил черт морским обитателям.
— Самогоняка, — радостно закивали обитатели океанических глубин. — Обязака!
Теперь есть надежда, что они со временем станут цивилизованными людьми, если раньше не сопьются. Время покажет.
— До встречи!
— До встречи!
Дельфины дружно фыркнули и, построившись журавлиным клином, стремительно рванули вперед. И понеслись… вверх-вниз. То взлетая над гребнем волны, то погружаясь под воду, так что только голова наездника с дико вытаращенными глазами и натянутой по самые уши красной резиновой шапочкой остается торчать, словно буек, за который не рекомендуется заплывать. Не самый удобный способ перемещения… зато действительно быстрый.
Как вы понимаете, при таком способе передвижения разговаривать не представляется возможным, а дремать просто смертельно опасно — не уверен, что потеря одного наездника заставит дельфиний клин остановиться. А как попросить их об этом, я понятия не имею, но думаю, словами тут не поможешь. Они их просто не услышат. Единственное занятие в сложившихся обстоятельствах — это подтверждение самому себе факта своего существования согласно утверждению: «Мыслю — следовательно, существую». Так почему бы не скрасить тревожные думы приятной музыкой?
Достав из-за пазухи мокрые комочки наушников, я попытался отжать их, но после очередного стремительного погружения в океаническую воду понял бессмысленность данного занятия и засунул их в уши, с трудом протолкнув указательным пальцем под привязанную к голове резиновую шапочку. В условиях постоянных рывков вверх-вниз это оказалось не только трудным занятием, но и опасным: я дважды угодил пальцем в ухо, трижды в кадык и один раз в правую ноздрю. Но на этот раз искусство обошлось без жертв. С облегчением переведя дух, я попытался нащупать пальцами клавишу пуска. Привлеченная моей возней, Ливия обернулась и, нежно поцеловав, помогла мне нажать на нужную кнопку. Остается надеяться, что плеер, как указано на корпусе, абсолютно герметичен и пребывание в воде не сказалось отрицательно на его функциональности.
Не прислушиваясь к словам, а пропуская музыку через душу, в наличие которой хочется верить я вспоминал прошлое, оценивал настоящее и пытался отыскать тропу в счастливое будущее, затерянную среди сотен и тысяч таких же, но которым лучше так и остаться всего лишь вероятностями.
«Может, стоило оставить Ливию дома? — с настойчивостью точащей металл ржавчины вернулись сомнения. — В ее положении…»
Комок подступил к горлу, а на глаза навернулись слезы.
Да, все я это понимаю. И то, что негоже женщине в положении трястись посреди океана в седле дельфина, что беременным нужен покой и соблюдение режима… все знаю. Но также я знаю и то, что, оставшись дома, она просто с ума сошла бы, не находя себе места от беспокойства. Не такая она натура, чтобы терпеливо сидеть у оконца, ожидая вестей издалека. Со мной же, несмотря на выпавшие на ее долю испытания, она занята тем, что спешит на помощь нашему Ванечке. И не позавидуешь похитителю, когда мы до него доберемся. А мы доберемся…
На горизонте мелькнул одинокий парус, такой сиротливый в своей белесой невинности на фоне безбрежного моря ультрамарина, от которого рябит в глазах. Мне почему-то представился бывалый «морской волк», стоящий у штурвала с неизменной трубкой в коричневых от никотина зубах. Неравномерно заросшее седой щетиной лицо, на котором выделяются пронзительно-голубые глаза — в них отсвечивают арктические льды. Темный бушлат, несмотря, а может, и вопреки морозу и ветрам, распахнут на груди, обтянутой полосатой тельняшкой, рукава закатаны по локоть, на правом запястье темно-синяя татуировка: широколапый якорь, обвитый обрывком цепи. «Только смелым покоряются моря…»
В глубине возникло что-то огромное и темное, неумолимо стремящееся к поверхности.
«Подводная лодка, — мелькнула в голове нелепая мысль. — Откуда?»
Вздыбилась водная гладь, расступилась пред могучим телом. И откуда бы здесь взяться подводной лодке? Оттуда же, — напомнила память, — откуда и пиратскому кораблю с Веселым Роджером на мачте. Поднялась в воздух струя воды, распалась на высоте красивым фонтанчиком, заструилась по широкой спине кита.
А наши верховые дельфины несутся дальше, все ближе к конечному пункту нашего путешествия — острову Буяну. Если прогнозы Уморяки верны, то к вечеру мы должны быть на месте.
От свежего морского ветра, от водных процедур, а может быть, и от времени, но похмельная головная боль исчезла бесследно, зато желудок, забыв вчерашнее изобилие, бесцеремонно напомнил о своих потребностях бурчанием. Или это просто пустые кишки устроили забастовку под звуки марша? Невольно сглотнул, но это положения не спасло.
Чтобы забыть о голоде, стараюсь думать о чем-то другом. И первое, что приходит на ум, — меню шинка «Косолапый обжора на привале». Гусь с яблоками, кабанья нога под чесночным соусом, печеный сом… Как вы, наверное, догадались, забыть о голоде мне не удалось. Так что при виде появившейся на горизонте земли я издал не просто крик, а просто-таки вопль:
— Земля! Зе… е… Апчхи-и-и! — Как и обычно, чих вырвался из меня в сопровождении непроизвольного резкого наклона головы, совпавшего с очередным скачком несущего меня дельфина, а потому плавно перетекшего в кувырок с переворотом, во время которого я и закончил издаваемый вопль, — …мля!!!
Должен отметить, что дельфины меня не бросили, но и на спину взобраться не дали. Они доставили меня до берега тем же манером, которым обычно транспортируют мяч из одного угла водного цирка в другой. То есть поддев пятаком и толкая перед собой. Со стороны это должно смотреться весело…
— Дорогой, ты как?
Постепенно в мой мозг проникло понимание того, что тело мое уже лежит на песке. А перед глазами по-прежнему мелькает то неба синь, то моря гладь. Как кадры, высвечиваемые фотоаппаратом со вспышкой. Щелк — небо. Щелк — море…
— Тебе плохо? — Мягкие губы нежно касаются моего лба.
— Уже лучше, — прикрыв глаза, отвечаю я, — А ты как?
— Нормально.
— А Леля?
— А что со мной станется? — послышался жизнерадостный голос сестрицы.
— А… а… Апчхи! Совсем расклеился. А как остальные? — Приподнявшись на локтях, я обвожу свою команду внимательным взглядом.
— Все живы, — отвечает Добрыня. — Вот только твой крылатый друг малость того…
— Черт? Что с ним?
— Замерз?
— Как?!
— Вот так. — Добрыня сделал книксен, словно фройляйн, и выпучил глаза.
— Он… он…
Поняв мое беспокойство, богатырь утешающе махнул рукой.
— Его Дон Кихот отогревает. Ничего страшного — нечисть живуча.
— Я, между прочим, тоже замерзла, — заявила Яга, вызывающе задрав кверху крючковатый нос с выдающейся бородавкой. — И меня тоже нужно согреть… то бишь отогреть. Ведь сердце мое не камень.
Под ее взглядом благородный идальго дернулся. Покрытый ледяной корочкой черт выскользнул из задрожавшей руки и бесшумно зарылся в снег. Лишь рогатая голова, окутанная облаком пара, осталась торчать наружу.
— Спирт есть? — с трудом ворочая замерзшим языком, поинтересовался черт, не оставив сомнения, что с ним будет все хорошо, главное — подержать в тепле, чтобы намерзший лед растаял. Он у нас еще полетает… хотя, скорее всего, не далеко и не высоко.
Повернувшись лицом к морю, я благодарно помахал вслед стремительно удаляющимся дельфинам. За все путешествие, а не за последний участок пути. Зато мы на месте. Вон и замок виднеется. Бросившись к нему, я сумел-таки заставить себя остановиться и не поддаться чувствам, а прислушаться к голосу разума. А он мне советует не соваться сгоряча к вражеской крепости, а подобраться незаметно и сперва разведать, что да как. Кто знает, с чем нам там придется столкнуться?
Раздавшийся совсем рядом волчий вой показал, что, возможно, с опасностью нам придется столкнуться значительно раньше.
Свет мой солнышко, скажи, да всю правду доложи…
Кажется, что эта ночь будет длиться вечно… хотя на самом-то деле солнцеликий Ярило уже выглянул из-за горизонта, поводя по сторонам сонными глазами и ворча на Утреннюю Зорьку, которая растолкала его в такую рань. На дворе зима, можно и подольше в постельке поваляться. Но острова Буяна ясный взор Ярила не коснулся, принесенная ночным ураганом непогода скрыла его от глаз не только людских, но и сил небесных, а до спутников слежения человечеству еще галилеить и галилеить.
— Пантелей! — Мамбуня Агагука проснулся от того, что зверски замерз.
Раскатистое эхо метнулось к потолку тронной залы, создавая впечатление отсутствия крыши. Раньше оно, эхо, жило в ущелье и до сих пор не избавилось от старой привычки делать все с размахом. В стремительном полете оно врезалось в продольную потолочную балку. Вниз посыпалась лохматыми клочьями пыль.
— Пантелей!
Но горбун либо не слышит, либо не желает покидать нагретой постели.
«Проклятые русские зимы, как часто повторяет Отто… и я начинаю понимать его», — злобно подумал Мамбуня Агагука. Он проснулся в мерзком настроении, горя желанием сорвать на ком-нибудь свою злость. Мало того что он не выспался, — да и как вообще можно спать на этих пуховых перинах? — так еще и от свиста наглого ветра, бесцеремонно разгуливающего по его дворцу вдоль и поперек, разболелась голова. Камины давно прогорели, не оставив и воспоминания от проистекавшего от них тепла, чудесные штучки, от которых непрерывно веяло знойным воздухом пустынь, вчера разом сдохли, а за окнами снег… снег… этот чертов снег повсюду!
Поняв, что горбуна не дождаться, Агагука решил пойти и самолично разбудить его пинками под ленивый зад. Несколько приободренный этой мыслью, божок попытался встать с постели и едва не закричал от впившихся в голые пятки ледяных иголок. Прыгая словно в ритуальном танце, Агагука рванул к выходу, ориентируясь по бледному свету Алатырь-камня.
Бум!
Торпедированная пальма закачалась, роняя на севшего на зад Мамбуню листья и плоды.
— Ни днем, ни ночью покоя нет, — проворчал недовольный голос сверху.
Но Мамбуне было не до него — опустившись на каменные плиты голым задом, он понял, что лучше по ним все же идти.
— Вау-у-у!
Начальное ускорение прыжка, зафиксируй его кто-либо, повергло бы в ступор ученых, считающих, что человек способен летать лишь на подручных средствах, а уж о том, чтобы выйти на околоземную орбиту… это все равно как сказку сделать былью. Агагука на орбиту не вышел — помешал крепкий потолок, от которого он отлетел под значительным углом, словно бильярдный шар от стенки стола. Со смачным звуком и невнятной руганью.
Приземлился Мамбуня едва ли не с большей скоростью, чем стартовал, и не совсем на пол. Рикошетом его бросило на стену, в которую он врезался все той же многострадальной головой. Из глаз брызнули искры, попавшие на благоприятную почву, что сделало возможным осуществление весьма известного тезиса марксизма-ленинизма. От искр, попавших на сухие дрова, разгорелось пламя. Не сразу, но постепенно от занявшейся былинки огонек перескочил на размочаленную ударом тупого колуна веточку, затем на следующую…
Ледяной пол весьма быстро привел в чувство оглушенного божка, который, стеная и тряся головой, попытался встать. Его руки нащупали гладкую поверхность, уходящую вертикально вверх, и Агагука, скользя по ней пальцами и щекой, встал на колени.
Костер медленно, но целеустремленно разгорается. Его багровые отблески высвечивают уже не только сложенные крест-накрест поленья, но и прижавшегося к цилиндрической стеклянной трубе Агагуку.
— Раз, два… — Божество, уткнувшись лбом в отчего-то теплую поверхность, закрывает глаза и считает до десяти. Не потому, что этого короткого срока ему хватило, чтобы зрение вернулось в норму и убрались противные тараканы, разбежавшиеся по мозгу от удара, просто он не умеет считать дальше.
— …девять, десять. — Глаза Агагуки медленно открываются, и тут очередной вопль, который уставшее эхо просто-напросто игнорирует, срывается с его губ.
С той стороны на него смотрит чье-то ужасное лицо. Надув щеки, так что не видно ни глаз, ни носа, незнакомец агрессивно трясет ими.
— К-кто ты? — пораженно спрашивает Агагука, отпрянув.
Щеки подпрыгивают вверх-вниз и стремительно плывут в сторону. Перед взором Мамбуни мелькает оголенное бедро, а потом откуда-то сверху стремительно опускается ярко накрашенное лицо танцовщицы. Сложив губы бантиком, она посылает воздушный поцелуй и, подмигнув, вновь поворачивается своей самой выгодной частью к зрителю, в роли которого невольно оказался Мамбуня.
Разгоревшийся костер высвечивает уже всю стеклянную клетку, и когда к его гладкой стенке вновь прижимается лицо с огромными щеками и начинает совершать вращательные движения, Агагуку это уже не пугает, поскольку то, что он видит перед собой, — не лицо, а совсем наоборот.
Вместе с потрясением проходит и непрерывное нагнетание в кровь адреналина, вслед за чем возвращается ощущение холода.
Вскочив на ноги, Агагука стремительно, не заботясь о своем имидже всемогущего божества, бросается к дверям.
Они распахнулись, и в сопровождении держащего в руке факел Пантелея в тронную залу вошел юный пророк, который сообщил:
— У вас неплиятности.
Агагука сердито отмахнулся от него и, сорвав с горбуна телогрейку, поспешил натянуть ее на себя.
— Валенки снимай!
— Зачем? — растерялся Пантелей. Мамбуня отродясь обувкой не интересовался.
— Быстро! Или ты решил меня заморозить?
Горбун, прыгая на одной ноге, принялся стаскивать валенок, но, запутавшись в портянке, упал на пол и разулся уже лежа.
Мамбуня натянул валенки прямо на босу ногу и, довольно притопнув ими, спросил:
— Почему так холодно?
— Зима, — лаконично ответил Пантелей, пытаясь обмотать ноги портянками.
— Зима? Ненавижу зиму! — заявил Агагука. — А почему камины не горят?
— Нечем топить.
— Как это нечем?
— Дров почти не осталось. — Горбун передернул плечами и покосился на пылающий у стены огонь, где весело догорало это самое «почти». Теперь придется копоть с камня соскребать. Разве трудно было дрова в камин сперва сложить, а уж опосля зажигать? Не ценят здесь его труд. — Эти были последними. Лишь запас ваших… то есть коровьих лепешек остался, но ими…
— Не вздумай!
— Вот я и не думаю.
— Вот и не думай! Пошли немертвых, пускай нарубят и принесут.
— Так я уже посылал троих.
— И где они?
— Не знаю.
— Значит, пошли еще троих!
— Их всего двое осталось, остальные запропастились куда-то.
— Значит, пошли двоих! — распорядился Мамбуня Агагука, топнув ногой. Но привычного звона не последовало — для металлических колец в голенищах валенок слишком мало места.
— Как скажете, — покорно согласился Пантелей и побрел на крыльцо. Ему все меньше и меньше нравился этот новоявленный божок и все чаще приходила мысль, так ли уж необходима ему деревенька? Может, хватит одного домика, парочки коров и ласковой жены?
Закрывающая лицо пророка маска однобоко ухмыльнулась и произнесла:
—
Ванюша откашлялся и, поправив маску, сказал:
— У меня предчувствие было.
— О ждущем меня величии?
— Не совсем. На вас готовится нападение.
— Кто посмел?! — От праведного гнева Мамбуня Агагука задохнулся.
—
— Нахожу, — ответил Ваня.
— Что находишь? — переспросил Агагука, посмотрев на маску, скрывающую лицо его пророка.
— Э… выход, — нашелся ребенок. И тотчас начал развивать тему: — Главное ваша безопасность.
— Правильно, — похвалил Агагука.
