Горностай был виновником их первой встречи, а их дружба зародилась в орешнике сизым зимним вечером.

Это было два года тому назад. Над густым чернолесьем спускались сумерки и сороки уже прилетели на ночевку, когда Гриша натолкнулся на свежий след какого - то зверька. Двойные отпечатки лапок чередовались с длинными прыжками, и тонка ленточка следа, обегая кусты ивняка, скрывалась в орешник. Гриша опустился на колени, вынул записную книжку и только набросал контуры следа, как из - за кустов послышались шорох и легкий хруст ветки. Мгновенье спустя, с шипением снега, рассекаемого быстро бегущими лыжами, скатился в лощину высокий, худощавый мальчик с ружьем за плечами. Он был несколько старше Гриши и казался не менее удивленным, чем застигнутый врасплох и медленно поднимавшийся с колен художник. "Вам понравились следы горностая?" — спросил незнакомец, чтобы как - нибудь нарушить неловкое молчание. "Да я так... просто..." — сконфуженно пробормотал Гриша, словно пойманный на дурном поступке, и добавил еще более робко: "А разве это горностай?" Без тени поучения в голосе незнакомец описал отличительные признаки следа маленького хищника. Оказалось, что зверек, опутавший извилистой цепочкой пушистые снега лощины, был самчик (прыжки самки всегда короче и отпечатки лап меньше). Ребята разговорились и продолжали оживленно беседовать, быстро приближаясь к городу, один на хороших полулесных лыжах, другой на расколотых и заплатанных деревяшках.

Веселые черные глаза незнакомца, его зарумянившееся от ветра лицо, оленья шапка и плечи, усыпанные смерзшимся снегом, заплаты на серой куртке и ружье, казавшееся Грише верхом совершенства, — все - все располагало к себе сердце мальчика. Всеволода Бурцева в первой губернской гимназии знали больше под кличкой Севки Пичужкина. Из года в год его неутомимые попытки изображать овсянок, дятлов и синиц оставляли бесчисленные следы на тетрадях для алгебры и французского, даже на обложках учебников. На уроке латинского никто не произносил с таким чувством, как Севка, всем известную фразу учебника "Аквиле альтэ волянт" ("Орлы летают высоко"). В мечтах он и сам уносился в подоблачные выси и парил вместе с птицами где - то высоко над кафедрой, за которой сидел суровый зычноголосый латинист Агафантел Васильевич[3]".

Следы горностая

Тихо скрипнула дверь. Кто - то осторожно поднимался на второй этаж, стараясь остаться незамеченным. Но одна из галош так громко чмокала на каждом шагу и оставляла на лестнице такие заметные следы, что пришлось ее снять и нести в руке. Гриша — это был он — нерешительно постучался и, съежившись, скользнул в прихожую. По счастью, дверь отпирала сестра, и, прежде чем успела появиться мать, пострадавшие галоши уже были запрятаны в темный угол, но гимназическая шинель предстала ее глазам в том самом виде, в каком она неизменно прибывала с каждой весенней загородной прогулки мальчика. Большой шлепок мокрой глины в форме пятерни с растопыренными пальцами украшал ее левую полу. Он служил центром для бесчисленных мелких звездочек грязи — наглядных следов пяти - шести добрых прыжков через весенние ручьи. Зачерпнувша грязи галоша и забрызганная шинель вместе с традиционным и давно знакомым выговором матери (Гриша даже наперед знал, что она скажет) были единственными облачками, омрачавшими лазурные удачи сегодняшней прогулки.

Четвертого урока не было, а от пятого мальчик ускользнул, спрятав книги за пазуху. Шмыгнул мимо надзирателя, вихрем вылетел через гимназический двор, как у них всегда водилось, и, опоздав к обеду, провел четыре упоительно - радостных солнечных часа на первых проталинах на берегу Волги. Он видел, как летевшие на громадной высоте чайки с криками вынырнули из прозрачной ласковой сини неба и начали спускаться к реке, к большим полыньям у пригородной слободки. Заметил первого коршуна, кружившего над садами, белую трясогузку, каменку, гревшуюся на солнце. В овраге обнаружились только что распустившиеся цветочки мать - и - мачехи, маленькие, приземистые, но такие нежные, с тонким запахом, невнятно шептавшим, что близится, близится счастливая пора... Сейчас он бережно вытащил из кармана походный альбомчик и, наскоро пообедав, спешил занести в дневник наблюдения этой прогулки.

С минуты на минуту должен был появиться несчастный Севка, писавший сегодня классную работу по алгебре. Ее успех решал судьбу задуманного друзьями похода на глухариные тока. Уже неделю тому назад Гриша начал даже вести "дипломатические" переговоры с целью получить разрешение отца уйти охотиться на несколько дней и добился успеха. Дома никто не был осведомлен о действительных опасностях этого предприятия. В свою очередь Севка от своего отца, старого охотника, и от некоторых знакомых получил ряд сведений, которые могли быть полезны друзьям в изучении весенней жизни леса. У Гриши все уже было готово к походу, у Севки оставалась лишь алгебра — с ней надо было "разделаться", чтобы беззаботно провести весенние каникулы.

Легко себе представить то нетерпение, с каким Гриша ожидал появления друга. "Ну, что?" — было первым его вопросом. "Решил!" --приплясывая, отвечал Севка; торжествующее "ура" двух голосов покрыло короткое, так много обещавшее слово. Заговорщики засели в маленькой комнатке, где заботливо вычищенное ружье висело над столиком. Растянутая шкура барсука, загрызенного собаками и найденного Гришей близ окраины города, была здесь самой большой драгоценностью из числа блиставших в простенке между окнами. Друзья несколько раз подсчитали количество сухарей, хлеба, масла и пшена, необходимых для жизни в лесу. Они хотели, чтобы вес продовольствия ни в коем случае не превысил десяти килограммов на каждого. Мешки предстояло нести на своих плечах, а найти попутчика с лошадью в весеннюю распутицу не было никакой надежды. Вместе с ружьями, зарядами, зимней одеждой, которую необходимо было взять, по словам отца Севки, котелками и другим скарбом нагрузка каждого должна была получиться довольно большой. Гриша, напитавшийся сегодня теплом и запахами проталин, был так уверен в весне, что горячо противился необходимости взять рукавицы и меховые шапки, но Севка настоял на выполнении совета отца. Друзьям не пришлось раскаяться в том, что они последовали указанию опытного охотника.

"Охотничий календарь" Сабанеева[5] послужил друзьям в этот вечер предметом долгого и внимательного изучения. Мальчики несколько раз прочли все главы, касающиеся весенних охот, а многие места из статьи о глухариных токах выписали и заучили наизусть.

Вот главнейшие сведения, почерпнутые ими из книги. "Глухари начинают токовать в конце марта, когда в лесу еще много снега, а кончают в последних числах мая, когда лес оденется первой листвой. Весенняя охота основана на том, что токующий глухарь, дела последнюю трель своей песни, очень плохо слышит и видит. В этот момент даже выстрел, не повредивший птицу, не может ее спугнуть. В промежутках между песнями и в начале щелканья необходимо соблюдать тишину и неподвижность — глухарь чутко вслушивается и долго оглядывается, прежде чем "распеться". День птицы проводят поблизости от тока, перед закатом летят к токовищу и ночью сидят на тех деревьях, где утром начинают петь. В половине апреля ток начинается около половины третьего ночи. Некоторые глухари хорошо, но недолго поют и на вечерней заре. Садясь на дерево, глухарь коротко и сильно хлопает крыльями. В тихий вечер, наблюдая за перелетами глухарей, выслушивая шум их посадки, удается точно определить место тока и количество слетевшихся петухов. Из года в год тока происходят на одних и тех же местах, чаще всего по окраинам моховых болот с редкими сосенками или на самом болоте. Часть глухарок не ночует на току, а прилетает утром, по их полету тоже можно разыскать токовище".

То, что скупо, без живых ярких красок, было описано в книге, дополняли рассказы Севкиного отца. Плохое здоровье, годы канцелярской службы давно лишили его возможности охотиться. Он ничего не мог сказать ребятам о ближайших к городу местах, где можно найти хорошие тока, но сразу оживлялся, вспоминая свои охоты в старину. "Верст двадцать за Волгу уйдете, там в деревнях разузнаете, — говорил он. — Да тетерева и сами себя покажут. Бывало, на зорьке в Красном Яру на крыльцо только выйдешь, а кругом по опушкам все так и кипит, так и клокочет! Столько поет поляшей, что не пересчитаешь! Бормочут, чуфыскают — далеко их в тихую погоду слышно! Глухарей искать потруднее... Редкая стала эта птица; тока все по самым глухим местам. Да и поет петух тихо, слышно его шагов за двести, редко больше. Зато лучше охоты в наших местах, пожалуй, что и нет! Глухарь — петух красивый, огромный. По сучку пройдется, хвост веером развернет, шею вытянет, голову кверху запрокинет, пощелкает - пощелкает и заскиркает - заскрипит. На этом колене — как косу точит; тут к нему и подскакивать! А в лесу еще ночь — темнота, еле - еле зорька на востоке просвечивает. Под ногой ветка треснет или наст захрустит — так жаром тебя и обдаст: тихо надо подскакивать, без шума... Глухари не все сразу поют; бывает на ток пять - шесть штук слетится, а сидят молча; слышишь песню только одного. Таких "молчунов" легко подшуметь, тогда все дело испортишь. Ночью в лесу глаза беречь надо: сгоряча в темноте на сухие еловые лапы напороться недолго, - без глаз тогда останешься. И места надо хорошо примечать - направление помнить: в теми до рассвета так бывало закрутишься, что не знаешь, где право, где лево, куда выходить. Кругом болота, ломь непролазная...

Заманчиво звучали рассказы охотника о диких криках филинов в ночном лесу, о шумных схватках глухарей на земле, когда слетят они после восхода солнца, закончив игры и песни на деревьях.

Прошло пять дней со времени "совещания" как громко называли мальчики свою вечернюю беседу. Волга вскрылась, полая вода прибывала на глазах, захватывая все большие и большие участки лугов. С высокой набережной оба друга готовы были часами смотреть на спокойную сверкающую гладь реки, на большие массы льда, медленно уходившие вниз по течению, на черные лодочки, бесстрашно сновавшие от одного берега к другому. Там, за рекой, беспредельные заволжские леса сливались с голубой трепещущей далью, туда — на вольный воздух неудержимо влечет ребят любовь к приключениям. Манило также странное чувство, каждую весну рождавшееся где - то в глубине души и сладко щемившее сердце. Вырваться из опостылевшего города, бросить все и идти! Кочевать неудержимо, как кочуют вот эти перелетные гуси, недосягаемой, еле видной вереницей уплывшие через реку к далеким озерам своей туманной родины. В ушах мальчиков звучит, не умолкая, чудесный зов гортанных, диких криков.

