<p>Хаим Нахман Бялик</p> <p>Сказание о погроме</p>

…Встань, и пройди по городу резни, И тронь своей рукой, и закрепи во взорах Присохший на стволах и камнях и заборах Остылый мозг и кровь комками; то — они. Пройди к развалинам, к зияющим проломам, К стенам и очагам, разбитым словно громом: Вскрывая черноту нагого кирпича, Глубоко врылся лом крушительным тараном, И те пробоины подобны черным ранам, Которым нет целенья и врача. Ступи — утонет шаг: ты в пух поставил ногу, В осколки утвари, в отрепья, в клочья книг: По крохам их копил воловий труд — и миг, И все разрушено… И выйдешь на дорогу — Цветут акации и льют свой аромат, И цвет их — словно пух, и пахнут словно кровью. И на зло в грудь твою войдет их сладкий чад, Маня тебя к весне, и жизни, и здоровью; И греет солнышко, и, скорбь твою дразня, Осколки битого стекла горят алмазом — Все сразу Бог послал, все пировали разом: И солнце, и весна, и красная резня! Но дальше. Видишь двор? В углу, за той клоакой, Там двух убили, двух: жида с его собакой. На ту же кучу их свалил один топор, И вместе в их крови свинья купала рыло. Размоет завтра дождь вопивший к Богу сор, И сгинет эта кровь, всосет ее простор Великой пустоты бесследно и уныло — И будет снова все попрежнему, как было… Иди, взберись туда, под крыши, на чердак: Предсмертным ужасом еще трепещет мрак, И смотрят на тебя из дыр, из теней черных Глаза, десятки глаз безмолвных и упорных. Ты видишь? То они. Вперяя мертвый взгляд, Теснятся в уголке, и жмутся, и молчат. Сюда, где с воем их настигла стая волчья, Они в последний раз прокрались — оглянуть Всю муку бытия, нелепо-жалкий путь К нелепо-дикому концу, — и жмутся молча, И только взор корит и требует: За что? — И то молчанье снесть лишь Бог великий в силах!.. И все мертво кругом, и только на стропилах Живой паук: он был, когда свершалось то, — Спроси, и проплывут перед тобой картины: Набитый пухом их распоротой перины Распоротый живот — и гвоздь в ноздре живой; С пробитым теменем повешенные люди; Зарезанная мать, и с ней, к остылой груди Прильнувший губками, ребенок: — и другой, Другой, разорванный с последним криком «мама!» И вот он — он глядит, недвижно, молча, прямо В Мои глаза и ждет отчета от Меня… И в муке скорчишься от повести паучьей, Пронзит она твой мозг, и в душу, леденя, Войдет навеки Смерть… И, сытый пыткой жгучей, Задушишь рвущийся из горла дикий вой И выйдешь — и земля все та же, — не другая, И солнце, как всегда, хохочет, изрыгая Свое ненужное сиянье над землей… И загляни ты в погреб ледяной, Где весь табун, во тьме сырого свода, Позорил жен из твоего народа — По семеро, по семеро с одной. Над дочерью свершалось семь насилий, И рядом мать хрипела под скотом: Бесчестили пред тем, как их убили, И в самый миг убийства… и потом. И посмотри туда: за тою бочкой, И здесь, и там, зарывшися в сору, Смотрел отец на то, что было с дочкой, И сын на мать, и братья на сестру, И видели, выглядывая в щели, Как корчились тела невест и жен, И спорили враги, делясь, о теле, Как делят хлеб, — и крикнуть не посмели, И не сошли с ума, не поседели И глаз себе не выкололи вон И за себя молили Адоная! И если вновь от пыток и стыда Из этих жертв опомнится иная — Уж перед ней вся жизнь ее земная Осквернена глубоко навсегда; Но выползут мужья их понемногу — И в храм пойдут вознесть хваленья Богу И, если есть меж ними коганим, Иной из них пойдет спросить раввина: Достойно ли его святого чина, Чтоб с