—
Шоркая по полу «просящими каши» сапогами, вернулся Пантелей. Он успел не только выпроводить за дровишками последнюю пару безмозглых зомби, но и раздобыть обувку и одежку.
— А где эти… которые с дровами?
— Ушли и не вернулись.
— Почему?!
Пантелей лишь плечами пожал, мол, это ваше божье дело знать все, а мы люди маленькие…
— Это враги, — таинственным полушепотом сообщил Ванюша — Вам надо укрыться в надежном месте.
— В этом собачьем холоде? — возмутился Агагука. — Да я…
— Может ва… коровьими лепешками? — вкрадчиво предложил Пантелей.
Агагука гневно отверг это предложение и, вырвав у Пантелея факел, бросился к дверям главного входа. По длинному коридору, мимо ведущей наверх лестницы и опустевшей караулки. Отодвинув засов, Мамбуня одним рывком распахнул настежь парадную дверь. Ветер с воем и целыми жменями колючего снега бросился на него, словно изголодавшийся по плети мазохист. Агагука побледнел, но нашел в себе силу и мужество открыть рот и крикнуть в темноту снежного бурана:
— Дрова! Мне нужны дрова!!!
—
В ответ на крик Агагуки из снежной круговерти вылетел снежок. Хороший такой, заботливо слепленный из чистого снега, что сияет словно отборный кокаин, он возник из ниоткуда и тотчас залепил раскрытый для повторного крика рот.
—
Агагука в ужасе попятился, отплевываясь и размахивая перед собой факелом. Едва ли он таким образом хотел вызвать огонь на себя, но тем не менее вызвал.
Низко висящее светлое пятно, каким видится солнце сквозь беспрерывно клубящееся снежное марево, дрогнуло и на какой-то миг потемнело. Несколько десятков снежных комков с разной степенью точности обрушились на Агагуку, сбив его с ног и заставив отступать на четвереньках.
— Спасайте меня!
Пантелей грудью бросился на дверь и закрыл ее. Ванюша помог задвинуть в пазы засов.
— Кто это?
— Не знаю, — ответил горбун. — Но это они забрали всех ваших немертвых.
— Где Отто? Пускай сейчас же разделается…
— Боюсь, что Отто фон Нехелман, — скорбным голосом заявил Ванюша, — тоже.
— Что «тоже»?
— Они его тоже заблали.
— Кто они? — спросил Агагука, вытряхивая из косичек снег. Судя по их количеству, этого занятия ему должно было хватить до завтра. — Откуда они взялись?
— Они ужас ночи, летящий на клыльях тьмы. — Чувствуя искреннюю заинтересованность аудитории, Ванюша включил свое богатое воображение и, усилив его запавшими в память обрывками из различных игр, принялся выдавать экспромтом один ужас за другим. — Они не чувствуют боли и идут впелед. Имя им легион, а по батюшке они, следовательно, легионелы. Ликом они стлашные, но мягкие внутли…
—
— …Их ледяные объятия несут могильный холод. И они плишли за вами.
Агагука, глаза которого на протяжении всего рассказа становились все более выпуклыми и круглыми, под конец совсем окосел. Намереваясь свергнуть существующих богов, он не думал, что ему придется участвовать в этом лично. И уж точно не в роли жертвы, на которую охотятся неизвестные и от этого во много раз более ужасные существа.
— Что же делать?!
— Мы защитим вас, — заявил Ванюша. — Но вам нужно уклыться в безопасном месте.
— Где?
— В подвале.
— Но… — Несколько придя в себя, Агагука начал сомневаться в необходимости прятаться от врагов, которые вне стен замка и внутрь, кажется, не стремятся проникнуть.
—
— Они могут волваться в замок.
— Мы заколотим окна, завалим двери, — предложил горбун, — и переждем.
— А если они все лавно пробелутся в замок?
— Ну…
— Пленников они не тлонут, — уверенно заявил Ванюша. Ухватив Агагуку под локоть, он потянул его в тронную залу, где находилась дверь в подземелье. — Освещай путь!
Горбун суетливо подхватил уроненный Агагукой факел, и, теряя подошвы, поспешил вперед.
Подземелье встретило сыростью и скрежетом зубовным.
— А я не замерзну? — зябко кутаясь в телогрейку, поинтересовался Агагука у своего пророка, решительно взвалившего на свои хрупкие плечи бремя обеспечения безопасности новоявленного божества.
— Нет. Пантелей, отмыкай!
Горбун открыл узкий каменный мешок, расположенный в самом дальнем и глухом углу подземелья, В камере можно лежать, можно сидеть… на полу, разумеется, а вот стоять уже сложно, потолок слишком низкий.
Агагука со вздохом вступил в свое временное прибежище.
Засов зловеще взвизгнул, войдя в ржавую петлю, и с глухим щелчком опустился в прорезанный паз.
— Ждите нас. — Помахав на прощанье ручкой, Ванюша поспешил прочь из подземелья.
—
Тронная зала встретила их кровавыми отблесками умирающего костра и тоскливой песнью сквозняка.
— Теперь нужно подумать об обороне, — напомнил Пантелей.
— Лучше спелва плиготовь завтлак, — попросил проголодавшийся ребенок. — Пожалуйста. Влемени у нас много.
— Хорошо. Только морковки у меня больше нет.
— Обойдусь без нее.
— Вот и хорошо.
Забрав с собой факел, Пантелей ушел на кухню.
Ванюша присел у догорающего костра и, протянув к нему озябшие пальцы, задумался. Что делать дальше, как поступить с Пантелеем и когда придет папа?
Из задумчивости его вывело вежливое покашливание за спиной.
Стремительно обернувшись, он в растерянности замер.
Стоящее напротив него существо заговорщицки подмигнуло и шутливо козырнуло:
—
Ничто так не охлаждает пыл нападающих, как кипящее масло.
Кажется, что ночь будет длиться вечно… Но это только так кажется. Как и то, что напротив меня сидит на вязанке сушняка печальный черт зеленого цвета. А если кажется, то, думаю, вы прекрасно знаете, что в этом случае делать. Что? Ну… перекреститься тоже, конечно, можно, но все же лучше завязывать с выпивкой, пока зеленые черти не начали множиться. Только в моем случае оба эти способа не дадут ожидаемого результата. Крестное знамение не в силах разогнать бушующий в районе острова Буяна циклон, затмивший солнце. Да и черт скорее всего никуда не исчезнет, поскольку уже вроде бы как и не совсем черт, а очень даже наполовину ангел. А уж зеленую окраску с него можно лишь смыть с мылом и щеткой — зеленка хорошо взялась. Это Ливия постаралась. Не то чтобы она уж так уверена, что зеленка поможет устранить последствия обморожения, но… с чертом важнее психологический аспект лечения, а регенеративные органы об остальном позаботятся сами. Да и вид у него при этом… подходящий. Так что креститься рано — гром-то пока не гремел. Впрочем, завязывать с выпивкой тоже вроде рано…
— Да… уж, — задумчиво протянул я, опустив взгляд на почти пустую флягу в руках. Взболтал ее содержимое и одним глотком допил. Не оставлять же целебный эликсир! Тем более что для запаха — где один глоток, там и два — разницы нет. Да и для головы этот глоток как слону горчичник: глаза не видят — зад не печет. Сунув опустевшую флягу в карман, отметил для себя, что нужно не забыть вернуть ее владелице. Баба Яга пожертвовала мне остатки своего эликсира лишь после того, как я полночи не давал ей заснуть раскатистыми чихами, больше похожими на дуплетный залп. Доводы же черта, что он-де замерз значительно сильнее и лечить настойкой необходимо именно его, не возымели действия. Сам виноват — нужно было мазаться защитной мазью, а не выделываться.
Зеленый черт завистливо вздохнул и, выдернув из-под себя несколько веточек, подбросил их в костер.
— Как думаешь, — спросил я его, — незаметно пробраться во дворец сможешь?
— Зачем?
— Выйдешь на контакт со своим соотечественником, разведаешь обстановку, узнаешь, где держат Ванюшу.
— Рискованно. Не понравились мне снеговики, что двойным кольцом оцепили замок.
— Думаешь, они опасны? — спросил я.
— Кто его знает… Но им достаточно поднять тревогу и все.
— Ты прав.
Скрипнув сочленениями доспехов, Дон Кихот приподнялся на локтях и предложил:
— Можно прорвать оборону одним стремительным точечным ударом и захватить замок.
— Главное освободить Ванюшу, — напомнил я.
— И свергнуть Мамбуню Агагуку, — добавил черт. Для его служебного роста это, конечно же, немаловажная деталь.
— Но главное — спасти Ванюшу.
Возражений не последовало, и я задумался над тем, как это осуществить хотя бы теоретически, а уж после будем думать о том, чтобы теория не разошлась с практикой.
Итак, что мы имеем?
Против: внешне неприступный замок, охраняемый множеством действующих снеговиков снаружи и неизвестно кем и в каком количестве внутри; могущественный и скорее всего бессмертный Мамбуня Агагука. Немало…
За: тридцать четыре викинга, привычные к звону мечей и смертельному риску; былинный богатырь Добрыня Никитич со своей любимой булавой и недюжинной силой; благородный идальго Дон Кихот Ламанчский, закованный в прочную броню с головы до ног и вооруженный найденным среди запасов викингов мечом; черт, которого скорее можно отнести к диверсантам, чем к бойцам; и я со своим… теперь уже действительно моим мечом-кладенцом. Негусто…
Осталось просчитать, как имеющимися в наличии «за» свести присутствующие «против» на нет.
Штурмовать замок в лоб, не имея никаких разведданных, глупо, но если использовать штурм как отвлекающий маневр, то можно попробовать проникнуть в замок тайно и найти Ванюшу.
Зашуршали подсохшие за ночь ветки, из которых мы соорудили лежбище. Не на каменном же полу спать? Пещера прекрасно защищает от ураганного ветра и снега, так что поддерживаемый всю ночь костер нагрел воздух в ней, но от пола и стен по-прежнему веет ледяным холодом. А остатки нанесенного на тела сиреневого крема, который защитил нас от переохлаждения в морской воде, не очень-то помогают в этой ситуации, здесь лучше бы подошли теплые тулупы. Но наши одежды сушатся у костра, а сменных попросту нет.
— Не угомонилась непогода? — поинтересовался Добрыня, потягиваясь до хруста костей.
— Вьюжит, — ответил я.
— Может, оно и хорошо?
— Это Господь нам помогает, — произнесла Ливия, перекрестившись.
— Или… — начал было черт, но, наткнувшись на строгий взгляд голубых глаз, стушевался и промямлил: — Ну… да. А то как же.
— Надумал чего? — поинтересовался Добрыня, посмотрев на мои красные от ночного бдения глаза. Мне все равно было не заснуть, а так хотя бы дал остальным выспаться и восстановить силы. А они, боюсь, ох как понадобятся.
— Да есть одна идейка, — признался я. — Так что перекусите по-быстрому, и выступаем.
— Уже не чихаешь? — намекнула Яга.
— Ой! — спохватился я. — Спасибо. Нет.
Достав из кармана пустую флягу, я протянул ее ведьме.
— Можно мне ее взять на время? — попросил Добрыня Никитич.
— Помочь хочешь? — спросила Яга. — Да.
— Бери.
Он принял флягу из моих рук и, надев высушенные вещи и сунув в поясную петлю свою верную булаву, выбрался из пещеры.
— За живой водицей, Верно, пошел, — предположила Баба Яга.
— На…
Раздавшееся около пещеры конское ржание заставило меня подпрыгнуть на месте, измерив высоту потолка пещеры своей головой. Схватив меч, я ринулся наружу.
Растущие вокруг вековые деревья защищают от ветра и поэтому видимость лучше, чем на открытой местности. При таком урагане в поле за пять шагов дорогу не различишь, а здесь в двух десятках метров почти видно.
Возле журчащего рядом ручейка сидит на хвосте вороной конь богатырской стати. Он трясет гривой и с недоверием смотрит на свое отражение в водной глади. А рядом с его передним копытом лежит на снегу оброненная Добрыней фляга Яги.
— Д-добрыня! — окликнул я богатыря, всматриваясь в снежную взвесь.
— Иго-го! — обернулся ко мне вороной.
— Добрыня? — все еще не веря случившемуся, спросил я.
— Иго-го!
И на этот раз оказалась права вещая птица.
— Но как?
Конь мотнул головой в направлении крохотного озерца размерами меньше иных луж, образованного водами двух сбегающих туда ручейков. Если память мне не изменяет со склерозом, то в одном ручейке вода живая, а во втором совсем наоборот — мертвая. А где какая — сейчас не разберешь, бережки обеих скрыты под толстым слоем обледенелого снега, у самой кромки переходящего в прозрачный ломкий лед.
Внимательно осмотрев дно озерца, я не обнаружил ожидаемого после рассказа черта отпечатка конского копыта. Там вообще почти ничего не было. Так… одна мелочь. Разномастная медь россыпью и один золотой рубль с узнаваемым гордым профилем на аверсе. «Кто не знает Вову? Вову знают все». Хотя нет, тут я не прав. Больше знают не этого Владимира, который Красно Солнышко, а несколько иного, но тоже отметившегося на рублях, хотя и века спустя. Откуда тут взялись монетки, не берусь судить, единственная идея, пришедшая на ум, это аналогия с теми денежками, которые так любят бросать туристы в фонтаны, моря и прочие наполненные водой места в надежде вернуться еще. Так что в озерце мелочь есть, а следов копыт нет. И я ничего не понимаю.
— Иго-го! — Вороной жеребец тряхнул густой гривой и поднялся на все четыре ноги. Впрочем, не успели задние гордо распрямиться, как передние разъехались, и он рухнул мордой в озерцо.
— О! — обрадовался Дон Кихот, сумевший во всем своем железе выбраться из пещеры и давший такую же возможность остальным. — Настоящий рыцарский конь. Только попона на нем странная…
— Это тулуп.
— А зачем на коня тулуп натягивать?! — удивился благородный идальго.
— Это Добрыня, — заявил я.
— Иго-го! — подтвердил богатырский конь и встал-таки на все четыре ноги.
Ливия перекрестилась сама и троекратно перекрестила Добрыню, пожелав сохранности и защищенности божьей волею. Леля потрепала коня за гриву, а викинги единодушно и с нескрываемым уважением произнесли:
— Могучий колдун.
Даже черт, вызывающе зеленея на белом фоне, расправил сохранившие белизну ангельские крылья и высказал свое мнение, правда, ему-то лучше бы и промолчать, а вот Яга не показалась из пещеры и не выглянула, словно у нас богатыри каждый день в коней превращаются. Хотя, если верить неустановленным источникам, которые зовутся скромненько и со вкусом — народ, то она как-то и сама промышляла подобным. Но то был не конь, а козел, даже еще козленок, так что никакого сравнения.
Пока Добрыня пробуждал в себе почти утраченные в ходе эволюции навыки перемещения при помощи сразу четырех конечностей, я подобрал валяющиеся рядом с озерцом булаву и флягу, которую богатырь успел наполнить до того, как оконячился… то есть превратился в коня. Вот только сделать из нее даже глоток меня никто не заставит: мне и на двух ногах ходить удобно.
Наскоро перекусив остатками вчерашнего ужина, мы начали готовиться к предстоящей битве. Первым делом помолились каждый своим богам, один черт растерялся, как та обезьяна на распутье: к красивым или к умным. Обнадеживает, что у него хватило совести не молиться сразу и Господу, и Сатане Затем еще раз проверили оружие и доспехи и собрались вокруг меня, чтобы выслушать распоряжения.
— Разобьемся на две группы, — предупредил я — Одна нанесет удар в открытую, попытаясь силой своего оружия прорвать двойное кольцо снеговиков. Жаль, Деда Мороза с нами нет, может, перепрограммировал бы их… Вторая группа тем временем, пользуясь суматохой и непогодой, проникнет во дворец, освободит Ванюшку и постарается захватить Агагуку. Знать бы еще, как он выглядит.
— Не спутаешь, он там один такой, — заверил меня черт.
— Понятно. Значит, так, во второй группе пойдем мы с чертом, остальные…
— Постой! Лезть туда вдвоем?!
— Так больше шансов остаться незамеченными.