Приближался долгожданный час выступления в путь, и ровно в полдень на второй день праздников два пешехода, с ружьями и большими плотно набитыми мешками за спиной, спустились к перевозу на берегу Волги. Паром еще не работал, ожидая конца ледохода; на переправе действовали только лодочники. Одна лодка была почти полна пассажирами и собиралась отплывать. Мальчики быстро заняли свободные места. Рулевой встал, поплевал на руки и, навалившись на кормовое весло, оттолкнулся от берега. Гребцы дружно взмахнули веслами, нежно зажурчала вода, рассекаемая острым носом. Лодка, подхваченная течением, понеслась к далекому селу, лавируя среди множества изъеденных водою льдин, пригнанных течением к правому берегу. Мерно колыхаясь, сталкиваясь, звеня и шурша, они вереницами плыли туда, где суждено им растаять. Порою целые ледяные поля с отрезками зимних дорог, с ветками и еловыми лапами, еще недавно отмечавшими занесенный снегом путь, медленно проходили мимо лодки. Чайки с резкими криками вились над водой, вороны плыли по течению прихорашиваясь или важно расхаживая на льдинах бодрый говор и шум парили над рекой; веяло простором, пахло ветром, водой и смолой от костров, близ которых чинили лодки.

Речные чайки

"Надо будить робят - то... Сказывали, чтобы пораньше..." — смутно, сквозь сон, послышалось Грише. Очертания избы еще терялись в предрассветных сумерках. В печи весело потрескивали дрова, а передвигаемые хозяйкой чугуны начали греметь уже с полчаса тому назад. Вставать не хотелось... Утомленные трудами предшествующего дня ноги и руки ныли после ночного отдыха. Сладко потягиваясь, Гриша неохотно поднялся. Севка спал, согнувшись калачиком, дела неудачные попытки спрятать длинные ноги под слишком короткую куртку. Разбуженный Гришей, он быстро вскочил и принялся за умывание, со смехом рассказывая, как всю ночь ему снились и мешали спать глухари. Через пять минут друзья уже сидели за самоваром. Севка расспрашивал хозяина о дороге, а Гриша записал в свою книжку: "5 апреля. Ночевали у Архиповых (второй дом от околицы). Люди хорошие. В избе много тараканов. Вышли из деревни в пятом часу утра по хозяйским часам". Мешки и ружья заняли свои места за плечами, пояса плотно подтянули патронташи и, прощаясь с хозяйкой, которая никак не хотела брать платы за ночлег, мальчики сошли по скрипящему крыльцу. Улица была пуста, деревня еще не пробудилась, хотя дым вился из многих труб. Кое - где хрипло кричали петухи. За ночь подморозило — лужи покрылись тонким хрустящим ледком. Яркая заря разгоралась на востоке. Свежий, бодрящий воздух быстро прогнал остатки дремоты. Когда же за бурой полосой ржаного поля ребята увидели синюю гряду лесов, где ждал их целый рой сменяющихся впечатлений, весеннее утро наполнило их радостным трепетом и бурный восторг снова овладел ими. Хотелось петь, смеяться, не идти, а бежать, и ноша, так утомлявшая их вчера вечером, казалась теперь легкой, как перышко. Друзья, словно на крыльях, летели вперед и быстро приближались к опушке леса.

Большой кроншнеп, поднявшись с вязкой пашни, хриплым криком возвестил болоту о приближении людей и на несколько минут задержал юных натуралистов. Мальчики смотрели, как птица, взлетев на некоторую высоту, стала наклонно опускаться, почти не взмахивая крыльями. В то же время она издавала зычный флейтовый свист, сначала отрывисто и протяжно, затем все учащая и учащая следовавшие один за другим звуки. Это был токовый полет крупного осторожного кулика, с которым друзья уже раньше имели неоднократные встречи. Оба хорошо помнили, как трудно подползать к кроншнепу, остановившемуся для отдыха во время осеннего пролета на плоских песчаных косах Волги. А здесь птица была у себя дома; они видели, что кроншнеп опустился к своей подруге, такой же крапчато - серой с длинным кривым клювом, бегавшей по недавно оттаявшей озими. Обширное моховое болото, кое - где поросшее ивняком и березкой, было покрыто водой, поэтому кроншнепы, которые на нем гнездились, еще скитались по окрестным полям. На пашне у дороги во многих местах виднелись следы этих куликов. Ребята поспешили зарисовать отпечатки лап и теперь могли поручиться, что всегда сумеют их отличить.

Кроншнеп

Вскоре зеленые ветви елей сомкнулись над путниками. В лесу было даже холоднее, чем в поле: всюду лежал снег, а оттаявшие за день проталины ночью снова замерзли. Тем не менее лес был полон жизни и ее голоса заставляли друзей часто останавливаться, чутко прислушиваясь. Солнце уже поднималось, горячими бликами зажигая вершины одиноких крупных сосен. Дрозды - дерябы, рябинники и белобровики, совсем недавно прилетевшие с юга, сидели на макушках деревьев и, топорща перышки, скорее декламировали, чем пели, свои флейтовые импровизации. Самцы - зяблики заняли каждый свой уголок леса и теперь гремели звонкими трелями навстречу восходящему солнцу. Один из них — чистенький, стройный с широкими белыми перевязочками на крыльях — распевал, прыгая по дороге, разыскивал корм и не хотел слетать при появлении мальчиков. Когда его все - таки спугнули, то на вспорхнувшую птичку, опустившуюся шагах в десяти от дороги, кинулся другой зяблик, владелец этого уголка ельника. Зяблик - хозяин и зяблик - нарушитель границ участка затеяли такую драку, что свернулись в пушистый комочек с двум растопыренными хвостами и четырьмя крылышками. В таком виде они с писком свалились на землю с ветки, где произошла первая стычка. "Что, попало!.." — смеялся Гриша, глядя, как пощипанный зяблик виновато поспешил вернуться к своему участку. Его провожала задорная песня победителя, изгнавшего пришельца оттуда, где он сам был намерен гнездиться и куда поджидал самочку (самцы - зяблики прилетают несколькими днями раньше самок).

След кроншнепа

Дятел барабанит

В пение пернатого хора вплетались шорохи, писки, призывные крики, по которым друзья узнавали своих старых знакомых, еще не встречавшихся им этой весной. Они расслышали нежные голоса первых, только что прилетевших пеночек - теньковок, голоса лесных коньков, завирушек, таившихся в хворосте, и других птиц, встречавшихся вчера.

Постепенно ельник сменился редким, сухим, горелым сосняком, на много километров тянувшимся поперек дороги. От пожара, бушевавшего в жаркое, сухое время, кора деревьев обуглилась, а высохшая хвоя осыпалась. Зеленый сосняк превратился в печальный лес из черных древесных скелетов. Бесчисленное множество жуков и личинок, питающихся лубом и древесиной больных деревьев, поселилось в увядших соснах. Потом дятлы слетелись за десятки километров к этому лесу и пировали целую зиму! Следы их работы — большие кучи щепок —- виднелись под каждым деревом, а пятна обнаженной древесины, светлевшей из - под кусков кое - где оставшейся коры, напоминали желтизну мертвого тела, проглядывающего через темные лохмотья. Желудки дятлов всегда были полны белыми жирными личинками.

В это безветренное солнечное утро, когда все пело и радовалось весне, дятлы были в числе первых. Они не умели петь и избыток энергии, сил и радости выражали по - своему. Каждый разыскивал сухой сучок, стенку дупла или расщеп обломанной вершины, освещенной солнцем. Если при постукивании клювом сучок давал резкий сухой звук, он мог служить для избранной цели. Дятел усаживался поудобнее, твердо упирался жестким хвостом в дерево. Потом многократно, с поразительной быстротой, ударял по сучку клювом и оглашал лес протяжным громким треском, известным у натуралистов под именем "барабанной трели". В это солнечное утро барабанные трели слышались со всех сторон. Одни были глухи и низки, как отдаленный стон, другие - высоки, трескучи и звонки. Сливаясь вместе, они служили источником своеобразной музыки, будили мертвый сон горелого леса и оживляли звуками весны даже это печальное царство.

Не так

Гриша захотел увидеть "барабанщика". В бинокль он хорошо рассмотрел, с какой быстротой мелькала серая тень головы пестрого дятла, издававшего трели у самой дороги. Мальчик и раньше не верил в рассказы о том, что дятел сначала раскачивает ветку, а затем приставляет к ней клюв так, что дерево барабанит об дятла, а не наоборот. Теперь он окончательно убедился в противоположном. Рисунок птицы с ее "барабаном" не замедлил появиться в альбоме. При попытке наблюдателя подойти поближе барабанщик слетел. Мелькнул ярко - красным подхвостьем, белыми заплатками на плечах и погнался за другим дятлом, пролетевшим мимо. К ним присоединился третий. Вскоре целая вереница этих пестрых шумливых созданий начала резвиться, лавируя между деревьями. Громкие трещащие крики играющей стаи были совсем не похожи на обычные голоса пестрых дятлов, а сама игра вполне могла сойти за своеобразное токованье. "Сыты, бездельники", — ласково погрозил им Гриша, стоявший под огромной горелой сосной. Но он был неправ - дятлы начали барабанить задолго до завтрака, едва успев после ночевки почистить свое оперение.

А вот так

Желна

Тем временем Севка забежал на сотню метров вперед и подкрался на громкий стук к группе небольших сухих сосенок. Тут он увидел желну — самого большого нашего дятла, матово - черного с ярко - алой шапочкой.

Желна была ростом немного меньше вороны, а ее работу можно было сравнить только с ударами топора или большого молотка. Крупные куски коры и щепы летели от дерева, лишь только о него ударялся серовато - голубой, долотообразный клюв. Севка чуть - чуть пододвинулся и, приготовившись рисовать, вытащил записную книжку. Но черный дятел покосился на него своим острым белесым глазом и спрятался за ствол. Потом снова мельком глянул на мальчика, теперь уже другим глазом и с другой стороны ствола, еще раз покосился левым глазом, быстро поднялся к вершине и, вдруг сорвавшись, полетел, ныряя в воздухе короткими крутыми дугами. "Трю - тррррююю - трррррююююю..." — зычно, протяжно закричал он, садясь на иззубренную верхушку соснового обломка шагах в восьмидесяти от Севки. Мальчик подошел к дереву, на котором только что трудился дятел. Сосенка была суха и вся пронизана узкими извилистыми ходами. Расширив ножом одну щель, Севка вытащил длинную белую личинку — гладкую, плоскоголовую с твердыми буроватыми челюстями. Она была в зимнем оцепенении и стала вяло шевелиться, лишь отогревшись в руках мальчика. Крупные личинки жуков - усачей и златок часто повреждают древесину засохших или больных, ослабевших деревьев; это любимый корм черного дятла.

