Я прожил немало лет — достаточно, чтобы успеть наделать самых разнообразных глупостей — несобственному изумлению, теперь обнаруживаю, что ценю лишь одну житейскую мудрость: никогда не допускай, чтобы записка с твоим именем оказалась найденной в штанах мертвеца.

Вот так просто он меня обезоружил. Сделал блестящий ход: назвал меня доктором.

В те дни никто не считает меня достойным этого титула, и меньше всех считаю себя достойным его я сам. И, опускаясь в кресло, я одновременно возвышаюсь, внутренне отзываясь на «доктора». Стараясь соответствовать, то есть.

— Что ж, — произношу я. — Мое имя вам известно, меж тем как я не имею чести… чести быть знакомым с вами.

— Ваша правда, — соглашается он.

Он принимается шнырять по комнате — вынюхивая, заглядывая, — попутно, словно бы компрометируя все, к чему прикасается. Столик вишневого дерева с матовой поверхностью. Захватанные графины с отбитыми горлышками. Абажур цвета слоновой кости с горелыми следами. Все, до чего он дотрагивается, приобретает особенно жалкий и убогий вид.

— Ага! — наконец восклицает он, пробегая пальцем по кипе тарелок с голубой каемкой. — Сделано в Турне, верно? Ну что вы смущаетесь, доктор? Нет лучшего способа снизить цену фарфора, чем изготавливать его руками заключенных.

— Месье. Полагаю, я уже просил о чести узнать ваше имя.

Взгляд его веселых глаз на секунду останавливается на мне.

— В самом деле, прошу прощения. Вы, возможно, слышали о человеке по имени…

В этот момент его пальцы складываются в подобие бутона около рта, и из бутона, подобно бабочке, выпархивает имя.

— Видок.

С видом чрезвычайной самоуверенности он ждет неминуемого, по-видимому, эффекта.

— Вы хотите сказать… ну да… он же вроде как сыщик?

Улыбка исчезает с его лица, глаза сужаются.

— Вроде как сыщик. Наполеон тогда вроде как солдат. А Вольтер умел при случае пошутить. Доктор, честное слово, если вы не в состоянии видеть вещи в их истинном масштабе, остается вас только пожалеть.

— Возможно, но… он ловит воров, если не ошибаюсь? О нем пишут в газетах.

Ответом служит бесконечно красноречивое пожатие плечами.

— В газетах пишут то, что желают хозяева газет. А вы, если хотите узнать правду о Видоке, спросите у негодяев, трепещущих при одном упоминании его имени. Они вам тома надиктуют, доктор.

— Но при чем здесь Видок?

— Я и есть Видок.

Он произносит слова с некоторой задумчивостью, словно бы, выдохнув имя, хочет иметь к нему лишь косвенное отношение. Этим он делает фразу более значительной, чем, если бы выкрикнул ее так, что затряслись бы канделябры.

— Что ж, это, разумеется, очень хорошо. — Я складываю руки на груди. — Но есть ли у вас документы?

— Вы только послушайте его! Документы! Объясните-ка, доктор Любитель Поесть С Тарелок, Сделанных Заключенными, зачем мне документы.

— Но как же, вы являетесь сюда… — Меня самого поражает, как мой гнев растет прямо пропорционально его гневу. — Вы вламываетесь ко мне в дом, месье Неизвестно Кто, с вашими дешевыми фокусами и поддельной культей, произносите: «Вуаля! Видок!» — и думаете, я поверю? С какой стати? Откуда у меня гарантия, что вы тот, за кого себя выдаете?

В его голове явно шевелится мысль. Через несколько секунд он, словно бы сожалея о необходимости говорить это, информирует меня о результатах:

— Ниоткуда.

Из его слов следует извлечь урок. К Эжену Франсуа Видоку, если это он, не следует подходить с эмпирическими стандартами, применимыми ко всему остальному миру. Или принимаешь его таким, каков он есть, или катишься к черту.

— Очень хорошо, — говорю я. — Если вы тот самый Видок, то, может, скажете мне, где Барду?

— Проводит чудесную неделю, смею вас заверить, с сестрами-бернадинками. Ухаживает за дынями на монастырском огороде. Сомневаюсь, что он так уж рвется возвратиться на свой пост, доктор.

— Но для чего вам вообще понадобилось все это? Подменять его на углу, одеваться как он, выглядеть…

— Значит, так. — Незнакомец облокачивается о стол. — Когда охотник выслеживает добычу, доктор, он должен оставаться незамеченным.

— Но кто же добыча?

— Как кто? Вы.

В этот момент у меня дергается голова вбок и в поле моего зрения попадает пространство перед канапе. Там стоят мои мокрые сапоги, и валяется недочитанная газета.

— А зачем вы на меня охотитесь? — интересуюсь я.

По правде говоря, мне это уже известно.

Евлалия.

В голове у меня с неслыханной скоростью мелькают строки судебного постановления. Евлалия и ее пристав… прячут у себя краденую посуду… их схватили жандармы… «на этот раз мы вас отпустим, если сообщите, кто у вас главный»… а кого еще выдать, как не простофилю Эктора? Разве он не пойдет ради Евлалии на все — по-прежнему? Даже на то, чтобы отправиться в тюрьму?

И из дрожащего комка моего сердца приходит ответ: «Да, пойду».

— Что за нелепость, — пытаюсь возразить я. — Что я такого сделал… что я мог сделать…

— Спокойно, спокойно, — говорит он, массируя шею. — Если дошло до допроса, предоставьте его мне. Я как-никак получаю за это плату. Ну-ка, ну-ка… — Опрокинув еще полстакана, он вытирает губы рукавом. — Для начала сообщите мне, что хотел от вас месье Кретьен Леблан.

— Я не знаю никого по фамилии Леблан.

Он мягко улыбается.

— Это точно, доктор?

— Абсолютно точно.

— В таком случае получается весьма забавная вещь. Потому что я пришел сообщить вам, что месье Леблан вас знает.

Покопавшись в своем нагрудном хранилище, он извлекает — нет, не очередную руку — клочок бумаги вроде той, в какую мясники заворачивают мясо. Блестящей, вощеной, твердой от жира. И с этой изъеденной пороком поверхности на меня выпрыгивают слова, горячие, черные.

Наверное, так устроена человеческая совесть. Вас обвиняют, и чем настойчивее вы твердите, что это неправда, тем более виноватым кажется ваш голос. Голос звенит, как жестянка, погремушкой из сухих бобов колотится сердце, и каждое «нет» звучит как «да», и, в конце концов, вы и сами чувствуете, как это «да» подмывает взлететь на парапет губ и броситься оттуда… и тут ваш собеседник берет бутылку бургундского — ту самую, что вы принесли специально для него полчаса назад, заглядывает в ее зеленое, похожее на джунгли, нутро и голосом, в котором слышно смирение перед природой, провозглашает:

— И эта пуста.

Он указывает на второй стакан с вином, перед вами. Тот самый, осушить который вы не отважились (благодарить за это следует его).

— А вы… вы…

В ответ вы лишь пожимаете плечами, и он рывком подносит стакан к губам. Долгое мгновение, в продолжение которого тишина нарушается лишь довольным сопением, — и потом отрыжка. Воздух наполняется винными парами. Он осматривает сам себя. Замечает, будто в первый раз, лохмотья Барду. Вытаскивает из кармана часы.

— Пора идти.

Обоим пора, вот что он имеет в виду. Он несколько удивляется, видя, что вы все еще сидите в кресле.

— Я хочу вам кое-что показать, — произносит он.

Вы по-прежнему не двигаетесь. Тогда, не вдаваясь в объяснения, он добавляет в голос ноту насмешки.

— Может, желаете оставить записку? Чтобы она не беспокоилась?

Самое противное, что он прав. Вы хотели написать записку. Так что теперь ваш удел — натягивать сапоги, глядя при этом на брошенную газету и думая (эта мысль сильнее вас): «Вот все, что от меня останется».

Ваше наследие: недочитанный журнал, недописанная монография. Развить эту мысль не удается, потому что он уже распахнул входную дверь и ждет на крыльце с видом человека, обозревающего собственное имущество. Он ждет вас.

— Иду, — бормочете вы. — Черт побери, иду.

Разумеется, это небольшой coup de théâtre[2] Видока, эффект которого зиждется на шоке — реакции, на которую я в данном случае не способен.

В конце концов, для студента-медика тело — это только тело. Единственный факт, вызывающий удивление, заключается в том, что тело Кретьена Леблана все еще здесь. При обычных обстоятельствах его доставили бы прямиком на Вожирар, Кламар или, в случае недостатка средств, на Землю Горшечника в Пер-Лашез.[3] Видок, очевидно, желает, чтобы произошла наша частная встреча, и, пока этого не случится, двигаться дальше не намерен. Так что я, нахмурив брови, впиваюсь взглядом в неподвижное лицо, маслянистое от свечного света. Рассматриваю римский нос с волосатыми ноздрями, подбородок, разделенный посередине впадиной глубиной в палец, потеки крови на теперь уже навсегда опущенных веках. Крашеные темные волосы откинуты назад, так что видна седина на корнях, но усики аккуратно причесаны, брови подстрижены, а поры источают резкий, сладкий аромат помады.

— Лет пятьдесят пять — пятьдесят шесть, — замечает Видок. — Точнее сказать нельзя. — Он стоит так близко, что его подбородок щекочет мне плечо. — Ну как, доктор, наводит на какие-нибудь размышления?

— Я его не знаю.

— Точно?

— Абсолютно.

Видок неразборчиво ворчит, складывает руки за головой и прислоняется к стене.

— У него не было семьи. Два дня ушло на поиски человека, который смог бы его опознать. Возблагодарим Бога за существование кредиторов, доктор! Сапожный мастер с улицы Дофин явился с жалобой. Заявил, что какой-то мерзавец по фамилии Леблан заказал ему сапоги, а сам слинял. «Слинял? — переспрашиваю. — Если быть точным, отправился в лучший мир». А сапожник — тот еще гусь! Бросает взгляд на труп и говорит: «Черти бы побрали твою душу! Кто теперь вернет мои семь ливров?»

Видок хихикает.

— Я, само собой, и рад бы ему заплатить из личных средств Леблана, да только когда мы нашли тело, от кошелька и следа не осталось. Да и от одежды тоже. Оставь труп лежать, и его оберут до последней нитки. Коронки с зубов поснимают. Нет, — произносит он, и его голос звучит все тише и тише, — боюсь, единственное, что осталось на месье Леблане, это его панталоны.

Он склоняется над трупом.

— Так-так, — бормочет он и неожиданно мягким жестом проводит рукой по напомаженным волосам. — Вы же понимаете, доктор, — он переводит взгляд на меня, — при моей работе нет-нет да и приходится иметь дело с покойниками. Обычно убивают, когда не удается ограбить. Или жертва слишком протестует. Или вор не профессионал. Что-то идет не так, ему не удается перерезать тесемку кошелька, он впадает в панику. Или бывает еще, что жертва узнает вора, и приходится ее… — Он смотрит мне в глаза. — Обычно это делается быстро. И чисто. Здесь все выглядит по-другому.

Он полностью снимает с тела простыню.

— Что скажете? — спрашивает он.

Нет, он говорит иначе:

— Что скажете, доктор?

— Что ж, посмотрим. — Может, вы слышите его: мой новый баритон. — Судя по состоянию суставов, стадия rigor mortis[4] миновала. Мышечные белки начали разлагаться. Из этого следует, что смерть наступила, по крайней мере, тридцать шесть часов назад. Впрочем, нет, прошу прощения, сорок два.

— Почему сорок два? — интересуется он.

— Вряд ли вы встречались, — отвечаю я, протягивая ему руку.

На кончике моего пальца восседает муха. В изумрудных одеждах, сонно-неподвижная.

— Lucilia sericata, — объявляю я. — Для нас с вами — зеленая падальная муха. Как правило, первое насекомое появляется… самое раннее через тридцать восемь часов. Судя по ее виду, несколько часов она успела попировать.

И словно бы в подтверждение моих слов, раздается ответное жужжание других мух, собравшихся за тем же столом. Одна из них даже усаживается на переносицу Видока. Его верхняя губа вздрагивает, и муху сдувает потоком воздуха.

— Сорок два часа, — бормочет он. — Следовательно, умер до захода солнца… Ну а как вы…

И внезапно: первый шепот фортепьяно из соседней комнаты. Гаммы, исполняемые легко и уверенно. Играть мог кто угодно, но мне почему-то представилась юная девушка. С кудряшками и в передничке — зеница ока смотрителя морга.

— Никаких признаков травмы головы, — продолжаю я. — Смертельный удар, вероятно, нанесли сюда, в левое подреберье. Убийца воспользовался оружием с весьма длинным лезвием, возможно…

— Скорее всего, шотландским кинжалом.

— А вот это любопытно. — Я прикасаюсь пальцами к безволосому торсу Леблана. — Видите рваные раны? Не шире двух сантиметров в диаметре. По моим подсчетам, не меньше полудюжины на одной только грудной клетке.

— На спине еще четыре, — сообщает Видок.

— Раны поверхностные. По-видимому, не глубже сантиметра. Такие можно нанести и кухонным ножом. — Нахмурившись, пробегаю указательным пальцем по лопатке и вверх, к шее. — Я почти готов утверждать…

— Да?

— Если исключить предположение, что он сделал это сам…

— Да?

— Я почти убежден: они хотели, чтобы он истек кровью. Еще до того, как его убьют.

Вынув свечу из канделябра, я вожу ею над телом, и одновременно движется световое пятно по его поверхности.

— Когда труп нашли, он выглядел так же? — спрашиваю я.

— Не совсем. Пришлось немного привести его в порядок. Засохшей крови было очень много, особенно на руках и вокруг пальцев.

— Вокруг пальцев?

— Угу. На правой руке. Сначала из-за крови руку вообще было толком не разглядеть. Взгляните сами, доктор.

Он наблюдает, как я подношу пальцы Леблана ближе к свету. Пианино умолкает, и единственными звуками остаются жужжание мух и капанье воды из какого-то далекого крана. Пауза в этюде.

— Ногти, — произношу я, наконец. — Трех не хватает.

— Не просто не хватает, — с мрачной улыбкой уточняет Видок. — Их вырвали.

Он высыпает на мраморный стол содержимое небольшой клеенчатой сумки: выкатываются три обезображенные ногтевые пластины.

— Мы нашли их, когда повторно вернулись на место преступления. Готов поклясться, месье Леблану страшно не хотелось с ними расставаться.

Один из них теперь у меня на ладони. Твердый. Похож на янтарную чешуйку.

— Ох уж эти воспоминания, — нарушает тишину Видок. — Я однажды видел, как Боббифой проделывал это в каторжной тюрьме с одним своим дружком. Шорным шилом. Таких воплей я никогда больше не слышал. Боббифой решил, что парень — шпик, но это было заблуждение. Печальное. — Он проводит рукой по лбу Леблана. — Спокойно, спокойно, друг. Мы почти закончили.

— Ножевые ранения, — говорю я. — Ногти…

В этот момент музыка из соседней комнаты словно бы сливается с моими мыслями, выводя их на путь самой естественной из мелодий.

— Его ведь пытали? Прежде чем убить?

Пожав плечами, Видок отходит на несколько шагов от стола.

— Пытка — очень простая вещь, доктор. Пытают или чтобы заставить мучиться, или чтобы заставить что-то отдать.

— Но что Леблан мог им отдать?

— А может, имя? Имя человека, к которому он направлялся.

С этими словами он кладет поверх ногтей Кретьена Леблана тот самый клочок бумаги, который я видел менее часа назад. Но теперь я смотрю на него совсем другими глазами.

Как только за нами закрываются двери, Видок бросается вперед — такой стремительной походкой, что мне приходится бежать, чтобы догнать его. Он бороздит водные пространства, вздымая гребни дождевой воды и грязи, а я едва поспеваю, все время позади, норовя обойти лужи, только что преодоленные им вброд, прикрываясь, словно щитом, шляпой от навозных лепешек, которые для него словно помазание.

— Прошу прощения… Месье Видок?

— Что еще?

— Я подумал, может, теперь я пойду домой?

Он отвечает взглядом, полным нескрываемого изумления.

— С какой стати?

— Просто я решил… одним словом, от меня ведь больше не будет никакой пользы.

У него отвисает челюсть.

— Поскольку… — Я сопровождаю слова многозначительной заговорщицкой улыбкой. — Одним словом, раз уж я не могу… не в состоянии со всей определенностью опознать несчастного месье Леблана, по-моему, больше я не принесу вам никакой пользы.

Он опускает голову все ниже, до тех пор, пока она не оказывается вровень с моей, — и тогда я начинаю чувствовать на своих щеках его обжигающее дыхание.

— Слушайте внимательно! Убит человек, и вам что-то об этом известно. Чем больше кусочков головоломки мы соберем, тем выше вероятность, что пробудится ваша куриная память. И в этот момент я хочу быть рядом, потому что, по-моему, вы вовсе не такой идиот, каким кажетесь.

Его лицо перекашивает гримаса отвращения, он резко отворачивается.

— Месье Теперь Я Пойду Домой, вы пойдете домой тогда, когда я скажу!

С этими словами он возобновляет свой путь, и попробуй я за ним не последовать! И только один вопрос, один-единственный, заставляет меня опять раскрыть рот:

— А куда мы направляемся?

Но надежда на получение ответа сводится на нет уже самим звуком моего голоса, похожего на пронзительное блеяние, выдающего меня с потрохами, со всей этой зеленой дрожащей сердцевиной. Я замечаю себе никогда больше не спрашивать у него, куда мы идем. И никогда больше не спрашиваю.

Я всегда считал, что нет печальнее зрелища, чем питейное заведение среди бела дня. Или чем женщины, хозяйничающие в оных. Представляю вам вдову Мальтез. В седые волосы неопределенного цвета вплетена толстая синяя лента. Ситцевое платье и ситцевое лицо, обретшее с годами суровость самого простого материала. Один глаз смотрит вниз, другой — надменно вверх. Голос исходит непосредственно из ног, будто уголь из жилы.

— Опять Видок. Погибель моему заведению!

Он обнимает ее.

— О-ох, я заплачу за все. Не беспокойся.

Она взмахом руки указывает нам на стол. Несколько минут спустя: графин с чем-то мутным, три оловянные миски и остатки телятины с отчетливыми следами зубов. И разумеется, ее недовольство, опутывающее нас, будто лианы в джунглях.

— Непременно надо сюда, — бормочет она. — Как будто нельзя улаживать свои делишки у Понмерси. Вечно мне клиентов отпугивает…

— Итак, Пулен! — Лапа Видока мертвой хваткой вцепляется в крошечное плечо собеседника. — Сколько лет, сколько зим, дружище! Какой ты, право, стал бледный. Выпей вина, это помогает.

В глубине помещения тонет в тени бильярдный стол с забытым на сукне кием. На стойке бара — низкая лохань с нюхательным табаком, блестящая от плевков. В углу одурманенный кот грызет крысиную кость.

— Вино неплохое, — одобрительно бормочет Видок. — Телятина, правда, жестковата. — Он извлекает изо рта кость. — Похоже, принадлежала самой хозяйке! Что ж, Пулен, ты, наверное, незнаком с господином по имени Кретьен Леблан?

— А должен быть знаком?

— Вовсе нет, просто… прошу прощения, застряло у меня… месье Леблан столкнулся в воскресенье с неразрешимой проблемой. Не надо так смотреть на меня, я не сказал, что ты имеешь к этому отношение. Париж — город неспокойный, мы все это прекрасно знаем. Доктор, вы выпили вино? Точно?

На этот раз он пьет размеренно, скорее цедит. А когда в стакане остается не больше трети, совершает нечто неожиданное: опускает стакан под столешницу и, убедившись, что Пулен не видит, выливает остатки на пол.

— Проблема такая, Пулен. У меня есть друг — Пом Руж, ты ведь его знаешь? Вчера утром к Ружу приволокли краденые часы. Прошу прощения, обратились с просьбой приобрести часы. Часы не из дорогих, да ведь и обладатель не богач. Однако у него хватило средств заплатить за монограмму на крышке. ККЛ. Кретьен Ксавье Леблан.

Видок говорит, наклонив голову, как будто прислушивается к эху в собственной черепной коробке.

— Можешь представить мое безграничное удивление, когда я узнал, что обладатель часов покойного не кто иной, как Пулен, он же Кубер, он же Ламотт. Совершенно верно, друг мой, все твои имена. Так и выскочили одно за другим, будто пробки из бутылок. Вот я и подумал, не связан ли ты — абсолютно случайно, разумеется, — с незадачливым месье Лебланом? Какое же я испытал облегчение, когда узнал, что на этот вечер у тебя есть алиби! Совершенно верно, я поспрашивал кое-кого. Два достойных доверия господина утверждают, что в воскресенье, начиная с шести вечера, тебя видели в «Матушке Бариоль». Ты ведь и в самом деле был там, а, Пулен?

Маленький человек вытягивает ноги, рассматривает носки ботинок.

— Так вот, — продолжает Видок, — можешь вообразить, какой свиньей я себя почувствовал. Надо же было до такого додуматься — чтобы ты… нет, не решаюсь даже выговорить. Но, видишь ли, мой добрый друг — прошу прощения, ты знаком с доктором Карпантье? Я знаю, больше двенадцати ему не дашь, но поверь мне, в Париже его боятся как огня. Не меньше дюжины человек отправилось на виселицу только из-за одного его свидетельства. Его называют Третий Глаз Бога. Правда, доктор? Ну не краснейте, это же правда. Так вот, доктор Карпантье утверждает, что месье Леблан, невезучий месье Леблан, был, скорее всего, убит — когда, доктор? — ах да, в воскресенье днем.

