Сегодня после школы Узи пришел ко мне с книжкой про динозавров. Он сказал, что динозавры уже умерли, но по всему миру еще остались их яйца, и что мы отыщем эти яйца, и тогда у нас будут собственные личные динозавры, мы назовем их, как нам захочется, и сможем на них в школу ездить. Узи сказал, что яйца динозавров обычно находят в дальнем уголке чьего-нибудь двора, глубоко-глубоко под землей. Тогда мы взяли из сарая заступ и стали рыть землю во дворе у Нетковичей, в том углу, где они обычно ставят сукку[1]. Мы копали часа два, до самой темноты, по очереди, но ничего не нашли. Узи сказал, что надо глубже копать и придется потом продолжить. Мы пошли к крану во дворе, чтобы умыться и помыть руки. И тут приехал бойфренд нашей Рали на своем раздолбанном мотоцикле — не мотоцикл, а развалюха тарахтящая. «Привет, ребята, — это он начал к нам подлизываться. — Как ваши делишки?» Узи ткнул меня локтем, и я сказал, что все в порядке и мы ничего такого не делаем. «Ничего такого с заступом не делаете? Ну и ладно. Где твоя сестра?» Я ответил, что должна быть дома, и он пошел к нам в дом. Рали его любит, а я его терпеть не могу. Он ничего такого не делает, просто у него с мордой что-то не так. У него какая-то такая морда, как у плохих парней из кино.

— Сегодня ночью нам придется копать дальше, — сказал Узи. — Встретимся во дворе в двенадцать ноль-ноль. Ты спрячь заступ, а я принесу фонарь.

— Чего так срочно-то? — спросил я.

— Того, — огрызнулся Узи. — Кто здесь разбирается в динозаврах, ты или я? Динозавры — это срочно.

В результате в двенадцать ноль-ноль пришел я один, потому что родители Узи поймали его, когда он пытался смыться. Я ждал ужасно долго, уж не знаю сколько, и как раз когда я уже решил идти домой, во двор вышли Рали и этот гад. Я боялся, что они меня увидят и пристанут с вопросами. Проболтайся я про динозавров, Узи бы меня в жизни не простил. Хорошо, хоть можно было не бояться, что они наябедничают папе, потому что тогда Рали бы тоже схлопотала. Рали и ее гад уселись на скамейку, прямо около нашей ямы, и тут гад начал что-то с ней делать. Он расстегнул на ней одежду и стал совать руки внутрь, и еще делать всякое, а она не сопротивлялась. На это у меня совсем уж не было сил смотреть, и я сказал себе: «Ну все, будь, что будет», — и тихо пополз к балкону, а оттуда шмыгнул в детскую.

Мы копали только днем, ну то есть после обеда. Каждый день, кроме суббот — по субботам семья Узи ездила отдыхать. И так пять месяцев. У нас получилась ужасно глубокая яма, и Узи сказал, что мы уже добрались до центра Земли и что вот-вот появятся яйца динозавра. Я в общем-то уже давно в них не верил, но копать было легче, чем сказать об этом Узи. Я хотел, чтобы кто-нибудь другой сказал об этом Узи, у самого у меня смелости не хватало. Раньше Рали часто играла с нами, а теперь почти совсем перестала со мной разговаривать, а если и разговаривала, то называла меня Йоси, а я это ненавижу. Сначала она все время была с этим гадом и с его тарахтелкой, а в последние две недели он перестал приезжать, и она все время только спала и жаловалась на усталость. В среду утром ее даже вырвало в кровать, как последнюю дуру.

— Фу, гадость! — сказал я. — Я маме расскажу!

— Если ты хоть слово сболтнешь маме, то тебе конец, — сказала Рали очень серьезным голосом, и я слегка струсил.

Рали никогда в жизни мне не грозилась. Я знал, что это все из-за него, из-за этого гада с тарахтелкой, и из-за того, что он с ней делал. Какое счастье, что он больше не приезжает!

Через два дня мы нашли яйцо. Оно было по-настоящему огромным, размером с арбуз.

— Говорил я тебе?! — заорал Узи. — Говорил?

Мы положили яйцо посреди двора и стали плясать вокруг него, взявшись за руки. Узи сказал, что теперь его надо высиживать, и мы по очереди высиживали яйцо больше двух месяцев. В конце концов оно лопнуло, но внутри вместо маленького динозавра оказался младенец. Мы ужасно расстроились, потому что на младенце нельзя ездить в школу. Узи сказал, что выбора нет, придется все рассказать моему папе. Папа пришел в ярость, стоило нам к нему подойти, — мы еще даже рта не раскрыли.

— Где вы взяли младенца? А? Где вы его взяли? — все время орал он, а как только мы пытались что-нибудь объяснить, кричал, что мы все врем. В конце концов он нагнулся к Узи и надавил ему на плечо: — Послушай, Узи. Ладно бы Йоси, — тут он показал на меня пальцем, — он ничего не понимает, он придурок, но ты же умный мальчик. Скажи мне, чей он, кто его родители.

— Немножко мы, — сказал Узи. — Потому что мы высидели яйцо, так что мы как бы его папа и мама.

Папа так посмотрел на Узи, как будто собрался убить, но потом отвернулся от него и влепил мне пощечину.

Он повез младенца в больницу, а мне сказал ждать у себя в комнате. Был уже почти вечер, но Рали все еще спала.

— Ты все время спишь, — сказал я. — Как спящая красавица.

Рали ничего не сказала и даже не пошевелилась.

— Ты небось проснешься, только когда принц явится, — сказал я, чтобы ее позлить, — принц на тарахтелке.

Губы Рали дрогнули, но ее рот не издал ни звука, а глаза остались закрытыми.

— Только ради него ты и встанешь, — сказал я. — А если у него лопнет колесо, то ты останешься в постели навсегда.

Рали открыла глаза — я был уверен, что сейчас она выскочит из постели и огреет меня, но она просто заговорила, и глаза у нее были грустные-грустные:

— Ради чего мне вставать, а, Джо? Ради того, чтобы в комнате убраться? Ради экзамена по Библии?

— Я думал, ты захочешь встать, чтобы посмотреть на яйцо динозавра, его нашли мы с Узи, — сказал я. — Это должно было стать научным открытием, но ничего не получилось. Я думал, ты захочешь посмотреть.

— Что правда, то правда, — сказала Рали, — ради яйца динозавра стоит встать.

Она отбрыкнулась от одеяла и села на край кровати.

— Тебя еще рвет? — спросил я. Рали покачала головой и встала.

— Идем, — сказала она, — покажи мне яйцо динозавра.

— Я же тебе говорю, — сказал я, — оно было испорченным и лопнуло, папа его забрал и погнал Узи домой, а мне дал пощечину.

— Ладно, — сказала Рали и погладила меня по плечу. — Тогда идем найдем другое яйцо динозавра, свежее.

— Не стоит, — сказал я. — Только папу злить. Пойдем лучше попьем молочных коктейлей. — Рали надела босоножки. — А что будет, если как раз в это время приедет принц на тарахтелке? — спросил я.

Рали пожала плечами.

— Он уже не придет, — сказала она.

— А вдруг? — настаивал я.

— Если вдруг, то он меня дождется, — сказала Рали.

— Конечно, дождется, — сказал я. — Куда он денется? Его мотоцикл все равно никогда не заводится...

И, едва договорив эту фразу, я бросился бежать. Рали погналась за мной, но поймала уже только возле киоска. Я попросил большой вафельный стаканчик со взбитыми сливками, а Рали достался клубничный молочный коктейль.

Ночью, когда жена засыпала, он спускался к машине и считал пузыри на переднем стекле. В салоне играло радио, там все время загадывали загадки, люди разгадывали их и получали призы. Кому ужин в китайском ресторане, кому набор косметики — хорошие призы. Он слушал радио, считал пузыри на стекле и не мог разгадать ни одной загадки. Он лелеял сокровенную мечту подать в суд на компанию «Пежо».

В молодости он, кстати, хорошо разгадывал загадки. Тогда были другие передачи, и он часто звонил на радио. Он знал все ответы, но номера почти всегда были заняты. Он все не мог понять, почему когда-то он умел разгадывать загадки, а сейчас — нет. Он не знал, что у него в голове живут маленькие пиявки, все время пьющие его мозг через трубочку. Никто не знал. Он подхватил их еще в армии, на курсах, попив воды из кулера в учебном центре. Из этого кулера пила еще как минимум тысяча человек, и у них наверняка тоже были пиявки. И никто этого не замечал — бывают такие вещи, которые никогда не обнаруживаются: ни тебе боли, ни других симптомов — просто скучающие пиявки сосут твой мозг.

Таких вещей вообще очень много, всяких болезней, которые никогда не обнаруживаются. Например, его жена уже долгие годы страдает от пауков-макраме, гораздо более распространенных, чем пиявки, и куда более заразных. Ими заражаются от рекламных проспектов, они въедаются тебе в душу и начинают мелко-мелко ее заплетать. Из каждой точки, где у тебя закреплено какое-нибудь чувство, это чувство выдергивают и заменяют бусинкой. Душа его жены теперь выглядела, как голова Боба Марли, и она уже ничего не чувствовала, совсем ничего, а плакать могла только над тем, что происходило в телевизоре. И никто ничего не предпринял. Врачи были слишком заняты попытками поднять ее кальций, все время норовивший упасть, у них не было времени на глупости, тем более что не посинела же она в конце концов и уплотнений у нее в груди не появилось — ну, подумаешь, почти перестала плакать. Ее муж даже радовался, что теперь она плачет только из-за телевизора, потому что в телевизоре показывали исключительно ненастоящие вещи, которые не могли всерьез ей навредить. Другое дело — пузыри на переднем стекле: ты можешь ехать себе в один прекрасный день и вдруг — бум! — все окно взрывается осколками прямо тебе в лицо. Он насчитал уже пятьсот семьдесят четыре пузыря, и с каждым днем их прибавлялось. По радио теперь передавали такую громкую музыку, что хлюпанья пиявок совсем не было слышно. Он подумал, что, когда дело дойдет до шестисот пузырей, он подаст на «Пежо» в суд.

Когда Нанди Шварц, немецкий прыгун с шестом, преодолел со второй попытки высоту в шесть шестьдесят, он ни о чем не думал. У него в горле стоял ком размером с бильярдный шар, он смотрел, как его собственные пятки, не касаясь, проходят над планкой, и очень старался, чтобы из глаз не потекли слезы. Он погрузился в разложенный внизу мат и дивился этим огромным, душащим его слезам, пока комментатор сравнивал его результат с результатом американца Боба Бимона. «Каждый, кто присутствует здесь сегодня, видит, как вершится история», — ликовали эти идиоты. И Нанди Шварц, единственный человек на стадионе, который в этот момент практически ничего не видел, вскинул руку, приветствуя камеры.

Автоответчик Нанди ничего не говорил звонящему, только дерзко и лаконично присвистывал. Это не помешало представителям компании «Келлогс» оставить на нем три сообщения. «Поднять планку! — таков был предложенный ими лозунг новой рекламной кампании с участием Нанди. — Восемь витаминов вместо шести!» Девяносто тысяч долларов. Нанди не слышал этих сообщений, он как раз был в душе. Лежал, скрючившись, в позе эмбриона на кафельном полу. Позволял горячим струям обжигать спину. Пар валил из раскаленных пор Нанди, как из ржавого чайника. А он держал во рту большой палец и лежа мочился в воду, глядя, как желтая струйка вьется в направлении стока. Девяносто тысяч долларов могли бы обеспечить его, но, к сожалению, он уже был обеспечен двухэтажной пятикомнатной квартирой в северной части Бонна. Вот она, история, — лежит на кафельном полу, высасывает из пальца воспоминания о своих многочисленных достижениях. Кроме денег, почета и здоровья у Нанди было шестьдесят шесть женщин. У каждой своя история, а у некоторых даже по нескольку историй. Если он захочет поднять планку, придется искать даму-профессора старше пятидесяти трех, а если он захочет понизить планку, придется найти кого-нибудь моложе шестнадцати с легкой степенью умственной отсталости.

Раньше они часто говорили о жизни, о жизни вообще — «мне хорошо — мне плохо, скучаю по такой-то, хочу того-то, ищу новые цели». Обычно они привирали, не специально — просто так получалось, и постепенно это стало надоедать им обоим. Тогда они перешли к другим темам — в основном к спорту и бирже. Пока у Узи не возникла идея «теста четырех кружек пива». Идея была проста: каждые три недели они приходили в паб и спрашивали по четыре больших кружки пива на каждого. Первую надо было прикончить, не сказав ни слова. После второй они потихоньку начинали говорить о своей жизни, после третьей продолжали и после четвертой тоже. Они всегда оставляли хорошие чаевые, иногда блевали, хозяева паба уже привыкли к ним. Потом Эйтан месяц провел на военных сборах, а когда вернулся, у Узи был небольшой аврал на работе, так что они не виделись почти полтора месяца. За эти полтора месяца Эйтан отпустил себе этакую стильную богемную бородку, а Узи успел три раза бросить курить.

— Сегодня каждому придется выпить по восемь, — сказал Узи, входя в паб, — чтобы наверстать упущенное.

Узи улыбнулся. Они плохо держали банку, даже два литра пива на человека им было многовато. У телевизора в пабе был отключен звук, там показывали сводку результатов первого раунда Кубка наций.

— Ты посмотри на этого счастливого бритта, — засмеялся Узи, указывая на худющего парня, беснующегося на экране. — С чего он так радуется? Всех-то дел — пришел первым в своем забеге в отборочном туре отборочного тура какого-то занюханного кубка какого-то легкоатлетического недоевровидения. А скачет так, будто выиграл не меньше трех платиновых олимпийских медалей!

— На Олимпиаде у европейцев вообще нет шансов на таких дистанциях, африканцы их съедают с потрохами, — сказал Эйтан. — Все, что им остается, — это Кубок наций.

— Ну, может, и так, — не сдавался Узи. — Но отсутствие шансов на Олимпиаде — это же не повод радоваться. Кроме того, он и тут еще не победил, это только первый круг.

Они прикончили по одному пиву, а затем и по второму. Узи спросил Эйтана, как было на сборах, и Эйтан сказал, что сравнительно терпимо. Потом он спросил Узи, как поживает его проект.

— Ничего, — сказал Узи, — вполне ничего. Просто в последние месяцы меня как-то тошнит от работы. Прихожу без радости, работаю без радости, ухожу без радости, как-то так.

Они выпили по третьему пиву, и Эйтан сказал, что такие периоды случаются, они как возникают, так и исчезают. Он держал банку гораздо лучше, чем Узи. Когда они блевали, блевал в основном Узи. По правилам игры Узи тоже должен был в чем-нибудь признаться, но он ничего не сказал — только стрельнул у официантки сигарету, закурил и уставился в телевизор. Теперь там шла какая-то комедия с Долли Партон и Кенни Роджерсом. Эйтан усмехнулся и сказал, что при желании можно попросить включить звук. Узи даже не отреагировал.

— Я думал, ты сказал, что иглоукалывание помогло, — сказал Эйтан, глядя, как Узи добивает сигарету, осторожно удерживая обжигающий пальцы окурок.

— Да этот Вайс просто шарлатан, — процедил Узи. — Говно это иглоукалывание.

Сигарета была дешевая, без фильтра. Узи сделал последнюю сильнейшую затяжку, и сигарета исчезла, как по волшебству. Ее не надо было даже гасить, от нее просто ничего не осталось. Они приступили к четвертому пиву, Эйтан одолел свою кружку с трудом, его ужасно тошнило, а Узи как раз казался вполне спокойным и попросил у официантки еще одну сигарету.

— Если честно, — сказал Узи, испепелив и эту, — мне довольно-таки здорово осточертело.

— Курить?

— Вообще всё. — Узи потыкал пальцем в дно пепельницы, как если бы пытался потушить ноготь. — Всё. Всё это совершенно не имеет никакого смысла.

Знаешь это чувство, когда ты приходишь куда-нибудь, сидишь и спрашиваешь себя, что ты здесь делаешь? Вот и я так — все время смертельно хочу уйти. Где бы я ни был. Уйти куда-нибудь в другое место. Клянусь тебе, я бы уже покончил с собой, но я же трус.

— Прекрати, — осторожно сказал Эйтан. — Это не ты говоришь, это пиво говорит. Завтра ты проснешься с дикой головной болью и поймешь, что все это просто глупости. Может, даже решишь бросить курить.

