Владимир Кайяк — мастер психологически тонкого рассказа и автор увлекательных детективных романов. Сколь бы сложна ни была интрига у Кайяка — автора детективного романа, в нем обязательно проявит себя Кайяк — психолог. Интересная фабула — не единственное и не главное достоинство романа «Чудо Бригиты», оно — в постановке сложных психологических проблем.
1.0 — создание файла (com2)
Бригита подняла голову, почувствовав, что на нее кто-то смотрит. Она не ошиблась: за стеклянной перегородкой стоял высокий, худощавый мужчина и пристально глядел на нее бархатно-карими глазами. Незнакомый — этих глаз, этого лица она не видела раньше. Некоторое время женщина и мужчина молча разглядывали друг друга. Бригите стало неловко, она спросила:
— Что вы желаете?
Незнакомец улыбнулся — щеки у него порозовели, на них появились ямочки — и сказал смущенно, будто открывая Бригите тайну:
— Деньги хочу положить на книжку.
— Вы у нас впервые?
— Да.
— Тогда надо открыть счет, выписать сберегательную книжку. Пожалуйста, заполните! — Бригита протянула бланки.
Мужчина кивнул, сел за столик, достал авторучку. Пока он писал, Бригита украдкой окинула его изучающим взглядом. Темные волосы с сединой на висках… Черты лица тонкие, рот маленький, щеки и губы розовые, как у ребенка, на подбородке ямочка… Приятное лицо, подумала Бригита и отвернулась — он как раз поднял голову, перехватил ее взгляд. Бархатные глаза смотрели на нее с таким откровенным восхищением, что Бригите стало неловко.
Через несколько минут незнакомец подошел к окошечку, подал заполненные бланки. Красивый почерк, буквы как нарисованные… Стабулниек, Витолд Оттович, возраст — двадцать восемь лет, мне ровесник… Местожительство — Калниене, Озерная, 17, квартира 3. Вносит двести рублей.
— Ваш паспорт!
— Пожалуйста. Я правильно написал?
— Проверю…
Бригита заглянула в паспорт. Графа «Особые отметки» пустая, очевидно неженатый. Она вернула паспорт Стабулниеку и, снова встретившись с ним взглядом, подумала: «Ну до чего красивые глаза у человека! Добрые, ласковые, печальные…»
— Я собираюсь частенько вас навещать — буду теперь жить в Калниене, — сообщил он.
— Пожалуйста! Мы же всюду пишем — «Храните деньги в сберкассе».
— Здесь интересно жить?
— Что здесь может быть интересного? Провинция. Скука.
— А я уверен, что не буду скучать, — Витолд Стабулниек произнес это как-то многозначительно, тихо, глядя на Бригиту своими ласковыми, смущающими глазами. — Как вас зовут? Если не секрет…
— Нет, не секрет: Бригита Лея.
— Бри-ги-та, — повторил Стабулниек по слогам и еще раз совсем тихо: — Бригита… Такого красивого имени вы и заслуживаете! Знаете ли вы, Бригита, что, глядя на вас, человек радуется?
Что он себе позволяет? Хорошо, что поблизости нет посетителей, зато сотрудницы уже вытягивают шеи… Бригита отчеканила громко и холодно:
— Гражданин, ваши личные переживания мало интересуют работников сберкассы! Пройдите к соседнему окну, сдайте деньги и получите сберкнижку.
— Но я же сказал это не работнику сберкассы, а Бри-ги-те! — ответил Витолд.
И он ушел, глянув на Бригиту с укором. Она демонстративно пожала плечами и склонилась над столом, сделав вид, что занята и возмущена.
Бригита была хороша собой, и не раз мужчины, посетители сберкассы, говорили ей комплименты, пытались завести знакомство. Бригита всегда умела отделаться от нахалов, ей не нравились назойливые поклонники, и к тому же она была замужем. Но Витолд… Он тоже говорил комплименты, но на любителя легких знакомств был мало похож…
Прошло несколько дней, но Бригита не забывала Стабулниека и нет-нет да поглядывала на дверь, словно ждала, что там снова появится он… Двадцать восемь лет и уже седина, это необычно, даже трогательно; какие, должно быть, у человека были тяжелые переживания… Нилсу, мужу Бригиты, тридцать шесть, а у него ни одного седого волоса. Хм, Нилс! Он не поседел бы, наверно, ни от каких ужасов и мучений, он вообще не способен глубоко чувствовать… а тот…
Интересно, кто он? Поэт? Да, именно так надлежало выглядеть поэту в представлении Бригиты… А может быть, просто романтичный искатель приключений, мечтатель, бродяга? Ой, нет, в наши дни не бывает бродяг, безработных искателей приключений; к тому же бродяги не носят приличных костюмов и уж во всяком случае не хранят деньги в сберкассе… Одно ясно: какая-то тяжкая трагедия еще смолоду ранила его прямо в сердце, раньше времени выбелила виски… Покинув родные места, отчий дом, скитается он по свету, гонимый горечью воспоминаний и неутолимой душевной мукой, не зная ни любви, ни настоящих друзей…
«Навыдумывала разной чепухи! — одернула себя Бригита. — Думает ли Витолд обо мне? А может быть, давно забыл о том, что спрашивал мое имя и что оно ему так понравилось? Ну и ладно, я не собираюсь с ним знакомиться! Пусть только попробует, уж я найду, что ответить…»
На восьмой день после первого появления незнакомца в сберкассе Бригита взглянула на дверь и вздрогнула. Это уже не игра воображения, в дверь наяву входил Стабулниек.
Он приближался к окошечку быстрым шагом, не сводя с Бригиты глаз.
— Здравствуйте, Бригита!
— Здравствуйте… Что скажете? — Это прозвучало убийственно кратко и сухо.
— Хочу положить на книжку еще двадцать рублей.
— Заполните ордер.
— Благодарю вас… По правде сказать, я не за этим пришел…
— А зачем же?
Взгляды их встретились, молодая женщина сразу поняла, что он пришел, чтобы увидеть ее.
Сердце забилось. Не выдавая себя, Бригита сделала запись в сберкнижке, перекинула ее кассирше и, даже не взглянув в окошечко, бросила:
— Следующий!
Когда она подняла голову, Витолда уже не было. Но это не обрадовало ее, скорее огорчило. Помещение сразу стало каким-то сумрачным, нестерпимо обыденным, постылым… И как в нем всегда душно — сколько ни проветривай, все равно не избавиться от застоявшегося запаха пыли и старой бумаги…
Настроение испортилось окончательно. Кое-как дотянув до перерыва, Бригита торопливо оделась и пошла обедать.
Выйдя на улицу, она сразу увидела: в воротах дома напротив стоял Витолд. Заметив Бригиту, он почти бегом перебежал через улицу и, подойдя к ней, заговорил быстро:
— Да, я вас ждал, не сердитесь на меня, я не мог, не мог уйти от вас так… Нет, нет, вы просто не имеете права сердиться, я не виноват, что вам дана волшебная власть, от которой мне уже не освободиться… Бригита! Разрешите мне звать вас по имени!
— Это еще зачем? Мы чужие люди.
— Вы сами не верите тому, что говорите! Разве это так существенно, сколько времени люди знакомы? Притом человек с таким красивым именем, как ваше, не имеет права запрещать кому бы то ни было его произносить!
Они шагали рядом; Бригита направлялась к городской гостинице, куда обычно ходила обедать, и ей не хотелось, чтобы сослуживцы видели ее вместе с неожиданным спутником. Растерянная, не зная, как вести себя дальше, Бригита воскликнула:
— Вы, однако, ужасный болтун и льстец!
Он вдруг обогнал ее и, повернувшись лицом к ошеломленной женщине, остановился как вкопанный, остановив и ее; на прохожих он не обращал ни малейшего внимания.
— Бригита, — сказал он страстно и серьезно, — я вас попрошу раз и навсегда: не говорите мне тех шаблонных и пустых слов, которые сказали бы какому-нибудь донжуану!
— Почему?
— Вы еще спрашиваете?
— Пойдемте, нельзя же стоять посреди тротуара, люди не могут пройти, да и я тороплюсь, надо пообедать, через полчаса я должна быть на месте.
— Я пойду с вами.
Они пошли дальше. Бригита, выбитая из колеи неожиданной ситуацией, шагала, как в полусне.
Говорил Стабулниек.
— Вы не обыкновенная, примитивная женщина; Вы не должны повторять слышанные уже, банальные слова! Наша встреча не пролог пошлого романчика… Наконец я… Нет, этого не расскажешь так, сразу!.. Пока что скажу одно: я не заслужил, чтобы вы стыдили меня… Может быть, я уже выстрадал в жизни слишком много, чтобы мне нанесла удар еще и эта маленькая рука!
Его слова смущали и тревожили, у Бригиты кружилась голова. Она чувствовала себя почти виноватой перед чужим человеком, который шел рядом и говорил ей волнующие слова…
Пообедали они наспех, молча. На обратном пути Витолд рассказал кое-что о себе. Работает он фотографом в ателье у вокзала. По правде говоря, он только пока вынужден держаться за эту работу, однако не собирается посвящать ей всю жизнь. Он хотел стать художником, но обстоятельства сложились так, что, окончив среднюю школу с художественным уклоном, Витолд не смог учиться дальше. Искусство было и остаётся его призванием, он еще надеется стать художником, если только…
Здесь он умолк, но именно это умолчание заинтриговало Бригиту, ей хотелось знать, что означает горькое «если только». Нет, этого он пока не скажет, отвечал Витолд, в его жизни есть тайна, о которой ему трудно говорить… Правда, и в работе фотографа есть своя привлекательность — ведь его, как художника, интересуют люди, меняющееся выражение и характерные черты их лица… У него набралось немало собственных этюдов — пейзажи, портреты… Не хочет ли Бригита когда-нибудь посмотреть их?
— Может быть.
До сберкассы было уже недалеко. Бригита остановилась на перекрестке:
— Я вас тоже должна кое о чем попросить, Витолд. Больше никогда не ждите меня около сберкассы!
— Больше не видеть вас?! Но это невозможно! Вы не имеете права требовать такого от меня, это жестокость, которой я не заслужил…
— Только не у сберкассы! Вообще, не могу я с вами разгуливать по городу. У меня же есть муж!
Пауза. Затем Витолд произнес тихо:
— Этого я и боялся… Такие женщины всегда выходят замуж слишком рано. Бригита… вы его любите?
— Ну уж этого я вам не скажу! У меня тоже может быть своя тайна. Если бы он вас увидел…
— Я и сам не хочу вас компрометировать, Бригита. Никогда я не позволю себе доставить вам неприятности, не говоря о страданиях! Но не видеть вас — я просто не смогу жить, не видя вас, поймите же, не смогу жить… Слушайте, а почему бы вам не придти к нам в ателье сфотографироваться?
— Хорошо, я зайду… Как-нибудь.
— О нет, это слишком неопределенно. Мы работаем с моим коллегой посменно… Один в лаборатории, другой в ателье.
— А в субботу вы будете в ателье?
— Это можно устроить. Бригита, как я вам благодарен!
Бригита торопливо шла по улице. Оглянулась, когда была уже далеко. Витолд стоял на перекрестке и смотрел ей вслед…
В субботу Бригита проснулась поздно, и сразу в голове замелькали тревожные, противоречивые мысли. Прежде всего она удивилась своему чувству облегчения, даже радости, которое испытала, увидев, что проснулась одна: Нилс уже успел встать и куда-то исчезнуть. Она раза два позвала: «Нилс! Нилс!», но в доме царила тишина.
Конечно, не очень-то хорошо с ее стороны так откровенно радоваться его уходу… Совсем ли он ушел, или только ненадолго вышел?.. А с другой стороны, это было опять то же, характерное для Нилса, оскорбительное невнимание к жене: исчезнуть, даже не заикнувшись с вечера, что он куда-то собирается…
Да, ушел. Во дворе его тоже не оказалось. Ну ясно! Как же ей раньше не пришло в голову — он, конечно, отправился ловить рыбу на блесну, река ведь еще не вскрылась… Нечего сказать, развлечение — торчать с утра до вечера у проруби! На это способен только такой… да, да, такой тупица, как Нилс… Неразговорчивый, ничем не интересуется… Хотя бы книгу когда-нибудь в руки взял…
Но что ей сердиться на Нилса? Ей повезло, что мужа нет дома и, насколько она его знает, не будет сегодня допоздна. Насколько она его знает… О, Бригита знала мужа хорошо, вся беда в том, что узнала слишком поздно, уже после женитьбы…
Был март, дни стояли длинные, солнечные, но морозы еще держались, и скворцы прилетели слишком рано. Но, рассевшись на голых березах, они ликовали вовсю, радовались наступающему дню, видно, их не смущали ни холод, ни голод…
Бригита вернулась в комнату, выпила чашку чая; есть не хотелось, она волновалась… Неужели она вправду пойдет в ателье к Витолду, неужели у нее хватит… Чего, собственно? Смелости? Чепуха! Чем ей грозит эта встреча? Подумаешь — сфотографироваться! Разве Витолд похож на коварного соблазнителя?.. Нет, соблазнитель не стал бы разговаривать с женщиной так взволнованно, так почтительно, так серьезно…
«Неужели я действительно пойду к нему? Почему? Потому, что на дворе март?»
Март всегда был для Бригиты роковым месяцем, и пусть говорят, что это суеверие… Но в марте она впервые целовалась. Еще школьницей, потешным подростком — только накануне обрезала косу и хотелось быть уже совсем взрослой… Целовалась с мальчишкой, таким же потешным подростком, который впервые побрил свою воображаемую бороду. И в марте же она познакомилась с Нилсом и вышла за него замуж…
«Ах, боже мой, зачем было так спешить замуж, тем более за него? Мы же с ним совсем разные, чужие… Чем он тогда задурил мне голову? Этот медведь… Таким же он был и тогда… а я-то дура, вообразила, что за его молчаливостью скрывается какая-то глубина, темный омут… Заглянешь — голова закружится…»
И все-таки что-то понравилось ей в Нилсе. Сейчас даже представить трудно — что в нем могло нравиться? Его физическая сила? Властная, немного снисходительная манера разговаривать с ней, как с малым ребенком, который не может ослушаться, не поддаться его воле…
Они познакомились в гостях. Хозяйка дома посадила Бригиту рядом со своим двоюродным братом. Тяжелая, приземистая фигура, угловатое лицо, густые, светлые волосы над невысоким лбом… У него была привычка — глядя на кого-нибудь, щурить и без того узкие серые глаза, как бы следя, оценивая, демонстрируя свое превосходство — так казалось Бригите.
«В тот вечер он часто оборачивался ко мне, щурил глаза и смотрел на мои губы. Много раз я ловила этот взгляд и ужасно смущалась. Потом он пригласил меня танцевать… Танцевал плохо, натыкался на другие пары, сбивался с такта. Кружил, правда, легко, словно я пушинка… (Неужели я пойду, действительно пойду сейчас в ателье к незнакомому человеку?)»
Танцуя, Нилс тоже щурился, смотрел сверху вниз — на ее губы, только на губы. И она, наконец, не выдержала, спросила, почему он так смотрит? Он ответил неожиданно и дерзко: — Потому что сегодня я тебя поцелую…
«Так сразу — на ты, и… Мне бы надо было его оттолкнуть, закатить пощечину, но у меня этого и в мыслях не было, только закружилась голова, и я вдруг лишилась сил. Будто у меня нет своей воли, будто я и вправду пушинка, которую ветер несет, куда хочет… Будто он загипнотизировал меня…»
А потом Нилс проводил ее до дому, рванул на себя и, оторвав от земли, стал целовать, как бешеный… Она и тогда не сопротивлялась, не оттолкнула его. С этого началось, а через месяц она уже была женой Нилса.
«Навоображала себе… Каких только романтических качеств я ему ни приписывала! Нет, не любила я его, знаю теперь точно. По крайней мере, не любила так, как… (Я, наверно, все-таки пойду к этому странному человеку… К Витолду. Какое звучное имя!), а Нилс — он-то любил меня по-своему, это было видно даже по глазам… Только любовь эта… Не такая была мне нужна… И вот теперь… (Да, сейчас я пойду, я все-таки пойду к Витолду. Что мне надеть? Я хочу хорошо выглядеть!)
Кто бы поверил, что люди, живущие рядом, иногда не только не сближаются, а, наоборот, все более отдаляются, становятся чужими?!
«То, что Нилс неотесан и груб, что за его молчанием кроется лишь самодовольная ограниченность, я поняла после свадьбы очень скоро. Все его интересы — работа, газета, удочка, иногда рюмка водки в компании с друзьями — такими же примитивными, как он. Сходить в театр его не уговоришь: все актеры, мол, ломаки, шуты, кривляются, вместо того, чтобы изображать жизнь. В кино? Если картина его не захватит, он засыпает, без зазрения совести начинает храпеть, и я должна краснеть и расталкивать его. На концерт? Досидит до половины и удирает, не может выдержать: музыка, говорит, переворачивает у него все нутро… В лес, в поле? Пойдешь с ним гулять — тащится рядом сонный, скучный, слова из него не выжмешь, да еще злится, если спросишь, как ему то или другое нравится: не болтай, говорит, помолчи! И зачем это я столько думаю о Нилсе? Разве все уже давным-давно не передумано, разве обиды не перегорели, не отболели? Что же нас еще связывает? Его грубые ласки по ночам? Схватит и… хоть бы словечко, будто мы — животные… А сейчас пора одеваться и уходить!»
Через полчаса, идя по улице, Бригита опять мысленно разговаривала с собой: «А, бежишь-таки на свидание, ошалелая, как мартовские скворцы, которые беспрерывно поют, свистят и дерутся с воробьями! Совсем легкомысленной стала, а ведь недавно еще была благоразумным человеком: пусть не вышло у тебя счастья с Нилсом, ты все-таки продолжала спокойно жить с ним — как-никак, под боком друг и защитник… Не хватало теперь вдруг… Глупости! Ничего еще не произошло и не произойдет, ты же разумная женщина, у тебя холодный-прехолодный ум, ты только сфотографируешься и сразу домой… Нилс, а ты, ты-то сейчас где? Если ты любишь меня, любишь больше, чем я тебя, почему ты не чувствуешь, что сейчас нужно меня охранять? Охранять… Глупости! Ничего со мной не будет, лишь бы не сбивали меня с толку скворцы, которые беспрерывно поют, свистят и дерутся с воробьями. Ничего со мной не будет, я вообще могу никуда не идти. Я могу где угодно остановиться и повернуть обратно…»
И все-таки Бригита сознавала, что не остановится и обратно не повернет, что говорить сейчас о ее холодном уме просто не совсем честно и что быть совсем честной у нее даже нет желания.
Витолд встретил Бригиту и провел в помещение, которое он называл салоном.
— Как я боялся, что вы не придете! — воскликнул он.
Бригита промолчала. Обошла салон, внимательно все рассматривая. По стенам было развешано несколько акварелей и фотоэтюдов.
— Это ваши работы?
— Да, мои. Не решаюсь спросить, как они вам нравятся. Заведующий отозвался положительно, оттого их и повесили здесь.
— Мне нравится, но я слабо разбираюсь в искусстве. Вам уж придется смириться с этим и, может быть, расширить мои познания, если захотите.