— А если заметят?
— Нужно постараться, чтобы раньше времени не заметили.
— А позже?
— А позже пускай пеняют на себя, — с уверенностью, которой не чувствую, ответил я. Но уверенность это одно, а решимость совсем другое. А ее у меня не занимать — руки так и чешутся свернуть шею тому гаду, который похитил моего ребенка.
— Может, хотя бы оленя с собой возьмем?
— Там от него больше пользы будет.
— Да ты что! Да если мы его во дворец запустим, он там такого шороху наведет — сами побегут сдаваться.
На какое-то мгновение я засомневался, Рекс действительно способен посеять панику, но… пускай это произойдет после того, как Ванюша окажется в безопасности вне стен этого дворца.
— Нет. Идем вдвоем. Но если боишься… можешь остаться с женщинами.
— Я не буду отсиживаться! — возмутилась Леля, сердито топнув ножкой и упрямо вздернув кверху подбородок. От гнева на ее лице проступили веснушки, которые обычно на зиму прячутся, появляясь с первым весенним солнышком.
— Я тоже! — заявила Ливия.
— А я и одна посижу тут, — махнула рукой Яга. — Чего мне мерзнуть? Стара стала. То радикулит стреляет, то в голове поморочится, а то и голоса дивные чудятся…
— Да я же не хочу остаться, — заявил черт, вспомнив, что он еще и хранитель, — просто нам поддержка не помешает. Ну, нет так нет. Сползаем вдвоем.
— Вот и хорошо, — произнес я, нежно обняв жену. — Любимая…
— Я не останусь!
— Прошу тебя.
— А…
— Заодно присмотришь за сестренкой, чтобы глупостей не наделала.
— Но…
— Не спорь, пожалуйста.
Сестричку уговорить оказалось легче, я просто попросил ее приглядывать за Ливией, которая в таком положении… в каком именно, рыжеволосая строптивица сообразила сразу — недаром же она богиня любви, а это «положение» ее материальный результат.
Назначив командующим ударным отрядом Герольда Мудрого, я поставил перед ним конкретную задачу: подкрасться к оцеплению как можно незаметнее, а затем попытаться прорвать его и проникнуть во дворец. Это не замок — для того, чтобы выбить центральную дверь, совсем не обязательно долбить ее тараном, вполне можно управиться топорами. Если им удастся ворваться внутрь дворца, то дальше они должны по возможности захватить его. Остальное по обстоятельствам.
— Выдвигаемся! — скомандовал я.
Яга отчего-то решила, что благородному идальго будет приятно, если она напутствует его на подвиг многообещающим поцелуем. Хорошо не успела, а то мы понесли бы первые потери еще до начала военных действий. Дон Кихот инстинктом самосохранения разгадал причину ее стремительного к нему приближения и успел принять меры. С великого перепуга он без всякой помощи запрыгнул на спину вороного коня, от растерянности даже не возмутившегося подобной наглостью, и пятками послал его вперед.
За ними поспешили викинги. Без щитов, которые остались в подводной пещере, они двигаются проворно, легко скользя среди деревьев. Поцеловав жену, я поспешил следом за ними, стараясь не цепляться мечом-кладенцом за кусты и ветви. При таком урагане хруста веток никто не услышит, но неожиданные рывки раздражают, да и застрять можно.
Лесок начал редеть, и видимость, как это ни странно, резко ухудшилась. Из-за хаотично кружащегося в воздухе снега рассмотреть вставшее на пути дерево удается Лишь с пяти-шести метров, и то лишь как более темный силуэт. Так что ко дворцу мы двигались интуитивно, рассудив, что мимо такой громадины не проскочим.
Холодный ветер, злобно потешаясь над неосторожными нами, швыряет в лицо целые жмени колючего снега и свистит, словно загонщик поднятой в небо дичи. Холодно, трудно дышать, да еще приходится бороться с переменчивыми порывами ветра. Такое движение изматывает сильнее, чем бег по пересеченной местности в противогазе. Пришлось мне как-то раз поучаствовать в подобной увеселительной затее, после которой я понял, что в душе пацифист.
Несколько раз нам попадались снеговики. Обыкновенные. Три снежных шара, поставленных один на один. Самый нижний — большой, больше метра в диаметре, средний — он и по размеру средний, — сантиметров шестьдесят и самый верхний, украшенный парой пуговиц и морковью, символизирует голову, размерами вдвое больше человеческой. Руки — ветки. Ног нет. И, самое главное, он, то есть снеговик, не двигается, оставаясь неподвижным и поэтому нормальным, каким и положено быть творению рук человеческих. Впрочем, даже шустрого снеговика можно использовать в мирных целях. Например, в уборке территории от того же снега.
Наконец из снежного киселя проступили контуры дворца и донесся грохот. Словно кто-то пытается пробить стену Лбом. Но поскольку мы еще здесь, то это должно означать что-то иное.
— Здесь разойдемся! — прокричал я, приблизившись к самому уху Герольда. — Вы — туда, а я — туда!
— Хорошо!
Потрепав Рекса между ушей, я начал огибать дворец по часовой стрелке, надеясь зайти в тыл и обнаружить если не черный вход, то хотя бы не зарешеченное окно.
Не успел я сделать и десятка шагов, как услышал Рексово рычание и молодецкое уханье.
«Пошли на прорыв», — подумал я, тотчас наткнувшись на очередного обыкновенного снеговика, который при моем приближении неожиданно стал совсем не обыкновенным.
Он взмахнул сучковатыми руками и попер буром, намереваясь схватить меня.
Отступив на шаг, я поспешно поднял кладенец и рубанул им, словно лесоруб топором: мощно, со всего размаха.
Вспыхнул камень в рукояти меча. Свистнуло лезвие, разбрасывая капельки воды, образованные попавшими на его теплую поверхность снежинками. Клинок с хрустом вонзился в средний сегмент снеговика. Ни вскрика, ни стона. Он взмахнул руками, оставив на моей щеке царапину от острого края сухой ветки. Я попятился… и сразу же почувствовал спиной преграду. Попытавшись ее обойти, одновременно не сводя глаз с продолжающего переть на меня снеговика, я почувствовал, что зацепился. Рванулся. Что-то затрещало. Судя по звуку, совсем не ткань. Но освободиться не удалось. Прущий как танк снеговик совсем близко, его неотесанные руки уже не мелькают перед лицом, а хватают за меч, пытаясь вырвать его. Упершись спиною в неожиданную преграду, я резко подпрыгнул. На этот раз что-то треснуло, на волосы и за шиворот посыпался снег. Бью сразу двумя ногами, стараясь не задеть лезвие собственного меча. Резкая боль пронзает ноги, огненными иглами вонзившись в пятки. Сдерживая рвущийся крик, чувствую, как заваливается удерживавшая меня опора. На удивление легко выскользнул из снежного шара меч, и я упал на спину. Пуговицы шрапнелью брызнули во все стороны, и тулуп распахнулся. Находящийся за пазухой черт, вывалившись, заверещал:
— Засада!
Покачнувшийся от моего удара снеговик занес руку для удара. Оставленная кладенцом трещина начала стремительно расширяться, миг… и от центральной части снеговика откололся кусок с треть. Воткнутая в него рука, продолжая делать хватательные движения, попыталась ухватить меня за ногу. Я перекатился набок и пнул ее.
— Я вам покажу весеннюю оттепель! — выкрикнул черт, что должно означать боевой клич, и ринулся на врага. Крылья грозно полощут за его спиной, из-под копыт во все стороны летит снег, а с уст ругательства. Красавец! Прямо ангел смерти за работой. В понедельник… после праздника. Весь такой зелененький, перышки во все стороны топорщатся, головушка трясется — прицеливаясь, куда бы боднуть? — а у самого в мыслях лишь одно: «Отоспаться бы».
Отвлекшись на черта, однорукий снеговик позволил мне подняться, чем я и не замедлил воспользоваться. Я взобрался на сугроб, образовавшийся раздавленным мною снеговиком, который сумел подкрасться незаметно, но не выдержал свалившегося на него счастья. А счастья этого, если с одежкой и мечом, то килограммов сто верно будет. Вон как рельефно спина в снеге отпечаталась. Зафутболив в чащу выглядывающую морковину, я покрепче перехватил меч-кладенец и осмотрелся.
Со всех сторон, куда ни глянь, ко мне медленно, но целенаправленно стягиваются снеговики. Это напоминает оживших мертвецов из старых добрых «ужасняков». Только без запаха, который никакими жвачками, хоть с сахаром, хоть без него не перебьешь, и без возбужденного стона: «Мозги-и-и…» А так весьма похоже.
«Да они же меня в кольцо берут! — мелькнула догадка, а следом за ней вывод: — Нужно бежать».
Такие решения я не привык откладывать на потом, поскольку осуществить их сейчас шансов больше.
— Поберегись! — Не тратя времени на разбивание снежных комков, я одним взмахом меча превратил однорукого снеговика в безрукого.
— Осторожно! — возмутился черт.
— Бегом! — Не споря, я ухватил его за вращающийся пропеллером хвост и дернул, освобождая застрявшие в снежной массе рога.
— А-а-а… — Возмущенный вопль черта плавно перетек в истеричный крик, когда он рассмотрел количество окруживших нас противников. — А-а-а!
Закинув своего ангела-хранителя на плечо и крикнув: «Держись!», я пошел на прорыв. Так же сохатый ломится через болота: главное — не останавливаться, а то увязнешь, а продолжать двигаться все время вперед. Даже если не совсем вперед, а вихляя, словно заяц.
Поднырнув под взмах одной ветки, я срубил вторую и, оттолкнувшись плечом от окривевшего снеговика, рванул между двумя другими. А из снежного марева проступают все новые и новые округлые силуэты, упорно протягивающие ко мне свои ветвистые пальцы. Лавируя между движущимися комками снега, все дальше удаляюсь от замка. Здесь деревья стоят чаще, что, с одной стороны, сужает мне возможности для маневра, но, с другой, снеговикам они мешают сильнее. Их строение не позволяет пригибаться под нависающими ветвями и перепрыгивать через выползшие из-под земли корневища.
Слева кто-то раскатисто, с азартом рыкнул. В горячке тактического отступления… оно-то, конечно, больше на бегство походит, но там бежишь куда глаза глядят, а мне удается самому выбирать путь, это в значительной степени отвлекает внимание, так что я как-то не сразу вычленил этот звук из воя ветра, а когда он повторился, более громкий и близкий, то устремился к нему. С таким рыком в древние времена выбирались на охоту саблезубые тигры и пещерные львы, но они измельчали, и теперь лишь одно существо способно исторгнуть его из своей груди. Поэтому-то я и устремился на него, словно корабль на свет маяка.
— Выноси, родимая! — орет на самое ухо черт ухватившись за волосы и паря за мной на распластанных крыльях. Тоже мне хранитель… Еще и воет на ухо как истребитель.
Перепрыгнув через сугроб, сохранивший некоторые черты снеговика, хотя и малость подправленные копытами Рекса, я рассмотрел шевелящуюся темную громаду, над которой то и дело полощут ветви и мелькает фигура благородного идальго.
Окружившие моих друзей снеговики прут сплошной стеной, все сильнее сжимая кольцо. Еще немного и они попросту похоронят их под слоем снега. Колющие удары им нипочем, а места для размаха становится все меньше.
Разгон. Толчок. И удивленный возглас викингов, на рогатые шлемы которых я свалился. Хорошо, никто мечом не ткнул. А здесь и действительно тесновато, если судить по тому, что им не удалось потесниться, чтобы опустить меня на землю. А снеговики все прут и прут, словно намереваясь своими телами насыпать над нами курган.
Ухватившись за нависающую ветвь ближайшего дерева, я вскарабкался на нее и окинул взором поле боя. Картина неутешительная. Викинги спрессованы, словно килька в бочке, и уже не столько колотят по головам противника, сколько пытаются оттолкнуть их. Но перевес не на их стороне. Лишь Добрыня с ухватившимся в гриву Дон Кихотом довольно успешно сопротивляется напору снеговиков, круша их копытами, да Рекс носится за кольцом окружения, стремительный и неуловимый.
— Все на деревья! — командую я.
Викинги сразу ухватили мою мысль и начали, медленно пятясь, по одному взбираться на деревья. Всего их в зоне окружения находится три, считая и то, на котором я сижу.
Добрыня вопросительно ржет, обратив на меня свой взор.
— Оставь Кихота, — перекрикивая ветер, ору я, — а сам вырывайся из оцепления и поспеши к пещере. Там огонь — туда не сунутся.
Дон Кихот разжал пальцы и соскользнул на землю.
Добрыня фыркнул и, громадным прыжком перебросив свое тело через снеговиков, черной молнией рванулся в лесную чащу, только кустарник затрещал под стремительным напором.
— Рекс, за ним! — командую я. Но боевой олень то ли не слышит приказа — уж больно громко сам рычит, то ли азарт сражения туманит его мозг. Он кружит вокруг снеговиков, выискивая отбившегося от общей группы, что говорит о присутствии в ДНК этого оленя цепочки хищника. Вот такой одиночка обнаруживается. Рекс стремительно обегает его и, запрыгнув на голову, кусает снеговика за нос. Мерзлая морковка хрустит под крепкими зубами. Снеговик мечется, размахивает руками, но олень, вырвав остатки овоща, стремительно отпрыгивает в сторону. Безносый снеговик делает движение ему вдогонку и падает навзничь. Распавшиеся комья снега раскатываются в разные стороны. Торчащие из среднего ветви дергаются и затихают.
— Так его, так! — скандирует черт.
Во время отступления на высоту наибольший урон вражеской силе нанес Дон Кихот. Его трижды пытались втянуть на дерево, и трижды он срывался вниз, своими стальными доспехами сминая снежные головы в пыль. У меня даже возникла идея использовать его вместо ядра, но потом я устыдился своих недостойных мыслей и оставил их на самый крайний случай. Наконец все оказались вне пределов досягаемости снеговиков, лишь Рекс кружит среди них, выискивая, у кого бы разжиться морковкой. Но снеговики стали осторожнее и закрываются ветвями.
— Рекс, ко мне!
Олень перепрыгивает через одного снеговика, через второго… но у самого дерева его копыто соскальзывает с оледеневшей головы очередного снежного творения, и он падает на землю. На него наваливается снежная туша. Лишь рога наружу торчат.
— Держись!
Спрыгнув прямо на голову ближайшего снеговика, отчего она лопнула как арбуз, только белый, я ухватил Рекса за рога и вытащил наружу. Ухнув, подбросил его вверх. Викинги поймали и втянули еще выше, пристроив у кого-то на коленях.
Тяжело ударило в спину. Я ругнулся и, вспомнив, что все мы произошли от обезьян, проворно взобрался на дерево.
Снеговики потоптались, подергали руками-ветвями из стороны в сторону и отошли, чего-то ожидая.
— И долго они так стоять собрались? — поинтересовался черт.
— А что?
— А то, что я уже замерз. И если они не уйдут, то через полчаса нужно будет спускаться и бить им морды — для согревания.
— Понятно.
Но замерзнуть без дела нам не дали. Кто бросил первый снежок, я не узрел, лишь ойкнул кто-то из викингов, получив в нос и едва не сорвавшись с ветки. А затем снежки принялись кидать все снеговики без исключения. Опустит ветвь вниз, подвигает ею, и вот уже снежок готов. А бросают они не очень сильно, зато весьма и весьма прицельно. По мне тоже пару раз попали, пока черт не взялся выполнять возложенные на него высшими силами обязанности: хранить и беречь. Пристроившись на загривке, он ухватился руками за мои уши и дергает то за одно, то за второе, уводя голову с пути несущегося снежного снаряда.
— Так и будем сидеть? — поинтересовался Дон Кихот, в которого почти и не бросали снежков, особенно после того, как он догадался опустить забрало.
— Нужно уходить, — согласился я. — Жаль, среди нас Тарзанов нет, с дерева на дерево не получится.
— А как получится?
— Бегом. Главное — добраться до вот тех зарослей терновника. Снеговики через них не пройдут, а мы пробраться сумеем.
— А успеем?