Скоро подоспел Гриша; вдвоем они быстро зарисовали ободранное желной дерево, кучу коры на снегу, личинку и ходы, проложенные в древесине. Потом поспешили к дороге. Звучное крепкое постукивание клюва послышалось снова, едва ребята отошли с полсотни шагов, Они оглянулись — желна уже трудилась на сосенке, вернувшись к занятию, прерванному людьми, всегда появляющимися так некстати.

Солнце уже поднималось над лесом; путники ворчали, что дятлы отняли у них время, и теперь наверстывали потерянное, стараясь идти возможно быстрее. Но унылый горелый сосняк казалс бесконечным; только через час дорога пошла под уклон, показались березы и ели.

Кулик - черныш, с веселой песенкой пролетевший над лесом следом за своей подругой, объявил друзьям о близости воды. Ребята знали по расспросам, что дорогу должна пересечь речка Боровая, и появление кулика их очень обрадовало. Если речка близко, то уже более двенадцати верст пути пройдено и до ближайшего кордона остается только две трети дороги. И в самом деле — вскоре до слуха донеслось кряканье утки и шум бегущей воды. Утка кричала беспрерывно, друзья заподозрили, что она не дикая, а охотничья — круговая. Осторожно подвигались они вперед, пока не приблизились к поляне. Здесь за узеньким кочковатым и мокрым лугом они увидели речку — быструю, искрящуюся, покрытую бегущими полосами пузырей, густой ельник противоположного берега, купавший свои отражения в ее проворных струях, пятна белой пены близ упавших в воду деревьев и большой, построенный из лапника³ шалаш, перед которым полоскалась и кричала круговая утка.

Охотника не было видно, но мальчики знали, что он сидит в шалаше, так как услышали его кашель. Они вышли к берегу и тут только заметили, что от моста виднелись одни полуразрушенные перила, а разлившаяся буйная речка катила через него красноватые воды лесных болот с веселым рокотом и шумом, слышным издалека. Оба были готовы к трудностям дальнего похода в весеннюю распутицу, но пришлось признаться, что вид скрытого под водой и, быть может, совсем размытого двадцатиметрового моста привел их в смущение. "Ничего, ничего, робятки! Не бойсь! Перейдете! Посошки только срубите!" — послышалось из - за речки. Затем у шалаша показались ноги, обутые в лапти, драный полушубок, и, наконец, пятясь задом, охотник вылез из своего прикрытия. Мост, по его словам, был почти цел. Мальчики, пользуясь указаниями незнакомца, приступили к переправе. Ружь оставили на берегу, и Севка, подтянув повыше сапоги, осторожно пошел в воду, ощупывая поверхность моста палкой. В трех местах недоставало бревен; дважды ноги мальчика скользили по мокрому дереву; вода пенилась вокруг сапог... Затем течение стало тише. на бревнах моста появился песок, стало мельче, и, наконец, Севка вышел на берег. Вздох облегчения невольно вырвался у Гриши, с замиранием сердца следившего за каждым движением друга. А тот, сложив мешки и поздоровавшись с мужичком, уже брел обратно. Теперь предстояла труднейша часть переправы; Гриша в своих сапогах с короткими голенищами не мог перебрести всей речки. Было решено, что он дойдет до глубокого места, а там сядет на спину Севки и "доедет" до берега. Сказано — сделано. При посадке на загорбки оба чуть не упали в воду, но как - то устояли на ногах и теперь постепенно приближались к цели. Севка покраснел от усилий, а Гриша болтал ногами и острил по поводу "езды на верблюдах". Охотник наблюдал переправу и усмехался в клочковатую, русую бороду. Скручива цыгарку, он словоохотливо описал друзьям все приметы предстоящих тридцати километров дороги. Кордон, по его сло вам, стоял на видном месте — мимо никак не пройдешь. "А лесника позавчера встретил: с тока видно шел — двух глухарей тащил!" — Мальчики многозначительно переглянулись. "Не больно ладный он мужик - то", — вскользь заметил охотник. Ребята, увлеченные сообщениями о глухарях, мимо ушей пропустили последние слова. Но уже к вечеру пришлось о них вспомнить.

Охотник жаловался на неудачу. Его утка, маленькая и темно - окрашенная, обладавшая голосом дикой кряквы, была отличной круговой и на утренней заре трижды подманивала к шалашу диких селезней. Но его, далеко не столь же образцовая, шомполовка трижды "отпалила" в упор по уткам, устилая воду пухом и перьями. Все три селезня улетели. "Только добро переводишь, — сетовал охотник, сваливая всю вину на качество пороха. — Сам продрог, в шалаше ночь сидючи, круговую замаял да порожнем домой приду... То - то задаст мне жена!" Под эти сетования и добрые пожелания нового знакомого, сопровождаемые криками его утки, ребята быстро углубились в тенистый ельник.

Впереди — тридцать километров дороги... Оба еще не чувствовали усталости; оба дышали полной грудью, упивались смолистым запахом ельника, согретого солнцем, ровным шагом проходили километр за километром. Дружные раскатистые трели зябликов были им веселым маршем, а попутчиками — еле видимые, еле слышные жаворонки, серенькими точками в глубине неба с песнями уносившиеся к северо - востоку. То летели птицы самых дальних полей — вологодские, архангельские, а может быть, и печорские. С ними за широкое лесное море на прозрачных легких крыльях прилетит зелена весна.

Солнце припекало. Оттаяла дорога, на ее песке сапоги оставляли глубокие, четкие следы. Ручейки, журча, побежали по всем колеям и тропинкам. Над проталинами тонко запахло опавшим листом, в траве забегали паучки, желтые бабочки - крушинницы запорхали на пригреве. Сосняки сменялись ельниками, ельники — вересковыми пустошами, пустоши — низинами, а мальчики все шли и шли... На обтаявших холмах им улыбались золотыми сердечками крупные лиловые, одетые пушистой шубкой колокольчики раннего цветка сон - травы. Лесные жаворонки - юлы нежными строфами песен приглашали отдохнуть на вересковых полянах; синеватые сугробы снега в густых тенистых ельниках обвевали прохладой. Зноем и душистыми испарениями окутывали большие проталины, а ребята продолжали безостановочно двигаться. Высокоствольный, редкий сосновый бор, с дорогой, сплошь покрытой снегом, был самой скучной частью пути. Мальчики обрадовались, когда он окончился и его место заняли поляны, чередовавшиеся с молодыми сосняками. Здесь пели гаички и поднялись с берез стайкой кормившиеся тетерева.

Наконец, местность по сторонам дороги начала понижаться, в колеях показалась вода и большие лужи стали то и дело пересекать пешеходную тропинку. Ельник постепенно вытеснил сосны, а несколько дальше к нему примешались белоствольные тонкие березы с нежным красноватым кружевом ветвей. Севка, шагавший впереди, остановился, подождал Гришу и шепнул, что нужно быть настороже: место казалось интересным - каждую минуту можно ожидать появлени "зверья". "Зверье" - этим коротким словом друзь обозначали все живое, что могло представлять интерес для наблюдений. Они пошли медленней, стараясь не бултыхать сапогами по лужам, и говорили шопотом, хотя в том не было большой необходимости. "Видишь!.." - на песке дороги ясно отпечатались свежие следы бахромчатых лап глухаря. Он совсем недавно ходил здесь, собирая мелкие камешки и песчинки.

Селезень кряквы

След глухаря

Эти "жерновки" облегчают желудку глухаря трудную работу растирания жесткой сосновой хвои. Оба охотника ясно себе представили красивую темную птицу на золотистом песке дороги, пересеченной голубыми тенями и зеркалами воды. Севка припомнил рассказы о том, как на безлюдных, таинственных речках сибирской тайги глухари иногда заглатывают маленькие золотые самородки.

Дорога повернула вправо, а слева показалась окраина небольшого мохового болота. Пухлые, нежно - зеленые, рыжеватые и красные подушки торфяного мха, разбухшие от вешней воды, были точно стрелами утыканы колосками пушицы. Сладко пахло багульником и болотом. "Знаешь что? Давай поищем ягод!.."

Мягкие кочки болота, действительно, опутывала тонкая сеть ползучих веточек клюквы, усеянных мелкими красноватыми листочками. Повсюду виднелись алые, сизые и розовые ягоды, прятавшиеся от нескромных взоров в густом и пушистом ковре мхов. Одни показывали только румяные щеки, зарывшись глубоко в мохнатый воротник мягкого сфагнового мха, другие купались на дне лужиц, просвечивая через слой ржаво - желтой воды.

Гриша не ожидал у самой дороги найти такое изобилие ягод. Но едва друзья дошли до середины болота, как выяснилось, что не они первые сделали это открытие. Две серые птицы шумно взлетели от ягодника и, мелькнув, как тени, скрылись, лишь только поравнялись с ельником. "Рябчики", — волнуясь от нетерпения, бросил Севка и, многозначительно подмигнув Грише, вытащил из кармана подобие самодельного портсигара. В нем были бережно уложены три белых свисточка. Он вынул средний, сделанный из гусиной кости, имевший отметку в виде красного шнурка. "Это мой любимый... Помнишь, я был в Зименках? Мне там глухаря давали за этот пищик да два манка магазинной работы — все равно отказался... Сейчас увидишь, как начнет работать!" Все это было произнесено торопливым шопотом.

Сбросив мешки, но захватив ружья, хот последние и не могли им понадобиться, так как весной охота на рябчиков запрещена, друзья обошли небольшой полукруг. Севка хорошо заметил, где села маточка, и теперь старался осторожно пробраться между ней и самцом. Увидев, что первая часть плана удалась, он круто повернул туда, где, по его предположениям, должна была находиться птица. Рябушка оказалась несколько в стороне, но полетела по тому направлению, которое было желательно натуралистам. Они заняли место улетевшей. Укрывшись за маленькими елочками, Севка лег на землю, а Гриша сел, прислонившись к дереву. В руках первого был пищик, у второго бинокль и дорожный альбомчик. Молча и не шевелясь, они просидели минут пять - шесть. Обманутая их неподвижностью, хохлатая синица совсем было села Грише на шапку, но изменила намерение - прицепилась к коре дерева над самой головой мальчика и осыпала его мелкими кусочками лишаев.

Еле слышное постукивание маленького клюва было единственным звуком, нарушавшим окружающую тишину. Где - то очень далеко распевали дрозды...