ним жила такая, — слышишь? с ним! И все пойдет, как было… И оттуда Введу тебя в жилья свиней и псов: Там прятались сыны твоих отцов, Потомки тех, чей прадед был Иегуда, Лев Маккавей, — средь мерзости свиной, В грязи клоак с отбросами сидели, Гнездились в каждой яме, в каждой щели — По семеро, по семеро в одной… Так честь Мою прославили превыше Святых Небес народам и толпам: Рассыпались, бежали, словно мыши, Попрятались, подобные клопам, И околели псами… Сын Адама, Не плачь, не плачь, не крой руками век, Заскрежещи зубами, человек, И сгинь от срама. Но ты пойдешь и дальше. Загляни В ямской сарай за городом у сада — Войди туда. Ты в капище резни. В угрюмой тьме коробится громада Возов, колес, оглоблей там и тут — И кажется зловещим стадом чуд: То словно спят вампиры-великаны, До устали пресыщены и пьяны От оргий крови. Ссохся и прирос Мозг отверделый к спицам тех колес, Протянутых, как пальцы, что, напружась, Хотят душить. Кровавое, в дыму, Заходит солнце. Вслушайся во тьму И в дрожь бездонной тайны: ужас, ужас И ужас бесконечно и навек… Он здесь разлит, прилип к стенам досчатым, Он плавает в безмолвии чреватом — И чудится во мгле из под телег Дрожь судорог, обрубки тел живые, Что корчатся в безмолвной агонии, — И в воздухе висит последний стон — Бессильный голос муки предконечной — Вокруг тебя застыл и реет он, И смутной скорбью — скорбью вековечной Кругом дрожит и бродит тишина… Здесь Некто есть. Здесь рыщет Некто черный — Томится здесь, но не уйдет, упорный; Устал от горя, мощь истощена, И ищет он покоя — нет покою; И хочет он рыдать — не стало чем, И хочет взвыть он бешено — и нем, Захлебываясь жгучею тоскою; И, осеня крылами дом резни, Свое чело под крылья тихо прячет, Скрывает скорбь очей своих, и плачет Без языка… …И дверь, войдя, замкни, И стань во тьме, и с горем тихо слейся, Уйди в него, и досыта напейся И на всю жизнь им душу наводни, Чтоб, дальше — в дни, когда душе уныло И гаснет мощь — чтоб это горе было Твоей последней помощью в те дни, Источником живительного яда, — Чтоб за тобою злым кошмаром ада Оно ползло, ползло, вселяя дрожь; И понесешь в края земного шара, И будешь ты для этого кошмара Искать имен, и слов, и не найдешь… Иди на кладбище. Тайком туда пройди ты, Никем не встреченный, один с твоей тоской; Пройди по всем буграм, где клочья тел зарыты, И стань, и воцарю молчанье над тобой. И сердце будет ныть от срама и страданий — Но слез тебе не дам. И будет зреть в гортани Звериный рев быка, влекомого к костру, — Но я твой стон в груди твоей запру… Так вот они лежат, закланные ягнята. Чем Я воздам за вас, и что Моя расплата?! Я сам, как вы, бедняк, давно, с далеких дней — Я беден был при вас, без вас еще бедней; За воздаянием придут в Мое жилище — И распахну Я дверь: смотрите. Бог ваш — нищий!. Сыны мои, сыны! Чьи скажут нам уста, За что, за что, за что над вами смерть нависла, Зачем, во имя чье вы пали? Смерть без смысла, Как жизнь — как ваша жизнь без смысла прожита… Где ж Мудрость вышняя, божественный Мой Разум? Зарылся в облаках от горя и стыда… Я тоже по ночам невидимо сюда Схожу, и вижу их Моим всезрящим глазом, Но — бытием Моим клянусь тебе Я сам — Без слез. Огромна скорбь, но и огромен срам, И что огромнее — ответь, сын человечий! Иль лучше промолчи… Молчи! Без слов и речи Им о стыде Моем свидетелем ты будь И, возвратясь домой в твое родное племя, Снеси к ним Мой позор и им обрушь на темя. И боль Мою возьми и влей им