— И вы еще спрашиваете! Но не прибедняйтесь. Вы не можете не понимать красоту, просто не можете, будучи сама такой красивой.
— Красивая… — повторила Бригита. — Разве это помогает разбираться в искусстве?
— В красивом теле обитает красивая душа — говорили древние, а красивая душа не может не воспринимать красоту, относиться к ней равнодушно.
— Возможно, и так. Наверно, вы, художники, во всех вопросах разбираетесь глубже, чем простые смертные. А теперь давайте фотографироваться, мне ведь скоро пора уходить.
— Скоро? Не может быть! Из-за мужа? Он знает, что вы пошли сюда? Он вас ждет?
— Нет, просто так… Неловко…
— Почему? Мы здесь одни, мой коллега сегодня выходной. Если муж вас не ждет…
— Не в том дело. Знает муж или не знает, я все равно должна вести себя прилично.
— Бригита, зачем вы так говорите, кто привил вам пошлые мещанские предрассудки, как вы вообще допускаете мысль, что я способен проявить к вам неуважение? И что находиться здесь, наедине со мной — неприлично?
— Простите меня, — сказала Бригита искренне, — я и в самом деле… Наверно, живя среди примитивных людей, поневоле становишься похожей на них…
— Если вы так торопитесь фотографироваться, перейдемте в ателье. Сядьте на кушетку…
Бригита послушно села. Витолд отошел на несколько шагов и сказал с некоторой обидой в голосе:
— Только не сочтите неприличным, если я вас буду рассматривать. Должен же я хорошенько познакомиться с чертами вашего лица, найти ключ… Ключ ко всему, что в вас есть характерного.
Витолд зажег несколько ламп. Сам он оставался в тени, но Бригита почти физически ощущала взгляд бархатно-карих глаз. Он был, как ласка издалека, и Бригита созналась, что ей это приятно… Тем более что взгляд художника не откроет в ее лице и фигуре особых недостатков. А что касается ног, уж их-то он наверняка оценит, Бригита знала, что ни у одной женщины в Калниене нет таких стройных ног…
Витолд стал возиться с аппаратом. Зажег самые сильные лампы, от них стало тепло, как от летнего солнца. Тепло и хорошо. Витолд сел напротив Бригиты и заговорил:
— Чудесно, что вы сидите так спокойно. Смотрите, пожалуйста, сюда, вот так! Чуточку ниже… Чудесно! Так будет совсем хорошо… Разве что…
Он встал, подошел и, едва коснувшись лица нежными холодными кончиками пальцев, приподнял подбородок Бригиты, повернул ее голову.
— Так, это будет первый снимок! Оставайтесь в такой позе! Не шевелитесь, пожалуйста!
Он поспешил к аппарату, долго наводил, примерялся. Посмотрел на Бригиту:
— Простите, пожалуйста, только не наклоняйтесь вперед, расправьте плечи! Нет, нет, не так! Разрешите!
Он опять подошел, ласково взял ее за плечи, выпрямил немного; пригладил выбившуюся на лоб прядь, нечаянно прикоснулся к шее.
Бригита встрепенулась, подумала: «Такие легкие, чуть заметные прикосновения, а я от них вздрагиваю, будто дотронулась до оголенных проводов. Ой, хоть бы он не заметил, что я дрожу, что я…»
— Внимание… Готово!
Витолд снимал еще долго. Вслед за первым было сделано еще много снимков. Затем сказал:
— А теперь я вас попрошу: разрешите сфотографировать вас для меня лично, для фотоэтюда…
Бригита согласилась.
Он опять стал снимать: Бригита сидит, Бригита лежит Бригита читает… Вначале она конфузилась, потом привыкла, понравилось позировать. Еще больше нравилось ей восхищение Витолда ее фотогеничным лицом, гибкой фигурой, изящной линией ног. Казалось, Бригита представляется его глазам и вправду неотразимо очаровательной, он восхищается ее красотой только как художник, а не как мужчина…
И пораженная Бригита созналась себе, что она немного обижена: ей приходится скрывать трепет удовольствия, когда Витолд прикасается к ней, поправляя волосы или складки платья в то время, как сам он остается сдержанным, безупречно деловитым, даже не пытается поцеловать модель, которой так восхищается. Конечно, если бы Витолд сделал такую попытку, Бригита прикинулась бы возмущенной, стала б сопротивляться; да только он и не пытается…
Наконец, Бригита объявила, что устала и ей надоело позировать. Пусть теперь Витолд покажет свои этюды, как обещал. Но только — не получится ли неудобно, если вдруг в ателье зайдет клиент?
— Прошу вас, будьте совершенно спокойны! — Витолд укоризненно покачал головой. — Неужели вы действительно жили среди таких пошляков, что не можете даже представить себе человека, который никогда в жизни не позволит себе вас скомпрометировать?! Никто сюда не зайдет, ателье было открыто сегодня только для вас. Двери заперты — мы тоже имеем иногда Право на выходной день!
Витолд придвинул одну из ламп к кушетке, на которой лежала Бригита, принес пачку фотографий. Они долго просматривали увеличенные пейзажи и портреты. Хотя этюды были действительно хороши, молодая женщина лишь с трудом заставляла себя сосредоточиться на них. Она ломала себе голову: «Он ведет себя безупречно… Но почему? Не потому ли, что как женщина я его совсем не интересую?»
Бригита уже отчетливо понимала, что почтительность Витолда вовсе не льстит ей, что она сознательно старается вскружить ему голову, принимает соблазнительные позы… И все сильнее досадует, что Витолд не поддается на провокации, не позволяет себе ни одного движения, в котором выражалось бы желание. Только ласкающий взгляд его все чаще и чаще скользит по лицу Бригиты…
Вдруг, как раз в ту минуту, когда вконец раздосадованная и оскорбленная Бригита уже собиралась встать и распрощаться — холодно, холодно, будто ей здесь ужасно скучно! — Витолд вдруг вскочил, схватился за голову и сквозь зубы простонал:
— О боже мой! Я больше не могу…
— Витолд! Что с вами? Вы больны?
Не отвечая, он стоял, обхватив ладонями голову, и раскачивался всем телом, словно от нестерпимой боли.
— Витолд!
— Не надо, умоляю, не надо! Я переоценил свое самообладание…
Так же неожиданно, как вскочил с кушетки, он бросился на колени и спрятал лицо в подушки, на которых лежала Бригита. Она услыхала приглушенные, бессвязные слова:
— Бригита, как вы безжалостны… Нет, вы даже не подозреваете… что вы со мной делаете… О, боже мой, разве я каменный? Или деревянный? Бригита… Бригита…
Положив ладонь на черные волосы Витолда, Бригита прошептала:
— Не надо, Витолд, не надо! Я ничего не понимаю… Я — безжалостная? Что вы этим хотели сказать?
— Добрая, светлая моя, я же не говорю, что вы мучаете меня умышленно. Нет, нет, вы ведь не догадываетесь о том, как искушаете меня, Бригита… Даже ангелу это было бы не под силу…
— Витолд, я действительно…
— О боже мой, вы еще оправдываетесь! Если бы вы знали…
Последние слова вырвались у него с такой отчаянной пылкостью, что Бригита даже испугалась.
Он поднял голову и посмотрел на нее. В глазах было столько тоски, что Бригиту охватила жалость. Она наклонилась к Витолду, обняла его за голову и, как платком, отерла ему влажные ресницы своими локонами. Витолд растроганно шептал:
— Родная… Хорошая моя… Это бесконечное счастье, что я вас встретил, узнал наконец, какой может быть женщина… Бригита, знали бы вы, как я мучаюсь! Всю свою душу я хотел бы вложить вам в руки, как раскрытую книгу, но не смею. Я вас боготворю, Бригита! Пусть это не пугает вас, вы же для меня святыня, Бригита! Я вправе только издали молиться на вас… Над моей жизнью тяготеет проклятье… Нет, я не смею об этом говорить, я должен хранить тайну… До тех пор, пока… Могу только просить вас: попытайтесь понять, Бригита, что переживает человек, который любит — первый раз в жизни любит по-настоящему и не смеет любить… Жаждет принести к ногам любимой все, все — и вынужден молчать… Вы должны понять, я знаю, вы единственная можете понять меня до конца…
Бригита не понимала ничего, она только стыдилась, что еще совсем недавно хотела спровоцировать на вольности этого честного, непонятного человека, которого гнетет какая-то роковая тайна. Не просто желание — сама того не подозревая, она, очевидно, разбудила в его душе именно те глубочайшие чувства, о каких читала и мечтала когда-то… Неужели вправду такое чудо возможно в ее жизни, незначительной, серенькой жизни провинциалки?! Какой пустой, мелкой и неудавшейся была ее жизнь, Бригита окончательно поняла только в эту минуту…
Через несколько дней, которые Бригита провела как в тумане, Витолд опять появился в сберкассе.
На этот раз он казался настолько спокойным, что молодая женщина удивилась его самообладанию. Только взгляд карих глаз, как черное пламя, обжег на мгновение Бригиту. Потом Витолд отвернулся, улучил момент, когда оказался у окошечка один, и тихо спросил Бригиту, не согласится ли она в воскресенье поехать с ним куда-нибудь за город. Ему хочется поговорить с ней, показать готовые фотографии.
Бригита согласилась; пусть ждет ее в воскресенье в девять часов утра на автостанции.
К счастью, в тот день Нилс спозаранок ушел к приятелю, которого Бригита не выносила. Нилс знал, что жена считает Рониса «грубым мужланом», у которого на уме только водка и сальные анекдоты, а поэтому, отправляясь в гости к Ронису, давно уже не звал с собой Бригиту. За последнее время Нилс и Бригита вообще перестали ходить куда-либо вместе и отчитываться друг перед другом.
Витолд встретил Бригиту на автостанции, они сели в автобус и поехали до конечной остановки, что неподалеку от Пиекунской скалы. От остановки по берегу реки тянется густой ельник.
По дороге к лесу, держась чуть позади Бригиты, Витолд спросил, не вызвала ли сегодняшняя поездка каких-либо осложнений у нее дома.
— Не бойтесь, мой ревнивый муж ничего не знает, — ответила Бригита.
— Я не за себя боюсь, — сказал Витолд, — вы ошибаетесь, полагая, что я способен думать только о себе.
— За меня вам тоже нечего беспокоиться! По правде сказать, я не чувствую вины перед мужем. Мы с вами ведь не делаем ничего плохого, не так ли?
— Конечно!
День был туманный, теплый. Земля уже побурела и почти оттаяла, лишь кое-где виднелся грязновато-белесый, осевший снег. Дорога к лесу была покрыта грязью, местами обледенела. Витолд бережно взял свою спутницу за локоть, поддерживая в опасных местах.
Когда они по мокрому мху углубились в лес и темно-зеленые лапы старых елей сплелись над ними огромным шатром, Витолд остановился и сказал тихо:
— Я приветствую вас, Бригита! Теперь, когда мы одни, я могу, наконец, поздороваться с вами так, как мне хотелось.
Он взял руку Бригиты, снял с нее варежку и несколько раз поцеловал.
Потом они бродили по лесу, вели себя как малые дети, сбежавшие от взрослых, болтали о разных пустяках, то молчали, то смеялись без причины. Витолд говорил много, но на этот раз не о своих чувствах, а только о природе.
Бригита не скучала ни минуты.
Витолд показал Бригите снимки. Бригита даже удивилась — она и сама раньше не знала, как хорошо иногда выглядит. И потом, это новое, необычное выражение лица… Мечтательное, зовущее… Глаза, ожидающие чуда…
— Странно, — сказала она, — никогда не думала, что могу так быстро сблизиться… Просто невероятно…
— Невероятно? Но прекрасно.
— Да. Прекрасно, — призналась Бригита.
Незаметно для себя Бригита рассказала Витолду о своей жизни: о полудетских грезах и будничной действительности, о своем разочаровании в Нилсе…
— Об этом мне, вероятно, не следовало рассказывать, это касается только меня одной, — добавила Бригита задумчиво.
— Нет, нет! Не обижайте меня, — возразил Витолд пылко. — Меня касается все, что касается вас и вашей жизни, любая мелочь. И я понимаю, глубоко понимаю вас. И мои лучшие мечты жизнь всегда загоняла в тупик, и меня всюду встречало разочарование… Трудно говорить об этом, Бригита… Моя ранняя седина без слов свидетельствует о том, что судьба заставила меня дорого заплатить за нежелание удовлетвориться серой, будничной жизнью…
И так же доверчиво, как только что Бригита, Витолд стал рассказывать ей о себе. Ни в чем ему не было удачи — и в любви тоже, хотя именно в любви он нуждался больше всего, ибо ему казалось: если рядом с тобой человек любящий и любимый, все остальное можно стерпеть, всего можно достичь…
Бригите не надоедало слушать. В том, что Витолд много страдал, она не сомневалась. Но что это за тайна, о которой Витолд упоминал несколько раз? Бригита решила не спрашивать — неделикатно, со временем он расскажет ей сам.
«Непостижимо, до чего быстро этот человек занял место в моих мыслях, — думала Бригита. — И в сердце, если сознаться без притворства… Как не похож он на людей, которых я встречала раньше! А природу как любит — о деревьях говорит, как о живых существах… Внимательный — все время беспокоится, не холодно ли мне, снял перчатки, согрел в своих руках мои озябшие пальцы… Меня по тропинкам вел, а сам шел рядом по мокрому снегу… А Нилс? Вспомнить наши редкие прогулки с ним: всегда летит вперед, даже не интересуется, иду ли я за ним, не говоря уж о каком-то внимании… Ему же со мной не о чем разговаривать…»
На остановке автобуса они были одни и Витолд наклонился к Бригите и прошептал:
— Как мне хотелось бы подарить вам хоть немножко счастья, уберечь вас от всего сурового, темного в жизни!
Когда они вышли из автобуса на калниенской станции, Бригита сказала:
— Дальше я все-таки поеду одна.
— Понимаю: кто-нибудь увидит нас вместе, поползут сплетни. Слишком часто люди забрасывают грязью все хорошее… Когда же мы увидимся, Бригита?
— Ой, не знаю… Я боюсь.
— Его?
— Нилса? Да, но… еще больше… Самой себя.
С этими словами Бригита быстро вошла в автобус, направлявшийся к дому. Посмотрела в окно на Витолда — он пытался улыбнуться, но выглядел пришибленным. Наверно, с ее стороны было бессердечно уйти, не договорившись о следующей встрече… Автобус тронулся, Витолд стоял, провожая ее взглядом; он снял шляпу и держал ее в руке.
Мысль о возвращении домой, к Нилсу, внушала Бригите ужас. А дальше? Надолго ли хватит сил продолжать двойную жизнь? А как будет реагировать Нилс, если она сознается в том, что… Сознается… но в чем? Все так смутно, неясно. В ее отношениях с Витолдом? — если вообще можно назвать отношениями редкие встречи с человеком, с которым приятно поговорить, с которым хорошо, не скучно, для которого Бригита значит так много.
Может быть, ей посчастливится и все уладится проще и легче, чем представляется ей? А вдруг и Нилс больше не любит ее? Нет, пожалуй, все-таки любит — насколько вообще способен любить такой человек…
Бригита лежала рядом с мужем. Тяжелая, шершавая ладонь скользила по ее плечам и груди. Бригита пыталась уклониться от назойливых ласк, но Нилс не отставал. Как же он не понимает, не догадывается, не чувствует, что означает такое поведение жены?
Бригита повернула голову, чтобы Нилс не поцеловал ее, закрыла глаза и вдруг представила себе, что ее ласкает Витолд… Представила, вздрогнула, и ей стало стыдно: ну разве она не потаскуха — лежит рядом с мужчиной, которого не любит, никогда не любила по-настоящему и вдобавок еще пытается представить себе другого на его месте?!
— Нет! Не надо! Я не хочу! — вскричала Бригита и с силой оттолкнула Нилса.
Он рассмеялся, притворился, будто не понимает. Безобразно, гадко…
— Отстань! Мне противно! — и Бригита заплакала.
Ну, теперь до него, наверно, дошло — отскочил, как ошпаренный. Из-за ее возгласа или из-за того, что она плачет? Ах, да, Нилс не выносит ее слез. Отлично, она будет плакать нарочно!
Нилс протянул руку, на ночном столике зажглась лампа. Бригита прикрыла мокрые глаза ладонью, продолжая всхлипывать.
Нилс опустил ноги на пол, взял папиросу, закурил. Курил молча.
Бригита украдкой поглядывала на широкую спину мужа в пижаме с зелеными полосками и всхлипывала тише. Что он теперь будет делать? Обиделся, сразу видно, обиделся… И все равно думает только о себе, даже в такую минуту не спросит, почему плачет жена…
Нилс курил долго. Обернулся, взглянул на Бригиту, будто хотел что-то сказать, но промолчал; взял свою подушку, зачем-то положил на колени, помял, сердито бухнул по ней кулаком, сунул подушку под мышку, встал и ушел в другую комнату.
Бригита была счастлива, что он ушел… Из соседней комнаты доносились тяжелые шаги Нилса, скрипнула дверь шкафа, наверно, он постелит себе на диване… Это замечательно, и все же Бригите стало чуточку жаль его. Ушел, бедный! Она, бессовестная, прогнала-таки мужа с кровати, на которой он проспал с ней три года…
Да, плохо ему сейчас… А ей какое дело? Разве Нилсу хоть раз пришло в голову спросить, хорошо ли Бригите, доставляют ли ей удовольствие его ласки? Сегодня он ушел… А завтра? Послезавтра? Ой, ну что бы Нилсу влюбиться в другую женщину! В женщину с более скромными запросами, которой — лишь бы был муж под боком…
Нет, уж он-то не влюбится! Бригита вспомнила: ни в гостях, ни на улице Нилс никогда не смотрел на других женщин, а если и взглянет ненароком, то равнодушно… Бригиту это однажды заинтересовало, она даже спросила, неужели Нилс действительно не замечает, сколько красивых женщин на свете, кроме его жены? Как же, ответил Нилс, конечно, замечаю. Почему же он ни на одну не посмотрит повнимательнее? А за каким ему чертом, заявил Нилс, пялить глаза на чужих женщин? И добавил, что с него вполне достаточно одной жены… И вообще, что это за дурацкий разговор?..
— Ты уверен, что именно твоя жена — лучшая женщина на свете? — не отставала Бригита.
— На свете? Не знаю. А для меня — лучшая. Иначе я бы на ней не женился, — ответил Нилс.
— А если когда-нибудь другая все-таки понравится тебе больше? И она станет тебе нужна, как хлеб насущный?