— А выбор? — вопросом на вопрос ответил я. — Готовы? Рванули!
В пещеру мы вернулись в рекордно короткий срок.
Успокоив встревоженных женщин, мы расположились у костра. Погреться и обсудить ситуацию.
Для начала я рассказал Ливии, Леле и Яге о своей неудачной попытке проникнуть во дворец, а затем поделился соображениями.
— Я видел, как развалился снеговик, когда Рекс вырвал у него нос. Сдается мне, что это не случайно.
— А если случайность?
— Проверить не помешает. Если это закономерность, то можно сделать крючки на длинных ручках, и выковыривать ими морковку, не давая снеговикам приблизиться.
— И чего они такие агрессивные? — вздохнула Ливия, — Словно одержимы бесом. Может, их святой водой обрызгать?
— Хорошая идея, — похвалил черт. — Только ее сперва нагреть, а потом из ведра на голову кипятком. Враз растают.
— Не юродствуй! Я серьезно думаю, что они одержимы, иначе не были бы такими агрессивными.
— Они не одержимы, — возразил рогатый. — Уж я бы это сразу учуял. Просто… просто им баб не хватает… снежных.
— Что ты сказал?! — встрепенулся я, с надеждой посмотрев на черта.
— Я? — смутился он. — Ничего…
— Ты умница!
— Я?! — совсем растерялся рогатый.
— Ты, — подтвердил я. — Мы теперь с этими снеговиками быстро разделаемся.
— Как? — заинтересовались все.
— Заманим подальше от дворца.
— А они пойдут?
— А мы их живцом приманим.
— Каким живцом?
— Супер сексуальным, — многозначительно произнес я.
— А?
— Сейчас слепим такую снежную бабу, что от одного ее вида они изойдут на… ну на эту! На воду. Вот!
— А сработает? — усомнилась Леля. — Они ведь бесчувственные.
— Ничего, — осклабился черт. — Пускай морковку переставят или сосульку приспособят.
Отвесив ему подзатыльник, я выразительно погрозил пальцем.
— Прекращай свои шуточки, здесь тебе не ад.
— Порой я в этом сомневаюсь, — вздохнул мой ангел-хранитель, почесав потылицу.
— Главное — угадать их вкусы, — игнорируя явный намек, заметил я.
— Угадаем, — потер руки черт и скомандовал. — На лепку становись, раз-два!
— А ты чего раскомандовался? — возмутилась Яга.
— Так у меня опыт в этих делах имеется.
— Какой же? — удивились все.
— Я самому Микеланджело помогал его шедевр творить.
— Это какой? — осторожно поинтересовался я. — «Страшный суд» в Сикстинской капелле? Только что-то я там твоего изображения не припомню…
— Это же нарисовано, а я для скульптуры позировал. «Давид и Голиаф» называется, слышал?
— Слышал, — подтвердил я. — Что-то ты не больно на Давида похож…
— А Микеланджело с меня Голиафа ваял, — скромно признался черт.
— Круто. — Других слов у меня не нашлось.
— Так идем снежную бабу лепить?
— Идем.
Когда мой друг-рыбак пожаловался одному приятелю-гаишнику, что у него на прикормленном месте уже неделю не клюет, то в ответ услышал вопрос: «А может, этот участок дороги на ремонте?»
Ванюшка для своих годков ребенок весьма развитый и не по эпохе образованный. Так что тот факт, что любая обезьяна в принципе может раньше или позже заговорить, он принимал как данность. Причин не верить Дарвину и «Истории древнего мира», которую они с учителем прочли для общего образования, у ребенка не было. Но он полагал, что для этого обезьяна должна научиться курить, пить водку и бриться. Так что когда козырнувшая макака, кашлянув сивушным амбре, произнесла: «Не бойся», Ванюша растерялся. С одной стороны, от обезьяны веяло перегаром, но с другой — на украшенном пятаком рыле не было и следа знакомства с бритвой.
Рогатая макака приняла удивление за испуг и поспешила объясниться:
— Я свой. Глубоко законспирированный агент…
— А за что тебя закоцселвиловали?
— Законспирировали, — поправил агент, — это значит внедрили.
Комментарий Локи относительно последнего заявления макаки Ванюша не понял, что говорит о его хорошем воспитаний, а переспрашивать счел неуместным, ибо общаться как скандинавский пленник металлической маски на ментальном уровне не умел, а выдавать первой встречной обезьяне свой маленький секрет не собирался.
Макака шмыгнула носом и предложила:
— Давай знакомиться?
— Давай, — согласился Ваня. Говорящая обезьянка — это круто. Даже круче, чем оставшаяся дома лошадка Пеппи. — Меня зовут Ваня. А тебя?
— Можешь называть меня чертом.
— Челтом? — удивился Ванечка. — Не похож.
— Это почему? — обиделся агент.
— Потому. Когда дядя Люци к нам в гости плиезжал на мое день ложденье, то с ним всегда настоящий челт был. У него лозовый пятачок, длинные ложки и он много кулит.
— Дядя Люци? — переспросил малость ошарашенный агент глубокого внедрения. — Люцифер?
— Ага.
— Ваня, а папа у тебя кто?
— Папа.
— Звать его как?
— Лель.
— А маму Ливия? — уточнил агент.
— Вы их знакомый?
— Н… нет, — мотнул головой черт. — Но много слышал… Теперь понятно.
— Что понятно? — заинтересовался ребенок.
— В кого ты такой.
— Какой?
— Такой. Только появился и враз все вверх дном поставил.
— Неплавда. Я аккулатный и ничего не пелеволачиваю.
— Я не в этом смысле, — замахал руками черт. — Просто с твоим появлением планы Агагуки по захвату власти и уничтожению всех божественных сил рассыпались, словно карточный домик. Кстати, а где горбун?
— Завтлак мне готовит.
— А Отморозов?
— За компьютелом сидит.
— Нужно запереть его в комнате, чтобы он не освободил Агагуку.
— Не нужно. Он там долго плосидит, — заверил агента преисподней Ванюша.
—
— Ты уверен?
— Ага.
— Ну, Ваня… — восторженно протянул черт, топнув копытом.
— Все лавно на челта не похож, — заключил ребенок.
— Так я же в гриме. — Вытерев руками лицо, черт зачесал волосы назад, открыв рога, и улыбнулся. — Теперь похож?
— Уже лучше, но…
— Мне бы похмелиться, — мечтательно заявил рогатый агент, — я мигом бы вернулся в форму.
— Вот тепель похож, — признался Ванюша. — Э…
— Что такое?
— Забыл, — поник ребенок.
— Что забыл?
— Как вас звать…
— Зови чертом. У нас не принято говорить свое имя, ибо оно дает человеку, знающему его, власть над нами.
— Холошо.
— Кушать подано! — сообщил Пантелей, войдя в тронную залу с факелом в одной руке и оплывшей свечкой в другой.
— Иду! — Посадив черта на плечо, Ваня последовал за горбуном на кухню.
— А зачем это вы зверюгу блохастую принесли?! — возмутился Пантелей.
—
— Пантелей!
— Да, пророк?
— А почему вы не кушаете — голодный, навелное?
Горбун опустился на скамью и взял со сковороды яйцо, приготовленное по непонятному рецепту: с одного бока запеченное, с другого поджаренное, а в середине ни то ни се.
— Как такую гадость можно есть?! — невольно вырвалось у глубоко законспирированного агента, когда он заглянул в сковороду, намереваясь поживиться чем-нибудь. От этих бананов его уже мутить начало.
Пантелей вскочил, испуганно взирая на заговорившую обезьяну.
— Она… она…
— Он, — обиженно поправил агент.
— А… у… Но…
—
— Успокойся, Пантелей. Все нолмально, — уверил горбуна ребенок.
— Он вражеский лазутчик! — Горбун наконец сумел несколько прийти в себя и тотчас потянулся за половником.
— Не… — махнул рукой Ванюша. — Он свой.
— Как?
—
— Тепель я тут главный, — сообщил Ванюша.
Черт догадался поддержать ребенка, заявив:
— Точно. Власть переменилась.
— Но Агагука…
—
— Пленник.
— А… — Стрельнув глазами из угла в угол, Пантелей неуверенно опустил поварешку.
—
— Как? — не понял ребенок.
— Что? — спросил Пантелей.
—
— С сегодняшнего дня ты будешь получать в два раза больше платы…
Озабоченное лицо Пантелея прояснилось.
— …и станешь главным моим советником.
На лице горбуна появилась довольная улыбка.
—
— Чего пожелаете?
— Ничего, — ответил Ванюша, покосившись на яичницу, которая так могла именоваться лишь по причине своего происхождения из яиц и приготовления на сковороде, получившаяся же субстанция относиться к продуктам питания едва ли имела моральное право. О своем желании позавтракать он предпочел умолчать. Мелькнула, правда, мысль не бродить по дворцу в темноте, которая стала не столь густой, как утром, хотя все же ходить без опасения наступить на что-нибудь или врезаться во что-то невозможно, а починить намеренно испорченный генератор. Но от заманчивой идеи пришлось отказаться. Одновременно с освещением включится и система отопления, а встретиться с отмерзшим Павлом Отморозовым желания нет. Его переманить на свою сторону невозможно.
Оставив так и не тронутый завтрак, Ванюша в сопровождении адского агента и горбуна отправился в тронную залу. От костра осталась лишь горстка едва тлеющих угольков, не способных развеять темноту. Столько же света давал огромный камень, определяя свое местоположение. Только и всего, что в темноте на него не налетишь, но не больше.
Освещая путь свечой, запас которых обнаружился у Пантелея, Ванюша приблизился к стеклянному цилиндру, у центральной металлической стойки которого извивается танцовщица.
На появление зрителей она не прореагировала, все так же страстно лаская металл шеста и зажигательно тряся своими слабо прикрытыми прелестями. Создавалось впечатление, что она не прекращала исполнение танца, рассчитанного преимущественно на половозрелую мужскую аудиторию, и в полной темноте, работая за совесть, а не за страх.
—
Черт же за время своего сидения на пальме успел мысленно предаться с исполнительницей танцев всем вообразимым способам греха и поэтому смотрел на нее с небольшой толикой настороженности, словно на бывшую любовницу, которая, несмотря на все ее старания, так и не сумела выбиться в жены.
— Она, навелное, замелзла? — сочувственно произнес Ванюша, глядя на голые ноги танцовщицы. — Нужно ее выпустить.
Подергав овальной формы дверцу, Ванюша обнаружил, что она закрыта на небольшой врезной замок.
— А где ключ?
— Не знаю, — пожал плечами горбун — При мне ее ни разу не открывали. Но, может, подойдет один из этих.
Пока Пантелей пробовал все находившиеся на кольце ключи, Ваня подсвечивал ему.
— Не подходят, — вздохнул горбун.
—
— Мне нужна проволочка, — заявил рогатый агент, — и несколько минут.
— Ничего не нужно, — вздохнула танцовщица, прекратив наконец-то свои стимулирующие определенные фантазии телодвижения.
— Мы хотим выпустить вас на свободу, — сообщил Ваня.
— Я сама могу выйти.
— Но замок…
Танцовщица загадочно улыбнулась и, присев на корточки, заглянула в замочную скважину. Ее зрачок сузился. В нем вспыхнул огонек. Направив лазерный луч в отверстие, танцовщица неторопливо просканировала им внутренности замка. Луч мигнул и погас. Зрачок девушки вернулся в первоначальное состояние.
Локи восторженно присвистнул и прошептал:
—
Танцовщица поднесла к губам указательный палец и игриво провела розовым язычком по алому от лака ногтю.
Тут уж и Пантелей засопел, представив, как эта чудесная плясунья будет смотреться в сарафане и кокошнике.
А девушка тем временем начала покусывать влажно блестящий ноготок, не очень изысканно сплевывая себе под ноги.
—
Спустя минуту танцовщица облизнула свой обкусанный ноготь, испортивший своим видом безукоризненный маникюр, и показала его Ване.
— Ключ?
Девушка улыбнулась и, вставив ноготь в замок, с легкостью открыла его. Дверца бесшумно открылась, выпустив ее наружу.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Ваня. — Как вас зовут?
Девушка загадочно улыбнулась и, ухватив себя за верхнюю губу, с легкостью задрала ее до затылка.
—
Черт спал с лица, чувствуя себя жестоко обманутым и оскорбленным.
Ухватившись свободной рукой за нижнюю губу, танцовщица принялась стягивать с себя шкуру. Первым показалось помятое лицо заросшего, как урка, мужчины с бисеринками пота на лбу. Протиснув плечи, он выскользнул из фигуристой оболочки, сбросив ее, словно змея шкуру во время линьки, и предстал ладно скроенным мужчиной в помятом костюме. Отбросив ногой отслужившую личину, вызывающе топорщащую вверх силиконовые груди, он одним движением пригладил волосы, уложив их в строгую прическу, вторым смахнул со щек недельную щетину, воспользовавшись для этого возникшим из рукава кинжалом, третьим одернул дорогой костюм и, слегка кивнув, представился:
— Меня зовут Бонд. Джеймс Бонд.
— Профессионал, — с плохо скрытой завистью обронил черт.
— Шпиён, — сообразил Пантелей.
— Ваня, — представился ребенок, с интересом разглядывая прославленного агента английской разведки.
После знакомства они проследовали в подземелье, решив, что лучше освободить и остальных агентов высших сил, томящихся в подземной камере после своего одновременного провала. Это будет не лишним, если Агагука по какой-то причине решит покинуть камеру и проверить обстановку во дворце. Не стоит забывать о том, что он все же божество, а значит, на многое способен…
Рванувшийся в приоткрытую дверь сквозняк затушил свечу, но Джеймс Бонд достал из кармана авторучку, клацнул ею и пошел первым, освещая дорогу светом яркого луча, бьющего из колпачка.
Дойдя до округлой комнаты, в центре которой стоял каменный трон с прикованным к нему существом, он остановился.
— Это Кощей? — уточнил Джеймс.
— Да, — ответил Пантелей.
— Вот он-то нам и ответит на все вопросы, — обрадовался английский агент.
— Как же, он ответит… — махнул рукой горбун.
— Мы попробуем.
— Бесполезно.
—
Вспомнив о цели своего визита в подземелье, Ваня уточнил у горбуна:
— Пантелей, а к Агагуке ведет вон тот коридор?
— Да.
— А пленные агенты где?
— В противоположной стороне, — указал рукой горбун, — третья дверь направо.
— Выпусти их.
— И то правда, пускай работают, а то только жрут, дармоеды. — Тут он погрешил против истины: за время заключения к ним трижды спускался Агагука, но вот кормить их никто и не подумал.
Когда Пантелей, прихрамывая и привычно ворча, удалился, Джеймс Бонд раздвинул витки цепи и посветил в лицо Кощея. Обнаружив кляп, он ухватил его пальцами и выдернул изо рта узника.
— Пить…
— Какое варварство! — воскликнул мистер Бонд. — Какое бесчеловечное нарушение прав заключенных!
Взяв погнутое ведро, прикованное цепью к стене у выдолбленного в полу колодца, он опустил его. Ловко перебирая руками цепь, верноподданный Великобритании поднял отяжелевшую емкость и, отсоединив от цепи, поднес плененному Кощею.
Тот с жадностью опустошил его. Куда только вместилось почти десять литров? Но судя по тому, что вокруг каменного трона не образовалась лужа, действительно вместилось.
— Еще, — шевельнувшись, узник умудрился просунуть сквозь витки цепи одну руку.
Второе ведро Кощей Бессмертный буквально выхватил из рук Бонда, но выпил его несколько медленнее, нежели предыдущее. Прозвучавшее следом «еще», было более ровным, без прежнего надрыва.
Освободив и вторую руку, Кощей взял третье ведро и принялся тянуть его медленно, довольно пофыркивая и позвякивая цепями.
«Надеюсь, он утолил жажду и теперь утолит мое любопытство», — вытирая выпачканные пальцы платочком, подумал Джеймс Бонд. Но воспитанно поинтересовался:
— Еще?
Вот только Кощей Бессмертный, строя свои коварные планы, эти надежды не учитывал…
Женщина на корабле — потехе час.