Узи не засмеялся.

— Я знаю, — процедил он, — я знаю, что это все пиво, завтра я запою совсем иначе. Я думал, в этом весь смысл.

Домой они поехали на такси. Сначала такси довезло до дома Узи.

— Береги себя, — обнял его Эйтан. — Смотри, не делай глупостей.

— Не волнуйся, — улыбнулся Узи. — Я с собой не покончу, мужества не хватит. Если б я мог, то уже давно б это сделал.

Потом такси подъехало к дому Эйтана, и он поднялся к себе. У него в тумбочке был пистолет. Он купил его еще офицером, во время срочной службы. Не то чтобы он сходил с ума по оружию, но надо было или купить пистолет, или каждый раз, выходя с базы домой, расписываться за М-16. Эйтан достал пистолет из тумбочки с бельем и зарядил. Он поднес его снизу к подбородку — кто-то рассказал ему, что, если стрелять снизу, это разрушает кору головного мозга. Если стрелять в висок, пуля проходит насквозь и можно остаться овощем. Он снял оружие с предохранителя.

— Если я сейчас захочу, то выстрелю, — сказал он громко.

Он отдал мозгу приказ нажать на курок. Палец подчинился, Эйтан остановил его на полпути. Он мог, он не боялся, сейчас оставалось только выяснить, хочет ли он этого. Он колебался несколько секунд; в целом жизнь виделась бессмысленной, но частностями он был вполне доволен — не всегда, но довольно часто. Он хотел жить, действительно хотел, вот и все. Эйтан отдал пальцу еще один приказ, чтобы убедиться в своей честности перед самим собой. Палец снова продемонстрировал готовность, Эйтан вернул предохранитель на место и разрядил пистолет. Он бы никогда в жизни не стал проделывать ничего подобного, если бы не выпил четыре кружки пива, он бы придумал отмазку, сказал бы себе, что это дурацкий детский экзамен, который ничего не значит, — но, как правильно заметил Узи, в этом-то и был весь смысл. Он вернул пистолет в тумбочку и пошел в ванную проблеваться. Затем он сунул голову под струю воды в умывальнике. Прежде чем взять полотенце, он посмотрел на себя в зеркало. Худой, с мокрыми волосами, лицо немного бледное, как у того бегуна в телевизоре. Он не скакал и не визжал, но еще никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо.

Моя девушка говорит, что в Америке кто-то изобрел капли, лечащие от одиночества. Она услышала это во вчерашних «Шестидесяти секундах» на «Галей Цахаль»[2] — и вот она уже шлет срочное письмо своей сестре: пусть та купит целый ящик и отправит сюда. По «Галей Цахаль» сообщили, что на Восточном побережье эти капли уже продаются во всех торговых сетях и что в Нью-Йорке они стали настоящим хитом. Есть две формы выпуска — спрей и капли. Моя девушка просит прислать ей капли — она, конечно, не хочет чувствовать себя одинокой, но это не повод разрушать озоновый слой.

Ты закапываешь их в ухо и через двадцать минут перестаешь чувствовать себя одиноким. Они действуют на какую-то химическую штуковину в мозгу, по радио объясняли, но моя девушка не поняла. Моя девушка далеко не Мария Кюри — честно говоря, она вообще та еще дуреха. Целыми днями только и делает, что сидит на диване и думает, как я ей обязательно изменю, а потом брошу и тому подобное. Но я ее люблю, люблю, как ненормальный. А тут она возвращается с почты и говорит, что уже сейчас может со мной разъехаться. Потому что капли вот-вот прибудут и она больше не боится быть одна.

— Бросить меня? — изумляюсь я. — Ради капель? Почему? Я же тебя люблю, люблю, как безумный. Хочешь — уходи, — говорю я, — только знай, что никакие вонючие ушные капли не будут любить тебя так, как я.

Вот только ушные капли никогда ей не изменят. Она говорит мне это, а потом уходит. Можно подумать, я ей изменю.

И вот она снимает пентхаус на Флорентине[3] и каждый день ждет почтальона. А я — мне почтальон ничего не несет, так что мне и беспокоиться не о чем, и друзей за границей, которые посылали бы мне всякую всячину, у меня тоже нет. А то бы я ходил с ними по барам и жаловался бы им на жизнь. Я бы часто их обнимал, и не стеснялся бы при них плакать, и всё такое. Мы бы могли общаться годами, всю жизнь вместе провести. Это было бы так естественно, гораздо лучше капель.

Вокруг нас были полки, ломившиеся от упаковок с тем, из чего сделаны сны. Шестьсот обычных коробок, сто восемьдесят «семейных» и три тысячи флакончиков для одноразового использования. Было темно. Ночь. Амир Меири стоял за стойкой и плакал, как дитя. «Нам конец, — причитал он, — Керет, нам пришел конец». Мне было ужасно жалко его в эту минуту. У него не было будущего. У него не было даже немедленного настоящего. Я попытался представить себе его буквально через пять минут — там ничего не было, просто ничего. Честно говоря, проделай я такую же попытку относительно самого себя, тоже увидел бы одну темноту. Я был его партнером по бизнесу, так что мой коготок увяз не хуже, чем его.

Мы впервые столкнулись с этой штукой на Ко-Самуй. Один таиландец продал нам тюбик за двадцать батов, и мы были уверены, что это крем для загара. Увидев, что Амир мажет себе плечи, таиландец ржал, как ненормальный. «Ноу гуд, ноу гуд! — завопил на ломаном английском, размахивая руками. — Онли он айз!» Амир послушался и нанес немного крема на веки, я тоже. «Нау ю клоз айз анд длим!» — приказал таиландец. Мы закрыли глаза. Мы не уснули, но пришли сны. Мы продолжали бодрствовать, но они просто появились. Не галлюцинации, ничего подобного — в чистом виде сны. Амиру сразу приснилось, как он привозит эту штуковину в Израиль, набивает себе карманы баблом и покупает красную спортивную «мазду». А мне снилась ты, мы разговаривали по телефону, и ты говорила мне, что наш последний разговор перед моим отъездом был ошибкой, что по-настоящему ты любишь именно меня, а этот адвокат-стажер был просто так. И что ты ужасно скучаешь. И что мне вообще не надо было уезжать от тебя в Таиланд.

Мы открыли глаза — вокруг по-прежнему был Ко-Самуй. «Вели гуд, а?» — сказал таиландец. Мы купили у него всю коробку. Остались на Ко-Самуй еще на две недели. Две недели, в течение которых я мысленно раскрашивал картинки, изображающие мое возвращение к тебе. Я располагал их по порядку. Вот мы обнимаемся, вот — почти плачем от счастья. Вот этот прилизанный козел приходит забирать свои вещи из твоей квартиры, и я веду себя с ним очень мило, готовлю для него свежевыжатый сок, помогаю привязать двуспальный матрас к крыше его «пежо». Амир все это время сидел рядом и производил расчеты в тетрадке. «Мы будем миллионерами, — говорил он каждые несколько минут. — Супермиллионерами! Загашники «Тото»[4] покажутся сиротским приютом по сравнению с нашими карманами!»

И вот мы здесь, и Амир рыдает, как младенец. «Все пропало, — бормочет он и колотит по стойке. — Все деньги, какие у нас есть!» Ну да, не говоря уже о тех деньгах, которых у нас нет. «Откуда нам было знать, — всхлипывает он, — откуда нам было знать, что эта штука действует только на нас? Это нечестно, просто нечестно!.. »

Уж не знаю почему, но все обстояло именно так. На нас то, из чего сделаны сны, действовало совершенно волшебно, но все остальные просто пролетали мимо. Они мазали кремом веки, ждали — и ничего не происходило. С тем же успехом они могли мазаться хумусом. Сны приходили только ко мне и к Амиру.

Наконец Амир перестал плакать и уснул. Все еще всхлипывая, положив голову на стойку. Я достал из кармана приглашение на твою свадьбу. «Сучий таец, — пробормотал Амир сквозь сон, — блядский таец, как он нас поимел...» Я сунул приглашение обратно в карман, подошел к полке и взял семейную упаковку крема. Нанес на опущенные веки толстый-претолстый слой и стал ждать. Ничего не произошло. С таким же успехом это мог быть хумус. Но все равно я предпочел оставить глаза закрытыми. Я вспомнил стажера — ах, простите, теперь уже адвоката, — он был ужасно мил, когда я пришел к вам домой. Помог мне стащить вещи с лестницы. «Чтоб он сдох, — пробормотал Амир блюдечку для сдачи. — Чтоб он сдох, подонок. Я спляшу качучу у него на похоронах».

Когда он не зачесывал свои волосы назад, они падали ему на лоб. Доставали аж до носа, скрывая глаза. «Последняя просьба? — спрашивал его командир стрелкового взвода глухим басом. — Может, сигару?» Он с достоинством отказывался. «Пли!» — кричал командир стрелкового взвода. Пули вонзались в него, и он падал. Сперва на колени, потом на живот. Ворс ковра щекотал ему ноздри. За революцию!

У него были красивые волосы, очень красивые. Он всегда это знал. А если бы, предположим, у него возник хоть малейший шанс об этом забыть, если бы этот факт просто вылетел у него из головы — и все, то лишь ненадолго. Немедленно пришла бы мама и напомнила ему. Она напоминала ему каждую ночь. Он лежал в постели с закрытыми глазами, она приходила и приносила ему одеяло. Пикейное — летом, шерстяное — зимой. Она всегда приходила укрыть его — и напомнить. Волосы — точно как у папы, говорила она, совсем не похожи на мамину чахлую солому. Густые волосы, шелковистые волосы, волосы, струящиеся до самых плеч. Как у папы, который покинул их и оставил маму одну.

Нет, не одну, у мамы есть он. И мама нежно проводит по его волосам рукой, и мама поражается, как это в его волосах никогда нет колтунов. И мама влажно целует его глаза, а иногда и губы.

Он не помнил, как выглядит папа. Он и не мог помнить — во время операции «Кадет»[5] он был всего-навсего безволосым крошкой меньше месяца от роду. В таком возрасте невозможно ничего запомнить. Папа погиб, а у сына за одну ночь выросла целая грива роскошных волос — так рассказывает мама. После похорон ей дали валиум, и она уснула, а наутро его голова была уже вся покрыта волосами. Это было так странно, почти как волшебство. Медсестры в отделении говорили потом, что никогда не видели ничего подобного.

В доме не было ни одной папиной фотографии. Она сожгла их все в ту же ночь, прежде чем принять валиум. Тогда она заявила, что и младенец ей тоже не нужен. Но на самом деле она ни на секунду ничего такого не думала: утром, едва проснувшись, она бросилась смотреть сквозь стеклянную стену отделения на него и на его новенькие волосы.

Шауль был омерзителен. Он был омерзителен, вонял чесноком и носил огромный левый ботинок и нормальный правый. Мама сказала, что это врожденное уродство — ноги разной длины. Про себя он подумал, что весь Шауль — одно громадное врожденное уродство. С этими его громадными очками и манерой прямо при нем облапливать маму, как медведь облапливает бочку меда. Одно большое врожденное уродство — все с Шаулем было не так, даже волосы у него и те были фальшивые. И мама спала с этой скотиной. По ночам она по-прежнему приходила укрыть его, летом — пикейное одеяло, зимой — шерсть. Нежно проводила рукой по волосам. Густым волосам, шелковистым волосам, волосам совсем как у папы. Сухой поцелуй в лоб — и назад, к этой скотине.

Однажды утром дверь была приоткрыта, и он увидел Шауля, лежащего в постели на животе, с круглым пятном слюны на простыне, у самого рта, а посреди головы — огромная круглая лысина. На маленьком столике у двери лежала значительная часть его волос. Под столик были брошены ботинки, большой совсем раздавил собою маленький. Комната казалась такой странной из-за этого валяющегося на столике комка волос, неподвижного, как труп животного, и из-за этой подозрительной лысины, способной появляться и исчезать в одну секунду. По дороге в школу он остановился у зеркальной витрины и посмотрел на мальчика напротив. Мальчика с полными губами, высокими скулами и папиными волосами. Кто знает? Его мама и не на такое способна. Между тем, как сжечь фотографии, и тем, как отказаться от своего ребенка, — она могла сделать и это тоже прежде, чем валиум ее остановил. Может, его папа сейчас лежит в могиле лысый, а он ходит с папиными волосами на голове, чтобы маме было приятно. Он попробовал сдернуть парик одним резким движением. Скальп отозвался острой болью. В левой руке остались обрывки волос. Он внимательно рассмотрел вырванные волоски: у них у всех на концах было что-то белое и блестящее. Он понюхал белые кончики — они пахли клеем. Он снова посмотрелся в витрину: волосы выглядели точно как раньше — ну, может, чуть-чуть растрепаннее. Только сейчас над ними была надпись. Он прочел ее медленно-медленно:

К-О-Р-О-Л-Ь П-А-Р-И-К-М-А-Х-Е-Р-О-В.

У короля парикмахеров был высокий трон, зеркало во всю стену и сердитая машинка — если ее совали в розетку, она начинала издавать рычание, как собака, готовая вот-вот броситься на врага. Отстригая прядь за прядью, он рассказывал прекрасные истории об африканцах с тысячами косичек и о лысых мужчинах, приходивших стричься каждую неделю. Рассказывая, он трещал ножницами, как кастаньетами, и обходил кресло со всех сторон. Закончив, король попросил разрешения собрать его волосы с пола и сохранить на память. Король уже сорок лет занимался своим делом, но таких красивых волос еще ни разу не встречал. Он сразу согласился и остался сидеть в кресле, вглядываясь в зеркало. С высоты своего сиденья он видел сидящего на троне лысого мальчика и короля, ползающего вокруг на четвереньках и собирающего волосы руками.

Уж как перед ними преклонялись, перед богами-то. Когда они приехали, все хотели им помогать: Сохнут[6], Министерство абсорбции, Министерство строительства. Но они сами ничего не хотели. Приехали ни с чем, не просили ничего, пахали, как арабы, и были довольны. Так что в конце концов Меркурий оказался на побегушках, Атлант — на погрузке, а Деметра — на бобах, просто на бобах. Венера попала в нашу контору. В копировальный центр.

У меня тогда был совершенно говенный период. Я не знал, куда себя девать. Я был один, абсолютно один. И ужасно хотел большой любви. Когда я впадаю в такое состояние, я обычно начинаю учиться чему-нибудь новому — игре на гитаре, или рисованию, или еще чему-нибудь. И если мне удается увлечься, то становится полегче, я забываю, что у меня на всем белом свете никогошеньки нет; но в этот раз я знал, что никакой курс макраме мне не поможет. Мне было нужно что-нибудь, во что я смог бы верить. Большая любовь — такая, которая никогда не кончится, такая, которая никогда меня не покинет. Мой психотерапевт выслушал меня с большим интересом и посоветовал купить собаку. Я с ним расстался.

Она работала с восьми тридцати до шести, иногда даже позже. Делала десятки копий с распечаток и складывала их в аккуратные стопки. Даже в этой позе — потная, склонившаяся над ксероксом, щурящаяся от вспышек света из машины — она все равно была прекраснее всего, что мне когда-либо доводилось видеть. Мне хотелось сказать ей об этом, но смелости не хватало. В конце концов я написал ей письмо и оставил у нее на столе. На следующее утро меня ждали оставленные пятьдесят копий оставленного мною листа.

Она плохо знала иврит. Она была богиней и зарабатывала тысячу семьсот шекелей, включая налоги. Я знаю — я однажды подглядел в ведомости, когда оказался в бухгалтерии. Я хотел жениться на ней, я хотел спасти ее. Я так истово верил, что она сможет спасти меня. Уж не знаю, как мне это удалось, но я наконец спросил ее, не хочет ли она пойти со мной в кино. Девушка, которую Парис назвал красивейшей из богинь, улыбнулась мне самой нежной и смущенной улыбкой, какую только можно себе представить, и согласилась.

Перед выходом из дома я посмотрел на себя в зеркало. У меня был маленький прыщик на лбу. Мы с греческой богиней красоты сегодня вечером идем в кино, сказал я себе, у нас с греческой богиней красоты сегодня свидание. Я выдавил прыщик и промокнул выступившую кровь бумажным платочком. Кто ты такой, несчастный смертный, чтобы дерзнуть купить ей попкорн, чтобы посметь обнять ее во тьме кинозала?