— Э, ну что ты городишь, что это за чушь! Я-то сам знаю, кто мне нужен. Брак — это тебе не вальс: потанцевал с одной, с другой, с пятой, с десятой…
Вот и все, чего она добилась от Нилса, Ужас, но если он никогда не откажется от нее по-хорошему? Бригита опять тихо заплакала, сдерживая рыдания, прислушиваясь: Нилс в другой комнате ворочался на диване, чиркал спичками, наверно, закуривал, порой будто вздыхал…
Бригите не спалось, уверенности в том, что муж не вернется, не было. Надо было встать и запереть дверь, но она боялась: вдруг Нилс разозлится еще хуже? Тогда уж он наверняка высадит дверь… От такого всего ожидать можно…
С этого дня ее жизнь стала походить на дурной сон. Нилс ходил — как в воду опущенный, вечерами возвращался пьяный — тогда, правда, он становился разговорчивым, но выносить это было невозможно: он лез к Бригите с ласками, не обращая внимания на ее сопротивление, возмущение и даже слезы. Однажды перепуганная Бригита с отчаяния пыталась его ударить, но пьяный муж только расхохотался, одной рукой стиснул обе ее руки и продолжал целовать и ласкать. И так каждый вечер. Какие бы злые слова ни выкрикивала она ему в лицо, как бы ни оскорбляла, — в пьяном виде он был глух ко всему.
Бригита стала бояться мужа, вечерами убегала из дома, ночевала у сестры, жившей поблизости, или у приятельниц, свое нежелание спать дома она объясняла по-разному. Сказать правду было стыдно, Бригита жаловалась лишь на то, что Нилс пьет, а пьяницы ей противны. Долго так не могло продолжаться.
Витолд за это время зашел в сберкассу один-единственный раз, но Бригите и этого было достаточно. Контраст между тем, что почувствовала она, увидев Витолда, и мучениями, которые испытывала дома, был настолько разительным, что Бригита едва совладала с собой — ей хотелось разрыдаться, кричать о своем отчаянии. Она, конечно, сдержалась, из последних сил сохраняла спокойствие, но от Витолда ей не удалось утаить свое состояние. Он для виду снял с книжки пятьдесят рублей, пристально посмотрел на Бригиту и, ничего не говоря, ушел, но после работы ждал ее на улице.
— Вы запретили мне здесь ждать вас, — сказал Витолд твердо, — но сегодня я вынужден нарушить ваш запрет. Что с вами? У вас такой несчастный или больной вид, что, глядя на вас, и камень заплакал бы.
— Не спрашивайте меня! Пожалуйста, не надо! Я и так еле сдерживаюсь.
— Не требуйте от меня невозможного! Я не могу, не могу видеть вас несчастной. Что с вами?
— А то, что я живу в аду, и пусть меня все оставят в покое! И вы в том числе!
Бригита повернулась и побежала по улице. Как бы ни было это несправедливо, в эту минуту ей казалось, что и Витолд виновен в ее несчастье.
Однажды Нилс вернулся домой не один, а привел с собой нескольких товарищей по работе. Пришел и Крузе, его прямой начальник. Мужчины сели за стол, на котором появились две бутылки водки.
— Похлопочи-ка, жена, о закуске, — сказал Нилс Бригите довольно любезно, — нам тут кое-что обсудить нужно.
Бригита вышла в кухню, а дверь оставила приотворенной. Готовя бутерброды с сыром и холодным мясом, она внимательно прислушивалась к разговору.
Оказалось, что в одном из районов строятся новые ремонтные мастерские, там до зарезу нужны люди, и учреждение, где работает Нилс, должно послать квалифицированных рабочих. Когда Бригита услышала это, у нее забилось сердце… Нилс ведь электрик. Господи, хоть бы его послали, хоть бы он уехал! Это было бы для нее истинным избавлением.
Но Нилс молчал.
Почему Нилс молчит, почему?
Бригита отнесла в комнату закуску, расставила тарелки, рюмки. Нилс пристально глядел на жену, сощурив серые глаза. Бригита под его взглядом смутилась и поспешила обратно в кухню. Тотчас же к ней туда вышел Крузе с другим незнакомым человеком.
— Слушай, Бригита, — без обиняков начал Крузе, — что ты скажешь, если мы твоего благоверного пошлем в командировку? Ненадолго, на месячишко-другой. Не возражаешь? В материальном отношении это вам будет выгодно.
— Что же вы не спросите самого Нилса?
Крузе засмеялся:
— Спрашивали, да он ни мычит ни телится — не понять, согласен или нет. По-моему, он ждет, что скажешь ты. Под башмаком у жены видали мы и не таких богатырей, как твой муж. Вот и пришли к тебе — давай говори, что думаешь насчет этого!
— А что мне думать? Если это всем выгодно, я не против, пускай едет. Наверно, и Нилс не откажется.
— Ну, порядок! А мы-то думали, из-за тебя он так мямлит…
Ухмыляясь, мужчины вернулись в комнату. Бригита осталась одна и опять не утерпела, стала слушать. Она услышала, как Крузе сказал: «Ну, Нилс, порядок!» Нилс промолчал, значит согласен. Лишь бы не передумал в последнюю минуту! Он так изменился, теперь от него всего ожидать можно…
Бригита отнесла в комнату вторую тарелку бутербродов. Крузе стал уговаривать:
— Присядь, хозяюшка, выпей с мужиками!
— Спасибо! У вас же всего две бутылки, начинать не стоит.
Бригита все-таки села к столу. Крузе усмехнулся:
— Не беспокойся, Бригита, мы еще к Шноре съездим.
Лысый Шноре кивнул.
— Точно! Поехали с нами, Бригита! У меня бочка пива с дня рождения осталась!
Бригита не ответила, мельком взглянула на Нилса. Нилс, прищурясь, смотрел на нее.
— Спасибо, я уж не поеду, — сказала Бригита. — Устала. День отработала.
Посыпались замечания:
— Устала, такая бойкая бабенка!
— Нилс, а ты не боишься молодую красавицу жену дома оставить?
И вдруг Нилс, ни на кого не глядя, проронил одно-единственное слово, после которого за столом воцарилось неловкое молчание.
— Убью!
Бригита вздрогнула, огляделась вокруг. Гости притворились, будто ничего не слышали. Один шарил по карманам в поисках спичек, другой с преувеличенной жадностью принялся за еду, Крузе крякнул, вытащил платок и стал без всякой нужды тереть нос…
Разговор не клеился, гости опорожнили рюмки и начали собираться.
Оставшись одна дома, Бригита долго сидела у неубранного стола, думая о Нилсе. Что означает это «убью»? Просто грубая, пьяная шутка? Или он что-то прослышал о ее тайных встречах с Витолдом? Не верилось — из-за нескольких встреч не могли еще пойти слухи по городу… Наверняка Нилс пригрозил так просто, на всякий случай. Может быть, что-то почуял в ту ночь, когда ушел спать в другую комнату…
Слепая ревность? Нельзя сказать, чтобы мысль о ревности Нилса была неприятна Бригите. Пусть помучается! Довольно он унижал ее, годами живя рядом не как с равноправным человеком, а как с какой-нибудь кошкой или собачонкой… Как с домашним животным, которое должно быть довольным, если его иногда приласкают… Да еще это пьянство и грубость в последнее время!
Дело шло к ночи, а Нилса все не было. И как это Бригита упустила из вида — он же опять вернется пьяный, начнет приставать… Бежать куда-нибудь ночевать было поздно, автобус уже не ходит…
Впервые Бригита заперлась на ключ, со страхом ожидая возвращения мужа. Наконец она заснула и проспала до утра — Нилс так и не пришел.
Он вернулся около восьми, когда Бригита уже собиралась выходить. Особенно пьяным не выглядел и в разговоры не пускался.
— Когда уезжаешь? — спросила Бригита с напускным равнодушием.
Нилс обернулся к жене и ответил вопросом на вопрос:
— Только этого ты и ждешь? Рада? Не радуйся!
— Как тебе не стыдно, Нилс! Просто смешно.
— Посмотри-ка мне в глаза!
Бригита пожала плечами, повернулась к мужу. Он молча смотрел на нее прищуренными, набрякшими после бессонной ночи глазами. Покачал головой, проговорил:
— А ты умеешь… Э!.. И где научилась?
— Что за глупости! — Бригита резко отвернулась. Вдруг подумалось: «А не признаться ли ему сейчас во всем, не будет ли это лучше? Во всем? Разве сама-то я знаю, в чем? Вдобавок Нилс все же под мухой. Нет, ничего не скажу! Еще выкинет что-нибудь…»
Но где-то в глубине мелькала мысль, которую она пыталась заглушить: «А что, если все это — с Витолдом — только прекрасный сон, который исчезнет, как исчезают сновидения… Тогда что? Тогда я останусь совсем одна… Ужас!»
Она пошла на работу, продолжая думать о Нилсе. Уедет он или нет? Как быть, если не уедет? Неужели Нилс и впрямь так сильно любит ее, что готов даже убить, если жена… Может быть, лучше не думать, пусть решает судьба… Если Нилс уедет, значит, ей суждено быть с Витолдом, если же нет…
Бригите пришло в голову позвонить Неллии, жене Рониса; вчера говорили, что Ронис тоже уезжает.
— Неллия? Как поживаешь? — щебетала Бригита. — Собираешь муженька в дорогу? Конечно, конечно… Да, и Нилс едет. Сегодня явился домой под утро, был хорош, всю ночь пил где-то… Ах, и твой набрался? Представляю… Сколько им еще до отъезда осталось? Сегодня вечером?! Спасибо, что сказала, Нилс почему-то… Ну, тогда у меня хлопот по горло. Всего!
Значит, Нилс уезжает сегодня… если поедет вообще. Теперь лишь бы не остаться с ним наедине… в последние минуты…
Бригита боялась его. После работы она побежала к своей сестре Лигии — позвать ее к себе, чтобы помогла отправить Нилса в командировку. Лигия согласилась.
Сестры застали Нилса крепко спящим. Когда Нилс, проснувшись, увидел рядом с женой свояченицу, он не удивился, был хмур и молчалив. «Туча-тучей», — подумала Бригита.
В дорогу его собрали в два счета. Лигия не понимала, почему Бригита не отпускает ее домой, но сдалась на уговоры, когда та пообещала довезти сестру до дому на такси. Лигия, правда, спросила, не пробежала ли между Бригитой и Нилсом черная кошка? Бригита только приложила палец ко рту, давая понять, что сейчас об этом говорить не следует.
Время до вечера тянулось невыносимо медленно. Бригита, Лигия и Нилс сели ужинать. Разговаривали только женщины. Нилс молчал, точно воды в рот набрал; поел, положил руки на стол перед собой и уставился на них, словно впервые увидел собственные тяжелые, неуклюжие руки; смотрел, смотрел и вдруг спросил свояченицу:
— Лигия, как по-твоему, я чурбан?
Ошеломленная Лигия всплеснула руками:
— Что, что? Ничего не понимаю!
— Нет, ты мне вот что скажи: чурбан я?
— Это еще что такое?
— Э… Чего уж…
Воцарилось напряженное молчание. Нилс все еще рассматривал свои руки, Бригита загремела посудой, убирая со стола, Лигия кинулась помогать ей.
В десять часов Нилс встал, надел пальто, взял чемодан и рюкзак и вышел, не попрощавшись с женщинами, даже не поглядев в их сторону.
У Бригиты заныло в груди, она выбежала во двор вслед за мужем.
— Нилс!
— Ну? — он не остановился.
— Нилс, когда ты приедешь?
Он обернулся, поставил чемодан и сказал:
— Поди-ка сюда! Ну!
У Бригиты онемели колени — так странно звучал голос мужа, выражение лица в густых сумерках нельзя было различить.
Она все же преодолела страх и подошла. Тогда Нилс с силой обхватил ее за плечи — у нее даже прервалось дыхание.
— Не вздумай со мной шутки шутить! — сказал Нилс тихо, немного ослабив свою мертвую хватку, но все еще не выпуская жену. Помолчал и добавил чуть слышно, медленно и отчетливо выговаривая каждое слово: — Не то я такое сделаю, что еще на том свете вспоминать будешь.
— Нилс, что за дикая сцена! Что ты выдумал? Я же только спросила, когда вернешься…
— Не знаю… Так ты слышала, что я сказал? До свидания, жена.
— До свидания…
Бригита стояла, прислушиваясь к его ровным, тяжелым шагам. Какое-то непонятное настроение — она так ждала этой минуты, а сейчас не испытывала ни радости, ни облегчения, только усталость и щемящую боль в груди, хотя для этого не было никаких оснований.
В первые дни после отъезда Нилса Бригита не думала о Витолде, ее почти радовало, что он не приходит в сберкассу. Наверно, обиделся: в последний раз она совсем не владела собой — наговорила резкостей, убежала от него…
Да, Витолд не показывался, и это было хорошо. Нилс уехал, но Бригита еще не верила этому, все казалось — он где-то близко, притаился, следит за каждым ее шагом. Ее преследовала почти болезненная фантазия — будто Нилс превратился в черную грозовую тучу, нависшую над городом, не дающую дышать, грозящую неведомыми бедами…
Через несколько дней Бригите стало легче. Слишком быстро наступала весна, слишком знойно сияло солнце, чтобы в этом всеобщем ликовании не истлела ее неизъяснимая тоска.
Бригита начала вспоминать Витолда — чаще и чаще. Зачем она сделала ему больно? От него Бригита слышала только добрые слова и пожелания, он не виноват, что она пробудила в нем такое глубокое чувство. Как капризная девчонка, она выплеснула на Витолда свое дурное настроение, очевидно огорчив и оскорбив его больше, чем ей показалось тогда. А что если именно Витолд был ее суженым, желанным, долгожданным? Что если он всерьез воспринял Бригитин каприз и навеки уйдет из ее жизни? Каким безнадежно бесцветным вдруг показалось ей будущее в провинциальном городке без Витолда, рядом с мрачным Нилсом…
Бригита не выдержала и как-то в обеденный перерыв отправилась к Витолду в ателье. Чем ближе к цели, тем быстрее она шла… Ее вдруг охватил страх, Витолд исчез, пропал без вести, а может быть, его никогда и не было, и его образ только приснился ей, навеянный несбыточными мечтаниями…
Ни у кого еще при виде Бригиты так радостно не вспыхивали глаза, как у Витолда. Обрадовалась и она: Витолд не исчез, Витолд существовал в действительности, и она, Бригита, осчастливила его одним своим появлением.
— Витолд, я ужасно спешу! Вы один?
— Да. Коллега работает в лаборатории.
— Я сейчас же бегу опять на работу… а завтра выходная. Придете ко мне в гости?
— И вы спрашиваете! Когда мне придти?
— Когда хотите. Я весь день дома.
— Вам не будет из-за этого… Соседи… и…
— Пустяки! Муж уехал в командировку. Наш дом в саду, соседи далеко. Приходите!
— Дорогая…
Бригитины пальцы зажали ему рот.
— Молчите, молчите!
Бригита выбежала на улицу. Сияло солнце, сердце колотилось в груди. Ясный, светлый день. С какими нелепыми, недобрыми призраками, придуманными ею же самой, еще недавно сражалась Бригита, позволяя им затмить радость весны, молодости, всей своей жизни…
«Сегодня придет он — он!»
Бригита проснулась с этой мыслью. Посмотрела на часы: восемь. Ужас, как она заспалась! Может быть, Витолд уже приходил…
Бригита соскочила с кровати, посмотрела в окно: прозрачный, светлый апрельский туман. Деревья в ласковой зелени распускающихся почек.
Но любоваться было некогда, надо было убрать постель и, главное, принарядиться. Она с вечера обдумала, как одеться; платье ждало, наброшенное на спинку стула, белые лодочки — под стулом на полу.
Бригита умылась, наскоро позавтракала, оделась и стала вертеться перед зеркалом. Сегодня она наверняка понравится Витолду так, что он потеряет голову; сегодня она нравилась сама себе: глаза блестят, лицо свежее, вымытые вчера волосы шелковистыми тугими локонами падают на шею…
На мгновение подумалось: «А вдруг вот сейчас, сегодня, нежданно-негаданно явится Нилс? Нарочно ведь не сказал, когда приедет…»
Но нет, и Бригита сама и все вокруг Бригиты искрилось светом, в такой хороший день не может случиться ничего дурного. Страх исчез так же быстро, как появился.
Бригита услышала шаги Витолда издали, когда он отворял садовую калитку… Как встретить его? Сидя на стуле с журналом? Лежа на диване? Хлопоча на кухне, как подобает хорошей хозяйке? Еще вчера Бригита перебрала все варианты и выбрала кухню; а сейчас, когда он действительно шел, она вдруг смешалась и стояла столбом посреди комнаты, не зная, за что схватиться.
Он уже входил в прихожую… Постучался… Ничего не соображая, Бригита распахнула дверь. Он молча положил на руки Бригите охапку темно-красных роз.
…С этого дня они были вместе. Были вместе, ничего уже не остерегаясь, не думая ни о чем, кроме того, что они нашли друг друга, твердо решив не отказываться от своего счастья. Нилс? Бригита обещала Витолду, что все расскажет мужу, потребует развода сразу же, как тот вернется в Калниене. Витолд соглашался с ней. Он тоже не представлял себе жизнь без Бригиты. Им оставалось только подвести черту под прошлым, под всем, что не относится к их любви, к их новой жизни… Нилс должен это понять, каким бы ни был он «тупым и неотесанным», как сказала Витолду Бригита. И далее если он не поймет, не захочет понять — сейчас не средневековье какое-нибудь.
Как-то ночью, лежа рядом с Витолдом, Бригита сказала:
— Вит, я не верю, что все это наяву. Это неправдоподобно, все слишком хорошо. В жизни так не бывает! По-моему, нам грозит что-то страшное. Уж слишком много счастья выпало на нашу долю.
— Что ты, глупышка! Никакое счастье не может быть слишком большим для тебя!
— Я боюсь. Не знаю чего, но боюсь.
— Я же тебя люблю! Пока я тут, с тобой ничего не может случиться. А я буду с тобой всегда. Ты же не сомневаешься в этом?
— Не сомневаюсь… И все-таки… Это слишком… Знаешь, Вит, лучше бы мне умереть, чем потерять тебя… или разочароваться в тебе… Прости, наверно я говорю глупости, но я вправду боюсь… а иногда мне хочется, чтобы Нилс вернулся скорей, чтобы все выяснилось, и мы останемся вместе и не будем больше об этом думать…
Весть о том, что ожидает Нилса дома, привез другу Ронис, который первым ездил повидаться со своими. Дома, мол, Неллия с места в карьер принялась рассказывать мужу: ни для кого в Калниене не секрет, что Бригита совсем стыд потеряла, живет с фотографом Витолдом Стабулниеком. Соседи не раз видели, как утром, отправляясь на работу, Бригита выходит из дома вместе с любовником. Когда Неллия спросила у Бригиты, что происходит, та с вызовом ответила, что это никого не касается, она будет разговаривать об этом только с Нилсом, когда тот вернется из командировки…
Озабоченный и опечаленный, Ронис без утайки рассказал другу все, что узнал от жены. Нилс сперва не поверил: насупился, прикрикнул на Рониса — как, мол, тому не стыдно разносить невесть кем сочиненные сплетни.
Ронис ответил, что он и сам рад был бы, если бы все, услышанное в Калниене, оказалось сплетней. Бригита, однако, сама подтвердила Неллии, что она готовится сообщить что-то Нилсу… и не отрицала ничего… а Неллия… кем-кем, а сплетницей она сроду не была.
Тогда Нилс почернел, задумался. Вспомнил поведение Бригиты в последнее время и понял, что рассказанное Ронисом, пожалуй, действительно не просто сплетни.