Вот уж никогда не думал, что существует столько представлений о женской красоте. Уверен, если бы Господь, занимаясь резьбой по отдельно вынутому ребру, прислушивался к пожеланиям Адама, то последний еще долго жил бы в раю. Один…
— Вот сюда снега подложи, а то и глазу не за что зацепиться, — советует Герольд, который вроде как Мудрый. Это в смысле у него прозвище такое.
— Если я еще подложу — она опрокинется, — протестую я.
— А ты и сзади добавь — не жалей.
Добавил. И спереди и сзади.
— Ну что это за глаза, словно пуговки… — скривился Дон Кихот.
— Так это и есть пуговицы. Между прочим, с моего тулупа. Так что нечего тут… пуговицы ему не нравятся.
— Да не, глаза самое то, что надо, — поддерживает меня рослый викинг с всколоченной бородой и несимметричными рогами. На шлеме, разумеется. — А вот губы стоит подправить.
— А почему руки такие корявые? — Я отвлекся всего на мгновение, а какой-то добровольный помощник уже воткнул первую попавшуюся ветвь. Стоит и скалится довольно. — Ищи другую.
— Да пойдет, — махнул рукой черт. — Главное, чтобы шевелилась.
— Пошляк! — скривилась Леля. — Нет в тебе чувства прекрасного.
— Да что я такого сказал?!
Поманив черта пальцем, я ему на ухо повторил довольно известную пословицу про мужскую непритязательность касательно двух важных вопросов.
Рогатый сморщил рыло и обронил:
— Нет, ну ладно… пить все, что горит, — это я понимаю. Я тоже вино не люблю. Но вот второй пункт… тьфу! Только я не в том смысле. Мы ведь и не надеемся, что она как даст жару, так все снеговики растают от похотливого томления. Нам важно, чтобы она показалась перед ними, повиляла чем-нибудь и за собой поманила. А на неподвижную наживку знаете кто клюет?
— Нет. А кто?
— А мне почем знать? Я институтов благородных девиц да академий танца и пляски не оканчивал, даже курсы кройки и шитья не посещал.
— А это тут при чем? — не понял я. Порой у черта в связи с морально-этической переориентацией из одной крайности в другую выстраиваются непонятные ассоциативные ряды, только вопреки определению не по прямой, а все больше зигзагообразно.
— При том. Там представительниц прекрасной половины учат разным способам привлечь мужика. А мы ведь такие наивные, такие доверчивые, нас так легко обмануть…
— Ладно, — прервав его разглагольствования, я напрямую спросил у рогато-крылатого демагога: — Ты готов малость померзнуть ради общего дела?
— Нет! — тотчас ответила его нечистая половина, все еще составляющая подавляющее большинство в его сознании. — А что за дело?
— Помахать ручкой.
— На прощание?
— Почему на прощание? Совсем наоборот. Чтобы привлечь внимание снеговиков. В этом ты прав, не поманишь — не побегут. Вот я и думаю, а что, если закатать тебя в снег… Да куда ты побежал?! Вернись! Не бойся. Не захочешь — заставлять не буду. Подвиг дело добровольное.
— А орден за это будет?
— Будет, — обрадовал я черта. — Посмертно…
— Тогда я несогласный.
— Да пошутил я так.
— Шутки у тебя дурацкие, — заметил черт, все же соблюдая дистанцию. — Да и сам ты… шутник.
— Ладно тебе… будет и орден, и бочка варенья, и ящик печенья.
— Ну… если орден с крылышками…
— Так этого добра в любой аптеке полно, — буркнул я. И в том вина не моя, а рекламы, которая выжигает в наших душах своим каленым двадцать пятым кадром незаживающие рубцы.
— С ангельскими крылышками, — уточнила то ли все еще нечисть, то ли уже вроде как «чисть». — Варенье мне тоже, и даром… Значит, сойдемся на цистерне самогона и двух… нет, трех ирисках.
— Согласен, — подтвердил я готовность оплатить услуги специалиста. — Сейчас мы пристроим снежную красавицу на лыжи, привяжем к ним веревку подлиннее, а потом подготовим место кукловода. Все понятно?
— Нет! — дружно ответили викинги.
— А где мы возьмем лыжи? — поинтересовался черт. И добавил высоким голоском, игриво хлопая ресницами и кокетливо скрестив волосатые коленки. — Это не техника дошла. Это я сама пришла… на лыжах.
— Талант.
— Да я…
— Знаю-знаю! — Я поднял руки. — Когда ты сдавал актерское мастерство, то Станиславский сразу крикнул: «Верю!»
Черт открыл рот. Закрыл. И промолчал.
— Дон Кихот, — обратился я к благородному идальго, — вы не одолжите мне свой панцирь? На время…
— Конечно, — вопреки выражению лица ответил рыцарь. И принялся развязывать ремешки, крепящие лицевую пластину лат к задней.
Внимательно осмотрев обе половины, я пришел к выводу, что передняя лучше подходит для наших целей.
— Как раз то, что нужно. А ну-ка, помогите мне пересадить нашу красавицу на санки.
— А как же лыжи? — уточнил черт.
— А не королевское это дело — на лыжах ездить. Особенно если негде их взять.
Осторожно подняв чудо, слепленное из первоклассного белого снега, который мы старательно отобрали на прилегающей к пещере лужайке, мы установили его в лицевую пластину доспехов. Не очень устойчиво, но не с горки этой конструкции скользить, а на ровной местности и так сойдет. Главное — тянуть равномерно и не дергать.
— Герольд, нарежьте пока полосок коры и сплетите веревку, а я подготовлю рабочее место для черта.
— Сделаем, — заверил меня седой викинг и, прихватив с собой пару помощников, углубился в чащу.
Пока они отсутствовали, я успел сделать два других дела. Во-первых, привязал к рукам-ветвям снежной бабы, которую мы намерены номинировать на королеву местных снеговиков, половинки кушака, который в нынешнем состоянии Добрыне не нужен. Подергал — ветка качнулась вверх-вниз. На расстоянии сойдёт за вполне осознанное движение. Во-вторых, выдолбил в голове будущей снежной королевы углубление, которое вполне сойдет для черта в качестве окопа, и утеплил его сухими ветками.
— Ща опробую. — Черт компактно сложил ангельские крылья за спиной и сделал мне знак подсадить его. В окопе он поместился по самую шею, лишь рогатая голова торчит наружу. — Начинаем наши упражнения. Руки вверх.
Снежная баба послушно подняла свои ветки.
— Резко не дергай, — предупредил я, — а то отвалятся еще в самый ответственный момент.
— Да когда до самого ответственного момента дело дойдет, снеговики и так сообразят, что их круто провели.
— Это их проблемы, — заметила Яга.
— Если поймают — то наши, — возразил черт.
Дрогнул кустарник, снега на котором и без того меньше, чем на «соседях», и на поляну вышли викинги.
— Хватит? — поинтересовался Герольд Мудрый, велев своим помощникам опустить принесенный моток самодельной веревки.
— Вполне.
Подготовить слепленную нами снежную королеву к выходу в люди оказалось делом пяти минут. Три узелка и готово.
— Потопали, — предложил я, посмотрев на значительно посветлевшее небо. Ураганный ветер поутих, и хотя снегопад продолжался почти с прежней интенсивностью, видимость возросла почти втрое. — И еще запомните, что если у снеговика выдернуть морковку, то он теряет свои силы. По крайней мере должен. Но это на тот случай, если не удастся пробраться хитростью, а придется пробиваться силой.
— Запомним… проверим.
Обойдя возвышающийся у входа в пещеру сугроб, мы некоторое время двигались по тропинке, ведущей в нужном нам направлении, но когда на пути возникло поваленное ураганом дерево, то волей-неволей пришлось углубляться в лес и продираться сквозь кустарник. Можно было обойти преграду и продолжить движение, но невдалеке виднелся следующий завал, состоявший уже не из одного дерева, а из нескольких. Так что лучше было и не пробовать двигаться по тропе.
Основная группа снеговиков обнаружилась недалеко от того места, где мы подверглись артобстрелу снежками и отступили.
Герольд со своими викингами, получив четкие инструкции, выдвинулся вправо, имея целью выйти на окраину зарослей на некотором удалении от основного места сосредоточения снеговиков и там продемонстрировать слепленную нами красавицу. Если задумка сработает, то мы с Дон Кихотом попытаемся стремительным рывком пробиться к центральному входу во дворец. И основой этой стремительности должны послужить Добрыня и Рекс, на чьих спинах мы намереваемся пересечь открытое пространство. Идею насчет незаметного проникновения в окно пришлось оставить, так как улучшившаяся видимость позволила различить закрывавшие их кованые решетки.
Среди группы неподвижно стоявших снеговиков возникло небольшое шевеление. Самый главный среди них, если исходить из наличия головного убора — одетого на манер шлема ведра без дна, — сдвинулся с места и поспешил в том направлении, где должны были показать снежную королеву Герольд со товарищами. Остальные снежные истуканы затрепетали ветвями, закрутили из стороны в сторону своими любопытными морковками, но следовать за предводителем не спешили.
— Ледышки бесчувственные, — пробурчал я, сжимая рукоять меча-кладенца и придерживая за холку Рекса.
Снеговик с ведром на голове, не останавливаясь и не оглядываясь, обошел бугрящийся изломанными ветвями сугроб и взмахнул руками.
Взмахнул ли в ответ черт, я не могу увидеть — нас разделял густой кустарник, — могу лишь догадываться, что такого случая он не упустил, и снежная баба, скорее всего, стала похожа больше на девочку из группы поддержки баскетбольной команды, чем на степенную леди со скупыми, едва заметными жестами.
Остальные снеговики тоже зашевелились и начали понемногу смещаться в нужном нам направлении.
Рекс вопросительно всхрапнул, оскалив крепкие зубы и наклонив рога.
— Еще рано, — ответил я.
Он моего мнения не разделил, но подчинился.
— А если нам не откроют дверь? — поинтересовался Дон Кихот.
— Не откроют, — уверил я его. — Мы ее выбьем к чертовой матери.
— А что, мама твоего раскаявшегося черта находится где-то поблизости?
— С чего ты взял?
— Так дверь тяжелая…
— И что? — не сообразил я, больше внимания уделяя медленно, но все же удаляющимся снеговикам, чем пустопорожней болтовне с благородным идальго. Для него это своего рода разрядка перед боем.
— Далеко не отлетит, — пояснил он.
— Забудь. Лучше приготовься.
— Всегда готов, — словно пионер заверил меня Дон Кихот, примеряясь запрыгнуть на спину вороного коня. Что не так-то легко, учитывая отсутствие вспомогательной скамеечки и богатырскую стать Добрыни. Мне в этом плане проще, на олешка сесть значительно легче. Для меня. Прочим и пробовать не советую — это вам не диких быков объезжать, риска намного больше.
— Перебежками вон до того сугроба. — Я указал пальцем на возвышавшуюся у дороги в человеческий рост снежную кучу. Как я заметил, такие тут встречаются повсеместно, возвышаясь у обочины словно курганы. Такая же рядом с пещерой находится. Возможно, это своего рода вешки, чтобы с дороги не сбиться. — Лучше пешком.
— А кони?
— Потом на них заберемся. Готов?
— Готов.
— Побежали.
Вырвавшись из кустарника, мы стремительным рывком добежали до сугроба и притаились за ним, стараясь оставаться незаметными не только со стороны бредущих вслед олицетворению своих несбыточных желаний снеговиков, но и из окон замка. А то еще пальнет какой стражник из лука — мало не покажется. Прижавшись спиной, я неловко задел выступающий ком снега, который вывалился мне под ноги и раскололся на несколько кусков. В образовавшемся углублении что-то привлекло мое внимание, и когда я присмотрелся внимательнее, то различил торчащую из общего снежного монолита кисть человеческой руки. Холодок скользнул по спине.
— Пора? — дернул меня за правый рукав благородный идальго.
Рекс боднул с противоположной стороны, явно намекая на то же.
— Пора, — решил я. — По коням!
Дон Кихот проворно вскарабкался на снежный холм и оттуда пересел на спину Добрыни. Без панциря, но в массивном рыцарском шлеме с поднятым забралом и изломанным плюмажем идальго не кажется грозным, скорее потешным. А блестящие пластины на руках и ногах лишь усиливают это впечатление. Положение не в силах исправить и обнаженный меч, уж очень он короткий для конного воина. Не помню кто, но явно человек знающий, сказал, что «смех — это тоже оружие». Так кто теперь устоит против нас?!
Бом!
Двери. Против первого нашего наскока они устояли.
Со стоном потирая ушибленное плечо, я сделал знак Дон Кихоту немного отодвинуться в сторону и взялся за рукоять меча-кладенца двумя руками.
— Мы про перчатку забыли, — встрепенулся благородный идальго, хлопнув себя по лбу. Вернее, он намеревался хлопнуть по лбу, но получилось по шлему. Звук вышел густым и протяжным, словно ударили в колокол.
— Какую перчатку?
— Рыцарскую. Ее нужно к воротам прибить в качестве объявления войны.
— А никакой войны не будет, — подняв кладенец над головой, заявил я.
— А что будет?
— Воздаяние, — ответил я и ударил мечом.
Щепки шрапнелью брызнули во все стороны. Металлические полосы, которыми были стянуты двери, лопнули и свернулись в спираль, отстреливая крепежные шпильки.
— Ну как так можно?! — воскликнул идальго.
— С похитителями детей только так и можно, — отрезал я, нанося повторный удар.
Расколотая пополам створка изогнулась пропеллером, но все еще держалась на засове.
Следующим ударом я перерубил виднеющийся в трещине засов и ударом ноги отбросил начавшую заваливаться половинку с дороги.
Рекс рыкнул и одним прыжком влетел в освободившийся проем. Следом вломился Добрыня с Дон Кихотом на спине, чей шлем загудел, не вписавшись в низкую балку.
— Ванюша!
Но лишь ветер воет, жменями бросая на мраморный пол снег, да гулко мечутся по дворцу отзвуки стука копыт оленя и коня. Повсюду царит полумрак, нигде не трепещет живой огонек свечи, кованые решетки каминов скалят закопченные зубы, покрытые инеем.
Никого нет.
— Ваня, сынок!
Только эхо в ответ.
— Дождись остальных, — прошу я идальго. — И чтобы ни души не выскользнуло.
Дон Кихот салютует мечом и замирает на пороге, готовый принять бой хоть с самим Сатаной. Хотя этого-то как раз опасаться не стоит. Ему, то бишь Сатане Первому и Единственному, нынче не до того.
Спрыгнув со спины Рекса, я бросаюсь в первую дверь.
Кухня с просторным подсобным помещением для поваров, которую кто-то приспособил под спальню, набросив на массивный сундук пуховую перину и набитую соломой подушку.
— Здесь никого нет, — сообщил я Дон Кихоту и устремился по лестнице вверх.
— Ванюша!
Спотыкаясь и задевая стены, я взбежал на второй этаж и, свернув направо, принялся проверять все подряд комнаты, не особо церемонясь с дверями. Рядом порыкивает Рекс, жадно принюхиваясь и сверкая глазами.
— Ищи, — подбадриваю я оленя. Он, конечно, не сыскная собака, но нюх у него точно получше моего будет. Сам-то я даже самогон от казенной водки на вкус отличаю, а не по запаху.
Последовав моему совету, Рекс начал сопеть в два раза интенсивнее. Впрочем, положительного результата его старания не принесли, поскольку, сунув голову в распахнутую мною дверь и шумно втянув воздух, а вместе с ним и изрядную порцию веками не тревоженной пыли, олешек раскатисто чихнул. Ошарашенно опустившись на хвост, он принялся вертеть головой, пытаясь прийти в себя.
Следующая дверь легко распахнулась, открыв моему взору сгорбленную фигуру, застывшую перед светящимся в полутьме экраном. Одна рука замерла над клавиатурой, вторая сжимает мышку, а глаза безотрывно уставились на мерцающую на мониторе заставку: денежный снегопад. Фунты и тугрики, доллары и пиастры, рубли и евро, и даже, кажется, «зайчики» нескончаемым потоком, кружась и трепеща, плывут на экране.