После сеанса мы пошли чего-нибудь выпить. Я надеялся, что она не заговорит со мной про фильм, потому что весь сеанс я смотрел только на нее. Мы немного побеседовали о работе и о том, как ее семья обустраивается на новом месте. Ей здесь нравилось. Она хотела добиться большего, она обязательно добьется большего, но пока что ей здесь нравилось. «Боже, — сказала она, коснувшись моего плеча, — ты не представляешь себе, как нам было там плохо».

По дороге домой я спросил ее, действительно ли она верит в Бога. Она рассмеялась. «Если ты спрашиваешь, знаю ли я, что Он существует, — сказала она, — то ответ: «Да». Не только Он, много разных богов. Но если ты спрашиваешь, верю ли я в Него, то нет, совершенно нет».

Мы подъехали к ее дому, она уже начала открывать дверцу машины. Я проклинал себя за то, что поехал коротким путем. Я так хотел, чтобы она побыла со мной еще немножко. Я молился о каком-нибудь чуде. Чтобы нас сейчас задержала полиция, чтобы нас захватили террористы, чтобы случилось что-нибудь, что позволит нам остаться вместе. Уже стоя на тротуаре, она предложила мне зайти и выпить кофе.

Сейчас она спит, лежит в постели рядом со мной. На животе. Зарывшись лицом в подушку. Ее губы чуть-чуть шевелятся, как если бы она беззвучно говорила что-то самой себе. Ее правая рука обнимает меня, ладонь лежит у меня на груди. Я стараюсь дышать не глубже, чем это совершенно необходимо, чтобы движение грудной клетки вверх-вниз не разбудило ее. Она прекрасна, действительно прекрасна, она идеальна. И вдобавок она такая славная. Но хватит. Завтра я покупаю собаку.

Итало взмахнул левой рукой, и нервирующий барабанный бой прекратился. Он сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Когда я увидел его стоящим на маленькой деревянной дощечке — напряженного, облаченного в блестящий цирковой костюм, почти касающегося брезентовой крыши зала, — внезапно мне все стало ясно. Я сбегу из дома и поступлю в цирк! Я тоже превращусь в одного из Летучих Сантини, буду взмывать в воздух, подобно духу, буду зубами вцепляться в трапецию!

Итало перевернулся в воздухе два с половиной раза и во время третьего переворота схватился за протянутую руку Энрико, самого младшего из Сантини. Публика вскочила с мест и взволнованно зааплодировала, папа выхватил коробку с попкорном из моих рук и подбросил ее в воздух, соленые хлопья снега легли мне на голову.

Некоторые дети должны сбегать из дома под покровом ночи, чтобы присоединиться к цирку, но меня папа привез на собственной машине. Они с мамой помогли мне уложить вещи в чемодан. «Я так горжусь тобой, сын», — сказал папа и обнял меня как раз перед тем, как я постучал в дверь фургончика папы Луиджи Сантини. «Будь счастлив, Ариэль Марчело Сантини. И думай немножко о нас с мамой каждый раз, когда будешь летать там, под куполом, на самом верху». Папа Луиджи открыл мне дверь. На нем были блестящие цирковые брюки и полосатая пижамная кофта. «Я хочу поступить к вам в цирк, папа Луиджи, — прошептал я. — Я тоже хочу быть Летучим Сантини». Папа Луиджи оценивающе осмотрел мое тело, деловито ощупал мышцы моих худых предплечий и позволил мне войти. «Многие дети хотят стать Летучими Сантини, — промолвил он после нескольких минут молчания. — Почему ты считаешь, что именно ты годишься для этого дела?» Я не знал, что ответить. Я закусил нижнюю губу и ничего не сказал. «Ты смелый?» — спросил папа Луиджи. Я кивнул. Папа Луиджи быстро поднес кулак к самому моему носу. Я не сдвинулся ни на миллиметр, я даже не мигнул. «Ммм... — сказал папа Луиджи и почесал подбородок. — А быстрый? — спросил он. — Ты же знаешь, что Летучие Сантини славятся своей быстротой». Я снова кивнул и еще сильнее закусил губу. Папа Луиджи раскрыл правую ладонь, положил на нее монетку в сто лир и сделал мне знак своими серебряными бровями. Я сумел схватить монетку прежде, чем он сжал кулак. Папа Луиджи уважительно покивал. «Раз так, нам осталось проверить только одну вещь, — он повысил голос, — твою гибкость. Ты должен коснуться своих ботинок, не сгибая колен». Я постарался расслабить все мышцы, глубоко вздохнул и закрыл глаза — точно так же, как это делал Итало, мой брат, во время сегодняшнего вечернего представления. Затем я наклонился и вытянул руки. Я видел кончики своих пальцев всего в нескольких миллиметрах от шнурков, я почти касался их. Мое тело было натянуто, как веревка, готовая лопнуть в любую секунду, но я не сдавался. Четыре миллиметра отделяли меня от семейства Сантини. Я знал, что обязан преодолеть эти четыре миллиметра. И вдруг я услышал звук. Такой звук, как если бы одновременно сломали дерево и разбили стекло, — очень громкий, прямо оглушительный. Папа, который, похоже, дожидался меня в машине, испугался этого звука и вбежал в фургончик. «Ты в порядке?» — спросил он и попытался помочь мне встать. Я не мог разогнуться. Папа Луиджи поднял меня своими сильными руками, обнял, и мы вместе поехали в больницу.

Рентген показал смещение диска между позвонками L2-L3. Когда я посмотрел на снимок против света, я увидел что-то вроде темного пятна, смахивавшего на каплю кофе посреди прозрачного позвоночника. На коричневом конверте из-под снимка шариковой ручкой было написано: «Ариэль Фельдмаус». Никакого Марчело, никакого Сантини — уродливый корявый почерк. «Ты мог согнуть колени, — прошептал папа Луиджи и стер слезинку, сбежавшую по моей щеке. — Ты мог чуть-чуть их согнуть. Я бы ничего не сказал».

Я касаюсь ее рук, лица, волос внизу живота, рубашки. И я говорю ей: «Рони, пожалуйста, ради меня, сними». Но она не соглашается. И я сдаюсь, и мы делаем это снова — касаемся друг друга, совершенно нагие, почти нагие. И ткань ее рубашки — если верить бирке, из стопроцентного хлопка — должна казаться приятной на ощупь, но она колется. Нет ничего стопроцентного — так она всегда говорит, — только девяносто девять и девять десятых процента, за большее никто не может поручиться. Тьфу-тьфу-тьфу, постучи три раза по дереву, прямо сейчас! Я ненавижу эту ткань. Эта ткань колет мне лицо, эта ткань не дает мне почувствовать, насколько горячим становится ее тело, почувствовать, что она потеет. И я снова говорю: «Рони, ну пожалуйста». И мой голос оказывается изумленно-срывающимся, как если бы я пытался укусить самого себя с закрытым ртом. Я сейчас кончу, пожалуйста, сними. Она не соглашается.

Это безумие. Мы вместе уже полгода, а я ни разу не видел ее голой. Полгода, а мои друзья все еще твердят мне, что с ней не стоит связываться. Полгода, и вот мы уже живем вместе, а они упорно твердят мне одни и те же байки, давно вызубренные всеми наизусть. Как она ненавидела свое тело настолько сильно, что становилась перед зеркалом и пыталась отрезать себе обе груди кухонным ножом. Как ее клали в больницу, раз за разом. Они рассказывают мне о ней, как о постороннем человеке, пока пьют наш кофе из наших чашек. Говорят мне, что с ней не стоит иметь дела, — а мы любим друг друга, как ненормальные. Я их поубивать готов, но все-таки держу себя в руках; в крайнем случае я говорю, чтобы они заткнулись, и молча их ненавижу. Что они могут мне о ней рассказать, чего я сам не знаю? На что они могут раскрыть мне глаза, чтобы я стал любить ее меньше хоть на один грамм?

Именно это я и пытаюсь ей объяснить. Что ничего не имеет значения — связь между нами так крепка, что ее ничто не может разрушить, тьфу-тьфу-тьфу, — а потом, по ее требованию, я три раза стучу по дереву. Что я уже всё знаю, что мне всё рассказали, что не боюсь это увидеть, что это не имеет значения. Совершенно не имеет значения. Но нет, это не срабатывает, с ней ничего не может сработать. Она упирается. Дальше всего мы зашли после бутылки вина под Новый год[7] и даже тогда это была всего лишь одна пуговица.

После того как приходят результаты анализов, она звонит своей подружке, которая однажды через всё это проходила, чтобы выяснить подробности. Она не хочет делать аборт, я же чувствую. Я тоже не хочу, чтобы она делала аборт. Я так ей и говорю. Я становлюсь на колени, принимаю театральную позу и делаю ей предложение руки и сердца: «Ради Бога, сердце мое, девочка моя, — я пытаюсь говорить голосом героя-любовника, не знаю, насколько у меня это получается, — осчастливь меня в этот день, осчастливь меня в этот месяц, осчастливь меня на всю жизнь!» Она смеется, она говорит «нет». Она спрашивает: «Это из-за беременности?» — но и сама знает, что нет. Через пять минут она говорит — ну ладно, ладно, но при одном условии: если у нас родится сын, мы назовем его Йотам. Мы пожимаем друг другу руки. Я пытаюсь встать, но у меня занемели ноги. Рони, сердце мое, девочка моя, мои бедные ноги онемели от счастья, душа моя. Ты осчастливила меня на целый век.

В ту же ночь мы ложимся в постель. Мы целуемся. Мы раздеваемся. Остается только рубашка. Она отталкивает мою руку. Она расстегивает пуговицу. И еще пуговицу, медленно, как во время стриптиза, она прикрывает грудь одной рукой, а другой расстегивает пуговицу за пуговицей. Добравшись до последней пуговицы, она смотрит на меня, пристально смотрит мне в глаза, я тяжело дышу, она дает рубашке упасть. И я вижу, я вижу то, что под рубашкой.

Ничто не может разрушить связь между нами, ничто не может ее разрушить, — именно это я и говорил, — Господи, как я мог быть таким идиотом.

Она высказала ему это прямо в лицо, стоя на ступеньках синагоги. Сразу, как только они вышли, еще до того, как он успел спрятать кипу в карман[9]. Она вырвала ладонь из его ладони и сказала, что он скотина и чтобы он больше не смел так с ней разговаривать и тащить ее за собой, как будто она неживой предмет. И еще как громко сказала — так, что люди слышали. Люди, которые с ним работают, и даже рабби — но это не помешало ей повысить голос. Он должен был влепить ей пощечину прямо на месте, сбросить ее со ступенек. Но он, как последний идиот, ждал, пока они доберутся до дома. Когда он ее ударил, она выглядела такой изумленной. Как собака, которую бьют за дерьмо, наваленное на ковер, уже после того, как оно засохло. Он отвешивал ей короткие пощечины, а она кричала: «Менахем! Менахем!» — как если бы ее бил какой-то чужой человек, а его она звала на помощь. «Менахем! Менахем!» Она забилась в угол, «Менахем! Менахем!», и он двинул ее по ребрам.

Когда он отошел от нее, чтобы прикурить, он увидел кровавое пятно на туфлях, которые он всегда надевал в Йом Кипур[10], снова посмотрел на нее — и увидел красный полумесяц на платье, которое он подарил ей к празднику. Полумесяц превращался в луну — видимо, у нее шла кровь носом. Он притянул к себе стул и уселся на него — спиной к ней, лицом к часам. Он слышал, как она плачет, — там, за спиной. Слышал резкий вздох, когда она попыталась встать, и глухой удар, когда она снова сползла на пол. Стрелки часов двигались с опасной скоростью, он расстегнул впивающуюся в тело пряжку ремня, оторвал спину от спинки стула и подался вперед.

«Прости, — донесся ее тихий шепот из угла комнаты. — Прости, Менахем, я не хотела, прости меня». И они с Господом простили ее — в самый подходящий момент, всего за тридцать секунд до истечения срока.

Вайсмана одолевал сухой кашель, вроде туберкулезного, и всю дорогу он только и делал, что откашливался и сплевывал в салфетку. «Это все сигареты, — сказал он извиняющимся тоном. — Они меня убивают».

У погранпоста «Эрез» мы припарковали машину на заправке. Нас уже ждало такси с местными номерами. «Ты бланки не забыл?» — спросил Вайсман и сплюнул на асфальт желтую мокроту. Я отрицательно покачал головой. «А доверенности?» — придирчиво продолжал Вайсман. Я сказал — да, и их тоже взял.

Нам ничего не пришлось говорить таксисту, он сам все знал и повез нас прямо в офис к Фадиду. Стоял уже конец мая, но улицы заливала вода — видимо, здесь были какие-то проблемы с канализацией. «Дорога дерьмо, — жаловался таксист. — Каждый три неделя нет возить». Я понял, что он заранее готовит нас к расставанию с кругленькой суммой.

Мы вошли в офис Фадида, он пожал нам руки. «Знакомься, — сказал ему Вайсман, — это Нив, он стажер у нас в компании. Приехал сюда учиться». — «Раскрой глаза, Нив, — обратился ко мне Фадид на чистейшем иврите. — Раскрой глаза пошире и хорошенько смотри по сторонам, тут есть чему поучиться». Он впустил нас в свой кабинет. «Ты садись здесь, — сказал он Вайсману, указывая на кожаный стул позади бюро, — а вот это, — он указал на маленькую деревянную скамеечку в углу комнаты, — это место для переводчика. Я вернусь в два, чувствуйте себя как дома». Я уселся на кожаный кабинетный диван и разложил бланки пятью стопками на невысоком журнальном столике. Тем временем пришел переводчик. «Всего четверо истцов, — сказал он. Его звали Масуд или что-то в этом роде. — Два с глазами, один с ногой и один с яйцами». Подписание документов плюс собеседование могли занять, по словам Вайсмана, где-то около двадцати минут на каждого, а значит, самое позднее часа через полтора мы должны были тронуться в обратный путь. Вайсман задавал им через переводчика обычные вопросы и прикуривал одну сигарету от другой. Я давал им подписать отказ от сохранения врачебной тайны и доверенность, а потом объяснял через переводчика, что в случае, если они выиграют дело, мы берем себе сумму, колеблющуюся между пятнадцатью и двадцатью процентами. Одна женщина с выбитым глазом расписалась отпечатком большого пальца — раньше я видел такое только в кино. Мужчина, который получил травму мошонки, спросил на иврите, может ли его жалоба помочь засадить в тюрьму того следователя, который ударил его по яйцам. «Я знаю ему имя и не боюсь говорить для суд, — сказал он. — Стив, йинналь абу[11], так его звали». Переводчик набросился на него по-арабски за то, что он заговорил на иврите. «Если ты так хочешь разговаривать с ними сам, — заявил он, — то я здесь ни к чему, я могу вообще выйти». Я немножко знаю арабский — в школе учил.

Через час десять минут мы уже ехали в такси обратно, к посту «Эрез», Фадид пригласил нас пообедать, но Вайсман объяснил, что мы спешим. Всю дорогу он кашлял и сплевывал в салфетки. «Это не хорошо, господин, — сказал ему таксист. — Ты должен пойти к доктор. Муж моей сестра доктор, живет близко». — «Спасибо, это ничего, я привык, — Вайсман попытался улыбнуться в ответ. — Это все сигареты, они меня убивают, медленно, постепенно».

Почти всю дорогу мы молчали, я думал про свою баскетбольную тренировку, она была назначена на пять. «В трех случаях у нас есть шансы, — сказал Вайсман. — Кроме этого, с яйцами. За те три года, что он просидел в тюрьме, нет никаких упоминаний о его травме. Пойди докажи, что они сделали это три с половиной года назад». — «Но ты все равно возьмешься?» — спросил я. «Да, — нехотя ответил Вайсман. — Я не говорил, что не возьмусь, сказал только, что у нас нет шансов». Он попытался поймать что-нибудь по радио, но раздавался лишь треск статического электричества. Тогда он попробовал напевать, но через несколько секунд ему надоело, он закурил и снова принялся кашлять. Потом опять спросил меня, собрал ли я у них подписи на всех бумажках. Я ответил: «Да». — «Знаешь, — сказал он вдруг, — мне следовало родиться негром. Каждый раз, когда я возвращаюсь отсюда, я говорю себе: «Вайсман, ты должен был родиться негром. Не здесь, нет — где-нибудь далеко, может быть, в Новом Орлеане. — Он приоткрыл окно машины и щелчком выкинул сигарету. — Билли — вот как меня должны были звать, Билли Уайтман, это хорошее имя для певца. — Он прочистил горло, как если бы собирался запеть, но стоило ему набрать воздуха в легкие, как раздались хрип и кашель. — Видишь? — сказал он, когда смог взять себя в руки, поднести ко рту грязную салфетку и прокашляться в нее как следует. — Это я сам написал, сильно, а? «Билли Уайтман и Покинутые» — вот как звали бы нашу группу. И мы бы играли только блюз».