О том, что Бригите кто-то понравился, у Нилса появились неясные догадки еще в ту ночь, когда жена его оттолкнула, крикнув, что он ей противен, и Нилс пошел спать в другую комнату. Догадки были смутные, и Нилс отбросил их. Конечно, не потому, что воображал, будто он — такой уж замечательный человек, что женщине, живущей с ним, больше ни один мужчина не вскружит голову. Нет, просто Нилс никогда не лгал жене, никогда прежде не уличал и ее во лжи. А вот последнее время ему чудилось иногда, что Бригита скрывает от него кое-какие факты… Вряд ли она скрывала что-нибудь серьезное, Нилс все-таки верил жене больше, чем своим предчувствиям. Будь это что-то серьезное, жена все-таки сказала бы ему напрямик. Предать, обманывать за спиной? Нет, его жена не из таких.
Был ли Нилс так уж уверен в честности жены, или только пытался уверить себя — ему самому не было ясно, да он и не старался разобраться. Копание в себе, колебания между противоречивыми мыслями, догадками и настроениями — все это было ему совершенно чуждо. Оттого в первую ночь после разговора с Ронисом, без сна ворочаясь на постели и пытаясь как-то разобраться в себе, в ситуации, перед которой поставила его Бригита, Нилс только измучился попусту. Нет, придумать что-то в отрыве от фактов он был не в состоянии, он должен сперва узнать все, увидеть, а там уже действовать.
Наутро Нилс разбудил Рониса чуть свет и заявил, что едет в Калниене. Ронис поглядел на него, отвернулся и буркнул:
— Не пори горячку! Не стоит того.
— Что не стоит? Кто?
— Бабы. Не ты первый, не ты последний, который в рогоносцах ходит. Плюнь! Только и всего.
— Что ты мелешь?! Ну, что ты мелешь?
— Я тебе говорю: не пори горячку! Только и всего.
— Я должен сам видеть! Я поеду.
— Дурака валять не будешь? Пусть катится, если она из таких. Плюнь, тебе говорят.
— Дурака валять я не буду. Э, да ты что…
— Правильно! Будь мужчиной! Разводись, только и всего.
— Факт, разведусь. Но я поеду. Надо же мне знать! По-твоему не надо? А?
— А мне, мне ты не веришь?
— Верю. Но если бы про твою Неллию такое мололи, ты бы тоже поехал. Скажешь, не поехал бы?
— Про Неллию!.. Неллия так не станет…
— Э… А если станет? Ты бы кому-нибудь поверил на слово? Ты бы поверил только собственным глазам.
— Возможно, ты прав. Ну, давай поезжай! Только не валяй дурака.
— Нет… Подам в суд.
— На твоем месте я не помчался бы посреди недели. Среда сегодня, подождал бы до субботы, правда от тебя никуда не денется.
— Я не хочу! Зачем это мне ждать? Я знать должен!
— Что ж. Тогда поезжай.
— Я сразу обратно. Только посмотрю.
Трясясь в автобусе, ехавшем на Калниене, Нилс не мог ни о чем думать; голова была дурная, под ложечкой жгло, будто он ошпарил внутренности крутым кипятком.
Выйдя на калниенской автостанции, Нилс прямиком направился в сберкассу. Он должен был видеть Бригиту. Что будет, когда он ее увидит, Нилс еще не представлял себе.
Он шагал по улицам, высоко держа голову, равнодушно прищурив глаза, не глядя по сторонам; его мучила непривычная мысль, что прохожие знают о его позоре, глазеют на обманутого мужа с насмешкой или с сожалением. Мерзость какая! Человек не вправе так поступать с другим человеком! Так вот — исподтишка… Это же все равно, что ударить ножом в спину из-за угла, не осмелившись заглянуть в лицо тому, кого решил зарезать. Бригита ударила его ножом в спину? Нет! Он этому не хотел верить.
Нилс воровато заглянул в сберкассу и сразу же захлопнул дверь: Бригиты не было, а он не хотел, чтобы его увидели сослуживцы жены. Со многими он был знаком. Почему это Бригиты нет на работе? Правильно, обеденный перерыв! Неужели пошла к своему… к этому…
Нилс сел в автобус и доехал до вокзала. Там, на вокзальной площади, помещалось фотоателье. Нилс медлил. Пойти прямо в ателье? А если Бригиты и там нет? Если они встретились где-нибудь в другом месте, если вообще встретились? Подождать? Подождать. Там видно будет.
Нилс сел на скамейку и стал не сводя глаз глядеть на дверь ателье.
Ждать долго не пришлось. Входили и выходили разные люди, потом вышли двое: какой-то долговязый тип и женщина в желтом платье цвета подсолнуха. Нилс сразу узнал Бригиту в ее ярком платье. Оказалось, что к этому он все же не вполне готов, иначе как же объяснить, что при виде жены с любовником у Нилса вдруг резко потемнело в глазах, будто кто-то, дурачась, напялил ему мешок на голову?
Нилс потряс головой и увидел опять, слишком даже ясно увидел женщину в желтом платье и долговязого мужчину с ней рядом. Они уходили, взявшись за руки, ничуть не стесняясь, — средь бела дня, на глазах у людей взявшись за руки и прижавшись друг к другу.
Нилс сидел и смотрел вслед жене и ее любовнику. У него не было сил шевельнуться и следовать за ними; наверно, нужно было это сделать, но он не мог, он только сидел и смотрел. Желтое платье… Материю для этого платья Нилс купил прошлой зимой. Он ничего не понимал в тканях, зашел в магазин, там ему просто бросился в глаза и сразу понравился солнечно-желтый шелк. Спросил продавщицу, сколько такого материала нужно на женское платье, и ужасно сконфузился, когда продавщица кокетливо осыпала его всевозможными вопросами; на какое платье, с коротким или длинным рукавом, какого роста женщина? Курам на смех! Что же, он должен был измерить ее по сантиметрам! В конце концов Нилс купил три метра яркого шелка, принес домой маленький сверток и вместо того, чтобы отдать его в руки жене, положил перед зеркалом; Бригита любила охорашиваться перед зеркалом, накручивая волосы на какие-то пластмассовые трубочки, пудрясь или крася губы. А теперь Бригита…
Черт, ну зачем ему думать о проклятом желтом платье! Точно это так уж важно, что жена бежит к своему хахалю именно в том платье, которое подарил ей Нилс? Не только платье, а и тело Бригиты теперь на глазах у всего города лапает тот, тощий, длинный, скользкий угорь с малюсенькой головкой…
Так-так! Значит, Нилсу все-таки суждено узнать обо всем последним, когда город давно уже знает, что да как, — об этом позаботилась Бригита, его жена…
Что-то ткнулось в колени Нилса, он вздрогнул. Маленькая, слишком тепло укутанная девочка стояла перед Нилсом с одуванчиком в руке, толкала его колено.
— Ну? Тебе чего, малявка?
— Ничего. Я не малявка. Я большая. А почему ты такой грустный?
— Ничего я не грустный! Ну, топай себе, топай дальше!
Глядя исподлобья, девочка топталась перед Нилсом. Насилу вытащила из сжатого кулачка смятый одуванчик, положила его Нилсу на колени, потом ускакала на одной ножке.
Нилс вертел одуванчик в пальцах, совсем обалдев, и ему казалось, что он покраснел, как рак. Он спрятал в карман одуванчик, встал и пошел большими шагами, толком еще не зная, куда. Посмотрел на дверь ателье, и ему пришло в голову: «Нет, не пойду отсюда, хочу еще поглядеть на этого петрушку».
Нилс остановился неподалеку от ателье у киоска, где продавали воды. «Тут я могу стоять, — решил он. — Долговязый не знает меня, а я-то его сразу узнаю».
Он глядел на витрину киоска, на бутылки с фруктовой водой. Под ложечкой жгло все так же, надо бы выпить холодного. Нилс взял фруктовой воды, влил в горло прямо из бутылки, но это не освежило его, внутри горело по-прежнему. «Э, была бы сейчас зима, я бы наверно жрал лед и снег горстями», — подумал Нилс. Обтер рот ладонью и как раз увидел возвращавшегося фотографа.
Нилс смотрел и смотрел, немного подавшись вперед, будто изготовясь к прыжку: «Так вот ты какой! А? Из-за таких, стало быть, женщины теряют стыд и честь и ведут себя, как суки? А? Пижон, ничего не скажешь… Тощий, головка маленькая, как у миноги или угря, в точности… А морда! Черт, и что бабы находят в таких вот кукольных мордочках? Щечки-то, щечки… как намалеванные… Губки пухлые… Тьфу ты! Наверно, конфетки сосет тайком… И Бригита с таким…»
Невидимый тупоумный шутник, кажется, опять напялил мешок Нилсу на голову — любовник Бригиты исчез, вообще все исчезло с глаз, осталось лишь чисто физическое побуждение: броситься вперед и вцепиться долговязому в горло.
Нилс сам не понял, как устоял перед этим побуждением. Когда он пришел в себя, оказалось, что ничего не произошло и он не тронулся с места, только чуть подался вперед и сжал кулаки.
Нилс пошел с площади. Внутри все горело и пересохло, губы тоже были сухие, он их облизывал и удивлялся горькому вкусу во рту. Ах, вот оно что: ребенок почему-то пожалел чужого дядю, подарил одуванчик, и Нилс мял, мял его, а потом вытирал рот ладонью…
— Куда же он теперь так спешит? Домой? Разве есть еще у него где-то дом? Именно его дом Бригита со своим розовощеким пижоном превратила в…
Нет, все-таки Нилс пойдет туда, в их логово! И с почетом встретит там обоих.
Он зашел в магазин, взял две бутылки водки. Подумал. Купил еще колбасы, хлеба, усмехнулся и попросил отвесить полкило леденцов. Потом медленно отправился к своему бывшему дому. Времени до вечера достаточно, торопиться было некуда.
Во двор дома Нилс прокрался, как вор, стараясь не глядеть в окна соседнего дома, чтобы не увидеть там чье-нибудь знакомое, любопытное лицо. Ему было гадко, будто не Бригита с любовником, а он сам сделал какую-то подлость.
Дверь Нилс отпер своим ключом, вошел. Невольно покосился на кровать Бригиты, почему-то удивился, что она аккуратно застлана. Неужели он подсознательно ожидал, что кровать, на которой развратная жена спит с любовником, будет в прямом смысле нечистой — разрытой, неприбранной? Потешная мысль!
В кухне на столе он увидел две кружки и две тарелки. В таком виде оставался обычно стол после того, как они с женой завтракали и потом уходили на работу. Две тарелки, две кружки…
Именно эти две тарелки и кружки разозлили Нилса всего больше, просто убили его; он долго стоял у стола как в беспамятстве, тупо уставясь на неубранную посуду. Казалось бы, что особенного, этого надо было ожидать, если уж жена… Тем не менее, чувство обиды только теперь разгорелось в полную силу. Ведь надо же — ту же тарелку и ту же кружку, и на то же место, куда ставила Нилсу! И он сидел тут же… против Бригиты… Ну, нет, этого Нилс им не простит!
Нилс не оставил водку и другие свои покупки на кухне, он вообще не мог больше находиться там, у стола, накрытого на двоих. Он взял ключ от гаража, висевший на гвозде в прихожей, и вышел.
Когда Нилс строил гараж, он надеялся обзавестись машиной, но годы шли, машины не было, и гаражом пользовались как мастерской и кладовкой для хозяйственной утвари. Предусмотренная для ремонта машины яма в цементном полу оказалась лишней, мешала; Нилс собирался замуровать ее, запасся нужными материалами, но сделать пока ничего не ус тел. Яма была прикрыта лишь длинными досками.
«Черт возьми, — думал Нилс, — да неужели я так и оставлю им все это, а сам уберусь, поджав хвост, как побитая собака? Может быть, даже наверняка, этот лопоухий красавчик и не подумает замуровывать яму в полу, он-то уж точно купит машину…»
Ничего не было ясно, и ни о чем не хотелось думать; мысли его напоминали ему самому ошметки тумана, разодранного ветром, такими бессвязными они были.
Нилс спохватился, что все еще держит под мышкой свои покупки: огляделся, освободил от хлама верстак, поставил бутылки, положил остальное. На полке стояло несколько перевернутых стаканов, их сюда убрала Бригита, она признавала только фарфоровые чашки. Нилс обтер стаканы, поставил и их на верстак. Сел на чурбачок, откупорил бутылку, налил полный стакан, выпил, закусил хлебом с колбасой. «Гляди-ка, — подумал он, — водка-то получше фруктовой воды гасит жжение под ложечкой, хоть сама обжигает… Недаром говорится — клин клином вышибают…»
Выпив, Нилс положил руки на верстак, оперся на них подбородком и прикрыл глаза. На душе внезапно полегчало, все страшное и непостижимое отошло, на него даже дремота напала. Оно и неудивительно, Нилс не уснул в эту ночь даже на полчасика…
…Во сне Бригита не изменила мужу. Во сне она была точь-в-точь такая же, как в те времена, когда Нилс сделал ей предложение: строптивая, легкомысленная и восторженная, но порядочная девушка, с ясными глазами, глубокими и прозрачными, как чистая вода.
Сон перенес Нилса вместе с Бригитой на окраину Калниене, к реке. Только что зашло солнце, Нилс и Бригита сидели в густой траве на берегу и смотрели, как от реки поднимается туман, медленно растекается по заливным лугам, где стояли стога сена. Подножия стогов тонули в тумане, и круглые их верхушки, казалось, плыли по воздуху, как гнезда аистов, как маленькие острова. Вечер был прекрасный и был бы еще лучше, если бы Бригита все время не дурачилась, не скакала бы вокруг и не трещала бы без умолку. Бригита вообще была болтушкой и непоседой; Нилса это иногда смешило, а иногда и раздражало, утомляло. Вот и сейчас: набрала комков земли и знай швыряет их в реку, только брызги летят, будто ей во что бы то ни стало нужно распугать рыбу, спугнуть вечернюю тишину…
— Бригита, — наконец не выдерживает Нилс, — ну хватит тебе! Посидела бы со мной рядом, помолчала!
— Молчать! Все молчать да молчать! Мы еще не покойники, Нилс, почему же нам молчать? А я как раз решила тебя попросить — подари мне «Спидолу»!
— Транзистор? Еще чего не хватало! Ты же его будешь повсюду таскать с собой.
— Ну и что? Нельзя? Ах, да, ты же музыку не любишь.
— Люблю. Только не всегда. И в меру.
— А я — без всякой меры!
— Тогда ты зря вышла за меня замуж. Вышла бы лучше за одного из тех музыколюбов, которые крутят свою шарманку и когда спят, и когда едят, и когда бродят по улицам…
— Крутят шарманку? Что за выражение! А у Марты тоже «Спидола» есть. Только ей не муж купил, а любовник, представляешь? Ужас! Вот уж форменная…
— Как так — форменная?
— Ну что ты, точно не понимаешь? Обманывает мужа у всех на глазах. Такого хорошего мужа! Хотя и он — балда!
— Как так — балда?
— Заладил — как так, как так! А что ж он позволяет водить себя за нос?
…Нилс встрепенулся, одурело посмотрел вокруг. Понял — сон. Марта? Что еще за Марта? Он не знал никакой Марты, а вот Бригита… Действительность возвращалась к нему во всей своей беспощадности. Хотелось крикнуть, нет — зарычать, как рычит медведь. Бить все вокруг, крушить, ломать. Все крушить!
Тени-то уже какие длинные… Неужто скоро вечер? А он тут дрыхнет себе… Те двое, может, уже приходили, увидали его и скрылись… Он взглянул на часы: нет, Бригита кончает работу только через двадцать минут…
Нилс хлебнул еще водки, затворил дверь гаража. Сидел и ждал, стараясь ни о чем не думать. Меньше всего о Бригите, только что увиденной во сне. Сейчас они явятся, голубчики! И тогда…
Нилс не знал, что он тогда сделает и что будет. Сидел, не думал, ждал.
Шаги во дворе послышались нескоро. Это не были шаги Бригиты, шел мужчина.
Нилс поглядел в окошечко. Длинная, тощая фигура стояла перед дверью дома. Он, мерзавец! Не стал звонить, подергал дверь, — не открывается: Нилс перед тем запер ее, а Бригита, видно, еще не приходила. Длинный еще раз подергал дверь: заперта… Тогда он пошел к другому входу, через веранду.
Нилс схватил его в то мгновенье, когда любовник Бригиты вставлял ключ в дверь.
— Ворюга! Стой! Попробуй пикни!
Нилс держал Витолда Стабулниека за шиворот и слегка встряхивал. Тот не кричал, наверно, понял, в чем дело, пытался вырваться, но не особенно энергично.
— Так, — сказал Нилс, — так, так, розовенький ты мой бутончик. Ждал я тебя и дождался. Вроде пора нам и познакомиться.
— Вы муж Бригиты?
— Он самый. А ты полюбовничек.
— Зачем вы употребляете такие вульгарные выражения?
— Э? Вульгарные выражения?.. Что же мы, однако, на дворе торчим? Может, пригласишь меня зайти, раз уж ты под этой крышей угнездился?
— Это, смотря как… Вы же хозяин этого дома!
— Хозяин, говоришь? Коли так, пошли в гараж… Так… давай заходи! Давай!
— Да… То есть… Отпустите, пожалуйста, мой воротник! Поговорим, как люди, если…
— Люди? Тут людей нет. Ты не человек. И я тоже. Для тебя я не человек! Давай, давай, не рыпайся!
Нилс втолкнул в гараж багрового от унижения и недоброго предчувствия Витолда. Пошел к верстаку. Молча налил два полных стакана водки, посмотрел на Витолда — и чуть не присвистнул: «Да он же трус! Трус, каких свет не видел! От страха глаза на лоб повылезли…»
— Эй! — загремел Нилс. — Чего это у тебя щеки разгорелись, я ж тебя еще по ним не отхлестал?
Витолд пожал плечами, глянул на дверь.
— На дверь не косись! — приказал Нилс. — Держи стакан! Пей! За знакомство.
Нилс залпом выпил и смотрел, как Витолд поднял стакан, захлебываясь глотнул несколько раз, сморщился и хотел поставить стакан обратно.
— Не кривляйся! — заорал Нилс. — Пей до дна! Закусить тоже дам. Ты, по-моему, сладенькое любишь… — Нилс придвинул к нему кулек с монпансье. — Ешь! Чего давишься?
Витолд закашлялся, насилу допив водку. Взял конфетку из кулька, пробормотал:
— Сп-пасибо.
— Давай закусывай, не стесняйся.
Нилс стоял перед дверью и уплетал хлеб с колбасой. Витолд у верстака хрустел леденцами.
«Слушается… Раскис — стоило только тронуть! Ну, не представлял я, что он уж такая сопля, — удивлялся Нилс. — А ну-ка я его…»
Подступив на шаг, Нилс спросил:
— А тебе нечего мне сказать?
— Я, конечно… когда придет Бригита… хотел бы… поговорить…
— Нет! Двум мужчинам с одной бабой говорить не о чем. И откуда ты знаешь, что она еще не пришла?
— Почему же она… Почему же вы…
— Ты мне не выкай! Если спишь с моей женой, должен мне тоже говорить ты! Ты же у меня теперь… вроде, вторая смена либо напарник…
— Что вы… ты… сделали?