Севка продул пищик, твердо прижал его к губам и призывная трель самки рябчика разнеслась по молчаливому ельнику. Точно эхо в то же мгновение прозвучал ответ самчика, а вблизи от друзей долго - долго свистела пищуха и знакомая нам хохлатая синичка. Нежный, тонкий посвист рябчика так похож на голоса корольков, синиц и пищух, что они постоянно на него откликаются. "Тиииии - тиииююи - ти", — снова поманил Севка. Рябчик ответил теми же двумя коленами, но последнее короткое "ти" было у него растянуто в маленькую трель. Это и есть одно из лучших отличий зова самца от голоса самки. Вскоре друзья услышали, как рябчик спорхнул на землю, и по шороху сухих листьев поняли, что птица бежит к ним. Шорох то замирал, то снова начинал приближаться. Совсем пригнувшись к земле, Севка возможно чище и нежнее просвистел в последний раз, и... рябчик вспрыгнул на пенек в трех шагах от затаивших дыхание ребят. Стройная птичка то распускала хохолок, то складывала его, смотрела по сторонам и прислушивалась. Друзья с замиранием сердца ждали, что рябчик сделает дальше. Он нежно чирикнул короткое вопросительное "чить - чюррррю?". Его подруга должна была быть близко, но почему - то скрывалась. Он спрыгнул с пенька и быстро пробежал среди кустиков черники. Теперь он был так близко, что Гриша, протянув руку, мог бы его погладить по спинке. Освещенный солнцем, на изумрудном фоне мхов рябчик был особенно красив. Гриша видел, как под красными дужками бровей мягко светились наивные карие глаза, видел черное горлышко, отороченное белым, каждую точку, каждую черточку на рисунке его оперения. Грише даже не верилось, что эта прелестная птица одна из тех, которых тысячами окровавленных, растрепанных комков каждую зиму можно найти на рынках. Севка пошевелился; "пррррр - прррррр" - коротко прошумели крылья, и рябчик исчез.

Хохлатая синица

Для Севки осталось загадкой, как и когда Гриша успел зарисовать рябчика, но факт был налицо: к вечеру в альбоме красовалась птичка с распушенным хохолком, слегка привставшая на лапках, вытянувшая шейку. Правда, глаз был несколько не на месте, а перья больше напоминали волосы, но поза была схвачена поразительно верно. Так, по крайней мере, казалось Севке.

Друзья отдохнули за время подманивани рябчика и бодро продолжали путь. Но уже через полчаса им пришлось остановиться. Стало совсем жарко, тяжесть мешков настойчиво давала себ знать. Тогда ребята прилегли на теплом песчаном бугре, записали свои утренние наблюдения, закусили и снова собрались в дорогу. В это время из - за леса вдруг раздались трубные клики журавлей. Звуки перекликающейся журавлиной стаи всегда полны невыразимой, глубокой прелести. Недаром так часто говорят о них в стихах и прозе. Гриша не мог их слышать без трепета и волнения, особенно сейчас, в глуши, вдали от людей. Он стоял с обнаженной головой, глаза его были закрыты, легкий ветерок играл его волосами, блаженная светла улыбка скользила по лицу, словно он слушал лучшую в мире музыку. "Туррррууууу... туррррууууу..." - трубили вдали журавли, и шесть серых силуэтов длинноногих, длинношеих птиц тихо выплыли над зубчатым краем леса. Как медленно вздымались и опускались их сильные крылья! Казалось, эти птицы не просто летели, а выполняли истово и важно какой - то свой журавлиный обычай. Быть может, то был первый общий брачный полет перед плясками на болоте? Или первый осмотр заветных гнездовых мест перед тем, как разбиться на пары и осесть каждой в своем углу? Они неторопливо взмахивали крыльями над вершинами вековых елей, серебро и медь звонких труб извещали притихшие леса о раннем возвращении стаи.

Рябчик

Севка проснулся от поскрипывани соседней скамьи — хозяин избы натягивал на ноги высокие непромокаемые кожаные чулки.

Такие чулки называют бахилами; они служат незаменимой обувью сплавщикам леса, рыбакам и охотникам - промысловикам. Поверх бахил лесник плотно намотал портянки и надел лапти, набитые свежей соломой. Севка, за время пути натерший тяжелыми сапогами обе ноги, с завистью чувствовал, как удобна эта легкая обувь лесника.

Проснувшийся Гриша вскоре присоединился к охотничьим сборам и каждую минуту ощупывал карман куртки, чтобы удостовериться, не позабыт ли альбомчик. Ребята очень заинтересовались плетеным из лыка предметом, который хозяин назвал крошнями. В крошни он положил топор, мешочек с хлебом, рукавицы и теплые чулки, после чего, закрыв подвижные половинки, завязал тесемкой и надел это подобие рюкзака за плечи. Плетеный из лыка "рюкзак" - какая далекая старина! Крошни в глазах мальчиков воскрешали охотничье снаряжение давно минувших времен, когда не были известны ружья, когда оленей били копьями, а бобры строили свои плотины на всех лесных речках...

Лайку заперли в чулан, "чтобы не увязалась". Охотники отправились, сопровождаемые ее воем и внимательным взглядом хозяйки, отворившей оконце.

Солнце начинало клониться к западу, была самая жаркая часть дня. Прозрачный пар курился в низинах над проталинами. Хотя в тени везде лежали снега, во многих местах у обнажившихся полян Гриша заметил весело порхавших бабочек — траурниц и больших крапивниц. Крушинницы летали целыми десятками. На припеке ожили муравьи и черными кучками покрывали свои муравейники; бегали радужные жужелицы, на гнилом бревне грелись бронзовка и большой навозный жук. Охотники пересекали проталины по чуть заметной тропинке; в густом лесу брели по снегу, пользуясь прежними обтаявшими следами лесника, уже много раз ходившего на ток.

Так, растянувшись гуськом, прошли они километра три, пока не поравнялись с редким молодым сосняком, выбегавшим на большую поросшую вереском пустошь — след давнего лесного пожара. Здесь в нескольких местах спугнули стайки тетеревов; один из улетавших петухов громко, задорно забормотал. Оказалось, что каждую весну издавна тетерева слетаются сюда для токования. Полукилометром дальше лесник вдруг остановился, рассматривая песок; мальчики увидели глубокий отпечаток широких раздвоенных копыт. "Бык!.. Днем проскочил: утром я с тока шел — следа не было. Знаю я этого — пудов на двадцать будет..." — коротко, как всегда, обронил лесник. Обоих ребят подмывало сильнейшее желание побежать по лосиному следу, посмотреть, что делал "богатырь лесов". Оба впервые видели след самого крупного зверя своего края. Но приходилось торопиться: на место ночлега нужно прийти до темноты, а лежавшая впереди дорога была труднее пройденной.

Слетели тетерева

Знакомо ли вам то ощущение неприятной тяжести, неловкости и смутного беспокойства, когда на вас кто - то смотрит неизвестно откуда, но упорно и долго? Во сне именно это чувство вдруг овладело Севкой. Он вздрогнул и проснулся, как будто от неожиданного толчка — лесник сидел на корточках и смотрел ему прямо в лицо. Костер почти угас, огонь лишь изредка тревожно, боязливо вспыхивал. Мигающие отсветы все реже и реже пробегали по стенам ямы и корявым стволам ближайших сосен. Предрассветный ветер покачивал вершинами. Темный лес глухо шумел, заглуша дальние стоны сычей. Севка увидел, как лесник бесшумно поднялся, осторожно ощупал ногой почву и сделал первый шаг... Откинул в сторону ветку, лежавшую на пути к мальчику, и так же безмолвно придвинулся еще на один шаг... Только полтора шага отделяли его теперь от Севки. Прищурившись, с трудом удержива дыхание и притворяясь спящим, Севка следил за каждым его движением. Одна рука мальчика судорожно охватывала стволы ружья, другая дрожала, цепляясь за курки и спусковую скобку. Лесник стал медленно наклоняться над Севкой. Сердце бешено стучало в груди мальчика; целые вихри, потоки мыслей промчались за одно мгновение. Мелькнули давно позабытые рассказы отца о леснике, пойманном во время грабежа на дороге, убившем в течение нескольких лет четырех приезжих охотников из Москвы. Вспомнил, что ушел сюда, не простившись с матерью, что белку вчера нужно было бы застрелить на воротник сестренке... "Хочет обезоружить!" — как молния, мелькнуло в сознании, лишь только рука лесника прикоснулась к дулу ружья. "Что ты делаешь!" — громко и хрипло, не своим голосом вскрикнул Севка, разом вскочил на ноги, одним движением пальца поставил на взвод оба курка. Во рту пересохло, в висках стучало, ружье плясало в руках. "А... что... Аль чего приснилось..." — растерянно забормотал лесник, отступая назад, и начал подбрасывать поленья в потухавший костер. "Погас костер - то — проспали... Холодно стало..." — добавил он и неестественно позевнул. Севка, не выпуская ружья из рук, сел рядом с проснувшимся Гришей. Он трясся нервной дрожью и никак не мог успокоиться. Гриша почувствовал неладное и тоже держал ружье наготове.

Ветер унимался, шум леса постепенно стихал, звезды потускнели, и черная узорная резьба сосновых вершин стала немного отчетливей, когда нежданный, жуткий, басистый вой прорезал темноту. Протяжно отозвался он в недрах леса и замер в глубине низины. Мурашки невольно пробежали по спине мальчиков при звуках этого сильного, мрачного голоса. "Сам! Волчицу кличет", — буркнул лесник. Ветер, затихавший как будто для того, чтобы трое людей могли услышать звериный зов, снова усилился — лес откликнулся сдержанным гулом. "Пора на ток, — взглянув на небо, сказал лесник и поднялся. — Котомки можно здесь оставить — никто не возьмет". Мальчики упрямо надели их на плечи.

Без шума, без шороха прокрались три черные фигуры триста шагов до окутанной тьмой туманной низины. Здесь лесник остановился — за ним, как две тени, оба мальчика. Несколько томительных минут прошло в полном молчании. "Слышишь, играет... Вон там!" — вдруг указал лесник. "Ничего не слышу", — пересохшими губами прошептал Севка. В самом деле, до его слуха достигал лишь мерный говор встревоженных сосен да легкий скрип качающихся вершин. Щелканье глухаря, которое много раз изображал ему отец, мальчик никак не мог уловить. "Слышишь... Опять играет! Вот... вот!.." — "Ничего не слышу", — беззвучно лепетал Севка. "Эх, тоже охотники... Сами - то вы глухари! Ну, и сидите тут!" Лесник злобно выругался, вскинул ружье за плечи, как - то вдруг преобразился, пригнулся, прислушался и, с поразительной для своего роста легкостью, сделал три огромных, бесшумных прыжка. Черный и гибкий, он уже не был похож на человека и в темноте леса казался подкрадывающимся хищным зверем. Еще три прыжка,... остановка... снова три прыжка,... снова остановка. Фигура лесника растаяла, сгинула среди темных стволов деревьев. Севка бессильно опустился на кочку, не чувствуя, как из ее мха сочится вода. Неудача на току и пережитые ночью волнения сильно потрясли его. Он тяжело дышал, спазмы сжимали горло, нервы не выдержали — он закрыл лицо руками и беззвучно заплакал. Теплые слезы, скатываясь между пальцами, падали на землю и слабо шелестели по сухому березовому листу. Гриша чувствовал, что сейчас не время для расспросов. Прильнув щекой к жесткой, холодной коре березы, зорко посматривал вокруг и прислушивался к каждому шороху. "Гриша! — вдруг окликнул его Севка и, дрожа от волнения, смешанного со злостью, рассказал о покушении лесника. — Черт рябой, леший... Как это он нас еще вчера не зарубил! А стрелять со своей одностволкой, должно быть, боится: одного - то убил бы, а второй — угостил бы его глухариным зарядом". Может быть, взволнованные ребята слишком преувеличивали опасность, но, как бы то ни было, они решили быть настороже, не уходить далеко друг от друга и зарядили ружья картечью.