Двумя стремительными шагами приблизившись к любителю виртуальной нумизматики, я осторожно похлопал его кладенцом по плечу.
— Не двигаться!
Не двинулся.
— Кто такой?
Никакой реакции.
Передернув плечами, как-то уж очень холодно в этой комнате, даже холоднее, чем на улице, я покосился на открытое настежь окно и попытался развернуть незнакомца лицом к себе. Но он словно прирос к стулу. Прямо не человек, а статуя.
Поняв, что здесь ответы на свои вопросы мне не получить, я направился дальше.
Следующая комната была пустой, но жилой, о чем говорила развороченная кровать, которую отсутствующий жилец оставил в том состоянии, в котором покинул ее после беспокойного сна.
Протиснувшись вслед за мной, Рекс обнюхал лежавшую на столе поломанную морковину и зачем-то полез под кровать.
Заинтересованный его поведением, я опустился на колени и приподнял свешивающийся уголок одеяла.
— Рекс, что ты нашел?
Взяв из пасти оленя найденный им предмет, я узнал в нем детскую варежку. Такую же, как та, что была на моем Ванюше в день его похищения.
— Он был здесь! — воскликнул я, озираясь в поисках хотя бы намека на то, где искать его.
Рекс согласно фыркнул и выбрался из-под кровати.
Снедаемый одновременно тревогой и надеждой, я обследовал остальные комнаты, но не обнаружил больше никого.
Спускаясь по лестнице, я услышал голоса и различил отсветы огня.
Рядом с Дон Кихотом выстроились подоспевшие викинги, которые отыскали факелы и умудрились поджечь их.
— Ну как?
— Вот, — ответил я, показав варежку.
— Сына?
— Угу.
— А… сам он где?
— Не знаю, — ответил я, пожав плечами. — Наверху его нет. Нужно искать там.
— А как он выглядит? — уточнил Герольд Мудрый.
— На меня похож, — не без гордости ответил я.
Оставив в подмогу Дон Кихоту и Добрыне несколько викингов, которые должны не только проследить, чтобы никто не покинул дворец, но и воспрепятствовать обозленным женским коварством снеговикам войти в него, я продолжил поиски.
Огромная тронная зала встретила нас холодом выстуженного помещения и едва различимым мерцанием огромного камня, непонятно для каких целей установленного на том месте, где по идее должен возвышаться трон с парой скамеечек у ног. Для мудреца-советника и шута-весельчака. Проходя мимо него, я взял лежавший на камне амулет и с интересом посмотрел на него. Основой композиции служил крупный янтарь, внутри которого мерцал какой-то круглый предмет. Этот янтарь был искусно оплетен необычными нитками, образовывавшими овальной формы основу и длинную петлю, для того, чтобы амулет можно было носить на шее наподобие кулона. Весьма занятная вещица… нужно будет показать Яге — она интересуется такими вещами.
— Здесь дверь! — сообщил Герольд, приоткрыв ее и посветив себе факелом. — Ступени ведут вниз. Должно быть, подземелье.
— Здесь еще одна, — просигналил факелом бородатый викинг. Запомнить имена я даже не пытался, поскольку мне до сих пор не удалось их в лицо различать, до того они похожи один на одного. Статные бойцы как на подбор.
— Герольд, возьми двоих и охраняйте выход из подвала. Остальные за мной. Обследуем этот проход.
Проход, который обнаружился в тыльной части тронной залы, оказался коротким коридорам, заканчивающимся тупиком. Десяток дверей, расположенных по обе его стороны, ведут в подсобные помещения. Большинством их давно не пользовались, поскольку наваленная кучей одежка самого разного покроя, но сплошь пошитая на женщин, успела покрыться толстым слоем плесени, на которой местами торчали на тоненьких ножках бледные поганки. В одной комнате обнаружился склад орудий пыток, от одного, вида которых с моих губ сорвался невольный стон, а разум подернула розовая пелена ярости. Если эти твари посмели обидеть моего Ванюшу…
Последняя комната оказалась спальней, жилец которой отсутствовал, как и все в этом дворце. Куда; они делись?
— Теперь обследуем подвал.
— Нужно бы еще факелов, — напомнил Герольд Мудрый. — А то эти скоро догорят. И так из десятка всего четыре горят.
— Некогда. Найдем по пути либо будем жечь вещи.
Он со мной не стал спорить, лишь попытался сунуться на ступеньки впереди меня, чтобы первым обнаружить засаду, если таковая встретится на нашем пути. Но я взял у него факел и, отстранив седого викинга за спину, первым ступил на лестницу.
Мне только показалось, или действительно впереди что-то звякнуло?
Ускорив шаг, я буквально скатился вниз, последние десять ступеней преодолев одним длинным прыжком.
Впереди забрезжил свет, и к звону добавился, искаженный до неузнаваемости отголосками, голос.
«Ванюша там», — подсказало сердце, но разум предостерег от рвущегося с губ крика.
Задев макушкой низкую балку, я до крови прикусил язык, но не остановился, а влетел в округлое помещение, в центре которого возвышался отсутствующий в тронной зале трон, к которому был примотан цепями человек, державший в руках ведро с водой и жадно пивший из него. Рядом стояли спортивного телосложения мужчина в элегантном костюме, вытиравший белоснежным платочком холеные руки, и маленький мальчик с макакой у ноги и железной маской, поднятой на лоб.
— Ванюша!
— Папа!!! — заверещал малец и прыгнул в мои объятия.
— Сынок… родной… любимый…
Против воли на глаза навернулись слезы и голос, предательски задрожав, сорвался.
Со звоном полетело в сторону ведро.
Закованный мужчина, сверкнув взглядом, довольно перевел дух.
— Еще? — поинтересовался господин в костюме.
— Достаточно, — ответил узник.
Из дальнего прохода вышел горбун. Ойкнув, он выронил связку ключей и попятился, бормоча:
— Нельзя давать воды, нельзя…
Прикованный к трону человек встрепенулся, отчего неподъёмные цепи, которыми он был прикован к каменному трону, звякнули и застонали. Обведя помещение взглядом безумных глаз, человек дико захохотал, одновременно разрывая длинными с грязными ногтями пальцами кольца цепи, каждое толщиной с кисть его руки, так легко, словно они были склеены из пресс-папье. Вроде киношной хитрости для эффективности действа. Вот только одно из этих звеньев, отскочив, упало мне на ногу, ушибив палец и показав, что никакими спецэффектами тут не пахнет. Узник действительно пальцами рвет пудовые цепи.
— Я свободен! — воскликнул титан, распрямившись, словно пружина. Обрывки порванных цепей рухнули на пол. И он, вдохнув полной грудью, возвел руки к потолку. Между пальцами заструились искры, а из ноздрей вырвались струйки дыма.
От торжествующего хохота освободившегося узника содрогнулись стены, а с потолка посыпалась пыль и лишившиеся сознания мокрицы.
В нашем деле главное, чтобы о твоем существовании никто не знал.
— За то, что ты напоил меня, — заявил освободившийся узник, играя рельефной мускулатурой, — я убью тебя без мучений.
Джентльмен лишь усмехнулся в ответ на угрозу и ловко выхватил из кармана маленький короткоствольный пистолет:
— Руки вверх!
— Глупец!
Сверкнула молния, посыпался раскрошенный камень, в ответ дважды тявкнул пистолет.
— Я бессмертный! — заявил гигант, проигнорировав раны, каждая из которых должна была стать смертельной. Должна была, но…
— Не совсем, — поправил я Кощея, задвинув сынишку за спину. Сообразив, кто перед нами, я несколько приободрился. Все же он сам назначил меня своим душеприказчиком. — Смерть твоя, Кощей, в яйце.
Пистолет дернулся дважды, выплюнув свои смертоносные заряды.
— Да не в этом, — махнул я рукой на излишне поспешного в суждениях стрелка. — Ты что, сказок в детстве не читал?
— Ну сколько можно? — скривился Кощей. — Вы все умрете!
— Герольд, — окликнул я седого викинга, — возьми моего сына и отведи к маме.
—
— Мама здесь? — обрадовался Ванюша.
— Она ждет тебя.
— Никто не уйдет отсюда… — начал было Бессмертный.
— Уйдут. А нам нужно обсудить твое завещание, — заявил я, подняв меч-кладенец. — Я уже готов приступить к своим обязанностям. Так что попрошу…
— Чего?
— Задержка за вами, так почему все должны ждать?
— Да ты кто такой? — насупился бессмертный злодей, подозрительно косясь на оружие в моей руке. Оно всё же смотрится весьма опасным, даже на фоне такого противника, как Бессмертный. Освободившись, он не только мгновенно нарастил на костях несколько пудов мышечной массы, взбугрившейся, словно на культуристе перед попыткой завоевать титул «Мистер Вселенная», но и прибавил в росте сантиметров десять — пятнадцать. А еще говорят, магия на острове не действует?! То снеговики толпами бродят, то Кощей молниями мечет да как на дрожжах растет.
— Лель, — представился я.
— Лель? — удивился Кощей.
— Он самый, — подтвердил чертенок, которого я сперва принял за обезьянку — Еще его величают Асмодеем, или Амуром.
— Это меч-кладенец? — Бессмертный кивнул на меч в моей руке.
— Он самый. — Камень в рукояти меча зловеще полыхнул огнем, а лезвие холодно блеснуло в белом свете карманного фонарика незнакомого джентльмена. А кто еще, кроме истинного джентльмена, наденет костюм для похода в подземелье?
— Что с моим братом? — сверкая исподлобья глазами, спросил Кощей.
— Я что, на доктора похож? Диагноз ставить… Чахнет, поди, над своим златом.
— Ты его не убил ни разу?
— Нет.
— Лжешь!
— А ты чего такой агрессивный? — С подобными типами лучше сразу переходить в контрнаступление, а то совсем обнаглеет и на голову сядет, — Не выспался или глисты мучают?
— Убью!
— А других слов не знаешь? Неуч!
— Э…
— Это не слово, а буква. И вместо убью можно говорить: замочу, урою, попишу-порежу, деревянным макинтошем досрочно обеспечу, снабжу «горячей» путевкой на тот свет… да вариантов куча. Нужно же и головой иногда пользоваться.
— Не дури мне голову! — рассердился Кощей Бессмертный, скривившись, словно от зубной боли. — Если ты действительно тот, за кого себя выдаешь…
— Выдают замуж, а мне и женатому неплохо.
— Балагуришь? И не поймешь, ужель в герои из скоморохов пошел?
— Прошу простить меня, — произнес незнакомец в дорогом костюме, — но, надеюсь, господин Кощей не будет возражать, если я для чистоты эксперимента… — тупорылый пистолетик еще дважды тявкнул. Первая пуля отскочила ото лба бессмертного злодея и рикошетом взвизгнула у самого моего уха, а вторая исчезла где-то в валиках грудных мышц. — Думаю, простым оружием вас не взять.
— Я же говорил, что бессмертный! — рассердился Кощей.
— Говорил. Но, как гласит русская пословица: «Пока на зуб не попробую — не поверю».
— А вот я тебе в зубы. — Стремительно выбросив правый кулак, Кощей удачным ударом сбил джентльмена с ног. Но ойкнул и отскочил, рассматривая указательный палец. — Укусил…
— Все стерильно, — заявил поверженный мужчина в костюме, И пояснил, продемонстрировав крохотную пробирку: — Образец для анализов. Пускай ученые изучат этот потрясающий феномен.
Воздух рядом со мной завибрировал.
Хлоп! — и радом возник мой ангел-хранитель собственной персоной.
Кощей Бессмертный побледнел, и с его губ сорвался стон:
— Так вот ты какая, смерть моя?
«Чего это он?» — подумал я. А потом сообразил, что это просто я уже привык к моему персональному хранителю и искусителю. А так, бесспорно, зрелище не для слабонервных и впечатлительных.
— Оба-на! — воскликнул черт, всплеснув руками и замерцав вновь появившимся нимбом. — Ты не иначе решил всех злодеев на Руси повывести? И то дело. Если за Агагуку нам по ордену дадут, то за двоих и по медальки накинут. Так что поспеши, пока они там спорят, кому первому во дворец войти.
— Какие ордена? — растерялся я.
— Круглые, — ответил мой «ангел-хранитель». — Может, даже персональные выпустят… «За спасение мира», а? Или так: «За уничтожение Мамбуни Агагуки» первой степени.
— Так это… — замялся я. — Нет тут его, И не было…
— Как это не было? — подал голос Кощей, несколько справившись с потрясением от первой встречи с моим полуангелом-получертом. — А кто, по-твоему, меня в цепи заковал?
— И где же он? — спросил я.
— В камере сидит, — сообщил похожий на обезьянку черт, с немым восторгом взирая на парящего в воздухе собрата. — Его Ваня туда посадил.
— М… мой Ваня?! — потрясенно спросил я.
— Он самый, — подтвердил черт.
— С орденом я пролетел, — опечалился «ангел-хранитель». Впрочем, такое корыстолюбие больше подходит бесу-искусителю. — Так не упусти хотя бы медальку!
— Чего?
Чего это означает, первым сообразил Кощей Бессмертный.
— Мне пора, — буркнул он. — Про завещание забудь, передумал я.
Два шага назад, во время которых мышцы бессмертного злодея стремительно опали. Да так, что сквозь обвисшую кожу начали кости проступать. Ухнув, он солдатиком нырнул в колодец.
— Уйде-е-ет… — взвыл назначенный моим хранителем черт, бросаясь за Кощеем.
Еле-еле успел перехватить его у самого колодца. В котором что-то загрохотало, заухало и ярко вспыхнуло, ударив из круглого отверстия струей огня.
— Пускай бежит.
— Пусти! — дернулся рогатый.
— Не дури.
Черт шмыгнул носом и обреченно вздохнул.
— В такую даль перлись, и, все зазря…
— Как это зазря?! Мы ведь Ванюшу спасли.
— Неясно еще, кто кого спас, — оправляя крылья, пробурчал рогатый. — Агагуку Ванюша на кичу отправил — это раз. Снеговиков, сексуально озабоченных, походя построил, на первый-второй рассчитал и на лесозаготовки отправил — это два. А про третье, четвертое и дальше по счету тоже думаю, еще узнаем.
— Как так? — растерялся я. — Какие снеговики? За ним же Герольд присматривать должен был и прямиком к маме доставить?
— Он и собирался вести его напрямик, да услышал мои героические крики и поспешил на помощь.
— И что же ты там такое героическое кричал?
— Так это… разное…
— Понятно.
— Что «понятно»? Что «понятно»? Ну, крикнул разок-другой «спасите да помогите», ну так в азарте погони!
— И за кем ты гнался?
— Не то чтобы гнался… скорее наоборот. Но со всей решительностью и отвагой.
— Ладно, герой, с Ванюшей все хорошо?
— А чего с ним станется? Только глянул на снеговиков — они по стойке «смирно» построились.
— Где? — испустив жалостный стон, спросил лежавший на проходе в боковое ответвление человек, поднимаясь на ноги. Сразу в глаза бросился его безобразный горб, затем бегающие из стороны в сторону глазки.
— Кощей? — уточнил догадливый черт. — Или Агагука?
— К… Кощей. — Справившись с потрясением от внешнего вида мечущегося между образами ангела и беса моего хранителя и искусителя, горбун сумел-таки вытолкнуть сквозь зубы имя самого знаменитого на Руси злодея.
— Убежал, гад, — огорченно вздохнул черт.
— Радость-то какая!
— Тебе, может быть, и радость, а мне сплошной убыток… А ты кто такой?
— П… пантелей.
— Какой П… пантелей? — подозрительно прищурился черт.
— Так это… советник… главный… пророка Ивана.
— Какой советник? — спросил черт.
— Какого Ивана? — уточнил я.
— Самый главный… пророка Ивана… — вертя головой, попытался ответить одновременно двоим горбун. — Я тут узников освобождаю по его приказу.
— Ваш сын его перевербовал, — подал голос похожий на макаку черт. — Раньше-то он на Агагуку работал.
— Ошибку осознал — раскаялся — со всем рвением искупаю, — горячо заверил меня П… пантелей.
— Та-ак, — протянул я — Чего этот сорванец еще успел сделать?
