Время от времени я размышляю вот о чем.
Мне кажется, что сочинители детективных романов делятся на две категории. Входящих в первую категорию можно условно обозначить «типом преступника» — их интересует лишь преступление, преступление как таковое, и, даже взявшись за произведение, основу которого составляет логика расследования, они не успокоятся, покуда не выразят своего понимания антигуманной психологии преступника. Входящих же во вторую категорию можно условно именовать «типом детектива» — они испытывают интерес лишь к рассудочным методам раскрытия преступления, что же до психологии преступника, то она практически не становится предметом их внимания и заботы.
Так вот, писатель Сюндэй Оэ, о котором пойдет рассказ в этой повести, скорее всего, относится к первой категории, я же, пожалуй, принадлежу ко второй. Это означает, таким образом, что меня занимает исключительно научная методика раскрытия преступлений, хотя, описывая их, я, конечно, должен каждое преступление знать досконально. Однако из этого вовсе не следует, что у меня самого могут в чем-то проявляться преступные наклонности. Более того, не часто можно встретить столь нравственного человека, как я. И то, что я, добродушный и добродетельный человек, как-то невольно оказался вовлеченным в жуткую историю, выглядит совершеннейшей нелепицей. Будь я хоть чуточку менее склонен к добродетели, будь я мало-мальски подвержен влиянию порока, мне, наверное, не пришлось бы впоследствии так горько раскаиваться, не пришлось бы до сих пор терзаться мучительными сомнениями. Более того, вполне могло статься, что сейчас я наслаждался бы безбедной, обеспеченной жизнью с красавицей женой.
С той поры как закончилась эта страшная история, много времени утекло, и, хотя мои тягостные сомнения до сих пор не развеялись, реальность тех дней отодвинулась далеко, перейдя в область воспоминаний. И вот я решил изложить минувшие события в виде хроники, полагая, что созданная на ее основе книга может оказаться весьма интересной. Однако, доведя свои записи до конца, я все не могу отважиться издать их. Почему? Да потому, что события, связанные с таинственной смертью г-на Коямады, которые составляют важную часть моих записок, до сих пор живы в памяти людей, и поэтому, даже прибегнув к вымышленным именам и видоизменив обстановку тех дней, я не могу быть до конца уверен, что моя повесть будет воспринята всего лишь как художественный вымысел.
Вполне вероятно, что найдутся люди, которых моя книга лишит покоя. Сознание этого смущает и тяготит меня. Более того, если сказать правду, я боюсь. И дело не только в том, что события, положенные в основу повествования, были страшнее и непонятнее самых безумных фантазий. Гораздо хуже, что мои догадки, возникшие в связи с описываемыми событиями, еще и теперь вселяют в меня ужас.
Когда я задумываюсь над тем, что произошло, голубое небо у меня над головой затягивается свинцовыми тучами, в ушах раздается барабанная дробь, в глазах темнеет и весь мир начинает казаться мне призрачным и таинственным.
Вот почему у меня пока не хватает духа опубликовать свои записки, но я не оставляю надежды когда-нибудь создать на их основе детективную повесть. Так что эта моя книжица, если можно так выразиться, не более как наброски той будущей повести, нечто вроде подробных замет на память. Я взял старый блокнот, в котором были исписаны лишь первые несколько листков, соответствующие новогодним дням, и принялся за свое писание в виде, быть может, несколько растянутых каждодневных записей.
Для начала следовало бы, забегая вперед, подробно рассказать о главном действующем лице разыгравшейся драмы, писателе Сюндэе Оэ, — о том, что он за человек, о его произведениях, наконец, о странном образе его жизни. Но дело в том, что до того происшествия, о котором пойдет речь, я не только не был знаком с ним лично, но почти не имел представления и о его жизни, хотя, разумеется, знал о нем по его книгам и даже вступал с ним в полемику на страницах журналов. Подробнее я узнал о нем лишь много позже от своего приятеля Хонды. Поэтому все, что касается Сюндэя, лучше изложить в том месте, где я буду рассказывать о своих беседах с этим Хондой. Мне кажется, будет более логичным, если я, следуя хронологии событий, начну свои записи с самого начала, с того момента, когда я оказался вовлеченным в эту жуткую историю.
Началось все это осенью прошлого года, приблизительно в середине октября.
В тот день мне захотелось посмотреть старинные буддийские скульптуры, и я отправился в Императорский музей в Уэно. Я бродил по огромным полутемным залам музея, стараясь ступать неслышно — в этом безлюдном пространстве, каждый, даже негромкий звук отзывался пугающим эхом, так что не только шум собственных шагов, но и чуть слышное покашливание могло кого угодно ужасно напугать. В музее не было ни души, и тут впору было задаться вопросом: почему нынче музеи не привлекают внимания посетителей? Большие стекла витрин холодно поблескивали, на полу, покрытом линолеумом, не было ни пылинки. Во всем здании, своими высокими сводами походившем на буддийский храм, царило безмолвие, какое, вероятно, царит на дне морском.
Остановившись перед одной из витрин, я долго, словно зачарованный, рассматривал прекрасное, с налетом эротизма, старинное деревянное изваяние бодисатвы. Вдруг у меня за спиной послышались приглушенные шаги и едва уловимый шелест шелка — ко мне кто-то приближался.
Невольно вздрогнув, я стал наблюдать за подходившей ко мне фигурой, всматриваясь в ее отражение в стекле витрины. То была женщина в шелковом узорчатом авасэ, с высокой прической в виде большого овального узла. На короткий миг ее отражение в стекле совпало с изображением бодисатвы. Став рядом со мной, незнакомка принялась разглядывать ту же скульптуру, что так пленила меня. Неловко признаться, но я, делая вид, будто целиком поглощен рассматриванием скульптуры, не мог удержаться от того, чтобы несколько раз тайком не взглянуть на стоящую рядом женщину, настолько она сразу завладела моим вниманием.
Лицо ее было нежно-белое — такой отрадной белизны мне никогда прежде не доводилось видеть. Если на свете действительно существуют русалки, у них наверняка должна быть такая же ослепительно белая кожа, какая была у этой женщины. Все в ней: изгиб бровей, очертания носа и рта на чуть удлиненном, как это бывает на старинных гравюрах, лице, линии шеи и плеч — все дышало удивительной хрупкостью и изяществом. Пользуясь образным выражением старых писателей, можно сказать, что весь ее облик был настолько воздушен, что казалось; дотронься до нее — и она исчезнет. По сей день я не в силах позабыть ее мечтательного взгляда из-под длинных ресниц.
Кто из нас первым нарушил молчание, я теперь уже не помню, но, по всей вероятности, то был я. Мы обменялись несколькими словами о выставленных в музее скульптурах, и это нас как-то сблизило. Мы вместе обошли музей и вышли на улицу. Я проводил ее до перекрестка, где улица Яманоути переходит в Яманосита, и на протяжении всего этого неблизкого пути мы говорили о самых разных вещах.
По мере продолжения беседы очарование ее в моих глазах все возрастало. Когда она улыбалась, на ее лице появлялось застенчиво-утонченное выражение, которое вызывало во мне то совершенно особое чувство, какое я испытывал, глядя на старинное изображение какой-нибудь святой или на Мону Лизу с ее таинственной улыбкой. Верхние боковые зубы женщины, так называемые клыки, были крупнее передних, и, когда она улыбалась, верхняя губа приподнималась над ними, образуя причудливо изогнутую линию. На белоснежной коже ее правой щеки выделялась большая родинка, которая от улыбки чуть приметно смещалась, как бы повинуясь этой изогнутой линии, что придавало лицу женщины удивительно нежное и милое выражение.
И все-таки, не заметь я на затылке этой женщины какой-то странный след, она так и осталась бы для меня просто изящной, обаятельной, утонченной красавицей, к которой достаточно прикоснуться, чтобы она исчезла, но никогда не возымела бы надо мною такой притягательной силы.
След этот был искусно, хотя, возможно, и не нарочито, прикрыт воротом одежды, и все же, идя с этой женщиной по улице, я неожиданно его заметил. То была красная полоса, идущая от затылка и, надо думать, по спине. Ее можно было с равным основанием принять и за родимое пятно, и за след от недавно сошедшего струпа. Этот знак, казалось, сотканный из тончайших красных нитей на гладкой белоснежной коже ее изящно вылепленного затылка, наводил на мысль о жестокости, но при этом, как ни странно, выглядел весьма эротично. Как только я его увидел, к красоте женщины, которая до сих пор казалась мне бесплотной, точно сновидение, сразу добавилось острое ощущение живой действительности, и эта красота неудержимо влекла меня к себе.
Из разговора с женщиной я узнал, что зовут ее Сидзуко Коямада и что она замужем за коммерсантом по имени Рокуро Коямада, компаньоном в одной из солидных торговых фирм. К большой радости для себя, я выяснил, что Сидзуко принадлежит к числу поклонников детективного жанра и что мои произведения нравятся ей более других (как только я это услышал, сердце мое возликовало). Разговор о литературе невольно сблизил нас, и в этом не было ничего противоестественного. Когда наступило время с этой замечательной женщиной расстаться, я не испытал особого сожаления: благодаря счастливому совпадению наших интересов мы условились впредь время от времени обмениваться письмами.
Меня подкупил превосходный вкус этой женщины, которая, несмотря на свою молодость, любила проводить время в безлюдных музеях, и, кроме того, мне весьма импонировало, что из всей массы выходивших детективных произведений она особенно ценила мои сочинения, которые пользовались репутацией рассудочных. Короче говоря, я совершено пленился этой женщиной и в самом деле стал частенько посылать ей ничего не значащие письма, она же отвечала мне на них любезными, по-женски учтивыми посланиями. О, каким счастьем было для меня, привыкшего к одиночеству холостяка, обрести друга в лице этой очаровательной женщины!
Наш обмен письмами с Сидзуко Коямада продолжался несколько месяцев. Не могу отрицать, что со временем я не без смятения заметил, что в моих письмах появился некий затаенный смысл, да и в письмах Сидзуко (или мне только так казалось?), при всей их учтивой сдержанности, нет-нет да и прорывалась особая теплота, к которой никоим образом не обязывало случайное знакомство. Стыдно признаться, но с помощью всевозможных уловок я попытался выведать кое-что о супруге Сидзуко, г-не Рокуро Коямаде, и узнал, что он много старше Сидзуко, совершенно лыс и от этого выглядит человеком преклонного возраста.
В феврале этого года в письмах Сидзуко появилась какая-то странная нотка. Чувствовалось, что она чем-то серьезно встревожена.
«Нынче произошло событие, ужасно напугавшее меня, за всю ночь я не сомкнула глаз», — писала она в одном из своих писем, и сквозь эту немудреную фразу я увидел как наяву трепещущую от страха Сидзуко.
В другом ее письме говорилось: «Не знакомы ли Вы, мой друг, с писателем Сюндэем Оэ, который, как и Вы, пишет детективные романы? Если Вам известно, где он живет, сообщите мне, пожалуйста».
Разумеется, я хорошо знал произведения Сюндэя Оэ, однако знаком с писателем лично не был. Дело в том, что он слыл ужасным мизантропом и никогда не появлялся даже на писательских встречах. Кроме того, ходили слухи, что в середине прошлого года он вдруг бросил писать и переехал на другую квартиру, не сообщив никому своего нового адреса. Об этом я и известил Сидзуко, но, когда до меня дошло, что ее страхи так или иначе связаны с личностью Оэ, мной овладело смутное беспокойство, о причинах которого я расскажу позднее.
Вскоре от Сидзуко пришла открытка: «Мне нужно с Вами поговорить. Можно ли прийти к Вам?» Я смутно догадывался о содержании предстоящего разговора, но, конечно, и представить себе не мог, что дело обстоит столь серьезно, и потому радовался, как глупец, возможности вновь увидеть Сидзуко, предаваясь мысленно разного рода не вполне пристойным фантазиям.
Получив мой ответ: «Жду Вас», Сидзуко тотчас же явилась ко мне. Я вышел встретить ее в переднюю. Сидзуко была настолько удручена и подавлена, что я готов был прийти в отчаяние, а содержание нашего разговора оказалось столь необычным, что мои сумасбродные грезы сразу развеялись.
— Я не в силах справиться со своим состоянием и поэтому решилась побеспокоить вас, — начала Сидзуко. — Мне показалось, что вам можно довериться… Боюсь только, что говорить по этому щекотливому делу с вами, человеком, которого я знаю так мало, не вполне удобно… — Сказав это, Сидзуко улыбнулась своею обычной улыбкой, обнажившей ее зубы и сдвинувшей с места родинку на щеке, и украдкой взглянула на меня.
Было холодно, и я придвинул к письменному столу продолговатую печурку-хибати в ящике из красного дерева. Чинно усевшись напротив меня, она положила пальцы на край ящика. Эти пальцы словно воплощали всю сокровенную суть этой женщины — гибкие, тонкие, изящные, они тем не менее не казались чрезмерно худыми, а их первородная белизна не производила болезненного впечатления. При всей их грации, сжатые в кулак, эти пальцы таили в себе некую упругую силу. Впрочем, не только пальцы — все тело этой женщины виделось таким.
Задумчивость Сидзуко заставила меня стать серьезным, и я произнес в ответ:
— Готов помочь вам всем, что в моих силах.
— Это действительно ужасная история, — сказала Сидзуко, как бы предваряя этим заявлением свой рассказ. Затем она поведала мне о весьма странных событиях, перемежая свое повествование воспоминаниями о своей жизни начиная с детских лет.
Рассказанное Сидзуко вкратце сводилось к тому, что родилась она в Сидзуоке и годы ее юности, вплоть до окончания местной гимназии, были вполне счастливыми.
Единственным событием, омрачившим безмятежное счастье тех лет, была встреча с неким молодым человеком по имени Итиро Хирата, который, воспользовавшись неопытностью девушки, склонил ее к любовной связи. В то время ей было восемнадцать лет. Несчастливым это событие было потому, что Сидзуко лишь играла в любовь, повинуясь мимолетному капризу своего сердца, но не испытывала к Хирате по-настоящему глубокого чувства. Между тем чувство Хираты было вполне серьезным.
Вскоре девушка стала избегать Хирату, который докучал ей своими преследованиями, что же до юноши, то его привязанность к Сидзуко все росла. И вот по ночам Сидзуко стала замечать какую-то фигуру, которая бродила вокруг дома, а вскоре на ее имя начали приходить угрожающие письма. У восемнадцатилетней девушки были все основания опасаться возмездия за свое легкомыслие. Вид не на шутку встревоженной дочери взволновал и родителей Сидзуко.
И вот как раз в то самое время ее семью постигло несчастье, которое обернулось счастьем для самой Сидзуко. Из-за резкого колебания цен на рынке ее отец не смог расплатиться с долгами и был вынужден свернуть торговлю. Спасаясь от кредиторов, он нашел себе прибежище у одного своего приятеля в городке Хиконэ.
Столь неожиданный поворот событий заставил Сидзуко бросить учение незадолго до окончания школы, однако, с другой стороны, благодаря перемене места жительства она избавилась от преследований злопамятного Хираты и смогла наконец вздохнуть свободно.
Из-за свалившихся на него бед отец Сидзуко слег в постель и вскоре скончался. Оставшись вдвоем с матерью, Сидзуко влачила жалкое существование. Однако это продолжалось недолго: в скором времени к ней посватался г-н Коямада, коммерсант, уроженец тех мест, где жили теперь в полном уединении мать и дочь. То был перст судьбы.
Как-то увидев Сидзуко, Коямада горячо полюбил ее и вскоре попросил ее руки. Сидзуко не отвергла его, хотя он был старше ее лет на десять. Девушку привлекал и его благородный облик, и хорошие манеры. Предложение г-на Коямады было с готовностью принято, и вскорости Сидзуко с матерью поселилась в его токийском особняке.
С тех пор минуло семь лет. Никаких из ряда вон выходящих событий за это время в их семье не произошло, если не считать, что через три года после замужества Сидзуко скончалась ее мать, а еще через некоторое время г-н Коямада отправился по делам фирмы на два года за границу (по словам Сидзуко, вернулся он в конце позапрошлого года, а она все время, пока он отсутствовал, чтобы скрасить свое одиночество, брала уроки чайной церемонии, музыки и аранжировки цветов). Супруги хорошо ладили между собой и все эти годы были счастливы.
Г-н Коямада оказался весьма предприимчивым дельцом и за прошедшие семь лет сумел заметно приумножить свое состояние. Положение его в деловом мире было как никогда прочным.
— Стыдно признаться, но, выходя замуж за Коямаду, я утаила от него все, что касалось этого Хираты. — От стыда и затаенной печали Сидзуко потупила взор. В ее глазах под длинными ресницами блеснули слезы. Тихим голосом она продолжала: — Услышав как-то фамилию Хирата, муж что-то заподозрил, я же на все его расспросы отвечала, что никакого другого мужчины, кроме него, не знала. Одним словом, я скрыла от него правду, и это продолжается по сей день. Чем больше Коямада подозревает меня, тем искуснее мне приходится ему лгать. Человек не ведает, где подстерегает его несчастье. Страшно подумать, но ложь, сказанная мной семь лет назад, причем без всякого злого умысла, приняла столь ужасное обличье и заставляет меня так страдать сегодня. Я совершенно забыла о существовании Хираты. Настолько забыла, что, неожиданно получив от него письмо и взглянув на имя отправителя, не сразу вспомнила, кто он такой.
С этими словами Сидзуко протянула мне несколько писем Хираты. Эти письма были отданы мне на хранение и по сей день находятся у меня. Приведу первое из них, поскольку его содержание как нельзя лучше вписывается в мой рассказ.
— Я и прежде знала писателя Сюндэя Оэ, — пояснила Сидзуко, — но мне и в голову не приходило, что это псевдоним Итиро Хираты.
По правде говоря, и среди нас, писателей, вряд ли кто знал подлинное имя Сюндэя Оэ. И я, наверное, никогда ничего не узнал бы о нем, если бы не мой приятель Хонда, который часто наведывался ко мне и время от времени рассказывал кое-что о Сюндэе. Вот ведь до чего можно сторониться людей и не любить общества!
Помимо процитированного мною письма, Сидзуко получила от Хираты еще три. Они мало чем отличались друг от друга (хотя всякий раз были почему-то отправлены из разных мест): в каждом из них после отчаянных проклятий и угроз следовало детальное изложение всех событий того или иного вечера в жизни Сидзуко с точным указанием времени. Особенно это касалось секретов ее спальни — все самые тайные, самые интимные подробности в поведении Сидзуко представали в нарочито обнаженном виде. С хладнокровным бесстыдством описывал Хирата все телодвижения, упоминал о произносимых словах, что не могло не вызвать краски стыда.
Нетрудно было представить себе, какого смущения, какой боли стоило Сидзуко показать эти письма постороннему человеку. Следовательно, только крайние обстоятельства заставили ее превозмочь себя и рискнуть обратиться ко мне за советом. С одной стороны, ее появление в моем доме доказывало, что Сидзуко больше всего на свете боится, как бы ее мужу не стала известна тайна ее прошлого, а именно, что она лишилась девственности еще до замужества. С другой стороны, я видел в этом по-настоящему глубокое доверие ко мне.
— У меня нет родных, если не считать родственников со стороны мужа, — продолжала Сидзуко. — Да и среди знакомых нет человека достаточно близкого, чтобы я могла ему довериться. Извините меня за бесцеремонное обращение к вам, просто я решила, что лишь у вас я найду сочувствие, лишь вы сможете подсказать, как мне поступить в сложившейся ситуации. — От одного сознания, что эта прекрасная женщина видит во мне опору, сердце у меня радостно забилось.
Разумеется, Сидзуко имела все основания обратиться за советом именно ко мне. Во-первых, я, как и Сюндэй Оэ, занимаюсь сочинительством детективных произведений; кроме того, по крайней мере в литературном плане, я отличаюсь ярко выраженной способностью к логическому мышлению. И все-таки, если бы она не питала ко мне столь безграничного доверия и благосклонности, она вряд ли избрала меня своим советчиком.
Понятное дело, я обещал Сидзуко сделать все возможное, чтобы помочь ей. Что касается детальной осведомленности Сюндэя Оэ о жизни Сидзуко, мне не оставалось ничего, кроме как предположить, что либо он подкупил кого-нибудь из прислуги Коямады, либо сам проник в их дом и из какого-нибудь укромного места наблюдал за Сидзуко. Судя по его письмам, Сэндэй был способен на любую подлость, на любое безрассудство.
Я спросил Сидзуко, что она думает по этому поводу, и немало удивился, когда она сказала, что мои предположения беспочвенны. По ее словам, вся прислуга живет в их доме с незапамятных времен и искренне им преданна. К тому же ворота их дома всегда закрыты на замок, так как муж Сидзуко — человек осмотрительный. Но если бы, паче чаяния, кто-нибудь и сумел пробраться в дом, он не смог бы проникнуть в их спальню, которая находится в глубине дома, не попавшись при этом на глаза прислуге.
И все-таки, по правде говоря, я тогда недооценил возможностей Сюндэя Оэ. Ну что может сделать этот человек, всего-навсего писатель? — думал я. Мне казалось, что самое большее, на что он способен, — это запугивать Сидзуко письмами, ведь сочинительство — его конек. Оставалось, правда, загадкой, каким образом ему удавалось добывать мельчайшие подробности о жизни Сидзуко, но и это я легкомысленно отнес на счет его пронырливости: по-видимому, он просто-напросто расспросил кого-то из окружения Сидзуко и таким образом без особого труда добыл нужные ему сведения. С помощью этих доводов я попытался успокоить Сидзуко, твердо пообещав ей, ибо это было выгодно и мне самому, разыскать Сюндэя Оэ и по возможности уговорить его прекратить эту глупую игру. На том мы с Сидзуко и расстались.
Во время нашего разговора я не столько акцентировал внимание на угрожающих письмах Сюндэя, сколько пытался в самых ласковых выражениях, на какие был способен, успокоить Сидзуко. Наверное, потому, что последнее мне было делать куда приятнее.
Прощаясь с Сидзуко, я сказал:
— Думаю, что вам не следует рассказывать об этом супругу. Обстоятельства не настолько серьезны, чтобы вынудить вас пожертвовать вашей тайной. — Глупец, я стремился растянуть удовольствие от посвященности в тайну, которая была скрыта даже от ее мужа.
Однако и я впрямь решил сдержать данное Сидзуко обещание разыскать Сюндэя. Я и прежде испытывал неприязнь к этому человеку, который во всех отношениях был диаметральной противоположностью мне. Писатель, гордящийся своей популярностью у таких же ущербных, как и он сам, читателей, которых развлекают хитросплетенные сюжеты, замешанные на интригах ревнивой, подозрительной и погрязшей в пороках женщины, невольно вызывал во мне раздражение. Я даже подумывал, что, если мне удастся разоблачить коварные и неблаговидные поступки Сюндэя, я смогу представить его перед всеми в весьма невыгодном свете. Однако тогда мне и в голову не приходило, что поиски Сюндэя Оэ окажутся столь трудным делом.
Сюндэй Оэ, как это явствовало из его писем, сменил множество разных профессий и четыре года назад неожиданно для себя самого сделался писателем.
Его первое произведение вышло в свет тогда, когда в Японии еще не было создано практически ни одного детективного романа, и, как первое в своем роде явление, оно было встречено сочувственно читающей публикой. Оэ сразу же стал любимцем читателей.
Нельзя сказать, чтобы он был особенно плодовитым писателем, тем не менее время от времени на страницах газет и журналов появлялись его новые произведения. То были сплошь зловещие, леденящие душу сочинения. Каждое из них, казалось, было пропитано кровью, коварством и пороком настолько, что всякий раз мороз пробирал по коже. Однако, как это ни парадоксально, его произведения таили в себе некую притягательную силу, и популярность Оэ не меркла.
Что касается меня, то я обратился к детективному жанру почти одновременно с ним, оставив ради этого занятие детской литературой. По причине крайней немногочисленности детективных произведений мое имя тоже не осталось незамеченным в литературных кругах. Оказавшись собратьями по перу, мы с Оэ тем не менее настолько отличались друг от друга в своих произведениях, что нас можно было назвать антиподами. Кроме того, он писал в мрачной, болезненной и навязчивой манере, а мои произведения отличались ясностью, основанной на здравом смысле.
Таким образом, мы с Оэ сразу же оказались в положении соперников. Случалось и такое, что мы публично на страницах журналов бранили друг друга. Вернее сказать, к моей досаде, чаще всего в положении атакующей стороны оказывался я, что же до Сюндэя, то он, хотя время от времени и парировал мои нападки, по большей части не снисходил до споров со мной, предпочитая отмалчиваться. И продолжал публиковать одно за другим свои исполненные жути произведения.
По правде говоря, браня книги Оэ, я не мог не ощущать на себе их гнетущей силы. Казалось, что автор был одержим какой-то своеобразной страстью, которая была подобна, если можно так выразиться, тлеющему огню, не способному разгореться ярким пламенем. Но для читателя, может быть, в этом и таилась непонятная притягательная сила. И ежели предположить, что эту силу питает, как утверждает в письмах Сюндэй, неугасимая его ненависть к Сидзуко, все это тогда можно до некоторой степени понять и объяснить.
Признаюсь, что всякий раз, когда книги Сюндэя получали восторженную оценку, я испытывал жгучую ревность. Во мне даже возникала ребяческая враждебность к нему, и в глубине души я вынашивал желание во что бы то ни стало превзойти соперника.
Однако около года тому назад он вдруг перестал писать и бесследно исчез, словно канул в воду. И это отнюдь не было следствием падения его популярности. Истинная причина его внезапного исчезновения мне неизвестна, только исчез он без следа, к вящей растерянности сотрудников газет и журналов, которые имели с ним дело. Даже я, при всей нелюбви к этому человеку, испытывал некое чувство утраты. Быть может, это покажется нелепостью, но мне явно недоставало любимого врага.
И вот Сидзуко Коямада принесла мне первую, причем поразительную, весть о Сюндэе Оэ. Признаться, в глубине души я обрадовался возможности вновь оказаться лицом к лицу со своим давним противником, правда теперь уже при весьма необычных обстоятельствах.
Впрочем, если задуматься, возможно, Сюндэй на сей раз решил перейти к воплощению в жизнь своих сумасбродных литературных идей, и в этом не было ничего удивительного. Наверное, это было даже логично.
Как выразился один из знавших Оэ людей, он был, что называется, «преступником в душе». Им двигало желание нести людям смерть, его обуревали те же страсти, что владеют убийцей, с той лишь разницей, что свои кровавые преступления он до сих пор совершал только на бумаге.
Читатели его произведений наверняка помнят особую зловещую атмосферу, присущую его книгам. Помнят, что его романы насквозь проникнуты какой-то ненормальной подозрительностью, таинственностью и жестокостью. В одном из своих произведений он сделал следующее леденящее душу признание: «И вот наступило время, когда он мог более довольствоваться одним лишь сочинительством. Смертельно устав от господствующих в этом мире скуки и банальности, он прежде находил удовольствие в том, что запечатлевал свои причудливые фантазии на бумаге. Это, собственно, и побудило его взяться за перо. Но вскоре и сочинительство ему наскучило. Что же теперь сулит ему острые ощущения? Преступление, только преступление. Единственное, чего он еще не успел изведать, была влекущая сладость преступления».
Повседневная жизнь Оэ изобиловала странностями и чудачествами. В среде писателей и журналистов он был известен своей болезненной мизантропией и склонностью к таинственности. Редко кому удавалось бывать у него. Как правило, дверь его дома захлопывалась перед любым посетителем, какое бы высокое положение тот ни занимал. Кроме того, он часто менял место жительства и, ссылаясь на дурное самочувствие, никогда не показывался на писательских собраниях.
Если верить слухам, он день и ночь проводил в постели, даже ел и работал лежа. Днем он плотно прикрывал ставни и, включив пятисвечовую лампочку, копошился в полумраке своей комнаты, записывая на бумагу свои дикие фантазии.
Когда я узнал, что Оэ перестал писать и куда-то исчез, я подумал, уже не перешел ли он к претворению в жизнь своих сумасбродных замыслов, найдя себе пристанище где-нибудь в глухих трущобах Асакуса, которые не раз описывались в его произведениях. И вот не прошло и полугода, как он и в самом деле обнаружил себя как раз в роли человека, готового к осуществлению своих зловещих планов.
Я решил, что смогу скорее отыскать Сюндэя Оэ, если прибегну к помощи литературных сотрудников газет или агентов по сбору рукописей для журналов, которые непосредственно связаны с печатающимися в них авторами. Однако, как я уже упоминал, Оэ был человеком со странностями и редко допускал к себе посетителей, поэтому после наведения самых общих справок о нем в редакциях журналов я понял, что необходимо найти человека, который был бы с ним близко знаком. По счастливой случайности как раз такой человек отыскался среди литераторов, с которыми я поддерживал дружеские отношения.
Речь идет об агенте по сбору рукописей для издательства «Хакубункан» по фамилии Хонда, который снискал себе репутацию ловкого журналиста. Одно время Хонда был как бы специально приставлен к Сюндэю — в его обязанности входило заказывать тому рукописи для журнала. Ко всему прочему, Хонда не лишен был и способностей детектива.
Я позвонил ему по телефону, и он приехал ко мне. В ответ на мой первый вопрос, по поводу образа жизни Оэ, он произнес этаким фамильярным тоном, будто давно находился с Оэ в приятельских отношениях:
— Ах, ты о Сюндэе? Ну и стервец же он, право. — И, расплывшись в добродушной улыбке подобно богу Дайкоку, охотно принялся отвечать на мои вопросы.
По словам Хонды, когда Сюндэй был еще начинающим писателем, он снимал небольшой домик на окраине Токио, в Икэбукуро. Однако по мере того, как литературная слава его росла и соответственно увеличивались его доходы, он арендовал все более просторные жилища. Хонда назвал мне около семи адресов, которые за два года успел сменить Сюндэй: он жил на улице Кикуите в районе Усигомэ, потом в районе Нэгиси, затем на улице Хацусэте в Янака и в других местах.
Когда Оэ переехал в район Нэгиси, он был уже модным писателем, и его без конца осаждали сотрудники журналов. С той самой поры он сделался нелюдимым и всегда держал дверь своего дома на запоре, жена же его входила и выходила через черный ход. Увидеться с ним было практически невозможно: как правило, он делал вид, что его нет дома, а потом присылал посетителю письмо, в котором говорилось: «Я не встречаюсь с людьми, поэтому прошу изложить Ваше дело в письменном виде». Не мудрено, что через некоторое время у многих желавших встретиться с Сюндэем буквально опускались руки, а тех, кому удавалось увидеться с ним, можно было по пальцам пересчитать. Уж на что привычны сотрудники журналов к капризам писателей, но тут и они вынуждены были отступиться. К счастью, жена Сюндэя была женщиной умной, и зачастую Хонда заказывал рукописи и делал напоминания о сроках их представления именно через нее.
Впрочем, и с женой Сюндэя временами бывало не так-то просто встретиться: на запертой входной двери то и дело появлялись записки со строгими предупреждениями: «Болен. Посетители не допускаются». Или: «Отправился в путешествие». Или: «Уважаемые господа! Все запросы относительно рукописей просьба направлять по почте. Никого принять не могу».
Перед такого рода фокусами пасовал даже Хонда, и ему не раз приходилось отправляться восвояси.
В свете всего сказанного вполне понятно, что Сюндэй никого не уведомлял о своих переездах — сотрудники журналов каждый раз были вынуждены сами разыскивать его, связываясь с ним по почте.
— Говорят, что кое-кому доводилось беседовать с Сюндэем или по крайней мере обмениваться шутками с его женой, но, по-видимому, это удавалось лишь таким настойчивым людям, как я, — не без гордости заметил Хонда.
— На фотографии Сюндэй выглядит весьма привлекательным мужчиной. Таков ли он на самом деле? — спросил я. Рассказ Хонды становился для меня все более интересным.
— Ну что ты! — откликнулся мой собеседник. — У меня такое впечатление, что сфотографированный здесь человек попросту не он. Правда, Сюндэй говорил мне, что этот снимок был сделан в молодости, но все равно не верится. Сюндэй совершенно не похож на этого привлекательного мужчину. В жизни он выглядит безобразно обрюзгшим, наверное, потому, что мало двигается — ведь он все время проводит в постели. Кожа у него отвислая по причине все той же полноты. На лице отсутствует какое бы то ни было выражение. Глаза мутные. Одним словом, вылитый Тодзаэмон. К тому же Сюндэй плохой собеседник и обыкновенно больше молчит. Просто диву даешься, как этому человеку удается создавать такие занимательные произведения. Помнишь повесть Кодаи Уно «Эпилептик»? Так вот, Сюндэй — точная копия главного героя. Подобно ему, он ни днем ни ночью не встает с постели — наверное, уж все бока отлежал. Я виделся с Оэ дважды или трижды, и всякий раз он беседовал со мной лежа. Видимо, правду говорят, что он и пищу принимает в постели. Однако же есть в поведении Сюндэя некая странность, не вяжущаяся с его образом жизни. Мне приходилось слышать, что этот нелюдим, привыкший целыми днями валяться в постели, время от времени облачается в какое-то странное одеяние и совершает прогулки в окрестностях Асакуса. Любопытно, что это происходит неизменно под покровом темноты. Будто он вор какой-то или летучая мышь. Вот я и подумал: уж не страдает ли Сюндэй мучительной застенчивостью? Не движим ли он желанием утаить от людей свое физическое безобразие? Чем громче становится его литературная слава, тем больше он стыдится своего уродства. Друзей он не заводит, посетителей не принимает. Так не служат ли его таинственные вечерние прогулки по многолюдным улицам своеобразной компенсацией за долгие часы одиночества? Изучив характер Сюндэя и сопоставив собственные наблюдения с недомолвками его жены, я вполне могу предположить, что дело обстоит именно так.
По мере того как Хонда со свойственным ему красноречием приводил все новые факты из жизни Сюндэя, в моем воображении все более отчетливо возникал образ этого человека. А под конец нашей беседы я узнал об одном поистине удивительном происшествии.
— Поверишь ли, Самукава-сан, — обратился Хонда ко мне, — на днях мне довелось собственными глазами увидеть этого «исчезнувшего без следа» Оэ. Обстоятельства нашей встречи были столь необычны, что я не рискнул даже поздороваться с ним, но то был, вне всякого сомнения, он.
— Где ты его встретил? — невольно вырвалось у меня.
— В парке Асакуса. Дело было под утро. Я возвращался домой. Признаться, я был немного навеселе. — Хонда улыбнулся и почесал в затылке. — Знаешь китайский ресторанчик «Райрайкэн»? Так вот, как раз возле этого ресторанчика стоял тучный человек в красном колпаке и шутовском наряде с пачкой рекламных листков в руке. И это — ранним утром, когда улицы еще совсем пустынны. Конечно, все это весьма смахивает на небылицу, но странным человеком в колпаке был не кто иной, как Сюндэй Оэ. От удивления я прямо-таки застыл на месте, не зная, как поступить дальше: то ли окликнуть его, то ли пройти мимо. Видимо, и он меня заметил, но лицо его оставалось по-прежнему бесстрастным. В следующую минуту он повернулся ко мне спиной, поспешно зашагал прочь и вскоре скрылся за поворотом. Сначала я решил было броситься за ним, но потом передумал, сообразив, что вступать в беседу с человеком, застигнутым в таком виде, было бы неуместно, и отправился домой.
Все это время, пока я слушал рассказ Хонды о странном образе жизни Сюндэя, мне было не по себе, будто я видел какой-то неприятный сон. Теперь же, узнав о том, что он стоял в парке Асакуса в шутовском наряде, я просто испугался. Мне даже показалось, что у меня на голове зашевелились волосы. Тогда я еще не мог уяснить, существует ли непосредственная связь между шутовским обличьем Оэ и его угрожающими письмами Сидзуко, но мне уже казалось, что какая-то связь, безусловно, есть и нельзя не обращать на это внимания (во всяком случае, встреча Хонды с Сюндэем в Асакуса по времени точно совпадает с получением Сидзуко первого от него письма).
Воспользовавшись случаем, я решил выяснить, соответствует ли почерк автора этого письма почерку Оэ, и, выбрав из всего письма одну страничку, по которой трудно было судить, кому и с какой целью оно написано, показал ее Хонде.
Взглянув на листок, Хонда не только с полной категоричностью подтвердил, что это рука Сюндэя, но и сказал, что по стилю и грамматическому строю написанное не может принадлежать никому иному, кроме Сюндэя. Дело в том, что некогда Хонда попробовал ради интереса написать рассказ в подражание Сюндэю и поэтому хорошо представляет себе манеру письма последнего.
— У Оэ фразы какие-то вязкие, и подражать его стилю довольно трудно, — заметил Хонда.
Я готов был согласиться с этим суждением. Прочитав несколько писем Сюндэя, я еще отчетливее, чем Хонда, представил себе особый стиль их автора.
В тот же день под каким-то предлогом я попросил Хонду выяснить для меня адрес Сюндэя.
— Хорошо, — согласился тот. — Можешь на меня положиться.
Однако же это ни к чему не обязывающее обещание приятеля не успокоило меня, и я решил наведаться в дом N32 по улице Сакурагите, где, как сказал Хонда, совсем недавно проживал Оэ, и попытаться что-нибудь выведать у его бывших соседей.
На следующий день, отложив работу над новой рукописью, я отправился на улицу Сакурагите. Поговорив с горничной, служившей в одном из соседних домов, с торговцем и еще с несколькими людьми, я убедился, что все рассказанное мне накануне Хондой соответствовало действительности, но ничего нового о последующей жизни Сюндэя мне узнать не удалось.
По соседству с домом, где проживал Сюндэй Оэ, стояли такие же небольшие особнячки средней руки. Их обитатели в отличие от соседей в многоквартирных домах почти не общались между собой. Поэтому соседи Сюндэя только и знали, что он уехал и никому не сообщил своего нового адреса. Более того, поскольку на дверях дома у Сюндэя не было таблички с его именем, люди даже не догадывались, что живут по соседству с известным писателем. И названия конторы, которая предоставила ему фургон для переезда, никто сообщить не смог. Таким образом, я был вынужден возвратиться домой ни с чем.
Поскольку никаких иных возможностей выяснить что-либо об Оэ я не видел, мне ничего не оставалось, как углубиться в работу над рукописью, с которой я и так уже порядком затянул, да время от времени позванивать Хонде и узнавать о состоянии дел с розыском Сюндэя. Так прошло пять или шесть дней, но напасть на след Оэ тому все не удавалось. Между тем Сюндэй медленно, но верно шел к намеченной цели.
И вот на исходе недели Сидзуко позвонила мне домой и попросила срочно приехать к ней, потому что стряслось нечто совершенно ужасное. Мужа, по ее словам, сейчас дома нет, прислуга отлучилась по делам и вернется не скоро, так что она с нетерпением ждет меня. Судя по всему, звонила Сидзуко не из дома, сочтя более благоразумным воспользоваться телефоном-автоматом. Говорила она крайне сумбурно, прерывающимся от волнения голосом. Несколько коротких фраз — вот и все, что она успела мне сказать за три минуты телефонного разговора.
Итак, воспользовавшись отсутствием мужа, Сидзуко отослала прислугу из дома и тайком пригласила меня к себе. Это приглашение посеяло во мне смутные надежды. Я пообещал Сидзуко прийти тотчас же и, разумеется, отнюдь не из-за родившихся в моей душе надежд, поспешил к ней домой в район Асакуса.
Дом Коямады помещался в некотором отдалении от окружающих его торговых фирм и по виду напоминал старинный японский замок. Сразу за домом протекала река, хотя с фасада ее не было видно. И только грубый бетонный забор, поверх которого в бетон были натыканы острые осколки стекла для защиты от воров, да двухэтажная пристройка европейского типа, вплотную примыкавшая к главному дому, не вязались со старинной архитектурой японского особняка. Эти два сооружения вносили чудовищную дисгармонию в общий старинный пейзаж, от них так и веяло провинциальным вкусом нувориша.
Я подал свою визитную карточку деревенского вида девушке и был препровожден в европейскую пристройку, где в гостиной меня поджидала крайне встревоженная Сидзуко.
После долгих извинений за доставленное мне беспокойство Сидзуко, почему-то понизив голос, сказала:
— Первым делом прочтите вот это. — И она протянула мне конверт. Боязливо оглянувшись по сторонам, она придвинулась ко мне.
Как и следовало ожидать, в конверте оказалось очередное письмо Сюндэя Оэ. Поскольку по содержанию оно несколько отличалось от предыдущих, я считаю уместным привести его здесь целиком.
Читая эти жестокие, полные зловещего смысла строки, я не мог не содрогнуться. Я ощущал, как растет во мне ненависть к Сюндэю Оэ, которого нельзя уже было даже считать человеком.
Однако, если бы я позволил себе поддаться страху, кто утешил бы Сидзуко, которая совершенно пала духом? Мне не оставалось ничего иного, как сделать вид, будто я абсолютно спокоен, и снова и снова стараться убедить Сидзуко, что угрозы Сюндэя не более чем писательские выдумки.
— Простите, не могли бы вы говорить чуточку тише? — перебила меня Сидзуко.
Казалось, мои пылкие увещевания не задели ее слуха. Внимание ее было сосредоточено на чем-то другом: время от времени она пристально вглядывалась в какую-то точку и внимательно прислушивалась. Она старалась говорить как можно тише, будто кто-то мог нас подслушивать. Губы ее побелели и стали почти незаметными на бледном лице.
— Сэнсэй [2], уж не помутился ли у меня рассудок? Могло ли такое случиться в самом деле? — произнесла наконец Сидзуко, понизив голос до шепота.
— О чем вы? — откликнулся я таким же многозначительным шепотом.
— В этом доме скрывается Хирата.
— Где? — спросил я в растерянности, не в силах уловить смысла в словах Сидзуко.
Вместо ответа она решительно поднялась и, еще более побледнев, жестом пригласила меня следовать за собой. Сердце у меня тревожно замерло, и я послушно пошел за ней. По дороге она заметила у меня на руке часы, почему-то попросила их снять и вернулась в комнату, чтобы положить их на стол. Стараясь ступать бесшумно, мы прошли короткий коридор и вскоре оказались перед комнатой Сидзуко в японском доме. Раздвинув комнатную перегородку, Сидзуко замерла в страхе, как будто прямо перед собой увидела злоумышленника.
— Странно. Уж не ошиблись ли вы? Да и как смог бы этот человек средь бела дня проникнуть в ваш дом? — Не успел я произнести эти слова, как Сидзуко жестом велела мне замолчать и, взяв меня за руку, подвела к углу комнаты. Она подняла глаза кверху и подала мне знак прислушаться. Минут десять мы простояли, уставившись друг на друга и напряженно вслушиваясь в тишину. Дело происходило днем, но в комнате Сидзуко, расположенной в глубине просторного японского дома, не было слышно ни звука. Здесь стояла такая тишина, что можно было услышать, как стучит в висках собственная кровь.
— Вы не слышите тикания часов? — почти беззвучно спросила наконец Сидзуко.
— Нет. А где здесь часы?
Сидзуко не ответила и еще некоторое время продолжала напряженно прислушиваться к чему-то. Наконец, как будто успокоившись, она проговорила:
— Да, кажется, и в самом деле ничего не слышно.
Мы вернулись в гостиную, где прерывающимся от волнения голосом Сидзуко поведала мне о следующем таинственном происшествии.
Дело было так. Она сидела в своей комнате и вышивала, когда вошла горничная и подала ей уже известное письмо Сюндэя. К тому времени Сидзуко было достаточно одного взгляда на конверт, чтобы понять, от кого оно. Она взяла письмо в руки, и ее тотчас же охватило невыразимое беспокойство, но, поскольку отложить его в сторону значило бы обречь себя на еще большую тревогу, Сидзуко дрожащей рукой вскрыла конверт.
Узнав, что отныне кровавый замысел Сюндэя распространяется и на ее мужа, Сидзуко не могла найти себе места от страха. Повинуясь какому-то непонятному импульсу, она встала и направилась в угол комнаты. Как только она поравнялась с комодом, ее внимание привлек доносящийся откуда-то сверху едва уловимый звук, похожий на жужжание.
— Сперва я решила, что у меня просто шумит в ушах, — продолжала Сидзуко, — но, внимательно прислушавшись, поняла, что природа этого звука совершенно иная — он напоминал мерное постукивание одного металлического предмета о другой: тик-так, тик-так.
Сидзуко сразу же пришла к выводу, что где-то наверху скрывается человек и что странный звук — это тикание его карманных часов.
Не окажись Сидзуко в углу комнаты, не будь в комнате так тихо, наконец, не будь ее нервы напряжены до предела, вряд ли ей удалось бы расслышать это слабое, едва уловимое постукивание. А что, если это было просто тикание часов, находящихся где-то рядом? Тогда этот звук мог быть отражен потолком по тем же самым законам, по которым преломляются лучи, и его можно было принять за исходящий с чердака. С этой мыслью Сидзуко внимательно осмотрела все вокруг, но ничего похожего на часы не обнаружила.
Она вдруг вспомнила фразу из письма Сюндэя: «Кто знает, быть может, и теперь я, ставший твоей тенью, смотрю на тебя из какого-нибудь угла твоей комнаты…» Сидзуко инстинктивно взглянула наверх. Как раз над ее головой в потолке зияла щель, образованная слегка отодвинутой потолочной доской. В этот миг ей почудилось, что там, в темноте, в этой щели сверкали глаза Сюндэя.
«Так это вы, Хирата-сан?» — вне себя от ужаса произнесла Сидзуко. Затем, не сдерживая слез, она с видом воина, вынужденного сдаться врагу, заговорила с человеком на чердаке. В тихом голосе Сидзуко звучала искренняя мольба: «Что бы со мною ни стало, я не боюсь. Я готова на все, лишь бы вы наконец успокоились. Можете даже убить меня, если вам это угодно. Прошу только оставить в покое моего мужа. Я солгала ему, и мне страшно от одной лишь мысли, что этот человек может погибнуть по моей вине. Пощадите его! Молю вас, пощадите его!»
Сверху ответа не последовало. Успев оправиться от страха, Сидзуко долго стояла на том же месте, не в силах побороть охватившей ее подавленности. С чердака по-прежнему доносилось лишь приглушенное тикание часов, и никаких других звуков. Затаившееся чудовище, казалось, не дышало и безмолвствовало, будто пораженное немотой.
Это гнетущее безмолвие повергло Сидзуко в ужас. Она выбежала из комнаты, и, не в силах более оставаться дома, бросилась на улицу. Тут она неожиданно вспомнила обо мне, и, отринув все сомнения, направилась к телефону-автомату.
Слушая рассказ Сидзуко, я невольно вспомнил один из наиболее страшных рассказов Сюндэя Оэ — «Развлечения человека на чердаке». Если тикание часов, которое слышала Сидзуко, не было слуховой галлюцинацией, если Сюндэй и впрямь затаился на чердаке, получалось, что сюжет этого рассказа без каких бы то ни было изменений переносился в реальную действительность. Это было вполне в духе Сюндэя.
Хорошо помня содержание этого рассказа, я не только не мог обратить в шутку на первый взгляд почти невероятный рассказ Сидзуко, но и сам испытывал панический страх. У меня было такое чувство, будто я своими глазами увидел ухмыляющегося во мраке толстяка в красном колпаке и шутовском наряде.
Посоветовавшись с Сидзуко, я решил, подобно частному детективу из рассказа «Развлечения человека на чердаке», подняться наверх и посмотреть, есть ли там чьи-нибудь следы, и, если следы обнаружатся, выяснить, каким образом этот человек попадает на чердак. «Что вы, это опасно», — пыталась удержать меня Сидзуко, но, отстранив ее, я, как подсказал мне опыт моего предшественника из рассказа Сюндэя, раздвинул потолочное перекрытие над комодом и, подобно бывалому монтеру, полез наверх. В доме по-прежнему никого не было, кроме девушки, встретившей меня, но и та была занята своими делами на кухне, поэтому никто мне помешать не мог.
Нельзя сказать, чтобы чердак выглядел так же опрятно, как описывает в своем рассказе Оэ. Особой захламленности там, правда, не было, потому что под Новый год, когда в доме проводилась уборка, потолочные перекрытия тщательно промывались, однако за три месяца на чердаке успела накопиться пыль и по углам уже протянулась паутина. Понимая, что в темноте я ничего не увижу, я заранее взял у Сидзуко фонарик и теперь, осторожно двигаясь по балкам, направлялся к месту, которое меня интересовало. Ориентиром мне служила полоска неяркого света, пробивавшегося снизу сквозь щель в потолке — по-видимому, после последней уборки потолочное перекрытие как следует не подогнали. Но не успел я и наполовину приблизиться к цели, как обнаружил нечто такое, от чего у меня замерло сердце.
Поднимаясь на чердак, я все еще сомневался в достоверности рассказа Сидзуко, однако ее предположения теперь полностью подтвердились. На чердаке были отчетливо видны следы побывавшего там человека.
Я похолодел. От одной мысли, что незадолго до меня этот же путь проделал, распластавшись на чердаке, подобно ядовитому пауку, Сюндэй Оэ — человек, которого я знал лишь по книгам и никогда не видел в жизни, — меня охватил не поддающийся описанию страх. Собравшись с духом, я двинулся дальше по отпечатавшимся на запыленной балке следам то ли рук, то ли ног побывавшего здесь человека. Вот и место, откуда доносилось до Сидзуко тикание часов, — и в самом деле, судя по основательно стертой пыли, человек находился тут достаточно долго.
Уже не помня себя, я двигался по следам того, кто, по всей вероятности, и должен был быть Сюндэем Оэ. Похоже, он обошел весь чердак — и тут и там были заметны его беспорядочные следы. В потолочном перекрытии над комнатой Сидзуко и над общей спальней я обнаружил щели, в этих местах пыль как раз и была особенно стерта.
Подражая герою рассказа «Развлечения человека на чердаке», я взглянул оттуда вниз и сразу же понял, что Сюндэй вполне мог получать удовольствие от этого занятия. Видимый сквозь щель в потолке «лежащий внизу мир» являл собой весьма своеобразное, не поддающееся воображению зрелище. В особенности меня поразил вид сидевшей с опущенной головой Сидзуко. Как странно может выглядеть человек под определенным углом зрения!
Мы привыкли смотреть на все, в том числе и на самих себя, со стороны, и человек, сколь бы хорошо он ни представлял себе свой облик, никогда не задумывается о том, как он выглядит сверху. И в этом его просчет. Сверху человек просматривается в своем естественном, не приукрашенном виде и представляет довольно неприглядное зрелище. В прическе Сидзуко (кстати говоря, сверху ее форма казалась весьма странной), в том месте, где она разделялась на верхние пряди и пучок, проглядывала светлая полоса пробора, и это производило впечатление неопрятности, особенно в сравнении с блестящими, сверкающими чистотой прядями волос. Глядя на Сидзуко сверху, я отчетливо различал грубый красный след, который тянулся от затылка по белоснежной коже ее спины и пропадал где-то в темной глубине под одеждой. Из-за этих моих открытий Сидзуко перестала казаться мне столь изысканной, как прежде. Но зато я еще более отчетливо ощутил на себе влияние присущей ей удивительной чувственности.
Но как бы то ни было, в те минуты меня больше всего заботил вопрос: не остались ли на чердаке непреложные доказательства того, что там побывал именно Оэ? С помощью фонарика я внимательно осматривал все вокруг, однако оставленные на полу следы рук и ног были смазаны и неясны. Само собой понятно, что в подобной ситуации снять отпечатки пальцев побывавшего на чердаке человека мне не удалось. Как и герой «Развлечений человека на чердаке», Сюндэй действовал в перчатках и носках.
Только в малоприметном углу, где деревянная подпорка соприкасалась с потолочной балкой, как раз над комнатой Сидзуко, я вдруг заметил небольшой круглый предмет темно-серого цвета. Это была металлическая вещица, по форме напоминающая пуговицу с выгравированными на ней буквами R.К. Bros Co. Подобрав ее, я сразу же вспомнил пуговицу от сорочки, которая фигурирует в «Развлечениях человека на чердаке», однако, несмотря на подобное совпадение, моя находка выглядела несколько странно для пуговицы. Скорее, это была застежка для шляпы, но точного назначения этого предмета я тогда определить не мог. Позднее я показал его Сидзуко, но и та в ответ лишь развела руками.
Находясь на чердаке, я попытался выяснить, каким образом пробирался сюда Сюндэй. Двигаясь по следам, я обнаружил, что они обрываются над кладовкой, расположенной напротив передней. Грубо отесанные доски, служившие потолком кладовки, без труда отодвигались, стоило только чуточку их приподнять. Я спустился вниз, став ногой на брошенный в кладовке сломанный стул, и нажал на дверь. Замка на ней не было, и она без труда распахнулась. Прямо перед собой я увидел бетонный забор высотой чуть выше человеческого роста.
Значит, Сюндэй Оэ, выждав момент, когда улица опустеет, перелезал через этот забор (как я упоминал, в его верх были натыканы осколки стекла, но для опытного вора это вряд ли могло служить серьезным препятствием), проникал в незапирающуюся кладовку, а оттуда — на чердак.
Раскрыв секрет проникновения Оэ на чердак, я даже ощутил некоторое разочарование, настолько все оказалось просто. «До такого мог додуматься и ребенок», — подумал я с презрением. Страх перед непонятным и таинственным исчез, на смену ему пришла самая что ни на есть обыкновенная досада. Однако, отказавшись принимать противника всерьез, я допустил грубейшую ошибку, но понял это, к сожалению, гораздо позже.
До смерти перепуганная Сидзуко сказала мне, что, поскольку опасность грозит не только ей, но и ее мужу, она готова пожертвовать своей тайной и заявить обо всем в полицию, я же, не веря в серьезность намерений Сюндэя, принялся урезонивать ее, ссылаясь на то, что Сюндэй не станет повторять глупой уловки героя «Развлечений человека на чердаке», спуская с потолка яд, и что из одного факта проникновения Оэ на чердак нелепо делать вывод, будто он замышляет убийство. Действительно, он, как ребенок, получает удовольствие от того, что внушает Сидзуко страх, он мастер прикидываться, будто замышляет ужасное преступление. Но в конце концов, он не более как писатель, и для того, чтобы осуществить свои замыслы на деле, у него слишком коротки руки. Я всеми силами старался утешить Сидзуко, но, поскольку недоброе предчувствие не покидало ее, я обещал ради ее спокойствия обратиться к своему приятелю, который обожает всякие таинственные приключения, с тем чтобы тот каждую ночь дежурил у двери кладовой.
Со своей стороны Сидзуко решила под каким-нибудь предлогом на некоторое время перевести спальню в комнату для гостей, которая находилась на втором этаже европейской части дома. Там в потолке никаких щелей нет, и наблюдать за ними никто не сможет.
Эти две меры предосторожности были приняты на следующий же день, но, как выяснилось позже, они не остановили уже занесенной руки злодея. Ровно через два дня, в ночь на двадцатое марта, в строгом соответствии со своим замыслом чудовище во мраке лишило жизни свою первую жертву. Ею оказался Рокуро Коямада.
В письме Сюндэя вслед за сообщением о его намерении убить г-на Коямаду говорилось:
Почему же тогда на сей раз он отступил от своего правила, совершив преступление всего лишь через два дня после отправки письма? Быть может, это диктовалось соображениями тактического порядка? Тогда своим письмом он намеревался дезориентировать Сидзуко и затем нанести неожиданный удар. Но потом меня вдруг осенила другая догадка.
Услышав тикание часов на чердаке и решив, что там скрывается Сюндэй, Сидзуко со слезами на глазах стала молить его сохранить жизнь г-ну Коямаде и тем самым лишний раз дала возможность Сюндэю убедиться в ее искренней привязанности к мужу. От этого ревность Сюндэя разгорелась еще больше, и в то же время он не мог не почуять грозящую ему опасность разоблачения. Не потому ли он решил как можно скорее покончить со столь дорогим Сидзуко человеком?
И все же обстоятельства смерти Рокуро Коямады выглядели весьма странно.
Как только Сидзуко сообщила мне о смерти мужа, я в тот же вечер приехал к ней и попросил ее подробно рассказать обо всех событиях того рокового дня. Оказалось, что в поведении г-на Коямады в тот день ничего странного она не заметила. Он вернулся с работы немного раньше обычного и, поужинав, отправился в Коумэ, что на противоположном берегу реки, сыграть несколько партий в го[3] с приятелем. Вечер был теплый, поэтому он не стал надевать пальто и вышел из дома в шелковом авасэ и плотной накидке-хаори поверх него. Неторопливо он направился в сторону реки. Было это около семи часов вечера.
Дом приятеля находится неподалеку, и г-н Коямада всегда ходил туда пешком. Что произошло после его ухода из дома, Сидзуко не знала. Она прождала мужа всю ночь, но он так и не вернулся, а поскольку как раз накануне пришло упомянутое мною письмо Сюндэя, ее охватило беспокойство. Едва дождавшись утра, Сидзуко принялась обзванивать всех знакомых мужа, к тем же, у кого телефона не было, она отправила посыльного. Но, как оказалось, ни к кому из них в тот роковой вечер г-н Коямада не заходил. Пробыв у приятеля до двенадцати часов, он пешком же отправился домой. Разумеется, Сидзуко звонила и мне, но в это время меня не было дома, и о происшедшем я узнал только вечером.
Когда г-н Коямада не появился у себя в конторе к началу рабочего дня, служащие принялись разыскивать его, однако и эти поиски ни к чему не привели. Только в полдень Сидзуко позвонили из полиции и сообщили о весьма странной смерти ее мужа.
Если пройти немного к северу от трамвайной остановки у Каминаримон, что неподалеку от моста Адзумабаси, и затем спуститься к плотине, можно сразу увидеть пристань, к которой причаливает пассажирский катер, курсирующий между Адзумабаси и Сэндзюобаси. Это своеобразная достопримечательность реки Сумидагава времен пассажирских пароходов. Я сам довольно редко пользуюсь этим видом транспорта, но, когда мне нужно попасть в Гэммон или Сирахигэ, я, как правило, добираюсь туда на таком вот катере. Эта старинная, провинциальная атмосфера бывает мне по душе, и время от времени я люблю в нее погружаться.
Пристань, о которой я говорю, представляет собой нечто похожее на плот, спущенный на воду. Здесь, на этом слегка раскачивающемся плоту, находятся и скамейки для пассажиров и туалет.
Двадцатого марта хозяйка небольшого магазинчика в Асакуса отправилась по делам в Сэндзю и около восьми часов утра была уже на пристани. Она зашла в туалет, но, не успев закрыть за собой дверь, тут же с криком выскочила оттуда. На вопрос подбежавшего к ней старика контролера она ответила, что в туалете, под отверстием в сиденье, в воде, она увидела обращенное вверх мужское лицо. Как объяснил мне позднее контролер, он поначалу решил, что это проделка лодочника или еще кого-нибудь (мало ли в наше время людей с извращенными сексуальными наклонностями), но, войдя в туалет, он и в самом деле увидел в воде на расстоянии около тридцати сантиметров от отверстия мужскую голову: покачиваясь на волнах, голова то скрывалась наполовину в воде, то снова всплывала, словно заводная игрушка, и потому зрелище само по себе не казалось страшным.
Поняв, что в воде плавает труп, старик стал громко звать на помощь собравшихся на пристани молодых парней. Ни его зов откликнулся дюжий детина-рыботорговец, который вместе с другими парнями попытался вытащить труп. Но в туалете сделать это оказалось невозможным, поэтому они с помощью багра зацепили труп снаружи и подтянули его к берегу. Одежды на трупе не было, если не считать трусов. На вид покойнику можно было дать лет сорок, и думать, что такому солидному мужчине вдруг ни с того ни с сего вздумалось искупаться в столь неподходящее время года, было сущей нелепицей. При более тщательном осмотре трупа обнаружилось, что спина пострадавшего исполосована ножом или каким-то другим острым предметом. По всему было видно, что это не просто утопленник.
От высказанной кем-то такой догадки толпа заволновалась, а когда труп стали наконец вытаскивать из воды, выявилась еще одна странная деталь: как только покойника схватили за волосы, они в тот же миг, прямо на глазах у полицейского, только что прибежавшего на место происшествия, легко отделились от черепа. Все в ужасе отпрянули, но, когда первый страх прошел, ребятам показалось странным, что у покойника, пробывшего в воде сравнительно недолго, волосы отделяются с такой легкостью. Как выяснилось, у них в руках был обыкновенный парик, голова же покойного была просто лысой.
Найденный в реке мужчина был г-н Коямада. Таков был трагический конец президента известной торговой фирмы.
Выходило, что преступник снял с убитого одежду, а затем, надев на его лысую голову парик, сбросил тело в воду около моста. Хотя труп был найден в воде, смерть тем не менее наступила, видимо, раньше, в результате ран, нанесенных каким-то острым предметом в области левого легкого. Помимо этих тяжелых ран, на спине покойного было обнаружено еще несколько неглубоких порезов. По-видимому, преступнику не сразу удалось лишить свою жертву жизни.
Согласно заключению полицейского врача, г-н Коямада был убит примерно в час ночи. Поскольку труп был голый и никаких документов при нем обнаружено не было, сразу установить личность убитого оказалось невозможным, и полиция долгое время пребывала в полном неведении. Наконец около полудня нашелся человек, который опознал труп, и из полиции сразу же позвонили Сидзуко домой.
Когда вечером я приехал к Сидзуко, дом был полон родственников, сослуживцев и друзей г-на Коямады. Сидзуко сказала мне, что она только что вернулась из полицейского управления. Она сидела подавленная и молчаливая в окружении родных и служащих фирмы, явившихся выразить ей соболезнование.
Труп г-на Коямады все еще находился в полиции на тот случай, если понадобится произвести вскрытие, однако на застланном белым полотном возвышении домашнего алтаря уже стояла деревянная табличка с посмертным именем покойного, как это принято у исповедующих буддизм. Тут же стояли цветы и курились благовония.
По просьбе Сидзуко и сослуживцев покойного я рассказал все, что мне было известно об обстоятельствах, при которых был найден труп г-на Коямады. Все это время меня мучил стыд и раскаяние, ведь накануне я настойчиво убеждал Сидзуко не обращаться в полицию.
Что касается преступника, я нисколько не сомневался в том, что им был Сюндэй Оэ. Наверняка дело было так: как только г-н Коямада вышел от приятеля, Сюндэй направился за ним следом к мосту и там, на пристани, убил его, а труп сбросил в реку. Если принять во внимание время, когда было совершено преступление, сообщение Хонды о том, что Сюндэй обычно в это время прогуливается в районе Асакуса, а главное — то письмо, в котором он заранее сообщал о своем намерении убить г-на Коямаду, убийцей мог быть только Сюндэй, и никто другой. Никаких оснований сомневаться в этом у меня не было.
Однако почему все-таки г-н Коямада был раздет? Почему на нем оказался этот страшный парик? Если и это было делом рук Сюндэя, то все-таки зачем ему понадобилось разыгрывать весь этот фарс? Это казалось мне необъяснимым.
Улучив момент, я дал понять Сидзуко, что хочу переговорить с ней наедине. Словно ожидая этого, она послушно поднялась и, извинившись перед присутствующими, вышла за мной в соседнюю комнату.
Когда мы остались одни, она чуть слышно окликнула меня и порывисто припала ко мне. Глаза ее под длинными ресницами заблестели и наполнились слезами. Крупные капли одна за другой покатились по ее бледным щекам.
— Не знаю, сможете ли вы меня простить. Все произошло из-за моей беспечности. Я не думал, что он решится на такое. Я виноват, я один во всем виноват…
Почувствовав, как у меня самого на глаза наворачиваются слезы, я схватил руку рыдающей Сидзуко и, сжимая ее изо всех сил, снова и снова умолял простить меня. Это было мое первое прикосновение к Сидзуко. Я до сих пор помню тепло и упругость пальцев ее хрупкой белоснежной руки. Несмотря на трагичность ситуации, от этого прикосновения в груди у меня вспыхнуло пламя.
— Вы рассказали в полиции о письмах? — спросил я наконец, когда всхлипывания Сидзуко затихли.
— Нет, я не знала, как лучше поступить.
— Значит, пока вы ничего не рассказали?
— Нет, мне хотелось прежде посоветоваться с вами. — Я все еще не отпускал руку Сидзуко, и она стояла, по-прежнему прижавшись ко мне.
— Вы, конечно, тоже считаете, что это дело рук того человека?
— Да. Вы знаете, той ночью произошло нечто странное.
— Нечто странное?
— Воспользовавшись вашим советом, я перевела спальню на второй этаж европейского дома. Я была уверена, что там-то он не сможет за мною подсматривать. Но он все-таки подсматривал.
— Каким образом?
— Через окно. — С округлившимися от страха глазами при воспоминании о событиях той ночи Сидзуко стала рассказывать: — В двенадцать часов ночи я легла в постель, но, поскольку муж все-еще не возвращался, я начала беспокоиться. Мне стало страшно находиться одной в этой комнате с такими высокими потолками. Мне казалось, что из углов кто-то смотрит на меня. На одном из окон штора была спущена, но не до конца, образуя зазор. Сгустившаяся за окном тьма настолько пугала меня, что я невольно стала всматриваться в темноту и увидела за окном лицо человека.
— А вам не могло это померещиться?
— Вскоре лицо исчезло, но я уверена, что это был не обман зрения. Я как сейчас вижу эти прижатые к стеклу космы, эти устремленные на меня глаза.
— Это был Хирата?
— Наверное, он. Кому же, кроме него, придет такое в голову?
После этого разговора мы с Сидзуко окончательно пришли к выводу, что в смерти г-на Коямады повинен, вне всякого сомнения, Сюндэй Оэ, он же Итиро Хирата, кроме того, мы решили вместе заявить в полицию, что теперь преступник будет покушаться на жизнь Сидзуко, и в связи с этим просить взять Сидзуко под защиту.
Следователем по этому делу был назначен бакалавр юридических наук Итосаки, который по счастливому стечению обстоятельств оказался членом «Общества любознательных», созданного по инициативе писателей, работающих в детективном жанре, а также медиков и юристов. Поэтому, когда мы с Сидзуко явились в полицейское управление Касагаты, где находился следственный отдел, он принял нас по-приятельски, совсем не так, как официально тут принимают посетителей.
Как выяснилось, Итосаки тоже глубоко заинтересовало и озадачило это необычное дело. Он заверил нас, что сделает все возможное, чтобы найти Сюндэя Оэ, обещал устроить в доме Коямады засаду, а также увеличить число полицейских нарядов в том районе, с тем чтобы обеспечить полную безопасность Сидзуко. Далее, выслушав мое предостережение о том, что на немногочисленных известных фотографиях Сюндэй Оэ мало похож на самого себя, Итосаки вызвал Хонду и попросил его нарисовать словесный портрет преступника.
В течение всего следующего месяца полиция не щадя сил разыскивала Сюндэя Оэ. Я со своей стороны, прибегнув к помощи Хонды, тоже пытался выяснить хоть что-нибудь об этом человеке, расспрашивал знакомых мне сотрудников газет и журналов, всех, кто только попадался мне под руку. Но Сюндэй по-прежнему ничем не выдавал себя, будто владел каким-то волшебством.
Ладно бы еще он жил один, но ведь у него была жена. Так где же и как им двоим удавалось скрываться? Быть может, прав следователь, полагая, что они просто-напросто тайно бежали за границу?
Но тогда странно, почему после смерти г-на Коямады Сидзуко перестала получать письма от Сюндэя. Мог ли Сюндэй, напуганный преследованием полиции, отказаться от осуществления следующего этапа своего плана, а именно от убийства Сидзуко, и теперь был всецело поглощен заботой, как бы надежнее скрыться? Нет, такой человек, как Оэ не мог не продумать всех деталей заранее. А это значило, что сейчас он находится в Токио и, затаившись, выжидает лишь удобный момент для расправы с Сидзуко.
По приказу шефа полицейского управления Касагаты один из сыщиков отправился на улицу Сакурагите в Уэно, как в свое время поступил я, и побеседовал с жителями домов, соседствующих с домом № 32, в котором когда-то проживал Сюндэй. Поскольку этот сыщик в отличие от меня, профана, был мастером своего дела, ему в конце концов, хотя и не без труда, удалось найти транспортную контору, которая снабдила Оэ фургоном для переезда (эта небольшая контора находится в том же районе, только на значительном отдалении от прежнего жилища Оэ), и узнать через ее владельца, куда переехал Сюндэй.
В результате длительных поисков сыщик выяснил, что съехав с квартиры на улице Сакурагите, Сюндэй сменил еще несколько квартир и каждый раз селился в самых захудалых районах, таких, как улица Янагисима в квартале Хондзе и улица Сусаките в Мукодзиме. Последним пристанищем Сюндэя служила грязная постройка барачного типа на улице Сусаките, с двух сторон зажатая небольшими фабриками. Этот дом он снял в аренду несколько месяцев назад, однако, несмотря на то, что домовладелец считал его занятым, помещение казалось совершенно нежилым, и, судя по царящему там запустению, трудно было определить, как давно дом был покинут.
Расспросы людей в округе тоже ничего не дали: как я уже говорил, жалкий домишко с обеих сторон был зажат фабричными строениями, и никакой дотошной хозяюшки, из тех, которым до всего есть дело, поблизости разыскать не удалось.
Но тут на горизонте снова возник Хонда. Изучив обстоятельства дела, он с присущей ему страстью ко всяким запутанным историям необычайно увлекся сыском и, не забыв еще о памятной встрече с Сюндэем в парке Асакуса, в свободное от работы время энергично занимался им сейчас.
Помня, что в тот день Сюндэй держал в руках рекламные листки, Хонда обошел несколько рекламных агентств вблизи парка Асакуса, чтобы выяснить, не нанимало ли какое-нибудь из них пожилого человека. Однако, к его огорчению, выяснилось, что в некоторых случаях, когда работы особенно много, эти агентства прибегают к услугам бродяг, обретающихся в парке Асакуса. Их нанимают всего лишь на один день и выдают специально броскую одежду. «Нет, человека, о котором вы спрашиваете, мы не знаем. Скорее всего, это был один из временнонаемных» — так повсюду отвечали Хонде.
Тогда Хонда стал по вечерам прогуливаться по парку Асакуса, останавливаясь перед каждой скамейкой в тени деревьев, заглядывая в каждый ночлежный дом, куда сходились бродяги со всей округи. Вступая с ними в беседу, Хонда пытался выяснить, не приходилось ли им встречать человека, похожего на Сюндэя. Однако и эти его усилия не увенчались успехом. Напасть на след Сюндэя по-прежнему не удавалось.
Надо сказать, что Хонда регулярно раз в неделю заходил ко мне и рассказывал о результатах своих поисков. И вот однажды, расплывшись в улыбке подобно богу Дайкоку, он поведал мне следующее:
— Самукава-сан, в последнее время я усиленно интересовался балаганными аттракционами и обратил внимание на одну любопытную вещь. Наверное, ты знаешь, что нынче в моде аттракционы вроде «женщина-паук» или «женщина без туловища». Есть, однако, еще и «человек без головы». По большей части в этих аттракционах участвуют женщины. Так вот, в последнем случае берется прямоугольный ящик, разделенный на три отсека, и ставится на землю в вертикальном положении. В двух нижних отсеках помещаются туловище и ноги женщины, третий же вроде остается пустым. По логике вещей, там должна находиться голова женщины, но ее не видно. Казалось бы, в ящике находится обезглавленный труп, однако время от времени женщина подает признаки жизни — шевелит ногами и руками. Это неприятное и одновременно эротическое зрелище. Секрет фокуса состоит в том, что в якобы пустом отсеке наклонно устанавливают самое обычное зеркало, и поэтому создается иллюзия, будто за ним ничего нет. К чему я веду речь? А к тому, что когда-то я видел подобный аттракцион на пустыре неподалеку от храма Гококудзи. Ну, ты знаешь, о чем я говорю: к этому пустырю можно выходить прямо с моста Эдогавабаси. Так вот, в отличие от других подобных аттракционов в нем была занята не женщина, а довольно-таки полный мужчина, одетый в грязный, залоснившийся костюм клоуна. — В этом месте Хонда на некоторое время умолк, словно пытаясь оценить, какое впечатление произвел на меня его рассказ, и затем, удостоверившись, что я слушаю его с подобающим вниманием, продолжал: — Должно быть, ход моих мыслей тебе понятен. Что и говорить, отменный способ полностью замести следы, при этом целый день находясь на глазах у публики. Ведь лица его никто не видит! Такая мысль могла прийти на ум лишь оборотню вроде Сюндэя. Кроме того, он нередко обращался к подобным аттракционам в своих произведениях, и вообще он большой любитель таких штучек.
— Ну, а что дальше? — нетерпеливо прервал я Хонду. Его олимпийское спокойствие в таком вопросе, как поимка Сюндэя Оэ, начинало меня раздражать.
— Понятное дело, вспомнив об этом аттракционе, я сразу же бросился к мосту Эдогавабаси. К счастью, балаган все еще находился там. Я заплатил за вход и стал наблюдать за мужчиной, который участвовал в этом аттракционе. «Как же все-таки увидеть его лицо?» — все время спрашивал я себя. И наконец меня осенило: несколько раз в день он наверняка выходит в туалет. И вот, запасшись терпением, я стал ждать, когда ему наконец понадобится выйти. Через некоторое время не слишком обширная программа подошла к концу, и зрители стали расходиться. Я же по-прежнему терпеливо ждал. И вот наконец человек в ящике несколько раз хлопнул в ладоши.
Как раз в этот момент ко мне подошел ведущий и, объяснив, что у них сейчас перерыв, попросил меня выйти на улицу. Но странные хлопки мужчины в ящике заинтересовали меня. Обойдя балаган снаружи, я нашел в брезентовой стенке небольшую дырку. Заглянув в нее, я увидел, как ведущий помогает мужчине выбраться из ящика. Оказавшись на свободе — голова, разумеется, была у него на месте, — мужчина стремглав бросился в угол балагана и стал справлять нужду. По-видимому, хлопок в ладоши означал, что он больше не может терпеть. Ну не потеха ли? Ха-ха…
— Ты что же, пришел сюда, чтобы потешить меня забавной историей? — сердито оборвал я Хонду.
Тот сразу же сделался серьезным и сказал:
— Да нет. Дело в том, что я обознался. Опять неудача… И так все время. Просто на этом примере я хотел показать тебе, сколько трудов мне стоят эти розыски.
Разумеется, рассказ Хонды здесь можно было бы и не приводить, но он служит хорошей иллюстрацией к нашим долгим и безрезультатным поискам Сюндэя Оэ.
И все же необходимо упомянуть об одном загадочном факте, который, как мне казалось, служит ключом к разгадке всей этой таинственной истории. Речь идет о парике, обнаруженном на голове покойного г-на Коямады. Решив, что парик был куплен где-нибудь в районе Асакуса, я обошел все заведения в том районе, торгующие подобными вещами, и в конце концов в лавке «Мацуи» на улице Тидзукате напал на след. Здесь я нашел парик, очень похожий на тот, что был на покойном. По словам хозяина лавки, в точности такой парик он продал одному из своих заказчиков, только не Сюндэю Оэ, как я предполагал, а самому Рокуро Коямаде.
Да, судя по описаниям хозяина лавки, покупателем был не кто иной, как г-н Коямада. Более того, заказывая парик, Коямада сообщил свою фамилию, а когда парик был готов (как раз в самом конце прошлого года), сам пришел за ним. По словам хозяина лавки, г-н Коямада приобретал парик для себя, считая, что лысина его уродует. Почему же тогда Сидзуко, его жена, ни разу не видела его в парике? Сколько я ни размышлял над этой загадкой, решить ее мне не удавалось.
Что же касается моих отношений с Сидзуко (теперь она стала вдовой), то после смерти г-на Коямады они постепенно становились все более дружескими. Так уж получилось, что из советчика я вскоре превратился в покровителя этой женщины. Даже родственники покойного г-на Коямады, зная о том, сколько внимания я уделил Сидзуко, начиная с известного обследования чердака, не считали возможным меня игнорировать. К тому же следователь Итосаки, будучи довольным, что мы с Сидзуко находимся в дружеских отношениях, просил меня время от времени наведываться к ней и оказывать ей всяческую поддержку. Таким образом, я мог совершенно открыто бывать в доме Сидзуко.
Как я уже отмечал, Сидзуко с первой же нашей встречи прониклась ко мне чувством симпатии, как к человеку, чьи книги были любимы ею, теперь же, когда нас связали столь сложные обстоятельства, она видела во мне свою единственную опору. Подобное развитие наших отношений было вполне естественным.
Встречаясь с Сидзуко, я ловил себя на том, что отношусь к ней иначе, нежели до смерти ее мужа, — если прежде она казалась мне совершенно недоступной, то теперь страсть, таившаяся в ее белоснежном теле, прелесть ее плоти, умевшей быть одновременно и неуловимой и удивительно осязаемой, внезапно приобрели для меня реальный смысл. И уж совсем нестерпимым мое желание стало тогда, когда я случайно увидел в спальне Сидзуко небольшой хлыст заграничной работы.
Ничего не подозревая, я спросил Сидзуко:
— Ваш муж увлекался верховой ездой?
На мгновение лицо Сидзуко побледнело, затем залилось яркой краской. Едва слышно она ответила:
— Нет.
Благодаря этой своей оплошности я неожиданно узнал тайну старинных красных следов на спине Сидзуко. Теперь я вспомнил, что не раз обращал внимание на то, что эти полосы время от времени принимали иную форму, что немало озадачивало меня. Но теперь… Значит, муж Сидзуко, этот добродушный лысый человек, обладал отвратительными наклонностями садиста!
Но это еще не все. Теперь, когда со дня смерти г-на Коямады прошел месяц, эти красные следы у Сидзуко исчезли. Как только я сопоставил свои наблюдения, мне уже не нужно было выслушивать объяснений Сидзуко, чтобы понять: мои предположения не могут быть ошибочными.
Но почему после этого открытия я не переставал изнывать от желания? Быть может, и во мне, к стыду моему, таились порочные наклонности, присущие покойному г-ну Коямаде?
Двадцатого апреля, в день поминовения Коямады, Сидзуко совершила паломничество в храм, а вечером пригласила родственников и друзей покойного мужа, с тем чтобы по буддийскому обычаю вознести молитвы духу усопшего. В числе прочих был приглашен и я. В этот вечер произошло еще два события (хотя на первый взгляд они не имели друг к другу никакого отношения, впоследствии выяснилось, что между ними все-таки существовала некая роковая связь), которые настолько меня потрясли, что я, наверное, буду помнить их всю жизнь.
Мы с Сидзуко шли по темному коридору. После того как гости разошлись, я еще на некоторое время задержался, обсуждая с ней положение дел с розысками Сюндэя. В одиннадцать часов я поднялся — засиживаться дольше было уже неприлично (что могли подумать слуги?) — и направился к выходу, где меня уже ждало вызванное Сидзуко такси. Сидзуко пошла проводить меня до парадного. Так мы оказались с ней вдвоем в коридоре. Выходившие в сад окна коридора были открыты. Как только мы поравнялись с первым из них, Сидзуко вскрикнула и обеими руками обхватила меня.
— Что случилось? Что вы увидели?
Вместо ответа она, по-прежнему прижимаясь ко мне, одной рукой указала в сторону окна.
Вспомнив о Сюндэе, я похолодел от страха, но тут же пришел в себя: в темноте сада между шелестящими листвой деревьями бежала белая собака.
— Да это же собака! Вы напрасно испугались, — сказал я, нежно взяв ее за плечо. Но хотя бояться было уже нечего, Сидзуко по-прежнему обнимала меня. Теплота ее тела внезапно передалась мне. Неожиданно для самого себя я стиснул ее в объятиях и потянулся к губам моей Моны Лизы.
Не знаю уж, было ли это на счастье мне или на беду, но она не только не сделала ни малейшей попытки отстраниться, но, напротив, с какой-то застенчивой силой прижала меня к себе.
Случись все это не в день поминовения ее мужа, мы, наверное, не испытали бы такого острого чувства вины. В тот вечер мы не сказали друг другу больше ни слова и даже не посмели взглянуть друг другу в глаза.
Я сел в машину, но мысли мои по-прежнему были полны Сидзуко. Мои губы все еще ощущали прикосновение ее горячих губ, моя грудь, где еще бешено стучало сердце, хранила жар ее тела.
Во мне бушевали противоречивые чувства: то я готов был прыгать от счастья, то испытывал мучительные угрызения совести. Я смотрел в окно машины и ничего не видел.
И все же, как это ни странно для человека в моем положении, меня с самого начала не покидало ощущение, что в машине я вижу хорошо мне знакомую маленькую деталь. Погруженный в мысли о Сидзуко, я глядел перед собой, а эта деталь мелькала у меня перед глазами. «Почему, ну почему я все время смотрю в одну точку?» — рассеянно спрашивал я себя, и вдруг ответ был найден сам собой.
На руках у водителя, грузного сутулого мужчины в поношенном синем демисезонном пальто, сидевшего за рулем, были элегантные дорогие перчатки, совсем не вязавшиеся с его общим обликом.
От моего взгляда не могло укрыться, что это были зимние перчатки, вовсе не подходящие для апрельской погоды. А главное — кнопка, вот что больше всего меня поразило! Ба! Эта круглая металлическая деталь, которую я нашел на чердаке в доме Коямады и которая мне казалась пуговицей, была не чем иным, как кнопкой от перчатки.
Разумеется, в беседе со следователем Итосаки я упомянул о найденной мною металлической пуговице, но, во-первых, тогда у меня не было ее при себе, и, во-вторых, поскольку личность преступника была уже известна, мы со следователем не придали значения такого рода улике. Скорее всего, эта пуговица так и лежала бы у меня в кармане жилета от зимнего костюма.
То, что эта металлическая деталь может быть кнопкой от перчатки, мне и в голову не приходило. Очевидно, преступник находился на чердаке именно в этих перчатках и попросту не заметил, как кнопка оторвалась.
Но этого мало, меня ожидало еще одно поразительное открытие. На левой перчатке у водителя кнопки не было, там виднелось одно лишь металлическое гнездышко. А что, если на чердаке мною найдена кнопка от этой перчатки? Тогда…
— Послушайте, — окликнул я водителя. — Дайте мне на минутку ваши перчатки.
Не скрывая удивления от столь неожиданной просьбы, водитель все-таки притормозил и послушно подал мне перчатки.
Как и следовало ожидать, на пуговице были выгравированы знакомые мне буквы R.К. Bros Co. Теперь к владевшему мной удивлению примешалось чувство необъяснимого страха.
Отдав мне перчатки, водитель продолжал спокойно вести машину, по-прежнему не оборачиваясь, а я разглядывал его плотную фигуру, и мне в голову пришла сумасбродная мысль. Не сводя глаз с отражавшегося в зеркальце лица шофера, я внятным голосом произнес два слова: «Сюндэй Оэ…» Конечно, это было глупо с моей стороны, во-первых, потому, что выражение лица шофера абсолютно не изменилось, а во-вторых, потому, что Сюндэй Оэ никогда не стал бы действовать в духе Люпэна [4].
Когда машина остановилась перед моим домом, я щедро расплатился с водителем и еще ненадолго задержал его.
— Вы не помните, когда вы потеряли кнопку от перчатки?
— Да она с самого начала была без кнопки, — недоуменно ответил водитель. — Вообще-то это не мои перчатки. Я получил их вроде как в подарок от покойного г-на Коямады. Наверное, без кнопки он не хотел их больше носить. Но они были еще совсем новые, вот он и отдал их мне.
— Как, сам г-н Коямада? — невольно вырвалось у меня. — Тот самый, в доме которого я сейчас был?
— Да, тот самый. Я часто возил его на работу и с работы, и он очень хорошо ко мне относился.
— И как давно вы носите эти перчатки?
— Получил я их еще зимой, но все берег, уж больно они хороши. Сегодня в первый раз их надел — старые совсем прохудились. А без перчаток плохо — руль выскальзывает из рук. Только не пойму, к чему вы ведете этот разговор?
— Послушай, не мог бы ты продать мне эти перчатки?
За соответствующую плату водитель в конце концов согласился расстаться с перчатками. Войдя в дом, я сразу же достал кнопку, найденную на чердаке, и что же? — она точь-в-точь совпала со своим гнездышком на перчатке.
Бывают же подобные совпадения! Сюндэй Оэ и Рокуро Коямада были обладателями одних и тех же перчаток. Можно ли было такое предположить?
Позднее я пошел с этими перчатками в магазин «Идзумия» на Гинзе, лучший из всех магазинов в городе, торгующих заграничными товарами. Взглянув на перчатку, хозяин магазина сказал, что в Японии подобных вещей не производят, что, скорее всего, это перчатки английского производства и что, насколько ему известно, в Японии отделений фирмы R.К. Bros Co нет. Сопоставив эти сведения с тем фактом, что г-н Коямада до сентября позапрошлого года находился за границей, я сделал вывод, что владельцем перчаток был именно он, а следовательно, и оторванная кнопка принадлежала ему. Каким же образом в руки Сюндэя Оэ попали перчатки, которых в Японии приобрести нельзя, причем в точности такие, как у г-на Коямады?
«Итак, что же получается?» — размышлял я, опершись о стол и обхватив голову руками. «Получается… Получается…» — то и дело повторял я, пытаясь мобилизовать все свои аналитические способности и в конце концов разрешить эту загадку.
И вдруг мне в голову пришла интересная мысль. Я подумал, что длинная узкая улица, на которой стоит дом Коямады, тянется вдоль реки Сумидагава, а стало быть, этот дом находится на самом берегу реки. Действительно, это было так, я не раз любовался рекой из окон их европейского дома, но теперь этот факт, как бы впервые осознанный, наполнился для меня новым смыслом.
У меня перед глазами большая латинская буква U.
В верхнем левом конце этого U находится дом Коямады, в верхнем правом конце — дом его приятеля, к которому он ходил играть в го. А в самой нижней части U расположен мост Адзумабаси. Как мы считали до сих пор, в тот вечер г-н Коямада вышел из правой точки U, спустился до конца этого U и там был убит. Но мы, совсем забыли о реке. А река течет в направлении от верхней части U к его нижней части. Тогда естественно предположить, что труп был найден не в том месте, где произошло убийство, а был отнесен течением реки к пристани у моста Адзумабаси.
Итак, труп был отнесен течением. Труп был отнесен течением. Но где же было совершено убийство?
Я все глубже и глубже погружался в трясину самых невероятных предположений.
На протяжении нескольких вечеров я напряженно сопоставлял факты. Я был настолько поглощен своими мыслями, что почти забыл о существовании Сидзуко — как ни странно, даже ее очарование не могло перебороть охватившие меня сомнения.
За все это время я побывал у Сидзуко лишь два раза, и то только затем, чтобы кое-что уточнить. И каждый раз, закончив разговор, я сразу же прощался с Сидзуко и спешил домой. Наверняка это озадачивало ее, и, когда она выходила проводить меня до парадного, ее одинокая фигурка выражала неподдельную тоску.
В результате пятидневных размышлений я пришел к поистине ошеломляющим выводам. Чтобы в будущем не повторяться, я приведу здесь выдержку из сохранившейся у меня докладной записки, которую я составил тогда на имя следователя Итосаки. Прийти к подобным выводам мог только автор детективных романов с присущей ему способностью фантазировать. Насколько это обстоятельство оказалось существенным, я понял позднее.
Вот эта выдержка из моей докладной записки.
«…Как только мне удалось установить, что найденная на чердаке кнопка принадлежала г-ну Коямаде, я обратил внимание на целый ряд обстоятельств, которые все это время не давали мне покоя. Я сразу вспомнил о парике, обнаруженном на мертвом г-не Коямаде, о том, что парик был заказан им самим (по причинам, о которых я скажу позже, отсутствие на трупе одежды не особенно озадачивало меня), о том, что со смертью г-на Коямады внезапно перестали приходить зловещие письма Итиро Хираты, наконец, о том, что г-н Коямада явно обнаруживал садистские наклонности, столь не вяжущиеся с его обликом (кстати, в большинстве случаев в жизни именно так и бывает). Эти и многие другие обстоятельства, на первый взгляд казавшиеся нагромождением случайностей, постепенно стали выстраиваться в один логический ряд.
Для того чтобы убедиться в правильности своих предположений, я стал искать доказательства. Прежде всего я отправился к вдове г-на Коямады и с ее разрешения осмотрел кабинет покойного. Ведь ничто не способно рассказать о характере и тайнах человека так, как его кабинет. Не обращая внимания на недоумение г-жи Коямада, я почти полдня возился в кабинете ее покойного мужа, внимательно осматривая содержимое книжных шкафов и ящиков. В одном из книжных шкафов я обнаружил отделение, дверца которого была заперта на ключ. Попросив ключ от этой дверцы, я узнал, что г-н Коямада носил его на цепочке от часов и никогда с ним не расставался. Так было и в день его смерти: г-жа Коямада точно помнила, что он вышел из дома, сунув часы и ключ за пояс кимоно. Поскольку иного выхода не было, я уговорил г-жу Коямада разрешить мне взломать дверцу.
В шкафу я обнаружил дневники г-на Коямады за несколько лет, пакеты с какими-то бумагами, связку писем, книги и множество других вещей. Внимательно осмотрев эти вещи, я отложил три из них, имеющие непосредственное отношение к делу. Во-первых, дневник г-на Коямады за тот год, когда он женился на Сидзуко. За три дня до свадьбы на полях дневника красными чернилами была сделана следующая любопытная запись: «Узнал об отношениях Сидзуко с молодым человеком по имени Итиро Хирата. Как выяснилось, со временем она к нему охладела и на все его просьбы о встречах неизменно отвечала отказом. После того как ее отец разорился, она смогла исчезнуть из его поля зрения. Вот и хорошо. Дальнейшим выяснением ее прошлого заниматься не буду».
Выходит, что еще до свадьбы г-ну Коямаде каким-то образом удалось узнать тайну своей супруги. Но он никогда ни одним словом не обмолвился ей об этом.
Второй моей находкой был сборник рассказов Сюндэя Оэ под названием «Развлечения человека на чердаке». Наличие подобной книги в кабинете делового человека в достаточной мере странно, не правда ли? Я просто отказывался верить своим глазам, пока г-жа Сидзуко не объяснила мне, что ее муж был большим книголюбом. В начале книги помещен фотографический портрет Сюндэя Оэ, а на последней странице, рядом с выходными данными, указано подлинное имя автора — Итиро Хирата. Полагаю, что на это следует обратить внимание.
И наконец, в-третьих, среди прочих вещей г-на Коямады мною был найден двенадцатый номер журнала «Синсэйнэн», выходящего в издательстве «Хакубункан». В этом номере произведений Сюндэя нет, зато на фронтисписе в натуральную величину воспроизводится почти полстраницы какой-то из его рукописей, а под репродукцией подпись: «Почерк г-на Сюндэя Оэ». Рассмотрев эту репродукцию на свету, я заметил на меловой бумаге царапины, как бывает, когда проводишь по бумаге ногтем. Не иначе по этим строкам, подложив листок тонкой бумаги, кто-то не раз водил карандашом. Мне сделалось страшно от того, как одно за другим подтверждались мои, казалось бы, невероятные предположения.
В тот же день я попросил г-жу Коямада показать мне перчатки, которые ее муж привез из-за границы. Поиски заняли немало времени, но в конце концов она появилась с парой перчаток, в точности таких, какие я купил накануне у водителя. Передавая их мне, она с недоуменным видом заметила, что вторую пару она не нашла.
Все эти вещественные доказательства: дневник, книгу, журнал, перчатки и кнопку, найденную на чердаке, — я могу предъявить Вам по первому же требованию.
Помимо названных, в моем распоряжении имеется еще несколько любопытных улик, на которых я остановлюсь несколько позже. Однако уже на основании вышеизложенного можно сделать вывод, что г-н Рокуро Коямада был страшным человеком и что, скрываясь под маской доброго и преданного мужа, он строил чудовищные по своему коварству планы. В связи с этим возникает вопрос: не слишком ли мы увлеклись личностью Сюндэя Оэ? Не получилось ли так, что, зная о его жестоких произведениях и не укладывающемся в привычные рамки образе жизни, мы позволили себе сделать из этого единственный вывод: никто, кроме Сюндэя, не способен на такое преступление. Но чем в таком случае объяснить его бесследное исчезновение? Если исходить из того, что преступник именно он, это совершенно непонятно. Может быть, нам никак не удается его найти именно потому, что он невиновен? Вполне вероятно, что он скрылся из виду по причине свойственной ему мизантропии, а чем известнее он становился, тем быстрее прогрессировала в нем эта своеобразная болезнь. Возможно, как вы сами когда-то предположили, он бежал за границу. Быть может, сейчас он живет где-нибудь в Шанхае и покуривает себе трубку, пропуская дым через воду, как это делают китайцы. Если предположить, что преступник в самом деле Сюндэй Оэ, как тогда объяснить его поведение после убийства г-на Коямады? Получается, что человек, долгие годы тщательно и целенаправленно разрабатывавший свой план мести, убив г-на Коямаду, то есть выполнив задачу не первостепенной важности, вдруг ни с того ни с сего забывает о своей главной цели и все бросает. Любому, кто читал его произведения и знает о его образе жизни, подобное поведение покажется абсурдным. Существует и другое обстоятельство, еще более красноречиво свидетельствующее против нашей первоначальной версии. Как, например, Сюндэю удалось потерять на чердаке кнопку от перчатки, которая принадлежала г-ну Коямаде? Если принять во внимание, что эти заграничные перчатки в Японии не продаются, а также то, что на одной из перчаток, которые г-н Коямада отдал шоферу такси, кнопка была оторвана, то нелепо считать, будто на чердаке находился не г-н Коямада, а Сюндэй Оэ. (Здесь, правда, может возникнуть вопрос, почему г-н Коямада столь легкомысленно передал эту важную улику в руки шофера. Однако все дело в том, что с точки зрения юридической он не совершал ничего противозаконного. Пребывание на чердаке служило для него просто развлечением, хотя и несколько необычного свойства. Поэтому потерянная кнопка, пусть даже она была потеряна на чердаке, для него не имела значения. Он не чувствовал себя преступником, и поэтому ему не нужно было допытываться у себя: «Когда я потерял эту кнопку? Не на чердаке ли? Не может ли она послужить уликой против меня?»)
У меня есть и другие доказательства невиновности Сюндэя. Г-н Коямада держал уже упоминавшиеся мною дневник, книгу рассказов Оэ и журнал в запертом шкафу, а единственный ключ от шкафа всегда носил при себе, что не только позволяет подозревать г-на Коямаду в злонамеренности, но и полностью отметает версию, по которой Сюндэй Оэ мог нарочно подбросить эти вещи в шкаф, чтобы скомпрометировать г-на Коямаду. В самом деле; подделать запись в дневнике он не смог бы, равно как не смог бы и получить доступ к шкафу.
На основании вышеизложенного можно прийти к единственному выводу: Сюндэй Оэ, он же Итиро Хирата, в виновность которого мы с такой легкостью уверовали, с самого начала не имел никакого отношения к убийству г-на Коямады. Нас ввел в заблуждение обманчивый облик г-на Коямады. Нам трудно было представить себе, что этот респектабельный с виду господин может быть таким коварным и двуличным, что этот мягкий и преданный муж, оказываясь в своей спальне, сразу же сбрасывал с себя личину благопристойности и превращался в демона, хлеставшего несчастную Сидзуко привезенным из-за границы хлыстом. Но случаи, когда в одном человеке уживаются добропорядочный муж и коварный демон, не столь уж редки. Наверное, можно даже сказать, что, чем больше в человеке мягкости и прекраснодушия, тем скорее он отдает себя во власть дьявола.
Позволю себе изложить свою точку зрения на события, связанные со смертью г-на Коямады. Четыре года назад г-н Рокуро Коямада по делам фирмы отправился за границу. За два года он побывал в Лондоне и еще в нескольких европейских столицах. По-видимому, там и расцвели пышным цветом его порочные наклонности (от его сотрудников я кое-что узнал о его любовных похождениях в Лондоне). С возвращением г-на Коямады на родину в сентябре позапрошлого года дурная привычка, уже ставшая его второй натурой, лишь усугубилась, как только он оказался рядом с беззаветно любящей его Сидзуко.
Опасность подобного рода наклонностей заключается не только в том, что от них впоследствии трудно избавиться, так же как, скажем, от пристрастия к морфию, но и в том, что с течением времени они приобретают характер прогрессирующего недуга. Подверженный им человек начинает искать все новых, еще более острых ощущений. Сегодня его уже не удовлетворяют те средства, к которым он прибегал вчера, а назавтра и они оказываются недостаточными. Нетрудно себе представить, что в один прекрасный день г-н Коямада обнаружил, что, хлестая Сидзуко, он больше не испытывает удовлетворения. Тогда с одержимостью маньяка он ринулся на поиски новых возбудителей. Как раз в это время он услышал от кого-то о рассказе Сюндэя Оэ «Развлечения человека на чердаке» и, заинтересовавшись его необычным названием, решил во что бы то ни стало прочитать его. И здесь он нашел близкую себе душу — человека, одержимого теми же пороками, которыми одержим и он сам. Насколько полюбилась ему эта книга, видно хотя бы по тому, что он из нее извлек. Дело в том, что в этом рассказе Сюндэй постоянно убеждает читателя в совершенно непостижимом удовольствии, которое можно испытать, незаметно подглядывая за человеком (особенно если этот человек — женщина), находящимся наедине с самим собой. Легко представить себе, сколь созвучным оказалось это откровение помыслам г-на Коямады. Подобно герою рассказа Сюндэя, он превратился в человека на чердаке и незаметно наблюдал оттуда за своей женой.
Ворота в доме Коямады находятся на почтительном расстоянии от прихожей, поэтому, входя во двор, он без особого труда, никем не замеченный, прокрадывался в кладовку, оттуда проникал на чердак и оказывался как раз над комнатой жены. Я даже рискну утверждать, что в те часы, когда г-н Коямада якобы играл в го с приятелем, он на самом деле находился на чердаке.
Далее, увидев в конце книги «Развлечения человека на чердаке» подлинное имя ее автора, г-н Коямада заподозрил, что Сюндэй и Итиро Хирата, бывший некогда любовником Сидзуко и наверняка затаивший обиду на нее, — одно и то же лицо. Тогда г-н Коямада начал собирать статьи, имеющие отношение к Сюндэю Оэ, вникать во всевозможные сплетни о нем, и, таким образом, в конце концов узнал о его отношениях с Сидзуко, о том, что в повседневной жизни Сюндэй болезненно сторонился людей, и о том, что в последнее время он вовсе перестал писать и куда-то исчез. Итак, в книге «Развлечения человека на чердаке» г-н Коямада одновременно отыскал и близкую себе душу, одержимую теми же порочными страстями, что свойственны и ему, и бывшего любовника своей жены, к которому он не мог не испытывать ревность и неприязнь. Вот на какой почве у него созрела мысль сыграть свою злую шутку.
Идея тайного подсматривания за женой, безусловно, заинтересовала его, однако для человека с садистскими наклонностями одного этого было мало. С изощренной изобретательностью больного он принялся искать нового, более действенного, более жесткого способа удовлетворения своей чувственности, способного заменить хлыст. Так он пришел к мысли разыграть спектакль со зловещими «письмами» Итиро Хираты. У него оказался журнал «Синсэйнэн» с фотографией рукописи Сюндэя. Чтобы сделать этот спектакль еще более интересным и достоверным, он стал методично изучать по этой фотографии почерк Сюндэя. Об этом свидетельствуют вмятины от карандаша на репродукции.
Свои письма г-н Коямада отправлял через определенные промежутки времени, причем из разных почтовых отделений. Это не представляло для него особой сложности: ему приходилось постоянно разъезжать на машине по делам фирмы. Что же касается содержания писем, то в газетах и журналах он мог почерпнуть достаточно сведений о Сюндэе, а подробности о жизни Сидзуко он знал из своих наблюдений с чердака. К тому же он как-никак был мужем Сидзуко. Он, конечно, помнил, что и как говорила Сидзуко в минуты супружеской близости, а позднее все это описывалось в письмах, якобы от Сюндэя. Поистине дьявольская уловка! Присвоив себе чужое имя, он предавался преступному развлечению, посылая жене леденящие душу письма, и одновременно испытывал злорадство, наблюдая с чердака за тем, с каким трепетом их читала Сидзуко. При этом он, однако, не забывал и о хлысте! Почему я так считаю? А потому, что лишь после смерти г-на Коямады у Сидзуко перестали появляться кровавые следы. Однако не следует думать, будто г-н Коямада истязал свою жену из чувства ненависти к ней. Напротив, он прибегал к такой жестокости именно потому, что без памяти любил ее. Такова уж психология людей с извращенными сексуальными наклонностями, и Вам это хорошо известно.
Вот, собственно, и все мои доводы в пользу того, что сочинителем и отправителем страшных писем был не кто иной, как Рокуро Коямада. Теперь возникает вопрос: каким образом все эти, казалось бы, невинные развлечения психически неполноценного человека повлекли за собой столь трагическую развязку? Почему они окончились плачевно прежде всего для самого г-на Коямады? Как случилось, что он, голый, в парике, оказался в воде у моста Адзумабаси? Кто, наконец, нанес ему раны? Если считать, что Сюндэй Оэ не имел отношения к этому происшествию, смерть г-на Коямады должна объясняться какими-то иными причинами. Позволю себе поделиться с Вами своими соображениями на этот счет.
Мне кажется, что в этом деле не было ни преступления, ни убийцы: г-н Коямада погиб всего лишь по вине несчастного случая. Быть может, боги прогневались на него за все его прегрешения, и его постигла кара небесная.
«Но как же тогда быть с тяжелыми ранами, обнаруженными на его спине?» — спросите Вы. К этому вопросу я еще вернусь, здесь же мне хочется рассказать по порядку, на каком основании у меня возникло вышеизложенное предположение.
Толчком к этой догадке послужил парик г-на Коямады. Наверное, Вы помните, что 17 марта, то есть на следующий день после моего обследования чердака, Сидзуко перевела спальню, на второй этаж европейского дома. Я не знаю, каким образом ей удалось убедить мужа в целесообразности подобного шага и почему г-н Коямада счел возможным согласиться с нею, но, как бы то ни было, с того дня он лишился возможности наблюдать за Сидзуко с чердака. Однако можно представить, что к тому времени это занятие уже успело ему наскучить. Быть может, благодаря этой перемене он придумал новую хитроумную забаву. Вот тут-то я и подумал о парике, который был заказан им самим. Поскольку этот парик был приобретен еще в конце прошлого года, поначалу он, по-видимому, предназначался для каких-то иных целей, но теперь оказался как нельзя более кстати.
В книге «Развлечения человека на чердаке», как я уже упоминал, имеется фотографический портрет Сюндэя. В отличие от лысого г-на Коямады Сюндэй на этом снимке, сделанном в молодости, предстает с пышной шевелюрой. Поэтому, если г-н Коямада задумал продвинуться дальше в сравнении с запугиванием Сидзуко письмами и подглядыванием за ней с чердака, если он решил испытать новое удовольствие — показаться в окне спальни Сидзуко в обличье Сюндэя, то ему прежде всего было необходимо замаскировать главную свою примету — лысину. Тут-то и пригодился парик. В парике он мог не беспокоиться, что объятая страхом Сидзуко его узнает: во-первых, темнота надежно скрывала его лицо, а во-вторых, ему не обязательно было торчать в окне долго (именно мгновенность его появления в окне сулила наибольший эффект).
Ночью 19 марта г-н Коямада вернулся от своего приятеля из Коумэ. Калитка была еще не заперта, и он, чтобы слуги его не заметили, прямо из сада потихоньку пробрался в свой кабинет на первом этаже (как рассказала мне Сидзуко, ключ от кабинета, равно как и ключ от упомянутого мной книжного шкафа, он всегда носил при себе). Стараясь двигаться бесшумно, чтобы его не услышала жена, он надел парик и выскользнул в сад. Затем залез на дерево, а оттуда перебрался на карниз и таким образом подкрался к окну спальни. По времени это совпадает с рассказом Сидзуко об увиденном ею в окне человеческом лице.
Итак, нам осталось лишь выяснить причину гибели г-на Коямады. Но прежде, чем сказать об этом, я должен хотя бы вкратце обрисовать место происшествия, где я специально побывал во второй свой визит к Сидзуко после того, как начал подозревать г-на Коямаду. Я не стану пускаться в пространные описания, поскольку у Вас есть возможность побывать там самому и осмотреть все это собственными глазами. Скажу лишь о самом важном. Окно спальни выходит на реку Сумидагава. Сразу под окном начинается бетонный забор, который упирается в довольно высокую скалу. Из соображений экономии забор построен таким образом, что заканчивается у основания скалы. От верхней части забора до поверхности воды примерно четыре метра, а от забора до окна на втором этаже — около двух метров. Можно предположить, что, передвигаясь по карнизу (а он, надо сказать, чрезвычайно узкий), г-н Коямада случайно оступился и полетел вниз. В лучшем случае он мог упасть на землю между домом и забором (несмотря на то что забор построен почти впритык к дому, там оставался вполне достаточный зазор), в противном случае он должен был сорваться прямо в реку. Судя по всему, с г-ном Коямадой произошло последнее.
Как только я выяснил направление течения реки, мне стало ясно, что г-н Коямада упал в воду не в том месте, где был обнаружен труп, какое-то время его течением несло вниз по реке. Мне было известно, что дом г-на Коямады выходит на реку и что мост Адзумабаси расположен ниже по течению. Поэтому я убежден, что г-н Коямада упал в реку, сорвавшись с карниза собственного дома. Однако многое еще оставалось для меня загадкой, ведь г-н Коямада умер не от падения в воду, а от нанесенных ему ран.
И вот неожиданно мне на память пришел один эпизод, описанный Мокусабуро Намбой в его книге «Новейшие принципы раскрытия преступлений». Случай с г-ном Коямадой как раз напоминает о нем. Я часто обращаюсь к этой книге, когда работаю над своими детективными произведениями, и поэтому хорошо помню ее содержание. Вот что описывается в этой книге:
«В середине мая 1917 года в городе Оцу префектуры Сига к волнорезу, построенному пароходной компанией на озере Тайко, прибило труп мужчины. На голове трупа были обнаружены раны, нанесенные каким-то острым предметом. Патологоанатом вынес заключение, что смерть наступила в результате черепных ран. В то же время, поскольку в брюшной полости трупа была обнаружена вода, врач пришел к заключению, что сразу после убийства труп был сброшен в воду. Все это дало основание считать данное происшествие уголовным преступлением и начать следствие. Но поскольку личность потерпевшего установить не удалось, следствие топталось на месте. Через несколько дней, однако, в полицейское управление Оцу поступило заявление от одного ювелира по фамилии Сайто, проживавшего на улице Дзе-фукудзи-дори в городе Киото. В нем сообщалось об исчезновении его служащего Сигэдзо Кобаяси, двадцати трех лет от роду, который служил продавцом в его ювелирном магазине. Поскольку внешность и одежда убитого соответствовали описанию ювелира, его сразу же вызвали в полицейское управление и предложили опознать труп. В результате не только выяснили личность убитого, но и установили, что он вовсе не был убит, а покончил жизнь самоубийством. Сайто показал, что перед своим исчезновением покойный оставил записку, в которой признавался в растрате крупной суммы хозяйских денег и сообщал о своем намерении покончить с собой. Что же касается обнаруженных на голове ран, то они были нанесены гребным винтом парохода, с кормы которого самоубийца бросился в озеро».
Не вспомни я об этом происшествии, мне, наверное, никогда не пришло бы в голову связывать гибель г-на Коямады со сходными причинами. На первый взгляд они действительно могут показаться маловероятными, однако во многих случаях реальность оказывается сложнее и запутаннее самых нелепых фантазий. Разве в реальной жизни не случается порой совершенно невероятное и невообразимое? Разумеется, я далек от мысли считать, что г-н Коямада тоже был задет гребным винтом какого-нибудь судна, ведь по реке Сумидагава в час ночи пароходы не ходят, да и вскрытие показало, что г-н Коямада не утонул.
Тогда каким образом на спине г-на Коямады появились эти глубокие порезы? Чем они нанесены? Ответ прост: осколками стекла на заборе. Должно быть, Вы и сами заметили, что эти осколки натыканы по всему забору. В некоторых местах они довольно крупные и вполне могли послужить причиной глубоких ран, какие были обнаружены на теле г-на Коямады. Падая с карниза, он с силой ударился о забор и тяжело поранился об эти осколки. Этим же объясняется и происхождение прочих, незначительных порезов по соседству с глубокими ранами.
Итак, г-н Коямада оказался сам во всем виноват и постыдно погиб из-за собственных порочных наклонностей. Оступившись, он сорвался с карниза, упал на забор и, получив смертельные раны, свалился в реку, а течение отнесло его труп к туалету на пристани у моста Адзумабаси.
Этим в основном и исчерпываются мои соображения в связи с делом о смерти г-на Коямады. К сказанному мне остается добавить лишь несколько слов в связи с тем, что покойный был найден почти голым. Дело в том, что в окрестностях Адзумабаси всегда околачивается всякий сброд: бродяги, нищие, воры. Поскольку на г-на Коямаде в тот вечер была дорогая одежда (шелковое авасэ и добротная накидка-хаори), да к тому же при нем были серебряные карманные часы, кто-нибудь из этих людей, воспользовавшись тем, что в ночное время тогда никого поблизости не было, снял эти вещи с трупа. (Примечание: это мое предположение впоследствии подтвердились — один бродяга был задержан с поличным.)
Наконец, может возникнуть вопрос: почему находившаяся в спальне Сидзуко не слышала шума от падения тела в воду? Но, во-первых, нельзя забывать, что она была смертельно напугана, во-вторых, окно в доме, построенном, кстати сказать, из бетона, было плотно закрыто, и, в-третьих, это окно находится на значительном удалении от поверхности воды. Кроме того, даже если бы Сидзуко и услышала всплеск, она легко могла принять этот звук за шум весел какой-нибудь груженой лодчонки, которые иногда среди ночи проплывают здесь по реке. В заключение хотелось бы еще раз подчеркнуть, что расследуемое Вами дело не имеет ничего общего с преступлением и, строго говоря, сводится к шутке, хотя последняя и повлекла за собой трагическую смерть г-на Коямады в результате несчастного случая. Подчеркиваю: именно несчастного случая, потому что иначе невозможно объяснить странное поведение г-на Коямады, который передал в руки шофера уличающую его перчатку, заказал на собственное имя парик и оставил в книжном шкафу несомненные доказательства своей вины…»
Возможно, выдержка из моей докладной записки получилась слишком длинной, однако я все-таки рискнул ее здесь привести, потому что без знания этих моих соображений невозможно понять всего того, о чем пойдет речь ниже.
Итак, в своей докладной записке я пришел к выводу, что Сюндэй Оэ с самого начала не имел отношения к загадочной смерти Рокуро Коямады. Но так ли было на самом деле? Если да, то сведения о нем, которые я изложил в первой части своих записок, теряют всякий смысл.
Судя по записи в моем дневнике, докладную записку я составил 28 апреля. Однако, прежде чем отнести ее следователю, я решил дать возможность Сидзуко ознакомиться с ней. Мне хотелось, чтобы она наконец успокоилась и поняла, что бояться угроз Сюндэя Оэ больше нет оснований. С этим намерением на следующий день я и отправился к Сидзуко. С тех пор как я начал подозревать г-на Коямаду, я посетил Сидзуко дважды, производя в ее доме нечто вроде обыска, однако до сих пор своими соображениями с ней не делился.
Как раз в это время решался вопрос о разделе имущества покойного г-на Коямады, и Сидзуко изо дня в день осаждали родственники. Оказавшаяся почти беспомощной под натиском обрушившихся на нее новых хлопот, она встретила меня с нескрываемой радостью, как будто мое появление снимало с нее бремя всех забот и проблем.
Как только Сидзуко, как обычно, провела меня в свою комнату, я сразу же, без предисловий, сказал ей:
— Сидзуко-сан, теперь вам не о чем больше тревожиться. Сюндэй Оэ с самого начала был в этом деле ни при чем.
Это мое заявление озадачило Сидзуко. Конечно же, она ничего не могла понять. Тогда я достал свою докладную записку и принялся читать ее вслух в той же манере, в какой нередко читал друзьям свой новый детективный рассказ. Во-первых, мне не терпелось успокоить Сидзуко, посвятив ее в суть дела, а во-вторых, мне было интересно узнать ее мнение о записке, с тем чтобы исправить неточности в моих рассуждениях, если они там будут обнаружены.
Конечно, читать Сидзуко те страницы, где говорилось о садистских наклонностях г-на Коямады, было с моей стороны жестоко. И верно, Сидзуко при этом густо краснела и, казалось, готова была сквозь землю провалиться со стыда. Когда я перешел к рассуждениям о перчатке, она заметила:
— Да, я хорошо помню, что должна быть еще одна пара, и никак не могу понять, куда она запропастилась.
Мое предположение о том, что г-н Коямада погиб в результате несчастного случая, она встретила с заметным удивлением, но ничего не сказала, лишь слегка побледнела.
Когда я кончил читать, она задумчиво протянула; «Да-а…» — и надолго погрузилась в свои мысли. Постепенно на лице ее стало проступать чуть заметное выражение умиротворенности. Казалось, узнав о том, что письма Сюндэя были подделкой и что теперь ей не нужно опасаться за свою жизнь, она впервые за долгие месяцы обрела душевное спокойствие. Кроме того, я подумал (да будет прощено мне это эгоистичное предположение!), что, узнав об отвратительных поступках г-на Коямады, она избавилась от угрызений совести из-за запретного чувства ко мне.
— Так вот, значит, как он меня истязал, а я-то, я… — наконец проговорила Сидзуко, и в этих ее словах чувствовалась радость женщины, увидевшей возможность оправдать себя в собственных глазах.
Было время ужина, Сидзуко вдруг засуетилась и, достав вино и закуски, принялась угощать меня. Я же, довольный тем, что моя докладная записка не вызвала никаких возражений с ее стороны, только и делал, что подставлял свой бокал всякий раз, как она предлагала мне налить еще. Я быстро пьянею. Вот и тогда вино вскоре ударило мне в голову, только вопреки обыкновению я почему-то впал в меланхолическое настроение и принялся молча разглядывать сидящую передо мной женщину.
Сидзуко выглядела довольно изможденной, но это не лишало ее обычной привлекательности. Бледность была природным свойством ее кожи, и в теле ее по-прежнему таилась грациозная и упругая сила. Она всегда словно светилась изнутри, и это непостижимое очарование не было утрачено ею. Контуры ее фигуры в кимоно из старинной фланели казались мне как никогда прежде обворожительными. Глядя на выразительные линии ее рук и ног, скрытых колеблющейся при каждом движении тканью, я мысленно дорисовывал все остальное.
Пока мы с Сидзуко вели рассеянную беседу, в моей затуманенной голове созрел сумасшедший замысел. Он состоял в том, чтобы снять какой-нибудь уединенный домик, который стал бы местом наших тайных встреч с Сидзуко.
Едва дождавшись ухода прислуги, я привлек к себе Сидзуко и стал покрывать ее лицо поцелуями. Сжимая ее в объятиях и ощущая через ткань тепло ее тела, я на ухо шептал ей о только что созревшем у меня замысле. Слушая меня, Сидзуко не только пыталась отстраниться, но, напротив, согласно кивала головой.
Как описать наши встречи, эти двадцать дней блаженства, пролетевшие, словно в бреду?
Я снял небольшой домик в Нэгиси, по виду напоминающий старинный амбар, и договорился, чтобы в наше отсутствие за ним следила старушка из соседней лавчонки, торгующая дешевыми сластями. Этот домик и стал местом наших упоительных свиданий. Мы заранее уславливались с Сидзуко о встрече и приходили туда, как правило, в дневное время. Здесь, в этом домике, я впервые изведал, что значит яростная, неистовая страсть женщины.
Впрочем, здесь не место углубляться в мои любовные перипетии. Когда-нибудь я напишу об этом отдельную книгу, сейчас же ограничусь рассказом о любопытном факте, который узнал от Сидзуко в одну из наших встреч.
Речь идет о парике г-на Коямады. Оказывается, он стыдился своей лысины и не хотел показываться жене в столь неприглядном виде. Поэтому он и решил приобрести парик. Когда он поделился своим намерением с Сидзуко, та со смехом принялась его отговаривать, но он заупрямился, точно ребенок, и сделал по-своему.
— Почему вы до сих пор молчали об этом? — спросил я Сидзуко.
— Но мне было неловко рассказывать о таких вещах, — ответила она.
После двадцати дней наших тайных встреч с Сидзуко я подумал, что не появляться долее в ее доме неприлично, и как-то раз с невинным видом явился в ее гостиную. Проведя с ней час в самых что ни на есть благопристойных беседах, я вызвал такси и поехал домой. По неожиданному стечению обстоятельств шофером оказался тот самый Миндзо Аоки, у которого я когда-то купил перчатки. И вот из-за этой случайной встречи я снова погрузился в, казалось бы, навсегда оставивший меня кошмар.
Если не считать перчаток, все было таким же, как месяц назад: и руки, лежащие на баранке, и старое синее демисезонное пальто (оно было надето прямо на рубашку), и напряженные плечи, и ветровое стекло, и зеркальце над ним.
Я вспомнил, как в прошлый раз, решив испытать водителя, произнес: «Сюндэй Оэ». И в моей голове сразу же всплыли и лицо Оэ на фотографии, и зловещие его произведения, и воспоминания о его странном образе жизни. В конце концов у меня даже возникло ощущение, что Сюндэй сидит рядом со мной в машине. Неожиданно для самого себя я вдруг обратился к шоферу:
— Послушайте, Аоки, когда вам все-таки подарил перчатки г-н Коямада?
— Что? — В точности как месяц назад, шофер повернулся ко мне и с тем же изумленным выражением лица произнес: — Как вам сказать? Точно помню, что в прошлом году, в ноябре… Постойте, постойте, как раз в тот день я получил зарплату и еще подумал, что в этот день мне часто делают подарки. Значит, это было двадцать восьмого ноября. Точно, ошибки быть не может.
— Так, значит, двадцать восьмого ноября… — повторил я за ним как в забытьи.
— Не пойму я что-то, почему эти перчатки не дают вам покоя. Может, какая история с ними связана?
Не отвечая на его вопрос, я всматривался в небольшое пятнышко на ветровом стекле. Мы, должно быть, проехали четыре или пять кварталов, а я все так и сидел, погруженный в свои мысли. Вдруг я встрепенулся и, тронув водителя за плечо, чуть ли не закричал:
— Послушайте, это было в самом деле двадцать восьмого ноября? Вы сможете повторить это на суде?
Водитель забеспокоился.
— На суде, говорите? Видать, дело серьезное. Но перчатки я получил точно двадцать восьмого. У меня и свидетель есть, мой помощник. Он видел, как я получал эти перчатки. — Аоки отвечал обстоятельно, видимо понимая, сколь важен для меня его ответ.
— Знаете что, поворачивайте назад! — приказал я шоферу, и тот, явно перепугавшись, послушно развернул машину.
Подъехав к дому Коямады, я выскочил из машины и вбежал в переднюю. Схватив за руку служанку, я без всяких предисловий выпалил:
— Скажите, верно, что в конце прошлого года в этом доме снимались и мылись щелоком все потолочные перекрытия? — Как я уже говорил, об этом мне стало известно со слов Сидзуко в тот день, когда я поднимался на чердак.
Служанка наверняка решила, что я спятил. Смерив меня недоверчивым взглядом, она сказала:
— Да, верно. Только не щелоком, а обычной водой. Мы приглашали специального человека. Это было как раз двадцать пятого декабря.
— А что, потолки мылись во всех комнатах?
— Да, во всех.
В это время в прихожей появилась Сидзуко, по-видимому услышавшая наш разговор.
— Что случилось? — спросила она, с тревогой глядя мне в лицо.
Я повторил ей свои вопросы, и она ответила на них точно так же, как служанка. Наскоро откланявшись, я снова сел в машину и велел везти меня домой. Удобно устроившись на мягком сиденье, я принялся мысленно рассуждать.
Итак, 25 декабря в доме Коямады во всех комнатах снимали и мыли потолочные перекрытия. Кнопка, найденная мною на чердаке, вне всякого сомнения, была от перчаток, принадлежавших г-ну Коямаде. Тогда выходит, что эта кнопка оторвалась от перчатки прежде, чем попала на чердак. О чем же говорит этот факт, по своей загадочности сопоставимый разве что только с теорией Эйнштейна?
На всякий случай я побывал в гараже у Миндзо Аоки и побеседовал с его помощником. Тот подтвердил, что перчатки были получены именно 28 ноября. Повидался я и с подрядчиком, который производил уборку в доме Коямады. Он назвал мне тут же дату, что и Сидзуко со служанкой, а именно 25 декабря. Он также заверил меня, что тщательно снимал все потолочные перекрытия и никаких, даже самых мелких предметов на чердаке остаться не могло.
Для того чтобы, вопреки очевидной софистике, утверждать, что кнопка была оставлена на чердаке именно г-ном Коямадой, приходится сделать следующее единственное допущение. А именно: оторвавшаяся от перчатки кнопка осталась в кармане г-на Коямады. Не подозревая об этом, он отдал перчатки своему шоферу. Спустя по меньшей мере месяц, а еще более вероятно — три месяца (ведь угрожающие письма начали приходить в феврале), г-н Коямада поднялся на чердак, кнопка выпала у него из кармана и таким окольным путем оказалась на чердаке.
Однако странно, что кнопка от перчатки осталась не в кармане пальто, а в пиджаке. (В самом деле, перчатки чаще всего держат в кармане пальто. Предположение же, что г-н Коямада поднимался на чердак в пальто, абсурдно. Впрочем, и костюм не вполне подходит для такого случая.) Кроме того, стал бы такой богатый человек, как г-н Коямада, зимой ходить в том же костюме, который носил в ноябре? Передо мной вновь возникла зловещая тень чудовища во мраке — Сюндэя Оэ.
А что, если меня ввела в заблуждение одиозная личность г-на Коямады (материал, поистине достойный современного детективного романа)? Тогда, быть может, г-н Коямада не погиб в результате несчастного случая, а был убит?
Сюндэй Оэ… Что и говорить, прочно вошел в мою жизнь этот загадочный призрак.
Стоило сомнению поселиться в моей душе, как все события сразу же предстали передо мной в ином свете. Если задуматься, просто смешно, с какой легкостью я, всего лишь писатель-фантаст, пришел к выводам, изложенным в моей докладной записке. К счастью, я еще не успел переписать ее набело: во-первых, меня не покидало чувство, что в ней что-то не так, а во-вторых, все это время моя голова была занята Сидзуко. Но теперь это обстоятельство играло мне на руку.
Если основательно вникнуть в существо дела, в нем окажется слишком много улик. Они буквально поджидали меня на каждом углу, так и просились в руки. А ведь не кто иной, как Сюндэй, писал, что именно в том случае, когда имеешь дело с избытком улик, следует насторожиться.
Прежде всего, нельзя признать убедительным мое утверждение, будто г-н Коямада писал угрожающие письма Сидзуко, ловко подделывая почерк Сюндэя. Еще Хонда говорил мне, что воспроизвести своеобразный стиль Сюндэя очень трудно. Это было тем более не под силу г-ну Коямаде, дельцу, весьма далекому от литературных занятий.
Тут я вспомнил о рассказе Сюндэя под названием «Почтовая марка», в котором повествуется о том, как страдающая истерией жена какого-то профессора медицины из ненависти к мужу подстроила все таким образом, что на него пало подозрение в убийстве. Уликой послужило написанное профессором письмо, в котором он подделывает почерк своей жены. Я подумал о том, что в деле Коямады этот Сюндэй мог прибегнуть к аналогичному средству, рассчитывая заманить свою жертву в ловушку.
В известном смысле в этом деле многое как бы взято из собрания сочинений Сюндэя Оэ. Так, подсматривание с чердака и роковая кнопка перенесены в действительность из рассказа «Развлечения человека на чердаке», копирование почерка Сюндэя дублирует уловку героини «Почтовой марки», а следы на спине Сидзуко с той же очевидностью внушают мысль о сексуальных извращениях, как и в соответствующем эпизоде из рассказа Сюндэя «Убийство в городе В». Да что ни возьми: и порезы на теле Коямады, и его труп в туалете на пристани — все детали этого дела явственно свидетельствуют о почерке Сюндэя.
Но не слишком ли очевидна эта цепь совпадений? С начала и до конца над всеми событиями реял призрак Сюндэя Оэ. Мне даже казалось, что и свою докладную записку я составлял, неосознанно следуя его замыслу. Уж не вселилась ли в меня воля этого Сюндэя?
Не разум, а интуиция мне подсказывала, что где-то Сюндэй все-таки должен быть. Я даже видел холодный, колючий блеск его глаз. Да, но где же?
Обо всем этом я размышлял, лежа поверх одеяла на кровати в своей комнате. В конце концов, устав от всех этих неразрешимых вопросов, я заснул. А когда проснулся, меня осенила ошеломляющая догадка. Несмотря на то что на дворе стояла ночь, я бросился звонить Хонде.
— Послушай, ты говорил мне, что у жены Сюндэя круглое лицо, — закричал и в трубку, как только Хонда подошел к телефону. Некоторое время на другом конце провода царило молчание — видно, Хонда не сразу узнал меня спросонья.
— Да, — наконец откликнулся он.
— Скажи, она носит европейскую прическу?
— Да.
— И ходит в очках?
— Да.
— И у нее есть золотые коронки?
— Есть.
— Она страдает от зубной боли, не так ли? И часто приклеивает к щеке болеутоляющий пластырь.
— Все верно. Ты что, встречался с ней?
— Нет, мне рассказали их бывшие соседи с улицы Сакурагите. Скажи, пожалуйста, когда ты встречался с ней, у нее по-прежнему болели зубы?
— Да, видно, у нее от природы больные зубы.
— Ты не помнишь, пластырь у нее был на правой щеке?
— Точно не помню, но, кажется, на правой.
— А тебе не кажется странным, что молодая женщина, к тому же причесанная на европейский манер, лечит зубы таким старозаветным способом? Сейчас уже никто не пользуется пластырем.
— Да, пожалуй, это несколько странно. А почему ты, собственно, спрашиваешь об этом? Неужели тебе удалось напасть на след?
— Кажется, удалось. На днях мы подробно потолкуем с тобой обо всем.
Поговорив с Хондой и убедившись в достоверности известных мне фактов, я сел к столу и до самого утра чертил на бумаге геометрические условные фигуры, знаки и формулы, так что со стороны могло показаться, что я решаю какую-то задачу по математике. Чертил и вымарывал. Чертил и вымарывал.
В течение трех дней Сидзуко не получала от меня писем с просьбой о встрече и в конце концов, не выдержав, сама прислала записку, в которой назначила мне свидание в три часа на следующий день. В этой записке были такие строки:
Как это ни странно, мне не хотелось спешить разуверить ее. Мне была нестерпима сама мысль, что я должен ее увидеть. И все-таки на следующий день я отправился в Нэгиси.
Было начало июня. Как всегда в преддверии дождливого сезона, низко над головой висело хмурое небо, стояла невыносимая, удушливая жара. Пройдя три-четыре квартала от трамвайной остановки, я почувствовал, как весь покрылся испариной и как взмокла моя шелковая рубашка.
Сидзуко уже ждала меня, сидя на кровати в нашем прохладном амбаре. Здесь, в этой комнате на втором этаже, полы были застелены ковром, в некотором отдалении от кровати стояли кресла, на стенах висело несколько больших зеркал. Сидзуко не жалела денег, чтобы украсить место наших встреч, и не обращала внимания на мои попытки урезонить ее.
На Сидзуко было роскошное летнее кимоно из тонкого шелка с черным атласным поясом, расшитым листьями павлонии. Эта одежда и традиционная прическа, весь облик этой женщины, следовавшей вкусам старого Эдо[5], поразительно контрастировали с европейским антуражем комнаты.
Одного взгляда на блестящие душистые волосы этой женщины, которая и после смерти мужа продолжала так же старательно заботиться о своей прическе, было достаточно, чтобы вспомнить, как в минуты страсти рассыпался этот пучок, как раскидывались в разные стороны верхние пряди и как обвивались вокруг ее шеи выбившиеся из прически локоны. Бывало, перед возвращением домой она не меньше получаса проводила у зеркала, приводя в порядок спутавшиеся волосы.
Как только я вошел в комнату, Сидзуко обратились ко мне с вопросов:
— Почему вы в тот раз вернулись и спрашивали об уборке в моем доме? Вы были так взволнованы. Потом я долго размышляла над этим, но до сих пор ничего не могу понять.
— Не можете понять? Это вы-то не можете понять? — воскликнул я, снимая пиджак. — Странно, ничего не скажешь. Я совершил ошибку, нелепую ошибку, понимаете? Потолочные перекрытия в вашем доме мыли в конце декабря, а кнопка с перчатки г-на Коямады была утеряна за месяц до этого. Он отдал свои перчатки шоферу двадцать восьмого ноября, причем на одной из них кнопка уже отсутствовала. Следовательно, она оторвалась двадцать восьмого ноября. Вот что получается.
— Подумать только… — испуганно отозвалась Сидзуко и затем добавила с таким видом, будто все еще не могла уловить сути дела: — Значит, кнопка оказалась на чердаке уже после того, как оторвалась от перчатки.
— Мало того, что после. Вся загвоздка состоит в том, что она оторвалась не тогда, когда г-н Коямада поднимался на чердак. Если бы кнопка отлетела от перчатки на чердаке да так там и осталась, все было бы просто и понятно. Но ведь она появилась на чердаке по крайней мере месяц спустя после того, как оторвалась от перчатки. А это уже труднее объяснить, не правда ли?
— Да, — задумчиво произнесла Сидзуко. Лицо ее было бледно.
— Конечно, можно предположить, что кнопка осталась в пиджаке г-на Коямады и выпала в то время, когда он находился на чердаке. Но я сомневаюсь, чтобы ваш муж в начале зимы ходил в той же одежде, что и в ноябре.
— Вы правы. Муж придавал большое значение одежде и перед Новым годом всегда одевался в зимний костюм.
— Ну вот видите. Это предположение в самом деле маловероятно.
— Да. Но тогда выходит, что Хирата… — Эту фразу Сидзуко не закончила.
— Вот именно. В этом деле слишком заметен почерк Сюндэя, и моя докладная записка нуждается в серьезных поправках. — Я коротко изложил Сидзуко свои соображения о том, что все это дело напоминает собрание сочинений Сюндэя Оэ, что в чем присутствует чересчур много улик, что от них так и веет подлогом. — Быть может, вам это невдомек, — продолжал я, — но образ жизни Сюндэя действительно не укладывается ни в какие рамки. Почему он не допускает к себе посетителей? Почему избегает встречи с ними, то переезжая на другую квартиру, то отправляясь в путешествие, то сказываясь больным? Почему, наконец, он снимает дом на улице Сусаките в Мукодзиме, вносит арендную плату, но так и не поселяется в нем? Сколь ни сильна в нем склонность к мизантропии, все равно это выглядит странным. Странным, если только все это не нужно ему было для подготовки к убийству.
Я сидел на кровати рядом с Сидзуко. Как только я заговорил об убийстве, Сидзуко в страхе теснее придвинулась ко мне и до боли сжала мою руку.
— Если разобраться, я был всего лишь марионеткой в его руках. Он подбрасывал мне ложные улики, я же слепо принимал их на веру. Одним словом, я послушно играл отведенную мне им роль. Ха-ха-ха! — засмеялся я над самим собой. — Сюндэй — страшный человек. Понимая ход моих мыслей, он любезно снабжал меня соответствующими уликами. Нет, такое дело не по зубам профанам вроде меня. Будь я не писателем, склонным к скоропалительным заключениям, а профессионалом-следователем, я не блуждал бы вокруг да около, не выдвигал бы сумасбродных идей. Однако, если все же считать, что преступником является Сюндэй Оэ, возникает множество несообразностей. Все эти несообразности, затрудняющие расследование, проистекают от принятой мною посылки, что Сюндэй Оэ — законченный злодей. Несообразности, о которых я говорю, в конечном счете требуют ответа на два вопроса. Во-первых, почему угрожающие письма Сюндэя перестали приходить сразу же после смерти г-на Коямады? И во-вторых, каким образом в книжном шкафу г-на Коямады оказались уличающие его дневник, сборник рассказов Сюндэя и журнал «Синсэйнэн»? Эти две вещи никак не согласуются с версией, по которой преступником является Сюндэй. Хорошо, предположим, что приписка на полях в дневнике г-на Коямады была сделана рукой Сюндэя, предположим даже, что сборник его рассказов и журнал «Синсэйнэн» были специально подброшены в шкаф, но ведь все равно остается необъяснимым, как ему удалось завладеть ключом от шкафа, который г-н Коямада всегда носил при себе. Да и как смог Сюндэй пробраться незамеченным в его кабинет? На протяжении трех последних дней я ломал над этим голову и в результате, как мне кажется, нашел единственно правильное решение головоломки. Поскольку это дело насквозь проникнуто идеями, почерпнутыми из книг Сюндэя, я подумал, что внимательное изучение их даст мне ключ к разгадке тайны, и перечитал все его произведения. Кроме того, я вспомнил, что мой приятель Хонда из издательства «Хакубункан» однажды встретил Сюндэя в парке Асакуса в странном виде: на нем был красный колпак и шутовской наряд, а в руках он держал пачку рекламных листков. Позднее, наводя справки в рекламных агентствах, Хонда выяснил, что они нередко прибегают к услугам бродяг. Итак, Сюндэй затесался в среду бродяг в парке Асакуса. Не напоминает ли вам все это «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона? Обратив на это внимание, я решил отыскать нечто подобное среди рассказов Сюндэя и обнаружил, с одной стороны, повесть «Страна Панорама», написанную, как вам наверно, известно, незадолго до его исчезновения, и, с другой стороны, рассказ «Единый в двух лицах». Прочитав эти вещи, я понял, что именно привлекало Сюндэя в романе Стивенсона. Возможность быть единым в двух лицах!
— Мне страшно! — воскликнула Сидзуко. — В ваших словах заключен какой-то зловещий смысл. Давайте прекратим этот разговор. Мне страшно в этом полутемном амбаре. Обо всем этом мы сможем поговорить потом, а пока воспользуемся возможностью побыть друг с другом. Когда я с вами, мне не хочется вспоминать о Хирате.
Но я был совсем не расположен к любовным утехам и продолжал:
— И еще, размышляя обо всем этом, я обнаружил два странных совпадения. Выражаясь научным языком, одно из них — пространственное, а другое — временное. Вот карта Токио. — С этими словами я вытащил из кармана карту и разложил ее перед Сидзуко. — Со слов Хонды и шефа полицейского управления в Хисагате я знаю, что Сюндэй Оэ сменил несколько адресов. Сначала он жил в Икэбукуро, потом на улице Кикуите в Усигомэ, затем в Нэгиси, на улице Хацусэте в Янака, в Хигураси, на улице Суэхироте в Канда, на улице Сакурагите в Уэно, на улице Янагисимате в Хондзе, наконец, на улице Сусаките в Мукодзиме. Из всех этих мест лишь Икэбукуро и Усигомэ расположены достаточно далеко, остальные же семь, как вы можете видеть на карте, сконцентрированы в северно-восточной части города. И в этом — большой просчет Сюндэя. Почему лишь Икэбукуро и Усигомэ находятся так далеко, можно понять, приняв во внимание тот факт, что литературная слава, а вместе с ней и паломничество к нему посетителей начались только после переезда Сюндэя в район Нэгиси. До этого все дела, касающиеся его рукописей, он решал исключительно в письменной форме. Теперь давайте мысленно соединим одной линией семь последующих мест проживания Сюндэя, начиная с Нэгиси. Эта линия образует неправильной формы окружность. Определив центр этой окружности, мы получим ключ к разгадке всей тайны. Сейчас я объясню почему.
Сидзуко отпустила мою руку и порывисто обняла меня за шею.
— Мне страшно! — снова воскликнула она и стала ласкаться ко мне. Проводя пальцем у меня за ухом, она принялась сладко нашептывать, словно успокаивая раскапризничавшегося ребенка: — Мне жаль тратить драгоценное время на эти страшные сказки. Вы чувствуете, как горят мои губы, слышите, как бьется мое сердце? Обнимите меня, скорее обнимите меня.
— Подождите, осталось совсем немного. Наберитесь терпения и выслушайте меня до конца. Сегодня я пришел сюда для того, чтобы поговорить с вами. — Не обращая внимания на призывный шепот Сидзуко, я продолжал: — Теперь перейдем к совпадению во времени. Имя Сюндэя перестало появляться на страницах журнала с конца позапрошлого года, я это хорошо помню. Между тем, как вы сами мне говорили, г-н Коямада вернулся из-за границы тогда же, то есть в конце позапрошлого года. Почему два этих события так точно совпадают по времени? Случайность ли это? Как вы думаете?
Сквозь маленькое окно комнаты проглядывало свинцовое небо. С улицы донесся глухой грохот — должно быть, прошел трамвай. В ушах у меня шумело. Эти два шума сливались в один непереносимый гул, настолько зловещий, что казалось, будто сюда движется целое полчище дьяволов, бьющих в барабаны.
— Итак, с одной стороны, совершенно очевидно, что Сюндэй Оэ имеет непосредственное отношение к этому делу, — продолжал я. — Но с другой стороны, несмотря на все свои усилия, полиция по всей Японии в течение двух месяцев не может разыскать этого известного писателя, как будто он растаял, точно дым. Мне жутко от одной мысли, что все это происходит не в страшном сне, а наяву. Почему Сюндэй отказался от своего намерения убить Сидзуко Коямада? Почему он прекратил писать свои угрожающие письма? Каким способом он проник в кабинет г-на Коямады? Как, наконец, ему удалось открыть запертый на ключ шкаф? В связи с этим я не могу не вспомнить одного имени. Имени писательницы Хидэко Хираяма. Многие думают, что это женщина. Даже среди писателей и журналистов немало людей, которые искренне уверены в этом. Молодые люди засыпают Хидэко любовными письмами. А между тем Хидэко Хираяма — мужчина, и даже более того — почтенный правительственный чиновник. Все детективные, писатели: и я, и эта Хидэко Хираяма — престранные существа. — Я уже потерял контроль над собой и говорил как одержимый. По лицу моему струился пот, я чувствовал на губах его неприятный солоноватый привкус. — Сидзуко-сан! Слушайте меня внимательно. Так что же находится в центре круга, образованного линией, которая соединяет между собой жилища Сюндэя? Взгляните на карту? Видите? В центре круга — ваш дом. До каждого из мест, где селился Сюндэй, десять минут езды от вашего дома. Почему Сюндэй исчез, как только г-н Коямада вернулся из-за границы? А потому, что вы лишились возможности посещать уроки чайной церемонии и возиться с цветами. Пока г-н Коямада отсутствовал, вы с полудня до вечера занимались чайной церемонией и цветами. Кто заставил меня-поверить в это? Вы! Встретив меня в музее, вы потом уже вертели мною, как вам хотелось. Для вас было проще простого сделать нужную вам приписку на полях дневника вашего мужа, положить в шкаф г-на Коямады любые улики, наконец, бросить на чердаке кнопку. Вот к какому выводу я пришел. Как еще объяснить все случившееся? Ответьте мне! Ответьте же мне!
— Довольно! Слышите, довольно! — вскрикнула Сидзуко и вцепилась в меня. Прильнув щекой к моему плечу, она залилась слезами. Эти слезы обжигали меня сквозь рубашку.
— Почему вы плачете? Почему все время вы порываетесь остановить меня? Не потому ли, что для вас это вопрос жизни и смерти? Уже одно это дает мне основание подозревать вас. Но слушайте дальше. Я еще не кончил. Почему жена Сюндэя Оэ носила очки? Почему у нее были золотые коронки? Почему она приклеивала к правой щеке болеутоляющий пластырь? Почему носила — стрижку на европейский манер? Вспомните «Страну Панораму» Сюндэя. В этой повести можно почерпнуть уйму сведений об искусстве камуфляжа. Здесь и изменение прически, и очки, и ватные тампоны, которые закладываются за щеки и меняют черты лица. Вспомните наконец рассказ «Медная монета», один из персонажей которого надевал на здоровые зубы золотые коронки. Боковые зубы у вас крупнее остальных, и это запоминается. Поэтому вы и надевали на них коронки. На правой щеке у вас родинка, и вы скрывали ее под болеутоляющим пластырем. А для того, чтобы ваше удлиненное лицо казалось более круглым, вам оставалось всего-навсего изменить прическу. Так вы превращались в жену Сюндэя. Позавчера вас видел Хонда. Он ручается, что, если заменить вашу прическу на стрижку, надеть на вас очки и золотые коронки, вы будете вылитой женой Сюндэя. Что вы на это скажете? Не вздумайте дурачить меня, мне все предельно ясно.
Я оттолкнул от себя Сидзуко. Она упала на кровать и сквозь слезы чуть слышно произнесла:
— Хирата. Хирата.
— Хирата? Значит, вам все еще угодно дурачить меня? Вы хотите, чтобы я поверил в существование Сюндэя, коль скоро вы притворялись его женой? Нет, Сюндэй не существует и никогда не существовал. Он всего лишь плод воображения, фантазия. Для того чтобы всех сбить с толку, вы превращались в его жену и встречались с сотрудниками журналов. По этой же причине вы переезжали с места на место. Однако долго так продолжаться не могло, поэтому вы подкупили бродягу из парка Асакуса и заставили его играть роль «лежебоки» Сюндэя. Не Сюндэй превращался в странного человека в шутовском наряде, а этот бродяга перевоплощался в Сюндэя.
Сидзуко молча лежала на кровати. Издали можно было подумать, что она мертва. При взгляде на нее гнев мой остыл, и я смущенно сказал:
— Сидзуко-сан, я погорячился. Мне следовало быть более сдержанным. Но вы так настойчиво мешали мне говорить, так сбивали меня с толку своим кокетством, что я поневоле вышел из себя. Простите меня. Постарайтесь меня не перебивать, а я попытаюсь рассказать, как все было дальше. Если я буду неточен, поправьте меня, ладно?
Вы наделены редкими для женщины умом и литературным даром. Я это почувствовал уже по письмам, которые вы мне присылали. Вполне понятно, что вам захотелось попробовать себя на литературном поприще, и вы решили написать детективную повесть, взяв своим псевдонимом мужское имя. Неожиданно эта первая проба пера возымела успех. Как раз в то время, когда к вам пришла литературная слава, г-н Коямада на два года отправился за границу. Чтобы скрасить свое одиночество, а еще более из-за пристрастия ко всему необычному вы затеяли страшную игру, в которой вам надлежало исполнять сразу три роли. У вас есть рассказ «Единый в двух лицах». В реальной жизни вы пошли еще дальше, избрав для себя не две, а три ипостаси.
Под именем Итиро Хираты вы сняли квартиру в Нэгиси. Прежние ваши пристанища — в Икэбукуро и в Усигомэ, — по-видимому, предназначались только для получения корреспонденции. Под разными предлогами: нелюдимости, путешествий и так далее — вы скрывали от людей человека по имени Харата и, переодеваясь его женой, вместо него вели переговоры даже с издателями. Когда вы писали свои произведения — вы превращались в Сюндэя Оэ, или Хирату, когда разговаривали с сотрудниками журналов или снимали очередной дом — вы становились женой Хираты, в своем же доме вы были г-жой Коямада. Так вы играли одновременно три роли. Для того чтобы успешно справляться с ними, вы должны были каждый день надолго отлучаться из дома. Для окружающих был найден хороший предлог: занятия чайной церемонией и музыкой. Полдня вы были г-жой Коямада, остальные полдня — г-жой Хирата. Изменение прически, переодевание и прочее требовали значительного времени, поэтому вы не могли позволить себе тратить много времени на дорогу. Вот почему, переезжая с места на место, вы неизменно останавливали свой выбор на тех районах, до которых-от вашего дома не более десяти минут езды на машине.
Я тоже своего рода охотник до всего необычного и поэтому хорошо вас понимаю. Разумеется, подобная игра требовала немалой затраты сил, но зато сулила неземное наслаждение.