Выстрел тяжело грохнул и прокатился над лесом в той стороне, куда направился лесник, — друзья вздрогнули от неожиданности. Начинало светать... Зарянка шустрой мышью шмыгнула из кучи хвороста, где провела ночь, взлетела повыше на сухой сучок, рассыпалась в нежных трелях бесконечных песенок. Ее голосок звучал смелее с каждой минутой, напоминал и тонкий скрип, и звон маленьких серебряных колокольчиков. Втора зарянка запела справа от мальчиков, третья — далеко впереди. Они так старались, точно хотели доказать ребятам, что ночи с ее страхами не было, а существует лишь свежее весеннее утро с его радостями. "Тэк..." — не то хрустнуло, не то щелкнуло что - то в вершинах сосен. Мальчики насторожились и превратились в слух. "Тэк..." — снова послышалось оттуда. Звук был сухой, отчетливый, напоминавший постукивание одна о другую двух твердых палочек. "Тэк..." — "Гриша, это... глухарь!" — толкнул соседа Севка. "Ко - ко - ко - ко - ко - ко - ко", — звучным басом заквохтала в той стороне какая - то крупная птица, и друзья увидели, как глухарка слетела с дерева на землю. Что - то большое, черное с сильным шумом опустилось следом за ней. "Он!" — прошептали оба друга одновременно. До птиц было не менее семидесяти пяти шагов; в лесу значительно посветлело. Подойти к глухарям не было никакой надежды — мальчики предпочитали обождать. В бинокль можно было разобрать, как глухарка перебегает между пней и кустов, увлекая за собой петуха. Птицы быстро удалялись и вскоре скрылись в небольшой лощинке. Даже привстав, Севка не мог их найти.

Восход близился; заря робко теплилась и горела румянцем под большими тучами, медленно выползавшими над лесом. Жители Настина дола пробуждались один за другим. К песням зорянок присоединились дрозды, рябчик вспорхнул на упавшее дерево, просвистел несколько раз и полетел кормиться к зарослям ив, осыпанных вкусными сережками. Зяблик сел на вершину елки, распушился, осмотрелся. Почистил перышки, долго скоблил нос о ветку, несколько раз издал свое "пинк - пинк, пинк - пинк" и вдруг, откинув вверх головку и раздув горлышко, разразилс звонкой, задорной трелью. Где - то далеко за низиной трещал на "барабане" дятел. Смутный рокот, похожий на журчание и бульканье падающих струек воды, доносился со всех сторон. То пели, бормотали на токах тетерева, создавая волнующий фон, на котором и четко и нежно расцветали все звуки и голоса ожившего леса. Глухарка неожиданно поднялась с земли и полетела над соснами в сопровождении своего большого петуха. К ним присоединилась еще одна самка. Только по возвращении домой Севка узнал от отца, что петух, которого они слышали в это памятное утро, вероятно, был молодым и щелкал, не решаясь петь. Старые, сильные глухари, по - охотничьи "певуны", бьют и очень запугивают молодых.

"Пойдем, посмотрим, ушел лесник или нет", — предложил Гриша. Мальчики едва разыскали место ночлега — утренний лес был совсем не похож на ночной. Дыма, на который друзь рассчитывали, как на маяк, не было видно. Костер угас, покрывшись беловатой пеленой пушистого, легкого пепла. Крошни лесника, его топор и мешок лежали на своих местах. "Вот, взять все, да и спрятать, пусть поищет рябой черт..." — думалось Севке, но уже почти без злобы. Теплые краски восхода, звуки ожившего леса, один вид помолодевших сосен действовали успокаивающе и усыпляли недобрые чувства. Друзья едва успели спрятаться в заросли молодых елок, как послышался шорох шагов — охотник показался из леса. Он шел не спеша, небрежно бросив ружье на плечо прикладом назад. Потом повернулся спиной к притаившимся мальчикам, и они впились глазами в глухаря, привязанного за шею, медленно качавшегося в такт движениям охотника. Шомполовка лесника, действительно, била резко и не делала лишних выстрелов. Те минуты, которые лесник провел у ямы с костром, укладывая в крошни птицу и свои пожитки, ребятам показались часами...

Следы рябчика

"Теперь к лосиному следу! Кто первый найдет — тот свободен; а второму — обед варить..." Ребята отыскали вчерашнюю дорогу и пускались на хитрости, забегая один вперед другого. В это время большой сорокопут привлек их внимание. Пришлось вынуть бинокль и записные книжки. Птица сидела открыто на вершине тонкой березки. Белая грудка четко рисовалась на фоне неба, которое медленно заволакивали рыхлые тучи. "Гришка! Что за безобразие!" — деланно возмутился Севка и негодующе покачал головой: перелистывая Гришин альбомчик, он обнаружил на предпоследних страницах два рисунка токующих тетеревов и начатый набросок лисицы. "Изрисовывает целые альбомы да еще не показывает. Я тебя больше брать не буду".— "Э, брат, не очень нужно! Я и один сюда доберусь!" — задорно отвечал младший. У него была хорошая зрительная память; нередко он делал точные наброски животных спуст несколько часов после наблюдений. Сорокопут сидел неподвижно, нахохлился и как будто вяло посматривал по сторонам. Севке уже несколько раз случалось наблюдать этих птиц во время пролета, и он знал, что апатичность маленького хищника - только кажущаяся. Стоит ящерице или мыши появиться хотя бы в двадцати шагах от него, и зоркий глаз уже заметит жертву. Как ни помогает ей скрыться защитная, маскирующая окраска, сходная с цветом сухого листа, несчастная через мгновенье будет биться в жестоком клюве. Он наколет ее на острый сучок, чтобы растерзать по кусочкам или оставить про запас. Эти - то запасы - лягушата, полевки и землеройки, реже птички, наколотые на сучки, заткнутые в развилки ветвей, загнанные в расщепы обломанных вершин, нередко обезглавленные, так как мозг жертвы - лакомство для сорокопута, - были известны Грише гораздо лучше, чем птица, обладавша такой своеобразной привычкой. Он мог бы похвастаться многими зарисовками таких жертв, ему тем более интересно было познакомиться с сорокопутом в обстановке его оседлой жизни.

Землеройка — запас сорокопута

"Севка... Севка!.." — ответа не было. Гриша, проснувшийся от холода, еще раз скользнул рукой там, где должен был спать его спутник. Место было пусто, сено — совсем холодное. Видимо, мальчик исчез давно. "Севкаааа!.." — в ответ слышалс ровный, однообразный шум дождя да мрачный гул леса. Огонь угас, баня была погружена в полную тьму. Гриша слез с полка, обулся и зажег клочок сена — ружье Севки стояло на месте, а самого его не было. Гриша раздул огонь, посидел у костра, решив, что Севка отправился за дровами, но прошло минут пятнадцать — пропавший не возвращался. Десятки предположений, одно другого мрачней, замелькали в мыслях мальчика. Он взял ружье Севки, как более надежное, его патронташ и вышел из бани.

Дождь лил, как и раньше, небо заметно посветлело, видимо, близился рассвет. Мальчик присел, чтобы окружающие предметы яснее вырисовывались на небе. Кругом торчали лишь черные, обуглившиеся столбы, дальше виднелись расплывчатые очертания берез и темный, беспокойный лес. Людей не было и следа... "Севкааааа!.." — "О - гооо, Гришаааа!.." — послышался ответ откуда - то снизу, точно из - под земли. Обрадованный мальчик кинулся на голос. "Тише... тише, а то полетишь!" — кричал невидимый Севка. "Где ты?" — "Здесь, смотри под ноги, не задави меня!". Он, действительно, скрывался под землей, в глубоком и тесном колодце с гнилым, трухлявым срубом. Там на дне он топтался и барахтался в кучке снега, не имея сил вылезти на поверхность. "Как ты сюда попал?" — "Как, как, — передразнил Севка. — Тащи скорее жердь какую - нибудь, замерз я — крыши - то ведь нет!"

Жердь была принесена, и мокрый, иззябший Севка заковылял к бане, рассказывая другу, как было дело. Оказалось, собирая ночью дрова для потухающего костра, он подошел к большому черному пятну, которое принял было за кучу обломков, наклонился и только протянул руку, как почувствовал, что падает, ударился обо что - то головой и потерял сознание. Очнулся он в этой яме, когда - то служившей хуторянам погребком, от боли в ноге, от холода и дождя, падавшего на лицо. Попытки выбраться были неудачны: сруб разваливался, рассыпался под руками, да и боль в ноге сильно мешала — мальчик растянул сухожилия ступни. "Кричал, кричал, охрип только... Разве такого, как ты, разбудишь!"

Они снова натопили свою избушку и залегли спать: оба измучились за эти два дня. Дождь, по всем признакам, "зарядил надолго", и заря не сулила никаких радостей.

Утро этого "третьего дня в лесах" проснулось серым, мокрым, тоскливым. Ветер почти затих, дождь то переставал, то снова с ожесточением принимался барабанить по крыше. Мальчики проголодались и с приготовлением завтрака провозились первую половину дня. Гриша отправился на разведку, пока Севка обдирал шкурку с тетерева, чтобы набить ее по приходе домой, а мясо сварить для обеда и ужина.

Гроза краснолесья — пожар, когда - то истребивший тысячи гектаров сосняка на запад от бани, одним краем захватил хуторок, сравнял его с землей и остановился у поляны с болотцем, тщетно пытаясь перекинуться к старому бору, куда сейчас направлялся мальчик. Высокоствольный сосновый лес без подседа, всегда поражает малочисленностью птичьего населения. А в этот серый дождливый денек Гриша прошел километра два, не встретив даже и признаков жизни. Намокший и унылый мальчик оживился, когда лес помельчал, и темная зелень елей с подседом из липок, осин и берез глянула из - за желтых стволов сосен. Здесь молча перелетал дятел, с полянки поднялся рябчик и копошились в ветвях синицы, стряхивая дождь брызг при каждом движении.