— С женой-то? А что с потаскухами делать, как по-твоему? («Ну, теперь-то он, наконец, кинется на меня, не даст же он мне обзывать Бригиту такими-то словами!»)
Витолд молчал, без того багровые щеки стали почти фиолетовыми, глаза бегали, красные пятна выступили даже на подбородке и шее.
Нилс прищурился. Злость и отвращение росли, начинали душить его: «Не тут-то было! Этот не кинется, защищать Бригиту не будет. Неужели бывают такие на свете?!» И он продолжал:
— Если не знаешь, могу тебя просветить: потаскух бьют. Смертным боем. Пока не выбьют дурь.
— Как вы можете! Это варварство… Дикость…
— Как я могу? Дикость? Да ну? А ты как мог? Ты?
— Я понимаю, вы нас наказываете, но…
— Зубы не заговаривай! Говори прямо!
— Разве мы виноваты, что любим друг друга?
— Да ну? Первый раз слышу. Она мне об этом и не заикалась.
— Может быть, она вас боится… Но мы же с ней договорились, что она возьмет развод… Потому что мы не можем…
— Гляди-ка! Получается, что я в собственном доме — лишний? Вы договорились? А ты не считаешь ли, что об этом надо было договариваться и со мной? В первую очередь?
— Мы…
— Я не знаю, что — вы. Зато весь город знает, что в мой дом, к моей жене забрался вор. Я это узнал последним. Случайно.
— Мы не виноваты, что не можем жить друг без друга.
— Снова-здорово! Значит, ты любишь Бригиту?
— Да.
— Так! А она — моя жена. Ты, значит, задумал ее у меня отнять. Так я тебя понял?
— Я… Да разве… Она сама… не хочет оставаться… с вами…
— Этого она мне не говорила. Ну, так вот: добром я тебе Бригиту не отдам. Будешь ты драться за нее?
— То есть как… что вы имеете в виду?
— Будешь ты биться со мной за нее? Как — биться? Очень просто: не на жизнь, а на смерть. Дошло?
— Я все-таки вас не понимаю… У нас двадцатый век.
Нилс не сводил глаз с Витолда. Он попал в точку: красавчик весь съежился, когда Нилс упомянул о смерти. Красавчик в отчаянии поглядывал на дверь. Красавчика знобит. Тем хуже для него!
— Двадцатый век! Да ну! У меня в доме такой век, какой мне нравится.
— Но такие вопросы… в наши дни разрешает суд.
— Суд? А на фига? Скажешь, Бригита подавала на развод?
— Еще нет, потому что мы…
— Ну так чего же трепаться про суд! Я здесь — суд. Один из нас тут лишний. Будешь биться?
— Это как?
— Я же сказал. Не доходит? Придется тебя просветить. Отойди! — Нилс отпихнул ногой одну из досок, прикрывавших яму. — Гляди-ка сюда! Видел? Яма.
Витолд весь одеревенел, глядя то на щель между досок, то на Нилса.
— Вы сошли с ума! — пробормотал он.
Нилс прищурился.
— Ты думаешь? Сейчас увидишь, до чего разумно я рассуждаю. Мы будем биться. Тот, кто останется жив, спихнет того, кто будет ухлопан, в эту яму. И замурует ее. Я уже давно собирался это сделать. Замуровать, то есть. Вон, в углу, лежат кирпичи, щебень, мешки с цементом, Кувырк! Кто дал дуба, того — в яму. Сначала засыпать песочком, утоптать. А после замуровать могилку и сравнять с полом. Цементом залить. Тихо-мирно. И все. Через день-два никто не догадается, что тут была яма. Дошло?
— Вы с ума сошли!
— На дверь глаза зря таращишь. От сумасшедшего тем более не улизнешь! — Нилс запер дверь, сунул ключ в карман.
Сумерки сгущались, окошко в гараже было маленькое. Стало совсем темно. Нилс слышал дыхание Витолда, напоминавшее всхлипы. Когда глаза свыклись с темнотой, Нилс увидел Витолда, прижавшегося к стене за верстаком.
— Чего ты к стене липнешь! — вскинулся Нилс. — Тоже мне пластырь! Сейчас будем драться.
— Вы… с ума… сошли…
— Да ну? Если драться за женщину, которую любишь, значит — сойти с ума, тогда — пожалуй. — Нилс нащупал выключатель. Под потолком загорелась лампочка. — Не вздумай вякать! Соседи далеко, все равно не услышат. А я тебя, коли что, безо всяких придушу. Как кролика. Ну, ну, не дергайся. Лучше приготовься к бою. Съешь еще конфетку, сладкое от нервов помогает… А каким оружием будем биться? Э, вот история — ни шпаг, ни пистолетов у меня нет. Ничего, оружия хватит! Предоставляю тебе выбор. Вот два топора. Два молотка. Целая куча клещей и стамесок… Ну?
— Вы-ы…
— А? Может остановимся на лопатах? Постой! А вот два длинных болта, как раз по руке. Держи!
Он протянул Витолду длинный болт. Витолд взял его, но болт тут же выскользнул и грохнулся на пол. Нилс глянул Витолду в лицо и равнодушно подивился вслух:
— Белый, как штукатурка. А у тебя были такие румяные щечки. — Он продолжал рыться в инструментах, бормоча: — Пилы?.. Э, пилы не годятся. Больше нет ничего. Ну, обойдемся тем, что под рукой. Выбирай!
— Вы-ы…
— Я? Ладно, это можно. Я — за лопаты.
Нилс взял лопату, другую подал Витолду. Витолд не протянул руку, он, все так же прижимаясь к стене, отступал в сторону двери.
— Вы не смеете! Вы не имеете права заставлять меня драться!
— Нет, ты будешь драться, гад! Не станешь драться, я тебя все равно прикончу. Один из нас тут лишний. — Нилс уже не кричал, а шипел, медленно, медленно приближаясь к Витолду. — Бери лопату! На!
Витолд взял лопату одной рукой. Лопата качнулась, тогда он подхватил ее и другой рукой и кое-как удержал, вернее, оперся на нее.
Нилсу стало противно смотреть на отвисшую челюсть и выпученные глаза соперника, он отвернулся.
— Считаю до трех. Услышишь три — бей! Если не ударишь — себя вини, следующий удар за мной, и тут уж… Ра-аз, два-а…
Витолд рухнул на пол, стукнувшись головой о ножку верстака.
— Нет! — прохрипел он. — Я отказываюсь. Отказываюсь от всего. Честное слово! Вы не смеете!
Нилс не верил своим ушам. Он пнул ногой лежащую на полу живую груду:
— Что ты сказал? Что? Повтори!
— Я отказываюсь. От всего.
— От Бригиты ты отказываешься, что ли?
— От всего! От всего! Честное слово!
На миг злоба, смертельная ненависть пересилили отвращение. Нилс вздернул кверху бессильное, мягкое, будто бескостное тело, и двинул кулаком. Раз. Еще и еще раз. Больше он не мог. Омерзение опять подступило к горлу, душило, сковывало. Нилс отпустил Витолда, снова рухнувшего на пол. Брезгливо отступил к стене. И Бригита — с таким вот!.. Сейчас эта мысль даже не внушала злобы, Нилсу захотелось распахнуть дверь и выбежать вон. Он шагнул к выходу.
Казалось, отступление Нилса придало какую-то надежду человеку, трясшемуся от ужаса. Витолд сел и всхлипнул:
— Отказываюсь… Если бы я знал… Я бы не пришел сюда, не связывался бы с ней, честное слово, ни за что не связывался бы, но она ведь…
Нилс прислушался, Остановился, бездумно повторил:
— Она? Значит это она тебя завлекла и соблазнила, — а? Она… Ха-ха-ха…
Это было не только отвратительно, но и до ужаса нелепо. Нилс затрясся в припадке смеха:
— Она… Ха-ха-ха-ха…
Смех оборвался так же неожиданно, как напал на него.
— Тьфу ты, — выдохнул Нилс. Сплюнул, подумал и продолжал: — Ладно. Я тебя не убью, мразь, если ты повторишь это при Бригите.
— Честное слово!
— Обойдемся без этого! Какая там у тебя честь!
Дольше невозможно было выдержать. Нилс отпер дверь, присел на пороге. В гараже, за его спиной, не было слышно ни малейшего шороха.
Нилс встрепенулся, услыхав, наконец, шаги Бригиты. Он узнал их: быстрые, упругие. Каждый шаг казался сейчас Нилсу ударом молота, отдавался в мозгу, разжигая заглохшую было ярость.
Бригита остановилась в нескольких шагах — фигура Нилса отчетливо выделялась в освещенном четырехугольнике открытой двери.
— Нилс! Это ты…
— Я. Подходи, не бойся!
Бригита подошла. Нилс кивнул через плечо.
— Полюбуйся!
— Витолд!.. — Тихо вскрикнув, Бригита метнулась в гараж мимо Нилса. Там, прислонившись спиной к верстаку, прижав колени к животу, сидел на полу Витолд. Он взглянул на Бригиту безумными, чужими глазами, опустил их и больше не подымал.
Нилс встал, равнодушно заглянул в гараж. Он вдруг потерял всякий интерес к Витолду.
— Зверь! Что ты сделал?!. — вскричала Бригита.
— Молчи! — отчеканил с расстановкой Нилс. — И не подходи к нему! Убью!
Бригита повернулась к Нилсу, ее глаза горели зеленым огнем.
— Бей! Убивай! Убить ты нас можешь, но разлучить не можешь! И прежде, чем убить его, убей меня! Ну, чего же ты!
Нилс опять захлебнулся смехом, почти не дававшим ему говорить.
— Ха-ха-ха-ха… Вот оно что! Значит, из вас двоих ты… Ха-ха-ха… драться будешь! Смотри, пальцем в небо не попади! Может это дерьмо не стоит того? Эй, ты! Говори! Ну? Давай, говори!
Витолд не взглянул на Бригиту. И на Нилса тоже. Он только произнес:
— Я… вынужден от тебя, Бригита… отказаться. Я отказываюсь.
— Витолд! Вит, что ты говоришь?
— Могу тебя просветить, — ответил за него Нилс. — Этот твой только что заявил мне, что в ваших делишках любовных виновата только ты. Что ты его сюда завлекла. Соблазнила. Ну-ка, мразь? Сказал это или нет?
— Сказал, — деревянно повторил Витолд.
— Я-то предложил ему биться за тебя. Он — ни в какую! Отказался. И от боя и от тебя. Эй, ты, так я говорю или не так?
— Так, — подтвердил Витолд.
— Так, — повторил Нилс, — теперь, значит… ну-ка, Бригита, соблазняй-ка его опять на здоровье, если еще… охота не прошла!..
Бригита во все глаза глядела на Нилса, прижав к груди сжатые кулаки.
— А ты? Что ты теперь будешь делать, Нилс?
Муж не ответил, подошел к колодцу. В траве стояло ведро с водой. Нилс сунул в него руки и стал с ожесточением тереть одну о другую, не глядя на Бригиту, которая вышла из гаража и остановилась неподалеку.
Нилс вытер руки о штаны, направился к калитке. Бригита шагнула за ним.
— Нилс, — окликнула она, — Нилс! Ты не можешь уйти так. Хоть попрощайся, Нилс!
— Попрощаться я еще успею, мой поезд отправляется после двенадцати. Пошла к своему…
Нилс закрыл за собой калитку, Бригита повернула к дому, не глядя на светлое пятно двери гаража. Дорогу ей заступил Витолд.
— Бригита!
— Убирайся!
— Бригита, дорогая, ты не имеешь права! Ты не знаешь…
— …что ты от меня отказался? Что я тебя завлекла? Что ты меня предал? Знаю. Трусы всегда предают.
Голос у нее был беззвучный, но отчетливый. Лица ее Витолд разглядеть не мог в темноте.
— Бригита, будь человеком! Я тебя умоляю! Пойми, это же зверь, варвар, чудовище…
Бригита проговорила все так же тихо и отчетливо:
— Не смей говорить о Нилсе!
— Так же нельзя, Бригита, это невозможно! Даже приговоренных к смерти не лишают права оправдаться.
Тот же неторопливый голос:
— Но не предателей. Ты меня предал и продал… Трясясь за свою шкуру… Да?
— Легко осуждать! От сумасшедших можно избавиться только по-хорошему, будто не знаешь? А он…
Бригита протянула еще медленнее:
— Хватит! Если ты еще когда-нибудь сделаешь шаг… полшага в мою сторону…
— Бригита, умоляю тебя! Бред какой-то, сплошное безумие! Умоляю тебя на коленях — выслушай меня. Выслушай, а потом суди!
— В последний раз: убирайся вон!
— Бригита…
Она плюнула Витолду прямо в лицо.
Нилс вернулся нескоро. В гараже все горел свет, дверь была открыта. Нилс знал, что там уже никого нет. Зашел в гараж, взял с верстака непочатую бутылку водки, погасил свет и пошел в дом. И здесь дверь была оставлена открытой. Он вошел. В прихожей горел свет, в остальных комнатах было темно.
Бригита сидела в темноте на кровати. Услышала шаги Нилса, подумала: «Теперь он меня убьет. А мне все равно. Весь мир рухнул. И мне все равно. Я даже хочу умереть. Мне все равно…»
Нилс прошел в кухню, зажег свет. На столе по-прежнему стояли две тарелки и две кружки.
Он подошел и смахнул их на пол. Загнал сапогом осколки покрупнее под стол, поставил на стол бутылку.
В дверях показалась Бригита. Нилс бросил на нее короткий взгляд. Отвернулся.
— Нилс, — сказала Бригита, подходя, — ты даже взглянуть на меня не можешь? Ты так ненавидишь меня?
— Молчи!
— Нет! Буду говорить. Я должна все сказать! Ты, наверно, считаешь меня шлюхой, да?
— Молчи!
— Не буду я молчать! Ты меня никогда не простишь?
— Нет!
— Значит, я тебе не совсем безразлична. Ой, Нилс, Нилс! Это что, водка? Налей мне стакан, скорее налей, иначе мне невмоготу… Ну, наливай!
Нилс откупорил водку, наполнил оба стакана, поданных женой. Они выпили.
— Сразу… полегчало. Дай мне сказать! Я не могу. Всему конец… Тебе надо было… Ты хотел его убить?
— Если б хотел, он бы давно уже…
— Тебе надо было его убить! Тебе на-до бы-ло!
Нилс, прищурившись, смотрел на ее губы. Он переспросил:
— Надо было? Что ты такое говоришь?
Нилс все еще пристально смотрел ей в лицо. Он даже немного налег грудью на край стола. Бригите трудно было заговорить под этим тяжелым взглядом.
— Почему ты так нехорошо смотришь, даже мурашки по спине… Нилс…
Он потянулся за бутылкой, налил себе второй стакан.
— Не пей натощак, погоди, Нилс! Я приготовлю поесть. Я сейчас.
Она вскочила, принялась хозяйничать. Нарезала копченую грудинку, поставила жарить. Осколки разбитой посуды хрустели под ее туфлями, пока она хлопотала у стола и у газовой плиты. Бригита посмотрела на Нилса, заметила, что он морщится, будто не она, а он ходит по хрустящим осколкам. Босиком ходит. И ногам больно. Бригита схватила щетку, замела осколки в угол. Потом они поели и допили оставшуюся водку.
Нилс посмотрел на ручные часы.
— Ты вправду сейчас уедешь, Нилс?
— Да, я уеду.
— Посмотри на меня. Зачем ты так уставился на плиту, на пламя? Что ты там увидел, Нилс?
Он молчал, она заговорила опять:
— Ты же… вернешься, Нилс?
— Не знаю.
— И ты сможешь вообще никогда больше не вернуться?
— Смогу.
— И забыть меня? Совсем забыть?
— Замолчи ты наконец!
Он встал, оттолкнул стул, на котором сидел. Закурил, вышел в комнату. Бригита пошла за ним, прижимая ладонь ко лбу. У нее разболелась голова.
Нилс что-то искал в ящике стола. В зубах у него дымилась папироса.
Бригита села на кровать. Потерла лоб. Нилс вышел в другую комнату. И там он искал что-то на книжной полке. Нилс… он уезжает… И это сейчас было Бригите безразлично. Мир рухнул уже давно. Целую вечность тому назад.
Бригита быстро разделась, залезла под одеяло, свернулась калачиком. Ее била дрожь, хотя в комнате было тепло. И болела, все сильнее болела голова.
Нилс, не глядя на нее, вышел из другой комнаты. Бригита тихо заговорила:
— Нилс, я не смогу уснуть. Дай мне, пожалуйста, снотворное! Барбамил. В аптечке на кухне, ну, помнишь, ты принимал, когда болел и не мог спать… И воды…
Нилс принес барбамил и воду. Поставил на ночной столик. Пошел к дверям.
— Нилс, ты уходишь? Нилс… Ты не ответил… Почему ты смотришь на меня так странно, Нилс? Ну, иди… Я больше не встану, меня лихорадит… Запрешь дверь, у тебя же есть ключ… А мой повесь в прихожей на гвоздик, как всегда… Нилс…
Стоя в дверях, Нилс закурил вторую папиросу, повернулся и вышел, сжав кулаки и сунув их в карман.
Оттомар Трушелис встал спозаранок, оделся, вышел во двор, поглядел: в доме Нилса Леи было темно, окна затворены. «Ну, конечно, спят, и неудивительно, вчера у них свет горел до полночи, там, наверно, такой тарарам был, что ой-ой-ой… Помирились, наверно, отдыхают теперь. Хорошо, если б помирились», — подумал Трушелис и решил подождать. Обычно соседи вставали около шести, а было уже половина седьмого. Что ж… Ночью дождь сильный был, в такую погоду крепче спится…
Трушелис задумал провести электричество в свой сарай и хлевушку, а Нилс обещал ему раздобыть кабель, как только приедет на денек в Калниене. Вчера Трушелис видел, что Нилс приехал, а еще приходил тот фотограф, с которым спуталась его жена. «Ясно, эта балаболка Бригита заслужила трепку. Чуть мухе из дома, у нее уж, готово дело, заместитель!.. Да так нахально, ничуть не скрываясь, живет с ним! Кто бы подумал? Раньше-то они с Нилсом вроде ладили, а тут вдруг…»
С тех пор, как ближние и дальние соседи по Длинной улице стали чесать языки об амурных делишках беспутной жены Нилса Леи, да и Трушелис сам не раз видел Бригиту на улице рядом с любовником, он иногда крепко задумывался насчет женского легкомыслия и непостоянства. Раз уж они такие… Трушелис стал даже подозрительно посматривать на свою жену, толстушку Зайгу. Поди знай, что у бабы на уме! Раз уж Бригита Лея обманывает своего мужа, такого молодца, то может ли быть уверенным в себе Трушелис, мужчина далеко не такой статный и видный, как Нилс? А ведь работая шофером на дальних рейсах, Трушелис частенько оставлял Зайгу одну дома…
Он опять поглядел на соседский дом. Что во дворе, что внутри все еще пусто и тихо, хотя часы показывали четверть восьмого. Делать нечего, придется сходить туда, спросить Нилса, достал ли он кабель. Трушелису пора ехать в центр. Уж не такая рань, чтоб неудобно было тревожить, тем более, что Бригите тоже пора на работу.