Мне вспоминаются суждения одного критика. Разбирая какое-то из произведений Сюндэя, он отмечал, что оно насквозь проникнуто гнетущей подозрительностью, на которую способна только женщина. Читая книги Сюндэя, писал дальше критик, словно видишь перед собой затаившееся во мраке чудовище. Это очень точные слова.
Но вот промчались два года, и г-н Коямада вернулся в лоно семьи. Вы больше не могли играть три роли, как прежде. Вот тогда-то и исчез со сцены Сюндэй Оэ. Но поскольку он слыл человеком странным и до крайности нелюдимым, никому и в голову не пришло считать его загадочное исчезновение подозрительным.
Почему вы решились на это страшное преступление, мне, мужчине, не вполне понятно, но из книг о психических аномалиях я знаю, что склонные к истерии женщины нередко сами себе посылают угрожающие письма. И в Японии, и за рубежом тому немало примеров.
Здесь заключено, с одной стороны, желание испугать себя, а с другой — стремление вызвать сочувствие со стороны какого-нибудь другого человека. Мне кажется, что и вами руководило подобное желание. В самом деле, какое щекочущее нервы ощущение — получать угрожающие письма от известного писателя, в которого временами превращались вы сами!
Со временем стареющий муж стал все больше и больше докучать вам. Кроме того, вам не хотелось расставаться с увлекательной и привольной жизнью, к которой вы привыкли в его отсутствие. А если выразиться еще точнее, вас теперь, как написал некогда Сюндэй, неудержимо влекла сладость преступления, сладость убийства. Тут-то вам и понадобилась вымышленная фигура — исчезнувший Сюндэй. Сделав его убийцей, вы, оставаясь вне подозрения, избавились от опостылевшего вам мужа, унаследовали огромное состояние и отныне могли жить так, как вам заблагорассудится.
Но этого вам показалось недостаточно. Для полного спокойствия вы решили создать вторую линию обороны. Ваш выбор пал на меня. Зная о моем отрицательном отношении к Оэ, вы решили отомстить и мне, превратив меня в послушную вашей воле марионетку. Слушая мою докладную, записку, вы, наверное, с трудом сдерживали смех. Сбить меня с толку было нетрудно. Ведь в моем распоряжении, казалось бы, находились несомненные улики: кнопка от перчатки, дневник, журнал «Синсэйнэн», наконец, «Развлечения человека на чердаке». Однако, как вы не раз отмечали в своих произведениях, преступник всегда хоть в чем-нибудь, но допускает промах. Так и вы, завладев кнопкой от перчатки г-на Коямады, использовали ее в качестве весомой улики, но при этом не потрудились выяснить, когда именно она оторвалась. Вы даже не подозревали, что перчатки давным-давно отданы водителю такси, который возил вашего мужа. Казалось бы, такой незначительный промах! Что же касается ран на теле г-на Коямады, то я думаю, что прежние мои предположения можно считать правильными. Только г-н Коямада не сорвался с карниза. Скорее всего, трагедия произошла, когда вы остались наедине с ним в спальне (поэтому на нем и был парик), и вы каким-то образом вытолкнули его из окна.
Ну что, Сидзуко-сан, прав я или нет? Скажите же хоть что-нибудь. Если можете, возражайте мне. Сидзуко-сан!
Я сказал все, что хотел, и теперь в растерянности стоял возле кровати. Женщина, которую я еще вчера считал своей возлюбленной, теперь предстала передо мною в своем истинном обличье. Поверженное чудовище во мраке. При взгляде на нее у меня на глаза невольно навернулись слезы. Взяв себя в руки, я сказал:
— Теперь я должен уйти. Поразмыслите хорошенько над всем, что я здесь говорил, и образумьтесь. Благодаря вам в этом месяце я открыл для себя новый, неведомый мне ранее мир любовного безумия. Мне и теперь нелегко расстаться с вами. Но оставаться после всего, что случилось, мне не позволяет совесть. Прощайте. — Я поцеловал Сидзуко и вышел вон из райской обители, в которой мы с ней провели столько счастливых дней.
Казалось, небо опустилось совсем низко над землей. Духота стала еще более невыносимой. Весь в испарине и до боли стиснув зубы, я, точно безумец, метался по улицам.
На следующий день в вечернем выпуске газеты я прочел сообщение о самоубийстве Сидзуко.
Она бросилась в реку со второго этажа своего дома. Видно, так уж распорядился злой рок, что труп ее был обнаружен утром одним из прохожих неподалеку от той же пристани у моста Адзумабаси.
В своем простодушии автор статьи писал:
«Судя по всему, г-жа Коямада трагически погибла от руки того же преступника, который незадолго до этого убил ее мужа».
Разумеется, гибель некогда любимого мной человека глубоко опечалила меня, но в то же время я воспринял ее как лишнее доказательство вины Сидзуко, поэтому подобная развязка показалась мне оправданной. Около месяца я пребывал в полной уверенности, что так оно и есть.
Но в один прекрасный день, когда мой пыл несколько поостыл, мне в душу закралось страшное сомнение.
Ведь я так и не услышал от Сидзуко ни одного слова покаяния. Единственное, что у меня было, — это улики, которые я толковал по-своему, полагаясь лишь на здравый смысл. Мои подозрения не были доказаны с той же бесспорностью, с которой можно утверждать, что дважды два — четыре. Однажды мне уже пришлось полностью пересмотреть свое первоначальное предположение, исходя всего лишь из показаний шофера и подрядчика, производившего уборку в доме Коямады. Можно ли ручаться, что подобное не произойдет и на сей раз?
Во время моего последнего разговора с Сидзуко я меньше всего стремился выдвинуть против нее какое-либо обвинение. Наоборот, я хотел спокойно изложить ей свои соображения и выслушать ее объяснения. Но ее поведение во время этого разговора укрепило мои подозрения. Я несколько раз призывал ее хоть что-нибудь ответить на мои вопросы, но она упорно отмалчивалась, и это молчание я истолковал как свидетельство ее виновности. Но было ли это толкование единственно правильным?
Да, она покончила с собой. (Кстати, откуда известно, что это было самоубийство? А что, если это было убийство? Тогда должен существовать и убийца, а это уже страшно!) Но допустим, что это было все-таки самоубийство. Можно ли видеть в нем несомненное доказательство ее виновности? А вдруг на этот шаг ее вынудило какое-нибудь иное обстоятельство? Скажем, услышав от меня, человека, в котором она привыкла видеть свою опору, столь страшные обвинения и не сумев опровергнуть их, она (в конце концов, Сидзуко была всего лишь женщиной) поддалась минутному настроению и решила свести счеты с жизнью.
Если так, то выходит, что Сидзуко убил я. Пусть не своими руками, но все-таки я. В самом деле, что это, как не убийство?
Но это еще куда ни шло. Гораздо хуже другое.
Сидзуко, несомненно, любила меня. И сейчас, после ее смерти, я не могу не задуматься о том, что должна была испытать эта женщина, когда любимый человек заподозрил ее в тяжком преступлении. Быть может, она решила покончить с собой именно потому, что любила меня и просто не сумела отвести от себя обвинений, которые я ей предъявил.
Но предположим, что мои обвинения были вполне обоснованны и справедливы. Так почему все же эта женщина решилась убить мужа, с которым прожила много лет? Могли ли одни только соображения свободы и денег склонить ее на это страшное преступление? Не виновата ли в этом любовь? Любовь, объектом которой был я.
О, куда деваться мне от этих мучительных сомнений? Повинна ли Сидзуко в смерти своего мужа или нет, ясно одно, что эту несчастную женщину, так неистово любившую меня, убил я. Как после этого не проклинать себя за злосчастную приверженность к справедливости? В мире нет ничего сильнее и прекраснее любви. Но я с безжалостностью черствого моралиста разбил вдребезги эту хрупкую и прекрасную любовь.
Если мои предположения верны и Сидзуко и Сюндэй Оэ действительно одно лицо, я могу до некоторой степени быть спокоен.
Но как теперь это проверить? Г-на Коямады нет в живых. Нет в живых и Сидзуко. Наверное, и Сюндэй Оэ навсегда покинул этот мир. Хонда сказал, что Сидзуко похожа на жену Сюндэя. Но одно дело слова Хонды, а другое дело неопровержимые доказательства.
Я несколько раз ходил к следователю Итосаки, но, судя по его туманным объяснениям, никаких перспектив разыскать Сюндэя у него не было. Я попросил своего знакомого побывать в префектуре Сидзуко и навести справки об Итиро Хирате. Мои надежды, что этого человека вообще не существовало, не оправдались. Оказалось, что человек по имени Итиро Хирата в самом деле там жил, но давно уже куда-то уехал оттуда. Однако одного факта, что Итиро Хирата реально существовал и даже, возможно, был когда-то любовником Сидзуко, было мало, чтобы утверждать, что он был писателем, пользовавшимся псевдонимом Сюндэя Оэ, и что г-на Коямаду убил он. Во-первых, найти его нам не удалось, а во-вторых, Сидзуко вполне могла использовать имя своего бывшего любовника в задуманной ею игре просто потому, что оно первым пришло ей на ум. С разрешения родственников Сидзуко я осмотрел ее личные вещи — письма и другие бумаги, надеясь найти в них хоть какую-нибудь зацепку. Но и эта моя попытка не увенчалась успехом.
Сколько бы я ни корил себя за скороспелые выводы и подозрения, поздними раскаяниями делу уже помочь было нельзя. Я готов из конца в конец исходить всю Японию, да что там Японию — весь мир, только бы отыскать следы Хираты — Сюндэя, хотя и понимаю, что это бесполезно.
Однако, даже если бы мне удалось найти Сюндэя и выяснить, виновен он в преступлении или, наоборот, не виновен, это лишь умножило бы мои страдания — разумеется, по-разному в каждом из этих случаев, но все равно умножило бы.
Со времени трагической кончины Сидзуко Коямада минуло полгода. Я по-прежнему ничего не знаю об Итиро Хирате. И мучительные сомнения с каждым днем все неотступнее преследуют меня.
Перевод Т. Редько
Сэцуко Асимура сошла с электрички на станции Нисиноке.
Прошло немало лет с тех пор, как она приезжала сюда в последний раз. С радостным чувством смотрела она на трехэтажные пагоды храма Якусидзи, которые были видны даже с железнодорожной платформы. Нежаркое осеннее солнце уже заходило за сосны, росшие вокруг пагод. Станцию с храмом соединяла прямая дорога. По пути Сэцуко зашла в закусочную, где заодно торговали старинной утварью. На полках, как и восемь лет назад, лежали образцы старинной черепицы.
Небо начали заволакивать тучи, подул пронизывающий холодный ветер, но на душе у Сэцуко было приятно и легко. Давно она не ходила по этой дороге, давно не посещала храм, куда сейчас шла.
До Киото она ехала вместе с мужем, которому весь день предстояло провести на заседании научного конгресса. Уже несколько лет они никуда не выезжали вместе и еще в Токио договорились, что Сэцуко съездит в Нару в те часы, когда муж будет занят на конгрессе.
Миновав ворота, Сэцуко остановилась перед храмом. Она вспомнила, как была огорчена в прошлый приезд, когда пагоды ремонтировали. Теперь они стояли во всей красе, и это обрадовало Сэцуко.
Сегодня, как обычно, посетителей в храме почти не было. Приезжавшие в Нару туристы сюда не добирались.
Когда Сэцуко, вдоволь налюбовавшись искусной резьбой в главном храме, вышла наружу, было уже за полдень.
Дорога, соединявшая храм Якусидзи с храмом Тоседайдзи, была у Сэцуко одной из самых любимых. Восемь лет назад она приезжала сюда в конце весны, когда ярко светило солнце и за глинобитной оградой, тянувшейся вдоль дороги, цвели магнолии.
Сейчас дорога была безлюдна, с полуразрушенной ограды свисали плети дикого плюща.
Подойдя к храму Тоседайдзи, Сэцуко заметила, что ворота храма основательно подновлены. В прошлый приезд ей сразу бросилось в глаза, что воротные столбы растрескались, их нижняя часть подгнила, а опирающаяся на столбы крыша ворот, крытая старой черепицей, — поросла мхом и угрожающе накренилась. Еще ей тогда запомнилось удивительное сочетание цветов росшей здесь дикой вишни и блекло-красной краски, сохранившейся на столбах и вызывавшей ощущение чего-то очень древнего.
Длинная дорожка, по обе стороны которой росли высокие деревья, привела ее к храму. Она заглянула в маленький киоск у входа в храм, где были разложены цветные открытки и сувениры. В киоске сидел тот же старый привратник, который был здесь и в прошлый ее приезд.
Сэцуко остановилась перед храмом и долго любовалась его неповторимой архитектурой. Любовь к древним храмам привил ей покойный дядя, Кэнъитиро Ногами, младший брат матери. Он был дипломатом, во время войны занимал пост первого секретаря в японском представительстве в одной нейтральной стране и перед самым концом войны внезапно там заболел и умер.
Сэцуко помнила, что мать страшно горевала и удивлялась, как это могло случиться — ведь Кэнъитиро был такой здоровый мужчина. И теперь, как только она вспоминала дядю, в ее памяти всплывали эти слова матери.
В самом деле, Ногами был удивительно здоровым человеком, занимался дзю-до еще в средней школе, а в университете уже имел третий дан. Он выехал из Японии к месту назначения, когда война была в самом разгаре. Сэцуко с матерью приехали проводить его на токийский вокзал. Вокзал был едва освещен: власти ввели правила светомаскировки.
В ту пору в Европу можно было попасть только через Сибирь. Америка вела маневренную войну и наносила Японии чувствительные удары. В Европе Германия и Италия терпели одно поражение за другим. Сэцуко думала, что за дядю можно не беспокоиться, только бы добрался до места службы — до нейтральной страны. Но нежданно-негаданно именно там его и настигла смерть.
С каждым днем положение Японии, Германии и Италии становилось все более угрожающим, и на своем дипломатическом посту дядя не знал ни сна, ни отдыха. Организм у него ослаб, болезнь поразила легкие и вскоре довела его до могилы.
Сэцуко до сих пор помнила сообщение в газете о его смерти: «Находясь в нейтральной стране, в условиях сложной политической обстановки в Европе, Кэнъитиро Ногами отдавал все силы осуществлению японской внешней политики военного времени и скончался на боевом посту».
Понимать красоту древних храмов научил ее именно дядя. Еще в студенческие годы он нередко посещал старинные храмы в Наре и продолжал увлекаться этим и после того, как поступил на службу в министерство иностранных дел. Возвращаясь на родину из Тяньцзиня, куда его впервые направили вице-консулом, а затем из различных европейских стран, где он служил впоследствии, Ногами прежде всего отправлялся осматривать древние памятники Японии.
Дядя не раз обещал Сэцуко взять ее с собой в такие поездки, но ему так и не удалось выполнить свое обещание.
Присылая Сэцуко из-за границы красивые открытки, он никогда не описывал тамошние красоты, а всегда интересовался, ездила ли Сэцуко в Нару, выражал сожаление, что не мог вместе с ней побывать там, и всячески внушал ей любовь к седой старине Японии.
Осмотрев храм, Сэцуко направилась к выходу. Она заглянула в киоск с намерением купить что-нибудь в подарок своей двоюродной сестре, Кумико, дочери дяди. Пока старый привратник заворачивал выбранные ею сувениры, Сэцуко обратила внимание на лежавшую на прилавке книгу посетителей, в которой расписывались побывавшие в храме гости. Книга была довольно объемистая. Сэцуко пробежала глазами раскрытую страницу и сразу узнала несколько фамилий известных искусствоведов и профессоров. По-видимому, именно такого рода люди, а не простые туристы посещали этот храм. Она взглянула еще на одну страницу, предыдущую. Страница вся была испещрена неразборчивыми подписями — к сожалению, в последнее время мало кто серьезно занимался каллиграфией.
Но одна подпись невольно привлекла к себе внимание Сэцуко: Коити Танака. Фамилия ей была неизвестна, но почерк был удивительно знаком. Где она видела такие иероглифы?
— Извините, что заставил вас ждать. — Старик с поклоном передал Сэцуко завернутые в бумаги сувениры и, заметив, что она внимательно разглядывает книгу, сказал: — Не желает ли госпожа занести свое имя?
Сэцуко взяла кисточку, расписалась, потом снова стала внимательно разглядывать привлекшую ее внимание фамилию. Нет, не столько фамилию, сколько почерк.
Да-да, думала она, очень похоже на почерк покойного дяди. Дядя еще в молодости увлекался каллиграфией и прекрасно писал. Написание иероглифа «ити» в его имени очень походило на «ти» в имени неизвестного, линия, как и у дяди, чуть-чуть поднималась вправо, и утолщение на конце при остановке кисти было удивительно похоже. А дядя учился по образцам знаменитого китайского каллиграфа эпохи Сун — Ми Фэя.
Сэцуко решила, что это галлюцинация, и вызвана она пребыванием в храме, где так любил бывать ее дядя. По-видимому, сегодня она слишком много думала о нем. Правда, в этом мире немало найдется людей с одинаковыми почерками, и все же ей было приятно это случайное совпадение: посетила храм, о котором часто рассказывал дядя, и увидела почерк, столь похожий на его. Кто же этот человек, расписавшийся в книге посетителей? Откуда он?
На всякий случай Сэцуко спросила у привратника:
— Должно быть, этот господин приехал сюда издалека?
Старик безразлично взглянул на подпись.
— Не могу знать, — ответил он.
— Не скажете ли, когда сделаны эти записи? — спросила Сэцуко, указывая на интересующую ее страницу.
— Хм-м, — промычал старик, разглядывая фамилии. — Пожалуй, дней десять назад.
В таком случае привратник должен был бы помнить внешность посетителя. Ведь сюда не так уж часто заглядывают туристы.
Однако в ответ на ее вопрос старик сказал:
— В последние дни как раз было много народу, разве всех упомнишь.
Сэцуко поблагодарила привратника и прежней дорогой отправилась на станцию. Почему-то именно сегодня мысли о дяде не давали ей покоя. Слов нет, это он привил ей любовь к неповторимой красоте старых храмов, и мысли о нем были вполне естественны, но… А может, это осенний пейзаж навеял на нее грустные воспоминания?
Сэцуко договорилась встретиться с мужем в гостинице. Он должен был после конгресса в Киото приехать в Нару к восьми часам вечера.
Она пришла на станцию и собиралась уже было вернуться в Нару, но неожиданно переменила свои планы, отказавшись от первоначального намерения пройти по старинной дороге Саходзи. У нее не выходила из головы подпись Коити Танаки, сделанная таким знакомым почерком.
Глубоко задумавшись, стояла Сэцуко на платформе. Подошла электричка на Нару, но она ее пропустила. Потом, решительно тряхнув головой, перешла на другую сторону и села в поезд, идущий в противоположном направлении.
Она вышла на станции Касиварадзингумаэ и взяла такси.
Эти места были ей знакомы. По обе стороны дороги тянулись поля, среди которых то тут, то там виднелись крестьянские домики. Вскоре показалась белая ограда храма Татибанадэра. Сэцуко попросила шофера подождать и стала подниматься к храму по высоким каменным ступеням.
Сэцуко нравилось, как звучит название этого небольшого храма. Она сразу подошла к киоску, где привратник продавал открытки и сувениры. Купив несколько открыток, она поискала глазами книгу посетителей, но ее нигде не было видно.
— Я бы хотела расписаться в книге посетителей, — набравшись смелости, обратилась Сэцуко к привратнику, который внимательно изучал древние прописи.
Привратник мельком взглянул на Сэцуко и подал спрятанную в ящике стола книгу.
Сэцуко быстро перелистала последние заполненные страницы, но фамилии Коити Танака не нашла.
— Благодарю вас, — сказала она и поспешила к машине.
— К храму Ангоин, — бросила она шоферу.
Дорога пролегала среди скошенных рисовых полей. Вскоре они въехали в небольшую рощу и остановились перед воротами с надписью «Ангоин».
Храм этот славился статуей будды Асука, изваянной, как говорили, мастером Торибуцу. В любой книге по истории искусства Японии можно всегда видеть фотографию этой статуи. На этот раз Сэцуко не спешила замереть в молитвенной позе перед «Улыбающимся буддой». Ее прежде всего интересовала книга посетителей. В привратницкой было пусто, но Сэцуко, должно быть, заметили, потому что вскоре появился пожилой монах в белом одеянии.
— Желаете осмотреть храм? — спросил он.
Сэцуко покачала головой. Она сразу увидела книгу посетителей, но сначала приобрела несколько сувениров и лишь после этого обратилась к монаху:
— Видите ли, я приехала издалека, из Токио, поэтому мне хотелось бы расписаться в книге посетителей.
— Пожалуйста, — улыбнулся монах и стал растирать в тушечнице тушь.
Пока он этим занимался, Сэцуко быстро перелистала книгу и чуть не вскрикнула: на предпоследней странице стояла фамилия Коити Танака, написанная тем же самым чеканным почерком. Указывая на эту фамилию, Сэцуко, сдерживая волнение, спросила монаха:
— Не припомните ли, когда этот господин посетил ваш храм?
Монах наклонился, внимательно посмотрел на подпись и, задумчиво покачав головой, ответил:
— Точно не припомню. В последнее время было много посетителей. По-видимому, дней десять назад.
— Может быть, вы запомнили его внешность?
— Нет, не помню, — ответил монах. — А вы что, с ним знакомы?
— Да, и очень хорошо, — неожиданно для себя ответила Сэцуко. — Я посмотрела на подпись и вспомнила человека, с которым давно не виделась.
— Очень сожалею, но ничем не могу вам помочь.
Сэцуко еще раз взглянула на подпись. Невероятно, но почерк прямо-таки дядин.
Сэцуко хранила дома несколько образцов его каллиграфии, подаренных ей еще в детстве. Как жаль, что у нее с собой нет ни одного образца — можно было бы сейчас на месте сличить.
В Нару Сэцуко возвратилась вечером, когда в городе зажглись огни. Реити — так звали ее мужа — уже принял ванну и дожидался жену в номере. Он сидел, закутавшись в теплый халат, и читал газету.
— Извини, что задержалась, — сказала Сэцуко.
— Ничего. Ванну примешь?
— Попозже.
— Тогда давай ужинать. Я зверски проголодался. — Реити по-ребячьи постукал себя ладонью по животу.
Сэцуко заказала ужин.
— Ты покончил с делами раньше, чем предполагал? — спросила она.
— Да, заседание кончилось в первой половине дня. Друзья пригласили отметить это событие в ресторане, но ты же знаешь, к спиртному я равнодушен, да и не хотелось заставлять тебя дожидаться. Поэтому я отказался и сразу выехал в Нару.
Сэцуко почувствовала раскаяние.
— Еще раз прости, что заставила тебя ждать, — сказала она.
— Ничего страшного. Лучше расскажи, как прошло твое паломничество. — Реити несколько иронически относился к увлечению жены.
Принесли ужин, и Реити стал поспешно уничтожать одно блюдо за другим.
— Ты в самом деле сильно проголодался, — сказала Сэцуко, с улыбкой глядя на мужа.
— Днем не удалось даже перекусить, и, пока ехал в Нару, почувствовал такую пустоту в желудке, что решил: еще немного, и отправлюсь от голода к праотцам. — Муж Сэцуко был доцентом на кафедре патологии в университете Т. — Ну так как же, удалось тебе выполнить намеченную программу? — повторил он.
— В общем, да, — неопределенно ответила Сэцуко. Ведь она посетила не совсем те места, где намеревалась побывать сначала.
— Ну и как Саходзи?
Реити спросил именно о Саходзи, поскольку ему нравилось само название старинной дороги. Кроме того, он гордился тем, что наизусть помнил стихотворение из «Манъесю» [6], посвященное этой дороге:
В юности Реити зачитывался литературными памятниками.
— Туда я не добралась, — ответила Сэцуко.
— Почему? — спросил Реити, удивленно глядя на жену. — Ведь ты мечтала побывать именно там.
— Верно. Но по пути планы мои изменились. Зато я посетила Ангоин и Татибанадэра.
— В странные места тебя потянуло.
Сэцуко решила рассказать мужу все без утайки.
— Дело в том, что в книге посетителей храма Тоседайдзи мне бросилась в глаза фамилия, написанная почерком, очень похожим на почерк дяди. И что-то меня толкнуло проверить, нет ли такой же подписи и в других храмах.
— Почерк дяди?! — Реити удивленно поднял брови.
— Почерк был очень похож на дядин, и мне почему-то взгрустнулось.
— Ну, это объяснимо, ведь Ногами был в некотором смысле твоим наставником. Это он привил тебе любовь к старинным храмам, — улыбнулся Реити. — Итак, ты решила взглянуть на книги посетителей в других храмах… Но почему ты выбрала храмы близ Асука?
— Дяде они особенно нравились, он часто упоминал о них в письмах, будучи за границей.
— Ну и ну? — воскликнул Реити. — Но ты, надеюсь, объездила эти храмы не в поисках самого дяди?
— Конечно, нет. Ведь дядя умер семнадцать лет назад. И все же в храме Ангоин я нашла ту же фамилию, написанную тем же почерком.
— Н-да, — протянул Реити. — Женская интуиция — страшная штука! А как фамилия того человека, который присвоил себе почерк покойного Ногами?
— Коити Танака. Нет, в самом деле, почерк удивительно похож, а ведь почерк у дяди особый, свойственный лишь образцам знаменитого китайского каллиграфа.
— Если господин Коити Танака учился по образцам того же каллиграфа, то он, прямо скажем, нехорошо поступил по отношению к тебе: заставил переменить планы и уклониться далеко в сторону, — усмехнулся Реити. — Думаю, своим усердием ты угодила покойному дяде.
Отель окутала ночная тишина. По козырьку над окном застучали капли дождя.
Хотя Реити и высмеял ее предположения, подпись Коити Танаки так и стояла перед глазами Сэцуко. В тот день, как никогда прежде, ее охватили воспоминания о дяде, умершем в Европе много лет назад.
На второй день по возвращении в Токио Сэцуко отправилась в гости к тетке, вдове Ногами.
Дом, куда она шла, находился в районе Сугинами, где местами еще сохранились небольшие рощи японского дуба, а соседний особняк, принадлежавший старинной аристократической фамилии, был окружен настоящим лесом.
Сэцуко нравилась эта дорога. Правда, в последнее время тут появилось много новых домов и деревьев стало меньше, но по-прежнему вокруг аристократического особняка высились могучие дубы и пихты.
Осенью здесь было особенно красиво. Путь пролегал по узкой тропинке, которая причудливо извивалась между живыми бамбуковыми изгородями.
Сэцуко остановилась у входа в небольшой дом и позвонила. Дверь сразу же открыли, и на пороге появилась тетушка Такако.
— Заходи, рада тебя видеть, — сказала она. — Спасибо за открытку из Нары.
Сэцуко вдруг вспомнила день бракосочетания тетки и дяди. Кажется, это было накануне назначения-дяди вице-консулом в Таньцзинь. А спустя год ее мать получила от них первое письмо. Сэцуко и сама получала потом чудесные открытки, написанные красивым почерком тетки, с изображением различных китайских пейзажей.
Дядя, который с юношеских лет увлекался каллиграфией, не раз говорил матери Сэцуко: «Презираю женщин, не умеющих писать, и уж если женюсь, то только на девушке, обладающей красивым почерком».
Так оно и вышло.
— Сколько дней ты провела в Наре? — спросила Такако, наливая племяннице чай.
— Один день, — ответила Сэцуко, доставая подарки.
— Жаль, что так мало.
— У Реити ведь занятия в университете, поэтому побыть там подольше не было возможности.
— Ах, так…
— Приехали в Нару рано утром, собиралась осмотреть храмы вдоль Саходзи, но по странному стечению обстоятельств отправилась в другую сторону, в Асука.
— Почему? — недоуменно спросила тетка.
Сэцуко колебалась: стоит ли сейчас рассказывать о сделанном ею открытии? При других обстоятельствах ей нетрудно было бы с улыбкой поведать тетке об этом, но подпись Коити Танаки вдруг снова всплыла у нее перед глазами, и ее предположение показалось настолько реальным, что она испугалась… Нет, она не сумеет в шутливой форме сказать об этом Такако, которая в последние годы уже успокоилась, храня в памяти образ мужа, умершего давно на чужбине.
— В храме Тоседайдзи, — вдруг решилась Сэцуко, — я обнаружила в книге посетителей фамилию, написанную почерком, очень похожим на почерк дяди.
— Да? — В возгласе Такако не почувствовалось волнения, только в глазах мелькнуло любопытство. — Странно, я думала, что такого почерка, пожалуй, ни у кого теперь нет.
— Похож как две капли воды! Я ведь прекрасно помню почерк дяди, и, хотя фамилия была другая, я чуть не вскрикнула от удивления.
Такако продолжала спокойно улыбаться.
— Тогда я решила отправиться в Асука в надежде отыскать хотя бы еще одну подпись этого Танаки. Дядя часто говорил мне, что ему особенно нравятся древние храмы в Асука.
— И что же? — заинтересовалась наконец Такако.
— И нашла еще! В книге посетителей храма Ангоин.
— Так-так, — усмехнулась Такако. — По-видимому, ты слишком много думала о дяде, вот тебе и показался почерк знакомым.
— Может быть, — решила не возражать Сэцуко. — Но когда я глядела на те иероглифы, мне невольно захотелось сравнить их.
— Узнаю тебя.
— Не смейтесь, тетя. Будь эти храмы поближе, я готова была бы хоть сейчас вновь отправиться туда вместе с вами.
— Это невозможно! Да я и не стала бы смотреть. Мой Кэнъитиро давно умер. Вот если бы он был жив… По-видимому, привидение водило рукой человека, что оставил в книгах посетителей свою подпись.
— Рейхи говорит то же самое. Когда мы встретились с ним в Наре в гостинице, он сказал: «Тебя целый день водил дух покойного дяди».
— Он, безусловно, прав, и давай больше не будем об этом говорить, — отрезала Такако.
— Ну, а как поживает Кумико? — переменила разговор Сэцуко. — Здорова ли, как у нее дела на службе?
— Спасибо, хорошо, — улыбнулась Такако.
— Немало, тетя, вы положили на нее сил. Но теперь все позади. Должно быть, скоро и жених объявится. Сколько ей сейчас?
— Двадцать три исполнилось.
— Есть кто-либо на примете?
— Я как раз хотела с тобой посоветоваться. Понимаешь, у Кумико появился новый знакомый, она его даже раза два приглашала в гости.
— Вот как! А что он за человек?
— Работает в газете. Мне он показался положительным юношей. Хорошо бы и тебе на него взглянуть.
— Обязательно. В следующий раз, когда он придет, пригласите и меня. Ну, а что вы думаете?
— Не знаю, что и сказать, — ответила Такако, но по выражению ее лица было видно, что она уже согласна на этот брак.
— Как время летит, — задумчиво сказала Сэцуко. — Сколько Кумико было лет, когда умер дядя?
— Шесть.
— Как бы он радовался, если бы дожил до ее свадьбы. — Сэцуко расчувствовалась. Вот и Кумико стала взрослой, видимо, и замуж скоро выйдет. А ведь совсем недавно… Сэцуко часто вспоминала свою сестренку, когда та была маленькой.
Кумико было всего четыре года, когда они вместе однажды отправились в Эносима на морское побережье. Девочка так увлеклась игрой в песочек, что никак не хотела возвращаться Домой. И сейчас, будто все было только вчера, перед глазами Сэцуко стояла крошечная девчушка в красном платьице, присевшая на корточки на песчаном берегу у самой воды.
— Муж безумно любил дочь, — тихо сказала Такако, — и в письмах из-за границы только о ней и спрашивал, в последнем письме тоже. Кажется, я тебе его показывала?
— Да, но я совсем забыла, что он тогда писал. Хотелось бы взглянуть на письмо еще раз? — сказала Сэцуко.
Конечно, ей было приятно снова почитать письмо дяди, но, помимо этого, она хотела воспользоваться случаем и взглянуть на его почерк.
Такако с готовностью встала и вышла из комнаты. Воспоминания о муже ее всегда как-то будоражили — она оживлялась и словно сбрасывала с себя груз своих лет. Вскоре она вернулась, прижимая к груди письмо.
— Вот оно! — Такако протянула конверт.
На конверте была наклеена иностранная марка. На штемпеле можно было разглядеть дату: 3 июня 1944 года. Плотный конверт был изрядно потрепан — по-видимому, его уже много раз держали в руках, Сэцуко вытащила из конверта листок почтовой бумаги, потертый на сгибах.
Письмо было отправлено из швейцарской больницы, где лежал заболевший дядя.
Сэцуко быстро пробежала глазами письмо:
Зная о жесткой военной цензуре, надо отдать должное смелости дяди, который написал такое письмо. Должно быть, эту смелость придавала ему любовь к жене и дочери и беспокойство за их судьбу, подумала Сэцуко и принялась разглядывать почерк. Безусловно, иероглифы, написанные пером, отличались от написанных кистью, но и здесь явно прослеживались индивидуальные особенности почерка Ногами.
— Прочитала письмо, и сразу захотелось зажечь поминальную палочку, — сказала Сэцуко, возвращая Такако письмо.
— Спасибо тебе, — поблагодарила Такако и провела ее в комнату, где находился домашний алтарь. На алтаре стояла фотография Ногами того времени, когда ему присвоили звание первого секретаря. На его губах застыла легкая улыбка, сквозь узкие веки смотрели живые глаза.
— Кто доставил останки дяди в Японию? — спросила Сэцуко.
— Господин Мурао. Он служил в том же представительстве, что и муж. Теперь он начальник отдела в департаменте стран Европы и Азии.
— Вы встречались с ним с тех пор?
— По приезде в Японию он дважды заходил, зажигал поминальные палочки.
По-видимому, этот Мурао навестил семью своего сослуживца по обязанности, а потом, вероятно, закрутился на работе и забыл о них, подумала Сэцуко.
Такако в свое время рассказывала Сэцуко, о чем тогда говорил господин Мурао, передавая ей урну с прахом покойного мужа.
В последние месяцы, когда поражение Японии становилось все более очевидным, Ногами, по его словам, развил в нейтральной стране активную дипломатическую деятельность. Одна из стран оси — Италия — уже капитулировала перед армией англичан и американцев, Советский Союз наносил один за другим мощные удары по германской армии. Ситуация складывалась так, что при всем желании нельзя было и предположить, будто у Японии оставались какие-либо шансы на победу. И задача Ногами состояла в том, чтобы действуя через нейтральную страну, постараться добиться выгодных для Японии условий мира. Предполагалось достигнуть этой цели путем переговоров с союзными державами.
Однако почти все, с кем вел переговоры Ногами, были на стороне противника и не сочувствовали Японии. Отсюда можно понять, какие трудности испытывал японский дипломат. И он не выдержал. Болезнь поразила легкие, и, когда Ногами поместили в больницу, от этого еще недавно цветущего человека остались лишь кожа да кости.
Извещение о его кончине было передано японскому представительству через министерство иностранных дел Швейцарии. Господин Мурао, специально отправился туда за останками Ногами, но шла война, и на дорогу потребовалось немало времени. Когда он прибыл в Швейцарию, Ногами уже кремировали, и Мурао передали только его прах.
В больнице Мурао сказали, что умер Ногами спокойно, но в последние дни очень тревожился за судьбу своей страны.
Вместе с прахом ему вручили и завещание покойного, адресованное жене. В завещании главным образом говорилось о воспитании Кумико, однако покойный давал в нем совет и жене — выйти замуж вторично. Сама Сэцуко этого завещания не читала, но ее мать, видевшая его, подробно пересказала ей его содержание.
Спустя несколько дней после того, как Сэцуко навестила тетку, ей позвонила Кумико.
Она поблагодарила за подарки и спросила, правда ли, что Сэцуко видела в книге посетителей фамилию, написанную почерком отца.
— Правда, — ответила Сэцуко и улыбнулась: Кумико, должно быть, хочет все узнать из первых рук.
— Расскажи мне все подробно, — попросила Кумико.
— К моему сожалению, больше того, что я говорила твоей маме, я ничего не знаю, — как можно мягче ответила Сэцуко, боясь разочаровать девушку, безумно любившую отца.
— Тогда разреши прийти к тебе завтра, если я, конечно, не помешаю твоему мужу.
— Завтра его не будет, у него какие-то дела в университете.
— Вот и прекрасно, это даже лучше, что его не будет. Есть одно дело, о котором мне неудобно при нем говорить.
— Что-нибудь случилось?
— Нет-нет! Просто я хотела зайти вместе со своим другом. Он работает в газете и очень заинтересовался тем, что ты обнаружила в Наре.
— Он работает в газете?
— Противная! Мама ведь тебе уже все сказала! — воскликнула Кумико.
Повесив трубку, Сэцуко встревожилась: почему это газетный репортер вдруг проявил интерес к ее открытию?
Когда она вечером поделилась своим беспокойством с Реити, тот, развязывая галстук, недовольно поморщился:
— Вот что бывает, когда начинают болтать глупости. Нынешних газетчиков хлебом не корми — только подавай сенсацию.
Но Сэцуко не считала, что подобное происшествие может послужить темой для сенсации.
— Так-так, значит, у Кумико появился возлюбленный. — Реити заинтересовался именно этой новостью.
— Сегодня, кажется, придет Кумико со своим репортером, — вспомнил Реити, собираясь в университет.
— Постарайся пораньше вернуться, чтобы их застать, — попросила Сэцуко.
— Очень жаль, но как раз сегодня мне придется задержаться. Ты извинись за меня, — сказал Реити и, взяв свой старый портфель, ушел.
Соэда оказался совсем не таким, каким Сэцуко рисовала в своем воображении газетного репортера. На первый взгляд он смахивал на обычного служащего какой-нибудь фирмы. Отличали его лишь косматые, небрежно причесанные волосы. Держал он себя учтиво, с достоинством и довольно сдержанно.
Соэда подал свою визитную карточку, из которой Сэцуко узнала, что зовут его Сеити и служит он в солидной газете. Одет он был скромно, но со вкусом. Высокий рост и мужественное лицо создавали впечатление определенной надежности. Он вовсе не был похож на тип газетчика, готового погнаться за любой сенсацией.
После того как хозяйка и гости перекинулись несколькими словами о погоде и обменялись последними новостями, Кумико заговорила о цели их визита:
— Сестрица, я тебе уже говорила, что Соэда заинтересовался тем, что тебя поразило в Наре. Тебе не трудно все это повторить?
— А вам мое открытие не показалось странным? — спросила Сэцуко у Соэды.
— Нет, просто меня оно очень заинтересовало, — серьезно ответил юноша.
Сэцуко взглянула на Соэду, большие глаза юноши излучали доброжелательность.
— Кое-что о судьбе господина Ногами мне удалось выяснить, — продолжал Соэда. — Нашел я и официальное сообщение о его кончине, и, полагаю, это сомнения не вызывает. Тем не менее рассказ Кумико о том, что вы обнаружили в нарских храмах, вызвал у меня странное чувство.
— Почему? — удивленно спросила Сэцуко.
— В общем-то, серьезной причины нет, — спокойно ответил Соэда, — но меня удивило совпадение: фамилия, написанная почерком Ногами, обнаружена именно там, где он любил бывать при жизни. И мне захотелось услышать от вас подробности вашего посещения Нары.
Почему этот юный репортер заинтересовался Ногами, соображала Сэцуко. Может, он просто хочет больше узнать об отце своей невесты? Но тогда зачем ему было искать встречи с ней? Обо всем, что он хотел узнать, он мог бы спросить у Кумико и ее матери.
— Но все-таки, почему вас это заинтересовало? — спросила Сэцуко.
— Для меня важно все, что касается людских судеб, — ответил Соэда.
Сэцуко эти слова не показались высокопарными, может потому, что гоноша держался удивительно скромно, а может благодаря серьезному тону, каким они были сказаны.
В самом деле, задача газетчика, видимо, в том и состоит, чтобы изучать человеческие судьбы. И Сэцуко показалось, что этот юноша испытывает то же самое странное чувство, какое охватило ее, когда она увидела так поразивший ее почерк. Правда, чувство это, вероятно, возникло у него по другой причине, в результате хладнокровного анализа фактов. И хотя у Сэцуко не было каких-то особых оснований для такого предположения, она поверила в это инстинктивно, приглядываясь к Соэде.
В общих чертах Соэда уже кое-что знал со слов Кумико, но только в общих чертах, и Сэцуко ничего не оставалось, как подробно рассказать о своем путешествии в Нару. Соэда слушал внимательно, делая иногда короткие заметки в блокноте.
— Любопытно, что фамилия, написанная почерком, столь похожим на почерк господина Ногами, обнаружена в тех храмах, какие он больше всего любил. Я, конечно, не думаю, что отец Кумико жив. И все же у меня возникло желание более подробно узнать о его последних днях, — сказал Соэда, выслушав рассказ Сэцуко. — Дело в том, что я уже давно хочу заняться исследованием деятельности японских дипломатов во время войны и ваш рассказ вновь возбудил профессиональное любопытство репортера к этой теме.
Из этих слов Сэцуко сделала вывод, что Соэду в первую очередь интересует не лично Ногами, а связанные с ним проблемы внешней политики того периода.
— Пока о работе, которую вели японские дипломаты в нейтральных странах, еще ничего не написано, — продолжал Соэда. — После окончания войны прошло уже шестнадцать лет, и было бы интересно послушать тех, кто еще жив, а затем написать об этом.
— Прекрасная мысль, — сказала Сэцуко, — и вам, несомненно, удастся написать увлекательную книгу.
— Это не так просто, — покачал головой Соэда.
— Нет-нет, я уверена, у вас получится замечательная книга! — горячо воскликнула Сэцуко.
— Я решил начать с господина Мурао из министерства иностранных дел, — сказал Соэда. — По словам мамы Кумико, он больше чем кто-либо осведомлен о последних днях господина Ногами. Ведь они работали вместе, и именно Мурао привез его прах в Японию. Жаль, конечно, что только прах. Уж если господину Ногами было суждено умереть, то лучше, чтобы это произошло в Японии, а не на чужбине.
Соэда как будто подслушал мысли Сэцуко. Ведь и она часто так думала. Кумико не вмешивалась в разговор сестры с Соэдой, она только слушала, печально опустив голову.
Было уже три часа, когда Соэда и Кумико простились с хозяйкой дома. Освещенные осенним солнцем деревья отбрасывали длинные тени. Сэцуко долго глядела юноше и девушке вслед, пока они не скрылись за поворотом изгороди, увитой красным амарантусом…
На следующий день Соэда попытался добиться приема у господина Мурао. К телефону подошел секретарь и спросил, по какому делу ему нужен Мурао. Соэда ответил, что хотел бы встретиться по личному вопросу.
— Господин Мурао сейчас очень занят, поэтому прошу изложить суть дела мне. Тогда я смогу выяснить, когда он сможет вас принять, — настаивал секретарь.
— О цели встречи я хотел бы сообщить самому господину Мурао, — упорствовал Соэда.
Секретарь, по-видимому, переключил аппарат, потому что в трубке раздался другой голос:
— Мурао слушает. По какому делу вы хотите со мной встретиться?
— Я хотел бы получить у вас кое-какую информацию, — сказал Соэда, назвав себя и газету, которую он представлял.
— Навряд ли я смогу быть вам полезен. По сложным вопросам внешней политики вам лучше обратиться к более высокому начальству.
— На мой вопрос можете ответить только вы, — настаивал Соэда.
— Что же это за вопрос? — Голос Мурао звучал не слишком дружелюбно, таким тоном говорят обычно чиновники — вежливо, но холодно.
— Я собираю, — заторопился Соэда, — материалы для книги о дипломатах военных лет. Вы, господин Мурао, в те годы тоже были на дипломатической работе в нейтральной стране.
— Был.
— По этому делу мне и хотелось бы с вами встретиться.
— Н-да, — протянул Мурао, должно быть обдумывая ответ. — Не уверен, что сумею сообщить вам что-либо интересное. — Тон его несколько смягчился. — Но если вы настаиваете, прошу вас зайти сегодня в три. К сожалению, могу уделить вам не более десяти минут, — сказал он после паузы, потребовавшейся, наверно, чтобы взглянуть на расписание дня.
— Благодарю, — ответил Соэда и повесил трубку.
В условленное время Соэда вошел в здание министерства иностранных дел. И в лифте, и в коридорах четвертого этажа, куда он поднялся, было много иностранцев. Несколько человек, пришедших с какой-то петицией, слонялись по коридору.
Девушка провела его в приемную и попросила подождать. Соэда подошел к окну и поглядел вниз. По улице нескончаемым потоком мчались машины. Красиво выделялись резные листья каштанов в лучах осеннего солнца.
Вскоре послышались торопливые шаги и в приемную вошел довольно полный мужчина в отлично сшитом костюме. У него был холеный вид, редкие волосы были аккуратно зачесаны.
— Мурао, — представился он, принимая от Соэды визитную карточку. — Прошу.
— Извините за беспокойство, — сказал Соэда, усаживаясь напротив Мурао.
Бесшумно вошла девушка, поставила чашечки с чаем и так же бесшумно удалилась.
— Итак, что вас интересует?
— Вы, кажется, находились в нейтральной стране до конца войны?
— Да, — подтвердил Мурао.
— Как раз в то время посланник вернулся в Японию и его функции были возложены на первого секретаря представительства Кэньитиро Ногами?
— Совершенно верно.
— Господин Ногами скончался за границей?
— Да, к сожалению, — тихо произнес Мурао.
— Ему приходилось много работать?
— Очень. — Мурао закурил сигарету. — Именно непосильная работа сократила ему жизнь. Я в ту пору служил под его началом, и нам пришлось потратить немало сил на осуществление целей дипломатии военного времени.
— Кажется, именно вы привезли прах господина Ногами на родину?
— Вы, я вижу, прекрасно осведомлены. — Мурао пристально посмотрел на Соэду, и взгляд его стал жестче.
— Об этом сообщалось в свое время в газетах.
— Да, это верно, — согласился Мурао.
— Господин Ногами еще в студенческие годы увлекался спортом, особенно дзю-до…
— Да, у него был даже третий дан.
— Я слышал, он обладал весьма крепким здоровьем.
— Чрезмерное увлечение спортом в юности сказывается впоследствии на легких.
— Значит, Ногами умер от туберкулеза?
— Да. В сорок четвертом году. Ногами серьезно заболел. Врачи обнаружили у него туберкулез и предложили сменить климат. При такой болезни работать на износ, как работал он, было нельзя. Это угрожало уже самой жизни. Однако Ногами упорствовал. Тогда мы все, чуть не насильно, отправили его в Швейцарию.
Мурао говорил медленно, прикрыв глаза, словно припоминал подробности тех давних дней.
— И там, в Швейцарии, Ногами скончался?
— Да. Когда нас известили об этом, я поехал за его останками. В ту пору добраться до Женевы стоило большого труда.
— Вам удалось встретиться с врачами и узнать подробности?
На мгновение с лица Мурао исчезла улыбка и доброжелательное выражение сменилось почти враждебным. Но он постарался сразу же взять себя в руки, понимая, что Соэда внимательно за ним наблюдает.
— Безусловно, я расспросил их, — сказал Мурао после довольно длительной паузы. — Ногами пролежал в больнице три месяца. Как ни печально, но отправлять его в Японию в том состоянии не представлялось возможным. Тем более что у нас не нашлось бы даже необходимых лекарств, а в Швейцарии их было больше чем достаточно, — добавил Мурао, опустив глаза.
— Вы прибыли в больницу уже после кремации?
— Да, Ногами скончался за две недели до моего приезда, и его, естественно, кремировали. Прах передал мне главный врач больницы. Имени его сейчас не припомню.
Наступила пауза. Соэда некоторое время разглядывал висевшую на стене картину с изображением Фудзиямы.
— Как чувствовал себя Ногами в последние дни? — спросил он, оторвав взгляд от картины и внимательно наблюдая за Мурао.
— Мне сказали, что он был спокоен и лишь сожалел, что выбыл из строя в столь ответственный момент. Оно и понятно — Япония находилась на грани катастрофы.
— В сообщении, опубликованном в газетах, говорилось, что господин Ногами, замещая посланника, отдавал все силы осуществлению целей японской дипломатии военного времени в условиях сложной политической ситуации на Европейском континенте. Не можете ли вы более конкретно рассказать, в чем заключалась его работа?
— Н-да, — произнес Мурао, и на его лице появилась та неопределенная улыбка, какая бывает, когда человеку не хочется отвечать на вопрос. — О его конкретной работе мне, собственно, ничего не известно.
— Но ведь вы работали вместе!
— Это верно, но Ногами действовал самостоятельно, не посвящая меня в свои дела. Учтите, тогда работа отличалась от дипломатии мирных дней. Связь с Японией из-за препятствий, чинимых противником, была нерегулярной, и Ногами, как, впрочем, и всем остальным сотрудникам, приходилось подчас действовать на свой страх и риск, полагаясь исключительно на собственное разумение.
— И все же, — упорствовал Соэда, — вы работали под непосредственным руководством Ногами и в целом должны были представлять, в чем заключалась его дипломатическая деятельность. Я не спрашиваю вас о подробностях, скажите хотя бы в общих чертах.
— Затрудняюсь вам что-либо ответить, — на этот раз без обиняков сказал Мурао. — Еще не время раскрывать перед всеми нашу деятельность.
— Но ведь речь идет о событиях шестнадцатилетней давности.
— И все же не время. Ведь еще живы участники тех событий, и мы поставили бы их в крайне затруднительное положение. — Мурао вдруг прикусил язык, сообразив, что сказал лишнее. Улыбка мгновенно исчезла с его лица.
— Есть люди, которые оказались бы в затруднительном положении? — ухватился за эти слова Соэда. Возникла та самая ситуация, когда один старается поскорее захлопнуть дверь, а другой, просунув в щель ногу, не дает этого сделать. — Что это за люди? Разве им теперь еще что-то грозит? Или до сих пор существуют какие-то тайны?
Мурао вроде бы и не рассердился. Он просто поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена. Как раз в этот момент вошла секретарша.
— Время истекло, извините, — сказал Мурао, демонстративно глядя на часы.
— Господин Мурао, — остановил его Соэда. — И все же кого конкретно поставила бы в затруднительное положение публикация материалов о дипломатической деятельности, которую в то время вел Ногами?
— Если я назову имя человека, вы ведь сразу же отправитесь к нему? — насмешливо улыбаясь, спросил Мурао.
— Конечно. Если обстоятельства позволят.
— В таком случае назову, а уж вы постарайтесь сами взять у него интервью, если он, конечно, согласится.
— Постараюсь.
— Тогда обратитесь к Уинстону Черчиллю.
Соэда ошалело глядел вслед Мурао, пока тот не скрылся за дверью. Перед его глазами все еще стояла презрительная ухмылка, искривившая тонкие губы чиновника.
Соэда покидал здание министерства иностранных дел, не на шутку разозлившись.
«Каков нахал, — возмущался он. — „Обратитесь к Уинстону Черчиллю“! За дурака меня, что ли, считает! И еще эта чиновничья ухмылка».
Соэда завернул за угол. К нему подъехала Машина с флажком его газеты.
— Куда поедем? — спросил шофер.
— К парку Уэно, — на минуту задумавшись, ответил Соэда.
В газету возвращаться не хотелось. Возникло желание пройтись, побыть в одиночестве, но шоферу он об этом не сказал: в транспортном отделе машин не хватало.
— Высадите меня у Библиотечной улицы и возвращайтесь, — сказал Соэда.
Он задумчиво постоял у входа в библиотеку. Собственно, в библиотеке у него никаких дел не было. Он просто решил пройтись по этой, знакомой еще со студенческих лет улице, освободиться от неприятного чувства, которое оставила встреча с Мурао. Соэда собирался уже было двинуться вдоль улицы, как вдруг неожиданная мысль заставила его изменить свое намерение, и он вошел в библиотеку.
Получив разовый пропуск, он направился в отдел каталогов, перебрал несколько карточек, заказал список государственных служащих за тысяча девятьсот сорок четвертый год и пошел в читальный зал.
Вскоре ему принесли нужную книгу. Полистав довольно увесистый том, он нашел список сотрудников представительства Японии в нейтральной стране, где служил Кэньитиро Ногами.
В ту пору Япония имела свои представительства в Европе всего лишь в пяти странах. В интересовавшем его представительстве тогда работало только пять человек. Соэда аккуратно переписал фамилии себе в блокнот:
Посланник: Ясумаса Тэрадзима.
Первый секретарь: Кэнъитиро Ногами.
Помощник секретаря: Есио Мурао.
Стажер: Гэньитиро Кадота.
Военный атташе: подполковник Тадасукэ Ито.
Из перечисленных лиц Тэрадзима и Ногами умерли, у Мурао он был, значит, только Кадота и Ито могли пролить свет на интересовавшие его события.
«Обратитесь к Уинстону Черчиллю» — эти насмешливо брошенные слова не только разозлили Соэду, но и подстегнули его в стремлении докопаться до истины.
Выйдя из полутемного зала библиотеки, Соэда невольно зажмурился. Постояв немного, он пошел вдоль длинной, кое-где обвалившейся ограды. Постепенно он успокоился и стал обдумывать, что следует предпринять дальше. Отыскать Кадоту он сумеет через министерство иностранных дел, а вот найти бывшего военного атташе Ито явно будет нелегко.
На следующий день Соэда выяснил, что бывшего стажера Кадоты уже нет в живых.
— Кадота умер. После окончания войны он вернулся в Японию и вскоре скончался у себя на родине, в городе Сага, — сообщил Соэде сотрудник министерства иностранных дел.
Оставался военный атташе Ито, но пока что-нибудь определенное узнать о нем не удалось. Было даже неизвестно, жив ли он. Кстати, оказалось вообще не просто получить какие-либо сведения о судьбе бывших военных. Соэда выяснил только, что Ито — выходец из города Фусэ Осакской префектуры. Он связался с осакским отделением газеты и попросил навести справки в муниципалитете города Фусэ. Оттуда ответили, что никаких сведений об Ито у них нет и, где он находится в настоящее время, неизвестно. Розыски Соэды зашли в тупик; Мурао не хотел внести ясность в обстоятельства смерти Ногами; военный атташе Ито — последняя надежда — исчез в неизвестном направлении; безрезультатно окончилась и попытка навести справки через знакомого корреспондента, у которого были обширные связи среди бывших военных.
Однажды приятель Соэды обратил внимание на его озабоченный вид.
— Что с тобой? — спросил он. — Чем это ты так озабочен?
Приятель был надежный, и Соэда поведал ему обо всем, не упомянув только фамилии Ногами.
— Послушай, у меня есть идея, — сказал он. — Ты все время ограничиваешься розысками среди служащих представительства. А не попробовать ли найти кого-либо из японцев, находившихся в то время в нейтральной стране?
Однако Соэда отверг эту мысль: навряд ли с деятельностью такого правительственного органа, как дипломатическое представительство, знакомили японцев, проживавших тогда в этой стране. Тем более они ничего не могли знать о Ногами.
— Вот если бы можно было отыскать человека, близко стоявшего к представительству, — сказал Соэда.
— Есть такой человек! — воскликнул находчивый приятель.
— Кто же это?
— Корреспондент. Хотя корреспондент и не дипломатический работник, он по своей должности обязан часто бывать в представительстве, получать там информацию. Такой человек, безусловно, должен быть в курсе дела.
Разве газеты имели своих спецкоров в Европе в сорок четвертом году? — выразил сомнение Соэда.
— Был такой. И довольно известная личность.
— Кто же?
— Господин Таки. Ресей Таки.
— Неужели? — удивился Соэда.
Таки в свое время занимал пост главного редактора газеты, в которой работал Соэда. Пять лет назад он ушел в отставку и занял пост директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами.
— Пожалуй, Таки располагает нужной информацией и тебе не откажет — все же вы в некотором роде бывшие сослуживцы.
— Ты подал мне хорошую мысль, — сказал Соэда. — Постараюсь как можно скорее с ним встретиться.
Соэда лично не был знаком с Таки. К тому же он был обыкновенным репортером, а Таки в те времена — газетным асом, главным редактором! Поэтому он счел не лишним запастись подходящей рекомендацией и обратился за ней к заведующему справочным отделом, который прежде работал в непосредственном контакте с Таки. Тот написал рекомендательное письмо прямо на обороте своей визитной карточки и посоветовал пойти к Таки на службу — в Дом зарубежной культуры, где Таки бывал ежедневно.
Дом зарубежной культуры находился в тихом районе Токио, поблизости от посольств и консульств иностранных государств. Вымощенная камнем дорога, повторяя мягкие очертания холмов, постепенно поднималась вверх. Большие участки были обнесены увитыми вьющимися растениями оградами, за которыми среди деревьев виднелись европейского типа дома с развевающимися на них иностранными флагами. Экзотическое зрелище!
Дом зарубежной культуры был обставлен тоже на европейский лад. Сюда приезжали в основном иностранцы, причем, как правило, высокопоставленные. Прежде это здание принадлежало одному из старых концернов дзайбацу [7].
Соэда толкнул вертящуюся дверь и вошел в приемную, полную посетителей. Ему пришлось подождать, пока один из служащих наконец подошел к нему.
— Чем могу быть вам полезен? — спросил он.
— Мне хотелось бы встретиться с господином Таки, — сказал Соэда, протягивая ему визитные карточки — свою и начальника справочного отдела.
— Прошу вас пройти в холл, наверх, — сказал служащий, предварительно позвонив куда-то по телефону.
Соэда поднялся на второй этаж. Внизу за окном виднелся ухоженный японский сад с большими, удивительной красоты декоративными камнями. По-видимому, прежний владелец дома приобрел их за большие деньги.
В холле находились одни иностранцы.
Таки заставил себя ждать не менее получаса. Он появился, когда у Соэды от нечего делать возникло странное желание поскользить по гладкому мраморному полу холла.
Таки был высокого роста и крепкого телосложения. Его лицо прорезали глубокие морщины, волосы с проседью были аккуратно зачесаны. Весь его облик, дополненный очками без оправы, напоминал скорее иностранца, нежели японца. В общем, внешность господина Таки была столь внушительной, что смутила Соэду.
Он держится с таким достоинством, что, пожалуй, ни в чем не уступит иностранцам, среди которых вращается, подумал Соэда.
— Таки, — представился директор-распорядитель, беря визитную карточку Соэды. — Прошу вас. — Он указал на кресло исполненным достоинства жестом. — Чем могу быть вам полезен? — спросил он, минуя всякие церемонии. Кстати, в этом тоже проявился подход к делу, характерный для иностранцев.
— Хотел бы спросить вас о некоторых событиях, имевших место в пору вашего пребывания в Женеве, — сказал Соэда, глядя Таки прямо в глаза.
— Неужели вас интересует такая давняя история? — Вокруг глаз Таки за сверкающими стеклами очков собрались добродушные морщинки.
— Меня интересует первый секретарь представительства Кэнъитиро Ногами, который, как известно всем, в сорок четвертом году скончался в женевской больнице.
Соэде показалось, что глаза Таки за очками без оправы холодно блеснули — холодно и настороженно.
Он не спешил с ответом. Его рука медленно потянулась к карману, из которого он вынул сигару.
— Вы ведь находились в то время там и были знакомы с Ногами?
Таки слегка наклонил голову и, щелкнув зажигалкой, закурил.
— Фамилию Ногами слышал, но непосредственно с ним знаком не был, — сказал он наконец, выпустив струйку дыма.
— Но вы, вероятно, знали о том, что Ногами скончался в швейцарской больнице?
— Да, я слышал об этом.
— Что вы можете сказать о последних днях Ногами? Он, кажется, очень много работал и заболел от переутомления?
— Видимо, так.
— Будучи специальным корреспондентом, вы были достаточно информированы о внешней политике Японии в то время. Ногами, который вынужден был замещать уехавшего по болезни в Японию посланника, приходилось нелегко. Ведь он должен был проводить внешнюю политику Японии, находясь между двумя лагерями: союзными державами и странами оси.
— Совершенно верно. Он умер как раз в самое тяжелое время — за год до окончания войны. — В голосе Таки звучало едва скрываемое безразличие.
— Чем занимался господин Ногами в последние дни перед своей кончиной?
— Не знаю, — поспешно ответил Таки, — да и не должен был знать. Я был спецкором, в мои обязанности входила исключительно информация о ходе войны, которую я передавал газете через нейтральную страну. Меня абсолютно не интересовали последние дни одного из дипломатов, да и в представительстве никто меня не информировал об этом.
Соэда понял, что здесь, как и при встрече с Мурао, он натолкнулся на глухую стену, от которой все его вопросы отскакивают, словно горошины. Таки сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и глядел на Соэду так, будто едва удостаивал его своим присутствием.
С первой минуты встречи Соэде стало ясно, что все его надежды развеялись в прах. А он-то думал, что бывший сослуживец, старший по положению, с пониманием отнесется к корреспонденту той же газеты, где работал и он.
На деле же Таки отнесся к нему, мягко говоря, безразлично. Мало того, Таки не проявил никакого желания хоть в чем-то ему помочь. Теперь Соэда даже сожалел, что пошел на свидание с этим человеком, и сунул вытащенный было блокнот в карман.
— Извините за беспокойство, — сказал он таким тоном, каким корреспондент обычно благодарит за официальное интервью.
— Послушай, — вдруг обратился к нему Таки, вставая, — для чего тебе это нужно? Затеял статью написать? — В голосе Таки появились мягкие нотки.
Соэда хотел ответить, что это его не касается, но потом решил повести себя, как Таки: по-чиновничьи — вежливо, но холодно.
— Хочу собрать и исследовать материал, а если он окажется интересным — опубликовать.
— Но что именно? — спросил Таки, внимательно глядя на Соэду.
— Что-нибудь вроде ретроспективного взгляда на внешнюю политику Японии военных лет.
Таки сжал сигару зубами и закрыл глаза. На короткий момент Соэде показалось, что он увидел перед собой своего главного редактора газеты.
— Извини, но это пустая затея.
— Почему?
— Во-первых, неинтересно. Во-вторых, в наши дни не имеет значения. Получится никому не нужный, покрытый плесенью опус.
Соэда не на шутку рассердился. Если бы перед ним сидел не Таки, не старший по возрасту коллега, он, пожалуй, полез бы на него с кулаками.
— Ваше мнение я приму во внимание, — холодно сказал Соэда и резко поднялся.
Осторожно ступая по начищенному до блеска полу, Соэда вышел на улицу и сел в ожидавшую его машину. Он едва сдерживал охватившее его негодование. Таки вел себя благопристойно, но отчужденно. Именно такой благопристойностью и отчужденностью веяло от особняков иностранных посольств, мимо которых Соэда сейчас проезжал. Даже не верилось, что Таки когда-то был главным редактором их газеты. Если бы Соэда заранее знал, что встретиться с холодным чиновником, он отнесся бы к этому спокойнее. Но ведь он рассчитывал на понимание. И так ошибся!
В машине Соэде вдруг пришло в голову, что и Мурао, и Таки, словно сговорившись, ничего не хотели рассказывать о смерти Ногами. Мурао отделался шуткой, так больно уколовшей Соэду, а Таки, по существу, отказался с ним разговаривать, причем сделал это с ледяной вежливостью.
Почему они оба так старательно избегают разговора о смерти Ногами? Соэда вдруг с особой силой почувствовал необходимость докопаться по истины.
Соэда позвонил Кумико. Трубку взяла ее мать.
— Что-то вы давно у нас не появлялись, — сказала она. — Я уже начала беспокоиться, не случилось ли чего.
— Много работы в газете. А Кумико дома?
— К сожалению, нет. Ее пригласили в гости. Сказала, что вернется не поздно. У вас к ней что-нибудь срочное?
— Нет, просто хотел узнать, как у нее дела.
— Может быть, заглянете к нам вечером? К тому времени и Кумико возвратится.
— Спасибо, — поблагодарил Соэда. Он действительно рад был бы повидать Кумико. Теперь, когда он окончательно решил узнать все связанное со смертью ее отца, ему особенно хотелось почаще с ней встречаться, хотя он и понимал, что ничего нового она об отце не скажет.
Когда он подъехал к дому Ногами, уже было темно. У дверей его встретила Такако.
— Входите, я вас давно поджидаю, — приветливо сказала она, провожая его в дом.
Соэда снял ботинки и вошел в гостиную.
— К сожалению, Кумико еще не пришла, — сказала Такако, ставя на столик чайные чашки.
Соэда уже бывал в этом доме, но вечером пришел впервые, и, поскольку Кумико все еще не было, чувствовал себя неловко.
— Располагайтесь поудобней, думаю, она скоро придет, — сказала Такако, догадавшись о его состоянии.
— Откровенно говоря, я сегодня нарушил ваш покой не только из-за Кумико. У меня и к вам есть дело, — сказал Соэда, отхлебнув из чашки.
— Интересно, что это за дело? — улыбаясь, спросила Такако, ставя чашку перед собой.
— Может быть, моя просьба покажется вам странной, но мне хотелось бы взглянуть на почерк вашего мужа. С тех пор как я узнал об открытии Сэцуко в Наре, мне это не дает покоя…
— Пожалуйста, — с готовностью сказала Такако. — Муж любил писать кистью. Обычно он клал красный коврик, расстилал на нем бумагу и писал, а я растирала тушь.
Она вышла из гостиной и вскоре вернулась, неся свернутую в трубку бумагу.
— Вот, это написано еще не так красиво, но тоже выразительно, — сказала она, осторожно расстилая перед Соэдой полоски бумаги. Тщательность и осторожность, с которой она это делала, свидетельствовали о почтительных чувствах, какие она испытывала к покойному мужу. Она радовалась лишней возможности прикоснуться к тому, что составляло частичку ее воспоминаний о дорогом человеке.
Соэда взглянул на исписанные листки. В самом деле, своеобразный почерк, ни с каким другим не спутаешь, подумал он.
Каллиграфия была любимым увлечением мужа, — сказала Такако. — Вам, кажется, не понравилось?
— Нет, что вы! Просто необычна форма иероглифов. Чем-то они привлекают, но в то же время не вызывают чувства сопереживания, что ли, — уж слишком четко они выведены.
— Вины мужа здесь нет. Просто он следовал образцам китайского каллиграфа. Муж не раз говорил, что ему нравится подражать этому каллиграфу, в его иероглифах, мол, отражается суть религии дзэн. Я же, сколько ни глядела, ничего такого в них не находила, за что меня муж даже поругивал… Но объясните все же, господин Соэда, почему вы принимаете близко к сердцу все, что касается моего мужа? — спросила Такако.
— В конце войны ему пришлось усиленно работать на дипломатическом поприще в нейтральной стране. А меня это интересует. Если бы он в полном здравии вернулся на родину, представляете, как много интересного он мог бы рассказать.
— Верно. А знаете, муж очень любил посещать древние наши храмы. Да и к литературе у него было влечение. Он рассказывал, что в юности принимал участие в издании студенческого журнала. Как видите, и перо и кисть были ему не чужды, и если бы он вернулся в Японию, возможно, и описал бы свою жизнь за границей.
— Уверен, что была бы интереснейшая книга. И очень нужная! — подхватил Соэда.
В самом деле, до сих пор не опубликовано ни одной книги о деятельности японских дипломатов накануне поражения, которую написал бы очевидец, находившийся в тот период в нейтральной стране, подумал Соэда.
— Судьба вашего мужа, — продолжал он, — натолкнула меня на мысль попытаться изучить деятельность японских дипломатов в конце войны. Мне кажется, что их работа заслуживает внимания.
Отчего же и Мурао, и Таки всячески старались избегать разговора о деятельности Ногами, думал Соэда. Стоило мне завести о нем разговор, как лица их каменели. Вот передо мной сидит его вдова, мы говорим о ее муже, но лицо у нее какое-то просветленное. Наверно, это различие в выражении лиц проистекает из того, что те двое знают всю правду о смерти Ногами, а Такако остается в неведении.
— Странно, Кумико все еще нет — забеспокоилась Такако, глядя на часы. — Вы уж извините нас, ведь вы специально приехали с ней повидаться.
— Ничего страшного — сказал Соэда. — С Кумико я смогу встретиться в другой раз, а вас позвольте поблагодарить за доставленное удовольствие увидеть каллиграфию вашего мужа.
Когда-нибудь я обязательно доберусь до истины, думал Соэда, но об этом пока ничего не надо говорить Такако. Что-то со смертью Ногами не так, что-то не так…
— Конечно, у вас с Кумико будет еще немало возможностей повидаться. Кстати, господин Соэда, любите ли вы театр?
— Какой?
— Например, Кабуки. Нам прислали два билета. Может быть, пойдете с Кумико послезавтра вечером?
Мать проявляет естественную заботу о дочери, решил Соэда. Такако и впрямь, думая о будущем дочери, была довольна таким женихом, как Соэда.
— Дня два назад эти билеты неожиданно прислали из министерства иностранных дел. До сих пор ничего подобного не случалось, и я очень удивилась, получив билеты. А Кумико обрадовалась и настаивает, чтобы я пошла. Но я не особенно люблю Кабуки и хотела бы предложить вам пойти с Кумико.
— Благодарю вас, — ответил Соэда и, слегка помедлив, спросил: — Вы сказали, что билеты в театр вам прислали впервые?
— Да.
— А не помните ли фамилию того, кто послал вам эти билеты?
— На конверте стояла фамилия, но человек этот мне незнаком. По-видимому, кто-то из бывших подчиненных мужа. Время от времени какие-то люди вдруг оказывают нам знаки внимания. Когда я интересуюсь, кто они такие, мне отвечают, что, мол, мой муж в свое время оказал им услугу. Вот я и думаю, что все они бывшие сослуживцы мужа.
— Извините за нескромный вопрос: как зовут господина, приславшего вам билеты?
— Одну минуту. — Такако вышла в другую комнату и вскоре вернулась с конвертом. — Вот. — Она протянула конверт Соэде.
Соэда взглянул на конверт. На нем красивым почерком было выведено: «Министерство иностранных дел. Сабуро Иноуэ».
— А письма не было? — спросил Соэда.
— Нет, в конверте были только билеты.
— Странно, в таких случаях полагается написать хотя бы несколько слов.
— А то вдруг кто-то присылает ценный подарок и даже обратного адреса не пишет. По-видимому, и имени и адреса не сообщают из скромности, а может, не хотят обременять меня необходимостью писать благодарственные письма.
Довольно странный способ дарить подарки, подумал Соэда. Не исключено, конечно, что это делают бывшие Подчиненные Ногами, кому последний в свое время оказывал услуги, но вряд ли можно усматривать скромность в нежелании написать хотя бы короткое письмо при этом. Впрочем, всякое бывает.
Тем не менее эти два билета в театр заинтересовали Соэду.
— Благодарю вас за приглашение, но позвольте мне им не воспользоваться.
— Почему же? — Такако удивленно взглянула на Соэду.
— Думаю, приславший вам билеты надеется, что именно вы и Кумико пойдете в театр. Это будет воспринято им как благодарность за оказанный вам знак внимания.
— Может быть, вы правы, — сказала Такако после некоторого раздумья. — Пожалуй, я схожу в театр с Кумико.
— Вот и прекрасно, а я в любое время смогу достать себе билет, если понадобиться вас сопровождать. Разрешите взглянуть на билеты. Так, партер, сектор пятый, места двадцать четвертое и двадцать пятое… Хорошие места, почти в самой середине.
— Что же это случилось с Кумико, почему ее до сих пор нет? — снова забеспокоилась Такако. Она виновато поглядела на Соэду, словно извиняясь за то, что заставила его напрасно дожидаться дочь.
Как раз в этот момент раздался телефонный звонок. Звонила Кумико.
— Откуда ты? — спросила Такако. — От Сэцуко? Но ты могла бы пораньше сообщить об этом. У нас в гостях Соэда, он тебя весь вечер ждет… Хорошо, хорошо, сейчас передам трубку.
— Извините, господин Соэда, — послышался приглушенный голос Кумико. — Меня пригласил на ужин муж Сэцуко.
— Ничего страшного. Я ведь пришел к вам без предупреждения. Да и время позднее, мне пора уходить. Передайте сердечный привет госпоже Сэцуко.
— Обязательно, до свидания.
В тот вечер Соэда пораньше закончил работу в газете и отправился в театр. Ему с трудом удалось достать билет в последнем ряду поблизости от бокового выхода. Но зато отсюда хорошо были видны места, на которых сидели Такако и Кумико. На Кумико был элегантный красный костюм, который очень ей шел. Такако была одета в темной расцветки хаори[8]. Он лишь жалел, что в этот вечер не может к ним подойти и, напротив, будет вынужден всячески избегать встреч с ними.
Со своего места Соэда мог видеть всех зрителей первого яруса. Когда занавес поднялся, все, естественно, повернули головы к сцене. Со своего наблюдательного пункта Соэда рассчитывал заметить, что кто-то из зрителей вместо сцены станет глядеть на Кумико и Такако.
Накануне он потратил целый день на изучение списка сотрудников министерства иностранных дел, но не обнаружил в нем никого по имени Сабуро Иноуэ. Поинтересовался о нем и у знакомых корреспондентов, связанных с министерством, но никто из них тоже не знал такого. Соэду это нисколько не удивило, этого он и ожидал. Он рассчитывал, что кто-нибудь наверняка будет наблюдать за Кумико и Такако, и даже не исключено, что заговорит с ними. Поэтому он должен быть начеку и смотреть в оба.
Однако пока никто в их сторону не глядел. Правда, со своего места Соэда не видел всех зрителей, особенно сидевших в задних рядах и над ним.
Первое действие окончилось без происшествий. Кумико и Такако с увлечением следили за развитием сюжета, время от времени заглядывая в программу и о чем-то перешептываясь. Пьеса, по-видимому, им нравилась.
Последовал десятиминутный перерыв. Большая часть зрителей покинула свои места и вышла в фойе. Кумико и Такако тоже встали и направились к боковому выходу, где сидел Соэда. Он поспешно поднялся с места и юркнул в дверь.
Такако и Кумико уселись в фойе на диван и весь перерыв просидели там. Соэда следил за ними издали, но никто из проходивших мимо к ним не подходил и не заговаривал с ними. Соэда равнодушно разглядывал публику. Посетители театра Кабуки всегда создают в нем своеобразный колорит. Вот прошла группа девушек в ярких кимоно с длинными рукавами, вот вслед за ними идут какие-то важные гости в сопровождении изысканно одетых гейш. Некоторые пришли в театр всей семьей, в отделении стояла группа людей с красивыми лентами через плечо — должно быть, служащие фирм, получившие от начальства билеты в благодарность за службу…
Прозвенел звонок, перерыв кончился, и все вновь заняли свои места в зале.
Подходило к концу второе действие. Соэда то обводил взглядом ярусы, то снова смотрел на красный костюм Кумико и темное хаори Такако, и, разумеется, у него не хватало времени на то, чтобы следить за развитием событий на сцене.
Но может быть, человек которого он ищет, сидит как раз над ним, во втором или третьем ярусе? Соэда тут же хотел вскочить и мчаться наверх, но спохватился: во время действия его бы туда все равно не пустили.
Окончилось второе действие, а Соэде так ничего и не удалось заметить. Ему вновь пришлось спрятаться, чтоб Такако и Кумико его не заметили. На этот раз мать и дочь пошли в буфет выпить чаю. Соэда с удовольствием последовал бы за ними, но подавил в себе это желание и, остановившись у входа в буфет, наблюдал за ними издали. Фойе снова заполнилось разодетыми женщинами, напыщенными франтоватыми мужчинами, служащими, пришедшими коллективно смотреть спектакль.
Соэда закурил и присел на диван, откуда можно было наблюдать за буфетом.
Спустя минут пять в дверях появилась Кумико, и Соэда едва успел спрятаться.
— Вот так встреча, — неожиданно услышал он чей-то голос за спиной.
Соэда обернулся. Рядом стоял знакомый сотрудник, и ему ничего не оставалось, как ответить на приветствие сослуживца.
К несчастью, знакомый был из болтливых. Соэда часто отвечал ему невпопад, так как одновременно старался не упустить из виду красный костюм Кумико и хаори ее матери. Внезапно они куда-то исчезли. Торопливо простившись со знакомым, Соэда кинулся их разыскивать, но женщины как сквозь землю провалились. В смятении он поспешил в зал, но их места были свободны. Не было их и среди публики в фойе.
Соэда прошел в коридор и вдруг остановился как вкопанный: в конце коридора стояла Кумико, рядом с ней — Такако, но был с ними еще кто-то третий, с кем они беседовали. Соэда вгляделся… и узнал Мурао.
Соэда переменил позицию и спрятался за большой красной колонной. Мурао был оживлен, он, видимо, рассказывал женщинам что-то веселое. Куда девалась его холодная усмешка, которая не сходила с его лица во время встречи с Соэдой! А собственно, как же иначе он мог себя вести с близкими Ногами, у которого он некогда был в подчинении и чей прах привез в Японию. Вероятно, Мурао один пришел в театр. А может быть, не один.
Такако однажды сказала Соэде, что давно не виделась с Мурао. Выходит, они встретились впервые за последние годы. Насколько Соэда мог заключить, Такако была рада этой неожиданной встрече. Кумико скромно стояла рядом с матерью и с приветливой улыбкой слушала Мурао.
Прозвенел звонок, и Мурао вежливо поклонился женщинам.
Коридор быстро пустел, и Соэда поспешил ретироваться: женщины, простившись с Мурао, шли в его сторону. На их лицах еще не угасли улыбки от радостной встречи со старым другом отца и мужа.
Началось последнее действие. Соэда продолжал то внимательно глядеть в сторону Кумико, то обводить взглядом зал, однако его ожидания были напрасны — ничего не произошло.
Случайно ли Мурао оказался в театре, думал Соэда, и не он ли прислал билеты, подписавшись другим именем? Навряд ли. Уж кто-кто, а Мурао поставил бы свою подпись. И связывать эти билеты с его появлением в театре было бы несколько опрометчиво. Кстати, его нигде не было видно. Наверно, он сидел все-таки где-то наверху.
Соэда осторожно встал и, хотя во время действия хождение запрещалось, вышел, затем поднялся на второй ярус и потихоньку отворил дверь центрального входа. Отсюда прекрасно просматривался весь ярус. Соэда прислонился к двери и обвел взглядом зал. Все зрители, увлеченные пьесой, смотрели только на сцену.
Наконец он нашел Мурао, занимавшего место в первом ряду. Слева от него сидела молодая женщина, которая время от времени переговаривалась с соседом, невидимому с мужем, справа сидела гейша, держа за руку своего спутника. Они, несомненно, никакого отношения к Мурао не имели. Значит, в театр он пришел один.
К Соэде подошла женщина в униформе и попросила его сесть.
— Я разыскиваю одного человека, разрешите побыть здесь еще немного, — извинился Соэда.
Женщина посветила фонариком и сказала:
— Простите, но во время действия вставать со своих мест запрещается.
Соэде пришлось покинуть свой наблюдательный пункт. Возвращаться в зал не хотелось, и он спустился в фойе. Спектакль должен был окончиться минут через десять-пятнадцать, тогда ему некоторое время еще придется понаблюдать за Кумико и ее матерью, а пока он решил отдохнуть. Соэда закурил, разглядывая висевшие на стене фотографии известных актеров.
Хотя население Токио возросло и город раздался вширь, в этой части района Сэтагая кое-где еще сохранились сады и небольшие поля, а в одном месте темнела густая роща, рядом с которой пролегало шоссе, соединявшее Рокакоэн и Сосигаяокура — две станции, расположенные на разных железнодорожных линиях.
Тринадцатого октября около восьми часов утра местный крестьянин обнаружил здесь труп мужчины. Труп лежал ничком на тропинке, примерно в пятистах метрах от шоссейной дороги. На нем было черное недорогое пальто. В коротко постриженных волосах проглядывала седина. Смерть наступила от удушения. По-видимому, его задушили пеньковым шнурком, оставившим на шее довольно глубокий след.
Сотрудники следственного отдела полицейского управления, обследовав труп, пришли к выводу, что смерть наступила часов десять назад, то есть между девятью и десятью вечера двенадцатого октября. Убитому на вид было лет пятьдесят. Роста он был выше среднего, одежда на нем выглядела довольно поношенной, сорочка несвежая, галстук залоснившийся. Судя по всему, человек этот не имел особого достатка.
Во внутреннем кармане пиджака у него нашли бумажник с тринадцатью тысячами иен. Значит, версия об убийстве с целью ограбления отпадала. Было выдвинуто предположение, что его убили из мести.
Тщательный осмотр одежды для того, чтобы установить имя убитого, ничего не дал; по всей вероятности, она была сшита не на заказ, а куплена в магазине готового платья, причем, судя по устаревшему покрою, лет десять назад. У убитого не нашли ни визитных карточек, ни каких-либо других документов.
Вскрытие подтвердило предварительное заключение: убийство произошло за десять-одиннадцать часов до обнаружения трупа. В полицейском управлении была создана группа розыска, которая сразу же приступила к делу.
Место, где нашли труп, окружали небольшие поля и мелколесье. Тут было безлюдно и в вечернее время редко встречались прохожие.
По шоссе, правда, непрерывно проезжали машины, но тропинка на меже, где лежал убитый, находилась от шоссе на значительном расстоянии, кроме того, поле зрения резко ограничивали заросли мелкого леса. Отсюда можно было предположить, что очевидцев убийства быть не могло.
Группа розыска прежде всего приступила к выяснению личности убитого. С этой целью полицейское управление обратилось за помощью к органам информации. Бывает, правда, что газеты в погоне за сенсацией становятся помехой для расследования, но иногда, как это произошло в данном случае, они оказывают существенную помощь.
Сообщение было помещено в вечерних выпусках, и на следующее утро это уже дало результаты. Владелец небольшой гостиницы у станции Синагава, Кэндзабуро Цуцуй, сообщил полиции, что описание убитого, опубликованное в газетах, совпадает с внешностью постояльца его гостиницы. Цуцуи пригласили в морг, где он опознал убитого. По словам Цуцуи, убитый снял комнату в гостинице за день до убийства, то есть одиннадцатого октября, и провел там одну ночь.
Был сразу же проверен регистрационный бланк, заполненный самим постояльцем. Там значилось: «Префектура Нара, город Корияма, владелец галантерейного магазина Тадасукэ Ито, 51 год».
Итак, личность убитого была установлена. Окрыленная первым успехом, группа розыска немедленно связалась с полицейским отделением города Корияма.
Спустя час оттуда сообщили, что в Корияме действительно проживает владелец галантерейного магазина Тадасукэ Ито, пятидесяти одного года, вдовец. Вместе с ним живут его приемный сын с женой. Они заявили, что Тадасукэ Ито вечером десятого октября неожиданно выехал в Токио, сказав, что ему «надо повидаться в Токио с одним человеком».
Затем группа розыска попросила отделение в Корияме выяснить личность приемного сына и его жены, а также опросить друзей и знакомых убитого, если такие найдутся. На следующий день газеты напечатали сообщение полиции, что личность убитого установлена.
В тот день Соэда проснулся позже обычного и еще в постели начал просматривать, утренние газеты. Вечер накануне он провел в театре. Посещение театра его разочаровало, но, с другой стороны, успокоило. И все же остался неприятный осадок: нехорошо, что он действовал втайне от Кумико и ее матери. Потом он хотел было рассказать им, ради чего приходил в театр, но так и не решился.
Он принялся за газету, и прежде всего за политические статьи. Потом стал просматривать другие колонки и наткнулся на заголовок: «Личность убитого в Сэтагая установлена».
Сообщение об убийстве он прочитал еще вчера вечером, но оно не привлекло его внимания, и сейчас он лишь подумал: ага, значит, личность убитого установлена.
Он собрался уже было встать с постели, как вдруг подумал, что где-то уже встречал имя убитого: «Тадасукэ Ито», — повторил он про себя.
По работе Соэде приходилось встречаться с множеством людей, и вряд ли стойло запоминать их имена. Должно быть, это имя ему встретилось на какой-либо визитной карточке, решил Соэда и отправился в ванную. Однако почему оно продолжает вертеться у него в голове? Это начинало его уже злить.
Соэда умылся и, вытирая лицо, вдруг вспомнил. Ну конечно же! Тадасукэ Ито — подполковник, бывший военный атташе в той стране, где первым секретарем был Ногами! Он чуть не вскрикнул, обрадовавшись своей находке.
Соэда выехал к месту преступления на машине. Был ясный осенний день. Белая лента шоссе пересекла участок, заросший мелколесьем, чуть поодаль остались небольшие поля и отдельные крестьянские домики.
Соэде сразу же показали место, где произошло убийство. Это было в полукилометре от дороги, поблизости от парка Рока.
Начиналась золотая осень, и листья на деревьях кое-где уже отливали багрянцем.
Соэда задумался. С какой стороны сюда явился Тадасукэ Ито? Он мог либо выйти на станции Рокакоэн и сесть в автобус, либо добраться сюда пешком с противоположной стороны, от станции Сосигаяокура. Это в том случае, если он пользовался электричкой. Но ведь он мог приехать и на машине.
Далее вставал вопрос: почему его убили именно тут? То ли это было задумано заранее, то ли произошло случайно в этом безлюдном месте?
Если он приехал сюда специально, значит, хотел кого-то навестить. Не исключено, что и преступник жил здесь поблизости. Преступление было совершено вечером. Соэда остановился и попытался представить себе место преступления в вечерние часы: темно и безлюдно… Едва ли Ито по своей воле согласился бы прийти в это мрачное место вместе с преступником. Трудно также поверить, что его завлекли сюда силой. Остается одно: как убийцу, так и Ито привели сюда какие-то их общие связи.
Не исключена и другая версия: Ито убили не здесь, а сюда труп привезли на машине и тащили его от шоссе на руках, так как тропинка, идущая от шоссе, не проезжая.
Соэда склонялся к второй версии: ведь ночью тут можно было совершенно незаметно бросить труп.
Соэда вернулся на шоссе, к машине.
— Куда теперь? — спросил шофер.
— В Синагаву, — ответил Соэда.
Глядя в окно на дорогу, Соэда невольно подумал о том, что, может быть, именно этим путем ехал сюда Тадасукэ Ито.
«Цуцуия» оказалась небольшой дешевой гостиницей, стояла она неподалеку от станции, в глухом, мало приметном переулке.
Владелец гостиницы — худощавый мужчина лет пятидесяти в дешевом джемпере — вежливо поздоровался с Соэдой.
В гостинице неожиданно оказался довольно большой холл, куда хозяин и провел Соэду. Полная служанка принесла чай и тут же вышла.
Хозяин выслушал просьбу Соэды.
— Ко мне уже несколько раз приходили из полиции, расспрашивали о постояльце, — натянуто улыбаясь, сказал он.
— Сколько дней жил у вас господин Ито? — спросил Соэда.
— Два дня.
— А вы не заметили чего-нибудь необычного в его поведении?
— Нет. Он лишь часто повторял, что ему надо повидать в Токио одного человека. Для этого, мол, он и приехал сюда. Накануне ушел из гостиницы утром и возвратился только к вечеру.
— Вы не знаете, кого он разыскивал?
— Нет, у нас не принято расспрашивать постояльцев. Да мы его почти и не видели. В первый день он вернулся в гостиницу около десяти вечера. Вид у него был очень усталый.
— А куда он ездил?
— Говорил, что был в Аояме.
— В Аояме? — Соэда сделал пометку в блокноте. — Только там? Ведь его не было до позднего вечера.
— В первый вечер он вернулся расстроенный, сказал, что завтра выйдет пораньше, иначе нужный ему человек уйдет на службу.
Это была новая деталь. Значит, тот, кого хотел повидать Ито, где-то служит.
— Вы случайно не поинтересовались, где он живет? — спросил Соэда.
— Нет. Правда, господин Ито спрашивал прислугу, как лучше доехать до Дэнэнтефу, но это ведь не значит, что тот человек обязательно живет в этом районе.
Итак, Аояма и Дэнэнтефу!
Кто же интересовал Ито в Аояме и Дэнэнтефу? Кто тот служащий? Было над чем поломать голову.
Соэда взял двухдневный отпуск.
Экспресс отправлялся из Токио в Осаку в двадцать два часа. Перед отъездом Соэда вновь посетил место происшествия в Сэтагая. Было семь часов вечера.
Он специально приехал вечером, чтобы посмотреть, как выглядит это место в часы, когда примерно было совершено убийство. Соэда оставил машину на шоссе и пошел по узкой тропинке к роще.
Как он и предполагал, все здесь казалось иным, чем в дневное время: роща черной полосой нависала над равниной, вокруг были поля, и лишь кое-где вдалеке мерцали огоньки. Вечером расстояние до ближайших домов казалось значительно большим.
Вряд ли кто решился бы в одиночку идти по этой тропинке в темноте. Тем более сомнительно, что Ито, приехавший в чужой город, сам пришел сюда в такие часы. Место было безлюдное, а в крестьянских домах, где рано закрывают ставни, едва ли кто-нибудь услышал бы даже громкие крики о помощи. Да, без особой причины Ито никогда не пришел бы сюда по своей воле, подумал Соэда.
Экспресс прибыл в Осаку чуть раньше девяти, и Соэда сразу же пересел на электричку, идущую в Нару. Он давно не был в западной части Японии и с удовольствием глядел на поля со снопами сжатого риса. Осень уже вступила в свои права. Во всей красе стояли багряные клены.
Соэда сделал пересадку на станции Сайдайдзи и вскоре прибыл в Корияму. Со станции он пошел к торговым рядам. Мимо промчались на Нару несколько экскурсионных автобусов. Как хорошо было бы отправиться с ними, подумал Соэда, представив себе это путешествие.
Дом с вывеской «Магазин Ито» представлял собой небольшую галантерейную лавку, которую, судя по всему, покупатели не особенно жаловали своим посещением. У окна сидела молодая женщина лет тридцати, с бледным, нездоровым лицом и бездумно глядела на дорогу. Соэда сразу догадался, что это жена приемного сына Ито.
Когда он вручил ей свою визитную карточку и изложил цель визита, у женщины от удивления округлились глаза.
— Неужто из самого Токио приехали?
Она никак не могла поверить, что корреспондент газеты специально прибыл из столицы сюда, в захолустный городишко, только для того, чтобы с ней побеседовать.
— Навряд ли я смогу рассказать что-нибудь интересующее вас. Лучше бы вам поговорить с мужем, но он сразу же выехал в Токио, как только его известили о смерти отца, — ответила женщина на вопрос Соэды. — Я уже говорила тем, из полиции, что отец был в тот день чем-то взволнован и очень спешил. Только и сказал, что ему нужно повидаться в Токио с одним человеком. Мы спросили: кто этот человек? Он ответил, что один его знакомый, больше, сказал, ничего пока не могу говорить. Вот вернусь, тогда все узнаете. Отец наш добрый человек, но он ведь бывший военный и потому страшно упрямый.
— Он внезапно решил ехать в столицу?
— Да, сразу поднялся, словно птица, и полетел.
— Не приходит ли вам в голову, что заставило его вдруг отправиться в Токио?
Женщина задумалась.
— Право, не знаю, что сказать… Дня за два до отъезда он побывал в соседних храмах.
— В храмах, говорите?
— Да. Отец вообще любил посещать храмы вокруг Нары и время от времени обходил их один за другим. А в последние дни он бывал там особенно часто. Накануне отъезда он вернулся из Нары поздно вечером, заперся у себя в комнате и долго не показывался. Потом вышел и говорит: еду в Токио!
— Какие храмы он посещал?
— Разные, ему особенно по душе были древние храмы, а какие — точно назвать не могу.
— Вы сказали, будто господин Ито был военным. Вы знали, что он служил за границей?
— Слышала, но отец не любил рассказывать о своем прошлом. Мы ведь не кровные родственники ему. Мужа он взял в приемыши, а я и вообще десятая вода на киселе. Чего уж ему было говорить нам про свою службу, а нам тоже вроде бы неудобно расспрашивать.
— Так-так, понятно, — протянул Соэда, обдумывая слова женщины.
На чашке с чаем, к которой он даже не притронулся, отражались тусклые лучи осеннего солнца.
— А вы сами не догадываетесь, кто мог совершить это убийство?
— Люди из полиции тоже не раз меня об этом спрашивали, — ответила женщина. — Только ничего я сказать не могу. Отец был очень добрый человек, и даже не верится, что к нему могли питать злобу. И смерть его для нас как гром среди ясного неба.
Соэда поехал на такси к храму Тоседайдзи. Дорога была пустынной. Безлюдны были и тропинки, уходившие в глубь леса. Соэда вышел из машины. У входа в храм стоял киоск, где можно было приобрести сувениры и цветные открытки. Соэда заглянул в киоск, но там никого не оказалось. Видимо, посетителей было мало, и привратник куда-то отлучился.
В поисках привратника Соэда направился к главному храму. В окруженном деревьями внутреннем дворе царила тишина. Красные колонны расположенного рядом храма проповедей мягко отражали лучи осеннего солнца. На каменных ступенях сидел юноша, по-видимому начинающий художник, и делал зарисовки.
Соэда в задумчивости обошел весь внутренний двор, тишину которого время от времени нарушал грохот проходящих электричек. Мысли Соэды вернулись к Тадасукэ Ито. К кому он поехал в Токио? Где служит тот, кто живет в районе, названном ему владельцем гостиницы в Синагаве?
Ито ничего не сказал своим о причине, побудившей его поехать в столицу. Женщина сообщила, что он поехал в Токио после того, как двумя днями раньше побывал в нарских храмах. Есть ли тут какая-либо связь? Соэде казалось, что есть. Может быть, в Наре Ито кого-то встретил? Не исключено, что с этим человеком он решил встретиться вновь и потому отправился в Токио. Кто бы это мог быть?
Соэда вернулся к киоску. Старик привратник был уже там.
Соэда приобрел у него несколько цветных открыток.
— Простите за нескромность, — сказал Соэда, оглядывая киоск и не видя книги посетителей. — Уж раз я приехал сюда, позвольте мне расписаться в книге посетителей.
— Пожалуйста. — Старик вытащил откуда-то из-за спины толстую книгу и подал ее Соэде.
Соэда полистал несколько страниц, нашел фамилию Сэцуко Асимуры. Его охватило такое чувство, будто он повидался с ней самой.
Сдерживая волнение, Соэда снова стал листать книгу в надежде встретить фамилию Коити Танаки, о которой говорила Сэцуко. Но такой фамилии нигде не было. Тогда, не обращая внимания на удивленный взгляд привратника, Соэда стал внимательно, страницу за страницей, листать книгу.
Вдруг он чуть не вскрикнул от удивления. Одна страница была аккуратно вырезана. Судя по едва заметному следу, ее отрезали лезвием бритвы. Сомнений не было: кто-то изъял именно ту страницу, на которой стояла подпись Коити Танаки.
Соэда оторвался от книги и бросил взгляд на привратника. Нет, не стоит его расспрашивать. Тем более что, скорее всего, он ничего об этом, и не знает. Вопрос Соэды мог причинить старику излишнее беспокойство.
Расписавшись, Соэда поблагодарил привратника и пошел к машине.
— Куда теперь? — спросил шофер.
Машина помчалась в южном направлении. Шоссе большей частью шло параллельно железной дороге. Миновали храм Хорюдзи, расположенный посреди сосновой рощи. Вскоре машина свернула с главного шоссе и по узкой дороге въехала в деревню, через которую протекала небольшая речушка. Перед зданием сельского управления была прибита доска с надписью: «Деревня Асука».
Миновав деревню, машина выехала на дорогу, которая заканчивалась у старых ворот, на крыше которых сквозь черепицу пробивалась трава. От ворот тянулась полуразвалившаяся ограда храма Ангоин.
Соэда вернулся в Осаку и ночным экспрессом выехал в Токио. Он занял сидячее место в первом классе и, задумавшись, глядел на убегающие огни Осаки.
Результаты осмотра книги посетителей в храме Ангоин его не удивили. Как он и ожидал, страница с фамилией Коити Танаки, как и в храме Тоседайдзи, была аккуратно вырезана.
Кто это сделал? — размышлял Соэда. Это сделал, видимо, тот, кого нашли убитым на окраине Сэтагая. Значит, бывший военный атташе, владелец галантерейной лавки Тадасукэ Ито несколько дней назад, во время посещения храма, случайно обнаружил в книге посетителей фамилию Коити Танаки, написанную почерком, удивительно похожим на почерк Ногами. Более того, не исключено, что еще до отъезда в Токио ему где-то удалось повстречаться с человеком, расписавшимся в книге посетителей. По-видимому, какие-то обстоятельства помешали им побеседовать. Во всяком случае, ясно одно: Ито его видел. Далее, у Ито возникло намерение с ним увидеться вновь, причем это настолько было необходимо, что он не поленился отправиться в Токио. По прибытии в Токио Ито сразу же направился туда, где предположительно мог остановиться этот человек. По словам владельца гостиницы, Ито интересовался двумя районами: Аояма и Дэнэнтефу. Кого он там разыскивал?
И еще: зачем понадобилось Ито вырезать из книги посетителей именно те страницы, где стояла фамилия Коити Танаки? Очевидно, он взял их с собой. Но с какой целью?
Экспресс миновал Киото. За окном промелькнули огни Оцу. Соэда задремал. Он проснулся, когда экспресс подъезжал к Нумадзу. Было чуть больше семи утра. Море, вдоль которого пролегала железная дорога, было затянуто утренней дымкой.
Соэда не спеша умылся и закурил сигарету. Через два часа — Токио, подумал он. В половине восьмого экспресс остановился у станции Атами. В утренних лучах сверкали крыши домов. В вагон вошло несколько пассажиров с принадлежностями для игры в гольф. Соэда посмотрел в окно, и тут кто-то сел рядом с ним. Соэда повернул голову.
— Вот так встреча! — воскликнул он. Рядом с ним сидел бывший главный редактор его газеты Таки.
— Доброе утро, вот уж не ожидал здесь встретить вас, — пробурчал Таки, видимо чувствуя неловкость из-за холодного приема, какой он на днях оказал Соэде. В следующую минуту на его прорезанном глубокими морщинами лице появилась ироническая улыбка. — Извините, что нарушил ваш покой, — сказал он и отвернулся.
— Рановато вам пришлось сегодня подняться, — сказал Соэда, глядя на холеное лицо Таки.
— Так уж получилось.
— В Кавану ездили? — Соэда попытался завязать с Таки разговор в надежде нащупать почву для возможной встречи в будущем.
— Да, — коротко ответил Таки и вытащил из кармана сигару.
Соэда поспешил щелкнуть зажигалкой.
— Благодарю. — Таки нехотя прикурил.
— После гольфа по-настоящему и не отдохнешь, коль приходится вставать в такую рань. Но что поделаешь, вы ведь человек занятой, — продолжал Соэда.
— Вы правы, — ответил Таки. Он оглянулся в поисках свободного места. Всем своим видом он давал понять, что дальнейший разговор ему неприятен. Однако свободных мест не было, и он, дымя сигарой, демонстративно уткнулся в какую-то иностранную книгу. И все же, чувствуя себя, очевидно, неспокойно рядом с Соэдой, он через несколько минут захлопнул книгу и, коротко извинившись перед Соэдой, направился к своим друзьям, присел на подлокотник крайнего кресла и непринужденно включился в общую беседу.
По прибытии в Токио Соэда в тот же день решил навестить Кумико.
— Заходите, заходите, — радостно улыбаясь, встретила его девушка.
Когда Соэда стал-снимать в прихожей ботинки, вышла Такако. Она прошла с ним в гостиную, а Кумико юркнула на кухню.
— Разве сегодня Кумико не была на службе? — спросил Соэда.
— Она взяла отгул за воскресную работу, — ответила Такако.
Соэда хотел сначала рассказать о своей поездке в Нару, но потом решил, что это было бы преждевременным.
Кумико принесла кофе.
— А мы с дочерью тогда все же пошли в театр. Помните? Пьеса нам очень понравилась, и места были прекрасные.
— Мама, — обратилась к матери Кумико. — Вам так и не удалось узнать, кто прислал билеты?
— Нет, — ответила Такако.
— Не понимаю, — с недовольной миной сказала Кумико. — Зачем скрывать свое имя? Тем более если это кто-то из старых знакомых отца.
— Наверно, кто-то из его знакомых. И все же приятно, когда люди не забывают добра.
— А мне неприятно получать подношения от анонимов, — стояла на своем Кумико.
В какой-то мере Соэда разделял недовольство Кумико. Но сейчас его занимала другая мысль — знают ли они о смерти Такасукэ Ито, хотя имя это им, конечно, ничего не говорит, даже если они и прочли об убийстве в газетах.
— Простите, пожалуйста, за нескромный вопрос; знакомо ли вам имя Тадасукэ Ито? — спросил он.
— Тадасукэ Ито? — переспросила Такако.
— Да, этот человек был военным атташе в представительстве, где служил ваш муж.
— Нет, этого имени я не знаю. Муж в своих письмах никогда не писал ни о работе, ни о сослуживцах. А почему вы меня об этом спрашиваете?
— Ничего особенного, просто хотел узнать, были ли вы с ним знакомы.
На следующий день из общего отдела принесли список сотрудников газеты на первое октября. Список этот обновлялся ежегодно, и каждый мог из него узнать о различных передвижениях по службе, увольнениях и уходах На пенсию.
Соэда рассеянно стал листать список. В конце числились фамилии почетных служащих — это звание присваивалось сотрудникам, ушедшим на пенсию и занимавшим должность не ниже начальника отдела. Там значилась и фамилия Таки. «Ресэй Таки, в настоящее время директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами. Проживает по адресу: Токио, Ода-ку, Дэнэнтефу, 3—571», — прочитал Соэда.
Значит, он живет в районе Дэнэнтефу, подумал Соэда и в следующий момент буквально привскочил на стуле. Да ведь это один из районов, которыми интересовался Тадасукэ Ито! Владелец гостиницы так и сказал: «Господин Ито спрашивал, как проехать в Дэнэнтефу».
Было бы, безусловно, преждевременным связывать Таки с Ито, исходя лишь из такого совпадения, но Соэду не оставляла мысль, что Ито по приезде в Токио в первую очередь посетил именно Таки. На это были определенные основания. Оба они — и спецкор газеты, и военный атташе — в конце войны находились в одной и той же нейтральной стране, и их связывало не просто шапочное знакомство.
И Соэда в конце концов утвердился в мысли, что Ито на следующий день по приезде в Токио сразу же направился к Таки.
Если бы в этом районе проживали его родственники или друзья, он, во-первых, перед отъездом сказал бы об этом приемному сыну, а во-вторых, остановился бы у них, а не снимал номер в гостинице. Напрашивался и следующий вывод: человек, которого Ито посетил в Дэнэнтефу, не настолько был ему близок, чтобы он мог остановиться у него в доме, а дело было настолько важным и не терпящим отлагательства, что по приезде Ито сразу пошел по этому адресу.
Обнаружив в книге посетителей подпись Коити Танаки, чей почерк был поразительно похож на почерк Ногами, а может, и столкнувшись случайно с этим человеком, Ито решил, обязательно повидать его в Токио. Но он не знал, где тот мог остановиться, и, вполне естественно, решил навести справки у их общего знакомого — Таки.
Этот ход мыслей привел Соэду в сильное возбуждение. Попробуем отыскать еще одно доказательство, подумал он и направился в информационный отдел.
— Покажите мне последние должностные списки государственных служащих, — попросил он.
Соэда присел в уголке и начал листать довольно объемистый том, который принес ему работник отдела. Отыскав департамент стран Европы и Азии министерства иностранных дел Японии, он прочитал: «Есио Мурао, домашний адрес: Минато-ку, Акасака, квартал Аояма, 6—741».
Итак, его догадка подтвердилась — это был второй адрес, где побывал Ито. Значит, после Таки он отправился к Мурао.
Мурао был помощником первого секретаря представительства. После отъезда посланника все трое — Мурао, Ито и Таки — работали под руководством Ногами. Значит, можно предположить, что Ито, не получив у Таки нужных сведений, пошел к Мурао.
В сильном волнении Соэда покинул информационный отдел. Его буквально подмывало тотчас же встретиться с Таки у Мурао и задать им один и тот же вопрос: «Чем закончилась ваша недавняя встреча с бывшим военным атташе Тадасукэ Ито?»
Он представил при этом их физиономии. В то же время он понимал, что желаемого ответа не получит и, следовательно, встреча с Таки и Мурао сейчас преждевременна, она только насторожила бы их! Следует подождать более подходящего момента.
Безусловно, и тот и другой прочитали в газетах об убийстве Ито, но, по-видимому, сознательно не захотели помочь группе розыска в выяснении обстоятельств убийства.
Итак, факт встречи Ито с Таки и Мурао следует считать доказанным. Затруднительно, конечно, в точности представить себе, о чем они говорили, но именно после этой встречи в районе Сэтагая был обнаружен труп Ито; пока неясно одно — непосредственно ли связана их встреча с последовавшим за ней убийством. Не исключено, что подобная связь существует. Во всяком случае, приезд Ито в Токио привел его к трагической гибели.
Соэда зашел в отдел социальных проблем.
— Меня интересуют отели, где обычно останавливаются иностранцы.
— В Токио их наберется чуть больше десятка. Для чего это вам? — спросил сотрудник отдела.
— Хочу отыскать фамилию одного постояльца, а для этого надо просмотреть регистрационные карточки в отелях с десятого по пятнадцатое октября.
— Задача не из легких. Ведь владельцы отелей, соблюдая коммерческую тайну, даже корреспондентам газет не показывают регистрационных карточек.
— Мне это очень нужно. Подскажите какой-нибудь способ, — попросил Соэда.
— Если придете просто с улицы, ничего не добьетесь. Надо действовать через полицию.
— Не годится, — нахмурился Соэда.
— Тогда через Ассоциацию владельцев отелей. Если заручиться рекомендательным письмом от кого-нибудь из членов правления, все будет в порядке. У вас есть среди них знакомые?
— К сожалению, нет, — покачал головой Соэда.
— В таком случае лучше всего обратиться к А. в отдел зарубежной информации. Он ведь не пропускает ни одного именитого иностранца, приезжающего в Японию, без того, чтобы не взять у него интервью. Само собой, его должны знать и владельцы отелей, где останавливаются иностранцы.
Соэда тут же поднялся на четвертый этаж в отдел зарубежной информации и изложил А. свою просьбу.
— Фамилия иностранца вам известна? — спросил тот.
— Нет. Знаю только, что это японец, приехавший из за границы.
— Каким образом, объясните, вы отыщете в регистрационных карточках фамилию, которую не знаете? — удивился А.
— Затрудняюсь сказать, но надеюсь, — отыщу, — ответил Соэда, а сам подумал, что, наверно, интересующий его человек приехал под другой фамилией.
— Во всяком случае, советую в первую очередь сходить к господину Ямакаве. — А. дал Соэде свою визитную карточку, на которой написал несколько слов.
Похожий на пожилого франта господин Ямакава не заставил себя ждать — должно быть, подействовала визитная карточка сотрудника отдела зарубежной информации.
— Мы обычно посторонним не показываем регистрационные карточки, — начал Ямакава. — Во-первых, мы соблюдаем интересы постояльцев, кроме того, это составляет, так сказать, нашу коммерческую тайну. Другое дело, если бы вы назвали фамилию. А отдавать на просмотр все регистрационные карточки…
Соэда и сам понимал безнадежность своей затеи, но все же уповал на доброжелательное отношение владельца отеля.
— К сожалению, фамилия японца, прибывшего из-за границы, мне неизвестна. Знаю только, что ему лет шестьдесят.
— Он прибыл из Америки?
— Не знаю, может быть, из Англии, но не исключено, что и из Бельгии…
— Так-так, значит, японец шестидесяти лет, прибыл из-за границы, — повторил Ямакава, постукивая пальцами по столу. — Он приехал с семьей?
— Точно не знаю. Думаю, что один.
— Полагаю, просмотр регистрационных карточек ничего не даст. Попробуем узнать у обслуживающего персонала.
Однако и опрос персонала не дал результатов.
Соэда обошел все лучшие отели, в которых останавливаются иностранцы, но нужного ему человека нигде не обнаружил, хотя в конце концов и вынужден был назвать обе фамилии: Коити Танаки и Кэнъитиро Ногами.
На объезд семи отелей понадобилось больше четырех часов. Когда уставший до изнеможения Соэда сел в машину и направился в редакцию, уже начало смеркаться и на магазинах зажглись неоновые рекламы. Наступил час пик, и машина ползла черепашьим шагом. На перекрестке пришлось довольно долго ожидать зеленый свет. Соэда бездумно глядел сквозь ветровое стекло на поток людей, переходивших улицу. Внезапно он заметил знакомое лицо. Ну конечно же, это Сэцуко Асимура! Женщина миновала перекресток и пошла в том же направлении, куда должен был ехать и он. Соэда хотел было выскочить из машины, но вспомнил о правилах уличного движения и отказался от своего намерения. Машина медленно двинулась. Соэда не отрывал глаз от Сэцуко, стараясь не потерять ее из виду.
— Останови здесь, — сказал он шоферу, когда они обогнали женщину. Он вышел из машины и зашагал в обратном направлении, внимательно разглядывая прохожих. Но Сэцуко как сквозь землю провалилась. Соэда стал беспокойно оглядываться по сторонам: ведь только что она была здесь!
Он увидел ее, когда уже совершенно отчаялся и собирался вернуться к машине. Сэцуко была в магазине, торгующем фруктами и фарфоровой посудой. По-видимому, она зашла туда в тот момент, когда Соэда вылезал из машины.
Он остановился у входа, закурил и стал ждать. Сэцуко появилась минут через двадцать.
— Какая неожиданность! — воскликнула она, увидев Соэду. — Никогда бы не подумала, что встречу вас здесь.
— Извините, Сэцуко, не могли бы вы уделить мне полчаса? — сказал Соэда.
— Пожалуйста! Но может быть, нам будет удобней поговорить в кафе?
Они прошлись немного пешком и вскоре зашли в уютное кафе. На полках из красного кирпича стояли изящные вазы с хризантемами, которые яркими цветовыми пятнами оживляли царивший здесь полумрак и под тихую музыку, казалось, перебирали свои лепестки.
— Так вы утверждаете, будто страницы из книг посетителей… — Сэцуко, не моргая, во все глаза глядела на Соэду.
— Совершенно верно, — кивнул Соэда. — Были аккуратно вырезаны именно те страницы, где стояла фамилия Коити Танаки. И в Ангоине, и в храме Тоседайдзи. Причем привратники ничего не заметили. Да и могло ли им прийти в голову, что кому-то понадобится вырезать страницы из книги посетителей?! А вы что думаете по этому поводу?
— Абсолютно ничего. Просто все кажется таким загадочным.
— Мало того, невероятным. Можно было бы считать случайностью, если бы страницу вырезали лишь в одном храме либо в двух этих храмах — разные страницы. А то ведь вырезаны страницы именно с фамилией Коити Танаки, значит, это не случайно. Кого-то она заинтересовала, — сказал Соэда.
Сэцуко испуганно посмотрела на собеседника.
— Господин Соэда, вы специально были в Наре, чтобы самому взглянуть на эти книги?
— Честно говоря, да. Узнав от Кумико о вашем открытии, я решил увидеть все своими глазами, ну, а что из этого вышло, вы только что слышали.
— Но все-таки, почему вы вообще этим заинтересовались?
Соэда на минуту задумался.
— Меня удивила поразительная идентичность почерков Коити Танаки и господина Ногами, — ответил он. — Но теперь я убежден, что это заинтересовало еще кого-то, кроме меня. И этот человек, опередив меня, вырезал в книгах посетителей интересующие нас обоих страницы. Вам не кажется все это странным?
На этот раз задумалась Сэцуко. Ее взгляд, остановившийся было на Соэде, устремился в сторону, где молоденькая миловидная официантка разносила посетителям кофе.
— Господин Соэда, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от девушки. — Вы думаете, мой дядя жив?
— Именно так, — без промедления ответил Соэда. — Помните, ваш муж говорил, будто вас водил дух господина Ногами. А я думаю, дело здесь вовсе не в духе, просто сам господин Ногами находится в Японии.
— Ну, а как же быть с официальным сообщением о смерти дяди? Если бы сообщение касалось погибшего на поле боя солдата, в его достоверности можно было бы еще сомневаться — такие случаи известны. Но дядя был не солдатом, а первым секретарем нашего представительства, в нейтральной стране. К тому же сообщалось, что он сперва заболел и был помещен в больницу. Просто трудно поверить, что официальное сообщение могло быть ложным. Ведь оно касалось дипломата, занимающего видный пост. Неужели могли при таких обстоятельствах дать ошибочную телеграмму?
— В этом все и дело. — Соэда утвердительно кивнул головой. — Мне тоже трудно не верить в правдивость официального сообщения. Вы совершенно правы, говоря, что господин Ногами был не солдатом и погиб не на войне. Это не тот случай, когда кто-то, кого считали убитым на фронте, вернулся домой. И, все же меня почему-то не оставляет мысль, что господин Ногами жив и сейчас находится в Японии.
— Этого не может быть, господин Соэда, — сказала Сэцуко, и, хотя на губах ее появилась улыбка, взгляд ее был строг. — Мы не можем подвергать сомнению официальное сообщение правительства. Дядя был дипломатом, он представлял японское государство, он умер в нейтральной стране. Всякая ошибка в сообщении абсолютно исключена. И я прошу вас: оставьте, пожалуйста, все ваши сомнения на этот счет.
— Я и сам неоднократно хотел это сделать, — ответил Соэда. — В тех условиях, когда война уже вступила в решающую стадию, трудно предположить, чтобы нейтральная страна и японское правительство в чьих-либо интересах опубликовали заведомо неверную телеграмму о кончине господина Ногами.
— И что же? — Сэцуко резко изменилась в лице.
— Поэтому, поверьте, я всеми силами старался отбросить в сторону свои предположения, ведь нельзя же, в самом деле, не доверять этим сообщениям. И тем не менее сколько странных совпадений! В нарских храмах обнаруживаются подписи человека, обладающего почерком господина Ногами, а как известно, господин Ногами издавна любил посещать именно эти храмы. Потом кто-то вырезает как раз те страницы в книгах посетителей, на которых расписался этот человек. Может быть, это только мое предположение, но, возможно, Коити Танака был не только в Тоседайдзи и Ангоине. Не исключено, что он побывал еще в каких-либо храмах, расписался и там и что страницы с его подписью там тоже исчезли…
— Но почему в мире не может быть человека, почерк которого похож на почерк Ногами? — перебила его Сэцуко. — Простите за резкость, но на этом основании строить версию о том, что мой дядя жив, по меньшей мере глупо.
— Вполне возможно, что в своих предположениях я зашел слишком далеко. И все же они не так фантастичны, как могут показаться. Позвольте сообщить вам, что несколько дней назад на глухой окраине Сэтагая был убит человек, который во время войны служил в качестве военного атташе в том же представительстве, что и господин Ногами…
Лицо Сэцуко покрыла мертвенная бледность.
— Позировать? — спросила Кумико, удивленно глядя на мать.
Кумико, во-первых, неприятно поразила неожиданность предложения, а во-вторых, все это было так непохоже на ее мать, которая всегда отличалась большой рассудительностью.
Не успела она вернуться с работы, как мать сообщила ей, что один художник желает пригласить Кумико позировать.
— Пусть тебя это не пугает, — успокаивала ее мать. — Он лишь просит, чтобы ты несколько сеансов позировала ему в своей обычной одежде. — Такако назвала фамилию довольно известного художника: Кедзо Сасадзима.
— Но почему он решил выбрать именно меня? — спросила Кумико.
— Говорит, что где-то тебя увидел.
— Мне это не нравится.
— Художник задумал написать крупное полотно, для которого ему понадобился образ девушки. Он долго искал подходящий типаж и все никак не мог найти. Однажды он увидел тебя и сразу решил, что именно ты отвечаешь его замыслам. Так по крайней мере мне объяснил господин Таки.
— Господин Таки?!
— Он самый. В свое время господин Таки был специальным корреспондентом в той же стране, где последние годы служил твой отец. Я с ним очень давно не встречалась. И вот неожиданно сегодня он пришел к нам и рассказал о предложении художника. Меня это посещение удивило: ведь мы не встречались лет семь или восемь.
— И вы, мама, сразу согласились? — спросила Кумико, поразившись легкомыслию матери.
— Что мне оставалось делать? Ведь он столько лет работал с отцом бок о бок. Я не решилась отказать. Но если тебе это предложение неприятно, забудем о нем. Я предупредила господина Таки, что прежде всего нужно твое согласие. И все же дело идет всего лишь о трех сеансах. К тому же господин Таки очень настойчиво просил об этом.
— А откуда господин Таки знаком с художником Сасадзимой?
— Они давнишние друзья. Оказывается, художник обратил на меня внимание в электричке. Он даже специально сошел не на своей остановке, незаметно проводил-тебя до дома и узнал, кому этот дом принадлежит.
— Честно говоря, мне все это очень не нравится. Что за привычка — выслеживать человека? — сердито сказала Кумико.
— Художники — они такие. Если увидят подходящий для себя типаж, обо веем забывают. Но ведь пришел сам господин Таки, именно он просил за своего друга. Как же мне было ему отказать, тем более что речь шла всего лишь о трех сеансах.
— Но разве трех дней хватит? — с сомнением спросила Кумико.
— Художник сказал, что вполне достаточно. Ему надо сделать всего лишь набросок твоего лица.
— Ах так?
В общем, Кумико понимала, почему мама дала согласие. Все, что было связано с отцом, она принимала близко к сердцу и, конечно, не могла-отказать его старому другу.
— Я подумаю, — умерив свою непримиримость, сказала Кумико. При других обстоятельствах она рассердилась бы на мать и наотрез отказалась, но сейчас не хотела ей особенно перечить. — Мне что же, придется ходить к нему по вечерам? — спросила Кумико.
Поскольку днем Кумико работала, а вечером посещать незнакомого мужчину девушке неприлично, она рассчитывала, что это убедит мать в неприемлемости предложения художника.
Но Такако, по-видимому, обдумала все заранее.
— В этом году ты ни разу не брала отпуск, — сказала она.
— Да, но ведь я хотела использовать его, чтобы зимой покататься на лыжах.
— А ты возьми отпуск только на два дня, да воскресенье прихвати — вот три и получится. Надо пойти навстречу не художнику, нет, господину Таки.
— Как вы настойчиво уговариваете меня, мама!
— Но ведь господин Таки был другом отца.
— Хорошо, — согласилась Кумико, — но, наверно, мне придется позировать не весь день?
— Господин Таки сказал, не более двух часов.
Кумико согласилась, и Такако успокоилась. Ей казалось, что она исполнила свой долг перед покойным мужем.
— А ты знаешь художника Сасадзиму? — спросила она.
— Только слышала о нем, — ответила Кумико.
— Говорят, он очень талантлив, специалисты высоко ценят его картины, — с улыбкой сказала мать, повторяя, вероятно, слова господина Таки.
Кумико действительно приходилось читать о Сасадзиме хвалебные отзывы, в которых за ним признавали большой талант и отмечали необычное увлечение темными тонами. Особенно он пользовался популярностью среди американцев, которые с удовольствием приобретали его картины.
Внезапно Кумико вспомнила, что она где-то читала, будто Сасадзима холост.
— Мама, — на лице Кумико снова появилось недовольное выражение, — этот Сасадзима ведь не женат.
— Да, господин Таки сказал мне об этом, — без всякого смущения ответила Такако. — И заверил, что художник исключительно порядочный человек, ничего лишнего себе не позволит, да и речь-то идет всего о трех днях.
— Ну что ж, если вы так считаете, я согласна. И все же сама мысль о позировании мне неприятна, — сказала Кумико.
Сасадзима жил сравнительно близко — в том же районе Сугинами, возле станции Митакадай.
От станции к его дому вела дорога, постепенно поднимавшаяся в гору. В этом районе большинство домов стояло на обширных участках, где еще с прежних времен сохранились целые рощи.
Дом Сасадзимы находился в пяти минутах ходьбы от станции. Участок был необычно велик, а сам дом казался небольшим. Позади дома виднелось еще одно строение, по-видимому мастерская художника.
Была суббота, поэтому Кумико смогла прийти к Сасадзиме пораньше. Накануне ее мать сообщила господину Таки по телефону о согласии дочери и о часе первого визита, с тем чтобы он предупредил художника.
Миновав ворота и пройдя по дорожке, обсаженной бамбуком, Кумико остановилась перед слегка покосившимся порогом. Она обратила внимание на обилие цветов на участке. Особенно много было роз. Очевидно, Сасадзима любил цветы.
Кумико позвонила. Дверь отворил сам художник. Он ласково приветствовал Кумико и извинился за небрежность в костюме.
— Проходите, госпожа Ногами. — Художник улыбнулся, прищурив глаза, под ними собрались многочисленные морщинки. Его длинные волосы ниспадали на лоб и закрывали впалые щеки. Он, наверно, был заядлый курильщик: зубы у него уже потемнели от никотина, но это не вызывало неприятного ощущения.
Не дав Кумико ответить на приветствие, он проводил девушку в гостиную.
— У нас гости, — громко крикнул он куда-то в глубину дома. Когда спустя несколько минут пожилая женщина, по-видимому служанка, внесла чай, Кумико поняла, что именно к ней обращался Сасадзима.
Стены гостиной, словно картинная галерея, были увешаны работами художника. Кое в каких мелочах чувствовался тот самый беспорядок, который присущ лишь холостякам. Но может, Кумико это показалось, поскольку она знала, что Сасадзима не женат.
— Прошу простить меня за то, что вынудил вас посетить мой дом, — сказал Сасадзима. — Причину вам, вероятно, господин Таки объяснил.
— Да, — коротко ответила Кумико и слегка покраснела под пристальным взглядом художника.
— Позвольте искренне поблагодарить вас за согласие позировать мне. Я хотел бы сделать лишь несколько набросков вашего лица. Прошу вас чувствовать себя совершенно свободно, сядьте вот здесь, возьмите книгу и почитайте, — сказал художник, успокаивающе улыбаясь.
Кумико в самом деле успокоилась. Это спокойствие возникло из уважения и пока еще смутного доверия, какое она начала испытывать к художнику.
— Когда мы начнем? — спросил Сасадзима.
Кумико сказала, что хорошо бы с завтрашнего дня, с воскресенья.
— Откровенно говоря, я не был уверен, что вы согласитесь позировать, — добавил он.
Вошла служанка, она поздоровалась с Кумико, расставила чашки, налила чай и сразу же вышла.
— У меня нет жены, — смущенно улыбаясь, сказал художник, — поэтому в доме беспорядок. Вам придется потерпеть, тем более что с завтрашнего дня прислуги не будет.
Кумико испуганно взглянула на Сасадзиму. Его слова вновь возбудили в ней беспокойство: ведь ей придется в течение трех дней находиться наедине с художником в этой огромной мастерской со стеклянной крышей.
— Не люблю, когда во время работы по дому бродят посторонние люди, — объяснил художник. — Некому, правда, будет меня обслуживать, но я к этому привык. Ну, а кофе я вам сам сварю.
Протестовать бессмысленно, подумала Кумико, уж раз дала согласие, надо терпеть. Теперь художник мог воспринять ее отказ как оскорбление. Уж два-то часа она как-нибудь выдержит. К тому же Кумико не хотелось так просто потерять то чувство доверия, которое она начала испытывать к художнику.
— В какое время вам будет удобнее приходить? — спросил Сасадзима.
— Я бы хотела в первой половине дня…
— Прекрасно. В эти часы наиболее подходящее освещение. Жду вас завтра в одиннадцать, — сказал художник, не отрывая взгляда от Кумико.
Пустых разговоров художник, должно быть, не любил. Поэтому, договорившись о встрече, он сразу умолк, тем самым намекая, что ей пора уходить. Подобная невежливость, как ни странно, еще более успокоила Кумико.
Сасадзима проводил девушку до порога и с легким поклоном простился с ней.
Кумико той же дорогой направилась к станции. Она никак не могла разобраться в своих впечатлениях. В ожидании электрички Кумико глядела в ту сторону, где она только что была. Там, на холме, среди деревьев, виднелась сверкающая на солнце стеклянная крыша мастерской Сасадзимы.
Кумико охватило странное чувство: ей казалось, что не она, а кто-то другой будет завтра позировать в этой мастерской.
Кумико предполагала, что художник будет рисовать ее в мастерской, но Сасадзима сделал иначе. Он усадил ее в плетеное кресло на террасе и сказал:
— Начнем с эскизов.
Ему хотелось уловить ряд естественных выражений лица, естественных поз, и здесь, на террасе, этого было легче добиться, чем в мастерской, где обстановка принуждала к официальности, объяснил он. Кумико тоже чувствовала себя на террасе более свободно.
С террасы открывался вид на обширный, хорошо ухоженный сад с многочисленными клумбами, обрамленными бордюром из красного кирпича. На каждой клумбе были высажены цветы определенного сорта. Кумико особенно понравились хризантемы, которые были в самом цвету. Человек, который так любит цветы, должен быть добрым, подумала она.
На этот раз на Сасадзиме был модный свитер в клетку, в котором, как казалось Кумико, он больше походил на художника. Он сел напротив в плетеное кресло, разложил на коленях этюдник и взял в руки карандаш. Лицо его, как и вчера, озаряла легкая улыбка.
Половину лица и плечо художника мягко освещали лучи утреннего солнца. Те же лучи освещают и меня, подумала Кумико, и ей стало понятно, почему Сасадзима вчера обрадованно сказал, что в этот час освещение особенно хорошее.
Вначале Кумико ощущала некоторую скованность: ведь она впервые позировала, да еще известному художнику. Сасадзима это сразу уловил и, продолжая держать в руке карандаш и посасывая трубку, завел непринужденную беседу.
Сасадзима был человеком широко образованным. Он сперва показался Кумико молчуном и нелюдимом. Но вскоре она убедилась, что он очень интересный собеседник. Говорил он тихо и проникновенно, так, что его слова невольно запоминались. Его негромкий голос удивительно гармонировал с окружающей тишиной и прозрачным воздухом.
Во время беседы глаза художника неотступно следили за выражением лица Кумико.
— Вам нравится ваша служба? — спросил Сасадзима, делая набросок. Он брался за карандаш только тогда, когда лицо Кумико обретало естественность.
— Ничего особенного, обыкновенная работа, каждый день утром — на службу, вечером — домой.
— И все же работать лучше, чем сидеть дома сложа руки.
Такой, совершенно обыденный, разговор успокаивающе действовал на Кумико, снимал напряженность, чего художник и добивался.
Кумико вначале думала, что ей придется по приказанию художника принимать различные позы, но Сасадзима просто беседовал с ней, а когда схватывал понравившийся ему ракурс, мгновенно наносил на бумагу несколько штрихов.
— Скажите, пожалуйста, почему вы до сих пор не женаты? — осмелилась спросить Кумико, когда основательно освоилась с обстановкой.
Бесцеремонность подобного вопроса смягчалась девической непосредственностью, с которой он был задан.
Художник улыбнулся.
— Я в молодости интересовался только живописью. Вот и упустил время. А теперь поздно, да и привык уже к одиночеству, думаю, что сейчас жена только стесняла бы меня.
Нынешним утром лицо художника было каким-то просветленным. Когда накануне, неряшливо одетый, он появился перед Кумико, она подумала: что за неопрятный старый холостяк. Теперь же, особенно когда Сасадзима работал, он казался ей подтянутым и моложавым, хотя его волосы уже посеребрила седина. Ну что ж, подумала Кумико, может, вполне естественно, что он не женат. Такова, должно быть, судьба всех, кто посвятил себя искусству. А может, в молодости он испытал безответную любовь и с тех пор дал обет безбрачия. Но спросить его об этом Кумико пока еще не осмеливалась. И все же сами эти мысли были лишним доказательством того, что девушка уже освоилась и не дичилась сидевшего напротив художника.
Внезапно Кумико заметила какого-то человека, бродившего по саду. По-видимому, садовник, решила она. Чтобы не мешать художнику, он не глядел в их сторону и бесшумно переходил от одной клумбы к другой, что-то срезая садовыми ножницами. На нем была старая широкополая шляпа и защитного цвета рубашка.
Художник действительно любит цветы, если нанимает человека специально ухаживать за садом, подумала Кумико.
Сасадзима работал быстро. Закончив один набросок, он тут же принимался за следующий. Кумико было интересно узнать, как она выглядит на рисунках, но сама взглянуть на наброски не решалась, надеясь, что потом художник ей их покажет.
В течение часа он сделал четыре или пять эскизов.
— Я хочу сделать их как можно больше, — сказал Сасадзима, — с тем чтобы потом выбрать наиболее удачный.
Он взглянул на часы и отложил карандаш в сторону.
— Время обеда, пора и нам перекусить, — сказал он, поднимаясь с кресла.
— Благодарю вас, я совсем не голодна, — запротестовала Кумико.
— Не говорите так, сейчас я приготовлю что-нибудь вкусненькое, — сказал художник и отправился на кухню.
— Может быть, вам помочь?
— Нет-нет, вы гостья! — замахал руками художник. — Я давно привык все делать сам. А вы посидите здесь, отдохните.
Сасадзима ушел на кухню, а Кумико осталась, на террасе. На кресле лежал оставленный художником этюдник. Кумико нерешительно подошла к креслу, открыла этюдник и стала разглядывать наброски. Карандашные зарисовки свидетельствовали о большом таланте художника. Кумико поразили точно схваченные особенности ее лица.
На некоторых рисунках она была удивительно похожа, на других лицо ей казалось чужим. По-видимому, в последних художник стремился отобразить свое видение натуры. Далее следовали отдельные фрагменты: лоб, брови, нос, глаза, губы.
Пока Кумико перебирала рисунки, из сада время от времени доносилось характерное полязгивание ножниц. Она поглядела в сад. Там бродил старик в широкополой шляпе. Тени от высоких кустов падали ему на спину.
Зря я отказывалась идти сюда, подумала Кумико, хотя ей по-прежнему было неприятно, что ее лицо будет изображено на какой-то картине. Она ощутила некую неповторимость момента и подумала, что в жизни ей редко приходилось чувствовать подобное умиротворение.
— Очень рада, — сказала мать, выслушав Кумико. — Вот, оказывается, он какой, этот знаменитый художник.
— Сначала я подумала, что у него, наверно, скверный характер, но он оказался удивительно приятным человеком. А какие сандвичи он приготовил — объедение. Не хуже настоящего повара, — весело рассказывала Кумико.
— Выходит, на все руки мастер!
— Волей-неволей ему пришлось всему научиться, ведь он живет один.
— Да, ты права. Но говорят, мужчины вообще умеют готовить лучше женщин. Кстати, ты не чувствовала неудобства от того, что тебе пришлось так долго позировать?
— Нисколько! Сасадзима был очень любезен, развлекал меня интересной беседой. Только я никак не могу понять, почему такой хороший человек до сих пор не женат. Я даже осмелилась спросить у него об этом. Он ответил, что не хочет на себя брать лишнюю обузу.
— Среди художников иногда попадаются такие люди. Но как ты решилась задать ему этот неприличный вопрос?
— Он не обиделся. Он вообще очень искренний и доброжелательный человек.
— Я очень рада, что он тебе понравился. Сначала, когда я дала согласие господину Таки, меня, откровенно говоря, беспокоило, как ты к этому отнесешься. Значит, завтра опять пойдешь?
— Пойду.
На лице у Такако появилось довольное выражение. И не потому, что Кумико пошла ей навстречу, а потому, что дочь исполнила просьбу Таки — друга своего отца.
На следующий день, в понедельник, Кумико, как было условлено, в одиннадцать часов приехала к Сасадзиме. Она сейчас совсем не жалела, что ей пришлось для этих сеансов пожертвовать два дня своего отпуска.
Как и накануне, дверь открыл ей сам художник.
— Заходите, — сказал он со своей доброжелательной улыбкой. — Я уже вас жду.
Сегодня предполагалась работа в мастерской художника, но Сасадзима, по-видимому, изменил свои планы и вновь провел ее к плетеному креслу на террасе.
— Я решил, что здесь нам будет уютней, чем в мастерской, хотя и просторной, но неприветливой. На террасе и позировать будет вам не так утомительно: можно любоваться и цветами, и дальней рощей.
Кумико охотно согласилась.
Погода стояла хорошая, осеннее солнце еще ярко освещало цветочные клумбы. Как и в прошлый раз, по саду бродил старик в широкополой шляпе и орудовал садовыми ножницами.
— Должно быть, ваша матушка вчера беспокоилась? — улыбаясь, спросил художник.
— Напротив. Когда я рассказала ей о своем визите к вам, она совсем успокоилась.
— Вот как! Это очень приятно. Теперь и я спокоен.
Художник раскрыл этюдник и взял карандаш. Но опять-таки он не сразу приступил к работе.
— Мне сказали, будто вы случайно обратили на меня внимание. Где же мы могли с вами встретиться? — полюбопытствовала Кумико.
— Значит, Таки все же проговорился. — Художник досадливо поморщился. — Я увидел вас в электричке. Погодите, где же это было? Что-то не припомню. — Художник поднял глаза к потолку, как бы пытаясь вспомнить эту встречу.
— По-видимому, на центральной линии. Я обычно выхожу на станции Огикубо.
— Верно, верно! Я увидал вас на станции Ееги, — сказал художник.
Странно, подумала Кумико, именно на Ееги он не мог меня встретить, я ведь еду от Касумигасэки до Синдзюку, а там пересаживаюсь на центральную линию и никак не могу оказаться на Ееги. Наверно, что-то перепутал, решила Кумико, но ничего не сказала.
— Вы не скучаете вдвоем с матушкой? — переменил тему Сасадзима.
— Иногда бывает скучно, даже очень.
— Ваш отец, я слышал, умер за границей?
— Да, за год до окончания войны он заболел там и умер. Сюда привезли только его прах.
— У меня нет подходящих слов, чтобы выразить вам свое сочувствие. И все же ваша матушка должна быть довольна, имея такую прекрасную дочь.
— К сожалению, я у нее одна. Будь у меня братья, ей было бы веселее. А так вы все вдвоем да вдвоем.
Разговаривая, художник не забывал о деле: внимательно глядел на Кумико, делал несколько быстрых штрихов, снова глядел и снова пускал в ход карандаш. Кумико привыкла к его быстрым взглядам, они ее уже не тревожили.
Когда Кумико вернулась домой, мать снова встретила ее вопросом:
— Ну, как сегодня?
— Очень хорошо, — ответила Кумико.
— А как подвигается его работа над картиной?
— Не знаю. Почему-то он все рисует меня в разных позах.
— Интересно, как все получится? Мне бы тоже хотелось взглянуть.
— Пока еще нельзя. Когда Сасадзима на минуту вышел, я потихоньку заглянула в этюдник и удивилась, как это он, непрерывно болтая, так много сделал рисунков, и, знаешь, на некоторых, я очень похожа.
— На то он и художник, да еще такой известный. А нельзя ли будет у него потом попросить несколько рисунков?
— Что вы, мама!
— А что тут дурного? Не все же они ему понадобятся для картины. И потом, я все же хочу нанести господину Сасадзиме визит вежливости, хотя его просьба исходила от господина Таки, а не от него лично. Кстати, Таки сегодня звонил. Он сказал, что Сасадзима несказанно рад, что рисует тебя, и о тебе он самого лучшего мнения.
Если всем доставляют такую радость эти сеансы, подумала Кумико, то она готова ходить к художнику не три дня, а больше.
— Господин Сасадзима прекрасный человек и непосредственный, как ребенок, — сказала она.
— Чем он угощал тебя сегодня? — поинтересовалась мать.
— Рисом с карри. Причем все так вкусно было приготовлено, лучше, чем у нас.
— В самом деле?
— И нисколько не хуже, чем в самом дорогом ресторане. Такому человеку и жена не нужна. Откровенно говоря, мне нравится не столько позировать, сколько лакомиться его угощениями. Интересно, чем завтра он будет меня потчевать? — мечтательно сказала Кумико.
На следующее утро Кумико вышла из дому в начале одиннадцатого. Стоявшая несколько дней хорошая погода начала портиться. По небу плыли тяжелые тучи, и от этого все вокруг стало серым. Тучи приглушили яркие краски осени. Кумико забеспокоилась, сможет ли художник в такую погоду работать. Накануне он предупредил, что сегодня начнет писать акварелью.
В одиннадцать часов Кумико подошла к знакомому дому и позвонила. Обычно художник не заставлял себя ждать и сразу же открывал дверь. Сегодня он что-то не спешил. Кумико позвонила еще раз.
Внутри дома было тихо.
Кумико подождала минут десять и вновь нажала кнопку звонка. И снова никто не вышел. Кумико вспомнила о старике, который ухаживал за садом. Она подошла к ограде. Ограда была довольно низкая и позволяла заглянуть в сад. Но и в саду никого не было. Тогда Кумико вернулась к входной двери и долго звонила. Но и на-эти звонки никто не отзывался. Может быть, он куда-то ушел? Но она сразу отбросила эту мысль. Ведь он же знал, что она придет ровно в одиннадцать. Может, он работал допоздна, очень устал и все еще спит? Но ведь звонок звонит очень громко, его невозможно не услышать.
Кумико не знала, как ей поступить: то ли подождать еще немного, то ли вернуться домой и прийти на следующий день. Во всяком случае, звонить она больше не решилась.
В полной растерянности Кумико вернулась домой.
Труп Сасадзимы обнаружили на следующий день. Его обнаружила прислуга, пришедшая прибрать дом после трехдневного отпуска. Художник лежал на кровати под одеялом в небольшой комнатушке, которая служила ему спальней. На ночном столике у изголовья стоял пустой пузырек из-под снотворного, а рядом — чашка, Он, видно, пользовался ею, запивая лекарство.
Экспертиза, произведенная полицией, установила, что художник умер накануне ночью, вероятно приняв чересчур большую дозу снотворного. Вскрытие подтвердило это предположение.
Художник не оставил ни письма, ни записки, и полиция решила, что он либо покончил жизнь самоубийством, либо непреднамеренно принял слишком много снотворного.
Сасадзима был одинок, родственников не имел, и было трудно ухватить какую-либо нить, чтобы выяснить, что же произошло в действительности. Приходящая прислуга появлялась обычно утром, а вечером уходила. Короче говоря, ночью, в момент смерти, он был абсолютна один. Во время допроса прислуга заявила, что в последние дни у Сасадзимы было прекрасное настроение, так что версия о самоубийстве отпадала. Оставалось предположение о чрезмерной дозе снотворного. Прислуга подтвердила, что художник имел привычку принимать его на ночь.
Детектив Судзуки тщательно обследовал место происшествия. На столе в спальне его внимание привлек этюдник. В этюднике лежал незаконченный рисунок лица молодой женщины.
Кто бы это мог быть? У него невольно возникло подозрение, что смерть Сасадзимы как-то связана с женщиной, лицо которой художник запечатлел на бумаге.
Похороны художника Сасадзимы состоялись на другой день вечером.
Сасадзима был одинок, и заботы, связанные с похоронами, взяли на себя его друзья-художники. О смерти Сасадзимы сообщили газеты, и проститься с ним пришло довольно много народа, в том числе и незнакомые почитатели его таланта.
Пришел на похороны и детектив Судзуки. Незаметно он наблюдал за присутствующими.
Вскоре он обратил внимание на девушку, лицо которой как две капли воды походило на лицо, изображенное на рисунке, обнаруженном им в этюднике.
— Прошу прощения, — подойдя к ней, вполголоса произнес Судзуки и показал ей свою визитную карточку. — Я из полиции. Хотел бы задать вам несколько вопросов. Пройдемте, пожалуйста, в соседнюю комнату.
Девушка взглянула на визитную карточку и молча последовала за детективом. В отличие от просторной мастерской, где прощались с покойником, сюда никто не заходил, и они могли спокойно побеседовать.
— Вы давно были знакомы с господином Сасадзимой? — приветливо улыбаясь, спросил Судзуки.
— Нет, я познакомилась с ним несколько дней назад, — ответила девушка.
Глаза у нее были красные. По-видимому, она только что плакала.
— Как вас зовут?
— Кумико Ногами, — сказала она, затем назвала также свой адрес и место работы.
— Значит, вы служите?
— Да. Сегодня я отпросилась пораньше, чтобы попасть на похороны.
— Вы сказали, что познакомились с ним недавно. Вероятно, ваше знакомство связано с его профессией?
— Да, он обратился ко мне с просьбой позировать ему.
Судзуки и не ожидал другого ответа.
— Почему он обратился именно к вам? — спросил детектив.
— Один его знакомый попросил об этом мою мать. И вот четыре дня назад я впервые пришла сюда.
— Значит, прежде вы никогда с ним не встречались?
— Нет.
— Вас не удивило, почему он избрал именно вас?
— Удивило, — сказала Кумико.
— Сасадзима не оставил ничего, что могло бы пролить свет на причину его смерти, и мы пока не можем составить на этот счет определенного мнения. Положение усугубляется тем, что он был одинок. Мы, конечно, допросили прислугу, но она ничего не знает. Может, вы могли бы что-либо сообщить по поводу этого происшествия? Ведь именно вы бывали у него в последние дни.
— К сожалению, я не могу вам ничем помочь, — сказала Кумико, и Судзуки понял, что девушка говорит правду.
— С какой целью просил он вас позировать?
— Точно не знаю. Кажется, он задумал большую картину. Для этого ему надо было сделать наброски нескольких лиц, и я попала в их число.
— Об этом вам сообщила ваша матушка?
— Да.
— Работа продвигалась успешно?
— Да, каждый день он делал несколько набросков.
— А сколько же всего?
— Точно не помню, но, думаю, не меньше восьми.
— Восьми?! Он что, собирался кому-нибудь их подарить или продать? — спросил Судзуки.
— Не думаю. Он лишь сказал, что ему для будущей картины необходимо сделать несколько набросков.
— Дело в том, — помедлив, сказал Судзуки, — что все наброски исчезли. В этюднике сохранился лишь один. А вы говорите, что их было не менее восьми. Если он их не порвал и не сжег, значит, кто-то их взял.
Кумико эта новость крайне удивила. Сасадзима с таким подъемом рисовал. Нет-нет, он небезразлично относился к этим рисункам. Куда же они могли исчезнуть? Если, как подозревает детектив, они попали в чужие руки, это ужасно неприятно. Ведь Сасадзима с ней не договаривался, что он их может кому-нибудь передать, речь шла исключительно о набросках для него, для его картины. Но если они действительно исчезли, это произошло только незадолго до его смерти. Ибо позднее уже никто не мог незамеченным зайти в дом и взять их.
— Прислуга тоже ничего не смогла сказать, — продолжал Судзуки. — Обычно она приходила к нему утром и уходила вечером. Работала она у него около пяти лет и должна бы знать все, что касается его личности? Но о набросках ей ничего не известно. Дело в том, что художник отпустил почему-то ее домой как раз на те три дня, когда вы должны были ему позировать.
Действительно, это было так, вспомнила Кумико. Когда она была у художника в первый раз, он сам отворил ей дверь, но вскоре появилась пожилая женщина, которая принесла им чай. И тут художник предупредил Кумико, что отпускает прислугу на три дня, ибо не любит, чтобы кто-либо мешал его работе.
— Значит, вы ходили позировать в те дни, когда прислуги уже не было, — заключил Судзуки. — И вы в эти дни ничего необычного не заметили?
Кумико задумалась, затем сказала, что в первый день они только договорились о времени сеансов, потом она посещала Сасадзиму дважды. На третий день никто ей дверь не отворил, и она вернулась домой. Но тогда художника уже не было в живых. Накануне он был весел, шутил, и ничто в его поведении не говорило, что он намерен покончить жизнь самоубийством. Напротив, в тот день он рисовал с большим подъемом и, прощаясь с Кумико, сказал, что ждет ее завтра, в условленное время. Просто невозможно было представить такой неожиданный, такой трагический конец.
Внимательно выслушав Кумико, детектив спросил:
— Во время сеансов вы были только вдвоем?
— Да, — ответила Кумико. — И он сам готовил еду и чай, когда мы устраивали перерыв.
Внезапно Кумико вспомнила про старика, который работал в саду. В доме действительно они были вдвоем, но, пока художник рисовал, в саду все время мелькала защитного цвета рубашка садовника.
Детектива чрезвычайно заинтересовало это сообщение.
— Как он выглядел? Сколько, на ваш взгляд, ему лет? — спросил он.