Он прерывается, словно давая словам достигнуть цели, и пристыжено продолжает:

— Господи боже, каким идиотом я почувствовал себя тогда! Все это время я устанавливал местонахождение персонажей на момент вечера воскресенья, а сделано-то все было, оказывается, среди бела дня. — Он стучит себя по голове. — Тук-тук! Я спрашиваю, Видок, есть ли кто-нибудь дома? — Хихикая, он придвигается вместе со стулом. — И самое худшее, мой друг, что нет никого, кто мог бы засвидетельствовать твое местонахождение с двенадцати, скажем, до трех. — Погладив себя по кончику носа, он криво ухмыляется. — Но может, ты сам нам все объяснишь?

Позже мне предстоит узнать от Видока: человек признается или сразу, или после долгого сопротивления. Есть лишь два пути, и Пулен решает пойти по второму.

— Я был с Жанной Викторией, — заявляет он.

— Само собой.

— Она подтвердит.

— Еще бы.

— Я в это время дремал, месье. Такому человеку, как я, надо иной раз отдохнуть.

— Еще бы, при работе в ночную смену. — Словно демонстрируя солидарность, Видок зевает, как бегемот, и трет глаза. — Доктор, — обращается он ко мне, — мешок при вас?

Удивительно, но мешок лежит, прислонившись к моей ноге, словно тихое животное.

— Поставьте на стол, пожалуйста, — с подчеркнутой медлительностью произносит Видок.

Зачерпнув табака из лотка на стойке, он возвращается по распевающим на все лады половицам.

— Забавная деталь, — замечает он, садясь. — День, который нас интересует, выдался довольно дождливым. От дождя бывает много грязи, это ведь не надо объяснять? — Он не сводит глаз с Пулена, словно ожидая подтверждения. — Океаны грязи. Так вот, когда я впервые встретился с горемычным месье Лебланом, то заметил кое-что необычное. Не дальше чем в метре от него. Сказать, что именно?

— Если хотите.

— Отпечаток ноги.

Он втягивает понюшку.

— Ты знаешь, Пулен, что обо мне говорят: я не забываю лица. И отпечатки ног тоже. В особенности твоих. Я сверился с досье, просто на всякий случай. Там сказано: «Пулен, Арно. Размер: миниатюрный. Размер ноги: тоже миниатюрный. На правой ступне серповидный шрам, в том месте, где вылез сапожный гвоздь».

Пулен скрещивает руки на своей птичьей груди.

— Из подметок, бывает, торчат гвозди, — роняет он.

— Верно.

— Отпечатки ног смывает дождем.

— Смывает. И этот тоже смыло бы, если бы я не вынул его из грязи. Весь целиком. Через пару часов у меня в кабинете он стал твердым, как штукатурка.

Видок запускает руку в мешок и извлекает кусок черной глины квадратной формы, с соломой по краям… и отпечатком ступни, похожим на окаменевшую ископаемую рыбу.

— А теперь, — говорит он, сияя, — не будешь ли так любезен снять сапог?

Когда доходит до дела, Пулен ведет себя точно так же, как головорезы в кабаре Денуа. Он подчиняется приказу, потому что не видит другого пути.

— Сам посмотри, — объясняет Видок, помещая ногу Пулена в глиняный оттиск. — Сидит как влитой. И погляди: форма серпа полностью совпадает. Да, мой друг, похоже, налицо полное совпадение.

Следует отдать ему должное, в его голосе не прозвучало ни нотки самодовольства. Он говорил как профессионал: он и сам строит церкви, но сейчас бескорыстно восхищается нефом работы другого мастера.

— Ботинок не соврет, мой друг. Да и зачем ему? Надень его, вот молодец. Нет, подожди. Дай завяжу.

Молниеносным движением он приматывает ногу Пулена к стулу.

— Не обижайся, мой друг. Просто небольшая предосторожность. Но что-то ты побледнел. Эй, мамаша Мальтез! Еще графинчик для моего приятеля!

Как медленно наливает он на этот раз! Словно вино воплотило в себе процесс формирования одной-единственной мысли.

— Пулен, — он тихонько подталкивает собеседнику стакан, — ты много кем являешься — поверь, мне известны все твои ипостаси, — но ты не убийца. Пока.

Приставив сложенную чашечкой руку ко рту Пулена, он наклоняется к своему маленькому собеседнику, его глаза сверкают.

— Скажи, как было дело, — шепчет он. — И может, в мешке милосердия старины Видока найдется что-нибудь и для тебя.

Слышно, как где-то, в темных глубинах заведения, с наслаждением умывается кот.

— Мне повезло, — произносит Пулен. — Вот и все.

— В каком смысле?

— В том смысле, что я случайно оказался там. Если непременно надо знать, то у меня было там свое дело. Забрать тележку.

— Твою собственную, разумеется.

Глаза Пулена сузились еще больше.

— Ее кто-то оставил на улице.

— Продолжай.

— И тут я услышал шум, понятно? В переулке, что отходит от улицы Макон.

— Какой шум?

— Как будто… трудно сказать… как будто что-то пинали и кидали. Я подумал, надо пойти взглянуть, мало ли что.

— Тогда-то ты впервые и увидел Леблана.

После долгого размышления Пулен утвердительно кивает.

— Что он делал? — осведомляется Видок.

— Из него кишки вытаскивали.

— И он не кричал? Не звал на помощь? Многие на его месте, наверное, попытались бы.

— Он бы, ясно, и не против. Но они ему кляп в рот засунули.

— Они, — задумчиво повторяет Видок. — Их было больше одного.

— Двое.

— Ты их узнал?

— Ну, уж нет, — отвечает Пулен. — Я с любителями не знаюсь.

— С любителями?

— Черт возьми, они обшарили его карманы и не взяли денег! Вынули только какой-то жалкий конверт. Зачем рубить дерево, если не собираешься его обтрясать?

— Что было дальше?

Движения губ Пулена непередаваемы. Искривление, гримаса — назовем это улыбкой.

— Я позвал жандармов, — отвечает он.

Видок, сияя, постукивает маленького человека по руке.

— Предварительно удостоверившись, что поблизости жандармов нет?

— Само собой.

— И сработало? Они испугались шума?

— Спрашиваете! Рванули, как зайцы от выстрела. С лап еще кровь капала. Даже сапоги с него не сняли. Я потому и считаю, что они непрофессионалы.

Видок устремляет взгляд на бильярдный стол.

— Значит, эти двое убегают, — произносит он. — Сцена пуста. На нее выходит Пулен.

— Я задержался только на минутку. Взглянуть, что при нем осталось.

— И ты взял часы. Возможно, еще кошелек.

Пулен пожимает плечами.

— И одежду? — подталкивает Видок.

— Времени не хватило.

— Что такое? Кто-то вмешался?

— Нет, — отвечает Пулен. — Никто.

И в первый раз за все время по ровному полотну лица Пулена пробегает тревожная рябь. Едва заметно задрожав, он наклоняется к Видоку и шепчет:

— Эта сволочь вцепилась в меня.

— Какая сволочь?

— Да покойник же.

Видок неторопливо наливает себе новый стакан. На этот раз — я слежу — выпивает до дна. Голосом святого он произносит:

— Похоже, твой мертвец был не настолько уж мертв.

— Угу, пару метров до цели не дотянул, — соглашается Пулен.

— За что он тебя схватил? За лодыжку?

— За обе. Ни за что бы не подумал, что у него хватит сил.

— Хмм.

— Чертовски неудобно.

— Уж думаю.

— И все время что-то бормотал.

Видок наполняет следующий стакан, но не пьет. Просто ставит на стол.

— Бормотал? А как же кляп?

— Я его вынул. Хотел посмотреть, нет ли золотых коронок.

— И что именно он бормотал?

— Господи, да откуда мне знать? Что-то вроде… — Глаза Пулена широко раскрываются. — «Он здесь». Он сказал, что кто-то там «здесь». Повторял это раз за разом, что твой попугай.

Молчание, неотъемлемая составляющая атмосферы питейной, заполняет помещение, как вода аквариум. Вот он, подумал я, момент, когда Видок умолкает. Потому что получил желаемое.

— И он не сказал тебе, кто именно «здесь»?

— Нет. А я не собирался торчать там и выспрашивать у него. Нет уж, увольте!

Видок кивает. Потом еще раз, медленнее.

— Отлично, Пулен. Значит, на тебе повисло тело. Что было дальше?

— Что дальше? Оторвал его и дал деру.

— А!

— А вы думаете, мне охота было, чтобы он запомнил меня? Святой Петр иной раз вышвыривает их обратно. Реши он спровадить этого, я сел бы в тюрягу.

Видок смотрит на потолок с таким выражением, будто вот-вот мертвое тело, проломив его, в ворохе щепок обрушится на стол.

— Деньги, — произносит он. — Из кошелька и те, что получил за часы. На что ты их истратил?

— Прошвырнулись с Агнес в «Матушку Бариоль». Приоделись.

И вдруг, под воздействием внезапной мысли, на его лице самопроизвольно проступает озарение.

— Надо было купить новые ботинки!

— А для ребенка ничего не купил? — осведомляется Видок.

— Больно жирно будет!

Видок открывает рот, чтобы ответить, но над ним уже нависает вдова Мальтез, на глазах разбухающая от гнева.

— Заканчивай свои дела, Видок. Или я позову жандармов.

Вот она: странная загадка, сопровождающая его повсюду. Он существует отдельно от всего — даже от формально нанявшей его префектуры.

Он ласково поглаживает ее по руке. Он нашептывает ей на ушко.

— Еще несколько минут, радость моя. О, я не забыл сказать, что телятина была — пальчики оближешь?

К этому моменту Пулен уже вошел в новый образ. Теперь он нищий у ворот Сен-Сюльпис.

— Послушайте, месье, — взывает он. — Я был с вами честен! Ответил на все вопросы. Разве я не заслуживаю снисхождения?

Что касается Видока, то он теперь официальный представитель Сен-Сюльпис, со скорбью осознающий свой тяжкий долг.

— Понимаю, о чем ты, Пулен, прекрасно понимаю. Но остается еще кража. У полумертвого. И твое бурное прошлое тоже не упрощает дело. Не знаю, как отнесется к этому месье Анри. — Он наливает вору еще один, последний, стакан. — Я, конечно, с ним поговорю. Расскажу, как ты помог следствию.

Пулен неотрывно смотрит на стакан, словно пытаясь разглядеть в нем свое будущее. И, по мере возможности сделав это, скребет подбородок, чешет в затылке и поднимает глаза. Зрачки у него расширены, губы сжаты.

— Трубку можно взять с собой?

— Разумеется, мой друг, разумеется. И вот что я скажу — по воскресеньям я буду присылать к тебе Агнес. Или Лизу. Она-то умеет развеселить в минуту грусти. И знаешь что еще? Я постараюсь присмотреть за Жанной Викторией и ребенком.

— Можешь оставить их себе, — усмехается Пулен. — Эта потаскуха невыносима.

Видок в упор смотрит на вора. В глазах у него мелькает недобрая искра.

— Она всегда хорошо отзывалась о тебе, Арно.

Когда Видок приводит меня домой, уже почти шесть вечера. У Аллара он позаимствовал плащ с капюшоном. У торговца подержанной одеждой приобрел (правда, покупка не сопровождалась видимой глазу оплатой) шляпу со сломанной тульей. Волосы он пригладил, предварительно смазав слюной.

Какие еще нужны свидетельства того, что мы возвращаемся к цивилизации? В мой собственный, родной ее уголок, хотя я почти не узнаю его. Вот я поворачиваю на улицу Святой Женевьевы, вот миную проклятый колодец, возле которого сиживал Барду, и слышу ритмичное похрюкивание пасущихся в сточных канавах свиней месье Трипо. Я у двери своего дома, но по-прежнему не могу отделаться от ощущения, что забрел не туда.

Но дверь отворяет Шарлотта, румяная и веснушчатая, и все сомнения разом рассеиваются.

— Он вернулся! — кричит она в глубь коридора. — Мадам Карпантье, он вернулся!

Мать маячит у дверей столовой: во всем черном, в шляпке с тюлем и шерстяной нижней юбке, она явно находится на грани нервного срыва. Юбка перешита из старого платья. Шлепанцы давным-давно соскочили с ног и удерживаются рядом с ними исключительно силой привычки. Она прикрывает рот руками:

— Ох!

— Месье Эктор! — Шарлотта надвигается на меня. — Вы…

— Он невредим, сударыня, — отвечает Видок, появляясь из-за моей спины. — Как вы можете убедиться.

Никогда не смогу с уверенностью заявить, в какую именно часть Видока мать вцепляется в первую очередь. В потрепанную шляпу? В прилизанные слюнями волосы? В выпяченную грудь? Я склонен думать, что во все сразу — она кинулась на него, как кидаются в бездну.

— Я собиралась посылать за жандармами, — тонким голоском начинает она.

— Зачем же, мадам! Префектура сама послала за вашим Эктором. — С этими словами Видок мягким собственническим жестом обхватывает меня сзади за шею. — Как раз сегодня ваш сын проявил исключительную отвагу в вопросе первостепенной важности.

— Первостепенной?

— Уверен, Эктор и сам бы с радостью вам все рассказал, но он поклялся хранить тайну. Самому префекту.

— Самому…

— О, ваш сын — человек блестящего ума! Весь Париж поет ему хвалу! Да что там — далеко ходить не надо! Как раз на днях, когда я, знаете ли, проводил краткие часы досуга в библиотеке герцогини де Дурас, герцогиня сказала мне — вы знакомы с герцогиней, мадам? — так вот, она потянула меня за рукав и своим очаровательным дребезжащим голоском произнесла: «Вы просто обязаны познакомить меня с прославленным доктором Карпантье!»

Благодаря последней фразе меняется весь тон разговора. Мать еще меньше меня привыкла, чтобы меня называли доктором. Ее рот превращается в тонкую линию.

Видок делает паузу, в течение которой понимает, что упустил нечто важное.

— Тысяча извинений, мадам. Забыл представиться. Видок.

Жест, сопровождающий эту фразу, заслуживает отдельного описания. Это не легкий наклон головы среднего парижанина, а нечто порывистое, отдающее полем брани. (Позже я узнаю, что он — фельдфебель.) На бедняжку Шарлотту это производит столь неизгладимое впечатление, что она, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, принимается со всей силы тереть уши.

— Ваша дочь, мадам? — осведомляется Видок.

— Служанка, — отвечает мать сухо.

— О, я вижу, ослепительная красота — обязательное условие жизни chez Carpentier![5] — Он прикасается губами к руке молодой женщины. — Что за хорошенькие пальчики! Словно драгоценные кораллы, рассыпанные на берегу.

Лицо Шарлотты, следует заметить, всегда напоминает цветом пятнистый коралл — от близости к печи и вечной беготни по лестнице. Теперь же ее кожу словно заливает багровая волна. В этот момент мать, не утратившая в отличие от Шарлотты ясности ума, делает шаг вперед и тоном престарелой маркизы, разговаривающей с мусорщиком, благодарит Видока за возвращение сына.

— О, не за что! — хмыкает он. — Это для меня счастье…

— Всего хорошего, месье.

Когда дверь за ним захлопывается, он все еще там — размахивает руками, кривит рот.

— Какое чудесное знакомство, — слышу я его голос по ту сторону двери.

Лицо матери отнюдь не сияет, но оно и так-то сияет редко. Я помню всего четыре эпизода в жизни, когда она смеялась (в четыре раза больше, чем отец). Ее лицо словно создано для того, чтобы хранить время. Даже в глазах цвета известняка, когда-то, должно быть, красивых, теперь залегли годы, правильным и биологически заданным образом, подобно слоям в осадочной породе.

— Мы понятия не имели, где ты, — произносит она.

— Я знаю.

— Мог бы оставить записку.

— Прости, мама.

— Как будто мне делать больше нечего, кроме как беспокоиться: может, ты умер, или умираешь, или не знаю, что еще. Как будто я…

Она тянется к вешалке за платком, на мгновение ее речь прерывается, а когда возобновляется, то в голосе звучит раздражение, естественное для человека, которого внешняя сила выгнала из насиженного угла.

— Ради всего святого, сними пальто. Сапоги, естественно, грязные. Впрочем, можешь не беспокоиться, чистить их времени все равно нет. Наши гости уже за столом.

С самого первого дня, когда мы начали брать жильцов, мать настаивала на том, чтобы называть их гостями. Мне всегда казалось, что за оболочкой показной ласковости тлеет надежда. Гости ведь уходят…

Тем временем три молодых человека, сидящие сейчас за нашим столом, производят впечатление людей, намеренных остаться. По возможности, навсегда. Вначале мать поклялась никогда не принимать студентов на том основании, что они-де едят слишком много хлеба. Однако в Латинском квартале выбор в этом смысле не слишком велик. Студенты многочисленны, как звезды, и неистребимы, как крысы.

Эти прибыли разом: развеселая троица с юридического факультета. Они немедленно взяли моду именовать мою мать мамашей — обращение, которое она ненавидела, но чувствовала себя обязанной отзываться. Их имена значения не имеют. (Я их все равно забуду, стоит мне выйти из комнаты.) Назовем их в соответствии с характерной чертой каждого, по порядку, начиная с наименее влиятельного. Кролик: кроличье лицо, кроличья душа. Далее идет Ростбиф, прозванный так за пристрастие к одноименному мясному блюду (слишком дорогостоящему для нашего скромного пансиона) и за привычку поедом есть окружающих. Завершает список Рейтуз — я нарек его так за широченные нанковые панталоны с плетеными штрипками ржавого цвета, в которых он щеголяет летом. Сын руанского мирового судьи, Рейтуз из наших постояльцев самый богатый, из чего следует, что он за полторы тысячи франков в год ночует в бывшей спальне моего отца (в компании тех, кого он с собой привел). Кроме того, ему подают кофе во внутренний дворик, где он пьет его под липами.

Когда мы входим, студенты поглощены предобеденным ритуалом травли четвертого постояльца: отставного профессора ботаники восьмидесяти лет. Студенты зовут его Папаша Время. Этим они выражают отнюдь не почтение. Папаша носит потрепанный галстук и полирует туфли яичным желтком. В течение последнего года он, чтобы оплачивать квартиру, распродает свои труды, посвященные орхидеям, том за томом. И все равно он должен за два месяца. Мать давно бы выселила его, если бы он не был старым другом семьи — хотя ни она, ни он никогда не вспоминают прошлое.

— Папаша Время! — восклицает Ростбиф. — Дружище, у вас застряло что-то в бороде.

— Что такое? Я не…

В дополнение к прочим своим недугам Папаша Время практически глух. Раньше он выходил к обеду со слуховой трубкой, но студенты завели привычку бросать в воронку гренки.

— Вон оно! — восклицает Ростбиф. — Вижу! Жук. Только вообразите, господа, в бороде у Папаши Время обитает целая колония всякой живности.

— Надо бы их потравить, — косится Кролик.

— Только не это, друг мой, это слишком противно! Лучше пригласим величайших ученых Франции. Им будет интересно полюбоваться видами, доселе неведомыми человечеству.

— Шарлотта, — мать аккуратно расправляет на коленях салфетку, — какие чудесные груши.

Так она меняет тему разговора. Одновременно это ее способ скрыть свои экономические махинации, ибо она особенно щедра на похвалы тому, что стоило ей меньше всего. Груши, к примеру, обошлись в два лиарда за штуку. Картофель (слегка подгнивший) куплен за десять су. Цену баранины она самолично сбила до франка пятидесяти сантимов. В этом порядке и будут петься дифирамбы.

— Благодарю вас, мадам.

Шарлотта обносит обедающих блюдами и отвечает еле слышным голосом. Она как будто в другом мире. Наверное, все еще чувствует на своей руке прикосновение губ Видока. Вот она выходит из комнаты, вот вплывает обратно. Наливает Кролику сливки в винный бокал. Она порывается отобрать у меня тарелку, прежде чем я начну есть, но я предупредительно похлопываю ее по руке.

Она улыбается мне заговорщицкой улыбкой, я отвечаю ей тем же. Потому что еще не знаю, что она вот-вот сделает.

— У месье Эктора, — во всеуслышание объявляет она, — сегодня случилось настоящее приключение.

Студенты один за другим отрываются от тарелок, кладут ножи и вилки и смотрят на меня. Разговор умолкает.

У матери мгновенная реакция.

— Эктора сегодня весь день преследовал совершенно ужасный человек, — сообщает она. — От него несет спиртным, волосы у него сальные, и я не знаю, что еще.

Проходит несколько секунд: студенты думают, стоит ли счесть это за объяснение или только за затравку. Они уже решают снова взяться за приборы, как суфлерский шепот служанки заставляет их замереть.

— Видок.

Я вижу, как смоченные вином губы Ростбифа кривятся в подобии улыбки.

— Только не этот негодяй! — восклицает он.

— И вовсе он не негодяй! — Шарлотта хлопает себя фартуком по затылку. — Он ночной кошмар любого преступника, именно благодаря ему мы… мы можем ночью спать спокойно.

— Лично я в его присутствии не решился бы заснуть.

— Даже задремать, — соглашается Кролик.

— Милейшая Шарлотта, разве вам не говорили? Ваш драгоценный Видок — просто-напросто жалкий преступник.

— Ложь!

— Разрази меня гром, если вы правы. Позвольте вам сообщить, что он бывал почетным гостем в самых знаменитых исправительных заведениях Франции.

В глазах матери мгновенно вспыхивает раздражение.