Я отрубаю им головы ножом, по одному, чтобы получалось аккуратно. Потом я складываю их в большие кучи прямо перед входом в муравейник и принимаюсь ждать. Вот одна мурашка возвращается домой с маленькой крошкой хлеба. Она взбирается на кучу, она и представить себе не может, что ее поджидает. Я чиркаю спичкой, и она вспыхивает.

Мама говорит, что мне надо обучаться самостоятельно, так что в школу я больше не хожу. Но папа мне не раз говорил, что все, чему учат в школе, — вранье и чушь. А изучать вранье и чушь самостоятельно у меня нет сил, вместо этого я планирую разобраться с муравьями.

Папа и мама почти не разговаривают друг с другом с тех пор, как я перестал ходить в школу. Мама говорит, что виноват папа. Однажды я слышал, как она кричала ему: «Меня же про тебя предупреждали, мне же говорили не выходить за тебя замуж. Ты посмотри на себя — каждый день спит до полудня, не работает, ходит по дому голый. Ребенок тебя стыдится — это ты хоть понимаешь? Вот почему он целыми днями где-то бегает!»

Я для них как бог. Я могу сделать с ними все, что захочу, и им это отлично известно. Если мне захочется, их муравейник будет лопаться от еды, а если они меня рассердят — шмяк! — и они размазаны по подошвам моих сандалий.

Мама ушла из дому, забрала меня и переехала жить к Хасиде Швейг, но я сбежал обратно домой. Теперь у меня есть план. План, который заставит всех снова зауважать папу и меня. Это очень даже просто сделать, надо только придерживаться программы тренировок.

Два муравья — крошка хлеба, десять муравьев — это уже оливковый листок, триста миллиардов — это целая школа, поднимающаяся в воздух. «Поставьте нас на место! — орет им Манташ. — Я вам приказываю немедленно опустить нас вниз!» — но муравьи срать на него хотели, они слушаются только моих приказов. Теперь дети прыгают из окон школы, с каждым прыгнувшим ребенком школа становится легче, и муравьи начинают двигаться быстрее. Меньше чем через пять минут они переходят на бег.

И вот я возвращаюсь домой, возвращаюсь победителем. Меня боготворят не только муравьи, но и одноклассники. Нет больше школы, нет больше тех, кто стал бы смеяться над папой. Теперь все будет, как раньше. Мне хочется рассказать про это папе, но его нет дома. Я проверяю комнату за комнатой — он не в гостиной и не в спальне. Может быть, он уже знает, что всё позади, думаю я, может, он вернулся к себе на работу? Но нет: я вижу его из окна кухни, он во дворе, голый, стоит на четвереньках около муравейника[12].

Чем заняться, когда умерла женщина, которая была главной любовью всей вашей жизни? Я вот прокатился в Иерусалим и обратно. Были чудовищные пробки, как раз начинался какой-то кинофестиваль. Один только путь от центра города до ворот Геа занял больше часа. Парень, с которым я ехал, был молодым адвокатом плюс мастером каких-то там боевых искусств. «Спасибо, — бормотал он всю дорогу. — Спасибо всем тем, кто проголосовал за меня, и в особенности моей маме, без которой... Без которой». Он всегда застревал на «без которой», и так триста раз.

За воротами Геа дорога немного освободилась, машины начали двигаться, он прекратил бормотать благодарности и только все посматривал на меня. «Ты в порядке? — спрашивал он каждые несколько секунд. — Ты в порядке?» Я говорил, что да. «Ты уверен? — настаивал он. — Ты уверен?» Я опять говорил, что да. Мне было немного обидно, что он поблагодарил всех, кроме меня. «Раз так, то ты, может, расскажешь чего? Не ту чушь, которую ты все время сочиняешь, а что-нибудь, что на самом деле с тобой случалось». Тогда я рассказал ему про дезинсекцию.

Дезинсекцию хозяин квартиры подарил мне забесплатно, он вписал ее в договор, в последнюю строчку, от руки, хоть я его и не просил. Через неделю меня разбудил молодой человек в рубашке фирмы «Доктор Жук», в руках у него была пластиковая канистра. Он разобрался со всей квартирой за сорок минут и попросил, чтобы вечером, придя домой, я проветрил всё как следует и потом неделю не мыл полы.

Когда я пришел с работы домой, пола не было. Все было покрыто ковром задранных к потолку лапок. Три слоя трупов. Сто—двести штук на каждой кафельной плитке. Некоторые размером с котенка. Один, с белыми пятнами на животе, был размером с телевизор. Они не шевелились. Я попросил у соседа лопату и начал загружать их в большие мусорные мешки. Когда я наполнил мешков этак пятнадцать, комната начала кружиться. У меня болела голова. Я начал распахивать окна, ступая по разваливающимся трупам. На кухне я обнаружил, что еще один труп качается на лампе. Судя по всему, этот таракан предвидел смерть от яда и избрал самоубийство через повешение. Я развязал узел, и его тело свалилось на меня. Я чуть не упал, он весил как минимум семьдесят кило.

На нем был черный костюм без карманов. У него не было ни часов, ни документов, ни даже крыльев. Он был похож на одного парня, с которым я когда-то служил в армии. Мне было ужасно его жалко.

Всех остальных я сгрузил в мешках, но ему я вырыл настоящую могилу. Вместо надгробия я поставил сверху ящик из-под арбузов, валявшийся в помещении с мусорными баками. Через неделю все тот же молодой человек пришел делать повторную дезинсекцию, но я двинул его по голове кухонной табуреткой, и он ускакал зайцем, даже не спросив, за что я его так.

Когда я закончил рассказывать, мы оба помолчали. Я спросил, правда ли, что адвокатам запрещено доносить на своих клиентов, а он сказал — да, правда. Я предложил ему сигарету, но он отказался. Я включил радио, но все радиостанции бастовали. «Скажи мне, — спросил он наконец, — если не ради фестиваля, то зачем ты вообще ездил в Иерусалим?» — «Просто так, — сказал я. — У меня умерла одна знакомая». — «Просто так знакомая или просто так умерла?» — допытывался он, а потом мы выехали на Ла-Гардия, он крутанул руль влево вместо того, чтобы крутануть его вправо, и мы въехали в островок безопасности.

Самый терпеливый человек в мире сидел на скамейке возле площади Дизенгоф. Никто не садился рядом с ним, даже голуби. Извращенцы в общественном туалете издавали такие громкие и странные звуки, что их просто невозможно было не слушать. Самый терпеливый человек в мире держал перед собой газету и притворялся.

На самом деле он не читал, а ждал чего-то. И никто не знал чего.

Один британский таблоид предложил 10 000 фунтов стерлингов тому, кто выяснит, чего ждет этот человек, но ни у кого ничего не вышло. В единственном интервью, которое он согласился дать корреспонденту Си-эн-эн, самый терпеливый человек в мире сказал, что ждет множества разных вещей, но сейчас не место и не время перечислять подробности. «Где же и когда будет место и время?» — попытался выяснить бойкий корреспондент, но самый терпеливый человек в мире не ответил — он просто молча ждал следующего вопроса. Он ждал, ждал и ждал, и в конце концов камерам пришлось вернуться в студию. Люди со всех концов земли совершали к нему паломничества, надеясь выведать его секрет. Гиперактивные брокеры, студенты-историки, художники, умирающие от нетерпения в ожидании своих пятнадцати минут славы. Самый терпеливый человек в мире в общем-то не знал, что им сказать. «Побрейтесь, — наконец выдавливал он из себя. — Побрейтесь с теплой водой, это очень успокаивает». И все мужчины мчались в ванную, как ненормальные, и наносили себе тысячи порезов. А женщины называли его шовинистом. Утверждали, что его ответ дается с позиции силы и де-факто изначально отрицает возможность для любого существа женского пола достичь состояния покоя. Женщины также считали его полным уродом. Лори Андерсен даже написала про него стихотворение. «Очень терпеливый уродливый шовинист» — вот как оно называлось. «Его биологические часы никуда не спешат» — вот что говорилось в рефрене.

Самый терпеливый человек в мире задремал на скамейке, наполовину прикрыв глаза. Ему снились метеориты — как они врезаются в землю с испуганным визгом, словно резко тормозящие автобусы; вулканы — как они извергаются c грохотом, похожим на грохот воды в туалете у извращенца; девушка, которую самый терпеливый человек в мире любил уже очень много лет, — как она расходится со своим мужем, ругая его по-птичьи.

В двух метрах от него пара голубей пыталась выклевать друг другу глаза. Даже не в драке за еду, а просто так, без повода. «Побрейтесь, — посоветовал он им сквозь сон. — Побрейтесь с теплой водой, это очень успокаивает».

Летом семьдесят шестого у нас в доме сделали ремонт и достроили еще один туалет. Это был мамин собственный туалет, с зеленым кафелем, белыми занавесками и такой штукой вроде маленькой чертежной доски, которую можно было класть себе на колени, чтобы решать кроссворды. Дверь нового туалета не запиралась, потому что он все равно был только мамин и никому больше не разрешалось туда входить. Мы были очень счастливы тем летом. Моя сестра — лучшая подруга Рины Мор, Мисс Мира, — вышла замуж за симпатичного дантиста, репатрианта из Южной Америки, и перебралась в Раанану. Мой старший брат освободился из армии и получил работу охранника в «Эль-Аль»[13]. Папа заработал море денег на нефтяных акциях и стал совладельцем Луна-парка. А я постоянно заставлял всех вокруг привозить мне подарки.

«Разные люди — разные мечты» — было написано на заграничном каталоге товаров, из которого я выбирал себе подарки. В нем было все — от пистолета, стреляющего картофелинами, до куклы, изображающей Человека-паука в натуральную величину. И каждый раз, когда мой брат летал в Америку, он разрешал мне выбрать из каталога что-нибудь одно. Все окрестные дети уважали меня за эти новые игрушки и во всем меня слушались. В пятницу после обеда мы всем классом шли в парк и играли в бейсбол с битой и перчаткой, которые мне привез брат. А я был главным чемпионом, потому что Джереми, муж моей сестры, научил меня подавать крученые, которые никто не мог отбить.

Вокруг могли происходить ужасные вещи, но меня они совершенно не касались. В Балтийском море три матроса съели своего капитана, маме одного парня из моей школы отрезали сисю, брат Далит погиб во время учебного марш-броска. Эйнат Мозер, самая красивая девочка в классе, согласилась быть моей подружкой, даже не посоветовавшись с девчонками. Брат сказал, что он ждет моего дня рождения, чтобы в качестве подарка свозить меня за границу. Пока что по выходным он возил меня и Эйнат в Луна-парк на своем синем «принце», я говорил операторам аттракционов, что мой папа — Шварц, и они давали нам всюду проходить бесплатно.

По праздникам мы ездили в Зихрон[14] к дедушке Рувену, и он жал мне руку так сильно, что я начинал плакать, а он кричал, что я неженка и что мне надо научиться жать руку, как положено мужчине. Он всегда говорил маме, что она отвратительно меня воспитала, что она не подготовила меня к жизни как следует. А мама всегда извинялась и говорила, что она как раз подготовила, только жизнь сегодня совсем не такая, как когда-то. Сегодня уже не нужно уметь делать коктейль Молотова из спирта и гвоздей и не нужно уметь убивать друг друга ради куска хлеба — достаточно уметь радоваться жизни. Но дедушка продолжал настаивать. Щипал меня за ухо и шептал, что для умения радоваться жизни надо знать, что такое горе. А иначе эти радости ничего не стоят. И я пытался, но жизнь была так прекрасна летом семьдесят шестого года, и, как я ни старался, мне совершенно не удавалось себя огорчить.

Есть в Узбекистане одна деревня, которую построили буквально у самых врат ада. Земли там для сельского хозяйства совсем негожие, горное дело тоже не Бог весть как идет, и те гроши, которые людям удается наскрести, в основном приносит туризм. А когда я говорю «туризм», я не имею в виду всяких разных богатых американцев в гавайских рубашках или улыбчивых японцев, которые снимают на камеру все, что движется. Что им ловить в какой-то Богом забытой узбекской дыре? Туризм, о котором я говорю, — это туризм внутренний. Самый что ни на есть внутренний.

Люди, выходящие из ада, бывают очень разные, в общих чертах и не опишешь. Толстые / худые, с усами / без усов, самая разношерстная публика. Если и есть у них у всех что-то общее, то скорее в поведении. Они все тихие такие, вежливые. Очень щепетильные в денежных делах. Никогда не пытаются сбить цену. И еще они всегда прямо железно знают, чего хотят. Почти никаких колебаний. Входят, спрашивают: «Сколько?» Заверни мне / не заворачивай мне, и все дела. Этакие гости, заскочившие на минуточку. Остаются всего на один день и возвращаются в ад. И никогда одного и того же гостя дважды не увидишь, потому что они выходят только один раз в сто лет. Вот такое правило. Как на курсе молодого бойца выходят одну субботу из трех, как на посту можно присесть на пять минут один раз в час, так всем жителям ада положен один день отпуска каждые сто лет. Если когда-то для этого и были причины, то сегодня их уже никто не помнит, теперь это, скорее, просто данность такая.

Ана, сколько она себя помнила, всегда работала в лавочке своего деда. Кроме жителей деревни покупателей особенно не было, но раз в несколько часов кто-нибудь обязательно заходил, воняя серой, и просил пачку сигарет, или шоколадку, или еще чего-нибудь. Некоторые просили то, чего сами наверняка никогда не видели и о чем только слышали от какой-нибудь другой заблудшей души. Так что Ане случалось наблюдать, как они борются с банкой кока-колы или пытаются съесть голландский сыр вместе с целлофаном, всякое такое. Иногда она пыталась поговорить с ними, сдружиться, но никто из них не знал узбекистанского или как там назывался ее язык. Словом, это всегда кончалось тем, что она показывала на себя пальцем и говорила: «Ана», а они показывали на себя и бормотали, скажем, «Карлос», или «Су Янг», или «Нисим», платили и сматывались по своим делам. Иногда ей случалось видеть их и позже, вечером, когда они бродили по улицам или сидели где-нибудь на тротуаре, уставившись в ночь, которая спускалась на них слишком быстро, а назавтра их уже нигде не было. Ее дедушка, страдавший чем-то вроде болезни, от которой ночью невозможно проспать больше часа, рассказывал ей, как ему случалось видеть их на рассвете спускающимися обратно в дыру совсем-совсем рядом с верандой их дома. С этой веранды дедушка видел ее отца, который был тем еще подонком, — он тоже спускался в дыру, пьяный в стельку, и распевал совершенно непристойную песню. Через девяносто с чем-то лет он тоже должен будет вернуться на один день.

Забавно, но эти люди были для Аны, можно сказать, самым интересным в жизни. Их лица, их забавные одежки, попытки угадать, что такого ужасного они должны были совершить, чтобы попасть в ад. Потому что, честно говоря, больше вообще ничего не происходило. Иногда, когда ей становилось скучно в лавке, она пыталась представить себе следующего грешника, который войдет в дверь. Она всегда старалась представлять их очень красивыми или смешными. И действительно, раз в несколько недель мог появиться сногсшибательный красавчик или кто-нибудь, кто пытался съесть закрытую банку консервов, и они с дедушкой потом говорили об этих людях по нескольку дней.

Однажды в магазин явился такой красивый парень, что она просто поняла, что должна ему принадлежать. Этот парень купил белого вина, содовой и всяких острых специй, и она, вместо того чтобы выбить ему чек, потащила его за руку к себе домой, а он, не понимая ни слова, последовал за ней и старался изо всех сил, а когда им обоим стало ясно, что он просто не может, она обняла его и улыбнулась ему своей самой широкой улыбкой, чтобы он понял, что это совсем не важно. Но это не помогло, и он проплакал до утра. А когда он ушел, она стал молиться каждую ночь, чтобы он вернулся еще раз и чтобы все получилось. Она молилась скорее ради него, чем ради себя. Когда она рассказала об этом дедушке, он улыбнулся и сказал, что у нее доброе сердце.