ядом в грудь! И, уходя, еще на несколько мгновений Помедли: вкруг тебя ковер травы весенней, Росистый, искрится в сияньи и тепле. Сорви ты горсть, и брось назад над головою. И молви: Мой народ стал мертвою травою, И нет ему надежды на земле. И вновь пойди к спасенным от убоя — В дома, где молится постящийся народ. Услышишь хор рыданий, стона, воя, И весь замрешь, и дрожь тебя возьмет: Так, как они, рыдает только племя, Погибшее навеки — навсегда… Уж не взойдет у них святое семя Восстания, и мщенья, и стыда, И даже злого, страстного проклятья Не вырвется у них от боли ран… О, лгут они, твои родные братья, Ложь — их мольба, и слезы их — обман. Вы бьете в грудь, и плачете, и громко И жалобно кричите Мне: грешны… Да разве есть у праха, у обломка, У мусора, у падали вины? Мне срам за них, и мерзки эти слезы! Да крикни им, чтоб грянули угрозы Против Меня, и неба, и земли, — Чтобы, в ответ за муки поколений, Проклятия взвилися к горней сени И бурею престол Мой потрясли! Я для того замкнул в твоей гортани, О человек, стенание твое: Не оскверни, как те, водой рыданий Святую боль святых твоих страданий, Но сбереги нетронутой ее. Лелей ее, храни дороже клада И замок ей построй в твоей груди, Построй оплот из ненависти ада — И не давай ей пищи, кроме яда Твоих обид и ран твоих, и жди. И вырастет взлелеянное семя, И жгучий даст и полный яду плод — И в грозный день, когда свершится время, Сорви его — и брось его в народ! Уйди. Ты вечером вернись в их синагогу: День скорби кончился — и клонит понемногу Дремота. Молятся губами кое-как, Без сердца, вялые, усталые от плача: Так курится фитиль, когда елей иссяк, Так тащится без ног заезженная кляча… Отслужено, конец. Но скамьи прихожан Не опустели: ждут. А, проповедь с амвона! Ползет она, скрипит, бесцветно, монотонно, И мажет притчами по гною свежих ран, И не послышится в ней Божиего слова, И в душах не родит ни проблеска живого. И паства слушает, зевая стар и млад, Качая головой под рокот слов унылых: Печать конца на лбу, в пустынном сердце чад, Сок вытек, дух увял, и Божий взор забыл их… Нет, ты их не жалей. Ожгла их больно плеть — Но с болью свыклися, и сжилися с позором, Чресчур несчастные, чтоб их громить укором, Чресчур погибшие, чтоб их еще жалеть. Оставь их, пусть идут — стемнело, небо в звездах. Идут, понуры, спать — спать в оскверненных гнездах, Как воры, крадутся, и стан опять согбен, И пустота в душе бездоннее, чем прежде; И лягут на тряпье, на сброшенной одежде, Со ржавчиной в костях, и в сердце гниль и тлен… А завтра выйди к ним: осколки человека Разбили лагери у входа к богачам, И, как разносчик свой выкрикивает хлам, Так голосят они: «Смотрите, я — калека! Мне разрубили лоб! Мне руку до кости!» И жадно их глаза — глаза рабов побитых — Устремлены туда, на руки этих сытых, И молят: «Мать мою убили — заплати!» Эй, голь, на кладбище! Отройте там обломки Святых родных костей, набейте вплоть котомки И потащите их на мировой базар И ярко, на виду, расставьте свой товар: Гнусавя нараспев мольбу о благостыне, Молитесь, нищие, на ветер всех сторон О милости царей, о жалости племен — И гнийте, как поднесь, и клянчьте, как поныне!.. Что в них тебе? Оставь их, человече, Встань и беги в степную ширь, далече: Там, наконец, рыданьям путь открой, И бейся там о камни головой, И рви себя, горя бессильным гневом, За волосы, и плачь, и зверем вой — И вьюга скроет вопль безумный твой Своим насмешливым напевом…

1904