— Трудно сказать, мне он показался довольно пожилым.
— А внешность?
На этот вопрос Кумико ответить не могла. Она видела только спину садовника, да и о преклонном возрасте могла судить лишь по медлительности, с которой тот управлялся с садовыми ножницами. Помимо всего, его лицо все время находилось в тени из-за широкополой шляпы, которую он ни разу, пока находился в саду, не снимал.
— Не разговаривал ли с этим мужчиной Сасадзима?
— При мне — нет. Мужчина все время работал в саду.
— Значит, он находился от вас на довольно значительном расстоянии и в дом не заходил?
— Мне кажется, не заходил.
Детектив попросил Кумико немного подождать и вышел из комнаты.
Вернулся он минут через двадцать.
— Я только что беседовал с прислугой, — сказал Судзуки, извинившись за долгое отсутствие. — Она ничего Об этом человеке не знает. Мало того, он ни разу в ее присутствии в доме не появлялся. А вы увидели его в первый же день, когда пришли позировать?
— Да, в первый же день.
— Получается, что Сасадзима нанял его как раз на те три дня, когда прислуга была в отпуске, — продолжал рассуждать Судзуки.
Кумико удивляла дотошность детектива. Значит, он сомневается в версии самоубийства, подумала она.
— Позвольте вас спросить, — обратилась к нему Кумико. — По-вашему, остается, что-то неясное в причине смерти господина Сасадзимы?
— Видите ли, — после некоторого колебания сказал Судзуки, — причина смерти художника установлена достаточно ясно — он принял слишком большую дозу снотворного. Это подтвердило и вскрытие. Значит, Сасадзима покончил с собой, тем более что на пузырьке, где было снотворное, и на чашке, из которой он, очевидно, запивал лекарство, обнаружены только его отпечатки пальцев. Это установила тщательная экспертиза. Если бы кто-то другой хотел его напоить чрезмерной дозой снотворного, он мог бы это сделать лишь обманным путем: смешать лекарство с пивом или фруктовым соком. Однако в желудке покойного оказалось лишь небольшое количество воды, которой, по-видимому, было запито лекарство. Отсюда напрашивается вывод, что художник добровольно принял снотворное.
— Может быть, он по ошибке принял больше, чем было нужно?
— Подобные случаи встречаются довольно часто. Обычно те, кто регулярно пользуется снотворным, постепенно увеличивают дозу. По словам прислуги, художник принимал по восемь-девять таблеток. Однако вскрытие установило, что на этот раз он принял их около ста. Так что версия о случайности в данном случае отпадает. Правда, вызывает сомнение сам факт: сто таблеток. Принять сразу такую дозу довольно сложно.
Кумико страшно расстроилась. Ведь она почти ничего не знала о Сасадзиме. Сидела напротив Да глазела, как он то посматривает на нее, то делает быстрые штрихи карандашом на бумаге. Судзуки, видимо, понял ее состояние и переменил тему.
— Итак, вы не можете ничего сказать о внешности этого садовника?
— К сожалению, ничего, — ответила Кумико.
Странно. Прислуга говорит, что художник никогда не нанимал садовника, а тут вдруг садовник понадобился как раз на те три дня, когда ее не было.
Кумико возвратилась домой вечером, когда в городе уже зажглись огни.
Услышав звук открываемой двери, навстречу ей вышла мать и сказала:
— Погоди минуту у порога.
Потом она вынесла соль и, следуя старинному обычаю [9], посыпала ею плечи девушки.
— Теперь входи, — сказала она. — У нас в гостях Сэцуко. Я ведь говорила ей, что ты ходишь позировать. И вот она прочитала в газетах о смерти художника и сразу же примчалась к нам.
Обычно, собираясь вместе, они весело проводили время, радуясь таким встречам, но сегодня все сидели опечаленные.
— Ну, как там было? — спросила Такако.
— Проститься с покойным пришло много народа, — ответила Кумико и коротко рассказала о похоронах.
— Неужели никто из друзей господина Сасадзимы не знает о причине его самоубийства?
— Об этом никто не говорил, а вот меня допрашивал полицейский.
— Полицейский?! — разом воскликнули сестра и мать.
— По-видимому, в полиции узнали, что в последние дни я позировала покойному, и детектив, господин Судзуки, интересовался, не располагаю ли я какими-либо фактами, проливающими свет на причину смерти художника.
Такако и Сэцуко, затаив дыхание, слушали рассказ Кумико о ее разговоре с детективом.
— Значит, в полиции считают, что это, может быть, вовсе и не самоубийство, — заключила Такако, глядя то на Сэцуко, то на дочь.
— Во всяком случае, господин Судзуки сказал, что в версии о самоубийстве не все сходится. Забыла еще сказать вам, что все наброски моего лица, сделанные художником, исчезли. Остался лишь один незаконченный рисунок. Полицию это крайне озадачило.
— Куда же они могли деться? — Такако была явно расстроена этим сообщением.
— Неизвестно. Мне было, бы неприятно узнать, что художник их отдал кому-нибудь, — все же там изображено мое лицо. И потом, это ведь его последняя работа. Жаль, если она окажется в чужих руках.
— К кому бы они могли попасть? — Такако задумалась, вопросительно глядя на Сэцуко. — А ты не запомнила мужчину, который работал в, саду? — обратилась она к Кумико.
— Нет. Об этом меня тоже спрашивали. На садовнике была шляпа с широкими полями, и, кроме того, он все время находился ко мне спиной.
— Значит, этот человек был там в те дни, когда прислуга отсутствовала.
— Прислуга сказала полицейскому, что ни разу не видела у Сасадзимы садовника.
Мать и Сэцуко переглянулись.
— Тетушка, — вступила в разговор Сэцуко. — Вы говорили, что просьбу художника передал вам господин Таки?
— Да, он.
— Вы сообщили ему о смерти художника?
— Я сразу же позвонила ему по телефону, но мне ответили, что он вчера утром отправился в путешествие.
— Значит, он уехал, когда труп художника уже обнаружили, но газеты об этом еще сообщить не успели.
— Видимо, так.
— Не исключено, что он даже не знает о его смерти.
— Вполне возможно.
Сообщение о смерти художника появилось лишь вчера в вечерних выпусках, и Таки, уезжая, мог, конечно, не знать об этом, если кто-то ему специально не сообщил. Но теперь, должно быть, он уже прочитал газеты. Сообщение о смерти столь известного художника, безусловно, перепечатала и местная, пресса, подумала Сэцуко.
— Вам не сказали, куда именно он уехал? — спросила она.
— Я пыталась это выяснить у его жены, но она ответила, что не знает.
— Странно. Неужели он даже жене не сообщил куда едет?
— Мне показалось, что она знает, но почему-то не хочет сказать, и я, не желая быть назойливой, решила не донимать ее расспросами.
— Не исключено, что он поехал отдохнуть. А может быть, и по делам своей ассоциации, что нетрудно выяснить — достаточно позвонить к ним в правление, — сказала Сэцуко.
— Прости меня, Сэцуко, за нескромный вопрос, но почему тебя так заинтересовала поездка Таки? — спросила Такако.
— Чего же тут непонятного? Ведь это он познакомил Кумико с Сасадзимой, и, если ему уже известно о смерти художника, правила приличия обязывают его телеграфировать или, на худой конец, позвонить вам по междугородному телефону. Все же он должен испытывать какую-то ответственность перед Кумико в связи со случившимся.
Рассуждения Сэцуко были вполне логичны.
— Наверно, господин Таки еще не знает о его смерти, — пробормотала Такако, сдаваясь перед доводами племянницы.
Кумико показалось, будто Сэцуко чересчур раздраженно говорит о Таки. Она взглянула на двоюродную сестру и удивилась бледности ее лица.
Письмо от Таки прибыло тридцатого октября, через четыре дня после состоявшегося между женщинами разговора.
Кумико была на службе, и мать сразу же ей позвонила.
— Только что получила письмо от господина Таки, — сообщила она дочери. — Сначала думала подождать тебя, а потом решила позвонить сразу же.
— Что он пишет?
— Слушай: «Извините за долгое молчание. Из местной газеты узнал о самоубийстве Сасадзимы. Никогда бы не подумал, что такое может случиться. Не могу успокоиться, что доставил Кумико неприятности: ведь именно по моей рекомендации она согласилась позировать художнику. Разумеется, эта смерть никакого отношения к вам не имеет, и убедительно прошу вас не беспокоиться». Письмо отправлено из Синсю, с горячих источников Асама, — добавила Такако.
— Из Синсю? — переспросила Кумико.
— Да. Более подробного адреса и названия гостиницы не указано.
— Так, — неопределенно протянула Кумико, не зная, как ей реагировать на это сообщение. — Спасибо, мама.
— Ты сегодня когда придешь?
— Постараюсь пораньше. Правда, по дороге мне надо кое-куда зайти, — ответила Кумико, решив, что ей необходимо встретиться с Соэдой.
После этого разговора у Кумико до конца дня все валилось из рук. Она все время думала о письме Таки и о том, что по этому поводу говорила Сэцуко. В каком-то смятении она набрала номер телефона Соэды. Журналист оказался на месте.
Они не виделись более двух недель, и Соэда ничего не знал о том, что Кумико позировала художнику.
— Мне нужно с вами срочно поговорить. С двенадцати до часу у нас обеденный перерыв. Если вам удобно, мы могли бы встретиться в кафе неподалеку от моего учреждения.
— Договорились, — сразу же согласился Соэда. — У меня как раз в том районе есть дело. Думаю, что полчаса сумею выкроить.
Кумико назвала кафе, куда она придет, и повесила трубку.
Как хорошо, что не надо дожидаться вечера, подумала она.
В двенадцать часов Кумико уже подходила к кафе. Неподалеку стояла машина, принадлежащая газете, где служил Соэда.
Соэда сидел почти у самого входа и пил сок.
— Зачем это я вам так срочно понадобился? — спросил он улыбаясь, но, увидев расстроенное лицо Кумико, сразу погасил улыбку.
— Вы знаете о самоубийстве художника Сасадзимы? — спросила Кумико.
— Да, где-то читал.
— Извините, я не говорила вам, что в течение двух дней позировала этому художнику — как раз накануне его смерти.
— Что вы говорите?! — Соэда выпустил изо рта соломинку и изумленно уставился на девушку.
Кумико подробно рассказала о своих посещениях художника. Соэда слушал внимательно, изредка перебивая ее рассказ вопросами. Он очень серьезно отнесся и к ее сообщению о письме Таки.
— Вы утверждаете, что художник сделал восемь набросков и все они исчезли? Остался лишь один незаконченный рисунок? — переспросил он, ероша на голове волосы.
— Да, о пропаже мне сообщил детектив, он не верит, что художник сам уничтожил наброски.
— Я тоже не верю. Скорее всего, они попали в чьи-то руки, и это надо непременно выяснить.
— Выяснить? — удивилась Кумико. — Мне просто неприятно, что мое изображение находится в руках незнакомого мне человека, и только. Но с какой стати надо выяснять, у кого они?
— Считайте, что это мое дело. Я сам попытаюсь все разузнать, — перебил девушку Соэда. — Скажите, Кумико, а наброски были очень похожи на оригинал?
— Да, — ответила Кумико. — Его наброски настолько точно передавали разные выражения моего лица, что мне почему-то было даже неловко.
— Вот как? После ваших слов мне особенно хочется взглянуть хотя бы на один из них.
Расставшись с Кумико, Соэда поехал в Дом зарубежной культуры. Оставив машину у подъезда, он вошел в вестибюле, пересек просторный холл и подошел к справочному бюро. За столом сидел мужчина в белой сорочке, с галстуком-бабочкой.
— Я хотел бы кое-что выяснить относительно господина Таки, — сказал Соэда, вручая ему свою визитную карточку.
Мужчина сразу же поднялся и стал ее внимательно изучать.
— Я слышал, господин Таки находится на отдыхе? — спросил Соэда.
— Да.
— Мне как раз и хотелось кое-что узнать в этой связи.
— Как быстро, как быстро… — вдруг не к месту пробормотал мужчина.
Его слова заставили Соэду насторожиться. Интуиция газетчика сразу подсказала ему, что за этим что-то кроется. Но по профессиональной привычке он постарался скрыть свою настороженность.
— Итак, смогу ли я поговорить с вами на интересующую меня тему?
Мужчина еще раз взглянул на визитную карточку. На ней стояло название солидной газеты. Он был явно в затруднительном положении, и это откровенно отразилось на его лице.
— Извините, что отнимаю у вас время, но мне необходимо с вами переговорить, — настаивал Соэда, видя, что мужчина медлит с ответом. — Мне известно, что господин Таки в настоящее время находится на горячих источниках Асама, но на поездку туда пришлось бы потратить много времени, поэтому я хотел бы кое-что выяснить здесь, на месте.
По-видимому, осведомленность Соэды сыграла свою роль, и мужчина сказал:
— Здесь нам будет не слишком удобно беседовать, пройдемте в холл.
Соэда удовлетворенно кивнул.
Из холла открывался вид на обширный японский сад. В протекавшем через сад ручейке играли солнечные блики. В холле было пусто. Лишь несколько иностранцев сидели за дальним столиком.
— Прошу вас, — сказал мужчина, указывая на кресло. — До чего же быстро узнали, — повторил он, удивленно глядя на Соэду.
Соэда мгновенно решил, что в этих словах кроется что-то имеющее отношение к Таки, и спросил наобум:
— Почему господин Таки решил выйти в отставку?
Собеседник сразу же попался на крючок.
— Мы и сами теряемся в догадках, — в замешательстве признался он. — Господин Таки прислал письмо с просьбой об отставке уже с курорта.
— Вот оно что. Какую же он выдвигает причину?
— Ссылается на плохое состояние здоровья, по его словам, ему необходим длительный отдых. Больше нам ничего не известно.
— Извините, — перебил его Соэда, — а какой пост занимаете здесь вы?
— Я начальник канцелярии.
— Так. Значит, вы видели письмо господина Таки и, вероятно, направили ему телеграмму или заказали телефонный разговор с ним? Ведь надо же выяснить истинные причины столь неожиданной отставки.
— Пытались связаться, но безуспешно, — замялся начальник канцелярии. — В письме нет даже адреса отеля, на конверте стоит: «Синсю, горячие источники Асама». Так что мы даже телеграфировать не смогли.
Соэда вспомнил, что Таки и в письме госпоже Ногами не указал отеля, в котором остановился.
— В последнее время господин Таки хоть раз намекал, что собирается в отставку? — спросил Соэда.
— Откровенно говоря, об этом не было и речи, и его просьба об отставке застала нас врасплох.
— Как у него было со здоровьем?
— Он был вполне здоров. До сих пор вообще ни разу не болел, и ссылка на здоровье, по-видимому, неосновательна.
— Может быть, вы лично знаете истинную причину отставки?
— Абсолютно ничего не знаю. С тех пор как господин Таки пришел к нам, деятельность ассоциации значительно активизировалась, и у всех нас было одно желание, чтобы господин Таки работал здесь как можно дольше. Его просьба об отставке была для нас как гром среди ясного неба.
Соэда узнал все, что ему было нужно, и стал прощаться.
— Простите… господин Соэда, — остановил его начальник канцелярии. — Крайне нежелательно, чтобы информация об отставке господина Таки просочилась в прессу прежде, чем отставка будет официально принята. Преждевременное сообщение в газете поставило бы нас в затруднительное положение, и я просил бы вас несколько повременить.
— Я вас понимаю, — улыбнулся Соэда. — Не беспокойтесь, сейчас я ничего сообщать не буду.
Внезапно перед глазами Соэды всплыло враждебно-холодное лицо господина Таки.
По пути в редакцию Соэда окончательно решил пока ничего не сообщать в газету об отставке Таки с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами, тем более что ассоциация это особого веса в общественной жизни страны не имела. Правда, сам Таки прежде занимал пост главного редактора их газеты, и в этом смысле сообщение о нем представляло бы некоторый интерес. И все же Соэда не намеревался сообщать о случившемся.
Прежде всего надо было выяснить, в каком отеле в Асама остановился Таки.
Соэда зашел в отдел связи и попросил вызвать на провод отделение газеты в городе Мацумото.
Через несколько минут зазвонил телефон и отчетливый голос сообщил, что Курода из отделения в Мацумото слушает.
— Прошу извинить, что навязываю вам лишнюю работу, — сказал Соэда. — Мне необходимо отыскать одного человека, который находится на курорте Асама.
— Это несложно! — ответил Курода. — Асама недалеко от нас, мы имеем с ними постоянную связь. В каком отеле он остановился?
— Названия отеля я не знаю. Буду вам крайне обязан, если вы сумеете это установить. Кстати, сколько там отелей?
— Думаю, не меньше тридцати. Правда, первоклассных значительно меньше. По-видимому, интересующий вас человек остановился в приличном отеле?
При обычных обстоятельствах, подумал Соэда, это было бы именно так. Но Таки фактически сбежал из Токио и мог специально остановиться в самом захудалом отеле — лишь бы его не отыскали.
— На этот вопрос ответить затрудняюсь, — сказал Соэда.
— Назовите хотя бы его фамилию.
У Соэды чуть не сорвалось с языка: Таки! Но в последний момент он удержался. Не исключено, что молодой сотрудник отделения слышал о бывшем главном редакторе, поэтому называть его фамилию было бы неудобно. К тому же у Соэды не вызывало сомнений, что Таки остановился в отеле под чужой фамилией.
— Думаю, он зарегистрировался не под своей фамилией, а под какой — не знаю. Может быть, вам удастся найти его по описанию.
На том конце провода наступило молчание.
— Алло, алло, я вас не слышу! — повысил голос Соэда.
— Попытаюсь найти, но, чтобы отыскать человека, не зная ни отеля, где он остановился, ни его фамилии, нужно хотя бы время.
— Сейчас я вам его опишу. — Соэда сообщил возраст Таки и подробно описал его внешность.
— Все понял. Скажите, если мне удастся найти этого человека, сообщить об этом непосредственно вам или что-нибудь передать ему?
— Прошу сразу же связаться со мной. Тот человек не должен даже подозревать, что его разыскивают.
— Понятно. Сделаю все, как вы сказали. О результате сразу же сообщу, — ответил Курода и повесил трубку.
Соэда возвратился к себе и стал с нетерпением ожидать звонка из Мацумото. Здесь же в комнате начальник отдела политической информации беседовал с посетителем. В свое время он был одним из любимых подчиненных Таки. Поэтому Соэда решил ему ничего не говорить. Он и звонил-то в Мацумото не по своему телефону, а из отдела связи, и не только потому, что оттуда было легче дозвониться, — он не хотел, чтобы начальник отдела услышал его просьбу.
Недавно начальник сделал ему замечание: мол, до него дошли слухи, будто Соэда собирает какие-то секретные материалы о дипломатии военного времени, и он, начальник, рекомендует Соэде прекратить это занятие. Замечание начальника последовало вскоре после встречи Соэды с Таки, и Соэда вполне резонно решил, что совет этот исходит от Таки.
Таки явно отказывался во время их встречи касаться подробностей смерти Кэнъитиро Ногами и совершенно недвусмысленно даже предостерег Соэду. Но видимо, этого ему показалось мало, он связался со своим бывшим подчиненным и попросил воздействовать на Соэду.
Через некоторое время в комнату поспешно вошел молодой сотрудник из отдела связи.
— У нас на проводе отделение в Мацумото, — сказал он.
Поднимаясь со стула, Соэда почувствовал на себе пристальный взгляд своего начальника.
Соэда взял трубку и сразу же услышал голос Куроды:
— Мне удалось найти отель, где остановился человек, внешность которого схожа с той, что описывали вы, хотя утверждать ничего не могу. Он снял номер шесть дней назад и живет в нем один.
Сердце Соэды радостно забилось. Безусловно, это Таки!
— Как называется отель?
— «Сугиною». Это приличный отель, хотя и не высшего класса.
— Под какой фамилией он зарегистрировался?
— Сэйити Ямасиро, пятидесяти пяти лет, служащий компании, постоянно проживает по адресу: город Иокогама, район Цуруми, квартал Н.
Соэда прибыл в Мацумото в половине первого.
Не заходя в отделение газеты, он сел на станции в такси и поехал прямо в Асама.
На фоне безоблачного осеннего неба четко выделялась горная цепь так называемых северных японских Альп, на многих вершинах сверкали снежные шапки. А внизу зеленели яблоневые сады, ветви деревьев сгибались под тяжестью зрелых плодов.
Горячие источники находились на склоне пологой горы, а сам городок вытянулся узкой полосой по обе стороны шоссе. Отель «Сугиною» был расположен в самой отдаленной части курорта, за ним сразу начинались горы.
Соэда остановил машину у подъезда и вошел в отель. К нему тут же кинулась служанка, предполагая, что он собирается снять номер, но Соэда направился к портье.
— У вас остановился господин Сэйити Ямасиро? — спросил он.
— Господин Ямасиро? Он уехал сегодня утром.
Какая неудача, огорчился Соэда. Во время вчерашнего разговора, когда он узнал, что Таки уже шесть дней живет в этой гостинице, у него мелькнула мысль на всякий случай попросить Куроду проследить, в каком направлении отправится Таки, если тот внезапно покинет отель. Теперь он сожалел, что этого не сделал.
— Он вернулся в Токио? — спросил Соэда.
— Господин Ямасиро не сказал, куда он направляется.
— В котором часу он выехал?
— Что-то около семи утра.
— Так рано? — Соэда взглянул на расписание поездов. В восемь часов тридцать минут из Мацумото на Синдзюку отправлялась электричка. По-видимому, Таки решил ехать на ней. — Видите ли, я корреспондент газеты, — сказал Соэда, вручая свою визитную карточку.
— Что-нибудь случилось? — спросил портье, и у него в глазах мелькнуло любопытство.
— Ничего особенного. Просто я разыскиваю этого человека. Скажите, во время пребывания у вас он не отправлял куда-нибудь писем?
— Как же, отправлял. Помню, ко мне приходила служанка за почтовыми марками для него.
Ошибки нет, решил Соэда, человек, зарегистрировавшийся под фамилией Сэйити Ямасиро, был не кто иной, как Таки. А письмо, которое он отправил, было адресовано Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами и содержало в себе просьбу об отставке.
Соэда вынул из портмоне фотографию Таки и показал ее портье.
— Взгляните, это он? Фотография, правда, сделана давно, на ней он выглядит гораздо моложе, — сказал Соэда.
Портье взял в руки фотографию и стал внимательно ее разглядывать.
— Это он, — сказал портье, возвращая фотографию. — На всякий случай спросим еще у служанки, которая убирала его комнату.
— Да, тот самый господин. Только здесь он моложе, — подтвердила служанка.
— Скажите, он не звонил из отеля по телефону?
— Нет, и сам не звонил, и ему не звонили.
— И никто к нему не приходил?
— Гости как раз были.
— Гости? — заинтересовался Соэда.
— Да, прошлым вечером в отель зашли двое мужчин и сказали, что хотят видеть этого господина.
— Расскажите об этом подробней.
Почувствовав, что разговор затягивается, портье предложил Соэде пройти в небольшую комнату, расположенную сбоку от входа. Здесь, очевидно, происходила регистрация постояльцев. В углу стоял телевизор, стены были увешаны рекламными фотографиями.
— Простите, что доставляю вам беспокойство, — извинился Соэда.
Служанка присела на краешек стула и продолжала:
— Было около восьми вечера. Я как раз расставляла у входа гэта[10], когда появились двое мужчин. Оба рослые, стройные. Описав внешность господина, они спросили, не останавливался ли такой человек у нас.
— Как? Описали внешность, говорите? А фамилию не назвали?
— Нет. Сказали, будто он их друг, а в отеле, должно быть, остановился под чужой фамилией. Я сначала было засомневалась, но, раз люди специально пришли повидать знакомого, решила, что отказывать неприлично, и поднялась в его комнату.
— Так-так, — пробормотал Соэда.
— Господин очень удивился и некоторое время стоял в раздумье. Потом, видно на что-то решившись, сказал, что он сам к ним спустится. И тут же сошел вниз.
— Они встретились как знакомые?
— Нет. У нашего господина было такое лицо, словно он видит их впервые. А те повели себя так, будто они с ним знакомы, — вежливо поклонились и сказали, что хотели бы с ним поговорить у него в номере. Наш господин повел их к себе.
— Ну, а что было потом?
— Потом я принесла им чай, но в номер вошла не сразу, остановилась у дверей, потому что из номера доносились резкие голоса.
— ?
— Не знаю, удобно ли говорить об этом, но мне показалось, что они о чем-то спорили. Вот я и остановилась, но потом все же, постучав, открыла дверь. Все сразу же замолчали и, пока я разливала чай, только и ждали, когда я уберусь из номера.
— Вы не слышали, о чем они спорили, когда стояли в коридоре?
— Говорили все больше гости. Но я ведь недолго пробыла за дверью. В общем, они ругали нашего господина за то, что он, мол, не имел права по своей воле бежать сюда.
Соэда слушал внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова. Странно, думал он, почему эти двое назвали приезд сюда Таки бегством. Значит, они связаны с ним какими-то особыми отношениями. И в то же время у Таки, по словам служанки, было такое лицо, будто он видит их впервые.
— Что было дальше? — спросил Соэда.
— Не знаю. Я только поняла, что мне надо побыстрее убираться из комнаты, и я ушла.
— А как долго эти двое оставались у вашего постояльца?
— Думаю, не больше получаса. Потом они спустились вниз и ушли.
— Ваш постоялец спустился вместе с ними?
— Да, он проводил их до выхода.
— Как он себя вел?
— Обыкновенно. Как-все люди, провожающие гостей. Только они все время молчали. И когда прощались, ничего не сказали друг другу. Да, — будто что-то вспомнив, добавила служанка, — у нашего постояльца, когда он их провожал, было все-таки какое-то странное лицо…
— Как это понять?
— Оно было бледное-бледное. Должно быть, его что-то очень расстроило, и, проводив гостей, он сразу же поднялся к себе.
— После этого вы его не видели?
— Видела, когда пошла прибрать комнату и приготовить постель.
— Что он делал?
— Сидел в кресле, глядел в окно и о чем-то думал.
Из рассказа служанки можно было понять, что посещение незваных гостей расстроило Таки. Кто же это был? Соэда терялся в догадках. Они тоже, выходит, не знали, что Таки остановился в гостинице под фамилией Сэйити Ямасиро. Однако все же они дознались, что Таки находится в Асама.
— Через некоторое время, — добавила служанка, — постоялец позвонил вниз и сообщил, что завтра утром уезжает.
— До этого он не упоминал об отъезде?
— Нет, мы рассчитывали, что он пробудет еще несколько дней. Ведь он говорил, что собирается некоторое время здесь отдохнуть. Сегодня утром, когда я подала ему завтрак, он все так же был молчалив, о чем-то думал и едва притронулся к еде.
— У него все время было такое настроение?
— Нет, он был спокоен, много, правда, читал, но всегда, когда я заходила в номер, заговаривал со мной, расспрашивал о здешних местах, о нашем отеле. Вот я сразу и заметила, что у него после прихода гостей вдруг испортилось настроение.
— Перед отъездом он не просил вас принести ему расписание поездов?
— Нет, может быть, у него было свое.
— Пожалуй. Но если он покинул отель в семь тридцать, значит, хотел успеть на поезд, уходящий из Мацумото в восемь тридцать. Скажите, тот, кто уезжает отсюда в Токио, пользуется этим поездом?
— Нет. Это поезд почтовый, он идет медленно. Обычно все едут экспрессом, который уходит в девять тридцать.
Соэда поблагодарил служанку и, решив, что здесь ему больше делать нечего, вернулся на станцию.
Вначале он хотел описать кассиру внешность Таки я спросить, не запомнил ли он, куда тот взял билет. Но потом отказался от своего намерения: вряд ли кассир ему что-либо скажет, слишком оживленно в то утро было на станции.
Соэда стал разглядывать расписание поездов, и неожиданно ему пришла в голову мысль, что Таки мог и не поехать в Токио. В десять часов пять минут отходил поезд в Нагано. Правда, для того чтобы попасть на него, незачем было в семь тридцать уезжать из отеля, но, с другой стороны, он мог выехать пораньше из опасения нового визита тех двоих. Кроме того, дорога на Нагано пересекается с другой на Хокурику. Не исключено, что Таки мог там сделать пересадку и поехать в другом направлении. Это тем более вероятно, что он и из Токио пытался ускользнуть незаметно.
По-видимому, именно здесь, на станции, он раздумывал, какое направление ему избрать.
Соэда окинул взглядом станцию и, заметив поблизости туристское бюро, направился туда. В туристском бюро, стены которого украшали рекламные фотографии гор, сидели двое.
— Не приходил ли к вам сегодня часов около восьми-девяти этот господин? — обратился к ним Соэда, показывая фотографию Таки. — Правда, теперь он выглядит старше.
— Заходил, заходил! — воскликнул один, разглядывая фотографию.
Соэда удовлетворенно подумал, что ход мыслей у него оказался правильный.
— Он с вами советовался насчет маршрута?
— Да, интересовался каким-нибудь тихим курортом с горячими источниками.
— Здесь же, в провинции Синсю?
— Да. Мы показали ему карту и порекомендовали несколько мест.
— На каком же он остановился?
— На Татэсине.
— Татэсине? — Соэде был знаком этот высокогорный курорт. — Он и отель выбрал?
— Нет. Да там всего-то четыре отеля — выбор небольшой.
Соэда поблагодарил и вышел.
Значит, Таки выехал все же поездом восемь тридцать. В десять пятнадцать, он уже был на станции Тино и, наверно, сейчас отдыхает в одном из тихих отелей курорта Татэсины.
Соэда направился к кассе и не колеблясь взял билет до Тино.
Он сел в, поезд, отправлявшийся в тринадцать сорок.
Кто же те двое, высокие и стройные мужчины? Соэда и в вагоне не переставал думать о них. Почему они спорили с Таки? Наверно, как и я, они не знали, где и под каким именем он остановился, и, вероятно, обошли не один отель, прежде чем его найти. Таки их видел впервые, и их визит явился для него полной неожиданностью. Независимо от предмета их спора можно предположить, что для Таки это были нежеланные гости, даже служанка это заметила.
Отсюда напрашивался вывод, что неожиданное бегство Таки в Асама и визит к нему двух незнакомцев имеют определенную связь. Причем Таки сразу после их визита улизнул из Асама. Но не в Токио, а на глухой курорт Татэсину.
По-видимому, он почувствовал нависшую над ним опасность. Пожалуй, и из Токио он скрылся в страхе перед той же опасностью. Не исключено, что опасность эта возникла в связи с его просьбой к Кумико позировать художнику Сасадзиме. Но тогда получается, что и смерть Сасадзимы, и бегство Таки каким-то образом связаны с Кумико. Конечно, не непосредственно с ней, а, скорее, с ее отцом. Значит, кто-то угрожает Таки… Но почему? Вот какая цепочка различных предположений возникла в голове у Соэды, пока он ехал в поезде.
Поезд прибыл на станцию Каэсунэ. Здесь садилось много пассажиров, возвращавшихся с горячих источников. До Тино оставалось десять минут езды. Поезд тронулся, дорога круто пошла вверх.
На площади перед станцией Тино стояло несколько автобусов, но все они совершали рейсы на Камисуву. Соэда спросил о времени отправления автобуса на Татэсину, ему ответили, что этот автобус отходит через час. Соэда решил не дожидаться автобуса и взял такси.
Машина миновала Тино и помчались в сторону гор. Они проехали несколько поселков, и везде шоссе было в прекрасном состоянии. Дело в том, что в летние месяцы сюда, спасаясь от жары, приезжает на отдых много жителей больших городов.
Через час машина миновала отметку тысяча двести метров над уровнем моря. Тут березы и другие лиственные деревья уже сбросили листву, хотя внизу золотая осень еще была в самом разгаре.
Справа блеснуло озеро, затем машина въехали в рощу, среди которой местами проглядывали красные и синие черепичные крыши. Отсюда долина внизу казалась игрушечной.
Ближайшим и наиболее посещаемым курортом здесь был Такиною, и Соэда решил в первую очередь заглянуть туда. Если это ничего не даст, он намеревался тут переночевать, а утром продолжить поиски. Еще выше в горах виднелись, частные дачи и пансионаты различных компаний.
Соэда остановил машину перед солидным трехэтажным отелем. Предполагая, что и здесь Таки снял номер на вымышленное имя, Соэда сразу же показал служанке его фотокарточку.
— Да, этот господин живет в нашем отеле, — ответила она, испуганно глядя на Соэду — служанка, очевидно, решила, что он из полиции.
— Я из газеты, — успокоил ее Соэда, протягивая визитную карточку. — Хотел бы повидаться с этим господином.
— К сожалению, его сейчас нет в номере. Он пошел прогуляться.
Соэда поглядел в окно. Высокогорное плато, насколько хватал глаз, было безлюдным.
— В каком направлении он пошел? — спросил Соэда.
— Должно быть, повыше, туда, к частным дачам. Вот по этой дороге. — Служанка указала пальцем на узкую тропинку.
— В таком случае я тоже прогуляюсь, — сказал Соэда. — Если встречусь с ним, мы вернемся вместе.
Он сдал на хранение свой чемодан и вышел.
За перекинутым через реку мостом тропинка поворачивала в сторону и сразу же круто уходила вверх. Трава уже пожелтела, и жухлые стебли горных цветов колыхались на ветру. Вскоре Соэда вышел на обширную площадь, где расположилось несколько закусочных и была оборудована спортивная площадка. По-видимому, все это действовало только в летний сезон, а сейчас закусочные были закрыты и площадка пустовала.
По пути Соэде пока встретился лишь один мужчина, вероятно хозяин одной из дач, да двое туристов с рюкзаками. Соэда время от времени оглядывался вокруг, надеясь увидеть Таки. Он дошел до чайной, расположенной уже довольно высоко. Отсюда тропинка раздваивалась. Соэда заглянул в чайную, посетителей там не было.
— Куда ведет эта дорожка? — спросил Соэда у хозяйки чайной, указывая на тропинку, уходящую вправо.
— Через гору Татэсина к станции Такано, — ответила хозяйка.
— К Такано?
— Да, прямо к станции, где можно сесть на поезд, который идет на Коморо.
— Путь неблизкий.
— Еще бы! Даже если рано утром выйти, туда только к вечеру доберешься. Ведь через гору надо перевалить.
Соэда решил, что вряд ли Таки избрал этот путь, и пошел налево. Тропинка привела его к частным дачам. Вдалеке просматривались уже контуры горы Киригаминэ, а далеко внизу еще были видны дома города Тино.
Здесь было уже холодно, под ногами шуршали опавшие листья, и с треском лопались коробочки с созревшими семенами. Соэда полной грудью вдыхал бодрящий холодный воздух.
Нигде ни звука, ни человеческого голоса. На частных дачах, и на пансионатах висели замки. Озеро казалось отсюда маленьким белым кружочком. Признаки приближающейся зимы окрасили лесистые горы в желтый и коричневый тона.
Соэда поднялся на перевал и увидел, что снизу ему навстречу идет мужчина — очевидно, местный житель: он был в широких рабочих шароварах и тащил на спине большую корзину.
— С хорошей погодой вас, — приветствовал он Соэду, решив, что тот из дачников.
Соэда остановился и спросил, не встречался ли ему на пути мужчина, и он описал внешность Таки.
— Он идет по этой дороге, я его встретил недавно.
Соэда ускорил шаг.
Вскоре он нагнал шедшего впереди Таки. Таки не обращал на него внимания, пока Соэда не приблизился к нему вплотную. Увидев наконец Соэду, он буквально оторопел.
— Здравствуйте, господин Таки. — Соэда приветливо улыбнулся.
Таки не сразу ответил на приветствие — настолько неожиданной для него была эта встреча.
— А ведь непросто было вас найти, — сказал Соэда.
— Ты меня разыскивал? — В первую минуту Таки еще надеялся, что встреча произошла случайно, теперь он на это уже не рассчитывал.
— Я думал, что вы отправились в Айама, но там вас не оказалось, и я вынужден был приехать сюда.
Таки молча двинулся вперед. Его лицо слегка побледнело. Соэда последовал за ним. Вскоре они добрались до белее широкой дороги и пошли рядом.
— Что привело тебя ко мне? — Таки пришел в себя и спрашивал уже своим обычным голосом. На его лице появилось то самое выражение, которое смутило Соэду еще во время их первой встречи в Токио. Таки сразу же дал понять, что его совершенно не интересует, как Соэде удалось его найти.
— Говорят, вы отказались от своего поста в ассоциации? — Соэда без лишних слов, приступил к делу, понимая, что Таки некуда от него скрыться — не то что в Токио, где он просто мог сказать: извините, я занят!
— Да, я подал в отставку, — признался Таки.
— Не согласитесь ли вы объяснить причины, побудившие вас к столь неожиданному решению?
— Послушай, — возвысил голос Таки. — Ты что, собираешься из этого сделать сенсацию? Неужели отказ такой персоны, как я, работать в ассоциации — столь важное событие, что оно заставило корреспондента солидной газеты повсюду меня разыскивать? — Таки перешел в наступление. В его словах, как и во взгляде, появилась та самая откровенная ирония, которая запомнилась Соэде еще с прошлой их встречи в Токио.
— Представьте, заставило, — ответил Соэда.
— Ну что же, тогда послушаем.
— Вы, господин Таки, с самого начала с большим энтузиазмом взялись за работу в ассоциации и много сделали для расширения ее деятельности. И вдруг без всякого предупреждения, не посоветовавшись с другими руководителями ассоциации, подаете в отставку. И как! Просто пишете письмо с какого-то курорта. Разве это не сенсация?! Могу сказать, что руководство газеты разделяет это недоумение, иначе зачем же ему было посылать меня в такую даль.
Тут Соэда явно покривил душой. Никто его не посылал — он просто взял отпуск. Пусть этот обман вскроется в дальнейшем, все равно! Он чувствовал, что в данной ситуации иначе поступить нельзя.
Таки продолжал молча идти вперед.
— Никакой особенной важной причины для отставки нет, — наконец глухо выдавил он из себя. — Просто устал и решил немного отдохнуть. Только и всего.
— Но, господин Таки, — поспешил возразить Соэда. — В этом случае вы должны были посоветоваться с членами правления. Не в вашем характере решать такие вопросы единолично. Это воспринято так, будто заявление об отставке вы швырнули в лицо ассоциации.
На лице Таки появилось выражение беспокойства.
— Послушай, неужели все так считают? — спросил он.
— Все не все, но многие. Объясните по крайней мере, что заставило вас подать в отставку.
— Просто устал — и ничего более, — упорствовал Таки. — Что касается способа… Ну, это, если понадобится, я смогу объяснить руководству ассоциации.
— Значит, господин Таки, вы почувствовали себя уставшим?
— Да, я уже сказал об этом.
— И других причин нет?
— Нет.
— И никаких разногласий у вас с руководством ассоциации не было?
— Не было и не могло быть, — твердо заявил Таки.
— Что ж, так и запишем.
— Пожалуйста, прошу вас.
Удивительно, Таки впервые говорит с ним таким вежливым тоном. Более того, в выражении его лица появилась какая-то беззащитность. Видимо, здесь в отличие от Токио нас сблизила сама обстановка, подумал Соэда.
— Благодарю вас, господин Таки. Покончим с этим. Позвольте теперь спросить вас о другом.
— Что еще?
— Вы были знакомы с художником Сасадзимой? — Соэда сбоку взглянул на Таки. Выражение лица у Таки стало напряженным.
— Конечно, — глухо сказал Таки.
— А вам известно, что он умер? Это случилось вскоре после вашего отъезда.
Дорога сделала поворот. Они начали спускаться вниз.
— Известно. Еще в Асама я прочитал об этом в газете, — тихо сказал Таки.
— Вас это огорчило?
— Еще бы, ведь он был моим другом.
— Предполагают, что он покончил жизнь самоубийством. В полиции еще не сложилось окончательное мнения по этому делу. Нет ли у вас каких-либо предположений или догадок на этот счет, ведь вы были близким другом Сасадзимы?
Таки резким движением сунул руку в карман в поисках сигарет и, вытащив одну, долго щелкал зажигалкой, хотя погода была совершенно безветренная.
— Никаких, — резко ответил Таки. — Да и откуда я мог что-либо знать? Я ведь давно не встречался с Сасадзимой.
На лице Таки появилось холодное, неприступное выражение. Вопросы Соэды, по-видимому, были ему неприятны.
— В обстоятельствах смерти художника есть много странного, — сказал Соэда.
— Странного? Что именно? — насторожился Таки.
— Сасадзима замышлял создать большое полотно. В связи с этим он обратился к одной девушке с просьбой позировать ему в течение трех дней. И вот что странно: как раз на эти дни он отпустил домой прислугу. А казалось бы, напротив, она особенно была бы ему нужна в дни сеансов — приготовить обед или подать чай. Почему он специально попросил ее не приходить?
Они подошли к чайной, от которой дорога уже вела прямо к отелю.
— Но это не все. Случилось и вовсе необъяснимое, — продолжал Соэда. — Художник сделал восемь набросков лица этой девушки. После его смерти выяснилось, что все наброски исчезли. Остался лишь один. Можно предположить, что художник их уничтожил, но я лично думаю, что он не решился бы на такой шаг, поскольку сразу проникся симпатией к позировавшей ему девушке и работал с большим увлечением. Но если художник наброски не уничтожил, значит, их кто-то украл. Странно, не правда ли? Кому понадобилось их красть?
Соэда специально не назвал имени Кумико Ногами.
— Эта девушка позировала по моей рекомендации. Но неужели все рисунки исчезли? — удивился Таки.
— Да… Простите, вы сказали, что эту девушку рекомендовали вы?
— Она из знакомой мне семьи. Сасадзима как-то мне позвонил и попросил найти ему кого-нибудь для позирования. Я порекомендовал ему эту девушку, — сказал Таки.
Тем временем они миновали лиственничную рощу. Над широким плато плыли облака, отбрасывая на землю причудливые тени.
— Вот, значит, как все произошло, — протянул Соэда, делая вид, будто слышит об этом впервые. — Простите, а эта девушка знакома вам по службе?
— Нет, она дочь моего старого друга.
— Значит, Сасадзима тоже был с ним знаком?
— Он давно умер, и Сасадзима его не знал.
— Ах, умер?
— Послушай, какое все это имеет отношение к смерти Сасадзимы? — возмутился Таки, повысив голос.
— Очевидно, никакого, но мне почему-то не нравится эта история с исчезновением рисунков.
— Не советую тебе влезать в это дело, — сердито сказал Таки. — Не стоит копаться в том, что тебя не касается. Сасадзима был моим другом, и я не потерплю, чтобы он стал объектом твоего профессионального любопытства. Тем более нет необходимости доискиваться чего-либо в личных делах человека, которого уже нет на свете. Это, на-конец, неприлично. — Впервые за время разговора в словах Таки отчетливо зазвучали нотки протеста.
— Газета всегда стремится установить истину. Безусловно, за рамки приличия не следует выходить, однако наша работа заключается именно в том, чтобы не оставлять чего-либо невыясненным. Впрочем, я, кажется, объясняю азбучные истины человеку, сведущему в газетном деле во сто крат больше.
— Мог бы и не объяснять! Видишь ли, — начал Таки более мягко, — в жизни каждого человека бывают такие обстоятельства, о которых ему не хотелось бы ставить в известность других. Живой человек еще может оправдаться, а мертвый лишается и этой возможности.
— Что вы хотите этим сказать? — не отступал Соэда.
— Послушай, Соэда. — Таки впервые за время их вынужденной прогулки взглянул ему в лицо. — В этом мире немало бывает сложных положений, когда человек совершает такое, в чем он не склонен признаться даже перед смертью… В моей жизни тоже случалось многое, о чем не каждому расскажешь — по крайней мере в данный момент.
— Значит… когда-нибудь…
— Когда-нибудь… — Таки не мог сдержать тяжелого вздоха. — Может быть, перед смертью.
— Перед смертью?.. — Соэда невольно посмотрел на Таки. Лицо его спутника освещала странная улыбка.
— Не беспокойся, пока я не думаю умирать. И еще. — Таки поднял кверху палец. — Я сейчас гуляю по удивительно красивой местности, каждой клеточкой ощущаю прелесть жизни и, поверь, пика на тот свет не собираюсь. Жаль, что ты потерял столько времени на меня, но разговора у нас не получилось. И забудь обо всем, что я здесь говорил.
Они остановились у входа в отель. Соэда понял, что Таки не намерен больше ему отвечать, какие бы вопросы он ни задавал. Он вошел в отель и взял из камеры хранения свой чемодан.
— Простите за доставленное беспокойство, — сказал Соэда.
— Теперь в Токио? — спросил Таки.
— Да, в Токио.
— Извини, что не мог быть тебе полезен. — Таки печально улыбнулся.
— Что вы! Это я должен принести вам свои извинения за назойливость… Господин Таки, а здесь вы собираетесь долго пробыть?
— Очевидно, какое-то время еще поживу.
— В этом же отеле?
— Не знаю. — Таки посмотрел куда-то вдаль. — Если появится охота, может быть, переберусь на другой курорт. Пока не знаю.
Если он переедет, подумал Соэда, то, наверно, еще дальше в горы, куда-нибудь в совсем безлюдное место.
— Сегодня я буду в Токио, — сказал Соэда, — и, если вы хотите что-нибудь передать семье, я готов исполнить ваше поручение.
— Благодарю, не надо, — покачал головой Таки.
Пришла пора прощаться. Таки проводил Соэду до выхода. От гостиницы до остановки автобуса надо было довольно долго подниматься в гору. Когда, миновав водопад и приблизившись к автобусной станции, Соэда оглянулся, отель уже казался совсем игрушечным. И игрушечным казался Таки, все еще стоявший у входа.
Вскоре, натяжно урча мотором, показался поднимавшийся в гору автобус.
По-видимому, Таки что-то знает о причине смерти Сасадзимы, подумал Соэда, сидя в автобусе. Когда заговорили о смерти художника, в его глазах мелькнул испуг, но тут же сменился другим выражением — будто он предполагал такой конец. Да, Таки явно что-то знает.
Один вопрос Соэда все же не решился ему задать: почему он с такой поспешностью покинул горячие источники Асама и переехал сюда? Ведь накануне вечером к нему приходили те двое, и, даже по словам служанки, их приход был ему неприятен. Надо полагать, существует какая-то связь между этим посещением и его поспешным отъездом.
Соэде очень хотелось узнать у Таки, кто были эти двое, и вопрос чуть не сорвался у него с языка, но в последний момент он сдержался, решив, что это будет слишком жестоко по отношению к Таки. У Соэды вообще начало меняться прежнее мнение о Таки, особенно после того, как он неожиданно заметил в выражении его лица ту беззащитность…
Автобус въехал в поселок, затем миновал школу, украшенную флагами по случаю спортивного праздника. Вскоре показалась большая машина, ехавшая навстречу. Дорога была узкая, и автобусу и машине пришлось резко сбавить скорость, чтобы разминуться. Соэда видел машину сверху, поэтому не смог разглядеть лиц пассажиров. Он заметил лишь, что их было трое: двое в черных костюмах, а один в темно-коричневом. По этой дороге едут в Татэсину, подумал Соэде. Неужели в такое время, когда сезон давно кончился, еще есть желающие там отдыхать?
Пропустив машину, автобус стал набирать скорость. Было уже пять часов вечера.
Соэда неожиданно почувствовал беспокойство. Оно почему-то возникло после встречи с машиной, что шла в сторону Татэсины, где отдыхал Таки. Правда, в Асама его посетили двое, а в машине совершенно отчетливо он видел троих. Нет, надо иметь чрезмерное воображение, чтобы предположить, будто они направляются к Таки. И все же эта мысль не оставляла Соэду, и он начал испытывать все большее беспокойство. Теперь он почему-то был почти уверен, что трое мужчин едут именно к Таки. Он оглянулся. Машина уже скрылась из глаз, оставив за собой быстро рассеивавшееся облачко пыли. У Соэды мелькнула мысль вернуться назад.
А если это лишь игра воображения, подумал он. Представляю, как меня встретит Таки. Нет, хватит!
Автобус въехал в город Тино.
«Может быть, скажу перед смертью», — вспомнил Соэда слова Таки.
На следующий день, придя в редакцию, Соэда первым делом отправился в отдел уголовной хроники — выяснить, на какой из версий о причине смерти Сасадзимы остановилась полиция.
— Вас интересует этот художник? — спросил хроникер. — Полиция пришла к выводу, что он умер от несчастного случая.
— От несчастного случая? — удивился Соэда. — То есть ненамеренно принял слишком большую дозу снотворного?
— Да.
— Странно. Смертельная доза превышает сто таблеток. А в пузырьке из-под снотворного, который стоял на столике, их оставалось, по словам приходящей служанки, не более тридцати. Даже если бы художник принял их все, он бы не умер.
— Это обсуждалось и в полиции, — сказал хроникер. — Действительно, вскрытие показало, что художник принял примерно сотню таблеток. Однако надо сперва доказать, что его заставили силой принять эти таблетки, а пока…
Соэда вернулся к себе.
— Послушай, где это ты вчера весь день пропадал? — обратился к нему его приятель, тоже репортер.
— Решил проветриться, съездил на день в Синсю.
— А вчера тебе несколько раз звонили по телефону.
— Кто?
— Сначала спрашивала тебя молодая девушка, а во второй раз — похоже, пожилая женщина. Обе очень расстроились, узнав, что тебя не будет весь день.
— Они не назвали себя?
— Назвали, фамилия у них одна и та же — Ногами. Просили, чтобы по возвращении ты сразу же позвонил.
Соэда поначалу собирался предупредить Кумико о своем отъезде в Синсю, но потом раздумал. И ни она, ни ее мать ничего о его поездке не знали. Неужели у них что-нибудь в его отсутствие стряслось, забеспокоился Соэда.
Он не стал звонить из редакции, а спустился вниз, где был автомат. Здесь он мог говорить свободно, не опасаясь, что его кто-то подслушает.
Сначала он позвонил Кумико на службу.
— Ногами взяла вчера на три дня отпуск, — ответили ему.
— Она собиралась куда-нибудь поехать?
— Сказала, что у нее есть какое-то неотложное дело.
Соэда повесил трубку. Это сообщение не на шутку его встревожило. Затем он позвонил Кумико домой. К телефону подошла Такако.
— Простите за беспокойство, — сказал Соэда. — Я вчера выезжал по делам в Синсю. Мне передали, что вы искали меня.
— Да, и я, и Кумико вчера звонили вам в редакцию. Кумико перед отъездом обязательно хотела повидаться с вами и очень сожалела, что вас нет.
— Перед отъездом? Разве Кумико куда-то уехала?
— Вчера она уехала в Киото.
— Что-нибудь случилось?
— По телефону не слишком удобно об этом рассказывать. Буду очень признательна, если вы заглянете ко мне вечером.
— Я приеду немедленно, — сказал Соэда и опустил трубку. Его крайне обеспокоил неожиданный отъезд Кумико, и ему не терпелось выяснить, чем он был вызван.
Он вышел из редакции, вскочил в такси и помчался к Ногами.
Сорок минут пути Соэде показались бесконечными. В его воображении рисовались самые разнообразные картины. Неизвестность пугала и усиливала страх за Кумико. Теперь он корил себя за то, что так не вовремя поехал в Синсю.
Соэда прошел вдоль живой изгороди, пересек тщательно подметенный дворик и позвонил. Дверь сразу же отворилась, и Такако провела его в комнату.
— Кумико уехала в Киото? — сразу же после традиционных приветствий спросил Соэда.
— Да, ей понадобилось срочно туда поехать.
— По какому делу?
— Она как раз хотела о нем с вами посоветоваться, но…
— Прошу извинить меня, я даже не сообщил вам о своей поездке в Синсю…
— Это как раз не страшно. Жаль только, что Кумико не смогла встретиться с вами и нам пришлось самим решиться на ее поездку в Киото.
— Объясните мне, пожалуйста, что случилось.
— Дело в том, что Кумико получила вот это письмо, — сказала Такако и передала конверт Соэде. — Прочитайте.
Соэда взглянул на конверт: адрес был написан хотя и пером, но довольно красивым почерком. На оборотной стороне конверта стояла фамилия отправительницы: Тиеко Ямамото.
Соэда вытащил из конверта два листочка почтовой бумаги. Письмо было отпечатано на машинке:
«Госпоже Кумико Ногами от Тиеко Ямамото.
Это письмо может показаться Вам странным. У меня находятся наброски, сделанные с Вас художником Сасадзимой. Они оказались у меня благодаря стечению обстоятельств, о которых я не имею возможности Вам сообщить. Но прошу Вас поверить, что они попали в мои руки честным путем.
Мне хотелось бы встретиться с Вами и вручить эти рисунки Вам. Теперь, когда господин Сасадзима отошел в мир иной, они по праву принадлежат Вам. Понимаю, что мое письмо может вызвать у Вас недоумение, но прошу верить мне и приехать в Киото. Конечно, рисунки можно было бы переслать по почте, но, откровенно говоря, мне хотелось бы воспользоваться этим случаем, чтобы повидаться с Вами. Прошу извинить меня за то, что вынуждаю Вас совершить такую длительную поездку, но я должна сегодня вечером обязательно выехать в Киото и поэтому лишена возможности передать Вам наброски здесь, в Токио. Прошу Вас принять и деньги на билет — они вложены в конверт. Уверяю Вас, ничего плохого с Вами не случится. Причины, по которым я хотела бы повидаться с Вами лично, сообщу при встрече.
Позвольте сказать Вам, что наброски, которые находятся сейчас у меня, я сохранила, питая к Вам искреннее расположение.
Если Вы сочтете возможным приехать, буду рада с Вами встретиться первого ноября, в среду, с одиннадцати до часу у храмовых ворот Нандзэндзи в Киото. Если мы не увидимся в назначенное время, значит, какие-то обстоятельства помешали нам встретиться. Надеюсь, что Вы будете одна, без провожатых.
P.S. Разумеется, я не смею возражать, если кто-либо будет Вас сопровождать до Киото, однако позвольте надеяться, что к месту встречи Вы придете одна. И еще: если у Вас возникнет какое-то недоверие ко мне, прошу Вас не обращаться в полицию. Льщу себя надеждой, что у Вас не возникло сомнений относительно моего доброжелательного к Вам отношения».
По мере того как Соэда читал письмо, он все больше волновался.
— Странное письмо, не правда ли? — сказала Такако, глядя на взволнованного журналиста и стараясь успокоить его мягкой улыбкой. — Среди наших знакомых нет ни одной женщины по фамилии Ямамото. А что вы думаете по этому поводу?
Соэда колебался. У него на этот счет уже сложилось свое мнение, но он пока не решался сообщить его Такако.
— Откровенно говоря, у меня нет еще определенного мнения, — сказал он. — А что вы сами думаете об отправительнице письма?
— Полагаю, что наброски, сделанные Сасадзимой, действительно находятся у нее, — спокойно ответила Такако.
Соэда кивнул в знак согласия.
— Скорее всего, — продолжала Такако, она в самом деле намерена передать их Кумико, причем непосредственно из рук в руки. Поэтому она отказалась переслать их по почте. Нет причин не верить и тому, что она действительно должна была срочно выехать из Токио.
— Но почему она ничего не сообщает в письме о себе?
— Это нам всем показалось странным. По-видимому, на то есть свои причины.
— Какие, например?
— Не знаю, — ответила Такако. — Не исключено, что это связано со смертью художника. Видимо, какие-то обстоятельства вынудили ее избрать тот способ, который она предложила.
— Эта женщина, по всей вероятности, заранее знала, что среди ваших знакомых нет никого по имени Тиеко Ямамото. Что же заставило ее в таком случае печатать письмо на машинке? Другое дело, если бы письмо было деловое, но печатать сугубо личное письмо на машинке… Не кажется ли вам это странным?
— Мне это тоже показалось необычным, но, думаю, здесь опять-таки следует принять во внимание некие особые обстоятельства. Знаете, господин Соэда, у меня предчувствие, будто эта встреча сулит Кумико что-то хорошее.
Соэда озадаченно взглянул на Такако.
— Что вы подразумеваете под словами «сулит что-то хорошее»? — спросил он.
— Не знаю. Это предчувствие возникло у меня непроизвольно. Уж такое существо человек — всегда на что-то надеется.
— Вы отправили Кумико в Киото одну? — тихо спросил Соэда.
На лице Такако отразилось замешательство.
— Мы все же обратились в полицию, ознакомили с письмом одного детектива. И он предложил свои услуги — ехать в Киото вместе с Кумико.
— Значит, он будет ее сопровождать?
— Да. Откровенно говоря, мы не хотели вмешивать в это дело полицию, но Реити, муж Сэцуко, настоял, считая, что так будет для Кумико безопасней.
— Нет, так поступать не следовало, — твердо заявил Соэда. — Кумико не должна была ехать вместе с детективом.
— Может быть, вы правы, но, повторяю, Реити настоял на том.
— Думаю, что отправительница письма никакой угрозы для Кумико не представляет и ваша дочь спокойно могла поехать одна.
— Ничего не поделаешь, в Киото ее теперь сопровождает детектив.
— Что это за человек?
— Зовут его Судзуки. Он занимается расследованием обстоятельств смерти Сасадзимы. Кстати, он сомневается в достоверности официальной версии.
— Разве не установлено, что смерть наступила от несчастного случая?
— Судзуки имеет на этот счет собственное мнение. Поскольку Кумико уже встречалась с ним, мы решили именно ему показать письмо. Господин Судзуки сам предложил сопровождать Кумико в Киото. Отказывать ему было как-то неудобно. Причем он обещал сопровождать Кумико лишь до Киото и ни в коем случае не идти с ней к месту свидания. Ведь в письме не возражали, если кто-либо будет сопровождать Кумико до Киото, вот мы и дали свое согласие.
Сдержит ли Судзуки свое обещание, думал Соэда. Скорее всего, он обязательно пойдет следом за Кумико, хотя бы для того, чтобы выяснять личность отправительницы письма. Именно поэтому он вызвался сопровождать ее. Безусловно, Судзуки постарается пробраться к месту встречи незамеченным, но где гарантия, что его присутствие не будет обнаружено?
Соэда опять с огорчением подумал о том, что в такой момент его не оказалось в Токио. Он взглянул на часы: ровно час. Это было крайнее время встречи, назначенной в письме.
Соэда вернулся в редакцию, но никак не мог приняться за работу. Наконец он выжал из себя несколько коротких информации, но его мысли были в Киото.
— Соэда, — обратился к нему начальник отдела, — ты не смог бы съездить в аэропорт Ханэда?
— Что-нибудь срочное? — спросил Соэда, подумав, что шеф заметил его состояние и решил подкинуть ему работу.
— В четыре прибывает самолет международной авиакомпании SAS. Возвращается Ямагути — наш представитель на международной конференции. Уверен, ничего путного он не скажет, но все же попытайся взять интервью.
— Ясно. Фоторепортера прихватить?
— Пожалуй да. Пригласи кого-нибудь на свой выбор. — По-видимому, начальник отдела особого значения этому интервью не придавал.
Соэда тут же вызвал фоторепортера, и они отправились в аэропорт.
Самолет авиакомпании SAS опаздывал на час.
— Ничего не поделаешь, пойдем хоть чайку выпьем, — предложил Соэда.
Они отправились в зал, где обслуживали пассажиров международных авиалиний. Здесь царило оживление, было много иностранцев.
— Такое впечатление, будто глядишь в окно на широкий мир, не правда ли? — сказал фоторепортер.
Но Соэда был занят своими мыслями и ничего не ответил.
Удалось ли Кумико встретиться с этой загадочной женщиной? — думал он.
— Черт возьми, еще целый час ждать, — ныл фоторепортер.
— На дальних международных линиях самолеты часто опаздывают, — ответил Соэда и взглянул сквозь стеклянную дверь в соседний зал. Внезапно он обратил внимание на знакомое лицо.
В группе хорошо одетых мужчин стоял не кто иной, как Есио Мурао из департамента стран Европы и Азии министерства иностранных дел. Похоже, чиновники из министерства тоже приехали встречать Ямагути, подумал Соэда. Он глядел на оживленное лицо Мурао, болтавшего с каким-то сослуживцем, и вспоминал свой недавний визит к нему.
Наконец самолет приземлился. На трапе, приветственно помахивая рукой, появился седовласый, полный мужчина. Бывший посол, он впоследствии оказался не у дел, но принимая во внимание прежние заслуги, его время от времени посылали на малозначащие международные конференции.
Мидовские чиновники дружной толпой двинулись ему навстречу. Когда дошла очередь до Мурао, он вежливо поклонился Ямагути и отошел в сторону.
Судя по всему, чиновная братия прибыла в аэропорт лишь из долга вежливости, поскольку и делегат не был важной персоной, и конференции особого значения не придавалось.
Соэда взял у Ямагути короткое интервью, не переставая думать о том, как бы заговорить с Мурао. Тогда, во время их первой встречи, Мурао обошелся с ним весьма холодно. Тем не менее Соэде захотелось еще раз поговорить с ним, выяснить его отношение к некоторым вопросам. Ведь Мурао был одним из тех — в этом Соэда был убежден, — кто знал правду о смерти Кэнъитиро Ногами.
Соэда более или менее утвердился в своих предположениях относительно смерти Ногами. Сейчас он думал над тем, какие вопросы ему бы задать Мурао. Он, конечно, понимал, что Мурао правду не скажет, но так или иначе на многие вопросы он должен как-то прореагировать, и по его реакции можно будет сделать определенные выводы. Мурао, разумеется, будет уходить от существа дела, давать совсем не те ответы, какие хотел бы от него услышать Соэда. Задавая Мурао вопросы и наблюдая одновременно за выражением его лица, Соэда в общих чертах рассчитывал уяснить ту правду, которую Мурао пытается замалчивать. И, глядя на оживленно беседовавших дипломатов, он рисовал себе в уме тактическую модель своей беседы с Мурао.
Взаимные приветствия закончились. Началась небольшая пресс-конференция, к которой газетные репортеры — их собралось человек пять-шесть — особого интереса не проявили, но все же от нее увильнуть не смогли.
Пресс-конференция открылась в специально предназначенной для таких случаев комнате рядом с большим залом.
Соэда почти не слушал, о чем говорил Ямагути. Он мучительно думал лишь о том, как бы ему поговорить с Мурао, а Ямагути, видимо, с удовольствием начал подробно излагать ход конференции. Соэда время от времени делал короткие записи в блокноте, понимая, что подробности не нужны: все равно в газете это сообщение займет не более пяти-шести строк.
Однако Ямагути вошел во вкус и стал даже рассказывать некоторые пикантные подробности. Пресс-конференция затягивалась.
Соэда собрался было уйти, но потом раздумал. Мидовские сотрудники, в том числе и Мурао, находились в большом зале, поэтому уход Соэды с пресс-конференции и его намерение заговорить с Мурао у всех на глазах вызвали бы по меньшей мере недоумение.
Наконец пресс-конференция кончилась, и корреспонденты разошлись по своим машинам.
— Я здесь задержусь по одному делу и приеду на такси, а ты возвращайся в редакцию, — оказал Соэда фоторепортеру.
Окруженный толпой встречающих, Ямагути с самодовольным видом спускался вниз по широкой лестнице.
Соэда стал разыскивать среди них Мурао, но его нигде не было.
— Вы не видели Мурао? — обратился Соэда к знакомому чиновнику.
— Странно, действительно его нигде нет, — удивился тот, оглядываясь. — Несколько минут назад я его своими глазами здесь видел.
Наконец, когда почти все уже расселись по машинам один из чиновников сказал:
— Видимо, господин Мурао потребовался по срочному делу, и он уехал раньше.
И надо же было задержаться на этой пресс-конференции, слушать болтовню Ямагути! Такой случай упустил, корил себя Соэда.
Он сошел, вниз, в зал ожидания для пассажиров внутренних авиалиний. В громкоговорителе прозвучал голос, сообщавший о начале посадки на самолет, вылетающий в Осаку.
Многие пассажиры поднялись со своих мест и плотной толпой направились к выходу на летное поле. У выхода началась проверка билетов. Что-то заставило Соэду поглядеть в ту сторону, и он буквально обомлел: в толпе пассажиров шагал не кто иной, как Мурао. Соэда глядел ему вслед, пока фигура Мурао не скрылась за прожекторами, ярко освещавшими взлетное поле.
Итак, Мурао вместо возвращения на службу по срочному делу вылетал в Осаку. Правда, в том, что он вылетал туда самолетом, а не ехал поездом, ничего необычного не было. И все же Соэде показалась странной такая поспешность, тем более что Мурао никому из сослуживцев даже не заикнулся, что улетает в Осаку.
Кумико остановилась в отеле на сравнительно тихой улице, невдалеке от храма Кодайдзи.
Отель был довольно большой, с непропорционально узкой входной дверью. Эта особенность, как и крашенные охрой деревянные колонны, была характерна для многих гостиниц в Киото.
Утром Кумико разбудил звон храмового колокола. Здание храма было видно из ее комнаты. За ним простирались горы.
Время встречи в письме, было назначено на полдень, хотя оговаривалось, что Кумико будет ждать с одиннадцати до часу.
Кумико решила прийти пораньше — ровно в одиннадцать.
— До храма Нандзэндзи на машине десять минут езды, — объяснила ей служанка.
Странное все же письмо, думала Кумико, эта женщина пишет, что рисунки у нее, но не говорит, как они к ней попали, хотя подчеркивает, что попали они к ней честным путем. И почему она пожелала передать их только из рук в руки?
Кумико никогда не знала женщину по имени Тиеко Ямамото. Вначале она решила, что эта женщина была в каких-то особых отношениях с Сасадзимой и именно поэтому рисунки оказались у нее. Теперь же, когда художник умер, и они потеряли свою ценность как эскизы для будущей картины, женщина решила отдать их Кумико.
Но даже такой примитивный ход размышлений наталкивался на ряд несоответствий: отправительница письма, по-видимому, живет в Токио, а в Киото ее заставила отправиться какая-то необходимость. Зачем же ей понадобилось так срочно вызывать Кумико в Киото? И еще: Сасадзима скончался скоропостижно, когда же он мог передать ей рисунки? Ведь невозможно предположить, что художник при жизни мог отдать кому-то эскизы для своей будущей картины, если картина не закончена. Тем более что эскизы ему нравились и он намеревался еще работать над ними. И совершенно непонятно, почему эта женщина отказалась отправить рисунки почтой, если хотела вернуть их Кумико. Наконец, почему она свое письмо отпечатала на машинке? Будь это деловым уведомлением из учреждения или фирмы — куда ни шло, но ведь это было сугубо личное письмо. Зачем же понадобилось его печатать на машинке? Или она привыкла это делать в любых случаях? В общем, здесь есть над чем задуматься.
И все же, невзирая ни на что, Кумико решила ехать в Киото, и не только потому, что ей хотелось получить рисунки, — она рассчитывала также выяснить, каким образом они исчезли из дома Сасадзимы. Ей также хотелось узнать, как они попали к этой женщине. Кумико не верилось, что Сасадзима скончался от несчастного случая, она подсознательно чувствовала что-то неестественное в неожиданной смерти художника.
И мать, и Сэцуко согласились, с тем, чтобы Кумико поехала в Киото. Но не одна. Правда, в письме говорилось, что до Киото она может ехать с кем угодно, но к храму Нандзэндзи ей следует прийти без провожатых. Здраво рассуждая, в этом условии тоже была какая-то непоследовательность.
Недаром Реити, мужа Сэцуко, обеспокоило желание этой женщины встретиться только с одной Кумико. Он настоял на том, чтобы Такако посоветовалась в полиции, убедил в этом Сэцуко, а та в свою очередь уговорила мать Кумико. И теперь помимо желания Кумико в том же отеле, где сняла номер она, остановился и детектив Судзуки.
Правда, Судзуки старался не попадаться ей на глаза, понимая, что стесняет девушку. И все же Кумико было неприятно, что в том же отеле живет приставленный к ней человек из полиции. Разумеется, она понимала, что, охраняя ее от опасности, он Выполняет свой служебный долг, но одновременно она видела в этом и ограничение своей свободы. С Судзуки она познакомилась на похоронах Сасадзимы. У Кумико тогда сложилось о нем благоприятное впечатление. Кстати, он продолжал-упорно заниматься расследованием и после того, как была принята официальная версия о смерти художника. И все же, несмотря на советы родственников и доброжелательное отношение к ней самого Судзуки, Кумико было не по себе от подобного «эскорта».
Судзуки уже дважды с утра посылал к Кумико служанку справиться, в котором часу она намерена выехать из гостиницы, но в то же время подтвердил, что не поедет вслед за ней к храму, а будет дожидаться ее возвращения в отеле. Со своей стороны и Кумико хотела придерживаться условий, изложенных в письме, и настоятельно просила Судзуки ждать ее в отеле.
В половине одиннадцатого она вызвала такси. Ей не терпелось поскорее повидать эту Тиеко Ямамото, узнать, зачем ей понадобилось вызывать ее в Киото.
— Такси прибыло, — сообщила ей служанка.
Когда Кумико проходила мимо номера Судзуки на первом этаже, дверь отворилась и в коридор вышел в домашнем кимоно сам хозяин.
— Уже отправляетесь? — спросил Судзуки.
— Да, всего хорошего, — ответила Кумико, слегка поклонившись.
Кумико успокоил вид Судзуки: детектив был в домашнем кимоно и, видимо, не собирался следовать за ней.
— Счастливой встречи, — сказал он, улыбаясь.
Такси обогнуло парк Маруяма и помчалось в сторону Кэагэ. Они миновали многие известные храмы, потом переехали через небольшой мост и очутились на территории храма Нандзэндзи. Дорога от отеля до храма заняла не более десяти минут.
— Приехали, — сообщил шофер, остановив машину у храмовых ворот.
Кумико опустила машину.
Прямо напротив белела наполовину скрытая деревьями высокая стена, за которой находились монашеские кельи. Слева среди сосен высились старые храмовые ворота. У ворот и была назначена встреча.
Кумико взглянула на часы. Ровно одиннадцать. Она подошла вплотную к воротам.
Была осень, и даже полуденное солнце не грело. Солнечные лучи, проникая сквозь кроны деревьев, создавали на траве и посыпанной белым песком земле затейливую, мозаику из светлых и темных пятен. И крыша над воротами, и все сооружение поражали своей величественностью. Ворота почернели и вблизи казались даже грязными. Деревянные колонны сильно потрескались.
Вокруг — никого, почти мертвая тишина, и Кумико невольно на какое-то мгновение замерла в тревожном ожидании.
Прямо напротив ворот находился храм проповедей. Вскоре Кумико наскучило ждать на одном месте, и она пошла к храму. Поднявшись по небольшой каменной лестнице, она вошла в храм и остановилась перед позолоченной статуей будды, которая таинственно сверкала в полумраке. По обе стороны статуи на мощных колоннах были видны дзэнские изречения. Здесь от всего веяло вызывающей трепет величественностью.
Кумико вышла из храма. Вдруг со стороны сосновой рощи показалась женщина. Кумико вздрогнула и поглядела на часы. Без пяти двенадцать. Женщина была молода, и Кумико замерла в ожидании встречи. Но оказалось что это не Ямамото: вслед за ней из-за сосен вышел мужчина, догнал ее и пошел рядом. Кумико разочарованно вздохнула.
Солнце ярко светило. Оно поднялось выше, укорачивая тени, отбрасываемые соснами. Стрелки на часах Кумико показывали начало первого.
Девушке наскучило ожидание. Она вернулась к тому месту, где выходила из машины. Отсюда храмовые ворота в обрамлении сосен казались удивительно красивыми.
Послышался шум мотора. Вскоре к храму одна за другой подкатили три машины с иностранными туристами. В последней машине Кумико заметила женщину с очень красивыми золотистыми волосами.
По-видимому, прибывшие в Киото туристы решили осмотреть храм. Машины остановились, у белой стены.
Кумико вновь поглядела в сторону ворот. Там опять никого не было. Она взглянула на часы: без двадцати час! Истекал крайний срок встречи, указанный в письме.
Если бы Кумико не была привязана к определенному месту, она могла бы вволю налюбоваться и прекрасным древним храмом, и неповторимым пейзажем на фоне сосен в лучах весеннего солнца.
Кумико считала, что отправившая письмо женщина должна прийти обязательно. Не исключено, что она уже где-то здесь, почему же она заставляет себя ждать? Кумико начала испытывать беспокойство. На свидание с ней никто не приходил.
Иностранные туристы с интересом разглядывали мощные деревянные колонны, на которых покоилась массивная крыша. Колонны в течение многих лет подвергались действию дождя и ветра, и теперь сквозь краску можно было разглядеть тонкую, словно паутина, текстуру древесины.
Переводчица давала пояснения то по-английски, то по-французски.
Иностранцы в своем большинстве были пожилого возраста, но только один — совершенно седой, да и ростом он был намного ниже других. Вся эта группа, видимо, достигнув определенного возраста и достатка, наслаждалась путешествиями по экзотическим странам. Их окружала атмосфера спокойствия и уверенности. Слушая объяснения переводчицы, они, гладили деревянные колонны и подолгу разглядывали ворота, словно хотели удостовериться в правдивости ее слов.
По-видимому, Кумико обратила на себя внимание иностранцев: они стали поглядывать на нее и о чем-то шептаться, Кумико покраснела и отошла. Она направилась к длинному зданию, которое, судя по толпе монахов, стоявших у входа, служило молельней. Храмовые ворота оставались в ее поле зрения, и Кумико сразу же заметила бы Тиеко Ямамото, если бы та появилась.
Пошел второй час.
Теперь уже она не придет, решила Кумико. Вероятно, что-то ей помешало. Хорошо еще, что она указала время, позже которого ее не стоит ждать.
И все же Кумико не уходила. Ей казалось, что стоит ей уйти, как сразу появится Ямамото, которую задержали непредвиденные обстоятельства.
Один и тот же пейзаж, как бы он ни был прекрасен, начал утомлять Кумико. Она вспомнила, что сад храма Нандзэндзи славится своей красотой. Решив, что далее ожидать Ямамото бессмысленно, она купила входной билет и направилась в сад. Следуя стрелкам указателей, она пошла по длинному темноватому коридору. Коридор вывел ее в освещенный солнцем внутренний сад — гордость этого храма.
У глинобитной стены, которую венчала узкая черепичная кровля, лежали в определенном порядке большие декоративные камни. В отличие от Сада камней и храма Рюандзи здесь в промежутках между камнями росли деревья и зеленела трава. Сад представлял собой прямоугольник, как бы разделенный в длину надвое. Одна половина его была посыпана белым песком, которому с помощью грабель придали волнообразную форму.
Кумико сразу заметила группу иностранцев, пришедших сюда полюбоваться садом. Они щелкали затворами фотоаппаратов и тихо переговаривались. Переводчица рассказывала туристам историю сада.
Кумико стояла поодаль. Она глядела на камни, и ей они напоминали скалы, выступающие из морской пучины.
От группы туристов отделились мужчина и женщина. Они подошли к самым перилам и сели прямо на дощатый пол открытой галереи, любуясь садом.
Женщине на вид можно было дать лет сорок пять. Ее золотистые волосы и правильный профиль лица отличались необычайной красотой. Она была одета скромно, но со вкусом — в отличие от остальных женщин, нарядившихся в чересчур яркие платья.
Мужчина, по-видимому ее муж, был совершенно седой. Он носил большие темные очки — наверно, чтобы предохранить глаза от слепящего блеска освещенного солнцем белого песка. У него был восточный тип лица и смуглая кожа. С какой-то особой сосредоточенностью он глядел на сад, словно вбирал в себя это произведение восточного искусства. Стараясь ступать как можно тише, Кумико покинула сад и поспешила к воротам. Она подумала: вдруг во время, ее короткого отсутствия приходила Ямамото, — но у храмовых ворот по-прежнему никого не было.
Стрелки часов показывали два. Итак, Тиеко Яма-мото не пришла. Ожидать дальше было бессмысленно, но что-то опять мешало Кумико уйти.
Неожиданно она обратила внимание, что у входа в ведущий к саду коридор стояли те двое иностранцев — мужчина в темных очках и его жена — и глядели на нее. Кумико решила, что они разглядывают храмовые ворота, и она стала спускаться вниз по каменным ступеням. Близ рощи она заметила гуляющего мужчину. Приглядевшись, она узнала Судзуки. Значит, все же он пришел и, спрятавшись в тени деревьев, потихоньку наблюдал за ней. Скорее всего, даже не за ней: он ожидал появления отправительницы письма.
Судзуки нарушил данное обещание. Он специально вышел из номера в домашнем кимоно, чтобы усыпить ее бдительность, а потом быстро переоделся и примчался сюда.
Судзуки виновато улыбался, глядя на подходившую к нему Кумико. Чувствовалось, что ему не по себе.
Кумико не на шутку рассердилась. Ведь ей поставили условие, чтобы она пришла сюда одна. Судзуки знал об этом и обещал дожидаться ее в отеле.
— Вы давно уже здесь, господин Судзуки? — спросила Кумико, глядя на него с укором.
— Видите ли, после того как вы уехали, мне тоже захотелось взглянуть на храм. Удивительно красивое место.
— Скажите честно, вы беспокоились за меня и потому поехали вслед?
— И это тоже, — виновато глядя на Кумико, ответил Судзуки. — Но с другой стороны, я подумал: уж если приехал в Киото, жаль не посмотреть такую красоту.
— Мы договорились иначе, — резко сказала Кумико. — Давно вы здесь?
— Нет, только что приехал.
Врешь, врешь, глядя на него, думала Кумико, ты приехал вслед да мной и аде-то таился, стараясь не попадаться на глаза, пока я дожидалась Ямамото.
— Простите, — сдался наконец Судзуки под строгим взглядом девушки. — Я нарушил обещание.
Гнев Кумико испарился. В конце концов, Судзуки всего лишь выполнял просьбу, Реити — мужа Сэцуко. И вообще во время их недолгого общения Кумико убедилась, что детектив вполне порядочный человек.
И все же Кумико сильно расстроилась. Видимо, Ямамото каким-то образом установила, что Кумико дожидается ее не одна. Поэтому она и не подошла…
— Вам удалось встретиться? — как ни в чем не бывало спросил Судзуки.
Этот вопрос вновь рассердил успокоившуюся было Кумико.
— Я не смогла встретиться, — подчеркивая каждое слово, ответила Кумико. Природная воспитанность не позволяла ей ответить более резко.
— Почему же? — с ноткой удивления спросил Судзуки. — У меня создалось впечатление, что письмо было написано серьезным человеком.
Кумико ничего не ответила и направилась к выходу с территории храма. Судзуки пошел рядом.
— Что вы намерены делать дальше? — спросил он, глядя на Кумико.
— Вернуться в Токио, — ни секунды не колеблясь, ответила Кумико. Хотя бы так она хотела расквитаться с Судзуки за допущенную им бестактность.
— Неужели так и уедете? — сказал Судзуки, с сожалением оглядываясь на храм Нандзэндзи.
Да, к сожалению, поездка в Киото окончилась ничем, думала Кумико, и надежды, которые она возлагала на встречу, развеялись как дым.
Возбуждение прошло, и она ощутила страшную усталость: почти три часа пришлось ей провести на территории храма. Опередив Судзуки, Кумико первой подняла руку и остановила проезжавшее такси.
Они ехали тем же путем в обратном направлении. Только дорога казалась теперь Кумико безрадостной.
— Каким поездом вы собираетесь выехать в Токио? — спросил Судзуки, когда они прощались в коридоре отеля.
— Вечерним. Завтра утром надеюсь быть дома.
Кумико с ужасом подумала о том, что этот не имеющий к ней никакого отношения человек, по-видимому, будет сопровождать ее до Токио, и удивилась его толстокожести, непониманию ее состояния.
— Я посмотрю расписание и сообщу вам о наиболее удобном поезде, — вежливо сказал Судзуки.
— Благодарю вас, — холодно ответила Кумико и поднялась на второй этаж.
Войдя в номер, она растворила окно. Над храмом порхали голуби, со стоянки туристских автобусов доносился усиленный микрофоном голос, извещавший туристов об очередном маршруте.
Кумико вытащила из чемодана листок почтовой бумаги и написала:
Кумико вложила листок в конверт и позвала служанку.
— Когда я уеду, передайте это письмо господину Судзуки, — сказала она.
— Вы уезжаете одна? — спросила служанка, удивленно глядя на поспешные сборы девушки.
Кумико представила себе физиономию Судзуки, когда он узнает об ее исчезновении, к в то же время ощутила радость от того, что к ней вернулась свобода. Отныне она была одна и вплоть до возвращения в Токио могла поступать по своему усмотрению. Невозможно в полной мере насладиться путешествием, не чувствуя себя свободной, думала она.
Предвкушая прогулку по Киото без провожатых, Кумико вышла из отеля. Она проходила мимо небольших домиков с низкими оградами и старыми воротами. Время от времени ей встречались лавки, над которыми развевались транспаранты с надписями: «Сладкое сакэ».
Кумико доставляло удовольствие идти куда глаза, глядят, без определенной цели, Прохожих встречалось мало, и лишь у парка Маруяма она увидела группу туристов.
Кумико пошла по тихой, безлюдной улице, соединявшей храмы Тионъин и Серэнъин. За каменной оградой возвышалась окружавшая территорию храмов длинная белая стена, из-за которой выглядывали макушки сосен, а над ними, высоко в небе, плыли белые облака.
Постепенно Кумико начала забывать о неприятном осадке, который оставило бесцельное ожидание у храма Нандзэндзи.
Легкая авантюра, на которую рискнула Кумико, уйдя из-под бдительного ока Судзуки, и завоеванная ею маленькая свобода наполняли ее радостью.
Кумико намеревалась провести еще одну ночь в Киото, но ей не хотелось останавливаться где-нибудь поблизости от ее отеля. Она была уверена, что Судзуки сейчас с ног сбился, ее разыскивая. Конечно, она поступила нехорошо по отношению к нему, но ей так хотелось хотя бы этот вечер провести в Киото одной.
Дорога полого спускалась вниз и упиралась в огромные тории[11], выкрашенные в красный цвет. За ними виднелась гора, по очертаниям которой Кумико догадалась, что именно у ее подножия находится храм Нандзэндзи, который она посетила сегодня утром.
Мимо проехал трамвай, и Кумико повернула вслед за ним на другую улицу. Она шла без определенной цели, не имея представления, куда ее дорога выведет. Ее охватило радостное чувство: вот здорово, я иду неведомо куда, но я в Киото, в Киото!
Прохожие здесь не торопились — не то что в Токио. Да и машин в Киото было намного меньше, чем в столице. Здесь царила атмосфера покоя и благодушия.
Кумико подошла к громадному отелю М., расположенному на холме. Внезапно ей пришла в голову мысль остановиться именно в этом отеле. Уж тут Судзуки не будет ее искать. В отличие от гостиницы, где она оставила Судзуки, это был отель люкс, останавливаться в нем могли себе позволить лишь богатые люди.
Здесь номера запирались на ключ, и можно было спокойно провести ночь, не опасаясь непрошеных гостей. Денег у Кумико было немного, но все же она хотела хоть на один вечер перенестись в сказочный мир фешенебельного отеля.
Вход в отель подавлял своими размерами, поблизости от него стояли в ряд роскошные машины. Кумико толкнула дверь-вертушку и, разминувшись с элегантно одетым иностранцем, вошла внутрь и направилась к окошку регистрации.
— Вы изволили заказать номер заранее? — вежливо спросил ее портье.
— Нет.
— Прошу вас подождать минутку. — Портье стал быстро листать регистрационную книгу. — К счастью, есть номер, заказ на который на сегодня аннулирован. Вы одна?
— Да.
— К сожалению, номер свободен только на одни сутки. Вас это устраивает?
— Вполне.
— Номер на третьем этаже. Из окна открывается прекрасный вид на окрестности Киото. — Портье протянул Кумико ручку.
Кумико на мгновение задумалась, потом записала в регистрационной карточке свою фамилию и адрес.
Портье подозвал боя, тот подхватил чемодан Кумико и направился к лифту. Выйдя из лифта на третьем этаже, Кумико последовала за боем в предназначенный ей номер.
Ей не понравилось, что в номере стояла двуспальная кровать, но она промолчала. Спасибо, хоть номер достался, подумала она, благодаря в душе того человека, который аннулировал свой заказ.
Из окна действительно открывался чудесный вид на гору Хигасияма. Вдали пролегала широкая улица, полого спускавшаяся вниз, к горе. Подножие горы было покрыто лесом, среди деревьев виднелись широкие крыши — по-видимому, храмовых строений.
Кумико, раскинув руки, вздохнула полной грудью.
Я здесь одна, подумала она, мне никто не мешает, и никому не известно, что я остановилась в этом отеле. Как приятно побыть без опеки этого детектива Судзуки. Даже близкие не знают, где я нахожусь. Кумико казалось, что она впервые может вволю надышаться настоящим воздухом свободы.
Она вспомнила о Соэде. Сейчас он в редакции, наверно, пишет срочную статью, а может быть, куда-нибудь отправился собирать материал. Она взялась за телефонную трубку и хотела было заказать разговор с Токио. Отсюда, вероятно, ее сразу же могли связать с редакцией газеты, где работает Соэда. Но Кумико подавила в себе это желание. Нет-нет! Сегодня и завтра она будет совершенно одна. С Соэдой она поговорит, когда завершится эта маленькая авантюра.
На стене висела схема достопримечательностей Киото. Для удобства иностранцев все названия на ней были сделаны на английском языке. На схеме были отмечены храм Нандзэндзи, где она была утром, Золотой и Серебряный павильоны, храм Хэйан Дзингу и многие другие. Разглядывая схему, Кумико подумала: хорошо бы сегодня вечером погулять близ какого-нибудь тихого храма, причем не в самом Киото, а в его окрестностях. Это создаст впечатление еще одного маленького путешествия.
Судя по схеме, на север от Киото простирались местности Охара и Ясэ, и Кумико вспомнила о храме Дзяккоин, известном ей еще со школьных времен, когда она изучала «Хэйкэ моногатари»[12],но ей хотелось отправиться и на юг. Она взглянула на южную часть схемы, и ее внимание привлекли слова «Moss Temple»[13]. В скобках стояло японское название: Кокэдэра.
Храм Кокэдэра, о котором Кумико слышала раньше, славился своим Садом мхов. Бой, которого она вызвала, сообщил, что на машине до храма Кокэдэра можно добраться за полчаса.
— Говорят, правда, туда сейчас вход ограничен, — добавил он.
— Почему же?
— В последнее время школьники, приезжающие на экскурсии, безжалостно рвут мох, кидают где попало жевательные резинки, поэтому монахи решили ради сохранения сада ограничить посещение территорий храма.
— Значит, надо заранее просить разрешение?
— Думаю, что да. Я слышал, что для посещения храма Сюгакуин теперь требуется разрешение. Не исключено, что и для Кокэдэра тоже. Сейчас узнаю.
Бой позвонил вниз.
— Все в порядке, — сказал он. — Посещение разрешается.
Машина выехала за пределы Киото. Шофер предложил Кумико остановиться по пути у Золотого павильона, но ей хотелось не спеша полюбоваться Садом мхов, и она отказалась. У моста Тогэцуке собралась большая группа туристов, любовавшихся горой Арасияма, но Кумико велела шоферу ехать дальше.
По обе стороны шоссе тянулись обширные поля. Вскоре машина обогнала грузовик, нагруженный лодками. Шофер объяснил, что лодки везут к верховьям реки Хадзугава, откуда любители водного туризма спускаются на них вниз по течению.
Машина свернула с шоссе на узкую дорогу, вьющуюся среди гор, и вскоре остановилась. Здесь было много закусочных и лавочек, торговавших сувенирами. Стоянка была забита машинами, и шофер с трудом нашел свободное место. Вслед за группой туристов Кумико направилась к храму. Вход в Сад мхов находился по правую сторону от главного храма.
Посетителей здесь было больше, чем она предполагала, и они то и дело обгоняли медленно идущую Кумико. В саду царила полутьма. Вдоль узкой тропинки тянулась низкая ограда, за которой простиралось бархатное царство мхов. Ближе к деревьям мох был настолько густ и мягок, что возникало желание погрузить в него руки. Сад был украшен декоративными камнями — не округлыми, а острыми, угловатыми. Камни тоже заросли мхом, и казалось, будто на них накинули зеленые мохеровые одеяла.
Тропинка, то поднимаясь, то опускаясь, пролегала вдоль берега пруда, который все время оставался в поле зрения. В зависимости от густоты зарослей местами то становилось темно, как вечером, то слегка светлело. Дополнительный эффект создавали солнечные лучи, когда солнце выглядывало из-за облаков.
Мох здесь был такой мягкий и ласковый, что к нему невольно хотелось прильнуть щекой. На освещенных солнцем местах он казался бледно-зеленым, в тени же обретал сочность и глубину темно-зеленых оттенков.
На территории сада были разбросаны небольшие чайные домики, где уставшие посетители могли передохнуть, не переставая любоваться красотами сада. В низине протекала маленькая речушка, берега которой поросли бамбуком. Ходить там запрещалось, о чем предупреждал протянутый, вдоль зарослей бамбука шнур. Светлая зелень бамбука удивительно сочеталась с бархатным ковром мха. Через реку был перекинут красивый мост.
Кумико шла по тропинке, чувствуя, как тихая радость наполняет все ее существо. Она остановилась у моста и некоторое время любовалась прозрачной водой протекавшей внизу речушки.
Мимо медленно прошла группа туристов. Кумико обратила внимание на иностранку, которую сопровождал японец. Ей показалось, что где-то она уже видела эту блондинку в скромном для европейских женщин костюме. Конечно же! Это она была среди туристов, когда Кумико в храме Нандзэндзи поджидала Ямамото. Только тогда ее сопровождал другой мужчина. Блондинка, по-видимому, тоже обратила внимание на Кумико, потому что обернулась в ее сторону и стала внимательно ее разглядывать. Правда, выражение ее глаз нельзя было понять, поскольку они были скрыты темными стеклами очков. Да, это она, та самая женщина, только в Нандзэндзи она была без очков.
Навряд ли она запомнила меня, подумала Кумико, просто ей показалась экзотичной фигура японской девушки в кимоно на фоне светло-зеленых зарослей бамбука.
Низенький японец, шедший рядом с блондинкой — по всей вероятности, переводчик, — что-то ей говорил, указывая рукой на сад. Мужчина, сопровождавший ее во время посещения храма Нандзэндзи, был значительно выше ростом, и по тому, как он держал себя, было ясно, что он ее муж.
Подошла новая группа посетителей, оттеснившая блондинку от Кумико. Ее высокая фигура некоторое время еще виднелась на поднимавшейся вверх тропинке, потом исчезла за деревьями.
Присоединившись к очередной группе экскурсантов, Кумико стала подниматься по крутому склону, носившему название Коиндзан. Тропинку специально проложили так, чтобы можно было сверху любоваться широкой крышей главного храма. Отсюда открывался вид и на пруд в обрамлении различных мхов.
В одном месте собралась целая толпа экскурсантов. Они любовались Садом камней, который тоже считался одной из достопримечательностей этого храма. Здесь были собраны камни с острыми гранями, вызывавшие ощущение суровости, свойственной драму секты дзэн.
Кумико пошла дальше и вскоре оказалась у старинного чайного домика. Разглядывая его архитектуру, она увидала опять ту блондинку и японца, присевших отдохнуть на веранде.
Кумико слегка склонила голову, приветствуя иностранку, хотя они и не были знакомы. Может быть, она поступила так потому, что ощутила невольную симпатию к этой женщине.
Блондинка приветливо улыбнулась. У нее оказались очень красивые зубы. Потом она что-то сказала японцу. Тот поднялся и подошел к Кумико.
— Прошу прощения, — сказал он. — Эта дама просит разрешения сфотографировать вас.
Кумико смущенно улыбнулась.
— Она француженка, — продолжал японец. — Вы случайно не говорите по-французски?
Кумико ответила, что знает французский, но очень слабо. Японец передал это иностранке, та несколько раз кивнула головой, потом приблизилась к Кумико и протянула ей руку.
Они заговорили по-французски.
— Благодарю вас, мадемуазель, — сказала француженка.
— Добрый день, мадам, — поздоровалась Кумико.
Женщина крепко сжала руку Кумико.
— Не знаю, смогу ли я быть вам полезной, — краснея, пролепетала Кумико.
Женщина сняла темные очки и внимательно поглядела на Кумико голубыми, как небо, глазами.
— Благодарю вас, что вы согласились исполнить мою просьбу. Мне давно хотелось сфотографировать японскую девушку на фоне японского сада.
Женщина сняла крышку с объектива фотоаппарата и начала своими длинными, красивой формы пальцами наводить на резкость. Потом присела на корточки и, не переставая улыбаться, сделала семь или восемь снимков. Время от времени она просила Кумико изменить позу.
— Спасибо вам, — оторвав наконец глаза от видоискателя и счастливо улыбаясь, сказала француженка. — Наверно, получится очень хорошо. Простите за нескромный вопрос: вы из Киото?
— Нет, я живу в Токио.
— А-а, в Токио. Значит, в Киото вы приехали на экскурсию?
— Я приехала по делам, но заодно решила поглядеть на достопримечательности.
— И правильно сделали. Вы хорошо говорите по-французски. Должно быть, изучали язык в университете?
— Да, но говорю, к сожалению, плохо.
— Что вы! У вас прекрасное произношение, — похвалила ее француженка, но, заметив, что Кумико смутилась, сказала: — Простите, что отняла у вас столько времени. — Она протянула Кумико руку, и девушка вновь ощутила силу ее рукопожатия.
— До свидания, — сказала Кумико, кланяясь.
— Саенара[14], — ответила женщина.
Кумико обратила внимание на то, что француженка произнесла это слово совсем не так, как произносят обычно иностранцы. Видимо, она довольно долго жила в Японии, решила Кумико.
Почувствовав легкую усталость, какую обычно ощущаешь после осмотра первоклассной картинной галереи, Кумико покинула территорию храма и вышла на площадь, где рядами стояли закусочные и лавчонки с сувенирами. Обычно здесь у каждого экскурсанта появляется желание обернуться, чтобы бросить последний взгляд на храм, который только что он посетил.
На стоянке скопилось еще больше машин, и Кумико медленно пошла вперед, отыскивая глазами своего шофера. Он появился откуда-то сбоку и сказал:
— Пойдемте, машину я оставил чуть-чуть впереди.
Они возвращались той же дорогой. Было уже поздно, и лишь вершина горы еще освещалась солнцем.
Когда они въехали в город, Кумико попросила отвезти ее в торговые ряды, где она хотела купить своим кое-какие подарки. Шофер доставил ее в район Кавара. Здесь было так же многолюдно, как в Токио. Кумико расплатилась с шофером и занялась покупками. На это ушло не меньше часа, и, когда она вернулась в отель, на улицах уже зажглись огни.
Бой встретил ее поклоном. Поклонился ей и портье, вручая ключ от номера. Все было как обычно, и, значит, Судзуки пока не разнюхал ее местонахождение. Не исключено, что обеспокоенный Судзуки уже позвонил к ним домой в Токио, подумала Кумико. Ведь муж Сэцуко специально просил Судзуки сопровождать ее, и тот, вполне естественно, чувствовал себя ответственным за нее.
Но Кумико решила пока не звонить домой. Ведь мать сразу сообщит Судзуки о ее местонахождении, и тогда — прощай свобода!
Пока она ожидала лифт, сзади подошел кто-то еще, и она слышала знакомый голос. Кумико обернулась, и ее встретил удивленный взгляд той самой француженки, которая фотографировала ее в Саду мхов. Рядом с ней был японец-переводчик.
— Вы тоже остановились в этом отеле? — спросила она по-французски.
— Да, — ответила Кумико, удивившись такому совпадению, хотя ничего необычного в том, что иностранка остановилась именно в этом фешенебельном отеле, не было.
— Четвертый этаж, — сказал японец мальчику-лифтеру.
— А мне третий, пожалуйста, — попросила Кумико.
— Третий? — обратилась женщина к Кумико, заметив, что лифтер нажал кнопку третьего этажа.
Кумико, улыбаясь, кивнула.
Выйдя из лифта, она слегка поклонилась француженке.
В отсутствие Кумико бой прибрал комнату, приготовил постель, задернул на окне занавески и включил торшер.
Кумико раздвинула занавески и отворила окно.
На улице уже стемнело, лишь небо еще сохраняло синий оттенок, на фоне которого черным силуэтом выделялась гора. У ее подножия виднелись огоньки домов. Внизу под окном бежали красные огни проносившихся мимо автомашин.
Кумико села на диван. Тишина, царившая в отеле, убаюкивала. Кумико почувствовала голод. Она встала и подошла к столику, где лежало меню гостиничного ресторана. Блюда все были европейские, и она решила не идти в здешний ресторан.
Уж раз приехала в Киото, надо заказать что-нибудь такое, чего в Токио не поешь, решила она.
Пока Кумико, глядя на уличные огни, обдумывала, где бы поужинать, раздался тихий стук в дверь, и в комнату в сопровождении боя вошел тот самый японец-переводчик.
— Простите великодушно за беспокойство, — вежливо начал он. — По-видимому, вы очень понравились мадам, и она просит вас, если вы не возражаете, сегодня вечером с ней отужинать. Она очень надеется, что вы примете ее приглашение.
Предложение смутило Кумико. Эта иностранка оставила приятное впечатление, но приглашение вместе поужинать показалось ей чересчур неожиданным.
— Простите, а кто она и чем занимается? — спросила Кумико, подавляя смущение.
— Ее муж — французский коммерсант.
Кумико вспомнила седого мужчину, который вместе с этой женщиной любовался внутренним садом в храме Нандзэндзи.
— Дело в том, что сегодня ее муж был занят, поэтому сопровождать ее пришлось мне. Мадам рассказала мужу о вашей встрече в Саду мхов. Они необычайно-обрадовались, что вы случайно оказались в этом же отеле, и очень просят вас принять приглашение.
— Не знаю, что и сказать, — пробормотала в замешательстве Кумико.
— Не беспокойтесь, они очень благовоспитанные люди и просто хотели бы после прогулки немного отдохнуть и провести с вами вечер.
— Извините, но, к сожалению, я не могу принять приглашение, — решительно сказала наконец Кумико.
— Мадам будет крайне огорчена вашим отказом, — разочарованно сказал японец.
Кумико хотелось узнать фамилию этих иностранцев, но она не решилась спросить об этом японца, поскольку сама тоже не представилась.
— Очень, очень жаль, — повторил японец с такой миной, будто сам получил отказ. — Скажите, вы надолго остановились в этом отеле?
— Нет, — быстро ответила Кумико, опасаясь, что ее пригласят на следующий день пообедать. — Завтра утром я возвращаюсь в Токио.
— Это еще больше огорчит мадам, — сказал переводчик и откланялся.
— Передайте, пожалуйста, мои извинения, — пробормотала ему вслед Кумико.
— Передам обязательно, — ответил японец, тихо прикрывая за собою дверь.
Кумико осталась одна.
Теперь, когда она отказалась, воображение стало рисовать ей картину их совместного ужина. Какие красивые у нее волосы, подумала Кумико. Она с удивлением вспоминала, какой благожелательностью светился взгляд иностранки. Видно, она из очень хорошей и обеспеченной семьи. Может позволить себе ездить по свету, сопровождая мужа в его деловых поездках. А муж ее, безусловно, тот самый седой господин, которого она видела в храме Нандзэндзи.
Кумико почувствовала легкое угрызение совести и сожаление — может, зря она отказалась поужинать с этими, вероятно, славными людьми, да и ужин в отеле с незнакомыми иностранцами стал бы интересным продолжением ее короткого путешествия в сказочный мир, и жаль, что она его оборвала.
Но хотя Кумико родилась в семье дипломата, часто бывавшего за границей, она была воспитана в старых традициях, которые не позволяли так быстро сходиться с незнакомыми людьми.
Кумико захотелось поесть чего-нибудь чисто японского. Может быть, чтобы как-то оправдать свой отказ поужинать с иностранцами. В этом отеле ее желание было неосуществимо. Где-то она слышала, что Киото славится блюдом имобо[15]. Она быстро переоделась и вышла из номера.
Отдавая ключ, Кумико спросила у портье, где можно съесть имобо. Портье сообщил, что его готовят в ресторане парка Маруяма.
До Маруяма Кумико добралась на такси за пять минут. Ресторан, построенный в чисто японском стиле, находился в самом Центре парка. Кумико провели в небольшой зал, разделенный на несколько кабин. Имобо она пробовала впервые. Еда была легкая и проголодавшейся Кумико показалась очень вкусной.
Официантки изъяснялись на киотоском диалекте, так же как и мужчины, ужинавшие в соседней кабине. Кумико ела местное блюдо, прислушивалась к местному говору, и эта атмосфера усиливала в ней ощущение того, что она находится в необычной обстановке.
В это время мама тоже ужинает, подумала Кумико, и ее слегка кольнула совесть; наверно, ей скучно дома одной, но, может быть, к ней пришла Сэцуко.
Кумико вспомнила о Судзуки. Он, видимо, уже потерял надежду ее разыскать и вернулся в Токио, предварительно дав знать о случившемся домой. Если бы там была Сэцуко, она постаралась бы успокоить мать. Ведь она, Кумико, не просто сбежала, а оставила Судзуки письмо, в котором сообщила, что утренним поездом выедет в Токио.
Поужинав, Кумико решила немного прогуляться по парку. Фонари светили ярко, отгоняя темноту в отдаленные уголки. Кумико прошла в направлении храма Ясака. Ярко светились, окна встречавшихся по дороге чайных домиков. Дальше она идти не решилась: все же было тревожно бродить вечером по незнакомому городу.
Кумико вышла в район Кавара, где ее привлекла реклама незнакомого фильма. Она купила билет и вошла в кинотеатр. Кумико впервые смотрела фильм в чужом городе и почувствовала себя очень одинокой в полупустом зале. Здесь даже сам фильм воспринимался по-иному — не так, как в Токио.
Когда она вышла из кинотеатра, время приближалось к десяти. Она поспешно села в такси и вернулась в отель.
Толкнув вертящуюся дверь, Кумико направилась к лифту. У лифта она увидела человека, стоявшего к ней спиной. Рядом с ним стоял бой, держа в руке небольшой чемодан, к ручке которого была привязана бирка авиакомпании. Кумико остановилась на полпути. Как странно встретить в такой час и в таком месте знакомого человека. Но тут двери лифта отворились, и мужчина вместе с боем вошел в кабину. Лифт стал подниматься.
Кумико подошла к портье.
— Скажите, фамилия только что прибывшего господина не Мурао? — спросила она.
Портье взял с конторки только что заполненную регистрационную карточку.
— Нет, вы ошиблись, его фамилия Есиока.
— Есиока? — удивленно повторила Кумико. — Простите, должно быть, я обозналась. Этот господин очень похож на моего знакомого.
У лифта Кумико задумалась: нет, она не могла ошибиться, в отель только что прибыл не кто иной, как господин Мурао из департамента стран Европы и Азии министерства иностранных дел, который в свое время служил под началом ее отца. Совсем недавно они встречались в театре Кабуки.
Собственно, нет ничего странного в том, что господин Мурао появился в этом отеле, но почему он зарегистрировался под вымышленной фамилией, подумала Кумико, поднимаясь на лифте на третий этаж.
— Добрый вечер, — сказал бой, внося в комнату поднос с чаем. — Не нужно ли вам чего-нибудь еще?
— Благодарю вас, больше ничего не нужно, — ответила Кумико.
— Спокойной ночи, — сказал бой и закрыл за собой дверь.
Постель была приготовлена, уголок одеяла аккуратно загнут, как бы демонстрируя белизну простыни. Мягкий свет торшера падал на изголовье.
Кумико приоткрыла плотную штору, раздвинула занавески и посмотрела в окно. Ее не оставляли мысли о Мурао. Она была уверена, что встретила именно его, хотя и видела его только со спины. Но почему он зарегистрировался под чужой фамилией?
Может быть, государственные чиновники при определенных обстоятельствах вынуждены скрывать свое настоящее имя? На чемодане, который нес бой, была круглая бирка. Теперь Кумико вспомнила, что такие бирки дают на внутренних авиалиниях. Значит, Мурао прилетел самолетом.
Кумико задернула занавески и опустила штору.
Чего, собственно, меня так интересует Мурао, ко мне он никакого отношения не имеет. В конце концов, почему бы ему не приехать в Киото? Правда, он работал под руководством отца, но этого недостаточно, чтобы зайти к нему в номер и поздороваться. Если завтра увижу его в холле, поклонюсь — вот и все, решила Кумико.
Она допила чай. В отеле стояла ничем не нарушаемая тишина. Кумико поднялась со стула, подошла к двери и заперла ее на ключ. Поворот ключа надежно отделил ее комнату от коридора. Спать ей еще не хотелось. Она села в кресло и задумалась. Авантюра в которую она пустилась, оказалась не столь увлекательной, как она представляла. До рассвета она поспит, утром отправится на вокзал, день проведет в поезде, а к вечеру будет уже дома. Только и всего. А она так мечтала о свободе!
Теперь ее даже терзали укоры совести — зачем она доставила Судзуки столько неприятностей? Можно себе представить, как он беспокоился, узнав, что она улизнула из-под его неусыпного надзора. В общем-то, он вполне порядочный человек, и по возвращении в Токио надо будет обязательно перед ним извиниться, подумала Кумико.
Она взглянула на телефонный аппарат, стоявший на столике у изголовья, и ей вдруг захотелось услышать чей-нибудь знакомый голос.
Позвоню-ка Соэде, решила она, не исключено, что он еще в редакции. Во время ночных дежурств, по его словам, приходится работать чуть ли не до рассвета.
Она сняла трубку. В трубке сразу же послышался голос телефонистки. Было приятно услышать чей-то голос, хотя бы телефонистки.
— Прошу заказать Токио, — сказала она и назвала номер редакции.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Кто-то приближался к ее комнате — и не один. Шаги замерли у соседнего номера, послышался звук поворачиваемого в замке ключа. До Кумико донесся мужской голос, но слов она не разобрала. Потом шаги удалились. Это, должно быть, ушел бой, который нес вещи, решила Кумико.
Интересно, в каком номере остановился Мурао? В отеле пять этажей, значит, номеров не меньше пятидесяти-шестидесяти: если бы он зарегистрировался под своей фамилией, я могла бы зайти к нему в номер или по крайней мере позвонить ему по телефону… Он приехал один и, наверно, тоже скучает… Можно представить его удивление, когда он вдруг услышал бы по телефону мой голос… Нет, придется ограничиться легким поклоном, если завтра встречусь с ним в холле.
Зазвонил телефон.
Когда в комнате ночью звонит телефон, то звонок буквально оглушает. Кумико даже вздрогнула от неожиданности.
— Токио на проводе, — раздался в трубке голос телефонистки.
Кумико попросила к телефону Соэду.
— К сожалению, он уже ушел, — ответили из редакции.
— Очень жаль, — вздохнула Кумико.
— Может быть, вы хотите что-нибудь ему передать?
— Благодарю вас, не надо. И извините за беспокойство, — сказала Кумико и повесила трубку.
Теперь ей захотелось позвонить матери. Странно, подумала она, отчего это я сначала позвонила Соэде? И, желая искупить свою вину, она снова сняла трубку и заказала Токио.
Неожиданно послышался легкий стук в дверь. Кумико насторожилась, но в следующий момент поняла, что стучат в соседнюю комнату.
До чего же слабая здесь звукоизоляция, подумала Кумико, услышав хрипловатый голос соседа. По-видимому, бой приносил чай; ибо вскоре послышались удаляющиеся по коридору шаги.
Кумико невольно окинула взглядом комнату. Она понимала, что за запертой дверью находится в безопасности, но присутствие в соседнем номере мужчины все же вызывало беспокойство.
Зазвонил телефон, Кумико сняла трубку.
— Алло, алло, Кумико? — послышался взволнованный голос Такако. Она, наверно, сразу поняла, что звонит дочь, поскольку с телефонной станции сообщили, что ее вызывает Киото.
— Это я, Кумико.
— Ты все еще в Киото? Ты просто несносная девчонка. Спряталась от Судзуки!
Кумико передернула плечами и показала в трубку телефона язык.
— Господин Судзуки что-нибудь наговорил? — тихо спросила она.
— Наговорил? Он поднял шум на весь отель после того, как ты исчезла. Почему ты от него сбежала?
— Мне надоела его охрана. Буквально шагу одной не давал ступить.
— Но ведь тебе об этом было известно с самого начала. Только на этих условиях тебя и отпустили в Киото, а ты нарушила обещание.
— Извини, мама. А что же Судзуки?
— Сказал, что Киото — город большой, искать тебя бесполезно, поэтому ночным поездом он возвращается в Токио.
— Наверно, он очень беспокоился.
— Еще бы! Разве можно оставаться спокойным при таких обстоятельствах!
Голос Такако звучал не осуждающе, скорее, даже радостно, поскольку звонок Кумико ее успокоил.
— Когда вернусь в Токио, обязательно попрошу у него прощения, — сказала Кумико.
— Объясни все же, что заставило тебя так поступить?
— Я решила одна побродить по Киото. Осматривать его под неусыпным оком детектива не очень приятно. Раз я сюда приехала, мне захотелось ощутить радость путешествия без посторонних.
— Ты отправилась в Киото не для того, чтобы его осматривать, а с другой целью. Кстати, тебе так и не удалось встретиться с отправительницей письма?
— Я три часа ожидала ее у храма Нандзэндзи, но она не пришла.
Кумико хотелось добавить, что всему виной Судзуки. Ведь именно он, пусть из лучших побуждений, нарушил обещание и пришел к храму. Именно это заставило Ямамото отказаться от встречи. Но своими предположениями Кумико не решилась делиться с матерью по телефону.
— Почему же она не пришла?
— Очевидно, не позволили какие-то обстоятельства, — ответила Кумико, невольно пытаясь оправдать незнакомую ей женщину.
— Страшно, ведь она сама настаивала на встрече. — Такако не удовлетворило объяснение дочери. И ее можно было понять. Она согласилась на поездку Кумико сразу же, как только дочь получила письмо с предложением передать ей наброски Сасадзимы, и, хотя содержание письма было обычным, Такако все же решила отпустить Кумико в Киото, рассчитывая кое-что выяснить. И она очень расстроилась, узнав, что Кумико не удалось встретиться с Ямамото.
— Алло, алло, у меня в гостях Сэцуко, передаю ей трубку.
— Кумико, как ты там? — послышался голос Сэцуко. — Очень беспокоюсь за тебя, жаль, что встреча не удалась.
— Мне тоже.
— Но оставим это. Как тебе понравился Киото?
— Чудесный город! Сегодня я побывала в храмах Нандзэндзи и Кокэдэра. Они произвели на меня удивительно сильное впечатление, может, потому, что я видела их впервые.
— Очень рада за тебя. И ты повсюду бродила одна? — В тоне Сэцуко почувствовался упрек: ведь Кумико убежала от Сидзуки, а его приставили к ней по совету ее мужа.
— Не сердитесь на меня и простите, — сказала Кумико, рассчитывая, что ее слова Сэцуко передаст мужу.
— Ничего страшного, я прекрасно понимаю тебя, — успокоила ее Сэцуко. — Я ведь тоже недавно побывала в Наре. Хорошо бы нам вместе туда съездить. И в Киото тоже.
— Это было бы чудесно. Ведь вы, сестрица, так хорошо знаете старинные храмы.
— Ну, мои знания очень поверхностны, но я с радостью поделюсь ими с тобой. Поскорее возвращайся.
— Завтра вечером буду дома.
— Тебе там не скучно одной?
— Скучновато, конечно, но иногда приятно провести вечер в одиночестве.
— А мне было бы не по себе одной, без близкого человека.
Кумико чуть не проговорилась, что в отеле остановился Мурао, но в последний момент сдержалась: ведь он, по-видимому, не зря зарегистрировался под чужой фамилией, и раскрывать его инкогнито было бы неприлично.
— Спокойной ночи, поскорее приезжай, — сказала Сэцуко.
— Спокойной ночи.
Кумико взглянула на часы. Было около одиннадцати, но спать не хотелось. Она вытащила из чемодана книгу и стала читать. Чтение перед сном вошло у нее в привычку, но здесь, на новом месте, не читалось. Через две-три страницы иероглифы стали расплываться перед глазами, и она отложила книгу в сторону.
В отеле по-прежнему было тихо.
Интересно, что делает сейчас ее сосед. Сквозь стену не доносится ни единого звука. Наверно, уже спит, подумала Кумико.
Сон не шел, и Кумико пожалела, что не захватила с собой снотворное. Уж лучше было принять приглашение француженки и вместе поужинать. Скорее всего, и разговор получился бы интересный, и еда была бы разнообразная. Да и усталость после общения с незнакомыми людьми, вероятно, помогла бы ей быстрее уснуть.
Но сидеть просто так тоже было бессмысленно. Она решила лечь — авось все-таки сон придет — и, открыв чемодан, вытащила пижаму, сразу напомнившую ей об уюте родного дома.
Резкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.
Она не сразу протянула руку к трубке. Во-первых время было позднее, да и звонка она ни от кого не ожидала.
Телефон продолжал звонить. Кумико-сняла наконец трубку.
— Алло, алло, — послышался низкий приятный голос, принадлежавший, очевидно, довольно пожилому человеку.
— Слушаю, — нерешительно ответила Кумико, ожидая продолжения разговора, но звонивший мужчина молчал, хотя трубку не бросал.
Звонят по внутреннему телефону, подумала Кумико, поскольку все звонки извне идут через коммутатор.
— Я слушаю, — вновь повторила Кумико, не выдержав молчания.
В ответ послышался короткий звук положенной на аппарат трубки.
Кумико ощутила некоторое беспокойство. Может быть, этот человек ошибся номером, но почему он тогда не уточнил, куда попал? Может быть, он ожидал услышать мужской голос, и то, что к телефону подошла женщина, оказалось для него столь неожиданным, что он растерялся и сразу не смог ответить. Во всяком случае, он поступил невежливо, следовало хотя бы извиниться, подумала Кумико. Но беспокойство не проходило.
Она не стала гасить свет в торшере и снова принялась за чтение. Торшер освещал лишь изголовье постели, остальная часть комнаты тонула во мраке. Сейчас темнота пугала Кумико, она со страхом поглядывала в неосвещенные углы комнаты.
Снова раздался телефонный звонок. В ночной тишине он прозвенел так громко, что Кумико показалось, будто даже задрожала телефонная трубка.
— Я слушаю, — громко сказала Кумико, готовая наброситься с упреками на неизвестного нарушителя покоя.
— Алло, алло, — послышался в трубке тот же голос. — Это госпожа Михара?
— Нет, вы ошиблись. — Кумико окончательно удостоверилась, что к ней попадают по ошибке, и хотела было положить трубку, но тут мужчина вежливо спросил:
— Простите, ваш номер не триста двенадцатый?
— Нет, — коротко ответила Кумико, решив не называть своего номера.
Но странно, мужчина не спешил класть трубку.
Кумико решила сделать это сама; и, когда она уже отняла трубку от уха, в ней послышалось:
— Прошу извинить.
Долго же он собирался, подумала Кумико.
Она погасила свет и закрыла глаза, мечтая поскорее уснуть.
Кумико приснился сон.
Она шла по дороге на окраине Токио. Солнце освещало только одну сторону дороги, другая сторона оставалась в тени. Вдали виднелся лес. Вдоль домов тянулась бесконечно длинная изгородь. Вокруг — ни души.
Куда она шла, зачем? Неизвестно. Просто шла по дороге вдоль изгороди.
Навстречу приближалась машина. Она ехала по дороге, усыпанной камнями. Кумико это показалось странным. Ведь дорога, по которой она только что шла, была гладкой. Она едва успела подумать, что так и шика может лопнуть, как раздался сильный хлопок.
Но этот хлопок раздался уже не во сне, а наяву. Кумико открыла глаза. В комнате было темно.
Часто бывает, что, проснувшись, человек в первые мгновения не может понять, где кончается мир сновидений и начинается мир реального. То же произошло и с Кумико — она не сразу поняла, во сне ли она видела машину. А этот хлопок, похожий на звук лопнувшей шины? Возможно, он тоже был во сне?
Кумико прислушалась. Она никак не могла отделаться от впечатления, будто хлопок она слышала в реальном мире. И все же, видимо, это было во сне, потому что вокруг царила тишина.
Кумико выпростала руку, из-под одеяла и включила торшер. Все вещи находились на своих местах: та же книжка у изголовья, тот же стул, слегка отодвинутый ею перед сном от постели.
Кумико взглянула на часы. Было только десять минут второго, хотя ей казалось, что на проспала довольно долго. Она протянула руку, чтобы погасить свет, и в этот момент услышала глухой звук, словно какой-то предмет упал на землю. Потом все стихло. Позже ей показалось странным, что она могла услышать этот звук, ведь номер ее находился на третьем этаже, окно было заперто и закрыто плотными шторами.
Кумико решила, что в этом отеле есть ночные дежурства — видно, дежурный случайно что-нибудь уронил. Она успокоилась и погасила свет. Но не прошло и минуты, как в коридоре раздались чьи-то поспешные шаги и звук открываемой двери.
Затем послышались возбужденные голоса. Слов она не разобрала, но поняла: что-то случилось.
Кумико ощутила непонятное беспокойство. Она сжалась в комок под одеялом, но продолжала прислушиваться. Голоса раздавались все громче. Даже толстые ковровые дорожки не скрадывали шума торопливых шагов.
Звукоизоляция в отеле была неважная; Кумико ясно услышала, как в соседнем номере постоялец вызывал по телефону портье. Через некоторое время в дверь соседнего номера постучали.
— Вам что-нибудь нужно? — услышала она голос боя.
— Что там случилось? — громко спросил сосед.
Ответа Кумико не разобрала, бой старался говорить тихо.
— А врача вызвали? — спросил сосед.
Последняя фраза заставила Кумико вздрогнуть. Кажется, кто-то серьезно заболел, подумала она, но вдруг вспомнила тот хлопок, а потом глухой звук от чего-то упавшего на землю.
Продолжая разговаривать, сосед и бой вышли в коридор.
Кажется, действительно что-то случилось. Кумико включила свет, встала с постели и сунула ноги в шлепанцы. Что делать дальше, она не знала. Села в кресло, но беспокойство не проходило.
Голоса в коридоре и топот ног постепенно удалялись в сторону лестницы. Кумико подошла к двери, но ей не хватило храбрости открыть ее и выйти в коридор.
Нет, из-за больного не поднялся бы такой переполох, вероятно, случилось что-то серьезное, решила она. То, что ей показалось звуком лопнувшей шины, могло быть и выстрелом из пистолета. От этой догадки у Кумико замерло сердце.
Вскоре открылась дверь в номере напротив, и кто-то поспешно прошел в сторону лестницы.
Кумико быстро сбросила пижаму и надела костюм.
Когда она была совсем еще маленькой, однажды поблизости от них дома случился пожар. Мать подняла ее, сонную, с постели и на всякий случай заставила одеться. Она вспомнила, как тогда дрожала от страха. Сейчас с ней происходило то же самое.
Выйти в коридор — страшно, но почему бы не позвонить и не выяснить, что там случилось? Она подняла трубку, но услышала частые гудки: занято, кто-то из постояльцев, наверно, тоже пытается узнать о случившемся.
Кумико решительно повернула ключ, взялась за ручку и чуть-чуть приоткрыла дверь в коридор. Шум от голосов мгновенно усилился. Он доносился со стороны лифта и лестницы. Комната Кумико третья от лестницы, и ей отчетливо были слышны шаги людей, поднимавшихся на четвертый этаж. В коридоре горел свет. Кумико выглянула. Несколько постояльцев в спальных кимоно шли к лестнице. Она пошла вслед за ними.
Поднявшись на четвертый этаж, Кумико присоединилась к группе людей, столпившихся у дверей номера четыреста пять.
Выстрел слышали многие. Глядя на дверь четыреста пятого номера, все потихоньку переговаривались:
— Представляете, выстрел прогремел так громко, что я испугался.
— Вы уверены, что стреляли?
— Безусловно.
— Неужели произошло убийство? А где же преступник?
Лица собравшихся выражали беспокойство и в то же время любопытство.
Дверь четыреста пятого номера была плотно закрыта, оттуда не доносилось ни единого звука, и это вызывало у всех тягостное чувство.
Почти все постояльцы четвертого этажа вышли в коридор и, поеживаясь, стояли у своих номеров. Из полуоткрытых дверей четыреста четвертого испуганно выглядывала женщина, но четыреста шестой, находившийся рядом со злополучным номером, был закрыт, и никто оттуда не выходил.
Неожиданно дверь четыреста пятого отворилась, и в коридор вышел бой, держа в руках таз для умывания. Все взгляды устремились на таз, и в следующее мгновение толпа ахнула. В нем была кровь.
Вид крови подтверждал, что случилось что-то серьезное.
— Объясните наконец, что произошло? — требовали постояльцы, окружив боя.
— Пропустите, пожалуйста, — умолял бой, стараясь быть вежливым.
— Там что, в человека стреляли?
Бой молча кивнул головой.
— Он убит?
Окруженный толпой бой не мог сделать ни шагу.
— Про… Прошу вас, не поднимайте панику, — запинаясь умолял бой.
— Послушай, парень! Ты нас не успокаивай, а расскажи, в чем дело. Тут любому станет не по себе, когда в отеле, где ты остановился, принимаются ночью стрелять. Где преступник?
— Не извольте беспокоиться, стрелявший исчез.
— Убежал?
— Да.
— Ты его видел?
— Нет.
Узнав, что преступник скрылся, все немного успокоились.
— Что с пострадавшим?
— Пока жив.
— А кто пострадавший: мужчина или женщина?
— Мужчина.
— Откуда он?
— Из Токио, — нетерпеливо ответил бой и попытался прорваться сквозь кольцо обступивших его людей.
— Пропустите, пожалуйста, — взмолился он, выставив перед собой таз.
Вид крови заставил наконец всех расступиться, и бой по лестнице стал спускаться вниз. Ему навстречу поспешно поднимались еще два боя и служащий отеля в черном костюме.
— Позвольте, позвольте, — повторял служащий, направляясь к двери четыреста пятого.
Они вошли в номер и плотно затворили за собой дверь. Вскоре служащий вышел. На лбу у него выступила испарина, а аккуратно причесанные до того волосы были растрепаны.
— Послушайте, что с ним? — накинулись на него постояльцы.
— Тише, пожалуйста, тише! Ведь ночь. Прошу вас возвратиться в свои комнаты, — обратился он к постояльцам, утирая пот с побледневшего лица.
— Мы требуем объяснений, — возмутился один мужчина. — Это ведь не шутка, когда по ночам в отеле стреляют, и наше беспокойство вполне закономерно.
— Кто-то ранил постояльца из четыреста пятого номера. Стреляли с наружной стороны окна. Преступник скрылся.
— А где ж полиция?
— Скоро будет, мы сразу же связались с ней по телефону.
— Как себя чувствует пострадавший? Рана не смертельна?
— Полагаю, что нет. Первая помощь ему уже оказана.
— Почему в него стреляли?
— Это пока неизвестно.
— Послушайте, — обратился к служащему мужчина. — Как фамилия пострадавшего? Может быть, я его знаю.
— Господин Есиока. Под этой фамилией он записан в регистрационной книге.
Кумико переменилась в лице.
Есиока! Ведь под этой фамилией зарегистрировался в гостинице. Мурао! Она это выяснила у портье. Как сейчас она видит его входящим в лифт и боя, несущего чемодан с биркой авиакомпании.
— К сожалению, большего вам сообщить не могу и прошу всех соблюдать тишину. В соседнем номере живут гости из Франции. Неудобно мешать их отдыху, — сказал служащий.
Кумико чуть не вскрикнула от удивления: значит, в четыреста шестом номере, дверь которого во время всего происшествия оставалась закрытой, остановилась та самая дама, с которой она познакомилась в Саду мхов.
Наконец все стали расходиться. Кумико в растерянности последовала в свой номер. В этот момент послышался звук сирены: прибыла полиция и карета «скорой помощи».
Так, значит, стреляли в Мурао. Но почему? Кумико почувствовала, как у нее задрожали колени.
Высокий человек в пижаме, шедший впереди нее, остановился у номера напротив ее комнаты и отворил дверь. Кумико мельком взглянула на него и обмерла. В неярком освещении коридора она узнала знакомый профиль Таки.
Значит, это Таки прибыл в отель вчера вечером!
Пострадавший лежал на постели. Молодой врач, приехавший в машине «скорой помощи», внимательно осмотрел рану, повернулся к стоявшему позади него полицейскому инспектору и сказал:
— Пулевое ранение навылет, задета правая лопатка.
Инспектор кивнул головой и спросил:
— Жизнь в опасности?
— Полагаю, что нет.
Пострадавший лежал, закрыв глаза, и тихо стонал. Стекавшая на простыню кровь окрашивала ее в буро-красный цвет. Инспектор заметил кровь еще в одном месте: она капала на пол со стула, стоявшего почти в центре комнаты.
Один из полицейских изучал пулевое отверстие в оконном стекле.
— Врач говорит, что рана не смертельна. Крепитесь, — сказал инспектор, глядя на бледное лицо пострадавшего. — Ваша фамилия? — спросил он.
— Есиока, — слабым голосом ответил пострадавший, открыв глаза и бросив взгляд на инспектора.
— Имя?
— Масао.
Полицейский передал инспектору листок бумаги с выпиской из регистрационной книги.
— Итак, Масао Есиока, проживаете в Токио, Минатоку, Сиба, Нихонэноки, 2–4. Правильно?
Пострадавший утвердительно кивнул головой.
— Более подробно расспрошу вас после того, как вы будете помещены в больницу.
— А разве обязательно нужна больница? — спросил раненый.
Полицейский инспектор улыбнулся. Как легкомысленно человек относится к своему здоровью, наверно, не нужно было ему говорить, что рана несмертельна, подумал он.
— Рана серьезная, и, пока вас не подлечат, об отъезде не может быть и речи.
— Но первую помощь мне уже оказали, на самолете до Токио лететь всего три часа, а уж там бы меня поместили в больницу, — превозмогая боль, сказал пострадавший.
— Это невозможно.
Пострадавший хотел было возразить, но, крепко сжав губы, промолчал. Видимо, боль мешала ему говорить?
— Где вы находились, когда раздался выстрел? — спросил инспектор.
Пострадавший указал подбородком на стул.
— Вы сидели спиной к окну?
— Да.
— Стреляли из пистолета через оконное стекло. Рядом с вами стоял торшер. Вы что, читали?
— Да, газету.
— Не слышали ли вы каких-либо звуков перед тем, как раздался выстрел?
— Не обратил внимания.
— Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно личности преступника?
Пострадавший некоторое время молча лежал с закрытыми глазами.
— Нет, — сказал он наконец, открывая глаза.
— Нападение совершено не с целью ограбления. Преступник намеревался вас убить. Прошу ничего от меня не скрывать. Вы кого-нибудь подозреваете?
— Абсолютно никого.
К инспектору подошел полицейский, осматривавший комнату, и протянул ему пулю.
— Вошла в нижнюю часть противоположной от окна стены, вот сюда, — сказал он.
Инспектор мысленно провел линию от отверстия в оконном стекле к стулу, на котором сидел пострадавший, и к стеле, где была найдена пуля. Получалась прямая линия. Значит, пуля, пробив плечо пострадавшего, врезалась в стену.
Инспектор снова повернулся к постели.
— Ваша специальность? В регистрационной книге записано, что вы служащий компании. Какой?
— У меня собственная компания.
— Как она называется?
— Я занимаюсь внешней торговлей.
— Я спрашиваю о названии.
— «Есиока секай».
— Где она находится?
— Контора — в доме, где я живу.
— Понятно. У вас есть семья?
У пострадавшего скривилось лицо — по-видимому, от нового приступа боли.
— Жена и двое детей.
— Как зовут супругу?
— Итоко, — ответил пострадавший.
— Известно ли ей, что вы остановились в этом отеле?
— Нет, — покачал головой пострадавший. — Она знает лишь, что я отправился в Киото по делам, но я не сообщил ей, в каком отеле собираюсь остановиться.
— Я могу связаться с Токио и поставить ее в известность о случившемся.
— Прошу вас… не делать этого, — сказал пострадавший, чуть-чуть повысив голос.
— Почему? Ведь у вас серьезное ранение.
— Не сообщайте ей ничего!
Инспектор изучающе разглядывал пострадавшего. Странно, ложиться в больницу отказывается, сообщать жене о случившемся не хочет; по-видимому, у него есть на то серьезные причины. Не исключено, что он знает преступника, но отказывается почему-то назвать его имя.
— Сейчас вас отвезут в больницу, — сказал инспектор.
Есио молча кивнул. Должно быть, он понял, что упорствовать бесполезно. Его бережно положили на носилки и отнесли к машине. Тем временем полицейские торопливо занялись составлением протокола и описанием места происшествия: очерчивали мелом следы крови, фотографировали комнату в разных ракурсах, измеряли расстояние от окна до стула, на которой сидел пострадавший, и до стены, куда угодила пуля.
Специальная группа, пользуясь карманными фонарями, занялась изучением следов под окном в надежде определить, в каком направлении скрылся преступник.
Один из полицейских подошел к инспектору и с помощью наспех составленной схемы стал давать пояснения.
— Преступник подобрался с задней стороны отеля, — сказал он, указывая на верхнюю часть схемы. — Отель расположен на возвышении. Позади к нему довольно близко подступает гора, и с этой стороны он не огорожен. Поэтому именно отсюда преступник мог незаметно, по ступенчатой крыше соседнего здания, подобраться к отелю. Но для того, чтобы долезть до окна четыреста пятого номера, нужна большая сноровка. Примерно на метр ниже окна проходит карниз соседнего дома, настолько узкий, что по нему мог пройти лишь специально натренированный человек. Все это, кстати, лишний раз доказывает, что преступник, решившийся на столь опасное путешествие, имел целью только убийство Есиоки. Судя по отверстию в стекле, выстрел был произведен с очень близкого расстояния, вероятнее всего — с карниза соседнего дома. Сразу после выстрела преступник перешел по карнизу на соседнюю крышу, спрыгнул на землю и скрылся, очевидно, тем же путем, каким пробирался к отелю.
— Неужели никто ничего не слышал? Ведь невозможно взобраться наверх и тем более пройти по крыше совершенно бесшумно, — сказал инспектор.
Он вызвал старшего боя, дежурившего этой ночью.
— Кто проживает в Соседнем номере? — спросил он.
Соседним был четыреста шестой. Как раз под ним начинался карниз дома, по которому пробирался преступник.
— В четыреста шестом остановились иностранцы, — ответил бой.
— Иностранцы?
— Да, французы, муж и жена.
Инспектор смутился. Японца он мог бы разбудить среди ночи, однако расспрашивать в столь позднее время иностранцев не решился.
— На какой срок они остановились в отеле? — спросил инспектор, рассчитывая, очевидно, поговорить с ним на следующий день.
— Завтра вечером уезжают.
— По-японски они, конечно, не говорит.
— Нет. У них есть переводчик.
— Вот оно что.
— Он, правда, живет не у нас, но ежедневно сопровождает их на экскурсии. Каждое утро он приходит в отель и проводит с ними весь день.
— Значит, и завтра придет?
— Думаю, придет.
— А кто живет по соседству с другой стороны, в четыреста четвертом?
— Этот номер занимает женщина.
— Японка?
— Да.
Инспектор взглянул на часы: была около трех утра. В такое время не слишком удобно нарушать покой одинокой женщины, решил он.
— Пострадавший Есиока только вчера поселился у вас?
— Да.
— Номер был заказан заранее?
— Два дня назад заказан по телефону из Токио.
— Два дня назад?! — удивленно переспросил инспектор.
А Есиока утверждал, будто его семье неизвестно, в каком отеле он остановился. Выходило, что, выезжая из Токио, он не знал, где остановится. Но раз номер был забронирован заранее, значит, ему это было известно…
У инспектора зародилось сомнение относительно правдивости показаний пострадавшего. Подозрительным было и его нежелание сообщать семье о случившемся.
— Придется сегодня же съездить в больницу и более подробно расспросить этого Есиоку, — пробормотал инспектор.
Обследование места происшествия близилось к концу, когда к инспектору подошел криминалист и доложил:
— К сожалению, пока отпечатков пальцев мы не обнаружили, хотя посыпали специальным порошком весь подоконник и карниз соседнего дома. Придется повторить это утром — сейчас слишком темно.
Один из полицейских отворил платяной шкаф. Там висели костюм и пальто пострадавшего.
— Отвезите это в больницу, — приказал инспектор.
Полицейский стал аккуратно складывать костюм.
— Погоди минутку, — остановил его инспектор, увидав метку, пришитую к подкладке пиджака.
Инспектор взглянул на нее. Там была четко выведена фамилия: Мурао. Несколько секунд инспектор не отрывал от нее взгляда.
— Послушай, — обратился он к старшему бою. — Этот человек зарегистрирован под фамилией Есиока?
— Да.
Инспектор вернул пиджак полицейскому.
— Раньше он никогда не останавливался в вашем отеле?
— Вроде нет.
— Может быть, он звонил отсюда по телефону или звонили ему?
— Ничего не могу сказать, пока не проверю.
— Проверьте. У вас ведь можно узнать, кому он звонил?
— Да, телефонные разговоры у нас платные, поэтому обязательно регистрируется и номер того, кому звонят.
— Это его вещи? — спросил инспектор, указывая на чемодан, стоявший в одном из отделений шкафа. — Я хотел бы в твоем присутствии осмотреть его костюм, — сказал инспектор.
— Пожалуйста, — покорно ответил старший бой.
Инспектор сунул руку в боковой карман и вытащил, маленький бумажник с пачкой визитных карточек. Он взял одну из них, внимательно прочитал и положил обратно.
— Чемодан и одежду аккуратно доставь в больницу, — приказал он полицейскому.
Полицейские вышли из комнаты и стали спускаться по лестнице. К этому времени все любопытные постояльцы уже разошлись по своим номерам.
Ночной дежурный вызвал боев и приказал им заняться уборкой: очистить ковер от следов крови, заново застелить постель, подмести — в общем, ликвидировать все следы происшествия.
— Старайтесь не шуметь, — постояльцы в соседних номерах спят, — предупредил он.
Неожиданно в комнату вошел пожилой человек высокого роста в гостиничной пижаме.
— Ну и ночка, — сказал он, обращаясь к дежурному.
Дежурный нахмурился. Ему вовсе не хотелось, чтобы этот разгром видели постояльцы. К тому же он устал отвечать на вопросы.
Однако человек не собирался уходить.
— Как себя чувствует пострадавший? — спросил он.
— Его жизнь, по-видимому, вне опасности, — неохотно ответил дежурный.
— Это хорошо. Тут, кажется, была полиция. Что-нибудь выяснили насчет преступника?
— Пока нет, — холодно ответил дежурный, думая о том, как бы поскорее спровадить назойливого постояльца.
— Если, не ошибаюсь, фамилия пострадавшего Есиока?
— Да.
— А семье сообщили о случившемся?
Постоялец был чересчур любопытен, но положение служащего отеля не позволяло дежурному быть нелюбезным.
— Он просил ничего семье не сообщать.
— Наверно, у него имелись на то причины, — пробормотал постоялец. А постоялец был не кто иной, как недавно подавший в отставку директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами господин Таки. Глубокие морщины, прорезавшие его лоб, свидетельствовали не столько о любопытстве, сколько о серьезном беспокойстве, которое вызвало у него это происшествие. — Послушайте, — снова обратился он к дежурному. — Говорят, пострадавший прибыл в отель накануне вечером?
— Да.
— Он никуда не выходил из номера?
На этот вопрос дежурный имел полное право не отвечать, но внешность пожилого господина внушала почтение, и он, сдерживая раздражение, сказал:
— Думаю, что нет.
— А к нему никто не приходил?
Один из боев, в обязанность которого входила уборка этого номера, без разрешения дежурного вступил в разговор:
— Гостей у него не было.
Дежурный недовольно поглядел на боя, и тот сразу умолк.
— Вот как? — пробормотал Таки, наблюдая за тем, как бои завершали уборку. — А по телефону ему кто-нибудь звонил?
Аналогичный вопрос только что задавал дежурному и полицейский инспектор.
— Трудно сказать, сначала надо проверить.
— Это, видимо, можно выяснить у телефонистки, но придется ждать утра, — как бы самому себе сказал Таки.
Дежурный неприязненно поглядел на назойливого постояльца, давая понять, что он им мешает. Но тот не обратил на это внимания и продолжал стоять посреди комнаты, что-то обдумывая.
— Знают ли постояльцы из соседнего номера о происшествии? — спросил он.
— Затрудняюсь ответить на этот вопрос. Сейчас ведь ночь и спросить у них невозможно, — ответил дежурный, не пытаясь скрыть раздражение.
— Странно, ведь была такая суматоха. Я и то проснулся, хотя мой номер находится на третьем этаже. Трудно поверить, что они не слышали. Может быть, они жаловались на шум?
— Нет, не жаловались.
— А здесь по соседству, кажется, живут супруги из Франции? — спросил Таки, указывая подбородком на стену.
— Да. — Дежурный удивился. Что за человек? Все ему известно.
— Неужели они не выходили?
— Нет. Не выходили.
Кумико проснулась около половины седьмого. Сквозь узкую щель между шторами проникал слабый свет.
Вернувшись ночью к себе в номер, она легла в постель и сразу уснула. Но сон был тревожный и неглубокий, она даже слышала, как ее сосед вскоре вышел из своего номера и захлопнул дверь. Кумико обратила на него внимание еще вчера. Неужели все же это Таки? Впрочем, почему бы ему не остановиться в этом отеле? Но слишком уж много совпадений, в том числе и то, что Таки поселился в соседнем с нею номере.
Но что заставило Таки посреди ночи вновь покинуть комнату, когда все любопытные уже успокоились и разошлись по своим номерам?
Собственно, и в этом нем ничего странного. Если под фамилией Есиоко скрывался Мурао, Таки беспокоило его состояние — ведь они были давнишними друзьями, их многое связывало. Не исключено, что именно поэтому Таки не мог спокойно усидеть в своей комнате и захотел выяснить подробности.
Поведение Таки лишний раз убеждало Кумико, что под фамилией Есиоки скрывался Мурао. Причем Мурао знал, что за ним охотятся, потому и зарегистрировался в отеле под чужой фамилией.
Кумико прислушалась. В соседнем номере было тихо. Она раздвинула шторы и настежь отворила окно. Прохладный воздух заполнил комнату.
Утренний туман еще окутывал Киото. Лишь кое-где проступали темные крыши храмов. На улице было пусто — ни прохожих, ни автомашин, ни трамваев. То, что случилось в отеле, никак не вязалось с мирным, похожим на картину пейзажем, которым Кумико невольно залюбовалась.
Она подумала было о чашке кофе, которая бы ее взбодрила, но вспомнила, что еще слишком рано: ресторан в отеле открывался только в восемь часов.
Кумико подняла просунутую под дверь газету и быстро пробежала ее. Никаких чрезвычайных сообщений не было. Колонки политических и общественных новостей дышали тем же спокойствием, что и пейзаж за окном.
Зазвонил телефон. От неожиданности Кумико вздрогнула, словно ее ударило током. Кому могло прийти в голову звонить так рано?
Телефон продолжал звонить, и Кумико, опасаясь, что он разбудит соседей, подняла трубку.
— Алло, алло, — сразу послышался чуть хриплый голос — тот самый, какой она слышала по телефону накануне вечером.
— Слушаю, — ответила Кумико.
— Алло, алло.
— Я слушаю, — громче повторила Кумико.
В трубке снова молчали. Молчание длилось несколько секунд, потом трубку опустили. Все происходило, точно так же, как и вчера вечером. Разница была лишь в том, что сейчас комнату заливали яркие лучи утреннего солнца. Но и на этот раз телефонный звонок оставил какой-то неприятный осадок, не мог же человек трижды ошибочно набрать номер.
Кумико задумалась. События прошедшей ночи утомили ее, захотелось пойти на улицу, проветриться. Она вышла из номера и тщательно заперла дверь.
— Доброе утро, — приветствовал ее у выхода бой, поеживаясь от утреннего холода.
Кумико пошла по улице, где ходил трамвай. В этот ранний час прохожих было еще мало. Мимо проехал грузовик с овощами. Это напомнило ей о доме. Мать, наверно, сейчас начала готовить завтрак.
Погуляв около получаса, Кумико вернулась к отелю, который, казалось, мирно дремал на холме. Трудно было представить, что минувшей ночью в нем разыгрались столь трагические события.
Когда Кумико подходила к отелю, от него отъехала машина иностранной марки. Видимо, уезжали иностранцы. Их провожало несколько служащих отеля. Когда машина поравнялась с Кумико, она заметила в ней ту самую француженку-блондинку, с которой она встретилась в Саду мхов. Машина набрала скорость, и француженка, наверно, не увидела Кумико. За стеклом промелькнуло лицо ее мужа — человека с восточным типом лица, который так сосредоточенно любовался внутренним садом храма Нандзэндзи.
Кумико удивилась столь раннему отъезду иностранцев. Возможно, он был намечен заранее, но она почему-то связывала их отъезд с событиями последней ночи. Ведь они находились в соседнем номере; и, безусловно, на них, иностранцев, путешествующих по чужой стране, подействовало это ночное происшествие. Вероятно, именно это заставило их изменить планы, и они предпочли поскорее убраться из отеля.
Вернувшись в свой номер, Кумико заказала овсяную кашу, но едва притронулась к еде.
Пора и мне возвращаться, подумала она, попросила счет и стала собирать вещи.
Ее беспокоило состояние Мурао. Ночной выстрел, проживание Мурао в отеле под чужой фамилией — все это казалось Кумико странным и настораживающим. Тем более что дело касалось знакомого человека, бывшего в свое время в подчинении у ее отца. И лишь мысль о том, что по какой-то причине Мурао скрывался под чужой фамилией, заставила ее отказаться от намерения посетить больницу и выразить ему свое соболезнование.
В дверь постучали. Вошел бой в белой униформе, держа в руке серебряный поднос со счетом.
— Прошлая ночь была ужасной, — сказала Кумико.
— Извините за доставленное вам беспокойство, — смущенно пробормотал бой.
— Что ж, всякое бывает! А как чувствует себя пострадавший?
— Ночью его увезли в больницу. Говорят, что он скоро поправится.
— Это хорошо, — облегченно вздохнула Кумико. — Вы не помните его фамилию?
— Господин Есиока.
— А преступника поймали?
— Еще нет. Но поиски продолжаются.
— В него стреляли через окно?
— Да. Полиция считает, что преступник забрался сперва на крышу соседнего дома. Предполагают, что он был не один.
— Разве?
— Судя по следам, их было по крайней мере двое.
Бой, видимо, сам интересовался ходом расследования, потому с готовностью отвечал на вопросы Кумико.
— Знаете, госпожа, а ведь полиция сделала странное открытие, — зашептал он.
— Какое?
— Под окном обнаружили свернутую в трубочку бумажку. Наверно, ее хотели просунуть в пулевое отверстие в оконном стекле, но впопыхах уронили. Так считает полиция.
— Что же там было написано?
— Одно слово: «предатель».
— Предатель? — У Кумико перехватило дыхание: почему они назвали Мурао предателем?
— Да, но полиция не уверена, что это сделал преступник.
На этом разговор закончился. Кумико положила на поднос причитающуюся с нее сумму и последовала за боем, взявшим ее чемодан.
В дверях она еще раз оглядела комнату, чтобы удостовериться, не забыла ли она что-нибудь из вещей. Ее взгляд остановился на телефонном аппарате.
В течение последних нескольких часов ей трижды звонил незнакомый человек и тем же, чуть хрипловатым голосом, в одной и той же манере говорил «алло, алло», а потом умолкал. Кумико не могла понять: специально ли он это делал или попадал к ней по ошибке?
Выйдя из номера, Кумико обратила внимание, что дверь напротив открыта и служанка в фартуке орудует в комнате пылесосом.
Кумико приблизилась к двери и заглянула внутрь. Уборку комнат всегда производили в отсутствие постояльцев. Значит, человека, столь похожего на Таки, в номере не было: наверно, спустился в ресторан позавтракать, заметив стоявшую в дверях Кумико, служанка вопросительно взглянула на нее.