— Такого не может быть. Он ведь из жандармов?

— «Из жандармов», — повторяет Рейтуз, поправляя очки на своем греческом носу. — Как хорошо вы выразились. Заключенный в тюрьму мерзавец предлагает свои услуги в качестве шпиона — профессия, для которой требуется лишь абсолютное бесстыдство и полное отсутствие страха. Нечего удивляться, что Видок так в ней преуспел.

— Я скажу вам, что слышал, — вступает Ростбиф. — Прежде чем закончился его срок, он заложил всех своих друзей до последнего, лишь бы выслужиться перед новыми хозяевами.

— «Заложил». — Мать прищуривается. — Что означает это слово?

— Означает «предал», мамаша Карпантье.

И вдруг — взявшись словно бы из ниоткуда — над столом и блюдами, как дымок, заструился тихий голос.

— Мне всегда казалось, что выдавать преступников — хорошо.

Все оборачиваются. Папаша Время бубнит в тарелку. Возможно, даже не отдавая себе отчета, что его слова услышаны.

— Что вы сказали? — тихо спрашивает Рейтуз.

— Ничего.

— Простите, мне показалось, я слышал ваш голос.

— Я же говорю — ничего.

— Точно?

— Да.

— Эктор, это правда? — шепчет мать, прикрывая рот салфеткой.

— Понятия не имею, — так же конспиративно отвечаю я.

Победоносно, почти с радостью, она восклицает:

— Я с самого начала говорила — здесь что-то нечисто! Правда, Шарлотта?

— А теперь, — продолжает Рейтуз, — святой безгрешный Видок пробрался к вершинам жандармской иерархии. И если нужны еще доказательства его коварства и пронырливости, достаточно вспомнить одно обстоятельство, муссировавшееся во всех газетах. Видок, представьте себе, организовал отряд жандармов в штатском. Называется «группой безопасности» и комплектуется исключительно из воров, дезертиров и прочих негодяев — одним словом, из отребья, составлявшего в разное время его ближайшее окружение. — Он улыбается в кружевную манжету. — Нельзя не восхититься дьявольским бесстыдством этого человека. С полного согласия графа д'Англе и месье Анри, он преуспел в стирании последней границы между добром и злом. Те, кто призван защищать закон, теперь уже ничем не отличаются от тех, кто его попирает.

— Я слышал, — произносит Кролик, — он заставляет бандитов делиться с ним добычей. А тех, кто отказывается, упекает за решетку.

— О, Видок просто образцово-показательный представитель своего вида, — качает головой Рейтуз. — Научные исследования недвусмысленно продемонстрировали, что ум преступника не способен исправиться. Можете вырядить его во фрак, можете дать ему работу. Но сколько ни таскай его в церковь и на Елисейские Поля, он все равно примется за старое. — Монотонная речь Рейтуза окрашивается трагическими нотками. — Боюсь, изменения в их сердцах необратимы.

— Эктор, — шепчет мать, опять прикрываясь салфеткой, — если ты еще раз позволишь этому человеку войти в дом, то я не знаю что.

— Но он не…

Я хочу сказать, что он не входил в дом. Но осекаюсь, вспомнив — его — здесь — сидящего, развалившись, на том самом стуле, на котором сейчас сидит мать. Ругающегося, глушащего вино и заплевывающего столовую миндальным тортом и недоеденной картошкой. При одной мысли об этом у меня щекочет губы. Пожалуй, я бы даже расхохотался, если бы не голос Рейтуза, в котором начинают звучать едва заметные металлические нотки.

— Месье Эктор, вы не рассказали, чего именно хотел от вас этот Видок.

Я прокашливаюсь. Потом еще.

— Боюсь, я не вправе рассказывать.

Он не настаивает. А зачем? За него это с радостью сделают Ростбиф и Кролик.

— Нет, вправе. Скажите, пожалуйста!

— Ну же, месье Эктор!

— Не клещами же из вас вытаскивать?

— Королевской семье понадобился новый врач, в этом дело?

— Ха! Всем известно, что у короля обострилась подагра.

— Без сомнения, стоит королю Людовику принять дозу… Прошу прощения, месье Эктор, что это за философский камень, который вы добываете? Вечно я забываю.

Я объясняю, что мои исследования вряд ли будут им интересны.

— Как вы можете так говорить? — восклицает Рейтуз с изумлением. — Разве вам не известно, что вы на устах у всего университета? Мои друзья стажеры рассказывают, что месье Эктор, когда даст волю чувствам и окончательно разнесет в щепки лабораторию, поразит мир своими открытиями. — С озадаченно приподнятыми бровями он оборачивается к Ростбифу. — Я ведь прав, так говорят?

— О, еще бы! От месье Эктора ожидают великих свершений.

— И разве нам не повезло общаться с ним здесь, в его родных пенатах? Мы должны записывать свои впечатления для будущих биографов.

Не то чтобы мне не хватает заступников. Вот, к примеру, Шарлотта. Все время разговора она стояла в дверях, раскаляясь, будто уголь.

— К вашему сведению, — провозглашает она, — как раз на днях о месье Экторе кое-кто крайне лестно отозвался. Одна очень важная фигура.

— И кто бы это мог быть? — Глаза Рейтуза начинают дьявольски поблескивать.

Слишком поздно, ее не остановить. Расправив плечи, она бросается в атаку.

— Герцогиня де Дурас!

Хохот разражается такой, что канделябры на столе буквально трясутся. Воздух ходит как гармонь, а занавески пляшут в такт. Я сижу в самом сердце буйства, откуда, по достижении нужного уровня абстрагирования, все кажется тишиной. Однако сегодня я, к собственному удивлению, обнаруживаю, что мой взгляд встречается со взглядом Папаши Время. Это длится секунду-две, не больше, но какая-то искра проскакивает между нами, можно назвать это тайной общностью.

— Эктор, — произносит мать. — Не знаю, куда ты ходил с этим ужасным человеком, но от тебя несет сточной канавой, если не хуже.

Пораженный ее словами, я подношу руку к лицу, и в мои носовые пазухи врывается аромат Видока. Странный, животный запах.

«Он меня пометил», — думаю я, откидываясь на спинку стула.

И в то же мгновение приходит отзвук последнего вздоха Леблана:

— Он здесь.

Десятый час, и я совершаю вечернюю прогулку. Ту самую, которую, как справедливо заметил Видок, я совершаю каждый день. Обхожу квартал и дальше не иду.

Правда, сегодня я задумываюсь, не изменить ли маршрут. К примеру, от порога дома повернуть не направо, а налево. Можно пойти по улице Посте, что ведет на юг, к улице Арбале. Или двинуться по Вьей-Эстрапад до Форси, к Пантеону. А то вообще можно набраться смелости и направиться на восток, к Королевскому саду. Переправиться через реку и оказаться в предместье Сент-Антуан. Отчего нет?

В итоге я иду как всегда.

Пахну я уже самим собой.

А вот и луна: обгрызенный персик. Лоскутки рябого неба мелькают в просветах между облаками. Впервые за много недель я ощущаю близость небесной гармонии и, лавируя между осыпающимися оштукатуренными фасадами и громоздящимися кучами мусора, чувствую себя так, будто иду в прохладном тумане по альпийской тропе.

И словно вызванные моими мыслями, проступают на холсте неба события сегодняшнего дня. Я вижу младенца на сковороде. Вижу вдову Мальтез с синей лентой, Пулена на полу, всего в опилках, с привязанной к стулу ногой. И еще Моцарта, и зеленых мух, и голубоватый, в прожилках, мрамор кожи Кретьена Леблана. Один за другим, вереницей проплывают образы. Как будто я и в самом деле живу.

16 термидора II года

Пытаясь организовать уборку камеры узника, столкнулся со знач. трудностями. Часовые утверждают, что боятся слишком долго дышать чумным воздухом, так как это смертельно опасно. Отказываются заходить в камеру, как-либо помогать. (Один признался, что они опасаются быть заподозренными в сочувствии роялистам.)

Рассказал все Баррасу. Сегодня утром беседовал с официальными представителями Коммуны. Сообщил им, что здоровье узника — и само его выживание — зависит от санитарных условий. Медицина б/полезна, если кругом инфекция. На этом оч. настаивал. Велено ожидать решения Коммуны.

17 термидора

Получил ответ. Коммуна приняла решение выделить двух человек для уборки камеры узника. Это должны быть соответствующим образом назначенные представители французского народа, неболтливые, политически незапятнанные и так далее.

22 термидора

8 утра: назначенные уборщики прибыли — с ведрами, швабрами, большим кол-вом мыла. Вскоре стало ясно, что понадобится еще.

Пыль, грязь, экскременты повсюду. Матрасы насквозь сырые; воздух зловонный — ядовитый. Работали целый день — чрезвычайно усердно, — приходилось часто прерываться, иногда уборщиков рвало. Обоих кусали крысы, мухи, пауки. Как выразился один, в этом помещении все живое. Его товарищ заметил, что в канализации и то порой чище.

Все время уборки узник оставался в камере. Не шевелился, пока не раскрыли с одной стороны ставни — впервые за 6 м-цев, — в этот момент он повернулся к свету. Несколько секунд стоял с полузакрытыми глазами, солнце падало на лицо. На вопрос, причиняет ли свет боль, узник утвердительно кивнул. Но отвернуться отказался.

23 термидора

В конце концов, комиссары разрешили узнику принять ванну. Я отправил помощника повара, юного Карона, за теплой водой. Мыл узника сам. Послал за мамашей Матье (управительницей таверны «Пер Лефевр»), чтобы помогла постричь и причесать. Волосы до плеч, с перхотью, немыты много месяцев. Чрезвычайно чувствительны — причесывание оказалось для него болезненно. Мамаша Матье подстригла узнику ногти на руках и ногах — длинные, как когти, плотности рога.

Одежду (всю в насекомых) сняли и сожгли, заменили совершенно новым льняным костюмом, включающим в себя панталоны, жилет, сюртук.

В конце дня предпринял первый полный осмотр узника. Общее состояние чудовищное. Голова падает на грудь. Губы бесцветные, щеки западают, бледные, зеленоватого оттенка. Конечности предельно истощены, по сравнению с туловищем непропорционально длинны. Живот раздут. Страдает острой диареей. Чрезвычайно чувствителен к шуму. Говорить нерасположен.

Тело покрыто нарывами желтого и синего цвета, наиболее выраженными на шее, запястьях, коленях. Попытался вскрыть и перевязать, но это причинило ему острую боль. В последующие дни предприму еще попытку.

Самое неотложное: колено. Раздуто до размера вдвое больше нормального. Цвет нездоровый. Узник не может ходить, не испытывая острой боли.

Прогноз: оч. неблагоприятный. Готовлю полный медицинский отчет для Барраса. Надеюсь, посредством активного медицинского вмешательства состояние узника удастся стабилизировать. Может помочь новое окружение. Взял на себя смелость принести из комнаты сестры узника лишнюю постель, чтобы тот спал с большим удобством.

Вынужден был сделать замечание одному из часовых башни. Войдя в комнату узника, тот крикнул: «Возвращайся в свой угол, Капет!»[6] Объяснил, что отныне к узнику следует обращаться «месье». Стражник принялся возражать, заявил, что «месье» больше нет, что теперь все мы «граждане» и т. д. Я настаивал на своем, ссылаясь на полномочия, возложенные на меня Баррасом.

Услышав разговор, узник сказал, что обращение «месье» для него чересчур, просил, чтобы его так не называли. На вопрос, какое же обращение он предпочитает, узник ответил, что станет откликаться только на Волчонка. На замечание, что он не зверь, а ребенок, узник впервые улыбнулся. Словно бы жалея меня.

Он спросил, сколько ему лет. Я ответил: девять. Да, правильно, кивнул он.

В дальнейшем, ведя эти заметки, буду непременно называть узника «Шарль».

После встречи с Видоком прошло четыре дня, но я все еще чувствую его присутствие. И во время вечернего обхода квартала, и по дороге в Медицинскую школу, и даже тогда, когда припрятываю газету в Ле Пер Бонве, в ухо мне шепчет его голос…

«По вашему расписанию можно сверять часы…»

А в пятницу утром происходит событие, выбивающее меня из привычной колеи. Я получаю письмо. На сиреневой бумаге с осыпающимися золотистыми краями и неразборчивым тисненым гербом сверху. Бумага такая хрупкая, что я боюсь держать ее в руках.

Вздрогнув, старый солдат бросает на нас буравящий взгляд глубоко посаженных глаз. В следующее мгновение пергаментную кожу его лица прорезает улыбка, знакомая до последней черточки, и я понимаю, что баронесса не ошиблась.

Самое интересное, что Видок, по-видимому, ничуть не удивлен. Вскочив на ноги — сильные молодые ноги, — он отвешивает низкий поклон и преувеличенно учтивым тоном произносит:

— Мои извинения, мадам. Ужасно не хотелось вам навязываться.

— Ах, я столько читала о вас в местных газетах, и ни разу у меня не сложилось впечатления, что робость, месье, принадлежит к числу ваших недостатков.

— Возможно, вы правы. — Он склоняется еще ниже. — Но перед лицом столь поразительной проницательности я все-таки теряюсь и не нахожу слов.

— Мадам, — встреваю я, — вы нас простите?

Я отвожу Видока в сторону и наклоняюсь к самому его уху. Ярость бушует во мне, взмывает волной, но наружу выходит лишь приглушенное бормотание.

— Как… как вы…

— Как я узнал, что вы занялись частным сыском? — хмурится он. — Что перебегаете дорогу закону? Да будет вам известно, что это стоило мне двадцати секунд и десяти су. Или мадам баронессе следует нанять привратницу помолчаливее, или вам надо научиться быть более скрытным.

Наверное, это одна из его способностей. Стоит поймать его на неприглядном поступке, как он ухитряется перейти в контратаку.

— Выходит, мне нельзя и носа показать за дверь без вашего разрешения?

— Разумеется, можно, — шепчет он в ответ. — Если хотите кончить, как Леблан.

— Господа, — вмешивается баронесса, — если вы желаете разговаривать sotto voce,[8] полагаю, лучше отправиться ко мне. — Ее щеки слегка розовеют — вероятно, при мысли о возможных последствиях. — Будь я помоложе, мне бы и в голову не пришло приводить домой сразу двух молодых людей. Теперь же я в том возрасте, когда это лишь способствует поддержанию репутации.

Если баронесса и извинила выходку Видока, то она просто-напросто действовала в духе времени.

Видите ли, первые дни Реставрации по определению — время великой забывчивости. Нам предлагается забыть, что мир перевернулся, что король с королевой кончили жизнь под ножом Мстителя, что по площади Революции текли реки крови, а богач и священник трепетали перед ремесленником и крестьянином.

Нам предлагается забыть, что из пепла этого пожара восстал выскочка, который перевернул полконтинента, заставил европейских монархов дрожать от одного звука его имени и стоил Франции едва ли не миллиона жизней.

Мы должны забыть — сделать вид, будто ничего не было, — все, что происходило между 1789 и 1815 годами, между Бастилией и Ватерлоо. К чему копить обиды? Пусть начнется Реставрация.

И вот что интересно: кое-что забыть очень легко. За какие-то пару лет мы выбросили почти все обеденные тарелки с монограммой Бонапарта, избавились от изображений двуглавого орла. Мы снесли статуи императора, стерли со стен Лувра буквы «Н», закрасили «императорский» и написали поверх «королевский». Мы приветствовали нового короля с тем же пылом, с каким когда-то проклинали старого.

В каком-то смысле эта забывчивость стала благословением, потому как жить в исторические времена — все равно, что не жить вовсе. Лучше притвориться, что ничего не было.

Только это не получается, сколько ни старайся. В конечном итоге (и теперь вы, конечно, уже это поняли), забвения нет. История затаивается, но всегда поднимает голову.

И вот в момент, когда мы меньше всего этого ожидаем, нас посещает призрак ребенка. Мальчика, которого мы хотели бы забыть сильнее, чем кого-либо другого.

Его зовут Луи Шарль, герцог Нормандский. Он словно принц из сказки: красивый, с волосами как лен, с сияющими глазами. Его крестили в соборе Нотр-Дам. У него была целая армия слуг: горничные, консьержи, портье, мальчики на посылках, парикмахеры, слуги, которые начищали столовое серебро, и другие, которые стирали белье; имелся даже личный качальщик кровати. Принц бегал по апельсиновым рощам и в любую минуту по его зову приводили черного пони, одного из восьми. Он разъезжал в каретах, а дворцы были его игровыми площадками.

Ни о чем этом он не просил, просто такая судьба выпала ему при рождении, но революционеры, в своей мудрости, все равно сочли его виновным. Виновным в том, что жил роскошно, в то время как множество французских детей страдали. Значит, надо заставить страдать и его.

Его посадили в крепость Тампль. День и ночь его караулила стража. Его лишили титула и достоинства принца, били и морили голодом. Маленького узника не осмеливались казнить, как казнили его родителей (мир все еще следил за происходящим). Революционеры просто создали условия, при которых он должен был умереть, и спокойно наблюдали, как он умирает. Медленно, в грязи и муках, отрезанный от всех, кто мог бы утешить его или как-то помочь.

И когда, в конце концов, в ребенке погасла последняя искра жизни, тело бывшего принца швырнули в безымянную могилу, где его кости смешались с костями других несчастных. Ни могильного камня, ни надписи. Ни слова молитвы. Равный до самого конца. Ему было десять лет.

Мы как нация сделали все возможное, чтобы забыть этого ребенка. Поэтому вы понимаете, почему человек вроде Видока, который, не теряя равновесия, прокатился на всех, по очереди, волнах истории, возмущается, когда ему напоминают о прошлом — будто постояльцу гостиницы некстати сказать, что он-де не заплатил по счету. Современный человек, он желает думать о будущем. Которое, как вы понимаете, суть забытое прошлое.

Я вырос на тихой улице в тихом доме, а потому поневоле стал тонким ценителем и знатоком молчаний. Еще мальчиком я с легкостью отличал молчание раннего утра от молчания позднего вечера. Молчание мужа от молчания жены. А также молчание надежды от молчания отчаяния… если слушать достаточно долго, то поймешь, что все и вся молчит в своем собственном тембре.

Но ни разу я не слышал ничего, подобного молчанию Видока: оно тянется с момента, когда мы покинули дом баронессы, до минуты, когда мы вышли на улицу Суффло. Это молчание едва сдерживаемое, раздираемое множеством эмоций. Представьте, как перед вами бесшумно раздувается свиной мочевой пузырь. От такого молчания можно прийти в ужас, а когда оно будет, наконец, нарушено, испытаешь глубокое облегчение.

— Почему вы не сказали, что вашего отца звали так же, как и вас?

Видок по-прежнему одет как старый солдат, но ничего стариковского в его голосе нет: этот голос сотрясает палатки торговцев, сбивает плавильный горшок с костра уличного лудильщика… продирается сквозь густой туман, по-прежнему окутывающий все здания вокруг Пантеона.

— Почему вы не сказали, что в мире существует еще один доктор Карпантье? Вы не… вам не пришло в голову, что мне это будет интересно?

— Но он не был доктором.

— Что это значит?

— Это значит… что он бросил медицину, когда я был еще ребенком. Стал зарабатывать на жизнь полировкой стекол. Сколько я помню, никто никогда не обращался к нему: «доктор Карпантье».

Здесь я должен вмешаться и заметить… что я лукавлю.

Потому что время от времени, примерно с частотой лунных затмений, кто-нибудь, не слишком близкий нашему семейству — каменщик, нищий попрошайка, отдаленно знакомый чиновник Министерства юстиции, одним словом, человек, чья связь с моим отцом была слишком туманна для моего разумения, — оговаривался и называл отца доктором Карпантье. В лицо.

В такие моменты я всегда пристально наблюдал за ним, но даже сейчас затрудняюсь описать его реакцию. Он никогда не исправлял ошибку, он просто предоставлял обращению повиснуть в воздухе. На первый взгляд могло показаться, что он чувствует себя оскорбленным; только позже становилось понятно, что на самом деле он испытывал смущение, словно внезапно из детской показалась старая нянька и одним словом вернула его обратно, в босоногое детство.

Я к тому, что оно его пугало, это обращение.

Так что вы без труда поймете, почему я приучился не ассоциировать отца со словом «доктор». И почему позже, когда я сделал целью своей жизни пробиться сквозь окружавший его панцирь, я не нашел более эффективного способа, чем самому назваться… доктором.

— Хмм.

Такова была первая реакция отца, когда я сообщил, что поступаю в Медицинскую школу.

Второй реакцией стало:

— Хмм.

Признаюсь, на мгновение этот занавес абстрагирования от всего, за которым он прятался, все же приподнялся. На его лице явственно изобразилась тревога, словно я у него на глазах стал кашлять мокротой. Смотреть на меня дальше было выше его сил.

Думаю, его волнение оказалось бы значительно слабее, знай он, сколько времени уйдет на осуществление моей мечты. В те времена, на заре Реставрации, казалось, мне никогда не стать врачом.

Так что можно понять, почему молодой человек не возражает, когда к нему с незаслуженным титулом обращается незнакомец, к тому же еще и мертвый. Не стану отрицать, мне нравилось считаться доктором Карпантье, пусть это и длилось недолго. Хочется думать, что удовольствие быть доктором я получал за нас обоих.

И если при этом я не слишком задумывался о другом докторе Карпантье… что ж, предоставьте мне такое право. Даже мой отец не хотел иметь с ним ничего общего.

— И когда он откинулся?

Голос Видока, мрачный и гортанный, возвращает меня к реальности. Я смотрю на него непонимающим взором.