Шел мокрый снег, чередуясь с дождем, и почерневшие деревья мерно кивали вершинами от порывов ветра, встречая Гришу, выползшего из зимницы и протиравшего глаза. Небо было тусклое, серо - свинцовое со всех сторон. Мальчик затруднялся сказать, взошло солнце или нет. Бормотавший вчера тетерев не оправдал охотничьей приметы и связанных с нею надежд. Погода совсем испортилась. К тому же друзья проспали — разыскивать ток было уже поздно. Четвертый день охоты начинался неудачами.

Дрожа от холода, Гриша умылся ледяной водой и, взяв ружье, отправился на поиски убитых вальдшнепов. Птицы пропали, быть может, унесенные каким - нибудь хищником. Внимательно всматриваясь, охотник последний раз обошел место, где вчера упала его добыча.

Маленький зверек, рыжевато - бурый сверху, беловато - серый снизу выскочил из - под хвороста и, словно шарик, прокатился через опавшие листья. Он собирался юркнуть в свою норку, как вдруг заслышал шорох шагов человека. Полевка остановилась на полпути: кругленький зад с коротким хвостиком оставался снаружи, тогда как грудь с передними лапками и голова с настороженными ушками скрывались в норе. В этом положении зверек застыл неподвижно и, казалось, был готов оставаться весь день. Гриша стоял, не шевелясь, ожидая, что предпримет этот пушистый комочек. Но минуты проходили одна за другой, и упорство натуралиста разбилось о терпение зверька, воспитанного лесом. Гриша не выдержал — после длительного молчани пискнул коротко, одним из тех голосов, которые так часто слышатся по вечерам с земли, пронизанной дорожками и ходами полевок. В одно мгновенье произошла перемена. У норы что - то мелькнуло, и полевка уже сидела в спокойной позе, лизала передние лапки, против шерсти терла ими мордочку, жмурясь и комично пригибая мягкие ушки от затылка к носу. Умывание было быстро окончено, зверек блеснул глазками и шмыгнул в темный ход подземного лабиринта. Близ норы Гриша нашел большую кучку мелко изгрызенных скорлупок желудей, мякоть которых полевка поедала на избранном месте. Она притаскивала их издалека по извилистым тропинкам, зимой проложенным под снегом, а теперь - под тонким слоем опавшего листа и хвои. Там, где лежала кучка объедков, у этого зверька был "обеденный столик", который имеется почти у каждой полевки.

Лесная полевка

Холод, тишина, странный мутноватый свет были в зимнице при их пробуждении. Оба вскочили разом, как по команде, и мешали друг другу в торопливых сборах на поиски тока.

Лес стоял неподвижный, как заколдованный. Ветра и монотонного гула вершин, к которому друзья успели привыкнуть, уже не было. Предрассветная гнетущая тишина молчаливым, покорным ожиданием наполняла темноту. Тускло белел снег, за ночь успевший запорошить и старую листву, и остатки костра, и пни, и упавшие деревья. Беззвучно, боясь говорить даже шепотом, двинулись друзья по темному призрачному лесу. Проходили тридцать - сорок шагов, останавливались, долго напряженно прислушивались. Кругом все спало. Лес отвечал упорным угрюмым молчанием, строго храня свои тайны. Они снова шли, снова останавливались и, поворачиваясь во все стороны, напрягали слух, силясь уловить долгожданную песню глухаря. Тишина или, самое большее, легкий шелест вершин был неизменным, единственным ответом на их ожидание. Скрип кожи патронташа при неловком повороте, хруст ветки при резком движении в этом мертвом беззвучии казались громче выстрела, биение сердца — сильными ударами молота, а лес молчал, молчал упорно и как будто насмешливо. Медленное движение, напряженное, пронизанное нервной дрожью ожидания, среди черных отовсюду протянутых ветвей обещало быть бесконечным. Друзья, подавленные молчаливым заговором леса, потеряли представление и о времени, и о пространстве, которое прошли. Утомленный слух начинал наполнять тишину несуществующими шорохами и звуками, мальчики путали друг друга, замирали, прислушивались — лес молчал, молчал и молчал...

Севка уже подумывал, что они ошиблись и покинули зимницу слишком рано. Но небо на востоке стало медленно, еле заметно светлеть. Потом белесоватый сумрак смешался с ночной темнотой, прятавшейся в елях, и нашел мальчиков на поляне, одним краем спускавшейся к болоту, совсем черному среди снежного пейзажа. Именно в эти минуты должен быть разгар глухариного тока, если бы не помешали холод и снег. Где - нибудь здесь рядом, вот за этой полосой деревьев скрываются громадные темные птицы и поют свои странные песни, понятные только им одним. Где и как — об этом лес еще не проронил ни звука. Замкнул мальчиков густой непроницаемой стеной, окружил буреломом. Отовсюду протянул в лицо колючие, лохматые лапы, подсунул под ноги мшистые колоды, суковатые жерди и хворост. Озадаченным, притихшим охотникам было от чего прийти в отчаяние! Ток близко, друзья были в этом убеждены, но как найти его, как уловить эти песни, слышные лишь на двести - триста шагов!

Ах, если бы голос глухаря был так же звучен, как бормотание его меньшего брата — тетерева! Ведь сегодн предпоследняя заря, и завтра утром они ни с чем должны будут отправиться к дому: пшена осталось всего четыре горсти. На душе было горько, горько и обидно, почти до слез! Столько трудов, столько усилий — и все даром. Вернуться в город, не увидев даже, как глухари токуют. Слышать дома насмешки сестер, а в гимназии подтрунивание товарищей. Севку злило одно воспоминание о словах "Охотничьего календаря": "Впрочем, можно, иногда, определить место тока по направлению полета летящих глухарок..." Он повторял эту цитату с разными интонациями, сюсюкал, словно передразнивал какого - то профана, совсем не ведавшего, как разыскивается глухариный ток. "Как бы не так! Очень уж просто все это у вас в книгах. Вот определило направление полета глухарок, когда их нет!"

Робко брезжил и приближался рассвет. Где - то за болотом протяжно и звонко, как вызов медной трубы, прозвучал первый крик журавля. Целый хор журавлиной стаи дружно ответил на этот голос. Трубные звуки, сливаясь с эхом, долго плыли, колыхались над чащами; торжественна музыка лесов приветствовала восходящее светило, на этот раз скрытое тяжелой, свинцовой завесой облаков. Лес пробуждался. Далеко на глухой и пустынной луговинке нерешительно бормотал тетерев. Запели дрозды - дерябы неохотно и вяло, словно по обязанности,— утро было холодным, всюду белел снег, точно говоря, что зима вернулась и он совсем не намеревался таять.

Севка упрямо решил продолжать поиски вдоль изрезанной окраины болота и. прихрамывая, скрылся за группой елей. Гриша медленно пошел к зимнице, думая осмотреть лес влево от постройки. Снег сминался под ногами и налипал к сапогам. Вместе с хвоей и листьями получались громадные "каблуки", очень затруднявшие ходьбу. Мальчик часто останавливался обивать эти надоедливые наращения. В одну из таких остановок у своих ног, на снегу он заметил стройные следы лапок, которые могли принадлежать только кулику. За упавшей порыжевшей сосной у мокрой, лишенной снега низинки он спугнул вальдшнепа. Следы принадлежали этой птице. Она слетела неожиданно, в двух - трех шагах с того места, куда только что был обращен взгляд наблюдателя. Гриша недоумевал, как он мог проглядеть ее, ростом с голубя, сидевшую так близко и совсем на виду, хотя и знал, что оперение вальдшнепа — прекрасный образец так называемой криптической, маскирующей окраски. Подобно совам, сычам, козодоям, вальдшнеп, деятельный в сумерки и ночью, ищет днем покоя, почему быть незаметным в это время ему особенно необходимо. Среди дневных хищных птиц много опасных врагов вальдшнепа: это — ястреб - тетеревятник, перепелятник, канюк и другие. Его оперение, ржаво - рыжее, испещренное волнистыми черными и серыми пятнами, оказывает птице неоценимые услуги в светлые часы суток. Оно поразительно походит на цвет почвы, усыпанной сухим листом, где скрывается этот пугливый житель сырых лесов. На самку вальдшнепа, сидящую в гнезде, можно наступить, не заметив. Убитого вальдшнепа, упавшего спинкой кверху, искать очень трудно.

В сырой низинке, где сидела птица, Гриша нашел множество дырочек, сделанных в почве ее клювом, и сейчас же вспомнил о точно таких же ямочках, виденных третьего дня у костра. Несколько дальше он спугнул еще двух вальдшнепов, натолкнулся на следы зайца, полевок, лесных мышей и, наконец, встретил следы парочки белок, только что покинувших теплое гнездо в поисках утреннего завтрака. Белок найти не удалось, несмотр на приложенные старания. Заслышав звуки его шагов, зверьки забрались на деревья и скрылись. Они умеют отлично затаиваться, плотно прижавшись к сучьям и подолгу сохраняя полную неподвижность.

Вальдшнеп

"Ну, все ли взяли?" — "Кажется все". Севка снова пошарил в постели из еловых ветвей, в последний раз взглянул на костер. Друзья двинулись, трясясь крупной дрожью от холода и сдерживаемого волнения. Было совсем темно, но какое - то неуловимое предчувствие безошибочно говорило им, что близится рассвет. "Вот здесь!" — "Да нет же... Ну, куда ты, прямо!" В темноте деревья острова казались великанами, страшными, причудливыми, березовые пни — чем - то вроде белых черепов, маленькие полянки — бездонными ямами. Мальчики долго не могли найти брода.

"Помнишь, как говорил тот деревенский охотник? 3 - а - б - у - л - ю - к - а - л - и по болоту", — Севка хихикал, Гриша сердился, шипел, без плеска погружал ноги в воду и вынимал их так же бесшумно. "Сурьезный мужичок", — дразнил его Севка. Водяные круги, тускло поблескивая, расходились от ног, качали одинокие камышинки, что - то шептали им и прятались, добравшись до кочек. Триста метров показались невероятно длинными. Оба были счастливы, почуствовав под ногами вместо зыбкого мха влажную почву "глухариного острова". Две белые зарубки на сосне смутно мерцали, несмотря на темноту. "Видишь, как вышли!"