— Скажите, пожалуйста, — обратилась к ней Кумико, — где господин, занимающий этот номер?
— Выехал из отеля.
— Когда? — удивилась Кумико.
— Примерно час назад.
Час назад Кумико гуляла по городу. Ей и в голову не могло прийти, что Таки мог уехать так рано.
— Простите, вы не запомнили его фамилию? Он очень похож на одного моего знакомого.
— Если не ошибаюсь, он назвался Кавадой.
— Господин Кавада? — повторила Кумико.
Фамилия была другая, но эти не поколебало ее уверенности, что она видела именно Таки. Кумико решила, что и он зарегистрировался под чужой фамилией, как это сделал Мурао.
Но что заставило их обоих остановиться в этом отеле под чужими фамилиями? Причем Таки во время событий прошлой ночи вел себя слишком нервозно и вот теперь со странной поспешностью покинул отель. Почему?
Когда начальник сыскного отдела вошел в палату, пострадавший лежал на койке, слегка повернувшись лицом к двери. Выражение его лица свидетельствовало не столько об испытываемой физической боли, сколько о растерянности.
Вслед, за начальником отдела вошли старший полицейский инспектор и детектив.
Палата была светлая, проникавшие сквозь окно лучи солнца освещали постель, на которой лежал пострадавший.
Сиделка внесла стулья и расставила их у изголовья.
— Ну, как самочувствие? — спросил начальник отдела. Он предварительно встречался с врачом и удостоверился, что разговор не повредит состоянию раненого.
Из-под одеяла выглядывало забинтованное и казавшееся из-за этого несоразмерно большим плечо пострадавшего. Его редкие волосы были спутаны, и, должно быть, поэтому сквозь них заметнее проступала кожа на голове.
— Благодарю вас, — ответил он.
— Досталось же вам прошлой ночью.
Пострадавший улыбнулся. В его глазах по-прежнему сохранялась растерянность, и зрачки беспокойно бегали.
Старший инспектор отодвинул свой стул и сел несколько поодаль. Он подозвал к себе сиделку и что-то шепнул ей. Та кивнула головой и вышла из палаты, плотно прикрыв за собою дверь. Это был тот самый инспектор, который с группой полицейских приезжал ночью в отель.
— Главврач сообщил мне, что ваше состояние не внушает опасений и дело быстро пойдет на поправку, — сказал начальник отдела.
— Простите за доставленное беспокойство, — пробормотал пострадавший.
— Вы назвались Есиокой, но нам известно и ваше настоящее имя, — мягко сказал начальник отдела и улыбнулся.
Мурао, по-видимому, ожидал этого, но все ж лице его побледнело.
Он промолчал, и тогда в разговор вступил старший инспектор:
— После того что вы нам о себе сообщили, мы провели небольшое расследование и выяснили, что по указанному вами адресу господин Есиока не проживает и торговой компаний «Есиока секай» не существует. В кармане вашего пиджака мы обнаружили визитные карточки…
На лице Мурао выступили капельки пота, и он отвернулся от говорившего.
— На них значилась фамилия Мурао.
Мурао это предвидел, но его веки дрогнули, когда он услышал свою фамилию.
— Ваша нынешняя поездка носила частный характер? — вежливо спросил начальник отдела, учитывая ответственный пост, который Мурао занимал в министерстве иностранных дел.
— Да, частный, — тихо ответил Мурао.
— Заранее прошу прощения за вопрос, но обстоятельства дела заставляют меня задать его: какова была цель вашей частной поездки? Если не хотите, можете не отвечать.
— Разрешите воздержаться от ответа на этот вопрос.
— Понимаю. Вы остановились в отеле под чужим именем, исходя из интересов вашей поездки?
— Буду рад, если вы расцените мои действия именно так.
— Преступник, — продолжал начальник отдела, беря у старшего инспектора материалы расследования, — после совершения преступления, по всей видимости, бежал в сторону храма Тионъин. Во всяком случае, оставленные им следы привели к территории этого храма.
Мурао это сообщение как будто нисколько не заинтересовало.
— Нами обнаружена в стене вашего номера пуля. Она американского производства. А выстрел произведен из пистолета типа кольт. Преступник, стрелявший в вас сквозь оконное стекло, увидел, что вы свалились со стула, и бежал, решив, что цель достигнута. Есть ли у вас какие-либо предположения относительно личности преступника?
— Никаких, — поспешно ответил Мурао.
— Вот как! Преступление было совершено не ради ограбления. По опыту могу сказать, что метод, которым действовал преступник, чаще всего используется в целях мести. Поэтому мы и решили, что у вас может возникнуть предположение о том, кто бы мог вам по какой-то причине мстить.
— Никаких предположений у меня нет.
Ответ был настолько сухой и категоричный, что рассердил начальника отдела.
— Я не требую, чтобы вы сообщали о целях вашей поездки, но я хотел бы выяснить: не считаете ли вы, что эта поездка и покушение на вашу жизнь имеют определенную связь — хотя бы косвенную?
— Я никакой связи не вижу.
Начальник отдела и старший инспектор переглянулись: Мурао наотрез отказывается дать показания, но он наверняка что-то знает.
Но их смущало одно обстоятельство: будучи начальником отдела в министерстве иностранных дел, он возможно, выполнял какое-нибудь секретное задание, о котором не имеет права говорить. И хотя Мурао утверждал, что его поездка носила частный характер, начальник сыскного отдела подозревал, что долг службы заставляет Мурао не давать никаких показаний. Ведь нередки случаи, когда человек, занимающий официальный пост, вынужден скрывать правду.
— Господин Мурао, — все так же вежливо обратился к нему начальник отдела, — объективно говоря, в данном случае совершено преступление. Причем в качестве оружия был использован пистолет. Должностные обязанности требуют от нас проведения расследования, и, обнаружив преступника, мы его арестуем. Пострадавшим являетесь вы, господин Мурао. И на данной стадии, пока преступник не найден, вполне естественно, мы вынуждены выяснить обстоятельства преступления у пострадавшего. Вот почему мы обращаемся к вам за содействием — разумеется, в рамках возможного.
— Право, не знаю, что вам сказать, — ответил Мурао, кривя губы. — Мне самому невдомек, с какой целью в меня стреляли. И сколько бы вы меня не спрашивали, ничего более вразумительного ответить я не смогу. И даже когда вы арестуете преступника, допросите его, выясните истинные обстоятельства дела и расскажете о них мне, я лишь скажу: вон оно что! Лишь тогда и я смогу узнать правду, почему в меня стреляли. Вот как обстоит дело.
Полицейским стало ясно, что от Мурао они ничего не добьются.
— Понимаю, — улыбаясь, ответил начальник отдела. — В таком случае прекратим разговор. Может быть, есть необходимость связаться с вашим министерством?
— Благодарю вас, в этом нет необходимости.
— Сообщить семье??
— Умоляю вас, не беспокойтесь. Жене ничего сообщать не надо. — Впервые на лице Мурао появилось просительное выражение.
— Вы хотите сказать, что поездка в Киото носила секретный характер, и, если это будет разглашено, вас ожидают неприятности?
Мурао ничего не ответил.
После визита полицейских Мурао минут двадцать, закрыв глаза, отдыхал. Солнечные лучи добрались до его лица, и сиделка подошла к окну, намереваясь опустить шторы, но Мурао остановил ее. Ему не хотелось, чтобы исчез пейзаж за окном.
Повернув к окну голову, он глядел на крыши домов, над которыми в отдалении возвышалась пятиэтажная пагода Восточного храма. Ни один мускул не дрогнул у него на лице, но в глазах таилось беспокойство.
— Понимаю, сегодня это еще невозможно, но завтра я смогу выехать в Токио?..
Уже трижды он обращался к сиделке с этим вопросом. Она не знала, что ответить, поскольку главврач был непреклонен и наотрез отказался пойти навстречу просьбе Мурао.
Главврач подозревал, что Мурао человек непростой: он занимает ответственный пост в министерстве и просит разрешения выехать в Токио не из каприза, а потому что его ждут срочные дела. Но он знал также, что в течение ближайших двух-трех дней Мурао двигаться нельзя.
Иногда Мурао успокаивался, но потом снова приходил в сильное возбуждение, начинал нервничать.
Как раз в один из таких моментов, когда Мурао проявлял нервозность, свидания с ним попросил один человек. Он был упорен, хотя ему сказали, что свидания с раненым категорически запрещены.
Высокий, седой господин вежливо, но настойчиво продолжал требовать свидания.
Дежурная медсестра не решалась взять на себя ответственность и, поскольку он предъявил свою, визитную карточку, позвала главврача. На визитной карточке значилось: «Ресэй Таки, директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами».
— Позвольте встретиться всего на пять минут, — обратился он к главврачу. — Он мой давнишний друг, и мне обязательно надо с ним переговорить.
— Не знаю, что вам и сказать, — колебался главврач.
— Мы остановились в одном и том же отеле. Я знал о случившемся, но не мот и представить, что пострадавший — господин Мурао. Когда мне сообщили об этом, я сразу же помчался сюда.
Таки просительно улыбался, но главврач почувствовал, что, несмотря на просительный тон, с ним разговаривает человек, привыкший приказывать.
— О том, что пострадавший — Мурао, мне сообщили в полиции, — добавил Таки. — Поверьте, я надолго не задержусь. Мне достаточно пяти минут.
Наконец главврач сдался, и Таки провели в палату.
— Здравствуй, — сказал Таки, закрывая дверь, и не спеша подошел к койке.
Мурао без тени удивления глядел на приближавшегося к нему Таки, словно ожидал его визита.
Сиделка предложила Таки тот самый стул, на котором недавно сидел начальник сыскного отдела.
— Досталось же тебе, — сочувственно произнес Таки, усаживаясь на стул. — Как настроение? Выглядишь ты неплохо.
Мурао выразительно поглядел на сиделку.
— Извините, — обратился к ней Таки. — Не могли бы вы оставить нас вдвоем минут на пять-семь, не больше.
Сиделка поправила одеяло на постели Мурао и вышла.
— Здесь курить разрешается? — спросил Таки.
— Кури. Пепельницы, правда, нет, но найди сам что-нибудь подходящее.
Таки вынул из кармана серебряный портсигар, вытащил сигарету, закурил и выпустил длинную струю дыма.
— Ну и дела! — сказал Таки, глядя на Мурао. — Все произошло вскоре после того, как я приехал в отель. Хорошо еще, что так кончилось. Но я не мог успокоиться, пока тебя не увидел.
Мурао слегка повернул голову. Забинтованное плечо было недвижимо и казалось прикованным к койке.
— Удалось встретиться? — тихо спросил Таки, заглядывая Мурао в глаза.
— Нет. Я только поговорил по телефону. А тебе?
— Я лишь поздно ночью приехал. Не было подходящего поезда.
— Значит, ты ехал не из Токио?
— Из Синсю. Провел там в горах неделю. Получив известие, я сел в поезд, но он шел так медленно… И потом, трудно было сюда добраться из Нагои.
— А как он? — спросил Мурао.
— Сразу же выехал из отеля.
— Куда?
— Неизвестно.
— Значит, он оставил все и уехал.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, ради чего он вызывал дочь.
— Вызывал? Куда?
— Они договорились встретиться близ храма Нандзэндзи. Он написал дочери письмо, подписавшись женским именем. И дочь приехала в Киото.
— Ну и что же, они встретились?
— Не удалось! Какой-то человек, очевидно детектив, повсюду следовал за ней, и он счел за лучшее отказаться от встречи. Так по крайней мере он объяснил мне по телефону.
— Жаль.
— Наверно, к ней приставили детектива в целях безопасности.
— Это все, что ты можешь сообщить?
— Есть кое-что еще. Случайно она остановилась в том же отеле.
— Ты имеешь в виду девушку? Вот так неожиданность!
— Она, наверно, знает о случившемся. Правда, я зарегистрировался под вымышленным именем, и она навряд ли предполагает, что пострадавший — Мурао.
— В каком номере она остановилась?
— Мадам мне сообщила по телефону, что в триста двадцать пятом.
— Так ведь это по соседству с моим! — воскликнул Таки.
— С твоим? — На лице Мурао отразилось удивление. — Этого я не знал. Значит, она была совсем близко от…
Оба умолкли.
В небе Киото, над морем крыш, поблескивая крыльями, плыл самолет.
Соэда сидел в редакции и внимательно просматривал киотоский выпуск газеты.
Киотоский выпуск находился в ведении осакского отделения и поступал в Токио с опозданием на день. Соэда начал просматривать этот выпуск с того дня, как Кумико отправилась в Киото, и, читая его, втайне надеялся на отсутствие сообщений о происшествиях и несчастных случаях.
Прошло только два дня со времени отъезда Кумико в Киото, и его опасения, что за этот период что-то может произойти, были явно преувеличенными. И все же он каждый раз с опаской брал в руки очередной номер газеты.
В номере от первого ноября он ничего не обнаружил.
На следующий день, просмотрев киотоский выпуск и ничего не найдя, он собирался было отложить газету в сторону, как вдруг наткнулся на набранное мелким шрифтом сообщение под заголовком: «Происшествие в отеле М. Выстрелом из пистолета ранен один из постояльцев».
В нем говорилось, что на президента компании, некоего Есиоку, остановившегося в отеле, ночью было совершено нападение. Преступник стрелял из револьвера через оконное стекло и, ранив Есиоку, скрылся, Жизнь пострадавшего вне опасности. В настоящее время ведутся розыски преступника.
Отель М. считался лучшим туристским отелем в Киото, где обычно останавливались почти все иностранцы, приезжавшие полюбоваться достопримечательностями этого древнего города. Соэда хотя и не останавливался в этом отеле, но видел его неоднократно. Он запомнил это красивое здание в европейском стиле, возвышавшееся на холме-среди деревьев.
Прочитав сообщение, Соэда решил, что к Кумико оно не может иметь отношения.
И все же что-то мешало Соэде выбросить этот случай из головы после того, как он отложил газету в сторону. Видимо, беспокойство за Кумико постоянно держало его в состоянии повышенной нервозности. Конечно, в Киото происходит немало происшествий, и было бы смешно связывать каждое из них с Кумико. Тем более сомнительно, что Кумико находилась где-то в районе этого отеля, когда было совершено нападение на одного из постояльцев.
Во-первых, по словам ее матери, Кумико сопровождал специально нанятый в полиции детектив, который обеспечивал ее безопасность. Во-вторых, Кумико, безусловно, выбрала японскую гостиницу, а не этот дорогой отель. Так, логически рассуждая, Соэда пытался убедить себя в беспочвенности своих опасений, но что-то все же мешало ему успокоиться.
Это «что-то» ассоциировалось с поездкой Мурао в Осаку, с тем, что его самолет приземлился в Итами, когда поблизости, в Киото, находилась Кумико, а в отеле М. той же ночью раздался пистолетный выстрел. Мысли Соэды шли дальше: если Мурао с аэродрома Итами направился в Киото, есть основания предполагать, что он, учитывая занимаемый в министерстве иностранных дел пост, остановился именно в отеле М.
Конечно, с аэродрома Мурао мог отправиться не обязательно в Киото, а в Осаку либо в Кобэ. Все это так, но целый ряд совпадений невольно заставлял предполагать, что он выехал именно в Киото: совместная служба Мурао с отцом Кумико, пребывание Кумико в Киото и приезд туда в тот же день Мурао, происшествие в отеле.
Все это заставило Соэду сесть в редакционную машину и отправиться по адресу, где, по сообщению газеты, жил пострадавший Масао Есиока и находилась возглавляемая им Компания.
Но оказалось, что по этому адресу Есиока не проживает, а дом под указанным номером вот уже двадцать лет занимает велосипедная мастерская. В соседних домах Соэде сообщили, что поблизости не было и нет никакой компании «Есиока секай» и Есиока Масао не проживает.
Соэда нечто, подобное предвидел. Он вернулся в редакцию и сразу же связался с осакским отделением, где у него был знакомый журналист:
— У меня к тебе просьба: надо-подробно узнать обстоятельства одного дела. — Соэда кратко изложил ему события в отеле М. — Я узнал, — продолжал Соэда, — что ни Масао Есиоки, ни его компании «Есиока секай» не существует. Не исключено, что в информацию, которую дала полиция, вкралась ошибка. Прошу тебя, уточни все на месте.
— Это дело имеет к тебе отношение? — спросил журналист.
— Не то чтобы непосредственное, но кое-что в нем меня беспокоит.
— Хорошо. Я позвоню в киотоское отделение и попрошу все выяснить.
— Мне кажется, пострадавший скрывает свое настоящее имя, поэтому пусть они свяжутся с полицией и узнают, так ли это.
— Ты меня заинтриговал. У тебя-то самого есть какие-нибудь предположения?
— Определенных нет, так, имеются кое-какие сомнения. Подробнее расскажу как-нибудь при встрече.
— Хорошо, попытаюсь исполнить твою просьбу.
Через некоторое время знакомый журналист из Осаки уже телефонировал:
— Из Киото сообщили, что публикация в газете дана со слов полиции. Полиция утверждает, что фамилия пострадавшего — Есиока.
— Но ведь по указанному адресу Есиока не проживает!
— Когда об этом сказали сотрудникам полиции, они продолжали упорно стоять на своем.
— Странно. — Соэда удивился, что отделение в Киото не проявило должной настойчивости. Обычно, когда газета проявляет интерес к какому-либо делу, она обязательно доводит его до конца.
Соэда позвонил Кумико. К телефону подошла Такако.
— Извините за вчерашний поздний визит, — сказал Соэда. — Кумико еще не вернулась?
— Только что собиралась сообщить вам, что дочь приехала.
— Когда? — Соэда рассчитывал, что по возвращении она обязательно ему позвонит.
— Вчера вечером. Сказала, что страшно устала, и сразу же легла спать. Проснулась лишь час назад.
У Соэды отлегло от сердца: Кумико жива и здорова. Теперь надо узнать о результатах поездки. Как бы угадав его желание, Такако сказала:
— К сожалению, ей не удалось встретиться с отправительницей письма. Кумико три часа ждали ее у храма, но эта женщина так и не пришла.
— Очень жаль, ведь Кумико только ради этой встречи ездила в Киото.
— Да. Сейчас она у Сэцуко. Вам она не звонила?
— Нет.
— А ведь она все время собиралась вам звонить.
— Как ее самочувствие?
— В общем, ничего. Она на вид вполне здорова, но ведет себя немного странно.
— Как это странно? — спросил Соэда и вспомнил почему-то сообщение в газете о событиях в отеле М.
— Ничего особенного. Просто стала какая-то замкнутая, будто что-то ее угнетает.
— Ее можно понять, ведь поездка оказалась неудачной.
— Может быть, и так.
— А что говорит этот Судзуки?
— На следующий день по прибытии в Киото господин Судзуки позвонил мне и сообщил, что Кумико без предупреждения покинула гостиницу и куда-то скрылась.
— Странно! Это на нее непохоже.
— Я тоже удивилась. Господин Судзуки очень волновался. Ведь его специально отправили сопровождать ее в Киото. Но вчера вечером Кумико позвонила сама и сказала, что переехала в отель М.
— Что?! В отель М.? — Соэду охватило беспокойство. Оказывается, Кумико находилась в отеле в ту ночь, когда там стреляли в этого Есиоку. Не исключено, что именно это происшествие повлияло на ее настроение. — Позвольте мне вечером приехать к вам. Надеюсь, Кумико будет дома, — сказал Соэда.
— Безусловно. Я сейчас позвоню Сюцуко.
— Благодарю вас, я приеду часов в шесть.
Соэда повесил трубку и, стараясь унять волнение, закурил.
Внезапно на память пришла его встреча с Таки в Татэсине. Там ли он еще? Он заглянул в записную книжку и набрал номер домашнего телефона Таки. К телефону подошла жена.
— Муж еще не вернулся, когда приедет — неизвестно, — ответила она.
Соэда заказал срочный разговор с Татэсиной.
Спустя час его связали с отелем, где останавливался Таки.
— Скажите, пожалуйста, у вас снимал номер господин… — Соэда вовремя вспомнил, что Таки зарегистрировался под чужой фамилией, и стал быстро листать записную книжку, — господин Ямасиро?
— Если вы имеете в виду господина Сэйити Ямасиро, он выехал два дня назад.
— Два дня назад?
— Да, утром.
— Не знаете куда?
— К сожалению, он этого не сообщил.
— Простите, с вами говорит тот самый корреспондент, который приезжал к нему из Токио.
— Ах, это вы.
— Скажите, кто-нибудь после меня посещал господина Ямасиро?
— Да. Вскоре после того, как вы уехали, к нему пришли три господина. Сказали, что они из Токио.
Соэда сразу же вспомнил ту машину, что попалась ему навстречу, когда он ехал из Татэсины к станции. В машине как раз сидели трое мужчин.
Значит, Таки выехал из Татэсины два дня назад, но в Токио не вернулся. Если предположить, что Таки отправился в Киото, он вполне мог оказаться в отеле М. в то время, когда там произошли известные события, подумал Соэда.
В шесть вечера Соэда был уже у дома Ногами. Дверь ему отворила Кумико.
— Добрый вечер, — сказал Соэда, увидя знакомый силуэт.
— Заходите. Мама говорила, что вы звонили. Очень жаль, что меня не было дома.
— Как съездили в Киото?
— Благодарю вас, хорошо. — На лице Кумико появилась слабая улыбка.
Соэда прошел в гостиную. Поспешно вытирая руки полотенцем, появилась Такако.
— Проходите, садитесь. — Ее лицо выражало радость.
Кумико пошла на кухню приготовить чай.
— Как настроение у Кумико? — спросил Соэда.
— Получше, но все же не такое, как перед отъездом.
— Не надо беспокоиться, надеюсь, скоро все войдет в норму. — Соэда успокаивающе посмотрел на Такако и добавил: — Понимаете, относительно этой поездки мне нужно поговорить с Кумико наедине. Не уверен, что при вас она сможет говорить вполне откровенно — не потому, что она сделала что-то дурное, нет, тут другая причина. Вы не будете возражать, если я приглашу Кумико пройтись тут, неподалеку?
— Нисколько, — согласно закивала головой Такако. — Пожалуй, после прогулки с вами у нее и настроение улучшится.
— Не знаю, в моих ли это силах. — Соэда немного даже сконфузился. — Просто мне надо подробно расспросить Кумико о ее поездке.
— Понимаю, понимаю.
— Никакого особого угощения нет, — сказала Кумико, внося чай. — Вот только кекс — я его купила в здешнем магазине, но ведь тут окраина, деревня, можно сказать, и, наверно, он не придется вам по вкусу.
— Благодарю, прекрасный кекс. Расскажите, как вы проводили время в Киото?
— Осматривала храмы, — ответила Кумико, слегка потупившись.
— Какие?
— Нандзэндзи и Кокэдэра.
— Замечательные храмы! Да и сам Киото в эту пору красив, не правда ли?
— Да, — коротко ответила Кумико.
— Вы так неожиданно уехали. Меня это даже испугало, но, узнав, что вы отправляетесь в Киото, я успокоился. В самом деле, осматривать старинные храмы лучше всего в одиночестве.
— Да, — согласилась Кумико.
— Пока шел к вам со станции, не переставал наслаждаться здешней природой. Особенно хороши тут дзельквы с их прямыми стволами, уходящими в небо, и голыми ветвями без листьев… И все это в легкой дымке… Откровенно говоря, мне даже не хотелось заходить в дом.
— А почему бы в самом деле вам не прогуляться, — вступила в разговор Такако, помня о просьбе Соэды.
— С удовольствием, если Кумико согласится, — подхватил Соэда.
— Пойдешь, Кумико?
— Пойду, — ответила дочь.
— Мы ненадолго, — сказал Соэда, обращаясь к Такако.
— Пожалуйста, гуляйте, сколько душе угодно.
Вечер был удивительно теплый. Смутно белевшая в темноте дорога, причудливо изгибаясь, вела их вдоль заросших деревьями и кустарником участков.
Там, где дорога начала полого спускаться вниз, стоял большой особняк, едва видный за огромными деревьями. Кумико шла молча, опустив голову. Обычно оживленная и веселая, она казалась сейчас задумчивой и грустной.
— Так чем же завершилась ваша поездка в Киото? — прервал молчание Соэда, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух. Этим вопросом Соэда давал Кумико понять, что ему стала известна цель ее путешествия в Киото.
— Вам мама рассказала? — тихо спросила Кумико.
— Да, после того как вы выехали в Киото. А что же встреча, состоялась?
— Нет, — ответила Кумико.
— Странно, ведь вас специально просили приехать в Киото. Не думаю, что над вами решили подшутить.
— Наверно, что-то ей помешало.
Они подошли к реке. Вода была темная, лишь у перекатов вокруг камней белела пена. Они перешли через небольшой мост.
— Расскажите мне все, о чем вы не решились поделиться с мамой, — просительно сказал Соэда.
Они шли по дороге между темных строений. Дорога постепенно поднималась вверх, пока не уперлась в здание начальной школы.
— Хорошо, я вам все расскажу, — решительно сказала Кумико. Вероятно, она это решила сделать уже в гот момент, когда Соэда пригласил ее прогуляться. — Женщина не пришла на свидание, потому что меня сопровождал детектив.
— Тот самый, что поехал с вами из Токио?
— Да. Он обещал не идти за мной в храм, но нарушил свое обещание, очевидно беспокоясь за мою безопасность. Женщина, должно быть, заметила его и не пришла. Ведь она в письме специально оговорила, чтобы в указанное место я пришла одна, без провожатых.
— И после этого вы отправились в храм Кокэдэра любоваться Садом мхов?
— Да, свидание не состоялось, и я решила развеяться, посетить другие Храмы, чтобы поездка не пропала даром.
— Как вам понравился Кокэдэра?
— Очень красивый храм. Кстати, я там познакомилась с одной француженкой.
— С француженкой? Как это произошло?
— Случайно. В Саду мхов она попросила разрешения меня сфотографировать и сделала несколько снимков. Правда потом эта встреча имела неожиданное продолжение.
Кумико было трудно держать в себе то, что с ней произошло в Киото, и она решила рассказать Соэде все без утайки, рассчитывая, помимо всего прочего, на его совет.
— В тот вечер я остановилась в отеле М.
— Это который стоит на холме? Прекрасный отель.
— Конечно, я поступила нехорошо по отношению к детективу, который меня сопровождал, но мне хотелось побыть одной, спокойно побродить по Киото.
— Я вас понимаю, — улыбнулся Соэда.
Дорога повернула влево. В неясном вечернем освещений виднелись поля, перемежавшиеся небольшими рощами. В далеких домах светились огоньки.
Соэда молча ждал продолжения рассказа. Все произошло именно так, как он предполагал: Кумико оказалась в отеле М. как раз в ту ночь, когда там случилось происшествие, сообщение о котором было опубликовано в газете. Он пока молчал, ему хотелось выслушать Кумико до конца.
— В тот вечер француженка пригласила меня на ужин, — продолжала Кумико и, собравшись с духом, рассказала о том, что произошло в отеле.
— Кое-что мне уже известно из газет, сказал Соэда. — Там сообщалось, что покушение совершено на некоего Есиоку.
— Фамилия пострадавшего мне неизвестна, — опустив голову, тихо сказала девушка.
— Вы видели этого Есиоку?
— Там поднялась такая суматоха и мне было так страшно, что я не решилась поглядеть на раненого. Я лишь мельком видела его со спины, когда он приехал в отель и шел к лифту.
— Примерно в котором часу?
— Думаю, в начале одиннадцатого.
Соэда быстро прикинул, что Мурао, вылетевший из аэропорта Ханэда шестичасовым самолетом, как раз к этому времени мог добраться до отеля, и еще более утвердился в своих догадках.
— А не показался ли вам этот человек знакомым?
Девушка промолчала, но не сказала «нет». Это прибавило Соэде уверенности.
— Не был ли он похож на господина Мурао из министерства иностранных дел? — без обиняков спросил он, замедляя шаг.
Некоторое время Кумико молчала, потом нерешительно ответила:
— Откровенно говоря, он был очень похож на Мурао.
— Значит, это действительно был он, — пробормотал Соэда.
— В отеле находился еще один знакомый вам человек, — сказала Кумико.
— В том же отеле?
— Да, он занимал соседний с моим номер.
— Кто же это?
— Господин Таки — тот самый, который рекомендовал меня для позирования художнику Сасадзиме.
— Таки? — Соэда даже вздрогнул. Уж слишком точно совпадали с действительностью его предположения. Еще до встречи с Кумико он не исключал, возможность встречи Мурао и Таки в этом отеле. Теперь девушка подтверждала правильность его догадок.
— Вы разговаривали с Таки?
— Нет, я только видела его ночью среди постояльцев, собравшихся у номера Мурао после этого ужасного выстрела.
— Таки вас видел?
— Думаю, что нет.
— Номер Мурао был на том же этаже, что и ваш?
— Нет, его номер был на четвертом этаже, а мой и Таки — на третьем. Рядом с Мурао занимала номер та самая мадам из Франции, которая приглашала меня на ужин.
— Вы сказали «мадам»? Значит, она замужняя? — оживился Соэда.
— Да.
— Но вы сказали, что в Саду мхов вы встретились только с ней.
— Да, и тот раз ее мужа не было, ее сопровождал японец-переводчик, но вечером, узнав, что я остановилась в том же отеле, она прислала ко мне переводчика передать приглашение на ужин от себя и от имени мужа.
— Сколько, на ваш взгляд, лет этой француженке?
— Думаю, около пятидесяти. Интересная женщина с очень красивыми светлыми волосами.
— Значит, вам не удалось повидать ее мужа?
— Я его видела.
— Видели?! Где?
— В храме Нандзэндзи.
— Расскажите подробнее.
— Я решила там взглянуть на знаменитый внутренний сад. Одновременно со мной туда зашла группа иностранцев, и среди них была эта француженка с мужем. Правда, это случилось еще до моего с ней знакомства в храме Кокэдэра. Я сразу обратила на них внимание, потому что они, как настоящие японцы, сели, поджав ноги, на самый край открытой галереи и долго и сосредоточенно любовались садом.
— Как выглядел ее муж? Он француз?
— Как вам сказать, он, скорее, похож на итальянца или испанца.
— А там, в саду, эти супруги не обратили на вас внимания? — каким-то сдавленным голосом спросил Соэда.
— В тот момент в саду была лишь одна я — японка, поэтому не только они, но и все туристы буквально пялили на меня глаза.
— Скажите, а эта француженка не проявила тогда к вам особого интереса? Может быть, пыталась с вами заговорить?
— Мне этого не показалось. Заговорила же она со мною впервые в Саду мхов.
— Не подходила ли близко к вам эта группа туристов, пока вы ждали ту женщину у храмовых ворот?
— Дайте вспомнить, — задумалась Кумико. — Да-да. Когда я стояла у ворот, эти туристы, осмотрев монашеские кельи, подошли к храмовым воротам и фотографировали их.
— Француженка тоже была среди них?
— Возможно. Но я не обращала на них внимания, ведь я ждала Ямамото и не отрывала глаз от входа на территорию храма.
Соэда и Кумико некоторое время шли молча. Редкие фонари отбрасывали на дорогу яркие пятна света. В воздухе стоял слабый запах прелой листвы.
— Значит, вы не приняли приглашение поужинать вместе с этой французской четой? — прервал молчание Соэда.
— Да. Мне показалось неловко принимать приглашение от незнакомых людей. Кроме того, в тот вечер мне захотелось попробовать знаменитое местное блюдо имобо.
— И все же жаль, что вы отказались.
— Я посчитала неприличным принимать благодарность за столь мелкую услугу: ведь я всего лишь постояла две-три минуты перед фотоаппаратом.
— Думаю, для француженки эти фотографии будут дорогой памятью о Киото, — сказал Соэда. Он внимательно посмотрел на Кумико — не вызовут ли его слова у девушки повышенный интерес. Но Кумико оставалась совершенно спокойной.
— Вы не спросили, как зовут француженку?
— Нет, не спросила. Японец-переводчик, когда пришел приглашать меня на ужин, назвал ее просто госпожа. Он сказал, что она приехала в Японию в качестве туриста и что муж ее — коммерсант.
— Откровенно говоря, жалко, что вы отказались. За ужином вы могли бы узнать много интересного, — сказал Соэда, особенно подчеркнув последние слова.
— Вы так считаете? Я в этом не уверена.
— Почему?
— Чего, собственно, можно ожидать от случайной встречи?
— Иногда случайная встреча может изменить течение всей жизни.
— Я и не знала, господин Соэда, что вы такой фаталист.
— Бывают моменты, когда начинаешь верить в судьбу.
— В ту ночь судьба сыграла свою роль не в моей жизни, а, скорее, в жизни этих иностранцев. Ведь стреляли в человека, который жил в соседнем с ними номере.
— Кстати, какой номер занимал пострадавший?
— Четыреста пятый, на четвертом этаже.
— А француженка с мужем, значит, занимали четыреста четвертый или четыреста шестой?
— Четыреста шестой.
— Как они вели себя во время ночной суматохи?
— Вероятно, очень испугались: на следующее же утро они покинули отель.
— Их можно понять. А вы не узнавали, куда, они уехали?
— Нет. Да и с какой, стати я должна была этим интересоваться? Ведь все это не имеет ко мне никакого отношения.
— Конечно, конечно.
Дорога, описав дугу, поворачивала к дому Кумико.
— Ну, а что делал Таки?
— Господин Таки ранним утром тоже уехал.
— И Таки уехал? — Соэда задумчиво поглядел на небо, где стали появляться первые звезды. — В ту ночь с вами лично ничего не случилось?
— А что, собственно, должно было случиться? — удивилась Кумико, но тут же вспомнила: — Одно мне показалось странным: кто-то звонил по телефону, по ошибке набирая мой номер.
— По ошибке?
— Я так думаю. Звонили из нашего же отеля. Кто-то из постояльцев по ошибке набирал мой номер.
— Он что-нибудь говорил? — спросил. Соэда дрогнувшим голосом.
— Нет. В первый раз я сказала: «Вы ошиблись номером». Он ответил: «Извините» — и повесил трубку.
— Значит, он звонил несколько раз?
— Трижды. Я брала трубку, говорила: «Слушаю». А он повторял: «Алло, алло», потом вешал трубку.
— Может быть, ему хотелось услышать ваш голос?
Кумико не поняла скрытого смысла этих слов Соэды.
— Господин Соэда, — прошептала Кумико, когда они уже подходили к дому. — Я нахожусь в полной растерянности, я не понимаю, что происходит вокруг меня.
Соэда почувствовал в ее словах нескрываемую тревогу. Ему захотелось поделиться с Кумико своими догадками. Но дело представлялось слишком серьезным, и неосмотрительность была бы здесь недопустима. Выскажи он их вслух, они могли бы привести к сильному душевному потрясению не только Кумико, но в еще большей степени ее мать, Такако.
Дорога перешла в тропинку, по обе стороны которой тянулась живая изгородь.
— Господин Соэда, я нуждаюсь в вашем совете, — продолжала Кумико. — Вокруг меня все время происходит что-то непонятное. Мне кажется, будто я попала в водоворот загадочных происшествий: неожиданно умирает художник Сасадзима, к которому я ходила позировать; поехала в Киото — там стреляют из пистолета в Мурао; в том же отеле оказывается господин Таки. Создается впечатление, будто все эти люди и события связаны между собой невидимыми нитями. Теперь я жалею, что поехала в Киото, согласившись на свидание с отправительницей письма.
Соэда прекрасно понимал состояние Кумико, ее страхи и беспокойство.
— Ничего определенного пока сказать вам не могу, — ответил Соэда. — Но думаю, что оснований для беспокойства нет. Все это просто случайное стечение обстоятельств.
— Когда случайности повторяются, они становятся закономерностью. У меня по крайней мере складывается такое впечатление.
— Думаю, что в данном случае — это игра вашего воображения. Вы не должны расстраиваться. Стоит человеку начать принимать все близко к сердцу, тревогам конца не будет. По любому пустяку он будет нервничать. Ведь именно это происходит с неврастеником — его выводит из равновесия то, на что обыкновенный человек просто внимания не обратит.
Но Кумико сейчас сама находится в состоянии, близком к неврастении, подумал Соэда. Обычно оживленная и непосредственная, она теперь была чем-то удручена и упорно замыкалась в себе.
— Ночью вы спите нормально? — спросил Соэда.
— В общем, да, — ответила Кумико, — хотя сон и не очень крепкий.
— Вам следовало бы развеяться, постараться отдохнуть и ни о чем серьезном не думать. Сходите на концерт, на художественную выставку. Кстати, в Японию Прибывает всемирно известный бас, в зале Хибия он даст несколько концертов. Билеты я достану. Сходите вместе с мамой. Если мне удастся выкроить время, я присоединюсь к вам.
— Спасибо, с удовольствием пойду. — Кумико, впервые за весь вечер оживилась.
— Позвольте здесь проститься с вами, — сказал Соэда, заметив, что они уже подходят к дому.
— Разве вы не зайдете? Мама обидится, — удивилась Кумико.
— Уже поздно, я пойду. Извинитесь за меня перед мамой, — сказал Соэда, пожимая девушке руку. — И не надо так волноваться и переживать.
Лицо Кумико белело совсем рядом. Он заметил, как по ее щекам скатились две слезинки, прочертив на них влажные дорожки.
— Простите за беспокойство, — прошептала Кумико, крепко сжав руку Соэды. Ее дыхание коснулось его лица.
— До свидания, идите, я подожду, пока вы войдете в дом.
— Спокойной ночи. — Кумико склонилась в поклоне, повернулась и пошла к дому.
Ее удалявшаяся фигура на дорожке среди деревьев казалась до боли одинокой и беззащитной.
Соэда позвонил своему коллеге в осакское отделение газеты и попросил выяснить фамилию супружеской пары из Франции, проживавшей до второго ноября в отеле М. в Киото.
Конечно, он мог бы и сам связаться по телефону с отелем М., но он знал, что администрация отеля неохотно сообщает незнакомым лицам такого рода сведения. Поэтому Соэда попросил своего коллегу найти журналиста, который часто бывает по делам в отеле М.
К вечеру из Осаки пришел ответ: французы были зарегистрированы под фамилией Бернард — Робер и Эллен Бернард, соответственно пятидесяти пяти и пятидесяти двух лет, специальность мужа — коммерция.
«Бернард, Бернард», — несколько раз повторил про себя Соэда, словно заклинание. Однако у него сразу же возникло сомнение в том, что эта фамилия настоящая. Скорее всего, они остановились в отеле под вымышленной фамилией, решил Соэда, на что у него имелись свои веские основания.
Прежде всего надо найти этих французов. Должно быть, супруги Бернард возвратились из Киото в Токио, а может быть, выехали в Осаку. Не исключено, что они могли отправиться на остров Миядзиму или в Бэппу. Так или иначе, Соэда решил начать с Токио.
Он взял телефонную книжку, выписал номера телефонов всех первоклассных отелей, где обычно останавливаются иностранцы, и стал их обзванивать.
— Не останавливалась ли у вас супружеская пара из Франции по фамилии Бернард? — обращался он с одним и тем же вопросом.
Ответ был один:
— В регистрационной книге таких нет.
Тогда Соэда спрашивал:
— Может быть, они проживали у вас раньше или забронировали номер на ближайшие дни?
И на эти вопросы ответы были отрицательными.
Соэда расстроился, хотя был почти уверен, что ничего путного он не добьется. Очевидно, супруги Бернард остановились в одном из токийских отелей под другой фамилией, либо их в Токио нет вообще. Поскольку выяснилось, что супруги Бернард нигде в отелях не зарегистрированы, версия о вымышленная фамилии казалась правдоподобной.
Но могут ли иностранцы, подобно японцам, снимать комнату в отеле под вымышленной фамилией? Ведь они обязаны вписать в регистрационную карточку номер своего паспорта. Соэда обратился к одному знакомому с просьбой уточнить процедуру регистрации иностранцев в отелях.
Ответ был следующий:
— Иностранец, решивший остановиться в отеле под чужой фамилией, вполне может вписать в регистрационную карточку вымышленные сведения. Как правило, сотрудники отелей, ведающие регистрацией, не сличают данные паспорта с записью в карточке. Поэтому с определенной степенью риска можно зарегистрироваться под вымышленной фамилией. Особенно легко это осуществить в провинции.
Значит, не исключена возможность, что супруги Бернард — Эллен и Робер — остановились в отеле под чужой фамилией, подумал Соэда.
Он решил обратиться в Общество Япония — Франция, авось там удастся получить нужную ему информацию. Но оттуда тоже сообщили, что о супругах Бернард им ничего не известно.
— Простите, французы, приезжающие в Японию, заходят к вам? — спросил Соэда.
— Большей частью — да. Кстати, чем занимаются господа, которых вы разыскиваете?
— Торговлей.
— Они приехали по делам?
— Нет, по-видимому, как туристы. У супруга, хотя он и француз, тип лица восточный, возраст — пятьдесят пять лет.
— Попытаемся выяснить, — пообещали в Обществе.
Соэда хотел было выстроить последние события в один логический ряд, но ему пока не хватало данных. Поэтому прежде всего он решил позвонить Мурао и Таки.
По его расчетам, Таки уже должен, был возвратиться из Киото в Токио, но, когда он позвонил, ему сообщили, что Таки еще путешествует и неизвестно, когда вернется.
Соэда набрал номер телефона Мурао. Прислуга ответила, что господина Мурао в Токио нет, где он сейчас находится и когда приедет — неизвестно. Соэда попросил к телефону жену Мурао, но ее не оказалось дома.
Он трижды звонил на квартиры Таки и Мурао, и всякий раз ему отвечали одно и то же.
Позвонили из Общества Япония — Франция:
— Мы спрашивали местных французов. К сожалению, супругов Бернард никто не знает.
Итак, местонахождение Таки неизвестно, а Мурао, наверно, до сих пор в киотоской больнице, скрывается под чужим именем. Соэду не оставляло предчувствие, будто в ближайшие дни что-то должно произойти. И ему снова вспомнились последние слова. Мурао во время их встречи: «Об этом попробуйте спросить у Уинстона Черчилля». Должно быть, это было сказано не в шутку.
Такси мчалось по пыльной дороге, которая пролегала вдоль небольшой речушки с удивительно прозрачной водой. Вокруг простирались скошенные рисовые поля.
В машине сидел человек лет шестидесяти, в надвинутой на лоб, давно вышедшей из моды шапке с козырьком. Он неотрывно глядел на проносившийся мимо пейзаж. В просветах между гор виднелись сосновые рощи, сверкали на солнце крыши сбившихся в кучки домов.
— Простите, господин, какое место в Цуядзаки вам нужно? — не оборачиваясь, спросил шофер.
— Разве уже Цуядзаки? — спросил мужчина, и стало ясно, что здесь он впервые.
— Да, мы подъезжаем к городу.
— Мне нужно к храму Фукурюдзи. Узнайте у кого-нибудь, как туда проехать.
Шофер, все так же не оборачиваясь, кивнул головой.
Солнце уже низко склонилось к западу, удлинившиеся тени деревьев пересекали дорогу.
— Господин приехал из Токио? — спросил шофер.
— Да… из Токио…
— Здесь, должно быть, впервые?
— Да.
Пассажир, кажется, попался не из разговорчивых, подумал шофер.
Кончились рисовые поля, и машина въехала в город. По обе стороны дороги тянулись старые дома.
Шофер остановил машину у рисового склада и, приоткрыв дверцу, крикнул:
— Есть здесь кто-нибудь? Как проехать к храму Фукурюдзи?
В дверях появился мужчина, державший в руках мешок из-под риса, и громким голосом стал объяснять дорогу.
Шофер захлопнул дверцу, машина поехала дальше.
— Остановитесь у магазина, где я мог бы купить курительные палочки и цветы, — попросил пассажир.
Купив то и другое, они выехали из города. Машина вскоре свернула на дорогу, круто забиравшую вверх. Спустя несколько минут она остановилась у каменной лестницы, которая вела к храму.
Шофер выскочил из машины и отворил дверцу.
С цветами в руке мужчина вылез из машины и, велев шоферу ждать, стал подниматься по каменным ступеням. По обе стороны лестницы росли сосны и криптомерии. Вскоре показались храмовые ворота, увенчанные высокой крышей.
Мужчина медленно поднимался вверх. В конце лестницы он остановился передохнуть. Затем вошел в ворота, на которых было выведено иероглифами «Фукурюдзи», и, миновав главное здание храма, направился к жилому помещению.
Увидав молодого послушника, убиравшего опавшие листья, он сказал, что хотел бы повидаться с настоятелем.
В ожидании настоятеля он стал бродить по двору, разглядывая высокие деревья гинкго. Их голые стволы и лишенные листьев ветви четко вырисовывались на фоне предвечернего неба.
Подошел настоятель, одетый в белое кимоно. Его длинная борода достигала груди.
— Господин Оспе? — спросил мужчина, снимая головной убор. Его волосы с сильной проседью были аккуратно расчесаны на пробор. Выражение лица было спокойное и чуть грустное. — В этом храме должна находиться могила господина Тэрадзимы…
— Вы не ошиблись, его прах захоронен здесь.
— Некогда я был близко знаком с господином Тэрадзимой. Приехав на Кюсю, я счел своим долгом посетить могилу покойного. Вам не трудно проводить меня туда?
— Пожалуйста. — Настоятель приказал послушнику принести ведерко с водой.
— Значит, вы были с ним знакомы? — обратился настоятель к следовавшему за ним мужчине. — Давненько никто из друзей не посещал его могилу. Покойный будет доволен.
Они подошли к невысокой ограде из бамбука и через сплетенную из прутьев калитку вступили на территорию обширного храмового кладбища. Настоятель шел впереди по тропинке, проложенной между могил. Вдалеке виднелось море, на которое ложились длинные полосы света, когда солнце выходило из-за туч.
— Здесь, — сказал настоятель, оборачиваясь к шедшему за ним мужчине.
За невысокой каменной оградой виднелся большой дикий камень, на котором была высечена надпись: «Здесь покоится благородный и благочестивый мирянин, коему посмертно присвоено имя Тэйкоин».
Мужчина поднялся к надгробию по небольшой каменной лестнице и поставил в вазу цветы. Когда настоятель опустил рядом с ним ведерко с водой, мужчина склонился над могилой, зажег свечи и поминальные курительные палочки и начал молиться.
Молитва была долгой. Он вытащил черные четки, которые, по-видимому, взял с собой для этого случая, и стал их медленно перебирать.
Настоятель склонился рядом с ним и прочитал поминальную молитву. Мужчина оставался на коленях, склонив голову и закрыв глаза, и после того, как настоятель завершил молитву. На его узкие плечи упал луч вышедшего из-за тучи солнца. Наконец он поднялся, зачерпнул из ведерка воды и, окропив ею могильное надгробие, снова прошептал короткие слова молитвы.
Поминальная церемония длилась долго. Так истово можно молиться лишь о родителях, думал настоятель, Удивленно разглядывая незнакомца.
Мужчина поглядел на море, потом снова перевел взгляд на могилу, словно хотел удостовериться, сколь гармонично она сочетается с окружающей природой.
— Хорошие вид, — тихо произнес мужчина, и его худое лицо просветлело. — Господин Тэрадзима, должно быть, счастлив, что покоится в таком месте.
Он продолжал глядеть в морскую даль, где, словно нарисованный, виднелся остров.
— И правда, — подхватил настоятель, — ведь это его родина. Поистине, человек должен покоиться там, где родился.
— Мне известно, что Тэрадзима родился в этих местах, но где точно — не знаю. Может быть, в самом городе?
— Нет, невдалеке от него, но семья, покойного перебралась теперь в город и занимается торговлей.
— Значит, его семья здесь?
— Да, они из помещиков. После войны, во время земельной реформы, у них отобрали половину угодий. Тогда они продали остальное, переселились в город и открыли торговлю галантереей. В день поминовения они обязательно приходят сюда.
— Жена покойного здорова?
— Да, в полном здравии.
— Ей, должно быть, уже за шестьдесят?
— Пожалуй, побольше, все семьдесят.
— Неужели? — удивленно воскликнул мужчина и снова стал глядеть на море. — А как поживает остальное его семейство?
— Все здоровы. Сын женился на хорошей девушке — порадовал старую мать.
Услышав это, мужчина тихонько вздохнул.
— Очень хорошо. Теперь я спокоен, — пробормотал он.
— По-видимому, вы были близким другом покойного? — спросил настоятель, внимательно разглядывая незнакомца.
— Я многим ему обязан.
— Хотите, я приглашу сюда его семью?
— Благодарю вас, не надо. На обратном пути я к ним загляну.
— Тогда я вам скажу, как лучше их найти; отсюда доедете до главной улицы, а там повернете в направлении Хакаты и сразу по левую сторону увидите вывеску: «Магазин Тэрадзимы». Это и есть их галантерейная лавка.
— Благодарю вас.
— Господин Тэрадзима дослужился до посланника, и очень жаль, что он умер так рано, ведь его ожидала блестящая карьера. Я слышал, будто он умер сразу по окончании войны. Должно быть, не перенес поражения Японии.
— Может быть, может быть, — пробормотал мужчина.
— Жаль, говорят, он был очень способный дипломат. Навряд ли тут появится еще когда-нибудь такой выдающийся человек.
Мужчина согласно кивнул головой.
Они покинули кладбище и направились к храму. Под ногами шуршали сухие листья.
— Первое время сюда приезжали из министерства иностранных дел, потом перестали. За последние годы вы — единственный, кто приехал издалека поклониться его праху.
— Вот как?
Мужчина старался идти в ногу с медленно шагавшим настоятелем.
— Прошу вас сюда, — сказал настоятель, когда они миновали калитку. — Позвольте предложить вам чашечку чая.
— Благодарю вас, я очень спешу. Разрешите проститься с вами здесь.
Мужчина вытащил из кармана небольшой сверток.
— Возьмите эти деньги и помолитесь за упокой его души.
— Что вы, что вы! — воскликнул настоятель, выставив ладони, вперед, словно отказываясь, но все же деньги принял.
Он взглянул на сверток, где черной тушью было выведено: «Коити Танака».
— Ваша фамилия Танака? — спросил он, поднимая глаза на мужчину.
— Да.
— Постараюсь незамедлительно сообщить семье усопшего о вашем подношении.
— Прошу вас не делать этого. Моя фамилия им неизвестна. Я ведь был знаком только с господином Тэрадзимой.
Настоятель снова взглянул на иероглифы, написанные на свертке.
— Удивительно красивый почерк, — сказал он, поднимая глаза. — Если не ошибаюсь, это стиль школы Ми Фея.
— Благодарю, но не смею принять такую похвалу.
— Видите ли, я и сам одно время увлекался каллиграфией и кое-что в этом смыслю. Так что уж вы мне поверьте — почерк прекрасный. Сейчас так почти никто не пишет.
Настоятель проводил мужчину до самой лестницы и не уходил, пока далеко внизу не тронулась с места машина.
— Поезжайте по этой улице, потом сверните направо, там будет галантерейная лавка с вывеской «Магазин Тэрадзимы». Остановитесь около нее, — сказал мужчина шоферу.
По обе стороны главной улицы тянулись многочисленные магазины и лавки. Здания прочные, солидные, чем-то напоминающие амбары, как и подобает старинному портовому городу, каким был Цуядзаки. Когда машина повернула направо, мужчина стал внимательно разглядывать дома по левую сторону.
— Остановитесь здесь, — сказал он, первым заметив вывеску «Магазин Тэрадзимы». — Я выйду купить сигарет.
— Зачем же? Я схожу, — удивился шофер.
— Не надо, я сам, — ответил мужчина.
Он подошел к лавке с характерным для провинции широким фасадом. Внутри лавки, рядом с входной дверью, в застекленном ящике были выставлены сигареты, чуть поодаль сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати и вязала. Как только мужчина вошел и его тень упала на девушку, она сразу подняла на него глаза. У нее было белое, не тронутое загаром лицо.
— Три пачки сигарет «Peace».
Пока девушка, просунув руку в застекленный ящик, вынимала сигареты, мужчина внимательно ее разглядывал.
— Благодарю вас. — Девушка слегка поклонилась, протягивая мужчине сигареты.
— А спички есть?
— Есть, пожалуйста.
Мужчина открыл пачку сигарет и закурил. Он не спешил уходить и, с удовольствием затягиваясь, медленно выпускал дым.
— Вы дочь хозяина? — наконец решившись, спросил он.
— Да, — ответила девушка.
— Сколько же вам лет? Простите, мой вопрос может показаться бестактным, но вы очень похожи на одного знакомого мне человека.
Девушка смущенно улыбнулась.
— Будьте здоровы, — сказал мужчина и вышел из магазина.
Девушка удивленно проводила взглядом странного покупателя.
А мужчина еще долго глядел через заднее стекло на магазин, пока он не скрылся из виду. На лице его появилось выражение удовлетворенности.
Странный пассажир, думал в это время шофер, все время молчит.
Когда они проезжали мимо небольшой станции, мужчина неожиданно обратился к шоферу:
— Купите, пожалуйста, вечерний выпуск газеты.
Шофер принес ему газету, выходящую в Фукуоке.
Мужчина, надев очки, сразу же углубился в чтение, несмотря на то что машину сильно встряхивало — дорога тут была не слишком хорошая.
Внимание мужчины привлекло краткое извещение:
«На медицинский конгресс, открывающийся в университете (г. Фукуока), съехались-ученые из. Токио, Киото и других городов Японии. Работа конгресса будет продолжаться в течение нескольких дней, ожидаются острые дискуссии. Сегодня выступают: профессор университета К.Есио Куратоми с докладом „Предраковое состояние и язва желудка“, профессор университета Т.Рент и Асимура с докладом „Патолого-гистологические наблюдения при лейкемии“.
Мужчина оторвал взгляд от газеты и поглядел в окно. На его лице отразилась нерешительность. Он снова обратился к газете и еще раз прочитал то же самое извещение.
Реити Асимура после окончания заседания отправился в ресторан на банкет. Когда он вернулся, служанка подала ему записку от телефонистки гостиничного коммутатора:
У Асимуры было много знакомых по фамилии Ямагути, но он не имел представления, кто из них мог передать по телефону столь странное послание.
Он позвонил на коммутатор и спросил, действительно ли записка адресована ему.
— Ошибки быть не может, ее просили передать именно вам, — ответила телефонистка.
— Он больше ничего о себе не сообщил?
— Сказал, что фамилии достаточно — вы, мол, поймете.
— Странно.
— Это незнакомый вам человек?
— Совершенно.
— Простите, пожалуйста, но он сказал, что вы его хорошо знаете.
— Ну ничего.
— Мужчина, судя по голосу, пожилой.
— О не обещал позволить еще?
— Нет.
Асимура задумался. Он выкурил одну за другой несколько сигарет, прислушиваясь к шуму проезжавших за окном трамваев и автомашин. Спустя полчаса он позвонил на коммутатор и заказал Токио, назвав свой домашний номер телефона.
В ожидании звонка он, не меняя позы, некоторое время сосредоточенно глядел в, одну точку. Наконец дали Токио.
— Сэцуко?
— Ах, это ты? Ну, как там конгресс?
— Все идет нормально.
— Осталось еще два дня?
— Да.
— Приедешь, как обещал?
— Да.
— Странно как-то ты отвечаешь. Что-нибудь случилось?
— Все в порядке. А у нас ничего необычного в мое отсутствие не произошло?
— Нет. А что, собственно, могло произойти?
— Да так.
— Объясни, пожалуйста, что с тобой?
— Все в порядке, просто хотел узнать, как дома.
— Ничего не понимаю, ты ни разу еще так со мной не разговаривал.
Асимура колебался: сказать жене о своих предположениях или не надо? Ведь именно для этого он и позвонил домой.
— Алло, алло, — послышалось в трубке. — Ты меня слышишь?
— Слышу, слышу.
— Ты почему-то замолчал, я решила, что нас прервали.
— Знаешь, — скороговоркой начал Асимура, — я ведь впервые в Фукуоке. Мне здесь все очень понравилось. Чудесный город. Ты здесь, кажется, не бывала?
— Нет. Я на Кюсю вообще не ездила.
— При случае обязательно привезу тебя сюда.
— Спасибо, поеду с удовольствием. Благодаря тебе я повидала Нару, когда, ты ездил на конгресс в Киото… Ты специально позвонил, чтобы сделать мне это приятное предложение? — Голос Сэцуко зазвучал слегка иронически.
— И Кумико, должно быть, не видала Фукуоку, — как ни в чем не бывало продолжал Асимура.
— Не знаю, может, и ездила на каникулы со школой.
— А Такако?
— Не знаю, не спрашивала. А ты что, всю родню собираешься свозить на Кюсю? — засмеялась Сэцуко.
— А почему бы и нет? Думаю, все будут этому очень рады. В следующий раз, когда к нам придет Кумико, я обязательно ее приглашу.
— Хватит, прекрати! — начала сердиться Сэцуко.
— Ладно, молчу. Просто хотел поделиться с тобой этой внезапно пришедшей в голову идеей.
— Послушай-ка, а с тобой там в самом деле ничего не случилось?
— Да нет же! Все в порядке. Ну, пока.
— Тогда продолжай трудиться на своем конгрессе. Через два дня увидимся.
— До свидания, ложись спать пораньше.
— Очень приятно было неожиданно услышать твой голос. Спокойной ночи.
Асимура повесил трубку. Лицо его помрачнело. Он так и не решился сказать Сэцуко о своих подозрениях.
Ровно в одиннадцать Асимура подъехал на машине к Восточному парку.
Он шел по парку, ориентируясь на видный отовсюду памятник императору Камэяме, стоявший на возвышении. Вокруг памятника были высажены рододендроны, и в пору их цветения темный памятник среди алых рододендронов представлял собой удивительное зрелище. Об этом сказали Асимуре еще в гостинице, когда он сообщил, что хочет посетить Восточный парк.
В этот день конгресс еще продолжал свою работу, но Асимура предупредил своих коллег, что не сможет присутствовать на дневном заседании. Он почему-то подумал, будто отказ от свидания может привести к непоправимым последствиям.
Поеживаясь от холодного ветра, Асимура, свернул на тропинку, которая вела к памятнику. Здесь было много гуляющих, сюда часто приходили отдохнуть целыми семьями. По пожелтевшим клумбам бегала детвора. Среди деревьев то тут, то там виднелись красные крыши чайных домиков.
Асимура поднялся по каменным ступеням на площадку, где стоял памятник. Отсюда весь парк виднелся как на ладони. Он сел на скамью и закурил, задерживая взгляд на каждом человеке, подходившем к памятнику.
Здесь было тихо, тишину нарушали лишь звонки проезжавших невдалеке трамваев.
Неожиданно позади себя он услышал чьи-то легкие шаги, замершие у скамьи. Асимура обернулся. У края скамьи стоял высокого роста человек в старомодном головном уборе с козырьком и в пальто с поднятым воротником. Он глядел не на Асимуру, а на простиравшийся внизу парк.
Асимура бросил взгляд на его профиль. Он все еще сомневался, и это сомнение подкреплялось тем, что незнакомец хранил молчание.
Вдруг какой-то шепот слетел с губ мужчины, но из-за ветра Асимура слов не расслышал. Человек стоял прямо, не шелохнувшись, словно часовой на посту, и глядел вниз.
Неведомая пружина подбросила Асимуру со скамейки, когда он услышал наконец-свое имя:
— Реити.
Человек назвал его по имени, но не обернулся. Козырек шапки и поднятый воротник наполовину скрывали его лицо. Но голос…
Асимура подошел к нему вплотную, не отрывая взгляда от его лица.
— Значит, это все-таки вы! — выдавил он из себя.
— Да, это я. Давно не видались, не правда ли? — сказал он, все еще не меняя позы. Голос был у него чуть хриплый, но такой знакомый. А ведь Асимура не слышал его почти двадцать лет. — Поздравляю, Реити, ты уже профессор. Прочитал об этом в газете… Молодец!
— Дядя Ногами… — дрожащим голосом произнес Асимура и умолк, не будучи в силах продолжать из-за охватившего его волнения.
— Сядем здесь и сделаем вид, будто болтаем о пустяках. Понял? — Он вытащил носовой платок и смахнул им пыль со скамейки. — Оп-ля, — неожиданно весело воскликнул он и бухнулся на скамейку. Видимо, ему хотелось этим снять напряжение с ошеломленно глядевшего на него Асимуры.
Он не спеша вытащил из кармана сигареты и щелкнул зажигалкой. Асимура неотрывно следил за каждым его движением. Он заметил выбившуюся из-под шапки прядь седых волос, и у него словно комок застрял в горле.
Ногами спокойно курил, пуская кольца голубого дыма.
— Как видишь, призрак наконец появился.
— Но… — Асимура не знал, что ответить, он все еще не мог поверить в реальность происходящего.
— Ты сразу догадался, когда получил записку?
— Да, я понял…
— Как же так? Ведь для всех вас я давно умер.
— У меня уже давно появилось предчувствие…
— Но Кумико, я надеюсь, не догадывается? — Голос Ногами задрожал.
— Думаю, что нет. Кроме меня, пожалуй, только Сэцуко наполовину верит, наполовину сомневается.
— Вот как? Она здорова?
— Спасибо, все в порядке. Тетушка Ногами тоже здорова.
— Знаю, — после некоторого молчания произнес Ногами, глядя себе под ноги.
— Вам кто-нибудь о ней рассказывал?
— Я видел ее.
— Где?
— В театре Кабуки. Я и Кумико там видел.
Асимура понял, что говорить о своей жене Ногами избегает.
— Я слышал, что Кумико служит.
— Совершенно верно.
— Даже трудно это представить — ведь, когда я покидал Японию, она только пошла в детский сад… Помню, у нее был маленький ранец, который она носила на спине. А на ранце картинка — красный заяц. Она еще носила брючки, мать перешила ей из своих.
— Вы случайно увидели Такако и Кумико в театре?
— Будем считать, что случайно, — ответил Ногами после некоторой паузы. — Вот не думал, что Кумико уже такая взрослая.
— А как вы нашли свою супругу?
— Ничего, — коротко ответил Ногами. — Кстати, мы тут с тобой болтаем, а ведь ты, наверно, очень занят на конгрессе…
— Не стоит об этом беспокоиться.
— И все же извини.
Асимура неотрывно глядел на Ногами. Прямо наваждение какое-то: он сидит рядом с человеком, о смерти которого было официально объявлено в прессе. Асимура до сих пор помнил содержание некролога с фотографией Ногами.
Ногами усмехнулся.
— Не гляди на меня с таким недоверием, Реити. Это я — живой и здоровый, смотри, и ноги целые. — И он шутливо топнул ногами о землю.
— Но почему же тогда…
— Хочешь спросить, почему было опубликовано сообщение о смерти?
— Да, ведь это было официальное правительственное сообщение, а не корреспонденция газетного репортера.
— Совершенно верно. Следовательно, Кэнъитиро Ногами в этом мире больше не существует. — Он устало откинулся на спинку скамьи и устремил свой взор на проплывавшие в небе облака. — Я, как человек, существую и, видишь, сижу с тобой рядом, дипломата же Кэнъитиро Ногами нет, он умер, о чем вполне официально и сообщило японское правительство.
Лицо Асимуры стало мрачным.
Здесь, на холме, небо казалось бескрайним. Отороченные светлой каймой серые облака плыли на запад.
Кэнъитиро Ногами сидел не шевелясь. Козырек бросал тень на его лицо, изборожденное глубокими морщинами. Под подбородком, на шее, залегли складки — следы прожитых лет.
Асимура глядел на Ногами и думал: дядя совсем перестал быть японцем — и по одежде, и по гражданству.
— Что-то я не понимаю, — наконец вымолвил он. — Вы по своей воле отказались от японского гражданства?
— Конечно, — не задумываясь, ответил Ногами. — Никто меня не заставлял этого делать.
— Но должна же быть какая-то причина. Мне непонятно, почему ваша «официальная смерть» заставила вас отказаться от японского гражданства.
— Это было неизбежно.
— Почему?
— Видишь ли, Реити, условия, вероятно, могут чрезвычайно сильно воздействовать на поведение человека. И то, что прежде казалось весьма устойчивым, как ни странно, начинает претерпевать изменения. Условия господствуют над волей человека… Но я, кажется, заговорил в стиле примитивного материализма.
— Какие же условия изменили ваше поведение?
— Война, — коротко ответил Ногами. — Только война. О подробностях же ничего сказать не могу.
— Неужели и теперь, когда война давно окончилась, необходимо что-то держать в секрете?
— Что касается меня — да!
— Но ведь и Черчилль, и Идеи обнародовали свои военные мемуары. И только вы…
— Учти, я не столь видная фигура. Я был всего лишь секретарем в скромном представительстве за границей. Большие люди могут позволить себе обнародовать такое, что маленьким людям вроде меня делать запрещается.
— Значит, вы отказались от японского гражданства ради блага Японии?
— Прекратим этот разговор. Я же нахожусь не на исповеди. Не будем больше говорить обо мне. Достаточно того, что я тебе сказал, вот ты и делай свои заключения, исходя из этого.
Ногами поглядел в сторону гор, где вдали, среди сосен, чернел памятник Нитирэну [16].
— А тебя я сюда позвал совсем не для этого, — добавил он, повернувшись к Асимуре.
— Понятно, — сказал Асимура, — я больше не буду приставать к вам с расспросами.
— Вот и чудесно.
— И все же, что вы намерены сейчас делать?
— Хочу немного пожить в Японии.
— Это было бы замечательно.
— Да, если б обстоятельства позволили, я бы остался в Японии. Здесь так хорошо, так красиво. Поэтому я и явился сюда, словно призрак.
— Может показаться, что вы приехали, чтобы только полюбоваться японскими пейзажами… А с вашей супругой вы не намерены увидеться?
— Не говори глупостей. — Ногами грустно усмехнулся. — Она ведь уверена, что я умер и в этом мире ей осталось одиночество. И вдруг перед ней явится привидение в моем облике.
— Значит, вы решили встретиться только со мной?
— Да, поскольку ни с женой, ни с дочерью видеться не имею права.
— Но с Кумико вы все же виделись?
— Я-то ее видел, но она даже не знала об этом, — тихо ответил Ногами.
— Я догадывался о вашем приезде еще до того, как вы увидели Такако и Кумико.
— Вот как! — удивился Ногами. — Кто же тебя натолкнул на такие догадки?
— Сэцуко.
— Каким образом?
— В нарском храме Тоседайдзи в книге посетителей она обнаружила запись, сделанную вашим почерком.
— Вот оно что! — Ногами забарабанил пальцами по колену. — Кажется, я поступил неосмотрительно. Понимаешь, когда я приехал в Нару, у меня возникло неодолимое желание где-нибудь оставить по себе память. И вот, совершил непростительную глупость: расписался в книге посетителей, словно школьник, который вырезает ножом свои инициалы на дереве… Значит, Сэцуко догадалась?
— У вас слишком специфический почерк, с другим не спутаешь.
— Сам виноват. Я ей еще в детстве не раз показывал образцы моей каллиграфии, да и вкус к посещению древних храмов ей привил. Значит, она догадалась по почерку?
— Ну, тогда она еще сомневалась. Да и кто бы мог в это поверить после официального сообщения министерства иностранных дел о вашей смерти.
— Это так.
— Сэцуко поделилась своим открытием с Кумико. И тогда еще один человек отправился в Нару, чтобы выяснить все до конца.
— Кто же? Надеюсь, не Такако?
— Газетный репортер Соэда.
— Кто? — Ногами презрительно скривил губы.
— Дело не в том, что он репортер. Соэда, по-видимому, будущий муж Кумико.
Ногами постарался подавить раздражение, вызванное этим сообщением. Он стал судорожно шарить по карманам в поисках сигарет, наконец нашел их, предложил Асимуре, сам взял одну и щелкнул зажигалкой. Его пальцы слегка дрожали.
— Значит, будущий муж Кумико? Что же он из себя представляет?
— Я несколько раз с ним встречался. Положительный юноша. Думаю, у Кумико будет хороший муж.
— Ты так считаешь?
— Не только я, Сэцуко тоже. Он ей очень понравился.
— Сэцуко можно верить, — произнес Ногами, затягиваясь сигаретой.
Он снова поглядел вдаль, туда, где темнели в горах сосны, и Асимура заметил, что его глаза увлажнились.
Асимура почувствовал себя неловко и отвел взгляд в сторону. Некоторое время оба молчали. Со стороны могло показаться, что двое мужчин присели рядышком на скамью передохнуть после прогулки по парку.
— Прошу тебя и Сэцуко позаботиться о дочери, — сказал Ногами, прервав молчание.
— Об этом не надо просить. Мы сделаем все, что будет необходимо. Да и ее мать пока вполне здорова. Кстати, вы сказали, что видели ее?
— Да, это устроил Мурао.
— Не по его ли просьбе вы приехали в Японию?
— Я приехал сюда по своей воле. Мурао к этому никакого отношения не имеет.
— Вот как? Впрочем, это меня не касается. Как вы нашли свою супругу?
— Конечно, ей немало пришлось пережить, — тихо ответил Ногами.
— На ваш взгляд, она очень постарела?
— Еще бы! С тех пор как мы расстались, прошло восемнадцать лет. У меня самого вся голова седая.
— С той минуты, как мы с вами встретились, меня не покидает желание хотя бы насильно привести вас к вашей жене.
— Не говори глупостей, — хрипло рассмеялся Ногами. — Если ты это сделаешь, мне действительно придется умереть.
— Главное, чтобы вы согласились с ней встретиться, а остальное я беру на себя.
— Благодарю, — сухо ответил Ногами. — Я прекрасно понимаю, какие чувства тобой движут, Реити. Но все это не так просто, как тебе кажется. Пойми: если бы я мог спокойно повидаться с родными, зачем мне, словно преступнику, скрытно пробираться в Японию? Я ступил бы на родную землю открыто. Но к сожалению, это невозможно. В сорок четвертом году я принял подданство другой страны.
— А что в этом особенного? — горячился Асимура. — Разве мало военных, которые один за другим возвращаются на родину, хотя в свое время было объявлено, что они пали в бою?
— Это другое дело, — перебил его Ногами. — Мой случай иной. О моей смерти были официально извещены все. Нет, мне вернуться к жизни не так просто.
— Но ведь вы вернулись в Японию?
— Наш разговор теряет смысл. Я, кажется, уже начинаю сожалеть о нашей встрече. Мне думалось, что ты мужчина и поймешь меня.
Аси-мура опешил. Последние слова Ногами больно его кольнули, но они означали и другое — Ногами видит в нем человека чужого. С Такако, Кумико и Сэцуко его связывали кровные узы, а его он не считал родственником по крови и, значит, думал, что Асимура отнесется к встрече более хладнокровно.
— Я считал, что именно ты поймешь меня, — продолжал Ногами, видя, что Асимура молчит. — По правде говоря, мне и с тобой не следовало бы встречаться. Собираясь приехать в Японию, я заранее решил ни с кем из близких не видеться, но здесь моя решимость ослабела. Как бы тебе это объяснить? На какое-то время я потерял над собой контроль, мне неудержимо захотелось сообщить кому-нибудь из своих близких, что я жив… Это, пожалуй, свойственно человеку. В самом деле, бывает очень грустно, когда не с кем поделиться… Вот я и подумал, что мог бы повидать тебя, что ты сможешь, я уверен, сохранить в тайне нашу встречу.
— У меня, — Асимура тяжело вздохнул, — к сожалению, такой уверенности нет.
— Неужели ты кому-нибудь расскажешь, что виделся со мной?
— Может случиться. В общем, я за себя не ручаюсь.
— А я в тебе уверен. Думаю, что о нашей встрече ты не скажешь ни Такако, ни Кумико. И жене тоже.
— …
— Ты понимаешь, почему я настаиваю на этом?
— Ну вы, видимо, способны при любых обстоятельствах себя контролировать.
— В том случае я навряд ли встретился бы с тобой. Как видишь, я оказался не таким и, покидая Японию, наверно, буду сожалеть о нашей встрече. И все же я повидался с тобой. Вот какой я на самом деле.
— Может быть, мы еще встретимся?
— Нет, и одного раза достаточно. При новых встречах исчезнет таинственность, окружающая призрак.
— В таком случае я глубоко сочувствую и Такако, и Кумико.
— Ты говоришь о само собой разумеющихся вещах. Я от тебя этого не ожидал. Ведь ты врач, ученый. Тебе не к лицу идти на поводу у чувств. Я же, откровенно говоря, человек настроения.
— А ведь и Сэцуко, и Кумико начинают верить, что вы в Японии.
— Вот как? — На мгновение на лице Ногами отразился испуг. — По правде говоря, я не исключал такой возможности.
— Конечно, Кумико ничего не говорит, но девушка она умная и о чем-то догадывается.
— С каких пор? — спросил Ногами.
— Видите ли, по просьбе художника Сасадзимы она ему несколько раз позировала, — начал Асимура, выдерживая пристальный взгляд Ногами. — После скоропостижной смерти художника рисунки исчезли. А потом вдруг от незнакомой женщины пришло письмо с предложением приехать в Киото, где она, мол, передаст Кумико эти рисунки. Свидание было назначено у храма Нандзэндзи. Кумико поехала в Киото, в назначенное время была у храма, но женщина не появилась, и Кумико пришлось вернуться в Токио ни с чем… С этого времени она стала что-то подозревать…
— Так, — пробормотал Ногами, — значит, она решила, что это странное письмо имеет отношение ко мне?
— Что-то в этом роде, хотя никакой уверенности у нее не было.
— Кумико одна была в Киото?
— Нет, беспокоясь за нее, я обратился в полицейское управление, чтобы ей дали провожатого.
— Так я и думал.
— Вы так думали?! — удивился Асимура. — Значит, это вы написали письмо?
Ногами потупился. Между бровей у него залегла страдальческая складка.
— Нет, письмо писал не я, — выдавил он наконец из себя — Это сделал человек, пожелавший, чтобы мы встретились. Но я с себя вины не снимаю.
— Видимо, Мурао или Таки?
— Я не буду называть имени.
— …
— Насколько мне известно, к месту встречи Кумико просили прийти без провожатых. Человек, отправивший письмо, старался обеспечить сохранность тайны, не желая, чтобы кто-либо еще узнал об этой встрече. Вот почему было поставлено условие прийти ей на свидание одной. Однако поблизости от Кумико все время мельтешил какой-то тип. Так, оказывается, это был человек из полиции, которого ты любезно позаботился приставить к Кумико.
— А этого делать не следовало?
— Думаю, что не следовало. Ведь Кумико просили приехать в Киото на определенных условиях.
— Что ж, принимаю вину на себя, — сказал Асимура. — Выходит, перестарался.
— Хорошо, Реити, не будем больше об этом. Напротив, мне даже приятно, что ты проявил заботу о Кумико. Прошу тебя и впредь не забывай о ней. Ты сказал, что ее ожидает счастливый брак?
— …
— Странно, до сих пор я не питал симпатий к газетчикам, а теперь начинаю думать о них иначе. Я и в глаза еще не видел этого пария, а он мне кажется уже близким. Вот что значит отцовские чувства.
— В Японии многие приняли бы вас с распростертыми объятиями и сохранили бы в любых случаях необходимую секретность. Вас можно спрятать так, что никто и не найдет. Не хотите ли вы поменять свою жизнь призраки на спокойную жизнь здесь, на родине? Мы готовы ради этого сделать все возможное.
— Реити, повторяю: считай, что по этому поводу разговора между нами не было. Надо исходить из реального положения вещей. К прошлому возврата нет.
— Сколько времени вы намерены пробыть в Японии? — переменив тему, спросил Асимура.
— Недолго. Я приехал как турист. Естественно, что я скоро должен покинуть Японию.
— Когда примерно?
— Точно не знаю, но, очевидно, в ближайшие дни.
— Вы приехали один?
— Что? — Ногами смутился. — Что ты сказал?
— Я спросил: вы приехали в Японию один?
— Один, — решительно сказал Ногами, — конечно, один. Однако учти, день своего отъезда тебе не сообщу. Здесь мы встретились, здесь и простимся. Теперь я уеду отсюда так, что ни одна живая душа не узнает. А если я останусь здесь еще на какое-то время, могут произойти неприятности.
— Неприятности? Какие? — допытывался Асимура.
— Конкретно какие — сказать не могу, просто у меня такое предчувствие.
— Послушайте, — начал Асимура, глядя в упор на рогами. — Художник Сасадзима, которому позировала Кумико, неожиданно скончался, причина смерти — неизвестна. Далее, когда Кумико находилась в Киото, в отеле стреляли в одного из постояльцев и тяжело его ранили…
— А какое отношение все это имеет ко мне? — спокойно спросил Ногами. — Художника Сасадзиму я и в глаза не видел.
— Но ведь с просьбой позировать обратился к Кумико господин Таки?
— Таки я знаю, но в Японии с ним не встречался. Виделся с ним лишь на службе в Европе.
— И еще. Только что вы сказали, будто Кумико поехала в Киото благодаря содействию знакомого вам человека. В то же время в Киото чуть не убили одного постояльца как раз в том отеле, где остановилась Кумико. В общем, слишком много странных совпадений, которые так или иначе связаны с Кумико. Нет, все это считать случайностью нельзя.
— Ты-сейчас говоришь о другом. Я же имел в виду свое присутствие в Японии. Оно может доставить неприятности различным людям. Ведь официальное учреждение — министерство иностранных дел — известило о моей смерти. Кстати, я приехал в Японию еще и потому, что хотел посетить могилу посланника Тэрадзимы. Вчера мое желание исполнилось. Тэрадзима покоится близ Хакаты, там прекрасный вид на море. Я зажег поминальные палочки и долго молился. Кажется, только умерший человек никому не доставляет беспокойства.
Асимура слушал, не перебивая собеседника.
— Я многим обязан Тэрадзиме, — продолжал Ногами. — Даже ради одного того, чтобы помолиться на его могиле, стоило приехать в Японию. Я выполнил свой долг, и тут мне больше незачем задерживаться.
— И все же…
— Что еще?
— Тэрадзима болел за границей, но умер на родине, в окружении родных и друзей…
— …
— Вы же, согласно официальному сообщению, скончались в швейцарской больнице. Об этом, естественно, должны были знать лечившие вас врачи и медицинские сестры. Как же они согласились удостоверить вашу смерть? Может, вся история с этой больницей тоже была придумана?
— Ответа ты не получишь, — коротко сказал Ногами.
— Тогда позвольте задать еще один вопрос. В ту пору вместе с вами служили Мурао и другие работники представительства. Кроме того, в Швейцарии работал в качестве специального корреспондента Таки. Мурао и Таки знают о вашем приезде в Японию. По крайней мере вы не можете отрицать, что это известно Мурао — ведь это он дал вам возможность повидать жену и Кумико, пригласив их в театр. Судя по всему, Таки тоже знает, что вы в Японии. Значит, им обоим с самого начала было известно, что вы живы. Как все это можно объяснить?
— Ты проявляешь чрезмерное любопытство, без конца, словно ребенок, задаешь вопросы: почему да почему? Я же все равно тебе ничего не скажу.
— Но это же чрезвычайно важно знать.
— Довольно! Я начинаю жалеть, что пошел на свидание с тобой. Видимо, я поступил легкомысленно.
— Но ведь я никому не расскажу о нашем разговоре. И все же, раз вы мне доверились и встретились со мной, вы должны дать всему разумное объяснение. В конце концов, вы обязаны это сделать.
— У призраков обязанностей не существует, — отрезал Ногами. — Ведь они же весьма своевольны: появляются там, где хотят, и исчезают тогда, когда им заблагорассудится. Моя привилегия в том и состоит, что я свободен от того, что ты называешь обязанностью. — Ногами поднялся. — Как красив тут пейзаж — чисто японский. Просто не верится, что я нахожусь в Японии и беседую с тобой. Когда я ехал сюда, я не мог даже представить, что все так будет. Я покину Японию, но всегда сохраню — в памяти и этот пейзаж, и твой голос, Реити.
Асимура тоже поднялся.
— Вам, должно быть, хотелось повидаться не со мной, а с Кумико, — сказал он. — Я приведу ее, только дайте свое согласие. Сделаю так, что она и не догадается.
— …
— Поручите это мне, я все сохраню в тайне, даже вашей жене и Сэцуко ничего не скажу. Я унесу с собой в могилу нашу встречу, и то, что Кумико повидалась со своим живым отцом, не зная об этом. Скажите только, как с вами связаться. Ведь вы очень недолго видели Кумико в театре, да и то просто издали глядели на нее. Правда, у вас есть рисунки художника Сасадзимы, но с живой Кумико вы не обмолвились и полусловом. Думаю, вы и сами не успокоитесь, пока не поговорите с ней, не услышите ее голос. Я же готов всячески помочь вам.
— Спасибо, Реити, — ответил Ногами, не оборачиваясь. — Я несказанно тебе благодарен. Ты растрогал меня до слез, но будет лучше, если я не приму твое предложение. Прошу, не думай обо мне плохо и не считай меня черствым — просто у меня нет выхода.
— Но ведь вы, вероятно, больше в Японию не приедете?
— Да. Вернее, не смогу приехать.
— Значит, это для вас единственная и последняя возможность повидаться с дочерью.
— Понимаю, и, если обстоятельства позволят, я приму твое предложение. Кумико я очень люблю. Там, на чужбине, я часто вижу ее во сне. И не взрослую, а в пору ее детства, когда она часто взбиралась ко мне на колени. Однажды утром, когда я проснулся, Кумико сидела у меня на груди. Ей тогда было всего два годика. Этот образ настолько живо сохранился у меня в памяти, что и во сне я часто вижу ее сидящей у меня на груди…
— Тем более вам нужно…
— Поговорить с ней теперь, ты хочешь сказать? — перебил его Ногами. — Встреча доставила бы мне счастливые мгновения, но потом они обернулись бы новыми страданиями. Даже тем, кто привык к страданиям, они невыносимы, если связаны с потерей детей. — Ногами закурил, затянулся и выпустил голубую струйку дыма. — Странный у нас получился разговор, — продолжал он. — Извини, что я тебя побеспокоил. Ты специально приехал по моей просьбе, а я поступаю не так, как тебе хочется.
— Не стоит извиняться. Мне-то вы никакого беспокойства не доставили, — сказал Асимура и тоже встал. — Мне просто очень жаль, что вы покинете Японию, не повидавшись с близкими. Вы будете жалеть об этом и печалиться во сто крат сильнее, чем они.
— Естественно! Ведь им-то ничего не известно. Конечно, мне тяжелее, но встреча заставила бы меня страдать еще сильнее.
— Куда вы намерены отправиться после того, как покинете Японию?
— Еще не знаю.
— Если не секрет, подданство какой страны вы приняли?
— Это я мог бы сказать, но боюсь, что родственные чувства заставят вас потом разыскивать меня в этой стране. Поэтому, прости меня, я не отвечу на твой вопрос.
Асимура глядел на Ногами, и ему показалось, что за время их беседы у него в волосах прибавилось седины. Но может быть, виной тому была игра света.
— Вы скончались в Швейцарии в сорок четвертом году, — сказал Асимура. — Тогда уже было ясно, что Япония проиграла войну. Следовательно, вы не могли принять подданство одной из стран оси. Значит, это была одна из-союзнических стран, причем их круг весьма ограничен. Это: Америка, Англия, Франция или Бельгия. Навряд ли вы приняли советское подданство. Итак, вы стали гражданином одной из упомянутых стран. Полагаю, что это произошло сразу же после сообщения о кончине дипломата Кэнъитиро Ногами.
Ногами бросил окурок и сунул руки в карманы. Его плечи приподнялись, словно он съежился от внезапного порыва ветра.
— Вы скрылись в одной из этих стран не по своей воле. Ведь министерство иностранных дел Японии опубликовало сообщение о вашей кончине. Значит, надо полагать, вы поступили так с ведома и согласия японского правительства, и в первую очередь министерства иностранных дел. Следовательно, ваша смерть явилась не вашим личным делом, а была связана с судьбой тогдашней Японии…
— Реити, хватит об этом. Все это уже история.
— Позвольте мне все же закончить. Я по специальности врач и мало знаком с политикой. Однако, сопоставив ваши поступки с сообщением министерства иностранных дел о вашей смерти, волей-неволей пришел к выводу…
— К какому же?
— Япония принесла вас в жертву. Правда, это лишь мое предположение.
— Слишком высоко ты меня поставил. Не такой уж значительной я был фигурой.
— Не будем сейчас касаться вашей собственной оценки, — продолжал Асимура. — Скажем просто, что в интересах тогдашней Японии было необходимо, чтобы кто-нибудь из находившихся за границей дипломатов согласился умереть. Потсдамская декларация была опубликована в июле сорок пятого года, то есть спустя год после вашей смерти, но думаю, что ее текст был подготовлен значительно раньше…
— Не понимаю, куда ты клонишь, — раздраженно перебил его Ногами. — Я тебя сюда позвал не для того, чтобы выслушивать твои предположения. Я уже предупреждал тебя: не будем возвращаться к пришлому, ограничим разговор сегодняшним днем.
— И все же…
— Довольно, я могу не на шутку разозлиться, если ты будешь продолжать свои настойчивые расспросы.
Асимура замолчал.
— Извини за резкий тон, — смягчился Ногами. — Сейчас мы с тобой простимся, Реити.
— Извините, но я хотел бы еще сказать…
— Не будем больше разговаривать на эту тему.
— А я все же скажу, — запальчиво воскликнул Асимура. — Да, Япония тогда принесла вас в жертву. Но меня беспокоит сейчас другое: почему та самая Япония отказывается теперь вас принять; убив вас, делает вид, будто ничего не произошло… Высшие государственные чиновники, ответственные за войну, наказаны как военные преступники, но не все. Есть и такие, которые после войны вновь вернулись на руководящие посты. Они не могут не знать о вашей судьбе, но даже пальцем не желают шевельнуть, чтобы ее изменить: мол, жертва принесена, и возвращать ее к жизни не надо.
— Иначе они поступить не могут, — пробормотал Ногами и сразу же спохватился, почувствовав, что сказал лишнее. — Я это говорю на тот случай, если бы твоя версия совпала с действительностью, но, даже если бы она была верна, те люди никогда не признали бы, что совершили ошибку. Ведь тогдашняя великая японская империя официально заявила о моей смерти. Дело-то касалось не какого-то пропавшего без вести солдата, а официального дипломата.
— А я все же думаю, что при желании они могли бы признать свою ошибку. Нет и не может быть оправданий для столь жестокого поступка.
— Ну, это дешевый сентиментализм! Наш разговор напоминает академический спор, а я тебе, кажется, ясно сказал: повернуть время вспять невозможно.
— Вы опять за свое. Опасаетесь, что ваше возвращение к жизни может кое-кому сейчас повредить? Если вами движет лишь это чувство, вы не правы. Япония потерпела поражение в войне. Все у нас стало иначе, и что же может случиться, если один умерший дипломат окажется живым и вернется на родину?!
— Верно, в твоих доводах есть логика. Вот ты только что сказал, что Япония потерпела поражение в войне, но… — На мгновение Ногами замялся, потом продолжал: — Но представляешь, что будет, если выяснится, что этот дипломат был причастен к поражению Японии? Его же все сочтут подколодной змеей, затаившейся на груди родины, — сказал Ногами, понижая голос до шепота.
— Но ведь…
— Довольно, больше ни слова! И вообще уже поздно. Извини, что сорвал тебя с заседания конгресса.
— Это меня нисколько не волнует.
— Ты не прав, к науке следует относиться с уважением. Да и зачем нам с тобой без конца толочь воду в ступе? — Ногами сделал несколько шагов вперед. — Прощай, Реити, — сказал он.
Асимура поспешил за ним, он был очень взволнован.
— Будь здоров, еще раз прошу, позаботься о Кумико. Такако уже в годах, ей одной трудно. Ее тоже не забывай.
— Значит, мы больше не увидимся?
— Наверно. Хотелось бы, чтобы ты передал привет Сэцуко, но, к сожалению, этого делать нельзя. Постарайся хранить мои чувства в своем сердце.
— И все же… И все же дайте ваше согласие на встречу с женой и Кумико. Я сделаю так, что они ни о чем не догадаются.
— Благодарю тебя. Может быть, я извещу тебя письмом, если появится такая возможность. Но сейчас я этого делать не смею.
Ногами поднял руку, давая Асимуре понять, что дальше провожать его не следует.
— Дальше я пойду один, ты оставайся пока здесь.
Он спустился по каменным ступеням вниз и, не оглядываясь, пошел через парк. Его чуть ссутулившаяся фигура вскоре смешалась с гуляющими и растаяла вдали.
Возвратившись с конгресса домой, Асимура, не успев переодеться с дороги, сразу позвонил Такако.
— Удивительно! — воскликнула Сэцуко, видя, как муж набирает знакомый номер.
Бывало и прежде, что Асимура по возвращении из очередной поездки звонил Такако, но такая поспешность за ним наблюдалась впервые.
— Здравствуйте, тетушка! Я только что вернулся из Фукуоки. Как ваше здоровье? Ничего в мое отсутствие не стряслось?
Со стороны можно было подумать, что Асимура отсутствовал по меньшей мере год, и в тоне его чувствовалась не просто вежливость, с какой обычно задают подобные вопросы, а искренняя сердечность.
— Так, значит, все в порядке, а как себя чувствует Кумико?
— Противный, — проворчала Сэцуко. Она решила, что муж просто подтрунивает над теткой.
— Знаешь, — тихо сказал Асимура, обернувшись к Сэцуко и одновременно слушая ответ Такако, — у меня появилась идея.
— Что еще?
— Давай пригласим Такако и Кумико в ресторан. Давно мы не ели мясо на вертеле.
— Я не против, но…
Предложение было неожиданным, оно привело Сэцуко даже в замешательство. Муж так скоропалительно никогда ничего не решал.
— Алло, — заговорил в трубку Асимура. — Вы завтра вечером свободны? Мы хотели бы пригласить вас с Кумико в ресторан. — Очевидно, Такако дала согласие, и Асимура добавил: — В таком случае встречаемся в половине седьмого.
— Тетя, здравствуйте, это я! — Сэцуко отобрала у мужа трубку. — Реити ведет себя не слишком вежливо. Не успел приехать — и сразу в ресторан.
— Но это очень приятно, хотя и неожиданно, — ответила Такако.
— Для меня тоже, — со смехом сказала Сэцуко. — Только переступил порог — и сразу звонить! Похоже, в Фукуоке случилось что-то необычайное.
Последние слова жены заставили Асимуру перемениться в лице.
— Тетя, мы в самом деле не нарушаем ваших планов?
— Что вы! Вот только Кумико нет дома, но, думаю, она тоже с удовольствием пойдет.
— Вот и прекрасно! Раз Реити так настойчиво приглашает, надо пойти ему навстречу.
— Значит, завтра в половине седьмого?
— Предупреди, что мы пошлем за ними машину, — сказал жене Асимура.
— Тетя очень удивилась, — сказала Сэцуко, повесив трубку.
— Чему тут удивляться? Обыкновенное приглашение на ужин.
— Это так неожиданно, на тебя совсем непохоже.
— Но ведь могут и у меня появляться иногда неожиданные желания.
— Все же странно, хотя и приятно. Давно ты нас не приглашал в ресторан. А как там было в Фукуоке?
— Ничего особенного, обычный конгресс, — спокойно ответил Асимура.
— Да, забыла тебя поблагодарить: очень приятно было услышать твой голос из Фукуоки по телефону, тем более что я не ждала твоего звонка. — Обычно Асимура, находясь в командировках, никогда не звонил домой. По-видимому, что-то экстраординарное заставило его отступить от правил, решила Сэцуко. — Ты с кем-нибудь там встретился? — спросила она.
— Кого ты имеешь в виду? — испуганно спросил Асимура.
— Ну, вас там собралось много, может, появился какой редкий гость, с кем ты давно не виделся.
— Верно, верно, — поспешно подхватил Асимура. — Я встретил там профессора Хасэбэ из университета Тохоку. Он в Киото тогда не приехал из-за болезни. А сейчас выглядит прекрасно. Даже не верится, что он так серьезно болел.
— Ты упомянул Киото, и мне вспомнилась наша поездка туда. Помнишь, мне удалось даже, пока ты заседал на конгрессе, съездить в Нару.
— Ванна готова? — прервал Асимура жену, опасаясь, что она снова вспомнит о своем открытии в нарском храме.
— Сейчас проверю, достаточно ли нагрелась вода. — Сэцуко удивилась резкой перемене в настроении мужа.
Асимура все еще не мог успокоиться, возбуждение от встречи в Фукуоке не проходило, более того, после разговора с женой даже усилилось. Сказать правду он не смел, но ему так хотелось хотя бы намеком сообщить о встрече с Ногами. Может быть, поэтому он сразу же по приезде позвонил Такако, чтобы дать выход переполнявшим его чувствам. О, как бы ему хотелось так повести разговор с ней да и с женой, и с Кумико тоже, чтобы они поверили в «воскресение» Ногами и в то же время не догадались бы, что он в Японии.
Но Асимура прекрасно понимал, что это неосуществимо.
Большинство посетителей ресторана в отеле Т. были иностранцы.
За столом напротив Асимуры села Такако, по левую руку — Кумико, справа — Сэцуко.
Тихо играл оркестр.
— Сегодня вечером вы поистине доставили нам большое удовольствие, — обратилась к Асимуре Такако, когда они расправились с закусками.
— Иногда на него находит, — смеясь, сказала Сэцуко.
— Почаще бы! — воскликнула Кумико. — Я приветствую такие причуды.
— Откровенно говоря, у меня возникла мысль поужинать вместе еще во время банкета в Фукуоке, который был устроен в честь участников конгресса, — сказал Асимура.
— И он сразу же вам позвонил, как только переступил порог дома, — добавила Сэцуко. — Правда, разговаривал как-то странно — будто год с вами не виделся.
Асимура внимательно посмотрел на Такако. Да, за последние годы она действительно сдала. Просто прежде они часто виделись и он не обращал на это внимания. А сейчас он сравнивал сидящую напротив Такако с той, какой она была в тридцать лет, когда он и Сэцуко поженились. Да, очень постарела.
И Кумико уже стала взрослой. Он вспомнил, как несколько лет назад они были в этом же ресторане и Кумико, сидя на стуле, болтала ножками, потому что не доставала до пола.
Как был бы рад Ногами, имей он возможность сейчас из укромного уголка поглядеть на нас, подумал Асимура и стал, насколько позволяли приличия, разглядывать посетителей. Ему начало казаться, что где-то среди прилизанных джентльменов и изрядных дам сидят за столиком Ногами и та француженка и наблюдают за ними.
— Как здесь много иностранцев, — сказала Кумико, вслед за Асимурой окидывая взглядом соседние столики.
Асимура обратил внимание на чересчур серьезное выражение лица девушки. Неужели Кумико о чем-нибудь догадывается? Впрочем, ничего удивительного в этом нет. После того что произошло в Киото, после встречи там с француженкой, после ночного происшествия в отеле у нее вполне могли возникнуть подозрения, пусть и неясные, если она сопоставила эти события с открытием Сэцуко в нарском храме.
Асимура перевел взгляд на казавшееся чересчур бледным лицо Такако. Оно излучало спокойствие и удовлетворенность. Она-то наверняка пребывает в неведении и ни о чем не догадывается. Как же я могу нарушить ее покой!
Но тут же Асимура с тревогой обнаружил, что с трудом сдерживает желание рассказать женщинам о своей встрече с Ногами.
Представляю, что произойдет, если я скажу об этом Такако и Кумико. Каким счастьем, какой радостью засветятся их глаза, подумал Асимура. Он начал бояться за себя, бояться, что помимо своей воли проговорится о встрече с Ногами, хотя он пригласил сюда Такако и Кумико именно для того, чтобы как-то иносказательно намекнуть о ней, сделать так, чтобы они без слов поняли: Ногами жив, здоров и находится в Японии.
Асимуре стало страшно принимать участие в беседе. Он боялся невольно проговориться. Поэтому он решил главные образом слушать, что говорят женщины. Но и это было нелегко, ибо он ловил себя на том, что, прислушиваясь к их словам, чересчур внимательно наблюдает за каждой и следит не столько за нитью беседы, сколько за выражением лиц своих собеседниц. Ему начало казаться, будто это не он, а Ногами прислушивается к непринужденной болтовне Такако и Кумико.
Он вспомнил один иностранный роман, который прочитал еще в студенческие годы. Кажется, он назывался «Болтающее сердце». Его суть заключалась в том, что человек неудержимо жаждет поделиться с другими тем, что у него на сердце, и никакая воля не способна подавить это желание.
Асимура в эти минуты представлял себя героем этого романа. Нет, его положение еще сложнее. Ведь ему не просто хотелось сказать о том, что у него на сердце. Он понимал: одно его слово может сразу изменить всю жизнь Такако и Кумико. В мгновение ока совершенно по-новому станет смотреть на жизнь Такако, которая в течение восемнадцати лет страдала во вдовьем одиночестве. Да и с лица Кумико исчезла бы тень печали, узнай она, что ее отец жив.
Асимура физически ощущал усилия, которые ему приходится прилагать для борьбы с обуревавшим его искушением. Внешне он вел с женщинами непринужденную беседу, но в глубине души ожесточенно боролся с желанием рассказать о встрече с Ногами. Ему приходилось вести сейчас такую игру, которая навряд ли была по плечу самому талантливому актеру.
— Какое упущение! — воскликнула вдруг Сэцуко. — Нам надо было пригласить сюда и Соэду — такой удобный случай.
Предложение Сэцуко отвлекло Асимуру от адских мук, которые он испытывал.
— А ведь верно! — решительно поддержал он жену. — Но видимо, это сделать и сейчас еще не поздно. Он, вероятно, в редакции. Через несколько минут он мог бы быть здесь.
— Но мы уже все съели, — смущенно сказала Кумико, слегка покраснев.
— Ну и что из того? К чаю как раз успеет, а поужинаем с ним как-нибудь в другой раз, — сказал Асимура.
— В самом деле, давайте его пригласим, — оживилась Сэцуко. — Пойди позвони ему, Кумико.
Кумико застенчиво поглядела на мать.
— Пойди позвони, — улыбнулась Такако.
Кумико направилась в холл и вскоре вернулась расстроенная.
— Сказали, что уже ушел.
Соэда был уверен, что Кэнъитиро Ногами жив.
Для чего же в таком случае тогдашнему правительству великой японской империи понадобилось сообщать о смерти своего дипломата? Соэда, кажется, начал догадываться. Однажды, когда он стал интересоваться судьбой первого секретаря, Мурао предложил ему об этом спросить Уинстона Черчилля. Похоже, что это было не просто шуткой. Мурао в раздражении, кажется, проговорился.
И Ногами вовсе не умер, а под фамилией Бернард приехал в Японию. Он и сейчас еще, видимо, здесь, но как его найти?
Прежде всего следует еще раз заново проанализировать все события.
Соэда пораньше ушел из редакции и отправился в одно тихое кафе в районе Юракуте. Посетителей здесь было мало, и он без помех мог привести свои мысли в порядок. Он занял столик в углу, вытянул ноги и задумался: итак, когда я был в доме Ито в Корияме, жена его приемного сына сказала: «Да-да, он любит посещать храмы, иногда бывает даже в Наре. А перед отъездом в Токио стал ходить в храмы особенно часто. Однажды вернулся домой вечером такой задумчивый и заперся в своей комнате. Потом вышел к нам и сказал: еду в Токио…»
Странное поведение Ито можно объяснить тем, что он обнаружил в книге посетителей фамилию, написанную почерком Ногами, и решил, что Ногами жив. Неожиданный отъезд в Токио был продиктован желанием разыскать Ногами. Безусловно, Ито был потрясен своим открытием: человек, которого он давно считал умершим, жив!
Но почему Ито убили? Если выводы расследования верны, значит, Ито приехал в район Сэтагая с кем-то вместе. Не исключено, что этот кто-то просто назначил ему свидание и он приехал сам. Трудно поверить, что туда можно было затащить бывшего военного атташе, обладателя четвертого дана по борьбе дзю-до, насильно. Значит, у Ито для посещения Сэтагая имелись свои причины. Наверно, он хотел повидаться с кем-то, кто жил в этом районе.
Соэда вытащил блокнот, перелистал его и нашел страничку, где был выписан состав японского представительства в нейтральной стране, дополненный его краткими пометками: посланник Тэрадзима (умер), Ногами (умер), Мурао, Кадота (стажер, умер), Ито.
Ничто не подсказывало ему причину поездки Ито в район Сэтагая. Жилища всех этих дипломатов находились далеко от Сэтагая. Что же интересовало Ито в этом районе?
Внезапное предположение чуть не заставило Соэду привскочить на стуле: стоп, а стажер Кадота! Действительно ли он умер? Сомнение это возникло по ассоциации: если Ногами оказался жив, почему то же самое не могло случиться с Кадотой?
Где и от кого он узнал о смерти Кадоты? Ага, ему сообщил об этом чиновник из министерства иностранных дел! Этого было достаточно, чтобы он решил, что Кадоты нет в живых. Но может быть, есть смысл это сообщение проверить? Если бывший стажер Кадота, подобно Ногами, жив, совсем в ином свете предстает поведение Ито в Токио.
Не исключено, что после войны Кадота поселился в районе Сэтагая, где-то неподалеку от того места, где был убит Ито.
Когда Соэда вернулся в редакцию, сосед по столу встретил его игривой улыбкой:
— Тебе опять не повезло.
— Что такое?
— Только что тебе звонили, очень приятный женский голосок. Назвалась Ногами.
— Что ты говоришь!
— Вижу, тебя это огорчило. Она тоже расстроилась, узнав, что ты уже ушел.
Значит, это была Кумико, Соэда взглянул на часы: половина девятого. Странно, никогда она так поздно не звонила в редакцию.
Он попросил телефонистку редакции связаться с домом Ногами.
— Звонила несколько раз — никто не отвечает, — ответила та через некоторое время.
— Значит, Кумико ушла куда-то с матерью и звонила не из дома, с сожалением подумал Соэда, но расстраиваться было некогда: у него появилось срочное дело.
Соэда позвонил в Сагу, в отделение их газеты. Трубку взял начальник отделения, и Соэда попросил его выяснить, чем занимается и где находится бывший сотрудник министерства иностранных дел Гэлъитиро Кадота, проживавший прежде в Саге.
— Точный адрес не знаете?
— К сожалению, нет. Во время войны он работал за границей стажером в нашем представительстве. Наведите справки в муниципальном управлении.
— Постараюсь выяснить, — ответил начальник отделения, — завтра или послезавтра пошлю ответ с ежедневной информацией.
— Благодарю, — ответил Соэда и в задумчивости повесил трубку.
Работа подошла к концу, пора было возвращаться домой, но прежде Соэда решил заехать еще раз в гостиницу «Цуцуия», где останавливался Ито по приезде в Токио.
Соэда уже был там и сегодня хотел лишь выяснить: не упоминал ли случайно Ито в разговоре фамилию Кадота?
Поскольку Ито плохо знал Токио, он, выясняя адреса, мог случайно упомянуть эту фамилию, если, конечно, принять версию, что Кадота живет в Сэтагая и Ито намеревался посетить именно его.
Правда, в прошлый раз хозяин гостиницы эту фамилию не упоминал, но, с другой стороны, Соэда и не спрашивал о ней. Теперь же Соэда специально решил спросить его о Кадоте, и, может быть, ответ владельца гостиницы что-то прояснит.
Когда Соэда вошел в гостиничный вестибюль, позади послышалось:
— Добро пожаловать!
Соэда обернулся. Ему вежливо кланялся высокого роста мужчина в рабочей куртке. Видимо, принял меня за человека, желающего снять номер, подумал Соэда и отрицательно махнул рукой.
— Мне нужно повидаться с хозяином, передайте, что его хочет видеть корреспондент Соэда.
— Слушаюсь, — ответил мужчина и исчез за дверью.
Соэду удивило, что его не встретила знакомая служанка. Со второго этажа спустилась девушка, неся поднос с грязной посудой. Эту девушку, как и того мужчину, в рабочей куртке, он прежде здесь не видел.
— Прошу вас сюда, — пригласил Соэду появившийся в дверях мужчина.
Соэда последовал за ним. Мужчина остановился у оклеенной бумагой раздвижной перегородки и, сделав рукой приглашающий жест, сказал:
— Пожалуйста!
Соэда раздвинул перегородку и оказался в той самой комнате, где хозяин гостиницы принимал его в прошлый раз.
Увидев Соэду, хозяин отложил газету в сторону и снял очки.
— Прошу, садитесь, — сказал он с деланной улыбкой.
— Вынужден снова вас побеспокоить, — сказал Соэда, усаживаясь.
— Всегда рад вас видеть. Что привело вас ко мне сегодня?
— Я опять по тому же делу. По поводу вашего бывшего постояльца Тадасукэ Ито.
— Так-так, — произнес хозяин, с некоторым усилием сохраняя улыбку. — Значит, расследование до сих пор не закончено?
— Похоже, что полиция за неимением улик поставила на этом деле крест.
— Видимо так, если судить по газетам. Я внимательно слежу за сообщениями по этому делу. Знаете, хотя господин Ито всего сутки жил в моей гостинице, я все время вспоминаю о нем: все же такой ужасный конец.
— Скажите, он никогда не говорил о своем намерении съездить в Сэтагая?
— Нет, и мне совершенно неизвестно, с какой целью он туда поехал.
— Кстати, в связи с этой поездкой он случайно не упоминал фамилии Кадота?
— Кадота? — владелец гостиницы как-то странно поглядел на Соэду. — Нет, не упоминал, — медленно произнес он. — А кто такой этот Кадота?
— Полагаю, приятель Ито. Не исключено, что Ито отправился в Сэтагая повидаться с ним. Правда, это всего лишь мое предположение.
— А-а, значит, доказательств нет?
— Доказательств нет. Я и приехал сюда, чтобы узнать, не упоминал ли он при вас эту фамилию.
— Нет, этой фамилии я от него ни разу не слышал.
Больше спрашивать было не о чем, и Соэда, поболтав еще несколько минут с владельцем гостиницы, распрощался.
Слабая надежда, которую питал Соэда, направляясь в гостиницу, рассеялась. Когда он уже был у самого выхода, откуда-то из полумрака появился мужчина в рабочей куртке и, слегка поклонившись, прошел мимо. Вслед за ним показалась уже знакомая служанка — та самая, которая убирала комнату Ито.
— Вот, снова вас побеспокоил, — сказал Соэда.
— Что привело вас к нам на этот раз? — с улыбкой спросила служанка.
— Так, кое-что хотел узнать у вашего хозяина. Кстати, уж раз мы повстречались: вы никогда не слышали от господина Ито фамилию Кадота?
— Кадота? — задумчиво повторила служанка. — Нет, что-то не припомню.
— То же самое сказал мне и ваш хозяин.
— При мне он такую фамилию не упоминал, — повторила служанка.
— Должно быть, у вас тут работы прибавилось, — сказал Соэда, глядя на объемистую сумку с покупками, которую служанка держала в руке.
— Да, в последнее время стало больше постояльцев.
— Это хорошо, значит, дело процветает. Кстати, кто этот мужчина в куртке, тот раз я его не видел.
— Новый служащий, хозяин нанял, рук-то стало не хватать. Правда, взял он его больше из жалости. Несколько дней назад жена от него сбежала, а ребенка ему оставила. Он пришел к нам и говорит: согласен на любую работу. Хозяин над ним и сжалился, тем более что черной работы по горло.
— Ну, извините, что задержал вас, как-нибудь опять наведаюсь.
— Будем рады, всего вам хорошего.
На следующий день Соэда позвонил Кумико.
— К сожалению, вчера вечером не застала вас в редакции, — сказала девушка. — Асимура пригласил нас с мамой в ресторан. Во время ужина он попросил меня позвонить вам, узнать, не составите ли вы нам компанию. Но в редакции ответили, что вы ушли домой.
— Жаль, что так получилось, — сказал Соэда. — Я ненадолго выходил по делу. Когда мне сообщили о вашем звонке, я сначала решил, что вы звонили из дома, и позвонил к вам. Но мне, разумеется, никто не ответил.
— Кстати, Асимура хотел о чем-то с вами поговорить.
— Вот как? Он, кажется, ездил на Кюсю?
— Да, в Фукуоку.
Какое совпадение, подумал Соэда, ведь Кадота тоже жил на Кюсю — правда, не в Фукуоке, а в Саге. Но зачем понадобился я Асимуре? До сих пор он мной не интересовался.
— Может быть, мне позвонить ему? — спросил Соэда.
— Пожалуй, сначала я ему позвоню, а потом скажу вам, — ответила Кумико после некоторого раздумья.
Соэда понял, что совершил ошибку: не так уж он близко знаком с Асимурой, чтобы звонить ему по телефону.
— В таком случае жду вашего звонка. Надеюсь в ближайшие дни побывать у вас.
— В самом деле, вы давно к нам не заходили, мама тоже будет рада вас видеть.
— Передайте ей от меня сердечный привет.
Соэда с нетерпением ждал ответа из отделения газеты в Саге. Но ответ от начальника отделения пришел только через два дня.
«В ответ на Вашу просьбу сообщаю следующее: по данным муниципального управления, интересующий вас Гэнъитиро Кадота проживал в городе Саге в районе Мидзугаэ. Я сразу же направил по этому адресу сотрудника, который выяснил, что точных данных о смерти Кадоты нет…»
Кажется, мои предположения подтверждаются, подумал Соэда, дочитав до этого места.
«…Но в настоящее время этот господин по указанному адресу не проживает.
Господин Гэнъитиро Кадота еще во время службы за границей потерял жену. Детей у него нет. Сейчас в его доме живет старший брат с семьей. Когда Кадота по окончании войны вернулся в Японию, он подал в отставку и поселился в Саге вместе с братом.
Но в 1946 году Кадота внезапно уехал в Кансай, и с тех пор брат никаких известий от него не получал. Однажды он даже подал прошение о его розыске, но до сих пор никаких сведений не имеет и не знает, жив Кадота или умер.
Брат сообщил также, что о смерти Кадоты он узнал от чиновника министерства иностранных дел вскоре после того, как тот уехал из Саги. Однако брат считает, что слух о смерти Кадоты возник в связи с его внезапным отъездом из города».
Что все это значит? Ясно одно: чиновник министерства, сообщивший ему о смерти Кадоты, сам стал жертвой непроверенных слухов. Но почему они возникли?
Полученные сведения значительно проясняли ситуацию: значит, Ито по приезде в Токио посетил Кадоту. Ошибки здесь быть не могло.
Но отсюда следовало, что Ито, вопреки общему мнению, должен был знать, что Кадота жив. И еще: Ито, торгуя своей галантереей в провинциальном городке, продолжал, по-видимому, внимательно следить за всеми, кто был ему знаком по работе в японском представительстве в нейтральной стране.
Тогда предположим, что Ито по подписи, оставленной в книге посетителей, понял, что Ногами жив и находится в Японии. Зная об увлечении Ногами стариной, Ито решил, что тот обязательно по приезде отправится любоваться древними храмами. Причем допускал, что Ногами остановился в Токио и время от времени, оттуда совершал поездки в места, известные старинными храмами.
Ито срочно выехал в Токио и отправился к Кадоте. И почему бы не предположить, что Кадота живет как раз в районе Сэтагая?
Ну хорошо, а почему Кадота скрывается? Кому было нужно распространять слух о его смерти? Ведь во время войны он занимал в представительстве более чем скромный пост стажера.
Мысли Соэды перекинулись на обстоятельства отправки первого секретаря Ногами в больницу и связанный с этим переезд из нейтральной страны, где находилось представительство, в Швейцарию. Навряд ли Ногами поехал туда один. Если же сообщение о его смерти было ложным, то для поездки в Швейцарию, очевидно, потребовалась какая-то маскировка. Прежде всего Ногами прикинулся больным. Тогда достаточно правомерным становится предположение, что к первому секретарю был приставлен стажер Кадота для сопровождения. Причем соблюдение тайны в данном случае было чрезвычайно важно.
Военный атташе Ито поверил в смерть Ногами, и, естественно, когда узнал, что Ногами жив, первой его мыслью было выяснить все обстоятельства его «смерти» именно у Кадоты, который, как ему, выходит, было известно, сопровождал Ногами в Швейцарию. Не это ли заставило Ито отправиться на окраину Сэтагая?
Почему же в таком случае Ито был убит? Не потому ли, что его пути скрестились с Кадотой?
Придя к такому выводу, Соэда решил, что его предположения все же пока крайне зыбки и требуют серьезных доказательств. Ведь, остановившись в гостинице «Цуцуия», Ито не сразу отправился в Сэтагая. Сначала он поехал к Таки и Мурао.
Соэда и раньше предполагал, что Ито побывал у Таки и Мурао, но тогда он видел цель визита в выяснении обстоятельств появления в Японии Ногами. Теперь же Соэда больше склонялся к мысли, что Ито посетил их, чтобы узнать местонахождение Кадоты. Другими словами, Ито, очевидно, надеялся, что Мурао и Таки, находившиеся за границей в той же стране, что и Кадота, могли знать и его нынешний адрес.
Короче, Ито, должно быть, рассчитывал хотя бы узнать адрес Кадоты, если ему у Мурао или Таки не удастся выяснить что-либо конкретное о Ногами.
Кто-то из них — Таки или Мурао — сообщил, видно, Ито, что Кадота живет в районе Сэтагая. Соэда решил, что, скорее всего, это сделал Таки. Доказательством тому служило довольно странное поведение последнего: он внезапно подал в отставку с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами, потом вдруг скрылся на горном курорте, а вслед за этим неожиданно отправился в Киото. Видимо, он чего-то опасался.
Соэда припомнил, что, по его данным, фамилия Ито не значилась в списках бывших военных, поддерживающих друг с другом связи через свои организации. Следовательно, Ито, став владельцем провинциальной галантерейной лавки не порвал со своими прежними мечтами, и мог иметь тайные связи не с рядовыми военными, а с бывшими руководящими военными деятелями.
Теперь, думал Соэда, следует в первую очередь выяснить, где находится Кадота.
И он задумал вновь встретиться с Таки и Мурао.
Соэда позвонил Таки. Ему ответили, что хозяин в отъезде и, когда вернется, неизвестно. Домашние, вероятно, знали, где находится Таки, но Соэда решил не проявлять особой настойчивости. По всей вероятности, они были предупреждены и все равно ничего бы ему не сказали.
На всякий случай Соэда позвонил в министерство иностранных дел, хотя был уверен, что Мурао после той ночи в отеле еще находится на излечении. Так и вышло, ему ответили, что Мурао болен.
— Не скажете, когда примерно он может появиться на работе? — спросил Соэда.
— Недели через две.
— А где он сейчас находится?
— Точно неизвестно, кажется, где-то на горячих источниках в Идзу.
— Но вы ведь поддерживаете связь со своим начальником отдела?
— На этот вопрос мы посторонним отвечать не обязаны.
Итак, Соэде удалось лишь выяснить, что Мурао отдыхает где-то в Идзу.
Горячих источников в Идзу немало, и обзванивать все отели на курортах не было смысла. Тем более что Мурао, вне всякого сомнения, зарегистрировался под чужой фамилией.
Соэда решил зайти к Мурао домой. Авось там ему повезет и он что-либо выяснит.
Дом Мурао находился в южном квартале района Аояма, который населяли главным образом люди среднего достатка.
Отыскав нужный номер дома, Соэда постучал. На его стук вышла молоденькая служанка, вслед за которой появилась женщина лет тридцати пяти.
— Простите, вы не супруга господина Мурао? — спросил Соэда.
— Нет, я ее сестра. Госпожи Мурао нет дома.
— Извините за беспокойство. Я из газеты. В министерстве иностранных дел мне сообщили, что господин Мурао болен и сейчас отдыхает в Идзу. Госпожа Мурао поехала вместе с ним?
— Да, — нерешительно ответила женщина.
— А как себя чувствует господин Мурао?
— Видите ли, сестра неожиданно попросила меня побыть у них в ее отсутствие, я даже не успела толком ни о чем ее расспросить, — уклончиво ответила женщина.
— Дело в том, что мне необходимо срочно переговорить с господином Мурао. Вы не скажете, на каком он курорте в Идзу?
— Врачи строго-настрого запретили господину Мурао до полного выздоровления с кем-либо встречаться.
— Неужели он так плох? — Вначале Соэда подумал, что Мурао и впрямь плох, но по выражению лица женщины тут же догадался, кто это всего лишь уловка: просто ей запретили сообщать кому бы то ни было о местонахождении Мурао. — Мне достаточно будет нескольких минут. И если он в самом деле плохо себя чувствует, я сразу уйду. Скажите, где он остановился?
Женщина заколебалась. Сестра строго-настрого предупредила, чтобы она никому не сообщала, где находится Мурао, но, с другой стороны, она, видимо, не была уверена, распространяется ли запрет на представителя прессы.
Видя ее колебания, Соэда пошел на хитрость:
— Может быть, лучше сначала мне позвонить по телефону, — выяснить, позволяет ли здоровье господина Мурао меня принять?
Женщина сразу же попалась на эту хитрость.
— Да, так будет лучше, — сказала она, вынимая из кармана записную книжку. Ее успокоило, что репортер не собирается сразу ехать в Идзу, он сперва позвонит туда. — Фунабара, номер…
— Фунабара? Это недалеко от храма Сюдзэндзи?
— Кажется.
— А как называется отель?
— Тоже «Фунабара». Он там единственный.
— Благодарю вас, — сказал Соэда. — Кстати, господин Мурао остановился под своей фамилией?
— Нет, под фамилией Гиити Ямада.
На следующее утро Соэда выехал в Идзу.
Курорт Фунабара с горячими источниками расположился в тихом, сравнительно безлюдном месте у подножия горы. Соэда сразу заметил белое здание единственного здесь отеля и невольно вспомнил холодно-безразличное лицо Мурао во время их первой встречи. Кажется, ему предстояла нелегкая беседа. Еще до встречи Соэда уже представил, как раздражен будет Мурао: мало того, что после ранения он всячески избегает встреч с чужими людьми, а тут, как назло, из Токио специально еще приезжает этот неприятный ему корреспондент, который к тому же намерен с ним говорить на крайне нежелательную тему.
Отель был небольшой. По дороге к нему Соэда миновал несколько расположенных вдоль реки открытых павильонов, где готовили блюда из дичи, которым славились эти места.
— У вас остановился господин Ямада? — спросил Соэда у вышедшей ему навстречу простоватой служанки.
— Да, он отдыхает в нашем отеле, — сразу же ответила она.
— Вместе с супругой?
— Да.
— Моя фамилия Соэда, я приехал из Токио, мне нужно переговорить с госпожой Ямада.
Соэда нарочно не назвал свою газету, надеясь, что Мурао не сразу припомнит, кто такой Соэда. Кроме того, он решил сначала переговорить с его женой.
Вскоре появилась госпожа Мурао. На вид ей можно было дать лет сорок, не больше. Сестры были удивительно похожи друг на друга.
— Мне передали, что вы хотели меня видеть, — поклонившись и озадаченно глядя на Соэду, сказала она.
— Да, моя фамилия Соэда, я работаю в газете, однажды я уже встречался с вашим мужем, — выпалил единым духом Соэда, вручая свою визитную карточку.
На лице госпожи Мурао отразилась легкое беспокойство. Должно быть, она подумала, что муж будет недоволен встречей с назойливым посетителем, поскольку все газетчики представлялись ей назойливыми субъектами.
— Прошу извинить, — сказала она, улыбаясь, — но муж себя плохо чувствует, он приехал сюда отдохнуть, врачи запретили ему встречаться с кем бы то ни было.
— Мне это известно, заранее прошу прощения, что, несмотря на это, я все же решил его побеспокоить. Мне необходимо встретиться с ним всего лишь на пять-десять минут, не более.
— Я должна посоветоваться с мужем, — сказала женщина, не решаясь наотрез отказать человеку, специально приехавшему из Токио.
— Благодарю вас.
Женщина ушла, Соэда остался дожидаться ее в вестибюле. Сквозь окно виднелись освещенные солнцем горы, темными пятнами выделялись на них рощи криптомерии.
Вскоре госпожа Мурао вновь появилась, ее лицо выражало растерянность.
— Прошу прощения, — сказала она, сгибаясь в поклоне, — но муж не может вас принять.
Соэда ожидал отказа и заранее к нему подготовился.
— Я прекрасно понимаю, сколь неприлично докучать господину Мурао во время его отдыха. Но я специально приехал с ним повидаться, и мне достаточно было бы пяти минут… Правда, если ему прописан абсолютный покой, тогда ничего не поделаешь…
Соэда нарочно употребил эти слова, зная, что на курорте с горячими источниками не может быть «абсолютного покоя», поскольку здесь не больница, да и врач к Мурао навряд ли приставлен.
Госпожа Мурао колебалась, не зная, как поступить, и лишь тихо повторяла одно и то же. Но Соэда упорно стоял на своем.
— Прошу вас подождать, — наконец сказала женщина, и на ее лице появилось решительное выражение.
Ждать пришлось долго. Соэда представлял себе, как Мурао наставляет жену любым путем отвязаться от нежелательного посетителя, а жена в свою очередь убеждает его, что так поступать неприлично.
Группа отдыхающих в теплых кимоно вышла в сад, направляясь к реке. Их сопровождала служанка с объемистой корзинкой в руках. Вероятно, они шли в один из павильонов отведать знаменитое блюдо из дичи.
Наконец госпожа Мурао вернулась, на этот раз Соэда никакой растерянности у нее на лице не заметил.
— Прошу вас, пройдемте, — сказала она.
Служанка подала Соэде комнатные туфли, и он пошел вслед за женщиной.
— Господин Мурао согласился со мной встретиться? — спросил Соэда.
— Кажется, я его убедила, — приветливо улыбаясь, сказала женщина.
Соэда низко склонился в благодарном поклоне.
— Еще раз извините за доставленное беспокойство, я отниму у господина Мурао всего несколько минут.
— Муж сейчас в плохом настроении, поэтому прошу вас быть с ним помягче.
Они прошли по длинному коридору, несколько раз сворачивая то в одну, то в другую сторону.
— Сюда, пожалуйста, — сказала госпожа Мурао, обернувшись к Соэде и указывая на дверь, к которой они подошли.
— Благодарю. — Соэда инстинктивно одернул пиджак и вошел в комнату.
Мурао сидел в кресле спиной к двери, кутаясь в ватное кимоно. Раздвижная стена была сдвинута в сторону, открывая вид на тянувшийся вдали горный кряж.
Опередив Соэду, госпожа Мурао подошла к мужу и что-то ему шепнула.
— Прошу вас, — сказала она, обернувшись к Соэде, и поставила рядом с креслом, в котором сидел Мурао, стул.
— Добрый день, — поздоровался Соэда.
Мурао слегка кивнул головой, не удостоив его взглядом. Соэда был удивлен — как Мурао исхудал со времени их последней встречи!
— Прошу прощения, что нарушаю ваш отдых. Я отниму у вас всего несколько минут.
Мурао ответил не сразу. Слегка повернув голову, он искоса взглянул на Соэду. Толстое кимоно скрывало забинтованное плечо.
— А, это ты! — сказал он слабым голосом после некоторой паузы. В тоне Мурао чувствовалось, что он с трудом заставляет себя разговаривать с незваным гостем.
— Как ваше самочувствие? — спросил Соэда, ни словом не обмолвившись о ранении.
Соэда понимал, что Мурао скрывает истинную причину своей болезни, и посчитал за лучшее сделать вид, будто он ничего не знает.
— Благодарю, вполне приличное, — пробормотал Мурао. — Какое у тебя ко мне дело?
— Еще раз извините за неожиданное вторжение, — сказал Соэда, усаживаясь на стул, — и за то, что вынужден задать вам не совсем приятный вопрос. — Соэда решил говорить без обиняков, надеясь получить столь же прямой ответ.
— Выкладывай, — сердито сказал Мурао, не глядя на журналиста.
— Речь пойдет снова о том времени, когда вы работали в нашем представительстве за границей… — Соэда заметил, как при этих словах Мурао недовольно поморщился. — В ту пору в представительстве работал и стажер Кадота, не так ли?
Мурао молча кивнул головой.
— Вы, конечно, были с ним знакомы?
— Разумеется, ведь мы вместе служили. К тому же он был моим подчиненным.
— Скажите, какой у него был характер?
— Характер? Зачем тебе понадобилось спустя столько лет выяснять, какой у него характер? — удивился Мурао, с недоверием посмотрев на Соэду.
— Однажды я уже вам говорил, что собираю материал о японской дипломатии во время мировой войны. В связи с этим я хотел бы кое-что узнать и о Кадоте.
— Кадота был всего лишь стажер, ничего о дипломатической работе не знал, он выполнял наши распоряжения.
— Простите, я слышал, что Кадота сопровождал первого секретаря Ногами в Швейцарию, когда последнему порекомендовали лечь в больницу. И мне хотелось бы из его уст узнать о пребывании Ногами в Швейцарии.
Мурао как бы равнодушно глядел куда-то вдаль, но за деланным безразличием он явно пытался скрыть охватившее его беспокойство.
— Короче говоря, ты хочешь встретиться с Кадотой?
— Да, но прежде я хотел бы расспросить вас о нем.
— К сожалению, должен тебя разочаровать. Кадота умер. — На губах Мурао появилась чуть заметная усмешка. — Я слышал, что по окончании войны он вернулся в Японию, подал в отставку, поселился у себя на родине, на Кюсю, но вскоре заболел и умер, — ровным голосом добавил Мурао.
— Такие слухи дошли и до меня, — спокойно ответил Соэда, — но редакция через свое отделение в Саге выяснила, что Кадота вовсе не умер, а уехал из города в неизвестном направлении.
На лице Мурао появилось смятение. Соэде показалось, будто он услышал даже испуганное восклицание, которое Мурао с трудом удалось подавить.
— Не знаю, — нервно произнес наконец Мурао, — не знаю. Этого не может быть. Я слышал совершенно точно, что Кадота умер.
— Но его родной брат, который и сейчас живет в Саге, с удивлением говорил, что в Токио распространились слухи о смерти Кадоты, хотя он просто уехал в неизвестном направлении.
— Я вижу, вы значительно продвинулись в выяснении судьбы Кадоты, и вам нет необходимости о чем-либо спрашивать меня. Путь уж ваша газета его разыскивает, — с усмешкой сказал Мурао, всем своим видом давая понять, что его абсолютно не интересует какой-то там бывший стажер.
— Да, я и намерен разыскивать Кадоту, а вас прошу описать лишь его характер.
— Честный человек, добросовестно выполнял все поручения. Ничего к этому добавить не могу.
— Кадота, по-видимому, очень заботливо относился к господину Ногами, — сказал Соэда.
— Почему ты так думаешь?
— Но ведь именно он вызвался сопровождать Ногами в Швейцарию, когда тот заболел.
— Ничего удивительного. Просто Кадота был самый молодой и более свободный. Остальные же не могли позволить себе роскошь сопровождать Ногами, они буквально были завалены работой. В таких случаях используют самого молодого и незанятого, только и всего. Нет, Кадоту с Ногами не связывали какие-то особые отношения.
— Скажите, Ногами в самом деле умер от чахотки?
— Да.
— Умирая, он находился в полном сознании?
— В полном ли сознании? Этого я не знаю, — необдуманно ответил Мурао.
Мурао, проявлявший до сих пор удивительную осторожность, совершил непростительную ошибку, на которую и рассчитывал Соэда, задавая этот вопрос.
— Не знаете? Это как же понять?
— Что ты имеешь в виду? — ответил вопросом на вопрос Мурао, поняв, что попал впросак.
— Но как же, Кадота был в Швейцарии с Ногами до конца. А вы ездили туда за останками покойного, и Кадота, разумеется, должен был сообщить вам о последних минутах Ногами.
Мурао отвернулся, между его бровей залегла глубокая складка.
— Поэтому вы должны были знать о состоянии Ногами перед его кончиной.
— Мне сказали, что он был спокоен, — выдавил наконец из себя Мурао.
— Значит, Ногами находился в сознании. А вы сказали, будто не знаете.
— Запамятовал, но теперь припоминаю: Кадота в самом деле говорил, что Ногами умирал спокойно и в полном сознании.
Теперь наступила очередь задуматься Соэде. Интуиция подсказывала, что Кадота ничего Мурао не сообщал о последних минутах Ногами. Доказательством тому была внезапная растерянность Мурао и его совершенно необдуманный ответ.
Да, собственно, Кадота и не мог ему ничего сообщить, ведь Ногами же не умер.
— Кадота вернулся в Японию тем же пароходом, что и вы? — спросил Соэда.
— Нет, он отплыл позднее. Я, как дипломат, был отправлен на родину на английском судне. Кадоте же поручили привести в порядок дела, поэтому он отбыл на месяц позже остальных.
Мысленно Соэда «приведение в порядок дел» связал со «смертью» Ногами. Недаром Кадота по возвращении в Японию сразу же подал в отставку со своего поста в министерстве иностранных дел и скрылся настолько бесследно, что даже распространился слух о его смерти.
— Послушай, — обратился Мурао к Соэде, приходя наконец в себя, — почему ты так настойчиво расспрашиваешь о Ногами?
— Господин Мурао, говорят, что Ногами жив.
— Что?! — воскликнул Мурао, но удивление его было не вполне искренним. Вероятно, он ожидал этих слов от Соэды. — Странно, не знаю, кто распространяет подобные слухи. Разве недостаточно, что о его смерти официально сообщило министерство иностранных дел и информация об этом была опубликована в прессе?
— Мне это известно.
— Еще бы! Но сообщение о смерти дипломата не может быть ошибочным, ведь это было официальное правительственное сообщение.
— И все же есть основания утверждать, что сообщение министерства иностранных дел было ошибочным.
— Какие же это основания?
— Самые определенные: Ногами видели в Японии.
— Чепуха! Кто мог его видеть?
— Я не могу пока и не имею права назвать сейчас имя человека, который видел Ногами, но такой человек есть.
— Но верно ли это? Мало ли в мире встречается двойников. Впрочем, к чему эти разговоры. Послушай, Соэда, у меня нет никакого желания продолжать эту нелепую беседу. Ведь жена Ногами уверена в его смерти, останки дипломата доставлены в Японию. Прошу тебя ради спокойствия родных: прекрати это бессмысленное расследование.
— Вы так думаете? Тогда позвольте задать вам еще один вопрос.
— Не хватит ли? Я приехал сюда отдыхать и с самого начала не хотел с тобой встречаться, это жена настояла…
— Прошу прощения, но все же позвольте задать вам еще один вопрос. Речь идет об убитом Тадасукэ Ито, который тоже служил вместе с вами в представительстве в качестве военного атташе. Вы, должно быть, знаете из газет об этом убийстве.
— Да, знаю, — резко ответил Мурао.
— Скажите, а что он из себя представлял в ту пору, когда служил в представительстве?
— Что за странная любознательность? То говори ему о характере Кадоты, теперь об Ито. — Мурао иронически рассмеялся.
— Я хотел бы выяснить некоторые детали, связанные с деятельностью Ито.
— Ваша газета изучает обстоятельства его убийства?
— В некотором смысле, поскольку газету не могут не интересовать и такого рода события.
— Но ты ведь работаешь не в отделе уголовной хроники, а, если не ошибаюсь, в отделе политической информации.
— Верно, но иногда для более успешного изучения дела мы сотрудничаем с другими отделами. Убийство Ито — как раз такой случай. Убийца пока не найден, и нашу газету интересует Ито как человек — это облегчит розыск преступника.
— Вы кого-нибудь подозреваете?
— Нет. Пытаемся лишь нащупать нити, ведущие к убийце.
— Что я могу об Ито сказать? Одним словом, типичный армейский офицер.
— Что это означает?
— Военный до мозга костей — другого слова не подберешь.
— Значит, он верил в победу Японии?
— Безусловно!
— И все же его взгляды должны были отличаться от взглядов тех военных, которые находились в самой Японии. Он служил за границей, причем в нейтральной стране, где особенно четко можно себе представить военную ситуацию. По своему положению он мог дать объективную оценку происходивших событий. Правда, в Японии существовала так называемая морская группировка, которая считала, что поражение Японии в войне неизбежно.
— Ито был не моряком, а армейским офицером.
— И поэтому верил в победу?
— В фанатичной вере в победу Японии как раз проявлялась его ограниченность, он служил в нейтральной стране, но вполне пришелся бы ко двору в нашем посольстве в Германии.
В голове Соэды что-то начало проясняться.
— Значит, в самом представительстве были противостоящие друг друг группировки?
— …
— Это так, господин Мурао?
— В точности я этого не знал. — Мурао попытался уклониться от прямого ответа.
— Неужели? В таком случае позвольте изложить свои соображения на этот счет. В ту пору в нейтральной стране активно действовали разведки как стран оси, так и союзных держав. Причем на морскую группировку в Японии рассчитывала Англия. Ведь японский военно-морской флот традиционно считался настроенным проанглийски… Будучи значительно ближе к морской группировке, чем к армейской, Ногами противостоял военному атташе Тадасукэ Ито. Верно ли мое предположение, господин Мурао?
Мурао вдруг повернулся спиной к Соэде.
— Я не вправе ограничивать твое воображение. Каждый волен предполагать все, что ему заблагорассудится. Но скажи мне все же, Соэда: почему ты так упорно копаешься в прошлом Ногами? Тебе кто-то это поручил? Если да, то кто?
— Господин Мурао, возможно, Кэнъитиро Ногами станет моим тестем.
— Что?! — Мурао даже приподнялся в кресле. — Как это понимать?
— У Ногами есть дочь по имени Кумико.
— Вот оно что! — воскликнул Мурао и растерянно умолк.
Соэда открыто встретил его взгляд. Мурао первым опустил глаза и откинулся на спинку кресла.
— Вот оно что, — повторил Мурао. — Я этого не знал, Соэда.
Тьма, скрывавшая подножия гор за окном, теперь окутала их до вершины.
— Послушай, если хочешь узнать что-нибудь о Ногами, поговори с Таки.
— С Таки? — Соэда поднялся со стула. — А где он сейчас находится?
— В Иокогаме, в Гранд-отеле.
— Вот как?
Почему-то Соэда сразу вспомнил о французах-супругах Бернард, которых он разыскивал по токийским гостиницам. Пожалуй, их следовало искать в Иокогаме, подумал он.
— Господин Мурао, а супруги Бернард тоже остановились в этом отеле?
Мурао вздрогнул, но голос его был неожиданно спокойным:
— Об иностранцах с такой фамилией я ничего не знаю… Спроси у Таки, может быть, он о них что-нибудь слышал.
В редакцию Соэда вернулся из поездки в Идзу вечером. Сотрудник отдела сразу же сообщил ему, что звонили по телефону от Асимуры. Должно быть, Сэцуко, решил Соэда.
— Просили, чтобы по возвращении ты позвонил — не позже шести часов.
Соэда взглянул на оставленный номер телефона. В скобках стояло: «Университет Т.» Значит, звонок был от самого Асимуры.
Это несколько удивило Соэду, поскольку до сих пор они, по существу, не общались.
За две или три короткие встречи у Соэды сложилось впечатление об Асимуре как о человеке серьезном, типичном ученом, который предпочитал скорее слушать других, чем активно участвовать в беседе. Впрочем, сухарем его назвать было нельзя.
Звонок Асимуры поверг Соэду в недоумение. Можно было еще понять, если бы Асимура попросил позвонить домой, но он ставил университетский номер телефона и, следовательно, не хотел, чтобы об их разговоре знала Сэцуко.
Соэда позвонил в университет.
Прошу извинить, что не предупредил вас заранее, не могли бы мы встретиться сегодня вечером? — спросил Асимура.
— Да, конечно, тем более что никаких особых дел у меня вечером нет, — ответил Соэда.
— Если вас не затруднит, приходите в ближайший к университету ресторан. Я буду вас там ждать.
— Хорошо, я сразу же выезжаю.
— Вы знаете, где он находится? Это напротив главного входа в университет.
— Более или менее представляю.
В такси Соэда никак не мог решить, зачем он понадобился Асимуре. Недавняя встреча с Мурао на курорте Фунабара подсказывала ему, что, видимо, речь пойдет о Ногами — никакую другую причину для столь неожиданного свидания Соэда представить себе не мог.
Асимура, конечно, проявил трогательную заботу о Кумико, ведь это он настоял, чтобы во время ее поездки в Киото у нее был сопровождающий. Конечно, ему и во сне не снилось, что Ногами жив и даже находится в Японии. И вот он решил со мной посоветоваться — все-таки какие-то странные события происходят в последнее время, и в них невольно оказалась вовлеченной Кумико. Ну и, кроме того, ему должно быть известно о наших отношениях с Кумико. Вероятно, об этом он узнал от Сэцуко, думал Соэда.
Он остановил такси около ресторана и поднялся на второй этаж. На первом этаже было много посетителей, в большинстве студентов.
Асимура сидел у окна и читал газету. Заметив Соэду, он отложил газету и поздоровался.
Соэда, ответив на приветствие, занял место напротив.
— Извините за неожиданное приглашение, — сказал Асимура. — Вы, должно быть, очень заняты?
— Нет, сейчас как раз не очень.
— В отличие от ученых газетчики всегда спешат — ведь каждый день что-нибудь обязательно происходит. А мы заняты все время одним и тем же. В этом смысле ваша работа более живая.
Продолжая распространяться на тему, не имевшую, то всей видимости, никакого отношения к делу, ради которого он пригласил Соэду, Асимура внимательно изучил меню и сделал официантке заказ.
Во время ужина Асимура несколько раз поблагодарил Соэду за заботу, которую тот проявляет о Кумико, подробно расспрашивал о его службе в газете.
Соэда понимал, что Асимуру вряд ли интересует светская болтовня, которую они вели. Просто он, очевидно, никак не решается приступить к главному, ради чего пригласил его сюда.
— Недавно на Кюсю происходил медицинский конгресс, — неожиданно переменил тему Асимура. — Конгресс открылся в Фукуоке. Честно говоря, меня удивило, что в провинции есть такой большой город.
— Я был там однажды в командировке, — сказал Соэда, удивляясь, почему вдруг Асимура заговорил об этом городе.
— Как, и вы там были? — удивился Асимура.
Чему тут удивляться, подумал Соэда, видимо, все ученые не от мира сего, они считают, что, кроме них, никто нигде не бывает и ничего не видит.
— Я ходил там на прогулку в Восточный парк, — добавил Асимура.
— Знаю, это рядом с университетом. Но все же Западный парк мне нравится больше. Оттуда открывается прекрасный вид на море и на острова.
— Да? А я и не знал о его существовании, но вот Восточный…
С чего это он заговорил о парках, подумал Соэда, машинально поддакивая Асимуре.
Асимура поначалу намеревался рассказать Соэде о своей встрече с Ногами — собственно, для этого он и позвал его.
Сразу по приезде из Фукуоки он пригласил Такако и Кумико в ресторан, чтобы как-то передать им свое состояние, как-то, пусть косвенно, поделиться с ними теми чувствами, которые охватили его после неожиданной встречи с Ногами. Но его никто, в том числе и жена, не понял, и его попытка в конечном счете ни к чему не привела.
Асимура чувствовал, что не сможет успокоиться, пока кому-нибудь не расскажет о встрече с Ногами. Но кому? Такако и Кумико исключались, жена тоже была не тем собеседником. Все они были слишком близкие родственники Ногами. Но еще в большей степени для подобного разговора не подходил совершенно посторонний человек. Поэтому Асимура остановил свой выбор на Соэде. С одной стороны, Соэду, как будущего мужа Кумико, нельзя было считать совершенно посторонним, с другой — он не являлся и близким родственником, а значит, мог проявить достаточную выдержку. В этом смысле Асимура посчитал Соэду подходящим собеседником и пригласил его в ресторан.
Но когда наступил момент для откровенной беседы, Асимура пошел на попятную. Он испугался, что Соэда проговорится Кумико, даже если даст слово молчать. А Кумико в свою очередь передаст его матери. Последствия этого представлялись Асимуре настолько серьезными, что заставили его отказаться от первоначального намерения.
Соэда переживал примерно то же самое. Он считал, что Ногами жив и приехал Японию под фамилией француза Бернарда. Его уверенность окрепла после поездки в Идзу к Мурао.
Но Соэду больше всего сдерживало то, что француженка оказалась женой Ногами. Иначе он давно уже набрался бы мужества и поделился бы с Такако и Кумико своими догадками. Но имел ли он право говорить им о том, что у Ногами есть другая жена? Он не посмел бы сказать об этом не только Такако, но даже сидевшему перед ним Асимуре.
Слов нет, Асимуре можно было бы открыться, думал Соэда, но все же опасно — а вдруг Асимура о его предположениях расскажет Сэцуко, уже не говоря о Такако и Кумико. Какое это будет для них потрясение!
Разумеется, Кумико и ее мать обрадуются, узнав, что Ногами жив. Но когда им станет известно о француженке — новой жене Ногами, — их радость мгновенно померкнет…
Итак, Асимура, желая поведать о своей встрече с Ногами, начал с прогулки в Восточный парк, но тут же остановился. Соэда тоже: сказал, что ездил в Идзу, и умолк, так и не осмелившись рассказать о цели своего визита.
— Вот как? Значит, вы побывали в Идзу? — Асимура сделал вид, будто эта новость его заинтересовала.
— Да, пришлось съездить по одному делу. Утром выехал и только что возвратился в Токио — вскоре после вашего звонка в редакцию.
— Похоже, у вас уйма работы, — посочувствовал Асимура. — И все-таки, раз вы были в Идзу, надо было хотя-бы денек провести на горячих источниках.
— К сожалению, не удалось.
— На каком же курорте в Идзу вы побывали?
— В Фунабара.
— Слышал, слышал, это, кажется, там изумительно готовят дичь. Мне об этом один знакомый рассказывал…
Ужин окончился, подали чай. После чая время на откровенную беседу едва ли останется, подумал Соэда.
— Извините, что я заставил вас приехать сюда, — сказал Асимура, испытывая неловкость из-за глупого положения, в которое сам себя поставил. — Особого дела у меня к вам не было. Просто захотелось повидаться.
Соэда молча посмотрел на Асимуру.
— Понимаете, я посчитал своим долгом поблагодарить вас за внимание, которое вы уделяете Кумико.
— О чем вы говорите! — воскликнул Соэда.
— Ну хорошо, тогда пойдемте, — сказал Асимура, взяв свой портфель. Он медленно направился к выходу. В этой медлительности Соэда усмотрел непонятную нерешительность, в которой все еще пребывал Асимура.
Но подходящий момент был упущен. Они спустились на первый этаж, здесь по-прежнему было много студентов, некоторые, завидев Асимуру, кланялись ему.
Выйдя на улицу, они молча дошли до трамвайной остановки, близ которой выстроились в ряд букинистические лавки.
— Вы где живете, господин Соэда? — спросил Асимура.
— В Сиба, квартал Атаго. Там наше общежитие для холостяков.
— А мне в другую сторону, но я вас подвезу.
Асимура поднял руку и остановил проезжавшее такси. В машине они молчали, а через несколько минут Соэде уже надо было выходить. Да и общей темы для разговора не находилось.
В странном настроении Соэда простился с Асимурой.
Он медленно шел по знакомой улице. Не верится, что Асимура пригласил его только для того, чтобы поблагодарить за заботу о Кумико. Наверняка он хотел поговорить о другом, но почему-то не решился.
Что же хотел сказать ему Асимура? И почему не сказал?
Ну а что, если Асимура, как и он, верит, что Ногами жив? Это настолько серьезно, что ни жене, ни Кумико, ни Такако сказать об этом нельзя. Но и молчать он не в силах. Может быть, поэтому он решил встретиться со мною?
— Да, именно так, Асимура находится в положении, сходном с его собственным.
Соэду охватило запоздалое сожаление: надо было ему первому сказать о своих предположениях, тогда Асимура, возможно, ответил бы откровенностью на откровенность. Соэде не терпелось узнать, насколько Асимура уверен, что Ногами жив, и откуда он это взял.
Его вывели из задумчивости огни станции Отяномидзу. Казалось, что платформа плыла в темноте, словно корабль.
И в этот момент Соэду осенило — он понял скрытый смысл того, что при прощании сказал ему Мурао: поезжай в Иокогаму, в Гранд-отель! Ну конечно же, надо ехать — и не одному, а вместе с Кумико.