— Когда он умер? — переводит Видок. — Ваш несчастный папа, когда он умер? Как давно он жует одуванчики с корней?

Если вам хочется, чтобы о смерти говорили туманно и уклончиво, то с Видоком вы ошиблись дверью.

— Год, — отвечаю я. — Год с половиной.

— Какие у вас точные внутренние часы. «Год. Год с половиной»…

— Хорошо, восемнадцать месяцев, так вам больше нравится? И еще двадцать один день и… и одиннадцать часов…

Слегка нахмурившись, он касается креста Святого Людовика.

— Похороны, наверное, были скромные, — замечает он.

— Он не хотел пышности. Точнее, мать не хотела. Была небольшая служба, минут на пять, не дольше.

— Кто присутствовал?

— Никого постороннего. Мать и я… да еще Шарлотта, и все.

Впрочем, нет, был кое-кто еще. Теперь я вижу — в темном склепе памяти маячит четвертая фигура. Скрюченная, как запятая, в мешковатом одеянии, фигура склоняется над открытым гробом, дыша характерным запахом шерсти и парафина…

— Папаша Время.

— Надо же! — ухмыляется Видок. — Это аллегория, доктор?

— Нет… Папаша Время — давний друг нашей семьи, вот и все. У него есть настоящее имя…

— Какое?

— Хмм, кажется, профессор Расин. Нет, подождите, его имя Корнель…

В этот момент меня с удивительной силой пронзает другая мысль:

«Если бы отец оказался сейчас здесь».

— Не было сообщений в газетах? — уточняет более спокойным тоном Видок. — Поминальных служб?

Я отрицательно качаю головой.

— Следовательно… — глядя вверх, он снимает кивер, — известие о его гибели, вероятно, так и не дошло до незабвенного месье Леблана. Он погиб, разыскивая человека, который уже умер. Ангелы рыдают.

В этот момент раздается еще один голос. Отнюдь не ангельский.

— Добрый день, месье Эктор.

Перед нами Рейтуз, в облаке фрака, в почти безупречном обрамлении портика Пантеона. Золотые пуговицы, кружевное жабо и общее впечатление дерзости — вероятно, он только что проспал лекцию о гражданских правонарушениях.

— Вы меня не представите? — Улыбаясь, он сверкает пенсне в сторону Видока. — Могу я полюбопытствовать, к кому имею честь обращаться?

— Будете иметь честь получить моим сапогом по заднице, если не исчезнете.

Важно отметить, что эти слова произносятся абсолютно ровным голосом, однако намерения Видока столь недвусмысленны, что действуют даже на непрошибаемую самоуверенность Рейтуза. Разве придет в голову ожидать такой прыти от старой развалины, ветерана армии Людовика Пятнадцатого, — поневоле остолбенеешь!

— Послушайте, — побледневшие губы Рейтуза искривляются в улыбке, — не вижу никакой необходимости в подобных действиях.

Вместо ответа Видок хватает его за отвороты фрака и приподнимает над землей. Рейтуз, вися в тридцати сантиметрах над ее поверхностью, перебирает ногами в воздухе. Глаз у него дергается, он весь дрожит, до самой последней нитки одежды, и все же улыбка не покидает его лица, несмотря на рык Видока.

— Я неясно выражаюсь? Неясно?

Мощный бросок, и Рейтуз приземляется на внушительном расстоянии от того места, где начал полет.

— Подумайте о престарелых родителях! — бросает Видок. — Брысь отсюда!

Внимательно, словно доктор, изучающий клинический случай, он наблюдает, как Рейтуз нашаривает шляпу, нахлобучивает ее и, не оглядываясь, трусит в ближайшую подворотню.

— Этот ваш папа, — произносит Видок, переводя взгляд на церковь Валь де Грае. — Он о дофинах никогда не упоминал?

— Нет. Он был сыном нотариуса. А мать из семьи торговцев картофелем. Это не тот круг, где имеют дело с особами королевского происхождения.

— Ах, не сомневаюсь, что вам известна старинная поговорка. «Чудные времена, чудные знакомства». А какое уж время чуднее Революции?

Тут он делает нечто неожиданное: просовывает руку мне под локоть и осторожно тянет за собой. Теперь мы прогуливаемся по этим узким, мягко идущим под уклон улочкам: два буржуа, наслаждающихся свежим воздухом, только что из Итальянской оперы.

— Я жил в Аррасе, — говорит Видок, — когда началась свистопляска. Видел там одну женщину, век ее не забуду, гражданку Лебо. Была простой монашенкой в монастыре Вивьер, когда якобинцы насильно выдали ее за кюре Нювилля. Оказалось, родственные души. Она решала, кто враги Республики, он отвечал за то, чтобы за свои грехи они заплатили смертью. Я стал свидетелем того, как они казнили месье Вьюпонта за прегрешения его попугая. По-видимому, гражданка Лебо подслушала, как попугай выкрикивает: «Да здравствует король!» Не прошло и недели, как обладатель попугая расстался с головой. Саму птицу пощадили, передали этой самой гражданке на перевоспитание. Она, наверное, все еще его перевоспитывала, когда пришли уже за ней.

С полуулыбкой он наклоняется ко мне.

— Такое уж было время, — шепчет он. — Женщина духовного звания превращалась в женщину из народа и проводила свои дни, перевоспитывая попугая-роялиста. Три состояния, пережитых за эпоху одной Республики.

Я и не заметил, как мы оказались на улице Святой Женевьевы. Опять мы на том же углу. Опять я разглядываю потрескавшуюся штукатурку фасадов, покосившийся колодец, черную грязь сточных канав, саму улицу, такую крутую, что редкая лошадь рискнет по ней скакать. Странно, но в этот момент видимая сквозь медленно тающие лохмотья тумана улица кажется более реальной, чем обычно.

— Значит, вы считаете, что мой отец имел дело с Бурбонами, — замечаю я.

— Возможно, — отвечает он, пожимая плечами. — Единственная проблема, доктор, что все могущие пролить свет на эту историю уже мертвы. И если вы не найдете способ заставить мертвых говорить, боюсь, буду вынужден классифицировать вас как объект пустой траты моего времени.

С этими словами он ослабляет хватку. Вежливо кивает, желает мне приятного вечера и вновь превращается в ветерана забытых войн, шаркающего по Вьей-Эстрапад. Только две детали разрушают иллюзию: правая нога, которую он слегка подволакивает — менее убедительно, чем следовало бы при старой ране, — да лукавая улыбка, расцветающая морщинками на его лице, когда он оглядывается.

— Самое время хорошенько познакомиться с вашим родителем. Как считаете, Эктор?

28 термидора II года

Необходимо переговорить с Баррасом/комиссарами касательно ограничений. Мне разрешено видеть Шарля только на протяжении часа рано утром. Все время в присутствии стражи — никакая откровенность между мной и пациентом невозможна. Если я хочу более длинного свидания, то должен обратиться в Комитет за три дня до желаемой даты.

Все остальное время Шарль проводит в камере в полном одиночестве. Ни огня, ни свечи. Единственные звуки, которые он слышит, — грохот засовов; стук глиняной миски, просовываемой в окошко; голоса, приказывающие ложиться; голоса, которые периодически будят его ночью.

До заключения мальчик, по свидетельствам очевидцев, был живым и веселым; шесть месяцев в камере полностью его изменили: взгляд остановившийся, в поведении никаких признаков интереса к миру.

Еда чрезвычайно плохая. Дважды в день суп, водянистый, безвкусный. Обрезки мяса. Ломоть черного хлеба. Кувшин воды. Объяснил Баррасу, что плохое питание и длительное заключение значительно ослабили пациента. Выразил желание лично сопровождать Шарля на короткие прогулки. Теперь ожидаю решения Комитета общественной безопасности.

Сегодня утром Шарль спросил, почему я им занимаюсь. Я ответил: «Потому что это моя обязанность».

«Но вы ведь меня не любите», — сказал он.

«Совсем наоборот», — ответил я.

Очевидно, хорошее отношение вызывает у него более сильную тревогу, нежели грубость. Узнать больше о том, как с ним обращались раньше.

3 фруктидора

Есть прогресс. Шарль теперь может преодолевать более длинные дистанции б/поддержки. Однако по-прежнему испытывает боль в коленях, лодыжках.

Только что получил сообщение из Комитета: прогулки разрешены. Пациент может покидать камеру на 10 минут, не дольше. Каждый раз в сопровождении меня + 2 стражника.

По зрелом размышлении обратился с дополн. петицией. Учитывая повышенную чувствительность пациента к солнечному свету, прогулки лучше планировать на предвечернее время. Ожидаю решения Комитета.

6 фруктидора

Просьба удовлетворена. Теперь требуются 3 дополнительных сопровождающих.

7 фруктидора

Не похоже, чтобы перспектива покинуть камеру радовала Шарля. Выражает сомнение по поводу всей идеи. Согласился пойти со мной только после того, как я пообещал, что в любую минуту он сможет вернуться.

В качестве меры предосторожности я наложил ему на глаза повязку. Осторожно вывел из камеры. Караульные следовали за нами на расстоянии 3 метров. Подошли к лестнице — это 1-я лестница, на которую ступила нога пациента на протяжении 1+ года. Он всем телом наваливался на мою руку. Ему было оч. трудно подниматься — ноги не раз подгибались. Когда мы достигли вершины башни, дыхание пациента стало оч. тяжелым. Я усадил его на скамейку, чтобы он отдышался и мог опять встать.

Здесь площадка = галерея, с нее открывается вид на двор Тампля + близлежащие улицы. Мы постояли, и вдруг Шарль, не спрашивая меня, одним движением сорвал с глаз повязку. Стоял, моргал в свете сумерек. Смог продержать глаза открытыми 5-10 секунд, не больше.

Постепенно фокус его внимания сместился к звукам. Спросил меня — какая поет птица? Я ответил, что соловей. Да, кивнул он. Правильно. Потом стал спрашивать о других звуках: производимых водоносами и метельщиками улиц, разносчиками фруктов, катящимися дилижансами, о стуке топоров или грохоте падающих досок. Один звук в особенности его заинтересовал. «Что это?» — спросил он. «Свист», — ответил я. Он полюбопытствовал, кто свистит. Дети, они гуляют по бульвару Тампль. «Расскажите, что они делают». Играют в догонялки, кувыркаются, смеются, дразнят друг друга, покупают у разносчика пирожки и т. д.

Объяснения, по-видимому, его удовлетворили. Однако настроение пациента словно бы изменилось. Я спросил: что-то не так? Он отрицательно покачал головой. Однако позже, когда мы уже спускались по лестнице, он спросил (шепотом), не затем ли пришли эти дети, чтобы его убить.

17 фруктидора

Неоднократно обращался с просьбой выделить помощника. Ухода 1 час в день недостаточно. Караульные отказываются выполнять мои указания. Некому делать с пациентом физические упражнения, накладывать мазь на раны, менять бинты и т. д. При таком положении дел вряд ли можно рассчитывать на выздоровление. Получил ответ, что Комитет принял просьбу на рассмотрение.

20 фруктидора

Ответа нет.

22 фруктидора

Из Комитета по-прежнему никаких известий. Все это чрезв. огорчительно.

23 фруктидора

Днем получил сообщение: Комитет просьбу удовлетворил. Помощник приступит к своим обязанностям на следующей неделе.

Мне немного рассказали о нем. По профессии обивщик мебели. Отзывы верных республиканцев: безупречные. Скромный опыт в уходе за больными. Зовут Кретьен Леблан.

Чудеса, да и только. За обедом Рейтуз ни словом не упоминает о недавней встрече. Всякий раз, когда наши взгляды пересекаются, именно он отводит глаза, а как только обед заканчивается, извиняется и ретируется наверх, дабы возобновить занятия.

Ему, наверное, стыдно? Или, может быть, в те секунды, когда он висел, вздернутый Видоком за лацканы, он почувствовал, что существует другой мир — мир, в котором цивилизация и нанковые панталоны ничего не решают? Впрочем, не исключено, что я приписываю ему собственные мысли.

Так или иначе, Ростбиф с Кроликом, разочарованные слишком мирным течением обеда, также уходят, не отведав крови никого из собеседников; Шарлотта убирает со стола; в столовой остаемся только мы с матерью. Не то чтобы ее это как-то взволновало. Сегодня пятница, по пятницам она чистит столовое серебро.

Это серебро из ее приданого и, сколько я помню, оно ни разу не использовалось по назначению (жильцы пансиона Карпантье обходятся оловянной посудой). Пятничный пыл моей матери этим фактом не умеряется. Облаченная поверх черного тюлевого платья в фартук Шарлотты, она дополнительно надевает муслиновые нарукавники и принимается за дело с сосредоточенностью хирурга. Не проходит и пяти минут, как ее руки окутываются вязкой жемчужной пеной, словно она погрузила их во внутренности кита.

— Мама.

Она не отрывается от серебра и вообще не предпринимает ничего, что может отвлечь ее от этого занятия.

— Балясину ты так и не починил.

— Знаю.

— Ты уже сто раз говорил, что займешься ею.

— Я займусь.

— Ты и вчера это говорил. И позавчера тоже, и…

— Мама, прошу тебя. Мне надо кое о чем тебя спросить.

В висках у меня стучит, и когда я провожу ладонью по лбу, то смахиваю каплю пота.

— Не о чем, — поправляюсь я. — О ком.

— О ком же?

— Об отце.

Тут она — неужели? — делает паузу. Секундную.

— Что я такого могу тебе рассказать, чего ты не знаешь? — Она вновь берется за замшевую тряпку. — Ты вырос в этом доме, видел отца ежедневно. Это ведь ты жил здесь все эти годы?

— Я.

— Приятно слышать. Мне иногда казалось, что ты… подкидыш, которого эльфы оставили вместо настоящего тебя… Так иной раз думалось…

В следующие полминуты тишина нарушается лишь звуком трения замши о серебряную ложку.

— Мне кажется, — замечаю я, — из одного того, что ты с кем-то живешь, еще не следует, что у тебя не может возникнуть о нем вопросов.

Замша замирает на долю секунды, затем трение возобновляется с новой силой.

— Люди таковы, каковы они есть, Эктор. Нет смысла… такова жизнь.

— Он ведь был когда-то доктором?

— Кто?

— Отец.

Глаза у нее становятся тусклыми и бессмысленными и к тому же вращаются в глазницах, будто она что-то потеряла и теперь разыскивает.

— Это было много лет назад, Эктор.

— Почему он отказался он врачебной практики?

— Ох!

Она рукавом вытирает лоб. Над глазами у нее, подобно вторым бровям, появляется серая полоса пены.

— У него были свои причины, — говорит она. — Я в этом уверена.

— Какие причины?

— Это нелепо, Эктор! «Какие причины?» Как будто я могу… когда это было столько лет назад… — Она выжимает тряпку. — И довольно об этом. Не стоит ворошить старое.

Взгляните: перед вами идеальный образчик мышления времен Реставрации. Моя мамаша делает в точности то, что требует от нее нация. Было время, в ее окне годами полоскался триколор; теперь его сменило белое полотнище с тремя вышитыми золотом лилиями. Орлы и пчелы, некогда украшавшие ее фарфор, в наши дни уступили место королевским гербам. Единственный оставшийся у нее предмет, который хранит память о прошлом, — ваза в форме бутона с позолоченным «N» на боку. Вазу держат в секретной нише в кладовке и никогда не ставят в нее цветы.

— Когда отец был врачом, — произношу я как можно более равнодушным тоном, — каких людей он лечил?

— Да всяких.

— А не могло случиться так — мне просто интересно, не было ли такого случая, — что он лечил, скажем, аристократа?

Молчание нависает, как грозовая туча.

— Может, даже члена королевской семьи, — подсказываю я.

Она хватает со стола нож для масла.

— Эктор, — заявляет она, — не скажу, что мне нравятся твои вопросы. Кого там твой отец знал или не знал — да к тому же четверть века назад, — тебя не касается и касаться не может.

— Нет, касается.

Это всего лишь констатация факта, не более, но что-то заставляет ее приглядеться ко мне. Она перестает полировать серебро и мрачным глухим голосом произносит:

— Это дело рук того уголовника.

— Нет.

— Это он тебя надоумил.

— Мама, прошу тебя.

— Это он старается вытянуть что-то про твоего бедного отца.

— Мама, это я интересуюсь. Больше никто.

Она старается отвернуться от меня, отодвинуться подальше, настолько далеко, насколько это возможно, не выходя из комнаты.

— Стыдись, Эктор.

— «Стыдись», — тихо повторяю я. — А чего стыдиться? Если отец прожил такую тихую, такую безупречную жизнь, то что постыдного может быть в том, чтобы побольше узнать о нем?

Долгое молчание, в течение которого она собирается с силами.

Теперь она смотрит мне в глаза — чтобы точнее направить снаряд. Вот он летит, неотразимый и смертельный в своем полете.

— Чего он точно никогда не делал, так это не разбазаривал семейный капитал на шлюху.

Знаете, что самое странное? Эта фраза меня не пугает, а освобождает. У меня в голове словно загорается свет, и я выдвигаю стул, и усаживаюсь на него, и смотрю ей в глаза, и потому, что все расшаркивания отброшены, я чувствую, что могу глядеть так на нее хоть сто лет, могу взглядом вывести ее из равновесия.

А когда я, наконец, нарушаю молчание, какими мягкими волнами расходится звук моего голоса!

— То, что ты сказала раньше, мама, правда. Я действительно прожил здесь всю свою жизнь. И при этом не знал ничего об отце. И о тебе. Конечно, я еще потому не слишком хорошо его знал, что и все остальные плохо его знали. Ты не исключение. Думаю, я принял как должное, что он не хочет, чтобы его знали.

Аккуратными движениями она снимает муслиновые нарукавники.

— А теперь? Теперь я думаю, мама, что ошибался. Не он сам, а что-то внутри его не хотело, чтобы про это «что-то» узнали. С отцом что-то произошло. Очень давно. Оно его беспокоило, он не мог избавиться от воспоминаний. Конечно, у меня нет доказательств. Но у тебя, мама, они есть. Думаю, тебе прекрасно известно, что случилось.

Есть женщины, которые, когда вы слишком близко подходите, защищаются слезами. Такова была Евлалия; мать, к ее чести, вела себя по-другому. Непрошеному гостю у нее всегда один ответ: ярость.

И вот она, в ее чистейшем выражении. Хриплый вопль, подобно слетевшей с дерева вороне, пикирует прямо на меня.

— На эту тему мне больше нечего сказать!

И когда я выхожу, вдогонку мне несется еще один — в нем, как мне кажется, звучит какая-то странная надежда, надежда одной фразой стереть весь разговор:

— Твой отец был хорошим человеком!

— Прошу меня извинить… нечасто приходится принимать гостей… так что стульев не очень много…

Мой новый друг, Папаша Время, бормоча бессвязные извинения, открывает тяжелую дверь.

Вот уж точно, когда человек перестает платить за квартиру, перестают и вытирать пыль. Пыль, обитающая на вещах Папаши, как на родине, за последние несколько месяцев превратилась в коричневатый маслянистый налет, от которого на половицах и кусках штукатурки, открывающихся в тех местах, где обои в цветочек отстали от стен, появились скользкие глянцевитые следы.

Занавески исчезли. Из мебели — старинный комод розового дерева с витыми медными ручками. Компанию ему составляет старый умывальник с деревянным верхом. Никаких следов дров в камине — как, должно быть, дрожит он по вечерам — и едва ощутимый аромат того, чем это помещение было раньше. А раньше, в моем детстве, здесь располагалась мастерская отца, столь же недоступная, как и он сам.

Сейчас, в этой пыльной комнате, меня пронзает воспоминание: сгорбившись над станком, отец шлифует линзы для очков, телескопов, микроскопов. В нос ударяет запах скипидара, расплавленной смолы и нитрата меди. Я вспоминаю, как наступал на использованные резцы для стекла — они валялись на полу, будто капканы.

Мать имела привычку ругать отца за беспорядок — за разбросанные по всей комнате штативы и держатели, медные трубки и шпиндели. За упреками отчетливо сквозила мысль, что бывший врач мог подыскать себе занятие и получше. Но он отвечал всегда одинаково: «Спинозу это вполне устраивало».

Все исчезло, даже запах. Остался лишь отцовский письменный стол, все так же зажатый в самом темном углу. Ножки недостает, и нынешний жилец решил проблему нетривиально, подставив вместо нее бочонок из-под патоки, снабженный искусно вырезанной вдоль волокон древесины дверцей, которая открывается одним нажатием.

— Вот мы и пришли, — бормочет Папаша Время.

Не останавливаясь даже, чтобы зажечь свечу, он погружает руки в темные недра бочонка. И извлекает…

Назовем это сухожилиями памяти.

Китайский веер — первый предмет в списке. Когда он раскрывается, обнаруживается нарумяненное лицо Свободы. Далее следует украшенная триколором табакерка. Чернильницы из осколков баррикадных кирпичей. Билеты (неиспользованные) на фарс Бомарше. Оловянная кружка с изображением Бастилии и гигантским петухом на самом верху.