Через два месяца он вернулся. Вошел в лавку и купил сандвич с ветчиной, а когда она улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ. Дедушка сказал, что это не может быть он, — как известно, они могут выходить только раз в сто лет, так что это какой-нибудь его близнец или еще кто, — да и сама она не была уверена до конца. Так или иначе, когда они занялись любовью, все как раз получилось, и он выглядел очень довольным, и она тоже. Она вдруг поняла, что все-таки молилась не только ради него. Потом он пошел на кухню и обнаружил пакет, оставшийся с того раза, — с содовой, специями и вином. Он взял все это и приготовил себе и Ане такой напиток, который сразу и шипучий, и острый, и холодный, и пьяный — что-то вроде адского лимонада.

Ближе к утру, когда он оделся и собрался уходить, она просила его остаться, а он пожимал плечами, как человек, у которого нет выбора. А когда он ушел, она стала молиться, чтобы он вернулся в третий раз, если это вообще был он, а если и не он, то чтобы пришел кто-нибудь достаточно похожий на него и она могла бы ошибиться снова. Когда через несколько недель ее начало рвать, она молилась, чтобы это оказался ребенок. Но это оказался просто вирус. Как раз в это время начали поговаривать, что дыру собираются отменить, заткнуть изнутри. Ану эти разговоры дико напугали, но дедушка сказал, что это просто сплетни, распускаемые со скуки. «Нечего беспокоиться, — улыбнулся он. — Эта дыра существует уже столько времени, что ни один дьявол и ни один ангел не посмеет ее заткнуть». И она верила, но хорошо помнила, как однажды ночью вдруг почувствовала — ни с того ни с сего, даже не спросонья, а просто так, — что дыры больше нет, и выбежала из дома в одной ночной рубашке, и обрадовалась, увидев, что все на месте. Она запомнила, что в какой-то момент ей захотелось спуститься вниз. Она чувствовала, что ее как будто затягивает внутрь, — из-за любви к этому парню или из-за тоски по отцу, который был тем еще подонком, или, может быть, больше всего из-за нежелания оставаться в этой скучной деревне. Она подставила ухо холодному воздуху, вырывающемуся из ямы. Ей удалось услышать, как где-то далеко-далеко вроде как вопили люди или ревела вода, толком было не разобрать. Это и в самом деле было далеко-далеко. В конце концов она вернулась в постель и легла спать, а через несколько дней дыра действительно исчезла. Ад по-прежнему находился там, внизу, но из него никто не выходил.

С тех пор как дыра пропала, людям стало труднее зарабатывать себе на хлеб, а жизнь в деревне стала еще более тихой и вялой. Ана вышла замуж за сына хозяина рыбной лавки, и они объединили торговлю. Ана родила нескольких детей и любила рассказывать им всякие истории, особенно о людях, которые когда-то приходили к ней в лавку и пахли серой. Детей эти истории пугали, и они начинали плакать. Но Ана упорно повторяла эти рассказы, сама не понимая почему.

«Ну же, Жильбер пойди поговори с ними. Ты джандарм, они тебя послушаются». Я поставил на стол пустую чашку из-под кофе и принялся шарить под столом ногами, пытаясь найти тапочки. «Бабушка, сколько раз тебе объяснять? Я не джа... полицейский, я солдат, сольда, я для них не власть, с чего им меня слушаться?» — «А с того, что ты высокий, как небоскреб, и у тебя одежда, как у джандарма...» — «Сольда, ба». — «Хорошо, хорошо, сольда, какая разница? Пойди к ним с твоей пистола и скажи, что, если они не прекратят лазить на нашу мушмулу, ты их кинешь в калабуш[15], ты их постреляешь, — что угодно, главное, чтобы они перестали лазить к нам во двор...» Бабушкины выцветшие глаза увлажнились и налились кровью — она действительно ненавидела этих детей. Старушка слегка рехнулась, но я уважаю старших, и поэтому я согласился. Вечером я услышал, как дети лазают по мушмуле, натянул шорты и майку и сказал бабушке, что пойду поговорю с ними. «Нет, — сказала бабушка и встала в дверном проеме, держа в руках мою отутюженную парадную форму. — Ты не пойдешь к ним в таком виде. Надень юниформ». — «Прекрати, ба», — сказал я и попытался ее обойти. Она упрямо облокотилась на косяк, держа мою форму на вытянутых руках. «Юниформ», — приказала она.

Я спускался по лестнице, а она плелась у меня за спиной. Я не знал, куда деться от стыда, я был разряжен, как стойкий оловянный солдатик, даже от повязки на рукаве она не дала мне увильнуть. «Жильбер, ты забыл вот что», — тихо продребезжала она и протянула мне мой «узи», снятый с предохранителя, с обоймой внутри. Если бы командир сейчас увидел ее с этим «узи» в руках, мне бы влепили две недели без отпуска. Я выхватил у нее автомат, вынул обойму и осторожно перевел затвор в нейтральное положение. Из патронника выкатился патрон и упал в траву. «Ненормальная, ты зачем мне автомат принесла? Это же просто дети!» Я вернул ей оружие, она упрямо сунула его мне обратно. «Это не дети, это животные!» — припечатала она. «Хорошо, хорошо, ба, я возьму ружье. — Я страдальчески вздохнул и поцеловал ее в щеку. — А теперь иди в дом». — «О, мон пти джандарм!» — восторженно всплеснула руками бабушка. Окрыленная своей маленькой победой, она поковыляла вверх по лестнице. «Сольда!» — крикнул я ей вслед. Я не какой-нибудь гребаный полицейский. Потом я спустился вниз.

Дети в кроне мушмулы продолжали шуметь и ломать ветки. Я планировал снять рубашку, обмотать ею автомат и положить где-нибудь в кустах, чтобы не выглядеть полным идиотом, но мелькание бабушкиного лица за занавеской остановило меня. Я подошел к дереву, схватил за подол рубашки мальчика, как раз пытавшегося залезть повыше, и сбросил его в траву. «А ну все отвалили от дерева, это частная собственность!» — крикнул я.

На секунду воцарилась тишина, а потом с одной из верхних веток донесся ответ. «Ой, ой, солдат, ты хочешь нас убить, дядечка солдат?» Гнилая мушмула стукнула меня по голове. Мальчик, которого я сбросил, встал с травы и презрительно посмотрел на меня.

«Джобник[16], — процедил он, — мой брат рвет жопу в спецназе, а тебе не стыдно ходить по улицам с лузерской повязкой из Црифина?[17]» Он громко харкнул и плюнул мне на рубашку. Я дал ему подзатыльник, достаточно сильный, чтобы сбить его с ног. Что это мелкое чмо вообще понимает в повязках?

«Нет, ты видел, как этот пидар врезал Мирону?» — закричал кто-то с дерева. «Скажи, поц, что это ты в пятницу вечером[18] ходишь в форме, у тебя что — нет денег на "Ливайс"?» — закричал другой мальчик. «Раз он такая гнида, устроим ему интифаду, чтоб не скучал!» — крикнул первый, и они оба начали кидать в меня с дерева мушмулой. Я попытался влезть на дерево, но с автоматом и в форме мне было очень неудобно. Вдруг кусок кирпича ударил меня в плечо — оказалось, что в кустах прячется еще один мальчишка. «Би Эль Ю!» — заорал он и показал мне средний палец. Эти дети действительно были двинутые. Прежде чем я успел броситься в погоню, тот, который в меня плюнул, поднялся. Все лицо у него было в грязи. Он заехал мне по яйцам и рванул с места. Кровь бросилась мне в голову, я догнал его буквально в три скачка и ухватил сзади за рубашку. Он упал, и я начал его метелить. Тот, что бросил в меня кирпичом, теперь вспрыгнул мне на спину, а двое других слезли с дерева и пришли ему на помощь. Они вцепились в меня, как пиявки, один из них укусил меня за шею. Я попытался стряхнуть их, и мы все рухнули в грязь. Я лупил их без остановки, но у них были железные яйца, у этих мерзких гномов, — сколько им ни попадало, они не сдавались. Я держал по одному в каждой руке, третьего я душил ногами, и тут этот Мирон — похоже, он был их предводителем — въехал мне камнем по голове. Мир завертелся у меня перед глазами, и я почувствовал, как по лбу стекает струйка крови. Я услышал автоматную очередь и заметил, что «узи» давно не у меня, — он, видимо, упал, когда мы катались по грязи. «Оставьте моего внука, выродки, — услышал я алжирский акцент свой бабушки, — или я прикончу вас, как карпов в ванне!» Я не знал, снится мне все это или нет. «Оставьте его, эта бабка психическая!» — услышал я голос Мирона и почувствовал, как все руки отпускают меня. «А теперь всем исчезнуть, фьють-фьють! — приказала бабушка, и их ноги быстро зашуршали по траве прочь. — Смотри, как они запачкали тебе форму джандарма! — Я почувствовал бабушкину руку у себя на плече. — И сделали тебе рану на голове! — продолжила причитать она. — Это ничего, ничего, я тебе заклею рану и форму постираю, будет как новенькая. А Господь, уж Он позаботится об этих дьяволах. Пойдем домой, Жильбер, холодает». Я встал на ноги. Мир продолжал вертеться без остановки. «Скажи, бабушка, — спросил я, — где это ты научилась заряжать автомат и стрелять?» — «О, это из фильмов Жака Нориса, их показывали по телевизору. До того как этот подлец перестал снимать фильмы и сбежал с деньгами, — вспомнила бабушка и рассердилась. — Завтра ты наденешь форму джандарма и пойдешь его проведать!» — «Бабушка!» — завопил я в ярости. Лоб жгло огнем. «Прости, Жильбер, — форму сольда», — извинилась бабушка и поковыляла вверх по лестнице.

В автобус сел араб с усами. Даже если бы в нем вовсе не было ничего арабского, даже если бы он вообще был не араб, мне бы все равно было ясно, что он араб. У арабов волоски усов всегда смотрят вниз, а у обычных людей они обычно смотрят в стороны. В руках у араба была большая корзина, он прошел в самый конец автобуса и всю дорогу смотрел только на шоссе, как будто это он был водитель (Ноа рассказывала, что арабам запрещают водить машину, а если и разрешают, то только «пежо», потому что у «пежо» самый слабый корпус). И вот он идет по проходу в самый конец автобуса, ни на кого не глядя, и вдруг наступает мне на ногу (на ногу, не на туфлю, а прямо на ногу). Я как заору: «Смотри, куда прешься, араб вонючий!», и еще как заору: «Кус имммммма шельха!»[19] (потому что могло оказаться, что он не понимает иврита). Он заговорил таким арабским подлизывающимся голосом, с «б» вместо «п», все время просил прощения и поцеловал мне руку, а мне все время было страшно, что у него в корзине разделочный нож, как у мясника, и что он вытащит нож и заколет меня. Я из тех людей, с которыми все время такое случается, хроническое невезение с детства. Папа говорил, что дело не во мне и не в невезении, а в генах и что стоит поинтересоваться историей нашей семьи, как становится ясно, что по маминой линии все двинутые как минимум на пять поколений назад. А мама отвечала: «...а я из всех самая двинутая, если откопала себе такого мужа, как ты». А папа говорил: «Ай-яй-яй, как смешно». Но больше они ничего такого не говорят. Они оба умерли. Давно. От крысиного яда. Ноа сказала, что это дико смешно — умереть от крысиного яда, что она все похороны писалась от смеха — натурально писалась, аж мокрое пятно на трусах. Я все жду, что ее родители умрут, не важно от чего, хоть от сердечного приступа, — уж я развлекусь у них на кладбище. Так вот, араб говорит: «Извините, извините, извините!» — и эти его усы колют мне руку. От страха я ему говорю: «Отвали от меня, урод вонючий!» И тогда он идет и усаживается на заднем сиденье. Они всегда садятся на заднее сиденье, чтобы надо было всю дорогу думать, подкрадутся они к тебе с ножом или нет, и оборачиваться, пока не заболит шея.

И никогда не подкрадываются. Сама невинность — а у кого потом болит шея? У нормальных людей вроде нас с вами — а им хоть бы что. «Это все потому, что мы с ними слишком добренькие», — говорю я красавчику, который сидит напротив меня, спиной к движению. Мне было важно с ним подружиться, потому что если бы араб у меня за спиной вытащил из корзины нож, то красавчик бы меня предупредил. Но он оказался просто гадом и начал кричать, что все вокруг сволочи и что мы стали нацистским государством. Он кричал, и ругался, и снова кричал, и у него изо рта потекла слюна, как у психа. Но все, что он говорил, было вообще не о том. Назвать меня нацистом (-кой) — это глупость несусветная. Это как сказать про персик, что он дебильный, или про галоген, что у него дела идут хреново. Никакой связи. У меня нет никакого мнения по вопросам нацизма или политики, как нет мнения по поводу шовинизма или феминизма. Никогда никаких мнений — таков мой принцип. Для мнений нужна сосредоточенность. А я что? Когда пора будет идти на похороны родителей Ноа и там уписаться от смеха, я даже не смогу понять, откуда у меня на штанах взялось мокрое пятно.

В ночь, когда умерли автобусы, я сидел на скамеечке у автобусной остановки. Рассматривал дырочки, пробитые в проездном[20], пытался понять, на что они похожи. Одна дырочка напоминала зайца, она нравилась мне больше всего. Все остальные дырочки, сколько я в них ни вглядывался, оставались просто дырочками. «Мы уже час ждем, — жалобно вздохнул сонный старичок. — Даже больше. Черт бы их побрал, эти автобусные компании. Деньги у правительства брать — это они быстро справляются, а потом сдохнуть можно, пока они приедут». Нажаловавшись, старичок поправил берет и опять уснул. Я улыбнулся его сомкнутым векам и вернулся к дырочкам, которые выглядели, как дырочки, и к терпеливому ожиданию. Мимо остановки пробежал потный паренек. На бегу он повернулся к нам и крикнул сдавленным, задыхающимся голосом: «Не ждите, автобусы умерли, все!» Он побежал дальше и уже на достаточном расстоянии от нас остановился, уперся рукой в левый бок и снова повернулся к нам, как будто забыл сказать что-то важное. Слезы и пот блестели на его щеках. «Все!» — истерически крикнул он, развернулся и побежал дальше. Старичок испуганно открыл глаза: «Что этот мишигинер хочет?» — «Ничего, дедушка, ничего», — пробормотал я. Подняв рюкзак с земли, я пошел к шоссе. «Эй, мальчик, ты куда?» — крикнул мне вслед старичок.

Около старой шоколадной фабрики на автобусной остановке ждали парень и девушка, играли пальцами в игру, правила которой мне никогда не удавалось понял. «Эй! — крикнул мне парень. — Ты не знаешь, что случилось с автобусами?» Большой палец ее руки касался его запястья. Я пожал плечами. «Может, они бастуют, — сказал он ей у меня за спиной. — Тебе стоило бы остаться ночевать у меня, уже поздно».

Я поправил лямки рюкзака, болтавшегося за спиной. Автобусные остановки вдоль всего шоссе осиротели — видимо, пассажиры отчаялись и разошлись по домам. Им было наплевать, что автобусы не приехали. Я шел все дальше и дальше на юг.

Первый труп я увидел на улице Линкольна, он лежал на спине, весь скрюченный. Рассеченное водительское стекло было залито густой тормозной жидкостью. Я преклонил колена и протер рукавом козырек. Это был сорок второй. Мне, кажется, ни разу не довелось на нем ехать. Он вроде бы из Петах-Тиквы, откуда-то оттуда. Пустой автобус, лежащий на спине посреди улицы Линкольна, — я не мог понять, почему это так грустно.

На центральной автобусной станции они валялись сотнями, реки бензина вытекали из их разорванных тел, их кишки вывалились наружу и распластались по асфальту, сочась черной кровью. Десятки убитых горем людей сидели на станции, надеясь услышать всхлип мотора, выискивая полными слез глазами вращающееся колесо. Один человек в фуражке контролера ходил среди пассажиров и пытался их утешать: «Это, наверное, только здесь. В Хайфе их еще целая куча, скоро они приедут, все будет хорошо!» Но все понимали — и он тоже, — что никто не остался в живых.