Ответить мне не успели. Воздух вокруг каменного трона, словно бы осиротевшего с бегством Кощея Бессмертного, заискрился, сделался плотнее. С беззвучным хлопком один за другим начали раскрываться порталы. Разной формы и расцветки изнанки обнажаемого подпространства, но неизменного назначения. Это верная примета, как гром для мужика: открылся портал — из него непременно кто-то появится.
Из крестообразного портала сперва показалась обутая в армейский ботинок нога, которая, продемонстрировав рифленый протектор подошвы, ступила на каменный пол подземелья. Следом за ногой из сияющего нутра изнанки пространства появился один мой знакомый ангел-истребитель.
— Прекрасная работа, — похвалил меня Эй. Вот только не ясно, за что? — Всем желаю здравствовать.
— А вы как сюда попали? — удивился я. — Там же антимагический барьер?
— Так ты же его уничтожил.
— Я?!
— А кто? — растерялся ангел.
— Может, Ванюша? — предположил я. От этого сорванца и не того ожидать можно.
— Там на Алатырь-камне лежал медальон Агагуки, — произнес черт, — вот и не действовала здесь магия его противников.
— Этот, что ли? — достав из кармана замысловатый плетеный диск на длинном шнурке, поинтересовался я.
— Угу, — подтвердил черт.
— А ну-ка, а ну-ка. — Эй наклонился к медальону и присвистнул. — Это же «Третий глаз Данбала-ведо»!
— Кого?
— Данбала-ведо — это верховное божество культа Буду, — пояснил ангел-истребитель. — Так вот откуда сила у Агагуки…
— И что это значит?
— Он всего-навсего самозванец, — пояснил Эй.
Из соседнего портала выбрался знакомый лишь визуально красномордый бес-разрушитель, в приемной Пандемониума сталкивались, а вот по каким делам — не припомню. Он без лишних приветствий сразу заявил:
— Мамбуня Агагука должен быть выдан нам!
— Нет нам, — заявил следующий посетитель уже ставшего тесным подземелья, глядя одновременно в противоположные стороны, что для него нетрудно, учитывая количество и расположение голов.
— По какому поводу собрались? — поинтересовался золотоволосый юноша в белоснежной набедренной повязке. И добавил: — Мир вам.
— И где мой правнук? — басовито поинтересовался Сварог, презрительно отфутболив метровый обрывок цепи: «Кто ж так кует?»
— Попрошу внимания! — воспарил под самый потолок мой «ангел-хранитель» адского происхождения. — Не нужно спорить…
— Все-таки мы не напрасно доверились ему, — с гордостью произнес ангел-истребитель Эй. Называть его по-домашнему «папой» я стесняюсь. Это только в разговоре с Ливией, бывает, употребляю такое обращение, а в остальное время он для меня остается Эем.
— Не нужно спорить… лучше подождите немного и примите участие в торгах. Кто даст больше — того и Агагука.
— Наша школа, — осклабился бес, демонстрируя неправильный прикус кривых зубов.
— А можно и по частям продавать, — размечтался черт.
— Торгов не будет! — заявил я. — Вину обвиняемого установит суд.
— Наш суд, — предложил бес-разрушитель, — самый скорый суд в мире.
— Наш суд, — Эй не намерен был уступать, — самый гуманный суд в мире.
— Что может быть гуманнее Апокалипсиса? — во все полторы сотни зубов улыбнулся адский разрушитель. — Всех одним махом «шлеп!» — чтобы не мучались…
Пока они так препирались, подключая к спору все больше участников, я пытался вспомнить, что же я упустил из виду. Что-то такое промелькнуло…
— Э-э-э… как там тебя?
— Пантелей, — услужливо подсказал горбун.
— Нуда. Так вот, Пантелей, а чего ты там про узников совести говорил?
— Какой совести?
Оба черта: похожий на мартышку и мой «ангел-хранитель» — в унисон хмыкнули.
— Пленники где? — спрашиваю.
— Так это… нет их.
— А вы про кого говорите? — заинтересовался ангел-истребитель Эй.
— Отвечай!
Под моим требовательным взглядом горбун стрельнул глазами по сторонам, но, видя, что ответ придется держать самому, заговорил:
— Шпионы пойманные, которых Агагука выявил после перенесения камня. Они до сего дня были в камере, а как пророк Иван повелел мне их оттудова выпустить, свободу, значится, предоставить, я и пошел… только пусто уже там. Сбежали, как один.
— Агенты внутреннего наблюдения, что ли? — уточнил представитель светоносного воинства. — Так наши уже отчеты составляют…
— Они самые, — подтвердил горбун. — Агенты.
Демон довольно оскалился и, обведя представителей иных высших сфер высокомерным взглядом, произнес:
— Агенты? Настоящие агенты по камерам не отсиживаются — они выполняют поставленную перед ними миссию. Из всего скопища белоручек и прочих чистоплюев нашелся всего один профессионал. И он, конечно же, из нашего ведомства.
Похожий на макаку черт гордо задрал подбородок и рявкнул:
— Служу родной преисподней!
— Боюсь, вы несколько заблуждаетесь, — произнес стоявший скромно в углу мужчина в костюме и с миниатюрной видеокамерой, которую можно было отличить от обыкновенной зажигалки лишь по автоматически ловящему фокус глазку-объективу и пульсирующему красным огоньку индикатора записи.
— А вы кто, собственно, такой?
— Бонд. Джеймс Бонд.
— Ноль-ноль-семь? — уточнил я.
— Ты бы еще поллитру на всех предложил… — обиделся мой «ангел-хранитель», неверно истолковав мой вопрос.
Я уже было хотел развеять его заблуждение, но тут в подземелье раскрылся еще один портал и из него с восторженным визгом выскочил Ванюшка верхом на азартно рыкающем Рексе.
— Не забудьте Агагуку забрать из камеры, — напомнил я, заключая ребенка в объятия. Появившаяся вслед за шумной парочкой Ливия прижалась к нам, сверкая счастливыми глазками. Такими близкими, родными…
— Ау! — взвизгнул горбун, когда появившийся следом за Лелей Герольд Мудрый неуклюже наступил ему на выглядывавший сквозь порванную обувку палец.
— Что-то тут становится тесновато… — заметил Бонд, который Джеймс.
— Пойдемте наверх, — предложил я, заметив, что Герольд пришел не один, а со всеми своими викингами. — Там и обсудим оставшиеся вопросы.
Возражений не последовало. Если не считать за таковой жалобный стон, донесшийся из колодца.
— Что это?
— Если я не ошибаюсь — Кощей Бессмертный, — произнес Джеймс Бонд.
— Доставайте! — встрепенулся черт. — Кажется, без медальки я не останусь…
На тринадцатой неудачной попытке написать эпиграф к этой главе я оставил это безнадежное занятие.
— Лучше застраховаться от числа тринадцать, — настойчиво повторил черт. — Я могу это устроить.
— С какой стати мне это делать?
— Число тринадцать несчастливое, — уверенно заявил черт. — Ибо есть суть чертова дюжина. Уж поверь мне.
— Не верю! — возразил я, откинувшись на спинку стула. Оно скрипнуло в знак протеста, но подчинилось силе.
— Да о какой вере тут может идти разговор?! — все более закипая, возмутился рогатый оппонент. — Какая вера? Вера — это…
— Хорошее женское имя, — договорил я вместо него.
— А вот шутить по этому поводу нельзя. Это, между прочим, краеугольный камень человеческой цивилизации. И это говорю я? Своим ушам не верю! Впрочем, ладно, нынче мне такие речи по должностной инструкции положены. Так вот. Вера — это когда ты полагаешь, что существует нечто, чего никто не видел.
— А я хохол, так что мне видеть совсем необязательно, мне достаточно пощупать.
— Ты все шутишь? — Черт надул губы и наморщил пятак. — Какой с тебя хохол…
— Самый что ни на есть настоящий, — заверил я черта. — Дай сало — съем!
— А если не съешь?
— То хотя бы понадкусываю.
— Ладно-ладно. Верю. Но мы совсем про другое говорили… а ты несерьезно переводишь разговор на хихоньки да хаханьки.
— Как раз я серьезен. Вот, к примеру, электрический ток. А?! Увидеть — фигу! А пощупать — легко. Сунь пальчик в розетку и всего делов-то. Если, конечно, его не выключили в целях экономии.
— Но ты же не станешь спорить, что тринадцатого числа больше всего несчастных случаев?
— Ага, и в тринадцать часов обеденный перерыв заканчивается и приходится с полным желудком браться за работу. Что и говорить — несчастье.
— Вот! — обрадовался черт, не обращая внимания на сарказм, прозвучавший в моем голосе. Он взял со стола фужер и поднес его к губам, намереваясь отметить маленькую, но все же победу.
В этот момент огромные настенные часы хрипло прокашлялись и принялись отбивать время.
Я обернулся к ним и удивленно произнес:
— Заговорились мы что-то — уже тринадцать ноль-ноль.
Черт икнул, и содержимое фужера выплеснулось ему на грудь. Потянуло сивушными маслами.
— Я же говорил — тринадцать к несчастью, — расстроился рогатый.
— Ну, облился, — успокаивающе сказал я, — такое ли это несчастье?
— При чем тут это?! — поник рогатой головою черт. — Все значительно хуже… самогон добротный пролил. До слез жалко.
Смеясь над надуманной трагедией печального черта, я не сразу понял значения треска подо мной. А когда понял, то уже находился в состоянии свободного полета, хотя и продлившегося ничтожно малое время. Приземлившись на обломки стула, я только ойкнул.
— Не хотел тебе говорить, — со смущенным видом признался черт, — но стул, на котором ты сидел, — тринадцатый в этом ряду.
— А раньше предупредить не мог?! — обиделся я, потирая ушибленную часть своего тела.
— Так ты же не веришь в число тринадцать?
— Теперь ве… — начал я, но тут мой взгляд упал на лежащую рядом ножку с фрагментом спинки стула. Что-то в ней неправильно… наверное, вот этот след от ножовки, оставшийся на месте надпиленной на две трети шпонки, крепившей эту ножку к остальной конструкции. — Ну, черт, погоди!
Но он, увертливый, словно мультяшный Заяц, и на этот раз успел уйти от справедливого наказания. Ничего, пробьет тринадцать раз и на его улице… никуда он от меня не денется. Мой личный бес-искуситель и ангел-хранитель.
В гостях хорошо, но дома лучше.
— Ты думаешь, хватит? — в третий раз за последние пять минут спросил я у Добрыни Никитича, Оно обычно так и бывает: кто не работает руками — работает языком.
— Должно хватить, — не очень уверенно ответил он, качнув лежащую на плечах бочку. В ней глухо булькнуло, показывая, что двухсотлитровая емкость полна почти под завязку.
Миновав очередной снежный курган, который своими телами воздвигли над немертвыми снеговики, а вьюга укрыла толстым слоем снега, мы вышли на аллею, которая ведет прямиком к Кощееву дворцу. Последний встретил нас яркими огнями в прямоугольниках окон и почетным караулом у центрального и, как оказалось, единственного входа во дворец. Это только Дед Мороз умудрился заявиться на собрание по поводу дальнейшей судьбы Мамбуни Агагуки через дымоход. Ему, — дескать, так привычнее… Сидим мы, спорим, а тут как из кабина ухнет — дым да угли вперемешку со снегом и брызгами долетели до центра тронной залы, в которую так и не вернули трон, и среди этой круговерти возник чихающий Дед Мороз. Хорошо Снегурочку с собой не взял…
— А если не хватит? — засомневался я, покосившись на следующие за Добрыней три четверки викингов, каждая из которых несет по такому же бочонку. Я бы не ограничился четырьмя двухсотлитровыми бочонками живой воды, но, к моему великому сожалению, именно это количество тары предоставил Кощеев запас вина, который мы давеча благополучно выпили. Не ради пьянки, но не выливать же прекрасное вино вековой выдержки?
— Должно хватить.
Снеговики, подметающие центральную аллею, вдоль которой не мешало бы посадить каких-нибудь деревцев, замерли, пропуская нас. Может, мне кажется, но в их глазах появился какой-то мечтательный огонек. Особенно заметным он становится, когда они проходят мимо прогуливающейся вокруг дворца снежной бабы Пардон, королевы! Той самой, которую мы слепили для их отвлечения. Только Ванюшка ей морковку вместо сосновой шишки вставил и чего-то там шепнул. Вот и бродит она с тех пор самостоятельно, отвлекая снеговиков от поставленной перед ними задачи.
— Поберегись! — крикнул Герольд, высунув свое бородатое лицо в распахнувшееся на втором этаже окно. Нырнув обратно, он скомандовал кому-то внутри комнаты: — И раз… и два!
Бум!
— Куда вы бросаете?! Поднимайте… попробуем еще раз.
— Чего это они там? — высунув из-за пазухи заспанное лицо, поинтересовался черт.
— И раз… и два!
На этот раз бросок вышел удачным, и из окна что-то вылетело, тотчас нырнув в снег.
— Нужно будет с Кощея стребовать плату за уборку территории, зевнул ангел-хранитель.
— Лет через триста, — усмехнулся я. — Если его к тому времени за примерное поведение досрочно освободят.
— Да неужели на Руси герои перевелись? — удивился черт.
— Это ты к чему?
— К тому, что и века не пройдет, как какой-нибудь богатырь Кощея Бессмертного освободит.
— Зачем?
— А чтобы было потом кого героически победить.
— Балабол, — заметил Добрыня Никитич. — Сказано — нехристь…
— А что я? Я ничего… это история у вас такая. Героическая.
Отмахнувшись от рогатой нечисти, с которой спорить — себе дороже, Добрыня поинтересовался:
— Куда ставить?
— А вон возле крыльца поставьте.
Богатырь, крякнув, снял бочку с плеч и опустил на землю.
Рядом опустили свою ношу взопревшие викинги.
Хлопнув дверью, на крыльцо вышел Герольд Мудрый. Без привычного однорогого шлема, но с мечом у пояса. Поприветствовав меня, он указал на место падения выброшенного в окно предмета и пояснил:
— Думаю, нужно будет их на костре сжечь. Пускай очистятся души от скверны.
— На твое усмотрение.
— Благодарю за доверие. Нужно еще будет снять одного с крыши — на мачте висит.
— А чего он там делает? — удивился я. Что могло понадобиться зомби на крыше? Не флаг же он для стирки снять надумал…
— Может, вместо флюгера висел, — предположил викинг. — А может, еще чего. Кто ж их поймет?
— Действительно.
— Так я пошёл?
— Иди.
Герольд, окликнув зашедших передохнуть и погреться в караулку помощников, направился по своим делам, а я обернулся к Добрыне и всплеснул руками:
— Опять?!
— Иго-го… — начал он, но, увидев, что взгляд мой направлен выше его плеча, облегченно вздохнул. Пребывание в лошадиной ипостаси оставило в богатырской душе глубокий отпечаток. Ибо Яга, пытаясь расколдовать его, лишь чудом добилась положительного результата. И то с третьей попытки. После первой он превратился в кентавра, после второй в неизвестную науке зверушку. Чтобы не испытывать судьбу в третий раз, Яга, плюнув на условности, сперва превратила Добрыню в козленка, снимать облик которого в свое время поднаторела, и поэтому быстренько вернула Добрынин облик. Первым делом, обретя способность говорить, богатырь поинтересовался: «Почему я в коня превратился? Ведь в источнике отпечатков копыт не было». — «Было, — ответила Яга, — только у самого истока». — «А ты откуда знаешь?»— «Обнаружила после вашего ухода, да и колдовство сняла». — «А откуда оно взялось?» — спросил Добрыня. В ответ старая ведьма лишь загадочно улыбнулась, сделав заикой какого-то излишне впечатлительного представителя неизвестной мне высшей силы. А нечего было подсматривать за личным разговором…
Хрустнула ветка.
Стремительно обернувшись, я увидел спину Яги, которая, подловив-таки несчастного Дон Кихота, прижала его к дереву и безжалостно целует самым срамным образом. Громко и смачно… Если только эти звуки не предсмертный хрип бедного идальго Ламанчского.