Как выяснилось, закрома Папаши богаты именно такими артефактами, непопулярными в наши дни во Франции. Керамические изображения Клятвы теннисного корта. Блюдца с фигурами патриотически настроенных детей, провозглашающих свою верность Конвенту. Песенники с…

— «Caira!» — восклицает Папаша Время. — С такой песней в огонь и в воду! Всех аристократов мы повесим, ла-ла…

Даже оберточная бумага антикварная: старые выпуски «Патриотических анналов», «Сельской газеты», «Голоса народа»…

— «Всемирный курьер»! Знаете, я ведь для них писал! Очень, представьте себе, пылкие эссе под псевдонимом Юниус. А вот она, о боже, «Патриотическая молитва» Леквинио, была у всех на устах целых… целых… и вот еще что… — Он извлекает из бочонка продолговатый предмет из синей шерсти. — Рад сообщить: старая рукавица Руссо. Он ее потерял во время прогулки. Великие люди, они всегда гуляют и думают. К концу дня руки у него, должно быть, здорово потрескались.

— Месье, прошу вас. — Я заискивающе улыбаюсь. — Вы ведь собирались рассказать о моем отце.

— Ах да… — Он вглядывается в глубины бочонка, словно ожидая, что во мраке просияет лицо старого друга. — Верно, собирался…

— Может быть, вы расскажете, как встретились с ним?

— Ах! — Его лицо мгновенно озаряется. — В коллеже д'Аркур, вот где мы познакомились; я, разумеется, был профессором; он студентом. Нет, не одним из моих студентов. Я в те времена жил ради ботаники. С головой ушел в опровержение данных Ренье на тему… ампутации сексуальных органов у алтея розового. Не спорю, его работа получила весьма благоприятные отзывы в… в «Биологическом вестнике»…

— Каким он был? — спрашиваю я, стараясь говорить громче. — Мой отец?

— Ваш отец, он был… довольно молчаливым человеком, да. Не таким молчаливым, каким стал позже, но все же… в нем наблюдалась какая-то внутренняя серьезность. Своеобразная внушительность. Он отличался безупречной вежливостью и чрезвычайным усердием в занятиях — словно не отдавал себе отчета в собственной одаренности. Я, случалось, советовал ему — какой курс пройти, от каких профессоров держаться подальше, и прочее в том же духе. Если советы непрошеные, то им не следуют — так и он, редко им следовал, и все же я думаю, ему было приятно, что кто-то дает ему советы. Нечасто, должно быть, с ним это случалось. И так, слово за слово, мы стали встречаться за чашечкой кофе. По четвергам, утром, в «Афинском мудреце». Вначале, разумеется, платил я, он не располагал средствами. И знаете, что интересно? За много лет мы не пропустили ни одного четверга. Даже в самые напряженные периоды его учебы в Медицинской школе. Мы часто… часто шутили на эту тему. Что мы гораздо серьезнее относимся к этим четвергам, чем к посещению воскресной мессы.

— О чем вы беседовали?

— О девушках, разумеется. — Папаша Время пальцами, как граблями, проводит по бороде. — Ваш отец всегда был — ха! — гораздо больше, чем я, настроен на женитьбу. Я помню тот день, когда он рассказал мне о вашей матери. Да-да — он краснел почти так же, как вы сейчас.

Его взгляд делается неожиданно лукавым. Если до этого я не краснел, то теперь уже точно краснею.

— И конечно, мы рассуждали о политике. В те времена люди часто этим занимались.

— Отец был истинным республиканцем? Убежденным?

— Как сказать… смотря, что считать убежденностью. Он не рядился в санкюлота. Не расхаживал в деревянных башмаках и с вилами, пудрил волосы, и все же он верил, по-своему. Когда я говорю «по-своему», то имею в виду, что в любом его утверждении присутствовала доля скептицизма. Если я принадлежал к типу Руссо, то он был насквозь Вольтер. И само собой, он не причислял себя к жирондистам или монтаньярам. Никогда. Он занимался — ха! — залатыванием их ран. В те времена у докторов работы было столько, что они не справлялись.

Я сжимаю в карманах кулаки. Сгибаю палец на ноге.

— Так значит… у моего отца была практика?

— Он, дитя мое, работал хирургом. В Госпиталь де Гуманите. Но благодаря своему мастерству стал весьма востребованным в… в определенных кругах. О да, ходили слухи, что даже Марат, сам врач, так вот даже он обращался к вашему отцу. Ха! Может, он смог бы спасти жизнь старому мерзавцу — кто знает? «Прочь из моей грязной воды, тряпка!»

— Он когда-нибудь…

Я осекаюсь, потому что меня останавливает… сам отец.

Лишь позже, наведя некоторый порядок в мыслях, я вспоминаю взгляд, который в ответ бросил на меня Папаша. Вспоминаю дремлющий в этом взгляде холодок, ясный и сухой — в нем не было ни доброты, ни жестокости.

— Так он вам ничего не рассказывал? Ну не забавно ли!

Впрочем, его лицо не выражает особой веселости.

Не замечая, что делаю, я шлепаюсь на его кровать. Разглаживаю тряпку, которая у него сходит за покрывало. Вздымается облако пыли.

— Когда? — выдыхаю я. — Когда он встречался с мальчиком?

— Дайте подумать, ах да, летом девяносто четвертого. Террор только-только пошел на спад. Знаете, я видел, как вели на казнь Робеспьера. Ужасное зрелище. Он всю дорогу выл. Впрочем, на его месте любой бы возмутился, еще бы, когда недостает половины лица…

— Прошу вас, месье, я ведь спрашивал не о…

— Да, но суть в том, что со смертью Робеспьера люди смогли себе позволить несколько отрешиться от отвлеченных понятий, понимаете, о чем я? Жар спал — жар Абстрактной Теории, я хочу сказать, — и больной сел на постели и огляделся. Все стали интересоваться судьбами друзей и близких. Поэтому вполне естественно, что кто-то вспомнил и о мальчике. О том, что его уже давно не видно — очень, очень давно…

Подобно сальной свече, мозг Папаши Время трещит, истекает каплями и горит ярко, но длится это недолго, и когда свет гаснет, то уже бесповоротно. Сперва отказывает речь, затем угасает сознание, и не проходит и пяти минут, как Папаша падает поперек своего убогого ложа — приземляясь по странной траектории, словно рухнувшее стропило. Остается лишь снять с него башмаки и пожелать спокойной ночи.

В течение следующих двух дней я делаю все, что в моих силах, чтобы возобновить разговор. И внешне он вроде бы даже не против. Однако внутри его что-то не желает разговора, и никакими подмигиваниями и упоминаниями — ни о Тампле, ни об «Афинском мудреце» — мне не удается вновь вызвать его на откровенность. Максимум, что я из него вытягиваю, — это обещание, весьма туманное, «однажды сводить меня в архивы».

Где находятся эти архивы, что содержат… узнать не представляется возможным, невзирая ни на какие мои усилия. Все выходные я надеюсь, что тучи разойдутся. Наступает понедельник, но мои усилия по-прежнему бесплодны. Меня ждет обычная рутина. Я выхожу из дому в то же время, что и всегда: девять пятнадцать. И путь мой, по обыкновению, лежит в Медицинскую школу. Но одно различие все же есть: не успеваю я отдалиться от дома на двадцать шагов, как рядом тормозит фиакр. Из него показывается жандарм.

— Доктор Карпантье?

— Да?

— Вас требуют.

Кто именно требует, он не сообщает. Да и нет такой необходимости. Я сажусь в экипаж, жандарм кричит кучеру:

— Улица Святой Анны, дом шесть.

Моя инициация в Sûreté[12] (для посвященных — «Шестой номер») начинается с заднего двора. Жандарм проводит меня в выложенную мраморной плиткой прихожую, где небрежно нажимает на обшитую кожей настенную панель. Панель отодвигается, открывая взору винтовую лестницу. На втором этаже такая же панель ведет в длинный, плохо освещенный коридор.

Мы идем по коридору, я незаметно заглядываю в растворенные двери кабинетов, и меня охватывает липкий страх. Кто они, эти люди, с их красными руками, в грубых синих штанах и кое-как залатанных рубахах? Куда смотрят жандармы?

Проходит добрых полминуты, прежде чем я осознаю — и можете себе представить, какими ощущениями в желудке сопровождается мое осознание, — что это и есть жандармы.

Непрошеные, в памяти возникают слова Рейтуза: «Те, кто призван защищать закон, теперь уже ничем не отличаются от тех, кто его попирает».

Что ж, парижанину в этот ранний период Реставрации и в самом деле нелегко привыкнуть к мысли — идее Видока, — что для того, чтобы ловить преступников, требуются люди, которые выглядят, думают и поступают подобно преступникам.

Офицерам Brigade de Sûreté[13] недостает мундиров, но прошлого у них хоть отбавляй.

К примеру, Обэ — вот этот, в желтой шапке. В свое время — знаменитый специалист по подделке документов, специализировался на королевских указах и папских энцикликах. Не было такой подписи, которую он не мог бы скопировать. Или вон тот детина в женской блузе, Фуше. В тюрьму впервые попал в шестнадцать лет за вооруженное ограбление. Единственный, кто производит добропорядочное впечатление, это Ронкетти — он еще не снял костюм, в котором «работал» накануне. Жулик высшей категории. Одно время с успехом выдавал себя за герцога Моденского. Даже итальянская любовница и чернокожий слуга ничего не заметили.

А в кабинете без таблички, в самом конце коридора, обитает Коко-Лакур. Вырос в борделе. Образование получил в тюрьме. Любитель втюхивать проституткам выловленные из Сены безделушки. Ныне — личный секретарь Видока.

— Доктор Карпантье? — У Коко-Лакура не хватает доброй трети зубов, но улыбается он так, словно во рту у него бриллианты. — Шеф вас скоро примет. Кофе?

— Веди его сюда!

Сей трубный глас доносится из смежной комнаты. Коко-Лакур невозмутимо отворяет дверь.

— Будьте любезны следовать за мной, доктор.

Кабинет столь элегантен, что я не сразу верю своим глазам. Книжные полки, гравюры в рамках, камин черного мрамора со сверкающими медными часами на облицовке, белые перчатки на столике красного дерева. А в черном кожаном кресле, за массивным столом — сам Видок: столь же массивный и элегантный, с желтыми тюльпанами в петлице, он производит незабываемое впечатление. Перед ним на столе — сегодняшний номер «Индепендент». Газета открыта на странице театральных премьер.

— Присаживайтесь, Эктор.

И та крохотная часть меня, которая заигрывала с идеей умолчать о новостях, немедленно сдает позиции. Поскольку, введя меня столь решительно в свое официальное окружение, Видок словно бы причислил меня к масонской ложе, членами которой были Ронкетти, Обэ, Фуше и Коко-Лакур. Теперь я тоже его человек.

И в такой ситуации для меня более чем естественным становится рассказать ему все, что я узнал от Папаши Время, а для него — выслушать это с видом духовника на исповеди, положив подбородок на сплетенные пальцы и время от времени отпуская краткие реплики по поводу той или иной детали. Когда я заканчиваю, он запрокидывает голову, словно бы заливая в глотку мою историю.

— Что ж, очень интересно, Эктор. Бьюсь об заклад, вы и не мечтали о таком выдающемся папеньке. А мой вот был булочником. А по призванию — скотиной. Лупил меня при каждом удобном случае почем зря. Но если по правде, — добавляет он, — то я при каждом удобном случае таскал у него деньги. Так что, по справедливости, мы квиты.

Он крякает. Его серые глаза становятся синими, как полуденное небо.

— Рассказать вам, чем я занимался, Эктор?

— Если хотите, — слабым голосом отвечаю я.

— Ах, вы так добры. — Расправляя плечи, он поворачивается к окну, в котором, словно в раме, виднеется церковь Сен-Шапель: вызолоченная солнцем, безупречная в своей красоте. — Вы ведь хорошо запомнили предсмертные слова месье Леблана?

— «Он здесь».

— Именно. «Он… здесь». С тем, кто такой «он», мы хотя бы начали разбираться, но вот что означает «здесь»? Казалось бы, такое простое слово, а пытаешься схватить его смысл, и он сразу же ускользает. Значит ли оно — «на той самой улице, на которой Леблан умер»? Вряд ли. А может, его следует истолковывать как «в Париже»? Признаюсь, так я вначале и подумал. Только самозванец-идиот станет укрываться в отдаленной деревушке. Умный человек поймет, что нигде не спрячешься надежней, чем здесь. Уж кому знать это, как не мне? Но тут я решил подойти к ситуации с позиций… глубоко преданного короне месье Леблана. И проклятое слово опять стало вертеться! Потому что для человека, подобного Леблану, который полжизни провел в ожидании возвращения Людовика Семнадцатого, это слово могло означать просто-напросто, — он делает выразительный жест руками, — Францию. Родную страну. В слезах ожидающую своего спасителя. Следите за моей мыслью?

— Конечно.

— И в этом случае если «здесь» означает «в пределах национальных границ», то полагаю, поле наших розысков существенно расширяется. Но кто знает, Эктор, возможно, Бог потому бросает нам эту кость, что считает нас добрыми христианами? Кем бы ни был человек, с которым имел дело покойный месье Леблан, — Видок хитро подмигивает, — он все еще не знает, что несчастный умер.

— Но ведь в газетах сообщают о таких вещах.

— Ах, я напомнил кое-кому о кое-каких услугах. Это называется свободный рынок. Пара операций — и вуаля! — в колонке местных новостей полная тишина. И заупокойной службы тоже не было. Тело по-прежнему там, где мы с вами его оставили. Не считая нас и баронессы, о смерти Леблана знают лишь его кредиторы, а они вряд ли станут поднимать шум. Побоятся за свои репутации. — Улыбаясь, он довольно складывает руки на животе. — Может, вы догадаетесь, почему я отказываю месье Леблану в подобающих христианских ритуалах?

— Чтобы посмотреть, не будет ли предпринята еще одна попытка вступить с ним в контакт?

— Очко в вашу пользу! — громогласно восклицает он. — Но что с вами, Эктор? Мой друг, вы неважно выглядите.

— Я не… не очень хорошо себя…

— И не спорьте со мной! Такое состояние лечится только одним способом. Переменой воздуха.

— Переменой?..

— Климата, вы абсолютно правы. Всего на пару дней, после которых вы вернетесь к своим занятиям.

— Прошу вас, я не… я понятия не имею, о чем вы.

Улыбаясь, он взмахивает руками, как дирижер:

— Эктор, мы отправляемся в путешествие!

Еще прежде я принял решение не спрашивать Видока, куда мы идем. И поскольку я человек слова (более или менее), то могу сказать лишь:

— Откуда вы знаете, куда ехать?

Он возвращает меня обратно, на начальные стадии расследования. С момента смерти Кретьена Леблана прошло всего три дня. Квартиру покойного обыскали, сантиметр за сантиметром, на предмет следов переписки с неизвестными лицами. Найдены были лишь блюдце, волан для игры в бадминтон, желтая перчатка без пары и программка из Ботанического сада — все покрыто толстым слоем пыли. День за днем офицеры бригады безопасности просматривали почту Леблана, вскрывая все конверты, однако приходили лишь неоплаченные счета.

Может, Леблан предпочел какой-то другой способ переписки? Он ведь был стреляный воробей, а потому осознавал, что осторожность не помешает. Например, у него могло оказаться доверенное лицо: не исключено, что почта поступала этому человеку, а он передавал ее Леблану. Но кто это доверенное лицо?

Если верить баронессе, это не она. Беседы с соседями по улице тоже не принесли плодов — похоже, он не имел ни близких друзей, ни даже знакомых, с которыми регулярно встречался бы. По своей натуре и образу жизни Леблан был человек одинокий, не любитель ни выпивки в компании, ни разговоров по душам. Прожив столько лет в Париже, он не оставил, по-видимому, следа ни в чьем сердце.

Нисколько не обескураженный столь скромными результатами, Видок еще раз обходит близлежащие кварталы, посещает кафе, винные погребки, парикмахерские, швейные ателье. Везде он задает один и тот же вопрос: не получает ли кто-нибудь почту на имя джентльмена, чья внешность соответствует такому-то описанию. Снова и снова он возвращается с пустыми руками.

Но однажды, когда он сидит за столиком в «Трех монахах», подкрепляясь котлетами и вином, его взгляд останавливается на некоем предмете с противоположной стороны улицы.

Предмет этот — не что иное, как женский манекен. Безголовый, со сладострастными формами, он дополняет собой композицию, основным элементом которой является красиво развешанная узорчатая парча.

В этот момент ум Кретьена Леблана открывается перед Видоком, как книга заклинаний. Вот место, которое никому не придет в голову связать с пожилым и одиноким человеком.

САЛОН МАДАМ СОФИ

Модные платья для первых красавиц Парижа

Он смело входит в приоткрытую дверь. Мадам Софи отсутствует, но из-за прилавка поднимается модистка по имени Эмили. Брюнетка, пухленькая и миловидная, с длинными ресницами — признаком легко воспламеняемого сердца. Когда Видок объявляет, что зашел за пакетом для своего дяди Кретьена, эти ресницы стремительно взлетают, словно бахрома на портьере.

— О, право же, я ничем не могу вам помочь. — Она поджимает губки. — Мне не следует никому об этом рассказывать.

— Но разве вы не видите, мадемуазель? Ведь это он прислал меня к вам! Как бы иначе мне пришло в голову прийти сюда?

— Мм… что ж, если так, то, пожалуй… Однако уже давно ничего не приходило — дайте-ка вспомнить… ну да, последний пакет принесли две недели назад.

— Это все равно. Дядюшка отправился лечиться на воды и попросил меня забрать все. Вы ведь… хороший друг моего дяди?

— О, что вы, месье! Я его впервые увидела три месяца назад. Просто однажды утром он зашел и спросил, можно ли договориться, чтобы у нас оставляли для него письма. Потому что он все время в дороге и у него нет постоянного адреса. Он сказал, что надо лишь держать почту где-нибудь за прилавком, чтобы пакеты не попадались на глаза мадам Софи и никому не мешали. Он пообещал двести су за каждый конверт.

— Ну да, разумеется! Узнаю дядю Кретьена! Все бы ему играть в тайны. Мы с сестрой подумали, что он, должно быть, получает записки от молодой любовницы. В последнее время он так расцвел…

— Как странно! — прерывает его Эмили. — Ведь на его имя приходят вовсе не письма!

Мгновенно осознав промашку, она, с пылающими щеками, принимается убеждать месье, что она и подумать не могла обмануть доверие его дяди и вскрыть посылку. Только однажды, один-единственный раз, и то только потому, что мешковина порвалась, и она как раз собиралась зашить прореху, как содержимое само выпало! Что оставалось делать? Пришлось посмотреть!

— Все понятно, дорогая. Это, случайно, был не последний пакет?

— Он самый.

— Ах! Тогда я знаю, что в нем лежало! Золотое кольцо, верно? Такое большое, почти как браслет?

— Вы совершенно правы, месье! — Последние редуты ее сопротивления пали. — Именно такое! И к тому же очень странное, все в отметинах и царапинах. В скупке за него и трех франков не дадут. И если его носит возлюбленная вашего дяди, то у нее, должно быть, пальцы как сардельки.

— Это оно?

По удивительному совпадению обсуждаемый предмет находится у него в нагрудном кармане.

— Да, оно! — восклицает Эмили. — О, как это ужасно!

— Пожалуй, — соглашается он. — Видите ли, дяде Кретьену это кольцо больше не нужно. Перед отъездом он спросил меня, не соглашусь ли я вернуть кольцо его первоначальной владелице. А я бы и рад, да как назло потерял адрес. Надо же оказаться таким растяпой!

— Что ж, — осмеливается предположить Эмили, — если это та самая женщина, от которой приходили посылки, то, наверное, она живет в…

Далее следует название города. Не далее часа езды от Парижа.

— Ну конечно, как я мог забыть! — Он хлопает себя по лбу. — Именно это словечко и вертелось у меня на языке. Если бы припомнить еще фамилию мадам, то не понадобится даже номер дома.

И бесконечно очаровательная Эмили сообщает фамилию.

Сколько часов безуспешных поисков, подумает Видок позже. И все это время ответы готовы были слететь с пухлых губок молодой женщины.

В порыве страсти — а может, по хладнокровнейшему расчету — он увлажняет эти уста прикосновением своих губ. Она избавляет его от ритуальной пощечины, благодаря чему поднимается в глазах Видока еще выше. Он осведомляется, не вернется ли мадам в течение ближайшего часа. Она отвечает отрицательно. Он спрашивает, можно ли повернуть табличку на входной двери той стороной, на которой написано «Закрыто». На этот раз ответ утвердительный. Он спрашивает, не опустить ли ему жалюзи.

— Нет, — отвечает она, и ее самообладание потрясает его. — Я сама опущу.

В этот же день один из людей Видока отправляется в указанный Эмили город и возвращается с точным адресом. Игра началась. Обэ, изучив почерк Леблана, выводит записку следующего содержания:

Ожидаю дальнейших инструкций.

Записка курьером доставляется таинственному адресату. Двумя днями позже Эмили с радостью сообщает, что на имя дядюшки Кретьена пришло очередное послание.

Ваша посылка готова.

— Прибыло вчера особой почтой, — сообщает Видок.

Мы только что покинули его кабинет.

— Решительный час приближается.

— Но когда мы отправимся туда? — осведомляюсь я.

— Когда? Вот прямо сейчас и отправимся.

— Мне надо упаковать вещи…

— Забудьте об этом. Я припас для вас одежду.

— Мне еще надо…

«Сообщить матери».

— Ей уже отправили записку. — Видок сухо улыбается.

— Что вы ей сказали?

— О! — Он делает скучающий жест, словно отмахиваясь от чего-то. — Спросите у Коко, это его конек. Что-то насчет симпозиума по сенной лихорадке. А может, проказы в бассейне Луары. Во всяком случае, ей сказали нечто такое, о чем она никогда не посмеет расспрашивать.