Хозяин гостиницы «Цуцуия» шел по длинному коридору в свою комнату, находившуюся за кухней и спальней для обслуживающего персонала.
Сегодня к вечеру раньше, чем обычно, стали появляться желающие снять номера на ночь. Гостиница стояла на бойком месте, и постояльцев — хотя и не слишком высокого ранга — всегда было много.
Хозяин открыл дверь, вошел и остановился посреди комнаты. У стены стоял довольно старый стол. Эту комнату хозяин обычно убирал сам, никому не доверяя. Здесь царил идеальный порядок, который свидетельствовал не столько о прирожденной аккуратности, сколько о привычке, приобретенной в прошлом.
Хозяин, продолжая стоять посреди комнаты, прежде всего бросил внимательный взгляд на стол. Электрическая лампочка, свисавшая с потолка, освещала резко выдающиеся на его лице скулы и оставляла затемненными впадины на щеках.
На лице хозяина застыло напряженное выражение. Он внимательно оглядел комнату, куда посторонним вход был строго-настрого запрещен.
Ему казалось, будто в комнате что-то неуловимо изменилось после того, как он заходил сюда в последний раз. Словно кто-то здесь побывал и привел в движение заполнявший комнату воздух.
Один за другим он оглядел предметы, лежавшие на столе: конторские книги, чернильницу, ручку, пачку сигарет, карандаш, стопку почтовой бумаги. На каждом предмете у него были свои, хотя и примитивные метки. Конторские книги были сложены особым образом, в определенном положении оставлены чернильница и ручка, стопка почтовой бумаги положена чуть-чуть косо. Он с первого взгляда мог определить, дотрагивался ли кто-либо в его отсутствие до этих предметов.
Все оставалось на своих местах: и конторские книги, и ручка с чернильницей, и стопка почтовой бумаги. Вот только обложка, накрывавшая почтовую бумагу сверху, была слегка сдвинута: словно кто-то приподнимал обложку и перелистал несколько листков.
Хозяин открыл дверь, выглянул в коридор и окликнул служанку:
— Эй, Отанэ, пойди сюда!
Из комнат второго этажа доносились громкие голоса постояльцев. Хозяин хлопнул в ладоши и еще раз позвал служанку.
Где-то вдалеке откликнулся женский голос, и почти сразу же в конце коридора показалась круглолицая краснощекая девушка.
— Вы меня звали, хозяин?
— Зайди сюда. — Он пригласил ее в комнату.
— Кто-нибудь заходил в эту комнату в мое отсутствие? — спросил он, бросив на служанку пронзительный взгляд.
— Нет, — ответила служанка, встревоженно глядя на строгое лицо хозяина.
— Может быть, Офуса? — Хозяин назвал имя второй служанки.
— Не знаю, но, пока вы были в конторе, я и Офуса обслуживали гостей. Думаю, у нее не было ни одной свободной минутки, чтобы сюда заглянуть.
Хозяин задумался, потом спросил:
— Где сейчас Эйкити?
— Кажется, дежурит у входа.
— Так-так.
— Хозяин, у вас что-нибудь пропало?
— Нет, дело не в этом…
Служанка удивленно посмотрела на хозяина.
— Ну хорошо. Раз, говоришь, никто не заходил, значит, так оно и есть. Тебе ведь известно, что сюда я никому не разрешаю заходить?
— Я и не захожу.
— Знаю, знаю! Ладно, возвращайся наверх.
Выпроводив служанку, хозяин закрыл дверь и сел за стол. Он выдвинул один за другим все ящики и внимательно просмотрел их содержимое. Никаких признаков того, что кто-то в них копался, он не обнаружил.
Он вытащил из нагрудного кармана сигарету, чиркнул спичкой и затянулся. Курил он долго, пока не выкурил сигарету до конца.
Со второго этажа послышались громкие мужские голоса и смех. Потом кто-то стал спускаться вниз по лестнице.
Хозяин некоторое время прислушивался к этим звукам, потом, раздавив окурок в пепельнице, поднялся из-за стола, подошел к стенному шкафу и открыл дверцу. В шкафу высилась горка ватных одеял и матрасов, сложенных в идеальном порядке. Так аккуратно их мог уложить лишь солдат, не один год проведший в казарме.
Хозяин сунул руку между одеялами и вытащил узкую коробку для хранения носовых платков. Под тяжестью одеял крышка коробки продавилась.
Он поставил коробку на стол и снял крышку, в коробке лежала стопка почтовой бумаги — верхние четыре или пять листков были исписаны.
Хозяин начал читать написанное, попутно кое-что вычеркивая и исправляя. Потом стал быстро писать. Время от времени он останавливался, закуривал, а затем писал дальше. На его лице застыло суровое выражение, которое еще больше подчеркивали глубокие морщины, прорезавшие лоб.
Заслышав приближающиеся по коридору шаги, он поспешно накрыл написанное листком чистой бумаги.
— Хозяин! — донесся из-за двери голос служанки.
— Чего тебе? — недовольно спросил он, слегка приоткрыв дверь. — В чем дело, говори скорее.
Служанка вошла в комнату и испуганно замерла, увидев злое лицо хозяина.
— Постоялец, занявший Кленовую комнату, просит перевести его в большую. Эта ему мала.
— Большая комната уже занята, в десять часов туда приедут. Скажи, что других комнат нет.
— Я ему объяснила, но он требует.
— Скажи, что нет, — раздраженно сказал хозяин.
— Хорошо, пусть будет доволен тем, что есть.
— Нет! Скажи, что вообще ничего нет.
— Что?!
— Пусть убирается, и никакой платы не бери.
Служанка оторопела. Должно быть, хозяин сегодня перегрелся на солнце, решила она и поспешно вышла.
Хозяин снова взялся за перо, его лицо сохраняло мрачное выражение. Он писал еще около часа и всего исписал десять листков почтовой бумаги. Немало он потратил времени, чтобы столько написать! Но ведь это было не обычное письмо.
Хозяин достал из ящика стола конверт, тщательно написал на нем адрес, а на обратной стороне — свою фамилию: Цуцуи. Потом аккуратно сложил исписанные листки и собирался уже было вложить их в конверт, когда какой-то звук заставил его насторожиться. Он поспешно спрятал письмо под стопку конторских книг, поднялся и тихо отворил окно. Свет от электрической лампочки упал на ветки аралии, росшей под окном.
— Кто тут? — крикнул Цуцуи, вглядываясь в темноту.
— Это я, Эйкити, — ответил сидевший под окном на корточках мужчина, поднимая голову. Это был тот самый мужчина в рабочей куртке, которого встретил Соэда при последнем посещении гостиницы.
— Ты, Эйкити? Что ты тут делаешь?
— Сточная канава засорилась, я решил ее немного почистить, днем некогда было, вот я и занялся ею сейчас.
— Та-ак… И давно ты здесь?
— Нет, только пришел.
— Понятно, но сегодня много приезжих, иди-ка лучше в вестибюль, встречай их, а очисткой канавы займешься днем, когда виднее, — сказал Цуцуи и закрыл окно.
Он постоял некоторое время у окна, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов работника и к шелесту листьев аралии, которую он, должно быть, задел, уходя.
Цуцуи вернулся к столу, вытащил письмо и густо смазал конверт клеем. Потом достал из ящика две марки и наклеил их в углу конверта с такой точностью, будто они были отпечатаны на нем в типографии. Потом он встал из-за стола, сунул конверт в карман и похлопал по карману, как бы удостоверяясь, что конверт на месте.
Потом он прошел через вестибюль и у дверей сунул ноги в деревянные сандалии, которыми пользовались постояльцы, выходя на улицу.
— Вы куда, хозяин? — спросила проходившая мимо служанка.
— По делу, скоро вернусь, — буркнул Цуцуи и вышел на улицу.
Мимо гостиницы хозяин шел медленно, но, завернув за угол, ускорил шаги, а потом даже побежал. Сандалии громко стучали в вечерней тишине.
Но вот и почтовый ящик, он висит на малолюдной улице позади станции.
Цуцуи вытащил из кармана письмо и просунул его в щель почтового ящика. Несколько секунд он еще не колебался, потом разжал пальцы и услышал, как письмо упало на дно ящика.
Обратно он шел медленно, еле передвигая ноги, словно вся эта операция совершенно его обессилила. Про себя он повторял фразу за фразой содержание только что брошенного в ящик письма.
Внезапно позади зажглись фары автомашины, свет отбросил на дорогу его длинную черную тень. Цуцуи настолько был занят своими мыслями, что не обратил внимания на эту машину, хотя она стояла здесь с потушенными фарами, еще когда он торопился к станции.
Большая черная машина иностранной марки, поравнявшись с ним, замедлила ход.
— Послушайте, — обратился к нему водитель, — не знаете ли случайно, где здесь живет Ямаока?
Цуцуи обернулся. Внутри машины было темно. При слабом уличном освещении он разглядел лишь продолговатое лицо водителя, которому на вид можно было дать лет двадцать пять.
Ничего особенного в этом вопросе не было: просто водитель решил, что Цуцуи — местный житель и может сообщить ему нужный адрес.
— Господин Ямаока? — переспросил Цуцуи, пытаясь вспомнить всех соседей.
— Погоди, дай-ка я сам расспрошу, — послышался другой голос из открывшейся дверцы салона.
В обычных машинах, когда открывают дверцу, всегда зажигается верхний свет. В этой же почему-то он не зажегся. Цуцуи на это не обратил внимания.
— Простите за беспокойство, — донесся голос изнутри машины, и Цуцуи увидел шевельнувшуюся там фигуру. — Мы никак не можем найти господина Ямаоку по имеющемуся у нас адресу. Может быть, вы его знаете, он служит в министерстве земли и леса.
— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — ответил Цуцуи, перебрав в памяти знакомые фамилии соседей.
И тогда из машины донесся еще один голос:
— Если не ошибаюсь, вы хозяин гостиницы «Цуцуия»?
Голос прозвучал дружески, даже чуть-чуть фамильярно.
— Да, а вы кто будете? — удивленно спросил Цуцуя, наклоняясь к открытой дверце. Голос был незнакомый, и Цуцуи решил, что это один из его прежних постояльцев.
— Неужели не узнаете?
Человек высунул голову из машины, но при слабом освещении Цуцуи не смог разглядеть лица.
— Простите, не узнаю.
— А вы подойдите ближе.
Цуцуи сделал шаг к машине и в то же мгновение получил сильный толчок в спину. Ударил его водитель, незаметно вышедший из машины и оказавшийся у него за спиной.
Падая, Цуцуи почувствовал, как сильные руки схватили его за плечи и втащили в машину. В следующий момент он оказался на полу машины между сиденьем водителя и ногами сидевших в салоне.
Машина рванулась вперед, быстро набирая скорость. Все произошло в течение считанных секунд.
Затем кто-то, схватив его за шиворот, потянул вверх. Он оказался на сиденье между двумя мужчинами.
— Что вам нужно! — закричал Цуцуи, но тут чьи-то железные пальцы сдавили ему горло.
Цуцуи решил, что его душат. Но пальцы на горле сильнее не сжимались, хотя дышать было тяжело. Он понял, что горло ему сжимают, чтобы он не мог кричать. Машина мчалась по темным улицам на большой скорости. Район был хорошо известен Цуцуи, но сейчас это не имело значения, ибо хозяин гостиницы был отрезан от внешнего мира. Светящиеся неоновыми вывесками магазины, медленно идущие пешеходы, мчащиеся навстречу автобусы, сидящие в них пассажиры — все это, как и полицейские-регулировщики, уже не имело никакого отношения к Цуцуи, жизни которого угрожала смертельная опасность.
— Еще немного терпения, — услышал он низкий, хрипловатый голос одного из мужчин. — Не очень комфортабельно, но ничего не поделаешь: вдруг вздумаешь звать на помощь.
Цуцуи попытался было жестами дать понять, что звать на помощь не собирается, но сидевшие рядом мужчины, словно в тиски, зажали его руки.
Шоссе сменилось широкой автострадой. Снова миновали несколько перекрестков. Всякий раз, когда машина останавливалась на красный свет, мужчины, сидевшие по бокам, широкими спинами загораживали боковые стекла.
Машина свернула в район Мэгуро. Миновали храм Юдендзи, и вскоре машина нырнула под эстакаду Восточного шоссе. Цуцуи по-настоящему испугался, когда машина помчалась в направлении Сангэндзяя: у него были на то основания — он вспомнил, с кем несколько дней назад уже проделал этот путь. Цуцуи застонал.
— Веди себя тихо, — словно ребенку, строго сказал сосед слева, — иначе сделаем больно.
Мужчины, сидевшие по обе стороны от него, обладали атлетическим телосложением, и эти слова были не пустой угрозой.
У оживленного перекрестка Сангэндзяя красный свет заставил машину остановиться. Цуцуи проводил взглядом ярко освещенную электричку. Рядом, спереди и сзади, ожидая зеленого света, стояли бесчисленные машины, но никто из сидевших в них не обратил внимания на ту машину, где сидел Цуцуи.
Вспыхнул зеленый свет светофора, машины ринулись вперед, и никому не было дела до владельца гостиницы «Цуцуия».
Шел одиннадцатый час, когда машина, миновав станцию Кедо и сделав крутой поворот, помчалась по узкой темной улице.
Вскоре дома кончились, и машина поехала по проселочной дороге, по обе стороны которой чернели поля и рощи. Затем она свернула на еще более узкую дорогу, похожую на обыкновенную тропинку. По крыше машины застучали ветки деревьев — значит, они въехали в рощу. Жилых домов тут же не было, и вскоре машина остановилась. Ночью в такое место вряд ли кто заглянул бы по своей воле. Здесь кричи не кричи — никто не услышит.
— Извини за доставленные неудобства, — сказал мужчина. Клещи, сжимавшие горло Цуцуи, ослабли. — Ты вел себя молодцом — ни разу за всю дорогу не крикнул.
— А что толку кричать? — сказал Цуцуи.
— Ты прав, Кадота, — сказал мужчина.
Владелец гостиницы замер от неожиданности, услышав свое настоящее имя.
— Когда вы узнали? — ровным голосом спросил он.
— Далеко не сразу после того, как здесь был убит Тадасукэ Ито, — в тон Кадоте, спокойно ответил мужчина. — Нам пришлось положить немало сил на розыски убийцы. Мы ведь понимали, что за этим убийством скрывается нечто более серьезное.
— Значит, с бывшим подполковником Ито вы продолжали быть в контакте и после окончания войны?
— Ты удивительно догадлив.
— Как называется ваша организация?
— Это к делу не относится, в данном случае нет необходимости ее называть. Скажу только, что нашу группу объединяли с бывшим подполковником Ито общие цели.
— Откуда вы узнали мое настоящее имя? Вам сообщил Ито?
— Нет, мы не от Ито узнали, что бывший стажер японского представительства в нейтральной стране Гэнъитиро Кадота и нынешний владелец гостиницы «Цуцуия» в Синагаве Гэндзабуро Цуцуи — одно и то же лицо. Правда, Ито однажды сказал нам, что стажер Кадота находится в Токио. Больше он не хотел ничего сообщать, все еще питая, очевидно, к тебе дружеские чувства.
— Когда же вы все-таки узнали?
— Когда выяснили, где останавливался Ито по приезде в Токио. Честно говоря, сначала мы ничего не подозревали. Что ж тут необычного, если человек, приехавший из провинции, остановился в гостинице «Цуцуия». Правда, нам поначалу было неясно, почему он поехал в район Сэтагая. Версию о том, что Ито привезли туда насильно, мы сразу же отбросили. Несмотря на солидный возраст, он все же имел третий дан по борьбе дзю-до. Такого человека силой не затащишь.
— И что же?
— Мы пришли к выводу, что кто-то обманным путем заманил его в это место. И этот кто-то и был его убийцей. Причем задушить такого сильного человека, как Ито, можно было, если накинуть ему шнурок на горло неожиданно. Но потерять бдительность настолько Ито мог лишь в том случае, если человек, шедший рядом с ним, был хорошо ему знаком.
— Так, — согласно кивнул головой Кадота. — И вы сразу стали подозревать меня?
— Нет, для этого потребовалось время. В самом деле, розыск длился очень долго. Дело в том, что оставалась неясной причина, побудившая Ито срочно приехать в Токио. До сих пор он всегда извещал нас заранее о своем приезде в столицу. И только на этот раз ничего не сообщил. Ведь мы узнали о том, что Ито находился в Токио, лишь из газеты, поместившей извещение о его убийстве… А ведь он был наш соратник. Он лишь для виду занялся в провинции галантерейной торговлей, на самом же деле продолжал оставаться активнейшим борцом, посвятившим себя патриотическому служению родине. Но для того, чтобы тщательно скрыть свою деятельность, он поселился в провинции, вел скромный образ жизни и даже не вступил в Лигу братства бывших военных, которая была создана после войны.
— А дальше? — спросил Кадота.
— Итак, оставалась неясной причина приезда Ито в Токио, хотя мы, безусловно, были уверены, что между его приездом и убийством существовала тесная связь. Поэтому вначале мы занялись выяснением причин, побудивших его приехать в Токио. Прежде всего мы послали письмо его приемному сыну, но тот ничего вразумительного нам ответить не смог. Нам удалось выяснить, что накануне убийства Ито ездил в Дэнэнтефу и Аояму. Мы проверили списки всех жителей этих районов и натолкнулись на интересный факт: оказалось, что в Дэнъэнтефу проживает Таки — бывший главный редактор известной газеты, а в Аояме — начальник отдела в департаменте стран Европы и Азии министерства иностранных дел Мурао. Это позволило нам сделать первый шаг к разгадке. Ведь Мурао находился на дипломатической работе в том самом представительстве в нейтральной стране, где ты был стажером, а Таки — спецкором газеты. Но ведь в том же представительстве служил и военный атташе Ито. Вот почему поездки к Таки и Мурао, да еще такие поспешные, невольно наводили на мысль о том, что стряслось нечто экстраординарное.
Пока один из мужчин говорил, другой крепко держал Кадоту за руки.
— И это действительно было так, ибо Ито встретился, можно сказать, с призраком. В книге посетителей одного из храмов он наткнулся на подпись, сделанную этим призраком… Дальше все было уже просто. Мы догадались, что посещение Таки и Мурао было связано с намерением Ито выяснить кое-что о дипломате, служившем одновременно с ними в представительстве. В сорок четвертом году там умер первый секретарь Кэнъитиро Ногами. Вроде бы в связи с болезнью его поместили в швейцарскую больницу, где он и скончался. По крайней мере так сообщалось в газетах. Вот мы и подумали, что, обнаружив в книге посетителей знакомый почерк, Ито помчался в Токио, чтобы выяснить у Таки и Мурао, действительно ли Ногами умер… Потребовалось немало времени, прежде чем мы пришли к этому выводу. Но и тогда мы еще не знали, что Кадота и владелец гостиницы «Цуцуия» — одно и то же лицо.
В ночной тишине послышался отчетливый шум проходившей электрички, хотя до нее было не меньше километра.
— Итак, мы предположили, что Ногами вовсе не умер. Ничем иным нельзя было объяснить поспешный приезд Ито в столицу и его визиты к Таки и Мурао. И все же твердой уверенности у нас не было: ведь о смерти Ногами в свое время было опубликовано официальное сообщение. На всякий случай мы решили проверить семью Ногами и выяснили, что у вдовы, по-видимому, нет и тени сомнения относительно кончины мужа. Отсюда следовало, что, даже если Ногами жив и приехал в Японию, он не сообщил об этом ни жене, ни другим родственникам. Возникает вопрос: почему? Нас это заинтересовало, и мы решили выяснить причину столь странного его поведения. Вначале мы попытались расспросить об этом Хаки, но после нашего первого к нему визита он быстренько уехал из Токио на горячие источники Асама. Мы отыскали его и там. Он встревожился, но ничего нам не сказал и сразу после нашей встречи скрылся на горном курорте в Татэсине. Одновременно он подал в отставку с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами… Его поспешная отставка показалась нам подозрительной, и, когда мы встретились в Татэсине и спросили его напрямик, где находится Ногами, он ответил, что Ногами умер, но его побледневшее от страха лицо сказало нам больше всяческих слов.
— Да, он типичный интеллигент и слабый духом человек, — сказал Кадота.
— Правильно. И когда мы как следует на него нажали, он признался, что, хотя сам в точности ничего не знает, смерть Ногами далеко не достоверна, поскольку ни один японец не был свидетелем его последних минут в швейцарской больнице. Тогда мы спросили у Таки: если Ногами не умер, зачем понадобилось официальное сообщение о его кончине?..
— Что же ответил Таки?
— Сказал, что не знает. Тогда мы через наши каналы проверили деятельность Ногами в бытность его первым секретарем японского представительства и выяснили: японский дипломат Ногами работал в пользу врага. И это в тот момент, когда Япония вела ожесточенную войну!
Словами не передать наше возмущение и негодование. Ногами стремился добиться скорейшей капитуляции Японии и в этих целях вступил в контакт с находившимся в то время в Швейцарии руководителем американской стратегической разведки и с разведывательными органами Англии. Стало ясно, что официальное сообщение о смерти Ногами не что иное, как камуфляж, для того чтобы он мог принять гражданство другой страны. По-видимому, он сбежал из швейцарской больницы в Англию, где совместно с представителями союзных держав стал добиваться скорейшей капитуляции Японии. В то время Швейцария была центром разведывательной деятельности этих держав. Американскую разведку возглавлял чрезвычайно опытный человек, ставший впоследствии руководителем Центрального разведывательного управления и пользовавшийся абсолютным доверием Рузвельта. Английские разведчики имели прямой контакт с Уинстоном Черчиллем. Попав в сети этих матерых разведчиков, Кэнъитиро Ногами в конечном счете стал на путь предательства родины.
— И что же дальше? — тихо спросил Кадота.
— Безусловно, такие типы имелись и в японских правительственных кругах. Каким бы выдающимся человеком ни был Ногами, осуществление задуманной операции в одиночку было ему не под силу. Поэтому, вне всякого сомнения, он поддерживал секретную связь с проанглийской и проамериканской группировкой, окопавшейся в правительстве. И эта ядовитая змея, притаившаяся на груди у льва, своими действиями заставила Японию сдаться, хотя японская армия обладала достаточными силами и вооружением, чтобы продолжать длительное сопротивление.
— Но послушайте!..
— Подожди. Ты хочешь сказать, что один Ногами не мог добиться такого результата. Трудно, конечно, измерить, насколько его предательская деятельность способствовала столь огромному по значению событию, каким явилась капитуляция Японии. И все же… И все же не может быть прощения человеку, который, будучи японским дипломатом, вступил на путь сговора с вражеской стороной во время войны, отказался от своего гражданства и содействовал поражению в войне нашей Великой империи. Мы ему этого никогда не простим, — сказал мужчина, возвысив голос. — Наверно, Ито тоже верил, что Ногами умер, — продолжал он после некоторой паузы, — но потом понял, что это был камуфляж и Ногами — живой и здоровый — приехал теперь в Японию развлечься. Это возмутило бы не только Ито, но и любого гражданина Японии: допустимо ли, чтобы предатель родины тайно пробрался в Японию и преспокойно разгуливал по нашей земле?! Ито, несомненно, сразу по приезде в Токио направился к Таки и Мурао, сказал им, что Ногами, по-видимому, жив и в настоящий момент находится в Японии, и настойчиво стал их расспрашивать, где его можно найти. Однако оба они притворились, будто ничего не знают. Это, конечно, наше предположение, но, думаю, оно вполне обоснованно. Несмотря на их лживые заверения, Ито им не поверил. В то же время он начал догадываться об истинном лице Ногами. На эту мысль его навело присутствие в столице еще одного важного лица.
Во время войны Ногами был связан с морской группировкой. Ведь морской флот с самого начала был противником решительной позиции в войне. Поэтому и в представительстве Японии в нейтральной стране все время существовала вражда между представителями армии и военно-морского флота. Ногами, вступив в сговор с морской группировкой и пользуясь ее тайной поддержкой, бежал из швейцарской больницы — скорее всего, как мы уже говорили, в Англию. Причем этому непосредственно содействовал еще один человек. Этим человеком был… ты, Кадота. Именно тебе, стажеру Кадоте, поручили сопровождать Ногами в швейцарскую больницу.
Когда Ито узнал, что Ногами жив, он впервые почувствовал к тебе недоверие. Должно быть, он со всей настойчивостью стал тебя расспрашивать, и ты в конце концов не выдержал и во всем ему признался. Тогда Ито пришел в сильное возбуждение и потребовал, чтобы ты немедленно привел его к Ногами. Он принял решение убить предателя родины…
Издалека донесся какой-то шум. Мужчина высунулся из машины и прислушался. Убедившись, что ничего подозрительного нет, он продолжал:
— Да, Кадота, именно ты помог Ногами бежать. Теперь понятно, почему ты подал в отставку и ушел из министерства иностранных дел. После всего, что случилось, тебе нельзя было там оставаться… Я думаю, что и сейчас Ногами приехал в Японию не без твоей помощи. И ты, и Хаки с Мурао знаете, где он сейчас находится. Ведь так?
— Считайте, что так, — четко выговаривая слова, произнес Кадота.
— Далее ты подумал, что разгневанный Ито может, чего доброго, убить Ногами. Мало того, ты испугался, что, если Ито это сделает, вся ваша тогдашняя секретная деятельность всплывет на поверхность. И ты решил прикончить Ито.
Вдалеке темноту прорезал свет автомобильных фар.
— Вероятно, ты пообещал Ито проводить его к Ногами. И вот наступил тот самый вечер. Ты предупредил Ито, что вместе выходить из гостиницы не стоит, и вы, чтобы не привлекать к себе внимания, поодиночке покинули гостиницу и встретились в заранее условленном месте. Затем ты привел Ито на окраину Сэтагая. Возможно, сначала вы сели в такси и вышли довольно далеко от намеченного тобой места. Потом отправились туда пешком. Должно быть, ты опасался, что такси может навести на след, и к тому же рассчитывал, что, пока вы пешком дойдете до места, достаточно стемнеет. Ито полностью тебе доверял, спокойно шел рядом и поэтому оказался совершенно беззащитным, когда ты неожиданно набросился на него сзади, накинул на шею шнурок и начал душить. Взгляни, вон там ты его задушил. — Мужчина указал пальцем туда, где вдалеке виднелись редкие огоньки, а вокруг простирались поля и чернело мелколесье, окутанные кромешной тьмой. — Нам пришлось немало потрудиться, пока мы выяснили, что убийцей был именно ты. Сначала мы задались целью узнать, почему Ито оказался на окраине Сэтагая. В то время нам еще не было известно, что настоящее имя владельца гостиницы «Цуцуия» — Кадота, и мы терялись в догадках: что за человек сопровождал Ито в Сэтагая? Со слов Ито мы узнали о твоем пребывании в Токио и решили, что, по-видимому, его сопровождал ты, но разыскать тебя сразу не смогли… Мы специально отправили своего человека к тебе на родину. Ему удалось выяснить, что ты, подав в отставку, некоторое время слонялся без дела, а потом уехал в Токио, после чего вскоре прошел слух о твоей смерти. Не исключено, что к раздуванию этого слуха приложил руку Мурао. В чем-то это походило на операцию с Ногами, когда тому потребовалось освободиться от японского гражданства и бежать, Вначале мы думали, что Ито был в Токио лишь у Таки и Мурао, но вскоре нам показалось это странным. Вызывал подозрение и тот факт, что Ито остановился именно в гостинице «Цуцуия». К сожалению, мы не располагали ни одной фотографией бывшего стажера Кадоты, потому до последних дней не знали, что это он скрывается под личиной хозяина гостиницы «Цуцуия».
— Это вы стреляли в Мурао? — перебил Кадота.
— Да, мы.
— Зачем вам это понадобилось?
— А тебе разве не ясно? Мы были уверены, что Таки и Мурао кое-что известно. Но мы потеряли след Таки, когда он сбежал с курорта в Татэсине. Он ведь страшно боялся нашего преследования. Мурао в какой-то степени обезопасил себя, уйдя под защиту такой организации, как министерство иностранных дел. Однако мы должны были любым путем заставить Мурао расколоться и решили припугнуть его. Член нашей организации узнал накануне о том, что Мурао под чужой фамилией остановился в Киото в отеле М. Убить его было проще простого, но мы хотели лишь нагнать на него страху.
— Я так и думал.
— Вот как? Значит, ты был в курсе событий? Может, ты сообщишь нам сейчас и где находится Ногами?
— Этого я сделать не могу, — твердо заявил Кадота. — Вам ведь известно, что меня связывали с Ногами особые отношения. Это все верно, что Ногами, якобы заболев, уехал в Швейцарию, где установил контакт с разведывательными органами союзных держав. Однако это он делал лишь для того, чтобы добиться окончания войны и таким образом спасти японский народ от катастрофы… Он понимал: поражение Японии в войне неизбежно и оно неумолимо приближается. Но армейская группа, в которую входил и подполковник Ито, с тупым упорством настаивала на продолжении войны и ввергла в конечном счете японский народ в беду.
— Значит, как мы и думали, именно ты помог Ногами бежать?
— Считайте, как хотите. Я просто придерживался его взглядов. Мы установили тайные контакты с нашими зарубежными морскими атташе, а также с высокопоставленными чиновниками в правительстве, которых вы называете «ядовитой змеей, притаившейся на груди у льва». Несомненно, переход в противный лагерь Ногами не мог осуществить в одиночку.
В этот момент их осветил яркий свет фар незаметно подъехавшей машины.
Машина остановилась и сразу же потушила фары. Послышался звук открываемой дверцы, затем — шаги приближающегося человека. Кадоту удивило, что окружавшие его люди не проявили при этом никаких признаков беспокойства.
— Благодарю за труды, — заговорил подошедший. — Разговор закончен?
— В общих чертах да, — ответил мужчина, беседовавший с Кадотой. Другой, который все время держал Кадоту за руки, вышел из машины, уступая место вновь прибывшему.
Машина качнулась, сиденье под тяжестью этого человека заскрипело. В темноте Кадота не мог различить его лица, но сразу ощутил боль, когда тот, словно тисками, сжал кисть его руки.
— Извините, хозяин, за доставленное беспокойство, — сказал вновь пришедший.
— Так это ты?! — воскликнул Кадота.
— Вы, хозяин, кажется, в последнее время стали меня подозревать. Придется назвать вам свое настоящее имя, не все же время мне оставаться вашим работником Эйкити. Я Дзекю Такэи — руководитель общего отдела Лиги национального возрождения Японии, а это члены руководства лиги: председатель Синъити Окано и вице-председатель Тоедзо Сугисима. Запомни! Правда, не уверен, что это тебе понадобится.
— Я готов умереть. Когда-нибудь это должно было случиться.
— Тебе не откажешь в смелости… Узнали, где находится Ногами? — обратился он к своим друзьям.
— Пока молчит.
— Вот как? Ты, Кадота, — преступник, совершивший убийство. Здесь, на этом месте, ты убил нашего соратника Тадасукэ Ито. Но мы не передадим тебя в руки полиции…
— Сами убьете?
— Согласно закону, убийцу приговаривают к смертной казни. Поэтому умрешь и ты. И казнь совершим мы сами… Теперь, когда ты знаешь, что тебя ожидает, ты, конечно, не скажешь нам, где находится Ногами?
— Не могу.
— Мы не намерены обманывать тебя обещаниями, будто признание облегчит твою участь. Но и пытать мы тебя тоже не будем. Мы, как джентльмены, ждем твоего добровольного ответа.
Кадота молчал. В тишине было слышно лишь его прерывистое дыхание.
— Я ничего не скажу, — наконец прохрипел он.
— Не скажешь?
— Не скажу, — после продолжительного молчания ответил Кадота.
— Кадота, еще раз спрашиваю тебя: где находится Кэнъитиро Ногами? Разумеется, он прибыл в Японию под вымышленной фамилией, вполне возможно, он носит даже иностранную фамилию: ведь он не подданный Японии. Итак, под какой иностранной фамилией он приехал в Японию? Где он остановился?
— Не знаю! — крикнул Кадота.
— Прекрасно. Ты ведешь себя, как настоящий мужчина, но простить тебя мы не можем, потому что ты убил Ито.
— У меня не было иного выхода, — в отчаянии произнес Кадота.
— Значит, ты с самого начала понял, что тебе здесь будет конец? Ты прав, здесь навеки успокоилась душа Ито, здесь кончится и твоя жизнь.
В темном нутре машины слышалось лишь прерывистое дыхание Кадоты. Оно вырывалось натужно, с диким, почти нечеловеческим хрипом.
Потом послышался странный звук — будто несколько детишек одновременно взвизгнули, радуясь своей выходке. И воцарилось молчание — молчание смерти.
Машина въехала в Иокогаму. Погода стояла хорошая, и на тротуарах гуляло много народа.
— Уж не помню, когда я в последний раз была в Гранд-отеле, — сказала Кумико, сидевшая рядом с Соэдой.
Предложение Соэды поехать в воскресенье в Иокогаму и пообедать в Гранд-отеле было для Кумико неожиданным. Она вначале заколебалась, поскольку была ее очередь дежурить на работе, но всегда скромный Соэда проявил на этот раз необычную настойчивость.
— Считайте это капризом, но именно завтрашний день для меня удобен, и мне очень не хотелось бы эту поездку откладывать, — упорствовал он.
Такако засмеялась и стала тоже уговаривать Кумико:
— Поезжай, раз господин Соэда так настаивает.
— Но я ничего не сообщила на работе.
— Позвони завтра с утра и попроси тебя заменить, ведь ты еще не весь отпуск использовала.
— Да, еще осталось два дня.
— Вот и поезжай, — Такако улыбнулась. — Господин Соэда не так часто делает подобные предложения.
— Тогда пригласим и маму составить нам компанию, — сказала Кумико.
— Поезжайте сами, — сразу же отказалась Такако, — у меня на завтра есть срочное дело.
При других обстоятельствах Соэда стал бы уговаривать Такако, но на этот раз он промолчал. Ему, разумеется, хотелось, чтобы Такако поехала с ними, но по двум причинам это было невозможно. Во-первых, возникала опасность, что тот, ради кого была задумана поездка, увидев Такако, откажется от встречи. Во-вторых, даже если бы встреча состоялась, она явилась бы для Такако жестоким ударом.
Но сейчас, в машине, Соэду не оставляли сомнения: правильно ли он поступил, не настояв на поездке Такако вместе с ними? А Кумико тем временем, ничего не подозревая, с восторгом глядела на сверкающее море, вдоль которого мчалась машина.
— Однажды, лет пять тому назад, вместе с мамой и Сэцуко я побывала в Гранд-отеле, — сказала Кумико. — С тех пор, наверно, там все переменилось.
— Думаю, не особенно. По крайней мере здание то же самое.
— Помню, во время обеда там играла музыка, особенно понравился мне виолончелист — он играл бесподобно. Я до сих пор помню его игру.
— Музыканты в отеле регулярно меняются, и на этот раз, по всей вероятности, на виолончели будет играть другой.
— Все равно. Очень приятно тут снова побывать.
Машина миновала парк Ямасита. Здесь по одну сторону широкой дороги были высажены сосны, а по другую — возвышался Гранд-отель. Освещаемый лучами осеннего солнца, он отбрасывал огромную четкую тень на дорогу.
Соэда остановил машину у входа, к которому вели белые ступени парадной лестницы.
На Кумико было платье цвета блеклых листьев, шею украшало жемчужное ожерелье. Это ожерелье Соэда видел впервые.
Они вошли в отель, и солнечный свет сменился искусственным освещением холла, исходившим от подвешенной к потолку большой люстры.
— Подождите меня здесь, — после некоторых колебаний обратился Соэда к Кумико. — Мне нужно кое-что узнать у портье.
Кумико согласно кивнула и стала разглядывать холл.
Соэда подошел к портье.
— Скажите, остановился ли в вашем отеле француз по фамилии Бернард? — спросил он.
— Как о вас ему доложить? — спросил портье, внимательно разглядывая Соэду.
Соэда сразу не нашелся, что ответить. Назови он свое имя, тот мог бы уклониться от встречи, поскольку фамилия Соэда ему ничего не говорила. Тем более не стоило представляться корреспондентом газеты, так как в этом случае с ним наотрез отказались бы встретиться.
Соэда смущенно молчал.
И тут портье неожиданно спросил:
— Простите, вы не господин Соэда?
Соэда даже обомлел от удивления, потом утвердительно кивнул головой.
— В таком случае для вас есть записка, — сказал портье и протянул Соэде небольшой конверт.
Соэда взглянул на оборотную сторону конверта, чтобы узнать имя отправителя, но там было пусто. Он вскрыл конверт, вынул из него сложенный вдвое листок бумаги и прочитал:
Значит, без Таки не обойтись, думал Соэда, глядя на четкие иероглифы записки, написанной авторучкой.
Соэда все понял. Таки не провидец, о его приезде ему сообщил Мурао. Перед глазами Соэды встала их встреча на горячих источниках Фунабара в Идзу. «Таки в Иокогаме, в Гранд-отеле», — сказал тогда при прощании Мурао. Конечно же, Мурао связался с Таки и сообщил ему о предполагаемом приезде Соэды.
— А господин Бернард остановился у вас? — спросил Соэда у портье, пряча записку в карман.
— Да, у нас, но час назад он вместе с супругой отправился на прогулку.
— Куда?
— Этого он не сообщил, а у нас не принято о таких вещах спрашивать…
В своей записке Таки просил прийти его одного. Значит, он хотел что-то сообщить ему без свидетелей. В то же время Таки, выходит, знал, что он будет здесь вместе с Кумико.
Соэда вернулся к ожидавшей его Кумико.
— Извините, здесь остановился один мой знакомый. Он оставил у портье записку с просьбой встретиться с ним. Не смогли бы вы подождать меня здесь, пока я с ним повидаюсь? — сказал Соэда.
Кумико согласилась и сказала:
— Хорошо. Я тем временем осмотрю здешние магазины.
В цокольном этаже отеля располагалось несколько магазинов, где можно было приобрести разнообразные сувениры. И Кумико уже предвкушала удовольствие, как она будет осматривать витрины с выставленными там товарами.
— Я постараюсь вернуться как можно скорее, — сказал Соэда, проводив Кумико до выхода. Он пристально глядел вслед девушке, которая легкими шагами стала спускаться по лестнице.
Соэда поднялся на лифте на четвертый этаж и направился к четыреста шестнадцатому номеру. Подойдя к двери, он почувствовал, как часто забилось у него сердце. Он сделал глубокий вдох и постучал.
Изнутри негромко сказали «войдите», и Соэда отворил дверь.
Прямо перед ним стоял Таки.
— Извините за беспокойство, — сказал Соэда и с удивлением обнаружил, что Таки улыбается. Этого он не ожидал.
— Заходите, — приветливо произнес Таки. — Я ждал вас.
Он провел Соэду к окну и усадил в кресло.
— А где Кумико? — спросил Таки, будто бы осведомлен обо всем заранее. Предположение Соэды подтвердилось: Мурао предупредил Таки.
— Она приехала вместе со мной.
— Где же она теперь?
— Ожидает меня внизу.
Таки кивнул, потом, как бы спохватившись, сказал:
— Господина Бернарда сейчас нет.
Соэда молча несколько секунд глядел прямо в глаза Таки.
— Знаю, — наконец ответил он, — об этом мне сообщил портье. Куда он пошел?
— На прогулку.
— Куда?
Таки собирался уже ответить, но в это время раздался тихий стук в дверь и служанка внесла чай. По-видимому, она заранее была предупреждена о том, что ожидается гость. Мужчины молча наблюдали, как она разливала в чашки прозрачный желтый напиток. Маленькие чаинки, покачиваясь, медленно опускались на дно чашек.
Когда служанка закрыла за собой дверь, Таки поднял глаза на Соэду. В его взгляде сквозило дружелюбие.
— Соэда, — обратился к нему Таки, — тебе уже, должно быть, понятно, кто такой господин Бернард?
— Да.
— Ну что ж, теперь и мне незачем скрывать: Бернард — это он!
Когда Таки произнес «это он», его губы заметно дрогнули.
— Ведь ты немало сил приложил к тому, чтобы узнать правду, — продолжал Таки. — А я в свою очередь всячески старался тебе помешать. Но иначе я поступить не мог. Я и теперь стал бы у тебя на пути, если бы ты был просто газетчиком. Но недавно я узнал, что ты — будущий муж Кумико… И я открою тебе все, но не как репортеру, а как будущему члену семьи Ногами. Надеюсь, ты не сказал Такако о сегодняшней встрече?
— Нет, не сказал.
— А как ты объяснил все Кумико?
— Я просто пригласил ее на прогулку в Иокогаму, но о Бернарде у нас речи не было.
— Хорошо, — одобрил Таки и поднялся с кресла. — Он сейчас в Каннондзаки.
— В Каннондзаки?
— Да, это за Урага. Он поехал туда полчаса назад, и Кумико вполне успеет с ним встретиться, если выедет туда не откладывая.
— Зачем он туда поехал?
— Без определенной цели. Просто прогуляться. Наверно, последний день в Японии ему захотелось провести на природе, полюбоваться японским пейзажем.
— Я не ослышался, вы сказали «последний день»?
— Завтра он покидает Японию на самолете компании «Эр Франс».
— Господин Таки… — дрожащим голосом начал Соэда.
— Нет, Соэда, обо всем поговорим позже. А сейчас поскорее отправляйте Кумико в Каннондзаки. Времени в обрез. Не исключено, что сейчас он ожидает прихода дочери.
Соэда поднялся с кресла.
— С ним вместе его жена, — добавил Таки, пристально глядя на Соэду.
Когда Соэда спустился вниз, Кумико любовалась выставленным в витрине матовым жемчугом.
Услышав шаги, Кумико оторвалась от витрины и взглянула на Соэду. В ее взгляде было столько радости и доверия, что Соэда смутился. По-видимому, ей уже давно наскучило в одиночку бродить по магазину.
— Надеюсь, вы уже освободились? — улыбаясь, спросила она Соэду.
Соэда в смущении опустил глаза.
— К сожалению, нет. Я случайно повстречался в отеле с давнишним знакомым, и нам надо обязательно еще побеседовать.
— Ну что ж, тогда я подожду.
— Не стоит, разговор может затянуться не на один час.
— Так долго?
— Извините, но мне очень хотелось бы, чтобы вы дождались окончания нашей беседы. Правда, здесь ждать скучно, поэтому советую вам съездить в Каннондзаки. Это очень красивое место. Машина доставит вас туда за тридцать-сорок минут. Пока вы там погуляете, я закончу здесь разговор.
На лице Кумико отразилось беспокойство.
— Конечно, лучше бы отправиться вместе, — добавил Соэда, — но боюсь, разговор затянется. Сделаем так: сначала вы сами поедете туда, а я приеду за вами позже.
— Но как же я одна… — смущенно сказала Кумико.
— Не беспокойтесь, сегодня прекрасная погода, там будет много гуляющих, так что вы не почувствуете себя одинокой.
— Лучше я все же останусь и подожду вас здесь. А вы не стесняйтесь — беседуйте, сколько понадобится.
Кумико явно не хотелось ехать одной в незнакомое место.
— Но это невозможно. Разговор может затянуться, и я буду все время нервничать, думая, что заставляю вас ждать.
— Хорошо, — согласилась наконец Кумико. — Вы меня убедили. Как туда ехать?
— На такси. Любой таксист прекрасно знает дорогу в Каннондзаки.
— Какие там достопримечательности?
— Прежде всего маяк. Он расположен на восточной оконечности полуострова Миура, как раз напротив Абурацубо. Оттуда открывается чудесный вид на море… Откровенно говоря, я пригласил вам поехать в Иокогаму, чтобы вместе полюбоваться видом с маяка.
— Благодарю вас, но, пожалуйста, приезжайте поскорее.
— Обязательно, и еще раз извините, что все так получилось. Кстати, там мы сможем пообедать, а ужинать приедем в отель. Не возражаете?
— Хорошо.
Соэда не знал, следует ли сказать Кумико, что в этом отеле остановилась та самая супружеская пара из Франции, с которой она уже встречалась в Киото. Но как тогда объяснить ей, откуда ему стало это известно? И он решил промолчать. Оставалось только одно: уповать, чтобы супруги Бернард не покинули Каннондзаки до приезда Кумико.
Швейцар поднял руку и остановил проезжавшее мимо такси.
— До Каннондзаки, — сказал Соэда шоферу. — Знаете, как туда проехать?
— Не в первый раз, — ответил шофер.
— Туда ведет одна дорога?
— Да, одно-единственное шоссе.
— Госпожа не заблудится в Коннондзаки?
— Где же там заблудиться — море да небольшой пляж перед ним. Все приезжие крутятся на одном пятачке.
— Поезжайте, — сказал Соэда, успокоившись. — Постараюсь заехать за вами как можно скорее.
— Буду ждать, — слегка помахав рукой, ответила Кумико.
Машина тронулась. Соэда видел, как Кумико, обернувшись, глядела в его сторону.
Соэда поспешно вернулся в отель.
— Я смотрел из окна, пока машина с Кумико не скрылась за поворотом, — сказал Таки, впуская Соэду в номер.
— Успеет ли? — с беспокойством сказал Соэда.
— Успеет, — ответил Таки и стал медленно набивать табаком трубку. Его седые волосы блестели в лучах осеннего солнца, проникавших через окно. — Он ожидает встречи с ней и сразу заметит ее, когда она там появится.
Таки, слегка наклонившись, щелкнул зажигалкой. Его спокойствие передалось Соэде.
— Я ничего не сказал Кумико.
— Ну и хорошо, — ответил Таки. — Отец сам решит, что ей нужно сказать.
— Его жена, должно быть, сейчас вместе с ним? — спросил Соэда.
— Пусть тебя это не беспокоит, — ответил Таки. — Она хоть и француженка, но по характеру настоящая японка. Ну что же, в общих чертах тебе все уже объяснил Мурао, — продолжал Таки, раскуривая трубку. Голос его звучал спокойно и удовлетворенно, как после исполненного долга.
— Да, но он сказал не все.
— Ну и прекрасно. Остальное дополнит твое воображение.
— Но ведь я могу ошибиться.
— Вряд ли, — коротко возразил Таки.
— Конечно, я о многом стал догадываться, пока изучал все, что касалось
— Соэда, — Таки вынул изо рта трубку, — убийцы уже нет в живых.
Смысл этих слов не сразу дошел до Соэды.
— Что вы сказали?
— Человек, который убил подполковника Ито, в свою очередь уже убит другими, — отчетливо произнес Таки. — Его труп обнаружен сегодня на рассвете. В газетах пока еще ничего нет, по-видимому, будет в вечерних выпусках, но мне уже сообщили.
— Кто же это?
— Гэнъитиро Кадота. Имя тебе известное, раз ты изучал список сотрудников тогдашнего представительства Японии в нейтральной стране.
— Стажер?! — воскликнул Соэда.
— Да, стажер Кадота.
Соэда отупело глядел перед собой. Значит, тот самый Кадота, о котором пустили слух, будто он умер, а на самом деле, как выяснилось, исчез в неизвестном направлении.
— Он, правда, сменил фамилию на Гэндзабуро Цуцуи, став владельцем гостиницы «Цуцуия» близ станции Синагава.
Соэда совсем растерялся. Перед его глазами всплыло лицо человека с густыми бровями и резко выдающимися скулами, человека, с которым он не так давно беседовал.
— Не вдаваясь в ненужные подробности, — продолжал Таки, — скажу лишь, что Кадота был предан Ногами, это он содействовал его мнимой смерти… В те времена союзные державы имели в Швейцарии свой разведывательный центр. Ногами установил с этим центром контакт, чтобы способствовать прекращению войны прежде, чем Япония будет окончательно разгромлена. Правда, найдутся люди, которые станут утверждать, будто Ногами был завербован этим центром. Но я утверждаю и могу засвидетельствовать, что это не так.
— Понимаю. Значит, вы, выполняя волю Ногами, были тем человеком, который выступил посредником между ним и разведывательным центром, — сказал Соэда, зная, что Таки блестяще владел английским языком и проявил недюжинные способности на посту специального корреспондента во время длительного пребывания за рубежом.
— Мне нет нужды тебе возражать. Будучи в Швейцарии, я не раз играл в гольф с одним высокопоставленным лицом из американской разведки.
— С Алленом Даллесом?
Соэда машинально назвал имя руководителя Центрального разведывательного управления США, который подчинялся непосредственно американскому президенту. Ведь именно этот знаменитый мастер тайных дел и главный руководитель различных разведывательных операций находился во время войны в Швейцарии.
— Может быть. Имя сейчас не играет роли, будь даже им сам Уинстон Черчилль. Важно другое — Ногами готов был для спасения Японии от приближающейся катастрофы заплатить всем: и отказом от японского гражданства, и отказом от жены и дочери, и даже потерей родины. Правда, кое-кто может назвать его действия укусом «ядовитой змеи, притаившейся на груди у льва». Итак, союзные государства согласились вступить с Ногами в контакт, так как у них не было четкого представления о том, как долго Япония сможет еще сопротивляться, а они со своей стороны также хотели бы закончить войну с наименьшими для себя потерями. Действия Ногами невозможно понять, если исходить из прежнего представления о «японском духе», поэтому остается только ждать, когда они будут оценены будущими поколениями.
Таки устало откинулся на спинку кресла.
— Подполковник Ито, наткнувшись на подпись в книге посетителей, всячески пытался выяснить, действительно ли Ногами жив, — продолжал Таки, время от времени потирая пальцами лоб. — Он знал, что его бывший коллега по службе в представительстве — стажер Кадота — стал владельцем гостиницы «Цуцуия» близ станции Синагава. Поэтому Ито по приезде в Токио остановился у него и начал, по-видимому, настойчиво приставать к нему с расспросами о всех обстоятельствах, связанных со смертью Ногами: ведь он не знал, что Кадота сопровождал Ногами в швейцарскую больницу. Это не предположение. Кадота все это обстоятельно написал в письме, которое я вчера от него получил. Судя по всему, Кадота отправил его незадолго до того, как был убит… Подполковник Ито в свою бытность в представительстве был фанатичным поборником так называемого «японского духа». Мало того, он и после поражения до последнего дня уповал на возрождение японской армии. Нет, это не шутка. В Японии и теперь есть еще немало таких людей…
Когда Ито пришел ко мне и к Мурао, мы его дипломатично выпроводили и он от нас ничего не добился. Тогда с удвоенным упорством он стал домогаться истины у Кадоты. Судя по отправленному Кадотой письму, Ито предъявил ему вырванные из книг посетителей нарских храмов страницы с фамилией, которая была написана почерком Ногами. Оба они знали о специфических особенностях этого почерка, который практически невозможно было скопировать.
Целый вечер Ито и Кадота провели в горячем споре. В конце концов Ито припер Кадоту к стенке, и тогда впервые у Кадоты возникло намерение убить Ито. Страшно было подумать, писал он в письме, объясняя свой поступок, что может случиться, если Ито выяснит местонахождение Ногами.
— Значит, на окраину Сэтагая его привел Кадота?
— Да, под тем предлогом, что он покажет Ито дом, где скрывается Ногами. Кадота отправился с ним в этот район поздно вечером. Они несколько раз пересаживались с одного такси на другое. Кадота делал это намеренно, чтобы впоследствии было трудно напасть на их след. Из последнего такси они вышли довольно далеко от места убийства и долго еще шли пешком. К счастью, Ито плохо разбирался в токийских улицах и, будучи в сильном возбуждении, не испытывал ни малейшего сомнения в том, куда они следуют. Ничего не подозревая, он шел рядом с Кадотой до последнего шага.
— Понятно, — тихо произнес Соэда, чувствуя, как его охватывает непонятная слабость. — А кто же убил Кадоту?
— Люди, входящие в некую организацию. Более определенно сказать не могу. Фанатик Ито был тесно связан с этими людьми. Кадота уничтожил Ито из страха перед тем, что может случиться, если эти молодчики узнают правду. На этих людей никакая логика, никакие доводы и объяснения не действуют.
— К вам они тоже приходили?
— Да, — ответил Таки. — После того как подполковник Ито был убит, они стали усиленно вынюхивать, кто мог быть причастен к убийству. Я решил на время исчезнуть из Токио — особенно после того, как от несчастного случая умер художник Сасадзима, к которому ходила позировать Кумико.
— Он в самом деле умер от несчастного случая?
— Ну, скажем, от того, что принял слишком большую дозу снотворного. Но я в ту пору думал иначе, подозревая, что художника убили молодчики из той же организации. На то были веские причины: ведь пока художник рисовал Кумико, ее отец находился у него.
— У Сасадзимы?
— Я выразился, пожалуй, не совсем точно: под видом садовника он имел возможность видеть Кумико из сада, пока Сасадзима ее рисовал. Идея принадлежала Мурао, а я ее осуществил, поскольку хорошо был знаком с художником. Я уговорил Сасадзиму сделать несколько эскизов и на время сеансов отпустить прислугу домой. Таким образом, Ногами мог без помех видеть свою дочь. А эскизы Сасадзима передал Ногами, и тот хотел их увезти с собой. Однако неожиданная смерть художника спутала все планы.
Смерть Сасадзимы застала Ногами врасплох. Предполагая, что полиция начнет расследование, и не желая оказаться в роли допрашиваемого свидетеля, Ногами ушел от художника и захватил с собой эскизы.
— Кто написал письмо Кумико с приглашением приехать в Киото?
— Нынешняя супруга Ногами. Она прекрасно понимала настроение мужа, его отцовские чувства и решила устроить их встречу. Правда, Ногами удалось мельком повидать семью в театре, но там он ее видел издали, украдкой, и это не принесло ему удовлетворения. У художника он подолгу глядел на дочь, но это лишь усилило его желание поговорить с ней.
— Понимаю, — кивнул головой Соэда.
— Жена Ногами — француженка. Она прекрасный человек, хорошо воспитана и очень отзывчива. Она попросила переводчика перевести ее письмо на японский язык, отдала перепечатать его на машинке и отправила Кумико, подписавшись фамилией Ямамото. После этого оставалось только ждать приезда Кумико… Но Кумико приехала в Киото не одна. Неподалеку от нее все время маячил какой-то подозрительный субъект, который, очевидно, к ней был приставлен, и свидание отца с дочерью не состоялось.
— Вот, оказывается, почему никто не пришел в назначенное время, — вздохнул Соэда.
— Но был еще шанс с ней свидеться. Кумико отправилась в храм Кокэдэра. Расстроенный Ногами вернулся в отель, а его жена поехала любоваться Садом мхов и случайно встретилась с Кумико. Там жену Ногами ожидала удача: она несколько раз сфотографировала Кумико.
— Что произошло в отеле?
— В отеле развитие событий приняло совершенно неожиданный для нас оборот. Никто не предполагал, что Кумико остановится в том же отеле… Так получилось, что мы договорились после многих лет разлуки встретиться с Ногами именно в этом отеле. Мурао должен был скрытно прилететь туда из Токио, а я — приехать поездом из Татэсины. Бывает так, что люди встречаются при совершенно неожиданном стечении обстоятельств. Так случилось и с нами. О том, что Кумико остановилась в том же отеле, первой узнала супруга Ногами и сообщила об этом мужу. Тому захотелось хотя бы услышать голос дочери, и он несколько раз звонил ей по телефону.
— Кумико рассказывала мне, что какой-то человек по ошибке трижды набирал ее номер, извинялся и вешал трубку.
— А о чем он мог с ней разговаривать? Не о погоде же. Правда, через переводчика они приглашали Кумико на ужин, но, к счастью или к несчастью, Кумико отказалась. Может быть, это было и к лучшему, потому что в тот самый вечер стреляли в Мурао.
— Кто стрелял в него?
— Те же типы, из той организации. Они, по-видимому, напали на след Ногами.
— Но зачем им понадобилось стрелять в Мурао?
— Они пытались его запугать.
— Зачем? Ведь в соседнем номере находился Ногами. Почему они не пытались застрелить его?
— Просто не знали. Точнее, им не было известно, что Ногами и француз Бернард — одно и то же лицо. Может, они о чем-то и догадывались, ведь было ясно, что Мурао, а вслед за ним и я неспроста остановились в одном и том же отеле. Значит, где-то поблизости мог быть и Ногами. Тогда они решили припугнуть Мурао, рассчитывая, что возникнет переполох и Ногами может появиться, чтобы узнать, в чем дело. Но даже если этого не произойдет, инцидент в отеле все равно получит огласку, которая, возможно, заставит Ногами выйти из своего убежища, — таков был, видимо, их расчет.
— Какие сейчас намерения у Ногами? — спросил после некоторой паузы Соэда.
— По всей вероятности, он вернется во Францию, но прежде, по его словам, хочет съездить в Тунис, побродить по пустыне.
— Но зачем же по пустыне?
— Для него теперь и Париж — пустыня. Куда бы он сейчас ни поехал, везде он как бы в пустыне. Ведь он — человек без родины, человек, потерявший гражданство. Более того, семнадцать лет назад его лишили права на саму жизнь. И для него теперь вся земля — пустыня.
Соэда взглянул на часы. Прошло сорок минут с тех пор, как Кумико уехала в Каннондзаки.
Миновав туннель, такси въехало в густой смешанный лес. Белая лента шоссе постепенно поднималась вверх по горному склону. В осеннем лесу преобладали желтые краски. Красивая спортивная машина обогнала такси, в котором ехала Кумико, и скрылась за поворотом. Наконец показалось море.
Вдали виднелась белая шлюпка с американским флагом на корме. Воздух был настолько чист, что Кумико на какое-то мгновение смогла даже различить лица сидевших в ней моряков.
— Далеко ли еще до маяка? — спросила она у шофера.
— Вон за тем мыском, — ответил шофер.
Повсюду виднелись следы закончившегося купального сезона: покосившиеся купальни, собранные в кучи банки из-под фруктового сока.
Прочертив дугу по побережью, машина въехала на небольшую площадку, где впритык друг к другу теснились автобусы, частные автомашины и такси. Тут же находилась гостиница, где можно было отдохнуть и подкрепиться.
— Отсюда вы можете прогуляться пешком до маяка. Это займет минут десять-пятнадцать, — сказал шофер, открывая дверцу машины.
Кумико вышла из такси и попросила шофера ее ждать.
Дорога проходила вдоль берега. Хорошая погода привлекла сюда много туристов, особенно молодежи. Ветер доносил запахи моря.
Кумико миновала туристскую базу, за белой изгородью которой зеленела раскидистая родея. Красное кирпичное здание туристской базы красиво вписывалось в окружающий пейзаж. Красочная природа привела Кумико в восторженное настроение. Хорошо, что она сюда приехала, как приятно полной грудью вдыхать соленый морской воздух и не спеша идти вдоль берега по узкой тропинке, подумала она.
Маяк не был еще виден. Тропинка вилась вверх не круто. Там, наверху, виднелись высокие деревья, увитые лианами.
Кумико поднялась на высшую точку холма, и сразу же стал виден маяк. Он стоял на скале, выдававшейся в море. Его белая башня ярко отсвечивала в лучах солнца на фоне голубого неба. Скала открывала ветру и морю свои причудливые грани.
Кумико остановилась и несколько минут зачарованно глядела на простиравшийся перед нею пейзаж.
Повсюду на выдававшихся в море скалах стояли люди, задумчиво глядевшие вдаль.
Осторожно ступая, Кумико приблизилась к одной из прибрежных скал. Морские волны, с грохотом врывались в проходы между скалами, потом, образуя множество ручейков, возвращались обратно в море. Под водой ползали мелкие крабы. Сильно пахло морем.
Внезапно Кумико почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она оглянулась и обратила внимание на высокую женщину в темном платье, стоявшую поодаль. До сих пор Кумико не замечала ее, должно быть потому, что она пришла сюда несколько позже. Ее золотистые волосы, освещаемые солнцем, казались еще светлее.
Кумико чуть не вскрикнула от удивления. Это же та француженка, которую она встретила в Киото! Женщина, очевидно, тоже узнала Кумико, она приветливо помахала ей рукой.
— Добрый день, мадемуазель, — первой приветствовала ее француженка по-французски. Доброжелательная улыбка осветила ее лицо, а голубые глаза неотступно глядели на Кумико.
— Здравствуйте, мадам, — ответила Кумико тоже по-французски. — Когда вы приехали сюда из Киото?
— Несколько дней назад, — продолжая приветливо улыбаться, ответила француженка. — Вот уж не думала, что встречу вас здесь. Это просто замечательно.
— Для меня это тоже сюрприз, — ответила Кумико.
Она вспомнила, как эта женщина фотографировала ее в Саду мхов. Тогда она стояла на фоне зеленого клена, под которым расстилался мягкий ковер из мха.
— Тогда получились прекрасные фотографии, я увезу их с собой как самое дорогое воспоминание о Японии, — сказала француженка, будто угадав мысли Кумико.
— Очень приятно, что я смогла быть вам полезной, — вежливо ответила Кумико.
— Просто чудо, что мы встречаемся с вами: сначала в храме Нандзэндзи, потом в Саду мхов, в отеле в Киото и, наконец, здесь. Просто чудо! Вы приехали сюда одна?
— Да.
— Решили полюбоваться морем?
— Вы угадали. Мне сказали, что здесь удивительно красиво.
— В самом деле красиво. Как и в Киото.
Женщина поглядела на море, по которому медленно плыло большое грузовое судно.
— Я приехала сюда вместе с мужем, — сказала француженка, не отрывая взгляда от моря. — Сейчас я вас с ним познакомлю.
Не дожидаясь согласия Кумико, она сделала несколько шагов в сторону и помахала рукой.
В следующую минуту Кумико увидела пожилого господина в темных очках, медленно приближавшегося к ним. Лицо у него было типично японское. Кумико вспомнила, что видела его в саду храма Нандзэндзи. Там было много туристов, но лишь он один неподвижно сидел по-японски на краю широкой галереи, словно завороженный красотой сада. В тот раз Кумико показалось, что он похож на испанца, но сейчас, глядя на него, она все более убеждалась, что он, видимо, все-таки японец. Лишь у японца бывает такое спокойное и в то же время чуть печальное выражение лица.
Подойдя к Кумико, он ласково поглядел на нее из-за очков.
Француженка почему-то не представила ему Кумико, что сильно смутило девушку.
— Добрый день, — первой приветствовала Кумико подошедшего господина.
— Добрый день, мадемуазель, — ответил пожилой господин, приятно выговаривая французские слова. — Вы хорошо говорите по-французски. — Он остановился рядом — как раз на том месте, где только что стояла его жена.
Француженка, будто о чем-то вспомнив, тихо заговорила с мужем. Кумико поняла, что она, по-видимому, хочет подняться на маяк, а муж предупреждает, чтобы она была осторожна.
— Я не прощаюсь, — сказала женщина, приветливо помахав Кумико рукой.
Почему она ушла, оставив меня наедине со своим мужем? Поступок, пожалуй, не совсем приличный для столь воспитанной иностранки, подумала Кумико.
— Пойдемте поближе к морю. — Мужчина неожиданно заговорил по-японски. — Вон та скала особенно хороша.
У этой скалы увенчанные пенистыми шапками волны разбивались у самых ног, вздымая тучи брызг. Цвет их был иной — прозрачный, светло-зеленый. Внизу, на выступавшем в море огромном камне, стоял человек с удочкой.
— Устал, — произнес спутник Кумико. — Если вы не против, я присяду.
С характерным для японцев возгласом «доккойсе!»[17] он непринужденно опустился на камень. Теперь во всем его поведении угадывался японец.
— Присаживайтесь рядом, — дружелюбно предложил он, обернувшись к Кумико и глядя на нее снизу вверх. — Вот здесь будет удобно. — Он вынул из кармана белоснежный носовой платок и расстелил его рядом с собой.
— Извините, что доставляю вам беспокойство, — сказала Кумико.
— Что вы! Все время стоять на ногах утомительно. Присаживайтесь.
Внезапно Кумико охватило странное чувство. Она ощутила невыразимое доверие к этому человеку, который и сказал-то ей всего несколько слов. Такого чувства она не испытывала даже к Асимуре — мужу Сэцуко. Должно быть, виной тому был возраст мужчины, изборожденное глубокими морщинами лицо, весь его облик.
Кумико без стеснения села рядом с мужчиной. Ветер временами доносил сюда морские брызги.
— Меня зовут Кумико Ногами, — сказала она, почувствовав необходимость представиться.
— Да? Хорошее имя, — кивнул он. Его глаза за черными очками глядели в сторону моря, но он, казалось, всем своим существом откликнулся на это имя. — По-видимому, настал черед представиться и мне. Моя фамилия Бернард.
Эта иностранная фамилия как-то не вязалась с обликом сидевшего рядом с ней господина. У Кумико было такое ощущение, будто он назвал не свою, а чужую фамилию, принадлежавшую совсем другому человеку.
Фамилия французская, думала Кумико, но вне всякого сомнения, либо отец, либо мать этого человека были японцами, и он долгое время, наверно, воспитывался в Японии. Да и не всякий японец мог бы похвастаться таким воспитанием, не исключено, что последующее пребывание во Франции, наложило на него свой отпечаток. Как бы то ни было, а у меня такое впечатление, будто рядом со мной сидит японец.
— Вам кажется странной моя фамилия? — улыбнулся мужчина, как бы угадав мысли девушки. — В самом деле, все считают меня японцем, и ничего в этом нет удивительного.
— Вы долго жили в Японии?
— Да. Я окончил японский университет, но и до этого долгое время жил в Японии.
Значит, моя догадка верна лишь отчасти, подумала Кумико. Но его японский язык, его токийское произношение? Ничего похожего на корявые фразы, какими изъясняются иностранцы. Такой язык можно впитать только с молоком матери.
Бернард сидел сгорбившись. Именно так сидят пожилые японцы где-нибудь на открытой веранде дома, подставив спину солнцу и любуясь, например, бонсаем[18].
Но в его профиле — может быть, тому виной были темные очки — была какая-то суровость. Нет, не такими глазами любуются бонсаем. Это была суровость одинокого, беспрестанно о чем-то думающего человека. От всей его обращенной к морю фигуры веяло безысходным одиночеством.
Горький комок подкатил у Кумико к горлу и не позволял ей продолжать разговор. Она вспомнила, что этот человек именно в такой же позе сидел тогда, в саду храма Нандзэндзи.
— Девочка, — вдруг тихо сказал мужчина, глядя на море. — Как здоровье вашей мамы? — Его голос прозвучал чуть хрипло.
— Благодарю вас, она здорова, — ответила Кумико.
— Это хорошо… Как должна быть счастлива она, имея такую прекрасную дочь.
Кумико молча поклонилась, но в следующий момент с удивлением подумала: почему он спрашивает только о матери? Обычно в таких случаях интересуются здоровьем обоих родителей.
— Вы где-нибудь служите?
— Да, — ответила Кумико и назвала место своей работы.
— Прекрасно. Наверно, не за горами и замужество?
Кумико усмехнулась. Для первой встречи этот господин позволял себе слишком большую фамильярность, но она почему-то нисколько на него не сердилась. Должно быть, потому, что от всего облика этого пожилого господина веяло необъяснимым дружелюбием.
— Это принесет вашей маме новую радость.
Разговор все более приобретал ту задушевность, которая возникает только между друзьями. И Кумико, как ни странно, не противилась этому. Мало того, она готова была с радостью продолжать этот разговор бесконечно.
Пожилой господин неожиданно, не снимая очков, стал вытирать глаза. Поймав на себе удивленный взгляд Кумико, он сказал:
— Должно быть, брызги на лицо попали… Завтра я покидаю Японию, — поспешно добавил он.
— Возвращаетесь на родину?
— Скажем так. Но я очень счастлив, что в последний день пребывания в Японии повстречал такую девушку, как вы.
— ?
— С тех пор как я приехал в Японию, мне все время хотелось встретиться именно с такой девушкой, как вы. И теперь я счастлив, что моя мечта сбылась.
Кумико не ощутила наигранности в его словах. Выражение радости и в самом деле все время не сходило с его лица, но оно было не таким откровенным, как у иностранцев, а спокойным и сдержанным, что тоже характерно для японца.
— Позвольте задать вам вопрос, — обратился он к Кумико.
— Пожалуйста.
— Что вы думаете обо мне?
Вопрос был неожиданный и застал Кумико врасплох. И все же она сочла за лучшее ответить откровенно.
— Мне кажется… вы очень, очень хороший человек. — И тут же Кумико подумала, что этими словами она не выразила полностью испытываемых ею чувств, и добавила: — У меня такое ощущение, будто я встретилась с очень близким, с очень дорогим мне человеком.
— Вот как? — Пожилой господин оторвал взгляд от моря и долго вглядывался в лицо Кумико. — Вы действительно так думаете?
— Да, хотя, может быть, так говорить неприлично.
— Нет-нет, почему же! Спасибо вам. Я несказанно счастлив, услышав от вас эти слова.
— Если бы мы познакомились раньше, мы с мамой были бы рады пригласить вас к себе.
— Жаль, что этого не случилось… У меня есть к вам одна просьба, она может показаться вам странной.
— Какая же?
— Завтра я покидаю Японию и в память о нашей встрече хочу, чтобы вы послушали одну песенку, которую я помню еще с детства. Правда, я вряд ли спою ее хорошо.
— Пожалуйста, спойте, — улыбнулась Кумико.
Пожилой господин вновь повернулся к морю и запел. Часть слов он уже забыл, и Кумико стала ему подпевать — она, конечно же, знала эту песню. Звуки песни летели в море.
Конъитиро Ногами пел тихим голосом и одновременно всем своим существом внимал голосу дочери:
Песня звучала все громче, чуть ли не заглушая шум волн.
Их голоса разносились окрест и тонули в морской пучине. Непонятное волнение охватило Кумико. Она вспомнила: эту песню она выучила, когда была совсем еще маленькой, и вместе с матерью пела ее своему покойному отцу.
Когда он вошел, никто не обратил на него внимания. В отеле «Ройал» иностранец не в диковинку — сюда приезжают со всего земного шара. Кожа у него была довольно светлого оттенка для негра. Волосы черные, но не слишком курчавые. В чертах лица проглядывало, пожалуй, нечто азиатское. И ростом он был ниже, чем обычно бывают негры. Лет двадцати с небольшим, подтянутый и крепкий, одет не по сезону в непромокаемый плащ макси. Тяжелой, скованной походкой, словно терзаемый болью, он вошел в лифт последним.
Скоростной лифт поднимал пассажиров на самый верх здания, к ресторану «Облака», и мог без остановок преодолеть сто пятьдесят метров до сорок второго этажа за двадцать восемь секунд. Обычно до двадцатого этажа он шел без задержек, а затем останавливался по требованию пассажиров.
— Прошу назвать ваш этаж, — обратилась к пассажирам по-японски, а затем по-английски хорошенькая лифтерша в кимоно с узором в виде стрелок. Кабина двигалась бесшумно. Пол в лифте был устлан ворсистым ковром, что усиливало ощущение изолированности от внешнего мира.
Все пассажиры поднимались в ресторан, и лифт шел без остановок. В кабине было, как и допускается инструкцией, семь пассажиров. Они молча следили за меняющимися цифрами на световом табло. Все эти люди, явно располагавшие средствами и досугом, вероятно, решили приятно провести вечер за изысканной трапезой. Все, кроме одного…
Лифт плавно остановился. Перед открывшимися дверьми стоял, почтительно склонив голову, метрдотель в смокинге и галстуке-бабочке.
— Добро пожаловать в «Облака».
Лифтерша вежливо попрощалась с пассажирами, и они один за другим проследовали в роскошный зал ресторана.
Здесь ужинали только избранные. За один вечер она тратили столько, что на эти деньги можно было накормить сотни голодных. Но об этом никто не задумывался. Ресторан «Облака» предназначался для людей соответствующе одетых, с соответствующими манерами, соответствующим капиталом. Голоден посетитель или нет, не интересовало решительно никого. Чем изысканней блюдо, тем меньше согласуется оно с истинным назначением еды. Однако многие игнорируют это противоречие.
Кабина лифта опустела. Нет, впрочем, кто-то еще остался и стоит, прислонясь к стене, будто не собирается выходить. Это тот негр, в плаще, что входил последним. Глаза его закрыты.
— Уже приехали, — говорит ему лифтерша, но он не шевелится. Может быть, он просто заснул стоя, думает она, но нет, непохоже. Раньше его заслоняли другие пассажиры, а вот теперь видно, что выглядит он несколько странно. Коричневый оттенок кожи не позволяет определить, бледен он или нет. Лицо его бесстрастно, но это не бесстрастность игрока в покер, скорее, бесстрастность покойника.
Только сейчас девушка замечает, что этот человек разительно не соответствует месту, куда он попал. Наброшенный на плечи нлащ черен от грязи. Рукава и полы обтрепались, торчит подкладка. Коротко стриженные волосы запорошены пылью, на обветренном лице густая запущенная борода. Пальцы сжимают отвороты плаща, словно для защиты. Да, он явно не из тех, кто приходит сюда наслаждаться великолепным ужином… Видно, по ошибке сел не в тот лифт… Тут ведь столько всякого народу бывает — не удивительно, что и этот заблудился. И лифтерша приняла решение.
— Лифт идет вниз, — объявила она ожидавшим в холле пассажирам.
И тут человек в плаще пошевелился. Он по-прежнему стоял, прислонившись спиной к стене кабины, как вдруг у него подогнулись колени. Казалось, он вот-вот упадет навзничь, но вместо этого он медленно осел на пол прямо у ног лифтерши и резко качнулся вперед.
От неожиданности девушка вскрикнула п отскочила. Но, тотчас вспомнив о своих обязанностях, попыталась помочь ему подняться.
— Что с вами? Вам плохо? — повторяла она, а сама думала, что, наверное, он потерял сознание. Ей уже встречались пассажиры, которым делалось плохо в этом лифте, всего за двадцать восемь секунд взмывавшем на высоту ста пятидесяти метров.
Когда негр подался всем телом вперед, плащ на нем распахнулся. Взгляд девушки скользнул по его груди — в глазах лифтерши все словно взорвалось красным цветом: на бежевом ковре под ногами негра расплывалось бурое пятно.
В ужасе закричав, девушка выскочила из кабины. Собравшиеся в холле не понимали, что происходит. Подбежали метрдотель и официант. Негр был уже мертв. В его груди торчал нож, воткнутый по самую рукоятку. Оп закупоривал рану, как пробка, и кровотечение было не очень сильным. Вероятно, именно поэтому негр и сумел дойти до лифта.
Началась суматоха. Вызвали полицию.
Сенсационное известие о том, что в «Облаках», ресторане токийского отеля «Ройал» в квартале Хиранокава района Тиёда, найден труп иностранца, было получено в диспетчерской полицейского управления и незамедлительно передано патрульной машине, оказавшейся ближе всего к гостинице, а также в соответствующий полицейский участок — в Кодзимати.
От Кодзимати до «Ройал» было рукой подать, и инспектор прибыл туда почти одновременно с патрульной машиной. Место происшествия — фешенебельный ресторан «Облака» на сорок втором этаже респсктабельней-шего отеля. Злополучное событие произошло около девяти вечера, как раз тогда, когда в «Облаках» собирается много иностранных посетителей. Окровавленный труп в ресторане супер-люкс, где все: репутация, цены, блюда — самого высокого качества! Да. пережить такое было просто не под силу администрации гостиницы.
Ресторан напоминал потревоженный муравейник. Клиент, смаковавший сочащийся кровью бифштекс, услышав об окровавленном мертвеце с ножом в груди, готов был тут же извергнуть обратно только что проглоченный кусок превосходного мяса. Кое-кого и в самом деле выворачивало. Дамы, обгоняя друг друга, спешно покидали ресторан, но страшный труп в холле перед лифтом преграждал путь к спасению.
Заплакали дети, нашлись и родители, расплакавшиеся вслед за детьми. От чопорной невозмутимости, обычно царившей в зале ресторана, не осталось и следа.
Несмотря на сумятицу, группа полицейских уверенно занялась расследованием. То обстоятельство, что удар был нанесен сквозь одежду, а также область ранения свидетельствовали о том, что речь идет не о самоубийстве. Кроме того, судя по состоянию раны, она была нанесена не в лифте. Значит, нож в грудь негру всадили не здесь. Но где же?
Инспектор оставил патологоанатома у трупа, а сам отправился разыскивать место, где было совершено преступление. Как предполагали эксперты, это место было где-то совсем рядом.
Однако гипотеза не подтвердилась. Несмотря на тщательные поиски, никаких следов преступления поблизости обнаружить не удалось. На первом этапе расследования полицейские предположили, что убийство произошло в самом отеле.
Отель «Ройал» — громадное сорокадвухэтажное здание, в котором две с половиной тысячи номеров, рассчитанных на четыре тысячи двести человек. Кроме людей, останавливающихся в отеле, там каждый день бывает множество посетителей, собирающихся в ресторанах или банкетных залах, больших, средних и малых, — общим счетом в отеле их около семидесяти. Если предположить, что убийца находится на территории гостиницы, то, несмотря чна немалую трудность розыска, сфера поиска становится строго ограниченной.
Заручившись помощью обитателей гостиницы, полиция детально осмотрела две с половиной тысячи номеров, семьдесят банкетных залов, все рестораны, бары, подземные переходы, парк площадью в пять гектаров, беседки, летние домики, автостоянки. Однако не было найдено ничего, что могло бы навести на след убийцы. Оставалось предположить, что негр пришел с улицы. Отель «Ройал» расположен в самом центре столицы. Буквально в сердце Токио. Итак, если негр добрался сюда, уже умирая, значит, смертельную рану ему могли нанести где-то в городе. Но Токио огромен…
Тем временем были получены результаты вскрытия. Из них следовало, что преступление совершено не позже чем за полчаса и не раньше чем за час до смерти жертвы, то есть от восьми до восьми тридцати вечера 17 сентября; удар был нанесен справа в область грудной клетки, острие ножа проникло в легкое и дошло до легочной артерии. Поскольку нож затыкал раневое отверстие, в грудной клетке скопилось слишком много крови, что, видимо, и вызвало смерть.
Врач, производивший вскрытие, был поражен тем, что у человека, получившего подобную рану, достало сил дойти до отеля и подняться в ресторан. В медицинской литературе описаны отдельные случаи, когда человек, раненный в сердце, проходил двести, а то и пятьсот метров и даже оставался в живых от нескольких дней до нескольких недель, но в действительности это бывает крайне редко.
При повреждении крупных артерий способность человека передвигаться сохраняется и того менее, но, конечно, все зависит от особенностей раны.
Орудием убийства послужил складной нож с восьмисантиметровым лезвием, но удар был нанесен с такой силой, что нож ушел в тело на двенадцати сантиметров и задел артерию.
Разумеется, для хода расследования этот нож — единственная улика, оставленная убийцей, — был весьма ценен, но трудность заключалась в том, что точно такие же ножи продавались повсюду и ими нередко пользовались даже школьники. Отпечатки пальцев убийцы, несомненно оставшиеся на рукоятке, различить не удалось, так как перед смертью негр сжимал рукоятку ножа окрававленными руками.
По найденному в кармане жертвы паспорту установили личность убитого: гражданин США Джонни Хэйворд, двадцати четырех лет, проживавший в Нью-Йорке, в доме № 107 по 123-й улице; в Японию ему была выдана туристская виза, и приехал он сюда четыре дня тому назад, 13 сентября. В Японии впервые.
Кроме того, в кармане нашли пропуск в одну из гостиниц в Синдзюку[19] .
Отправившийся туда детектив выяснил, что это открывшийся год назад и ныне процветающий отель для бизнесменов.
Назывался он «Токио бизнесмен отель». Пройдешь вестибюль, в холле за конторкой сидит портье, а перед ним всего несколько клиентов. Сразу видно, что свободных номеров почти нет: бой не вертится в вестибюле, а вновь прибывшие, заплатив вперед и получив ключи, сами поднимаются в свои комнаты.
В вестибюле стоят в ряд автоматы, торгующие сигаретами, газетами, кока-колой, рисовыми колобками, сандвичами и так далее. Может быть, это н удобно: взять за конторкой ключ, купить сандвич и коку и перекусить у себя в комнате, но очень уж унылое занятие — есть в одиночестве.
Персонал явно немногочислен, повсюду заметна экономия. Часть помещений отеля сдается под конторы — на стене вестибюля таблички: «Комитет ассоциации сторонников Ёхэя Коори», «Юридическая консультация Мацухары».
Детектив объяснил портье, по какому делу пришел. В гостиницу уже сообщили об убийстве. Портье вызвал из внутренней комнаты какого-то другого клерка — видимо, своего начальника.
— Все мы потрясены несчастьем, случившимся с нашим постояльцем. — Сияя профессиональной улыбкой, клерк протянул детективу свою визитную карточку, на которой значилось: «Главный администратор». Несмотря иа непринужденность, с которой держался администратор, чувствовалось, что он настороже.
Я пришел задать вам несколько вопросов, — сказал детектив, переходя от вступлений к делу.
Слушаю вас. Постараюсь помочь, чем могу. — Администратор склонился в полном достоинства поклоне. На словах он был готов к активному сотрудничеству, но, как это принято у служащих респектабельных отелей, явно собирался отделаться общими вежливыми фразами.
Прежде всего я хотел бы осмотреть номер убитого Джонни Хэйворда. Надеюсь, там ничего не трогали?
Преступление, конечно, совершилось вовсе не там, и настаивать на сохранении комнаты Хэйворда в неприкосновенности было невозможно. Тем не менее немедленно после обнаружения убитого о случившемся сообщили в «Токио бизнесмен отель» и направили туда полицейского из ближайшего участка проследить, чтобы в номер Хэйворда никого не поселили.
— Разумеется, не трогали. И полицейский уже здесь.
Как раз в этот момент полицейский, о котором упомянул администратор, подошел к конторке и предложил проводить детектива в номер Хэйворда.
Обычный одноместный номер с ванной, рядом с кроватью — тумбочка, на которой стоит телефон. Никакой другой мебели нет.
А где его вещи?
Вот. — Администратор показал на обшарпанный чемодан в углу..
И это все?
Все.
— Я хотел бы заглянуть в этот чемодан, вы позволите?
Не дожидаясь ответа, инспектор откинул крышку.
Замка на чемодане не было. Внутри лежала одежда и несколько развлекательных книжек — ничего такого, что могло бы навести на след.
Как он резервировал этот номер? — Окончив осмотр вещей, инспектор несколько изменил тему своих вопросов.
Он ничего не резервировал. Просто явился в отель вечером тринадцатого сентября и попросил комнату. У нас как раз была свободная, так что…
Он сам подошел к конторке? Или сначала прислал кого-нибудь, например таксиста, узнать, есть ли номера?
Нет, он сам пришел.
В вашем отеле много иностранцев?
Не очень. В основпом служащие, приезжающие в короткие командировки.
Он, конечно, говорил по-английски?
Нет, хоть и на ломаном, но на японском.
На японском?!
Дело принимало интересный оборот. Раз иностранец, впервые попавший в Японию, говорит по-японски, значит, он заранее готовился к приезду сюда и, видимо, был каким-то образом связан с этой страной.
Он с трудом нодбирал слова, но понять его было можно.
А сколько времени он собирался здесь провести?
Он заплатил за неделю вперед, значит, неделю…
А как вы думаете, он не собирался потом продлить срок?
Трудно сказать. У нас производят расчет с клиентами каждые три дня, а тут мы получили за неделю вперед…
Клерк намеренно сделал акцент на словах «за неделю вперед», откровенно давая понять, что, если уж деньги заплачены, остальное администрации не касается.
Были у него за это время посетители?
Нет.
А по телефону ему звонили?
Я узнавал на коммутаторе — из города звонков не было.
А сам он кому-нибудь звонил?
Из отеля можно позвонить куда угодно, достаточно просто набрать номер, так что это неизвестно.
А каким образом у вас взимают плату за пользование телефоном?
— Есть счетчик, он фиксирует стоимость разговора. На счетчике значилось 160 иен, но из чего сложилась эта сумма, понять было невозможно. Чрезмерное развитие механизмов, сопротивляющихся вмешательству человека, стало еще одним препятствием на пути расследования.
Итак, «Токио бизнесмен отель» был лишь временным жилищем убитого, остановившегося здесь всего на несколько суток. «Точка соприкосновения» с убийцей по-прежнему отсутствовала. Неизвестными оставались мотив и место убийства, а также преступник. Уже на самой ранней стадии расследование зашло в тупик. Поскольку убитый был иностранцем, полицейское управление решило связаться с американским посольством, а также с городом, откуда приехал Хэпворд. До опознания родными труп оставался в морге.
На совещании следственной группы все вконец запуталось. Больше всего разногласий вызвал вопрос о месте преступления. Столкнулись два мнения: одни считали, что убийство произошло в гостинице, другие — что вне ее.
— Ранение было слишком тяжелым, это подтверждает и врач. Никак не мог негр прийти с улицы. Убийство произошло в гостинице, — утверждал инспектор Ёкова-тари из первого следственного отдела полицейского управления, возглавивший сторонников «гостиничной гипотезы».
И раньше случалось, что люди, получившие подобные ранения, сохраняли способность двигаться, — возражал ему инспектор Мунэсуэ, крепко сбитый мужчина лет тридцати, введенный в следственную группу в качестве представителя полицейского участка, на территории которого произошло преступление.
Эти прецеденты в основном теоретико-медицинского свойства. О них сообщают в научной литературе или на конференциях, но в действительности их встречаешь крайне редко.
Однако всю гостиницу уже обыскали и ничего не нашли, не так ли?
Но территория гостиницы — это не только само здание. Есть еще парк площадью в пять гектаров. Если на него напали где-нибудь в парке, то кровь — а ее, должно быть, было мало — впиталась в землю без остатка.
В тот промежуток времени, когда было совершено преступление, в парке было полно народу. И в беседках, и в аллеях. По дорожкам прогуливались люди, пришедшие на банкет. И чтобы тут же, у них на глазах…
Ну и что? Ведь в парке есть и укромные уголки, и бамбуковые рощицы. Люди могут спокойно гулять себе по дорожкам, из одного конца парка не видно, что происходит в другом конце.
А между прочим, комья земли на его плаще совсем не из парка.
Но это еще не значит, что убили его не в парке. Просто до того, как на него напал убийца, он где-то извозился, вот и все.
Позволь, однако…
И они продолжали спорить, не желая ни в чем уступить друг другу. Наконец решил вмешаться инспектор Насу:
— А почему этот человек поднялся в ресторан, на верхний этаж?
Спорящие отсутствующим взглядом уставились на Насу. Об этом они и не подумали.
— Зачем ему было входить в лифт и подниматься на какой-то там сороковой этаж? Понял, что ему уже не спастись, так не все ли равно, где умирать? Даже попали он в ресторан, есть-то ведь он уже не смог бы…
Насу не претендовал ни на какие выводы, однако сказанное им привлекло внимание участников обсуждения. До этой минуты все они считалн само собой разумеющимся, что в полубессознательном состоянии умирающий совершенно случайно забрел в лифт, поднимающийся к ресторану «Облака».
А пож все это время торчал в его груди. Свидетели показывают, что он прикрывал грудь руками. Обычно, если раненый еще в сознании, он старается первым делом выдернуть нож. Этот же так и оставался с ножом в груди. Видно, знал, что, если он его вытащит, начнется кровотечение и он умрет. А ему необходимо было успеть куда-то дойти. Может, он потому и оставил в ране орудие убийства и поднялся в ресторан. Хотя, по сути дела, ему
разумнее было искать больницу…
Я не думаю, что именно этот ресторан был его целью, — возразил Симота, самый молодой сотрудник из группы Насу. Все перевели взгляд на него. — Ведь он умер в лифте. Очень может быть, что он собирался выйти раньше, но не смог.
Все считали, что, раз труп был обнаружен в лифте на верхнем этаже, значит, в этом этаже все и дело. А ведь негр и правда мог ехать на другой этаж. Версия была неплоха, раздался гул общего одобрения. Насу кивнул и обвел присутствующих взглядом, словно приглашая всех высказаться.
— По ведь в таком случае он мог бы назвать этаж лифтерше, — засомневался инспектор Ямадзи, самый старший из присутствующих. На его не по возрасту молодом, почти детском лице всегда блестели бисеринки пота.
— А может, он уже был не в состоянии говорить? Симота и сам-то не очень верил в свою правоту.
Предположение Симоты вполне правдоподобно. — сказал Насу. — Если Хэйворд ехал не в ресторан, значит, он намеревался зайти к кому-то в номер. Надо будет проверить всех, кто живет в гостинице.
Лифт скоростной, до двадцатого этажа движется без остановок. Может, мы ограничимся теми, кто живет выше? — спросил Кусаба, полицейский с глуповатым
лицом, чем-то похожий на фрапцузского комика Фернанделя.
— Нет, нельзя. Он ведь наверняка не мог отличить скоростной лифт от обыкновенного. — спокойно отрезал Каваниси, детектив с внешностью банковского клерка.
Из списка лиц, проживающих в отеле, следовало, что отель был в тот день заполнен на 70 процентов, зарегистрировано 2965 постояльцев, в том числе 500 членов делегаций. Соотношение японцев и иностранцев — два к трем, то есть иностранцев больше. Из них GO процентов — американцы, затем следуют англичане, французы, немцы, испанцы… Словом, настоящий человеческий котел.
Прежде всего следовало обратить внимание на американцев. Затем — на японцев. Однако нельзя было пренебрегать и людьми других национальностей. Кто знает, что послужило мотивом преступления? Большинство остановившихся в отеле «Ройал» 17 сентября, проведя ночь под его крышей, разъехались на все четыре стороны. Некоторые уже вернулись к себе на родину. Выяснить маршрут каждого было невозможно.
В это время поступили ценные сведения. Их принес некто Сасаки, владелец частного такси.
— Я тут подвозил одного пассажира к отелю «Ройал»… Так это вроде тот самый, что умер в лифте, — заявил он. — Я особенно в газеты не заглядываю, да и телевизор не смотрю, узнаю обо всем с опозданием. Сегодня в машине слушал по радио новости, как раз об этом говорили… Описали убитого человека, ну, думаю, похож на того, что я подвозил.
Приметы пассажира такси по показаниям Сасаки точно совпадали с приметами Джонни Хэйворда. Следователи стали взволнованно расспрашивать шофера, где он подобрал пассажира.
— Семнадцатого сентября, прршерно в полдевятого вечера, ехал я от моста Бэнкэйбаси к парку Симидзудани, смотрю, в аллее, на той стороне, где парк, стоит человек, прислонившись к дереву. Он поднял руку, я остановился. Вижу — негр, да уж деваться некуда. Нет, вы не подумайте, что я не хотел его пускать в машину, — он же все равно по-японски не понимал. Делать нечего, я ему дверцу открыл, он плюхнулся на сиденье и молча махнул рукой —
мол, вперед! Да среди иностранцев таких много. Я поехал. Показался «Ройал», пассажир ткнул мне на него пальцем, и я подъехал к входу. Сейчас вспоминаю, странный какой-то пассажир.
Чем же странный? — поинтересовался Насу.
Он вроде как мучился, будто болело у него что-то. Наверно, уже тогда в нем нож сидел. Я на следующее утро машину мыл, смотрю — сиденье кровью измазано. Я, конечно, не знал, какой это пассажир мне так удружил — тот самый или другой. Бывает, гораздо хуже пачкают, так что я особого внимания и не обратил.
Он ничего не говорил, пока сидел у вас в машине?
Нет, молчал. Я тоже молчал — все равно, думаю, ни слова не поймет. Да и вообще он какой-то мрачный был.
И когда он показал вам на отель, тоже ничего не сказал? И когда расплачивался?
Мы подъехали к входу, он протянул ассигнацию в тысячу иен и, не дожидаясь сдачи, вышел. Тогда-то я и почуял, что что-то тут неладно, но догонять его не стал. Так что он ни слова… Ой, нет, подождите, когда показался отель, он пробормотал что-то странное.
Странное? Что именно? — Насу наклонился вперед. Наконец хоть какая-то зацепка.
Он показал на отель и говорит: «Стоха, стоха…»
Стоха?
Нy да. Я сначала подумал, что он сказал «стоп», и остановил машину, но он замахал руками — дальше, мол, — и опять: «Стоха».
Вы уверены, что он сказал именно «стоха»?
Так мне показалось.
Больше из Сасаки ничего выжать не удалось. Насу поискал слово «стоха» в англо-японском словаре, но ничего подходящего не нашел. Эксперт, осмотрев машину Сасаки, обнаружил на заднем сиденье пятно крови, по формуле совпадающей с кровью Хэйворда. Значит, негр и в самом деле доехал до отеля на машине Сасаки. Итак, вполне вероятно, что местом преступления был парк Симидзу-дани, у которого Сасаки подобрал пассажира.
Несколько детективов немедленно отправились туда. Симидзудани — небольшой парк, расположенный в долине между двумя нагорьями — кварталом Киоимати и Хиракавамати. В этом тихом уголке, со всех сторон окруженном многоэтажными жилыми домами, гостиницами верхней палаты парламента, небольшими отелями и другими зданиями, народу бывает мало, за исключением тех случаев, когда в парке собираются демонстранты. Тихий парк посреди города словно зона штиля в эпицентре тайфуна. После восьми вечера мало кого можно здесь встретить. А до отеля «Ройал» отсюда рукой подать.
Полицейские, разделившись на группы, принялись прочесывать парк из конца в конец. Поспешно разбежались занятые только собой влюбленные парочки, чьи нежные беседы были прерваны внезапным появлением людей суровой наружности. Из гущи парка сквозь деревья виднелось высотное здание «Ройал». Неожиданно Мунэсуэ поднял что-то с земли.
Видно, кто-то потерял.
А что это?
Соломенная шляпа. Довольно поношенная. Только как она сюда попала?
Ну и шляпа! — невольно воскликнул Насу, взяв ее у Мунэсуэ.
Шляпа была не просто поношенная, а уже совершенно ветхая. Широкие поля изодраны, в тулье зияют дыры. Солома совсем выцвела и больше походила на изъеденную молью ткань. Казалось, возьмешь шляпу в руки — и она тут же рассыплется.
Неужели сейчас кто-нибудь такие носит? — изумился Насу. — Да ее сплели лет десять назад.
Похоже. Хотя вполне очевидно, что ее не могли оставить здесь десять лет назад. Шляпа лежит тут совсем недавно.
Да, наверное. Кажется, она детская, а? — Насу перевернул шляпу и заглянул внутрь.
Думаю, если ее обронили случайно, то это произошло пару дней назад.
Насу понял, что недоговаривает Мунэсуэ. Тот намекал, что шляпу могли потерять вечером 17 сентября, то есть в то время, когда было совершено преступление.
«Но тогда шляпу потерял не убийца», — хотел было сказать Насу, и вдруг его осенило. Все это время его терзала одна загадка — и вот она разрешилась мгновенно, как мгновенно тает кусочек льда, попавший на горячую поверхность. Непонятное «стоха», которое услышал таксист, — ведь это может быть «стро хэт»[20]. Вполне можно допустить, что для человека, незнакомого с английским языком, «стро хэт» превратилось в «стоха».
— Но почему негр сказал «стро хэт», когда указывал на отель?
Мунэсуэ тоже не знал, как ответить на этот вопрос. Во всяком случае, были основания предполагать, что соломенная шляпа, найденная в парке Симидзудани, имеет какое-то отношение к убийству Джоннп Хэйворда. Скорез всего, в парке на Хэйворда кто-то напал, нанес смертельную рану, после чего Хэйворд подозвал машину Саса-ки и добрался до ресторана «Облака».
Полицейские снова принялись обследовать парк и его окрестности. Если время преступления было установлено экспертизой правильно, то могут отыскаться свидетели, ведь тогда было довольно рано.
Лишь на пятый день после убийства кропотливая работа полиции увенчалась хоть и небольшим, но все же успехом. В парке Симидзудани во время обеденного перерыва и после рабочего дня собираются отдохнуть служащие из делового квартала близ Акасака. Среди них нашлась одна женщина, которая смогла кое-что рассказать. 17 сентября она и ее сослуживицы собрались пойти в парк, и в половине девятого вечера они шли по дороге, ведущей от Акасака. Неожиданно они увидели женщину, вынырнувшую навстречу им из глубины парка. Увидев их, она, словно испугавшись, резко повернулась и почти бегом скрылась в направлении Ёцуя. Уже смеркалось, и они почти ничего не разглядели, но успели заметить, что она японка, причем одетая по-европейски. Почему-то эта встреча отбила у женщин охоту гулять, и они повернули обратпо к Акасака.
Никаких выводов сделать не удалось. Следственная группа пришла в полное уныние. Вскоре американское посольство передало полиции ответ на ее запрос из города, где жил Хэйворд: никаких родственников у Джонни Хэйворда нет и забрать тело некому.
Мунэсуэ терзали сомнепия. Постепенно они превратились в гнетущую тревогу. Вполне допустимо предположить, что бессвязное «стоха», услышанное владельцем такси, на самом деле было «стро хэт». Однако в таком случае почему негр произнес «стро хэт» указывая на отель «Ройал»? В этом отеле вроде бы нет ничего такого, что напоминало бы о соломенной шляпе. Может быть, все-таки «стоха» значит что-то другое? Мунэсуэ обнаружил шляпу в парке и потому связал се с происшествием, но ведь вполне вероятно, что это просто натяжка. Если услышав ное таксистом «стоха» вовсе не «стро хат», то найденная Мунэсуэ шляпа не имеет никакого отношения к делу. Эта мысль неотступно мучила инспектора, не давая ему покоя. Ключ к загадке, как ему казалось, можно отыскать, лишь разгадав причину, побудившую Хэпворда отправиться в ресторан «Облака». По данным экспертизы, соломенная шляпа была сделана по меньшей мере пятнадцать лет назад. Разумеется, она не могла пролежать в центральном парке города столько лет. Чрезвычайно важной была информация, полученная от уборщицы, показавшей, что утром 17 сентября, то есть за двенадцать часов до появления Хэйворда в парке, там производилась уборка и никакой шляпы найдено не было. Кроме того, если бы шляпа оказалась там до уборки, ее бы тут же выкинули вместе с прочим мусором. Стало быть, шляпа попала в парк после утренней уборки 17 сентября.
«Схожу-ка туда еще раз!» Мунэсуэ решил неукоснительно следовать первой заповеди детектива — «сто раз осмотри место происшествия». После беседы с таксистом Мунэсуэ уже несколько раз побывал в парке, однако ему еще не случалось попасть туда в половине девятого вечера, то есть в то самое время, когда Хэйворд сел в машину Са-саки. И осмотр парка, и опрос свидетелей — все происходило в более ранние часы. Парк был слишком большим, а поскольку Хэнворд оттуда все же уехал, вообще стано-иилось сомнительным, там ли совершилось преступление. Следствие снова зашло в тупик. Однако, может быть, если осмотреться в этом тупике, откроется какая-нибудь лазейка.
Около восьми вечера Мунэсуэ отправился в парк. Хотя парк был в центре города, инспектору не попалось там на глаза ни одного прохожего. Не было даже влюбленных парочек: они, видимо, вняли призыву полиции пораньше отправляться домой. Из чахлой травы временами доносился стрекот цикад. Фонари разливали тусклый свет, фары изредка проезжавших автомобилей вырывали из темноты верхушки деревьев. Однако свет не проникал туда, где деревья росли особенно густо.
Мунэсуэ стоял в темноте. Кругом была такая тишина, что можно было легко забыть о близком соседстве города, чудилось, что даже машины, проезжая мимо, приглушают шум мотора. Вечерний воздух нес прохладу. И вот
здесь иностранцу вонзили нож в грудь? Невозможно бытто представить себе, что в этом мирном уголке разыгралась трагедия.
Однако именно изолированность парка и стала для преступника гарантией полной безопасности. А имела ли отношение к убийству та японка, которую здесь видели? Может быть, она и есть убийца? Но зачем Хэйворд отправился в «Ройал»? И почему, указывая на него, сказал «стро хэт»?
Погруженный в размышления, Мунэсуэ неподвижно стоял, слившись с темнотой. Подул легкий ветерок, заколебались ветки, и между ними показалось залитое светом высотное здание отеля «Ройал», напоминающее громадный сияющий замок. Почти все окна были освещены. Здание выплывало из темноты, очерченное лучами прожекторов, установленных на земле и бросавших на стены серебряный блеск. Башню на крыше, словно праздничный фонарик, охватывало светящееся кольцо. Там находилась главная достопримечательность отеля — ресторан «Облака».
Мунэсуэ попытался представить себе, что творилось в душе человека, получившего удар ножом и видящего в чужом небе сияющее светом здание. Ему, отчаявшемуся, это питейное заведение в небесах, словно вобравшее благополучие всего мира, могло показаться воплощением вселенской красоты.
— Стро хэт, — невольно прошептал Мунэсуэ. Его взгляд, блуждавший по громаде отеля, вдруг остановился. Теперь это был взгляд человека, не просто захваченного прекрасным зрелищем, но увидевшего нечто неожиданное. — Да что же это… — Слова застряли у него в горле.
Опоясывая башню, как кольцо Сатурна, сияла цепь огней ресторана. Треугольные колонны вокруг освещенной прожекторами башни словно растворялись в воздухе, а круглый купол за ними, похожий на тулью шляпы, отливал серебром. Огни ресторана казались широкими полями шляпы, сотканными из света. Сплетенная из лучей соломенная шляпа висела в вечернем небе.
— Вот оно что, вот оно в чем дело, — не в силах отвести глаз, шептал себе под нос Мунэсуэ. Значит, и Хэйворду привиделась соломенная шляпа, когда он смотрел на ресторан «Облака». Пока неясно, что это для него значило, но, наверно, немало, раз у тяжело раненного достало сил дотащиться туда. Вполне вероятно, что именно он уронил в парке соломенную шляпу. Пронзенное ножом тело и соломенная шляпа… — вот где должен скрываться ключ ко всей аагадке. Мунэсуэ зашагал в обратный путь с видом человека, увидевшего в непроглядной тьме светлое пятно.
Мунэсуэ преследовало одно и то же воспоминание. Оно было невыносимо. Мунэсуэ хотел прогнать его из памяти, но все та же сцена снова и снова всплывала перед глазами. Наверно, пока Мунэсуэ жив, она будет неотвязно мучить его. Пожалуй, можно сказать, что он и в полицию поступил для того, чтобы разыскать действующих лиц этой сцены, и, если понадобится, готов был потратить на это целую жизнь. Он не хотел вспоминать, но не мог и забыть — это запечатлелось в его сердце навсегда. И вероятно, если бы не память о случившемся, он бы не дожил до сегодняшнего дня.
Коитиро Мунэсуэ не верил в людей. Ненавидел их. Животное под названием человек — возьми любого — сотворено из мерзости. Человек может прикрываться маской высокоморального и благородного, высокомудрого и святого, толковать о дружбе и самопожертвовании, но в глубине души, втайне от всех, он думает лишь о собственной выгоде. Причиной тому, что Мунэсуэ стал столь убежденным человеконенавистником, была именно та сцена, навечно врезавшаяся в его память.
Он скрывал от других свое безверие и свою ненависть. Но эти чувства, накапливаясь в тайниках души и не находя выхода, хоть и не становились губительными, вновь и вновь мучили его, как незаживающая язва.
Мунэсуэ не помнил лица своей матери. Нет, она не умерла от болезни. Когда он был еще совсем несмышленышем, она бросила и ребенка и мужа, сбежав с любовником. Мальчика растил отец. Ни разу никто не слышал от него дурного слова о бывшей жене. Родившийся в семье педагога, отец и сам работал учителем начальной школы. В смутные военные времена он всего себя отдавал детям.
Наверно, отец глубоко страдал и тосковал по бросившей его женщине, которая так любила все показное. Отец был сильно близорук, и в армию его не взяли, что в те времена, когда милитаризм расцветал пышным цветом, тоже, вероятно, раздражало его жену. Вскоре вокруг стали поговаривать, что она слишком часто встречается с одним молодым офицером — они познакомились на военных занятиях. С ним она и уехала, когда его перевели в другое место.
Отец ничем не обнаруживал свое горе перед Мунэсуэ, но всем сердцем переживал уход жены. Его тоска передалась Мунэсуэ. В доме, где жили одинокий отец и одинокий сын, царила печаль.
Кончилась война на Тихом океане, кругом была полная неразбериха. Что стало с матерью Мунэсуэ, последовавшей за военным, никто не знал. Всеобщая сумятица почти не коснулась Мунэсуэ. От этого периода у него остались расплывчатые воспоминания — то ли потому, что отец старался оградить его от переживаний, то ли просто все забылось. А может быть, тоска по матери настолько заполняла сердце ребенка, что он и не замечал потрясений вокруг. Но зато свою прежнюю тоску он очень отчетливо помнил до сих пор. Навсегда запечатлелись в его памяти то уныние, с которым они вдвоем с отцом сидели за ужином, тусклый свет лампы, холод в комнате, скудная еда. Горькая тоска со временем переплавилась в гнев. Ребенок, не помнивший лица матери, но знавший, что она живет где-то под чужим небом, испытывал к ней и нежность, и ненависть.
Пока был жив отец, они, деля тоску на двоих, выдерживали вместе самые жестокие жизненные бури. Они существовали в собственном крошечном мире, отделенном от общества. Но вскоре Мунэсуэ лишился своего единственного защитника.
Это случилось в ту зиму, когда мальчику исполнилось четыре года. Мунэсуэ ждал отца на станции. Отец каждый день возвращался вечером со службы в одно и то же время, и Мунэсуэ всегда встречал его. Приготовив сыну завтрак из картофеля или кукурузы, отец рано утром уходил на службу, и до самого вечера Мунэсуэ сидел дома один. Тогда не было ни телевизоров, ни книжек с картинками. В темной комнате Мунэсуэ напряженно и сосредоточенно ждал. Отец не разрешал ему приходить на станцию, боясь, что малыш попадет под поезд, во для ребенка прогулка до станции была единственным развлечением. Едва завидя отца, выходящего из контрольного пункта, где проверяли билеты, Мунэсуэ, как щенок, радостно кидался навстречу и повисал у него на руках. Отец всегда что-нибудь привозил сынишке и, хотя запрещал ему приходить на станцию, сам каждый раз бывал очень растроган, что Мунэсуэ его встречает. Гостинцы были скромные: то картофельные лепешки, то хлеб из бобов, — но для Мунэсуэ это было настоящее лакомство, сохранившее тепло отцовских рук. Мальчик чувствовал себя по-настоящему счастливым, когда вместе с отцом возвращался со станции домой. По дороге они разговаривали: отец, прищурив глаза, выслушивал бесхитростные рассказы Мунэсуэ о событиях, приключившихся за день. С безграничной любовью, вставляя иногда короткие «неужели?», «вот это да», слушал он сбивчивые истории ребенка о том, как он выгнал забредшую в дом дикую кошку, как испугался, когда в дверь постучался нищий, и каким вкусным печеньем угощали у соседа. Если отец задерживался, Мунэсуэ обязательно оставался ждать на станции. Он стоял, съежившись на холодном ветру, и никто не обращал на него внимания. В то время было много бездомных детей, и никого не удивляло, что малыш стоит один. К тому же каждый думал лишь о том, как бы выжить самому, и чужими делами никто не интересовался.
В тот день отец приехал на полчаса позже обычного. Был конец февраля — самая холодная пора. К тому времени, когда отец показался на контрольном пункте, Мунэсуэ уже окоченел от холода.
Опять пришел! Ведь говорил я тебе — не ходи… — Отец крепко обнял замерзшего сына. Руки отца были холодными, но Мунэсуэ казалось, что ему передается тепло отцовского сердца. — А сегодня я привез тебе и вовсе замечательный гостинец, — таинственно сказал отец.
Что, что? Скажи!
Отец протянул Мунэсуэ бумажный пакет:
Ну-ка, открой!
Вот здорово! — восхищенно вскрикнул Мунэсуэ, заглянув в пакет.
И впрямь здорово. В этих лепешках внутри настоящая бобовая паста!
Правда? — У Мунэсуэ даже округлились глаза.
Правда. Я их купил на черном рынке, потому и задержался. Пойдем-ка скорее домой и поужинаем. — Отец взял Мунэсуэ за руку, согревая озябшие пальцы мальчика.
Спасибо, папа.
Это тебе в награду за долгое ожидание. Но с завтрашнего дня больше меня не встречай. Мало ли, тебя могут обидеть злые люди, — ласково уговаривал отец.
Когда все это случилось, они уже поворачивали к дому. В углу пристанционной площади поднялся шум. Что-то происходило возле выстроенных в ряд палаток, торгующих нехитрой снедью. Стали сбегаться люди. Слышно было, как отчаянно кричит какая-то девушка: «Помогите! На помощь!»
Отец, не выпуская руку Мунэсуэ, поспешил на крик. Протиснувшись сквозь толпу, они увидели, что к девушке пристают пьяные американские солдаты. Не обращая внимания на обступивших их людей, они гоготали и отпускали сальные словечки, которых японцы не понимали, хотя смысл их был явно мегкдународньш. Рядом с отощавшими гражданами страны, проигравшей войну, эти молодцеватые парни выглядели такими раскормленными, что, казалось, из-под лоснящейся красной кожи того и гляди брызнет накопленная ими злая сила.
Несчастная девушка металась, как мышь, окруженная кошками. Одежда ее была изорвана, в глазах — отчаяние. И все это происходило на глазах у людей, но на лицах их читалось лишь жестокое любопытство зевак, случайно попавших на захватывающее зрелище, они предпочитали глазеть, а не спасать. Да если бы кто-нибудь и решился заступиться за девушку, с солдатами оккупационной армии не поспоришь.
Они, воины страны-победительницы, теперь правили Японией. Они распустили прославленную японскую армию, попрали божественную власть императора — высший и абсолютный авторитет для японца. Словом, американцы управляли Японией, сев выше японских богов. Подчинив себе императора, они стали в те годы для японцев новыми богами. Полиция тоже не решалась противодействовать оккупационной армии, «воинству богов». Для оккупантов японцы были не людьми, а чем-то вроде животных, и это, по мнению американцев, оправдывало любые бесчинства.
Девушке, ставшей игрушкой в руках американских солдат, не от кого было ждать помощи. Никто из зеван не пошевелил бы и пальцем, чтобы вызволить ее. Никто не пошел бы за полицией. А если бы и пошел, то, всем понятно, из этого ничего бы не получилось.
Неожиданно отец Мунэсуэ, раздвинув людей, вышел вперед. И сказал что-то солдатам по-английски. Отец немного знал английский. Солдаты, которым, видно, и во сне не спилось, чтобы японец проявил такую отвагу, удивленно уставились на него. Окружившие их зрители затаили дыхание, пытаясь понять, в чем дело. На минуту утихомирившиеся солдаты, увидев, что их противник — изможденный японец в очках, вновь стали агрессивны.
You, yellow monkey! [21]
Dirly Jap![22]
Son of a bitch! [23]
Отец терпеливо пытался успокоить их, но солдат вновь обуяла садистская ярость, и они начали избивать его с жестокостью сильного зверя, решившего замучить до смерти истощенное животное. Истязая противника, неспособного дать отпор, они испытывали почти наслаждение. Стремясь спасти отца, Мунэсуэ вцепился сзади в одного из солдат, казавшегося мальчику похожим на красного демона. Солдат, наверно, был ранен — на руке его виднелся свежий шрам, напоминавший ожог. Между красными пятнами топорщились стального цвета волосы. Волосатая рука резко дернулась, и Мунэсуэ оказался на земле. Из-за пазухи выпали и покатились по земле подаренные отцом лепешки. Тяжелый солдатский сапог с маху наступил на одну из них.
А отец уже был распластан на земле. Его били, пинали ногами, в него плевали. Разбитые вдребезги очки отлетели в сторону.
— Спасите папу! Спасите! — молил о помощи Мунэсуэ. Но взрослые, к которым обращался ребенок, отводили глаза или криво усмехались.
Девушка, за которую заступился отец, уже убежала, ничуть не думая о судьбе своего спасителя. Отец пожертвовал собой, чтобы помочь ей, и стал козлом отпущения. Если бы кто-нибудь, поддавшись естественному чувству справедливости, выступил в его защиту, он стал бы новой жертвой. Люди молча наблюдали происходящее, проникаясь все большим страхом.
— Умоляю вас, спасите папу! — плача, просил Мунэсуэ, но у людей были непроницаемые лица. Убежать отсюда они, похоже, не решались. Боясь протянуть руку
помощи, они тем не менее с любопытством глазели на расправу, как глазеют на пожар с другого берега реки. Внезапно американцы расхохотались. Повернувшись, Мунэсуэ увидел, что один из солдат мочится на неподвижно вытянувшееся тело отца. Это был тот самый, с багровым шрамом на руке. Затем его примеру последовал другой. Отец, наверно, уже не сознавал, что на него льется. В толпе зевак тоже раздался смех.
То, что смеялись не только американцы, но и японцы, вызвало у Мунэсуэ жгучую ненависть ко всем вокруг. По его лицу катились слезы, но ему казалось, что это не слезы, а кровь, хлещущая из раны в сердце. И он понял, что никогда не сможет забыть увиденного.
Он на всю жизнь запомнил эту сцену, словно выжег ее у себя под веками, чтобы узнать врагов, когда придет день мести. А его врагами были и американцы, и любопытствующие японцы, и та девушка, которую спас отец и которая убежала, оставив его на растерзание вместо себя.
Американцы, когда им надоело бить отца, попросту ушли. Разбрелись и зеваки. И только тогда явился полицейский.
— Когда замешана оккупационная армия, мы ничего поделать не можем, — бесстрастно произнес он, словно хотел сказать: спасибо и на том, что совсем не прикончили, — и составил протокол. Тогда Мунэсуэ включил в список своих врагов и полицейского.
Отец был весь в синяках, у него была сломана ключица и ребро. Осмотрели его тогда кое-как, и тяжелая травма черепа осталась незамеченной. Через три дня отец впал в бессознательное состояние и ночью умер. С тех пор мать, бросившая семью, и врач, из-за небрежности которого погиб отец, тоже стали на всю жизнь смертельными врагами Мунэсуэ. Безверие и ненависть росли в нем день ото дня. Он, конечно, не помнил лицо и имя каждого врага и даже не представлял, как выглядит его мать. Поэтому врагом его стало все человечество, мерзость которого воплотили в себе американские солдаты, зеваки-японцы, сбежавшая девушка, полицейский, врач и мать.
Ему было безразлично, кому именно мстить первому, и он собирался действовать неторопливо. Сначала отомстить одному, потом другому. Много еще довелось пережить осиротевшему ребенку, прежде чем он стал взрослым и поступил в полицию. Мунэсуэ выбрал себе профессию вполне сознательно. Полицейский, облеченный — пусть лишь формально — официальными полномочиями, преследует преступника. Для него преступник и враг слиты в одном лице. Возможность, прикрываясь именем закона, преследовать человека — вот примерно что такое работа в полиции.
Мунэсуэ пошел в полицию не ради защиты социальной справедливости, он мечтал, как будет загонять людей в тупик, откуда им уже не выбраться, как будет хладнокровно наблюдать за их тщетными попытками спастись… Он отыщет каждого из тех, кто смотрел, как до смерти забивают его отца, и пусть они не ждут пощады!
Если бы ради этой цели Мунэсуэ стал преступником, он не сумел бы долго продержаться. Когда-нибудь его наверняка бы выследили. Но если действовать законным образом и быть профессионалом, то до ухода в отставку он успеет вволю насладиться преследованием людей. Да, Мунэсуэ стал полицейским не для того, чтобы защищать социальную справедливость, а чтобы отомстить человечеству. А раз это месть, то, чем больше помучается загнанный противник, тем вернее будет достигнута цель.
У Джонни Хэйворда не было родных, и его тело забрало американское посольство. После кремации прах был захоронен в Иокогаме, на кладбище для иностранцев, в уголке для покойников, не имеющих родственников.
Следствие увязло в самом начале. Как обнаружил Му-нэсуэ, ночью ресторан «Облака» издали чрезвычайно напоминает соломенную шляпу. Но это обстоятельство не сдвинуло расследование с мертвой точки. Было очевидно, что соломенная шляпа означала для Хэйворда нечто очень важное, но что именно — никто догадаться не мог.
— А может быть, — предположил кто-то, — здесь все-таки замешана та женщина, которую виделп свидетели?
Она выходила из парка в то самое время, когда было совершено преступление.
Однако, по всем имеющимся пока данным, среди знакомых Хэйворда подходящей по описанию женщины не было.
— Если дело не в этой женщине, то мотивы убийства следует, по-видимому, искать на родине убитого. — Эту точку зрения постепенно начали разделять большинство следователей.
Разумеется, поскольку убитый был иностранцем, те с самого начала наиболее убедительной казалась версия, согласно которой преступник тоже иностранец. Обычно преступления, совершаемые иностранцами, раскрываются сравнительно легко. Число приезжающих в Японию всегда определенно, все их передвижения по стране не проходят незамеченными. Тем не менее на начальном этапе следствия никто из иностранцев не навлек на себя подозрений, да и свидетели, описавшие женщину в парке Симидзудани, говорили, что это была японка, — и полиция занялась прежде всего японцами. Но. несмотря на все усилия, никакой новой информации получить не удалось.
Тогда вновь обратились к показаниям свидетелей. В их рассказах было много неясностей, помимо прочего, не был указан ни возраст, ни особые приметы женщины. Свидетели утверждали, что она японка, но это мнение ни на чем конкретном не основывалось.
Она просто показалась им японкой, а на самом деле могла быть иностранкой!
А может быть, она наполовину японка. Полукровки фигурами почти не отличаются от японок.
Нет, надо искать в Америке.
Итак, победила версия «преступник — иностранец», тем более что в Японии полиция уже тщательно обследовала все объекты, в той или иной степени связанные с пребыванием Хэйворда. Поиски следовало вести на родине Хэйворда, но послать детектива в Америку возможности не было. Преступление совершено в Японии и должно расследоваться там же. Да если бы японский детектив и поехал в Америку, ждать от него сколько-нибудь удовлетворительных результатов не приходилось: он не имел бы права вести там следствие, мешал бы языковой барьер, незнание местности, обычаев и так далее. В ситуациях подобного рода на помощь обычно приходила международная полиция Интерпол. И японским детективам не оставалось ничего другого, как обратиться к Интерполу с просьбой начать поиски в родном городе Хэйворда: там вполне могли остаться какие-нибудь следы, указывающие на мотив убийства и личность убийцы. Дело двигалось раздражающе медленно, но все чувствовали, что расследование должно перекинуться через океан.
Инспектор Мунэсуэ еще несколько раз наведался в «Токио бизнесмен отель».
Да там уж и делать нечего, — говорил инспектор Ямадзи.
Я все-таки никак не разберусь с этой гостиницей, — отвечал Мунэсуэ.
А что там разбираться?
Ведь Хэйворд не резервировал номер, а пришел туда неожиданно.
Да, так сказал администратор.
А откуда он вообще узнал об этой гостинице?
Ну, например, в аэропорту, а может, его просто привез туда таксист.
В аэропорту рекомендуют только те отели, которые уже завоевали известность. Этот же открылся совсем не давно, и его владелец еще не стал членом Ассоциации отелей. Теперь предположим, что Хэйворда привез в гостиницу таксист. Но ведь какая-нибудь гостиница должна была им попасться и раньше. По дороге от аэропорта — и в Синагава, и в Симбаси, и в центре — уйма отелей.
Ну, таксист мог рассуждать иначе. Ему ведь выгоднее накрутить на счетчике побольше. К тому же Синдзюку — тоже центр. И там тоже есть крупные отели.
Это все так, но в «Токио бизнесмен отеле» иностранцы останавливаются крайне редко. А Хэйворд — иностранец, при этом в Японии в первый раз. Нет, похоже, что он заранее знал об этой гостинице.
Заранее, думаешь? Но ведь он поселился здесь впервые.
Разумеется. Но он и в Японии был впервые.
Мне кажется, ты уж начал выдумывать. Да может, тот таксист, что вез его из аэропорта, случайно знал этот отель и доставил его именно туда.
Видишь ли, в этом случае Хэйворд, как иностранец, не знающий языка, прежде всего послал бы таксиста к портье узнать, есть ли свободные номера. Ведь так это обычно делается, правда? Однако Хэйворд сам подошел к конторке.
Но ведь он немного говорил по-японски.
И тем не менее, если человек впервые в стране, проще довериться таксисту.
Может быть, может быть… — Ямадзи явно до конца не верил в эти рассуждения. Но, по всей видимости, он был отчасти согласен с Мунэсуэ, так как отправился вместе с ним в «Токио бизнесмен отель».
И все же, несмотря на убежденность Мунэсуэ, они там ничего нового не узнали. Скудное имущество Джонни Хэйворда было передано посольству США, и последние следы пребывания этого человека на японской земле растаяли.
— Видно, зря мы надеялись что-нибудь здесь найти, — говорил Ямадзи, сочувствуя Мунэсуэ, но тот, совсем расстроепный, ничего не отвечал. Может, Ямадзи был прав с самого начала и Хэйворд случайно попал в эту гостиницу?
Решив, что эта попытка была последней, Мунэсуэ спустился в гестибюль отеля. В это время у подъезда остановился роскошный лимузин. Шофер открыл дверцу, и из машины вышла элегантно одетая дама.
Э! — Уступив женщине дорогу, Мунэсуэ вдруг обернулся.
Ты что? — спросил Ямадзи.
Ничего. Просто мне показалось, что я где-то ее уже видел.
Да уж наверное. Это же Кёко Ясуги.
Ах, вот оно что…
Мунэсуэ, остановившись, пристально посмотрел ей вслед. Кёко Ясуги была обозревателем по вопросам семьи и брака и пользовалась огромной популярностью. Ее наперебой приглашали редакции журналов и телекомпании. Она в один миг превратилась в знаменитость, опубликовав ставший супербестселлером «Дневник воспитания», представлявший собой «переписку» матери с двумя детьми и анализировавший проблемы воспитания детей, находящихся в деликатном переходном возрасте.
Книга была переведена на английский, о ней узнали за рубежом. Элегантный стиль добропорядочного воспитания, предложенный Ясуги, и ее прелестное личико сделали ее подлинной находкой для телевидения.
Конечно же, в том, что Мунэсуэ узнал Кёко Ясуги, не было ничего удивительного: ее лицо было ему знакомо и раньше по фотографиям в журналах и телепередачам, — и Мунэсуэ взволновала вовсе не встреча со знаменитостью.
В ту минуту, когда Кёко, слегка склонив голову, прошла мимо Мунэсуэ, ее облик разбудил в нем какое-то давнее воспоминание. Импульс, однако, был недостаточно мощным, чтобы пробить толщу памяти. Словно легкая рябь на воде — пробежала, и снова все спокойно. Слишком грандиозен был ее сегодняшний образ, и зыбкое, неясное воспоминание отодвинулось на задний план. Но на самом дне памяти, в самом глубоком ее слое, была запечатлена не эта занявшаяся журналистикой и прославившаяся на всю Японию Кёко Ясуги, а другая, похожая на нее как две капли воды женщина, связанная с Мунэсуэ чем-то сугубо личным. Но чтобы высвободить это воспоминание из плена забвения, требовался более сильный толчок.
Мунэсуэ понимал это и чувствовал раздражение оттого, что никак не мог припомнить.
Эй, ты что? — окликнул Ямадзи застывшего на месте и погруженного в размышления Мунэсуэ. — Влюбился, что ли?
А почему вдруг эта Кёко Ясуги приехала сюда? — очнувшись, пробормотал Мунэсуэ.
А ты разве не знаешь? — Ямадзи бросил на него удивленный взгляд.
Что не знаю?
Да ведь Кёко Ясуги — жена Ёхэя Коори.
Ёхэя Коори? — Мунэсуэ вспомнил, что видел это имя на табличке в вестибюле отеля. — Кёко Ясуги… Коори… В самом деле?
Ты что, действительно этого не знал? У них уже двое детей.
Я знал, что у нее есть дети, но что это дети Коори…
Инспектору полиции надо бы побольше интересоваться общественной жизнью, — смеясь поддразнил его Ямадзи.
Мунэсуэ сомневался, что этот факт имеет непосредственное отношение к общественной жизни, но, раз он известен Ямадзи, значит, об этом знает вся Япония.
Ёхэй Коори занимал ключевой пост в среде молодого офицерства правящей «партии друзей народа», возглавлял группу «новых правых» в политическом лагере консерваторов и был также известен как публицист, защищающий идеалы своей партии. К нему относились по-разному. Одни считали, что, следуя принципу «п нашим и вашим», он всегда переходит на сторону сильного, другие — что он тактик, с легкостью меняющий курс, третьи видели в его деятельности активность и решительность лидера — качества, редко встречающиеся у молодых.
При нынешнем правительстве Ёхэй Коори избрал позицию «поддержки главного течения», но предполагали, что, если возникнут «чрезвычайные обстоятельства», он начнет действовать целиком по своему усмотрению — как известно, в центре тайфуна направление ветров меняется по особым чаконам. Девизом Коори был роспуск фракций во имя партийных реформ, однако он часто блефовал, играя на природном обаянии, и тем привлекал все новых сочувствующих оппозиционным и нейтральным группировкам.
Он ничем не обнаруживал своих притязаний на мандат депутата при следующем правительстве, но было более чем вероятно, что, укрепив собственные позиции в основной партийной фракции, он займет место в ведущей коалиции нынешнего правительства Асоо, а затем, умело лавируя в партийных кругах, станет «темной лошадкой», которая будет оспаривать лидерство в будущем правительстве.
Выходец из крестьянской семьи, жившей в префектуре Ямагата, он учился с неимоверным упорством; окончив университет, основал сталелитейный завод. Началом его карьеры можно считать то время, когда он получил доступ в сферы военного командования, однако сведения об этом периоде его жизни весьма расплывчаты. Впервые он выставил свою кандидатуру и был избран в нижнюю палату парламента в возрасте тридцати четырех лет. Тогда он был независимым депутатом.
Теперь ему было пятьдесят пять. Занимая пост председателя комиссии по развитию национального хозяйства, он за последние годы завязал самые тесные контакты с финансовым миром.
Семья его состояла из жены, Кёко Ясуги, и двух детей-студентов: девятнадцатилетнего сына и семнадцатилетней дочери. Говорили, что с тех пор, как Кёко опубликовала свой супербестселлер, известность Ёхэя Коори стала еще больше. Тем не менее, вероятно из тактических соображений, на конференциях и общественных форумах он старался не афишировать, что Кёко — его жена. И в прессе, и на телевидении она была известна как Кёко Ясугп, а не как супруга Ёхэя Коори.
Что ни говори, а она красавица… — вздохнул Ямадзи.
А сколько ей может быть лет?
Лет сорок, но выглядит она на тридцать.
Неужели ей уже так много?
Трудно поверить, правда? Моя жена в том же возрасте, но с каждым днем все больше сдает. Этот Ёхэй Коори — счастливчик по всем статьям.
А они с самого начала женаты?
— Как понять «с самого начала»?
Ну, может быть, для одного из них это второй брак?
Я точно не знаю, но, раз у них и сын и дочь уже студенты, они, должно быть, женаты давно.
Если Кёко сейчас сорок лет, а дети уже учатся в университете, значит, она вышла замуж довольно рано.
Может быть, она что-нибудь и скрывает, но в любом случае замужем за Коори она уже давно.
А других детей у нее нет?
Я не слыхал. Да с чего это ты так ею заинтересовался?
Знаешь, она меня как-то взволновала.
Кёко Ясуги волнует всех мужчин.
Следствие по делу об убийстве Хэйворда не двигалось с места. От Интерпола также не поступало никаких сведений. Американской полиции было поручено обследовать место жительства покойного, но так как преступление было совершено за океаном, в Японии, то в США никто толком не понимал, что именно надлежит искать.
Кстати говоря, были основания полагать, что последнее время Хэйворд жил в нью-йоркском Гарлеме, по никаких следов Хэйворда найти там пока не удалось, по крайней море в донесениях из Штатов об этом не говорилось ни слова. Для этого государства — члена ООН, видимо, было не так уж важно, что за границей убили какого-то негра. В Нью-Йорке насильственная смерть не может стать сенсацией. Американская полиция неизбежно заразилась всеобщим равнодушием к факту убийства свободного гражданина США. Однако, возможно, убийца — японец. Пусть на родине Хэйворда хранят хладнокровие, но поиски прекращать нельзя, и японская следственная группа приступила к розыскам такси, которое 13 сентября доставило Хэйворда с аэропорта Ханэда в «Токио бизнесмен отель».
В Токио двадцать тысяч государственных такси и шестнадцать тысяч частных. Притом нет никаких гарантий, что Хэйворд ехал из Ханэда именно на такси. И тем не менее, это была единственная оставшаяся нить.
…Почему он поехал именно в «Токио бизнесмен отель»? Может быть, об этом что-то известно таксисту, привезшему туда Хэйворда, если негр вообще приехал на такси…
Снова наступило унылое утро. Он уже проснулся. В голове, словно налитой свинцом, оставалась неприятная тяжесть. Веки еще склеивал сон, но было ясно, что, сколько ни лежи, заснуть больше не удастся.
Кёхэй поднялся умыться. Ноги были словно ватные, и он с трудом сохранял равновесие, борясь с «остаточными явлениями», обычно ощущавшимися наутро после приема «лекарства». На циновке спала вповалку компания, участвовавшая во вчерашней вечеринке. Опухшие, землистые лица, как у людей с больной печенью, шершавая сухая кожа, фиолетовые мешки под глазами, потрескавшиеся губы, гной в уголках глаз — глядя на этих спящих мертвецким сном юношей и девушек, трудно было поверить, что большинству из них нет еще и двадцати лет. Пробираясь сквозь нагромождение тел, Кёхэй нечаянно наступил кому-то на ногу и поглядел вниз.
Девушка болезненно скривилась и чуть приоткрыла щелочки глаз, но тут же повернулась на другой бок и снова заснула. Она была почти голой. Несмотря на худобу, вся ее фигура, казалось, излучала силу. Тело, от груди до колен прикрытое лишь краешком одеяла, какой-то неприятной красотой выделялось среди истощенных мужских тел. Лица спящих не были знакомы Кёхэю. По всей вероятности, он вчера привел к себе эту компанию прямо из ночного бара. И сейчас незнакомые парни и девушки оказались в особнячке, который отец с матерью купили Кёхэю, чтобы у мальчика было место для занятий. Родители стремились не столько ублажить сына, сколько выдержать свой пресловутый принцип невмешательства и, выложив сразу чуть ли не двадцать миллионов иен, приобрели особнячок в тихом уголке Сугинами-ку, утверждая, что «ребенку» будет удобнее жить самостоятельно.
В этой «берлоге» Кёхэй скрывался, прогуливая лекции, здесь же развлекался с девицами. Ночи он проводил в кафе и барах, а потом нередко приглашал к себе в особняк целые компании, и они устраивали самые настоящие оргии, да еще с «лекарством».
В доме, как всегда, царили ужасающий хаос и грязь: на кухне в мойке громоздились горы немытой посуды, на столах — облепленные мухами остатки еды, в комнатах была в беспорядке раскидана одежда и в углу на куче пластинок лежала гитара.
В четырнадцатиметровой комнате с террасой из-под груды одеял высовывались чьи-то голые ноги, торчали головы с всклокоченными немытыми гривами волос. На полу, свидетельствуя о бурно прошедшей вечеринке, валялись рулончики туалетной бумаги, кожура апельсинов, окурки, коробочки из-под наркотиков, пустые бутылки, надорванные пакетики из фольги…
В застоявшемся воздухе висел кислый смрад. Однако вся компания по-прежнему спала глубоким сном. Кёхэй прошел в соседнюю комнату — столовую. На дощатом полу лежал на боку пустой баллон огнетушителя. Столовую наполнял резкий неприятный запах химикатов.
Кёхэй вспомнил, что вчера, вернувшись из ночного бара, они решили «поиграть» с огнетушителем. Чего только не придумаешь, когда ты уже подогрет «лекарством»! Четверо парней и четверо девушек, сбросив одежду, улеглись на пол. Кёхэй сбил наконечник огнетушителя, и столовая мгновенно превратилась во вспененное море. Они начали по очереди направлять струю друг на друга. Голые, одурманенные наркотиками и похотью юнцы визжали и извивались в скользкой белой пене…
А потом липкие от пены тела сбились в кучу под душем. В крошечной ванной комнате восьмерым было и не пошевелиться. Кёхэй стал попеременно пускать то холодную, то горячую воду, но, даже когда лился почти кипяток, спастись никому не удавалось…
Что ни говори, вчерашний вечер был как-то особенно сумбурен. Обычно у Кёхэя собирались одни и те же люди и он хотя бы приблизительно знал, кто они такие. Профессиональных проституток он презирал и к себе не водил. Иногда он знакомился с молодыми секретаршами, ищущими приключений на одну ночь, но, как правило, тоже не звал их к себе. Однако в прошлый вечер получилось не так, как всегда. Люди, с которыми он развлекался этой ночью, оказались в его «берлоге» совершенно случайно…
Почему же он привел сюда всю эту ораву? Вчера он вместе с матерью выступал по телевидению. Воспоминание об этом было настолько отвратительно, что, стремясь забыться, он изменил своему непреложному правилу и затащил в особнячок незнакомую пьяную компанию.
В передаче «Разговор с сыном», транслировавшейся на всю Японию, Кёхэй выступал в качестве образцового сына, ведущего диалог с матерью о том, как в нынешнее пропащее время поддерживать душевное общение между роди-1 елями и детьми. Задачей Кёхэя было поддержать репутацию матери. Он обманывал не только телезрителей всей страны, но и собственных родителей.
«…В нашей семье нет никаких конфликтов между родителями и детьми. Хотя и папа и мама чрезвычайно загружены работой и у них остается мало времени на детей, отношения у нас всегда самые сердечные…»
«…Отчуждение, пренебрежение друг к другу — такого о нашей семье и представить невозможно, потому что между родителями и детьми существует взаимопонимание а главном. Бывает, случаются вещи, о которых трудно говорить вслух, — тогда мы пишем друг другу письма, хотя и живем под одной крышей. В письме можно написать о самом сокровенном. Право, удивительно, какие неизведанные области, какие тайники в юной душе открываются мне, когда я читаю письма моего сына или дочери, а ведь я думала, что все о них мне уже известно…»
«…Ребенок, вырастая, становится другим человеком, я, хотя это наша собственная плоть и кровь, он не таков, каким был в пеленках. Когда родители этого не понимают, тут-то, по-моему, и начинается конфликт между поколениями. Что значит «понять своих детей в главном»? Думаю, это значит видеть, как ребенок в процессе развития превращается в другого человека, и постоянно «следовать» за ним. Письма, что я пишу моим детям, можно сравнить с ракетами, которые я запускаю им вслед. Нынешние дети развиваются быстро, запускайте им вслед побольше подобных ракет…»
Перед его глазами стояло самоуверенное лицо матери, с обаятельной улыбкой толковавшей об очевидных вещах. Кёхэй же, сидя у нее под боком, должен был в нужных местах, так сказать, бить в литавры.
Как страшна сила средств массовой информации — его мать превращалась в мессию, вещающего о конфликте поколений!
Однако он-то зачем там выступал? Из-за матери. Она всегда стремилась обставить все, как полагается. Еще не став любимицей журналистов, Кёко Ясуги, молодая и красивая, уже играла некую хорошо выученную роль — никогда не была она сама собой.
Хотя Кёхэй всегда жил под одной крышей с матерью, у него не сохранилось о ней никаких младенческих воспоминаний. Старая няня поила его молоком, меняла пеленки, потом водила в детский сад и забирала домой, давала ему с собой еду, когда он уезжал на пикник. Мать выступала в своем родительском качестве лишь в официальной обстановке, при большом стечении народу, например на родительских собраниях. В такие дни она бывала особенно красивой и подтянутой.
И все же в детстве он чувствовал уважение к ней и даже гордился своей матерью, которая в отличие от других нарядно одевалась даже дома.
Повзрослев, он понял ее истинную суть и почувствовал яростное раздражение: она была красивым, суетным и пустым созданием.
Впервые он почувствовал это, еще будучи в первом классе начальной школы. Он собирался со школьниками на экскурсию в горы, а мать в тот день отправлялась вместе с другими богатыми дамами-благотворительницами на праздник в доме для престарелых.
Старая няня, как назло, заболела и отпросилась на весь день.
Мать и не подумала приготовить Кёхэю еды в дорогу, а когда ему пора было идти, она на минуту оторвалась от зеркала, перед которым полдня примеряла новые туалеты, и протянула сыну купюру в тысячу иен:
— Сегодня мама идет навестить очень милых старичков. Ты уж сам о себе позаботься. Подойдет время обедать, купишь себе чего-нибудь.
Бумажка в тысячу иен — вот и вся материнская забота! Чтобы другие детн не заметили, что его рюкзак пуст, он запихал в него плюшевого медвежонка, полученного в подарок от детского сада.
Целью экскурсии было далекое горное озеро. Тысяча иен по тем временам составляла приличную сумму, но что купишь в горах? Другие дети весело болтали с родителями, которые тоже поехали на экскурсию, и, проголодавшись, разворачивали свертки с завтраками. У Кёхэя ие было с собой даже фляжки с водой, и еще прежде, чем мальчик проголодался, он почувствовал, что у него пересохло в горле. Чужие родители, пожалев его, угостили рисовым колобком и чаем. Он же стыдился открыть свой рюкзак и съел подаренный колобок, одиноко устроившись на скале подальше от людей. Он яростно впивался зубами в рисовый кругляш, а по щекам катились слезы.
Кёхэю навсегда врезалась в память эта экскурсия с медвежонком в рюкзаке. Мать-то, наверно, забыла — ведь это было так давно. Да нет, забыла — не то слово, она и не подозревала, что он тогда сунул в рюкзак своего медведя, и была уверена, что выполнила с лихвой материнский долг, выдав мальчишке тысячу иен.
Что же касается отца Кёхэя, то его словно и не существовало. Он вечно был занят, а с тех пор, как окунулся в политику, они и вовсе не встречались, хотя жили в одном доме… В каком-то смысле Кёхэй чувствовал себя почти сиротой, а у сироты, конечно же, не может быть никакого отчуждения от родителей…
Да, он чувствовал себя сиротой, но в то же время участвовал вместе с матерью в радио- и телепередаче «Разговор с сыном», одним махом сделавшей Кёко Ясуги кумиром матерей всей страны. Какой абсурд! И он, «образцовый отпрыск», тоже стал знаменитостью.
Мать и сын были соучастниками преступления. Только мать не испытывала чувства вины. А ее сообщник заделался заправским хиппи, полюбил наркотики и «свободный секс». Если бы об этом узнали миллионы радиослу-шателей и телезрителей, репутация Кёко Ясуги мгновенно бы рухнула, а это наверняка бы повлияло и на политическую карьеру отца. Кёхэй держал в руках козырь, бьющий наповал. Ему были попросту смешны его родители, не подозревающие, что сами дали сыну оружие, способное их уничтожить. Пользуясь их неведением, он отчаянно и бесстыдно прожигал жизнь. Может быть, этим он мстил родителям, сделавшим его лицемером.
Он вышел из туалета и вернулся в спальню, но там все по-прежнему спали. Тогда он пошел на кухню, сел на стул в углу и закурил. Вдруг сзади раздался голос:
— Дай и мне сигарету.
Он обернулся. На пороге спальни стояла девушка, та самая, на которую он наступил, пробираясь в туалет.
— Ты что, проснулась?
Кёхэй протянул ей пачку «Севен старз», и она ловко вытащила сигарету.
Вот, прикури.
Спасибо.
Девушка прикурила от зажженной Кёхэем спички и жадно затянулась.
— Обычно после «лекарства» табак кажется горьким, а сегодня почему-то вкусно.
Она была уже одета. Свободная блузка и миди-юбка скрывали очертания ее тела. Одежда подчеркивала в девушке прежде всего ее молодость. Ей еще не было и двадцати. Наверно, студентка.
Где мы с тобой познакомились? — спросил Кёхэй, мучительно напрягая память.
В баре «Джорджи». Мы потанцевали, а потом пошло-поехало, и ты привел меня сюда.
Словно ребенок, с удивлением разглядывающий новую игрушку, она на мгновение высунула кончик языка, и лицо у нее сделалось совсем детским. Трудно было поверить, что несколько часов назад эта девушка бесстыдно плясала голой под пенной струей огнетушителя.
Ах, вот оно что, бар «Джорджи»… Значит, там ты и пасешься?
Фу… Разве обо мне можно такое подумать?
Она рассмеялась, и на щеках у нее появились необыкновенно трогательные ямочки. Улыбка ее была открытой и искренней. Посмотрев девушке в глаза, Кёхэй почувст-
вовал, как у него закружилась голова. «Неужто ночью она была моей?» — подумал он.
Может, да. а может, и нет… Он обнимал всех подряд, и за ночь его партнерши менялись несколько раз.
— Меня зовут Кёхэй Коори. А тебя?
Наверно, она назвала свое имя, когда они познакомились в баре, но воспоминания об этом стерлись.
Зайдя в бар «Джорджи», он наглотался химинала. Таблетки горькие, но, если хорошенько разжевать, действуют как надо. В последнее время «лекарство» доставать все труднее. В аптеках химинал несовершеннолетним не продают.
В поисках «лекарства» порой проходят целые дни. Некоторые ездят за ним по всей стране, заменяют его глазными каплями, болеутоляющим, некоторые пьют даже тонизирующее средство для волос.
Химинал стал для Кёхэя и его друзей редкостью. Вчера впервые после долгого перерыва им повезло.
Как видно, он познакомился с этой девушкой уже «под кайфом». Кажется, они с ней танцевали. Если она пасется в баре «Джорджи», то, может быть, она из той братии, которая перебралась сюда из центра.
В последнее время «дикие» и хиппи переместились из Синдзюку в Накано, Огикубо, Дзиёдзи, Дзигогаока и другие окраинные районы Токио. Конечно, в большинстве юноши и девушки не были хиппи по убеждению, а лишь, так сказать, играли. Среди «диких» встречались молодые люди, не сумевшие поступить в университеты и колледжи или исключенные оттуда, сбежавшие из дома, выдававшие себя за дизайнеров, натурщиц, журналистов, взбалмошные студентки, непризнанные художники-авангардисты, неудавшиеся кинооператоры, несостоявшиеся композиторы, бывшие «юные дарования» и другие, им подобные.
Все они были просто позерами и бездельниками, играющими в хиппи и битников. Вскоре их излюбленные места сборищ — Синдзюку и Гэндзюку — стали знаменитыми на весь Токио, и туда повалили толпы. «Диким», считавшим себя аборигенами, это пришлось не по вкусу, и они начали перебираться на окраины. Росшая, как снежный ком, «община» тунеядцев делала вид, что протестует против общественной морали, против существующей социальной структуры, против обезличивания человека. «Что принадлежит нам, молодежи?» — гневно восклицали они, палец о палец не ударяя, чтооы действительно что-то изменить, и оглушая себя наркотиками, джазом и бешеной ездой на мотоциклах. «О завтрашнем дне заботиться нечего! Прожить бы сегодня!» До недавнего времени в их среде попадались и «настоящие», которые, протестуя против всех социальных установлений, в конце концов понимали, что нет шансов победить, когда противник — целое общество, и покидали город, селились на уединенных островах или в горах. Большинство же гривастых молодых людей боролись против общества, вполне мирясь с тем, что в этом самом обществе их обеспеченные родители занимают прекрасное положение. Такие хиппи громогласно отказывались жить с родственниками, но в трудную минуту всегда возвращались под отчий кров. А некоторые и жили с родителями, а на сборища приходили время от времени. Переодевшись в «общем доме» и моментально превратившись в хиппи, они жаловались на одиночество и затерянность в большом городе, делали вид, что они чужие в своей стране. Но если б они и в самом деле были аутсайдерами, им не нужно было бы притворяться деятелями искусства или журналистами. В их позе явственно сквозило разоблачавшее их «антиобщественные настроения» восхищение людьми «свободных профессий» — людьми, которые на деле служили прежде всего интересам общества.
Наверно, и эта девица из той же стаи, подумал Кё-хэй.
Какая разница, как меня зовут? — С улыбкой она уклонилась от ответа.