Звезды холодно и лучисто вспыхивали, показывались и исчезали лишь кое - где на небе. Словно незримая рука гасила их там, где в эту минуту плыли невидимые облака. Ветер по временам затихал — лес засыпал с легкими вздохами, сосны прекращали скрип, тихо, сдержанно шушукались в полудремоте... Затаив дыхание, превратившись в слух, мальчики стояли уже минут пятнадцать. Еще вечером они бросили жребий — еловую ветку, и Севке досталось подскакивать к первому глухарю. Вот почему его разбирало особое нетерпение. К тому же — сырые ноги сильно зябли от неподвижности.

"А вдруг они здесь не токуют? Не лучше ли будет разойтись в разные стороны?" — Севка намеренно давал Грише большое преимущество: идя направо, тот будет двигаться против ветра, издалека слышать глухарей и не так путать их шумом шагов. Гриша согласился. Две неясные фигуры медленно растаяли в темноте, уплыли каждая в свою сторону.

Севка прошел шагов семьдесят, прислонился к дереву и решил слушать, не сходя с места. Ветер слабо дохнул с востока. Зашушукались, заговорили и запели сосны. Дерево тихо покачивалось у плеча мальчика, говор леса навевал на него легкую дремоту, опутывая сознание еле уловимыми, смутными, как сон, воспоминаниями о том, что он как будто всегда, в продолжение многих лет, стоял здесь и слушал, слушал этот вековечный ропот. "Но что это"? Еле слышное, невнятное скрипение и потрескивание, точно тихий - тихий лепет, почти сливаясь с говором вершин, блуждало в темноте, слабо выделяясь своим особым ритмом. "Вот опять! — Севка прислушивался, не дыша, и замер так, что даже сердце перестало биться. — Опять!.." Скрипение и шелест повторялись с равными промежутками, и, едва только ветер притих, Севка ясно различил два колена — слабое щелканье и несколько более звучное "скирканье", или "точенье", глухаря, разыгравшегося далеко в темной глубине острова.

"Он, он, он!" — восторженно прошептал мальчик. Кровь бросилась ему в голову, щеки горели, руки дрожали, закидывая ружье за плечи. "Ну!" — мальчик приготовился к прыжку. "Тэке - тэке - тэке - тэке — тэкеррррре - цирси - цирси - цирси - цир - си..." — слабо, сквозь дымку полусна, неслось с токовища. Раз — метнулся вперед мальчик, лишь только послышалось "тэкеррррре", два - три, скирканье еще не прекратилось, а он уже стоял неподвижно. Маленькая пауза опять: "Тэке - тэке - тэке - тэке - тэкеррррре - цирси - цирси - цирсици - цирси - цирсици". Раз - два - три — снова три огромных бесшумных прыжка... "Тэке - тэке - тэкеррррре..." Раз - два - три! Севка перемахнул через яму с водой, споткнулся о пень, еловая ветка сердито хлестнула его по лицу, и он убедился, что действительно "искры" из глаз могут сыпаться целым дождем, но стоял неподвижно задолго до конца скирканья. Песня непрерывно следовала за песней, прыжки — за прыжками, сплетаясь в странную дикую пляску, несущую смерть среди темных стволов еще непробудившегося леса. Песня за песней, прыжки за прыжками!

Глухарь был старый, хороший "певун"! Раньше всех проснулся он на сосне, где провел ночь. Осмотрелся, долго щелкал отрывисто и коротко, водя по сторонам головой и прислушиваясь. Темнота дышала покоем, однотонно шумели вершины да пошевеливалась в ветвях неподалеку ночевавшая глухарка. Он щелкал все чаще и чаще; увлекся, уже горел, сокращая промежутки между следовавшими один за другим звуками до тех пор, пока они не слились в сплошное пощелкивание, а скирканье полилось само собой. Тогда глухарь распустил веером хвост, свесил крылья, оттопырил перья бороды и шеи. Двигаясь боком по горизонтальному суку сосны, он пел восторженно, в радостном самозабвении, лишь изредка прислушиваясь, не скрипит ли другой глухарь, вызывая на драку, и поворачивался то туда, то сюда.

Странные это были песни! Они могли родиться только в лесу и только в лесу были понятны! Потрескивание веток и скрип вершин были их основным мотивом. "Деревянные звуки", как окрестил их Севка. Но они следовали один за другим такой волнующей, задорной вереницей, в ее захлебывающемся, страстном ритме было столько огня и весеннего трепета, что песни попеременно обдавали мальчика то жаром, то холодом. В каком - то безумном упоении, в полубреду он несся сказочной пляской, громадными прыжками по мягким мхам, мимо куч хвороста, продираясь сквозь ветви. Старый "певун" позабыл о врагах и опасностях — песни лились одна за другой. Севка уже слышал совсем ясно каждый звук, отчетливо различал металлический скрип оттачиваемой косы в звучном скирканье и вдруг впереди себя увидел темный силуэт человека, прыгавшего так же, как он. Это был Гриша. Весь жар, все упоение сразу исчезли у Севки. Глухарь пел в Гришиной стороне, и, хотя Севке по жребию принадлежал первый выстрел, он считал нужным уступить. Бесшумно, под песни, теми же большими прыжками, он стал удаляться в свою сторону и остановился шагах в восьмидесяти.

Глухарь продолжал петь. Как ни вслушивался Севка, он все же не мог разобрать и тени намека на то, что там, в темноте, при каждом скирканьи охотник делает свои прыжки, шаг за шагом приближая неминуемую смерть к влюбленному, все позабывшему певцу. "Молодец Гришка! Хорошо подскакивает". А песни сменялись песнями! Все еще спало. Лес молчал, словно выжидая, чем это окончится. Вдруг весь остров дрогнул от громового удара, молния выстрела осветила ветви. Шарахнулось в вершинах эхо, и что - то большое, тяжелое, беспорядочно - торопливо хлопая крыльями и ломая ветви, грузно повалилось на землю. Оборвалась песня... Послышался короткий шорох шагов и затих...

Сердце билось так, словно хотело вырваться из груди, и дымящееся ружье лихорадочно прыгало в руках, когда Гриша, не чуя под собою ног, подбежал к упавшему глухарю. Тот лежал в куче опавших ветвей, вздрагивая, все тише и тише встряхивая крыльями. Певун был очень тяжелый; мальчику он показался не менее полупуда (по взвешивании дома птица вытянула свыше пяти килограммов). Гриша приподнял глухаря, ухватил за шею. В густых перьях пальцы его совсем утонули. Он сразу как - то сжался от жалости, когда почувствовал теплоту большой сильной птицы, судорожно вздрагивавшей в агонии. Озябшая рука мальчика оторвалась от ледяных стволов ружья и быстро согрелась, впитывая потоки этого живительного тепла. А источник его уже иссякал — жизнь покинула крепкое, теперь бессильно повисшее, глухариное тело. И это охота, о которой они столько мечтали! Исподтишка подскакал на десяток шагов к осторожной, чуткой птице, все позабывшей в любовном волнении, горячо изливавшемся в этих неказистых песнях. Выстрелил, когда глухарь повернулся самым слабым "убойным" местом и скиркал в полном упоении. Он убил его в самые светлые минуты глухариной жизни! "Так просто, нехитро и скверно!" Гриша совсем разочаровался в охоте на току — его охватило запоздалое чувство раскаяния. И так всегда! Хуже всего было то, что он, наверное, застрелит второго, если услышит! Точно стреляет не он, а кто - то другой, завладевший его ружьем, его глазами, его руками! Он бережно уложил птицу в мешок, боясь помять хотя бы одно перышко, и со словами: "С меня довольно" сел на пенек. Сосны качались и пели свою вековую песню...

Два глухаря с шумом сорвались один за другим в севкиной стороне и сели где - то далеко. Он невзначай спугнул их, прокрадываясь лесом. Эти молодые птицы еще не начали петь и сиделимолча.

Как будто начинало светлеть. Трубачи - журавли вдруг протрубили рассвет, заунывно, протяжно и долго чередовались их голоса с откликами леса. Редела темнота, резче рисовались силуэты деревьев... Вальдшнеп зацикал вдали и невидимкой протянул над островом. "Утренняя тяга" — Гриша знал о ней только по книгам. Вот он вздрогнул от неожиданности: близко и грубо заквохтала глухарка, втора отозвалась далеко в стороне. Они просили новых песен от глухаря, а он уже окоченел и никогда не разбудит своим щелканьем настороженной тишины этого токовища.

Тем временем Севка осторожно продвигался все дальше и дальше. В двух местах, заметив его, испуганно квохтали глухарки, слетел встревоженный вальдшнеп. Потом бекас затоковал над лесом, и только, когда стало ясно, что победа за народившимся днем, когда мутная заря занялась над болотами, только тогда он снова услышал дрожью тела отозвавшееся щелканье певуна - глухаря. Снова безумие овладело мальчиком, снова в душе что - то запело могуче и волнующе - радостно. Севка летел вдоль болота, жадно хватаясь за каждое скирканье. О, он теперь в совершенстве знал этот лесной танец и минутами в радужном, ликующем бреду ему казалось, что в руках у него не ружье, а упругий лук, за спиной не мешок, а колчан со звонкими стрелами. И сам он — родившийся в лесах, убаюканный елями, одетый в меха и прокопченные кожи стрелок из древнего бродячего племени, а вовсе не Севка и не гимназист Н - ской первой гимназии. Под песни он обегал упавшие деревья, под песни обходил открытые поляны. Казалось, весь мир со всеми его красотами сосредоточился сейчас в непрерывном треске и скрипе глухаря. Севка даже не слышал, как из царапины, пересекавшей всю щеку, сочилась, подсыхая, кровь.

Песня за песней — прыжки за прыжками! Все ближе и ближе. Справа послышалось менее смелое, более слабое пощелкивание второго глухаря. "Вот задача! К которому идти? Лучше к левому: и ближе, и чаще играет!" Жестокая ошибка! Он убедился в этом через двадцать минут, но уже было слишком поздно. Севка пересек оставшуюся часть острова; дальше начиналась вода по моховому болоту. На каждой остановке ноги его медленно засасывала топь. Перед тем, как подскакивать, он с трудом вытаскивал из зыбуна свои огромные сапоги. Потом вода стала глубже, идти еще труднее, он промок, измучился и все - таки спугнул глухаря, певшего в группе сосен на маленьком острове! Все вышло неожиданно и просто. Сначала глухарка, сидевша на маленькой сосенке, заметила охотника по всплескам воды. "Ко - ко - ко - ко", — пронеслось над болотом. Глухарь продолжал петь, не внимая предостережению. Снова проквохтала глухарка и с шумом полетела на остров. "Ах ты, черт!" — вырвалось у Севки. А глухарь все пел и пел, но вдруг, когда мальчик совсем этого не ожидал, певец оборвал "игру".