— А ну прекратите безобразие! — потребовал я, устремившись к ним.
— Ой! — Яга подскочила при моем приближении. И вместо несчастного Дон Кихота перед моими глазами оказался горбатый Пантелей.
— А мы тут это… — покраснел он.
— Ага, — ответил я, чувствуя, как краска заливает не только уши и щеки, но и нос. — Извините, что помешал… так это… собираться нужно.
— Конечно.
— Не задерживайтесь тут, — попросил я Бабу Ягу и, стремительно развернувшись, поспешил обратно. Надо же было так обознаться! Но и Яга хороша: всю дорогу напропалую доводила благородного идальго до судорог своей неуемной влюбленностью, а тут и дня не прошло — целуется с горбуном. И, что самое поразительное, его даже к дереву привязывать не пришлось, чтобы не убежал или не упал, потеряв сознание. Скажу больше — судя по маслянистому блеску в глазах, ему это понравилось. Остается только воскликнуть: «О любовь!» — и зажмуриться.
Сияя новенькими латами, которые мы отыскали в хранилище Кощея Бессмертного взамен протертых до дыр во время коронной поездки первой снежной мисс острова Буяна, на крыльцо вышел Дон Кихот.
— Там дамы интересуются, будем на дорожку завтракать или уже по прибытии откушаем?
— Похмелиться бы, — намекнул черт.
— По прибытии, — решил я.
Рогатая нечисть вздохнула тяжело и прошептала так, чтобы все окружающие услышали:
— Дай мне терпения снести все унижения и игнорирование моих прав как личности.
— Паяц!
— А вот на личности переходить не нужно.
Поскрипывая снегом, к нам подошли Пантелей с Ягой.
— Когда отбываем?
— А вот сейчас остальные подтянутся…
Вышли на крыльцо Сварог с Лелей. Обнявшись с дедом и сестричкой, я протянул ей свирель.
— Поблагодаришь Стрибога.
— Ага.
— Жду в гости.
— Угу.
Сверху что-то загремело, на головы посыпался снег.
— Зацепил? — пробасил уже знакомый голос из-за угла дворца.
— Зацепил, — ответили ему сверху.
— Слезай!.. — А спустя минуту. — Слез?
— Слез.
— Эх, ухнем!
— Кто тут временные? Слазь! — прокомментировал происходящее черт.
Крик, треск и спустя непродолжительное время грохот.
Примерзшего к мачте Агагукиного немертвого спустили на землю вместе с мачтой и флагом. Оно и правильно — власть-то переменилась.
Покончив с уборкой, к нам подошел Герольд Мудрый со своими боевыми сотоварищами.
— Куда вы теперь? — спросил я у них.
— Пока что туточки поживем. А там поглядим… может, советом рогатого воспользуемся, может, примем предложение морского царя и навсегда останемся.
— И что вам мой рогатый умник присоветовал?
— Попутешествовать, — ответил черт.
— Это дело хорошее, — признался я.
— Вот и он говорит, плывите, значится, в Америку, первыми будете. Даже карту нарисовал.
— Черт?
— А чего я?.. Даже ученые говорят, что викинги первыми Америку открыли, только население не искореняли. Вот я и восстанавливаю историческую справедливость.
— А что морской царь предложил?
— У него здесь рядышком, рукой подать, летний дворец пустует. Вот и предложил он нам в нем поселиться, чтобы, значит, местные угодья дозором обходить и от врагов оберегать. На довольствии полном, доспехи новые сулил, что словно жар горят.
— И когда это он успел вам такого наобещать?
— Так вчера же, как вышли мы на берег, воздуха ледяного дыхнуть, так и выплыл к берегу Уморяка. Выпили мы с ним, чтобы речь его была понятной, он-то нам и поведал, что прибыл с заданием от самого морского царя. Узнать, не нужна ли помощь, чтобы назад вернуться, а то он может дельфинов своих прислать и заодно предложение нам огласить.
— Утопнете, — назидательно подняв палец, произнес Пантелей. — Всяк, кого царь морской на дно сманил, сгинул там на веки вечные.
— А у нас головные уборы на этот случай имеются, — успокоил его Герольд Мудрый. — Мы их вместо подкладки в новые шлемы подошьем, так и ходить будем. А уж опосля и так дышать наловчимся. Оно-то дело привычки.
— Точно-точно, — поддержал викинга неугомонный черт. — Вот в бытность свою Асмодеем Лель в городе индустриальном… — слово-то какое зловещее, — жил, так я тем воздухом без противогаза дышать не мог: сплошной смог и гарь. А он ничего — сопел да кашлял помаленьку. Дело привычки.
— А то, Герольд, пойдем со мной? У нас земель свободных много, степняки пограничье сильно треплют, хорошие воины нужны.
— Ты наш ярл — позови, и мы пойдем.
— Теперь ты ярл своего отряда, а не я.
— Но ты добыл эту честь в бою…
— А ты верностью и отвагой. Шутка сказать — из пасти змея морского выбрались.
— Да…
— Так что сами решайте.
— Наверное, сперва мотнемся в Америку, чертом расхваленную, а потом к морскому царю на службу пойдем.
Пока мы разговаривали, на крыльце собрались все, кто отправлялся со мной и кто хотел попрощаться. Даже Агагука и тот вышел, постукивая копытцами и помахивая из стороны в сторону белесым флажком хвоста. Судя по начинаниям, бог из него вышел бы гнусный и подлы, а вот козел получился — на загляденье. Черная шерсть, вьющаяся до самой земли густыми локонами, белый хвостик и витые рога. Не самое плохое наказание придумала для него Яга. Теперь Мамбунины милитаристские идеи о мировом господстве и глобальной переделке населения всей земли в немертвых сменились на более скромные желания: похрустеть сухариком, сгрызть морковку… соблазнов иного рода для козла на острове Буяне нет.
— Пора.
Вперед вышел Эй, который одним взмахом руки распахнул крестообразный зев портала.
— Счастливо, — пожелали нам.
— И вам того же, — ответили мы.
Взявшись за руки с Ванюшей и Ливией, мы шагнули сквозь портал… Вспышка. Толчок в спину… чьи-то руки подхватили меня, и я почувствовал, что влетаю. Упасть мне не дали — поймали. И бросили опять. Вверх-вниз…
Таким Макаром нас и донесли до усадьбы. Благо Эй раскрыл портал сразу за двором, среди огородов, и меня не успело укачать за столь короткое время.
Пережив радость слободчан, я оставил Ливию заниматься хозяйственными вопросами, а сам с Добрыней и Дон Кихотом проводил помогавших принести бочки викингов и велел подать сани.
— В одни не поместятся, — заметил Добрыня, окинув взглядом стоящие бок о бок бочки.
— Повезем на трех, — решил я. О чем и сообщил конюху, проорав распоряжение во весь голос. Это дабы не утруждать уставшие ноги.
Окинув взглядом три поданные тройки, я задумчиво почесал потылицу: и как разместить в них четыре бочки?
В итоге непродолжительного размышления я решил положить две бочки в те сани, которыми буду править сам. Добрыня весит раза в полтора больше меня, а Дон Кихот, хотя и вдвое легче, но не расстанется с новенькими доспехами, благодаря которым обгоняет в весе не только меня, но и былинного богатыря.
— Но, пошли, залетные!
Лошадки резво рванули вперёд, поднимая снежную взвесь и весело звеня бубенчиками.
Следом с веселым лаем бросился Пушок, всем своим большим собачьим сердцем радуясь нашему возвращению. Ухватив его за холку, я втянул пса в сани (кобылки справные — выдюжат) и взъерошил ему шерсть на загривке.
Увидав наш кортеж, какой-то малец взобрался на плетень и закричал приветствие. Радостно да звонко.
Пролаял в ответ Пушок. Замахал руками Дон Кихот, заставив меня напрячься: а как выпадет на полном ходу? Свистнул молодецки Добрыня. Я тоже что-то прокричал.
А кони уже мчат дальше, дальше и дальше…
Тепло под медвежьей шубой, не продувает. Еще и пес прижался горячим боком. Романтика… Хотя и несколько мещанская, со всеми удобствами.
На ночь остановились в придорожном заведении, а с утра пораньше вновь отправились в путь. И к обеду были на месте.
Издали заметив клубящиеся над гигантской головой облачка пара, я закрутил головой в поисках каменной троллихи. Но ее нигде не видно. Ну да ладно, может, вернется, пока мы ее кавалера живой водой отпаивать будем. Главное, чтобы он нас за это потом не отблагодарил хорошим похлопыванием по плечу, что при его размерах будет не просто фатально, а и мокрого места не оставит.
— Эй, Святогор! — откопав ухо великана, прокричал я. — Подъем!
Сперва мне показалось, что мой крик пропал втуне, но вот холм дрогнул. С него начал слоями осыпаться снег, наконец он чихнул, породив небольшой ураган, впрочем, обошедший нас стороной (сани мы оставили сзади него — научены горьким опытом). Вздохнув печально, он поднял ресницы.
Нас накрыла снежная лавина.
Отряхнув с головы снег, я отступил на пару шагов и взмахнул руками.
— Здравствуй, Святогор!
— Это вы, — вздохнул он. — И что ж вам всем не спится?
— Мы тебе воду живую привезли.
— Зачем?
— Ты ее выпьешь и станешь здоровым.
— А зачем?
— То есть… — растерялся я.
— Ушла она, — вздохнул богатырь. — Сманил ее нерусь волосатый.
Дон Кихот как-то странно посмотрел на меня и спросил:
— Почто нечистый богатыря обидел? Зачем деву его сманил?
— Дык… — растерялся я. — Ты думаешь это был мой черт?
— А кто еще?
— Да на что ему троллиха сдалась… Святогор, а он какой из себя?
— Волосатый…
Обвинительный взгляд благородного идальго.
— …морда наглая, глазки маленькие, нос плоский, с хвостом…
После каждой характеристики Дон Кихот повторял свой жест.
— …огромный.
— То есть как огромный? — растерялся идальго. — Ну, да если сидеть по шею в земле, так кто угодно великаном покажется…
— Да у Святогора прыщик больше, чем мой «ангел-хранитель».
— Он ростом с мою ненаглядную. — В глазах богатыря заискрились капельки влаги. — И зовут не по-нашему… Кинг-Конг.
— Кинг-Конг?
— Кажется, так, — подтвердила голова, вызвав небольшие землетрясения. Уже второй раз на протяжении беседы я повалился на снег.
— Так он же обезьяна… — скривился я. — Только большая. Ну и, может, немного красивее.
— А что еще женщине нужно?
— Да… — Задумавшись каждый о своем, мы несколько минут молчали, но я начал замерзать, и мои мысли вернулись в более практичное русло.
— Не стоит так расстраиваться. Найдешь ты себе деву во сто крат лучше.
— Где?
— А мне почем знать? — удивился я. И философски заметил: — Русь-матушка-то велика — найдешь. А пока открывай рот пошире — поить будем.
Спасибо, Господи, за то, что избрал материалом для создания женщины ребро — их у меня много, — а не то, что у меня одно.
Лето на дворе.
Воздух полон ароматов зреющих груш и яблок, душистого разнотравья и едва уловимой свежести хвои, которую ленивый ветерок доносит из соснового бора.
Благодать.
Но вместо того чтобы наслаждаться покоем и уютом, я, словно кролик с батарейкой в одном месте, мечусь вдоль сарая, в тысячный раз меряя двор шагами.
Восемьдесят пять в одну сторону и девяносто три обратно. Это из-за того, что когда я иду обратно, то солнце светит мне прямо в глаз, и я инстинктивно ускоряю шаг, естественно, делая его мельче.
На крыше сарая, опустив головы на скрещенные лапы, лежат Пушок и Рекс, следящие за моим мельтешением одними глазами. Туда-сюда…
На завалинке пристроились и о чем-то переговариваются Добрыня и мой на одну вторую ангел-хранитель и на такую же долю бес-искуситель. Они время от времени призывают меня к спокойствию и приглашают посидеть рядом с ними.
Я лишь отмахиваюсь. Разве тут усидишь?
Из дома доносится женский крик, в происхождении которого я не сомневаюсь. Он может принадлежать лишь Ливии. Вздрогнув, я ускоряю шаг, до судорог сжав нервно дрожащие пальцы в кулак.
Тик-так, тик-так — пульсирует кровь в висках.
Снова крик. И перекрывающие его возгласы…
Дверь распахнулась и на крыльцо вышла бабка-повитуха.
— Ну что папаша, поздравляю!
Замершее сердце срывается вскачь, в ушах звенит, перед глазами пелена…
Вслед за повитухой на крыльце появляется Лада с кричащим свертком в руках.
— Девочка, — сообщает она, улыбаясь мне.
Вслед за ней выходит Леля. С таким же свертком:
— Мальчик!
Приблизившись к ним, я смотрю на маленькие сморщенные лица, чувствуя слезы. Не очами — сердцем. И это так приятно.
— А мамаша пускай пока полежит, отдохнет, — распоряжается бабка-повитуха, моргая красными, как у кролика-альбиноса, глазами.
— Занесите их в дом, а то замерзнут.
Лада лишь усмехается, но не спорит.
Приблизившись к кровати и обняв жену, я целую ее мокрые от слез глаза, шепча слова благодарности, любви.
— Иди, иди, — подталкивает меня Леля. — Ливии поспать нужно.
Выйдя во двор, я обнял поднявшегося навстречу Добрыню и попросил черта:
— Слетай к Дон Кихоту, пускай привезет Ванюшу.
— Нет, ну что почтовые голуби бывают — это я слышал, — деланно возмутился рогатый, — но чтобы почтовые черти…
И щелкнув хвостом, исчез в указанном направлении.
Вслед за мной на крыльцо вышла сестричка. Она ткнула меня кулачком под ребра и подмигнула:
— Меня Яга просила сообщить ей, как только Ливия разрешится от бремени.
— Слетай.
Она исчезла, но вернулась буквально через десять минут. И уже со стойким ароматом алкоголя и взглядом слегка навеселе.
— Ты где была? — удивился я.
— У Яги.
— И необходимо было пить?
— Так за здоровье же молодых, — пояснила Леля.
Я совсем растерялся.
— Каких молодых?
— Яги и этого… Пантелея.
— Ты шутишь?!
— Нет, — покачала рыжеволосой головой сестрица. — Свадьба, правда, скромная — без гостей, но так захотела невеста.
— Ну дела…
— А-а-а!..
Шлеп!
Проломив соломенный навес, в скирду сена упала крупная птица. Отплевывая соломинки, она высунула наружу свое кукольное личико и поинтересовалась:
— Не ждали?
— Здравствуй, птица вещая Гамаюн.
— То-то и оно, что вещая, — заметила птица. Все, что предрекла, — сбылось. Вот оно как.
— Судьба, — заметил Добрыня Никитич. — От нее не уйти.
— Любую судьбу вы творите своими руками, — заявила птица Гамаюн. — А я лишь намеки делаю, предугадывая то, к чему вы стремитесь и чего непременно добьетесь.
Да уж, судьба — это смесь тех обстоятельств, которым мы позволили нести нас своим теченьем, и тех, вопреки которым мы вершили свои деяния. И чем больше в судьбе доля последних, тем больше эта судьба наша[12].
Хтонические божества — буквально «порожденные землей»
Рагнарёк — конец света
Ас — бог
Эйнхерии — в скандинавской мифологии воины, павшие на поле брани и взятые Одином в его чертог Валгаллу.
Локи — бог огня, самый хитрый и изобретательный из богов (скандин. миф).
Мара — богиня смерти, злой дух у древних славян.
Сварог — высший бог у древних славян.
Чернобог — в славян. мифологии олицетворение злого начала, исконный враг добра.
Стрибог — бог ветров у древних славян.
Мокоша
Мерроу — в ирландском, кельтском фольклоре водяные существа. Женщины-мерроу — настоящие красавицы, но с рыбьими хвостами вместо ног и перепонками между пальцев рук.
В книге использованы фрагменты песен Александра Барыкина, а также групп: «Агата Кристи», «Ария», «Коррозия металла», «Наутилус Помпилиус», «Серьга», «Черный Обелиск», «Чиж &