Трушелис пошел к соседям, поднялся на крыльцо, потоптался. В доме ни гу-гу. Он постучался. Тишина. И — нет, это ему не померещилось — около двери ударил в нос запах газа…
Трушелис оторопел, постучал громче. Стало жутко. Он заглянул в замочную скважину, ключа в двери не было, зато газом шибануло еще сильнее. Тут что-то было неладно! Трушелис уже изо всех сил колотил в дверь кулаком. Ушли, забыли выключить газ? Или… Нет, надо сейчас же выяснить, не случилось ли что-нибудь страшное!
Трушелис перестал стучать, быстренько обежал вокруг дома, остановился перед окном комнаты, служившей спальней. Нижнюю часть окна прикрывала занавеска, а до верхней Трушелис не мог дотянуться. Беспомощно огляделся, вернулся во двор, увидал у колодца бочку, налитую водой до половины. Трушелис опрокинул бочку, подтащил ее к окну, поставил кверху дном и вскарабкался на нее. Заглянул в окно…
И тогда ему стало ясно, что впрямь случилась беда: на кровати кто-то лежал. Больше не мешкая ни секунды, Трушелис спрыгнул с бочки, выбил палкой стекло. Оттуда сейчас же поползла густая, едкая вонь. Трушелис просунул руку, рванул щеколду, распахнул окно. Отвернулся, глотнул побольше воздуха и прыгнул туда, в наполненную удушьем комнату.
На кровати лежала Бригита. Трушелис взял женщину на руки вместе с одеялом, понес к окну, кое-как выбрался наружу со своей тяжелой ношей. Жадно глотая свежий воздух, посмотрел на Бригиту: голова и руки у нее свесились, тело было бессильно тяжелым — у Трушелиса почти не оставалось сомнений в том, что женщина мертва.
Он озирался в отчаянии — трава была мокрая после дождя, и он отнес Бригиту на крыльцо, положил на скамью. Прижался ухом к груди — ни звука, тело было закоченелым, холодным. Трушелис вспотел от ужаса. А где же Нилс? В доме его не было — Трушелис заглянул и в другие комнаты. Раздумывать было некогда, Трушелис побежал к соседу, у которого дома был телефон, и вызвал «скорую помощь».
Услыхав, о чем Трушелис сообщает по телефону, сосед благоразумно заметил:
— Тогда и в милицию звони. Тут явно что-то неладно.
— Конечно же, неладно, — согласился Трушелис, позвонил в милицию. Рассказал обо всем, дал адрес.
— А сам-то Лея где? — поинтересовался сосед, но Трушелис только отмахнулся.
— После, после расскажу все, что знаю, сейчас бегу. — Трушелис кинулся обратно. Не успел он добраться до дома Леи, как услышал пронзительный вой сирены «скорой помощи». «Скорая» явилась на редкость быстро. Машина остановилась у садовой калитки, выскочил врач и санитары с носилками. Трушелис проводил их до крыльца и уже не смотрел, что делают там люди в белых халатах, ему стало дурно. Из открытого окна все шел запах газа. Влезть, закрыть газ? Нет уж, теперь пусть распоряжается милиция, он свой долг выполнил и больше ни во что вмешиваться не станет, пойдет домой…
Уйти Трушелис все же не успел — подоспела и милицейская машина. Работники милиции велели Трушелису подождать и запретили ходить вокруг дома. Зато сами носились взад-вперед по мокрым дорожкам, излазили весь участок, некоторые влезли в окно. Один был с фотоаппаратом, другой — с какими-то инструментами, о назначении которых Трушелис не имел понятия. Его подробно расспросили — в котором часу и зачем он пришел к Леям, как догадался, что у них не все в порядке, каким образом заглянул в окно и увидал, что в комнате кто-то есть. При этом у Трушелиса создалось впечатление, что милицейские слушают его с недоверием, поскольку они записали не только его слова, но также фамилию и адрес. Он уже сердился на себя — зачем впутался в эту историю. Если Бригиту Лею вернут к жизни, тогда еще ничего, а если, не дай бог, она умерла, то он зря потерял это утро: одни неприятности, а вдобавок еще расспросы милиционеров, похоже, они заподозрили, что и Трушелис сыграл какую-то роль в несчастье, случившемся в доме Леи…
Тем временем медики кончили суетиться вокруг Бригиты и о чем-то заговорили с милиционерами. Насколько мог уловить Трушелис издали, речь шла о том, что спасти жену Нилса не удалось…
Вскоре машина «Скорой помощи» уехала, не взяв Бригиту Лею. На улице у калитки уже собрались зеваки, милиционеры уговаривали их разойтись. Наконец, разрешили уйти Трушелису тоже, и он повиновался с величайшей охотой.
Вскоре к дому Леи подъехала еще машина, и вышедшие из нее люди собрались во дворе.
Среди приехавших был следователь прокуратуры Берт Адамсон, щеголевато одетый молодой человек. У него были темные, мягкие и гладкие волосы, узкое лицо, острый подбородок. Глаза вроде бы слишком серьезные для молодого лица, чуть ли не мрачные глаза.
Адамсон говорил мало, вел себя сдержанно, казалось, ничем особенно не интересовался, ходил по участку не спеша, держась очень прямо, осматривал хорошо ухоженный фруктовый сад.
Наконец, Берт Адамсон подошел к крыльцу, где на деревянной скамье лежала мертвая хозяйка дома. Милиционер, стоявший рядом, молча приподнял одеяло, открывая голову женщины. Следователь приготовился увидеть черты, искаженные предсмертной судорогой, поэтому удивился — у Бригиты Леи было такое лицо, словно она крепко спит и видит хороший сон: уголки рта чуть-чуть поднялись, будто она улыбалась.
«Где-то я видел это лицо, — подумал Берт Адамсон. — Где? Собственно, нечего гадать… Калниене городок небольшой, за два прожитых здесь года я наверняка хоть по разу встретился с каждым из его жителей. Красивое лицо… Молодая… Погибнуть такой молодой, красивой… Она должна была быть счастливой… Самоубийство? Какую же ношу взвалила жизнь на эту молодую женщину — настолько тяжелую ношу, что она отказалась нести ее дальше?»
Берт Адамсон кивнул, милиционер опустил одеяло.
Берт еще раз обошел вокруг дома. Постоял в дверях, на пороге веранды — оттуда еще пахло немного газом, несмотря на сквозняк. Следователь вошел, стал осматривать помещение. Три комнаты — две из них проходные, третья с входом из прихожей. Кухня, ванная. Всюду чистота, порядок. Стандартная мебель, купленная в магазине. Несколько книжек на полке. На стенах плохие картины — копии слащавых альпийских пейзажей. Радиола, прикрытая вышитой салфеткой. Стеклянные вазочки; плюшевая собачка с лентой на шее…
Подъехала машина, из нее вышел врач Шварц. Он тут же распорядился отнести тело в машину, подошел к Адамсону:
— Заключение судебно-медицинской экспертизы получите еще сегодня.
— Доктор, — обратился к нему Берт, — вы имели дело с трупами самоубийц. Много ли вы видели улыбающихся лиц среди них?
— Лично я ни одного. А вы не слышали о неизвестной французской девушке, утонувшей в Сене? Ее лицо поразило своим выражением и блаженной улыбкой всех, кто его видел; с него изготовили маску, которая принесла утопленнице посмертную славу… О неизвестной сочиняли стихи и романы, ее рисовали, лепили… Очевидно, к той девушке смерть явилась как подлинная избавительница — так ведь иногда называют ее…
— Избавительница — от жизни? От жизни, которая, значит, показалась человеку хуже смерти… Спасибо, Шварц, извините, что задержал вас!
После Шварца к следователю подошел работник милиции Юрьян.
— Сюжет трагедии этого дома изрядно запутан, — сказал он. — Соседи в один голос уверяют, что Бригита Лея в отсутствие мужа стала открыто жить с другим. С любовником.
— Гм… А что вы еще узнали?
— На ночном столике у кровати найдена пачка барбамила. В пачке должно быть десять таблеток, а там только три. Допускаю, что женщина не была уверена в смертельном действии снотворного.
— Да? Так почему же она не приняла остальные три таблетки?
— Кто ее знает, — буркнул Юрьян, — от женщины вообще нечего ожидать логичных действий, тем более, если она решила покончить с собой… А еще вот какая штука: нет ключа от главного входа! Веранда оказалась запертой изнутри, ключ оставался в двери, а ключа от главного входа нет.
Адамсон зашел с Юрьяном на кухню, осмотрел посуду на столе, осколки в углу.
— Двое ели и пили водку, — Юрьян указал на стол, — выпита целая бутылка.
— И посуду они тоже били, — отметил Адамсон, — столько посуды едва ли можно уронить на пол нечаянно. В каком положении находилась кухонная дверь?
— Отворена. Распахнута настежь.
Берт Адамсон проверил, как она затворяется и отворяется. Дверь доходила легко только до половины, а чтобы отворить совсем, надо было толкать ее с силой — дверь немного осела и терлась об пол.
— Совсем распахнута была и дверь в комнату, — заметил Юрьян.
— Так… Редко, но все же бывают перерывы в подаче газа… Могло ли быть, чтобы женщина заснула, не погасив газ, затем подача газа прекратилась… и через некоторое время возобновилась? — думал вслух Адамсон. Покачал головой: — Вряд ли, в этом случае не были бы распахнуты все двери, люди редко ложатся спать, не затворив дверей.
— Ну, а если она, ложась спать, была пьяна?
— Не стоит ломать голову до экспертизы. После того, как снимем отпечатки пальцев и составим протокол осмотра дома, вы можете быть свободны, товарищ Юрьян.
Когда все было проделано, Юрьян спросил:
— А вы остаетесь?
— Да. На некоторое время. Где муж умершей?
— Предположительно, вернулся на стройку, где он временно работает… Мы его немедленно вытащим оттуда.
— Пусть ему не говорят о смерти жены. Вообще о том, что здесь произошло. Ни слова.
— Хорошо.
— Как зовут любовника?
— Витолд Стабулниек, фотограф. Работает в ателье напротив вокзала. Ах, да, я хотел отдать вам фотоснимки умершей. Их сделал, вероятно, тот же Стабулниек.
— Благодарю. Можете идти.
Юрьян ушел. Следователь сел за стол в комнате, задумался. Итак, муж, жена и любовник — вульгарнейший треугольник… Самоубийство? Месть ревнивого мужа? Или молодую женщину убил любовник? Последняя версия наименее вероятна — чего ради ему это делать! Убийство, совершенное другим, еще неизвестным лицом? Очень удобный случай… в ночь, когда здесь встретились муж, жена и ее любовник и, надо полагать, между ними произошло объяснение… Мужа видели — приехал днем, за ночь опять исчез… Жену утром находят мертвой…
Совершенно ясно одно: если это убийство, то убийца едва ли может быть уверен в том, что его жертва действительно мертва. Эта мысль мелькнула у Берта Адамсона, еще когда он разговаривал с Юрьяном…
Он просмотрел фотографии. Бригита Лея в различных позах — смеющаяся, меланхоличная, задумчивая, улыбающаяся… Позировать она умела, как актриса, ничего не скажешь. Были ли это глаза потенциальной самоубийцы? Мечтательные, с поволокой… Умным выражение ее лица не назовешь, нет, нет…
Адамсон собрал фотографии, сунул в карман. Подошел к полке. Романы, путешествия, несколько сборников стихов… Следователь полистал их, заметил крестики и полоски карандашом у отдельных стихотворений и строф… У тех, которые о любви, о печали, тоске по ком-нибудь. Кому из супругов нравились эти строфы? Вряд ли мужу, скорее покойнице.
Нельзя было терять время. Следователь еще раз окинул взглядом комнату. Письменного стола не было, Берт подошел к ночному столику, вытащил верхний ящик: крем для лица, маникюрный прибор, несколько писем, адресованных Бригите Лее. Он просмотрел их стоя. К сожалению, всего лишь маловажные письма от родственников. Ничего такого, что позволило бы заглянуть глубже в жизнь и отношения покойной с мужем.
Впрочем, чего еще искать? В общих чертах все ясно: замужняя женщина влюбилась в другого… Влюбилась, а не развратничала за спиной у мужа. Искательница приключений сумела бы замести следы, а не жила бы в одном доме с любовником чуть не демонстративно, на глазах у всего города, не обращая внимания на пересуды…
Следователь запер дверь веранды и покинул место происшествия.
Житейская драма с тяжелым концом, любовь и смерть… Направляясь к автобусной остановке, молодой следователь пытался настроиться на объективный лад, но не мог. Увиденное затронуло, взволновало его. Не так давно жизнь безжалостно развеяла его собственные романтические иллюзии… Иллюзиями он, конечно, назвал их потом, чтобы не так жгла горечь потери.
Сейчас Берт уже был способен вспоминать о ней спокойно, но тут… Любовь, из-за которой погиб молодой, красивый человек… Что-то в этом событии занимало мысли Берта Адамсона больше, чем ему хотелось бы.
Следователь сошел с автобуса на привокзальной площади. В фотоателье его встретил полный мужчина лет пятидесяти.
— Пожалуйста, что вам угодно? Сфотографироваться?
— Нет! Мне необходимо встретить фотографа Стабулниека.
— Он в лаборатории. Позвать?
— Будьте любезны. Он мне нужен.
— Пожалуйста. Сейчас, лаборатория рядом.
Следователь с интересом ждал, каким-то окажется второй участник трагедии, и невольно уставился на входившего Витолда Стабулниека так пристально, что тот смутился, замялся на пороге, покраснел.
Полный мужчина, бросив на Адамсона безразличный взгляд, оставил их вдвоем.
— Я вам нужен? — спросил Стабулниек. — Чем могу служить?
Берт достал из кармана фотографии Бригиты и показал ему.
— Ваши снимки?
— Да… Откуда они у вас?!
— Об этом я и хочу с вами поговорить. Я из прокуратуры. Вы, конечно, хорошо знакомы с этой женщиной.
— Да. Это Бригита Лея. Все же… почему…
— Потом. Вам придется пройти со мной. Сейчас. Считайтесь с тем, что разговор может затянуться. Где ваше пальто?
— В лаборатории.
— Зайдемте, вы его возьмете… Почему у вас на подбородке и под ухом пластырь?
— У меня… словом разногласия, и… я лучше потом расскажу… Здесь не хотелось бы… Глупая история…
— Хорошо. Вам не нужно перед уходом предупредить начальство?
— Я скажу заведующему. — Стабулниек приоткрыл дверь в соседнюю комнату и сказал: — Извините, я должен уйти… Важное дело, очень важное. Возможно, что не скоро вернусь.
— Идите, идите, что с вами делать, — буркнул полный мужчина.
Следователь со Стабулниеком медленно шли по направлению к центру.
— Расскажите, как дошло дело до пластыря на лице?
— Видите ли, муж Бригиты Леи… Это же человек, абсолютно не дающий себе отчета в своих поступках, абсолютно… Одним словом, он напал на меня.
— Когда?
— Вчера вечером.
— Где?
— В доме, принадлежащем Леям, на Длинной улице.
— Почему?
— Ах, даже не знаю, с чего начать, это длинная, сложная история…
— Рассказывайте, у нас времени достаточно.
— Сейчас, пожалуйста, только почему… прокуратура… Что случилось?
Берт ответил холодно:
— Пока что вопросы задаю я. Что произошло вчера?
— Вчера, когда я зашел в дом Лея…
— С какой целью?
— Видите ли, Бригита Лея и я… Словом, это для вас, наверно, не тайна… За любовь пока еще не предусмотрено наказания…
— Итак, вы направились к Бригите Лее с любовными намерениями.
— Можно выразиться и так… Совсем неожиданно приехал ее муж… и… он…
— И?
— И… Словом, взбесился… Начал устраивать сцены, крайне безобразные сцены, совершенно невозможные, невообразимые… Он вел себя по-хамски или же как психопат, прошу прощения, я просто не могу назвать это иначе.
— Яснее!
— Он заявил мне, что… придушил Бригиту, по крайней мере, так он выразился. Он вообще выражался весьма грубо, грубо и непристойно. Говорил о Бригите и вообще о женщинах такие слова… что я не рискну их повторить… Если только вы этого прямо не потребуете.
— Я требую.
— Очевидно, виной тому низкий культурный уровень… Он называл свою жену потаскухой… Сказал, что таких надо бить смертным боем. Мне крайне трудно передать эту варварскую сцену… Я никогда не представлял себе подобной дикости…
— Бригита Лея видела сцену?
— Нет, она вернулась домой позже, уже после того, как он напал на меня и избил… Он вел себя, как шизофреник, выражался нагло, грубо, бессвязно… Избил меня… Из ревности. Бесчеловечно…
— Иными словами, вы подрались с ревнивым мужем.
— Нет! Он напал на меня. Я не драчун. Я был вынужден только… защищаться, хотя и безуспешно… Я не обладаю особой физической силой, и вообще… Я считаю, что это жестоко, безобразно и примитивно… А когда Бригита, наконец, пришла, то она… Послушайте, я так не могу, что же все-таки случилось? Неужели этот сумасшедший причинил какое-нибудь зло своей жене.
— Продолжайте! Что произошло, когда вернулась домой Бригита Лея и вы оказались все трое вместе?
— Когда она вернулась, я вскоре ушел… А жена его осталась, потому что она смертельно боялась мужа… Она и раньше говорила, что муж угрожал ей… Наверно, потому и осталась с этим чудовищем, когда я вынужден был уйти… Это было ужасно!
— В котором часу вы ушли из дома Леев?
— Около девяти часов вечера. Да, вскоре после девяти.
— А супруги Леи остались дома? Вдвоем?
— Да. Больше я там никого не видел, хотя… в их дом я вчера не заходил, поэтому не ручаюсь… Отвратительная сцена разыгралась в гараже…
За разговором Берт со Стабулниеком дошли до центра города. Трава и деревья обсохли после ночного дождя, светило солнце, воздух был теплым и чистым.
В прокуратуре следователь ввел Стабулниека в свой кабинет.
— Снимайте пальто! Так. У вас есть авторучка?
— Есть.
— Садитесь к столу! Я оставлю вас в одиночестве, а вы пишите. Опишите с начала и до конца, по порядку, все, что произошло вчера в доме Леев!
Берт вышел из кабинета. Он поймал себя на непонятном, неопределенном ощущении: что-то вроде обиды, возмущения, чуть ли не разочарования… С чего бы это? Неужели разочарование было вызвано неприязнью к Стабулниеку, которую Берт испытал с первого взгляда? «Вот уж не знал, что и сам я чистейшей воды романтик, — невесело усмехнулся следователь, — разочаровался, видите ли… как зритель на спектакле, в котором одну из главных ролей играет дилетант… Смешно! Что же, Бригита Лея должна была сделать свой выбор, руководствуясь именно моими представлениями об образе «героя любовника»? Сама-то она кто? Приятное, но заурядное лицо с выражением наивной восторженности… Разве что смерть придала ее образу нечто возвышенное, трогательное. Смерть — и эта неизъяснимая, потрясающая улыбка, с которой она умерла…»
Берт зашел к прокурору Друве. Свое прозвище «Старый Сом» Друва оправдывал все больше, толстея и становясь с каждым годом неподвижнее.