Мне сказали, что продавец малаби[21] поджег свой мотоцикл и ушел домой, что кассеты в соседнем киоске распались от боли, что даже солдаты, смотревшие на дорогу усталыми глазами, не улыбались, когда добрались до дома, — даже они горевали. Я нашел себе пустую станционную скамейку, лег на нее и закрыл глаза. Дырочки на проездном по-прежнему выглядели просто дырочками.

Они застрелили его, как собаку, а мне дали пощечину. Так происходит всегда — мужчин стреляют, как собак, а женщины получают пощечины. «Мне тебя доброта убить мешает, хоть ты и заслужила, — сказал мне их предводитель, оказавшийся, как ни странно, самым низеньким из всех. — Мы тебя даже насиловать не станем», — добавил он, и по его глазам я поняла, что он чувствует себя человеком, делающим доброе дело. Но вместо того чтобы поблагодарить его за джентльменство, я начала плакать. Трудно быть женщиной со всеми этими пощечинами, со всеми мужчинами, которых приходится терять. Если ты мужчина, то в одну прекрасную ночь тебя вытаскивают из постели, волокут на улицу, бум! — и конец. Но если ты женщина, никакого конца не бывает. «Это естественно — плакать в твоей ситуации, — сказал он и погладил меня по голове. — Это от шока. — И опять: — Мы тебя даже насиловать не станем. Хоть ты и заслужила». Потом они ушли. Не из-за страха, нет, мужчины ничего не боятся. Может, я просто плохо их принимала. Я достала заступ из шкафа с инструментами и вырыла яму там, где земля была мягкой. Это заняло три часа, и у меня на ладонях появились мозоли. Трудно вырыть яму, в которую поместился бы человек, да еще такой огромный, как мой мужчина. Я стащила его тело в яму, но у меня уже не было сил засыпать его песком, и я накрыла его нашим пуховым одеялом в цветочек, а сверху поставила кофеварку, которую дети подарили нам на последнюю годовщину свадьбы, чтобы одеяло не снесло ветром. Это старый фокус, мама сделала то же самое, когда умер папа. Потом я пошла на кухню и достала из холодильника картонную коробку с соком из мифов, выпила два стакана и тихонько икнула, как икают женщины. Когда он икал, весь дом ходил ходуном. «Ты ведешь себя, как свинья», — говорила я, а он только смеялся. Потом я пошла и легла в кровать, но мне было трудно заснуть без мужчины, а еще труднее — без пухового одеяла в такую холодную ночь. Когда же мне удалось задремать, я увидела сон про то, как среди ночи нас вытаскивают из дому и меня расстреливают, как собаку, а он остается стоять столбом, как дурак, с пощечиной и с «Мы не станем тебя насиловать», и с могилой, и с соком из мифов — и все это так разволновало меня, что я проснулась вся влажная, так, как это умеют только женщины.

Иногда я думаю о нем, и в эти моменты мне ужасно его не хватает. Особенно по ночам. Я не очень хорошо засыпаю. Летом мне жарко, зимой холодно. Всегда не так, как надо. Есть животные, которые никогда не спят. По ночам они выходят на охоту, но я по ночам не хожу даже пописать. Я по ночам не хожу даже к холодильнику. Когда-то я сказала ему, что боюсь тараканов. После этого все лето, каждый раз, когда мы занимались любовью, он сажал меня себе на спину и нес в ванную или в туалет, был мне вроде такси, я крепко обнимала его за плечи и ехала, куда хотела. Мама говорит, что именно поэтому он исчез. Именно потому, что я такая безразличная, живу так, как будто меня ничего не касается, никогда не говорила ему, что люблю его, — как бы он ни улыбался мне, что бы он ни делал, — мама говорит, что это мне наказание за неспособность вести себя по-человечески. Мама говорит, что даже маленькой девочкой я никогда не говорила «спасибо». Я всегда хватала подарок и убегала. Я даже укусила за палец нашу соседку, Метуку, когда она сшила мне юбку и отказалась отдавать пакет, пока я не скажу «спасибо». Рута говорит, что это все глупые мамины выдумки, что теперь, когда мама больше не работает в мэрии и целыми днями слоняется по дому, она просто морочит нам голову от скуки. Но мама права. Я никогда не говорила ему, что люблю его, а ведь нам было так хорошо вместе, а сейчас, когда его уже нет рядом, я, может, и говорю ему «я люблю тебя», но это не имеет никакого значения, потому что некому слушать. Видно, всё сразу не бывает. Такова жизнь. Как у летучих мышей. Если ты можешь летать, то рождаешься слепым, а если ты можешь видеть, то ты просто мышка в грязном погребе. Еще и поэтому я соглашалась жить только на верхнем этаже. Мышей я действительно боюсь, в сто раз сильнее, чем тараканов. Я боюсь, что они меня укусят, но еще больше я боюсь их писка в темноте. В армии, когда мы с ним познакомились, нас иногда отправляли на ночные дежурства. Я лежала на складной походной кровати и слушала, как пищат мыши. Я видела, как их тени бегают по стенам и по потолку. Мне все время казалось, будто это сами мыши бегают по потолку и поэтому пищат от страха и будто вот-вот кто-нибудь заметит все это и поймет, что все неестественно и неправильно, и вернет все в мире на свои места, и мерзкие мышата свалятся с потолка прямо мне в кровать. Я обрадовалась, когда он пришел и лег ко мне на кровать. Я действительно обрадовалась. Мне было приятно ощущать его дыхание, согревающее мне плечо, писк прекратился, и я тоже не издала ни звука. Здесь я, наверное, должна подумать про свои сны, но я почти не вижу снов, потому что почти не сплю. Рута опять говорит, что я должна взять себя в руки, что, если я не пойду на поминки, его родители ужасно обидятся, но мне нет дела до его родителей, вот уже год прошел, а я и не заметила, мама сказала, что это меня Бог наказал за то, что я ничего не умею ценить, а Рута крикнула ей, чтобы она заткнулась. Эти могилы такие маленькие, как будто внутрь кладут котят или гномов. Все эти растения, песок и мрамор — можно подумать, что тут не могила, а просто цветочный горшок. Наша могила самая маленькая на всем кладбище, а может, самая маленькая на свете. А самый красивый из всех гостей — его приятель, лейтенант, которого я никогда не видела раньше, на нем форма летчика, хоть он и ушел из армии за два года до смерти Йотама, и после поминок он отвозит меня домой на своей машине и поднимается выпить кофе. Уже почти стемнело, и я играю шевроном на его плече. У шеврона голубой фон, а на нем нарисована летучая мышь. Он касается моего запястья, довольно нежно, и говорит: «Я все время о нем думаю». А я все время думаю, что, может быть, он сделает мне приятно и я ничего не скажу, или, может быть, я ничего не почувствую и скажу ему, что люблю его, и я все время думаю о летучих мышах.

Во вторник Алон Шемеш не пришел в школу, и, когда учительница раздавала прописи, она дала Джеки две, потому что они с Алоном лучшие друзья, и их семьи тоже дружат и по субботам вместе ездят на пикники, и было бы совершенно нормально, если бы Джеки принес Алону домашнее задание. «И еще, Яков, — велела учительница, — не забудь от имени всего нашего класса пожелать Алону скорейшего выздоровления». А Джеки, который вообще-то был хулиган, махнул головой — мол, давай, давай, проваливай. Но учительница подумала, что это он соглашается.

В среду утром Джеки тоже не пришел в школу. «Он, наверное, заразился», — пропищала глуховатая Авива Кирнтенштейн. «Фигня, они просто прогуливают вместе с родителями и сейчас небось жарят шашлыки где-нибудь на Киннерете», — сказал Меир Собан. «Тихо, дети! — велела учительница. — Кто из вас вызовется отнести домашнее задание нашим заболевшим товарищам?» — «Я отнесу Алону, — вызвался Юваль, — мы живем рядом». — «А я Якову! — поспешила Дикла, стараясь опередить всех остальных. Все знают, что она втрескалась в Джеки. «А я Якову!» — передразнил ее Меир Собан, и все засмеялись. «Дурно смеяться над искренним желанием помочь больному товарищу. Вечером я лично позвоню и поинтересуюсь состоянием здоровья отсутствующих». — «Какое там искреннее желание, она трахаться хочет!» — громко прошептал Гафни, и его выгнали из класса.

На следующий день Юваль и Дикла тоже не пришли. «Уж не знаю, кто как, а Юваль не пришел из-за контрольной по географии, — сказал Собан. — Спорим на что хошь». — «Может быть, они заболели тифом, в источниках написано, что первые поселенцы очень страдали от...» — начала Авива Кирнтенштейн, но Гафни пригрозил спалить ей все тетрадки, и она заткнулась. «Я звонила заболевшим домой, но телефоны не отвечали, — сказала учительница. — У меня нет иного выхода, кроме личного визита. Тем временем вам не разрешается навещать больных, пока я не буду твердо знать, что они не представляют опасности для общественного здоровья».

После уроков весь класс собрался в «царском» парке под смоковницей. «Да кто она такая, чтобы разрешать или не разрешать нам навещать друзей?» — кричал Меир Собан. «Много о себе думает, — начал горячиться Гафни. — Из принципа сегодня все идем навещать Джеки! И без отмазок, Кирнтенштейн, зуб даю, если ты не пойдешь, я съем все твои гребаные фломастеры!»

В результате не пошел я: мама оставила мне записку, что днем придут чинить холодильник, а она вернется поздно. Так что я остался дома, как дурак. Я знал, что Гафни мне поверит, но кое-кто обязательно скажет, что я струсил.

В пятницу в школу пришли только я и Французистый Мишель. Даже учительница не пришла. Французистый Мишель объяснил мне, что ему вчера никто не сказал идти в парк и он пошел домой. Мы поставили на учительский стол мусорное ведро и все утро играли в баскетбол мелками.

С тех пор прошла неделя, и мы с Мишелем стали настоящими друзьями. Он меня учит всяким французистым играм, и нам очень клево. Мама говорит, что происходящее в школе просто недопустимо, и хочет организовать родителей, но ни у кого, кроме Мишеля, почему-то не отвечает телефон, и директору она тоже не смогла дозвониться. Секретарша говорит, что он позвонил три дня назад и сказал, что немного опоздает, потому что хочет проведать нашу учительницу, и с тех пор о нем ничего не слышно. Мама ужасно переживает из-за всего этого, она постоянно курит и пишет письма в Министерство образования. «Не волнуйтесь, геверет[22] Авда, — утешает ее Мишель, — они наверняка все жарят шашлыки на Киннерете». Может, он и прав, я уже совсем не знаю, что и думать, а может, права была Авива Кирнтенштейн, и они все умерли от тифа.

Каждый вечер, после ужина и молитвы, мы шли в детскую и безо всяких препирательств ложились в кроватки, укрывались грубыми вязаными одеялами и ждали. Мама входила тихими шагами, переходила от кроватки к кроватке, проводила рукой по одеялам, заставляя любую складку исчезнуть, одним прикосновением пальцев делая грубую полосатую ткань нежнее. Закончив обход кроваток, она садилась в изножье одной из них, легонько касалась лодыжки лежащего в ней счастливчика и начинала напевать странную, медленную мелодию. Некоторое время ее монотонный ритм совпадал с покачиванием маятника в часах. Постепенно мама замедляла пение, начинала растягивать слова, тянуть ноты, и вместе с песней замедлялся маятник. Мы завороженно смотрели на секундную стрелку, запинающуюся все чаще, и на маятник — он качался все медленнее и медленнее и окончательно останавливался, когда на губах у мамы замирал последний звук.

Каждую ночь мы лежали, зачарованно уставившись на стрелки. Красота спящего времени неописуема. Даже самому себе я не могу объяснить, что именно мы чувствовали тогда. В мире, лишенном времени, нет места объяснениям — мы просто как будто на секунду получали возможность увидеть жизнь такой, какая она есть на самом деле, — прозрачной и чистой, не замутненной липкими стремлениями и желаниями. Не могу сказать, что утром, встав в школу, я оказывался умнее и прозорливее, чем накануне. Но даже тогда, ребенком, я чувствовал, что мамина песня дает мне момент просветления, лишенный страхов и тревог, не отравленный страстями и предательскими мыслями.

Я помню последнюю песню, которую мама пела, лежа под смятым одеялом. Некому было заставить складки исчезнуть. Мы все стояли вокруг ее кровати и слушали ее слабый голос, снова тянущий незнакомые нам слова. Наши слезы медленно просачивались вниз сквозь слои воздуха, пока не падали на пол. В ту ночь время сомкнуло наши веки, но не заснуло для нас, а когда песня прервалась, не закончившись, оно качнулось обратно и ударило нас на страшной скорости. Я не знаю, по чему мы скучаем сильнее — по маме или по песне. Я знаю, что с тех пор мы все пытаемся усыпить время.

Единственный, кому это удалось сделать навсегда, — наш старший брат Яков. Два года назад его зарезали в драке на Часовой площади. Рита и Веред вышли замуж, Рита стала воспитательницей в детском саду, а у Веред есть прекрасная работа в поликлинике, но я чувствую, что и они тоскуют и они пытаются вспомнить знакомую песню. А я? Я иногда пытаюсь петь ее себе по утрам, когда еду на работу в автобусе, или по вечерам, когда остаюсь в офисе отрабатывать дополнительное время. Но мои электронные часы не слушаются моей колыбельной. Может быть, это потому, что я не понимаю слов. А может быть, у меня просто не хватает терпения.

Я не пытаюсь тебя напугать, ничего подобного, мало того — я был одним из немногих ребят, кто не верил в смертельную улыбку Ганса. Я еще помню, как перешел в Центральную школу и только-только познакомился с Цвикой-гадом, которого на самом деле звали Цвика Аппельфельд, но все называли его «Цвика-гад» в честь папаши-жулика, который всех обсчитывал у себя в лавочке и поэтому назывался «Арон-гад». Цвика-то и показал мне Ганса, хозяина багетной мастерской «Вена», названной в честь страны, из которой Ганс приехал. Цвика сказал мне, что Ганс — бесово отродье и что если кто-нибудь увидит, как Ганс улыбается, то сразу умрет. «И поэтому Ганс — а он вообще-то хороший человек — заставляет себя никогда не улыбаться и тем более не смеяться, но все-таки, на всякий случай, от греха подальше, лучше не смотреть ему в лицо». Не знаю, откуда взялась эта байка, но в нее все верили — что было совершенно неудивительно, потому что Ганс и в самом деле никогда не улыбался. Папа сказал мне, что это злобные детские россказни, а мама сказала, что Ганс «бобыль», а это почти противоположность «бесову отродью». Я тоже думал, что это все неправда, и даже уговорил Рони Бадихи, который выше всех в классе и ничего не боится, пойти рассмешить Ганса и показать всем, что разговоры про «бесово отродье» — одно вранье. «Я с вами не пойду, — сказал Цвика-гад, — и даже издалека не стану смотреть. Мой брат рассказывал, что четыре года назад, в День независимости, Ганс не выдержал и чуть-чуть хихикнул, — так двое умерли на месте, а еще пятерых, которые только услышали его хихиканье издалека, отвезли в больницу с малярией, которая как грипп, только никогда не проходит». В результате мы пошли одни, потому что все остальные дети испугались этих историй и сказали, что будут ждать нас на школьном дворе.

Мы вошли к Гансу в мастерскую и увидели картинку с мужчиной без одежды, которому в руки вбили гвозди, а еще мы увидели карты каких-то несуществующих стран и гобелен с женщиной, которая присела отдохнуть, а сзади к ней подкрадывается чудище, и массу кусочков дерева от рамок — наверное, их кто-то разломал. Ганс подошел к нам поближе и спросил: «Чем я могу быть вам полезен, юные господа?» Я сразу подумал, что он очень смешно разговаривает, даже для бобыля, а он уставился на нас страшным взглядом, и у меня сразу начал ужасно болеть живот. Я хотел сбежать, но Рони схватил меня за руку и рассказал анекдот, о котором мы с ним договаривались. То есть я хотел, чтобы мы рассказали анекдот про то, как француз и англичанин крадут самолет, но Рони настаивал, что надо рассказать что-нибудь неприличное, а то над приличным взрослые никогда не смеются. Пока Рони рассказывал анекдот, Ганс смотрел мне прямо в глаза. И я чувствовал, что мне вот-вот предстоит умереть. А папе придется самому идти на экскурсию по горе Табур, потому что мама очень хотела бы пойти, но у нее мигрени. Я ужасно огорчился и даже не заметил, что Рони уже почти закончил анекдот. После слов «а Йоси отвечает папе: "В жопе у коня!"» — он должен был меня толкнуть, чтобы я засмеялся, то есть по плану мы должны были засмеяться, хотя уже и знали этот анекдот, чтобы помочь Гансу засмеяться тоже. Ганс изо всех сил сжал губы, его лицо налилось краской, и я понял, что он изо всех сил старается сдержать смех, чтобы спасти нас. Я хотел бежать, но не мог пошевелиться. И тогда Ганс влепил Рони пощечину и закричал: «Убирайтесь отсюда, тупицы!» И мы бросились бежать и не останавливались, пока не добежали до школьного двора.