Смеясь, он хватает меня за воротник:

— Послушайте, мой друг. Если все пройдет удачно, вы вернетесь к мамаше Карпантье завтра вечером. И вас будет окутывать аура… о да, таинственности! Так что всякий поймет, что перед ним человек, который кое-что повидал. Как они будут вам завидовать, как их свиные глазки повылезают из… Вы ведь не носите оружия? Впрочем, забудем об этом. Вы что-то и в самом деле бледны, Эктор. Хотите глоток анисовой на дорожку?

8 брюмера III года

Леблан оказался истинным благословением. Чрезвыч. добр, внимателен, исполнен готовности помочь. Удивит. приятный собеседник. Я только что провел неск. счастливых часов в его обществе.

Как и меня, его оч. беспокоит состояние Шарля, в особенности теперь, когда с каждым днем все яснее становится, какие душевные и эмоциональные травмы перенес ребенок. Еще до заключения в камеру он стал объектом вопиюще жестокого обращения со стороны Симона — сапожника, нанятого, по непонятным причинам, в качестве «наставника» мальчика. От Леблана я узнал все подробности. Начальники Симона поставили перед ним задачу «каленым железом выжечь» из души Шарля «королевский гонор». Ребенка заставляли носить красную шапку, пить спиртное в больших количествах, распевать так, чтобы слышали другие члены королевской семьи, песни непристойного и антироялистского содержания. Мальчик стал рабом Симона, прислуживал ему за столом, начищал туфли мадам Симон. Его регулярно запугивали, за малейшую провинность жестоко избивали. (Часто Симон посреди ночи начинал трясти ребенка, расталкивал его, а когда тот просыпался, пинками «укладывал» обратно в постель.) Имеются веские основания подозревать, что ребенок подвергался насилию интимного характера.

В конце концов, мальчика вынудили оклеветать собственную семью — в особенности бывшую королеву. Все это время он был отрезан от элементарных удобств. Нет ничего удивительного, что он смертельно боится взрослых, в особенности мужчин.

Леблан сказал, что если ему когда-нибудь доведется встретиться с гражданином Симоном, он с удовольствием и в полной мере отплатит ему за его «наставничество». «Франция уже позаботилась об этом, — ответил я. — Симон погиб вместе со своим господином, Робеспьером, 10 термидора». Леблан выразил мнение, что Симон «легко отделался».

10 брюмера

На рассвете водил Шарля на смотровую площадку башни. Зрение улучшилось. Даже в солнечную погоду мальчик может держать глаза открытыми 1–2 минуты, различает предметы на расстоянии 100 и более метров. Весьма утешительные результаты.

Любопытное событие: мимо, по случайному стечению обстоятельств, проходил артиллерийский полк. Сначала бой оркестровых барабанов испугал мальчика — он оч. крепко вцепился в мою руку, опустил глаза. Вскоре, однако, барабаны умолкли, и дальше оркестр играл без них. После этого ребенок стал слушать с некот. удовольствием. Сказал, что не слышал музыки оч. давно (по моим расчетам, не меньше двух лет). Оркестр, намеренно или случайно, заиграл «Марсельезу». «Как красиво», — прошептал Шарль.

Еще одно. Во время прогулки мальчик с разрешения смотрителей сорвал несколько пробившихся сквозь трещины каменной кладки травинок + 1 ромашку. Из всего этого он попытался составить примитивный букет. Но стебельки были такие маленькие и мягкие, что у Шарля ничего не получилось. Когда мы привели его обратно в камеру, настроение ребенка резко ухудшилось.

18 брюмера

Пытаясь разговорить мальчика, Леблан выказывает замечательное терпение и настойчивость. Кроме того, ему удалось добиться хоть и незначительных, но улучшений в содержании. Теперь в сумерках позволено зажигать лампу, что уменьшает страх темноты. Зная об отвращении Шарля к громким звукам, Леблан позаботился, чтобы скрежет задвигаемых засовов приглушался. Он всегда обращается с ребенком очень доброжелательно и уважительно.

Состояние Шарля продолжает улучшаться. Он немного прибавил в весе, это заметнее всего на лице. На щеках появился слабый румянец. Глаза и лицо по-прежнему невыразительные. Говорит все еще с трудом.

Питание улучшилось. Завтрак = тарелка овощей. Обед = суп, вареное мясо + еще одно блюдо. На ужин получает, по крайней мере, 2 блюда. Пища простая, но сравнительно обильная.

Он несколько раз просил разрешения увидеться с сестрой, которую содержат этажом ниже. Комиссары не позволили. «Детей тирана» следует содержать по отдельности. Я возразил, что несправедливо наказывать их за грехи отцов (до чего дошло, я цитирую Писание). «Волчата, вырастая, становятся волками», — ответили мне.

6 фримера

Вызывали на беседу с гражданином Матье, комиссаром общественной безопасности. Он спросил, читал ли я статью во вчерашнем выпуске «Всемирного курьера». В статье выражалось мнение, что «человеческое существо не должно низводиться ниже человеческого уровня на том только основании, что это человеческое существо — сын короля». Автор статьи подчеркивал, что «комиссарам следует позаботиться, чтобы его не лишали, как прежде, жизненно необходимых вещей».

Матье с места в карьер бросился выяснять, не я ли скрываюсь за этой «взрывоопасной роялистской писаниной». Я ответил, что я врач, а не журналист. Матье заметил, что у меня, похоже, есть друзья из 4-го сословия, «в особенности, кажется, один из них вам близок?» В ответ я вслух повторил клятву, в которой обязуюсь соблюдать тайну.

Это Матье не удовлетворило. Он стал предупреждать о недопустимости «предательской жалости» по отношению к «остаткам расы тиранов». (Говорит, как будто выступает перед Конвентом.) Заявил, что с сыном короля следует обращаться не лучше, чем с любым другим ребенком.

Я не удержался и возразил, что, по моему мнению, с ним обращаются гораздо хуже.

Матье: «Есть множество детей гораздо лучше его, здоровье которых еще хуже, чем у него. Многие более достойные и нужные миру умирают».

Разговор на редкость неприятный. Состоялся вскоре после встречи с комиссаром Дуказом. Последний счел необходимым напомнить мне, что роялистские заговоры плетутся повсюду… Враги Франции мечтают посадить этого ребенка на трон… добрые граждане Республики должны быть во всеоружии, чтобы не поддаться на россказни о «миссиях милосердия», исходят ли они изнутри нации или снаружи.

Я заметил: Тампль охраняется 194 солдатами Национальной гвардии, 14 артиллеристами и 4–5 жандармами. Более 200 человек караулят двух детей. Какие еще нужны меры?

В ответ мне посоветовали следить за языком.

10 фримера

Сегодня утром мы с Лебланом приготовили Шарлю сюрприз: принесли в камеру четыре горшка с цветами (хризантемы, оч. свежие).

«У тебя ведь, кажется, раньше был свой сад», — улыбнулся Леблан.

Реакция мальчика вполне удовлетворительная. Сначала он не верил собственным глазам. Замер над горшками, не смея прикоснуться к цветам. Довольно долго нюхал, потом очень осторожно стал исследовать растения, трогал листья, цветы. Исследование продолжалось 10–15 минут.

«Благодарю вас», — произнес он.

Если вы желаете построить загородную усадьбу, то не ошибетесь, остановив свой выбор на Сен-Клу. Городок возвышается над водами Сены всего в десяти километрах от парижской суматохи. Воистину, зрелище, достойное королей, а до королей им наслаждались герцоги и флорентийские банкиры, после королей — известный император, превративший Салон Венеры в свой личный тронный зал. И сегодня августейшая семья, как и в прежние времена, предпочитает Сен-Клу Парижу. За коронованными особами следуют многочисленные туристы.

Я впервые побывал здесь лет в семь, и единственное, что мне запомнилось, это вода. Широкие потоки изумрудной воды, изливающиеся из разверстых, будто в ужасе, пастей горгулий. И еще в памяти остался фокстерьер: он выскочил из зарослей, высоко подбрасывая задние лапы и воинственно вздергивая морду, похожий на задиристого борца на ринге. С тех пор я боюсь собак.

Тогда мы, кажется, приехали в экипаже, похожем на сегодняшний: в нем справа и слева нависают, грозя обрушиться на пассажиров, зыбкие башни из чемоданов и саквояжей, его железные колеса расшвыривают грязь, и за собой он оставляет медленно рассеивающееся облако пыли. Так что в этом смысле сегодняшняя поездка не отличалась от той, которую мы совершили когда-то с матерью. Но вот что определенно удивило бы мать, увидь она меня сейчас, это изменения, произошедшие в моей одежде. Грубые шерстяные носки серого цвета… широкие вельветовые штаны… и в довершение всего — фиолетовый жилет, изношенный и протертый до такой степени, что ткань на складках, кажется, вот-вот порвется… и при этом никакой рубашки! Видок особенно настаивал на том, чтобы шея и руки у меня оставались открытыми — неважно, что я дрожу от холода, — и с явным удовольствием нарисовал мне на правой руке фальшивую татуировку. Изобразил верблюда — тот бредет, как по пустыне, по пологим барханам моего бицепса.

— Для чего это? — поинтересовался я.

— Для того, что татуированный человек выглядит крупнее. А если кому это и не помешает, то… святые угодники, Эктор, откуда это у вас?

— Что?

— Эти узкие шрамы на предплечье. Вы что, продирались сквозь колючую проволоку?

— Ах, это. Небольшой взрыв во время эксперимента в лаборатории, только и всего.

— Очень неплохо! Придает вашему облику рисковый оттенок. Но какой же вы бледный, чисто императрица!

Из ящика стола он достает черепаховую коробочку с румянами.

— Чуть-чуть подкрасим здесь, подведем там — и вот вы уже похожи на человека, который иной раз бывает на солнце. С этим разобрались, да вот руки слишком мягкие! Давайте-ка, потрите их наждачной бумагой. В вас не должны узнавать парижанина.

Со всеми этими предотъездными косметическими процедурами и пулеметной очередью отрывистых приказов «мальчуганам» было уже половина четвертого, когда мы выехали, и начало шестого, когда экипаж, тяжело переваливаясь по булыжной кладке, покатился по мосту в Сен-Клу. На противоположном берегу Сены каштаны и грабы растут группами, напоминающими издалека виноградные гроздья. То здесь, то там листву разрывает шпиль загородного особняка.

— Мы наемные работники, — говорит мне Видок. — Приехали в надежде подработать, обслуживая туристов. Не беспокойтесь за свой акцент, Эктор, вам не понадобится разговаривать. Вы у нас будете как бы малость простоваты. Понимаете, о чем я? Сможете изобразить простоватость?

Гостиница называется «Золотое руно». Пять лет назад это был «Золотой орел», но теперь все следы орлов — так же как и вдохновившего на этот поэтический образ императора — уничтожены (если не считать отпечатка накладной монограммы — бледного N на парадной двери). Хозяйка, мадам Пруно, ругается, как извозчик, у нее крашеные волосы с проплешинами и единственный гнилой зуб, нависающий над нижней губой, подобно расшатавшейся черепице.

— Здесь вам не ночевать, — скрежещет она вместо приветствия.

— Мадам, мы не привередливые. Пойдут и чердак, и конюшня.

Усилия Видока по приданию нам колоритного облика, по-видимому, увенчались успехом, поскольку глаза мадам, пока она изучает наши лохмотья, так и сверкают презрением.

— Ноги вашей там не будет, пока не заплатите сорок су. Вперед.

Ужин — кусок баранины и бутылка красного бургундского — подается возле одного из тех гостиничных каминов, которые невозможно ни погасить, ни растопить как следует. Воспользовавшись холодом как предлогом завести разговор, Видок знакомится с компанией кучеров и возчиков, которые, судя по отсутствию при них какого-либо багажа, не очень загружены работой и коротают часы досуга, напиваясь в таверне Пруно. Чтобы заслужить их симпатию, Видок крадет с чердака мадам две бутылки джина и, наполнив оловянные кружки, угощает честную компанию. Кто-то приносит сигары. Музыкальным сопровождением служит хоровое пение и топанье в такт, жестяная лампа раскачивается с такой силой, что, кажется, еще немного — и она ударится в потолок, и всем настолько хорошо, что через некоторое время, довольно выпуская дым из ноздрей, Видок бросает пробный мяч:

— Кто-нибудь знает типа по имени Тепак?

— А тебе-то что? — доносится из всех углов.

— Мы с приятелем, — Видок указывает на меня, — слышали, что у него можно подзаработать.

— Тепак? — переспрашивает коробейник, который на самом деле, возможно, вовсе и не коробейник. — Я за всю жизнь не вытянул из него ни су.

— Тебе еще повезло, — качает головой возчик. — Я из него не вытянул ни слова. Здоровается так, словно едва тебя замечает. Смотрит поверх твоей головы. Будто он над всем миром господин или другая какая дрянь.

— Видали таких, — подмигивает Видок. — Из тех, что гадят розами.

— Да что там розами! Так высоко себя ставит, что куда там Папе Римскому!

— Черт, не повезло. — Голова Видока разочарованно падает на грудь. — Значит, у него не заработать. У такого слуг, ясное дело, немерено.

Но тут выясняется, что у Тепака, как ни странно, слуг всего двое: повар и еще один, который выполняет всю остальную работу. Тепак прибыл в Сен-Клу три месяца назад, в разгар зимы. Особенности его поведения заставляли думать о высоком, возможно, королевском происхождении, но его ни разу не замечали при дворе. Ест он чаще всего дома, живет неизвестно на что, и никто никогда не заставал его за работой. Да что работой! Никогда не видели, чтобы он делал хоть что-нибудь, не считая прогулок по улицам дважды в день, которые он совершает, вооруженный суковатой дубовой палкой, способной отбить охоту заниматься любимым делом у самого закоренелого вора.

— Значит, ничего не попишешь. — Видок разочарованно разводит руками. — Придется ловить другую рыбку.

— Подожди-ка!

Самый старший из возчиков как раз закончил поливать камин дневным запасом мочи и, завязывая штаны, с подозрительной гримасой осведомляется:

— Что ты вынюхиваешь в Сен-Клу? В Париже полно рыбы пожирнее.

Видок, взболтав джин в кружке указательным пальцем, замечает негромко:

— Нас только что уволили.

— Так-так! И на кого же вы работали?

— На Видока.

Реакция более чем удовлетворительная, а именно — собеседники засыпают нас вопросами. Они желают знать все!

— Правда ли, что у Видока глаза на затылке?

— А я так слышал, что он может унюхать вранье за пятнадцать километров.

— А я что знаю! Он заключил договор с дьяволом и по этому договору должен раз в месяц сжигать живьем одного вора — бедолагу труженика.

— Нет, это только потому так говорят, что у него из глаз выходит пламя. Провалиться мне на этом месте, если я своими глазами не видел, как он сжег одному парню шляпу, просто бросив на нее этакий особый взгляд…

Единственный, кто отказывается внести свою лепту в народное мифотворчество, — один из возчиков. Голосом, достаточно громким, чтобы его услышали в самом дальнем уголке Сен-Клу, он объявляет:

— А я не боюсь никакого Видока. Если бы он сидел сейчас здесь — на том самом месте, где сидишь ты, брат, — я бы показал ему, где раки зимуют, уж поверь моему слову. Уж я бы вытряс из него душу! Эй, ты! — Распаленный гневом, он бросает на меня сверкающий взгляд. — Чего лыбишься?

— Я ведь уже говорил, — влезает Видок, награждая меня предупредительным подзатыльником. — Он у нас малость простоват.

— Никто не смеет приходить сюда и смеяться над нами, — гнет свое возчик, воинственно нашаривая на поясе нож. — Это невежливо!

Однако конфликту не суждено разгореться, потому что речь возчика прерывается пронзительным воплем мадам Пруно:

— Я тебе покажу, что такое невежливо!

Как воплощение мести проносится перед глазами грозная тень ее засаленного халата, и вот она уже выхватывает из-за камина плетку из сыромятной кожи:

— Я не намерена тратить дрова на придурков вроде вас! Вон отсюда все!

Сначала кажется, что в сонм изгоняемых она включает и нас с Видоком. Но десять су и медоточивые речи Видока смягчают ее.

— Отправляйтесь на чердак.

Кровати, разумеется, нет, есть матрас, из которого во все стороны торчит солома.

— Вы ложитесь, — говорит Видок. — Я еще не устал.

В двадцатый раз за день я оплакиваю отсутствие рубахи, ибо воздух, охлаждаясь, загустевает, как желе, а пауки, плетя свою паутину и протягивая нити через мои голые руки, оставляют на них ледяные следы. Дрожа от холода, я слежу за неясными очертаниями фигуры Видока, как он ходит взад-вперед в полумраке. Наконец голосом, не лишенным мягкости, он произносит:

— Спокойной ночи, Эктор.

На завтрак нам подают вареные каштаны. Это уже само по себе наказание, но мадам Пруно, следуя безошибочному инстинкту мучителя, жарит в нашем присутствии гуся и куропатку. Моя голова по собственной воле то и дело поворачивается в сторону плиты, Видок же кротко грызет свою порцию, даже считает нужным похвалить хозяйку за вкусный соус. А когда она решает, что настала пора нас выпроводить, он вежливо ей кланяется, подхватывает свой мешок и делает мне знак следовать за ним.

И только когда гостиница остается далеко позади, Видок с довольным урчанием развязывает мешок и достает из него три куска заветревшегося бекона, черствый рогалик и кусок белого сыра.

— Стащил прямо у нее с тарелки, — хмыкает он.

Мы едим на ходу, вытирая рты рукавами, и впервые в жизни я наслаждаюсь той свободой, которую человек приобретает, изменив внешность. Больше не быть самим собой! Лучи утреннего солнца щекочут мне шею. Легко дышит речной бриз, принося ароматы клевера, тысячелистника, дикого овса. В кустах жасмина подают голос первые пчелы.

Видимо, это утреннее поэтическое настроение передается и Видоку, потому что он начинает хрипло напевать. Мелодию Моцарта, ту самую, которую мы слышали в морге.

— Тепак, — задумчиво говорю я. — Забавное имя.

— Куда уж забавнее! А теперь попробуйте-ка произнести его задом наперед. Ну же, Эктор! Кап…

— …ет.

Капет.

Имя давно умершего землевладельца, ставшего родоначальником великой королевской династии. Имя, которое стражники Тампля швыряли в лицо дофину, словно самое унизительное из оскорблений.

— Знаете, — произносит Видок, — это имя меня чудовищно раздражает. Что за вульгарщина! Тепак, — Он отодвигает низко нависшую ветку ольхи. — А все потому, что серьезными делами занимаются любители. Дайте мне профессионала! С профессионалами всегда знаешь, чего ожидать.

После пяти минут ходьбы мы приближаемся к вершине высокого крутого холма. Его венчает похожая на приземистую сторожевую башню пирамида из дубовых бревен. Видок замедляет шаг — чтобы собраться с мыслями, полагаю я, — но тут я замечаю, что он быстро окидывает взглядом округу и, перегнувшись через пирамиду, смотрит на что-то по ту сторону.

Там оказывается долговязый, тощий, облаченный в лохмотья субъект с длиннющими усами и близко посаженными глазками. Он серый от изнеможения.

— А, это ты, Гори! — произносит вместо приветствия Видок. — Рад видеть.

Медленно поднимая тяжелые веки, Гори меряет меня взглядом.

— А это кто такой?

— Мой хороший друг, доктор Карпантье. Очень тихий, иной раз забываешь, что он рядом. Скажи-ка, со вчерашнего дня никто не показывался?

— Ни души.

Я тоже перегибаюсь через пирамиду и смотрю на то, что находится с другой стороны холма, — на два дома. Первый — квадратный, из четырех комнат, с остроконечной, крытой шифером крышей. Очень типичный дом: до идиотизма приветливый, косматый от виноградных лоз, греющий на солнце покрытые штукатуркой бока и манящий теплом неизменно разожженного камина.

Но тут утренний туман словно бы накладывает на этот жизнерадостный образ второй — другого дома, с почерневшими, исполосованными трещинами стенами. Окна его разбиты, пустые проемы заткнуты соломой. А над порогом красуется чучело чайки с восторженно распростертыми, по воле таксидермиста, крыльями. Все вместе сильно смахивает на берлогу контрабандистов.

— Хуже того, — продолжает Гори, — он и сам сидит дома как пришитый. Честно, шеф, ума не приложу, зачем мы тратим на него время. Никогда не пьет. Не глядит на девушек. По-моему, у него нет ни единого порока.

— Я слышал, он любит прогуливаться.

— Ага, дважды в день. В девять сорок утром, в четыре сорок днем.

— Человек привычки?

— По нему можно сверять солнце и звезды.

— Что ж, посмотрим… сколько у нас времени до ближайшей прогулки? Ага, двенадцать минут! Хватит, чтобы подкрепиться!

Из глубин мешка выныривает походная фляжка, которую Видок, сделав большой глоток, передает по кругу. Гори опрокидывает свою порцию в полсекунды; я свою выплевываю, едва распознав вкус.

— Мой собственный рецепт, — сообщает Видок. — Бренди, портер и чуть-чуть абсента. Снимает ржавчину. Но надо быть осторожным: чуть переберешь, и проспишь сто лет, что правда, то правда. Закругляемся. — Он закручивает пробку. — Кажется, это наш друг.

Сперва мы его только слышим: скрип петель, звук открываемой двери. Затем показывается кончик ботинка, нога, переступающая через порог, — это похоже на то, как начинает свое выступление танцор Комической оперы. В следующую секунду мы видим его целиком: месье Тепак из Сен-Клу обозревает планету.