— Ну-у? — буркнул Старый Сом, скользнув взглядом по лицу следователя.
Равнодушие и холодность этого взгляда давно уже не смущали и не сбивали с толку Берта Адамсона. Он знал: за отрывистыми репликами и неприветливой миной прокурора скрывалось больше чуткости и живости, чем у иного в патетических позах и длиннейших фразах о гуманизме.
Берт уселся против Сома и стал отчитываться:
— Фотограф Стабулниек сидит у меня в кабинете. Пишет. А я собираюсь посмотреть на Нилса Лею — на мужа. Он внушает мне наибольшие подозрения.
— Лея уже здесь. Скучает в шестой комнате.
— Прекрасно.
Берт направился в шестую комнату. В этом небольшом помещении обычно оставляли людей, с которыми в прокуратуре собирались побеседовать подольше.
Нилс Лея сидел у стола, накрытого зеленой бумагой в чернильных пятнах, уставив недвижный взгляд в зарешеченное окно. Решетка за окном, конечно, зрелище не из приятных, и Нилс выглядел изрядно подавленным. Когда вошел следователь, Нилс встал и с нескрываемой злостью поглядел на него.
— Вы Нилс Лея?
— Да.
— Берт Адамсон, следователь. Садитесь!
Берт тоже сел, облокотился о колени, наклонился вперед и смотрел на допрашиваемого чуть исподлобья; так он привык смотреть — часто машинально и рассеянно.
— Значит, этот хлюпик подал-таки на меня жалобу?
Берт сдержал усмешку, вспомнив «психопата» и «слабоумного» — эпитеты, которыми тот, второй, в свою очередь, награждал Нилса.
— Какой хлюпик? — спросил Берт, как ни в чем не бывало.
— Не прикидывайтесь, товарищ следователь! Фотограф.
— А-а… Успокойтесь, Лея, я вам, может быть, не задам много вопросов. Зачем вы вчера приехали в Калниене?
— Э… Зачем? Прослышал, что он… ну, этот самый…
— Начистоту, Лея, выкладывайте все начистоту, как бы вам ни было неприятно!
— Ну, один друг рассказал, что, пока меня тут не было, фотограф начал таскаться в мой дом. Я и приехал. Посмотреть.
— Кто вам рассказал, где и когда?
— Ронис, товарищ по работе. Рассказал недавно. Привез мне такую весть. Ну, я и приехал, не утерпел. Вчера.
— С намерением побить Стабулниека?
— Э, заранее я еще ничего не знал… Была, конечно, и такая мысль: если увижу этого паразита, по морде он наверно схлопочет.
— Когда вы вчера явились в Калниене?
— Приехал автобусом, который приходит без десяти два.
— Сразу направились к себе домой?
— Нет! Хотел сначала жену повидать. Пошел в сберкассу. А ее там не было… Ну, я…
— Дальше, дальше!
— Может, думаю, она пошла к нему… Прошелся до ателье. Вижу — выходят оба вместе. Жена и этот хлюпик.
— Вы с ними разговаривали?
— Нет! Не стал подходить. Потом домой пошел. И стал ждать.
— Продолжайте!
— Вспоминать-то неохота.
— Делать нечего, вам придется рассказать мне все. Чтобы не получилось у нас с вами еще более неприятного разговора. Учтите, что мы все уже знаем. Чистосердечное признание, без умолчания и без искажения фактов — в ваших же интересах.
— Да чего там искажать, чего там умалчивать! Взял да и съездил раза два, от души, эту скользкую мразь по харе. Э, да знай я, что он сразу поскачет жаловаться, так навалял бы ему покрепче! Закурить я могу?
— Да. Расскажите теперь все, что происходило вчера в вашем доме, с начала и до конца!
Нилс отвернулся от Берта, некоторое время курил молча и смотрел в угол с таким выражением, словно увидел там гадюку. Помотал головой, затянулся глубоко. Провел ладонью по подбородку, поросшему не менее чем двухдневной щетиной, и стал говорить, не глядя на Берта:
— Вчера… Ну, пришел я, значит, домой, расположился у себя в гараже. Хотел поглядеть — приведет ли жена к себе фотографа вечером? А он один явился… Ну, я его — цоп! Куда, говорю, вор, лезешь?
— Он вошел в дом?
— Не успел. Хотел через веранду войти, у двери с ключом возился. Тут я его сгреб за шиворот. Гляжу — перепугался, дрожит что твой овечий хвост. Меня это еще хуже обозлило. Ах, вот, думаю, ты какой! Лезешь к чужой жене, как кот блудливый за сметанкой, а зацапали, так сразу и душа в пятки? Ладно, думаю, я тебя еще маленько припугну! И говорю ему: если задумал у меня жену из-под носа умыкнуть, что же, только сначала давай за нее поборемся! Бейся со мной — если не убьешь меня, я сам тебя прикончу.
— Так прямо и угрожали убить его?
— А что! Разве можно такое стерпеть?! Его еще пальцем не тронули, а он уже трясется, что твой студень на тарелке, наземь валится, червяком этаким ползает, извивается… Станет такой за женщину драться! Как бы не так!
Следователь молчал, слушал. Слушать — этим искусством Берт Адамсон, наконец, овладел. Не прерывать допрашиваемого лишними вопросами, не глядеть со скукой на часы, когда он увлечется и его рассказ уклонится от прямой дороги. Не сбивать окриками «Это не относится к делу!».
Казалось, заторможенность Нилса полностью преодолена. Если вначале он отвечал лишь коротко, скупо, с раздражением, то теперь рассказывал уже подробно:
— Стой-ка, думаю, а что ты, трус подлый, будешь делать, если я при тебе скажу о Бригите… Обзову ее… Неужто стерпишь, не бросишься на меня? И точно! Краснеет, бледнеет, а ударить боится… Он дрожит, а я его, знай, как хочу пугаю… Тьфу ты, мразь! Уж он так трясся, так ползал, что мне… и руки-то пачкать не хотелось, тошно стало, можете вы такое понять… Мало того! Вдруг как закричит: отказываюсь я от Бригиты! Скажите пожалуйста! Мусолил, мусолил бабу, а чуть прижали его, он, видите ли, отказывается!.. Ну, тут уж у меня черти в глазах запрыгали. Поставил я его на ноги и — по харе… Да не раз… А потом — ну, а потом пришла жена. А я отлучился на часок. Пусть разберутся, кто там от кого отказывается… так-то. Думал — вернусь, они к тому времени помирятся, скроются с глаз долой. Она-то своего хлюпика пожалеет, ссадины ему смажет йодом… А на деле вышло не так, прихожу, гляжу — смылся-то он один… Она — нет. Она меня ждет, осталась… Ну, и все.
— Нет, еще не все, Лея, я должен знать, что было потом! Когда вы остались вдвоем с женой.
И тут Лея стал нервничать, Берт сразу заметил это: закурил, опять уперся взглядом в угол.
— Э, чего там… Ничего особенного и не было. Поговорили малость… Она, по-моему, под конец раскусила-таки, что он за тип…
— Вы ее тоже били?
— Кого это? Жену-то? Да вы что! Пальцем не тронул.
— Но угрожали? Ругали?
— Э, да это я только фотографу так сказал. Я же вам объяснил.
— А раньше? Раньше вы разве не грозили жене?
— Было однажды. Перед отъездом, когда одну ее дома оставлял. А зачем это вам знать так подробно? Что же, Бригита тоже на меня жаловалась? С ним заодно?
— Нет, нет… Мне нужно знать это, чтобы понять всю ситуацию… Итак, вы перед отъездом ей пригрозили. Вы тогда уже знали, что вашей жене понравился другой?
— Нет… У меня… То есть подозрения были, только и всего.
— И несмотря на ваши угрозы, она вчера не побоялась остаться с вами наедине?
— Не побоялась, как видите. Она-то, видно, не из пугливых.
— Что вы делали, о чем говорили?
— Поужинали. Выпили на двоих бутылку водки. Она, конечно, меньше меня…
— Вы с ней ничего не выясняли, не ссорились?
— Нет, говорю же вам… Мне было уже не до споров, слишком тошно… Вот посуду — да, посуду я побил, просто смахнул со стола на пол. Те тарелки и чашки, из которых они… Муторно стало на сердце, как увидел, я и смахнул их со стола. А говорить ничего такого не говорил. Она — да… По-моему, она вроде раскаивалась… Не хотела, чтоб я уезжал. Да, потом попросила барбамил принести… и воды… когда легла уже. Ну, я принес кружку воды, принес барбамил, зашел еще в кухню, выключил газ и пошел.
— А дверь? Она заперла дверь за вами?
— Дверь… Чего это вы, товарищ следователь, меня водите… вокруг да около? Что случилось у меня в доме?!
— Пока что вопросы задаю я, а вы отвечаете, — сказал Берт резко. — Она заперла дверь за вами?
Нилс обеими руками схватился за края стула; казалось, он изо всех сил сдерживается, чтобы не вскочить на ноги. Взгляд прищуренных глаз с ненавистью остановился на лице следователя и сразу соскользнул обратно в угол; Нилс все же стал отвечать, но опять так же отрывисто, деревянно, как вначале.
— Дверь запер я сам.
— У вас было несколько ключей от двери во двор?
— Два. Бригитин ключ я повесил на гвоздь в прихожей.
— А ваш ключ?
— Вот он.
Нилс вынул ключ из кармана, положил на стол.
— А дверь в кухню? Вы сказали, что были в кухне перед уходом. Вы, уходя, оставили ее открытой?
— Нет, закрыл.
— А дверь в комнату?
— Тоже закрыл.
— Сколько горелок на газовой плите горело, когда вы их выключили?
— Две.
Враждебный взгляд допрашиваемого опять обжег лицо Берта. Следователю казалось — вот-вот Лея не выдержит, в любую минуту может последовать взрыв.
— Терпение, — сказал следователь. — Еще несколько вопросов: что вы вчера делали, после того как вышли и заперли дверь?
— Посидел еще немного… на воздухе, на крыльце.
— Долго?
— Нет. Выкурил две папиросы.
— А затем?
— Сел в автобус, поехал на вокзал. Потом в поезд.
— Какой это автобус? На вокзал? В котором часу?
— Последний. Отходит от конечной остановки на нашей улице в двенадцать пятнадцать.
— Благодарю, пока все. Вам придется здесь подождать меня.
Взрыва не было. Нилс молчал, оцепенело уставясь в угол.
Берт вышел, остановился у отворенного окна в конце коридора и задумался, облокотившись о подоконник: «Лжет или нет? Оставил второй ключ на гвоздике… Но мы не нашли его там! А дверь? Неужели действительно Бригита после ухода мужа пустила газ и распахнула все двери? Если это самоубийство… Ну, а как же ключ? Предположим, что Нилс Лея лжет. Но если лжет, если это он убил жену, то какой ему смысл выдумывать о втором ключе, оставленном дома, если его не было вообще или если он его взял? Взял? Для чего? Бессмысленно… По крайней мере, сейчас это выглядит бессмысленно… А может быть, это он нарочно, чтобы запутать следствие?»
Следователь несколько раз перечитал только что полученное заключение судебно-медицинской экспертизы. Причина смерти Бригиты Леи — отравление газом. Принятая перед тем ничтожная доза барбамила не являлась угрожающей для жизни. Алкоголя в организме было небольшое количество. На теле никаких следов насилия.
На кружке с водой, стоявшей на ночном столике, зафиксированы отпечатки пальцев Бригиты Леи. Из четырех газовых кранов, оставленных открытыми, на двух имеются отпечатки, но неясные.
Ничто не указывало на то, что в дом Лея ночью входило и находилось там еще какое-либо третье лицо. Абсолютно ничто…
«Кажется, последним у газовой плиты побывал Нилс Лея, — думал Берт, — отпечатки его пальцев все же заметны на одном кране. На одном… А открытыми оказались нее четыре! Газ шел из всех четырех горелок! Если это сделала Бригита, то почему отпечатки ее пальцев такие неясные? И почему она не приняла весь барбамил?»
Берт с минуту колебался вернуться ли к Нилсу Лею или посмотреть, что написал Стабулниек? Он выбрал второе и пошел в свой кабинет.
Витолд Стабулниек сидел за столом следователя и писал. Перед ним лежало уже несколько исписанных листов бумаги. Когда хлопнула дверь и появился Берт, Витолд вздрогнул, бросил авторучку и встал.
— Сидите, сидите, — сказал Берт, — Написали? Все?
— Вот, пожалуйста, — Стабулниек придвинул исписанные листы к следователю, — может быть, не предельно ясно… Трудно об этом писать, но вы не взыщите, ситуация такая сложная и неприятная…
Берт сел на свое место и стал читать. Он делал это очень медленно, стараясь углубляться в каждую фразу, но, читая, раздражался все больше.
Кажется, недовольство следователя заметил и Стабулниек, время от времени бросавший на него быстрый взгляд; он беспокойно ерзал на стуле, несколько раз приоткрывал рот, словно желая спросить что-то и не решаясь, пока следователь не кончит читать.
Берт дочитал последнюю фразу, встал, подошел к окну.
— Послушайте, — не оглядываясь, Сказал он Витолду, — так мы с вами далеко не уйдем. Вы должны были описать вчерашние события, а вместо этого сочинили мне душераздирающую поэму о своих переживаниях. Из этой поэмы, если верить вам, можно уразуметь лишь одно — какой негодяй муж Бригиты Леи, как жестоко он обращался с женой и с вами и какие душевные муки это доставило вам. А факты? Извели столько бумаги, и все-таки невозможно понять, что и в какой последовательности там вчера происходило.
— Прошу извинить меня и хоть немного, по-человечески, войти в мое положение! Кроме того, я считаю, что должен был написать обо всем, что касается моих отношений с Бригитой Лея.
— Даже в этом смысле я ничего не могу понять. Зачем именно вы ходили в дом этой женщины и проводили там дни и ночи? Вы же знали, что Бригита Лея замужем?
— Да, но мы… она же меня приглашала…
Берт обернулся лицом к допрашиваемому.
— Погодите! — перебил он. — Значит, вы ходили туда только потому, что она вас приглашала?
— О, нет, вы меня не так поняли! Я же ее любил и…
— Погодите! Любили? В прошедшем времени? Когда же прошла ваша любовь? Неужели вас в самом деле излечили от нее пара пощечин ревнивого мужа?
— Нет, она же меня сама потом прогнала, она же осталась с мужем… Наверно, только из страха перед этим чудовищем, но тем не менее… Что же я мог поделать…
— Ничего не могли поделать и поэтому перестали любить Бригиту Лею?
— Я же не говорил вам ничего подобного! Вы меня совсем не так поняли. Я любил ее и люблю. Даже сейчас… Извините, но я не понимаю, почему вы меня нарочно сбиваете, каковы причины вашего возмущения?
— Когда вы приехали на жительство в Калниене?
— В конце февраля этого года.
— Откуда?
— Из Риги.
— Почему?
— Мне здесь предложили более выгодную работу.
— Где вы проживали в Риге? Адрес! А также адрес прежнего места работы.
— Пожалуйста! Мне же абсолютно нечего скрывать.
Витолд продиктовал адреса, следователь их записал.
— Женаты, или были женаты?
— Нет.
— Родители? Родственники? Их адреса?
— Родители живут в Лиепае. Я с ними вижусь редко. С родственниками еще реже. Их адреса? Пожалуйста!
Берт записал еще несколько адресов, спросил:
— Значит, в Риге у вас и работа, и условия жизни были хуже?
— Совершенно верно. Особенно квартирные. Вы, конечно, знаете, что коммунальная квартира далеко не рай. А мне вдобавок пришлось жить вместе с чрезвычайно вульгарными особами… Сплошные сплетни, интриги, клевета… Пошлятина… Я и не выдержал.
— Прекрасно. Но отсюда я все-таки вас не выпущу, пока вы совершенно объективно и деловито, обратите внимание — деловито и подробно, не напишете мне все о вчерашних событиях. С начала и до конца: кто из вас что сказал и что сделал. Итак, беритесь опять за перо. Это пока все.
Берт взял исписанные Витолдом листы и вышел, хлопнув дверью сильнее обычного.
«Что за чертовщина! — подумал он. — Это что еще такое? Почему я так плохо отношусь к этому человеку? Недопустимо плохо… Как только увижу его — отвращение… К тому же, рассказ ревнивого мужа… В основном он правдив, да и Стабулниек не отрицает, что получил трепку… С каких это пор мои симпатии принадлежат драчунам? До этой истории было как раз наоборот… Ну, ничего. Труслив сей Ромео Стабулниек сверх всякой меры, а в таких случаях даже полезно разговаривать построже. От таких именно строгостью скорее всего добьешься правды…»
Задумавшись, Берт дошел до конца коридора. Тут его осенила какая-то новая мысль, он вдруг повернул и опять зашел в свой кабинет. Рванул дверь — Стабулниек, который сидел за столом и писал, не вздрогнул, на этот раз, только поднял на него робкий, чуть укоризненный взгляд.
Следователь быстро подошел к Стабулниеку и, пристально глядя в обращенные к нему карие глаза, спросил медленно и значительно:
— Где ключ?
Ожидаемого эффекта не последовало. Витолд казался лишь немного удивленным, слегка пожал плечами и ответил сразу:
— Вы, вероятно, имеете в виду ключ от веранды, который дала мне Бригита? Когда я этим ключом хотел отпереть дверь и войти в дом, появился Нилс Лея и заставил меня пойти с ним в гараж. Ключ остался в дверях веранды. Снаружи.
— Хорошо, продолжайте писать!
Берт вышел разочарованный. Не вышло, а может быть, и не могло выйти… Знает ли Стабулниек, что Бригита Лея умерла? Знает или не знает?
Допросив повторно Нилса Лею, которого Берт нашел таким же враждебным и замкнувшимся в себе, каким оставил, Берт отправился к прокурору. После второго разговора с Нилсом следователю не стало ясно, знает ли Нилс, чем завершились вчерашние события в его доме. Тревога Нилса в конце первого допроса, когда Берт не ответил ему, что же случилось, кажется, превратилась в какую-то мрачную уверенность. Больше никаких вопросов, скупые, сухие ответы; отвечая, Нилс Лея не глядел следователю в глаза и, кажется, ненавидел его все больше…
Старый Сом окинул Берта коротким взглядом:
— Ну-у, стоит ли так откровенно носить на лице печать недовольства, Адамсон?
— Необходима ваша помощь.
— В чем дело?
— Один из задержанных — убийца. Один лжет. Лжет убийца. Подозрений больше против Леи, он уже несколько раз грозил, что рассчитается с женой… Не могу, однако, отделаться от ощущения, что лжет именно Стабулниек. Убийца, кто бы он ни был, по-моему, не может быть полностью уверен, что Бригита Лея действительно умерла… Ни от меня, ни от кого-либо другого задержанные пока не узнали об этом. Так и должно быть. Сейчас мне нужно еще несколько часов на выяснение кое-каких вопросов, и задержанные за это время не должны узнать о смерти женщины. Их нельзя выпускать из прокуратуры, пока я не вернусь. Помогите устроить это!