Цвика-гад сказал, что нам повезло, что Ганс удержался и не начал смеяться, и помог Рони смыть с лица бесовский яд от пощечины. А потом мы пошли в лавочку купить кока-колы, и его папаша опять нас всех обсчитал.

Весь класс ждал дня рождения Наамы. Ни у кого не бывает таких дней рождения, как у нее. Два года назад мы отмечали ее день рождения в Национальном парке и играли в салки на водных велосипедах, а в прошлом году нам устроили вечеринку в «Скейтленде», и один человек, друг Нааминого папы, пел песни и раздавал всем автографы. Папа Наамы — ужасно важный, он всегда ходит в красивых костюмах и в галстуке и носит с собой дипломат. Рафи говорил, что он вроде премьер-министра или члена кнессета, но этого не может быть, потому что он выглядит совсем молодым, а для кнессета надо быть старым. Он очень добрый, Наамин папа — у него всегда улыбка до ушей, а еще он блондин и всегда рассказывает анекдоты или страшные истории. Один раз Наама сказала мне по секрету, что ее папа часто ездит в заграницу, но не в простые страны вроде Франции или там Лондона, а в секретные страны, с названиями типа «Коломбия» или «Ботофо...». Что-то такое. Там он занимается важными делами, и ему платят за это миллион денег, а все его друзья с работы разговаривают на смешных языках и приносят Нааме кучу подарков. Мой папа совсем не секретный. Он держит обувной магазин на улице Герцля. Его друзья говорят на иврите и никогда не приносят подарков. Только больно хлопают меня по плечу и говорят, что я уже совсем мужчина, или спрашивают, как дела в школе, — короче, несут всякую чушь.

В этом году день рождения Наамы был у нее дома. У них офигенный трехэтажный дом, там есть бассейн с водяной горкой и специальные ворота для машины, они открываются от пульта. Папа Наамы был что надо и разрешил нам закрывать и открывать ворота, сколько влезет. Когда Юваль и Мирон столкнули в бассейн ябеду Эльада и он вылез весь-весь мокрый, папа Наамы смеялся вместе со всеми и не цеплялся к нам, как мой папа, который вечно повторяет, что нельзя сходить с ума. А потом он сказал их пинипинской[23] домработнице, чтобы она вынесла десерт в сад, пока есть солнце, и туда пришли два клоуна, веселили нас и устраивали конкурсы. Наама по секрету сказала мне, что потом придет Мики Беркович[24] и, может быть, даже Далик из телевизора, который знает ее папу еще со школы. Пинипинка принесла огромный-преогромный именинный торт, весь в бенгальских огнях. Наама тайком повела меня смотреть дом. У них три туалета, и каждый размером как наша ванная. И возле унитазов такие маленькие фонтанчики, их можно включить и смотреть, чтобы было не скучно какать.

Когда мы возвращались в сад, я увидел папу Наамы, он разговаривал с двумя людьми, во рту у него была сигарета, и он выглядел совсем больным и грустным. «Если бы вы могли подождать еще буквально десять секунд... У моей дочки сегодня день рождения. Я только скажу детям, что пора расходиться. Мне так не хочется портить ей праздник...» — «О'кей, мы начнем через десять минут, подождем в машине». Мы с Наамой пробрались обратно в сад. Там был Эльад, он был еще мокрее, чем раньше, потому что Мирон снова бросил его в бассейн. Пирог почти доели, остались одни крошки. Папа Наамы вышел в сад, у него на лбу были капли пота, но в остальном он выглядел гораздо лучше, чем раньше, опять шутил и смеялся. А за ним пришла пинипинка и принесла поднос с кучей пакетиков, на них был нарисован Попай[25]. Сначала мы не хотели их брать, потому что только у малявок гостям дарят подарки на чужой день рождения. Но папа Наамы сказал, что это не обычные пакетики, а волшебные, он привез их из заграницы. Их надо отнести домой, ни в коем случае не раскрывать, а положить под подушку и перед сном подумать, какой подарок ты хотел бы получить, а наутро принести закрытый пакетик обратно и сказать Нааминому папе, какой подарок ты задумал. В субботу мы все снова соберемся у них дома, и каждого будет ждать его подарок. Тогда мы набросились на пакетики, и каждому, кто брал пакетик, папа Наамы напоминал, что нельзя подглядывать или показывать пакетик кому-нибудь, потому что тогда волшебство исчезнет.

Когда мы выходили из дома Наамы, я вежливо попрощался с людьми в машине, которые согласились подождать десять минут, чтобы мы получили подарки. Мирон хотел бросить им в машину пакет с водой, он наполнил пакет еще у Наамы, но Мики его отговорил. Тогда Мирон вылил воду на Эльада. Эльад сказал, что все глупости и никакого волшебства не бывает и что сейчас он откроет пакетик и всем докажет. Тогда Мирон быстро выхватил у него пакетик и сказал, что если Эльад хочет разбазаривать волшебство, то он заберет себе два и ему достанутся два подарка. Эльад заплакал и стал просить пакетик обратно, а Мирон дал ему по шее и сказал, что если он наябедничает родителям или еще кому, то получит по-настоящему.

Ночью я положу пакетик под подушку и буду думать про скейтборд «Альба», и даже если никакого волшебства не бывает, я все равно получу этот скейтборд в подарок, потому что Наама сказала мне по секрету, что на ее папу всегда можно положиться.

Папа отказался покупать мне Барта Симпсона. Мама-то как раз хотела, но папа отказался, сказал, что я избалованный. «С чего нам это покупать, а? — сказал он маме. — С чего нам эту куклу покупать, а? Стоит ему пикнуть, как ты уже вытягиваешься по стойке "смирно". Папа сказал, что я не умею ценить деньги и что если я этому не научусь, пока маленький, то когда же я этому научусь? Дети, которым просто так покупают Барта Симпсона, вырастают балбесами и грабят киоски, потому что они привыкли получать все, что вздумается, за просто так. Так что вместо Барта он купил мне уродливого фарфорового поросенка с узкой дыркой в спине, и теперь я вырасту нормальным, теперь я уже не стану балбесом.

Каждое утро я должен выпивать чашку какао, хоть я его и ненавижу. Какао с пенкой — шекель, какао без пенки — полшекеля, а если сразу после этого меня рвет, то я не получаю ничего. Монеты я сую поросенку в спину, так что если его потрясти, то он позвякивает. Когда в поросенке будет так много монет, что он перестанет позвякивать, если его потрясти, — тогда я получу Барта Симпсона на скейтборде. Так сказал папа, это педагогично.

Поросенок вообще-то милый — если дотронуться до его носа, то выясняется, что нос у него холодный, и еще он улыбается, когда ему в спину суют шекель и даже когда суют всего полшекеля, — но самое приятное, что он улыбается, даже когда ему в спину не суют вообще ничего. Я придумал ему имя — я зову его «Песахзон», как того человека, которому раньше принадлежал наш почтовый ящик, — папа так и не сумел отодрать наклейку с его именем. Песахзон не похож на другие мои игрушки, он гораздо спокойнее, без лампочек, пружин и протекающих батареек внутри. Нужно только следить, чтобы он не спрыгнул со стола. «Осторожно, Песахзон! Ты фарфоровый!» — говорю я ему, когда замечаю, что он немного наклонился и смотрит на пол, а он улыбается мне и терпеливо ждет, пока я сам его спущу. Я обожаю его улыбку, только ради него я пью какао с пенкой каждое утро, только ради того, чтобы сунуть ему в спину шекель и увидеть, что его улыбка ни капельки не меняется. «Я тебя люблю, Песахзон, — говорю я ему тогда. — Чесслово, я люблю тебя больше, чем маму с папой. И я всегда буду тебя любить, что бы ни случилось, даже если ты будешь грабить киоски. Но если ты спрыгнешь со стола, тут уж я тебе покажу!»

Вчера папа пришел, взял Песахзона со стола и начал жутко трясти его вверх ногами. «Осторожно, папа, — сказал я. — У Песахзона разболится живот». Но папа продолжал. «Он не шумит, ты знаешь, что это значит, Йоав? Что завтра ты получишь Барта Симпсона на скейтборде». — «Супер, папа, — сказал я, — Барт Симпсон на скейтборде, супер. Только перестань трясти Песахзона, ему будет плохо». Папа поставил Песахзона на место и пошел звать маму. Он вернулся через минуту, одной рукой он тащил за собой маму, а в другой держал молоток. «Ты видишь — я был прав, — сказал он маме. — Так он научится ценить вещи, верно, Йоав?» — «Конечно, научусь, — сказал я. — Конечно, но зачем молоток?» — «Это для тебя, — сказал папа и сунул молоток мне в руку. — Только осторожно». — «Я осторожно», — сказал я и действительно вел себя очень осторожно, но через несколько минут папе надоело и он сказал: «Ну, разбей уже поросенка!» — «А? — сказал я, — Песахзона?» — «Да, да, Песахзона, — сказал папа. — Ну же, разбей его. Ты заслужил Барта Симпсона, ты хорошо потрудился».

Песахзон грустно улыбнулся мне улыбкой фарфорового поросенка, понимающего, что ему пришел конец. Да пусть Барт Симпсон подохнет — чтобы я двинул друга молотком по голове?! «Не надо Симпсона, — сказал я и вернул папе молоток. — Мне достаточно Песахзона». — «Ты не понимаешь, — сказал папа. — Это хорошо, это педагогично, давай я разобью его для тебя!» Папа уже занес молоток, а я посмотрел на мамино помертвевшее лицо и на грустную улыбку Песахзона и понял, что все зависит от меня, если я ничего не сделаю — он погиб. «Папа!» — Я схватил его за ногу. «Что, Йоави?» — сказал папа, все еще держа молоток в воздухе. «Я хочу еще шекель, ну пожалуйста! — взмолился я. — Дай мне засунуть ему еще шекель, завтра, после какао. А потом разбить, завтра, честное слово!» — «Еще шекель? — улыбнулся папа и положил молоток на стол. — Ты видишь? Я развил у ребенка осознание ценности денег». — «Осознание, да, — сказал я. — Завтра». У меня в горле уже скреблись слезы.

Когда они вышли из комнаты, я крепко-крепко обнял Песахзона и дал слезам вытечь наружу. Песахзон ничего не сказал, он только тихо дрожал у меня на руках. «Не волнуйся, — шепнул я ему в ухо. — Я спасу тебя».

Ночью я дождался, пока папа закончит смотреть в гостиной телевизор и пойдет спать. Тогда я тихо-тихо встал и вместе с Песахзоном выбрался из дому через балкон. Мы очень долго шли вместе в темноте, пока не добрались до тернового поля. «Свиньи до смерти любят поля, — сказал я Песахзону, когда поставил его на землю. — Особенно терновые поля. Тебе здесь будет хорошо». Я ждал ответа, но Песахзон ничего не сказал, а когда я на прощание дотронулся до его носа, он только грустно посмотрел на меня. Он знал, что больше никогда меня не увидит.

Когда я был ребенком, к нашему дому приходили всякие люди и стучали в дверь. Папа смотрел в глазок, но дверь не открывал. А они стучали в дверь, бешено стучали, и я их побаивался. Но папа всегда подходил ко мне, ложился рядом на ковер, приваливался спиной к ножке пианино и крепко-крепко обнимал меня. «Не бойся, — шептал он мне, — бояться нечего, это всего лишь полые люди. Шифман, открой дверь, — шептал папа. — Мы знаем, что ты там». И эти люди немедленно повторяли папины слова, но уже громко. Потом они несколько раз обходили дом, пытались открыть жалюзи снаружи, папа тихонько бормотал мне в ухо, а они бормотали за стенами дома, как эхо. «Ты видишь, — продолжал шептать папа, — бояться нечего, это полые люди, без тел, без ничего, одни голоса». И папа шептал: «Мы еще вернемся, Шифман. Ты еще поймешь, с кем связался». И они повторяли это вслед за папой. И всегда возвращались, эти полые люди, а мы всегда прятались.

И мама умерла, у нее не было голоса, но было тело, и мы пошли ее хоронить. И привели с собой человека, чтобы он оплакал ее, и папа показал мне в книге, какими именно плачами, потому что человек тоже был из этих. И неделю все было тихо, а потом они пришли снова. Мы продолжали сворачиваться клубком в углу, иногда папа говорил, что они скажут, а иногда я делал это сам. И в душе я дивился тому, что когда-то мне было так страшно, а теперь мои слова возвращаются от них ко мне, как теннисные мячики, брошенные в стенку. Зря я боялся, совершенно зря. И папа тоже умер в углу, около пианино, пока я обнимал его так, как он обнимал меня, когда мне еще было страшно. Он молчал, когда мы опустили его в могилу, и он молчал, когда человек читал плачи, которые я знал по книге, и он продолжал молчать, когда мы засыпали его землей. И я молчал вслед за папой, потому что, видимо, так или иначе я тоже был одним из них.

В ноябре девяносто третьего года Дов Гениховски предложил в своей экономической передаче на втором канале поправку к закону о муниципальном налоге. Моя мама, даже в свои пятьдесят три года остававшаяся сногсшибательной красавицей, зашаркала ногами по полу. Ее улыбка оставалась прежней, ее объятия тоже, но, когда она шла, ее ноги отказывались отрываться от пола, как им следовало бы. Если постараться, то на рентгеновских снимках можно было разглядеть черных червей, буравящих ее почки. Мой день рождения был уже не за горами — дата, которую очень легко запомнить: двадцать первое число двенадцатого месяца. Я знал, что она готовит мне какой-нибудь приятный сюрприз, — как и каждый год.

Зима девяносто третьего года была, пожалуй, самой холодной зимой в моей жизни. Я жил один, спал в спортивных штанах и в носках. Перед тем как заснуть, старался каждый раз поглубже засунуть фуфайку в штаны, чтобы спина не оголилась, если я буду крутиться во сне. Проект на втором канале как раз сорвался, в газете мне не подписали прибавку к зарплате, а моя бывшая девушка бегала по всему городу и трезвонила, что я гей и импотент. Я просыпался среди ночи с подмышками, воняющими гнилью. Я звонил моей бывшей девушке, для верности прикрывая трубку ладонью уже во время набора номера, а когда она отвечала — нажимал на рычаг. Я был уверен, что это весьма изощренный способ мести.

Мой день рождения мы отложили на один день, потому что в ночь с двадцатого числа на двадцать первое газета отправила меня в обсерваторию, чтобы я принес им тысячу слов о группе метеоритов, пересекающей наше небо раз в сто лет. Я просил разрешения написать об одном поселенце из Кирьят-Арба — он получил травму головы и превратился в овощ, — но мне объяснили, что это «не моя ниша». Собственно, моя ниша — заметки в цвете. Каждую неделю я должен был цветисто заполнять эту нишу на страницах 16-17, чтобы все те, кто сумел пережить военно-криминально-экономически-политические репортажи, получили конфетку: всемирный съезд ветеринаров, чемпионат Вселенной по скейтингу — словом, что-нибудь обнадеживающее. Я все-таки попытался упереться рогами насчет поселенца, получившего кирпичом по голове, — я чувствовал в нем родную душу.