В его облике нет ничего хотя бы отдаленно монаршего, если не считать застывшего на лице выражения бюргерской важности. Он человек плотного сложения, дородный. Волосы цвета спелой пшеницы. Пятки соединены, носки смотрят в стороны.

— Что ж. — Видок прижимает к глазам бинокль. — Возраст, по крайней мере, правильный. Лет тридцать — тридцать два. С мастью тоже вроде не ошиблись. Хотя это нетрудно — найти голубоглазого француза. Но как он вырядился! Взгляните, Эктор.

Первое, что бросается мне в глаза, это остроконечная шляпа. Я слегка опускаю бинокль: щегольской, очень широкий воротник, преувеличенно большой галстук. Три жилета, надеты один поверх другого, все — разных оттенков оливкового. Двубортный сюртук с высокой талией и фалдами. На выступающем животе горделиво красуются два ряда серебряных пуговиц.

— Не голодает, — усмехается Видок. — Подождите-ка. Кто это рядом с ним, Эктор?

В дверном проеме мелькает задранный сквозняком фартук в цветочек, на мгновение показывается красная обветренная рука.

— Наверное, повар.

Тепак слегка оборачивается, поднимает руку в прощальном жесте. Тогда из глубин дома появляется еще одна фигура — это работник, у него в руке ведро со щепками для растопки. Завидев Тепака, он выпячивает подбородок — видимо, у него этот жест означает то же, что у других кивок или взмах руки — и исчезает за углом дома.

Сцена разыгрывается крайне быстро, однако я успеваю проникнуться ощущением, как бы это выразиться… некоей непринужденности, домашнего договора, исполняемого без излишней помпы. Этот человек, возможно, крупная фигура, но здесь, в собственном замке, он не настаивает на соблюдении формальностей.

Подбросив дубовый посох так, словно это рапира, и закрутив его в воздухе, месье Тепак пускается в путь, двигаясь в направлении реки.

— После вас, — шепчет Видок. — После вас, мое высочество.

Видок быстро излагает план: двое следуют за Тепаком; третий ходит вокруг и через пять минут заступает на место второго; в этот момент первый покидает цепочку, и далее ротация продолжается.

Мы должны постоянно разговаривать друг с другом. Ни при каких обстоятельствах не следует смотреть объекту в глаза. Периодически необходимо выходить из цепочки, чтобы произвести незаметные изменения во внешности: надеть шарф, снять галстук, вывернуть наизнанку жилет. Видок во время одного из таких переодеваний натягивает кожаные солдатские краги, а некоторое время спустя Гори появляется в красном фригийском колпаке, из тех, что носили во времена штурма Бастилии.

«Что подумал бы месье Тепак, — размышляю я, — узнай он, что ради него прилагаются такие усилия?»

Но тот идет не оглядываясь. За время своего шествия по полупустым улицам Сен-Клу он ни разу даже не поворачивает голову, чтобы посмотреть по сторонам. Людей, которые попадаются ему навстречу — жестянщика, торговца зонтиками, уличную попрошайку, — он не удостаивает и малой толикой своего внимания.

— Даже Бонапарт поприветствовал бы их хотя бы кивком, — бормочет Видок.

Мы следуем за ним по мосту через ручей, по роще сикомор, по одеялу из мха и дерна на укреплениях Анри Четвертого. Порой представительная фигура месье Тепака надолго исчезает из поля зрения — только для того, чтобы вновь возникнуть в самом неожиданном месте, например в обрамлении двух стволов расщепленной липы.

Еще полчаса, и его начинает заносить к югу. На этот раз никаких петель и поворотов. Он двигается целенаправленно, словно внезапно осознал, куда ему надо. И в тот момент, когда перед нами опять показывается Сена, а слева проступает силуэт каменного моста, я начинаю понимать — и это понимание сопровождается вспышкой своеобразного веселья, — куда именно он собирается.

— Чтоб ему! — восклицает Видок.

Гори возвращается один. Ему нечем похвастаться, он оправдывается.

— Простите, шеф, но он здоровый, как каланча, и ноги у него длинные, мне его было не догнать… он рванул прямиком в лес, я за ним…

Но Видок погружен в безмолвный диалог с покойным.

— Что ж, — произносит он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Эти мерзавцы, похоже, обучаемы. Не хотели больше предсмертных речей вроде той, что произнес месье Леблан, вот и перерезали ему глотку. Да, кстати, о речах. — Он медленно кивает. — Он ведь все равно говорил, Эктор?

— Он сказал…

— Он сказал «нет». Он имел в виду: «Я не тот, кого ты ищешь, брат».

Нахмурившись, Видок снова опускается на колени перед умершим. Указательными пальцами обводит небольшие коричневые пятна на висках.

— Йод? — предполагаю я.

Видок качает головой. Запускает руку в кудрявую шевелюру покойника. Резкий рывок — когда он извлекает руку, его пальцы золотятся в утреннем свете.

— Краска для волос, — шепчет Гори.

— Хмм. — Видок поджимает губы. — Человеку в таком возрасте рановато красить волосы.

Он вытирает руку о штаны.

— Кого-то неплохо одурачили. Черт меня побери, если я знаю кого.

В первый раз за последние минуты он отдает себе отчет в том, что кругом не перестают бить фонтаны. Его ноздри подрагивают, как у саламандры. Веки приспускаются.

— Гори!

— Да, шеф?

— Присмотри за пленным. Эктор!

— Я здесь.

— Не пройтись ли нам?

Допрос убийцы Тепака происходит в кладовой дома покойного. Меня не пригласили, так что, подобно ребенку, подслушивающему разговор родителей, я прижимаю ухо к двери. Вот что я слышу.

Во второй половине дня мы отбываем в Париж. Не в общей карете, которая доставила нас сюда, а в открытом экипаже, специально нанятом Видоком по такому случаю. Гори в наказание назначается кучером, но единственный протест, который я слышу по дороге домой, исходит от самого экипажа: он скрипит артритными колесами, плюется камнями, швыряется гнилыми грушевыми косточками, а на одном перекрестке — даже черепахой (перевернувшись на спину, та прощально сучит нам вслед лапками).

Рядом со мной, пристроившись в уголке, дремлет Шарль Рапскеллер. В одежде убитого. Тщательно вычищенная круглая шляпа, старомодный жилет, черные штаны и черные шерстяные носки — все это досталось ему прямиком из гардероба Тепака. Самому Шарлю принадлежат лишь сапоги с медными пряжками да сюртук, по счастливому стечению обстоятельств того же желтого цвета, что и брызгающая из-под колес грязь. Но эти вещи безусловно и безошибочно его. Запахнув полы сюртука, он, как только экипаж приходит в движение, засыпает. Единственным признаком того, что внутри желтого панциря находится что-то живое, является его круглое загорелое лицо, торчащее наружу.

— Он, в самом деле, спит? — косится Видок.

— По-моему, да.

— Может быть, вы проверите?

Стараясь действовать предельно осторожно, я приподнимаю Шарлю веко.

— Спит. Да.

— В таком случае постарайтесь объяснить мне, как мы ухитрились угодить в эту чертову переделку?

За все время нашего краткого знакомства я ни разу не видел его в таком мрачном настроении. Двое убитых. Убийца разгуливает на свободе. Исполнители выстраиваются в очередь за инструкциями у окошка исповедальни…

— И не забудьте, — добавляет, словно угадывая мои мысли, Видок, — так называемый король. Понятия не имеющий, что ему надлежит быть королем. Что, скажите на милость, мне делать с ним?

— Не знаю…

— Ах! — Видок склоняет голову в притворном почтении. — У доктора Эктора что-то на уме.

— Ничуть, просто…

— Что?

— Все совпадает.

— В каком смысле — совпадает?

— В том смысле, что если Людовика Семнадцатого действительно спасли — согласно легенде, похитили, — то вполне естественно предположить, что после всего пережитого с ним что-то будет не в порядке.

Я жду, когда Видок меня прервет. Но он, в виде исключения, весь обратился в слух.

— Только подумайте, — продолжаю я, — что перенес мальчик за годы заключения в Тампле. Представьте, как издевались над его телом и душой. Его били, заперли на многие месяцы в камеру. Он страдал от тяжелой и мучительной болезни. Его разлучили с сестрой. Отца у него на глазах потащили на казнь, его самого заставляли оговаривать собственную мать. Он уцелел, но последствием травмы могла стать некоторая… некоторая перестройка…

— Перестройка?

— Так говорится в медицинской литературе. Бидо-Моге обнаружил, что у детей, которых регулярно бьют, налицо все признаки повреждения мозга, даже если мозжечок и кора головного мозга фактически не затронуты. Заторможенность, неспособность сосредоточиться — все эти симптомы, которые мы связываем с идиотизмом, могут быть просто-напросто способом ухода от враждебного окружения.

— «Способом ухода», — повторяет он, извлекая из кармана горсть фисташек. — До такой степени, что они забывают собственное прошлое?

— Предположительно, да.

— Значит, вы утверждаете, что у Людовика Семнадцатого амнезия?

— Я утверждаю, что ему пришлось вытеснить из сознания определенные фрагменты своей жизни. Более того, определенные фрагменты своей личности.

Жуя фисташки и криво улыбаясь, Видок качает головой.

— Господи боже.

— Что такое?

— Вы верите, Эктор.

— Нет…

— Я вижу по вашему лицу. Вы считаете, что все это правда и он король.

Рука Шарля едва заметно подергивается, словно он протестует против такого поворота беседы.

— Я не знаю, кто он, — говорю я.

В этот момент я испытываю внезапное острое желание увидеть отца. Пусть он будет с нами здесь, в экипаже, пусть расскажет, что произошло за толстыми каменными стенами Тампля…

Видок вынимает орех из скорлупки и забрасывает в рот.

— Вы кое о чем забываете, — произносит он. — Что, если наш юноша симулирует?

— Думаю, для этого требуется человек похитрее.

— Ха! Если бы вас хоть раз надули, вы бы знали, какими хитрыми могут быть так называемые простаки. Возьмите, к примеру, этого Месье. Он гений или идиот? — Видок скептически складывает руки на груди. — Убийство в общественном месте. Чертовски хороший способ привлечь к себе внимание, вам не кажется?

— Ну… — Я подавляю зевок. — Может быть, вы своим появлением заставили его поторопиться.

— В самом деле? И откуда он узнал, что старина Видок едет в Сен-Клу? Вы ему сообщили?

— Я и про себя-то не знал, что еду.

Воздух насыщен ароматом фисташек, грязи и пыльцы, а также ароматом самого Видока, безошибочно узнаваемым, забивающим все остальные запахи.

— Подведем итоги, — произносит он. — Преимущество на нашей стороне. Месье убил не того, кого надо. Более того, он не знает, что убил не того. И это дает нам время.

— Время на что?

— Найти убийцу, Гербо. Этим займусь я. А ваша работа — вычислить, что именно знал ваш отец. Покойный, черт его побери, — добавляет он тихо.

— А как мы поступим с…

Я ногой указываю на фигуру спящего.

— С месье Шарлем? Вы правы, ему необходимо жилье. И, пожалуй, я знаю, куда мы его поселим.

— Найдем ему квартиру?

Он кивает.

— Есть отличное заведение в Латинском квартале. Пансион Карпантье.

За десять минут до того, как наш кабриолет прибывает на Менскую заставу, Шарль, словно бабочка из кокона, выбирается из своего сюртука. Потягивается, протирает глаза.

— Приехали?

— Почти.

По обе стороны от дороги нет ничего, кроме невозделанных полей и заросших тропинок. Необозримое пространство, покрытое скошенной травой, разнообразят лишь редкие дикие маки да виднеющиеся вдалеке гипсовые каменоломни и мельница, колесо которой не столько вращается, сколько совершает странные, отчаянные рывки.

— Я их не вижу, — сообщает он.

— Не видите кого?

— Домов. В Париже высокие дома.

— О, это потому, что мы еще не въехали в город. Как только мы окажемся по ту сторону городских стен, в вашем распоряжении будет сколько угодно домов. Впрочем, даже отсюда можно кое-что разглядеть, посмотрите, вот купол Дома Инвалидов.

— Я не очень люблю церкви, — замечает он. — От них меня сразу тянет чихать и пукать.

Он дует на стекло, отчего на холодной поверхности появляется белесое овальное пятно. Шарль стирает пятно пальцем.

— О! — восклицает он. — Наверное, это Париж!

В окне показывается кирпичная стена, три метра высотой и двадцать четыре километра в длину. Париж затянут в нее, как в пояс девственности. В любом другом городе, думается мне, такую стену возвели бы, чтобы не впускать варваров. Здесь ее предназначение — не выпускать деньги.

— Чего они хотят? — интересуется Шарль. — Эти люди?

— Они офицеры таможни. Должны нас проверить.

— Зачем?

— Чтобы удостовериться, что мы заплатили налоги.

— Что такое налоги?

— Налоги — это… это деньги, которые ты отдаешь городу, если что-нибудь в него ввозишь.

— Забавно, — Шарль указывает большим пальцем в том направлении, откуда мы прибыли, — сначала платишь там, а потом снова здесь.

— И так без конца, — усмехается Видок как раз в тот момент, когда в окно просовывается голова в плоской фуражке с широким околышем.

— Товары, облагаемые пошлиной, имеются?

— Нет ничего, — заверяет его Видок. — Даже пучка овса.

— Что ж, в таком случае, — таможенник чешет лоб, — предъявите паспорта.

Я вижу нас словно бы его глазами: ну и зрелище! Мы с Видоком, оба с голыми руками, в изношенных жилетах и латаных-перелатаных штанах.

— Месье, — замечает таможенник, придвигаясь к Шарлю. — Кажется, я просил показать паспорт.

Шарль безмятежно смотрит в окно.

— Месье, — повторяет офицер, теперь уже с большим нажимом.

— К сожалению, у него нет паспорта, — вмешивается Видок. — Этот господин задержан жандармерией.

— В самом деле?

— Вот мои документы. Я…

— Держите, пожалуйста, руки на свету.

Скорчив недовольную гримасу, офицер склоняется над бумагами. Вдруг отступает на шаг. Его лицо озаряется глупой, неизвестно откуда взявшейся улыбкой.

— Это вы! Я так и знал!

Сорвав фуражку с головы, он прижимает ее к сердцу.

— Месье Видок… какая честь!

— Вы слишком добры, мой друг.

— О-о! Послушайте, месье. У меня есть братишка. И у него с женой неприятности.

— Пропала, что ли?

— Точнее, загуляла. Я подумал, может, кто-то из ваших ребят сумел бы за ней проследить, застукать, так сказать, с поличным…

— Гм… — Видок выдерживает драматическую паузу. — Я вам так отвечу. Пусть зайдет на той неделе. Спросит меня лично.

— О, месье, вся наша семья перед вами в долгу. Вечном. — Улыбаясь, он прижимает ладони к лицу. — Сегодня же расскажу жене! Великий Видок!

Ореол славы окружает нас все то время, что мы проезжаем городские ворота, и Видока это не столько смущает, сколько раздражает. Он похож на быка, хвостом отмахивающегося от надоедливых мух. Целую минуту он избегает встречаться взглядом со мной или Шарлем.

— Ну вот, — произносит он, наконец. — Можно не платить тридцать су взятки.

И, рассеянно постучав по крыше, взывает к Гори:

— В штаб-квартиру! — И, подумав, чуть слышно добавляет: — Пожалуйста.

Пока я наблюдаю, как трое студентов готовятся приступить к обеду, меня неотступно преследуют мысли о крови. Папаша Время отсутствует, так что не сможет выступить в качестве отвлекающего фактора, а они столь безжалостно изучают новенького, выискивая в нем слабину, что мне невольно делается не по себе. Любого другого я бы предостерег. За Шарлем же остается лишь наблюдать, не имея возможности что-то изменить, с противоположной стороны стола. Расстояние как от Луны до Солнца, во всяком случае, таковым оно кажется мне, когда Кролик, вытирая губы после кларета, запускает пробный шар.

— Месье Шарль, полагаю, наша хозяйка преуменьшила ваши достоинства. С ее слов, вы вот-вот получите состояние, а вы ведь, по всем признакам, успели еще сделать блестящую военную карьеру.

Ответом на эту реплику становится (как и ожидалось) озадаченный взгляд жертвы. Тогда Кролик замечает — настолько сухо, насколько позволяет врожденная трусость:

— Ведь у вас на сапогах шпоры?

Задрав ногу, Шарль с неподдельным изумлением взирает на обувь (сапоги на нем чужие).

— Шпоры! И в самом деле!

— Вы, наверное, кирасир, — продолжает Кролик. — Надеюсь, когда-нибудь вы поведаете нам истории о выигранных сражениях.

Безмятежно улыбаясь, Шарль отвечает:

— У меня раньше был пони.

Легкая пауза. В игру вступает Ростбиф.

— А это точно был пони, месье? Судя по виду вашего жилета, он целиком из ослиной шкуры.

— Так оно и есть, — опять удивляется Шарль.

— Скажите, месье, вы не в темноте одевались?

Бесконечно далекий от того, чтобы возмутиться, Шарль поглощает этот вопрос, как поглощает моллюск песчинку, обволакивая ее.

— Одеваться в темноте, — повторяет он. — Как здорово! Давайте завтра будем все одеваться в темноте!

На лице Ростбифа проступает гримаса недовольства, и я понимаю, что произошло чудо. Те самые качества, которые делают Шарля незащищенным, исключают и возможность провокации. Недоумевающие студенты на несколько минут погружаются в молчание. Его нарушает Рейтуз — их главный.

— Знаете, месье, мне кажется, ваша челюсть представляет собой нечто выдающееся.

Кто-то громко вдыхает — это я. Но так уж было угодно судьбе, что я переоценил проницательность Рейтуза, ибо он тут же добавляет:

— Я как раз вчера видел такую в сумасшедшем доме. У одной хорошенькой леди. Правда, она не может сама ни есть, ни одеваться, зато челюсть приходится как раз кстати, в нее капает слюна.

Шарль морщит лоб и задумчиво сообщает:

— У меня был пес, его ранили в челюсть. Его звали Троли.

Рейтуз кладет вилку — верный признак готовности броситься в атаку — и в ту секунду, как я делаю движение, чтобы кинуться ему наперерез, кто-то останавливает меня.

Моя мать.

Кладя салфетку на стол, она торжественно провозглашает:

— Попрошу оказывать уважение всем гостям этого дома.

Она сама настолько потрясена собственным поступком, что щеки у нее раздуваются, как у богини ветра. Она склоняется над тарелкой, и среди многих вопросов, безмолвно витающих в эти секунды над столом, явственнее других звучит мой:

«Почему она никогда не заступалась так за меня?»

— Кого-то хороните?

Мы стоим на углу улицы Ульм и улицы Посте, и кучер, с высоты козел, подозрительно косится на Папашу Время — последний же при разговоре то и дело, точно ягненка, поглаживает лопату.

— Что вы! — заверяет он. — Мы все в отличной форме. Хотя, что касается меня, уверенности, конечно, нет. Не будете ли вы столь любезны отвезти нас в Булонский лес? Мы станем вашими вечно преданными вассалами.

— Толку от них, от вассалов, — хмыкает возница. — Вот вознаграждение придется в самый раз.

Опешив от такого неожиданного заявления, Папаша Время медленно оборачивается ко мне.

— Послушайте, мой мальчик, у вас…

Я не успеваю ничего придумать в ответ, как в разговор встревает Шарль:

— Ну конечно! Тот человек, от него еще так сильно пахнет, отсыпал ему целую кучу золотых.

Ничего не остается, как извлечь из кошелька один из этих золотых и вложить его в заскорузлую мозолистую ладонь кучера. Тщательнейшим образом изучив монету, тот прячет ее в бездонные глубины своих штанов, откуда, подобно отдаленному бою колоколов, доносится прощальное позвякивание.

— Что ж, господа, — довольно заключает он. — За такие деньги можно и десяток похоронить.

Всем своим видом выражая крайнее нежелание это делать, Видок берет со стола записную книжку в зеленом кожаном переплете. Проводит пальцем по корешку, снимая толстый слой налета, разглядывает то, что осталось на пальце. Изучает неопрятный вид Папаши Время: готов побиться об заклад, таких посетителей в его кабинете не было давно.

— Профессор Корнель, не так ли?

Старик с головой ушел в изучение гравюры с портретом Франсуа Вийона, поэтому вопрос Видока заставляет его подпрыгнуть.

— Ох! Да, конечно. Так меня зовут.

— Хотелось бы убедиться, что я все правильно понял. Двадцать три года назад вы с отцом Эктора решили… закопать этот дневник в лесу.

— Совершенно верно.

— В таком случае, может, вы объясните, чем руководствовались?

— Чем? Мы не хотели, чтобы власти его нашли. Если бы кто-то из якобинцев узнал, до какой степени доктор Карпантье сочувствует королевской семье, его могли бы арестовать. И это еще не худший вариант! То же относится и к месье Леблану, он целиком разделял позицию доктора.

— Тогда почему вы просто не уничтожили этот чертов дневник?

Взгляд старика задерживается на книжке. Какой крошечной кажется она на просторах письменного стола Видока.

— Думаю, доктор Карпантье хотел, чтобы люди узнали, что произошло в той башне. Когда будут к этому готовы.

Видок всем телом поворачивается к окну. Его массивная фигура целиком заполняет собой оконный проем. В комнате наступает полумрак.

— И он никому об этом не рассказывал? Ни жене? Ни сыну? Не странно ли, что столь ценные исторические сведения он доверил…

«Немощному старику».

Это подумал я, не Видок. Но когда он продолжает говорить, в его голосе звучат извиняющиеся нотки, словно у него такая мысль тоже мелькнула.