С прошлого лета, когда Берту Адамсону удалось разобраться в запутанных обстоятельствах, при которых погиб директор местной консервной фабрики Зар, прокурор относился к молодому следователю дружески и с доверием.
Старый Сом посмотрел на часы и сказал:
— Двенадцать тридцать пять, гм… До которого же часа надо их здесь продержать?
— По меньшей мере до семнадцати, если у меня все пойдет гладко, и даже дольше, если встретятся непредвиденные препятствия.
— Сделаю. Возьму их на свое попечение. Потолкую с ними сам, затем поручу Озолу. Затянем допрос. Поесть им принесут.
— Спасибо.
— Не за что. Действуйте!
Берт поспешно вышел, разыскал шофера прокуратуры Стрелиса:
— На вокзал, быстро!
По дороге он написал записку, отдал ее Стрелису:
— Поезжайте в Ригу и ждите меня у дома вот по этому адресу! Я поеду скорым поездом, который отходит через двадцать минут, буду в Риге раньше вас.
В поезде Берт зашел в вагон-ресторан, он проголодался. Успел съесть котлету, выпить бутылку пива. Поезд уже приближался к окраине Риги.
Первым выскочив из вагона, Берт сбежал по лестнице и захватил такси раньше, чем у вокзальной стоянки выстроилась очередь.
Еще через десять минут следователь вышел из машины у фотоателье за Даугавой. Вошел, попросил заведующего. Разговор был короткий:
— Работал у вас фотограф Стабулниек?
— Да.
— Почему он от вас ушел? Неприятности по работе?
— Нет, мы были довольны его работой. Наша лаборантка после ухода Стабулниека как-то говорила, что у парня были неприятности дома, но я не припоминаю, в чем там дело, я не люблю копаться в чужом белье.
— Как он сам объяснял свой уход?
— Заявил, что нашел место, где больше платят.
— Благодарю.
Следователь сел в такси и поехал на последнюю квартиру Стабулниека.
Стабулниек жил раньше в центре Риги в коммунальной квартире. Следователю отворил пожилой человек.
— Извините за беспокойство. Здесь проживал раньше некий Витолд Стабулниек, фотограф…
— Стабулниек? Как же, как же, проживал. Вам лучше поговорить с Хилдой. Она, кажется, дома, обождите, я посмотрю.
Берт остался стоять в длинном, темноватом коридоре. Старик шаркающими шагами дошел до одной из многочисленных дверей, выходивших в коридор, постучал.
— Хилда, эй, Хилда!
Дверь отворилась, и старик сказал:
— Хорошо, что ты дома, тут гражданин ищет твоего Стабулниека, выйди, поговори с ним.
В дверях показалась молодая блондинка в пестром халатике, с любопытством посмотрела через плечо старика на Берта и воскликнула:
— Заходите!
Блондинка, разбитная, хорошенькая женщина, ввела Адамсона в светлую, уютно обставленную комнату.
— Садитесь, гостем будете! Ищете Стабулниека? А вы…
— Я следователь калниенской прокуратуры.
— Ой-ой-ой! Что же Витолд успел там натворить?!
— Пока не могу ничего сказать. Я должен задать вам несколько вопросов.
— Пожалуйста, задавайте себе на здоровье!
Блондинка села напротив следователя и смотрела на него веселыми, круглыми, любопытными глазами.
— Стабулниек был в этой квартире поднанимателем. Где он жил?
— Где? Да в этой самой комнате. Поднанимателем! Хорош поднаниматель! Это вам Витолд заливает, он моим мужем был… «Гражданским». Вон его сын спит, тоже Витолд. Сыну-то третий год пошел.
Блондинка беспрестанно улыбалась, блистая белыми зубами и ярко-синими глазами. В углу комнаты, за цветастой занавеской, Адамсон разглядел детскую кроватку.
— Почему же вы с ним расстались?
Веселая блондинка махнула рукой.
— Да ну его, надоел хуже горькой редьки. Выгнала, и дело с концом.
— Надоел — отец вашего ребенка? Так просто?
— Просто — не просто, а раз уж у моего ребенка нет порядочного отца, и не надо! Как-нибудь уж сама. А этот… Пока жизнь сплошной праздник, с ним гуляешь, болтаешь да лижешься, все хорошо. А чуть только будни, какие-то заботы… Тут Витолд в кусты. Все-то ему трудно, все не под силу, все-то он недоволен. Воображает о себе невесть что, а у самого пороху не хватает, чтобы чего-то достигнуть.
— Чего же он хотел достигнуть?
— То-то и несчастье, что никому невдомек, чего он хотел. Вряд ли он сам-то знал. Трепался только. То он художником будет, то бутафором, то декоратором… День одно, день другое… Считал, что талант в нем заложен! Ладно, но учиться все равно надо! Как бы не так, станет он учиться! Языком. Языком — да! Языком трепать, это он мастер.
— И потому вы от него отказались?
— Все вам выложить нужно?
— Попрошу вас!
— Ну, коли так… Понимаете, пока я его слушала, уши развесив, пока верила каждому слову, все было хорошо. Я же поначалу верила, жалела его, думала — он и вправду непонятый, нераскрытый талант. А как увидела разницу между Витолдом в жизни и Витолдом в его собственном представлении, поняла, что все это — штучки, пустая болтовня… Тут все вверх тормашками и полетело! Когда я его раскусила, перестала верить на слово, принялась его поддразнивать да подзадоривать, чтобы не болтал зря, делал бы хоть что-нибудь, развивал бы свой этот самый непонятый талант, — тут всему и конец! Да он просто не может жить, если какая-нибудь женщина им не восхищается! А задурить голову он не дурак: как примется жаловаться, что его преследует жестокая судьба, что над ним тяготеет какое-то проклятье, что его душу гнетет непостижимая тайна… А мы, женщины, легко попадаемся на эту удочку, нас-то хлебом не корми, а дай пожалеть какого-нибудь там страдальца, понять непонятого, спасти гонимого, стать кому-то ангелом-хранителем… А если этот, непонятый, страдающий и гонимый — к тому же интересный мужчина… Да что теперь умницу из себя строить! Раньше-то я не то что умом не блистала, круглой дурой была… А когда тебя жизнь вот так проучит разок, поневоле начнешь задумываться… о том, о сем…
— Значит, вы Стабулниеку перестали верить.
— Перестала. И сразу ему разонравилась. Да он же не выносит, когда им не восхищаются. Сразу хвост трубой — и на поиски новой дурехи, которая будет и верить, и восхищаться!
Блондинка опять развеселилась и продолжала, посмеиваясь:
— Ну, и конечно, в скором времени нашел. И вся эта опера началась сначала.
— Как — сначала?
— Так ведь для той, для новой крали, он завел ту же шарманку — мол, ты не знаешь, какой я непонятый, разнесчастный, злой судьбой гонимый, какие тайны меня гнетут… Да это же у него, как на магнитофонной ленте, заранее все записано. Запустит, а сам смотрит — подействовало или нет? И действует! Безотказно! Уверяю вас!
— Простите, но как вы можете это утверждать?
— Ха-ха-ха, в том-то и штука, что могу! Послушайте: когда я «перестала понимать» бедняжку Витолда, он бросился искать сочувствия и понимания к некой Илге, а та, как на грех, оказалась женщиной не только красивой, но и умной, да еще и с высшим образованием. Вначале я просто дивилась, что это мой непонятый все чаще убегает из дома, все чаще и надольше… Потом решила — дай-ка я за ним послежу! Увидела его вместе с Илгой, все поняла, когда они распрощались, пошла за ней. Догнала — так и так, мол, хочу с вами поговорить. Сперва было ох как неудобно — она со мной этак холодно, надменно… А мне-то уже вроде нечего было терять, ха-ха-ха… Собралась с духом да и выложила ей все. Так и так, говорю, я живу с Витолдом, у нас есть ребенок, сообщил ли он вам об этом? Нет, говорит, только намекал, что его душу гнетет роковая тайна. Я дальше рассказываю — как наш роман начался, что он мне говорил, как клялся, на что жаловался… Илга сперва не хотела слушать, чуть не сбежала от меня, но мало-помалу заинтересовалась. Стала сама спрашивать — что Витолд рассказывал мне о себе?.. И что вы думаете — ведь он своему новому предмету, этой самой Илге, рассказывал точь в точь те же байки да теми же словами, что и мне! Точь в точь! Обеих нас называл святыми, единственными, перед обеими становился на колени, обеим говорил о своей тайне, обеих уверял, что его рано поседевшие виски свидетельствуют о каких-то ужасных муках да переживаниях… Беседовали, беседовали мы с ней — и всплакнули, и посмеялись… Под конец больше смеялись, хоть и стыдно было, что мы, две дуры, попались так глупо… Уж не знаю, что Илга потом наговорила Витолду, только однажды вечером он возвращается домой убитый и — бух опять передо мной на колени!.. Давай в грехах каяться! Он, говорит, преступник передо мной, дал себя завлечь некой ужасной женщине, обманщице, презренной, коварной соблазнительнице… О, как он разочарован, как глубоко раскаивается! Теперь, мол, осознал, что все-таки я одна его понимаю, умоляет, чтобы я разрешила ему остаться со мной и с ребенком, он искупит свою вину… Ха-ха-ха… Теперь-то я смеюсь, а тогда все-таки дала еще раз себя околпачить, поверила… Правда, зашла к Илге — узнать, говорила ли она Витолду о нашей с ней встрече и что именно говорила. Илга оказалась женщиной честной и умницей, не выдала меня ни словечком — на тот случай, если я помирюсь с ним, хотя бы ради ребенка. Но разбитого стакана уже не склеишь, это точно. Я-то уже не могла ни любить его, ни уважать, тем более восхищаться. Не прошло и полгода, как мой непонятый снова стал исчезать из дома — третью, значит, овечку нашел… Только на этот раз комедия кончилась еще быстрее и похуже для него. У третьей симпатии был то ли другой поклонник, то ли жених, и он, видно, разок погладил Витолда против шерсти… В очередной раз каясь передо мной и прося прощенья, Витолд ругал свою последнюю избранницу еще почище, чем Илгу…
— И, наконец, его прогнали и вы?
— По-вашему, не стоило прогонять? А по-моему, стоило! Не досталось на мою долю приличного человека, ну что же, а такое барахло кому нужно? Уж лучше одной жить! Выгнала, и дело с концом. Работаю в парикмахерской, получаю не ахти сколько, но ребенок не голодает. А от него… Нет, лишь бы его не видеть и не слышать!
Следователь уже давно заметил, что веселость синеглазой Хилды была немного наигранной. Но он понимал ее. «Человек устраивается как умеет, — думал Берт, — пусть немножко играет, если это помогает жить! Хуже, когда беда зажала тебя, как зажимает капкан волчью лапу: только и остается выть, зная, что уже не высвободишься никогда».
На улице у дома, где жила Хилда, следователя ждала машина калниенской прокуратуры.
— Домой на высшей дозволенной скорости! — сказал шоферу Берт, опускаясь на заднее сиденье.
Пока машина выбиралась из Риги, они ехали сравнительно медленно, но на шоссе стрелка спидометра дрожала между цифрами 100 и 120.
В Калниене Берт вернулся в семнадцать часов тридцать шесть минут. По пути он детально продумал план дальнейших действий.
Прежде всего следователь зашел к Нилсу Лее.
Похоже, что Нилс Лея, несмотря на внешнюю медлительность, был вспыльчивым человеком. С той минуты, как следователь не ответил ему на вопрос, Лея, очевидно, раз и навсегда настроился к нему враждебно — на вошедшего Берта он глядел с презрительным прищуром глаз, не выражая уже ни малейшего любопытства или тревоги. Так смотрят только на человека, от которого заведомо не ждут ничего хорошего.
— Важный вопрос, Лея, — быстро заговорил Берт, — попробуйте хорошенько вспомнить, что делал вчера Стабулниек у двери веранды, когда вы его там увидели?
— Ну, отпереть хотел.
— Вы видели ключ у него в руках?
— Видел.
— Куда делся потом ключ? Остался у него? В дверях?
— Откуда я знаю.
— Вы у него не отобрали? Не потребовали отдать?
— Нет.
— Почему?
— Не до таких пустяков мне было.
— Может быть, он потом отдал ключ вашей жене?
— Откуда я знаю.
— Подождите, сейчас я вернусь!
— Дело ваше.
Берт ушел в свой кабинет, где его ждал Стабулниек. Там же сидел Друва и мирно беседовал с фотографом. При виде Адамсона, влетевшего в кабинет с разъяренным видом, в глазах Старого Сома мелькнуло насмешливое удивление.
— Написали? — прикрикнул Берт на Стабулниека.
— Да, пожалуйста, — слегка обиженно отозвался тот и пододвинул следователю исписанные листы.
— Не уходите! — сказал Берт прокурору, который хотел было освободить ему его место за письменным столом.
Берт сел на стул у окна и заговорил с горячностью и злостью:
— Сейчас я вам расскажу, товарищ прокурор, какое жуткое происшествие задержало меня сегодня, так что я не смог даже вернуться вовремя. Вот послушайте: какой-то мерзавец вскружил голову женщине. Чего он ей только ни наплел — изображал несчастного страдальца, непонятого гения, пасынка судьбы под гнетом роковой тайны… Льстил ей почем зря, называл эту женщину святой, уверял, что она единственная понимает его… И вдруг — представьте себе! — после какой-то ссоры он пытался убить ее, удушить газом! Но негодяй просчитался: женщину удалось спасти. Она жива… и говорит!
Следователь и прокурор посмотрели на Стабулниека. Лицо его посерело.
Царила тишина, прошла минута, никто не шевельнулся и не произнес ни слова. Потом Стабулниек, раза два качнувшись вперед и назад, откинулся на спинку стула.
Берт отвернулся и спросил, перекладывая исписанные листы на столе:
— Значит, вы написали здесь правду о том, что вчера происходило в доме Бригиты и Нилса Леи?
Хриплый вздох. Потом — на том же вздохе:
— Я не хотел… не хотел ее убивать! Я не хотел!
— Говорите!
— Я не хотел… Я не знал… Честное слово! Я был, как в горячке… я обезумел… От тоски, от ревности…
Нет. То есть… я хотел, но… Я позвал, но… она спала так крепко… Я не знал, что открою газ, я не знал, я еще не хотел… В голове все кружилось, как в бреду…
— Лжете! В голове все кружилось, а по дому ходили вы в носках, чтобы не было следов, нигде не оставили отпечатков пальцев! Не хотели убивать? Лжете! Хотели убить, хотели взвалить подозрения на Нилса Лею! Заперли дверь веранды изнутри. Продолжайте!
— О, боже мой! Но я не мог без нее, я не мог оставить ее… другому…
— Довольно! Как вы отвернули краны? Не оставив отпечатков?
— У меня был платок… Я взял его в руку…
— Потом вышли из кухни, распахнув дверь пошире? Взяли ключ от двери во двор, висевший на гвоздике, вышли и заперли дверь, да?
— Я… Да. Какое счастье, что она жива!
— Куда вы дели этот ключ?
— Бросил в канаву.
— Покажете где! Я сейчас вернусь…
Берт зашел к Нилсу. Теперь все ясно — надо было сказать и ему, сказать напрямик, кратко. Надо было. Надо было, да. Но…
— Товарищ Лея… — начал Берт и умолк.
— Я знаю, — сказал Нилс, — она что-то сделала над собой. Я знаю… Умерла?
— Да… Но… Не так…
Нилс сидел, как окаменелый. Адамсон не мог выдавить из себя ни одного слова ободрения или сочувствия, все слова казались пустыми, надуманными, непригодными. Он молча положил руку Нилсу на плечо… И пошел к выходу. За спиной Нилс спросил:
— Где она сейчас?
— В покойницкой больницы.
Автомобиль медленно ехал по немощеной улице окраины. Солнце опускалось, разжигая сгрудившиеся у горизонта влажные облака. В канавах, по обе стороны улицы, медленно утекала вниз вода после ночного ливня.
— Где вы бросили ключ? — спросил Берт Адамсон.
— Там… Против того угла забора, — угодливо показал вперед Стабулниек.
Машина остановилась в указанном месте.
— Выходите! — приказал следователь Стабулниеку.
Стабулниек вышел, за ним милиционер. Фотограф выглядел сломленным, жалким, плечи его опустились, прежней осанки не было в помине. Он остановился у канавы, поглядел в воду.
— Мне достать его? — услужливо спросил он милиционера.
— Обождите! — ответил милиционер и оглянулся на следователя.
Берт подошел. Так он и представлял себе: канава неглубокая, до половины занесенная мусором, вода мутная…
Вскоре подъехал самосвал, затребованный следователем, в кузове был щебень. Метров на десять выше места, указанного Стабулниеком, Берт приказал ссыпать щебень в канаву. Когда это было сделано, вода постепенно сошла, обнажив осклизлые камни и мотки водорослей в русле канавы.
Милиционеры проверили указанное место. Ключ нашли быстро.
Берт показал ключ Стабулниеку.
— Тот?
— Да.
Берт медленным шагом вернулся к машине. Стабулниек и милиционеры подошли за ним. Следователь обернулся и сказал:
— Гражданин Стабулниек, я обвиняю вас не в покушении на убийство, а в умышленном убийстве: Бригита Лея умерла.
Стабулниек мгновение смотрел на Берта. На его лице отразилось непонимание, сомнение… И только потом — ужас, отчаянный, одуряющий ужас. Он закричал, стал биться головой о капот машины. Милиционер подхватил обмякшее в его руках тело.
— Отвезите арестованного! — проговорил следователь. — Я пойду пешком.
Ему было необходимо пройтись, совершенно необходимо; надо было как-то преодолеть свое отвратительное настроение…
Берт шел по мягкой траве немощеной улицы. Поднял голову, лишь когда совсем затих шум уехавшего автомобиля, увидел в закатном небе зеленовато-белесую, почти прозрачную вечернюю звезду, похожую на тающую льдинку.
«…Стабулниек отпирался до последней минуты: он, видите ли, не мог, не мог оставить ее другому!.. Ложь! Обернул пальцы платком, открывая газовые краны… Ложь! Подлая месть, месть разоблаченного ничтожества, и труса…»
Усилием воли Берт заставил, себя подумать о другом. «Куда бы пойти сегодня вечером? Вернее, не куда, а к кому? К Старому Сому? Пойти и сказать, открыто и честно: примите меня! Не хочу, не могу я сейчас сидеть один. Не хочу, чтобы в голову лезли мысли о застывшей улыбке Бригиты Леи. О Нилсе Лее, который пошел к ней в покойницкую. Об извечной любви и извечной ненависти, о подлости и предательстве. О фатальной неспособности, даже нежелании людей вглядываться друг в друга… Примите меня, сегодня я не в своей тарелке, я не хочу оставаться наедине с гнетущими и бесплодными мыслями!..
Гм, представляю себе лицо Старого Сома, если бы я действительно пошел к нему сегодня и сказал бы ему подобное…»
Раскаленный западный край неба над головой одинокого прохожего стал темнеть; вечерняя звезда уже не напоминала зеленоватую тающую льдинку, она белела и блестела все ярче.