В наступившей тишине отчетливо бултыхнул сапог лодскакивавшего Севки. Так он попал в ловушку, а глухарь надолго замолк. Мальчик, как истукан, застыл в самой невообразимой позе. Его левая нога медленно утопала, погружаясь в бурую жижу торфяного болота, скрытую под тонким, мягким слоем мха. Вот она увязла по щиколотку... до половины голени... почти до колена... Глухарь словно издевался. "Тэк", — как бы вопросительно щелкал он и долго - долго прислушивался. "Тэк", — и снова молчание... "Тэ - ке, тэ - ке"... Руки, ноги, спина ныли от неподвижности и напряжения. "Вот запоет... вот запоет", — думалось Севке, когда глухарь учащал щелканье. Мальчик смотрел в воду, чтобы не испугать птицы блеском глаз. Стоя в тридцати шагах от сосен, он мог бы теперь увидеть глухаря, который вытягивал длинную темную шею из - за ветвей, скрывавших его до сих пор. "Тэ - ке... тэ - ке", — все реже, короче и нерешительнее пощелкивал глухарь и, загремев крыльями, ринулся в ту сторону, куда полетела глух арка. Севка дернул увязнувшие ноги, неуклюже повернулся, упустил нужный момент и выстрелил, когда уже было поздно. Глухарь без взмаха крыльев проплыл над камышами, березками и плавно летел к темным елям острова, провожаемый взорами Севки, полными и восхищения, и отчаяния, и злости. Но что это? Картина вдруг переменилась (лесная охота полна неожиданностями!): глухарь, нелепо свернувшись, сунулся вниз, и голубое облачко дыма поднялось ему навстречу от земли из - за еловых лап. От изумления Севка даже не расслышал выстрела, и только раскаты эха достигли его сознания. Гриша уже копошился у болота, доставая упавшую птицу.

Совсем рассвело. Большой улит с песнями летал над трясиной. Маленький длинноносый бекас неугомонно "блеял" и дребезжал над островом, носясь взад и вперед, взад и вперед, то ныряя вниз, то подымаясь кверху. Он тоже токовал, и его маленькое сердечко было полно радости весны и бодрости при виде тихой, золотистой зари. Всюду пели дрозды.

Севка, поникший, усталый, вспенива сапогами воду, тащился к острову. Он так и не видел, как токовали его глухари, и не увидит — даже последний, игравший справа, уже полетел в сопровождении подруги к пустынному, спокойному клюквеннику.

"На, вот, бери своего красавца!" — улыбаясь, говорил забрызганный грязью Гриша и кровавыми руками протягивал поднятого из воды глухаря. Зеленоватые перья на широкой груди птицы своим сильным металлическим блеском напоминали крепкие латы; большой беловатый клюв был по краю измазан сосновой смолой. Севка бережно принял намокшую, но еще теплую прекрасную птицу. Сложные чувства, в которых он сам не мог бы дать отчета, волновали его в эту минуту. "Но, как поют - то! А? Как поют! — восторженно повторял он. — Никогда бы не поверил, что этакий скрип может волновать и захватывать!" Гриша страшно возмутил своего друга, заявив, что ожидал большего от этой охоты. После длительного спора, уже покинув "глухариный остров", они порешили на том, что Гришу охладил первый выстрел, давшийся без неудач и тревожных волнений.

В дорогу и к дому! Оба измучились, оба были голодны, оба приберегали остаток сил на много километров тяжелого пути. Они торопливо тронулись, но долго оглядывались туда, где за темным узором ветвей скрылась их уютная зимница, извилистый брод среди камышей, их зеленый шалаш у вывороченной с корнем сосны, весь "глухариный остров" с его волнующими незабываемыми переживаниями. Ведь эти места стали совсем своими, почти обжитыми, по - особому милыми. Как жалко было от них оторваться!

Солнце глянуло из - за вершин. На небе ни следа облаков. День обещал быть ясным, веселым. Оба с грустью думали, что тихие зори и теплые дни будут чередой сменяться теперь над лесом, а они засядут за парту над задачами и латынью далеко отсюда среди каменных стен города. Не для них огласятся тока задорным бормотанием тетеревов, нежно закукуют кукушки, будут греметь зяблики, зеленой дымкой одеваться березы и расцветать медуница, покачивая голубыми головками.

Оленье болото, разлившееся после дождей, как и следовало ожидать, снова доставило ребятам немало хлопот. Севке пришлось трижды пересекать его спокойную гладь и снова изобразить верблюда, оседланного Гришей. Они насвистывали марш и углублялись под сень бора, бросив прощальный взгляд на пустынную ширь болота, через которую только что закончили "блестящую" переправу. Снова сосняки сменялись ельниками, ельники - вересковыми пустошами, пустоши - низинами, и два исхудавших голодных путника отмеривали километр за километром по тропинкам безлюдной дороги.

Гаичка

Повесть написана в конце 1922 - начале 1923 г. В неопубликованном варианте предисловия к третьему изданию А. Н. Формозов писал: "Осенью 1922 г. из своего приволжского города [Нижнего Новгорода] я перебрался в Москву слушать лекции и учиться в ее прославленном университете. После тяжелых лет войны и разрухи жизнь в столице едва только налаживалась. С Девичьего поля я ходил пешком в университет на Моховую, жил в промерзшем зале Дарвиновского музея, где стены часто покрывались сверкающим налетом инея. Там, кутаясь в полушубок, дыханием отогревая застывшие руки, я написал эту книжку, охваченный воспоминаниями о чудесной природе Заволжья. Тогда мне казалось - я навсегда расстался с ее приветливыми лесами. Далекие гудки паровозов, порою похожие на пароходные свистки, напоминали мне о Волге и невольно заставляли вздрагивать. Эпиграф, взятый из "Садко" А. К. Толстого, как нельзя лучше передает мое настроение того времени".

Первое издание книги появилось в Ленинграде в издательстве "Синяя птица" в 1923г. Тексту было предпослано предисловие директора Дарвиновского музея проф. А. Ф. Котса. Книга имела успех. Автору были дороги доброжелательные отзывы видного биолога и охотоведа С. А. Бутурлина ("Охотник", 1924, № 7, с. 29), украинского зоолога В. Г. Аверина ("Природа и охота на Украине", 1924, № 1 - 2, с. 380) и особенно канадского зоолога и писателя Э. Сетона - Томпсона, чьими книгами А. Н. Формозов зачитывался в гимназические годы. В письме от 11 августа 1924 г. Сетон - Томпсон писал: "Мой дорогой юный друг, я только что получил Вашу книгу "Шесть дней в лесах". Текст, увы, мне недоступен, но, если он столь же хорош, как иллюстрации, то это, несомненно, нечто стоящее. Я вижу душу увлеченного натуралиста в каждом штрихе, и это больше, чем просто интерес спортсмена - охотника, который также виден от начала до конца" ("Бюллетень Московского общества испытателей природы. Отд. биол.", 1975, т. 80, вып. 1, с. 33).

В 1927 г. книга была переиздана Государственным издательством в Москве. И это издание вызвало много положительных откликов (см. рец. в журн. "Книга и профсоюзы", 1927, № 9, с. 49 - 50; "Знание - сила", 1927, № 10, с. 254; "Искра", 1928, № 3, с. 38; "Друг детей", 1927, № 11 - 12, с. 24; "Методический путеводитель", 1927, № 12, с. 61 - 62; и др.). Среди этих отзывов отмечу написанный известным писателем Н. П. Смирновым ("Известия" от 11 октября 1927 г., № 233). В 1930 г. в Харькове напечатан перевод "Шести дней в лесах" на украинский язык ("Тиждень у лiсах. Пригоди юних натуралiстiв").

В третий раз книга была издана в 1948 г. Московским обществом испытателей природы в серии "Среди природы" (вып. 5). Как отмечается в цитированном варианте предисловия, на мысль переиздать книгу натолкнул автора М. М. Пришвин (он был знаком с А. Н. Формозовым с 20 - х годов по сотрудничеству в журнале "Охотник". О позднейших встречах упоминается в повести М. М. Пришвина "Неодетая весна" в его собрании сочинений, т. 6. М., 1956, с. 315 - 317). А. Н. Формозов пишет: "Признанный певец нашей природы, старый волшебник слова М. М. Пришвин... говорил мне [о книге]...: "Вернитесь к ней... Есть в ней то, что дает книге долголетие... Посмотрите новыми глазами, переработайте". Автор считал, что этот совет выполнен им лишь частично. "Пришлось ограничиться исправлением только немногих явно ошибочных мест, особенно резавших глаза, оставив книгу такой же первой "пробой пера", полной молодого увлечения и литературной неопытности. Слишком трудно возвращаться в зрелом возрасте к написанному на заре ученой и научно - художественной деятельности".

В основном правка шла по двум линиям. Названия глав, первоначально чересчур длинные и несколько вычурные, были сделаны простыми и короткими (например, вместо "Обстоятельства, омрачавшие весенние прогулки Гриши. Глухариный заговор" стало "Весенняя вылазка н планы похода", вместо "О тишине, глухарином токе и грохоте выстрела. Журавли провозглашают рассвет" стало "Глухари поют"). Характеристика города и обитателей деревни, как чего - то враждебного природе и юным охотникам, была смягчена. Показательно изменение концовки. Во втором издании (с. 112): "Близился город. Захлебываясь дымом, горбатым чудищем засел он в седловины гор, тускло мигал красными веками фонарей и кашлял хриплыми осипшими гудками паровозов". В третьем издании: "Вот и отчий дом - старинный город, верный страж над широкими раздольями Волги". Эту правку не следует воспринимать как вынужденную. На первом варианте книги отразились и антиурбанистические мотивы, свойственные литературе 20 - х годов, и настроения оторванного от природы и попавшего в чужой город человека. Убрать этот оттенок автор хотел сам.

С третьего издания книги был сделан перевод на польский язык ("Szes dni w lasach"), вышедший в Варшаве в 1951 г. в издательстве "Nasza Ksegarnia".

Все издания были иллюстрированы автором. Состав рисунков несколько менялся. Здесь воспроизводится текст третьего издания с восстановлением по второму посвящения и одной вынужденной купюры. Рисунки даны главным образом по третьему изданию.

В основе рассказа - подлинные, события, но черты автора приданы образам обоих юных натуралистов. На глухариные тока в Заволжье А. Н. Формозов ездил уже не мальчиком, а юношей в 1921 и 1922 гг., один раз с отцом, а другой - со своим товарищем Георгием Дмитриевичем Шапошниковым (1902 - 1963), впоследствии инженером авиационной промышленности. Любопытно, что в архиве А. Н. Формозова хранится вырезка из газеты "Нижегородская коммуна" со статьей "Лесники - убийцы". В ней описывается примерно то же, что пережили герои повести. Произошло это уже после революции, но в тех самых заволжских лесах, где А. Н. Формозов охотился в гимназические годы.