Да не ломайся. Ты мне понравилась. Ну, скажи.
Мы скоро расстанемся и, наверно, никогда уж не встретимся.
А я хочу еще с тобой увидеться.
Смотри-ка, какой чувствительный оказался.
Я и есть чувствительный. Иначе не стал бы жить здесь один.
Повезло тебе, в таком доме — и один.
Да уж, повезло. Живу как сирота.
Ты сирота? И я тоже.
Кажется, в ней проснулось сочувствие к Кёхэю. Она теперь смотрела на него с интересом.
А у тебя нет родителей? — спросил Кёхэй.
Да все равно что нет.
И v меня тоже. С тех пор как я поехал на экскурсию с медведем, я лишил их родительских прав.
Но разве ребенок может лишить родителей их прав? И что это еще за медведь такой?
Кёхэй рассказал ей про экскурсию к горному озеру.
Вот оно что. Да. Тебя тоже жалко…
А у тебя что за история?
Самая обычная. Моя мать — она на содержании, а отец… ну, он просто скотина, помыкает матерью, как хочет. Я убежала из дома.
Как же все-таки тебя зовут?
Митико Асаэда.
Ну, хорошо. А почему ты сбежала только сейчас? Ведь ты и раньше знала все о своих родителях?
Я забеременела. Не хотелось слушать, как начнут стыдить: «В твоем возрасте, в твоем возрасте…»
Митико хотела было плюнуть, но вовремя вспомнила, что она в чужом доме.
Значит, тебе некуда было податься, и ты вчера пошла с нами… А что дальше собираешься делать?
Еще не знаю. У меня есть немного денег, на первое время хватит.
А когда деньги кончатся?
Я так далеко вперед не загадываю.
Хочешь пожить у меня? — решительно предложил Кёхон.
А можно?
Буду очень рад.
Для меня это просто спасение.
Тогда решено.
Кёхэй протянул руку. Митико невольно ухватилась за нее. Так они без обиняков заключили «договор о сожительстве».
Из соседней комнаты послышался шум. Выспавшиеся гости наконец начали подыматься.
Кен Шефтен, инспектор двадцать пятого участка шестого управления нью-йоркской полиции, не спеша шел по восточному Гарлему с равнодушным видом. Равнодушие его было напускным. Изучивший этот квартал вдоль и поперек, Кен прекрасно понимал: здесь надо спиной чувствовать, что творится позади. Предписание гласило, что патрульный обход производится вдвоем, но Кен, прекрасно знавший о враждебном отношении гарлемцев к полиции, всегда ходил один, и в участке не возражали. Большую часть населения восточного Гарлема составляли пуэрториканцы, и уровень жизни здесь был еще ниже, чем в негритянской части.
У старого, готового развалиться дома собрались молчаливой праздной толпой подростки и дети. В грязи на панели валяются пьяные и наркоманы, а вокруг носятся малыши. Местные жители провожают Кена враждебными, настороженными взглядами. Он здесь чужой, а от чужих нечего ждать хорошего. Кен уверен, что кое-кто из этих неприязненно поглядывающих на него людей прячет за пазухой оружие. Гарлем — «резервная армия» преступников Нью-Йорка: почти все совершеннолетние здесь имеют уголовное прошлое.
«Мафиози Чикаго» — солидная организация, работающая по-крупному, в Нью-Йорке же по большей части действуют молодчики-одиночки, жертвами которых часто становятся случайные прохожие.
Здесь никогда не знаешь, что тебя ждет в следующую минуту. Напасть могут беспричинно и внезапно. Даже соседи не доверяют друг другу. При встрече два обитателя трущоб не обнаруживают ни тепла, ни радости — иссохшие души, порожденные громадным центром механической цивилизации под названием Нью-Йорк. Каждый держится особняком.
Шефтен ненавидел Гарлем. Тем не менее он взвивался от ярости, когда при нем поносили этот район. Тому, кто не жил здесь, не понять безысходного отчаяния гарлемцев. В клетушке, снимаемой за 50 долларов в месяц, можно только спать, днем там и повернуться негде. В Гарлеме дети не ходят в школу и целыми днями слоняются по узким улочкам. Больше деться некуда. Чтобы вырваться отсюда, люди становятся преступниками или идут на войну.
Кен Шефтен некогда сам жил в восточном Гарлеме. Выгнанный из дома, он с трудом нашел себе здесь каморку, куда едва проникал тусклый дневной свет. В Гарлеме уличные приятели научили его воровать. Мчась на роликовых коньках, он будто случайно сшибал лоток улич-
ного торговца, и, пока разъяренный хозяин пытался его догнать, приятели Кена набивали карманы рассыпавшимся товаром. Иногда жертвой хулиганья становились случайно забредшие в Гарлем туристы. Подростки делали вид, что фотографируют туриста — в аппарате, конечно же, не было пленки, — и просили заплатить за будущий снимок. Простак доставал бумажник, который мальчишки тотчас вырывали у него из рук, а сами смывались. Случалось, что Кен лазал и по чужим квартирам.
Проходя сейчас по Гарлему, Кен словно воочию увидел омерзительные картины собственного прошлого. Однако именно здесь были его корни. И когда об этом районе с неприязнью говорили те, кто на себе не познал его ужас, все в Кене восставало.
Кен искал многоквартирный дом на 123-й улице и наконец нашел его. За входом зиял темный лестничный проем. Стена была разукрашена надписями — главным образом непристойными, — сделанными красками, фломастерами, лаком из пульверизатора. Антивоенные лозунги и критические замечания в адрес правительства производили впечатление инородных вкраплений. У подъезда на Кена уставился пустыми глазами курчавый юнец. Рядом с ним стояло несколько малышей со вспученными от постоянного недоедания животами.
Кажется, здесь жил Джонни Хэйворд? — обратился Кен к парню.
Не знаю я, — лениво ответил тот, выплюнув изо рта жвачку.
Ах, не знаешь? А сам ты где живешь? — В голосе Кена зазвучали стальные нотки.
Какая разница, где я живу?
— Я тебя еще раз спрашиваю: где ты живешь? Такого хоть поколоти — из него только пыль пойдет.
Раз полицейский ищет дом, значит, жди неприятностей — здешние парни терпеть не могут, когда полици
Да понял я, чего орешь! Я сюда недавно переехал. Никого еще не знаю. Спроси Марио.
Марио?
Восьмая квартира на первом этаже. Марио — здешнее начальство.
Кен вошел в дом и оказался в потемках. Из какой-то квартиры несся звук включенного телевизора.
Глаза постепенно привыкали к темноте. В подъезде чем-то воняло. С потолка свисал покореженный фонарь без лампочки. Казалось, достаточно топнуть, и он тут же свалится. Кен прошел вперед.
На дверях ни табличек, ни номеров. Коридор завален вынесенным из комнат хламом. Одна дверь приоткрыта, и оттуда из включенного на предельную громкость телевизора ревет джаз.
Кен крикнул в приоткрытую дверь:
— Скажите, пожалуйста, где живет Марио.
За дверью послышалось движение, однако никто не вышел. Кен снова прокричал свою просьбу. На пороге появилась полная женщина средних лет и метнула в Кена подозрительный взгляд.
Что еще надо? Ну, я Марио, а ты кто такой?
Вы Марио? Я, собственно, хотел вас кое о чем спросить…
Кен не ожидал, что имя Марио может носить женщина, и несколько растерялся. Увидев в руках Кена полицейский блокнот, Марио насторожилась.
Да ты из полиции! Чего им гам от меня надо?
Разрешите мне войти.
И Кен, оттеснив плечом Марио, загораживавшую ему дорогу, вошел в комнату. Там стояли кровать, обеденный стол со стульями, холодильник и телевизор.
Чего хотел спросить-то? — Марионе скрывала, что сердита на Кена за бесцеремонное вторжение.
Сначала сделайте-ка что-нибудь с телевизором, а то он так орет, что я вас не слышу.
Все неприятности как раз и происходят в тишине, — заметила Марио, выключая телевизор, и смерила Кена полным враждебности взглядом, словно говоря: «Да что
тебе, в конце концов, от меня нужно?»
Насколько мне известно, здесь жил Джонни Хэйворд…
Да, жил. Он сейчас в отъезде.
Он умер в Японии. У него есть семья?
Джонни умер в Японии?! Это правда? — Марио, кажется, испугалась не на шутку.
Правда. И надо забрать оттуда его останки.
У него был отец, но три месяца назад он погиб — попал под машину. Да если б он и остался в живых, толку бы
А никаких других родственников у него нет?
Кажется, нет. Впрочем, я точно не знаю…
Вы в этом доме собираете квартплату?
Ну да. Здесь никто не платит вовремя. Обойти всех — целое дело. Нипочем бы не согласилась, если б меня за это не освободили от платы за жилье.
А чем занимались Джонни и его отец?
Джонни работал где-то водителем грузовика, а старик был просто пьяницей, жил на шее у сына и пропивал его заработки. Идет, бывало, по улице и все стихи какие-то бормочет — видно, из образованных был. Да я с ними, в общем-то, и не зналась.
Но вы же здесь вроде хозяйки?
Мое дело — квартплату собирать.
А давно они тут поселились?
Тут все давно живут, потому что плата низкая. Думаю, лет пятнадцать, как въехали.
А раньше где они жили?
Да я почем знаю? И вообще эти двое не умели к людям относиться по-человечески, ни с кем из соседей не дружили.
Джонни говорил что-нибудь о том, зачем едет в Японию?
Да говорил чего-то, но я не больно-то поняла.
Ну а все же, что именно он говорил?
— Что едет в Японию поглядеть на «кисми».
— Что еще за «кисми»?
— А мне откуда знать? Может, имя или название. В Японии много странных имен.
И больше ничего не сказал?
Ничего. Он был не очень-то любезный, даже не пообещал сувенир привезти. А теперь умер — так уж точно сувенира не получишь. От чего же он все-таки умер?
Его убили.
Убили?! — Марио от удивления забыла закрыть рот.
Мне поручили ответить на запрос японской полиции. Покажите мне квартиру Хэйворда.
— Неужто убили? В Токио? Говорят, страшный город! В Марио внезапно пробудилось живейшее любопытство, и она охотно проводила Кена в жилище Хэйворда.
В окне темной и тесной клетушки виднелась лишь глухая стена соседнего дома. Телевизор, холодильник, кровать, шкаф, два стула, у изголовья кровати столик и полка с несколькими книгами. Открыв холодильник, Кен увидел, что там совершенно пусто. Электричество было отключено. Комната чисто прибрана. Видимо, перед отъездом хозяин навел здесь порядок.
Еще раз взглянув на пустой холодильник, Кен подумал, что Хэйворд отправлялся в путешествие, не собираясь возвращаться назад.
Он вносил квартплату вовремя?
Это уж что да, то да. На него ни разу не пришлось нажимать.
За какой срок он заплатил в последний раз?
По текущий месяц.
Стало быть, еще полмесяца квартира числится за ним. Без разрешения полиции никому сюда не входить!
А когда месяц кончится?
Ничего не предпринимать, пока не получите указаний.
А платить за простой кто будет — полиция, что ли?
Чего заранее беспокоиться? Желающий поселиться в такой помойке не скоро найдется.
Ах ты, бессовестный! Это какая такая помойка?!
Кен вышел на улицу. Формально можно было ограничиться сегодняшним визитом и сообщить в Японию, что ничего узнать не удалось. Кен выполнял это задание по приказу начальства, и занимался он делом Хэйворда без особой охоты.
Где-то за пределами США убит американец-негр. Ну и что? Нью-Йорк и так перенаселен. Кена послали навести справки о Хэйворде главным образом для того, чтобы исполнить «долг вежливости» по отношению к японской полиции. Японцы так горячо взялись за розыски, что американцам, соотечественникам убитого, конечно, неудобно было сказать: «Да плюньте вы, не суетитесь!»
«Вот если б его труп всплыл в Гудзоне или в Ист-Ри-вер, все бы давно объяснили очередным несчастным случаем», — пришла в голову Кену крамольная мысль.
Но закрыть дело Хэйворда пока не удавалось. Стали проверять, что известно о Хэйворде в государственных учреждениях. Обратились в центральное нотариальное бюро, где регистрировались рождения, смерти, браки и разводы жителей Нью-Йорка. Там сообщили, что Хэйворд родился в октябре 1950 года, в Нью-Йорке, на 139-п улице.
Его отец, Уилл Хэйворд, воевал на Тихом океане, в 1949 году был демобилизован и в декабре того же года женился па Терезе Норвуд. На следующий год родился Джонни. В октябре 1958 года Тереза умерла. Никаких других сведений о родственниках Джонни Хэйворда и о нем самом не было.
Нью-йоркская полиция послала в Японию соответствующее сообщение, считая, что тем самым ее долг выполнен до конца, — пусть теперь японская полиция разбирается там у себя.
И Кен Шефтен, и его шеф вскоре забыли о Хэйворде, но через некоторое время из Японии пришел через Интерпол повторный запрос: «Нет никаких нитей, ведущих к убийце. Просим произвести дознание по месту жительства и сообщить письменно или по телефону предположения и факты, связанные с личностью преступника».
До чего же надоели эти японцы! — жаловался Кен приятелям.
Видно, их задело, что у них там убит американец, а они не могут ничего раскопать.
Очень сожалею, но тебе придется еще раз наведаться в дом, где жил Хэйворд. — извиняющимся тоном сказал Кену шеф. 123-я улица была в ведении Кепа.
Вот вы говорите — поискать, нет ли чего интересного. А там ничего не осталось. Кровать-развалюха, стул и пустой холодильник. Да тут при всем желании ни чего не найти.
Пошарь в этом хламе еще разок. Поспрашивай соседей, не заходил ли к Хэйворду кто-нибудь перед его отъездом в Японию, разузнай про его работу, привычки, не был ли он связан с какой-нибудь шайкой…
По существу, все это надо было узнать, еще, когда из Японии пришел первый запрос. Но американские полицейские решили, что раз убийство произошло в Японии, то этим надлежит заниматься японцам, и отнеслись к расследованию с прохладцей. У них хватало дел и без этого.
Кен спова потащился на 123-ю улицу. Однако ничего нового не узнал. Никто к Хэйворду не приходил, Джонни ни с какими подозрительными личностями не встречался.
Сожалея о потраченном впустую времени, он докладывал шефу о своей неудаче, как вдруг вспомнил одну вроде бы незначительную деталь. Когда он в первый раз осматривал жилище Хэйворда, Марио сказала, что перед отъездом Джонни говорил, что едет в Японию поглядеть «кисми», а на вопрос Кена, что это еще за «кисми», она ответила: «Может, японское имя или название». Кен тут же рассказал об этом шефу.
О загадке «кисми» было немедленно сообщено японской полиции.
«Кисми»? Хойворд поехал в Японию увидеть «кисми»? Что это: имя или название местности? Японским следователям было над чем поломать голову.
Может быть, фамилия Кисуми, написанная разными иероглифами? Но это довольно редкая фамилия… Что же касается географических названий, ни одно не было так уж похоже на «кисми». Фонетически к нему близки были шесть: Кимиси в префектуре Ямагути, Кисуки в Симанэ, Кисуки в Аити, Кидзури недалеко от Осаки, Кудзуми около Киото и Кудзуми в Тиба. Может быть, среди названий мелких деревень и поселков, не вошедших в японский географический справочник, и было какое-нибудь весьма напоминающее «кисми», но разыскать его — дело и вовсе невозможное. Кроме того, Хойворд, скорее всего, имел в виду нечто вполне известное, может быть, какую-нибудь достопримечательность.
Без особой надежды на успех следовательская группа разослала в полицейские участки вышеназванных шести пунктов циркуляры с просьбой отыскать людей, так или иначе связанных с американцем Джонни Хэйвор-дом.
Разумеется, из всех шести пунктов пришел один и тот же ответ: «Ни лиц, ни фактов, связанных с делом, не обнаружено». Это можно было предвидеть. Натяжкой было само предположение, что «кисми» — географическое название.
Постепенно на первое место выдвинулась гипотеза о том, что «кисми» — имя собственное. Однако, насколько было известно, ни с кем по имени Кисми Хэйворд в Японии не встречался.
Кто-то высказал предположение, что это название фирмы или ресторана, а может быть, бара или чайного домика. Слово «кисми» напоминало название знаменитой фирмы косметики. Но покойный не имел к этой фирме никакого отношения, а ресторанов, баров и чайных домиков с таким названием не было ни в Токио, ни в Осаке, ни в Кобэ, ни в Киото и вообще ни в одном из крупных японских городов. Единственная нить, найденная с помощью Нью-Йорка, вела в никуда.
Такэо Оямада в последнее время начал подозревать свою жену Фумиэ в неверности. Он интуитивно чувствовал, что в ее жизни появился другой мужчина. Никаких доказательств у Оямады не было, но его не покидала смутная тревога.
Случалось, когда он говорил с женой, ее ответы чуть запаздывали, словно она была мыслями где-то далеко от него. Когда Оямада окликал ее, она тут же спохватывалась и искусно делала вид, что внимательно его слушает, но Оямада был уверен, что она притворяется. В подобных ситуациях Фумиэ оставалась совершенно спокойной, хотя было бы естественнее, если бы она смущалась. Когда женщину решительно не в чем упрекнуть и она держится вполне уверенно перед мужем, это подозрительно. Это означает, что ей есть что скрывать.
Оямада любил жену. С ней нигде не стыдно показаться, считал он. И в самом деле, когда они шли вместе по улице, мужчины оборачивались и в их глазах светилась откровенная зависть. Такая жена, думал Оямада, даже слишком хороша для него, и он не находил себе места: ему казалось, что все на свете мужчины домогаются Фумиэ. Стоит хоть на минуту ослабить контроль, чудилось ему, и изголодавшиеся самцы немедленно уведут ее от него.
Пару лет назад здоровье Оямады пошатнулось. Врачи сказали, что у него поражены верхушки легких, и предписали двухлетний курс лечения. Он работал в небольшой компании, не страховавшей своих служащих, и через полгода его скромные сбережения кончились.
Чтобы кормить мужа и платить за его лечение, Фумиэ пошла работать. Работу, которая не отнимала бы слишком много времени и при этом хорошо оплачивалась, можно было найти только в ночных увеселительных заведениях.
Фумиэ обратилась по газетному объявлению в скромный бар на Гиндзе[24] и тут же получила место хостессы[25] . Хозяйка бара с одного взгляда оценила достоинства Фумиэ и предложила ей на редкость выгодные условия.
Услышав о баре, Оямада нахмурился, но Фумиэ было обещано в несколько раз больше, чем зарабатывал он, и ему пришлось смириться. Чтобы скорее поправиться, он должен был принимать дорогие лекарства, хорошо питаться. Нужны были деньги. Да и в конце концоз, жена ведь пошла на эту работу именно ради него.
— Теперь быть хостессой — совсем не то что прежде, ничего нехорошего в этом нет. Многие, кому надо быстро заработать, с удовольствием устраиваются в бары: и
девушки-служащие, и студентки, да и замужних тоже много. А я ни на кого, кроме тебя, и смотреть не хочу, так что не тревожься, где бы я ни работала, а лучше поскорей поправляйся, — успокаивала мужа Фумиэ.
Оямада полгода пробыл в санатории, потом выписался. Молодость и крепкий организм сделали свое дело, болезнь отступила, и ему разрешили лечиться дома. По работать он еще не мог. Приходилось жить за счет Фумиэ.
— Ну что тут такого, я же твоя жена! — сердилась Фумиэ, видя, как переживает Оямада. — Когда муж болен, жена должна о нем заботиться, как же иначе?
Не прошло и полугода, как Фумиэ неузнаваемо изменилась. Она была хороша собой от природы, но теперь ее красота словно расцвела.
Оямаде было неприятно, что жена, которая прежде всецело принадлежала ему одному, превратилась теперь как бы в достояние публики. Пусть раньше в Фумиэ не было утонченности, но именно такой она ему и нравилась. Одно дело — своя, домашняя кухня, совсем другое — изысканный ресторан. Конечно, теперь Фумиэ — лакомство для гурманов, но ему-то хотелось наслаждаться тем, что не дано попробовать никому другому, а лакомство каждый может просто купить.
Когда он сказал об этом Фумиэ, она рассмеялась:
— Ну что ты! Я только твоя. Если во мне и появилось что-то новое — это лишь маска для клиентов. Я твоя, и больше ничья.
Однако даже такая, только его, и больше ничья, она теперь вела себя чуть-чуть иначе, будто работая на публику. За каких-пибудь полгода сад, который он возделывал с такой любовью, перешел в руки других садовников, более искусных, более уверенных.
Возможно, для работы на Гиндзе это необходимо. Фумиэ была ведь уже не просто женой Оямады, а «женщиной с Гиндзы», всеобщим достоянием. По именно ото и спасло Оямаде жизнь. Тем, что он поправляется, тем, что они живут не впроголодь, он был обязан жене.
Как ни горько ему, он все вытерпит. Его жена и «женщина с Гиндзы» существовали как бы параллельно. Это был необходимый компромисс, без которого не выбраться из беды.
По влияние Гиндзы проникло и на территорию, которую Оямада считал своей. Агрессия была безжалостной и несомненной. Его скромный сад, его, и больше ничей, постепенно присваивали чужие.
Стиснув зубы, он перенес и это. Пока он не выздоровел, он будет терпеть. А когда понравится, немедленно изгонит захватчика и вернет себе свой сад. И станет выращивать в нем прекрасные, неповторимые цветы, недоступные постороннему глазу.
Оямада чувствовал, что та Фумпэ, к которой он привык, отдаляется и обретает новую индивидуальность. Она постепенно переставала быть его женой и становилась женщиной другого мужчины.
Эти приводившие Оямаду в ужас мысли были не просто фантазиями. Безошибочным чутьем мужа он слышал звуки шагов того, другого мужчины даже в их супружеской спальне.
Он говорил Фумиэ о своих подозрениях. Вначале она лишь смеялась в ответ, потом стала с грустным видом укорять его за то, что он ей не верит.
Звук чужих шагов медленно, но верно усиливался. Жена теперь чуть по-другому красилась, иначе одевалась. Раньше она любила японские духи, говорила, что ей идет их слабый, едва ощутимый запах. Теперь же она пользовалась импортными духами, терпкими, громко заявляющими о себе.
У нее появлялось все больше незнакомых Оямаде вещей: русское янтарное ожерелье, американский браслет «слезы индейца»… Когда Оямада спрашивал, откуда они, она говорила, что это подарки клиентов, но вряд ли обыкновенные посетители бара стали бы делать такие дорогие подарки.
— На Гиндзе клиенты совсем другие, — говорила она, но Оямада подозревал, что и янтарное ожерелье, и американский браслет подарены одним и тем же человеком. Слишком уж хорошо они сочетались между собой по форме и расцветке.
Однако и это не было неопровержимой уликой, а всего лишь поводом для подозрений.
Каковы бы ни были подозрения, без доказательств он сделать ничего не сможет. Сейчас он беспомощный иждивенец собственной жены. Но даже иждивенец может вернуть себе жену, если она украдена. На твою территорию вторглись — нужно сражаться, нужно дать отпор.
Но когда Оямада, собрав подорванные болезнью силы, начал сражение, жена неожиданно пропала без вести.
В ту ночь она не пришла домой. Оямада воспринял это как вызов. Противник накопил достаточно сил и объявил войну. Маска была сброшена, открылось лицо, и лицо это было враждебным.
Ожидая возвращения жены, Оямада не спал вето ночь и встретил утро совершенно уничтоженным. Крах его семейной жизни был безжалостно очевиден.
А его соперник сейчас, несомненно, торжествовал победу. Нетрудно было представить, как он ласкает наконец-то уведенную от мужа чужую жену, полную неги после ночи любви и сладкого сна. и упивается сознанием своего триумфа.
Оямада был в отчаянии. Его мучили стыд и горе. Но он не хотел сдаваться, надеясь, что Фумиэ еще удастся вернуть. Могло ведь случиться — хотя это было бы слишком хорошо, — что она не ночевала дома по какой-то другой причине: например, допоздна работала, устала и
решила переночевать у кого-нибудь из подруг, а чтобы не стать предметом насмешек, не решилась позвонить домой.
Если так, то она скоро вернется. Он чересчур поспешил, подумав о ней плохо. В конце концов, быть замужем, да еще и содержать мужа — не лучший вариант для женщины, работающей хостессой. Она, конечно, не скрывает, что замужем, но в баре старается, если ее не спрашивают, молчать об этом.
Он ждал до полудня, но Фумиэ не пришла. Больше ждать Оямада был не в силах. Он набрал номер хозяйки бара.
Хозяйка еще спала, и звонок Оямады разбудил ее. Она сообщила, что вчера его жена ушла в обычное время после закрытия. Теперь Оямада твердо убедился, что Фумиэ предала его.
Наоми-тян [26] ушла как всегда. Может, чуть позже, но не намного, — сонным голосом сказала хозяйка. В баре Фумиэ работала под именем Наоми.
Она одна ушла или, может, с приятельницей или с клиентом?
Ну, это я не заметила. Вообще-то клиенты иногда приглашают девушек с собой.
Но ведь не на всю же ночь?
Да разве что если в отель или еще куда… — Хозяйка осеклась, сообразив, что разговаривает с мужем одной из своих хостесс. По-видимому, она только теперь окончательно проснулась.
А что, Наоми-тян… то есть ваша супруга, она что, домой не пришла? — спросила хозяйка уже совсем другим тоном.
Пока нет. Она вам не говорила, она никуда не собиралась заходить по дороге? — Конечно, если Фумиэ и сообщила бы кому-то об этом, то прежде всего ему, но Оямада готов был ухватиться даже за эту соломинку.
Да нет, я ничего такого не слышала, — сочувственно ответила хозяйка. — Подождите, она, наверно, еще придет. Может, она сразу оттуда, куда пошла, поедет на работу.
Вы так думаете?
Она могла переночевать у подруги. Вы ведь далеко живете.
Они жили на окраине города К., на границе префектур Токио и Сайтама. Дорога до центра Токио занимала не меньше часа. Ездить на работу Фумиэ было неудобно, но ради здоровья Оямады они никуда не переезжали.
Да, но раньше она всегда ночевала дома.
Ну что вы так беспокоитесь. Подождите еще немного. Уверяю вас, она выйдет на работу как ни в чем не бывало. Я сразу же вам позвоню. Я ведь ей строго-настрого велела, чтобы она зря мужа не тревожила, так что вы уж ее особенно не ругайте.
Судя по всему, хозяйка боялась, что Оямада рассердится и запретит жене работать: тогда бар лишился бы одной из лучших
Однако на работу Фумиэ не вышла. И не позвонила.
С той ночи она как в воду канула. Никто ничего о ней не знал. Автомобильная катастрофа, похищение? Но если бы это был несчастный случай, позвонили бы из полиции или больницы, а если бы ее похитили, преступник обязательно вступил бы с Оямадой в переговоры.
Но никто не звонил и ничего не сообщал.
Оямада просмотрел вещи жены, рассчитывая найти что-нибудь наводящее на след соблазнителя, но не обнаружил ничего подозрительного. Более того, Фумиэ оставила дома все украшения и драгоценности, в том числе и янтарное ожерелье и «слезы индейца». Любимые платья тоже все до единого висели в шкафу. Все было на месте, кроме одежды, в которой она в тот день ушла на работу.
Это не поддавалось объяснению. Если бы Фумиэ бежала с мужчиной, то она наверняка забрала бы с собой и платья и украшения.
«Может быть, случилось что-то непредвиденное и ей пришлось бежать немедленно?»
Через день к Оямаде пришла хозяйка бара. Исчезновение Фумиэ больно задевало ее деловые интересы.
Она не была особенно дружна с кем-нибудь из клиентов? — поинтересовался Оямада.
Наоми-тян у нас очень любили, многие ей покровительствовали, но она никого особенно не выделяла.
Должно быть, много повидавшая за годы работы на Гиндзе, хозяйка кокетливо, но зорко осматривала дом, словно хотела убедиться, что Оямада не прячет жену.
А не могла она пойти к кому-нибудь из девушек?
Это клиенты ее любили, а с девушками она не дружила. Замужние хостессы всегда так.
Разговаривая с хозяйкой бара, Оямада сделал для себя еще одно открытие. Примерно дважды в неделю Фу-миэ возвращалась домой на два-три часа позже обычного — часу в четвертом ночи. Она говорила, что задерживается на работе, и Оямада верил ей. Фирма дает машину, объясняла она, и он не волновался.
— Наша работа зависит от клиента: пока клиент не уйдет, нам тоже уходить нельзя, ты уж не сердись, — говорила она извиняющимся тоном, и Оямаде нечего было возразить.
Конечно, ото не избавляло его от подозрений, но не мог же он, мужчина на иждивении у собственной жены, ради усмирения ревности пойти к ней на работу и проверить, правду ли она говорит.
А теперь в разговоре с хозяйкой выяснилось, что бар всегда закрывается в одно и то же время — в двенадцать ночи.
— Мы бы не прочь работать и подольше, но полиция не разрешает. А Наоми-тян всегда уходила сразу после закрытия, — сказала хозяйка.
От Гиндзы до дома около часа езды на автобусе. На машине еще быстрее. Значит, дважды в цеделю жена где-то задерживалась на два-три часа. Где и с кем она проводила это время?
Оямада начал разыскивать жену. Впрочем, даже отыщи он ее, не было никакой гарантии, что она к нему вернется, но он не собирался опускать руки. В глубине души Оямада все еще верил жене.
Прежде всего он решил найти ее любовника. Она у него. Она думает, что муж ее не разыщет, но где-нибудь наверняка обнаружатся следы.
«Возможно, в те дни, когда она возвращалась поздно, он провожал ее… Машина!» Оямаде показалось, что од на верном пути. Раньше он верил Фумиэ, что машину дает фирма. Но ясно, что если она уходила с работы в ооычное время, а домой возвращалась поздно, то и машину ей приходилось искать самой. Чтобы он не волновался и не выходил ее встречать, она заверяла его, что приедет на машине и беспокоиться не нужно. И добавляла, что вставать среди ночи и выходить на улицу вредно для его здоровья, которое только-только начало улучшаться.
Теперь-то Оямада понял, что на самом деле ее просто провожал мужчина и ей никак нельзя было попадаться вместе с ним на глаза мужу.
Если мужчина подвозил ее на собственном автомобиле, то, может, кто-то обратил на это внимание? Оямада немедленно начал расспросы.
Легко сказать — расспросы. Найдется ли кто-нибудь, кто на этой глухой окраине не спит в такой поздний час? Расспрашивать почти некого. Прежде всего нужно отыскать людей, которые бодрствуют в подобное время.
Но таких людей не было. Даже на станции, самом людном месте в округе, с отправлением последней электрички все закрывается. А дом Оямады расположен довольно далеко от станции, в глухом уголке леса. Даже если кто тут и появится, его можно не приметить.
Оямада стал бродить по ночам вокруг дома. Однажды его даже остановил полицейский патруль. Очень уж странно он выглядел со стороны: одиноко бредущий в ночи человек, напоминающий своей отрешенностью лунатика. Полицейские отвезли его домой и лишь тогда оставили в покое.
По дороге он расспросил полицейских: они могли заметить машину, на которой приезжала жена.
Полицейские не ожидали такого вопроса и слегка растерялись. Они тоже ничего не знали.
Новая идея пришла в голову Оямаде почти случайно. В баре оставались вещи жены, и он поехал за ними. На обратном пути, шагая по направлению к дому вместе с возвращавшимися с работы людьми, он увидел, что неподалеку от станции идут дорожные работы, затрудняющие движение транспорта в этот оживленный вечерний час. Поток автомобилей замедлял ход, между машинами лавировали сошедшие с тротуаров люди. Водители злились, то и дело рявкали клаксоны.
Шагавший впереди Оямады служащий бросил товарищу:
Что это они в такое-то время ремонт затеяли?
Да ведь все время где-нибудь ремонт.
Работали бы не в часы пик, а ночью. Вот у нас возле дома чинили водопровод, так работали в ночное время и никому не мешали.
Наверное, что-нибудь срочное.
Ну и что? А движение как же? Столкнутся или задавят кого-нибудь из-за этого ремонта — пускай тогда с тех и взыскивают, кто работы ведет.
Невольно подслушав такой разговор, Оямада вспомнил, что примерно месяц назад, ночью, ему вдруг захотелось пить, он открыл кран, но вода не шла.
«Значит, в это время чинили водопровод?» — осенило его. Случайно услышанный разговор навел его на неожиданную мысль: «Что, если ее видели водопроводчики?»
Наутро Оямада пошел в строительный отдел мэрии и узнал, что месяц назад в его квартале действительно ремонтировали водопровод.
Он стал разыскивать рабочих, которые этим занимались. В мэрии ему сказали, что работы были поручены компании «Окамото когё».
Оямада отправился в контору компании и узнал у распорядителя фамилии нескольких рабочих. Он отыскал их — кого на работе, кого по домашним адресам — и, показывая фотографию жены, спрашивал, не видали ли они во время ремонта эту женщину, не приезжала ли она на машине и не провожал ли ее мужчина.
Рабочих разбирало любопытство, но никто ничего не видел. Усилия пропали даром. Но Оямада не сдавался.
Не исключено, что ремонтными работами занимались не только постоянные рабочие, но и временные. Кто-то из них мог видеть его жену. Выяснилось, что все временные рабочие из бригады, чинившей водопровод возле его дома, по окончании ремонта разбрелись кто куда в поисках заработка получше. Одного из них он все-таки нашел.
— Это, значит, ваша супруга на фотографии? — Рабочий довольно бесцеремонно поглядел сначала на карточку, потом на Оямаду. — Да нет, не помню. А что, с ней что-нибудь случилось? — спросил он, не скрывая любопытства.
Оямада объяснил ситуацию, не вдаваясь в подробности.
— Сбежала, стало быть, женушка. Дело дрянь, конечно. А все ж таки баба ничего, я бы и сам за такой побежал вдогонку, — сочувственно заметил работяга.
Видя, что толку от него не добьешься, Оямада совсем расстроился и пошел прочь, но вдруг услышал, что его догоняют. Он обернулся.
Вроде припомнил я. — Догнав Оямаду, рабочий перевел дух. — Жена это ваша или нет, я уж не знаю, а только помню: месяц назад, когда я там работал, ночью, часа в три, молодая женщина выходила из машины.
В самом деле? — Оямада напрягся: кажется, наконец клюнуло.
Да. Я было совсем забыл, а теперь вот вспомнил. Когда она из машины вылезла, я еще подумал: какая красавица, прямо как в сказке. Темно, конечно, было, я
как следует-то не разглядел, но помню — там фонарь висел, и лицо смутно так виднелось, белое, жутковатое немного. И одета она была не просто, я даже малость опешил. Эта, думаю, не для нашего брата.
А что на ней было?
Точно не скажу. Что-то такое очень красивое, вроде как поверх юбки еще юбка.
Видимо, это было сделанное на заказ вечернее платье Фумиэ. Одно из ее любимых платьев. Вначале она ходила на работу в традиционной японской одежде, но в последнее время стала часто одеваться по-европейски.
А мужчины с ней не было?
Да не было как будто, — ответил рабочий, подумав.
А в машине не сидел мужчина?
Нет, только шофер, это точно.
На какой машине она приехала? На частной или на такси?
Если машина частная, то водитель и был любовником Фумиэ.
Нет, не на частной.
Значит, на такси?
Если Фумиэ приехала в такси одна, то, вероятно, любовник ехал на другой машине или же сошел по дороге. Оямада почувствовал, что с таким трудом найденный след вот-вот потеряется. Но ведь можно разыскать и это такси.
Да нет, это не такси было.
Так что же тогда?
Это была заказная машина. Шофер ей дверь открывал. И машина не такая, как такси, побольше и получше.
Заказная…
Я еще подумал: появляется, откуда ни возьмись, заказная машина, и выходит пз нее красивая женщина — ей-богу, как в сказке!
То, что жена приезжала на заказной машине, было новостью. Разумеется, заказывала машину не фирма. А кто же? Любовник! Очевидно, Фумиэ боялась, как бы ее не выследили, и выходила, чуть не доезжая до дома.
Вы не знаете, какой компании принадлежит эта машина? — уцепился Оямада за последнюю ниточку.
Я только на женщину смотрел, — без особого интереса ответил рабочий, почесывая щеку.
Может, помните что-нибудь: номер, фирменный знак? — не отставал Оямада.
Знак-то? Не знаю, знак это или что, но на дверце была нарисована черепаха.
Черепаха?
Я мельком видел, точно не помню, но похоже на черепаху.
Вы уверены?
Ну, поручиться не могу. Дело-то ночью было.
Больше выжать из него ничего не удалось. Но по сравнению с прежней полной неизвестностью это был, конечно, богатый урожай. Оямада немедленно справился в баре и получил ответ, что там никогда не пользовались заказными машинами с изображением черепахи на дверце.
Становилось все более вероятным, что автомобиль для жены заказывал мужчина. Оямада нашел в справочнике телефон Токийской ассоциации владельцев заказных автомобилей и позвонил туда. Его расчет оказался верным: ему сообщили, что машины с черепахой принадлежат компании «Черепашка», а основная база компании находится в районе Икэбукуро.
Он тут же отправился в контору «Черепашки». Компания размещалась в неказистом переулке где-то за улицей Кавагоэ. Судя по всему, компания держала и такси: на стоянке было несколько такси и черных заказных машин, с которыми возились механики. На дверцах красовались черепахи.
Что? Месяц назад, в город К., улица Миямаэ? Примерно дважды в неделю? — переспросил сотрудник компании, с подозрением уставившись на Оямаду.—
А мы о клиентах никаких сведений не сообщаем, — заявил он без тени любезности.
Вы возили мою жену. Несколько дней назад она исчезла, и я ее ищу. Если пайти человека, заказывавшего машину, он мог бы помочь. Очень вас прошу, узнайте, кто заказывал, это ведь несложно.
Жена исчезла? — Как видно, откровенность Оямады подействовала на клерка. — Подождите немного, — сказал он, — посоветуюсь с начальством.
Он ушел и вскоре вернулся в сопровождении дородного мужчины лет пятидесяти. Оямада вторично изложил свою просьбу.
— Раз такое дело, пожалуйста, — сразу же согласился тот.
Получив разрешение начальства, сотрудник принес толстую книгу и начал ее перелистывать. Па обложке было выведено черным: «Журнал заказов».
Так. Месяц назад, три часа ночи, в город К., улица Миямаэ. А откуда ехали? Скажете откуда — сразу найдем.
К сожалению, этого я не знаю. Знаю только, что вашу машину видели там месяц назад, но, вероятно, заказы поступали и потом.
— Дважды в неделю, говорите? А по каким дням?
— Как когда. Кроме разве субботы и воскресенья. По выходным дням бар не работал.
Город К., улица Мпямаэ. Может, вот это? — Палец сотрудника вдруг остановился.
Нашли? — Оямада вгляделся в страницу, стараясь сдержать волнение.
Тринадцатого сентября, в два тридцать ночи подать в район Минами Оцука, третий квартал, под гинко, ехать в город К., улица Миямаэ. А, этот клиент часто заказывает. Когда заказ принимаешь, важно в первую очередь, когда и куда подавать, а вы мне сказали — К., улица Миямаэ, я сразу и не сообразил.
А что значит «под гинко>>?
В третьем квартале Минами Оцука растет большое дерево гинко. Хороший ориентир, мы туда часто машины подаем.
Ну, а кто заказывал?
Каждый раз звонила женщина. Заказывала на фамилию Кавамура.
Адрес не давала?
Нет.
Но если вы не знаете адреса заказчика, куда
Она расплачивалась наличными.
Наличными? — Он почувствовал, что почва неожиданно уходит из-под ног. Заказные машины не такси, Оямада никогда не думал, что в таких случаях платят наличными деньгами. Он предполагал, что машина подвозила Фумиэ, а мужчина потом оплачивал счета. Теперь же оставалось предположить, что любовник заранее давал ей деньги.
А жена… то есть эта женщина, которая назвалась Кавамура, ездила одна?
Тут написано «на одного пассажира». Кстати, здесь сейчас ждет выезда шофер, что ее возил. Давайте его позовем.
Клерк высунулся из окна конторы и крикнул: «Осуга, зайди-ка сюда!» Через минуту в контору вошел добродушный с виду человек лет сорока, в темно-синем, очевидно форменном, пиджаке.
— Тут спрашивают насчет Кавамура-сан, которую ты возил от гинко в Минами Оцука до города К. Это ее супруг. Вот, спросите у него сами, — сказал клерк, встав между Оямадой и шофером.
Оямада показал шоферу фотографию. Осуга сразу узнал Фумиэ.
— Ну как же, это и есть Кавамура-сан. А что такое? Оямада коротко объяснил ему, в чем дело, и спросил:
Когда она садилась в машину под гинко, она всегда была одна? Мужчины с ней не было?
Мужчины я не видел, она всегда одна приходила,
А откуда приходила, вы не обратили внимания?
Со стороны станции.
Приходила вовремя?
По большей части вовремя, ну, может, минут на десять иногда опаздывала.
А почему она в такое место заказывала машину?
— Ну… не знаю… может быть, к ее дому неудобно подъезжать или найти трудно. А может…
Тут шофер замялся. Оямада понял, что он хотел сказать. Может быть, жена бывала там, где никому не следовало ее видеть.
Оямаде пришла в голову новая мысль.
— Скажите, но было ли заказа от того же клиента в такое же время примерно неделю назад — да, точно, ночью двадцать шестого сентября?
Ночью 26 сентября Фумнэ пропала. Сверяться с журналом не пршплось. Осуга вспомнил.
Да, я в ту ночь тоже се подвозил. Это был последний заказ от Кавамура-сан, так что я хорошо помню.
Вы ее везли от гинко до К.? — с надеждой спросил Оямада.
Да, я подъехал о оло двух ночи, а примерно в полтретьего высадил ее в К. в обычном месте.
Обычное место — это где?
Улица Миямаз. У ворот храма. Она говорила, что живет там рядом… — Шофер запнулся. Видимо, он догадывался, что Фумиэ не хотелось, чтобы ее подвозили прямо к дому. Но от ворот храма до дома всего несколько шагов. Значит, она пропала именно на этом, совсем коротком отрезке пути.
Оямада решил, что, очевидпо, уже после того, как любовник простился с Фумиэ, что-то случилось и он поехал вслед за ней, догнал ее по дороге к дому, усадил в свою машину и куда-то увез.
«Во всяком случае, логово находится где-то неподалеку от гинко в Оцука. И если туда поехать, можно будет найти этого подлеца!»
Оямада, словно гончая, взял новый след.
Он немедленно поехал в Оцука. Машина с черепахой на дверце доставила его к тому самому гинко через двадцать минут.
Большое дерево и правда можно было увидеть издалека. В высоту оно тянулось метров на тридцать, а в обхват было метра три-четыре. Оямада подумал, что дереву не меньше трех веков. Установленная рядом доска гласила, что дерево охраняется муниципальными властями, и подтверждала, что ему действительно около трехсот лет.
Дерево росло на пустыре, превращенном в своего рода бесплатную автостоянку. Никто не позаботился повесить запрещающий стоянку знак, и в атмосфере выхлопных газов заповедному дереву приходилось несладко.
Сюда Фуыиэ просила компанию «Черепашка» подавать ей машину. Следовательно, свидания происходили где-то поблизости.
«Она приходила со стороны станции», — обдумывал Оямада слова шофера Осуги. К станции ведет только одна дорога. Он без колебаний направился в ту сторону.
Чем ближе к станции, тем глуше становилась местность. Между небольшими домиками стоял крошечный храм. Сюда же втиснулись табачный ларек
В промежутках между ласками некоторые любят перекусить. Не исключено, что хозяева домов свиданий выполняют неурочные заказы клиентов не своими силами, а с помощью соседних ресторанчиков.
Скажите, тут поблизости есть какие-нибудь гостиницы, куда вам приходится часто доставлять обеды? — поспешно обратился он к разносчику, уже входившему в закусочную.
Да вот я только что из «Суймэйсо», — дружелюбно ответил прыщавый парнишка.
«Суймэйсо»?
Это гостиница, вернее, дом свиданий для парочек, вон там, за углом.
Л других гостиниц тут рядом нет?
Я только «Суймзйсо» знаю. А чего это вы спрашиваете? — забеспокоился разносчик.
Да нет, я просто так.
Оямада торопливо зашагал прочь. Парень недоуменно поглядел ему вслед и отворил дверь закусочной.
Фонарный столб на углу был украшен вывеской: «Гостиница «Суймэйсо». Оямада свернул за угол, потом в какой-то закоулок и очутился в маленьком дворике, усыпанном гравием и обсаженном густыми деревьями. В глубине дворика и пряталась уютная «Суймэйсо» — «Вилла прозрачной воды».
Да, машине к дверям не подъехать. В отличие от других домов свиданий эта гостиница надежно укрыта от людского любопытства, сюда можно приезжать хоть средь бела дня без всяких опасений. Идти отсюда до гинко не больше пяти минут.
«Наконец-то нашел». Оямада остановился у входа и глубоко вздохпул.
У него возникло явственное ощущение, что пропавшая жена вместе с любовником прячется именно здесь. Деревянный помост у входа был тщательно вымыт и полит для свежести. Передняя, выдержанная в стиле традиционного павильона для чайной церемонии, была устроена так, что внутренние помещения не просматривались.
Оямада громко попросил разрешения войти, однако довольно долго никто не появлялся, как будто дом был пуст. Он позвал еще несколько раз, п только твгда изнутри послышался слабый звук шагов.
Вышла горничная лет тридцати, в шелковом кимоно, на ходу вытирая руки передником.
Добро пожаловать. — Горничпая нисколько не удавилась, увидев одиноко стоящего в передней Оямаду. Очевидно, многие пары встречались прямо здесь. — Ваша дама придет позже? — спросила она, подтверждая догадку Оямады.
Да нет, я просто хотел бы кое-что узнать…
Профессиональная улыбка мгновенно сменилась подозрительным взглядом. Вероятно, она решила, что Оямада — агент полиции нравов или кто-нибудь в этом же роде.
— Видите ли, я разыскиваю жену, — пояснил Оямада как можно спокойнее, чтобы смягчить собеседницу. — Несколько дней назад у меня пропала жена, и я пытаюсь ее найти. В ее сумочке обнаружились ваши фирменные спички, и я подумал, может быть, вы мне поможете.
Он показал горничной карточку Фумиэ.
— А-а, эта дама? — Горничная с явным интересом вглядывалась в фотографию.
— Так она бывала у вас? Понимаете, детишки целыми днями плачут, они очень любят мать. По-моему, она убежала с любовником. Мне кажется, рано или поздно она одумается и вернется, но уж очень детей жалко, вот я ее и разыскиваю. Я нп в чем не собираюсь ее упрекать. Если вы знаете, с кем она здесь была — имя, адрес этого человека, — скажите мне, пожалуйста.
Кажется, жалобная история о несуществующих детях сработала.
Значит, это ваша жена. — На непроницаемом лице горппчной, видимо давпо отвыкшей принимать близко к сердцу чужие любовные дела, промелькнуло что-то вроде участия.
Вероятно, этот мужчина знает, где она сейчас. Я не сделаю ему ничего дурного, скажите только адрес и фамилию, — не отставал Оямада.
Я понимаю… — смущенно кивнула горничная.
Очень вас прошу, — настаивал Оямада. — Дети маленькие, им нужна мать.
Я бы, конечно, вам сказала, раз такое дело, но мы ведь тоже ничего не знаем…
Как не знаете? — Оямада посмотрел на женщину с недоверием.
Знаем только, что она называла себя Кавамура-сап, а уж настоящее это имя или нет, кто ж разберет.
Но вы же записываете адреса клиентов?
Ой, что вы, — хихикнула горничная, — тогда к нам никто приезжать не станет.
Так что же, никаких следов не осталось?
К сожалению, никаких.
Похоже, что горничная п вправду сочувствовала Оя-маде и не собиралась сознательно что-то скрывать. Оямада почувствовал, как им овладевает отчаяние.
Ну скажите хоть, что был за человек ее спутник?
В каком смысле?
Как он выглядел?
Ну, ему лет сорок, пожалуй, интересный такой, широкоплечий, — ответила горничная, поглядев на Оямаду, будто сравнивала его с тем мужчиной. Оямада не отличался могучим телосложением, и в глазах горничной ему почудилось пренебрежение: не удивительно, что от такого сбежала жена.
А какие-нибудь особые приметы у него были?
Да как вам сказать. — Горничная на мгновение задумалась. — Примет-то не было, а вот вещь одну он тут забыл.
Вещь?! Какую же?
Книжку. Мы хотели вернуть, но он больше не появлялся.
А сейчас она у вас, эта книжка? — затаил дыхание Оямада. На книге могло быть указано имя владельца.
Горничная исчезла п вернулась с книгой в руках:
— Вот.
Это было учебное пособие для менеджеров под названием «Особая стратегия управления». Недавняя публика-ция крупного издательства, специализирующегося на книгах по теории и практике администрирования.
Книга была новая, но без обертки, так что узнать, в каком магазине она куплена, было нельзя. Ниточка, вытянутая из клубка с таким трудом, оборвалась.
Словно для того, чтобы подольше не расставаться с надеждой, Оямада стал перелистывать книгу. И тут из нее что-то выскользнуло п упало ему под ноги.
Он наклонился п поднял визитную карточку. Вряд ли кто-иибудь стал бы хранить собственные визитные карточки в книге. Вероятпо, при знакомстве кто-то машинально сунул в книгу карточку собеседника.
На карточке значилось: «Начальник группы управления акционерного общества «Тото кигё». И пониже, крупно, имя и фамилия: «Кунио Морито». Возможно, этот Морито вспомнит, кому он давал свою визитную карточку. Но ведь японцы раздают своп визитные карточки направо и налево. Сможет ли Морито вспомнить, кому он дал именно эту?
Оямада перевернул карточку, и у него засияли глаза. На обороте было написано от руки: «Заходил к Вам, но не застал. Убедительно прошу позаботиться об известном Вам деле». Надпись заставляла предположить, что хозяин карточки дал ее не просто случайному знакомому, а кому-то, кого он хорошо знал, и сумеет вспомнить, кому она предназначалась.
Судя по тексту на карточке, Морито представляет торговую фирму. Скорее всего, он посещал кого-то из своих деловых партнеров и оставил ему заппску насчет «известного дела».
— Позвольте мне взять эту книжку с собой, — попросил Оямада у горничной, чувствуя себя рыбаком, которому забрезжил во мраке свет маяка.
«Еду в Японию поглядеть на «киши», — сказал Джонни Хэйворд, отправляясь в дорогу. Об этом сообщили в Токио, но, разобралась пи японская полиция в этих словах и принесли ли они пользу, оставалось непзвест-ным.
Городская полиция Нью-Йорка выполнила просьбу токийского полицейского управления, и дело можно было считать законченным. Двадцать пятый участок, следящий за порядком в восточном Гарлеме, расследует подобные дела каждый день. История негра, погибшего в столице далекой страны, была тут же забыта.
Забыл о ней и Кен Шефтен. Многочисленные новые заботы не оставляли ему времени размышлять над этим делом. Да и взялся он за него просто по приказу начальства, без всякого особого интереса. Об энтузиазме тут не было и речи.
Кен был убежден, что Нью-Йорк стоит на краю могилы. На Манхэттене высились небоскребы, но сразу же рядом с ними начинались трущобы Гарлема и Бруклина. Гигантские здания состязались в оригинальности и величии, символизируя богатство и процветание Америки, но чуть поодаль, в нищих кварталах Гарлема, Бедфорд-Стайвезанта, Браунсвилла, Южного Бронкса, люди ютились в жалких домишках, обреченных на снос.
Их существование уже мало чем напоминало нормальную человеческую жизнь. Обвалившиеся стены, покосившиеся крыши, разбитые окна. Вместо выбитых стекол вставлены листы жести. Улицы завалены мусором и отбросами, повсюду хозяйничают крысы и одичавшие псы. В Браунсвилле самая высокая в Нью-Йорке смертность среди новорожденных.
Газ, воду, электричество то и дело отключают: нечем платить. Жители трущоб сбивают пожарные краны, чтобы набрать воды. Если здесь начнется пожар, не поможет никакая пожарная машина.
Именно здесь находят пристанище вконец опустившиеся люди: уголовники, алкоголики, наркоманы, проститутки, разносящие заразу преступности по всему Нью-Йорку.
В Нью-Йорке соседствуют самые разные миры. Небоскребы, Уолл-стрит, газеты, университеты, литература, искусство, музыка, театр, моды, рестораны, всевозможные развлечения — все лучшее собрано здесь, а рядом, со дна сточных канав, тянет свои злобные руки порок. Убийства, поджоги, грабежи, изнасилования, проституция, наркотики — нет преступления, которое не процветало бы в Нью-Йорке. Пропасть между верхами и низами разительна, город раздирают противоречия.
Люди теряют себя в огромности Нью-Йорка, суетятся и бьются в силках, не зная сами, чего хотят. На улицах каждый день организуются какие-то демонстрации. На каждом углу кто-то что-то проповедует, хотя, в общем-то, почти никто и не слушает.
Часто устраиваются по разным поводам парады. Миллион двести тысяч человек, пятнадцать процентов населения города, живут на пособие по безработице, зато рядом с ними постоянно что-то празднуется.
В Нью-Йорке, плавильном котле наций, собрались эмигранты чуть ли не из всех стран мира, приехавшие сюда за свободой и успехом. Кого только здесь нет: англосаксы, ирландцы, скандинавы, немцы, французы, австрийцы, итальянцы, русские, венгры, арабы, греки, выходцы из Средней Азии, пуэрториканцы и, конечно, негры.
Где много людей, там и много возможностей; чем прозябать на родине, не лучше ли поискать счастья в чужих краях, рассуждали они, отправляясь в дальний путь.
Но счастье досталось лишь горсточке удачливых. На то оно и счастье. На одного победителя тысяча проигравших — таков Нью-Йорк, город, где контраст между бедностью и богатством делается все резче.
Чем больше прибывало народу, тем ожесточеннее становилась конкуренция, и для вновь прибывших уже но хватало места. Переселенцы получали только одну свободу — свободу голодать. Но когда они осознавали это, было уже поздно. Они прочно застревали в суете бездонного болота под названием Нью-Йорк. И в этой суете росли их неудовлетворенные желания, копилось горькое разочарование, готовое в любой момент взорваться с огромной силой. С силой, несущей зло.
Двадцать пятый участок — это пятьдесят один детектив и семь инспекторов. Больше половины из них «дву-язычны». то есть латиноамериканского происхождения. Работают они в четыре смены, но дел так много, что частенько приходится оставаться без выходных и отпусков.
Тем не менее работа в двадцать пятом п двадцать восьмом участках — в негритянском и восточном Гарлеме — привлекает молодых полицейских. В здешних трущобах больше всего хулиганствующей молодежи, самая высокая преступность, в большом ходу наркотики, часто совершаются тяжкие преступления — следовательно, больше возможностей выдвинуться. Обычно каждый детектив гедет в среднем десять дел, причем половина из них завершается арестами.
Но Кен попросил назпачения на двадцать пятый участок не ради продвижения по службе, а потому, что, как мы уже знаем, был уроженцем этих мест.
Сегодня он дежурил с двух часов дня до десяти вечера. За это время на 121-й улице произошла драка, на 125-й — две карманные кражи и одна квартирная.
Такого рода кражи городская полиция Нью-Йорка, пожалуй, уже и не считает преступлениями. Ио поскольку из них могут вырасти преступления посерьезнее, то действует непреложное правило: поступил сигпал — выезжай на расследование.
Не успел Кен разобраться с дракой и кражами, как в участок сообщили, что какая-то пьяная молодая женщина бродит по улицам голая.
«Стриптиз? Ну и бог с ней, пускай себе бродит», — разозлился было Кен, тем более что его дежурство кончалось. Ио сигнал был получен, п оставить его без внимания он не имел права.
На месте происшествия выяснилось, что это наркоманка. У нее кончилось зелье, и она, обезумев, сбросила с себя платье.
Кен втащил ее в патрульную машину п отвез в участок. Это была пуэрториканка лет двадцати с небольшим. Кожа сухая и бледная, на руках и ногах следы уколов. Зрачки расширены, бормочет что-то бессвязное. Она сопротивлялась, и по дороге в участок Кену пришлось с пей повозиться.
Женщину задерживали как хроническую наркоманку уже не в первый раз. Лечить подобных хронических больных трудно, от наркотиков их удается оторвать, разве
что заперев в психиатрическую больницу. Но как только лечение кончается, они снова начинают колоться. Женщины, чтобы заработать на наркотики, идут на панель. Да что там проституция — они готовы на что угодно, лишь бы раздобыть порцпю дурмана.
Кен передал девушку полицейскому, занимающемуся наркоманами, и его долгое невеселое дежурство закончилось. Теперь он поедет в Бронкс, к себе домой, и ляжет спать. Он живет одпн. Когда-то был женат, но, пока он гонялся за преступниками, жепа сбежала из дома с одним из досужих молодых людей. С тех пор у Кена никого нет. В последнее время ему не удается за ночь отдохнуть от дневных забот, а раньше он всегда считал, что если ему и есть чем гордиться, так это крепким здоровьем. Старость потихоньку уже начала подтачивать его. А одиночество, вероятно, лишь ускоряет этот необратимый процесс.
Двадцать пятый участок находится в центре восточного Гарлема, на 119-й улице. Даже полицейские стараются немедленно убраться отсюда, едва кончается их дежурство. С тех пор как стражи спокойствия и порядка по соображениям безопасности начали вместе с семьями переезжать в пригороды, подальше от центра, преступность в Нью-Йорке резко возросла. Горожане разуверились в полиции и стали создавать отряды самообороны. Те, кто побогаче, завели телохранителей. В помещениях крупных предприятий охранников расставили на каждом шагу. На улице полицейского и не увидишь, а частных детективов и телохранителей хоть отбавляй.
За один только прошлый год в Нью-Йорке произошло 1351 убийство, 1803 изнасилования, 49 238 грабежей, 293 053 кражи. Нетрудно подсчитать: в день убивали примерно троих, насиловали пятерых.
Обчищают даже полицейские участки, личные вещи имеет смысл хранить только в сейфе. В помещения участков забираются бродячие собаки. Теперь уже не смеются, когда кто-нибудь в шутку предлагает: не нанять ли полиции охранников? Поэтому нет ничего удивительного в том, что даже полицейские стремятся прочь из Нью-Йорка.
Кен вышел из участка. На улице повсюду валялись обрывки бумаги, бумажные стаканчики. Было грязно, как наутро после выходного в веселом квартале, но никто не обрашал на это внимания. Кен шел к станции метро пешком. Машина в Гарлеме ни к чему. Поставь ее хоть прямо перед полицейским участком, се тут же изуродуют. Шины вспарывают. Антенны обрывают. Фары и стекла разбивают. В бензобак подсыпают песок. Начав службу в двадцать пятом участке, Кен перестал ездить на машине. У тротуара торчал остов сгоревшего автомобиля. Кто-то приехал из другого района, поставил машину на стоянку, п ее подожгли.
— Сэр, дайте десять цептов! — протянул руку мальчишка, обосновавшийся у входа в метро.
Кен отмахнулся от него и зашагал внпз по лестнице. За спиной мальчишка все канючил — па этот раз он требовал сигарету. На лестнице валялись но то наркоманы, не то алкоголики — непонятно, живые пли мертвые.
Снизу поднималась орущая компания молодых негров. Завидев Кена, они перестали орать и уставшшсь на неге сверкающими белками. На здешних станциях метро белого человека увидишь не часто.
Кен прошел мимо, будто не заметив их. Впрочем, они догадывались, что он тут делает. Один из них плюнул ему под ноги. Кен так поглядел на него, что тот мгновенно ускорил шаг и взбежал по лестнице вверх.
«Кто-нибудь из этой шпаны не сегодня-завтра наверняка что-нибудь натворит и попадет к нам в участок», — подумал Кен.
Чтобы спуститься в метро, в этих местах требуется смелость. Шестьдесят процентов телефонов по ночам приводится в негодность. И сколько их ни чиниш, все равно их ломают. Утром идешь на службу — телефон работает, а вечером идешь обратно — уже испорчен. Даже Кен, местный уроженец, никогда не знал, какой из телефонов еще действует. Попадешь тут в какую-нибудь историю — телефон не спасет.
Кен вышел на платформу. Блевотина, которую он видел еще утром, красовалась на прежнем месте. Никто и не подумал убрать ее, она высохнет и пылью разлетится по всей станции. Старая грязь но успевает засохнуть, как ее заплевывают новой. Приходится смотреть под ноги, того и гляди, влезешь в какую-нибудь гадость. Урны забиты мусором и опрокинуты.
Поезд все не шел. Циферблат часов на платформе был залеплен бумажкой с надписью: «Неисправно». Кен невольно цокнул языком: часы уже месяц как сломаны. И автомат, продающий жевательную резинку, тоже не работает.
Наконец подошел обшарпанный поезд. И снаружи, и внутри вагоны исписаны надписямп сомнительного содержания. Садятся и сходят в основном негры. Еще пуэрториканцы и итальяпцы.
Народу было мало. Пассажиры сидели на расстоянии друг от друга и молчали. Поезд тронулся, зашумел, и молчание в вагоне стало еще заметнее. Тусклые лампочки без плафонов мигали, сквозняк гнал по проходу газеты, а они цеплялись за ботинки пассажиров, но тем было все равно.
Здесь всем на все наплевать, особенно на соседей. Каждый одинок. В людей вцепилось безысходное одиночество большого города. Но они так устали, что даже ие ощущают этого.
В передней части вагона сидя спал пожилой негр; казалось, он вот-вот сползет с сиденья. В руках он держал бутылку дешевого виски. Бутылка была почти пуста. Когда она начинала выскальзывать пз пальцев, он вздрагивал и крепко сжимал ее.
Неподалеку от него сидела негритянка средних лет, вероятно уборщица или разнорабочая из какой-нибудь фирмы. Вконец намотанная, она безвольно покачивалась в такт движению вагопа. Немного поодаль, прижавшись друг к другу, ехали пуэрториканцы, мать и сын. Мальчику было лет восемь, на плечо у него болтался ящик с принадлежностями для чистки ботинок. По возрасту ему, должно быть, уже пора в школу, но он, видимо, не ходит туда из-за бедности. По-английски, наверное, не говорит.
Рядом негритянка неопределенного возраста, по виду проститутка… По профессиональной привычке Кон потихоньку наблюдал за пассажирами.
И вдруг посреди этого занятия его настигла неожиданная мысль. Кен даже удивился. Удивился тому, что все еще помнил об этом.
Убитый в Токио Джонни Хэйворд работал поденно шофером грузовика. «Откуда у него могли взяться деньги на поездку в Японию?» — задал себе Кен недоуменный вопрос.
Дне Америки держится на неграх. Некоторые из них собственными усилиями получают хорошее образование и вырываются из нищеты, но основную массу черного населения гиря жизни тянет вниз и обрекает на пожизненное заключение на дне.
Мусорщики, портовые грузчики, водители грузовиков я такси, швейцары в отелях и барах, лифтеры, рабочие крематориев, уборщики падали — простой, неквалифицированный труд, от которого белые стараются держаться подальше или для которого не хватает белых рабочих рук, только такая работа и достается неграм. Платят им мало, меньше сотни долларов в неделю. Семью на это все равно но прокормишь. Некоторые отцы семейства, не желая лезть из кожи вон, чтобы жить впроголодь, предпочитают «гепариться»: семья, оставшаяся без кормильца, будет получать пособие.
Перепись паселенпя в Соединенных Штатах проводится каждые десять лет. По данным переписи 1970 года, из 8 миллионов населения Нью-Йорка негры составляют миллион 700 тысяч. За ними следуют 800 тысяч пуэрториканцев, а если добавить сюда и других цветных, то окажется, что в Ныо-Йорке 40 процентов жителей — но белые.
Перепись показывает, что по уровню благосостояния в образования негры и пуэрториканцы значительно уступают белым. Средний годовой доход белой семьи — 10 тысяч долларов, негритянской же — 7 тысяч, а пуэрториканской — 5 с половиной тысяч. Среди белых высшее образование получают 13 процентов, среди негров — 4 процента, а среди пуэрториканцев — всего 1 процент.
Зато с точки зрения официального «уровня бедности» (равнявшегося в 1970 году 4700 долларам в год на семью из четырех человек) соотношение обратное: лица, чьи доходы ниже этого уровня, составляют среди белых 9 процентов, среди негров — 25 процентов, а среди пуэрто-ргканцев — 35.
Семьи без отца составляют среди белого населения 14 процентов, у негров — 32 процента, а у пуэрторикан-цен — 29 процентов.
Из миллиона двухсот тысяч ньюйоркцев, получающих пособие, три пятых — негры и пуэрториканцы. Те, кто занят на временных неквалифицированных работах, — это еще счастливчики, большинство ходит вообще бет работы, весь день толпясь у дешевых питейных заведений или без дела слоняясь по улицам.
Трудно представить себе, чтобы негр Джонни Хэй-ворд, поденно работавший шофером, был настолько богат, что мог вдруг взять и отправиться в Японию. Нью-йоркские негры только и мечтают вырваться из трущоб, но бедность и расовая дискриминация прочно держат их там всю жизнь. Поездка за границу для таких, конечно, тоже была бы способом вырваться, и Хэнворду это удалось. Побег из нищеты принес ему смерть, но мог ли он это предвидеть?
Недельный заработок шофера грузовика — от силы сотня долларов. Чтобы зарабатывать семьсот долларов в месяц, надо рисковать, ездить с нарушениями. Если выкладываться, то прожить можно, по вот скопить денег на путешествие в Японию немыслимо.
И вдруг такой вот Джонни срывается с места, как будто за ним кто-то гонится.
Ладно, допустим, ему зачем-то нужно было в Японию, но откуда он взял деньги?
Сомнения Кена все усиливались. Пуэрториканка с ребенком вышла в Южном Бронксе, на станции Меллоуз. Пассажиры-негры сменились пуэрториканцами: начались пуэрториканские кварталы. Тишину в вагоне нарушала грубая испанская речь.
«Это, пожалуй, стоит проверить», — решил Кен, когда пришла пора выходить. Ему самому казалось странным, что давно забытая история вдруг так заняла его. Настойчивость японской полиции в связн с этим делом была тут ни при чем. Скорее всего, ему просто стало интересно, зачем Джонни Хэйворд отправился в Японию.
Когда Кен заговорил о том, что следовало бы выяснить кое-что о Джонни Хэйворде, инспектор Кеннет О'Бранен искренне изумился.
— Дело уже закончено, что там еще выяснять? — начал было он, но остановился: на лгще Кена читалась твердая решимость.
«Ну, если он так смотрит, от него не отвязаться». Это Кеннет знал по опыту. И с начальством спорить не боится, п дотошен настолько, что все на пего жалуются. Если бы О'Бранен не благоволил к нему, того бы, наверное, давно уволили или отстранили от оперативной работы.
Ладить с Кеном нелегко, но ни у кого в участке нет такого профессионального чутья и такого знания здешних мест: он водь сам тут вырос. Предпочитает оставаться в тени, но на таких детективах и держится нью-йоркская полиция. Теперешние полицейские по большей части просто чиновники, и таким, как Кен, цены нет.
Но начальству в нем бросается в глаза прежде всего лишь то, что не укладывается в привычные административные рамки: у начальства ведь нет опыта розыска, а есть одни теории. Для них главное, чтобы человек был надежным винтиком в большой системе. Потому-то Кеннет все время и говорил ему: «Старайся не выделяться, а то наверху тебя невзлюбят».
Получив разрешение Кеннета О'Брайена, Кен немедленно приступил к действиям.
Прежде всего Кен решил поговорить с человеком по имени Лайонел Адаме, занимавшим внушительный пост — начальника отдела кредитования в «Пыо-Йорк пнтер-нэшвл сити банк».
Кен знал о Лайонеле Адамсе не много. Пожалуй, просто ничего. Он думал, что встретиться с Адамсом будет несложно, однако секретарь назначил ему прчем через месяц. Это было совершенно неприемлемо, и Кен упорно подчеркивал, что встреча необходима для полицейского расследования. В результате удалось добиться приема через три дня. Кена попросили явиться к Адамсу домой в обеденное время.
«Нью-Йорк интернэшел сити банк» был одним из пяти крупнейших по объему вкладов банков Нью-Йорка и США. Экономическую жизнь Нью-Йорка без этого банка просто невозможно было себе представить. А задавать тон в экономической жизни Нью-Йорка означает господетво- вать над финансами всей Америки. Да что там — всего мира. Кто хозяйничает в Нью-Йорке, тот может влиять даже на Вашингтон, определяющий экономическую политику Соединенных Штатов.
Кен мог быть доволен: не всякому удалось бы пробиться к одному из заправил влиятельнейшего банка, да к тому же, как он надеялся, поговорить с ним в домашней обстановке.
«Десять минут — не слишком-то щедро», — с досадой пробормотал Кен, садясь в патрульную машину. Именно столько Адаме отвел на беседу. И при этом секретарь дал ему понять, что подобное одолжение сделано исключительно для полиции — обычно мистер Адаме отводил посетителям не более пяти минут.
Патрульная машина миновала северный Манхэттен и поехала по Мэдисон-авеню, а затем вдоль Центрального парка, мимо резиденций самых богатых людей мира.
В двух шагах от бедствующего Гарлема располагались сверхдорогие жилища, собравшие в себе, наверное, всю роскошь, доступную в этом мире. Еще один из контрастов многоликого Нью-Йорка.
Квартира Лайонела Адамса находилась на последнем этаже тридцатиэтажвого жилого дома в восточной части Центрального парка, на 68-й улице. Хотя это был центр города, но благодаря густой зелени парка дышалось тут легко.
— Не то что гарлемский воздух, — пробурчал Кен. Он вырос в трущобах, долго служил в низших полицейских чинах и не испытывал симпатии к богатству.
К тому же он всегда считал, что богатство и бедность определяются факторами, не зависящими от способностей и стараний человека.
Похоже, что обитатели этого квартала платят даже за воздух, которым дышат, — сказал Маг, молодой полисмен, сидевший за рулем патрульной машины.
Стало быть, мы урвали себе бесплатно частицу тоге воздуха, за который они выкладывают наличные.
Выходит, что так.
Пока они с Магом переговаривались, машина подъехала к зданию, которое они искали.
— Ну, ладно. Подожди меня где-нибудь неподалеку. Я скоро.
Вряд ли ему уделят больше десяти минут. Выйдя из машины, Кен вошел в вестибюль здания. На полу был пушистый ковер, и поэтому великолепный, но совершенно безлюдный холл несколько напоминал гостиницу.
Здесь находились лифты. Кен взглянул на световые табло — всюду по двадцать девять этажей. Жилище Адамса на тридцатом. Кен подумал было, что лифт довезет его до двадцать девятого этажа, а дальше он поднимется пешком, как вдруг взгляд его уперся в табличку с надписью: «Только к Лайонелу Адамсу».
«Так у него персональный лифт», — подумал Кен, чувствуя, как в нем нарастает раздражение, и нажал кнопку вызова. Из маленького окошечка в верхней части двери раздался голос:
Кто вы?
Инспектор Шефтен пз двадцать пятого участка. Мне назначено прийти к часу дня.
Дверь плавно открылась.
— Входите, пожалуйста, — подбодрил голос. Наверняка Кена сейчас разглядывают через какую-нибудь скрытую телевизионную камеру.
Он вошел в кабину, и дверь сама закрылась за ним. Пол кабины был устлан ковром такой толщины, что нога утопала в нем. Откуда-то полилась мягкая музыка, заполнив небольшое пространство лифта. Кену показалось, что он перенесся в совсем другой мир.
Музыка смолкла, кабина остановилась. Опять бесшумно, но теперь с противоположной стороны открылась дверь. Это и впрямь был иной мир.
У двери лифта стоял, почтительно склонив голову, дворецкий в смокинге. Позади него разноцветными струями переливался фонтан. От света хрустальной люстры на потолке и специальных осветительных устройств в самом фонтане цвет воды все время менялся. Почему-то казалось, что дворецкий возник именно из этого фонтана. На полу лежал ковер такой же толщины, что и в лифте, совершенно поглощавший звук шагов. Сюда почти не доходил шум с оживленной Мэдисон-авеню.
Вдруг повеяло ароматом цветов. В центре фонтана был устроен сад… Ничего не скажешь — эдакий изысканный мирок, изолированный от нью-йоркской суматохи.
— Добро пожаловать. Мистер Адамс ждет вас, — сказал дворецкий и повел Кена мимо фонтана. В садике цвели редкостные для этого времени года цветы. Должно быть, их пересадили сюда из теплицы. «На один такой цветок, наверно, месячного заработка моего и то не хватит», — подумал Кен, невольно почувствовав себя ничтожной букашкой.
Лайонел Адамс ждал Кена в гостиной, из окна которой был виден весь Центральный парк. Он сидел на диване. обитом какой-то похожей на шелк материей, в весьма непринужденной позе. Ему было лет пятьдесят, и вид у него был внушительный — вполне соответствовавший его положению. Седые волосы, голубые глаза, широкий лоб, нос крючковатый, рот крепко, по-волевому сжат.
— Мистер Шефтен? — спросил он и, протянув руку, представился: — Адамс. Прошу вас, садитесь. — В нем чувствовалась уверенность и раскованность человека,
преуспевающего в жизни.
Лайонел Адамс, поднявшись, встал спиной к окну. В Нью-Йорке мало зелени, и большое окно было рассчитано на то, чтобы вид из него поражал своей грандиозностью. За спиной Адамса был виден Центральный парк, за ним — здания Вест-Сайда, еще дальше, словно море, распластались городские районы на другом берегу Гудзона.
Кен не мог разобрать выражения лица Адамса, стоящего спиной к свету, но ощущение было такое, что его изучают самым пристальным образом, а это было весьма неприятно. Может быть, Адамс всегда так встречает человека, впервые пришедшего в нему в дом?
— Итак, мистер Шефтен, какое у вас ко мне дело? Видите ли, мой день расписан по минутам… — сказал Адамс, взглянув на часы и давая понять таким образом, что его собеседнику придется довольствоваться лишь обещанными десятью минутами.
Кен не был уверен, что уложится за это время. Но раз уж он сюда добрался, он решил действовать решительно.
Собственно говоря, я хотел задать вам всего не сколько вопросов в связи с человеком по имени Уилл Хэйворд.
Уилл Хэйворд? — В голосе Адамса, как и ожидал Кен, прозвучало недоумение.
Уже забыли? Это старик, которого вы сбили на своей машине полгода назад.
Я сбил? — Лицо Адамса по-прежнему выражало непонимание.
Старый негр. Он умер от полученных травм.
Негр? Ах да, что-то припоминаю.
«Ему что негра переехать, что собаку…» — подумал Кен, чувствуя, что злится, и как можно спокойнее добавил:
— Я хотел бы узнать о подробностях происшествия.
Каких подробностях? Ведь за рулем сидол не я…
Однако в деле как ответчик фигурируете именно вы…
Ответчик? Словно я преступник какой! Я выплатил компенсацию, и дело было улажено!
Адамс был взбешен. Выражение любезности на его лице исчезло, уступив место надменной улыбке повелителя, привыкшего, чтобы ему угождали.
Выплатили компенсацию?
Да. И вообще, при чем тут я? Он сам был виноват.
Значит, вы не виноваты?
В дорожных происшествиях ответчик и потерпевший всегда сваливают вину друг на друга.
Конечно. Он сам налетел на мою машину. У меня прекрасный шофер, двадцать лет ездит без аварий. Ну, а когда тот неожиданно выскочил навстречу, избежать
столкновения было невозможно.
Вы говорите, что он выскочил неожиданно?
Вот именно. Ну и тип — наверняка из тех, кто метит получить компенсацию. Он ведь старик. А для меня деньги не так уж важны. Я и заплатил, сколько он запросил. Неприятная история… — Адамс нахмурил брови. — «Подробности» знает Ваго, мой шофер. Все переговоры по улаживанию этого дела вел тогда по моему поручению он.
Вошел дворецкий. Склонился в легком поклоне и, подойдя к Адамсу, прошептал ему что-то на ухо. Адамс важно кивнул.
— Простите, меня уже ждут. Я вынужден закончить разговор. Ваго по-прежнему служит у меня, вы можете у него выяснить все детали. — С этими словами он поднялся из-за стола.
Кен встретился с Ваго, но тот только повторил слова Адамса. Он ехал, не превышая установленной скорости, как вдруг на дорогу выскочил человек, в том месте, где и перехода-то нет. Ваго хотел затормозить, но не успел. Тот так и прыгнул под машину, словно хотел покончить с собой. Ваго считал, что раз он, шофер, не виноват в случившемся, то о компенсации не может быть и речи, но Адамс боялся неприятностей, и, помимо страховки, старику выплатили еще значительную компенсацию.
— Сколько жо получилось вместе с компенсацией?
Страховка две тысячи долларов, да мы дали две тысячи.
Значит, четыре тысячи…
Этого вполне хватало на поездку в Японию.
— Конечно, нельзя требовать страховки, если человек сам наноспт себе увечья или, желая покончить с собой, бросается под машину. По мы убедили страховую компанию, и она произвела выплату. Мы не исказили истину, просто признали, что это не было самоубийство. Шеф ведет дела с этой страховой компанией, и его слово имеет для них решающее значение.
Ваго явно боялся повредить своему хозяину неловко брошенным словом, поэтому дотошно разъяснял всякую мелочь. Однако для Кена было важно одно: Уилл Хэй-ворд, можно сказать, сам бросился под машину Адамса и получил в результате этого четыре тысячи долларов. А вскоре после смерти старика его сын поехал в Японию.
Человек, под машину которого бросился Уилл, даже по нью-йоркским масштабам был весьма значительной фигурой. И может быть, прежде чем решиться на это, Уилл как следует о нем разузнал? И выбрал именно его?
Ведь попади он под машину человека небогатого, не видать ему тогда компенсации. А богатый человек больше всего на свете хочет избежать осложнений. И избегает их «помощью своих денег. Может быть, Уилл действительно бросился под машину ради компенсации?
— У вас есть еще вопросы ко мне? — спросил с тревогой Ваго у Кена, погрузившегося в размышления.
Оямада, напавший на след Кунио Морито, служащего «Тото кигё», немедленно приступил к действиям.
На следующий же день он позвонил по телефону, указанному на визитной карточке. Оказалось, что он принадлежал фирме, торгующей конторским оборудованием. Когда Оямада сказал, что разыскивает господина Морито, ему ответили, что тот бывает на службе ежедневно до пяти часов вечера. Спросив адрес фирмы, он, не долго думая, решил сегодня же навестить Морито. Фирма находилась в районе Минато-ку. Длинное пятиэтажное здание, первый этаж — вестибюль, где выставлены на всеобщее обозрение всевозможные папки и скоросшиватели, каталожные ящики, книжные полки — одним словом, образцы товаров, предлагаемых фирмой.
Протянув клерку свою старую визитную карточку, Оямада спросил, может ли Морито его принять, и клерк, видимо решив, что Оямада клиент, очень любезно пригласил его пройти в приемную.
Был конец рабочего дня. Откуда-то сверху доносился гул голосов. Прислушавшись, Оямада разобрал:
— Во-первых, необходимо полное знание о предмете, во-вторых — предприимчивость, в-третьих — непременная добросовестность…
Это было что-то вроде «памятки торгового агента», которую зачитывали служащим в конце рабочего дня, чтобы укрепить в них «боевой дух».
Прошло десять минут, и ежевечерняя процедура, по-видимому, окончилась, потому что вдруг стало очень шумно и на лестнице раздался топот ног. Дверь в приемную открылась.
— Моя фамилия Морито. Вы господин Оямада?
На Оямаду смотрел мужчина лет двадцати пяти, державший в руке ого визитную карточку. Это был стройный молодой человек в модном костюме — вылитый торговый агент.
Простите, что обеспокоил вас своим внезапным вторжением. Мне нужно с вами кое о чем поговорить… — Оямада слегка поклонился.
Выслушать вас — моя обязанность, — ответил Морито с приветливой улыбкой, видно тоже приняв Оямаду за клиента. И добавил, прежде чем тот успел что-нибудь сказать: — Сегодня не удалось заключить ни одного контракта, а начальник отдела на нас сильно нажимает. В нашем деле всегда так: то приливы, то отливы, но руководство фирмы не учитывает этого.
Позвольте…
Меня недавно назначили в отдел оборудования, предназначенного для охраны промышленных тайн. Пока у нас в стране еще не осознают всей важности промышленных секретов и относятся к ним иначе, чем к военным или политическим тайнам. Число промышленных шпионов все растет, но тревожатся об этом только герои романов или кинофильмов. Безалаберщина во многих фирмах такая, что кажется, будто они сами напрашиваются — украдите у нас какой-нибудь важный секрет. И ведь крадут, а когда фирмы поднимают шум, уже поздно. Потому что никто или почти никто не понимает, как необходимо охранять тайны производства и принимать контрмеры.
Я ведь пришел к вам, чтобы…
Никто этого толком не понимает, поэтому продавать наше оборудование чрезвычайно тяжело. Прежде всего надо людей перевоспитать. Секреты того или иного предприятия можно разделить на три разряда. Разряд А назовем «секретом фирмы». Если такой секрет узнают за стенами предприятия, это принесет серьезный ущерб держателям акций. Секрет разряда Б — «конфиденциальный», его разоблачение вредит прибылям и тормозит
управление фирмой. Разряд В…
Морито-сан, вы помните эту книгу? — Улучив момент, когда трещавший как сорока молодой человек на минуту умолк, чтобы перевести дух, Оямада успел наконец вставить слово. Достав полученпую от горничной книry «Особая стратегия управления», он с волнением протянул ее Морито.
Что это за книга? — На лице Морито ровным счетом ничего не отразилось.
Эта книга — ваша?
Если книга принадлежит Морито, значит, он и есть любовник жены.
Нет, я таких книг не читаю. Это для тех, кто повыше меня рангом.
А эту визитную карточку вы помните? — Оямада показал Морито лежавшую между страницами карточку.
Это… моя карточка, — ответил Морито, подозрительно скосившись на нее. — А в чем дело?
Теперь посмотрите на обороте. Там написано несколько слов — это ваш почерк?
Да, мой. Но откуда она у вас? — Морито взглянул на Оямаду с интересом.
Вы не помните, кому дали эту карточку?
Да разве так сразу вспомнишь? В нашем деле только и знаешь карточки направо-налево раздавать. А у вас-то она откуда?
Это необычная история. На днях я был с дамой в одной гостинице. И нашел в номере эту самую книгу, видимо оставленную предыдущим клиентом. По рассеянности я прихватил ее с собой. А когда пролистал, обнаружил множество пометок красным карандашом. Подумав, что книга была ценным подспорьем для человека, который ее потерял, я решил разыскать владельца. Между страницами лежала ваша визитная карточка…
Поэтому вы и пришли ко мне?
Именно так.
Морито, кажется, понял. Он снова взглянул на карточку.
Вот что… — Глаза его заблестели. Оямада затаил дыхание.
Вспомнили?
Вспомнил. Эту карточку я дал Ниими, начальнику отдела фирмы «Тоё токэн».
Ниими из «Тоё токэн»?
Оямада слыхал об этой фирме. «Тоё токэн» — главный изготовитель оборудования для охраны промышленных тайн.
Эта фирма активно подвизается в области устройств, предотвращающих утечку информации, и Ниими в ней влиятельная фигура.
А вы уверены, что отдали карточку именно ему? — Оямада невольно заговорил громче. Наконец-то он добрался до своего врага. Наверняка Ниими и есть любовник жены.
Абсолютно уверен. Он интересовался машинами для уничтожения документов. И хотел посмотреть новые образцы. Я отправился к нему с каталогами. Но его вызвали по срочному делу, и я, не застав его, оставил ему свою визитную карточку. Теперь мне кажется, что эта самая книга лежала у него на письменном столе.
А что он за человек? — спросил Оямада. Напав на словоохотливого Морито, он решил вытянуть из него все, что можно.
Большая шишка. Ему всего только сорок, а он уже получил внеочередное повышение — назначен на должность заведующего отделом. В этой фирме обнаружили утечку информации и создали в связи с этим специальный отдел. Всерьез занялись охраной промышленных тайн. Господин Ниими как раз назначен заведующим этим отделом. В последнее время машины для уничтожения документов получили большое распространение, их приобрели девиносто процентов ведущих токийских фирм.
Однако, как правило, эти фирмы приобретают одну-две мощные машины на все отделы сразу. Ниими-сан проанализировал эту ситуацию и понял, что надо переходить от системы «машина на несколько отделов» к системе «машина на каждом столе». Чем меньше будет людей, причастных к секретам фирмы, тем надежней. Разумеется, идеальный случай — когда секрет известен лишь одному человеку. Ниими теперь планирует рассредоточение секретных документов. Очень деловой человек. Однако он не только на работе успевает, говорят, с женщинами у него тоже все в порядке. — Морито ухмыльнулся. Последние его слова были явным камешком в огород Оямады, нашедшего книгу в доме свиданий.
Большое спасибо. Думаю, что уже завтра книга вернется к своему владельцу, — сказал Оямада, решив, что узнал все, что ему было нужно.
Послушайте, вам незачем затруднять себя. Я скоро увижу Ниими-сан и передам ему книгу.
Нет, я сделаю это сам. Думаю, ему не хотелось бы, чтобы кто-то из коллег узнал, что он оставил книгу в таком месте. Ведь идеальный случай — когда тайну знает только один человек.
Да, вы совершенно правы. Будем считать, что я ничего не знаю, — насмешливо проговорил Морито.
От Морито Оямада вышел в полной уверенности, что наконец-то нашел человека, укравшего его жену. Все говорило о том, что Ниими — любовник его жены, да и инстинкт подсказывал Оямаде, что соперник обнаружен. Может быть, то был инстинкт рогоносца.
Прежде чем встретиться с Ниими лицом к лицу, Оямада решил произвести рекогносцировку противника. И приметы, и возраст — все совпадало с тем, что говорила горничная.
Увидев Ниими, Оямада понял, что не ошибся. Ниими принадлежал к тому типу мужчин, который больше всего нравился Фумиэ. Плотный, крепко сбитый, широкоплечий, он был вдвое крупнее Оямады. По-видимому, в мо-лодостп много занимался спортом. Квадратное лицо его, на котором выделялись густые брови и колючие глаза, было, скорее, неприятным. В нем странно сочетались мужественность и жестокость. Ниими был полной противоположностыо больному, несчастному, ослепленному рев-ностью Оямаде. Потерпевший крушение всех жизненных издежд, живущий на средства жены и кое-как сводящий юнцы с концами Оямада, конечно же, проигрывал в сравнении с Ниими, чувствовавшим себя хозяином жизни.
Наверняка жена, обнимая этого крепкого самца, изнемогала в приливе страсти, которую Оямада и вообразить себе не мог. Он мысленно представлял свою жену, все крепче и крепче прижимавшуюся к Ниими. Оямаду словно сжигало пламя, когда он воображал себе этих прелюбодеев.
Обезумевший от ревности Оямада приступил к слежке. Соперник был очень силен, поэтому требовалась тщательная подготовка.
Как он узнал, Ниими был сорок один год. Окончив Токийский машиностроительный институт, он поступил работать в фирму «Тоё сэйко» (так раньше называлась «Тоё токэн»). Затем при посредничестве директора фирмы женился. У него двое детей: пятнадцатилетняя дочь и семилетний сын. Способный и энергичный, он быстро стал любимцем начальства, вошел в руководство фирмы, и перед ним открылась широкая дорога. В марте этого года он ездил в Америку, в июле — в Советский Союз. Эти поездки объясняли происхождение некоторых вещиц, которые Оямада видел у жены.
Однако о его связях с женщинами ничего не было из-вестно. Наверно, Ниими, чью женитьбу устроил сам ди-роктор, держался предельно скромно. Только Оямаде, у которого украли жену, были понятны его изощренные методы. Ниими, начальнику отдела по охране информации, можно сказать, профессионалу в делах соблюдения тайны, нечего не стоило скрывать свои любовные интрижки. Поймать его на месте преступления было ох как трудно.
Но вот все было готово. Пришло время столкнуться с врагом лицом к лицу. Оямада колебался, не зная, что вернее: проникнуть в дом соперника или подкараулить его на службе. Решив, что во втором случае его появление будет более угрожающим, Оямада отправился в «Тоё токэн».
Фирма располагалась в старинном доме, облицованном голубой плиткой. В десять часов утра Оямада уже стоял в вестибюле здания. Он не знал наверняка, здесь Ниими или еще нет. Обычно тот отправлялся на работу в половине девятого — Оямада удостоверился, что в настоящее время Ниими никуда не уехал из города.
В десять, как правило, проводятся утренние совещания, и в учреждении полно служащих.
Вы к господину Ниими? Позвольте узнать, договорились ли вы заранее? — обратилась к Оямаде секретарша. Но он был готов к такому вопросу.
Собственно, господин Ниими не назначал мне встречи. Но мне надо передать ему срочное сообщение от господина Морито из «Тото кцгё». Это не отнимет много времени.
Ах, от господина Морито…
Оямада опасался, что секретарша знает Морито в лицо, поэтому решил выдать себя за его посланца. По тону Морито Оямада понял, что Ниими благоволит к нему, и предположил, что ссылка на Морито поможет ему попасть к Ниими и без предварительной договоренности.
Секретарша провела Оямаду в приемную. Ниими должен был вот-вот прийти. Итак, первое препятствие Оямада одолел. Он чувствовал страшное напряжение.
Вскоре дверь открылась. И со словами: «Ну что, ты меня уже ждешь»? — вошел Ниими.
Должно быть, он решил, что его ждет Морито, но, но обнаружив его в комнате, удивлепно вскинул брови.
— Вы Ниими-сан, не так ли? — Пристально всматриваясь в лицо соперника, Оямада медленно поднялся. Впервые он видел так близко своего врага и чувствовал
его превосходство.
Вот с кем делил он свою жену. Вот кого обнимала она, а Оямада-то верил, что она принадлежит только ему. Вот кто наслаждался ее чудесным телом. Нет, они не делили ее. Ниими целиком завладел и плотью, и душой Фумиэ… Сильные руки Ниими ласкали ее пышное тело, пальцы скользили по нежным складкам кожи, пока он пил мед ее губ…
Подавив раздражение, Ниими шагнул навстречу Оямаде.
— Да, я Ниими, а вы кто? — Лицо его выражало удивление.
Вместо ответа Оямада протянул Ниими свою визитную карточку.
— Господин Оямада? — Удивление не сходило с лица Ниими. Оно казалось непритворным, Ниими явно не связывал имя Фумиэ с фамилией на визитной карточке. Наверно, она представилась как Наоми.
Я вижу, вы не понимаете. Я — муж Наоми.
Ах…
Самоуверенное выражение исчезло с лица Нпимп. Уже это говорило о многом. Первая стрела, пущенная Оямадой, попала в цель.
Вы ведь знакомы с моей женой?
Не очень хорошо. Я познакомился с ней в заведении, где она служит. А вы, значит, супруг госпожи Наоми? — Ниими вдруг слегка покачнулся. — Так какое же у вас ко мне дело?
Не прикидывайтесь, Ниими-сан! Вы завели тайную связь с моей женой!
Что такое? Я не потерплю, чтобы ко мне вот так врывался неизвестно кто и нес всякую чушь!
Оправившись от первого потрясения, Ниими овладел собой и теперь, казалось, желал одного — уничтожить тщедушного Оямаду.
— Всякую чушь, говорите? А может, привести вам сюда горничную из «Суймэйсо»?
Ниими снова дрогнул. Лицо его побледнело.
— И эта книга, скажете, не ваша? — продолжал атаку Оямада.
Когда Ниими увидел «Особую стратегию управления», губы его задрожали, но он ничего не сказал. Оямада одним ударом прорвал незащищённый фланг.
— Эту книгу вы оставили в гостинице, где проводили время с моей женой. Ну что, все еще будете отрицать очевидное?
Одно молчание Ниими было уже признанием его связи с Фумпэ.
— Ниими-сан, у вас есть семья. Ваше положение… Одним словом, дай я всему этому огласку, и дело ваше гиблое. Если же вы оставите мою жену в покое, я шум поднимать не буду.
Оямада поспешил выставить свое требование, пока враг не пришел в себя. Многое хотел Оямада сказать Ниими, этому похитителю чужих жен, но главное сейчас было вернуть Фумиэ.
— Оямада-сан, я глубоко виноват перед вами. — Ниими славился своей способностью быстро ориентироваться в обстановке. Сейчас бы никакие отговорки его не спасли. Он потупился. Для него, человека элиты, облеченного полным доверием директора фирмы, подобное разоблачение было бы крахом.
Если вы считаете, что виноваты, верните мне жену.
Но в настоящее время я с Наоми… то есть с вашей супругой не встречаюсь. Клянусь вам, что отношения наши с этой минуты прекратятся. И думаю, что не стоит нам предавать это дело гласности.
Ниими готов был на колени встать. Теперь этот важный господин мечтал только об одном — спасти свою шкуру. Такой проворный, а попал в столь неприятное положение.
Оямада почувствовал некоторое облегчение.
Верните мне жену, — повторил он.
Я знаю, что не могу рассчитывать на ваше прощение. Но я готов искупить свою вину любым способом, каким вы пожелаете.
Так верните мою жену, и все тут.
Отныне я пресеку всякие отношения с вашей супругой.
А где вы ее спрятали?
Я и не думал ее прятать.
Опять прикидываетесь?
Я готов заплатить вам любые деньги. Если сумма не превысит разумных пределов, выплачу немедленно.
Деньги? Нет, здесь вы просчитались. Деньги мне не нужны. Я хочу, чтобы вы отдали мне мою жену.
А что, ваша супруга не живет дома?
А вы как думали?
Тут оба наконец заметили, что разговор принимает какой-то странный оборот.
Что касается меня, то я давно не получал от нее известий. Даже беспокоиться начал. Так она не дома?
Что за шутки! Как она может быть дома, если она сбежала с вами!
Минутку, минутку! Наоми… простите, ваша супруга в самом деле исчезла из дому?
Ну да, исчезла. Десять дней назад как ушла, так и не вернулась.
Это правда?
Лицо Ниими выражало неподдельное изумление. В душе Оямады стали оживать печальные предчувствия.
Так, значит, она не у вас? — проговорил он.
Конечно, нет. Она давно не давала о себе знать, я был в отчаянии, пытался ее разыскать…
Лжец!
Я не лгу. В те дни, когда нам с Наоми не удавалось встретиться в баре, мы все равно находили случай связаться друг с другом. А десять дней назад она и в бар не пришла, и не позвонила. Я хотел было позвонить ей сам, но не решился: боялся, что вы возьмете трубку. Что было делать? Некоторое время я бродил Возле вашего дома и понял, что ее там нет. Тогда я подумал, что вы прознали о наших с ней отношениях и увезли в такое
место, где мне ее не найти.
Ниими говорил искренне, словно забыв, кто перед ним. Собственная судьба, казалось, больше не волновала его — он был потрясен исчезновением Фумиэ.
Оямада начал понимать, что дело намного серьезней, чем ему казалось. Выходит, любовник жены, которого с таким трудом наконец удалось отыскать, не знает, где она. Куда же она могла запропаститься?
А не думаете ли вы, что она решила оставить вас? — спросил Ниими, словно они с Оямадой вдруг объединились для совместных розысков.
Когда вы виделись с ней в последний раз? — спросил Оямада.
Ниими назвал тот самый день, когда Фумиэ не вернулась домой. Если он не лгал, след женщины обрывался именно той ночью, когда она возвращалась домой после встречи с пим.
— А ничего странного в ее поведении вы не заметили? Сейчас было не время заниматься упреками. Выходило так, что последнее свидание жены с Ниими было единственной нитью, ухватившись за которую можно было надеяться размотать весь клубок.
Нет. Мы, как всегда, встретились в половине первого в «Суймэнсо». Часа в два ночи горничная вызвала такси, и я проводил Наоми до машины.
А шофера вы не запомнили?
Мы всегда вызывали одного и того же шофера, кажется, его зовут Осуга. Однако я проверил, по дороге с машиной ничего не произошло.
В этом успел удостовериться и Оямада. Значит, с Фумиэ что-то случилось, когда она, выйдя из машины, шла к дому. До сих пор ему представлялось, что всему виной злая воля Ниими, но если Ниими здесь не замешан, то, значит, был кто-то еще, неизвестный Оямаде.
Кто же этот Икс? И зачем ему понадобилось прятать Фумиэ?
Для Оямады было полной неожиданностью узнать, что Ниими тоже десять суток не видел Фумиэ и не получал от нее вестей. Положение Ниими было хуже не придумаешь. Он, соблазнитель чужой жены, испытывал непритворное отчаяние: кто-то украл у него любимую женщину и, возможно, надругался над ней. Они с Оямадой оба оказались жертвами.
Оямаде было понятно отчаяние Ниими. Даже ненависть к нему как-то вдруг поутихла. Оба сознавали, что им надо объединиться, чтобы вернуть Фумиэ.
Ниими-сан, вот вы сказали, что искали ее, когда она перестала звонить… — заговорил Оямада вежливо.
Искать-то я искал…
Да на след не напали?
Вот именно…
Ниими смущенно опустил голову. Воцарилось тяжелое молчание. Вновь начала оживать взаимная враждебность. Чтобы преодолеть это тяжелое чувство, Ниими решился заговорить:
Не знаю, можно ли считать это следом, но…
Вы что-нибудь нашли? — вскрикнул Оямада, обрадовавшись не только словам Ниими, но и тому, что между ними вновь воцарилась атмосфера доверия.
— На следующий день после ее исчезновения я бродил вокруг вашего дома и нашел очень странную вещь.
Какую же?
Игрушечного медвежонка. Примерно вот такого, — показал Ниими размер игрушки.
Медвежонка?
Не знаю, имеет ли это отношение к делу, но он валялся недалеко от того места, где она должна была выйти из машины. Я его подобрал.
Может, соседские дети обронили?
Вряд ли. Уж очень он старый. Кстати, он у меня здесь, в шкафу. Сейчас принесу.
Ниими поднялся и вышел. Видно, ему неудобно было держать медвежонка дома, потому он и оставил его на работе. Вскоре он вернулся, неся потрепанную плюшевую игрушку. Плюш на спине медвежонка совсем протерся, даже обнажилась нитяная основа. Скорее всего, этот медвежонок был любимой игрушкой какого-нибудь ребенка — так он весь был захватан руками. Только для мусорного ведра и годился.
А где вы его подобрали?
В траве у дороги. Не сразу и заметил.
Как вы думаете, сколько он там пролежал?
Понятия не имею. Однако сами видите, что недолго. Если его и выбросили, то не больше чем за день — за два до моего прихода.
А вдруг все ото как-то связано с исчезновением Фумиэ? — Глаза Оямады блеснули.
Ну да. Я тоже так подумал, поэтому и подобрал.
Ниими-сан, так вы думаете, медвежонка оставил тот, кто похитил мою жену?
Трудно утверждать наверняка, но все может быть.
А зачем?
Кто знает. Может быть, случайно уронил и не заметил.
Не заметил?
Конечно, если тот, кто выслеживал вашу жену, держал игрушку в руках, вряд ли он мог о ней забыть. Но вот что я подумал: не лежал ли медвежонок в машине?
В машине? Вы думаете, неизвестный был на машине?
Ведь для того, чтобы как можно скорее переправить вашу жену в надежное место в такой поздний час, машина ему была просто необходима. Освобождая для Наоми сиденье, он мог скинуть с него игрушку.
Ниими-сан! — внезапно воскликнул Оямада, внимательно разглядывавший медвежонка. — Посмотрите-ка, какое-то пятно.
Да, действительно. А я не обратил внимания. Медведь такой грязный, что сразу и не заметишь.
По-моему, это кровь!
Ну да? — Ниими уставился на Оямаду.
На глаз трудно определить, но если это кровь, и кровь человека, то…
Оямада-сан, неужели вы думаете, что это кровь вашей жены? — боясь поверить в слова Оямады, с трудом выдавил Ниими.
Не знаю, почему эта мысль пришла мне в голову, но, чем больше я думаю, тем правдоподобней она мне кажется.
Если это действительно кровь Наомн, что же тогда произошло?
Ниими-сан, я хочу задать вам деликатный вопрос и прошу ответить на него откровенно. Вы верили Фумиэ?
То есть как?
Вопрос поставил Ниими в тупик, и он никак не мог сообразить, чего хочет от него Оямада.
Верили ли вы в ее любовь к вам?
М-м-м…
Не таитесь. Я не собираюсь вас упрекать.
Сказать честно, она меня искренне любила. Да и я… Сами понимаете, пожениться бы мы все равно не смогли, но любили друг друга очень.
Значит, она не могла так вдруг пропасть, ничего не сказав вам?
Вообразить такого но могу! Уж как я тревожился, даже спать перестал!
Во время вашего последнего свидания вы договаривались о следующей встрече?
Да.
И когда же она должна была произойти?
Через три дня, в обычное наше время, в обычном месте.
И на эту встречу она не пришла. Не кажется ли вам, что это произошло не по ее воле?
Не по ее воле?
Именно. Могла ли она не прийти, не известив об этом любимого человека, то есть вас? Вряд ли. Вы ведь созванивались каждый день?
Ниими кивнул.
— Значит, ее увезли насильно. Да еще этот медвежонок со следами крови… Скорее всего, когда ее заталкивали в машину, игрушка оттуда и выпала. Только тогда на нее могла попасть кровь. Значит, в это время Фумиэ истекала кровью.
Голова Оямады работала сейчас с четкостью, удивляющей его самого, догадки следовали одна за другой. Разумеется, все они основывались на том, что пятно на медвежонке — кровь Фумиэ.
— Послушайте, Оямада-сан… — простонал Ниими, чувствуя, куда клонит собеседник.
Но ведь вы первый подумали о том, что медвежонок лежал в машине, на которой увезли мою жену.
Оямада-сан, вы думаете, что Наоми уже нет в живых?
Страшно признаться, но я в этом уверен. И случилось это именно десять дней назад. Ведь если бы она попала в больницу в результате несчастного случая, мне сразу бы сообщили.
А вдруг она была без сознания?..
Но при ней были вещи, по которым можно было узнать, кто она такая, — рассуждал Оямада спокойно, будто речь шла о посторонней женщине. Ниими же, напротив, отказывался признавать очевидное.
Как ни горько было Оямаде сознавать это, но его способность рассуждать здраво в подобной ситуации могла свидетельствовать лишь о его поражении. И однако, он должен был довести свое расследование до конца. Он хотел во что бы то ни стало разыскать жену и похоронить ее в память об их утраченной любви.
Теперь, когда вывод напрашивался сам собой и оставалось лишь облечь его в слова, Оямада и Ниими испугались — это значило бы, что они принимают свои догадки за свершившийся факт.
Итак, темной ночью некто на машине сбил Фумиэ. По-видимому, он не желал этого. Ужасное событие произошло, скорее всего, по неосторожности. Однако, оправившись от шока, Икс, чтобы спасти себя, решил увезти Фумиэ на своей машине.
Была ли она к тому времени мертва или еще дышала — не так уж важно. Темная ночь, свидетелей никого. Достаточно спрятать труп, и невозможно будет установить даже место преступления. Итак, Икс увез и скрыл где-то тело Фумиэ. Единственное его упущение — оброненная игрушка.
К такому заключению пришли Оямада и Ниими.
Хотя, пока не исследовано пятно, сказать наверняка, что именно так и было, трудно, — заметил Ниими.
Теперь-то уж, конечно, никаких следов происшествия не осталось, и все же надо обшарить все вокруг того места, где вы нашли медвежонка, — сказал Оямада.—
Если экспертизой будет установлено, что это кровь жены, полиция зашевелится. Ниими-сан, прошу вас помочь мне.
— Конечно. Располагайте мною, как найдете нужным. А пока я свяжусь со специалистом, моим знакомым, и попрошу его сделать анализ пятна.
Странный это был союз. Двое мужчин, деливших одну женщину, объединились против неизвестного похитителя. Соперников объединила утрата. И может быть, союз их был особенно прочен именно благодаря недавнему упорному соперничеству.
Куда ты едешь? — спросила Митико Асаэда, неотрывая взгляда от темной улицы, освещаемой лишь узкими лучами фар.
Прямо, — с вызовом ответил Кёхэй Коори.
— Ну и ну! — Митико чуть не рассмеялась. Кругом стояла темная ночь. Ни одной машины — ни впереди, ни сзади. На щитке — приборы, указывающие скорость движения, запас бензина, давление масла, температуру воды. Как в кабине летчика. А может быть, это ощущение возникало от скорости, с которой они ехали, — все-таки 120 километров!
Не надо так быстро.
Испугалась!
Не испугалась, а просто, если кто-нибудь выскочит, ты не успеешь затормозить.
А я и не собираюсь тормозить.
Ты в своем уме?
Что-то ты сегодня уж очень примерная.
Как все глупо!
Что именно?
За разговором он отвлекся и невольно сбавил скорость. Городские улицы совсем не приспособлены для бешеной гонки.
Так что же глупо? — еще раз спросил Кёхэй.
Да все. И что с матерью поссорилась и ушла из дома, и вот что с тобой еду…
Скажи пожалуйста, какие речи!
— Да, такие! И вообще — зачем только мы на свет родились?
Этого я тебе сказать не могу. Во всяком случае, я своих родителей об этом не просил.
Да и никто не просит. Однако есть же такие люди, которые живут на свете и ни в чем не сомневаются.
А ты сомневаешься?
Да вот с недавних пор… В общем, лучше бы мне не родтиься.
Что за идиотские разговоры!
Кёхэй достал пачку сигарет и сунул одну в рот. Ми-тико взяла со щитка зажигалку и протянула Кёхэю.
Мне мать часто говорила: «Ты родилась по ошибке. Я считала, что день безопасный, а вышло наоборот».
Слушать тошно!
Кёхэй зажег сигарету, крутя руль свободной рукой.
Ну и пусть. Видишь, родилась и то по глупости. Никого этим не обрадовала. Не то что ты — маменькин сынок…
Это я-то! Смех, да и только! Мать благодаря мне сделалась звездой телеэкрана. А отец ее известностью пользуется. В общем, эксплуатируют они меня…
Какая разница, живется-то тебе все равно хорошо!
Ничего себе хорошо — да мне с самого рождения не везло.
Кто бы говорил! Откуда тебе знать, что это значит, когда человеку по-настоящему плохо. Слишком хорошо тебе живется, вот и строишь из себя несчастненького!
Это мне-то хорошо?! Чего уж лучше — подачки получать, вроде той тысячи иен. Они думают, что достаточно завалить своего ребенка вещами и деньгами, и родительский долг выполнен. Машину, видите ли, мне купили да дом! А что это, в сущности, такое? Та же бумажка в тысячу иен вместо завтрака. Тебя вот родили по ошибке, а меня и вовсе…
Значит, мы с тобой одного поля ягодки?
Вот именно. Ну и пусть… Как они со мной, так и я с ними. Буду транжирить их денежки — вот какую месть я придумал.
Какая же это месть?
Самая настоящая. У самой образцовой мамаши в стране ребеночек — отпетый хиппи. Комедия!
Да ведь только твои приятели знают, что ты хиппуешь. Чтобы по-настоящему отомстить, надо совершить что-нибудь потрясающее, чтобы все об этом узнали. А пока ты перед мамой и перед телекамерой строишь пз себя пай-мальчика… Ну, чего ж ты замолчал? Да и что бы ты нп выкинул, все равно скажут, что это милая шалость невинного ребенка. За родительской спиной можно и пошалить. Вот и дом у тебя, и машина… Что бы ты нп сделал, родители тебя все равно прикроют. Ты у них под крылышком, как Сунь Укун [27] — под защитой Сакья-Муни…
Так что я, обезьяна, по-твоему?
Особой разницы не вижу.
Ну и дрянь ты все-таки!
Машина как раз выехала на прямую дорогу. Кёхэй выплюнул окурок п уставился прямо перед собой, сверкая глазами. Впе себя от злости, он изо всех сил нажал на акселератор. Стрелка спидометра дернулась. Мотор взревел. Митико и Кёхэя откинуло на сшшку сиденья. Машипа неслась, как стальная гиена. Мотор рычал, что-то скрижетало в коробке передач. Ветер выл, словно хищник, отведавший крови.
— Остановись! — закричала Митпко, по Кёхэй сделал вид, что не слышал ее. — Нельзя же так! — снова, как в пустоту, крикнула она.
Скорость так возросла, что было трудно следить за дорогой. Вдруг впереди, в лучах фар, возникла черная фигурка, двигавшаяся наперерез машине. Кёхэй отчаянно надавил на тормоз. Машина, сопротивляясь, издала скрежет. Шипы словно впились в асфальт, во тьме был виден белый дымок. Центр тяжести машины перенесся па передние колеса, зад резко занесло влево. Секунда — и машину закрутило, остановить ее не было никакой возможности. Не слушаясь руля, она, словно по льду, заскользила во мрак, неся смерть.
Казалось, еще немного, и колеса разлетятся в разные стороны. Вновь раздался скрежет, и в нем можно было различить два отчаянных человеческих крика.
Выйдя из немыслимого штопора, машина в последний раз повернулась вокруг своей оси и наконец остановилась. Некоторое время Кёхэй и Митико не могли пошевелиться. Оба были во власти такого безумного страха, что, казалось, сердца их на какой-то момент перестали биться.
Первой опомнилась Митико.
Слушай, мы на что-то наехали. — Кёхэй не ответил. — Эй, приди в себя! Прежде чем мы остановились, перед машиной мелькнуло что-то черное. Мне показалось, она на что-то наткнулась.
Наткнулась? — наконец прошептал Кёхэй.
Машина ведь потеряла управление. Надо бы скорей посмотреть, что там такое.
Подхлестываемый Митико, Кёхэй приподнялся. Он никак не мог открыть дверцу.
— Вылезай с другой стороны, — позвала его уже выскочившая пз машины Митико.
Кёхэй выбрался наружу. Бампер и радиатор были слегка погнуты. Увы, сомневаться не приходилось: машина во что-то врезалась. И уж конечно, при такой скорости жертве не поздоровилось. Хорошо еще, если это бродячая собака. А если человек? По спине Кёхэя пополз холодок.
— Тут что-то есть, — сказала Митико и вдруг закричала. — Это человек! Ты задавил человека!..
Кёхэй обмер: сбылось худшее из того, что можно было предположить. Человек лежал в траве, чуть поодаль от дороги, словно какой-то тюк с тряпьем.
— Это женщина…
Когда их глаза привыкли к слабому рассеянному свету, идущему откуда-то сзади, они увидели, что из «тюка» торчат мертвенно-белеющие в темноте ноги. Женщина была совсем молодая.
— Она ранена. Все волосы в крови. — Голос Митико дрожал. — Она еще жива!
Женщина едва дышала. Вернее было бы сказать, что она еще не умерла.
— Нужно немедленно врача!
— Телефона поблизости нет, как вызовешь «скорую»? В конце пустыря тускло светил огонек. Место было безлюдное.
Что же делать? — спросила Митико в отчаянии. Кёхэй прпподнял женщину.
Зачем ты ее поднимаешь?
Повезу в больницу. Берись за ноги,
Они уложили женщину на заднее сиденье. Хотя Кёхэй и не надеялся, что в больнице ей помогут. Женщина была так искалечена, что, даже если б удалось спасти ей жизнь, вряд ли можно было бы вернуть здоровье. И во всем виноват был он, Кёхэй. Он гнал машину что было сил и сбил человека. Как тут оправдаешься? Направляя машину к освещенному перекрестку, Кёхэй вдруг ощутил тяжесть содеянного.
Умерла, — простонала Митико, все время наблюдавшая за тем, что происходит на заднем сиденье.
Что?!
Не дышит больше…
Точно?
Проверь сам.
Кёхэй остановил машину и, перегнувшись через спинку сиденья, склонился над окровавленным телом.
Да, видно, что так, — растерянно кивнул он.
Значит, надо не в больницу, а в полицию, — пробормотала Митико.
Словно очнувшись от ее слов, Кёхэй повернулся к рулю. Машина тронулась с места, набрала скорость и с шумом развернулась.
— Куда ты? — испугалась Митико. Машина рванулась прочь от освещенного перекрестка и устремилась во тьму. — Разве полиция там?
— А ты думала где?
Глядя вперед безумными глазами, Кёхэй гнал и гнал машину. Митико охватили дурные предчувствия.
Да говори же, куда ты мчишься?!
Заткнись, — процедил наконец Кёхэй.
Неужели ты собрался?..
Что «собрался»?
— Ты и вправду думаешь скрыться?
Никто нас там не видел. И если спрятать тело…
Перестань! Какой ужас! Если мы доставим ее в полицию, часть вины с нас снимется. Но переехать человека и спрятать труп — это уже преступление!
Да что ты? Пусть сначала этот труп найдут. Я так спрячу, что никто не отыщет!
Ну уж нет! Поворачивай назад!
Заткнись! И вообще, раз уж на то пошло, молодой женщине не подобает разгуливать в такую пору. Она сама виновата. Так почему это я должен брать вину на себя?
Ты что, с ума сошел?
Это уж как хочешь. Но учти, ты — моя сообщница.
Я — сообщница?
Конечно. Ты ехала в моей машине. А может, даже и вела ее…
То есть как это?
Никто же не видел, кто но нас был за рулем.
Трус!
Пока еще нет, но могу им стать. Поэтому сиди и молчи.
Слова Кёхэя сломили Мптпко. Навстречу им неслась густая тьма. Может быть, они приближались к горам — их будто накрывала громадная тень.
Свершилось непоправимое. Кёхой и Митико попали в дьявольскую западню. Неважно, в конце концов, ранили они женщину или убили, главное было то, что произошло все случайно и, значит, убийство не могло считаться преднамеренным. А как известно, разница между преднамеренным преступлением и непреднамеренным огромна. Однако Кёхэй, желая спастись, сам избрал путь падения. Удостоверившись, что женщина умерла, он погнал машину прочь от освещенного перекрестка. Не слушая предостережений и советов Митико, он мчался все дальше и дальше во мрак. Отныне этот мрак стал уделом всей его будущей жизни. Свидетелей происшествия пе было, и это решило все. Они ехали в глубь гор.
Когда опи хоронили тело в лесу, вдали от людей, оба уже понимали, что достигли предела в своем падении и пути назад нет. Митико, осознавшая, что решимость Кёхэя ничто не поколеблет, помогала ему. Достав из багажника инструменты, они выкопали яму, что само по себе было делом нелегким. Чтобы дикие звери и бродячие псы не вырыли тело, могила должна была быть глубокой. Фонарь они не зажигали. Работали при мерцающем свете звезд, пробивавшемся сквозь ветви. Глубина могилы словно соответствовала глубине их отчаяния.
Когда они окончили рыть, начало светать. Заалевший край неба был как сигнал опасности. Надо было немедленно убираться отсюда. Даже в этом глухом лесу могли встретиться люди.
Однако они так устали, что не могли двинуться с места. Наконец Кёхэп очнулся. Безудержный порыв бросил его к Митико. И здесь же, на холме, где они только что зарыли труп, Митико и Кёхэя слились в бешеных объятиях. Они стали сообщниками и душой и телом. И всякий раз потом в своей превратившейся в бесконечное бегство жизни они таким образом проверяли, по-прежнему ли они попутчики друг другу.
Событие не получило огласки. Из мрака извлекли Кёхэй и Митико мертвое тело и во мраке погребли его. Потрясенные случившимся, они даже по догадались заглянуть в документы погибшей. Просто зарыли вместе с ней ее вещи — и все.
Люди теперь пропадают часто, и о них, наверно, не так уж и беспокоятся, — сказал Кёхэй, по прошествии нескольких дней почувствовавший некоторое облегчение: сообщении о пропавшей женщине в газетах не было.
Я уверена, что родные ее разыскивают, — предупреждала Митико, считавшая, что успокаиваться еще не время.
Может, она одинокая…
Просто тебе хочется так думать. Скорее всего, ее ищут, потому и сообщений о смерти нет. Чего доброго, ее родные нападут на наш след.
Они же не профессионалы. А полиция с места не сдвинется. Так что нечего нам бояться.
И Кёхэй в конце концов успокоился. Когда тревога и напряжение первых дней несколько спали, Митико вспомнила о пропаже.
Слушай-ка, что-то я в последнее время медведя не вижу.
Медведя?
Ну, того, плюшевого. Куда ты его дел?
И правда, я тоже давно его не видел. — Терзаемый чувством вины, Кёхэй совсем позабыл о медвежонке.
А когда ты его видел в последний раз? — спросила Митико. — Той ночью ты не брал его с собой?
Под «той ночью» разумелась, конечно, ночь происшествия. По лицу Кёхэя скользнула тень беспокойства.
— Точно не помню…
Так вспомни. Положил ты его в машину пли нет?
Вроде бы нет…
Ты ведь всегда таскал его с собой. Мне кажется, он был в машине.
Таскал, таскал, а теперь потерял. Что из этого?
Если он был в машине, а потом исчез, значит, он оттуда выпал.
Ты думаешь, мы потеряли его
Вполне возможно. В ту ночь мы только дважды выходили из машины.
Дважды?
Да, где сбили женщину и где ее похоронили. Если медведь вывалился во время одной из остановок, он может стать уликой против нас.
А если он пропал до или после той ночи?
Страх вновь ожил в сердцах Митико и Кёхэя, лица их были бледными как полотно.
Что же делать? — растерянно, дрожащим голосом спросил Кехэи.
Может, он еще там лежит, — пыталась рассуждать хладнокровно Митико.
Но ведь сейчас искать его опасно, правда?
Опасно, конечно. Однако, раз сообщения о смерти той женщины пет, значит, никто и не догадывается, что ее сбила машина. Да и как можно узнать о место происшествия? Машина налетела на псе у самой обочины, и она упала в траву. Кровь наверняка впиталась в землю. Машина осталась целехонька. Даже стекло не разбилось, осколков никаких не было. Я, пожалуй, поеду туда и посмотрю. Л ты оденься так, будто в горы прогуляться собрался, и отправляйся в лес. Если могила цела, значит, все в порядке. А если почувствуешь, что гам что-то не так, не подходи близко, и все.
Что же, мне одному ехать? — спросил Кёхэй плаксиво.
Ну да! Сам заварил кашу, сам и расхлебывай. Один человек бросается в глаза меньше, чем двоо.
Я и места-то толком но помню.
Ладно уж, поедем вместо. Ты как ребенок — совсем нюни распустил.
Ну и пусть.
Признав за Митико первенство, Кёхэй стал во всем ей послушен.
Поиски, однако, ничего не дали, в лесу медвежонка оаыскать не удалось,
Значит, у обочины потеряли, — с надеждой сказал Кёхэй.
Надейся, надейся. Вполне может быть, что кто-то подобрал его до нас.
Да кому нужна эта грязная тряпка?!
Тем, кто теперь, может быть, разыскивает нас! Можешь ты это понять?
Ты слишком мнительна. Вернее, труслива. Предположим самое худшее — что медведь попал в руки наших преследователей. Как они узнают, чей он? Имени владельца на нем нет. Да и кто это станет связывать его с происшествием? Такая ветошь может валяться где
угодно.
Ну, так поздравляю тебя, — издевательски усмехнулась Митину.
С чем это? — рассердился Кёхэй.
А пот с чем. Ты сам говорил, что этот медвежонок тебе вместо матери. Сколько лет ты, как ребенок, таскался с ним в обнимку. Да все знают, что он твой. И если тебе предъявят его как доказательство, тебе не вывернуться.
Можно подумать, что такой медведь у меня одного, — возразил Кёхэй, но в голосе его не было уверенности.
Ладно. Пропял медведь, теперь уж ничего не поделаешь. Однако впредь надо быть настороже.
Расследование убийства Джонни Хэйворда не двигалось с места. Что значило загадочное «кисми», никто понять пе смог.
Прошло уже двадцать дней с начала следствия. Несмотря на постоянные розыски, на след напасть не удалось. Все гипотезы рассыпались в прах, дело представлялось крайне запутанным.
Инспектор Ёколатари был раздражен. В конце концов, какое ему дело до того, что некий иностранец, прибывший в Японию, был убит.
Надо же ему было приехать именно к нам, чтобы распроститься с жизнью! Мог бы для этого куда-нибудь еще поехать. И без него дел хоть отбавляй, — говорил он.
Однако иностранцы тоже люди, — возражал Каваниси. Даже летом его мундир без единой морщинки был застегнут на все пуговицы. Каваниси был каким-то уж слишком подтянутым и, может быть, именно поэтому, как ни странно, производил впечатлеиие человека неотесанного. — Хотя, правду сказать, иностранцев я не люблю. Особенно тех, что приезжают из Америки п Европы Мы их давно по многим статьям обогнали, а они все еще корчат из себя передовых. Приезжает всякая деревенщина, ничего в жизни не видавшая, даже своего Нью-Йорка или Парижа. Токио их изумляет, в глубине души они просто
сражены, а все пыжатся, все кичатся. Небось, если б японца где-нибудь в Нью-Йорке убили, тамошняя полиция не старалась бы так, как мы. Слишком уж мы заискиваем перед иностранцами. Вот нас ни во что и неставят.
Инспектор Насу только мрачно ухмылялся, слушая такие разговоры. Злись не злись, а дело с места но двигается. Первоначальный энтузиазм остыл, и в следственной группе царила атмосфера всеобщего уныния.
Тут-то в полицию и явился человек по имени Такаёси Понояма, он был шофером из таксопарка, расположенного в районе Накано.
Я, собственно, должеп был раньше к вам прийти и все рассказать, но, видите ли, я только что вернулся из провинции, газет не читал… — обратился он к инспектору Мунэсуэ.
Что рассказать? — спросил Мупэсуэ, вздрогнув от неясного предчувствия. В полицию поступило уже достаточно сведений. Но, как выяснилось, к делу они отношения пе имели.
По-видимому, пассажир, которого я вез тринадцатого сентября от аэропорта Ханэда до «Токио бизнесмен отеля», и есть тот самый негр, которого потом убили в отеле «Ройал».
При первых же словах Ноноямы Мупэсуэ напрягся как пружина.
А вы не ошибаетесь?
Думаю, что нет. Тот негр был не очень темнокожий, и я запомнил его. Я даже подумал, что он, скорее, азиат.
Отчего же вы не пришли раньше?
Да ведь я в деревню ездил. Отпуск в таксопарке брал.
Как же получилось, что вы к нам вдруг пришли?
Да попалась мне на глаза в нашей столовой подшивка газет. Увидел фотографию — ну, думаю, точно, тот самый.
Хорошо, что пришли. Мы вас долго искали.
Уж извините, что запоздал.
Ничего. Прежде всего я хочу спросить вас: почему вы позезли вашего пассажира в отель в Синдзюку? Он попросил вас об этом?
Да, он велел мне везти его именно туда.
Выходит, он знал этот отель…
Выходит. Но по всему было видно, что он знал лишь его название. Он явно там раньше не бывал.
А он не говорил, откуда знает название?
Нет, он вообще говорил мало, почти рта пе раскрывал.
Он по-английски обратился к вам?
Нет, по-япопски, но с большим трудом. Похоже, он знал лишь несколько японских слов. Когда выходил, «спасибо» и «сдачи не надо» тоже сказал по-японски.
А больше он ничего не говорил?
Нет. Вообще мне показалось, что он угрюмый человек.
Может быть, что-нибудь в нем обратило на себя ваше внимание?
Да нот, пожалуй.
Вот и все, что сообщил Нонояма. Благодаря ему стало ясно, что Хэйворду нужен был именно «Токио бизнесмен отель». Однако в ходе следствия выяснилось, что ни с кем из проживавших в этом отеле он в контакт не вступал.
Откуда Хэйворд узнал о существовании этого отеля? Может быть, он хранил в памяти случайно услышанное когда-то название отеля и, оказавшись впервые в чужой стране, решил ехать прямо туда?
Пока судить об этом было трудно. Мунэсуэ уже собрался было, поблагодарив Нонояму, распрощаться с ним, как вдруг тот нерешительно протянул ему какой-то предмет. Это была книга.
— Что это? — спросил Мунэсуэ, переводя взгляд с книги на Нонояму.
Я нашел ее в моей машине.
Ее забыл Джонни Хойворд?
Точно сказать не могу. Она завалилась за сиденье, и нашел я ее не сразу, до того еще несколько пассажиров подвозил.
Книга оказалась совсем затрепанная. Даже название невозможно было прочитать. Твердая обложка тоже порядком истерта. Казалось, возьми книгу в руки — и она рассыплется.
Раз после Джонни Хэйворда в машине побывали еще трое или четверо пассажиров, значит, книга могла принадлежать и кому-то из них. Не говоря о том, что ее могли забыть задолго до Джонни Хэйворда.
Книга была настолько старой, что невольно напоминала о старой соломенной шляпе, найденной в парке Симидзу-данн. Возраст этих двух предметов был примерно одинаков.
Вы каждый день заглядываете за сиденье? — спросил Мунэсуэ таксиста.
Как кончится рабочий день, так обязательно осматриваю всю машину. Бывает, что за сиденье заваливаются забытые пассажирами вещи.
В предыдущий день вы там ничего не обнаружили?
Я работаю день — утро, день — вечер, так что, если бы в машине что-нибудь оставили, сменщик тут же сказал бы мне. Но я перед сменой на всякий случай тоже смотрю. Ничего там не было.
Следовательно, книга была забыта в машине Ноноямы именно в тот день, когда в ней ехал Джонни Хэйворд.
А почему эта книга до сих пор у вас?
Видите ли, все находки мы должны раз в неделю сдавать в полицейский участок, но продуктами и всякими мелочами мы распоряжаемся сами. На это полиция смотрит сквозь пальцы.
Конечно, полиции приходилось бы туго, если бы все неукоснительно следовали циркуляру о сдаче найденных вещей. Администрациям пароходов, таксопарков, общественных зданий приходилось, подменяя полицию, брать на сохранение забытые вещи, но, разумеется, с едой и предметами, не имеющими ценности, они поступали по собственному усмотрению.
Так что же?
Книга мне показалась интересной, я унес ео домой, а потом забыл о ней. Поверьте, в этом не было злого умысла.
Кажется, Нонояма боялся, что его обвинят в присвоении чужого имущества. Мунэсуэ хмуро улыбнулся.
Это, кажется, сборник стихов?
Да, сборник стихов Ясо Сайдзё.
Ясо Сайдзё? Который песни писал?
Ясо Сайдзё действительно прославился песнями, но он и прекрасный поэт романтического склада. Когда он был студентом университета Васэда, они вместе с Хинацу Коноскэ издавали литературный журнал, потом Ясо Сайдзё учился во Франции, дружил с Йейтсом и Метерлинком, под влиянием французских символистов создал особый поэтический стиль. В его сборнике «Красная птица» помещено несколько превосходных колыбельных песен,
которые можно поставить наравне со стихотворениями Китахара Хакусю. Ясо Сайдзё — тонкий лирик.
Нонояма неожиданно оказался знатоком литературы. Вот почему эта книга для него, любителя поэзии, была такой ценностью. Если считать, что книгу забыл Хэйворд, то возникает вопрос: каким образом у него могли оказаться стихи японского поэта? К неразгаданным тайнам прибавилась еще одна.
Сборник Ясо Сайдзё был издан вскоре после войны. С тех пор прошло двадцать с лишним лет. И все же, если книгу забыл в такси именно Хэйворд, таким вещественным доказательством пренебрегать не следует.
И Мунэсуэ оставил книгу у себя.
Мунэсуэ не интересовался ни романами, ни стихами. Был к ним попросту равнодушен. Литературу он считал выдуманным миром, в котором люди, наделенные творческим воображением, забавляются словами.
Ему, ведущему борьбу со злом
Получив от Ноноямы сборник Ясо Сайдзё, Мунэсуэ решил навести справки о поэте. В библиотеке полицейского участка была энциклопедия. Мунэсуэ отыскал в ней раздел «Литература», затем нашел статью о Ясо Сайдзё.
Ясо Сайдзё (1892–1970), поэт. Родился в Токио. Учился в английской школе, затем изучал английскую и японскую литературу в Токийском университете. Большое влияние на становление его литературных вкусов оказал преподаватель английского языка профессор Ёсиэ Хасимацу; в это время определились и главные творческие принципы поэта. В 1919 г. он публикует порвый сборник стихотворений «Песчаный колокол». Его изысканные романтические строфы получили высокое признание. В 1921 г. поэт начал преподавать в университете. В 1920 г. вышел его сборник перезодной поэзии «Белый павлин», затем собственные поэтические книги «Неизвестная возлюбленная» и «Восковая кукла» (1922). В 1923 г. Сайдзё едет учиться в Сорбонну, где занимается исследованием французской поэзии начиная с XVI века. Там он становится чяепсм поэтического кружка Малларме, сближается с поэтами-символистами, приверженцами Валери. После возвращения на родину становится профессором университета и признанным главой японской поэзии символизма. Выходят в свет его поэтические книги: «Сборник стихов Ясо Сайдзё» (1927), «Прекрасная утрата» (1929), «Золотой замок» (1944). Наибольшее влияние на современников оказали его сборники «Король поэтов», «Белый павлин», «Восковая кукла». Важную роль в развитии детской поэзии сыграл сборник Ясо Сайдзё «Красная птица». В 1924 г. вышло «Полное собрание детских стихов Ясо Сайдзё». Поэт занял ведущее место в мире песенной поэзии, создав около шести тысяч стихов, положенных на музыку. После второй мировой войны, помимо поэтического сборника «Горсть кристаллов», вышло его «Исследование об Артюро Рембо» (1967)…»
Вот что говорилось в энциклопедии.
Ясо Сайдзё и Джонни Хэйворд… Мунэсуэ, оторвав взгляд от энциклопедии, уставился прямо перед собой. Что могло быть общего между этим изысканным лириком, рожденным Японией, и негром из нью-йоркских трущоб?
Мунэсуэ стал внимательно, страница за страницей, листать книгу, которую сначала пробежал лишь мельком. Хоть и не было доказано наверное, что книга принадлежала Хэнворду, у Мунэсуэ было предчувствие, что это так.
Сборник издан в 1947 году. Издательства, выпустившего книгу, уже не существует: что и говорить, прошло больше двадцати лет. Столько же лет было и тон самой соломенной шляпе, найденной в парке Симидзудани.
Джонни Хэйворд… Соломенная шляпа… Ясо Сайдзё… Что их объединяет? Может быть, книга подскажет? Надо сначала попытаться самому найти эту связь, а потом уж передать книгу в следственную группу.
Мунэсуэ медленно перелистывал страницы. На грубой бумаге послевоенных лет знаки были еле видны. Мунэсуэ уже подходил к концу, и им начало овладевать отчаяние. Он так внимательно вчитывался в каждое слово, а ничего проясняющего связь между шляпой и книгой отыскать не смог.
Наверно, книгу забыл в машине какой-то другой человек.
Дойдя до последней страницы, Мунэсуэ вздрогнул. Рука его, занесенная над книгой, застыла в воздухе. Ему показалось, что перед глазами блеснула молния.
Что сталось теперь с моей соломенной шляпой, мама? Той, что улетела в ущелье летом, Когда мы шли от Усуи к Киридзумп.
— Нашел! — невольно вскрикнул Мунэсуэ. В сборнике Ясо Сайдзё отыскалась соломенная шляпа. Мунэоуэ прямо задрожал от возбуждения.
Мунэсуэ несколько раз перечитал это довольно длинное стихотворение. Когда возбуждение наконец улеглось, он почувствовал, что его душу заливает волна радости: он отыскал необходимое звено. Радость была тем более велика, что его очень тронуло само стихотворение. Его сердце вдруг поразила эта картина: мать и сын идут по летней, залитой солнцем долине и разговаривают друг с другом о соломенной шляпе. Мунэсуэ, с детских лет не знавшего материнской ласки, потрясла та теплота, с которой поэт вспоминал о днях, проведенных со своей матерью.
Наверно, стихи были написаны, когда матери поэта уже не было в живых или когда они жили врозь. И наверно, соломенная шляпа была ее подарком.
Перед глазами Мунэсуэ стояли эти двое — мать и сын; держась за руки, они идут по летней долине, напоенной прохладой, полной зелени. Мать еще молода и красива, а ребенок мал. Разгар лета, полдень, гулкая тишина, бодрость и свежесть.
Мунэсуэ тоже захотелось оказаться там, в той долине. Интересно, где именно в Киридзуми находятся горячие источники? Если идти от Усуи, то, верно, где-то недалеко от границы между префектурами Гумма и Нагано.
И тут Мунэсуэ, начав было представлять себе далекий горный источник, вдруг вздрогнул, пораженный неожиданной мыслью. Ведь Джонни Хэйворд говорил, что «едет в Японию поглядеть на кисми». Слова «кисми» и «Киридзуми» были, несомненно, похожи. Ну конечно, это соседка Джонни услышала «кисми». А сказал-то он наверняка «Киридзуми».
Соломенная шляпа и Киридзуми!
Итак, два обстоятельства, самым тесным образом связанные с Джонни, нашли вдруг отражение в книге Ясо Сапдзё. Мунэсуэ отправился докладывать о своих открытиях в следственную группу.
Его сообщение произвело впечатление. Относительно соломенной шляпы разногласий не было, однако высказывались сомнения насчет тождества «кисми» и «Кирид-зуми».
— И все же я думаю, что так оно и есть, — настаивал Мунэсуэ. В конце концов, услышал же таксист «стоха» вместо «стро хэт». В речи Хэнворда никто не улавливает звук «р». Может быть, он произносил его как-нибудь не так?
Конечно, в нью-йоркских предместьях, как и в токийских, существует свой особый диалект. Может быть, там принято опускать звук «р»?
Однако в следственной группе никто не был особенно силен по части английского языка. Тем более что речь шла о гарлемском говоре.
— На догадки тут полагаться нельзя. Проконсультируемся со специалистом, — сказал инспектор Насу, раньше остальных пришедший к единственно правильному выводу.
Обратились к профессору Тосиюки Миятакэ, главному авторитету по американскому произношению в Токийском институте иностранных языков. Тот объяснил:
Поскольку территория Соединенных Штатов огромна, а лексика и особенности произношения варьируются, «географически» язик долится на так называемый образцовый английский язык, восточный и южный. В Нью-Йорке говорят в основном на образцовом английском языке, включающем в себя также элементы восточного наречия. Что же касается редукции звука «р» в словах strawhat и Kirizumi, о которой вы спрашиваете, в американском произношении она не фиксируется.
Не фиксируется… — проговорил разочарованно Мунэсуэ, заслуживший своими «открытиями» право самому объясняться с профессором.
Бывает, конечно, что какой-то звук не произносится под влиянием соседнего как в рамках одного слова, так и на стыке слов. Например, некоторые американцы в словах asked и stopped согласные к и р по произносят, и мы слышим est и stat. Бывает, что редуцируются начальные и удвоенные согласные, но то, о чем вы спрашиваете, не встречается.
Мунэсуэ сник. Так далеко продвинуться — и вдруг разочароваться в своих надеждах. Он почувствовал, что
Что касается звука «р», то он настолько важен в американском варианте английского языка, что, скорее, сам оказывает влияние на другие звуки. Бывает, что в слове вообще нет «р», но если следующее слово начинается с гласной, то между этими двумя словами вставляется сонорное «р». Например, «видел ото» — saw it — или «он и я» — he and me — произносятся как so: rit и hi.-rendmi:. Прошу простить мое дурное произношение. И все-таки
редукция «р» возможна, — утешил профессор павшего духом Мупэсуо.
Что значит «возможна»?
По лицу Мунэсуэ скользнул лучик надежды.
Возможна, но не норма.
Да это как угодно. Мне бы знать только, встречается ли такое в жизни…
Вы, кажется, интересовались моим мнением ученого? — Тосшокы Миятакэ был явно недоволен пренебрежительным отношением собеседника к науке.
Видите ли… э… дело в том, что… э… Словом, нижайше прошу вас, профессор, сообщить мне ваше мнение непревзойденного специалиста: встречается ли такое произношение, даже если оно «по норма»? — поспешил исправить дело Мунэсуэ — не хватало еще из-за собственной, впопыхах сказанной фразы лишиться помощи профессора.
Английский язык в Соединенных Штатах иной, но только в каждой местности, но и в каждом социальном слое. Тот английский, который мы учим в школе, — это литературный английский язык. Человек, выучивший английский в школе, не поймет ничего из того, что говорит кокнп или бруклинец. А в нью-йоркских предместьях живут вперемешку ирландцы и скандинавы, азиаты и итальянцы, испанцы, пуэрториканцы, евреи, негры с Юга — кого там только ист. Само собой, английский там каждый коверкает на свой лад и при этом, естественно, проглатывает некоторые звуки. Например, испанцы обычно раскатывают «р». Но некоторые, желая скрыть свое испанское происхождение, произносят этот звук ослабленно, что приводит к почти полному его выпадению.
Значит, такой человек мог бы произнести «стоха» вместо сстро хэт» и «кисми» вместо «Киридзуми»? — Голос Мунэсуэ невольно дрогнул. Ведь Джонни Хэйворд жил в испанской части восточного Гарлема.
— Вполне возможно, — кивнул профессор.
Таким образом, следственная группа неожиданно получила возможность продолжать свои поиски, теперь уже в Киридзуми. «Ключ к разгадке убийства Джонни Хэйворда наверняка отыщется именно там», — думал Мунэсуэ, раскланиваясь и благодаря профессора.
Одновременно с этим в следственную группу поступили новые известия от нью-йоркской полиции. Высказывалось предположение, что отец Джонни, Уирл Хэйворд, бросился под машину миллионера, чтобы получить компенсацию и тем самым обеспечить Джонпи поездку в Японию. Пожертвовав жизнью, он оплатил сыну путешествие. Но зачем ему это понадобилось — и именно теперь? На этот вопрос ни отец, ни сын ответить не могли — они были мертвы. Ясно было только одно: поездка Джонни явно преследовала какую-то важную цель. Может быть, ее удастся понять в Киридзуми? В следственной группе наконец повеселели.
Провинциальное местечко Киридзуми было известно горячими источниками и находилось в горах Усуи, на границе префектур Гумма и Нагано.
В путеводителе, выпущенном транспортным агентством, о нем говорилось кратко: «Расположено в верховьях реки Киридзуми, на высоте 1180 метров над уровнем моря, то есть на 200 метров выше, чем курорт Каруидзава. Окружено горами, что делает пейзаж весьма живописным. Особенно красиво здесь осенью, когда в горах алеют клены. Киридзуми — прекрасное место для туристов. В полутора часах ходьбы от источников расположена гора Кривоносая, где осенние клены особенно хороши».
Вода в источнике горьковатая, известковая. Считается, что она помогает при кожных заболеваниях, склерозе сосудов, болезнях нервной системы, женских болезнях и заболеваниях желудочно-кишечного тракта.
Добраться до Киридзуми можно было так: сначала автобусом до Синъэцу, отправляющимся из Ёкогава, затем девять километров пешком, что займет часа три.
— Три часа пешком! — Участники следствия удив ленно переглянулись. — Неужели в паше время сохранились такие курортные местечки?
В Киридзумн было две гостиницы: старая и новая. Туда немедленно позвонили, и в старой гостинице, именовавшейся «Кпнтокан» — «Дом золотых вод», нашлись места.
Говорят, при жизни Ясо Сайдзё завтраки постояльцам в «Кинтокане» заворачивали в салфетки, на которых были напечатаны его «Стихи о соломенной шляпе», потому что написал он их в память о тех днях, когда отдыхал в Киридзуми.
Если Киридзуми как-то связано с Джонни Хэйвордом, то обнаружится это, скорее всего, в «Кинтокапе». Приказ отправиться туда получили двое: Мунзсуэ и Ёковатари.
Тем временем были получены результаты анализа пятна, обнаруженного Оямадой на медвежонке. Это была кровь человека, по группе и составу совпадающая с кро-выо Фумиэ.
Как это было ни печально, но предположения обоих мужчин оправдались. И Оямада отправился в полицию. Получив конкретный материал, полиция уже не могла квалифицировать дело как ординарный розыск пропавшего.
Медвежонок был тщательно изучен специалистами. Однако с момента преступления времени прошло немало, и никаких новых следов на нем отыскать не удалось.
Мунэсуэ и Ёковатари сели в поезд на вокзале Уэно п около часу дня прибыли на станцию Ёкогава. Золотая осень уже копчилась, но в окрестных горах, радуя глаз, еще мелькала то тут, то там красная листва кленов. До Киридзуми нужно было добираться пешком; в крайнем случае можно было доехать па машине до местечка Рок-каку, но оттуда все равно оставалось пройти еще с километр.
Свободных такси на привокзальном пятачке не оказалось. Застроенный со всех сторон и напоминавший крошечный дворик, он нисколько не походил на обычные для сельской местности просторные привокзальные площади. Над крышами торчал лес телевизионных антенн. Телевидение придало стандартный облик даже таким далеким от больших городов местечкам.
Пятачок был заставлен машинами и казался от этого еще меньше. День был будний, и на станции сошли только они да еще несколько пассажиров из местных. В здании станции была таксомоторная контора, они обратились туда, но оказалось, что в ведении конторы всего одна машина и сейчас она, как назло, уехала в Такасаки.
— Надо позвонить в Киридзуми, оттуда пришлют микроавтобус, — посоветовал им сотрудник конторы, после чего предупредительно взялся за дело сам. Вскоре он сообщил: — Вам повезло. Автобус как раз сейчас идет сюда. Минут через десять будет.
Инспекторы облегченно вздохнули. Ходить, конечно, их профессия, но все-таки три часа пешком по горной дороге — это чересчур.
Вскоре подошел микроавтобус. На борту его было написано: «Источники Киридзуми». Из автобуса вышло несколько молодых людей и девушек.
Не вы ли Ёковатари-сан и Мунэсуэ-сан из Токио? — окликнул инспекторов водитель, мужчина средних лет. Те кивнули. — О вас сообщили из Токио, я за вами. Садитесь, пожалуйста, — сказал он и взял у них дорожные сумки.
Не беспокойтесь, пожалуйста, — запротестовал Ёковатари.
Провожая коллег в дорогу, инспектор Насу сказал: «У них на станции наверняка есть своя машина». Очевидно, микроавтобус и был этой машиной.
Микроавтобус покатил быстро и весело. Сначала ехали по шоссе вдоль железнодорожного полотна. Минут через пять начался маленький курортный городок. Крыши домов выдавались далеко вперед и нависали над улицей. На окнах некоторых из них попадались потемневшие от времени старинные решетки. То были постоялые дворы, построенные двести-триста лет назад. Где-то впереди величественно высились горы.
— Это городок Сакамото. Говорят, раньше тут были веселые кварталы, — сказал водитель.
Городок тянулся вдоль шоссе довольно долго, и инспекторов не покидало ощущение, что из темноты, из-за деревянных решеток, к ним вот-вот протянутся зовущие руки обитательниц веселых домов.
На окраине городка автобус остановился, чтобы посадить нескольких школьников и немолодого мужчину — мзстного ли, нет, сказать было трудно. Одет он был по-городскому. Мужчина поздоровался с водителем как со старым знакомым. В руках у него был небольшой кожаный портфель. Ребятишки, видимо, жили в дальних поселках, и автобус возил их в школу и обратно.
— Старые дома почти все снесены, мало их теперь осталось, — дружелюбно заговорил с Мунэсуэ новый пассажир, заметив, что тот с интересом разглядывает старинные улочки.
И действительно, между ветхими строениями виднелось немало новых. Но крыши и фасады их были выдержаны в старинном стиле, так что общая атмосфера древности не нарушалась. Машины, стоявшие в переулках, не бросались в глаза. Белая безлюдная дорога бежала прямо меж двумя рядами домов с выступавшими крышами.
— В свое время на этих постоялых дворах кипела жизнь, а теперь все заглохло. От прежних времен и следа не осталось, — с грустью сказал пассажир. Очевидно, он все-таки был из местных.
Может быть, это ощущение старины объяснялось не столько древностью построек, сколько безжизненной ти-шипой вымирающего городка?
Фасады все одинаковые, видите? Город строился по указанию правительства. Отвели всем одинаковые участки и… В старину здесь были постоялые дворы, веселые дома, бани и извозные заведения, — продолжал свои объяснения словоохотливый мужчина.