Ему тоже сорвали какой-то проект, его будущее выглядело ничуть не обнадеживающим, но редактор настаивал, и я поехал в обсерваторию под Хадерой с фотографом, которого видел первый раз в жизни. Этот фотограф рассказал мне, что у него уже месяц зуб на нашу газету. У него была пленка с телом солдата, убитого на территориях, — охренеть, что за кадр, с отрезанной головой, насаженной на кол! — а зануда-редактор отказался его печатать, сказал, что это дешево. «Он и про Линча бы наверняка сказал, что это дешево. — Фотограф терзал рычаг переключения передач взятой напрокат машины. — Он небось думает, что и Пекинпа[26] лежат по пять штук в пачке. Эта моя фотография с головой Авраами — она музея заслуживает, а не газеты!» Я попытался угадать, что мама приготовит мне ко дню рождения. Подарком, конечно, окажется новый дорогой диктофон или обогреватель — по крайней мере, эти вещи были мне сейчас нужнее всего. А к самому вечеру она испечет мне морковный пирог — мой самый любимый. Посидим немного, поговорим, мой брат специально приедет из Раананы. Папа скажет, что он ужасно мной гордится, и покажет мне альбом для фотографий, на черные страницы которого вклеены все написанные мной заметки. Уж не знаю почему, но я вспомнил свой десятый день рождения, когда весь класс пришел ко мне в гости, а родители пригласили фокусника.

Мы с фотографом добрались до обсерватории. Было ужасно холодно, а мне надо было получить комментарии от всех любителей метеоритов, которые там крутились. Эти люди сообщили мне, что тут у нас не просто какие-то там метеоры, прилетающие раз в сто лет, а группа, проходящая вблизи земного шара только один раз в семьсот лет. Мой диктофон не работал, так что пришлось записывать все ручкой. «Что за лажа, — жаловался фотограф, — на территориях люди режут друг друга, а я тут снимаю укутанных очкариков, дрочащих на телескоп. Надеюсь, что хоть эти камни с неба хорошо выйдут на снимке». Кроме пирога, мама еще приготовит спагетти, как я люблю, и морковный суп. И каждый раз, когда она будет отправляться на кухню этими своими усталыми шагами, мне будет хотеться умереть.

Метеориты прилетели, как прилетали каждые семьсот лет, и фотограф сказал, что выглядят они хреново, а в газете будут смотреться еще хуже. «Они так редко прилетают, — сказал он. — Так пусть хоть выкинут какой-нибудь номер». И я подумал, что если уж фокусника не будет, то, может, эти метеориты могли бы заскочить к нам домой, в гости. И все изменить к лучшему. Моего брата, мою маму, червей, живущих у нее в животе, меня с моей тысячей слов на страницах 16-17. Тогда все начнут радоваться жизни, даже моя бывшая девушка станет лучше спать по ночам. Как в тот день рождения, когда был фокусник и у нас с братом из ушей рекой текли монетки. Когда мама летала по воздуху, как балерина, танцующая по луне, а папа только молчал и улыбался.

На бульваре Бернадот, прямо рядом с автовокзалом, есть дырка в стене. Когда-то там был банкомат, но он, кажется, поломался или им просто не пользовались; туда приехал пикап с людьми из банка, они забрали банкомат и так и не вернули.

Однажды кто-то сказал Уди, что если в эту дырку прокричать желание, то оно исполнится, но Уди не очень-то поверил. Если честно, то однажды, возвращаясь вечером из кино, он крикнул в дырку, что хочет, чтобы Дафна Римельт в него влюбилась, — но ничего не произошло. А в другой раз, чувствуя себя очень одиноким, он заорал в дырку, что хочет себе ангела в друзья, и ангел действительно появился, но другом он для Уди не стал и всегда исчезал, когда в нем действительно возникала нужда. Ангел этот был худым, сутулым и всегда ходил в дождевике, чтобы никто не видел крыльев. Прохожие были уверены, что он горбун. Изредка, когда они с Уди оставались одни, ангел снимал плащ и однажды даже позволил Уди потрогать перья на крыльях, но, если в комнате оказывался кто-нибудь еще, он всегда оставался в плаще. Дети Кляйнов как-то раз спросили ангела, что у него под плащом, а он ответил, что там рюкзак с чужими книгами и он боится, что они промокнут. Он вообще все время врал. Он такое Уди рассказывал — сдохнуть можно: о жизни на небе, и как люди оставляют ключи в замке зажигания, когда идут домой спать, и как кошки ничего не боятся и даже не знают слова «брысь».

Невесть что придумывал, а потом еще клялся Господом Богом.

Уди ужасно его любил и всегда старался ему верить, даже несколько раз одалживал ему денег, когда было нужно. Ангел же совсем Уди не помогал, только разговаривал, разговаривал, разговаривал, рассказывал свои дурацкие истории. Шесть лет они с Уди были знакомы, и ангел даже стакана для него за это время не вымыл.

Когда Уди проходил курс молодого бойца, ему действительно был нужен кто-нибудь, с кем можно поговорить, но ангел куда-то пропал на два месяца и вернулся с небритой физией, на которой было написано: «Ой, не спрашивай». Ну, Уди и не спрашивал, а в субботу они уселись в одних трусах на крыше и стали грустно греться на солнышке. Уди смотрел на крыши других домов, на спутниковые тарелки, на бойлеры и на небо. Вдруг он понял, что за все эти годы ни единого раза не видел, как ангел летает.

— Может, полетаешь? — сказал Уди. — Глядишь, и настроение улучшится.

— Брось, — сказал ангел, — еще увидят.

—А че? — сказал Уди. — Совсем чуть-чуть, для меня.

Но ангел только издал горлом мерзкий звук и сплюнул на гудрон крыши смесь слюны с белой мокротой.

— Ну и не надо, — поддразнил его Уди. — Ты небось и летать-то не умеешь.

— Конечно, умею, — рассердился ангел. — Я просто не хочу, чтобы меня заметили.

Они увидели, как с противоположной крыши дети бросили вниз пакет с водой.

— Знаешь, — улыбнулся Уди, — когда я еще был маленьким и тебя не знал, я часто залезал сюда и швырял пакеты в прохожих. Я попадал ими точно в щель между двумя козырьками. — Тут Уди перегнулся через бордюр и показал на зазор между козырьками продуктовой лавочки и обувного магазина. — Люди задирали голову, видели козырек и не понимали, откуда что взялось.

Ангел тоже поднялся и стал смотреть на улицу, он даже открыл рот, чтобы что-то сказать. Тут Уди вдруг легонько толкнул его в спину, и ангел потерял равновесие. Это была просто шутка, Уди не желал ангелу зла, он только хотел заставить его немножко полетать ради смеха. Но ангел пролетел пять этажей, как мешок с картошкой. Застыв от ужаса, Уди смотрел на ангела, лежащего внизу на тротуаре. Тело не двигалось, только крылья слегка трепетали каким-то предсмертным трепетом. И тогда Уди понял, что во всех историях ангела не было ни слова правды и что он вовсе даже не был ангелом, а так, просто врунишкой с крыльями.

Как всегда, я приехал неделей позже. Я никогда не приезжаю к самой дате. На первые поминки я еще приезжал. Но все эти взгляды, мужественные рукопожатия, мама, которая улыбается мне глазами, полными слез, и спрашивает, когда я закончу университет, — в общем, больше я приезжать не стал. Эта дата все равно ничего для меня не значит, хоть ее и легко запомнить: двенадцатое двенадцатого.

Сестра Ронена работает врачом в «Белинсоне», она как раз дежурила, когда твое сердце остановилось. Я слышал, как Ронен говорит Езару, что ты умер ровно, ну ровно в двенадцать! Ронена это привело в бешеный восторг.

— Двенадцатого двенадцатого в двенадцать часов — ты представляешь себе, какое совпадение? Как будто знак свыше, — прошептал он так громко, что всем было слышно.

— Просто поразительно, — процедил Езар, — если бы он продержался еще двенадцать минут и двенадцать секунд, в его честь выпустили бы марку или еще что-нибудь.

Действительно, это легко помнить, я имею в виду — дату, и еще дорожный знак, который мы вместе украли на Йом Кипур. И тот дурацкий бумеранг, который тебе привезли из Австралии, мы бросали его в парке, когда были маленькими, и он никогда не возвращался. Каждый год я приезжаю, стою у могилы и вспоминаю — и каждый раз что-нибудь новое. Я помню, я прекрасно помню. Мы выпили каждый по пять бутылок пива, а потом ты прикончил еще пять порций водки. Я чувствовал себя вполне нормально в ту ночь, слегка туманно, но нормально. А ты? Ты был совершенно пьян. Мы вышли из паба и пошли в сторону твоего дома, это буквально несколько сот метров. На нас были серые плащи, мы купили их вместе на Нахалят-Биньямин. Ты шел такими нетвердыми шагами, стукнулся плечом о телеграфный столб, отступил назад и растерянно уставился на него. Я прикрыл глаза, и чернота сведенных ресниц смешалась с темными потоками алкоголя. Я попытался представить себе, что ты далеко от меня, например, в другой стране, и эта мысль привела меня в такой ужас, что я немедленно открыл глаза, — только для того, чтобы увидеть, как ты делаешь еще один неверный шаг и падаешь назад. Я поймал тебя за секунду до удара о землю, и ты улыбнулся мне, запрокинув голову, как ребенок, придумавший новую игру. «Мы победили! — сказал ты, когда я помог тебе встать на ноги, и повторил: — Мы победили!» Я не понял, о чем это ты. Мы прошли еще несколько шагов, и ты опять упал, нарочно. Просто дал своему телу рухнуть вперед, а я поймал тебя за ворот плаща за одну десятую долю секунды до удара о тротуар. «Два-ноль, — сказал ты и прислонился ко мне. — Мы такие классные игроки, что у этих тротуаров вообще нет шанса». Мы продолжали идти к твоему дому, и каждые несколько метров ты бросался на тротуар, и каждый раз я тебя ловил. За пояс, за талию, за волосы. Я не давал тебе коснуться земли. «Шесть-ноль!» — сказал ты, а потом: «Девять-ноль!» Это была прекрасная игра, мы в ней были асами. «Давай сделаем их всухую!» — шепнул я тебе в ухо. И мы это сделали, мы добрались к тебе домой с изумительным результатом двадцать один-ноль. Мы вошли на лестничную площадку, оставляя за собой поверженные ступени.

Твой сосед по квартире еще не спал, он сидел и смотрел телевизор. «Мы их сделали!» — сказал ты ему, когда мы вошли, а он потер глаза за стеклами очков и сказал, что мы ужасно выглядим. Я пошел умыться, и меня вырвало в ванну прежде, чем я добрался до крана. Я слышал, как ты кричишь в коридоре, что не готов мочиться в такой обстановке. Я вышел из ванной и увидел, как ты качаешься из стороны в сторону, в штанах, спущенных ниже колен. «Не буду писать, если ты меня держишь, — говорил ты соседу по квартире. — Не доверяю. Только если он держит. — Тут ты ткнул в меня пальцем. — Только он». — «Ничего личного, — улыбнулся я соседу. — Мы просто натренированны». Я подхватил тебя за талию. «Вы просто ненормальные», — сосед покачал головой и вернулся к телевизору. Ты закончил мочиться. Меня вырвало еще раз. По дороге в постель ты еще раз упал, а я поймал тебя, почти поймал — так, что мы оба повалились на пол. «Я знал, что ты поймаешь! — засмеялся ты. — Смотри, — ты попытался подняться. — Я уже совсем не боюсь падать!»

Тут у твоей могилы бегают двое детей и кидают в памятники теннисным мячом. Мне кажется, я понял правила игры. Если они попадают в памятник офицера — им очко, если в памятник рядового — очко в пользу кладбища. Они попали в твой памятник, мяч отскочил и прыгнул прямо мне в руку. Я поймал его. Один мальчик осторожно приблизился ко мне.

— Вы сторож?

Я покачал головой.

— Вы отдадите нам мячик? — Он приблизился еще на шаг. Я вернул мяч.

— Сэтэсэ! — крикнул он стоящему поодаль приятелю.

— Извините, — он повернулся ко мне, — «сэтэсэ» — это офицер или просто солдат?

— Конечно, офицер, — сказал я. — Это сокращение от «старший сержант».

— Есть! — завопил он и высоко подбросил мяч. — Восемь-семь!

Его друг бросился к нему с криками: «Мы победили памятники! Мы победили памятники!» И они начали скакать и вопить, как если бы по меньшей мере выиграли чемпионат мира.

Ночью Лукачу опять снилось, что он в джунглях. Скачет с ветки на ветку, лопает бананы, трахает самочек. «Подходите, вы, трусишки! — сияя на солнце роскошной шерстью, Лукач бросал вызов другим самцам. — Подходите, дядя Лукач покажет вам, где раки зимуют!» Но все остальные самцы боялись и оставались в своих укрытиях, зная, что с Лукачем лучше не связываться.

Лукач проснулся с жуткой головной болью. Ранки по всему телу адски горели. Из некоторых тек вязкий гной — видно, Лукач снова чесался во сне. Он вылез из клетки, запер за собой дверь и поспешил в экспериментальную лабораторию номер три (лабораторию по исследованию рака кожи).

Он гордился местом своей работы. В то время как большинство других животных использовались для маловажных опытов, как, скажем, в лабораториях номер два (косметика) и четыре (падающее веко), Лукач был частью действительно важного эксперимента. Он как раз успел к девятичасовой инъекции. Укол делала Ирена. «Прекрати расчесывать раны, Лукач, — сказала Ирена. — От этого только хуже становится». Лукач прекратил. Ирену он любил больше всех остальных ассистенток.

«Как ты думаешь, — спросил Лукач, пока Ирена вводила ему лекарство, — когда эксперимент закончится и мы найдем средство от рака, мне дадут отпуск? Я ужасно скучаю по джунглям». Ирена вытащила иголку из его руки, и он увидел, что она расстроена.

«Не волнуйся, Ирена, — он попытался успокоить ее. — Я не уеду надолго, ты же меня знаешь, я рабочая скотинка, за месяц отпуска я начну от скуки на стены лезть. Когда вернусь, вызовусь участвовать в опытах по Альцгеймеру и мы снова сможем работать вместе». Ирена обняла его и заплакала, и Лукач несколько растерялся. «Эй, у меня есть идея, — сказал он, поглаживая ее по плечу. — Может, ты тоже возьмешь отпуск и мы поедем в джунгли вместе? Я смогу показать тебе, где я вырос. Семью, природу. Тебе ужасно понравится. Там все такое зеленое».

Ирена не ответила и продолжала плакать, но постепенно слезы иссякли. Перестав плакать, она отпустила Лукача, сделала шаг назад и улыбнулась. «Кончено, я поеду с тобой, — сказала она. — В этом году они будут просто обязаны дать мне отпуск». — «Чудно! — обрадовался Лукач и заглянул ей в глаза, прячущиеся за мокрыми ресницами. — Там будет здорово, — пообещал он. — Ты еще увидишь, как нам будет здорово!»

Сукка — крытое зелеными ветвями временное жилище, в котором, согласно библейскому предписанию, евреи обязаны провести праздник Суккот.

Популярная радиостанция.

Богемная улица в Тель-Авиве с недорогим жильем, где селится в основном молодежь.

Крупнейшая в Израиле национальная лотерея.

Синайская кампания 1956 года.

Еврейское агентство — организация, занимающаяся помощью эмигрантам в Израиль.

Имеется в виду не еврейский, а христианский Новый год; эта деталь говорит о принадлежности к определенному прозападному типу современной израильской молодежи.

События рассказа происходят в Йом Кипур — ежегодный день траура в память о разрушении Второго храма. Одна из традиций этого дня — просить прощения и прощать друг друга. Считается, что на исходе этого дня определяется судьба человека на будущий год, и «непрощенность» или обида на другого могут отрицательно повлиять на это решение.

Нерелигиозные мужчины не носят кипу постоянно, но надевают ее, когда присутствуют на религиозных церемониях.

В этот день нельзя носить кожаную обувь, и некоторые евреи держат специальную пару обуви, из года в год надеваемую на Йом Кипур.

Арабское ругательство.

Аллюзия на ивритскую пословицу: «Ступай к муравью, смотри, что он делает, и набирайся ума».

Главная авиакомпания Израиля.

Зихрон-Яаков.

Тюрьма (араб.)

Солдаты, проходящие службу в тыловых частях.

База, где располагаются некоторые тыловые части армии.

Пятница и суббота — выходные дни в Израиле.

 Грубое ругательство на искаженном арабском.

В проездных билетах на определенное количество поездок кондуктор последовательно пробивает дырочки компостером. Каждый компостер оставляет дырочку своей, иногда весьма замысловатой, формы.

Горячий сладкий напиток на основе кокоса.

Формальное обращение к женщине.

Искаж. «филиппинская».

Известный в Израиле баскетболист.

Персонаж популярного мультфильма.

Сэмюэль Пекинпа (1925—1984) — американский кинорежиссер.