А чем теперь тут люди занимаются? — поинтересовался Мунэсуэ. Он вспомнил, что на некоторых улицах, которые они проезжали, не было видно даже собак. Город казался пустынным.
Видите ли, как появился перевал Усуи, так все перевалом и кормятся.
Как это — «кормятся перевалом»?
Ну, железной дорогой. Кто на станции работает, кто путевой обходчик, — в общем, почти весь городок в железнодорожниках.
Городок Сакамото кончился. Автобус свернул с шоссе и пересек железную дорогу. Ребятишки загалдели и прилипли к окнам: «Обезьяна! Обезьяна!» На склоне горы в засохшей траве действительно мелькнула какая-то черная точка, но прежде, чем ее удалось рассмотреть, она скрылась из виду. Выяснилось, что обезьяны появляются здесь стадами в пятьдесят-шестьдесят голов.
Кончился асфальт, и автобус вдруг отчаянно затрясся. Справа появилась довольно большая плотина. То была плотина Киридзуми. Водитель сообщил, что длина ее 320 метров, высота — 67, что строить ее начали четыре года назад и скоро должны закончить. Водохранилища пока не существовало, и под мощным бетонным корпусом плотины там и сям уныло торчали брошенные дома и небольшие рощицы.
В этом наступлении человека на природу ощущалось что-то грустное и тревожное.
Дальше будет сильно трясти, держитесь крепче, — предупредил водитель. Они были в горах. — Приехали б вы пораньше, такую красоту увидели бы: все горы красные, — продолжал водитель с таким сожалением, как будто это не они, а он сам лишился возможности полюбоваться осенней листвой.
Да и сейчас еще красиво. — Ёковатари смотрел вверх, на гребень горы, еще хранивший осенние краски. Когда ты столько времени не видел ничего, кроме бездушных городских пейзажей, любой уголок природы, а тем более такой буйной, ласкает взгляд. Горы, вздымавшиеся вокруг, не подавляли своей суровостью, а словно окутывали уставших от городской жизни путников мягкостью и спокойствием.
Автобус взбирался вверх по берегу реки. Справа и слева от дороги были разбросаны небольшие рощицы.
Скажите, вы давно здесь живете? — обратился Ёковатари к водителю, решив, очевидно, что пора приниматься за дело.
Я работал на прядильной фабрике в поселке Мацуида, но уж больно жалованье было маленькое, вот я сюда и перебрался год назад.
Год назад, говорите? — Инспекторы понимающе переглянулись: о давних событиях расспрашивать водителя не имело смысла.
Раньше тут, конечно, машины не ходили, — заметил Мунэсуэ. — Знаете, есть такие «Стихи о соломенной шляпе». Там говорится, кажется, так: «Что сталось с моей соломенной шляпой, той, что улетела в ущелье, когда мы шли по горной дороге?» Правда, поэт имел в виду дорогу от Усуи в Киридзуми, а не эту.
Автомобильную дорогу проложили в семидесятом году. А до того из Ёкогава ходили пешком. Гостиница тут была только одна, «Кинтокан», и постояльцы жили в ней по месяцу, по два.
А сейчас и другие есть?
Нет, только две. Хозяева-то, правда, одни. Первая называется «Киридзумикан». Это новая, и стоит она там, где кончается дорога. А старая — «Кинтокан».
Когда же новую построили?
В семидесятом.
А к «Кинтокану» машины не ходят?
Нет, туда можно добраться только пешком. По горной тропинке минут тридцать ходьбы.
Целых полчаса по горной дороге? — скривился Ёковатари.
Раньше три часа от станции надо было идти. А нынешним гостям и полчаса много, селятся в новой гостинице. В старой живут только те, кто специально собрался по горам полазить.
За беседой и не заметили, как началась настоящая горная глушь. Прежде справа от автобуса шумела рока. Теперь же дорога запетляла, взбираясь по склону, и река осталась далеко внизу.
Вскоре в глубине небольшой поляны среди кленов, буков, грабов, каштанов показалось двухэтажное зеленое здание с красной крышей. Микроавтобус подкатил прямо к входу. Вьшдя наружу, Мунэсуэ и Ёковатари поняли, что находятся на дне ложбины: со всех сторон их окружали склоны гор.
Дверь гостиницы вела в красиво отделанный вестибюль с диванчиками. Навстречу гостям вышла горничная, приветливая женщина средних лет.
— Господа Ёковатари и Мунэсуэ? Мы вас ждем. Горничная взяла у водителя сумки и пригласила гостей пройти в комнаты. Но Мунэсуэ остановил ее:
— Мы еще не решили, может быть, мы поживем в «Кинтокане».
— Хорошо, позже я провожу вас в «Кинтокан». А пока немного отдохните с дороги, — сказала горничная и провела их в комнату в самом конце коридора.
За окном краснели последние листья облетающего клена. Несмотря на дневное время, стояла мертвая тишина.
— Сейчас принесу чаю, — поставив сумки в стенную нишу, сказала горничная и вышла.
Они открыли окно и вдруг остро почувствовали, что кругом горы.
Тишина какая…
Как будто уши заложило.
Мы просто не привыкли, вот нам и странно.
Всю жизнь в грохоте, еще бы не странно.
Так что же может быть общего между Джонни Хэйвордом и этой глухоманью? — закурив, недоуменно пожал плечами Ековатари.
В коридоре послышались шаги, и в комнату вошла горничная с чаем.
— Добро пожаловать к нам в Киридзуми, — еще раз учтиво поклонившись, сказала она.
В манерах и разговоре женщины было что-то такое, от чего казалось, что она и есть хозяйка гостиницы, а но горничная, как подумалось им раньше.
У вас тут хорошо, — сказал Ековатари искренне. — Хоть прочистим как следует легкие, а то они у нас все в смоге и саже.
И правда хорошо, — согласилась женщина, — все наши гости так говорят.
Извините, вы здешняя хозяйка? — решил удостовериться Ековатари.
Да, хозяйство у нас скромное, своими силами обходимся.
А как же вы управляетесь сразу с двумя гостиницами?
Когда сезон, помощников нанимаем. Если постоянно чужих держать, за ними следить надо, и гостей они обслуживают хуже.
У вас, значит, сервис по-домашнему в самом буквальном смысле слова.
Совершенно верно.
А что вам сказали про нас, когда звонили из Токио? — с невинным видом осведомился Ековатари. Ему показалось, что хозяйка догадывается, кто они такие.
Ничего. А разве вы не сами заказывали комнату?
Фирма заказывала, — уклончиво ответил Ёковатари.
Когда ведешь дознание, лучше по возможности не раскрываться, иначе собеседник может испугаться и умолкнуть. Правда, с некоторыми, наоборот, легче, если сразу, без утайки объявить им, что ты из полиции, — тогда они все начистоту выложат. В общем, смотря какой собеседник достанется…
У вас к нам какое-нибудь дело? — спросила хозяйка.
Откуда вы знаете? — удивился Ёковатари: похоже было, что, несмотря на все ухищрения, хозяйка все-таки догадалась об их профессии.
Видите ли… К нам приезжают обычно или группами, или семьями, или парочками, а чтобы двое мужчин просто так приехали на воды — это редко бывает.
Понятно. Эх, не сообразили, надо было девочек с собой пригласить, — разочарованно махнул рукой Ёковатари.
Хотите, я угадаю, кто вы такие? — пряча улыбку, предложила хозяйка.
Неужели угадаете?
Репортеры, подумала я сначала, но нет, пожалуй, не репортеры… Сыщики, верно?
Ипспекторы растерянно переглянулись.
Верно, — признался Ёковатари. Играть в прятки было уже ни к чему. Хозяйка явно из разговорчивых. Вероятно, полезнее будет раскрыть карты и прямо попросить ее помочь. — А как вы догадались?
Когда приезжают репортеры, то один обычно с фотоаппаратами. А у вас сумки небольшие, непохоже, чтобы там аппараты были. И потом, газетчики всегда красиво одеты.
— Вот так комплимент! — расхохотался Ёковатари. Да, пожалуй, в сравнении с журналистами они и правда выглядели несколько провинциально. И кто им об этом напомнил? Хозяйка затерянного в глуши постоялого двора. В наше время, когда преступники летают на самолетах и разъезжают в спортивных автомобилях, канула в прошлое и фигура сыщика в потертом пиджачке и стоптанных башмаках. Молодого детектива на первый взгляд не отличишь от высокопоставленного служащего перворазрядной фирмы. Они, конечно, на это не претендуют, но все-таки и к «стоптанным башмакам» себя не причисляют.
Ой, простите, я не то хотела сказать, — смущенно попыталась загладить свою невольную оплошность хозяйка. — Газетчики хоть и шикарные, но, как бы вам
объяснить, нескромные, что ли.
Да нет, мы ничего такого и не подумали. Кстати, раз уж вы нас разгадали, мы вам расскажем все как есть. Мы приехали расследовать одно дело по заданию полицейского управления. Это инспектор Ёковатари, моя фамилия Мунэсуэ. Мы хотели бы кое-что узнать у вас и у вашего супруга. Поможете нам? — сказал Мунэсуэ и предъявил хозяйке служебное удостоверение.
Конечно, поможем, если это в наших силах. Извините, коли что не так сказала.
Допущенная оплошность, видимо, вызвала у хозяйки ощущение вины и желание ее загладить. Инспекторы не замедлили этим воспользоваться.
Часто ли сюда приезжают иностранцы? — начал Мунэсуэ с главного.
Как вам сказать. Не слишком часто, у нас тут места глухие.
Но все-таки приезжают?
В сезон иногда приезжают.
Не было ли у вас в последнее время негров из Америки?
Негров? Нет, что-то не припомню.
С тринадцатого по семнадцатое сентября? — Мунэсуэ посмотрел хозяйке прямо в глаза. По документам, Джонни Хэйворд был в Японии впервые. Значит, он мог приехать в Киридзуми только в эти четыре дня: с момента прибытия в страну тринадцатого сентября до момента гибели в отеле «Ройал» семнадцатого. В «Токио бизнесмен отеле» сообщили, что он возвращался к ним каждую ночь, но он мог съездить в Киридзуми и днем.
В сентябре у нас постояльцев еще много было, но негра — нет, не было.
Речь идет вот об этом негре. Может быть, он к вам и не приезжал, но дело в том, что он как-то связан с этими местами. Внешне он и на негра-то не очень похож, скорее— на азиата. — С этими словами Муеэсуз показал хозяйке отретушированную фотографию убитого Джонни Хэй-ворда и копию фотокарточки из его паспорта. Фотографии не произвели на хозяйку никакого впечатления.
Раз вы не помните, то и супруг ваш, очевидно, не знает?
Этого негра?
Да.
Еслп вас интересует, жил ли он у нас в гостинице, то я могу точно сказать — нет… А что с ним такое случилось? — встревожилась хозяйка.
Ничего особенного, мы интересуемся им в связи с одним происшествием. Не волнуйтесь, пожалуйста, — поспешил успокоить женщину Мупэсуэ.
Если бы она читала газеты, то наверняка знала бы, что Джонни Хэйворда убили в токийском отеле. Однако трудно было представить себе, чтобы эта добродушная женщина, поглощенная многочисленными хозяйственными заботами, могла интересоваться такими кровавыми историями. Да если бы и интересовалась, вряд ли она смогла бы узнать на предъявленных фотографиях лицо, мельком увиденное в газете.
Бывало так, что по каким-то причинам в гостинице оставался только ваш супруг?
Как же, бывало: когда я рожала, то уезжала отсюда к родителям» оба раза на месяц. Сейчас-то детишки уже в школу ходят.
Видимо, это ее дети ехали с ними в автобусе.
— Не могли ли негры приезжать именно в это время? Как знать, а вдруг кто-нибудь из родственников Джонни Хэйворда приезжал раньше в Киридзуми?
Да нет, пожалуй, не думаю. Такое ведь не часто бывает, муж бы мне рассказал,
Как долго вы храните регистрационные кпиги?
— Обычно через год уничтожаем. Разговаривая с хозяйкой, Мунэсуэ все яснее понимал, что толку от нее не будет. Правда, есть еще муж. Может, он что-нибудь знает о Джонни? — Супруг ваш где сейчас?
— В старой гостинице. Вызвать его?
— Нет, мы сами туда сходим. Там же и переночуем. Извините, а вы сами давно здесь живете?
Могло статься, что отношения Джонни со здезшшми жителями возникли либо до ее приезда сюда, либо в ее отсутствие.
Я вышла замуж в шестьдесят пятом, с тех пор все время тут.
Значит, за это время чернокожих гостей не было?
По-моему, не было.
А иностранцы из каких стран бывали?
Больше всего американцы. Знаете, солдаты с баз. Потом еще студенты. Кроме американцев, были французы, немцы, англичане.
А кто из местных жителей живет здесь со времен войны?
Так родители мужа, вот у них и надо спросить.
Стало быть, родители вашего супруга в добром здравии?
Да, им обоим уж за семьдесят, но держатся они молодцом.
А они все время жили здесь?
Да, как дело унаследовали, так никуда и не уезжали.
Унаследовали?
Свекор получил хозяйство от своего дяди. Впрочем, я во всем этом плохо разбираюсь, вы лучше у самого свекра спросите.
Из слов хозяйки явствовало, что теперешним хозяином гостиницы был ее муж, а свекор удалился от дел и жил на покое в «Киридзумикане». Вряд ли двадцатичетырехлетний Джонни Хэйворд был связан с кем-то из обитателей Киридзуми, живших здесь еще раньше.
Эти стихи вам знакомы? — Мунэсуэ перевел разговор на другую тему и показал хозяйке принадлежавший Джонни Хойворду сборник стихов Ясо Сайдзё. — Видите ли, эта книга была среди вещей негра. Когда он уезжал из Америки, то сказал, что едет в Японию, в Киридзуми. — Объяснять ей, как от «кисми» пришли к «Киридзуми», не было нужды. — Эти стихи были чем-то очень важны для него. В них говорится о Киридзуми. И в Японию он приехал, чтобы попасть сюда. Но вот что он собирался тут делать? Весьма вероятно, что разгадка кроется в этих стихах. Вам они ничего не говорят?
Я знаю, что в этих стихах Ясо Сайдзё вспоминает, как он в детстве приезжал с матерью в Киридзуми. Я слышала, что отец мужа отыскал эти стихи и напечатал их в рекламной брошюрке и на салфетках.
У вас есть сейчас эта брошюра?
Сейчас нет, это давно было.
Жаль, — сказал Мунэсуэ, не скрывая разочарования, и спросил; — До какого времени были в ходу салфетки и брошюры?
Только муж или свекор могут это знать.
А как вы думаете, чем стихи Ясо Сайдзё были важны для негра, Джонни Хэйворда?.. — все-таки задал Мунэсуэ хозяйке мучивший его вопрос, хотя на ответ
особенно и не надеялся; что могла сказать ему женщина, никогда в жизни не видевшая Джонни Хэйворда?
Ну, внаете, Киридзуми — это ведь не только где мы живем…
Последние слова хозяйки, по-видимому, заинтересовали Ёковатари, потому что он едва слышно пробормотал: «Вот именно, Джонни мог иметь в виду вовсе и не источники…»
Когда в следственной группе обсуждалось название «Киридзуми», обнаруженное
Скажите, где еще в Киридауми живут люди? — спросил Ёковатари. Ведь если где-нибудь поблизости тоже есть человеческое жилье, то Джонни Хэйворд вполне мог стремиться и туда. Или ему были нужны не люди, а сама земля Киридзуми? Ну, тогда уж точно ничего не удастся выяснить.
То есть всегда ли местные люди жили только на источниках? — уточнил Мунэсуэ, подхватив мысль Ёковатари.
Раньше была еще деревня Юносава, но теперь там никто не живет.
Юносава? Это где же?
Вы, когда выезжали из Сакамото, наверно, видели плотину. Так вот немножко выше этой плотины. Скоро ее затопят, эту деревню, поэтому оттуда почти все уехали.
Давно?
Да уж года три. Но только Юносава сама по себе, это не Киридзуми.
Дело зашло в тупик. Нужно было как можно скорее идти в старую гостиницу,
Извините за беспокойство. Мы пойдем' в «Кинтокан».
Я вас провожу.
Спасибо, не нужно. Тут ведь одна дорога, верно?
Конечно, но мне все равно туда надо. — И хозяйка с готовностью поднялась.
В «Кинтокан» вела узкая лесная тропинка. Солнце уже скрылось за горами, на небе говел закат. Метров семьсот не слишком крутого подъема привели их к перевалу, с которого уже виднелась старая гостиница. Ёко-ватари и Мунэсуэ едва переводили дух, а хозяйка, казалось, чувствовала себя прекрасно. «Кинтокан» прятался' в глухой ложбинке. Над ним поднимался легкий дымок, похожий на пар; сначала он тянулся ввысь, а потом, отдав свое тепло холодному воздуху, расплывался вширь, и от этого затерянное в горах пристанище для любителей горячих ванн казалось еще уютней. Солнце скрылось, и только догорающая вечерняя заря освещала ложбину призрачным светом.
Подойдя к обветшалой гостинице, они увидели водяную мельницу.
— Гостям из города очень нравится, вот мы и оставили, — объяснила хозяйка.
Они вошли в переднюю. В доме уже горел свет. Их встретил довольно невзрачный мужчина средних лет. Это и был хозяин. Жена о чем-то пошепталась с ним, и он немного извиняющимся тоном пригласил гостей в комнаты:
— Очень рады видеть вас у себя. Вы, должно быть, устали с дороги, не откажитесь принять ванну.
После «Киридзумикана» почтенный возраст «Кинто-кана» сразу бросался в глаза. Почерневшие столбы покосились, в раздвижных перегородках зияли щели. Доски пола в коридоре покоробились и страшно скрипели.
— Это не соловьиные полы [28], а петушиные, — съязвил острый на язык Ёковатари, ничуть не стесняясь присутствия хозяев.
Конечно, тут тоже надо было сделать ремонт, — еще более извиняющимся тоном сказал хозяин, — но все деньги ушли на «Киридзумикан».
Да нет, так даже лучше. В этом, поверьте, есть своя прелесть, дух старины, что ли. Придает дому очарование, которое пьянит, как старое вино, — снисходительно утешил хозяев Ёковатари.
И в самом деле, если бы вам захотелось почувствовать себя затерянным в глуши, полностью оторванным от мира, вы не нашли бы места лучше, чем этот горный приют для запоздалого путника.
— Трудно поверить, что такие вот местечки до сих пор существуют всего в нескольких часах езды от Токио! — с воодушевлением заметил Мунэсуэ. Ему давно не приходилось бывать в подобных поездках. И он чувствовал себя помолодевшим на добрый десяток лет.
Их проводили в отдельный домик, одиноко стоявший в стороне от главного здания. Под окнами небольшой, обставленной в традиционном японском стиле комнаты журчала вода: там проходил мельничный желоб.
Когда они вошли в домик, на улице уже стемнело. Заря догорела, со дна ложбины поднялась ночная мгла, густая, как тушь. Хозяин зажег в комнате свет, и за окнами окончательно воцарилась ночь. В центре комнаты был устроен котацу [29].
Сейчас жена чай принесет. — С этими словами хозяин собрался было уйти, но Мунэсуэ остановил его.
Сначала нам хотелось бы у вас кое-что узнать. Мы тут расспрашивали вашу супругу…
Да, жена мне говорила, но, боюсь, я тоже не смогу вам ничем помочь.
Речь идет об этом человеке. Взгляните на фото. — Мунэсуэ протянул хозяину фотографию Джонни.
Да нет, не было у нас такого. Если б он у нас останавливался, я б его непременно запомнил, очень уж внешность необычная. Может, он приезжал давно, еще до меня, тогда отец должен помнить. Кончите ужинать, я его приведу.
Как ни соблазнительна была перспектива единым духом покончить с расспросами, приходилось считаться и с интересами хозяев. Поэтому было решено сначала принять ванну. Купальня располагалась во флигеле по другую сторону главного здания. В длинном переходе, соединявшем главное здание и купальню, их обдал аромат стряпни, и у них разгорелся аппетит.
Вода источника была тридцать девять градусов. Когда-то температура ее была меньше — тридцать семь градусов: вода стала горячее после того, как пробурили дополнительную скважину. В бассейне соорудили шахматную доску, и постояльцы, нежась в воде, подолгу играли в японские шахматы «сёги».
Хоть отдохнем немножко, — сказал Ёковатари, растянувшись в воде. За стенами купальни стояла тьма. Черные кроны деревьев придавали ей какую-то особую густоту.
А ведь если б не вся эта история, мы бы и не знали про такое местечко.
Спасибо, значит, убитому негру?
Ёковатари-сан, что вы думаете о нашем деле?
В каком смысле?
Видите ли, из-за того, что убитый — иностранец, в расследовании, как мне кажется, никто особенно незаинтересован. Похоже, что наша группа создана про
формы ради, поскольку здесь замешана честь японской полиции.
А вы что, настроены иначе? — спросил Ёковатаря, искоса взглянув на собеседника. Взгляд его был недобрый: Мунэсуэ повторил то, что с самого начала говорил сам
Ёковатари.
С чего вы взяли? Мне, откровенно говоря, все равно. До убитого мне дела нет. Мне только одно нужно — разделаться с убийцей.
При этих словах глаза Мунэсуэ будто сверкнули огнем. Или это просто почудилось сквозь пар? Видимо, не зря перед отъездом в Киридзуми Ямадзи сказал про него: «Очень уж ретивый. Как начнет таскать за собой по горам — не угонишься». И послал вместо себя Ёковатари.
Мунэсуэ испытывал к преступникам ненависть совершенно особого рода. Для сотрудника полиции отвращение и гнев по отношению к преступнику — вещь естественная. Однако Мунэсуэ переносил на преступный мир свою личную ненависть к негодяям, убившим его отца. Наверное, именно поэтому его так раздражало поведение следственной группы. Вряд ли его коллеги относились к дознанию спустя рукава оттого, что убитый был иностранцем. Пожалуй, напротив: это обстоятельство могло бы быть дополнительным стимулом в раскрытии преступления. И все-таки где-то в самой глубине души дело какого-то негра представлялось им не столь уж важным. Мунэсуэ же считал, что, даже не испытывая симпатии к жертве, следует положить все силы на поимку убийцы.
Ёковатари тоже было не по себе от рвения Мунэсуэ. Бригада Насу состояла из ветеранов, но Ёковатари был старейшим из них, на счету у него было почти столько же дел, сколько у Ямадзи. Но даже его Мунэсуэ опережал в энтузиазме и упорстве.
«Если рвение Мунэсуэ направить в нужное русло, из него выйдет отличный сыскной агент… — думал Ёковатари, погружаясь в горячую воду. — Иначе его энергия неизвестно во что может вылиться: начнет еще пытать подследственных. Следствие должно подчиняться строгим правилам, и насилию здесь не место».
Ёковатари понял, почему Ямадзи послал с Мунэсуэ именно его. Человеку помоложе было бы трудно сдерживать Мунэсуэ.
«Ну-ну, — подумал он и вдруг почувствовал голод. — Хватит купаться. Пора и поесть».
В комнате их ждал накрытый столик. Рис и суп были еще горячие. На столе красовались сасими [30]из карпа, тэмпура[31] из грибов и овощей, всевозможные салаты.
Вот это да! — воскликнули Мунэсуэ и Ёковатари в один голос. Богатство и разнообразие стола сделали бы честь самому модному курорту.
У нас в горах ничего нет, уж не знаю, придется ли вам все это по вкусу, — скромно сказала хозяйка, но гости, едва пробормотав что-то в ответ, накинулись на ужин. Сейчас им было не до служебных дел.
Когда они, покончив с обильным ужином, немного отдышались, раздались осторожные шаги: хозяин привел стариков.
Право, не стоило беспокоиться! Мы сами собирались к вам зайти, — стал извиняться обычно неприветливый Ековатари.
Ну что вы, старому человеку поговорить — одно удовольствие…
Старик был худой, но еще крепкий. За ним тенью следовала маленькая старушка. Приведя родителей, хозяин ушел по своим делам в главное здание.
Четверо расселись вокруг котацу — не электрического, а угольного, такого же старого, как все в доме.
— Нам уже сын сказал, в чем дело. Иностранцы сюда приезжать стали сразу после войны. Тут Многим нравится, вот люди и приезжают сюда: кто на немного, а кто и надолго, — не спеша заговорил старик.
Хотя инспекторов интересовали сведения о Джонни Хэйворде, им пришлось сначала выслушать всю историю Киридзуми.
Старик рассказал, что горячие источники были обнаружены здесь больше тысячи лет назад. Нашла их собака, принадлежавшая отцу Садамицу Усуи, одного из вассалов Ёримицу Минамото [32], и потому одно время их называли Собачьими ключами.
Первый курорт в этих местах был создан в 1880 году. Десять пайщиков основали «Компанию по эксплуатации источников Усуи», которая и положила начало теперешнему курорту Киридзуми. Именно тогда была построена старая гостиница, как видно, многое повидавшая на своем веку. В числе десяти основателей компании был и дед старика; впоследствии он стал ее единственным владельцем. В 1911 году, кргда дело перешло к наследнику, компанию переименовали в «Кинтокан. Горячие источники Киридзуми». Почему в название было включено слово «Киридзуми», точно неизвестно.
— Скорее всего, потому, что уж очень часто здесь бывают туманы[33],— сказал старик, очевидно вороша в памяти события далекого прошлого. Расспросы пробудили в нем воспоминания, и сейчас он мысленно оглядывал свою долгую жизнь — семьдесят с лишним лет.
Получалось, что старик владел предприятием в третьем поколении, а нынешний хозяин — в четвергом. Кто только не перебывал на источниках со времени основания курорта.
Кода Рохан [34] сюда приезжал. И Ясо Сайдзё тут останавливался. Правда, я его не видел. Это было еще при отце. А стихотворение то я случайно нашел в сборнике и отдал напечатать на салфетках.
Когда это было? — спросил Мунэсуэ. Наконец-то начался разговор по существу.
До войны еще. Точно уж не помню когда.
А салфетки у вас до сих пор в ходу?
Нет. В пятидесятые годы еще были, а теперь уже нет.
Джонни Хэйворд родился сразу после войны. Так что он мог видеть эти салфетки. Знал ли он, откуда они, — это уже другой вопрос.
Кстати, не приезжал ли сюда на вашей памяти этот негр? — протянул Мунэсуэ старику фотографию. — Может быть, вы что-нибудь знаете о нем?
Иностранцев у нас много было, а вот негры ни разу не приезжали, — покачал головой старик, разглядывая фотографию. Потом он передал ее задумавшейся о чем-то своем старухе. Та, едва взглянув, тихо прошамкала провалившимся ртом, словно размышляя вслух:
Мы-то ничего не знаем, может, О-Танэ-сан[35] знает?
А ведь и то правда, она же все время смотрела за гостями, когда нас не было, — сказал старик.
А кто это О-Танэ-сан? — оживились инспекторы.
Горничная, она давно у нас работала. Когда мы ездили в Токио или еще куда, она оставалась за хозяйку. Если уж кого спрашивать, так ее.
А эта О-Танэ-сан сейчас здесь?
Она в Юносава живет.
Юносава? — Кажется, они уже где-то слышали это название.
— В деревне около плотины. Там уж никого не осталось, только одна она.
Ну конечно, про эту деревню им говорила хозяйка, когда они пили чай в «Киридзумикане».
А сейчас внучка О-Танэ помогает нам по хозяйству.
Внучка?
Славная девочка. Она еще малышкой осталась без родителей, О-Танэ ее вырастила. Когда О-Танэ состарилась и больше не могла работать, мы какое-то время присматривали за Сидзуэ — ее Сидзуэ зовут, эту девочку, — потом она кончила школу и теперь у нас работает, бабушку содержит. Говорили мы ей, иди дальше учись, мы об О-Танэ позаботимся, а она ни в какую: как же, говорит, я бабулю оставлю? Так и работает у нас. Сейчас позовем ее.
Не успел старик договорить, как старушка с неожиданным для ее возраста проворством встала, раздвинула сёдзи[36] и вышла. Вернулась она в сопровождении сем-надцати-восемнадцатилетней девушки, крепенькой и круглощекой. Тут же явилась и хозяйка с горячим чаем.
— Это наша Сидзуэ-тян. Уж такая она работница, так нам помогает. Грех, конечно, держать ее в такой глуши… — словно оправдываясь, сказала хозяйка, разливавшая чай.
Сидзуэ, и без того румяная, совсем залилась краской и смущенно поклонилась инспекторам.
Рады познакомиться, Сидзуэ-сан. Видите ли, мы хотели бы поговорить с вашей бабушкой по одному важному делу… Скажите, как у нее с памятью? — дружелюбно заговорил Мунэсуэ, боясь обеспокоить девушку.
Бабуля очень любит поговорить о прежних временах, часто рассказывает, какие люди раньше к нам приезжали. Так подробно обо всем рассказывает, что я даже удивляюсь иногда. — Сидзуэ, кажется, обрадовалась, что с ней заговорили о любимой бабушке.
Это прекрасно. Кстати, не говорила ли бабушка о каком-нибудь постояльце-негре?
Негре?
Ну да, из Америки.
Говорила. Она рассказывала, что как-то очень давно приезжал чернокожий солдат с сыном.
Чернокожий солдат с сыном! — невольно вырвалось у полицейских.
Ну да. Правда, она давно об этом рассказывала, может, я что и путаю.
— Мы хотели бы увидеться с вашей бабушкой…
— Ну вот и прекрасно! — улыбнулась хозяйка, обратившись к Сидзуэ. — У тебя же завтра выходной, ты как раз и проводишь гостей в Юносава.
Все, что можно было выяснить в Киридзуми, они выяснили. Теперь оставалось ждать завтрашнего дня. Ёковатари и Мунэсуэ вышли на улицу, и над ними раскинулось яркое звездное небо. Такого им давно не приходилось видеть. В городе небо тусклое, звезды унылые, едва заметные. А тут им словно не хватало места на небе, они теснили друг друга и сверкали. Сверкали жестким металлическим блеском, лишенным теплоты, как острия копий. Казалось, увидев людей, звезды ощетинились, как стая голодных зверей, готовых вот-вот броситься на добычу.
— Небо какое-то жуткое, — поежился Ёковатари и поспешил обратно в дом. Мунэсуэ последовал за ним, не рискнув остаться в одинбчестве.
Утро было ясное. Во дворе гостиницы раздавались толоса: выглянув в окно, инспекторы увидели, что это отправляется в путь компания туристов.
Стало быть, мы не одни тут ночевали, а? — обратился Мунэсуэ к Ёковатари.
Видно, они неплохо время провели. Вон какие веселые.
Здесь, кажется, проходит туристский маршрут на какую-то Кривобрюхую гору и на плоскогорье Асама.
Не Кривобрюхая, а Кривоносая! — раздался девичий смех у них за спиной. Это была вчерашняя девушка Сидзуэ: она принесла завтрак.
А, Сидзуэ-сан!
Ну как, хорошо вы спали?
Как младенцы. Только от голода и проснулись.
У меня давненько такого аппетита не было, — подтвердил Ёковатари слова Мунэсуэ, взглянув на накрытый столик. — На свежем воздухе особенно хочется есть.
Кстати, Сидзуэ-сан, когда вы уходите?
Все от вас зависит. Как только соберетесь, так сразу и пойдем.
Так что ж мы тут расселись, — заторопился Ёковатари, — отнимаем у вас время, сегодня ведь ваш выходной.
— Ничего, ничего, завтракайте спокойно, — присела Сидзуэ рядом.
Ночь в гостинице вместе с обильным и изысканным ужином и завтраком стоила всего три тысячи иен. Расплачиваясь, они подивились дешевизне. Провожали их старики. Было что-то очень трогательное в том, как они стояли рядышком, глядя им вслед. Залитые ярким утренним солнцем фигурки стариков становились все меньше и скоро превратились в два черных пятнышка на дне ложбины.
Все еще не уходят, — недоуменно сказал Мунэсуэ.
Они всегда так провожают гостей, — объяснила Сидзуэ.
Так вот и доживут свои дни вдвоем в этой горной гостинице, в тишине, — с грустью промолвил Ёковатари.
Пу что ж, красивая, спокойная жизнь.
Так-то оно так, да кто знает, что им пришлось претерпеть на своем веку? — заметил Ёковатари.
Тут они поднялись на перевал, откуда здания гостиницы уже не было видно. Мунэсуэ помахал рукой и тихо, чтоб никто не услышал, прошептал: «До свидания». Сидзуэ шла впереди и была уже по ту сторону перевала. Отсюда открывался вид на «Киридзумикан».
Хорошо бы еще разок попасть в эти места, — сказал Ёковатари.
Да, неплохо бы… — ответил Мунэсуэ. Оба знали, что расчувствовались, что это скоро пройдет и что больше они сюда никогда не вернутся.
Обратный путь они снова проделали на микроавтобусе. Шофер был тот же. И даже вчерашний спутник, немолодой мужчина, опять ехал вместе с ними. Видимо, он ночевал в «Киридзумикане». В рекламном проспекте, который хозяйка вручила им на прощание, говорилось, что гостиница открыта круглый год — единственный в своем роде случай.
Это, конечно, не наше дело, — почему-то вдруг озабоченно сказал Ёковатари, — но как же они не прогорают?
За прибылью они как будто не гонятся. Наверно, хорошо зарабатывают в отпускной сезон и праздничные дни.
Действительно, в проспекте говорилось, что на источниках бывает людно во время больших весенних и осенних праздников, под Новый год, а также летом. Но много ли приезжих останавливается в гостиницах, не было сказано.
Жалко будет, если не уберегут такое заведение, — вздохнул Ёковатари.
Жалко, — согласился с ним Мунэсуэ.
Старуха О-Танэ жила в единственном оставшемся в деревне Юносава доме. Ей давно предлагали переехать в город, в новый дом, выделенный для нее муниципалитетом, но она говорила, что хочет быть поближе к внучке, и до сих пор ютилась в своем полуразвалившемся домишке.
О-Танэ доживала в Юносава свой век, и единственной ее радостью была Сидзуэ, приходившая навещать старуху в свои выходные дни. О-Танэ было тоскливо без Сидзуэ, но в остальном ей жилось неплохо: заботы о ее пропитании взяли на себя хозяева гостиниц в Киридзуми.
Сидзуэ была славной девочкой, ее не смущало то, что ее бывшие одноклассники либо продолжили учение, либо бросили родные места и отправились работать в Такасаки или Токио. Она не хотела покидать бабуптку и осталась работать здесь же, в Киридзуми. Ничего, что ей, такой молодой, тоскливо в горной глуши. Мечты подождут, сейчас главное — позаботиться о бабушке.
— Не скучно вам здесь, в горах? — спросил Мунэсуэ.
Девушка смущенно подняла глаза:
— Послушать моих подруг, которые в Токио работают или в других городах, так там не жизнь, а сплошной праздник. Непонятно только, что ж они всякий раз приезжают оттуда такие бледные да худые? У нас иногда бывают постояльцы моего возраста, так они говорят, что зарабатывают меньше, чем я в Киридзуми. И уж больно тонюсенькие, прямо едва живые — все фигуру берегут. А мне больше нравится в горах. Красиво, воздух какой,
да и хозяева добрые… А самое главное — возле бабули.
Сидзуэ говорила просто и доверчиво.
— Правильно, — отозвался Ёковатари. — Ничего хорошего в этом Токио нет. А такой девушке, как ты, там и вовсе не место.
Когда приезжают студенты из Токио, подрабатывать, с ними надо быть начеку.
В каком смысле начеку?
Сразу говорят: давай встречаться. А сами-то скучные такие и хуже всех работают… — Сидзуэ судила строго.
Микроавтобус спускался по горной дороге. Теперь долина расстилалась уже не где-то внизу, а совсем рядом.
— Бабуля, когда я прихожу домой, всегда выходит меня встречать, к самой плотине, — сказала раскрасневшаяся от радостного волнения Сидзуэ.
Показалась плотина. У ее подножия столпились люди.
Что-то случилось, — пробормотал 'шофер, притормозив.
Что может случиться? — встревоженно нахмурилась Сидзуэ.
Похоже, кто-то разбился.
С плотины упал? Да ведь это верная гибель! — переглянулись инспекторы.
Что-то я бабули не вижу! — заволновалась Сидзуэ, глядя туда, где обычно ждала ее бабушка.
Видимо, она пошла посмотреть, что случилось, — сказал Мунэсуэ, желая не столько успокоить девушку, сколько заглушить тревожные предчувствия в себе самом.
Автобус подъехал к краю плотины.
Эй, что произошло? — крикнул шофер кому-то из собравшихся внизу.
Да вроде какая-то старуха здешняя разбилась, — ответили ему.
А вдруг это бабуля? — Сидзуэ чуть не плакала.
Да нет, не может быть. Мало ли старух на свете… Чего тревожиться понапрасну, беги лучше домой, — подбодрил Сидзуэ шофер, протянув ей сверток с гостинцами, который она чуть было не оставила в автобусе.
Верно, верно. Может, вашу бабушку задержало что, вот она и не смогла вас встретить, — поддержал его Мунэсуэ.
Господин начальник станции, можно я пойду взгляду? — спросил шофер у пожилого мужчины. Видно, он встревожился не на шутку.
— Иди, Цунэ-сан. Я, пожалуй, тоже схожу посмотрю, — сказал пожилой мужчина, оказавшийся начальником станции, и вышел из автобуса вместе с шофером. Оба пошли за Сидзуэ; должно быть, они прекрасно знали, что никаких других старух, кроме О-Танэ, в Юносава нет. У лестницы, ведущей с плотины вниз, им преградил дорогу человек в каске, видимо рабочий:
Проход воспрещен.
Скажите, кто там разбился? — спросил рабочего Цунз-сан.
Не знаю, — ответил тот и замахал рукой, словно отгоняя собак. — Сюда нельзя!
Пропустите хоть эту девушку, она из Юносава, там живет ее бабушка…
Из Юносава! — Рабочий изменился в лице, что явно не предвещало ничего хорошего. — Бабушка, говорите?
Да, а что? Неужели… — Цунэ-сан помрачнел. Сидзуэ, смертельно бледная, едва держалась на ногах. Если бы Мунэсуэ не поддерживал ее, она бы наверняка упала.
Раз так, идите. Меня-то просто для охраны сюда поставили, — сказал рабочий и показал рукой вниз, на подножие плотины.
Мне страшно! — оцепенела Сидзуэ.
Ну что ты, Сидзуэ! С бабушкой твоей все в порядке. Иди скорей домой, — успокаивал ее Цунэ-сан.
Но для того, чтобы попасть в Юносава, все равно падо было спускаться по лестнице. В глубине красновато-ржавой долины виднелись останки заброшенных домов и засохшие деревья. Где-то там должен был быть и дом старухи О-Танэ.
Хотя рабочий явно уклонился от ответа, им все еще не верилось, что произошла трагедия. Ведь О-Танэ старая женщина — а вдруг она плохо себя почувствовала и не смогла прийти встретить внучку?
Они спустились к подножию плотины, где шумела толпа, в которой мелькали полицейские.
— Кто упал? — спросил Цунэ-сан, пытаясь пробиться через толпу.
Его остановил резкий голос полицейского:
Кто такие?
Мы из Киридзуми, услышали, что тут несчастье, и…
Кто вас пропустил?
Дело в том, что вот эта девушка живет в Юносава…
В Юносава?
А это господин начальник станции…
Кто-то из полицейских, видимо, узнал железнодорожника, и тон разговора сразу переменился.
Толпа расступилась, и они увидели нависавшую прямо над ними 67-метровую бетонную плотину. У ее подножия лежал труп, небрежно прикрытый циновкой. Камни и земля вокруг были в крови.
Кто-то из полицейских приподнял циновку, скрывавшую тело. Оно было чудовищно разможжено. С первого взгляда трудно было даже догадаться, что это человек.
Бабуля! — вглядевшись, крикнула Сидзуэ и припала к циновке. — Я так и знала!
Это что, родственница погибшей? — сочувственно зашумели в толпе.
Бабуленька, как же, как же это ты? Ведь ты же знала, что я сегодня приду? — рыдала Сидзуэ. Окружающие и не пытались ее утешать: девушке надо выплакаться.
Как же она упала? — спросил начальник станции.
Да мы и сами не знаем. На плотине с обеих сторон перила, захочешь — не упадешь, если только сам не бросишься, конечно, или не столкнут, — ответил один из полицейских, судя по форме, помощник инспектора. Обычно осмотр места происшествия делает сам инспектор, но на местах частенько обходятся и помощником.
Столкнут? — повторил Мунасуэ, и глаза его загорелись. — А что, есть подозрение?
Да в общем-то, нет, кому нужна эта старуха. Оступилась, наверно: посмотрела вниз, голова и закружилась. Плотина не достроена, ходить по ней запрещено, но разве тут усмотришь? А кстати, кто вы такие?
Помощник инспектора давно почуял, что Ёковатари и Мунэсуэ не из местных. Сначала, увидев их в компании начальника станции, он решил, что это его приятели, но теперь насторожился.
Извините, мы забыли представиться. Мы из Токийского полицейского управления. Это инспектор Ёковатари из первого следственного отдела, а я Мунэсуэ, участок Кодзимати, — объяснил Мунэсуэ.
Из полицейского управления?.. Ну что ж, добро пожаловать. Сибуэ, участок Мацуида, — представился помощник инспектора уже весьма дружелюбно. — А что же понадобилось полицейскому управлению в такой глуши?
Собственно говоря, дело-то у нас было к этой старушке, что упала с плотины.
Как, к покойнице? Наверное, в связи с каким-нибудь расследованием? — На круглой, лоснящейся физиономии упитанного помощника инспектора появилось
напряженное выражение. По званию он был выше стоявших перед ним сотрудников полицейского управления, но, услышав, что они присланы из центра, решил быть с
ними поосторожнее.
Да. Не исключено, что эта старушка знала кое-что важное по делу, которым мы сейчас занимаемся.
Знала что-то важное… — повторил Сибуэ, кажется осознав серьезность происшедшего. — И значит, теперь, когда она погибла…
Вот именно, для нас очень важны обстоятельства ее смерти, — сказал как отрезал Мунэсуэ. Краем глаза он видел, как плачет Сидзуэ, склонившись над телом бабушки.
И хоть ему было жаль девушку, помочь он ей ничем не мог. К тому же занимало его совсем другое…
По словам помощника инспектора Сибуэ, труп старухи О-Танэ, Танэ Накаяма, был обнаружен утром этого дня, 22 октября, около восьми часов. Обнаружил его один из рабочих: он заметил валявшуюся у перил плотины сандалию. Это показалось ему странным, он перегнулся через перила и увидел труп. Перепуганный рабочий тут же сообщил обо всем в строительную контору, и вскоре полиция была на месте происшествия.
Осмотр тела показал, что смерть наступила около шести часов утра в результате травмы черепа, вызванной падением с большой высоты. Полиция недоумевала, как могла старуха упасть с плотины, и не знала, как взяться за дело. Тут-то и появились Сидзуэ, Ёковатари и Му-нэсуэ.
Детективов охватило разочарование. Пропал с таким трудом найденный было след. Стало до боли ясно: Танэ Накаяма была убита. Преступник все время следил за действиями полиции и, узнав, что полиция заинтересовалась Киридзуми, опередил ее и расправился со старухой О-Танэ, в руках которой был ключ к делу. Было от чего прийти в отчаяние.
Но ведь убийство старухи доказывает, что мы пошли по верной дороге, — вдруг сказал Мунэсуэ, выйдя из задумчивости.
Верная она или неверная, что с того, сейчас-то мы снова в полной тьме, — раздраженно отозвался Ёковатари.
В шесть утра уже светло. И раз преступник расправился со старухой, когда его могли увидеть, значит, что-то его подстегивало. Возможно, у него не было времени. И он пошел на риск.
Чем же это объяснить?
Не знаю. Если преступник хотел убить старуху, он мог это сделать в любое время. Однако он выбирает для этого самый опасный момент. Значит, все дело в нас. Преступник не ожидал, что мы доберемся до старухи. Увидев же, как быстро мы ее разыскали, он испугался и убрал ее.
Вполне вероятно, что, действуя в спешке, он мог допустить какую-нибудь оплошность…
Не исключено. И еще: если старуха без всякого страха пошла за преступником и ему удалось завести ее на плотину, значит, он был ей знаком.
Что ж, получается, что старухе О-Танэ был знаком убийца Джонни?
Да, не исключено, что она знала преступника в лицо. И это уже само по себе было чрезвычайно опасно для него.
Ты думаешь, Джонни и старуху убил один и тот же человек? — оживился Ёковатари.
С уверенностью сказать этого нельзя, но, если преступник решил заткнуть рот старухе, чтобы замести следы убийства Джонни, зачем ему сообщники, лишние свидетели?
Если в этом деле только один убийца, то он, конечно, японец.
Почему?
Ты же сам сказал, что он был знаком со старухой.
Так ведь и иностранец мог быть с нею знаком.
Если старуха его знала, то познакомились они, очевидно, в Киридзуми. И надо полагать, давно. Вряд ли она узнала бы иностранца по прошествии многих лет.
Хм…
К тому же если преступник — иностранец, то очень уж велик был для него риск. Кто-нибудь непременно обратил бы на него внимание.
Пожалуй. Но даже если это и не иностранец, он все равно шел на риск. Надо искать, обязательно должны остаться следы.
Детективы наконец оправились от удара. Дело уже не казалось им таким безнадежным. Кто-то из полицейских, подойдя к Сидзуэ, плакавшей возле тела бабушки, взял ее за руку и увел. Ей в ее горе уже ничто не могло помочь.
В полицейском участке Мацуида забеспокоились: с появлением инспекторов из управления исчезла уверенность в том, что это несчастный случай. Ёковатари и Мунэсуэ позвонили в Токио, продлили командировку и получили указание собрать с помощью местной полиции сведения о Танэ Накаяма.
Можно мне сегодня наконец тебя навестить? — спросил Ёхэй у жены после того, как они впервые за последние две недели поужинали вдвоем.
Ты это серьезно? — деланно сказала Кёко и повернулась к окну. — Интересно, идет ли снег…
Или я тебе помешаю?
Да нет, что ты. Какие глупости, — легонько шлепнув мужа, зарделась Кёко. Несмотря на годы, она еще умела быть соблазнительной.
Если пыль хоть изредка не протирать, заведется паутина… — игриво ухмыльнулся Ёхэй.
Оставь свои остроты, пожалуйста.
Ну конечно, ты ведь у нас знаменитый обозреватель по вопросам семьи и брака, многоуважаемая Кёко Ясуги. Ты и мужа собственного так просто к себе в спальню не пустишь.
Перестань. Разве я когда тебе отказывала? Что делать, раз мы оба слишком заняты и подолгу не видимся, хотя я всегда стараюсь устроить свои дела так, чтобы тебо было удобно. Да и обозревателем я стала по твоему совету.
Ну, не злись. Это я из гордости. Подумать только: иметь такую жену-красавицу, да к тому же известного обозревателя! Все мужчины от зависти лопаются. Скажи, разве я не везучий?
Ты меня переоцениваешь. Я самая обыкновенная женщина. Когда я не на экране, я всего-навсего простая домашняя хозяйка. Это ты у нас партийный лидер и без пяти минут министр. Конечно, я понимаю, жена — это еще не все, что нужно мужчине, но мне обидно, что я не владею тобой безраздельно.
Как жена — безраздельно.
Оставь, не верю я тебе. Ты такой молодой, цветущий, а меня вот уж месяц будто не замечаешь!
Ну-ну, не возводи на меня поклеп. — Ёхэй недо уменно провел ладонью по лицу, словно желая Сказать: «Что это вдруг с ней случилось?»
Очень тебя прошу. Будь безраздельно моим хотя бы сегодня ночью. Я сейчас…
Кёко вышла из-за стола. Посуду вымоет прислуга. А ей нужно заняться собой. В чем, в чем, а в делах любовных она вовсе не собиралась уподобляться домашней хозяйке.
Размышляя, в какой ночной рубашке лучше предстать перед мужем, Кёко пыталась вспомнить, когда же они в последний раз провели ночь вместе. Спать в разных комнатах они стали уже вскоре после свадьбы.
Кёко вышла за Ёхэя в двадцать три года. Ёхэю было в то время тридцать, и он уже управлял довольно большим заводом. Через четыре года, воспользовавшись поддержкой одного крупного финансиста, он выставил свою кандидатуру в парламент и занялся политикой. Теперь день его был расписан по минутам, и, чтобы полнее использовать драгоценные часы отдыха, он устроил себе отдельную спальню.
Супруги договорились, что будут приходить друг к другу, когда им вздумается, но на деле получалось так, что только муж имел на это право. В первые годы брака он навещал Кёко почти каждую ночь и оставался до утра, так что было не совсем понятно, зачем им раздельные спальни. Но чем больший вес приобретал Ёхэй на политической арене, тем реже становились эти посещения. К тому же было похоже, что он завел себе любовницу.
Вначале Кёко очень тосковала, но потом родились дети, Кёхэй и Ёко, а когда она стала телевизионным обозревателем, для грусти и вовсе не осталось времени.
Виделись супруги все реже и, если даже оба были дома, занимались, как правило, своими служебными делами, а потому выкроить время для супружеских радостей уже почти не удавалось. И все же они не совсем охладели друг к другу, поэтому изредка случались «приглашения» вроде сегодняшнего (обычно исходившие от мужа).
После долгого воздержания супруги были особенно нежны друг к другу.
Ну кто поверит, что это сорокавосьмилетняя мать двоих взрослых детей? — сказал Ёхэй, устав наконец от объятий и любуясь раскрасневшимся телом жены. За годы брака они разучились стыдиться, приобретя взамен свободу и раскованность, — неоценимое достояние опытных супругов. Й надо сказать, что своим профессиональным успехом Кёко в большой степени была обязана именно этой раскованности уверенной в себе зрелой женщины, все еще привлекательной для мужа.
Не напоминай мне о возрасте. Мне это неприятно.
Что ж тут неприятного, ты ведь ничем не уступаешь молодым. А в некоторых вещах даже превосходишь их.
— Незачем сравнивать меня с молодыми. Вместо того чтоб комплименты говорить, заглядывал бы почаще, — упрекнула мужа Кёко.
Я бы и рад, да тебя дома не бывает. Не завела ли уж ты на стороне какого-нибудь молодца?
Не суди о других по себе. В конце концов, моя работа тебе же на пользу.
Я знаю. Потому только и терплю эту нашу так называемую семейную жизнь. Я ведь люблю тебя, тебя одну.
Хоть и не верится, но слышать приятно. Ты у меня тоже самый любимый и единственный.
Ну, если так, у нас не все потеряно.
Рада слышать. Все-таки мы муж и жена.
Кстати, где дети? — вдруг вспомнил Ёхэй о сыне и дочери.
Ёко у себя в комнате, а Кёхэя нет.
Конечно, что он тут забыл! Ты ж ему дом купила.
Но ты ведь согласился, сказал, что он уже не ребенок и нужно дать ему почувствовать себя самостоятельным…
Ну да…
Самостоятельность самостоятельностью, а ты им совсем не занимаешься.
А как я им должен заниматься? Не понимаю я этих юнцов! Они словно существа из другого мира.
Не говори так. В нашей семье никакой разобщенности быть не должно.
Да уж конечно. Водь наши дети — это твои инструменты.
Что ты говоришь, какие инструменты! Не дай бог дети услышат!
А разве нет? И потому во всем должны подчиняться мастеру. Они же все-таки сын и дочь знаменитых Ёхэя Коори и Кёко Ясуги. Следовательно, вести себя обязаны
соответствующим образом.
Это они понимают.
В общем, не выпускай деток из-под присмотра. Не ослабляй уздечку.
На этом разговор супругов оборвался. В спальне было слышно лишь сонное дыхание Ёхэя. Судя по всему, сегодня он не собирался покидать комнату жены.
В это же время Еко Коори, смертельно бледная, стояла посреди своей комнаты, бессмысленно уставившись прямо перед собой. Из ео широко раскрытых глаз катились крупные слезы. Время от времени она что-то шептала дрожащими губами. Иногда шепот превращался в бессвязное бормотание, почти стон.
— Какой ужас, боже мой, какой ужас! Мерзость! — рыдала она, стараясь сдерживаться, чтобы плач не услышали за стеной, по от этого он становился только сильнее.
На столе перед ней стоял портативный радиоприемник. По нему она только что слышала весь этот «ужасный разговор». Ёко подслушала разговор родителей случайно: настраивая приемник, она вдруг поймала сигнал миниатюрного передатчика, установленного Кёхэем в спальне матери.
Чувствительное подслушивающее устройство открыло ей правду о ее родителях, подтвердив все, что говорил ей брат.
Как отчаянно умоляла его Ёко не уходить из дому. Но он не послушался. Сказал только с кривой усмешкой:
Тебе тоже нужно поскорее вырваться отсюда. Отец с матерью относятся к нам, как к комнатным собачкам.
Что ты говоришь! Они нас так любят.
Хороша любовь. Может, ты помнишь, когда отец в последний раз тебя обнимал? Или мать? Не помнишь. Мы с самого рождения на нянек брошены, отец с матерью палец о палец не ударили, чтоб вырастить нас. Единственное, что эти хмыри для нас сделали, — так это оплатили наше «воспитание».
Не смей папу с мамой называть «хмырями»! — чуть не заплакала Ёко.
А как еще прикажешь их называть? Лучшего они не заслужили!
Но послушай, зачем же ты тогда выступаешь с мамой по телевизору?
Помогаю ей делать бизнес. А ты веришь всем этим красивым разговорам? На них далеко не уедешь. Что в жизни главное? Деньги. Ну так вот, нет любви, зато есть деньги. Без них не проживешь. А чтоб они и впредь были, мамочке надо помогать их делать. Ты ведь тоже помогаешь — играешь в хорошо оплачиваемую игру в дочки-матери, понятно?
Игра в дочки-матери! Как ты можешь так говорить?
Я этих хмырей давно раскусил. Никакие они неродители, показушники — вот и все. Только живут с нами под одной крышей, а если взаправду, так почти и не живут.
Ты нарочно так говоришь, просто ты их очень любишь.
Нарочно?! Вот смех-то! Люблю?! — И Кёхэй истерически захохотал. Это был настоящий приступ. Лишь спустя некоторое время брат утих. — Ладно, не веришь — так я тебе покажу, каковы они на самом деле, — сказал он.
Что ты хочешь сделать?
Возьму и поставлю у них в комнатах кой-какие аппаратики. Слушать можно будет по обычному УКВ. Послушаешь — поймешь, что это за типы.
Пожалуйста, не делай таких гадостей, — отчаянно закричала Ёко.
Какие же это гадости? Мать первая начала. Ты и то, наверно, знаешь. Бестселлер, что ее прославил, — он же сделан из моего дневника. Мать его читала тайком от меня. Целый год читала, а потом написала книжку. Эта книжка — прямо слово в слово мой дневник. Мать-то прославилась, а мои секреты теперь всему свету известны. Все равно как если б я сидел в сортире и думал, что никто меня не видит, а меня бы в это время показывали по телевизору. Тогда-то я и понял, какова она на самом деле. Супермать, преданная жена, умница, красавица — словом, не женщина, а идеал, а на поверку — оборотень, показушница, собственных детей запродает ради славы. Когда еще никто ее не знал, она так все обставляла, будто ради отца старается, а на самом деле только себя подать норовила. Между прочим, твои дневники и письма тоже небось читает.
Слова брата заставили Ёко призадуматься. Она не вела дневника, но вспомнила, что мать не раз советовала ей этим заняться. «Когда привыкаешь, вести дневник совсем не тяжело, — говорила она, — скорей наоборот: день пропустишь, и уже на душе неспокойно. Ведь это же запись твоей жизни, в которой ничто не повторяется…» Так вот, значит, с какой целью все это говорилось.
Вспомнила Ёко и другое. У нее была привычка переписывать письма набело. Несколько раз так случалось, что ей нужен был черновик, она искала его в корзине для бумаг, но не находила, хотя хорошо помнила, что бросила его туда. А прислуга клялась, что мусор из корзинки не выносила. Может быть, черновики крала мать? Тогда понятно, почему в ее сочинениях попадались любимые выражения и словечки дочери, что всегда так удивляло Ёко.
Во всяком случае, остерегайся, не помешает, — продолжал браг. — Влюбишься — будь уверена: мать как-нибудь да использует это в своей очередной книжке про секс у подростков. Ни на минуту нельзя забывать, что в доме шпион. А я вот больше не могу, чтобы за мной шпионили. Мать, конечно, перепугалась, что такой «ценный материал» у нее из рук уходит. Так что мы заключили сделку.
Сделку?
Ну да. Я обещал, что буду и дальше давать ей читать свой дневник. Посмотрела бы ты на ее физиономию, когда я это сказал. В конце концов она согласилась. Это в ее интересах. Что я там пишу, ей ни за что самой не придумать. Но потом мне надоело этим заниматься. Раз дневник ненастоящий, не все ли равно, кто его пишет? Ну вот я и стал брать писанину приятелей, какая получше, и выдавать за свою. Приятелям заработок, они только рады. А я знай себе получаю приличные денежки и палец о палец не ударяю. Но матери теперь не за кем «наблюдать». Разве что за тобой. Так что беги поскорей отсюда.
И Кёхэй ушел. Ёко очень долго не могла забыть его слова, но прошло время, и она успокоилась. И вот сегодня она неожиданно подслушала разговор родителей.
Того, что происходило в спальне перед разговором, уже было достаточно, чтобы ниспровергнуть родительский авторитет и втоптать в грязь чувства молоденькой девушки. Но последовавший за этим разговор нанес Ёко смертельный удар. Брат был прав. Они были «инструментами» в руках родителей.
Ёко дала волю слезам. Но когда слезы высохли и в душе, казалось, наступил покой, она поняла: что-то навсегда ушло из ее сердца и оставило в нем пустоту.
Хотя экспертизой было установлено, что кровь, обнаруженная на медвежонке, принадлежала Фумиэ Оямада, поиски, предпринятые в городе К. и на месте происшествия, ничего не дали. Имелись все основания предполагать, что Фумиэ Оямада была сбита автомобидем и что труп ее куда-то увезли и бросили, но никаких доказательств этому не было, и никто не знал, где их искать. Полиция прекратила расследование. И теперь Оямада и Ниими остались одни и были бессильны что-либо предпринять.
Оямада-сан, что же нам теперь делать? — спросил Ниими.
Не знаю, — ответил Оямада, безнадежно глядя в пространство.
Сдаваться нельзя.
Но что еще мы можем сделать?
Не зная, что ответить на вопрос Оямады, Ниими повторил:
— Во всяком случае, главное сейчас — не сдаваться. Кто же будет разыскивать вашу жену, если не мы? Мне все время кажется, что она зовет меня откуда-то издалека.
Оямада-сан, я вас понимаю, но не нужно так говорить. Паоми зовет и вас. Не оставайтесь глухи к ее голосу, — утешал и ободрял Ниими Оямаду. Он и сам нуждался в утешении. Потеряв Фумиэ, свою Наоми, он словно души лишился.
Однако Оямаде не следовало это знать. Ниими не имел права открыто скорбеть об утрате Фумиэ. И горе его поэтому было еще безысходнее. В глазах общества его любовь была греховной, ее надлежало таить от всех. Никогда раньше не случалось Ниими любить женщину с такой силой. Благодаря Фумиэ он впервые понял, что такое любовь. В том же признавалась ему и Фумиэ.
Женился он по расчету. Расчет оказался правильным, и Ниими без особого труда достиг своего теперешнего положения. Но плата оказалась слишком высока. В семье ему было холодно, неуютно. Они с женой просто жили под одной крышей, не больше. И дети, появившиеся на свет, вовсе не были плодом их любви. Ниими не испытывал к жене ни страсти, ни нежности — ничего, кроме обычного чувственного влечения мужчины к женщине.
И тут появилась Фумиэ. Они были словно созданы друг для друга. Казалось, какой-то поток подхватил их и понес в неизвестность. Поначалу они пытались сопротивляться этому потоку, но вскоре стало ясно, что он принесет их к водопаду. Чем сильнее влекло их друг к другу, тем тяжелее казалась неминуемая разлука. Невозможность быть вместе едва не сводила их с ума.
И вот Фумиэ пропала. Скорее всего, ее уже не была на свете. Если бы она была жива, то, конечно, любым способом дала бы Ниими знать о себе.
«Наоми, куда ты пропала?» — без конца повторял Ниими, когда вокруг никого не было. Она все звала и звала его откуда-то издалека. «Милый, помоги! Спаси меня!» — явственно слышал он ее голос. «Где ты, Наоми, где?» — взывал он к загадочному голосу, который так жалобно звал на помощь. Ночью, сквозь подушку, он звучал еще томительной и беспомощней. Ниими не находил себе места. «Наоми, если тебя уже нет в живых, пусть твоя душа укажет мне, где ты. Я приду и обниму тебя, и ты уснешь спокойно», — шептал Ниими, прижавшись ухом к подушке, пока не проваливался в тяжелый сон. Словно ему не дано было уснуть спокойно, пока не отыщется любимая.
В воскресенье к Ниими пришла в гости младшая сестра Тиёко с мужем. Пять лет назад Тиёко вышла замуж за Уодзаки, служащего строительной фирмы. Она поехала отдыхать в горы и там познакомилась с Уодзаки, работавшим неподалеку на строительстве плотины. Вскоре они поженились. Сейчас у них был трехлетний ребенок, которому в этом году предстояло идти в детский сад. Они пришли прощаться: Уодзаки уезжал в Бразилию строить гидроэлектростанцию.
С детсадом так трудно было. Мы с мужем трое суток простояли в очереди, друг друга подменяли, пока устроили, — не без гордости говорила Тиёко жене Ниими, когда тот входил в гостиную.
О чем это ты? — поинтересовался Ниими.
Тиёко снова взялась рассказывать, теперь уже специально для него, как они с мужем устраивали своего сына Тадаси в детский сад при университете Сент-Фелис. Все, кто попадал туда, могли в дальнейшем продолжать образование в учебном комплексе при университете, а затем и в самом университете, поэтому число претендентов из Токио и близлежащих префектур в несколько раз превышало число мест.
— Ты, значит, и мужа впутала в это дурацкое занятие? — неодобрительно сказал Ниими.
Тиёко обиделась:
Вовсе не дурацкое! А очень важное: от него зависит вся жизнь Тадаси.
Да ведь речь идет всего-навсего о детском саде, при чем тут жизнь. Детские сады все одинаковые. Делать вам, матерям, нечего. — Последнее было предназначено отчасти и для жены.
Братец, все-то ты видишь в розовом свете. А теперь жизнь начинается с детского сада. Каким тебя сделают в детском саду, таким ты и будешь. Сейчас все намного сложнее, чем тогда, когда мы были маленькими.
Конечно, пробиться человеку с каждым годом становится все труднее. Но все же и в детском саду, и в школе еще рано судить, преуспеет он в жизни или нет.
Нынешние матери слишком уж суетятся вокруг своих детей. Неизвестно, когда и где у них проявятся способности. Сколько ни шлепай их в младенчестве, а они все равно пойдут по той дороге, по какой им хочется. Сплошь и рядом детей заставляют соперничать из тщеславия и эгоизма родителей. Заставляют гнаться за отметками чуть ли не с пеленок. Все это уж как-то слишком смахивает на дрессировку обезьян.
Боже мой, что ты говоришь! — Тиёко, закусив губу, едва не плакала.
Помилуй, — не утерпела жена, — что ты говоришь, наши гости могут обидеться.
Но тут хозяина вдруг поддержал до той поры молчавший Уодзаки:
А по-моему, вы совершенно правы. Мне тоже не по душе теперешняя погоня за образованием во что бы то ни стало. Родители ничего в жизни не добились, так пусть, мол, хоть детям повезет, пусть будут вундеркиндами и обскачут остальных. Это воспитание вундеркиндов, на мой взгляд, просто вопиющая нелепость.
Ну вот, и ты туда же, — набросилась на мужа Тиёко. — Сам ведь согласился, что лучше сейчас любой ценой устроить Тадаси в хорошее место, чем потом мучиться, и вдруг…
Но ведь учеба сына — это твоя сфера, как ты хочешь, так пусть и будет.
Что значит «моя сфера»? Откуда такая безответственность, ребенок же наш общий.
Что верно, то верно, как говорится, результат общих усилий, — улыбнулся Уодзаки молоденькой жене, видя, что она не на шутку рассердилась.
Ну что ты улыбаешься? Смотреть противно!
А мне, думаешь, не противно тебя слушать? — Спор супругов грозил закончиться плохо.
Какие вы, однако, горячие, — с оттенком зависти сказала жена Ниими. Слова ее прозвучали грустно: в них чувствовалась обида на собственную неудачную семейную жизнь.
Внезапно в комнату вбежал Тадаси вместе с младшим сыном Ниими. До сих пор они играли в другой комнате.
— Отдай, отдай! — кричал Тадаси, бегая за сыном Ниими: тот отнял у Тадаси игрушку, которую малыш принес с собой.
— Рюити! Нельзя дразнить маленьких, — прикрикнула на сына жена Ниими.
Ниими взглянул на игрушку в руках у Рюити и обомлел. Это был плюшевый медвежонок, по форме, размеру и всему остальному точно такой же, как
— Откуда? Откуда у тебя этот медведь? Ребятишки испугались, так внезапно прозвучали слова
Ниими. Тадаси растерянно взглянул на дядю, потом побежал к матери и заплакал. Очевидно, он решил, что дядя на него рассердился.
Что ты так закричал? Тадаси-тян испугался, — укоризненно сказала жена.
Да так вышло, уж очень медвежонок у него любопытный.
Что в нем любопытного, обыкновенная плюшевая игрушка.
Где вы его купили? — обратился Ниими к сестре.
Мы не покупали, это подарок.
Подарок? Чей?
Памятный подарок по случаю поступления в Сент-Фелис, детский сад подарил таких медведей всем новеньким. Не бесплатно, конечно, цена игрушки входит в плату за детский сад.
Памятный подарок? Всем детям?
Всем. Сент-Фелис славится своими зверушками. Знаешь, скольким матерям хотелось бы раздобыть для своего ребенка такой талисман.
И всегда дарят только медведей?
Нет, бывает, что собачек, обезьян, зайцев — в общем, каждый год что-нибудь новое. В этом году были медвежата. Почему-то медвежата ценятся больше всего. Кажется, игрушки повторяются каждые пять лет. Но послушай, братец, зачем тебе это?
Забавный очень медведь, вот я и заинтересовался. А их дарит только Сент-Фелис?
Как будто да. В магазинах они не продаются, а то бы все за ними бросились: говорят, они счастье приносят.
И сколько же таких раздают в год?
Столько, сколько детишек принимают. Не больше пятидесяти. Но в чем дело, ты же вроде никогда не интересовался игрушками?
Сестру-то, видимо, только они и занимали.
На следующий день Ниими отправился в детский сад при университете Сент-Фелис. Университет занимал обширную территорию в тихом уголке одного из фешенебельных районов Токио. Здесь были собраны в единый комплекс первоклассные учебные заведения, от дошкольных до высших, обеспечивавшие своим выпускникам прочное место в обществе
Университетский городок утопал в зелени. Учебные корпуса почти терялись в ней. Вокруг зданий тянулись широкие лужайки, отданные во владение учащимся. Яркие платья девушек-студенток пестрели на них, словно цветы.
На студенческой автостоянке было немало спортивных и иностранных машин. И одевались питомцы Сент-Фелиса отнюдь не по-студенчески. По всему было видно, что денежные затруднения им неведомы. Они не знали конфликтов на почве повышения платы за обучение и не имели идеологических разногласий. Никакое повышение платы не могло серьезно обеспокоить состоятельных студентов, политика же и идеология их просто не волновали. Волновало их только одно — как бы повеселее провести быстролетную молодость.
Если конфликты все-таки возникали — правда, крайне редко, — это случалось по вине студентов, попавших сюда по ошибке. Опираясь на поддержку извне, они развертывали здесь бурную агитацию. Но за ними никто не шел. Идеи борьбы, переустройства мира были совершенно чужды Сент-Фелису. «Золотая молодежь» оттачивала свой интеллект и накапливала знапия в атмосфере великосветского салона, которым и был, по сути дола, Сент-Фелис. Положение родителей полностью обеспечивало учащимся всяческий комфорт. Им достаточно было катиться по заранее проложенной для них колее, никуда не сворачивая, чтобы столь прекрасно установленный порядок никогда не нарушался. Вот почему чужаки не надолго задерживались в университете. Студенческие волнения бушевали по всей стране, но здесь царил покой.
В глубине обширной университетской территории находился детский сад. Как ни странно, здесь тоже была автостоянка, забитая дорогими автомобилями. На них привозили и увозили детей. В этот фешенебельный детский сад отдавали детей не только из Токио и его пригородов, но и из соседних префектур. На какое-то мгновение Ниими даже забыл о цели своего визита: его охватило беспокойство — сумеют ли сестра с мужем при своих доходах обеспечить сыну полный курс обучения?
Ниими пригласили в приемную, где его встретил человек со значком заведующего. Заведующий с недоумением взглянул на медвежонка, которого Ниими держал в руках, и подтвердил, что это действительно сувенир детского сада Сент-Фелис.
А в чем, собственно, дело? — спросил он настороженно.
Видите ли, судя по всему, владелец этого медвежонка попал под автомобиль, — сказал Ниими, сознательно искажая происшедшее.
И что же?
Поскольку найти его до сих пор не удалось… — И Ииими объяснил, что случайно оказался на месте столкновения вскоре после того, как оно произошло, и подобрал там этого медвежонка. Но никаких других доказательств происшествия у него нет, и полиция за это дело не берется. Пятна на медвежонке — это, очевидно, кровь пострадавшего. Даже если ему не удастся ничего предпринять для расследования этого преступления, он хотел
бы по крайней мере вернуть медвежонка семье пострадавшего, но сначала надо ее разыскать.
История прозвучала довольно правдоподобно. Заведующий, видимо, поверил Ниими.
Эта игрушка была подарена одному из наших новичков в пятьдесят восьмом году, — сказал он.
Откуда вы знаете? — спросил Ниими.
У нас игрушки пяти видов: медведь, белка, заяц, обезьяна и собака. Через каждые пять лет они повторяются. Медведь приходится на годы, оканчивающиеся тройкой и восьмеркой. У троечных медведей носы белые, у восьмерочных — черные.
А почему вы сказали, что этот мишка относится к пятидесятым годам?
У него на шее пять белых отметин. Значит, пятидесятые годы. Каждое поколение игрушек имеет свой цвет когтей, зубов, ушей и тому подобного.
Понятно. Скажите, а вы не могли бы показать мне список принятых в сад в пятьдесят восьмом году?
Видите ли… Если семья пострадавшего подала просьбу о розыске, то появление медвежонка, возможно, поможег делу.
Ну что же, если так, я не возражаю, — сказал заведующий. Хитроумная легенда Ниими подействовала. Идея объявить владельца медвежонка пострадавшим оказалась удачной. Если бы Ниими сказал, что игрушка принадлежит преступнику, ему не только отказали бы в праве взглянуть на список, но и без промедления указали бы на дверь: Сент-Фелис с его безупречной репутацией не мог воспитывать правонарушителей.
В 1958 году детский сад принял сорок три человека. Сейчас им было по девятнадцать-двадцать лет. Как и следовало ожидать, в списке значились исключительно отпрыски высокопоставленных семей. Родители их были в основном предпринимателями, врачами, адвокатами, писателями, известными артистами, художниками. Среди сорока трех детей двадцать шесть были девочки. В дальнейшем учебу в Сент-Фелисе, включая и учебу в университете, продолжали тридцать человек.
Пока что круг подозреваемых ограничивался этими сорока тремя. Правда, кое-кто из них мог подарить мед-нежонка постороннему человеку. Но если питомцы Сент-Фелиса всю жизнь берегут эти игрушки как талисманы, го весьма вероятно, что преступника удастся обнаружить именно среди них.
Так или иначе, искать предстояло теперь уже не в безбрежном людском море, а среди весьма ограниченного круга лиц, и это само по себе было огромным успехом. Ниими все время чудилось, будто душа Фумиэ указывает ему путь.
— Но главное еще впереди, — сказал он Оямаде при встрече. — Не будем же мы спрашивать у каждого из сорока трех, где его медведь.
Ведь даже если они наткнутся на преступника, тот запросто отговорится, и все на этом кончится. У них же нет права вести расследование, и никто перед ними не обязан держать ответ,
Что же делать? — спросил Оямада, не зная, что предложить.
А не разузнать ли нам потихоньку об их машинах? Если машина сбила человека, на ней непременно должны остаться следы.
Без помощи полиции нам не обойтись.
О поисках хозяина медвежонка мы полиции, конечно, сообщим. Но поскольку на месте происшествия никаких следов столкновения не обнаружено, полиция, вероятнее всего, ничего не станет делать. В конце концов, мы не имеем доказательств, что между медвежонком и автомобилем есть связь.
А как же кровавое пятно?
Неизвестно, откуда эта кровь: может быть, от столкновения с машиной, а может быть, и нет. Группа крови тоже, в общем-то, ни о чем не говорит — простое совпадение, так что нельзя до конца утверждать, что это кровь вашей жены.
Значит, нам никогда не найти убийцу…
У нас есть медвежонок — талисман преступника, который теперь стал вашим талисманом. Судя по тому, что он валялся на месте происшествия и уж очень истрепан, хозяин все время возил его с собой. Нам надо навести справки о каждом из сорока трех и узнать, кто из них недавно потерял медвежонка.
Но ведь их сорок три! О каждом расспрашивать… Разве мы справимся?!
Ничего, у меня есть личный детектив.
Кто же он?
Морито из «Тото кигё».
То есть как?
У него редкий нюх. В нем пропадает талант сыщика. Я уверен, что он нам поможет.
А он возьмется?
Если я попрошу, возьмется. То, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Морито работает на меня, собирает для меня промышленную информацию. А я за это покупаю его оборудование. Так что для наведения справок Морито самый подходящий человек.
Кёхэй, а Кёхэй! — настойчиво звала Митико. Кёхой вздрогнул и проснулся. Он был весь в поту. — Что случилось? Ты так кричал во сне.
Жуть всякая снилась.
Уж больно часто она тебе снится…
Один и тот же кошмар повторяется: будто я убегаю из какой-то пещеры, а за мной гонятся, гонятся, вот-вот поймают. А повить не ловят, только топот за спиной. Так и слышу его, словно не просыпался. А ноги увязают в чем-то, еле бегу…
Да не волнуйся ты так.
Ничего не могу с собой поделать.
Надо с этим кончать, а то загнешься. Может, в путешествие отправиться?
В путешествие?
Ну да. За границу. Уедешь из Японии — и невроз твой пройдет.
За границу, думаешь?
Конечно, что тут такого? Давай махнем с тобой куда-нибудь в дальние страны. Я еще ни разу не была за границей.
Я тоже.
Ну вот видишь. Может, забудем эту историю, и кошмары сниться перестанут. — Митико воодушевилась.
А как же отец с матерью, вдруг не разрешат?
Да брось ты. Ты же от них не зависишь. Ты сам себе хозяин, у тебя свой дом.
За границу без денег не поедешь.
Попроси у матери. Книжку, которая ее прославила, на самом деле кто написал? Ты. Вот и потребуй с нее свой законный гонорар.
Это мысль, конечно…
Да не будь ты тюфяком. А если не даст, продай этот дом. Он же на твое имя записан.
Продать дом? — Кёхэй никак не ожидал от Митико такого предложения.
Ну конечно. Дом роскошный. А цены теперь так подскочили, что отхватишь уйму денег. С такими деньгами куда угодно ехать можно.
Но если я уеду, мать-то с носом останется. Что она без меня?
Опять ты за свое. Никак от материной юбки не отцепишься. Только треплешься, что самостоятельный, а сам все норовишь к родителям под крылышко!
— Ничего подобного!
Тогда кончай эти разговоры. Не пропадет твоя мамочка — при ней твоя сестра останется. Пора передать эстафету ей. И потом… — Митико вдруг запнулась.
Что <потом»?
И потом, если полиция на ваш след нападет, за границей она нас не изловит
Ты все-таки думаешь, нападет? — Кёхэю стало страшно.
Ты ведь и сам об этом все время думаешь, потому тебе и кошмары снятся.
Но как полиция нас найдет? — чуть не завизжал от ужаса Кёхэй.
Не кричи, я не глухая. А про медвежонка ты за был? Он ведь с тех пор так и не нашелся.
Что ты все про медвежонка!
Да то, что надо ехать туда, где он нас не достанет.
Это верно. Медведю море не переплыть, — решился наконец Кёлэй.
Морито дейсгвовал быстро. Не прошло и педели, как он доложил Ниими первые результаты.
Уже что-нибудь есть? — удивился Ниими.
Пока лишь предварительные сведения, — горделиво улыбнулся Морито.
Раз есть предварительные сведения, значит, где-то клюнуло?
В общем, да.
Не тяни, говори скорее.
Из-за этого дела я совсем забросил работу в фирме. Только им и занимаюсь.
Понятно. Заказы я тебе обеспечу, не волнуйся, — натянуто улыбнулся Ниими. За услуги надо было платить.
Женщин я решил оставить на потом, сначала занялся мужчинами. Женщина вряд ли смогла бы втащить труп в машину, а потом везти его куда-то прятать.
Предвзятые мнения опасны.
Я знаю. Поэтому я сначала выясню все о мужчинах, а потом перейду к женщинам.
Ну так что, есть среди мужчин подозрительные?
Нет, все благонравные пай-мальчики, но один из них недавно ни с того ни с сего уехал за границу.
И что же?
Вообще-то, конечно, ничего, хотя и странно, когда человек вот так вдруг срывается с места без всякой определенной цели.
Кто он? Куда отправился?
Давайте уж по порядку. Зовут этого человека Кёхэй Коори. Ему девятнадцать лет, он студент университета Сент-Фелис. Уехал неделю назад с девушкой. Занятия еще идут, но ему наплевать, он из богатых прогульщиков.
Кёхэй Коори? Это ведь сын Ёхэя Коори и Кёко Ясуги? — вспомнил Ниими список родителей, который показал ему заведующий детского сада.
Совершенно верно. Предмет гордости Кёко Ясуги. Большой актер, изображает из себя «образцового ребенка», а на самом деле отпетый. Он из этих, знаете ли, из «диких». Выклянчил у матери целый дом и вытворяет там, что хочет. А теперь вот с такой же «дикой» девицей отправился за границу.
Машина у него есть?
Ездит на «G.T.6» второго выпуска. До самого недавнего времени был в компании моторизованных хулиганов.
А теперь что, ушел от них?
Ушел по просьбе матери. И только-только он перестал носиться на машине, как вдруг уехал в Америку. Билеты купил до Нью-Йорка. Любопытно, не правда ли?
Морито смотрел на Ниими, как собака, принесшая в зубах дичь: похвалит ли хозяин?
А что насчет медвежонка? Есть он у него?
Видите ли, этот Кёхэй Коори всегда таскал его с собой, хоть ему скоро двадцать. Приятели даже прозвали ого Кумахэй [37].
Ну а медвежонок, где он сейчас?
Не знаю. Кёхэй же в Америку уехал. Может быть, увез его с собой. Теперь не проверишь.
А машину его не отправляли в ремонт?
Как будто нет.
Где она стоит?
Наверно, либо на стоянке, либо дома в гараже.
Надо выяснить, нет ли на машине каких следов. Сможешь?
Если этот парень сшиб на своей машине человека, вряд ли он поставил ее на стоянку. А если у них свой гараж, трудновато мне придется. Вокруг папеньки всегда полно телохранителей.
Может быть, все-таки попробуешь?
Только ради вас.
Узнай, прошу тебя.
Может быть, эта поездка всего-навсего причуда богатого барчука? Хотя, безусловно, настораживает тот факт, что состоялась она сразу после исчезновения Фумиэ Ояма-да. В случае необходимости, подумал Ниими, можно будет съездить за парнем и в Нью-Йорк.
Уилл Хэйворд бросился под машину, чтобы его сын Джонни получил страховку и компенсацию и смог на эти деньги поехать в Японию, — Кен Шефтен окончательно утвердился в этом мнении. Старому Хэйворду зачем-то непременно нужно было отправить туда сына.
Но зачем?
Кен вдруг неожиданно для себя увлекся этим делом, хотя поначалу оно пе представляло для него никакого интереса — он взялся за него только по распоряжению сверху.
«В Японию…» — Кеп глубоко задумался. Дело в том, что эта страна не была для пего чужой. Там проходила его отчаянная юность. Будь он побогаче, он съездил бы туда еще разок. Япония, которую он знал, была пепелищем, опустошенной землей, еще не успевшей оправиться от поражения в войне, но в ней чувствовалась человечность, совершенно утраченная теперешней Америкой.
С тех пор Кен пе видел Японии и не знал, как она изменилась. Прошло много лет. Трудолюбивые и сплоченные японцы в короткий срок возродили страну и превратили ее из пепелища в одно из чудес света. Когда-то Кену и его сотоварищам в муравьином прилежании и целеустремленной коллективной силе японцев чудилась таинственная угроза. Вероятно, если бы они обладали материальной мощью Америки, они оказались бы непобедимыми. Дело тут было, скорее всего, в присущем этой нации чувстве всенародного кровного родства и в ее духовности. Если ты японец — ясно уже, кто ты такой, откуда родом и чем живешь. Среди японцев не бывает «темных лошадок». Именно ото делало их такими сильными и опасными.
В Америке все по-другому. Люди здесь разобщены. Здесь каждый — «темная лошадка». Здесь легко разжигается взаимное недоверие между людьми. Здесь больше доверяют вещам, чем людям. И торгуют этими вещами тоже вещи — автоматы. Когда тебе грустно, тяжко, когда ты одинок, опусти монетку в автомат — и записанный на пленку голос специалиста в соответствующей области утешит тебя в твоей беде. Достаточно выбрать нужную кнопку, и за одну монетку ты получишь все, что захочешь: от слова господня до секса для холостяков по телефону. Автоматы доступны, удобны и надежны: где бы вы ни оказались, они предложат вам свой товар. И люди охотно пользуются ими. Люди привыкли доверять вещам.
Автоматы не только позволяют уволить лишних работников и сократить лишние расходы — они дают возможность сделать деньги языком общения. Но даже там, где нет автоматов: на вокзалах, на стадионах, в театрах, в банках, в отелях, мотелях, ресторанах, на автостоянках, — всюду, где скапливается много людей и денег, кассиры берут деньги, не глядя на вас. Кое-где даже все специально устроено так, чтобы при расчете видны были только руки. Деньги курсируют между людьми, а людей словно бы и нет. И это никого не удивляет.
Высокоразвитая цивилизация давно избавилась от человечности как ненужного груза, вперед устремились одни вещи. Америка оказалась благодатной почвой для такого рода цивилизации. В нее съехались люди с разных концов света, искавшие успеха или бежавшие от нищеты у себя на родине. Они были соперниками, сделавшими принципом своей жизни убеждение, что материя есть все, дух — ничто. Не то в Японии. Там человек и страна изначально едины. И потому, как бы вещи ни бунтовали, они не возьмут там верх над человеком. В этой мысли для Кена было что-то притягательное. Он слишком хорошо знал нутро Нью-Йорка — знал по долгу службы и просто как его житель, всеми фибрами своими ощущавший опустошенность родного города.
Надо полагать, что преступность существовала всегда, существует она и теперь, и в разных странах. Но американская преступность особая. Даже самые страшные преступления должны, казалось бы, иметь какую-то, пускай чудовищную, но цель. А вот в Нью-Йорке сплошь и рядом убивают и уродуют без всякой цели, просто так. Ограбят — и тут же воткнут нож. Изнасилуют — и не моргнув убьют. А заодно прирежут и случайных прохожих. Утверждают, что в Нью-Йорке следует ходить чуть ли не по краю тротуара. Потому что, если вы идете близко к домам, вас могут втащить в подъезд или переулок и обобрать до нитки.
Не так давно в Центральном парке избили и чуть не задушили студента из Японии. Он звал на помощь, но прохожие будто ничего не замечали. Японца спас полицейский патруль, случайно проезжавший мимо. Юноша только что поступил в университет, но после происшедшего немедленно бросил учебу и вернулся в Японию. Покидая Соединенные Штаты, он сказал: «Мне стало страшно даже не потому, что меня собирались ограбить и убить, а потому, что, когда я позвал на помощь проходивших мимо интеллигентных пожилых супругов, жена велела мужу не связываться и потащила его за рукав. Они убежали. И это показалось мне самым страшным в Америке». С точки зрения Кена, эта история очень точно отражала суть национальной болезни американцев.
Пусть кого-то убивают — тебе нет до этого дела. Тебе уютно и спокойно — это главное. А потому никогда не следует подставлять себя под удар. Начинать борьбу за справедливость можно лишь после того, как обеспечишь собственную безопасность. Быть свидетелем преступления и сделать вид, что ничего не происходит, — такое поведение разумных членов общества есть в конечном счете результат деятельности гигантской машинной цивилизации, заглушившей в людях человеческое.
Как ни странно, желание отгородиться от чужих бед обнаруживается и у полицейских. Они охраняют человека и заботятся о поддержании порядка только на службе. А в остальное время они обыкновенные обыватели. Человек может попасть в беду у них на глазах, но они и пальцем не пошевельнут, если это будет хоть немного угрожать их собственной безопасности.
Кен не был в этом смысле исключением. В служебные часы он смело шел навстречу убийце, но, если по дороге домой после долгого дежурства видел, что к кому-то пристает шпана, спокойно проходил мимо. Полицейские тоже люди. После работы они имеют право отдохнуть.
И все-таки порой Кену становилось не по себе оттого, что он так легко поддавался этим настроениям. «Вот и меня отравил Нью-Йорк», — думал он в такие минуты.
Япония представлялась Кену в его смутных воспоминаниях «страной, где живут люди». Потому и волновал его остававшийся без ответа вопрос: чем была для Уилла Хэйворда Япония, если он послал туда своего сына, пожертвовав собой?
Когда Кен, решив еще раз наведаться в квартиру Xэй-вордов, появился опять в царстве мусора, вони и пьяниц, там все выглядело в точности так же, как в прошлый рез: те же люди в тех же позах подпирали те же стены. Еще недавно Уилл Хэйворд был одним из них.
Неподалеку от дома Хэйвордов на тротуаре стояла кучка оборванцев, явно чем-то удрученных. Их испитые лица блестели. Они плакали.
Что тут такое? — спросил Кен у одного из них, подойдя поближе.
Да вот, посмотрите, беда какая.
Один из бродяг сидел, прислонившись к стене и уткнувшись лицом в колени. Перед ним стояло несколько бутылок дешевого виски. Все недопитые. Кен сразу понял, что произошло. Ему и раньше приходилось видеть подобные сцены.
Когда?
Сегодня утром. Приходим, а Сарди, бедняга, на своем обычном месте, ужи совсем холодный. Эх, Сарди, дружище, как же мы теперь без тебя?
Уже сообщили?
Да, сейчас за ним приедут.
Пьяные бродяги провожали в последний путь одного из своих собратьев. Люди, искалеченные жизнью, ищут утешения в алкоголе, и рано или поздно алкоголь убивает их. Они утратили все желания. Все страсти угасли в них, все, кроме одной — страсти к спиртному. Они превратились в живые трупы и топят себя в вине, купленном на подаяние прохожих, тупо ожидая настоящей смерти.
Но даже этим, почти мертвым людям больно, когда умирает их товарищ. Он жил тяжело и бессмысленно и вот, словно зверь, почуявший смерть, приплелся к этой стене умирать.
Ему еще повезло: у его смертного «ложа» хоть кто-то стоит. Собутыльники, словно придя на панихиду, расставили вокруг него бутылки с виски вместо поминальных свечей.
Сарди перед смертью так хотел попасть на родину!
А откуда он?
Вроде бы из Италии, с острова Сардиния. Я толком и не знаю, где это.
Видно, потому его и прозвали Сарди… Должно быть, он при жизни так привык к этому прозвищу, что забыл свое настоящее имя. А может, они и не знают своих настоящих имен. Во всяком случае, некоторые из mix не знают, откуда они родом.
Все эти бродяги, пришедшие хоронить товарища, понимают, что их ждет такая же судьба. Они только нз хотели бы умереть последними. Ведь тогда некому будет проводить их.
Приехала машина из морга. На улицах Нью-Йорка ежедневно находят такие трупы. Кто умирает на тротуаре, кто в метро или на скамейке парка, кто в общественной уборной, а кто и в телефонной будке. Трупы подбирают специальные машины.
Когда машина уехала, пьяницы как ни в чем не бывало разбрелись по своим обычным местам и погрузились в созерцание бутылки.
— Пропустим по глоточку, а? — протянул Кену виски один из них, почему-то оставшийся на тротуаре.
Оттолкнув бутылку, Кен вошел в дом и поднялся по лестнице. У Марио, как и в прошлый раз, во всю орал телевизор. Увидев полицейского, она лишь красноречиво пожала плечами — мол, чего пожаловал — и сказала:
Та квартира стоит пустая, как было велено.
Да кто ж в этот мусорный ящик жить-то пойдет?
Э-э, не скажи, крыша над головой всем нужна. У меня тут каждый день очередь на эту квартиру выстраивается. Только потому и не сдаю, что полиция не велит. Вы уж возместите мне потери.
Какие тут могут быть потери? Даже хозяин от этого дома отказался. Ему ремонт дороже квартплаты станет.
— Ну ладно, что тебе сегодня-то от меня надо? Я вроде ничего такого не сделала, чтобы полиция за мной ходила, — сбавила тон Марио.
— Для начала утихомирьте телевизор.
Туша Марио колыхнулась, телевизор замолк.
Я опять насчет Хэйвордов. Фотографий их у вас случайно нет?
Фотографий?
Да, особенно отец меня интересует.
Да откуда ж они у меня?
Эти люди столько лет тут жили. Может, снимались когда.
Что они, богачи, что ли, были? Да у вас в полиции наверняка их карточки есть, коли они на чем попадались.
Не попадались.
Тогда взять негде.
А вещи у них в комнате никто не трогал?
Это ты их барахло вещами-то назвал? Хороши вещи — даже украсть нечего.
Я хочу еще раз на них посмотреть…
Забрала бы полиция к себе это барахло, и дело с концом…
Сопровождаемый ворчанием Марио, Кен вошел в жилище Хойвордов, оставляя на пыльном полу следы. Других следов не было видно, значит, со времени его первого посещения сюда действительно никто не входил. Вещи разбросаны так же, как в прошлый раз.
Повторный обыск ничего не дал. «Уилл Хэйворд, — раздумывал Кен, — служил в армии. Поискать его фотографию у военных? Но на это потребуется официальное разрешение». Кен продолжал заниматься делом Хэйвордов на свой страх и риск, и обращаться с подобной просьбой к О'Брайену ему не хотелось. Он и так доставляет инспектору массу хлопот. Любительское следствие, несомненно, имело свои неудобства.
В этот момент раздался легкий стук в дверь, и в комнату заглянула Марио.
— Я ухожу, — сказал Кен, решив, что ей надоело ждать, когда он соблаговолит удалиться.
Но она, видимо поняв по выражению лица Кена, что обыск желаемого не принес, сказала:
Я тут припомнила кое-что, кажется, я знаю, у кого может быть фотография дядюшки Уилли.
Да ну! — обрадовался Кен и грозно добавил: — Имя?
Нечего на меня кричать, я и так скажу. Фотограф она. Из Японии.
Из Японии?
Живет тут неподалеку и все Гарлем снимает. Может, дядюшку Уилли тоже снимала? Чудная такая.
Женщина?
Ну да. Уже года два тут живет.
Где именно?
На сто тридцать шестой улице, в доме двадцать два. Рядом с больницей. Ее все тут знают, найдешь сразу.
Кен вылетел от Марио, даже не сказав спасибо. Такого сюрприза он не ожидал. Кен знал, что иностранные туристы любят фотографировать Гарлем — из окон проезжающих мимо туристских автобусов торчат обычно целые батареи фотокамер. Но снимать в самом Гарлеме — на такое отважится не всякий. Самых отчаянных хватает лишь на то, чтобы, замирая от страха, пристроиться с фотоаппаратом где-нибудь на 125-й улице — главной улице района. И вдруг на тебе, японка — женщина! — селится в Гарлеме, чтобы фотографировать ого. И Кен, при всей своей осведомленности в местных делах, ничего об этом не знает!
Японка жила на самой границе между негритянским и восточным Гарлемом. Обосновавшиеся на тротуарах бродяги сразу объяснили Кену, как ее найти. Наверно, им тоже приходилось попадать к ней в объектив.
Дом, в котором жила женщина-фотограф, был такой же обшарпанный и грязный, как тот, где только что побывал Кеп. Его красные кирпичные стены, одряхлевшие в ожидании сноса, были расписаны антивоенными лозунгами и похабщиной. У входа валялся опрокинутый мусорный ящик, в нем рылись бродячие псы. Рядом грелся на солнышке старик-пьяница. Только детей почему-то нигде не было видно. Обычно на них натыкаешься на каждом шагу. Послеполуденный Гарлем без шныряющих повсюду детишек в чирьях выглядел зловеще, как после мора.
Привратницы вроде Марио здесь не было. Вероятно, владелец дома сам приходил за квартплатой.
Найти квартиру японки оказалось нетрудно: на одной из дверей второго этажа Кен увидел табличку с ее именем. Он постучал.
— Кто там? — послышалось из-за двери.
«Наверно, это она и есть», — подумал Кен и сказал:
— Полиция.
При слове «полиция» дверь немедленно отворилась. И перед Кеном появилась невысокая стройная женщина. Кен немного опешил: он ожидал увидеть почти звероподобное существо, а японка оказалась красивой молодой особой — правильные черты лица, на вид не старше тридцати.
Юкико Мисима? — осведомился Кен. — Меня зовут Кен Шефтен. Между прочим, не следует с такой готовностью открывать дверь, даже если вам скажут «полиция». В Нью-Йорке полно фальшивых полицейских. Да и настоящим не всегда можно доверять.
Ну что вы. Я уже давно в Гарлеме, и со мной ни разу ничего плохого не случилось. Это со стороны страшновато, а па самом деле люди здесь славные. И что все так боятся Гарлема? Что до меня, так я только тут и чувствую себя в безопасности.
Вы просто еще не знаете его по-настоящему. Как, впрочем, и сам Нью-Йорк. К счастью, Гарлем принял вас как гостью, вот все страшное и проходит мимо вас.
А я вполне доверяю и Гарлему, и Нью-Йорку, и Америке.
Спасибо вам от всех американцев. Но перейдем к делу. Не приходилось ли вам фотографировать некоего старика — Уилла Хэйворда?
Хэйворда?
Это негр, который жил на сто двадцать третьей улице. В июне его сбила машина, после чего он умер. Уилл жил с сыном Джонни.
Я многих снимала в Гарлеме… Нет ли у него каких-нибудь примет?
Это я как раз и хотел узнать.
А сколько ему примерно было лет?
Шестьдесят один год. Он был алкоголик. В молодости проходил военную службу в Японии.
В Японии? Вы говорите, сто двадцать третья улица… Может, это Джапан-Па?
Джапан-Па?
Да, был там один такой старик, просто помешанный на Японии, все вспоминал, как он туда ездил. Потому и прозвище ему дали Джапан-Па.
Наверняка он: много ли в Гарлеме таких, кто бывал в Японии.
Если это Джапан-Пa, то я его много снимала, сейчас вам покажу. Заходите, пожалуйста, — пригласила женщина.
До сих пор весь разговор происходил в дверях. Хоть дом, в котором жила Юкико Мисима, был стандартной гарлемской застройки, квартира ее выглядела совсем не так, как у Марио или у Хэйвордов: нарядная и уютная, она, безусловно, могла принадлежать лить молодой женщине.
Юкико пригласила Кена в большую комнату, где были красиво расставлены стол, стулья, кровать, ночной столик, диван, гардероб, телевизор и трюмо. Был здесь и книжный шкаф с японскими книгами. Б комнате царил порядок, выдававший характер ее обитательницы. На окне висели уютные ярко-розовые занавески. Похоже было, что Юкико живет здесь уже довольно давно.
Часть комнаты была отгорожена занавеской, за которой угадывалось фотооборудование. В другой комнате Юкико, очевидно, устроила себе фотолабораторию, потому что спустя минуту опа вышла оттуда с ворохом фотографий.
— Я выбрала самые характерные, — сказала она. — Вот он, Джапан-Па.
С фотографий, разложенных на столе, на Кена глядел немолодой толстогубый негр. Глубокие, как шрамы, морщины. Равнодушные глаза, поблескивающие на застывшем старом испитом лице. Из-за пьянства Уилл выглядел старше своих лет. У него было лицо дряхлого человека, растерявшего со старостью все свои желания — одна только память о них еще живот под морщинистой кожей. Снято крупным планом, в нескольких ракурсах.
Так, значит, это и есть Уилл Хэйворд?
Имени этого человека я не знаю. Но если вам нужен негр со сто двадцать третьей улицы, который бывал в Японии, то это Джапан-Па, других таких там нет.
Кен так и ел глазами снимки.
— Это ваш знакомый? — удивленно спросила Юкико: очень уж явной была заинтересованность Кена.
Нет… А вы не могли бы дать мне эти фотографии?
Пожалуйста, возьмите. У меня все равно остаются негативы.
Большое спасибо. И советую вам обставить комнату поскучнее.
Зачем?
Чересчур привлекает.
И возбуждает?
Да как вам сказать: просто не забывайте, что это Гарлем.
Спасибо за предостережение. Но я все-таки оставлю все как есть: пока ведь со мной ничего особенного не случилось.
И не впускайте в комнату всякого, кто назовется полицейским. Я, конечно, другое дело… — шутливо улыбнулся Кен, покидая квартиру Юкико.
С первого взгляда, брошенного на фотографии Уилла Хойворда, Кена не покидало удивление. По очень скоро удивление перешло в подозрение.
Раньше эта мысль не приходила ему в голову. Чтобы проверить ее, Кен еще раз отправился в центральное нотариальное бюро. Там он навел справки о семье Терезы Норвуд, жены Уилла Хэйворда. Дед и бабка Терезы по матери были неграми, они приехали в Нью-Йорк с Юга в начале века. Родители ее — отец Терезы тоже был негр — жили в Гарлеме с 1943 года.
Чистокровным негром был и Уилл Хэйворд. По данным нотариального бюро, ни белых, ни азиатов среди его ближайших предков не было. Сведения о дальних предках следовало бы искать на Юге, но вряд ли там могли сохраниться какие-либо записи о давно переселившейся на Север семье негров, которых на Юге и за людей-то не считали. В Америке в отличие от Японии учет населения ведется не посемеяно, а индивидуально. При этом указывается, с кем человек состоит в браке; имзна же родителей, как правило, не указываются. Проследить родственные связи при такой системе крайне трудно. Данные о рождении Терезы и Уилла были получены при переписи населения полупринудительным путем. Наверно, они и сами не слитком хорошо разбирались в своей родословной.
А между тем из предыдущих расспросов Кену было известно, что Джонни Хэйворд был непохож на чистокровного негра. В транспортной конторе, на последнем месте работы Джонни, Кену показали его фотографию. На ней он выглядел необычно светлым, и в чертах его лица было что-то явно азиатское.
Дети от брака негров с белыми, пуэрториканцами, итальянцами встречаются часто. А вот метисы от браков негров с азиатами — вещь сравнительно редкая. «Отец Джонни служил в Японии. Что, если Джонни…» Это бы многое объяснило. Правда, Джонни родился в октябре 1950 года, примерно через десять месяцев после бракосочетания родителей. Следовательно, отец не мог привезти ого с собой из Японии.
А если Уилл сообщил ложные сведения о времени рождения ребенка? И такое нельзя было скидывать со счетов. Сейчас свидетельство о рождении выдают на основании справки присутствовавшего при родах врача, но в трущобах, где роды без врача не редкость, частенько обходятся и без справки.
А двадцать с лишним лет тому назад, сразу после войны, документы и вовсе, наверно, оформлялись кое-как. Указать в них более позднюю дату рождения было не так уж сложно. Во всяком случае, если свидетельство было выдано только на основании заявления родителей, места для сомнений более чем достаточно.
Предположим, размышлял Кен, что Джонни Хэйворд родился в Японии. По каким-то причинам его отец расстался с его матерью и забрал сына с собой, в Америку. Вернувшись на родину, он женился. И для того, чтобы выдать Джонни за сына от законной жены, указал ложную дату рождения. Что ж, весьма правдоподобно. Ио тогда мать Джонни должна жить в Японии.
Гипотеза казалась очень заманчивой. Она хорошо объясняла цель приезда Джонни в Японию. Джонни вполне мог отправиться туда для того, чтобы повидать мать. Может быть, никчемный пропойца Уилл, предчувствуя скорый конец, рассказал сыну о его настоящей матери. А может быть, Джонни знал о ней с самого начала. Уиллу все равно оставалось жить недолго. Его здоровье было подточено алкоголем, не нужный никому, он только мешал сыну жить. И он решил «утилизировать» себя самого и обеспечить сыну деньги на поездку в Японию, к матери. Кен был уверен в справедливости своего предположения.
«Приехал повидаться с матерью, а его там убили. Невеселая история», — подумал он и впервые почувствовал жалость к безвестному негритянскому парню, погибшему в чужой стране. Впрочем, Япония не была для Джонни чужой. Она была его «родиной-матерью» в буквальном смысле слова. И эта родина его убила.
Смог ли он встретиться с матерью? Должно быть, он погиб, так и не успев это сделать. Если мать узнает о его смерти, это будет для нее большим потрясением. Но вероятнее всего, она ничего не знала о его приезде.
И тут, выстроив длинный мост из собственных вопросов и ответов, Кен вздрогнул, словно от удара током, — так чудовищна была мысль, подстерегавшая его в конце моста.
«Неужели…» — Кен замер и уставился в пустоту.
Розыски в окрестностях Киридзуми не дали никаких результатов, как, впрочем, и розыски в более широком масштабе, предпринятые префектуральной полицией. В префектуре склонялись к мысли, что Танэ Накаяма просто-напросто поскользнулась и упала с плотины, и не скрывали своего недовольства: если бы не вмешательство полицейского управления, не пришлось бы попусту растрачивать силы и время.
В Токио энтузиазм немного поостыл. Однако здесь по-прежнему были убеждены, что гибель Танэ Накаяма не была несчастным случаем. Предполагалось, что преступник опередил полицию, зазвал свою жертву на плотину и столкнул ее вниз. Иначе оставалось необъяснимым, почему старуха семидесяти с лишним лет оказалась на плотине в такое неподходящее время. Ее, несомненно, заманил туда преступник. И жертва знала этого преступника, в противном случае она не послушалась бы его. Таким образом, между нею и преступником существовала какая-то связь.
Злосчастная командировка окончилась, но Мунэсуэ все не мог успокоиться. Перед глазами у него стояла одна и та же картина: изуродованное тело старой О-Танэ и вцепившаяся в него плачущая Сидзуэ.
«Старуху, несомненно, убил тот же человек, что и Джонни… или его сообщник», — размышлял Мупэсуэ. Опа познакомилась с убийцей, когда тот приезжал в Киридзуми в сопровождении Джонни Хэйворда. Старуха знала, что этот человек связан с Джонни. Если бы это стало известно полиции, все было бы кончено. И вот полиция напала как раз на этот, самый опасный для преступника след.
Вероятнее всего, преступник приезжал в Киридзуми в качестве постояльца. Однако старуха О-Танэ удалилась на покой довольно давно. Могла ли ее одряхлевшая память сохранить воспоминание о таком давнем госте? Разве что они встречались и позже, когда она уже не служила в гостиницах Киридзуми.
И тут Мунэсуэ обратил внимание на одно важное обстоятельство, которого прежде не замечал.
Танэ Накаяма многие годы работала на источниках Киридзуми. Но, даже перестав там работать, она продолжала жить недалеко от Киридзуми. И конечно, все считали, что она из местных. А если нет? Если она родом совсем из других мест? Теперь допустим, что преступник — земляк Танэ Накаяма… Версия насильственной смерти просто обязывает полицию начать расследование в этом направлении. Мунэсуэ немедленно обратился с запросом в полицейский участок Мацуида и выяснил, что Танэ Накаяма вышла замуж за Сакудзо Накаяму из поселка Мацуида и была внесена в его семейный список в марте 1924 года. До тех пор она жила в городе Яцуо префектуры Тояма.
«Яцуо…» Мунэсуэ погрузился в размышления. Не оттуда ли родом убийца? Старуха приехала из Яцуо более полувека назад. Что свело ее с Сакудзо Накаямой, теперь, конечно, уже не узнать. Мунэсуэ попытался представить себе, какие надежды в те далекие дни привели юную девушку в чужую семью, в незнакомые места.
Пятьдесят лет назад переехать из префектуры Тояма в префектуру Гумма означало, вероятно, почти то же, что сейчас уехать за границу. А опа переехала, хотя здесь ей не от кого было ждать поддержки, кроме мужа. Сколько пришлось ей, наверно, бороться с тоской, пока она не прижилась на новом месте. Она прошла через все это, родила детей, дождалась внуков, прожила долгую жизнь, и вот чья-то злобная рука внезапно оборвала эту угасающую уже жизнь. Да, если убийца — земляк старухи, то ему и смерти мало.
Мупэсуэ решил изложить свои соображения на совещании следственной группы.
Совещание приняло решение заняться городком Яцуо, родиной Танэ Накаяма. Если она действительно была убита, то ключ к преступлению мог отыскаться именно там: в этом городе она жила, в этом городе могли сложиться мотивы ее убийства. Однако Танэ Накаяма уехала оттуда в 1924 году. И сам по себе ее отъезд стать таким мотивом не мог. Что же это за мотив, если он выдержал полстолетия?
В Киридзуми и его окрестностях вся информация была уже собрана, и продолжать там розыск означало бы попусту тратить время. Ехать в Яцуо поручили все тем же Ёковатари и Мунэсуэ. У них уже был опыт совместной поездки, да и Яцуо выплыл на свет благодаря их усилиям. Более подходящие кандидатуры трудно было бы найти.
Путеводитель сообщал, что город Яцуо расположен на юге префектуры Тояма, граничит с префектурой Гифу, население его составляет около 23 тысяч человек. К югу от города проходит один из отрогов горного хребта Хида с вершиной Конгодо (1638 метров над уровнем моря), откуда начинаются реки Муромаки, Нодзуми и Бэссо. Они текут на север, извиваясь между горных круч и образуя кое-где долины, а затем сливаются в центре города Яцуо, давая рождение реке Ида.
Об истории города в путеводителе было сказано, что она восходит к доисторическим временам и что в ходе раскопок на его территории было обнаружено множество каменной и глиняной утвари, свидетельствующей о том, что «культура Яцуо» сложилась еще в эпоху Асука, то есть в VI–VII веках. Город вырос вокруг крепости, которую воздвиг на горе Сирогаяма владетельный феодал Сува-сакон. Яцуо играл важную роль в сношениях между провинциями Эттю и Хида, впоследствии здесь разместилась налоговая канцелярия феодального клана Тояма, расцвели ремесла: шелководство, бумажное дело. Некоторые памятники блистательной городской культуры XVII–XVIII веков до сих пор сохраняются в городе как драгоценное культурное достояние: таков, например, прославленный на всю страну ежегодный местный праздник Ова-ра-сэцу.
Добраться до Яцуо можно было самолетом либо поездом; железнодорожных маршрутов оказалось даже два, но оба о пересадкой. Полицейские выбрали новую магистраль Токайдо, по которой ходил удобный для них ночной поезд. Командировка не обещала богатого улова, а потому не допускала излишней траты времени и денег. Правда, они все же взяли спальные места: утром предстояла большая работа. Поезд отправлялся с вокзала Уэно в 21.18 и прибывал в Тояма на следующий день в 5.10 утра. Постели были уже приготовлены. Но легли они не сразу. Постояли немного у вагонного окна.
Если бы не это дело, никогда бы, наверно, нам в Яцуо не попасть, — задумчиво сказал Ёковатари, когда прозвенел звонок к отправлению и поезд плавно тронулся с места.
Ёко-сан, вы то же самое говорили и в Киридзуми, — заметил Мунэсуэ.
Да? В самом деле? — Ёковатари помолчал, словно что-то припоминая, а потом сказал: — Мне вот сейчас пришло в голову, что если б мы не поехали в Киридзуми, то старуха Танэ осталась бы жива.
Как знать. Может быть, убийца Джонни здесь ни при чем. Связь между ними пока не доказана.
Ну, сам-то ты вроде уверен, что она есть.
М-м-м…
Так вот, мы, значит, съездили себе туда, куда бы нам иначе ни за что не попасть, а старушку из-за этого убили. Дорогая плата.
По-моему, это вы чересчур.
Уж очень я тревожусь за ее внучку, Сидзуэ.
Мунэсуэ тоже думал о девушке. Она потеряла единственного близкого человека. Пожалуй, из-за Сидзуэ в конечном счете и родилась у него эта идея — поехать в Яцуо.
Преступника мы, может, и поймаем, а вот утешить девушку нам не по силам, — продолжал Ёкоцатари. Раньше такой чувствительности никто за ним не замечал.
Старушка-то была уже почтенных лет. Не умри она сейчас, так все равно недолго бы протянула.
Завидую твоей рассудительности.
У меня родных и близких нет, я привык к одиночеству. И потом, не зря говорят — любая боль проходит. Все равно каждый живет сам по себе.
А ты жениться не собираешься?
Друг о друге они знали не много, но Ёковатари как-то слышал, что Мунэсуэ холостяк.
Когда-нибудь можно и жениться, но пока что-то не хочется.
Женишься, дети пойдут, по-другому станешь думать.
Ну, женюсь, ну, заведу детей — да только они тоже будут каждый сам по себе. Всю жизнь я ведь не смогу при них быть.
Да, конечно, люди рано или поздно расстаются, но зато большую часть жизни рядом с тобой будет семья.
Вот именно, рядом. А я как был, так и буду сам по себе. Знаете, родные, друзья — это как эскадрилья в полете.
Эскадрилья?
Ну да. Если с одним самолетом что-то случилось: мотор отказал, пилот ранен, — другие ему не помогут, за руль чужого самолета не сядешь. В лучшем случае будут лететь рядом и подбадривать.
Ну что ж, и то хлеб!
Подбадривать — это все равно что ничего. Сколько ни подбадривай, а мотору и пилоту крышка. Если кто и удержит самолет в воздухе, так только он сам.
Сурово рассуждаешь.
Как ни посмотри, а жизнь — это полет в одноместном самолете. Если что-то с ним не в порядке, к товарищу в кабину не перелезешь…
Пока они так разговаривали, стоя в коридоре, огоньки за окнами поезда стали проноситься все реже и реже. Вероятно, началась префектура Сайтама. Все пассажиры уже разошлись по своим местам.
— Ну что ж, пойдем-ка и мы спать. А то вставать рано, — зевнул Ёковатари, и разговор закончился.
Поезд прибыл в Тояма с опозданием на пять минут. Было еще темно. Здесь, на станции, им предстояло ждать поезда на Яцуо.
— А в Тояма холодней, чем в Токио. Хотя так и должно быть, — поежившись, сказал Ёковатари.
После теплого поезда северный воздух казался особенно леденящим.
— До отхода нашего поезда еще минут сорок. Давайте где-нибудь посидим.
Они поискали в здании вокзала кафе, но в этот ранний час все еще было закрыто. Идти в город не было времени. Умывшись, они расположились в зале ожидания и, дрожа от утреннего холода, стали дожидаться поезда.
Местный поезд резко отличался от того, на котором они только что приехали. Вагонов у него было всего четыре или пять, да и те — полупустые. Немногочисленные пассажиры, непонятно куда и зачем собравшиеся в такую рань, дремали на скамьях.
— А мне что-то спать совсем не хочется, — бодро заявил Ёковатари.
После умывания холодной водой и прогулки на свежем воздухе они чувствовали себя прекрасно
Вы хорошо спали? — спросил Мунэсуэ коллегу.
Не очень. Я редко езжу ночью и не привык спать в поезде.
Я тоже. Но все-таки спальные вагоны удобные.
Конечно. А то бы всю ночь тряслись сидя, представляешь? Как потом работать?
Кстати, этот поезд приходит в Яцуо в шесть девятнадцать. Рановато. Что будем делать?
Да, в это время все учреждения еще закрыты. Может, лучше было бы спокойно посидеть в Тояма?
Давайте заглянем в участок.
Дежурный там, конечно, есть, но все же неудобно беспокоить людей ни с того ни с сего. Дело же не срочное. — Ёковатари представил себе горную глушь, небольшой полицейский участок и дежурного, который спит себе мирно, не ведая, что еще немного — и его покой будет нарушен инспекторами из Токио, которые явятся ни свет ни заря, неся с собою запах крови. «Вот уж переполошатся, бедняги!» — подумал он и сказал: — Зайти туда, безусловно, придется, но лучше попозже.
— Пожалуй.
Пока они так разговаривали, поезд тронулся. В полутьме за окном тянулась равнина, белая, словно устланная снегом. Городские кварталы остались позади, и только где-то на горизонте уныло мерцали огоньки одиноких домов.
Время от времени поезд останавливался на станциях. Двое-трое пассажиров сходили, их сменяли новые. Поезд неторопливо катился по равнине в сторону гор.
Редкие огоньки гасли один за другим. Утро постепенно вступало в свои права, и пейзаж за окном становился все резче. Начинался угрюмый северный день с тяжелыми облаками.
— Нам на следующей, — сказал Ёковатари, прочитав название станции, от которой поезд только что отошел.
Дорогу обступили горы. Дома стали попадаться чаще. Кое-кто из пассажиров начал готовиться к выходу. После Тояма это был первый город. Наконец поезд остановился у платформы с надписью: «Эттю. Яцуо». Пассажиры сошли на короткую, явно не предназначенную для больших составов платформу.
— Ну вот, накопец-то, — с облегчением вздохнул Ёковатари и окинул взглядом своих бывших попутчиков — судя по всему, местных жителей. Издалека прибыли, кажется, только они с Мунэсуэ.
Вслед за остальными пассажирами они прошли по мостику над путями, вышли из вокзала — и вдруг оказались одни. В мгновение ока кучка пассажиров рассосалась: зябко ссутулившись, все они устремились куда-то по своим делам.
Приняв и тут же проводив горстку новоприбывших, привокзальная площадь опять погрузилась в тишину. Городок еще не проснулся. Только арка с надписью «Добро пожаловать» встречала их по долгу службы. Магазинчики на площади были наглухо закрыты, и улица, начинавшаяся отсюда, была пустынной. Только вдалеке медленно переходил на другую сторону какой-то старик с собакой.
— Да, рановато мы приехали, — вздохнул Ёковатари, глядя на безлюдную привокзальную улицу, протянувшуюся двумя рядами низких домов.
Никакие кафе, конечно, еще не работают. Может, заглянуть вон в ту гостиницу, разбудить их, пускай завтраком покормят, а?
Ну что ж…
Они постучались в дверь гостиницы «Мията», как гласила вывеска. Неплохая идея: позавтракать и заодно разузнать про город у гостиничного персонала.
По плану операции предполагалось прежде всего пойти в мэрию, найти там семейный список Танэ Накаяма и попытаться отыскать ее родных. Если родных не осталось, то, может быть, найдется кто-нибудь, кто помнит ее. Разумеется, это почти безнадежно: Танэ уехала отсюда пятьдесят с лишним лет назад.
Они и прежде не возлагали на этот город особых надежд, а вид пустынной привокзальной площади и вовсе привел их в уныние. В завтраке им отказали, однако они продолжали настаивать и в конце концов добились своего. Правда, пришлось ждать около часа.
Что это вы рано так пожаловали? — с любопытством спросила молоденькая служанка, накрывавшая на стол.
Из Токио других поездов нет.
Ой, так вы из Токио!
Мунэсуэ никак не предполагал, что в век телевидения упоминание о Токио может вызвать такую наивно-восторженную реакцию. Телевизор мгновенно приносит столичные моды в самые далекие уголки Японии, и они приживаются в провинции едва ли не скорее, чем в больших городах. Взять хотя бы эту служанку: внешне она ничем не отличается от девушек с токийских улиц.
Что же в этом удивительного? — улыбнулся Мунэсуэ.
Я очень хочу в Токио. Или еще куда-нибудь — лишь бы отсюда уехать.
Почему? Тут так тихо, красиво. Я бы, например, только рад был поселиться в таком уютном городке.
Это вы потому так говорите, что никогда тут не жили. А я вот хотела бы туда уехать, где меня никто-никто не знает. А то выйдешь на улицу — кругом одни знакомые. Так и живешь всю жизнь среди одних и тех же людей, прямо противно.
Ну, приедешь ты в большой город, поселишься в большом доме, и что? Заболеешь — никто не придет тебя проведать, умрешь — никто и знать не будет. Никому не нужна, одна в целом свете… Такая жизнь тебе по душе?
— Мне просто здесь не нравится. Городок с кошкин лоб, самые заветные твои тайны каждому известны. Что с того, что здесь тихо и спокойно? Зато ничего нового, скучно. Лучше я помру где-нибудь на большой дороге, а на мир погляжу. Если бы кто согласился увезти меня отсюда, я бы за ним так и полетела.
Девушка говорила с такой горячностью, что, казалось, позови ее сейчас Мунэсуэ — она, не раздумывая, пойдет и за ним.
«Опасно, опасно так думать», — хотел сказать Мунэсуэ, но удержался. Сказать-то можно, да разве она услышит? Так уж устроена молодежь: бредит большими городами и, пока не обожжется, не поймет, как хорошо на родине. А расплата за юношеские мечты — собственная жизнь. Вот Сидзуэ, внучка Танэ Накаяма, рассуждала совсем по-другому. Но как знать, быть может, ее бабушка, оставляя родные места, думала так же, как эта служанка…
Ой, заговорилась я, завтрак остынет. Простите, пожалуйста. — Девушка, смутившись, начала накладывать в чашки рис. Аппетитно запахло супом из соевых бобов. — А по какому вы делу из Токио приехали? — спросила вдруг она.
Нужно кое-что выяснить, — сказал Мунэсуэ. — Ты не слыхала о такой женщине — Танэ Тании-сан? Родом она из этого города, но уже лет пятьдесят, как уехала. Это, конечно, было еще до тебя, но, может быть, ты о ней слышала от родителей, дедушки или бабушки?
Тании была девичья фамилия старухи Танэ.
Мунэсуэ задал свой вопрос на всякий случай, почти не надеясь на ответ, но, как ни странно, девушка вдруг улыбнулась.
Так ты ее знаешь?
Да ведь моя фамилия тоже Тании.
Ты тоже Тании?!
В нашем городе у многих такая фамилия.
А может, она твоя родственница?
У нас тут полгорода родственники. Если приглядеться как следует, все в родстве друг с другом. Надоело ужасно.
Ну, так не знаешь ты это имя — Танэ Тании?
Нет, пожалуй, не знаю.
Мунэсуэ и Ёковатари переглянулись: делать нечего, придется идти в мэрию.
Пока они завтракали, привокзальная площадь заметно оживилась. Приближался час пик. Народу становилось все больше. Одни приезжали, другие уезжали. Уезжавших: студентов, служащих — почти все они ехали в Тояма — было, однако, больше. То и дело отходили с площади автобусы, много было и машин.
Городок наконец проснулся. Пора было идти в мэрию. Расспросив у служанки дорогу, они прошли до конца привокзальную улицу с низенькими домишками, вышли на перекресток в форме буквы «Т» и повернули направо к реке. Здесь была развилка. Левая дорога вела на мост. Река показалась им довольно широкой. Камешки на дне виднелись отчетливо — хоть пересчитывай. Это и была река Ида. На бетонном мосту стоял столбик с вырезанным на нем названием: «Мост тринадцати камней».
Облака рассеялись, засияло солнце. Солнечные лучи, отражаясь от поверхности воды, слепили невыспавшихся путников. Они остановились у моста, чтобы полюбоваться рекой и городом. Здесь кончалась равнина Тояма и начинались горы. Город стоял как раз на границе между ними, у самой кромки гор. Река Ида разделяла ого пополам, держа свой путь на север, к заливу Тояма.
Строгие ряды невысоких, крытых черепицей домов, лишь изредка прерываемые современным многоэтажным зданием, делали город очаровательно-старомодным. Кончится утренняя суматоха, и город снова будто погрузится в сон. Старая добрая провинция, забытый, глухой уголок Японии.
Подумать только, есть, оказывается, еще такие городки, — щурясь от солнца, сказал Ёковатари.
Всюду машинная цивилизация дала себя знать, а сюда будто и не заглядывала. Автомобилей почтя не видно.
Машинная цивилизация никого не обходит стороной. Автомобилей и тут с каждым днем все больше. Не сегодня-завтра отравят реку, испортят всю эту прелесть. Впрочем, во многом это зависит от самих жителей.
Как раз в этот момент по мосту пронеслось несколько тяжелых грузовиков, буквально извергавших клубы дыма. Грузовики вернули инспекторов к действительности.
К мэрии нужно было идти через мост, а затем направо и вверх по склону. Она размещалась в красивом небольшом здании из железобетона. Это был тот редкий случай, когда современная постройка вполне гармонично вписывалась в общую картину старинного городка — возможно, потому, что ее специально сделали невысокой — двухэтажной. Мэрия походила не столько на государственное учреждение, сколько на виллу.
Они вошли в приемную и направились к окошку с надписью «Отдел регистрации населения». Там сидела молодая женщина в свободном рабочем халате, какие в Токио сейчас почти уже не носят. Мунэсуэ предъявил ей служебное удостоверение и изложил суть дела.
— Танэ Тании-сан? — удивилась женщина, которую полицейское удостоверение и упоминание о двадцать четвертом годе, казалось, несколько обескуражили. Хотя больше, наверно, полицейское удостоверение, потому что само по себе обращение к старым семейным спискам — дело довольно обычное. — Подождите минутку. — Женщина повернулась к ящику с регистрационными книгами и вытащила одну из них. — Вот. Танэ Тании. Были прописана на улице Камисин, дом номер двадцать семь, по восемнадцатого марта двадцать четвертого года вышла замуж и уехала в префектуру Гумма.
Эти данные в точности совпадали с данными, полученными в марии поселка Мацуида. Родители Танэ давно скончались. Она была единственным ребенком в семье, что по тем временам случалось нечасто, старший брат Танэ заболел и умер в семилетнем возрасте. Отец ее тоже родился в Яцуо. Братьев его и сестер, как явствовало из записей, тоже давно не было на свете, что, впрочем, было вполне естественно. Выяснилось, однако, что в квартале Фукудзима до сих пор проживает дочь младшего брата отца, то есть двоюродная сестра Танэ. Звали ее Ёсино, фамилия по мужу Омуро. Не обратиться ли к ней? Вдруг она знает о Танэ что-нибудь важное? Попросив на всякий случай в отделе регистрации копию семейного списка Танэ и узнав, как пройти на улицу Камисин, где жила Танэ, и как разыскать Есиио Омуро, Ёковатари и Мунэсуэ покинули мэрию.
Улица Камисин оказалась торговой улочкой. Родного дома Танэ давно уже не существовало, на его месте была устроена автостоянка. Инспекторы попытались расспросить о семействе Тании хозяев стоянки, державших по соседству рыбную лавку, но те ничего не знали. До появления этих людей участок, на котором некогда стоял дом, успел сменить несколько владельцев. Сейчас здесь был один из самых оживленных районов Яцуо, но о людях, живших на старой улочке полвека назад, даже памяти не осталось. В маленьком сонном городке, как и всюду, шла жизнь, сменялись люди, и их дела и заботы беспощадно уничтожали следы дел и забот прежних людей. Ныне живущим недосуг думать о тех, кто свое отжил.
Ёковатари и Мунэсуэ вдруг остро почувствовали, как жестоко устроена жизнь.
Оставалось навестить Ёсино Омуро, единственного человека, который мог еще помнить Танэ. Квартал Фукуд-зима представлял собой новый жилой массив, выросший вблизи вокзала. Судя по номеру дома, двоюродная сестра Танэ жила где-то недалеко от гостиницы, давшей им приют сегодня утром. Заметив невдалеке полицейский пост, инспекторы направились к нему, чтобы уточнить дорогу. Оказалось, что дом, который они ищут, и есть гостиница.
Гостиница называется «Мията», а фамилия хозяина — Омуро, — объяснил полицейский. Гости из Токио так понравились ему, что он вызвался проводить их до места.
Что, уже все выяснили? — удивилась служанка, увидев их. Уходя, они предупредили, что, может быть, за ночуют в гостинице, но сейчас ведь не было еще и двенадцати дня.
Да нет. Скажи-ка, есть у вас тут Ёсипо Омуро-сан?
Ёсино? Может, это моя бабушка?
Очень может быть.
По возрасту кузина Танэ вполне могла быть бабкой этой девушки. И значит, девушка была не служанка, а родственница хозяев.
У вас к бабушке дело?
Хотелось бы с ней поговорить.
Она в задних комнатах живет. А какое у вас к ней дело?
Это полиция из Токио. Позови-ка скорей хозяйку, — распорядился полицейский.
Девушка, сгорая от любопытства, побежала за хозяйкой. Та не заставила себя ждать.
— Наша бабушка что-нибудь натворила? — с испугом спросила хозяйка. Визит сыскных агентов в таком городке — событие, конечно, чрезвычайное.
Нет-нет, мы просто хотели бы у нее кое-что узнать, не волнуйтесь, пожалуйста, — успокоил ее Мунэсуэ.
Ну, слава богу. А что, очень важное дело, раз вы специально из Токио к ней приехали? — В голосе хозяйки все еще звучал испуг и настороженность.
Да нет, ничего особенного. Видите ли, в мэрии мы узнали, что ваша бабушка — двоюродная сестра Танэ Тании-сан, — сказал Мунэсуэ, внимательно следя за выражением лица хозяйки.
Но имя пе произвело на нее никакого впечатления.
— Бабушка немного глуховата, но, в общем, здорова, — сказала она, провожая посетителей в задние, жилые комнаты. Вежливый тон Мунэсуэ, кажется, помог ей справиться с испугом.
Ёсино нежилась на солнышке у себя в комнате, на коленях у нее лежала кошка. Она производила впечатление тихой, доброй старушки. В комнате было светло и чисто, видно было, что в семье о ней заботятся.
— Бабуля, к нам гости из Токио, — обратилась к Ёсино хозяйка, умолчав, впрочем, о том, что гости из полиции.
По всему было видно, что старая женщина доживает свои дни спокойно и счастливо. И полицейские вдруг подумали о том, как непохожа ее судьба на судьбу Танэ, с юных лет жившей среди чужих людей и погибшей ужасной смертью. Казалось бы, близкие люди, а такие разные судьбы…
— Из Токио? Ко мне? Да неужто в самом деле? — встрепенулась Ёсино.
Инспекторы представились и очень деликатно, боясь встревожить старуху, спросили ее о Танэ Накаяма.
А, О-Танэ-сан! Ну как же, как же! — обрадовалась старая женщина.
Значит, вы знаете О-Танэ-сан? — уточнил Мунэсуэ.
Как не знать, мы ведь росли вместе, как сестры. Вот только вестей от нее давно нет, как она, жива-здорова?
Ёсино не знала, что Танэ погибла, и Мунэсуэ подумал, что говорить ей об этом не стоит.
— Собственно, мы хотели у вас узнать: как получилось, что О-Танэ-сан уехала в Гумма? — спросий он.
Ох, О-Танэ была такая бедовая, все ей чего-то не хватало. Вот и решила уехать. Не то чтоб ей тут не нравилось, а просто хотелось на новое место.
Как она познакомилась со своим мужем, Сакудзо Накаямой?
Этого я точно не знаю. Пошла работать на фабрику в Тояма, там вроде и познакомилась.
А Накаяма-сан тоже работал на этой фабрике?
Работал, работал. Когда она закрутила с ним любовь, дядюшка с тетушкой рассердились — вспомнить страшно: как это, мол, неизвестно с кем, человек, мол, чужой… Ну, вот они и сбежали.
Сбежали?
Они еще не поженились, а уж глядь — ребеночек. Дядюшке с тетушкой как объяснить? Начнут спрашивать, от кого, какого роду-племени. Вот и убежала она с Нака-ямой — как была, тяжелая.
Вероятно, этот ребеночек стал впоследствии отцом или матерью Сидзуэ.
Стало быть, они поехали в Гумма и там поженились, так?
Поначалу родители рассердились, хотели наследства лишить, а как узнали, что у дочки ребеночек родился, внучонок все-таки их, небось простили. А выписалась она отсюда не сразу, как сбежала, года через два. Это теперь молодежи все нипочем, а тогда ведь какая храбрость нужна была…
Ёсино не знала, какой конец был уготован героине этой любовной истории. И в ее голосе сквозила зависть к двоюродной сестре, без оглядки побежавшей за своей любовью.
Вы сказали, что О-Танэ-сан давно не шлет вам вестей. А что, раньше она писала?
Писала иногда. Вспомнит — напишет.
А часто писала?
В последний раз письмецо пришло лет десять назад. А может, двадцать… — Ёсино задумалась, перебирая свою длинную, но, вероятно, не слишком богатую событиями жизнь.
О чем было то письмо?
Да как вам сказать. О том, как живет, точно-то ее помню о чем.
Письмо, наверное, не сохранилось? — спросил Мунэсуэ скорее для порядка. Как-никак, прошло не меньше десятка лет. А может быть, и много больше. Однако Ксино вопрос не удивил.
Может, и сохранилось. В комоде надо поискать, Я, как старая стала, все берегу, ничего не выбрасываю.
Так поищите, пожалуйста, очень вас просим.
Неужто будет прок от старой бумажки?
Будет обязательно. За этим мы и ехали.
Ну погодите, я сейчас. — Есино прогнала кошку и поднялась с неожиданной легкостью. Сидя, она производила впечатление сгорбленной, но оказалось, что годы
почти не согнули ее. — О-Син-тян, пособи-ка мне, — позвала Ёсино девушку. Та все это время слушала разговор, стоя за спиной у хозяйки и сгорая от любопытства.
Видимо, профессия гостей не только не отпугивала ее, а, напротив, дразнила воображение.
Давайте поищу, — отозвалась О-Син, очень довольная тем, что Ёсино своей просьбой как бы узаконила ее присутствие в комнате.
Они вышли в соседнюю комнату, там что-то зашуршало и зашелестело, и вскоре Ёсипо вернулась с пачкой старых писем в руках.
Вот, нашлись, — радостно объявила она.
Неужели нашлись? — Полицейские невольно затаили дыхание. Вдруг в письмах Танэ есть какие-нибудь сведения о Джонни Хэйворде или убийце?
Тут у меня самые памятные письма, берегу я их, — объяснила Ёсино. — От нее, по-моему, тоже есть. Вижу- то я худо, мелко читать не могу.
Письма пожелтели и, казалось, вот-вот рассыплются.
Можно взглянуть?
Глядите, глядите…
Мунэсуэ разделил пачку на две части, отдал одну Ёко-ватари, и они начали просматривать письма.
Это было письмо или открытка? — спросил Мунэсуэ.
О-Танэ-сан все больше открытки присылала.
Обратный адрес там был?
Да. она ясно пишет, вы разберете.
Сколько тут примерно ее писем?
— Не то три, не то четыре. Были еще, да потерялись.
Судя по датам, письма в пачке двадцати-тридцатилетней давности.
Когда я молодая была, мне парни часто цидулки писали, а как вышла замуж, все сожгла, — погрузилась в воспоминания старуха.
Бабушка, а цидулка — это что такое? — спросила О-Син.
Гляди-ка, она, оказывается, и слова такого не знает, — удивилась Ёсино. — Тебе что, парни не писали никогда?
А-а, записочка! Кто ж теперь этим занимается? Теперь телефон.
Пока Ёсино и О-Син вели этот разговор, Мунэсуэ и Ёковатари тщательно просматривали обратные адреса на конвертах. Пачки в их руках становились все тоньше и тоньше.
3
— Вот оно!
Этот возглас вырвался у Ёковатари в тот момент, когда в его пачке оставалось всего несколько писем.
Нашли? — Мунэсуэ уже почти не надеялся на удачу и потому едва поверил своим ушам. Ёковатари держал в руках пожелтевшую открытку.
От Танэ Накаяма, почтовое отделение Мацуида.
Каким годом помечено?
Восемнадцатое июля сорок девятого года, давненько! — воскликнул Ёковатари. Они принялись читать. Чернила выцвели, но разбирать округлый женский почерк было нетрудно.
«Прошу простить за долгое молчание. Как поживаешь? У меня все благополучно, а что нового у вас в Яцуо? Недавно у нас останавливалась одна удивительная особа — по выговору, как я поняла, родом из Яцуо. Так приятно было снова послушать, как по-нашему разговаривают. Вспомнила родные места…»
Далее шел текст на малопонятном местном диалекте. Других писем от Танэ не обнаружилось.
Кто же этот человек из Яцуо? — обратился Мунэсуэ к Ёсино. — О-Танэ-сан больше ничего не писала вам об этом постояльце?
Больше ничего.
Ты что, думаешь, он имеет отношение к делу? — спросил Ёковатари у Мунэсуэ.
Трудно сказать… Но меня заинтересовала одна вещь.
Какая же?
Тут написано, что приезжала «одна удивительная особа», которая, судя по выговору, родом из Яцуо.
Ну и что?
Получается, что старуха Танэ — тогда, правда, еще не старуха, — впервые увидев этого человека, сочла его почему-то удивительным.
Но в письме же сказано, что он был из Яцуо. Может быть, поэтому?
Вряд ли. Просто он с первого взгляда чем-то поразил Тана Накаяма.
С первого взгляда, говоришь?
Да. Насколько можно судить по письму.
Но ведь на горячие источники приезжают отдыхать самые разные люди. Чем же мог этот человек так поразить старуху?..
Может, он был какой-нибудь знаменитостью?
Тогда бы вряд ли обыкновенная служанка могла запросто с ним разговаривать. Непонятно, в чем тут дело.
В Джонни Хэйворде, я думаю.
Ты хочешь сказать, что сам Джонни Хэйворд отдыхал тогда в Киридзуми?
Но ведь давно было установлено, чго Джонни никогда раньше не приезжал в Японию, да и вообще к тому времени еще не успел родиться.
Нет, конечно, но не приезжал ли кто-то из его родных? Какой-нибудь иностранец?
Да ведь О-Танэ-сан ясно написала, что это был человек из Яцуо. Не может же иностранец быть человеком из Яцуо.
Верно, но таким человеком мог быть спутник иностранца.
Перед Ёковатари словно занавес раздвинулся. Все это время он думал лишь об одном каком-то близком Джонни человеке. Однако ничто не мешало допустить, что таких близких людей было несколько.
— Значит, в Киридзуми приезжали вместе иностранец и японец родом из Яцуо?
— Наверно, именно это и показалось О-Танэ-сан удивительным.
— Некий родственник Джонни с человеком из Яцуо…
Хотя полной уверенности в этом нет, но письмо вполне допускает такое толкование.
Допускает, конечно. И тогда ясно, что О-Танэ заткнули рот, потому что она много знала.
Следовательно, если мы вплотную займемся Яцуо, то выйдем на убийцу.
Однако нет доказательств, что эта «удивительная особа» и есть убийца или хотя бы что она имеет отношение к убийце. В конце концов, у нас в руках всего лишь открытка двадцатилетней давности.
Ёковатари не любил поспешных умозаключений.
Итак, в результате поездки они раздобыли всего лишь одну старую открытку. Поможет ли она разыскать человека, который когда-то давно уехал из Яцуо? Опять возникло чувство, что ниточка, которую вытягивали с таким трудом, вот-вот оборвется. Сколько раз уже обрывалась она. И всякий раз рука нащупывала ее конец и тянула, тянула. Но теперь они, пожалуй, и правда в тупике. Надежды удержать ниточку никакой.
Как же мы с этим поедем в Токио? — спросил Мунэсуэ.
Ничего не поделаешь. Розыск есть розыск, — ободрил товарища Ёковатари. Однако видно было, что он разочарован не меньше Муносуэ.
Домой они могли ехать пассажирским поездом после обеда или же вечером, но, не добившись успеха, они ощущали такую страшную усталость, что у них не было ни настроения, ни сил трястись в вагоне всю ночь.
Решив переночевать в гостинице «Мията», Ёковатари и Мунэсуэ отправились после обеда в полицейский участок Яцуо. Полицейский оказал им любезность, проводив до гостиницы, и не зайти в участок было неудобно. Кто знает, может быть, им еще понадобятся услуги здешней полиции.
Полиция размещалась рядом с мэрией. Выйдя оттуда, инспекторы направились в парк на горе Сирогаяма, чтобы с высоты взглянуть на город. Здесь еще сохранились следы крепости, которую построил Сува-сакон. Осеннее солнце уже клонилось к горам на западе. Перед ними развернулась панорама вечернего города. Между невысокими домиками вечерним туманом стелился дым из труб, и от этого улицы казались еще уютнее.
Дома перемежались кучками деревьев. Среди домов вилась багровая от закатных лучей река и, словно правильной формы зеркала, сверкали не то болотца, не то лужи. Завороженные их блеском, они дождались, пока село солнце и все погрузилось в сумерки. Только тогда стало ясно, что это сверкали крыши.
Над головой простиралось глубокое ясное небо последних дней осени. Остатки дневного света медленно стекали, словно мед, к его западному краю, но в зените розовыми мазками на темно-синем полотне еще горели несколько перистых облачков. Вечер был безветрен и безмятежен.
На вершину горы Сирогаяма вела пологая лестница. Ее с обеих сторон обступали осыпавшиеся вишневые деревья, ступени были выстланы сухими листьями, как мягким ковром. Деревья окутывал легкий ароматный дымок: должно быть, где-то жгли опавшие листья.
По лестнице, взявшись за руки, спускались двое: отец и сын. Отцу было лет тридцать пять, ребенку — года три-четыре. Они прошли мимо; на макушке ребенка желтел, видимо упавший с дерева, листок. Отец и сын удалялись молчаливо и грустно.
«Должно быть, они остались одни», — подумалось Му-нэсуэ. Он еще долго смотрел им вслед, пока его не окликнул Ёковатари:
Что случилось?
Да нет, ничего, — смущенно пробормотал Мунэсуэ. Лестница кончилась, и они очутились на вершине горы.
Отсюда открывались широкие дали. Пока они шли к вершине, вечерняя заря почти совсем угасла, и теперь город предстал перед ними россыпью огней в густой тьме. Огни были теплые, оранжевые, и хотелось думать, что возле каждого из них сейчас кто-то мирно отдыхает от дневных забот. Отсюда были хорошо видны покрытые снегом вершины невысоких гор. Очевидно, это были горы Татэяма и Сираяма, окружающие равнину Тояма, подобно ширмам. Небо над горами еще светилось синим сумеречным светом, храня последние отблески заката.
— Такие города располагают к сентиментальности…
Ну да, кажется, будто это твоя далекая милая ро
дина… или как там говорится…
Мунэсуэ-кун [38], а где твоя родина?
Моя — Токио.
Я тоже в Токио родился.
Выходит, у нас с тобой никакой «далекой родины» нет…
Чего нет, того нет. Впрочем, молодые с этой родины бегут. Не желают сидеть у мамы под крылышком.
Вероятно, такая уж это вещь, родные места: не уедешь — не полюбишь.
Если уедут и не пожалеют, что уехали, может быть, это так и останется им непонятным. А вот если уедут и в жизни им придется несладко, тогда другое дело.
А не хотелось бы, чтобы эта девочка из гостиницы, О-Син-тян, что ли, ее зовут, смогла так легко расстаться с родными местами. — Мунэсуэ вспомнил круглощекую и большеглазую О-Син-тян из гостиницы «Мията».
Неплохо бы повернуть назад, в гостиницу. Я ужас но продрог, и есть хочется, — сказал Ёковатари, передернув плечами. Поднимался ветер.
На следующий день Ёковатари и Мунэсуэ утренним поездом уехали из Тояма. Около пяти часов пополудни поезд пришел на вокзал Уэно. С невеселыми мыслями они отправились в управление и доложили инспектору Насу о том, что поездка не дала никаких результатов.
— Как знать, а вдруг это и есть наилучший результат, — утешал их Насу. Он разглядывал открытку Ёсино Омуро. Как бы то ни было, пока она не помогла следствию продвинуться ни на шаг.
Кунио Морито легко установил, что Кёхэй Коори уехал в Америку, но дальше выяснения этого факта дело не шло. А Ниими нетерпеливо требовал результатов. Он будто не хотел понимать, что забраться в чужой гараж не такое уж безобидное предприятие. Кроме того, неизвестно, держит ли Кёхэй машину в отцовском гараже.
Но Ниими и слышать ничего не хотел.
Морито-кун, в чем дело, что ты копаешься?
Вторжение со взломом как-никак.
Можно подумать, ты только сейчас это понял. Но ты ведь красть не собираешься. Даже если тебя поймают, не беда. Скажешь, что спьяну заплутался. Вот и все.
Поймают-то меня…
Ты на это шел. Подумай, половина дела уже сделана.
Я понимаю.
А если понимаешь, то действуй. Не может быть, чтобы Кёхэй вдруг ни с того ни с сего взял да уехал в Америку. Впрочем, если тебе это дело не с руки, я найду к кому обратиться.
Ниими давал понять, что он может порвать свои отношения с Морито.
Господин Ниими, не будьте так бессердечны. Вспомните, разве я подводил вас хоть раз?
Вот и впредь не подводи.
Морито не оставалось никакого выбора. Ему и раньше не раз приходилось браться за малоприятные дела. Но забираться в чужой дом, как грабитель… Такого еще не было!
Тем не менее отношения с Ниими значили для Морито чрезвычайно много. Можно сказать, что именно эти отношения служили основой его блестящих деловых успехов. Вот и теперь — если только Ниими использует их оборудование, фирма, в которой работает Морито, получит колоссальные прибыли. А это непосредственно отразится на положении и заработках самого Морито.
Что бы ни стояло за просьбой Ниими, подводить его ни в коем случае нельзя. Морито наконец решился. Да и как иначе все узнаешь?
«Если меня поймают в гараже, это все-таки не то, что забраться в дом», — утешал себя Морито.
Особняк Ёхэя Коори находился в глубине второго квартала района Тиёда, недалеко от-императорского дворца. По соседству располагались иностранные посольства, роскошные особняки и виллы. Но даже в этом фешенебельном районе особняк Коори заметно выделялся. Он был построен Ёхэем на доходы от сталелитейного завода и представлял собой современное здание, имитирующее средневековый английский стиль: деревянные колонны, балки и стропила эффектно выделялись на фоне белых каменных стен, а крутой скат и высокий гребень крыши подчеркивали своеобразную красоту здания. Железобетонная ограда и ворота, обитые железом, выглядели весьма внушительно. Сбоку виднелась калитка. Ворота, вероятно, открывались лишь во время официальных приемов или когда нужно было пропустить автомобиль.
Гараж находился в первом этаже. У него была складная поднимающаяся дверь. Подойти к гаражу можно было, только перебравшись через ограду. И это смущало Морито. Слава богу, хоть собаки во дворе не было.
И вот глубокой ночью Морито приступил к делу. Опасаясь быть пойманным, Морито оделся самым обыкновенным образом. Вздумай он нацепить маску или нарядиться во все черное, кто поверит, что он «заплутался»? Морито захватил с собой фонарь и фотокамеру, чтобы заснять обнаруженные улики. В три часа ночи он стоял перед домом Коори. В доме было темно, весь квартал погрузился в глубокий сон. Даже собаки не лаяли. Ночь была темная и безлунная.
Морито еще днем высмотрел местечко в ограде, где выкрошился бетон. В образовавшуюся выбоину вполне можно было поставить ногу. Как и следовало ожидать, эта выбоина сослужила ему хорошую службу. Он вскарабкался на ограду, так что голова его оказалась на уровне верхнего ее края. Морито прислушался — в доме было тихо, все спали; тогда он подтянулся на руках и легко перемахнул через ограду. Пересек зеленую лужайку и подошел к гаражу. Складная дверь была спущена. Он осторожно подвигал ее и обнаружил, что она не заперта. Морито довольно усмехнулся. Теперь ничего не стоит проникнуть в гараж. Он приподнял дверь ровно настолько, чтобы ему хватило места проползти в образовавшуюся щель, влез в гараж и опустил за собой дверь. Не надо, чтобы свет был виден снаружи.
— Вот она! — Он невольно вскрикнул и, испугавшись, зажал рот рукой.
Рядом с большим автомобилем Ёхэя Коори стоял «G.T.6», обтекаемые формы делали его похожим на гоночную машину. По-видимому, автомобиль еще не ремонтировали. Морито зашел спереди и принялся внимательно его осматривать, хотя тщательного осмотра и не требовалось: на переднем бампере и решетке радиатора ясно виднелись вмятины. Теперь Кёхэй у них в руках. Предположение Морито оказалось правильным. Еле сдерживая охватившее его торжество, Морито навел фотоаппарат и щелкнул затвором. Вспышка была салютом в честь его победы.
Синко Тании услышала сквозь сон какой-то шорох и открыла глаза. Она вгляделась в светящийся циферблат наручных часов, лежавших на столике у изголовья. Было три с чем-то. Что могло разбудить ее в такое время?
Синко лежала в темноте и прислушивалась. В доме стояла тишина, не было слышно ни звука. Хозяйка уехала в командировку, и дома оставались только хозяин и барышня. Но они, по всей видимости, крепко спали.
«Послышалось мне, что ли?..» — подумала Синко и уже собиралась снова закрыть глаза, как в темноте ясно послышалась позня. Казалось, что это снует взад-вперед какое-то маленькое животное.
«Ах, вот оно что». Синко стряхнула с себя остатки сна. Звук исходил из клетки с полосатыми белками, которых держали в доме для забавы. Белки проснулись и решили «размяться». «Странно, почему белки проснулись среди ночи. А что, если в дом забралась бродячая кошка?.. Она-то и испугала белок. Надо выгнать ее поскорее, пока не наделала беды». Забота о белках лежала на Синко.
Синко встала с постели, накинула халатик. Клетка с белками находилась на треугольной площадке под лестницей, но соседству с комнатой Синко. Первый этаж — столовая, кухня, холл, гостиная, гараж. На втором этаже комнаты чозяев.
Синко зажгла свет на лестнице и заглянула в клетку. Белки ьыбрались пз пластмассового домика и прыгали по клетке.
— Эй, Ромео и Джульетта, что это на вас нашло? — позвала Синко белок. Животные были взбудоражены. С тех пор как Сипко поступила сюда на работу, она впервые видела, чтобы белки резвились среди ночи. Она огляделась по сторонам, но не заметила ничего такого, что могло бы их испугать. — Ну-ка, забирайтесь в свой домик, и спать. А то покоя от вас нет. — Синко протянула руку к клетке, и Ромео пронзительно пискнул. — Да что это с вами сделалось?
«Может, у них сейчас течка», — подумала Синко и невольно покраснела. В этот момент послышался какой-то новый звук. В нем не было ничего напоминающего беличью возню. Звук, похожий на щелчок, приглушенный щелчок. Этот звук повторился несколько раз подряд. Белки заметались по клетке.
«Что это?» — Синьо оставила клетку и повернулась в направлении загадочного звука. Похоже, что источник звука находился в гараже, рядом с ванной. Трудно поверить, что грабителям понадобилось забираться туда. Неужели кому-то придет в голову уводить машину из гаража?
Синко была любопытной девушкой и не из трусливых. Именно поэтому она решилась поехать в Токио одна-оди-нешенька, понадеявшись на дальнее родство. Все равно ей не заснуть, пока она не выяснит, что это за звук такой. Будить сторожа ей не хотелось. Потом окажется ерунда какая-пибудь — со стыда сгоришь.
В гараж можно было попасть, только выйдя из дома. Синко прошла через черный ход и приблизилась к гаражу. Странный 8вук доносился через щель в дверях гаража и сопровождался какими-то вспышками. Кроме того, дверь, плотно закрытая с вечера, сейчас была приоткрыта. Сквозь нее лился свет. В гараже такой лампы не было.
Синко заглянула в щелку. В ту же секунду ее ослепило, и она поняла, что это фотовспышка. Кто-то проник в гараж и фотографирует.
Не помня себя, Синко завопила:
— Воры!
Морито вздрогнул. Ночная тишина спящего дома придала ему уверенности, он увлекся и фотографировал вволю. А тут его как ведром ледяной воды окатило. Он нервно затоптался на месте и наткнулся на пустую канистру из-под бензина. Канистра опрокинулась с ужасным грохотом, способным, казалось, перебудить весь квартал. Шум еще больше воодушевил Синко:
— Воры! Грабители! Убийцы!
Морито в страхе заметался по гаражу. Хуже всего было то, что Синко преграждала путь к отступлению. Бежать было некуда. Загнанный в угол, Морито залез под машину и затаился. Разбуженные криками Синко, спустились со второго этажа барышня и хозяин. Прибежал и сторож с ружьем.
Что произошло? — Хозяин поднял на Синко припухшие глаза.
В гараже… вор!
Что может вору понадобиться в гараже?
Я не знаю. Но там кто-то есть.
Сторож бросился в гараж, и вскоре Морито очутился в его могучих объятиях. Между тем барышня набрала телефон полицейского участка Кодзимати, который находился в двух шагах от дома Коори. И Морито передали с рук на руки подоспевшему полицейскому.
Кунио Морито был задержан на месте преступления и доставлен в участок Кодзимати. В ответ на вопросы полиции он дал странные показания. Морито заявил об имеющихся у него серьезных подозрениях, что Кёхэй, сын хозяина дома Ёхэя Коори, сбил человека. Для подтверждения этих подозрений он якобы и вынужден был проникнуть в гараж Коори. Морито сообщил также, что преступление было совершено в городе К., недалеко от ворот храма, предположительно в половине третьего ночи 26 августа; имя пострадавшей — Фумиэ Оямада. Он добавил также, что соответствующий полицейский участок должен располагать сведениями, подтверждающими его слова.
Все это ничуть не оправдывало поступок Морито, но игнорировать его показания тем не менее было нельзя. Решили связаться с полицейским участком в городе К. Там ответили, что действительно аналогичное заявление поступало от мужа Фумиэ Оямада, место перед храмом было обследовано, однако никаких следов наезда не обнаружено.
И все-таки так просто сбрасывать со счетов показания Морито не приходилось. Полицейские понимали, что за спиной Морито стоит влиятельная фигура. Отношение к нему несколько смягчилось. Но поскольку полицейский участок в К. не располагал никакими данными о происшествии, кроме показаний пострадавшей стороны, ничто, собственно говоря, не свидетельствовало о преступлении. Морито, даже будучи совершенно уверенным в виновности Кёхэя Коори, не имел права самовольно забираться в гараж. Это было явным правонарушением. Тем более что в его рассуждениях концы с концами не сходились.
Даже поверив всему, что говорил Морито, полиция не имела права требовать обследования автомобиля Кёхэя Коори. Пленку, изъятую у Морито, проявили. Действительно, на машине ясно были видны вмятины. Но кто может утверждать, что это следствие наезда? Отец Кёхэя — видный политический деятель, и полиции об этом забывать не стоит.
Действительно, местопребывание Фумиэ Оямада до сих пор неизвестно. Морито утверждал, что это якобы и есть самое веское доказательство. Но нет никаких оснований связывать исчезновение Фумиэ Оямада с именем Кёхэя Коори. Кто знает, может быть, соображения личного характера вынуждают ее скрываться. Кёхэй Коори в данное время путешествует за границей. Его отец, Ёхэй, выразил желание уладить дело полюбовно, поскольку претензий к Морито он не имеет.
Полиция прикинула так и этак и решила отпустить Морито, ограничившись внушением. Отснятую пленку ему не вернули.
Во время следствия по делу Морито Синко Тании, служанку в доме Коори, несколько раз вызывали в полицию. Синко ничуть не испытывала робости в присутствии полицейских, она сама вызвалась дать показания. Похоже было, что вся эта история доставляет ей удовольствие.
Возвращаясь домой после очередного посещения полиции, Синко столкнулась в коридоре с Мунэсуэ.
— Ой, господин полицейский!
Мунэсуэ никак не ожидал увидеть в полутемном коридоре полицейского участка нарядно и ярко одетую девушку. Он решил, что она обращается к кому-то другому, и огляделся.
Господин полицейский, это я. Ну вот, вы меня совсем забыли. — Девушка определенно улыбалась ему, Мунэсуэ.
А, это ты. — Мунэсуэ наконец припомнил девушку. Ну конечно, он видел ее в гостинице «Мията». — Ты очень изменилась, я тебя не узнал.
Он внимательно посмотрел на свою собеседницу. Толстый слой косметики, новая прическа. Раньше волосы Синко свободно спускались на плечи, а сейчас они подняты на затылок и уложены в прическу, напоминающую кремовый торт. От этого лицо девушки неузнаваемо изменилось. На ней модная блузка, а юбка почти подметает пол. Никто не узнал бы в ней служанку из провинциальной гостиницы. Теперь Синко похожа на одну из бесчисленных эстрадных певичек.
Что вы меня так разглядываете? Я стесняюсь. — Девушка кокетливо изогнулась. И манера говорить стала другой, столичной.
Неужели это ты, О-Син-тяп?
Синко! Меня зовут Синко Тании.
Когда же ты приехала в Токио?
Сразу после вашего отъезда. Списалась с дальними родственниками и помчалась.
Зачем тебе… понадобилось в Токио?
Ну вот, зачем. Странный вопрос! Может, я хочу в полиции работать. Он, а я и не знала, что вы в этом участке…
Ну почему странный вопрос? Ты ведь без всякой определенной цели «помчалась» в Токио. Тебе и обратиться не к кому, если что случится.
А вот и нет! Я живу в доме депутата парламента господина Ёхэя Коори. Вернее, это дом госпожи Кёко Ясуги…
Так ты живешь в доме Кёко Ясуги?
Госпожи Кёко Ясуги. Единственной в мире госпожи Кёко Ясуги! К тому же мы с ней родня.
В самом деле? Ты родственница Ясуги… госпожи Ясуги?
Мама так говорила. Вроде она наша дальняя родственница. Она тоже родом из Яцуо. Вот я и свалилась ей как снег на голову.
Тут, говорят, в дом Ёхэя Коори забрался кто-то. Так это к вам, значит.
Мупэсуэ не имел отношения к делу Морито, но, работая в участке Кодзимати, слышал о нем кое-что.
Ну да. Я его и поймала. — Синко была очень горда собой.
Ты молодчина. Какая у нас неожиданная вышла встреча.
Вместе с вами еще один полицейский приезжал, такой, на обезьянку похож. Он тоже здесь работает?
Если бы Ёковатари-сан тебя слышал, он бы наверняка рассердился, — улыбнулся Мунэсуэ простодушной болтовне Синко. Она совсем недавно в Токио, а провинциального выговора как не бывало.
Мы теперь соседи. Заходите как-нибудь. Кофе угощу, — сказала Синко и кокетливой походкой направилась к выходу.
Мунэсуэ, проводив ее взглядом, повернул к своей комнате и тут застыл, как громом пораженный. Кёко Ясуги — дальняя родственница Синко Тании! Именно так Синко и сказала: «Она наша дальняя родственница. Она тоже родом из Яцуо». Значит, Кёко Ясуги родом из Яцуо…
Итак, в июле 1949 года Танэ Накаяма повстречала в Киридзуми некоего Икс, уроженца Яцуо. Они узнали друг друга. Уроженцев Яцуо сколько угодно. Но Мунэсуэ почему-то тут же представил, что Икс — это Кёко Ясуги. Джонни Хэйворд приезжает в Токио и первым делом отправляется в «Токио бизнесмен отель». А там в это время находится Кёко Ясуги. Точнее, там располагается контора ее мужа, Ёхэя Коори.
Можно ли считать все это совпадением? Может быть, Джонни шел на встречу с Кёко Ясуги? Ну, а Ясуги приезд Джонни метал Если Танэ Накаяма знала, что означает приезд Джонни для Кёко Ясуги, то… Мунэсуэ лихорадочно думал, сопоставлял.
— Мунэсуэ-кун, что ты стоить в коридоре? О чем задумался? — вдруг послышалось сзади.
Мунэсуэ обернулся — перед ним стоял инспектор На-су. Он, видимо, только что пришел. Делиться с инспектором неожиданно возникшим предположением рановато. Вначале стоит послушать, что скажет Ёковатари.
Ёковатари, как и следовало ожидать, очень удивился, узнав, что Синко Тании живет у Кёко Ясуги.
Послушайте, как вы думаете, то, что Джонни пошел прямо в «Токио бизнесмен отель», — простая случайность? — спросил у него Мунэсуэ. Ёковатари промычал что-то в ответ и погрузился в раздумья. — А вдруг он хотел встретиться с Кёко Ясуги?
Именно с Ясуги?
Именно. Надо бы спросить у нее, доводилось ли ей бывать в Киридзуми.
Даже если она и бывала в Киридзуми, ничего тут компрометирующего нет.
Если совесть у нее нечиста, то при упоминании Киридзуми она себя как-нибудь выдаст.
Как знать. Если предположить, что Кёко совершила преступление, она внутренне готова к вопросам.
Пока что рано объявлять ее преступницей. Скажем так: мы считаем Кёко преступницей. Тогда выходит, что она убила Танэ Накаяма только потому, что понимала:
Танэ Накаяма — единственный человек, осведомленный о ее поездке в Киридзуми Если наше предноложение правильно, Кёко будет отрицать факт своего пребывания в Киридзуми.
То есть ты хочешь сказать, что она в Киридзуми бывала, но будет изо всех сил отпираться?
Ну подумайте, разве много найдется таких, кто, будучи уроженцем Яцуо, побывал в Киридзуми? Если Ясуги так или иначе причастна к убийству старухи, ясно, что ей очень захочется замести следы своего пребывания в Киридзуми. Это естественно.
Послушай, а зачем Ясуги понадобилось нанимать Синко Тании?
Что вы хотите этим сказать?
Если Ясуги совершила преступление, то одним из побудительных мотивов было, по-видимому, желание скрыть свое прошлое, связанное с Яцуо. А она вдруг берет и приглашает к себе родственницу из Яцуо. Что-то здесь не так…
Ясуги не приглашала Синко. Синко сама, воспользовавшись родственной связью, свалилась ей на голову. К тому же у меня сильное подозрение, что гибель Танэ
Накаяма связана с убийством Джонни. Похоже, что старуха что-то знала об убийстве. Заткнуть ей рот — вот что главным образом нужно было преступнику. А желание скрыть свое прошлое, связанное с Яцуо, как вы говорите, не более чем видимость. Ведь подумайте сами, если не знать ничего о старухе Танэ, чем может бьпь примечателен тот факт, что убийца родился в Яцуо? Хотя, конечно, все это лишь мои предположения, которые строятся на гипотеае о юм, что убийца или соучастник убийства Джонни — тот самый Икс, которого старуха Танэ встретила в Киридзуми, а он в свою очередь не кто иной, как
Кёко Ясуги.
Так-так. Тогда понятно, почему Ясуги не выставила за дверь эту девчонку, которая сбежала из дому и явилась к ней нежданно-негаданно.
При имеющихся у нас данных мы, конечно, не можем ничего предъявить Ясуги. В этом деле еще полно белых пятен.
Послушай, а что, если нам встретиться с Ясуги и посмотреть, как она себя поведет?
Да, это было бы неплохо, — смласился Мунэсуэ с предложением Ёковатари и добавил: — А я вот о чем думаю: полезно было бы заглянуть еще раз в Киридзуми и выяснить, в какой именно гостинице останавливался Икс и не осталась ли у них книга регистрации приезжих за июль сорок девятого года.
Интересно, Ясуги — это псевдоним или девичья фамилия Кёко?
По-моему, я как-то читал в журнале, что это ее девичья фамилия, которой она теперь пользуется как псевдонимом.
Ну, это также нуждается в подтверждении. В общем, нам есть над чем поработать, — сказал Ёковатари, которому давно стало ясно, что с личностью Кёко Ясуги не все благополучно.
Часто бывает так, что опытный сыщик, доверяющий своей интуиции больше, чем объективным данным, верно распознает преступника и идет по его следу, как охотничий пес. В этом смысле он похож на искушенного эскулапа, который, прежде чем установить диагноз на основе точнейших показаний современной медицинской аппаратуры, определяет состояние больного пальпацией, принимая во внимание цвет его лица, запах кожи и т. д.
У меня такое ощущение, что дело об убийстве Хзнворда каким-то образом связано с этим Морито, который залез в гараж Ёхэя Коори.
Говорят, он заявил, что сын Коори сбил человека.
Похоже, Морито прав. На фотографиях хорошо видны вмятины, машина определенно с чем-то столкнулась.
Я не думаю, что здесь есть какая-то связь с убийством Джонни. Но под этим предлогом мы можем встретиться с Ясуги. Кто знает, может, и правда ее сынок натворил дел.
Кёко Ясуги метала громы и молнии. Она от всей души раскаивалась в том, что поселила у себя Синко. Когда Синко появилась у нее в доме, представившись какой-то дальней родственницей, у нее тут же возникло желание указать девчонке на дверь. Но как раз перед этим ушла в отпуск прислуга, а Синко казалась такой расторопной, что Кёко решила оставить ее. И вот к каким последствиям это привело.
Незачем было доводить это дело до сведения полиции, — сердито бранила Кёко Синко. То, что Синко, повидимому, была очень довольна своим поступком, еще больше злило Кёко.
В полицию позвонила Ёко-сан, — надувшись, оправдывалась Синко. Ей было обидно: задержала грабителя, и ее же ругают, как будто она невесть какой дурной поступок совершила.
Передали его в полицию, и хватит. Зачем тебе понадобилось туда ходить и болтать всякие глупости?
Но ведь… надо было все выяснить…
Все было ясно с самого начала. Ты обнаружила преступника, помогла его поймать — и будь довольна. Ты что, не понимаешь, что при моей работе любые объяснения с полицией совершенно неуместны?
Ну-ну, не сердись. — Ёхэй Коори вошел в комнату, чтобы утихомирить разбушевавшуюся жену.
А ты при всем присутствовал и ничего не сделал, чтобы предотвратить вмешательство полиции, — накинулась на мужа Кёко. — Ведь этот парень ничего не украл, кажется, можно было бы и не предавать дело огласке.
Послушай, неясно было, зачем он забрался в дом. Вызвать полицию в таком случае — естественный шаг.
Надо было расспросить его на месте, а потом уж звонить в полицию. Сначала этот тип заявил, что Кёхэй задавил человека, потом он еще что-нибудь придумает. Пусть это ложь, но пойдут слухи… Вы подумали, как это отразится на мне? Ты слишком легкомыслен!
Поверь, мне все это очень неприятно. К тому же на машине Кёхэя действительно видны следы столкновения. Этот Морито, видно, прав.
Боже мой, неужели ты веришь словам какого-то шантажиста?
Верю или нет, но дело это мне очень не нравится. У него был с собой фотоаппарат и вспышка непохоже что-то на обычного вора.
Скорее всего, он действовал по заданию какой-нибудь газеты или издательства. Хотел потихоньку сделать несколько интимных снимков. Увидел, что машина побита, и тут же выдумал себе оправдание.
Уж слишком много совпадений. Я узнал, что в участок города К. поступило заявление о том, что Фумиэ Оямада была сбита машиной. Полицейские уже обследовали место происшествия.
Но какое отношение все это имеет к Кёхэю? Возможно, что женщина по фамилии Оямада и попала под машину, однако почему это нужно связывать с вмятинами на автомобиле Кёхэя? Конечно, полиции только того и надо — объявить преступником сына Ёхэя Коори и Кёко Ясуги. Какой подвиг! Чтобы «обнаружить» преступника, они не постесняются смешать нас с грязью.
Но этот Морито вовсе не газетчик. Говорят, он простой коммивояжер.
Ну, те так грубо не работают. Наверняка он так или иначе связан с печатью. Чего бы ради он стал заниматься этой Оямада?
Говорят, что Морито — друг ее мужа и действует якобы по его просьбе.
Как бы то ни было, при чем тут Кёхэй?
Да полицейские ничего определенного о нем и не говорили.
Суди сам, у них нет никаких доказательств. Тебе следовало бы больше доверять своим детям. Разве Кёхэй мог совершить такой поступок!
Разговор супругов принял неожиданное направление. Синко была забыта.
Мунэсуэ и Ёковатари решили встретиться с Кёко Ясу-ги. Выходить на подозреваемого, не имея достаточно материала, обычно не рекомендуется, поскольку тот получает возможность разгадать ваши намерения и занять оборонительную позицию.
Но в настоящее время Кёко нельзя было считать лицом подозреваемым. Просто одно из направлений поиска создавало потребность обратиться к ней. Кёко, звезду телеэкрана, застать дома было нелегко. К тому же такого рода встреча должна была быть неожиданной, чтобы она не успела выработать линию поведения.
Кёко регулярно появлялась в утренней программе одной из частных телекомпаний. Тут-то ей и была устроена засада. Мунэсуэ окликнул Кёко, когда по окончании передачи она выходила из студии.
Вы Кёко Ясуги?
Да, — ответила Кёко и подарила Мунэсуэ улыбку телезвезды. Но глаза ее смотрели холодно и пристально.
Мне хотелось бы с вами поговорить. Я не займу много времени, — начал Мунэсуэ, не дожидаясь ее согласия.
Вы… — Приветливая улыбка исчезла с лица Кёко, уступив место настороженности.
Я из полиции. — Мунэсуэ предъявил удостоверение. Он не любил так начинать разговор и прибегал к этому способу только в тех случаях, когда собеседник, ссылаясь на занятость, пытался уйти от общения.
Какое у полиции может быть ко мне дело? — Кёко казалась встревоженной.
Ничего особенного. Мне хотелось бы поговорить о вашем сыне…
Если в показаниях Морито есть хоть какая-то правда, Кёко обязательно выдаст себя. Другого повода начать разговор не было, и заявление Морито было использовано как предлог.
Кёхэй сейчас за границей. — Выражение тревоги на лице Кёко сменилось недоумением. Что это — игра или нет?..
Но мы бы хотели обратиться именно к вам.
У меня совсем мало времени. Ну… если недолго.
Кёко нехотя, как бы повинуясь неизбежности, последовала за Мунэсуэ в студийное кафе и села за угловой столик. Официантов здесь не полагалось, так что лучшее место для разговора трудно было себе представить.
Ну, о чем мы будем говорить? — Кёко взглянула на часы. Она, видимо, хотела показать, что времени у нее в обрез.
Постараюсь вас не задержать. Вы знаете местечко Киридзуми? — Мунэсуэ очень надеялся на этот свой вопрос и не сводил с Кёко глаз.
Ки-ри-дзуми? — Кёко и бровью не повела.
Это курортное местечко в префектуре Гумма. Вам не случалось там бывать?
Нет, первый раз слышу о таком курорте. Где именно в Гумма он находится?
Глядя на Кёко, нельзя было сказать, что она пытается как-то сдерживать свои чувства. Правда, постоянно выступая в телепрограммах, она должна была научиться владеть своим лицом.
Это со стороны Ёкогава по дороге в Каруидзава. Недалеко от границы с префектурой Нагано.
Нет, не знаю. А что, собственно?..
Вам не приходилось там бывать в июле сорок девятого года?
Ну как я могла бывать в месте, о котором только что впервые услышала? — Кёко презрительно сощурилась.
Вы родились в Яцуо, префектура Тояма? — Мунэсуэ решил зайти с другой стороны.
Вы прекрасно информированы.
Я читал об этом в одной заметке. Кстати, в Киридзуми работала горничной некая Тапэ Накаяма, тоже родом из Яцуо. Вы не были знакомы с ней?
Ну почему я должна ее знать? Я вам уже объясняла, что не бывала в тех местах и не слыхала о них. Какое отношение я могу иметь к этой женщине, откуда бы она ни была родом? — Кёко дала волю обуревавшим ее чувствам. А может, она сочла, что сейчас уместно проявить раздражение? — Прошу меня извинить, у меня назначена деловая встреча. — Кёко отодвинула стул, ясно давая понять, что ей надоел этот идиотский разговор. Мунэсуэ не знал, как ее задержать.
Ясуги-сан, — вступил в разговор молчавший до сих пор Ёковатари, — вы знаете «Стихи о соломенной шляпе»?
О соломенной шляпе? — Кёко недоуменно повернулась к Ёковатари.
«Что сталось теперь с моей соломенной шляпой, мама? Той, что улетела в ущелье летом, когда мы шли от Усуи к Киридзуми…» — Ёковатари продекламировал строки из небезызвестного стихотворения Ясо Сайдзё.
Кёко резко изменилась в лице и застыла, привстав из-за стола. Широко раскрытыми глазами она глядела на Ёковатари, будто ей привиделось нечто невероятное. Но уже через минуту к ней вернулось профессиональное самообладание.
— Я не знаю это стихотворение, простите… — бросила она и вышла.
А Мунэсуэ и Ёковатари остались, как были, сидеть за столиком, ошарашенно глядя на дверь, за которой исчезла Кёко. Через какое-то время они пришли в себя.
Мунэсуэ-кун, ты видел?
Видел.
Кёко Ясуги отреагировала-таки на стихотворение.
Даже чересчур, она, видно, хорошо знает эти стихи.
Знать-то знает, а говорит, что нет.
— И ведь в стихотворении упоминается Киридзуми. Так что ей известно это место.
Какой же тогда ей резон отпираться?
Подозрительно что-то.
Даже слишком. Ты ведь начал с того, что хочешь поговорить с ней о сыне. А она об этом и не спросила. И не потому, что забыла. Просто главное для нее — Киридзуми. Где уж тут отвлекаться на посторонние темы. Обычно мать, если приходят из полиции по поводу сына, ни о чем другом думать не может.
Я сейчас вспомнил, что она собралась уходить до того, как ты процитировал эти стихи.
Вот видишь. Полицейские говорят матери, что им надо кое-что узнать о ее сыне, а та ни о чем даже не спрашивает. Только все порывается уйти. Очень странно.
Как будто она хотела от нас убежать.
— Она на самом деле хотела убежать. И убежала!
Они собрали воедино разрозненные детали, и наконец перед ними замаячила настоящая цель. Но у них еще не было стрел, способных поразить эту цель.
На совещании в следственной группе Мунэсуэ и Ёко-ватари внесли предложение взять Кёко Ясуги на заметку.
Иными словами, вы считаете, что Кёко Ясуги замешана в убийстве Джонни и старухи. — Инспектор Насу полуприкрыл глаза.
Ее личность внушает сильное подозрение.
Ну, скажем, Кёко Ясуги — убийца. Каковы мотивы преступления?
Этого вопроса следовало ожидать.
Она убила Танэ Накаяма потому, что старуха знала об убийстве Джонни.
Значит, чтобы заткнуть ей рот, не так ли? А почему она убила Джонни? Между Джонни и Ясуги как будто нет никакой связи…
Вот здесь и предстоит как следует покопаться. Может, отыщется связь. Но… — Мунэсуэ вдруг замолчал.
Что «но»?
Танэ Накаяма в открытке, посланной Ёсино Омуро, пишет, что в июле сорок девятого года встретила в Киридзуми некоего Икс, выходца из Яцуо.
Ты хочешь сказать, что этот Икс — Кёко Ясуги?
Я не могу это утверждать. Просто мне кажется, что среди уроженцев Яцуо не много таких, кто бывал в Киридзуми — безвестной деревушке на горячих источниках, затерянной в горах.
Ну и что?
Предположим, что Икс — Кёко Ясуги. Зачем ей понадобилось в те времена забираться в Киридзуми? Скорее всего, она хотела спрятаться.
Почему же она решила спрятаться?
Из содержания открытки следует, будто бы Икс был не один, а со спутником. Может, спутника и хотели спрятать?
Если спутником был не Ёхэй Коори, а кто-то другой, значит, Икс — Кёко Ясуги — не хочет, чтобы муж узнал об этой истории?
Скажем так.
Вряд ли она стала бы убивать старуху, чтобы скрыть то, что уже и так давно в прошлом.
Вот что пишет Танэ Накаяма об этом спутнике. Она пишет, что он очень необычный человек. Может быть, это был иностранец?..
Иностранец, говоришь? По какое все это может иметь отношение к Джонни Хэйворду? В сорок девятом году Джонни еще и на свете-то не было.
Я думаю, ключ к решению этой загадки — в стихотворении Ясо Сайдзё, — сказал Мунэсуэ и не спеша достал копию «Стихов о соломенной шляпе». Глаза всех
присутствующих обратились к нему.
После «выхода на волю» Морито поспешил доложить обо всем Ниими.
Тебе досталось, я знаю, — приветствовал его Ниими.
Ох и наломал же я дров. — Морито почесал в затылке. — В полиции всячески выпытывали, кто меня подговорил прикинуться грабителем, но я, господин Ниими, вас не выдал.
Даже если б ты и сослался на меня, большой беды бы не было. Тут приходили из полиции к Оямаде-сан, расспрашивали о том о сем. И беседа как будто была мирной.
А я фотографировал и увлекся, забыл, где нахожусь. Вот меня и застукали. Но доказательства я добыл. На автомобиле ясно видны следы столкновения.
Пленку-то у тебя, наверно, конфисковали?
Когда поднялся шум, я подумал, что пленку отберут, и самую первую катушку припрятал.
В самом деле? Так ты принес пленку?!
Нет худа без добра. Первая пленка быстро кончилась, и я ее вынул, так что сейчас она со мной. А полиция, видно, посчитала, что я отснял только одну катушку, ту, что была в аппарате, и удовлетворилась ею.
— Ну-ка покажи.
— Я принес негативы вместе с отпечатками. Морито с гордым видом протянул Ниими негативы и фотографии, увеличенные до половины кабинетного формата. Ниими принялся внимательно их разглядывать.
Ну как? — спросил Морито, дождавшись, пока Ниими кончил смотреть фотографии.
Машина в самом деле помята.
По-моему, лучше улики не найти.
Ты в этом уверен?
То есть? — Морито, втайне ждавший похвалы за совершенный им подвиг, расстроился.
Видишь ли, эти вмятины могли образоваться от чего угодно. Следовательно, такое доказательство нельзя назвать неоспоримым.
Я так старался, фотографировал…
Ты сделал все, что мог. Большего я не могу от тебя требовать, — впервые поблагодарил Ниими Морито. Выражение его лица недвусмысленно говорило о том, что он не забудет оказанную услугу. Морито понял, что страдал не зря.
Проводив Морито, Ниими встретился с Оямадой.
— Теперь я точно знаю, — сказал он, — что вашу жену сбил Кёхэй Коори.
Значит, надо немедленно идти в полицию, — настроился Оямада на решительные действия.
Этого мы пока не можем сделать, — ответил Ними и объяснил: — Мы не сможем доказать связь между пятном на медвежонке и повреждениями на автомобиле Кёхэя
Коори. Кроме того, эти фотографии добыты незаконным способом и, следовательно, не могут быть представлены в суд.
Но почему полиция ничего не предпринимает, ведь дело очень подозрительное? Осмотрели бы машину Кёхэя. Если бы на ней обнаружились следы крови Фумиэ или ее волосы, кто бы смог опровергнуть такие доказательства?
Все это не так просто. Во-первых, до сих пор неясно, был наезд или нет. Ведь только мы утверждаем, что он был. Не имея достаточных оснований, полиция не может подвергнуть обыску частную машину. Помимо всего прочего, отец Кёхэя — видный политический деятель. Полиция вынуждена действовать очень осторожно.
У нас есть доказательство. Медвежонок…
— А откуда известно, что это медвежонок Кёхэя?
Оямада замолчал. Значит, их расследование на этом и закончится? Ну что ж, кое-что. они выяснили. Без Ниими он бы не смог и этого. Но как досадно отступать сейчас, когда уже, кажется, есть зацепка.
Ниими-сан, неужели больше ничего нельзя сделать? Я убежден, что жену сбил Кёхэй Коори. Мы столького добились, так неужели теперь придется все бросить?!
Я сам в отчаянии. Но, увы, мы не можем подключить к делу полицию. И к Морито я больше не могу обратиться…
Они обменялись взглядами, полными сожаления.
А ведь у нас есть еще один шанс… — вдруг сказал Ниими.
Какой? — оживился Оямада.
Встретиться лицом к лицу с самим Кёхэем Коори.
С Кёхэем? Он же сейчас в Нью-Йорке.
До Нью-Йорка рукой подать. Туда каждый день летают самолеты.
Но… — Несмотря на наличие ежедневных рейсов, Нью-Йорк казался Оямаде недоступно далеким.
Как знать, может быть, то, что он за границей, сыграет нам на руку. Своих, японцев, там нет. Предъявим ему медвежонка и призовем к ответу, вдруг он признается?
Все это так, но я не могу поехать в Нью-Йорк.
Оямада представить себе не мог, что он поедет разыскивать преступника в другую страну, где все чужое, незнакомое. Да и денег на такую поездку у него не было.
Оямада-сан, если вы разрешите, я сам поеду в Нью-Йорк.
Вы?
Я много раз бывал в Штатах. В Нью-Йорке у меня есть знакомые, там находится филиал нашей фирмы. За несколько дней я обернусь туда и обратно.
Ниими-сан, вы серьезно?
Я сейчас не расположен шутить.
Моя жена… настолько для вас…
Я в долгу перед ней. — Конечно, не только чувство долга заставляло Ниими действовать, но об этом не следовало лишний раз напоминать мужу Фумиэ. — Вместо того, чтобы сидеть и дожидаться Кёхэя, который неизвестно когда вернется в Японию, лучше уж самим к нему слетать. И чем быстрее, тем лучше. Если Кёхэй признается, обследование автомобиля даст дополнительные доказательства.
— Я ее муж, а сделать ничего не могу. — В голосе Оямады слышалась горькая усмешка. Он глубоко переживал свою бездеятельность.
— О чем вы говорите! Я заменяю вас в данном случае только потому, что знаком с тамошними условиями. К тому же у меня есть льготный билет и свидетельство о прививках. Если поедете вы, формальности займут не меньше двух недель. Так что не принимайте это близко к сердцу, — постарался утешить Оямаду Ниими.
Они приехали в Нью-Йорк и сразу затосковали. Ничего нового по сравнению с Токио в Нью-Йорке не было. Город контрастов? Пожалуй. А в остальном такое же детище машинной цивилизации, что и Токио. Деловитость, роскошь и нищета, отчужденность, потоки машин, смрад и грязь, перенаселенность, лощеный фасад и разложение — все эти привычные для Токио явления нашли свое место и за океаном.
Им скоро приелись бесчисленные, но, конечно же, «единственные в мире» предметы туристических восторгов.
Стоит привыкнуть, и высота небоскребов перестает поражать воображение. Ни искусства, ни красоты в них нет. Внимание Кёхоя привлек лишь магазин по соседству с Таймс-сквер, где торговали порнографическими открытками, да еще кинотеатр порнографических фильмов. Жаль только, что Митико терпеть всего этого не может.
В Токио можно развлечься где угодно, а в Нью-Йорке увеселительные заведения сосредоточены на Манхоттене. Вроде бы неплохо, что злачные места сосредоточены в одном районе, но все они на одно лицо. Такое впечатление, что ты все время в одном и том же кабаке. Наверно, и в Нью-Йорке есть славные местечки, по отыскать их в незнакомом городе не так-то просто. В результате им приходилось довольствоваться занудными респектабельными ресторанами. Языка они не знали, и это еще больше ограничивало их возможности.
— Да здесь с тоски подохнешь. — Кёхой валялся на гостиничной постели и зевал. Ему надоели и Бродвей, и Пятая авеню. Проснешься утром, и деваться некуда. Хорошо, хоть деньги еще есть. Не заниматься же целыми днями любовью. Проваляешься вот так дня три, а потом уж и смотреть на Митико тошно. Не то чтобы она тебе противна, а вроде вы заключенные в одной камере и уже плесенью покрылись. Так хочется чего-нибудь свеженького, все равно чего. Нью-Йорк, громадный город из железа и бетона, превратился для них в постылую тюрьму.
Нью-Йорк спланирован как-то чересчур «геометрически». Он весь состоит из прямых линий и острых углов. Не город, а шахматпая доска. С юга на север тянутся авеню, с запада на восток — стриты, и почти все улицы под номерами.
А номера домов исчисляются сотнями. В каждом квартале с северной стороны — нечетные номера, с южной — четные. Кёхэю начинало казаться, что в громадном городе-тюрьме Нью-Йорке дома пронумерованы, как камеры, и что у людей, как у заключенных, тоже должны быть свои номера.
О, милые лабиринты Сэтагая и Сугинами, где номера домов не подчиняются никакой логике, где так легко заблудиться! А приятели, которых всегда можно встретить в кафе и забегаловках Китидзёдзи или Синдзюку, — как он соскучился по ним! Нью-Йорк — гнусная дыра, здесь даже знакомых нет.
Я же тебе говорила: поедем еще куда-нибудь. Америка большая. А то и в Европу могли бы съездить. Ну что мы торчим в этом Нью-Йорке? — Митико, зевнув, прикрыла рот рукой. Как ему осточертело это ее выражение лица!
Куда ни поедешь, всюду скука! Видеть не могу эти жирные рожи, эту жирную жратву! Хочу назад в Японию.
Мы ведь только что приехали. А вернешься домой, опять будешь трястись, что кто-то тебя выслеживает.
Ну и пусть, все равно хочу в Японию.
Кёхэй совсем раскис. Стоит шагнуть за порог, и он словно глухонемой. Несколько английских слов, которые он выучил в школе, ничуть не помогают. Правда, Кёхэй никогда и не отличался лингвистическими способностями. Из-за того, что он не может объясниться, он постоянно робеет, теряется.
Кёхэй думал, что в большом городе для человека с деньгами открыты все двери, но по приезде в Нью-Йорк он убедился, что это не совсем так. Конечно, он платит и получает за свои деньги все, что хочет. Но это все равно что покупать у автомата. Не то что в Токио, где клиенту стараются всячески угодить. Стоит ему здесь зайти в первоклассный клуб, театр или ресторан, и он тушуется. Кёхэй не может отделаться от мысли, что бои и официанты его презирают, смотрят па него, как на «желтую обезьяну».
В самом деле, к цветным в Нью-Йорке относятся не так, как к белым. Платишь, казалось бы, те же самые деньги, но белым все равно достаются лучшие места, и обслуживают их по высшему разряду. И возразить вроде нечего. В Токио такого не бывает. Малейшее упущение со стороны обслуживающего персонала — и он вызывает управляющего, который рассыпается перед ним в извинениях.
Его родители — «единственные в мире Ёхэй Коори и Кёко Ясуги» — здесь, в Нью-Йорке, никому не известны. До чего дошло — он, покупатель, клиент, робеет перед обслуживающим персоналом! Все это Кёхэго порядком действовало на нервы, и он едва сдерживался. Но пока он находится там, где тон задают белые, это положение никак не изменишь. Потому-то всюду, куда ни поедешь, тоска зеленая, только в Японии можно жить по-настоящему. Одно и остается, что заниматься в номере сексом. По крайней мере всякие мысли в голову не лезут.
Кёхэй не любознателен, как прочие молодые люди. Ему все неинтересно. Он никогда ничем не увлекался — искусством, например. У них в семье материальные блага всегда ставились выше духовных, потому-то ему и наплевать на все. Митико более или менее похожа в этом смысле на Кёхэя. Только она никогда не ощущала на себе славы «знаменитых родителей» и поэтому, может быть, не так чувствительна к ударам судьбы.
Все равно делать нечего. Давай куда-нибудь пойдем, — предлагает Митико. Ей кажется, что она прямо прокисла, сидя в гостиничном номере, куда не заглядывают лучи солнца, где и окно-то открыть нельзя.
«Куда-нибудь пойдем»! А куда?
Выйдем и решим куда.
Некуда нам ходить.
Я не могу торчать здесь целый день.
Ну давай ляжем поваляемся.
Нет, хватит! Належалась.
Мы с тобой утреннюю норму еще не выполнили.
Надоело! Всю ночь до утра… Надоело.
А сколько, по-твоему, надо, чтобы не надоело?
Ну послушай, мне сейчас совсем не хочется.
Тогда отправляйся одна, куда хочешь.
Ага, затащит меня в подворотню какой-нибудь сопляк. Потом и полиция не разыщет!
Пошла-поехала.
После обычной перебранки они собираются, с постным видом выходят на улицу и бесцельно бредут по Нью-Йорку.
Самолеты между Токио и Нью-Йорком курсируют ежедневно. Ниими купил билет на прямой рейс через Анкару. Его самолет, принадлежавший японской авиакомпании, должен был вылетать в десять утра в пятницу. До Анкары семь часов лету, в Анкаре полуторачасовая остановка, заправка горючим, техосмотр. Еще шесть часов пути, и он наконец будет в Нью-Йорке. Из-за разницы во времени, равной четырнадцати часам, получается, что прилетаешь в Нью-Йорк в тот же день около одиннадцати утра.
Местопребывание Кёхэя Коори в Нью-Йорке установил Морито. Он связался с туристическим агентством, занимавшимся его поездкой, и узнал название гостиницы, которая была для него заказана. Не долго думая, Морпто позвонил в эту гостиницу, и ему сообщили, что Кёхэй Коори уже две недели как живет там.
Потому-то Нпими и спешил. Если Кёхэй покинет гостиницу, найти его будет нелегко. Настигнув же Кёхэя в Нью-Йорке, Ниими, возможно, сумеет добиться немедленного его ареста.
Договориться с женой было куда труднее, нежели уладить дела в фирме. Разве скажешь ей, что ты собрался за границу наводить справки о пропавшей любовнице! Ниими часто ездил в командировки, и его скоропалительный отъезд сам по себе не мог удивить жену. Однако вдруг ей вздумается позвонить ему на работу, тогда все откроется. И он сказал жене, что едет собирать информацию по особо важному делу и поэтому о его командировке знают лишь несколько лиц.
Как пригодилось ему на этот раз его служебное положение!
По дороге в Нью-Йорк Ниими снова и снова удивлялся своему необычному упорству. Как бы они с Фумиэ ни любили друг друга, их отношения не могли длиться вечно. Он не мог принести ей в жертву семью, жену и детей. Да и Фумиэ не хотела оставлять мужа. И все же для них обоих это было подлинное, сильное чувство, испытанное впервые, которое в глазах общества выглядело бы, конечно, как аморальная связь и которое поэтому приходилось тщательно скрывать.
По сути, эта связь и не требовала от Ниими никаких жертв. Все было весьма просто: он украл чужую жену и наслаждался ее прекрасным телом, только и всего. Так, может быть, сейчас им двигало желание искупить свою вину перед Фумиэ? Но это было так не похоже на Ниими. Это противоречило всему его образу жизни, его привычке рассчитывать каждый свой шаг. Можно сколько угодно называть их отношения безнравственными, но они взрослые люди и поступали так по взаимному согласию. Просто они делали то, что им хотелось. Кроме того, Фумиэ работала в баре, а там заигрывание с посетителями входит в профессиональные обязанности. Когда муж разрешает жене заниматься такой работой, он должен быть готов к возможным последствиям.
Оямада не просил его ни о чем, а он до самой Америки добрался, чтобы узнать о Фумиэ хоть что-нибудь. Как ни верти, а он крупно рискует. Если узнает жена, скандала не миновать, да и доверие начальства он потеряет. В общем, хорошего ждать не приходится. И все-таки он пустился в путь, до самого Нью-Йорка добрался. Нет, Ниими решительно не мог понять, что с ним творится. Однако ему казалось, что именно сейчас он более всего верен себе.
Он родился в семье, принадлежащей к хорошо обеспеченным средним слоям общества, служебная карьера поставила его в ряды элиты, но с течением времени у Ниими возникло впечатление, что он теряет себя. Он всегда был гордостью семьи, родители возлагали па него большие надежды. Ниими превзошел их ожидания: учеба в привилегированном институте, служба на первоклассном предприятии, его теперешняя должность, особое расположение начальства… Если задуматься, его жизнь была беспрерывной борьбой за то, чтобы оправдать возлагавшиеся на него надежды. До сих пор он всегда оправдывал чьи-то расчеты. Что же, и дальше так будет продолжаться? Ведь это жизнь не для себя, для других. Заслужить чье-то расположение, оправдать чье-то доверие, а между тем карабкаться все вверх и вверх… Что ждет его в конце пути? Ниими никогда над этим не задумывался. Он был твердо увереп, что идет дорогой, избранной им самим. Эту уверенность поколебала Фумиэ. Ниими не хотел безоглядно отдаваться ее любви. Да и как он мог, под грузом бесчисленных забот и обязанностей, позволить себе вообще отдаться любви?
Но эта властная радость тела и души, которую он испытывал, когда был вместе с Фумиэ, и эта опустошенность, когда ее пе было рядом, выворачивали наизнанку его сорокалетний здравый смысл. Ему казалось, что он всегда живший для кого-то другого, только теперь, впервые за все годы, живет своей собственной истинной жизнью. Однако, любя Фумиэ, он не утратил пи своей расчетливости, ни чувства самосохранения, хотя зпал, что эта любовь всерьез. Вряд ли ему еще когда-нибудь посчастливится встретить такую любовь.
Что проку бездумно предаваться радостям любви, искать в них одно лишь наслаждение? Счастье не может быть полным, если человек не отдается чувству без остатка. Это он узнал благодаря Фумиэ. Она подарила Ниими сладость любви и ее горечь, и несмотря на то, что им приходилось считаться с грузом обязательств, она сумела открыть ему радость настоящей жизни, жизни для себя. И вот теперь она исчезла. Ииими должен сделать все, что в его силах, чтобы найти Фумиэ. Казалось, к нему перешли и ее страсть, и ее упорство.
Самолет нрибыл в Нью-Йорк в половине десятого утра. Аэропорт Кеннеди был забит, и около получаса им не давали посадки. Самолет кружил над городом. Сквозь туман и дым неясные очертания небоскребов казались скелетом гигантского животного, агонизирующего в испарениях бесчисленных машин. Море было черно от копоти. Такая же картина открывалась взгляду путешественника, пролетающего над Токийским заливом, над задымленным индустриальным районом Токио — Иокогама.
Наконец настал их черед, и самолет пошел на посадку. После долгого ожидания в воздухе посадка показалась какой-то уж очень быстрой.
Со всеми формальностями было покончено еще в Анкаре. Багажа у него не было. И он налегке покинул аэропорт. Поймал такси, направлявшееся в город. Прежде всего необходимо было заехать в гостиницу, где остановился Кёхэй, выяснить, там ли он еще. В зависимости от этого сложится план дальнейших действий. Времени у Ниими в обрез. За один-два дня дело с Кёхэем нредстояло довести до конца.
Поболтавшись по городу, Кёхэй и Митико вернулись в гостиницу. И ходили-то совсем недолго, а устали ужасно.
Рядом с телефоном на ночном столике зажглась красная лампочка. Это означало, что у портье есть к ним какое-то дело.
Вот скотина! Издевается! — разозлился Кёхэй и поднял телефонную трубку, но слова словно застряли у него в горле. Когда Кёхэй злился, скудное знание английского и вовсе покидало его.
Наверно, опять ключ понадобился… — сказала Митико.
Всякий раз, когда они отправлялись в город, им было лень идти к портье, чтобы отдать ключ от номера. И они уносили его с собой. Но может быть на этот раз портье им хочет что-то передать?
Странно, вроде у нас-в Нью-Йорке никого знакомых нет, — покачала головой Митико.
Небось за номер пора платить.
Нет, мы заплатили вперед.
Ты что, думаешь, к нам кто-то приходил?
Да ничего я не думаю! Ты лучше сам пораскинь мозгами, что это может быть.
А вдруг кто-нибудь из ребят приехал нас проведать?..
Разве ты кому-нибудь оставлял адрес гостиницы?
Нет.
Кто же тогда может приехать!
Послушай, Митико, сходи узнай, что там.
Я? Не пойду, не хочется.
— Ну я тебя прошу. Ты и по-английски лучше говоришь, и вообще женщинам легче с мужиками разговаривать.
— Ладно, схожу. На твои деньги живу, ничего не поделаешь.
С тех пор как они поселились в Нью-Йорке, Кёхэй совершенно упал духом. Объясниться он не мог и по возможности избегал общения с посторонними. Ели они в кафе самообслуживания, а покупки делали в супермаркетах. Когда же уйти от разговора было невозможно, Кёхэй предоставлял объясняться Митико. Митико знала английский не лучше Кёхэя. Но она, пе стесняясь, жестикулировала во всю и кое-как добивалась понимания. Вообще Митико быстро освоилась в Нью-Йорке и пе робела перед американцами. Но чем свободнее чувствовала себя Митико, тем больше съеживался Кёхэй. Дошло до того, что он не мог договориться с таксистом. «Я у тебя как поводырь», — смеялась Митико, удивляясь сама еебе.
Зная, что Кёхэя посылать бесполезно, Митико, не мешкая, отправилась к портье. А Кёхэй решил пока что принять душ. Он не придавал значения «вызову» — так, ошибка или какое-нибудь распоряжение гостиничной администрации… Он как раз выходил из ванной, когда вернулась Митико. Она была бледна.
— Что с тобой? У тебя такое лицо, точно ты с привидением встретилась.
Кёхэй испугался. Он заметил, что Митико вся дрожит.
Да я и встретилась с привидением.
Чего ты мне голову морочишь! Говори наконец, что случилось! И не трясись так… — прикрикнул Кёхэй на подружку.
На, смотри.
Митико сунула Кёхэю какой-то предмет. Он глянул и похолодел.
Э-это…
Да-да. Не забыл небось! Медвежонок, твой медвежонок.
В самом деле, это был медвежонок, талисман Кёхая, который бесследно исчез в ту ночь, когда он задавил женщину. Кёхэй узнал его с первого взгляда.
Где ты его взяла?
У портье.
Кто принес?
Не знаю. Портье говорит, с час назад приходил японец, попросил передать и ушел.
А кому передать — мне? Может, еще кому?
Ну что ты говоришь! Это же твой медвежонок. Кому же его передавать, как не тебе?
А японец какой? Сколько лет, как выглядит, портье ничего не говорил?
Нет, он его не запомнил. Гостиница большая, он всех посетителей запомнить не может. Потом, говорят, для американцев японцы все на одно лицо.
Ну кто же его принес? И зачем?
Почем я знаю!
Митико, скажи, что делать?
Не спрашивай меня, я ничего не знаю.
— Митико, мне страшно. Ясно, кто-то нас выследил. Кёхэя трясло так же, как только что Митико. Он едва держался на ногах.
Кёхэй, успокойся! Ну подумаешь, кто-то прислал тебе медвежонка… Может быть, тут ничего особенного и нет.
Как ты не понимешь! Здесь расчет. Наверняка кто-то все видел, отыскал медвежонка и теперь будет меня шантажировать.
Кёхэй, какой ты смешной, ей-богу! Мы в Нью-Йорке… Кому понадобится забираться в такую даль, за океан, чтобы тебя шантажировать! Ну, скажем, все так, как ты говоришь, но ведь неизвестно, что ты потерял медвежонка именно там. Может, его нашли где-то совсем в другом месте.
Нет, именно там. Все ясно, кто-то там был и все видел. Теперь мне конец. Что делать? — Кёхэй совсем потерял голову. Его так трясло от страха, словно преследователь с наручниками в руках уже стоял перед ним. — Что бы там ни было, — простонал он, — а здесь мы больше не можем оставаться.
«Не можем»! А куда мы денемся?
Куда угодно. Уедем из Нью-Йорка.
У страха глаза велики. Давай сначала узнаем, кто принес этого медвежонка.
Тогда будет поздно. Если ты остаешься, я уеду один.
Ну, один-то ты никуда по уедешь.
Я тебя прошу, уедем вместе. Ведь ты меня не бросишь, правда? — цеплялся Кёхэй за Митико.
Раз уж так случилось, пас обоих притянут. Придется вместе удирать, — мрачно сказала Митико.
Они принялись лихорадочно собираться. Кёхэй не знал, как поступить с медвежонком — выбросить его он не мог, а брать с собой тоже было страшно.
Они спустились с чемоданами вниз и заявили об отъезде. Кассир ввел в компьютер данные и мгновенно составил счет. Кёхэй ждал сдачу с уплаченных вперед денег, как вдруг кто-то осторожно притронулся к его плечу.
Перед Кёхэем стоял японец средних лот, крепкий, с суровым взглядом.
— Изволите отъезжать?
Голос глухой, будто из самой груди идет. Глаза внимательно следят за Кёхоем и Митико.
Т-ты кто? — Кёхэй заикался.
Ниими, к вашим услугам.
Не суй нос в чужие дела.
Я прекрасно осведомлен обо всем.
Что тебе надо? Я занят. Я собираюсь… — Кёхэй запнулся, он сообразил, что не имеет ни малейшего представления о том, куда и зачем он собирается.
Уезжать, по-видимому? — подсказал ему Ниими.
Уезжать не уезжать — не твое дело!
Зачем же так волноваться. Я хочу оказать вам услугу, не более того.
Я тебя и знать-то не знаю, чего пристал!
— Зато я вас знаю, о чем я вас только что уведомил. Недавно я позволил себе передать вам скромный сувенир, плюшевого медведя. Пришелся ли он вам по вкусу?
Ниими взглянул на чемодан, подумав вдруг, не там ли медвежонок.
Так это был ты… Ты принес. Какого черта тебе понадобилось комедию ломать?
А вот это тебе лучше знать, не так ли?
Ты… ты…
Медвежонок-то твой.
Нет!
— Я был в соседнем номере и кое-что слышал. Стены в гостинице тонкие, слышно, будто в одной комнате. Я ваш разговор па магнитофон записал. Прелесть что за гостиницы в Америке! Стоит сунуть кому следует, и получишь любой номер. Да, не повезло тебе, что соседняя комната оказалась свободной.
— Сволочь!
— Плохо твое дело, Кёхэй! Все улики против тебя! В размеренном голосе Ниими вдруг послышалась угроза.
Отец Джонни Хэйворда был в Японии в составе оккупационных войск. Вполне вероятно, что у него была связь с японкой, в результате которой родился ребенок. Обычно американские солдаты, возвращаясь па родину, бросали своих японских возлюбленных. И ребенок, если таковой появился на свет, оставался с матерью. Почти все эти женщины были профессиональными проститутками. После вывода американских войск несчастные дети смешанной крови, брошенные родителями, стали общественным бременем.
Лишь немногих счастливцев, избранников судьбы, отцы увезли с собой па родину. Может быть, Джонни был одним из них? Что-то, по-видимому, помешало матери последовать за ребенком, и, таким образом, «семья» распалась.
Можно предположить, что по возвращении в Штаты Хэйворд-старшин некоторое время не заявлял о ребенке и, только женившись на Терезе Норвуд, дал знать властям о существовании мальчика. Причем дело он представил так, будто Джошга родился от его брака с Терезой, для чего соответственно изменил дату рождения ребенка. Затем Тереза умерла. И Уилл Хэйворд, подорвавший свое здоровье беспробудным пьянством, предложил Джонни (который, возможно, давно знал, где живет его родная мать) съездить в Японию и повидаться с нею. Уилл, чтобы получить денежную компенсацию, бросился под машину, а Джонни на эти деньги отправился в Японию. Однако жертва отца оказалась напрасной: Джонни убит. Кем? Почему?
Страшная догадка мелькнула в мозгу Кена Шефтена.
Обрадовалась ли «японская мама», нежданно-негаданно встретившись с Джонни? С точки зрения обычных родительских чувств она, несомненно, должна была обрадоваться. Подумать только: ее мальчик, навеки пропавший для нее с тех пор, как его, крошку, отец увез в Америку, возвращается к ней взрослым человеком! Какая бы мать не потеряла голову от счастья? Этот ребенок, оторванный от нее, исчезнувший где-то за океаном, наверняка оставался в ее мыслях и в ее сердце. Как знать, может быть, они так и замерли в объятиях друг друга, не в силах вымолвить ни слова.
А если мать за это время вышла замуж, у нее другая семья, тогда как? Наверняка в новой семье тоже есть дети. И муж ничего не знает о ее прошлом. Муж и дети любят и почитают ее. Их жизнь течет размеренно. Этакая благополучная японская семья среднего достатка. И в эту семью как гром среди ясного неба врывается чернокожий сынок. Конечно, она знает, что это ее дитя, знает, что двадцать с лишним лет назад отец увез его за океан. Знает все это и в то же время не хочет знать.
Известие о существовании такого сына будет ударом для мужа. «Японские дети» тоже будут шокированы. Без сомнения, в воображении членов семьи встанут картины прошлого их матери. И тогда мать, доведенная до отчаяния… «Неужели мать, как бы она пи стремилась оградить себя, сможет поднять руку на собственного ребенка?»
Этот вопрос положил конец сомнениям Кена.
Участники совещания в следственной группе слушали Мунэсуэ с напряженным вниманием. Он понял, что настало время окончательно сформулировать свою версию.
Стихотворение Ясо Сайдзё, — сказал он, — проникнуто чувством любви к матери. Герой вспоминает, как маленьким он гулял с матерью в горах, и это воспоминание вызывает в нем прилив тоски. В этом стихотворении глубоко и проникновенно изображаются чувства матери и ребенка. Попытаемся представить себе, что мать — это Кёко Ясуги, а ребенок — Джонни Хэйворд.
Что?!
Заявление Мунэсуэ повергло всех в изумление.
Иными словами, — продолжал тот, — я выдвигаю следующую версию: Джонни — сын Кёко Ясуги, существование которого она до сих пор скрывала.
Но ведь Джонни в сорок девятом году еще не было на свете.
Инспектор Насу высказал вслух то, что смущало, по-видимому, всех собравшихся.
О возрасте Джонни мы судим только по его паспорту. Весьма вероятно, что отец Джонни исказил данные или обратился за метрикой не сразу после рождения ребенка.
У тебя получается, что Кёко Ясуги, которой сейчас сорок лет, произвела на свет Джонни чуть ли не пятнадцати лет от роду…
Мне кажется, что официальный возраст Ясуги — вещь совершенно неубедительная.
И значит, иностранец, спутник Ясуги…
Отец Джонни и ее первый муж…
Который по каким-то причинам забрал в Америку Джонни, в то время как Ясуги осталась в Японии?
Совершенно верно. И по прошествии двадцати с лишним лет Джонни приехал в Японию повидаться с матерью.
Да, могу себе представить, как была поражена Кёко Ясуги!
Не думаю, чтобы она была только поражена. Ёхэй Коори, безусловно, не знает о прошлом своей жены. Если он узнает, то вряд ли простит Кёко. Вы только представьте себе: великолепная госпожа Кёко Ясугц в молодости путалась с негром и родила ребенка-метиса. Кроме того, официально она не была замужем, это известно из соответствующих документов. То есть ее тогдашний образ жизни вполне ясен. Однако для знаменитой Кёко Ясуги страшнее мужнего гнева крах ее карьеры: если откроется, что она мать незаконнорожденного чернокожего ребенка, ее, любимицу публики, пожалуй, выгонят с телевидения, и вытопят с позором.
Ты хочешь сказать, что Джонни убила Кёко Ясуги? — У Насу заблестели глаза.
Мне кажется, этот вывод напрашивается сам собой.
Подумай, если все так, как ты говоришь, получается, что мать убила родного сына.
Что значит «родного сына»? Ясуги рассталась с ним давным-давно, кроме того, Джонни чернокожий, кто знает, испытывала ли она к нему вообще материнские чувства? Джонни является ни с того пи с сего, называет себя ее сыном, и Ясуги понимает, что появление Джонни означает гибель ее самой и ее семьи, то есть Джонни делается ей ненавистен.
А какую ты усматриваешь связь между стихотворением Ясо Сайдзё и отношением Ясуги к сыну?
Мне рассказывали, что еще до войны на курорте Киридзуми «Стихи о соломенной шляпе» печатали на рекламных листках и салфетках. Ясуги с мужем и мальчиком приехала в Киридзуми, стихотворение попалось ей на глаза и понравилось. Она перевела его мужу. Уилл запомнил стихотворение и, когда Джонни подрос, рассказал мальчику, как они втроем, «всей семьей», ездили в Киридзуми, вспомнил и стихотворение о соломенной шляпе.
Возможно, в памяти Джонни как одно из первых воспоминаний детства запечатлелся образ матери в Киридзуми. Отец напоминает сыну стихи, и они звучат для него как прощальный материнский привет. «Стихи о соломенной шляпе» в конце концов и приводят Джонни в Японию.
Ну, а как быть с книгой? Похоже, что это Джонни забыл в такси сборник стихотворений Ясо Сайдзё.
Видимо, Кёко Ясуги по возвращении из Кирндзуми купила сборник Сайдзё и подарила мальчику. Таким образом, это стихотворение в буквальном смысле ее, так сказать, прощальный привет.
Ничего себе история: сын приехал в Японию из Штатов повидаться с мамочкой. А мамочка взяла и убила его. Ну и ну…
У Ясуги двое детей. Что, если они узнают о неблаговидном прошлом любимой матери, о ее чернокожем сыне! Она хотела сохранить своих японских детей и убила американского сына.
Все были подавлены нарисованной перед ними картиной.
Ну что ж, версия неплохая. Однако улик нет, — вздохнув, проговорил инспектор Насу. — Поездка «всей семьей» в Киридзуми не более чем предположение. Была ли Кёко Ясуги на самом деле в тех местах — неизвестно. Версию Мунэсуэ подкрепляет только то обстоятельство, что Ясуги настаивала на том, что никогда ничего не слышала о Киридзуми, в то время как явно узнала стихотворение Ясо Сайдзё, где упоминается эта деревушка. Но
Ясуги может и не знать всего стихотворения, а лишь строфу или строчку. В открытке, адресованной Ёсино Омуро, Танэ Накаяма пишет о «человеке из наших мест», но опять нет основания считать, что данные слова указывают на Кёко Ясуги. Все предположения Мунэсуэ исходят из того, что Икс — ото Ясуги. Версия, составленная на основе такого допущения, действительно собирает воедино разрозпенные факты, что в свою очередь создает впечатление виновности Ясуги. Однако все это можно считать лишь субъективным мнением следственной группы.
Надо бы проверить прошлое Ясуги, установить ее алиби, — обратился к Насу за поддержкой Ямадзи.
Да-да, конечно.
Но если сейчас выяснится, что у Ясуги нет твердого алиби, это нам все равно ничего не даст, — вставил свое слово Каваниси.
Обычно проблема алиби возникает тогда, когда у следствия собирается достаточно фактов. Ведь отсутствие алиби у человека, не имеющего отношения к расследуемому делу, ни о чем не говорит. Как правило, следственные органы предъявляют обвинение, если накоплен материал, подтверждающий вину подозреваемого. На нынешней стадии следствию предстояло заняться Кёко Ясуги всерьез. И новые факты открылись там, где никто не ожидал их найти.
Когда Мунэсуэ пришел на работу, дежурный по участку сообщил, что его ждет посетитель. В полиции, как правило, особенно много посетителей бывает во время того или иного расследования. Но кто мог прийти в такой ранний час? В участке еще никого нет.
К вам молоденькая девушка. Не оставляют в покое, а? — Дежурный посмеивался. Мунэсуэ понятия не имел, кому он понадобился. Он направился в приемную. При виде девушки, поднявшейся ему навстречу, Мунэсуэ не смог сдержать удивления:
Так это ты!
Синко Тапии из гостиницы «Мията» быстро кивнула ему, незаметно облизнув пересохшие губы.
Что ты так рано? Неужели тебя до сих пор таскают по тому делу?
Извините, пожалуйста. Я, наверно, мешаю вам работать. Знаете, а меня выставили.
Выставили?
Ага. Ясуги-сан меня уволила.
Ну и ну… За что же она тебя уволила?
Понятия не имею. Вроде хозяйке не понравилось, что я тогда вмешалась.
Вмешалась, говоришь? Но ты ведь не сделала ничего плохого. Наоборот, помогла полиции. Задержала нарушителя.
Похоже, что это-то и плохо. Я все делала, как мне в полиции велели, а хозяйка разозлилась. Говорит, ее имя никак не должно быть связано с полицией.
Но ведь хозяин сам вызвал полицейских.
Она говорит: нечего тебе было бегать в полицию и болтать чего не следует.
И за это она тебя выгнала?
Да. К тому же считалось, что я к ним вроде как не нанималась. Просто сама приехала и осталась. И теперь, когда она меня вот так выставила, я и слова сказать не могу.
Как же теперь быть? Тебе хоть есть куда пойти?
Мунэсуэ поглядел на Синко. На ней были те же блузка и юбка, что и в прошлый раз. Но сейчас рядом с девушкой стояла пара чемоданов. Тогда Мунэсуэ еще подивился тому, как быстро Синко приобрела столичный лоск, а сейчас она показалась ему жалкой. Наверно, оттого, что он знал о ее увольнении.
Отправить эту девушку вот так, без всякой помощи, в токийскую мясорубку — все равно что сознательно отдать ее на растерзание.
Вы не думайте, мне есть куда пойти. Хозяин Кори меня пожалел. Сказал, что я могу поработать у него в конторе.
Контора Ёхэя Коори находится как будто в гос тинице где-то в Синдзюку.
Да-да. Он пообещал мне и комнату в гостинице снять. А мне так даже лучше. Я ведь пришла к вам попрощаться. Теперь буду жить далеко отсюда, вряд ли когда здесь окажусь еще…
Ну что ж, это очень мило с твоей стороны. Хорошо, хоть ты сразу нашла работу.
И не говорите! Когда она меня выгнала, я прямо не знала, как быть. Что толку возвращаться в Яцуо? Я так решила: хоть умру, а чему-нибудь выучусь.
Молодец! Ну и чему же ты хочешь выучиться? — поинтересовался Мунэсуэ.
Мало ли чему! Поживем — увидим. Я еще молодая, всего хочу попробовать.
Да, в молодые годы надо учиться. Смотри только, береги себя, не забывайся. Молодость-то не вернется.
Мунэсуэ заметил, что его слова уж какие-то слишком нравоучительные, и ему стало неловко. Можно было подумать, что он сомневается в порядочности Синко.
— Я вас понимаю. Я буду беречь то, что потеряешь — не вернешь.
Интонация Синко Тании ясно показывала, что она угадала скрытый смысл его слов.
И тут до Мунэсуэ дошло, какая смутная мысль преследует его с того самого момента, когда девушка сообщила о своем увольнении. Что, если Кёко Ясуги выгнала Синко для того, чтобы убрать ее подальше от участка Кодзимати, где ведется расследование убийства Джонни? Со слов Синко Ясуги, вероятно, знала, что девушка зпакома с полицейскими, побывавшими в Яцуо, и опасалась, как бы эта болтушка не ляпнула что-нибудь лишнее. Поэтому-то Ясуги и постаралась переправить ее в Синдзюку, в контору мужа. Будь это в ее силах, она отправила бы девушку назад, в Яцуо.
«Кёко Ясуги недовольна тем, что Синко Тании вошла в контакт с полицией. Иными словами, это означает, что у Ясуги есть что скрывать», — подумал Мунэсуэ.
— Господин полицейский, что с вами? Почему у вас такое лицо?
Слова Синко вернули Мунэсуэ к действительности.
О-Син-тян, у меня к тебе просьба.
Просьба? Какая? — с невинным выражением, искоса поглядывая на Мунэсуэ, спросила Синко.
Ты не могла бы мне помочь кое-что узнать о госпоже Ясуги?
Ой, а что она натворила? — Глаза Сипко заблестели от любопытства.
Ничего особенного. И вообще, не забегай вперед, сделай милость.
Ну, раз ничего, тогда и говорить не о чем.
А ты думаешь, она может…
Да уж хозяйка Ясуги себе на уме! По телевизору или в журнале посмотришь — лучше не сыскать: красавица, умница, любящая мать, преданная жена… А на самом деле такой эгоистки, как она, свет не видывал! И муж, и дети — все брошены на прислугу. Дети, помоему, ее вообще не интересуют. А дома! Да она ни разу обед сама не сварила, ни одной своей тряпки сама не выстирала. А делает вид, что она — лучшая в Японии жена и мать! С ума сойти, честное слово…
Ишь, как ты на нее накинулась.
Непохоже, чтобы в Синко говорила обида, вероятно, с самого начала у нее возникла неприязнь к Кёко Ясуги. Что же, тем лучше.
А о чем вы хотели попросить? — Синко глядела на Мунэсуэ с интересом.
Мне нужно выяснить, где была Кёко Ясуги… гм… госпожа Ясуги семнадцатого августа и двадцать второго октября.
Семнадцатого августа и двадцать второго октября? А что случилось?
Видишь ли, это нужно для одного дела. Если говорить точно, меня интересует время с восьми до девяти вечера семнадцатого августа и что-то около шести утра двадцать второго октября.
Так вы из-за этого приезжали тогда в Яцуо?
Ну, допустим… — пришлось согласиться Мунэсуэ.
Понимаю, понимаю, это называется алиби, да?
Синко была вне себя от любопытства. Пока Мунэсуэ собирался с ответом, она продолжала: — Если я что узнаю, все вам расскажу. Я ее выведу на чистую воду!
Спокойно, Синко, не увлекайся. Ясуги-сан ничего…
Да ладно! И так все ясно. Зайду в читальню и просмотрю подшивку газет, чтобы узнать, что такое случилось семнадцатого августа и двадцать второго октября. Да что там, я и по одним заголовкам догадаюсь, какое вы тут дело расследуете. — Синко кивнула в сторону следственного отдела, куда вела дверь в глубине приемной. Да. Эта девушка оказалась гораздо сообразительнее, чем можно было предположить, судя по ее легкомысленной внешно
сти.
Все это так. Однако, пожалуйста, не говори никому о моей просьбе.
Можете быть спокойны. А то получится, что я выдала свою хозяйку. Уж лучше я об этом помолчу.
Раз ты все понимаешь, мне нечего добавить. Только вот что, ты уж, пожалуйста, веди себя так, чтобы… госпожа Ясуги ни о чем не догадалась.
Мунэсуэ почти не рассчитывал на помощь Синко. Но уже через два дня она позвонила.
Я все узнала, — тяжело дыша в телефонную трубку, сказала девушка.
Как, уже?
Мунэсуэ и мечтать не мог, что Синко так быстро справится с заданием.
Семнадцатого августа она как будто была дома. Правда, это неточно.
Была дома?
Просто на этот счет нет никаких записей.
Разве ведутся какие-то записи?
Да, когда ей приходится где-то бывать, это все аккуратно записывается. А если записей нет, значит, она была дома.
А двадцать второго октября?
На это число запись есть.
Вот как? Куда же она ездила?
Накануне, двадцать первого октября, в городе Такасаки состоялось собрание, на котором выступал хозяин, господин Коорц. Она ездила вместе с ним.
Что ты говоришь?! Неужели в Такасаки? — воскликнул, не сдержавшись, Мунэсуэ.
А что тут удивительного? Вы меня прямо напугали.
Извини. Значит, в Такасаки, что в префектуре Гумма? — уточнил Мунэсуэ.
А разве еще есть один город Такасаки?
Нет, конечно, нет. Скажи, эти сведения точные?
Совершенно точные. Записано в расписании у господина Коори.
Ну да, ты ведь работаешь в конторе Коори. — Мунэсуэ на минуту задумался. Это была важная информация. От Такасаки до Ёкогава вряд ли наберется и тридцать километров. Значит, накануне того дня, когда Танэ Накаяма погибла, якобы сорвавшись с плотины, Кёко Ясуги находилась в Такасаки, то есть в тридцати километрах от этого места. — Послушай, Синко, хозяева двадцать первого октября ночевали в Такасаки? Или в тот же
день вернулись в Токио?
В Такасаки. Собрание происходило в городском клубе и состояло из двух отделений: первое — с трех часов дня, а второе — с семи. После собрания беседа с жителями города, затем ужин и ночлег в гостинице «Торикава». Это все отмечено в расписании.
Ты мне очень помогла, большое спасибо.
Не за что. Мне это все ужасно нравится. Я прямо как детектив, — сказала Синко и многозначительно добавила: — А я еще кое-что знаю…
Что же ты знаешь?
В тот же день бабушка Танэ Накаяма упала с плотины около поселка Мацуида и разбилась насмерть. А ведь она та самая Танэ Тании, о которой вы приезжали узнавать в Яцуо, так ведь?
Ты…
И еще: от Мацуида рукой подать до Такасаки…
Теперь я вижу, что ты и впрямь настоящий детектив. Только больше тебе не надо вмешиваться в это дело.
Если вам еще что понадобится, обращайтесь прямо ко мне. Я вам с радостью помогу, — взволнованно сказала Синко Тании.
По мере приближения к деревне у подножия горы шансов оставалось меньше и меньше. Ему казалось, что вот-вот обязательно будет подходящее местечко, и он все откладывал привал. Но дорога упорно шла под гору, и местность постепенно становилась все более открытой.
Какая чудесная дорога!.. — простодушно заметила Масаё Араи. Она понятия не имела о замысле Кавамуры.
Может, остановимся здесь, отдохнем, — предложил тот, оглядываясь по сторонам.
Перед ними находилась негустая криптомериевая роща. Место, конечно, не самое лучшее. Но дальше — еще ближе к деревне, и он уже не сможет совершить задуманное. Чего стоило организовать эту прогулку! Вряд ли еще когда-нибудь у него появится возможность отправиться в поход вдвоем с Масаё. В будущем году они кончают институт. Кавамура знает, что его ждет работа во второразрядной фирме. А Масаё выходит замуж. Были смотрины, все уже решено, и ее свадьба состоится сразу после выпуска.
Кавамура не хотел, чтобы другие знали об этом походе, и обставил дело так, будто предстоит массовая вылазка. Вот уже четыре года он и его сокурсники учатся в одном из частных высших учебных заведений Токио и все вместе посещают кружок по изучению туризма при молодежном клубе.
«Изучение туризма» вовсе не означает, что в кружке проводятся какие-то специальные исследования. Просто кружок объединяет любителей туризма, которые время от времени ходят в походы. Иногда они устраивают так называемые тематические вылазки под девизом типа: «Изучение тенденции развития любительских походов в эпоху массового туризма» или «Познай себя в походе». Но на деле за всем этим стоит немудреное желание поухаживать за девушками. Ну как еще выбраться с ними на природу? А под видом кружковых занятий студентки и сами не прочь прогуляться с ребятами. И родители спокойны.
Стройная, красивая Масаё Араи была самой популярной девушкой в их кружке. Поскольку вылазки были разные — и всем кружком, и небольшими грзшпами, — каждый раз, как Масаё Араи должна была принимать в них участие, ребята так и рвались в поход. Чуть не дрались друг с другом. А уж провожать ее на станцию являлись в полном составе. Среди них шло тайное соревнование: кто чаще других побывает в походе с Масаё.
И все-таки Кавамура был ближе всех к ней, ведь они учились в одной группе. Если оп пропускал занятия в кружке, то уж в институте неизменно виделся с нею. Правда, студенты их группы были тоже все повально влюблены в Масаё. Но Кавамура и тут оказывался впереди: ведь оп с Масаё занимался в одном кружке. Кавамура во всю старался «подцепить» Масаё, но она, казалось, этого не замечала.
И члены кружка, и студенты из их группы признавали первенство Кавамуры. Правда, это первенство не означало, что он пользовался особым расположением девушки. Просто все молчаливо согласились с тем, что Кавамура больше всех влюблен в Масаё.
Все четыре года он максимально пользовался своим правом первенства. Если Масаё шла в поход, шел и Кавамура. Если поход устраивался по инициативе Кавамуры, он добивался, чтобы в число участников его была включена Масаё. Никто из членов кружка не имел права «монополизировать» Масаё, исключение составлял один Кавамура. Да и сама девушка, хотя, по-видимому, не задумывалась серьезно о своих чувствах к Кавамуре, относилась к нему очень тепло и отнюдь не избегала его общества. Они были добрыми друзьями. Но их дружба, как и вообще дружба между мужчиной и женщиной, ровным счетом ни к чему не обязывала. И когда дружеское чувство Кавамуры к Масаё переросло в любовь, девушка этого просто не заметила.
Масаё охотно ходила с Кавамурой в походы и вполне доверяла ему, потому что попросту не видела в нем мужчину. За все четыре года их дружбы Кавамура ни разу даже не прикоснулся к Масаё. Если бы она была ему безразлична, это не показалось бы странным. Но он был влюблен без памяти. И любовь его, тайная и безответная, не смела проявить себя открыто. Он никогда не говорил ей о своих чувствах, для этого они были слишком хорошими друзьями. А если вы добрые друзья, никакие признания невозможны.
Но разве можно просто так расстаться с Масаё?.. Кавамура не находил себе места. Он понимал, что был для Масаё чем-то вроде телохранителя. Когда он был рядом с ней, другие мужчины поневоле становились сдержанными и не шли дальше почтительного ухаживания. Девушка наслаждалась жизнью, словно бы и не подозревая, какие опасности она таит. Теперь Масаё, в полной мере познав счастье юности, собиралась вступить в новую жизнь. Ее жених окончил Токийский университет, работал в одной из лучших торговых фирм и был, как говорили, па хорошем счету у начальства. Масаё выйдет замуж и быстро забудет бывших друзей.
«Выходит, мы берегли Масаё для этого парня?» — такая мысль наверняка приходила в голову всем приятелям девушки. Они с обидой восприняли известие о предстоящей свадьбе. «Получается, что она улизнет, не заплатив по счету», — сказал один из влюбленных в Масаё студентов, и его слова очень точно отражали настроение всех остальных.
Масаё была центром их кружка, почти все они втайне мечтали о ней. Но она спокойно принимала их комплименты и прочие знаки внимания. И сейчас, оканчивая институт, без сожаления готова была покинуть нынешних своих друзей. Ведь замужество — дело серьезное, и мальчишки здесь пи при чем. Все эти юноши, окружавшие Масаё, могли вздыхать по ней сколько угодно, но что они собой представляют? Никто из них, даже устроившись на работу, не сумеет обеспечить ей достойный образ жизни. Разве они вправе мечтать о браке с такой девушкой, как она? Ее выбор ясно показывал, что она никогда не помышляла снизойти до какого-то мелкого служащего. Она рассудила, что товарищи, с которыми она в студенческие годы любила ходить в походы, — это одно, а спутник жизни — совсем другое.
«Ничего у нее не выйдет», — решил про себя Кавамура. Если бы выбор Масаё пал на одного из их общих друзей, Кавамура бы страдал, но в конце концов, наверно, смирился. Но с ее расчетливостью он смириться не мог. Так легко расстаться со своими верными рыцарями, растоптать их дружбу, чтобы выйти замуж за какого-то богача! Конечно, ее нетрудно понять. И в то же время она могла бы подумать о том, что такой поступок оскорбляет ее приятелей, которые преданно любили ее все эти годы.
Пренебрежительно отстранить друзой, деливших с ней печали и радости студенческих лет, для того, чтобы выйти замуж за богача, которого она и знает-то едва-едва! Отдать себя мужчине за то, что он обеспечит ее благополучие! С такой низостью Кавамура смириться не мог. «Только и радости, что денег полно, ну, еще университет окончил. Какая скука! Наверно, у такого типа лишь карьера на уме. Поддаться на посулы красивой жизни, продаться, как последняя шлюха… Ну что ж, если Масаё на это идет, я из кожи вон вылезу, а буду первым!» — думал Кавамура. Ему было невыносимо сознавать, что он верно охранял Масаё для того, чтобы она стала женой какого-то жалкого карьериста. И он, стараясь не выдать накопившейся в нем обиды, пригласил Масаё в поход.
Вначале она колебалась, но потом приняла приглашение.
— Ну ладно, — сказала она. — Пусть это будет последний поход в моей студенческой жизни, чтобы было потом о чем вспоминать.
Колебания ее были вызваны отнюдь не тем, что она отправится на прогулку лишь вдвоем с Кавамурой. Они объяснялись заботой о женихе. Неудобно, если тот узнает, что Масаё вдвоем с мужчиной, пусть даже приятелем, сокурсником, ходила в поход. Однако, поразмыслив немного, она все-таки согласилась.
Кавамура предложил подняться па вершину Сэнген в Окутама, где расположена цепь гор высотой не более 800 метров. Сам по себе этот маршрут нетрудный. Но добираться туда неудобно, поэтому там никогда не бывает много туристов. А в будний день и вовсе никого не должно быть. В общем, лучшее место для того, что задумал Кавамура, и представить трудно.
А задумал он завести Масаё подальше в горы и овладеть ею. Пусть кричит — никто не услышит/Жаловаться она не станет. Чего-чего, а такой глупости Масаё не сделает, ведь самой хуже будет. Когда она поймет, что деваться некуда, может, и сопротивляться особенно не будет. Это останется их тайной, пускай потом выходит замуж. Уж очень она все здорово рассчитала со своей свадьбой. Так, может быть, небольшой сюрприз окажется кстати и эта тайна станет для нее приятпым воспоминанием на всю жизнь? Во всяком случае, улизнуть безнаказанно ей не удастся.
Как и следовало ожидать, в будний день в горах никого не было. С вершины Сэнген открывался прекрасный вид на Окутама. Масаё беспечно радовалась природе, не подозревая о том, что, может быть, в этих зарослях или в той роще Кавамура попытается овладеть ею. Хотя добыча, что называется, была у него в руках, сделать последний шаг Кавамура никак не решался. Пока он мучился сомнениями, маршрут подходил к концу.
«Больше откладывать нельзя», — подумал Кавамура и повел девушку в рощу криптомерии на склоне горы.
Слышишь, где-то там должен быть ручей, — сказал он и потянул девушку в глубь рощи.
Но мне совсем не хочется пить, — ответила Масаё.
Ну хоть умоемся в ручье.
Ой, правда, я совсем взмокла. — Масаё побежала вслед за юношей. — Как здесь хорошо! Прохладно…
Масаё уселась подле ручья. Она жмурилась от солнечных лучей, пробивавшихся сквозь ветки деревьев. Солнце пекло во всю, и щеки девушки успели за день даже чуть-чуть загореть.
«Все. Сейчас или никогда», — попытался взять себя в руки Кавамура.
Масаё-сан, — обратился он к девушке, и голос его резко прозвучал в тишине рощи.
Что? — обернулась та.
Я люблю тебя.
Я тоже тебя люблю.
Масаё явно не поняла смысл сказанного Кавамурой.
Я всегда хотел тебя.
Что это ты вдруг? — рассмеялась она,
Отдайся мне.
Что за шутки?
Я не шучу.
Кавамура рывком поднялся на ноги.
— Кавамура-сан, что с тобой?
Улыбка сбежала с лица девушки. Но она еще не испугалась. Просто растерялась: ее приятель, которого она и за мужчину-то не считала, вдруг предстал перед ней в новом свете. В следующий момент Кавамура набросился на нее. Он старался повалить Масаё на землю.
— Перестань! Прошу тебя, перестань! — В глазах девушки мелькнул страх.
Мы никому не скажем, никто не узнает. Уступи мне.
Нет, никогда! Ты как животное. Помогите! Масаё отчаянно сопротивлялась. Кавамура, не ожидая встретить с ее стороны такой отпор, растерялся. Он думал, она только вначале поломается, а потом уступит — так сказать, «по дружбе». Однако он ошибся.
— Ну что ты! Скажешь, что переспала пару раз, ничего страшного.
Сопротивление Масаё взбесило Кавамуру. Для чего она себя бережет? Чтобы выгоднее продаться? Какая гадость!
Он почувствовал ненависть к девушке, и это придало ему решимости, жалости больше не было. Силы словно удвоились. Сопротивление девушки слабело, опа держалась из последних сил. И тут Кавамура вскрикнул! Масаё зубами вцепилась ому в руку. Показалась кровь. От боли Кавамура на мгновение выпустил девушку. И Масаё не стала терять времени даром. Что было силы она оттолкнула Кавамуру и пустилась наутек. Випз по склону, не разбирая дороги. Она не боялась заблудиться: не такие уж глухие эти места. Где-то внизу, у подножия горы, должна быть деревня. Масаё мчалась через рощу, ветки хлестали ее по лицу — она пс чувствовала боли. Впереди, в зарослях кустов, что-то зашевелилось. Напуганные шумом, взметнулись вверх черными тенями птицы. В следующий миг девушка остановилась как вкопанная, а сзади приближался топот. Масаё раздвинула кусты — и. дико закричав, бросилась назад, навстречу преследователю.
В префектуре Токио, уезд Сайтама, неподалеку от деревни Хибара, 23 ноябри около трех часов пополудни парочка, гулявшая в лесу, обнаружила разложившийся труп женщины.
Перепуганные молодые люди прибежали в деревню, жители которой незамедлительно связались с ближайшим полицейским участком. Дежурный полицейский доложил о случившемся в город Цукаити, а сам в сопровождении юноши отправился на место происшествия. Девушка, которая никак не могла оправиться от потрясения, осталась на попечении жителей деревни.
По-видимому, труп был закопан в землю, но бродячие собаки и дикие звери разгребли яму. Расклеванный птицами, труп выглядел ужасно. Из уголовного отдела-местной полиции прибыли следователь и эксперты. После осмотра места происшествия труп был отправлен в морг Цукаити.
День клонился к вечеру, поэтому расследование отложили на завтра, а за местом происшествия установили наблюдение.
Вместе с трупом была обнаружена дамская сумочка, содержимое которой помогло установить личность погибшей. Ею оказалась Фумиэ Оямада, 26 лет, проживавшая по адресу: город К., улица Миямаэ, 18. Вероятная дата смерти, установленная экспертами, — 26 сентября. Было также установлено, что муж убитой подавал заявление о розыске. Полиция связалась с ним и провела опознание тела. Муж, оказавшись перед неузнаваемо изуродованным трупом жены, сумел лишь пробормотать что-то неразборчивое и остался стоять, словно пригвожденный к месту.
Вскрытие показало, что с момента смерти прошло 40–60 дней, причина смерти — тяжелые увечья. Характер травм типичен для дорожно-транспортного происшествия. Таким образом, заявление мужа убитой, в котором он писал, что его жена попала под машину и тело ее где-то скрыто, получило подтверждение. Полиция, принимая во внимание заявление пострадавшего, вновь обследовала место перед воротами храма в городе К., где предположительно случилось несчастье. Кроме того, повторному тщательному осмотру подверглось место обнаружения трупа. Однако ничего дополнительного он не дал.
Когда круг поисков расширили, один из полицейских нашарил в траве маленький бархатный футляр. Заржавевший замок поддался с трудом — футляр раскрывался наподобие сигаретницы. Внутренность футляра была выстлана мягкой тканью, вроде той, которой протирают стекла очков.
Полицейские недоумевали, что можно положить в такой малепький футляр. Так и не найдя ответа, они доставили его в участок. Назначение футляра оставалось неясным. Один из полицейских, разглядывая вещицу, высказал предположение, что это может быть футляр для контактных линз.
— Ты что, пользуешься контактными линзами? — удивился начальник, глядя на полицейского. Тот никогда не жаловался на зрение.
— Нет, глаза у меня видят хорошо. Да и к чему мне такая мудреная штука. Но у одной нашей молоденькой родственницы я видел похожий футляр.
Возможно, эта вещь принадлежала преступнику. Судя по виду футляра, он провалялся в траве примерно столько же времени, сколько прошло с момента смерти Фумиэ Оямада. На нем еще виднелась фирменная марка: «Кин-рюдо. Токио. Гиндза». Если вещь принадлежала преступнику, она послужит важной уликой.
«Все улики против тебя!» Когда прозвучали эти страшные слова, у Кёхэя потемнело в глазах. Очертания окружающих предметов расплылись, краски померкли. Только в ушах громом отдавался голос Ниими. Кёхэй не отдал сразу машину в ремонт, все откладывал со дня на день, и вот чем это для него обернулось. Уж если его здесь засекли, бежать некуда. Кто бы мог подумать, что они достанут его в Нью-Йорке!
«Сын Коко Ясуги и Ёхэя Коори сбивает женщину и прячет труп»… «Тайная болезнь образцового семейства»… В мозгу Кёхэя один за другим вспыхивали подобные газетные заголовки. Теперь пропадать не только ему, Кё-хэю, репутация матери тоже погибла. И на политической карьере отца это, пожалуй, скажется. Кёхэй пи во что не ставил родителей, однако хорошо понимал, что без них он ничего не стоит.
Как ему жить, все потеряв? Начинать с нуля? Не то чтобы он ненавидел бедность, Кёхэй никогда ее не знал. С тех пор как он себя помнит, он ни в чем не испытывал недостатка. Стоило ему чего-то захотеть, как прихоть его тут же исполнялась. Любые материальные блага были в его распоряжении. И теперь он лишится всего. Мало этого, его наверняка притянут к ответу и засадят в тюрьму. Оторвут от всего, что есть в жизни красивого, приятного, вкусного, радостного, запихнут в вонючую камеру вместе со всяким сбродом. Стоит лишь представить это — мурашки по спине бегут.
Ладно, тюрьма — это еще не так страшно. А вдруг за такое полагается смертная казнь?
Смертная казнь… Ему приходилось видеть в кино и виселицу, и электрический стул. Жуткие картины всплыли в сознании Кёхэя, и ему начало казаться, что все это он наблюдал когда-то в действительности.
— Ну, пошли, — уверенно сказал Ниими.
«Нет, не выйдет по-вашему, — решил вдруг Кёхэй. — Это не Япония, а Америка. Этот тип, похоже, один, надо бежать. Покуда я жив, в руки им не дамся». Он резко повернулся и бросился к дверям. Нельзя сказать, чтобы он застал Ниими врасплох, просто тот не ожидал, что парень бросит девушку и решится удрать один.
Ниими замешкался лишь на минуту. Но за это время Кёхэй успел пересечь широкий вестибюль гостиницы, и был почти у дверей. Двойные двери, устроенные для того, чтобы поддерживать в вестибюле постоянную температуру, состояли из внешней — «вертушки» — и внутренней — автоматически открывающейся стеклянной перегородки. Удиравший Кёхэй видел только внешнюю дверь. Какие-то люди как раз входили сейчас в нее. Прикованный взглядом к улице, Кёхэй начисто забыл о существовании стеклянной перегородки. Мысли его были всецело сосредоточены па побеге. И он с разбегу налетел на прозрачную стену.
Глухой удар — и его, словно пружиной, отбросило назад. На мгновение от удара у него помутилось сознание. Все, кто был в вестибюле, удивленно уставились на Кёхэя. Ему вдруг показалось, что отовсюду к нему ринулись служащие гостиницы. В ужасе он попытался подняться па ноги, но тут иеред глазами у него поплыло, и, прежде чем он лишился чувств, острая досада пронзила его меркнущее сознание: «Вот как без линз-то…»
Кёхэй был очень близорук. Он терпеть не мог очки и пользовался контактными линзами. Примерно три месяца тому назад, уходя из дому, он забыл вставить линзы, и они где-то затерялись. Кёхэй как раз собирался заказать новую пару, когда разразилось несчастье. Если бы он тогда был с линзами, может статься, та женщина осталась бы в живых. Он сам во всем виноват. Потерял линзы, наткнулся на дверь и не смог удрать. Прозрачное, пустое пространство восстало на него и отбросило прочь. И этот удар словно вытолкнул Кёхоя из жизни.
Магазин Киирюдо в шестом квартале Гипдзы славился как один из лучших. Кроме всевозможных очков, здесь также продавались наручные часы.
Б магазине подтвердили, что интересующий полицию футляр используется для контактных линз и изготовлен в соответствии с новой моделью, разработанной специалистами фирмы.
В списке покупателей значилось и имя Кёхэя Коори. Именно на этого человека как наиболее вероятного виновника преступления указывал в своем заявлении Оямада. В свое время к подозрениям Оямады отнеслись скептически: достаточных улик не было, и полиция заняла выжидательную позицию. Теперь делом заинтересовался уголовный розыск. Когда навели справки о местонахождении Кёхэя Коори, оказалось, что он в Америке. Примерно в это же время на адрес Ёхзя Коори пришло из Нью-Йорка сообщение о том, что его сын, Кёхэй, в больнице. А в участок города К. было доставлено письмо от Ниими, извещавшее, что он располагает исчерпывающими доказательствами виновности Кёхэя.
Кое-что прояснилось и относительно Кёко Ясуги. Предстояло обстоятельно проверить все ее действия 21 октября, когда она, по свидетельству Синко Тании, сопровождала своего мужа, Ёхэя Коори, в город Така-саки.
В Такасаки отправились Мунэсуэ и Ёковатари. В прошлую свою командировку по пути из Киридзуми они были там проездом.
Гостиница «Торикава», куда сразу же направились инспекторы, была расположена посреди городского парка, к югу от развалин древней крепости. Из окон ее открывался прекрасный вид на горы Дзёсинэцу. Но там Мунэсуэ и Ёковатари столкнулись с непредвиденным затруднением. Они полагали, что приезд такой знаменитости, как Кёко Ясуги, должен был произвести сильное впечатление на служащих гостиницы. Но все оказалось иначе: Ясуги никто не помнил. Более того, полицейских удивленно переспрашивали: неужели к нам приезжала Кёко Ясуги? Наконец, добравшись до горничной с этажа, где должна была останавливаться Ясуги, они кое-чего добидись. На их вопрос, дежурила ли она 21 октября, горничная ответила:
Да. — И добавила: — Я узнала Кёко Ясуги и попросила автограф, но она сказала, что я обозналась, и тут же ушла, прямо-таки чуть не убежала. Но хотя на ней были темные очки и она изменила прическу, я была абсолютно уверена, что это все-таки Кёко Ясуги. Я, помню, еще удивлялась: к чему такой маскарад, скрывается она, что ли?
Значит, в книгу регистрации приезжих она не записалась?
Записался только депутат парламента, кажется, его фамилия Коори. Он написал: «Депутат Коори и сопровождающие лица». Но кто эти «сопровождающие лица» — неизвестно. Потому что их имен он не указал.
То есть у вас нигде не отмечено, что приезжала Кёко Ясуги?
Да, знаете, когда я попросила у нее автограф, она мне так резко ответила, что я подумала: наверно, и впрямь обозналась.
Для чего же Кёко Ясуги понадобилось ехать вместе с мужем? Инспекторы переглянулись. Ведь если дело обстояло так, как говорит горничная, то, значит, Ясуги сопровождала мужа отнюдь не для того, чтобы своим авторитетом поддержать его в агитационной предвыборной поездке. Так зачем же все-таки она поехала с ним, если скрывала свое имя? Как выяснилось, о приезда Кёко Ясуги не знали не только в гостинице, но и в городе. Значит, она не появлялась па собрании.
Мунэсуэ и Ёковатари переговорили с организаторами выступления Ёхэя Коори и выяснили, что приезд Ясуги в Такасаки не был запланирован. Все они были удивлены, когда она неожиданно появилась вместе с Ёхэем Коори. Однако Ясуги заявила, что на этот раз просто сопровождает мужа и на собрании выступать не собирается.
— Сопровождает мужа, вот как… — Ёковатари озадаченно поглаживал подбородок. Такая популярная личность, как Кёко Ясуги, отправилась вместе с мужем в такую важную для пего поездку, и это осталось практически никому не известным… Конечно, провинция не то что столица: здесь мало кто знает, что Ясуги — жена Ёхэя Коори. Если она хотела остаться незамеченной, это ей вполне удалось.
Итак, Кёко Ясуги приехала в Такасаки, но что она делала потом, совершенно неясно. Вполне могла завернуть и в Кпридзуми. Одним словом, сказать что-лпбо определенное о ее действиях не представлялось возможным.
Навели справки о прошлом Ясуги. Она родилась 3 октября 1927 года в родовитой семье в Яцуо. Прекрасно училась в школе, по совету учителей родители отправили девочку к родственникам в Токио, где она поступила в женский колледж при университете Сент-Фелис (тогда университет назывался «Сэйсин»). Когда участились бомбардировки Токио, Кёко вернулась на родину, но после войны вновь уехала в столицу, чтобы продолжить учебу. Однако до октября 1949 года (когда Кёко снова приезжала домой) в колледже она не училась. Родственникам она писала, что устроилась па работу, по, что это за работа, не сообщала. К этому времени ее родители умерли и дом унаследовал их младший сын. Родные ничего не знали о жизни Кёко в столице и, по-видимому, совершенно доверяли ее словам.
Послевоенный Токио, превращенный в груду развалин, был не самым подходящим местом для одинокой девушки. Пожалуй, Кёко пришлось немало пережить. Сегодняшняя любимица публики Кёко Ясуги купалась в лучах славы, по путь к этой славе, несомненно, был трудным и требовал мужества.
В шопе 1951 года Ясуги вышла замуж за Ёхэя Коори. Больше ничего установить не удалось. Ее связь с Уиллом Хэйвордом, если таковая имела место, приходилась, по-видимому, па те четыре послевоенных года, когда Кёко жила в столице. Однако никаких свидетельств этой связи не было. После замужества Ясуги не бывала в родных местах: смерть родителей положила конец какому бы то ни было общению с родственниками.
По возвращении Мунэсуэ и Ёковатари из командировки в Такасаки следственная группа получила небезынтересную информацию. Во-первых, в районе Окутама был обнаружен труп вместе с уличающим преступника футляром для контактных линз. Во-вторых, стало известно, что задержанный в Нью-Йорке Кёхэй Коори признал себя виновным в том, что сбил женщину и закопал ее труп в лесу. Именно это и утверждал коммивояжер Морито, проникший в дом Коори и задержанный благодаря Синко Тании.
Таким образом, оставалось выяснить, является ли Кёхэй Коорп владельцем футляра для контактных линз.
Да, для Кёко Ясуги это будет удар…
Выходит, примерный сын, которым она так хвасталась в телепередачах, законченный преступник!
Карьере Ясуги теперь конец.
Да что там ее карьера, — вдруг взорвался Мунэсуэ, до этого спокойно слушавший разговор товарищей. Его обычно бесстрастное лицо исказилось от волнения. — На ней подозрение в убийстве Джонни Хэйворда и Танэ Накаяма. Скорее всего, она и есть убийца. Пока мы не можем ее арестовать. По она от нас пи уйдет. Я не допущу, чтобы за проказами сыночка все прочее сошло ей с рук!
Когда я понял, почему Джонни, умирающий, с ножом в груди, все-таки добрался до верхнего этажа отеля «Ройал», у меня сердце перевернулось от жалости. Он навеки запомнил, как ребенком ездил с отцом и матерью в Киридзуми.
Наверно, ото было самое дорогое и красивое его воспоминание, которое освещало всю его короткую и несчастную жизнь. «Стихи о соломенной шляпе», напечатанные на салфетке, он уелышал от нее. Может быть, маленький, он понимал по-японски. Эти стихи и Киридзуми навсегда остались в сердце Джонни как драгоценная память о матери, как воспоминание о ее доброте. Он хотел увидеть мать. Хоть раз снова взглянуть па нее. Он помнил, как они гуляли в золеном ущелье Киридзуми. Все эти долгие годы он тянулся к пей. Чем дальше уходило детство, тем нестерпимее становилось желание встретиться с матерью. Легко представить, что за жизнь была у Джонни с отцом в Нью-Йорке. И чем хуже ему жилось, тем больше он тосковал по матери. Он копил деньги, чтобы поехать в Японию. Денег не хватало, тогда отец с риском для жизни добыл недостающую сумму. Чтобы Джонни мог посмотреть на родную мать. А мать безжалостно всадила ему в грудь нож. Еще бы! Она вздь думала только о себе.
Какое страшное отчаяние захлестнуло Джонни! И вдруг перед ним мелькнули огни высотного ресторана в отеле «Решал». Сверкающая огнями соломенная шляпа! Там, именно там ждет его настоящая мать. Собрав остаток сил, Джонни устремился туда. Перед глазами у него стоял образ матери. Смертельно раненный, он добрался до ресторана на последнем этаже отеля, разве это не доказывает силу его чувств!
Как же низко пала Кёко Ясуги, если репутация стала ей дороже человеческой жизни! Убила родного сына! Я ленавияу эту женщину. Это не человек, это дикий зверь, принявший человеческий облик. И человеческие чувства ей неведомы.
Мупэсуэ задыхался. Казалось, он говорил только для себя. Картины далекого прошлого ожили перед его глазами. Американские солдаты избивают отца, плюют в него. Отец не сопротивляется, и они топчут его ногами. Вокруг полно людей, японцев, по никто и не пытается вмешаться.
«Спасите! На помощь! Хоть кто-нибудь…»
Мальчик надрывается от крика. Но никто не решается помешать солдатам. Стоят и наблюдают. У многих на лицах откровенное любопытство: их-то не трогают. Что может быть притягательнее жестокого зрелища, когда тебе самому ничто не угрожает.
Отец остановил американских солдат в тот момент, когда они собирались изнасиловать молоденькую девушку, и их злоба обратилась против него. Они избивали отца с яростью животных, чья похоть не нашла удовлетворения. Что поделаешь: победители, они сильнее самого императора. Помощи ждать было неоткуда.
Лепешки, которые отец купил для Мунэсуэ по дороге с работы, валяются на земле. Солдатские сапоги топчут их, как навоз. И очки тоже валяются, разбитые вдребезги. Отец не шевелится, он как куча тряпья под ногами солдат. Он уже не может шевелиться.
Среди американцев выделяется высокий рыжий парень. У него на руке рана, еще свежая, незажившая, видно, он недавно из боя. На воспалепной коже блестят стального цвета волосы. Рыжий расстегивает ширинку и пускает в отца струю. Остальные солдаты следуют его примеру. Струи мочи стекают с неподвижного тела, американцы гогочут. Зеваки-японцы, собравшись в кружок, тоже смеются.
Отец Мунэсуэ умер от побоев.
Эта сцена навсегда врезалась в память Мунэсуэ, и еще в детстве он поклялся отомстить. Все стали его врагами: не только люди, глядевшие на избиение, но само общество, сама жизнь, отдавшая отца на иоруганпе. Чтобы мстить врагу, Мунэсуэ стал полицейским. И сейчас образ этого врага олицетворялся в Кёко Ясуги. Если бы у Мунэсуэ была мать, отец избежал бы своей страшной участи, он бы остался в живых. Но мать бросила их, когда Мунэсуэ был еще ребенком.
И Кёко Ясуги ради себя бросила своего ребенка. Нет, не бросила. Она убила его, своего сына, который приехал издалека, чтоб только повидаться с нею. Что может быть страшнее предательства матери?
Мунэсуэ теперь казалось, будто Кёко — его собственная мать, оттолкнувшая отца и бросившая его самого. И нестерпимое воспоминание, дремавшее где-то в недрах его души, вдруг проснулось в пем — как будто с глаз спала пелена. Он узнал лицо, скрывавшееся за привычным обликом телевизионной дивы. Наконец-то Мунэсуэ вспомнил, кто была Кёко Ясуги. «Вот оно что… та девушка…»
Мунэсуэ на миг оцепенел. Перед его мысленным взором вставало лицо той, которую двадцать с лишним лет назад его отец самоотверженно спас от рук американских солдат. В теперешней Ясуги, импозантной зрелой женщине, принадлежащей к верхушке общества, не было ничего от несчастной девчонки, попавшей в лапы распаленной солдатне. Но если отвлечься от примет времени, изменивших ее лицо, забыть о косметике, ясно видно: это она, та, что убежала без оглядки, предоставив отцу «разбираться» с американцами.
Когда Мунэсуэ впервые увидел Кёко Ясуги в холле «Токио бизнесмен отеля», какое-то неясное воспоминание шевельнулось в нем. Но привычка впдеть лицо Ясуги на экране помешала ему осознать это воспоминание.
Ах, если б она не попалась им на пути, отец остался бы жив! Из-за Кёко Мунэсуэ лишился отца. А она удрала, спасая себя, ничуть не заботясь о том, какая их ждет расплата. Видимо, ею всегда руководило чувство самосохранения, сработало оно и при встрече с Джошш Хэй-вордом. Мунэсуэ охватила ярость. Нет, она не уйдет от него безнаказанно. Неужели ей неведомы простые человеческие чувства? Даже у диких зверей есть инстинкт материнства. Что ж, посмотрим…
Мунэсуэ, словно очнувшись, поднял голову и произнес:
Я хочу испытать Ясуги.
Рассчитываешь на ее совесть? — повернулся к Мунэсуэ инспектор Насу.
Я поставлю ее в такое положение, что она не сможет не сознаться, если в ней осталось хоть что-то человеческое.
Каким образом?
Воспользуюсь соломенной шляпой.
Как?
Я точно не знаю как. Пека ничего определенного в голову не приходит. Но я хочу вызвать ее на признание.
Гм…
Господин инспектор, позвольте мне ото сделать. — Муносуо поглядел Насу прямо в глаза.
Ты рассчитываешь на успех?
Не знаю. Я попробую.
Следствие такими методами не ведут.
Меня тоже бросила мать, когда я был ребенком. Я ненавижу ее за это. Но в глубине этой ненависти еще живет вера в нее. Точнее, я хочу в нее верить. Кёко Ясуги не должна быть чужда материнским чувствам. На ото я и рассчитываю. Она не просто человек, она мать, и поэтому она не может не признаться. Я хочу поговорить с Кёко Ясуги так, как если бы она была моей собственной, бросившей меня матерью.
Гм…
Господин инспектор, позвольте мне это сделать.
Хорошо. — Инспектор Насу кивнул. — Поступай, как находишь нужным.
Обеспокоенная сообщением о сыне, Кёко Ясуги сама позвонила в Нью-Йорк. Ей сказали, что травма нетяжелая, Кохэй получил медицинскую помощь и уже находится на пути в Японию.
Однако вскоре последовал звонок из полиции, который буквально потряс супругов Коорп. В полиции полагали, что есть все основания считать Кёхэя виновным в наезде на женщину, труп которой обнаружен в горах Окутана; в связи с этим автомобиль Кёхэя был подвергнут тщательному осмотру. Родителей поставили в известность также о том, что в Нью-Йорке их сын признался в совершенном преступлении. Кёко хотела немедленно связаться с Кёхэем, но он уже выехал в Японию, и ей не удалось с ним переговорить.
Тем временем Кёко попросили в удобное для нее время зайти в следственный отдел участка Кодзимати. Полицейские были предельно вежливы, но в их любезности Кёко ощутила угрозу для себя. Она поняла, что разговор с нею станет чем-то большим, нежели обыкновенный допрос свидетеля.
К сожалению, у меня сегодня мало времени, — сказала она молодому полицейскому с мужественным открытым лицом, который сидел перед ней. Это был тот
самый инспектор, который приезжал на телестудию, кажется, его звали Мунэсуэ. У стены стоял еще один стул. Его занимал невзрачный па вид полицейский, возрастом, пожалуй, постарше Мунэсуэ. Он неприязненно глядел на Кёко. Посмотреть на него сбоку — вылитая обезьяна. Он и тогда был вместе с Мунэсуэ. — Кёхэй вернется в самом скором времени, — добавила она. — А я ровным счетом ничего не знаю. Скорее всего, это недоразумение. Чтобы Кёхэй смог…
Ясуги-сан, мы побеспокоили вас по другому по воду. Мы не занимаемся делом вашего сына.
«Но тогда, в телестудии, они определенно говорили что-то о Кёхэе…»
— По какому же делу вы меня вызвали? Мунэсуэ, не отвечая, смотрел на Кёко. Она сама должна знать…
Нас интересует убийство негра-американца, которое произошло семнадцатого августа в отеле «Ройал». Вернее будет сказать так: пострадавший получил ножевое ранение в парке Симидзудани, после чего он добрался до ресторана на последнем этаже отеля, где и скончался.
Но какое отношение это имеет ко мне? — Лицо Кёко выражало искреннее удивление.
Может быть, у вас есть какие-нибудь соображения в связи с этим делом?
Откуда у меня вообще могут быть подобные соображения?
Нам кажется, что вы много знаете об этом деле.
Вот уж правда, что в полиции человека всегда обвиняют бог знает в чем. — Кёко слегка покраснела.
Что ж, выражусь яснее, — сказал Мунэсуэ. — Мы считаем, что убитый — ваш сын.
Что?! — задохнулась Кёко.
Ясуги-сан, в течение трех-четырех послевоенных лет вы состояли в браке или имели связь с чернокожим американским военнослужащим по имени Уилл Хэйворд, не правда ли? — настаивал Мунэсуэ.
Кёко вдруг опустила голову и произнесла что-то нечленораздельное. Полицейским показалось, что она, раздавленная словами Мунэсуэ, потеряла над собой власть. Но тут Кёко подняла голову, и полицейские увидели, что она
Боже мой! Какие нелепые фантазии, оказывается, посещают полицейских. Вообразить, что я была замужем за негром и родила чернокожего ребенка… Господи, какая нелепость! Как это могло прийти вам в голову? Если бы кто-нибудь об этом услышал, ну и посмеялся бы он вволю. Потеха, да и только! — И Кёко расхохоталась. Она смеялась до слез, но, отсмеявшись, заговорила уже иным тоном: — Пожалуй, теперь я могу идти. У меня нет времени на такие нелепые разговоры.
В июле сорок девятого года вы втроем, с Уиллом Хэйвордом и Джонни, ездили в Киридзуми.
Об этом мы уже говорили, и я вам ясно дала понять, что в жизни не слыхала о Киридзуми. Хоть я сейчас и смеялась, поверьте — я просто возмущена. Своим
заявлением вы меня оскорбляете. У меня муж, дети. Они чистокровные японцы. Мы с мужем занимаем определенное положение в обществе. Какими, собственно, доказательствами вы располагаете, чтобы делать подобные заявления?
Вы знакомы с Танэ Накаяма, которая одно время работала горничной в гостинице Киридзуми?
Как я могу быть с ней знакома, если я никогда не была в Киридзуми?
А вы должны бы ее знать. Танэ Накаяма ваша землячка, она тоже родом из Яцуо.
Мало ли людей родом из Яцуо!
У нас есть письма Танэ-сан, которые она написала вашей дальней родственнице Ёсино Омуро.
Мунэсуэ достал две открытки. Сами по себе эти открытки мало что значили, но он рассчитывал, что они должны произвести на Кёко впечатление.
Вы хотате сказать, что она что-то писала обо мне? — Взгляд Кёко стал колючим.
Мы полагаем, что она вас имела в виду.
Что это значит? Выражайтесь, пожалуйста, яснее.
Она пишет, что вы с Джонни и Уиллом приезжали в Киридзуми.
В самом деле? Будьте любезны, покажите мне открытки. — Такой просьбы следовало ожидать. Но показать открытки — все равно что признаться в собственном
бессилии.
У меня нет с собой того письма, — попытался выйти из неприятного положения Мунэсуэ.
Как же так? Разве это ни странно: вы обвиняете человека — и не можете предъявить ему важную улику? — спросила Кёко и, видя, что Мунэсуэ не может ничего возразить, перешла в наступление: — А может, такого письма вообще не существовало? Или в нем нет
ни слова обо мне, не так ли?
Взяв инициативу в свои руки, Кёко не давала Мунэсуэ опомниться. Она не только ловко избежала ловушки с открытками, но, судя по всему, поняла, что полиция не располагает вескими доказательствами.
— Вы предъявляете серьезные обвинения, — продолжала она, — ничуть не заботясь о том, что ваши фантазии могут повлиять на мою репутацию. Не думайте, однако, что это сойдет вам с рук. Я посоветуюсь с мужем, и мы вместе решим, что нам следует предпринять. А теперь мне пора идти.
Кёко решительно поднялась.
— Ясуги-сан, задержитесь еще на минуту.
Тон Мунэсуэ заставил Кёко остановиться, она недоуменно взглянула на него, явно не ожидая услышать что-либо заслуживающее внимания.
Вам известны «Стихи о соломенной шляпе»?
Вы раньше уже спрашивали меня об этом. Нет, мне они незнакомы. Не могу сказать, чтобы я была равнодушна к поэзип, по сейчас у меня нет настроения беседовать о стихах.
Ясуги-сан, я беру на себя смелость утверждать, что вы знаете это стихотворение.
Да что это с вами? Я ведь ясно сказала: не знаю.
Летним днем маленький ребенок поехал с мамой в Киридзуми. Они шли, держась за руки, по дороге вдоль горного ущелья. Внезапный порыв ветра сорвал с малыша соломенную шляпу и бросил ее на дно ущелья… Развевы не помните, о чем эти стихи? Они о жгучей тоске ребенка по матери, о его чувствах, рожденных воспоминанием о соломенной шляпе. Естественно, что эти стихи навсегда остались в памяти троих людей…
Пожалуй, всего один раз родители с ребенком смогли выехать за город. Зеленые горы сияли в лучах солнца, и мама была такая молодая, красивая, ласковая. Ребенок навсегда запомнил этот день. Его жизнь сложилась несчастливо, и оп берег свое воспоминание как единственную драгоценность.
Вскоре после поездки семья распалась. Может быть, они и поехали-то в Киридзуми па прощание…
Перестаньте. Ваши слова не имеют ко мне никакого отношения, — сказала Кёко, не делая, однако, попытки уйти. Как будто что-то против воли держало ее на месте.
Да, вскоре после поездки они расстались. Ребенок с отцом уехал в Америку, а мать осталась в Японии. Я не знаю, почему так случилось. Знаю только, что память о Киридзумп навсегда соединилась в сознании мальчика с образом матери. Ему казалось, что стихотворение Ясо Сайдзё паписано о нем. Наверно, мама тогда, в Киридзуми, прочла ему эти стихи. И с тех пор они стали неотъемлемой частью его жизни.
Мальчик, когда-то увезенный отцом в Америку, вернулся в Японию, не в силах сдержать тоски по матери. Отцу не долго остазалось жить, и, зная об этом, оп бросился под машину, чтобы на деньги, полученные в виде компенсации, послать сына в Японию. Видимо, смерть отца окончательно укрепила решение молодого человека увидеться с матерью. Наверно, и его отец тоже мечтал — пусть хоть так, через сына, — встретиться с этой женщиной. Молодая мама среди зеленых гор — такой она всегда была в памяти сына. Мысли о ней поддерживали его в нищей, бесправной жизни, утешали в скорби и печали.
Кёко Ясуги молчала. Лицо ее окаменело, только чуть подрагивали ресницы.
— Сын хотел лишь взглянуть на мать и воскресить драгоценное воспоминание. Может быть, он знал, что она вторично вышла замуж, что у нее другая семья. Он не хотел ей мешать. Он мечтал только увидеться с нею, посмотреть на нее. Ведь это так естественно.
Однако мать отвернулась от сына. Она преуспела в жизни, пользовалась известностью, занимая видное общественное положение, у нее была благополучная семья, дети. Разве могло все это пойти прахом из-за неожиданного появления ее незаконнорожденного чернокожего сына? Да она уже и почти забыла о его существовании… Одним словом, мать решила принести сына в жертву своему благополучию. Что должен был чувствовать этот несчастный, принимая смерть от руки матери, — оп, жизнью отца заплативший за встречу с нею?! Единственная его надежда безжалостно растоптана. В глазах темно от горя. И тут его взгляд падает на соломенную шляпу: в черном небе сверкает соломенная шляпа, расцвеченная по краям пестрыми огнями иллюминации. Знаете, если ночью взглянуть на отель «Ройал», очертания его крыши действительно напоминают соломенную шляпу. Вот туда-то, собрав иссякающие силы, и добрался Джонни Хэйворд.
Мать отвергла его, но он продолжал в нее верить. Наверно, она там. Она так обрадуется ему! Еле переставляя ноги, он плелся к отелю, и капли крови отмечали его путь. Это была кровь из раны, нанесенной матерью. Ясуги-сан, вам памятна эта шляпа?
Мупэсуэ положил перед Кёко найденную в парке Симидзудани истрепанную соломенную шляпу.
Кёко судорожно вздохнула.
— Когда Джонни был маленьким, — продолжал Мунэсуэ, — мать купила ему эту шляпу. Наверно, она купила ее где-то по дороге из Киридзуми на память о поездке. Больше двадцати лет хранил Джонни материнский подарок. Смотрите, какая шляпа старая. Дотроньтесь до нее. Не правда ли, кажется, она рассыплется от одного прикосновения? И вот эта шляпа была для Джонни величайшей ценностью. — Мунэсуэ протянул Кёко шляпу, но та отпрянула. — Если у вас есть сердце, а ведь даже звери любят своих детенышей, неужели оно не дрогнет, когда вы услышите «Стихи о соломенной шляпе»?
Мунэсуэ держал шляпу в руках и, не отрываясь, смотрел на Кёко. Губы у нее дрожали, а лицо было мертвенно-бледным.
— «Что сталось теперь с моей соломенной шляпой, мама?..»
Мунэсуэ помнил эти строки наизусть.
— Перестаньте, — едва слышно выговорила Кёко.
Мунэсуэ продолжал:
«Той, что улетела в ущелье летом, когда мы шли от У суй к Киридзуми».
Перестаньте, прошу вас. — Скорчившись на стуле, Кёко Ясуги закрыла лицо руками.
И тут Мунэсуэ нанес последний удар: с каким-то садистским удовольствием он выложил на стол сборник стихотворений Ясо Сайдзё.
— Ясуги-сан, — сказал он, — вы помните эту книгу? Джонни Хэйворд привез ее в Японию вместе с соломенной шляпой. Это все, что осталось после него. Наверно, вы
сами купили ему этот сборник. Прочтите стихотворение до конца. Хорошее стихотворение, не правда ли? Каждого, кто способен чувствовать, будь то ребенок или взрослый человек, имеющий собственных детей, не могут не взволновать эти строки. Так вы не хотите читать? Тогда позвольте, я прочту вам вслух.
Мунэсуэ раскрыл книгу:
Мунэсуэ кончил читать, и в самом центре города, в кабинете следственного отдела, стало тихо, как на дне моря. Далекий шум проезжающих машин долетал сюда, как весть из другого мира.
Аа-ах, — вырвалось у Кёко рыдание.
Так Джонни Хэйворд был вашим сыном, — прервал затянувшееся молчание Мунэсуэ.
Я… я… никогда не забывала моего мальчика. — Кёко Ясуги рыдала, склонившись над столом.
И вы его убили, — довершил удар Мунэсуэ. Кёко кивнула, не переставая плакать.
И Танэ Накаяма тоже убили вы.
Мне ничего другого не оставалось. Больше она не могла говорить.
Не располагая необходимыми доказательствами, Myнэсуэ обратился к сердцу обвиняемой — и одержал победу. Признание было получено.
Ниими вернулся из Нью-Йорка с Кёхэем Коори и Митико Асаэда. Он сдал обоих на руки полиции, после чего поспешил встретиться с Оямадой.
— Она умерла, — такими словами встретил Ниими Оямада.
В голосе его звучала тоска. До последнего момента его не покидала надежда, но теперь все было кончено.
Ниими знал, что его любви, первой и последней, настоящей любви, пришел конец. Больше никогда ему не придется любить так, как он любил Фумиэ. В его жизни, устроенной для других, эта любовь была единственным отступлением от правил, она делала Ниими самим собой. Кончилось его время. Снова он будет бороться за успех, рассчитывать каждый шаг. Что же, пусть будет так. Он сам выбрал этот путь.
— Ниими-сан, я вам очень благодарен.
Оямада говорил искренне. Да, Ниими украл у него жену. Но когда Оямада убедился в смерти Фумиэ, его гнев прошел сам собой. К тому же Ниими сделал достаточно, чтобы искупить свою вину. Хотя и полагал, что старается главным образом для себя самого.
Оямада-сан, как вы теперь собираетесь жить? — спросил Ниими.
По правде говоря, не знаю, мне ничего теперь не хочется, — ответил Оямада. — Надо, конечно, подыскивать какую-нибудь работу…
Без денег, которые зарабатывала Фумиэ, ему приходилось туго.
— Если позволите, я постараюсь найти для вас что-нибудь подходящее, — помявшись, предложил Ниими.
— Спасибо, вы очень любезны. Но я больше не хочу злоупотреблять вашим великодушием, — решительно отказался Оямада.
Смерть Фумиэ должна была положить конец их отношениям. Оямада не хотел, чтобы его дальнейшая жизнь как-то зависела от любовника покойной жены. Ниими это понял и не стал настаивать.
Что ж, теперь мы расстаемся, — сказал он.
Да, — ответил Оямада. — Желаю вам всего наилучшего.
Они распрощались. Больше им никогда не придется встретиться. Они делили любовь одной женщины и с ее смертью оба утратили самое дорогое в жизни. Никто и никогда не заменит им Фумиэ. Общее горе сблизило их и разлучило навсегда.
Показания Кёко Ясуги были следующими: — Когда я увидела перед собой Джонни, радость от встречи с сыном смешалась с отчаянием: что теперь будет со мной… Джонни рассказывал, что в Нью-Йорке ему попалась на глаза моя книга, из нее он узнал, где я нахожусь. По прибытии в аэропорт Ханэда он сразу мне позвонил. Я назначила ему встречу в «Токио бизнесмен отеле». В этом отеле контора мужа, и я думала, что там нам никто не помешает. Отец Джонни, Уилл, в составе оккупационных войск прибыл в Японию после войны, тогда мы с ним и познакомились. До этого я жила в Токио у родственников и училась в одном из женских колледжей. Когда из-за бомбардировок оставаться в Токио стало опасно, я вернулась домой. Но меня манила столица, скучная провинциальная жизнь была невыносима. Я снова поехала в Токио — уговорила родителей, что мне необходимо завершить образование. На этот раз в Токио мне пришлось нелегко, случалось и бродяжничать. Уилл спас меня от падения. Он много натерпелся из-за своего цвета кожи, но он был настоящим мужчиной, мужественным и добрым, лучше Уилла я никого пе встречала. Мы полюбили друг друга и стали жить вместе. Родным я сообщила, что нашла работу. Вскоре у нас родился ребенок.
Мы ездили в Киридзуми, когда Джонни исполнилось два года. Мне как-то говорили, что там работает моя дальняя родственница, тоже уроженка Яцуо. А «Стихи о соломенной шляпе» были напечатаны на салфетке, в которую Тапэ-сан завернула наш завтрак. Мне очень поправилось это стихотворение, и я пересказала его содержание Уиллу и Джонни. Никогда бы не подумала, что оно произведет на мальчика такое сильное впечатление, ведь он был совсем крошкой. Джонни во что бы то ни стало понадобилась соломенная шляпа, и я купила ему ее в поселке Мацуида.
Вскоре нам пришлось расстаться. Уилл получил приказ вернуться на родину. Наш брак не был официально оформлен. А тогда американским солдатам не разрешалось вывозить на родину никого, кроме членов семьи. Родители же мои никогда бы не согласились на мой брак с иностранцем, тем более чернокожим, — я ведь происхожу из старинного рода. Словом, пожениться мы не могли, хотя Уилл на этом настаивал.
Вот как получилось, что Уилл вернулся на родину лишь с маленьким Джонни. Перед отъездом я подарила ему сборник стихотворений Ясо Сайдзё — на память о нашей поездке в Киридзуми. Мы решили, что со временем я сумею уговорить родителей и приеду к ним в Америку. Оставшись в Японии одна, без средств к существованию, я бы не смогла воспитывать мальчика. Кроме того, Джонни должен был стать как бы залогом моего приезда в Нью-Йорк.
Проводив Уилла, я вернулась в Яцуо в надежде уговорить родителей и последовать за мужем. Но я никак не могла решиться на этот разговор, а родные тем временем просватали меня за Коори. Состоялось сватовство, затем были назначены смотрины, и признание стало невозможным.
Все мои мысли были там, в Америке, с Уиллом и Джошш, но я вышла замуж за Коори и прожила с ним много лет. Все эти годы я помнила о моем сыне. И когда он, став взрослым, приехал ко мне, я была счастлива. Но первая радость от встречи прошла, и я словно обезумела. Коори не знал, что до свадьбы с ним я жила с негром и родила от него ребенка. Кёхэй и Ёко тоже, естественно, не подозревали о том, что у них есть сводный брат. Что делать, чтобы спасти себя и сохранить семью? Я моталась в поисках выхода. И тут мне пришла в голову отчаянная мысль: Джонни должен исчезнуть, иного способа нет. О моих встречах с ним никто не знает. Понимая, что он может доставить мне неприятности, Джонни всегда старался встречаться со мной так, чтобы не привлекать внимания посторонних.
От Джонни я узнала, что Уилл скончался незадолго до его отъезда. Но то, что он принес себя в жертву, чтобы дать сыну возможность поехать в Японию, я впервые услышала от вас, господин полицейский. Джонни говорил, что не хочет возвращаться в Америку. Он решил поменять гражданство и навсегда поселиться в Японии. Он уверял, что не будет мне мешать, просто будет рядом. Однако, если Джонни будет рядом, мое прошлое неминуемо станет известным. А это конец. Я умоляла Джонни уехать, но он ничего не желал слушать. Я была в отчаянии.
Я решила убить Джонни и для этого назначила ему встречу семнадцатого августа в восемь часов вечера в парке Симидзудани. Я заранее убедилась в том, что вечером в парке никого не бывает и, следовательно, мне легко удастся скрыться. Но когда я увидела Джонни, силы оставили меня. Последним усилием воли я взяла себя в руки, достала нож и, во имя спасения себя и своей семьи, нанесла удар. Но я лишь поранила Джонни. Он все понял: «Мама, я мешаю тебе, я тебе не нужен…
Словами не выразить ту тоску, что была в его глазах. Пока жива, я не забуду этот взгляд. Я… я сама… вот этой рукой пыталась убить своего сына. Не в силах выполнить задуманное, я выпустила нож, и тогда Джонни сам одним ударом вонзил себе лезвие глубоко в грудь. А мне сказал: «Уходи скорее». И еще: «Мама, я не умру, пока ты не будешь в безопасности». Он, умирающий, хотел защитить свою мать, которая пыталась его убить. С тех пор я не знала ни минуты покоя. Я принесла в жертву свое дитя, чтобы защитить семью и свое положение в обществе, и теперь мне оставалось только нести свой крест до конца.
Когда и каким образом вы убили Танэ Накаяма?
У меня не было ни малейшего намерения убивать Танэ-сан. Из газет я поняла, что полиция наверняка доберется до Киридзуми, вот и решила проверить, на сколько Танэ-сан помнит наш приезд. То, что по времени это совпало с вашим посещением Киридзуми, — абсолютная случайность.
Почему же вы сделали все, чтобы в городе Такасаки о вас никто не узнал?
Я хотела оставить в тайне свою встречу с Танэ-сан. Потому и с мужем договорилась, что сопровождаю его как частное лицо и не буду выступать па собрании. Двадцать первого октября после собрания и встречи с жителями города я сказала мужу, что хочу повидаться с подругой по колледжу, которая живет поблизости. Втайне от всех уже поздно ночью я приехала в Юносава к Танэсан. Выяснилось, что Танэ-сан прекрасно помнит и меня, и «мою семью» — негра с мальчиком. Тогда-то я и подумала, что Танэ придется убрать. Я осталась у нее ночевать, чтобы дождаться удобного момента, но ничего не получалось. Между тем Танэ-сан рассказала, что вскоре недалеко от Юносава закончат строительство плотины а
деревня будет затоплена. Я выразила желание полюбоваться окрестностями и предложила ей прогуляться.
Было раннее утро, когда мы с Танэ-сан поднялись на плотину. Поблизости никого не было видно. Танэ-сан была очень оживленна: в тот день к ней обещала наведаться внучка, которая работает в Киридзумп. Она надеялась, что прогулка подбодрит ее и внучка увидит, какая она еще молодчина. Во мне Танэ-сан ни минуты не сомневалась. Столкнуть ее с плотины было пустячным делом.
Она была такая легкая, словно перышко. У меня даже не возникло ощущения, что я столкнула вниз человека…
Вслед за показаниями Кёко были получены показания Кёхэя Коори и Митико Асаэда. На автомобиле Кёхэя была обнаружена кровь и волосы, которые, по определению экспертизы, принадлежали Фумиэ Оямада. Кёхэй же признал свой футляр для контактных линз и плюшевого медвежонка. Футляр, вывалившийся у Кёхэя из кармана, когда он закапывал труп, стал, таким образом, решающей уликой.
Примерно в это же время полицейский участок Син-дзюку занялся группой молодых людей, свыше десяти человек, которые в состоянии наркотического опьянения дебоширили и устраивали оргии. Среди них была дочь Коори и Ясуги — Ёко. Кёко Ясуги пожертвовала сыном, чтобы защитить Кёхэя и Ёко, и теперь потеряла обоих.
Ко всему Ёхэй Коори начал дело о разводе. Он выдвигал против Кёко обвинение в том, что она скрыла от него важные факты своей биографии, которые, безусловно, воспрепятствовали бы их браку. Кёко покорно пошла на развод. Она понимала, что мужа заботит политическая карьера. А для нее самой все было копчено. Больше у нее ничего не оставалось в жизни.
Однако, все утратив, Кёко сохранила себя. И об этом знали сотрудники следственного отдела Кодзимати. Кёко Ясуги доказала это, дав следствию исчерпывающие показания.
Признания Кёко перевернули душу Мунэсуэ. Он вдруг почувствовал в самом себе неожиданное противоречие, и это не давало ему покоя. Мунэсуэ всегда считал, что люди не стоят доверия. Однако, добиваясь признания Ясуги, он страстно взывал к ее совести. Значит, в глубине его души все-таки жила вера в людей…
Следствие завершилось, преступление было раскрыто, но радости от этого никто не чувствовал.
Получив от японской полиции известие об аресте убийцы Джонни Хэйворда, Кен Шефтен вздохнул с облегчением. Нельзя сказать, чтобы расследование по этому делу входило в круг его прямых обязанностей, но, выясняя обстоятельства, связанные с личностью Джонни, Кену пришлось задуматься над сокровенной стороной человеческих отношений, и с тех пор он принимал судьбу Хэйвордов близко к сердцу.
По словам инспектора О'Брайена, материал, собранный Кеном, очень помог следствию, и Кену это было приятно, хотя он так никогда и не узнал, как все случилось на самом деле. Ему казалось, что своим участием в расследовании он как бы искупает свою вину в отношении японцев.
На следующий день был срочный вызов: кража в восточном Гарлеме. У одного из туристов похитили фотокамеру. Кен взял патрульную машину и выехал на место происшествия. Мелкие кражи случаются в Гарлеме на каждом шагу, и никто не придает им значения, но пострадавший был иностранцем, и Кену пришлось вмешаться. Гарлем не место для иностранных туристов; видимо, пострадавший случайно забрел сюда, увлекшись фотосъемкой. Выхватив аппарат, преступник скрылся.
Расспросив свидетелей и потерпевшего, Кен уже собрался ехать в негритянский Гарлем, как ему пришло в голову, что кража произошла неподалеку от дома Марио, где жили Хэйворды.
В свое время он доставил Марио кое-какие неприятности, даже обидел ее, назвав их дом помойной ямой. А ведь если задуматься, Марио тоже внесла свою лепту в расследование убийства Джонни. Наверно, она до сих пор держит жилище Хэйвордов на замке. Преступник уже найден, и надо сказать Марио, пусть спокойно сдает квартиру.
Кен отпустил машину и шел по гарлемским улицам пешком. Он вырос в Гарлеме. Дома из красного кирпича, только и годные что на слом, кучи гниющих отбросов — как все это ему знакомо. Грязный, вонючий, шумный Гарлем… Но здесь ощущалось дыхание самой жизни. Кен ловил отзвуки этой жизни, и в душе его воцарялось удивительное спокойствие. Ему казалось, что все эти люди, загнанные на самое дно общества, сгибающиеся под тяжким бременем невзгод, его братья. Он верил людям Гарлема. Может статься, это чувство возникло оттого, что убийца Джонни Хэйворда наконец-то арестован.
В конце улицы показался человек. Он нетвердо держался но ногах. Видно, один из алкоголиков, которых полно в Гарлеме.
«Он тоже мой брат», — подумал Кен.
Уж такое сегодня было у него настроение. Да, это его брат. Вот он, шатаясь, бредет по мостовой, согбенный от горя и невзгод. Они поравнялись. Высокий тощий негр. Время будто застыло. Кену послышалось, что с губ негра слетели слова: «Полицейская сволочь!» И в следующее мгновение он почувствовал, как раскаленный клинок вошел в его тело.
— За что? — простонал Кен.
Ноги больше не держали его. Кен зашатался и упал на мостовую. А негр исчез в конце улицы. Над безлюдным и тихим Гарлемом сгущались сумерки. Помощи ждать неоткуда. Убегая, негр вытащил нож. Из раны хлещет кровь, бесполезно зажимать рану рукой. Кровь течет по асфальту куда-то вниз. Куда, Кену не видно. Он чувствует, как сознание его меркнет.
«Почему, за что? — недоумевает Кен. — Ведь и причины-то у пария никакой вроде не было. Просто ненавидит всех па свете». Кен попался ему на пути, и его ненависть вдруг нашла выход. Тем более что Кен — полицейский, одного этого оказалось достаточно. Отверженные часто думают, что полицейские их первые гонители, которые распоряжаются их жизнью по своему усмотрению. Тут уж ничего не поделаешь. «Наверно, он прав. Лучшего я не заслуживаю…»
Мысли путались в голове Кена…
Когда-то давно, в Японии — Кен тогда еще был солдатом, — они с ребятами надругались над японцем. Избили его и в придачу помочились на безжизненно распростертое тело. И тоже без всякой причины: подумаешь, желтокожий япошка… Их долго держали на передовой, и они вымещали на всех подряд скопившуюся ярость — всю войну подставляли они грудь под японские пули, а в мирной жизни небось опять будет по-старому: знай свое место, не вылезай…
Тогда он был молодым и сильным. Он ненавидел всех, кто задается. А еще Кен знал, что на родине «чистенькие» девочки и смотреть на него не станут. Свое оскорбленное самолюбие и похоть молодого зверя он вымещал на японках. Ничего — побежденные, стерпят.
А этот японец встал вдруг поперек дороги. Значит, он враг…
И вот теперь такая же ярость, не знающая разбора, обратилась против него самого.
…Какой-то мальчонка путался тогда у них под ногами, наверное сын того японца. Так и сверлил Кена горящими от ненависти глазами. Этот его взгляд Кен запомнил на всю жизнь.
«Если я сейчас умру, пожалуй, мне спишется тот грех», — подумал Кен. И потерял сознание. Рука, судорожно зажимавшая рану, разжалась. На ней ясно виднелся уродливый шрам. В бою за безымянный островок где-то в южной части Тихого океана в двух шагах от Кена взорвалась граната, и осколком ему ранило руку. Тогда он дешево отделался.
Косые лучи заходящего солнца упали на улочки Гарлема. В их свете старый почерневший шрам горел, как кровоточащая рана.
Жизнь навсегда ушла из тела Кена Шефтена.
В одном из закоулков Гарлема, вдали от шума пыо-йоркских улиц, воцарилась тишина.
Перевод Л. Ермаковой, Е. Маевского, А. Стерлинг
В японской литературе жанр детективного романа возник полвека назад — много позже того, как увидело свет произведение Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг» (1841), положившее начало детективному жанру на Западе. Однако переводы на японский язык детективных романов западных авторов — Эмиля Габорио, Артура Конан-Дойля, Мориса Леблана и других — появились в Японии еще в конце прошлого века. Заслуга в этом принадлежит известному журналисту и переводчику Руйко Куроиве (1862–1920).
Большое влияние на развитие жанра детектива в Японии оказали и такие известные писатели XX века, как Дзюнъптпро Танид-заки, Харуо Сато и Рюносукэ Акутагава: некоторые их произведения по своему характеру сближались с детективным романом.
В 1920 году писатель и переводчик Усон Морисита (1890–1965) основал журнал «Новая молодежь» («Сипсэйиэн»), в котором начал постоянную публикацию переводов западных детективных романов. Журнал объединил вокруг себя молодых писателей, пробовавших перо в новом для японской литературы жанре. Среди них был и Эдогава Рампо, опубликовавший в «Новой молодежи» свой первый детектив — новеллу «Медная монета в две сэны» (1923). Эдогава Рампо стал первым писателем, целиком посвятившим себя жанру детектива. Он по праву считается его основателем в Японии. Кстати, для своего псевдонима он подобрал иероглифы, созвучные имени Эдгара Аллана По.
В своих произведениях Эдогава Рампо блестяще соединил отточенное мастерство письма, унаследованное от Танидзаки и Сато, и характерные жанровые элементы, которые были присущи классическому западному детективу. К классическим детективным романам Эдогава Рампо относил те, где основой сюжета являлось раскрытие загадочного события на основе логических умозаключений. Это весьма важное обстоятельство следует подчеркнуть. Оно свидетельствует о том, что Эдогава Рампо ревностно выступал за «чистоту жанра», поскольку в ту пору как в Японии, так и за ее пределами многие писатели воспринимали жанр детектива в более широком смысле, относя к нему также всевозможные приключенческие и научно-фантастические романы.
Лишь после второй мировой войны детективный жанр в Японии достиг, можно сказать, «мирового уровня». Зрелость его объяснялась не только тем, что писатели, работавшие в этом жанре, добились известного мастерства, но и тем, что они обогатили специфическое детективное повествование серьезной социальной проблематикой.
Послевоенная Япония давала писателям богатую пищу для размышлений. Глубокие противоречия общественно-политической жизни, выразившиеся в многочисленных фактах политической коррупции, обострившейся борьбе монополий, общей нестабильности во всех областях жизни японского общества, но могли оставить их равнодушными. В пятидесятые годы чрезвычайно широкое распространение в Японии получил так называемый «социальный детектив», основоположником которого считается Сэйтё Мацумото. Интересно, что начиная с этого времени социальным детективом, в основе которого нередко лежат реальные события современной жизни страны, стали увлекаться не только профессионалы жанра, но и многие писатели, стоявшие прежде от него вдалеке.
Это обстоятельство говорит о том, что социальный детектив представляет собой не только популярное у читателя занимательное чтение, но принадлежит также к «серьезной» литературе, противостоящей большому потоку поделок, наводнивших книжный рынок Японии и рекламирующих насилие и секс.
В этом сборнике читателю предложены три детектива японских писателей разных поколений: Эдогавы Рампо («Чудовище во мраке»), Сэйтё Мацумото («Земля — пустыня») и Сэйити Моримуры («Плюшевый медвежонок»).
Эдогава Рампо (1894–1965) родился в небольшом городке в префектуре Миэ. Поступив на экономическое отделение университета Васэда, Эдогава Рампо с увлечением читает английские и амврикап-ские детективные романы. По окончании университета он работает в торговой компании, в букинистической лавке, в газете. За несколько лет будущий писатель сменил более десятка профессий. Вступив на литературное поприще, Эдогава Рампо на всю жизнь связал себя с жанром детектива. Творчество его формировалось под влиянием таких всемирно известных писателей, как Эдгар Аллан По, Уилки Коллинз, Артур Конан-Дойль. В 1947 году по инициативе Эдогавы Рампо был создан Клуб писателей детективного жанра, который в 1963 году был преобразован в Ассоциацию, первым президентом которой был избран Эдогава Рампо. Эдогава Рампо много внимания уделял повышению профессионального мастерства молодых писателей. Этому впду литературы посвящен ряд теоретических работ Эдогавы Рамно. В 1954 году в день своего шестидесятилетия он на свои средства учредил литературную премию, которая по сей день ежегодно вручается молодым писателям за лучшие детективные романы.
Повесть «Чудовище во мраке» (1928), по мнению многих исследователей творчества Эдогавы Рампо, равно как и по его собственной оценке, принадлежит к числу лучших ого произведений.
Автор романа «Земля — пустыня» (1968), Сэйтё Мацумото, известен советским читателям по детективным романам «Черное Евангелие» и «Точки и линии», переведенным на русский язык.
Сэйтё Мацумото родился в 1907 году. Прежде чем заняться литературной деятельностью, он переменил немало профессий. В молодости он принимал участие в работе литературной группы на металлургическом комбинате «Явата Сэйтэцу», зачитывался левыми журналами «Литературный фронт» и «Боевое знамя», в 1929 году во время жестоких репрессий правительства против левых сил его бросили в тюрьму в городе Окура. Писать Сэйтё Мацумото начал в 1950 году. Его перу принадлежит несколько рассказов и романов па исторические темы. Первый детектив Мацумото был опубликован в 1955 году, а в следующем году он уже получил литературную премию упоминавшегося нами Клуба. Широкую известность принесли Мацумото романы «Точки и линии» и «Стена глаз», опубликованные в 1957 году. С тех пор Сэйтё Мацумото написал десятки романов, которые прославили его как крупнейшего писателя и основателя жанра социального детектива в Японии.
В большинстве произведений Сойтё Мацумото бичуются недостатки современного капиталистического общества Японии. Особенно следует выделить последние — острокритические, злободневные произведения писателя, в которых он во многом предвосхитил «дело Локхид», не так давно всколыхнувшее всю Японию.
Сэйити Моримура — автор романа «Плюшевый медвежонок» (1975), включенного в настоящий сборник, — сравнительно молодой литератор, но за последние несколько лет он стал автором наиболее читаемых в Японии детективов.
Сэйити Моримура родился в 1933 году в префектуре Сайтама. После окончания университета он около десяти лет был связан с гостиничным бизнесом. Литературную известность Моримура приобрел в 1969 году, когда его роман «Мертвое пространство на высоте» был удостоен премии Эдогавы Рампо. С тех пор в течение десяти лет он опубликовал более двух десятков книг. Популярность писателя очень велика. По его произведениям ставятся теле- и кинофильмы, его книги расходятся в сотнях тысяч экземпляров. По-видимому, секрет популярности Сэйити Моримуры состоит в его умении талантливо сочетать элементы социального детектива с канонами классического детективного романа.
Хотелось бы думать, что три произведения, объединенные одной обложкой и одним названием — «Современный японский детектив», — помогут советскому читателю составить представление об основных направлениях и развитии детективного жанра в современной японской литературе.
В. Раскин
Сан — господин, госпожа (японcк.); форма вежливого обращения.
Учитель, наставник (японск.); почтительное обращение к старшему по положению.
Японские шашки.
Арсен Люпэн — герой приключенческих романов французского писателя М. Леблана.
Старинное название Токио.
Древнейшее в Японии собрание стихотворений, конец VIII столетия.
Финансовая клика в довоенной Японии.
Накидка японского покроя, принадлежность парадного, выходного или форменного платья.
По древним японским верованиям соль отгоняет все нечистое.
Японские сандалии на деревянной подошве, которые снимают у входа в дом и надевают, выходя на улицу.
Ворота в виде прямоугольной арки перед синтоистским храмом.
«Повествование о доме Тайра» — один из литературных памятников Японии.
«Храм мхов»
до свидания
Блюдо из особого сорта сладкого картофеля, отваренного вместе с сушеной треской.
Монах, основавший буддистскую секту Нитирэн-сю в эпоху Камакура (1192–1333).
опля!
Карликовое дерево, выращенное в горшке.
Свндзюку — один из районов Токио.
straw hat
Ты, желтая обезьяна!
Грязный япошка!
Сукин сын!
Гиндза — главная улица Токио, средоточие магазинов и увеселительных заведений.
Хостесса (от англ. hostess — хозяйка) — работающая в баре девушка, в чьи обязанности входит развлекать клиентов беседой и танцевать с ними.
Наоми-тян — уменьшительно-ласкательная форма имени Наоми.
Обезьяна, персонаж произведения классической китайской литературы «Записки о путешествии на Запад», принадлежащего перу У. Чэнъэня.
«Соловьиными полами» называют полы в замке сегуна (военного правителя Японии в средние века) в г. Киото, скрипом предупреждавшие сегуна о том, что кто-то приближается к его покоям.
Котацу — вделанная в пол большая жаровня, накрытая одеялом, под которым прячут йоги. Традиционное устройство для отопления комнаты в японском доме.
Сасими — блюдо из сырой рыбы.
Тэмпура — блюдо из рыбы или овощей, запеченных в тесте.
Ёримицу Минамото (ум. в 1021 г.) — военачальник и государственный деятель средневековой Японии.
«Кири» — туман, «дзуми» (от «цуму») — накапливать
Кода Рохан (1867–1947) — известный японский писатель.
В учтиво-вежливой форме речи к женским именам прибавляется частица «о».
Сёдзи — раздвижные наружные стены в японском доме.
Кума — медведь
Кун — форма дружеского обращения