— Согласитесь, — продолжает он, — это было не слишком разумно.

— Времена были неразумные, месье.

— «Чудные времена», — цитирую я Видоку его собственные слова.

Он вздергивает подбородок и на секунду поворачивается ко мне. Потом возобновляет беседу с Папашей.

— Полагаю, профессор, вам знакомо содержание дневника?

— Ну, разумеется.

— Вы могли бы добавить что-нибудь к тому, что там сказано?

— Не думаю. — Странными угловатыми движениями, заставляющими вспомнить о готических статуях святых, он складывает ладони вместе и сплетает пальцы. — Конечно, это было так давно. Но если что-нибудь придет на ум, я непременно сообщу вам, месье… прошу прощения, запамятовал ваше имя.

— Не беспокойтесь. Если что-нибудь вспомнится, просто скажите Эктору, нашему доброму другу, он передаст. Пока же благодарю вас за помощь. Может быть, мои люди отвезут вас домой?

— О нет, не стоит, я вполне в состоянии передвигаться самостоятельно. — Внезапно его глаза подергиваются маслянистой пленкой надежды. — Если только у вас не работает кто-то особо симпатичный? Нет? В таком случае я пойду. Увидимся в пансионе, Эктор!

Видок тихонько прикрывает за ним дверь.

— Ну-с, что скажете? — Он тяжело опускается в кресло. — Собственные слова вашего отца. Выползают из-под земли как раз в тот момент, когда в них возникает нужда. Необычное совпадение.

— Вовсе это не совпадение, — возражаю я. — Я ведь обсуждал со стариком этот вопрос, помните? Еще до поездки в Сен-Клу. Просто ему понадобилось некоторое время, чтобы… соединить части головоломки.

— И вы думаете, только из-за того, что старый хрен выкопал на кладбище заплесневелый дневник, наш король отдаст корону никому не известному швейцарскому садовнику?

Как ни странно это звучит, но его слова влияют на меня физически. Заставляют согнуться и говорить, обращаясь к полу.

— Шарль не провозглашает себя… никем.

— Пока не провозглашает.

Видок вновь принимается поглаживать корешок дневника.

— Это точно почерк вашего отца?

— Он мне знаком так же, как мой собственный.

Он медленно перелистывает огрубевшие от времени страницы.

— Какой отрезок времени здесь описывается?

— Более года. Я еще не до конца перевел числа — записи датируются в соответствии со старым Революционным календарем, — но, насколько могу судить, последняя сделана первого июня девяносто пятого года.

Он вздергивает бровь.

— За неделю до смерти принца.

— Да.

Его голос звучит спокойно, но руки нервно перелистывают страницы. Дойдя до последней записи, он читает:

— «Пока этого хватит». Что, по-вашему, он хотел этим сказать?

— Не знаю, — отвечаю я. — Прошло всего несколько часов с тех пор, как я увидел дневник. Я сам только-только начал читать…

Наш разговор Видок завершает следующей фразой:

— Ни на секунду не выпускайте Шарля из виду! Даже если для этого придется залезть к нему в ноздрю и сидеть там до следующего года!

Можете представить мои чувства, когда я вернулся домой и обнаружил, что Шарля нигде нет.

Я обшариваю дом от чердака до подвала. Заглядываю под кровати, открываю шкафы, роюсь в кладовках. Распахиваю окна. Я бьюсь в опустевшем доме, точно птица в дымоходе.

«Он пропал».

Нет, я ни за что не произнесу эти слова, не могу, и в какой-то момент паника отпускает меня, потому что моих ушей достигает некий звук. Прислушавшись, я понимаю, что его источник находится во внутреннем дворике.

Отчего я не додумался заглянуть туда? Единственное объяснение, которое приходит мне в голову, заключается в том, что я уже много месяцев там не бывал — мать держит эту часть дома для жильцов побогаче, — и дворик словно бы стерся с моей карты дома. Но Шарль именно там. В той самой позе, в которой я застал его при нашей первой встрече, — на четвереньках, копается в земле.

Рядом с ним возвышается мать. Вместо шляпы на ней синий чепец. В руке она держит зонтик от солнца с китайской ручкой слоновой кости — я понятия не имел, что мать владеет столь изящной вещицей, — а на ухе у нее покачивается сплетенное кем-то (Шарлем?) колечко из усиков жимолости. Она сбросила шлепанцы и теперь стоит босая, и ноги у нее белые, как облака.

И вот еще что: она улыбается. И не перестает улыбаться даже при виде меня.

— Привет, Эктор! Из лаборатории?

— Ну, да, — пораженный, отвечаю я.

— Как обидно, что ты пропустил самое интересное! Мы чудесно провели утро, не правда ли, месье Рапскеллер? Боже мой, Эктор, твой друг так разбирается в садоводстве! Ты помнишь, Эктор, что творилось с моими бедняжками лилиями?

— Ммм…

— С каждым годом их все сильнее сжигало солнце — а ведь они растут в тени! Месье Рапскеллер догадался, что свет на них попадал, отражаясь от окна кухни! Что до крокусов… как обычно, их сгрызли белки, но твой друг знает одно средство, его употребляют… Не могли бы вы повторить, месье, где его употребляют?

— На Мартинике.

— Совершенно верно, оно включает перец, чеснок и я не знаю, что еще. Пропитываешь луковицы перед тем, как сажаешь, и хвостатые бестии утрачивают к ним всякий интерес.

Шок от вида матери в таком преображенном состоянии сменяется общим опьянением. От солнца, от воздуха. От созерцания самого сада: цветущего шиповника с его дурманящим ароматом; розовых цветов вьюнка на покрытой плесенью кирпичной стене; тихо шелестящей листвы.

— И знаешь, что я еще узнала? — продолжает мать. — Азалии обожают кофе! Кто бы мог подумать! Знаете, месье, не могу не заметить, что когда вы получите свое виконтское наследство, то все это будет делать за вас целая свита садовников!

Шарль не понимает, о каком виконтском наследстве идет речь, но отвечает без малейшего колебания.

— О нет, мадам. Я никому эту работу не доверю, все буду делать сам. Растения ведь узнают того, кто за ними ухаживает. Они помнят ваши руки и ваш голос. Если вдруг с ними заговорит кто-то другой, они это сразу поймут и будут хуже себя чувствовать.

— Растения с барабанными перепонками! — взвизгивает мать. — Ха-ха!

Да, это правда. Она смеется.

На практике это означает, что ее зубы, темные от вечного пребывания в закрытой пещере рта, бросаются к свету, растягивая сопротивляющиеся этому натиску губы. Никого происходящее не удивляет больше, чем ее саму. Уронив зонтик, она обеими руками хлопает себя по щекам, словно желая удостовериться, что она — это по-прежнему она.

И с той же молниеносностью, с какой ее охватила внезапная смешливость, на нее накатывает совершенно иное настроение. Она словно впервые видит свои голые ноги, чувствует, как качается на ухе колечко из усиков жимолости. Глаза ее темнеют, и в следующую секунду она уже полуидет, полубежит к дому.

— Боюсь, я… извините… столько дел…

У меня у самого важное дело. Остаток дня я провожу, лежа животом на подоконнике и читая отцовский дневник. А когда надоедает, наблюдаю за Шарлем. За тем, как он рассыпает перегной. Сеет гранат. Сажает олеандр в голубой фарфоровый горшок. Копает, рыхлит, поливает, удобряет.

По мере того как идут часы, его шея делается все краснее, а под мышками на рубашке образуются большие влажные овалы. А он все работает, и его присутствие придает особую окраску всему, что я читаю.

«Сегодня утром мы с Лебланом приготовили Шарлю сюрприз: принесли в камеру четыре горшка с цветами…»

«Он сказал, что еще давно — в саду Тюильри — узнал, что с цветами надо разговаривать…»

Гардероб «Шестого номера» сделал бы честь Комической опере, но Видок решил, что нам с Шарлем, чтобы гулять по Парижу, не привлекая к себе внимания, необходимо что-то более «привычное». За этим мы направляемся на улицу Бьютрейе в лавку еврейского торговца, прозванного Волшебник: за скромные несколько су в день он придает негодяям облик честных людей.

— Месье Жюль! — протяжно приветствует он Видока по одному из прежних имен.

— И вам доброе утро. Вот те два мерзавца, о которых я говорил.

— Мм, — задумчиво произносит Волшебник. — Никогда бы не подумал. На вид у них молоко еще на губах не обсохло.

— Кислое молоко, — ухмыляется Видок.

— Что ж, посмотрим. — Торговец роется в кучах одежды. — Вот мировой судья… только что стиранный… Есть кюре… Русский солдат, в последнее время самый популярный костюм… Английские таким успехом не пользуются… А вот это — поэт! Видите, жабо в чернилах? Костыли для нищего попрошайки… А вот здесь — взгляните — весьма убедительный прокаженный… Язвы поштучно за отдельную плату.

— По правде сказать, я подумывал о чиновниках, — замечает Видок.

— В таком случае, мой друг, вам крупно повезло! Вчера как раз вернули двоих. Черные фраки, видите? Брюки из тончайшего кашемира. Жилеты шелковые. И из одной симпатии к вам, месье Жюль, ботинки прилагаются.

Хмурясь с видом человека, приценивающегося к товару и не желающего переплачивать, Видок разглядывает один из костюмов.

— Кто это, по-вашему? Посол?

— Почетный посол в отставке.

— А как с мелкими принадлежностями?

— Парик, вши недавно выведены. Очки с зелеными стеклами, при желании заменяются на темные. Кармашек для часов плюс брелок с цепочкой для свисания из вышеуказанного кармашка. — Губы торговца растягиваются в медоточивой улыбке. — Брелок возвращать не надо. Пусть это будет моим скромным подарком вам, месье.

— Что ж, — заключает Видок. — Чего вы ждете, ребята? Ну же, примерьте поскорее это добро!

— Оплата, как всегда, понедельная, месье?

— Да, но нам костюмы понадобятся на две недели. Не более.

— Очень хорошо. И, пожалуйста, помните, что за каждый просроченный день плата двойная. И чеснок тоже не надо есть. Запах въедается в ткань.

Свои новые личины мы испытываем в тот же день — прогуливаясь по широким, посыпанным песком дорожкам Люксембургского сада. Ботинки жмут гораздо сильнее, чем в магазине, в парике обитают маленькие, подвижные и тайно враждебные существа, и каждым своим расползающимся швом, каждой свисающей ниткой мой костюм словно вопиет: «Самозванец!»

Но в этот момент хорошенькая девушка, проходя мимо, одаривает нас улыбкой. Спящий на обочине скотч-терьер всхрапывает и просыпается. Свинья чешет спину о валун. Видок не ошибся в расчетах. Пусть мы с Шарлем смотримся нелепо, Париж без видимых трудностей принял нас в свои сети (где каждый по-своему — самозванец).

— Эктор!

Голос Шарля дрожит, он хватает меня за локоть.

— Что такое?

— Каштаны, — шепчет он, указывая на длинную ветку с пышными белыми цветами. — Вы были правы. Они в самом цвету.

Момент, которого он ждал все это время. Зрелище, обещанное ему еще в Сен-Клу.

Что может быть естественнее, чем потребовать что-то взамен? Чем заглянуть в безмятежную голубизну его глаз и сказать:

— Расскажите мне о ваших родителях.

Не то чтобы он активно противится моему вопросу, нет, он пассивно принимает его — и молчит. Когда же видит, что я этим не удовлетворяюсь, то бросает мой вопрос обратно, словно мячик. Теперь мы разговариваем о моих родителях, а всякий раз, когда я пытаюсь перевести беседу в желаемое русло, его взгляд начинает плыть, как будто он припоминает строки забытого стихотворения. Единственное, в чем он не сомневается, это в том, что его родители умерли.

— Когда я был маленький, — добавляет он.

— Вы их хоть немного помните?

— Они любили меня.

— Они оставили вам какие-нибудь средства к существованию?

— Наверное. Иначе почему всегда находятся люди, которые обо мне заботятся?

— Такие, как месье Тепак?

— Да.

— А до него тоже кто-то был?

— Ох…

Он зевает так широко, что парик едва не съезжает набок.

— А это что? — любопытствует он.

— Люксембургский дворец.

— В нем живет король?

— Нет, здесь заседает палата лордов.

— Это кто?

«Старики». На ум приходит фраза Шатобриана: «Высохшие ошметки дряхлой монархии, революции и империи…»

— Господа, — осторожно объясняю я, — которым дарованы титулы. Маркизы, бароны и прочие. Они собираются в этом дворце, садятся и разговаривают.

— Могу себе представить, — ухмыляется Шарль. — День-деньской ничего не делать, только разговаривать.

На этом наша беседа иссякает. Мы покидаем сад и, шагая все быстрее и быстрее, движемся по улице Сены на север. Уже почти у самого моста Искусств нас останавливает толпа пятящихся людей. Парижане, привычно игнорирующие большинство транспортных средств, делают исключение для одного. Это золоченая карета, нелепо огромная, окруженная телохранителями в отделанных серебром костюмах и с саблями.

— Взгляните! — восклицает Шарль. — На карете нарисованы лилии. Пойдемте, Эктор!

Признаюсь, я чувствую, что в старости с трудом смогу верить собственным воспоминаниям. Разве могло все так совпасть? Причем в наш самый первый день в Париже?

И все же зрелище королевского экипажа на заре Реставрации не представляет собой ничего исключительного. Прикованный к креслу подагрой и ожирением, Луи Восемнадцатый компенсирует это тем, что с бешеной скоростью разъезжает по парижским улицам. Не один и не два из его подданных познали, что значит в последний момент избежать колес королевской кавалькады, и были вознаграждены холодным, равнодушным взглядом его величества из уносящейся прочь кареты.

Однако сегодняшней прогулке мешает стадо свиней. Животные заполонили улицу и вынудили королевский экипаж остановиться.

— Это король? — шепотом спрашивает Шарль.

«А кто еще?» — едва не срывается у меня с языка.

Кто еще может сидеть с видом столь высокомерно-дерзким? Обложенный со всех сторон белоснежными атласными подушками, призванными уберечь его от любого удара?

Напротив короля сидит капитан охраны, а рядом с ним, глядя в окно, с неприязненно-насмешливой полуулыбкой на устах…

Видок.

— Давайте удостоверимся, что я правильно вас понял, Эктор.

Я опять в кабинете Видока, и он снова сидит, вальяжно откинувшись на спинку черного кожаного кресла и положив ноги на стол красного дерева.

— Итак: брат короля, граф д'Артуа, пришел к заключению, что некий молодой человек по имени Шарль Рапскеллер на самом деле — его давно пропавший племянник Людовик Семнадцатый. Вместо того чтобы предоставить молодому человеку возможность получить по праву принадлежащий трон, граф нанимает двух убийц. Двух негодяев из парижского отребья, которые, как это свойственно негодяям, убирают не того человека. Однако д'Артуа не знает об ошибке — то есть не знал до вчерашнего дня, а вчера во время прогулки он, проезжая мимо, по чистой случайности видит этого самого Шарля Рапскеллера, как тот смотрит на него невинным взглядом из-под посольского парика…

Между нами кое-что изменилось. Я больше не пасую перед его скептицизмом.

— Независимо от того, является Шарль на самом деле королем или нет, — говорю я, — есть кто-то, кто его королем считает. Именно по воле этого кого-то были убиты Леблан и Тепак. И если это так, то следует задаться вопросом: кто больше всех потеряет, если объявится пропавший Людовик Семнадцатый?

— Для начала, Людовик Восемнадцатый.

— Нет. — Я энергично трясу головой. — Король стар, болен, у него нет собственных детей, он готов принять свою участь. Больше всех на карту поставлено у графа д'Артуа. Если появится другой король, способный иметь детей, то вся семья д'Артуа в одно мгновение лишится прав на трон. И если д'Артуа не пожелает уйти по-хорошему, Франции придется выбирать между двумя монархами. Что из этого может получиться, кроме гражданской войны? Которая практически наверняка доведет до конца начатое Революцией. То есть положит конец всякой монархии, отныне и навеки. Позвольте спросить вас, — я смотрю ему в глаза, — граф д'Артуа готов смириться с подобной перспективой?

Поначалу Видок молчит. Только крутит в ладонях пустую чашку из-под кофе.

— Обвинения серьезные, Эктор.

— Знаю.

В следующую секунду он отталкивает чашку и хлопает обеими руками по столу.

— Мне нравится это, Эктор!

— В смысле, вы со мной согласны?

— Да нет, черт побери, но разве в этом дело? Вы стали думать как сыщик. Я вспоминаю, насколько робким вы были всего неделю назад, боялись собственного голоса, а теперь посмотрите, какие величественные, стройные теории вы развиваете! Я чрезвычайно горд — впрочем, довольно похвал. Скажите лучше, где вы оставили месье Шарля.

— В постели.

— Спит крепким сном невинности? Что ж, передайте ему — завтра рано вставать. Предстоит первая проверка.

В разговоре с Шарлем я старательно избегаю слова «проверка». Однако позже я не могу вспомнить, какую замену придумал. Кажется, «прогулка». А может, «развлечение»… Или «приключение»…

Так или иначе, настроение у него прекрасное. Мне с легкостью удается препроводить его в кабинет секретаря Видока, Коко-Лакура, и оставить там с колодой карт и красным мячом, чтобы не заскучал. Сам я удаляюсь в расположенный рядом кабинет Видока, где за снятой со стены гравюрой Франсуа Вийона обнаруживается отверстие в форме глаза.

Оно расположено на уровне глаз Видока, из чего следует, что баронессе де Прево, чтобы заглянуть в него, требуется подставка, и даже на ней она должна еще привстать на цыпочки.

— Что скажете, мадам? — спрашивает Видок, подавая ей руку и помогая сойти на пол.

Она медленно подходит к окну, смотрит на выбеленный солнцем купол Сен-Шапель. Наконец произносит:

— Что вы хотите от меня услышать, месье?

— Не более того, что вам угодно будет сказать.

Она деликатно пожимает плечами.

— Мне очень не хочется разочаровывать вас, — говорит она, — но вы должны понять. С тех пор как я видела дофина, прошло четверть века, и он тогда был ребенком. Не сомневаюсь, что человек столь неутомимый, как вы, месье, способен найти кого-то, кто лучше меня сумеет вам помочь.

— Ах, мадам, вы умаляете свои возможности. Разве не вы были компаньонкой и ближайшей подругой принцессы де Ламбайе?

Она одновременно взмахивает веером и поворачивается к собеседнику.

— Не знала, что вы эксперт по древней истории.

Улыбаясь во весь рот, он складывает руки на груди.

— Мы, неучи, нуждаемся в облагораживающем влиянии цивилизации, мадам. Недавно я даже начал приобретать произведения искусства.

— Ваше ремесло выгоднее, чем я предполагала.

— Вы правы, верность порой вознаграждается. Так уж сложилось, что в последнее время я хаживал по большей части в галерею Барро. Желаете взглянуть?

Склонившись, он извлекает из ящика стола картину, небрежно обернутую в мешковину, и разворачивает ее.

На картине изображены три молодые женщины в самом расцвете красоты. На них облегающие летние платья. Шеи и плечи дам белоснежны. Соломенные шляпки украшены фиалками, разбросанными с продуманной небрежностью.

— Вот видите, здесь — имя художницы, — показывает Видок. — Мадам Виге-Лебру. Это, конечно, копия — за оригинал Барро попросил бы гораздо больше, — однако все равно представляет интерес. Фигура на переднем плане, разумеется, принцесса де Ламбайе. Прелестна, не правда ли? Но возможно, на вас, как и на меня, самое сильное впечатление производит фигура женщины рядом с принцессой, у левого ее плеча. Как видите, художница оказала ей честь, изобразив обе радужки в точном соответствии с действительностью. То есть один глаз голубой, другой карий.

Рука баронессы дрожит, это правда, но постепенно, по мере того как она подносит ее к холсту, дрожь затихает и прекращается совсем, когда она останавливает указательный палец — нет, не на изображении себя самой много лет назад, а на фигуре принцессы де Ламбайе.

— Художникам никогда не удавалось передать ее красоту в полной мере, — произносит баронесса.

И медленно отводит руку.

— Вы правы, месье. Она была моей ближайшей подругой. Она оставалась в Париже после того, как мы, все остальные, покинули его — по той единственной причине, что королева в ней нуждалась. Вы знаете, какова была награда за ее верность.

Склонив голову и упершись взглядом в ковер, Видок бормочет:

— Ужасная история…

— Да, в ее случае толпа проявила нехарактерную тщательность. Сначала ее изнасиловали. А потом принялись рвать на куски. Голову — ее прекрасную голову — отрубили и насадили на пику. И пронесли под окном королевы в Тампле.

— Какая трагедия.

Переждав несколько мгновений, Видок опять берет след.

— Насколько мне известно… я прав, утверждая, что принцесса в доме короля исполняла роль домоправительницы?

— Да.

— И потому имела возможность часто видеть королевских детей.

— Разумеется.

— А вы, в качестве ближайшей подруги принцессы…

— … видела дофина не чаще, чем любая другая придворная дама.

Хмурясь, она плотнее закутывается в шаль.

— Мне очень жаль, месье, но если вы ждете от меня подтверждения того, что в соседней комнате сидит Людовик Семнадцатый, боюсь, я не могу оказать вам это одолжение.

— Возможно, — замечает Видок, — вы окажете одолжение памяти месье Леблана.

Ее глаза едва заметно суживаются. Она подносит палец ко рту и медленно сгибает и разгибает его.

— Есть одна деталь, — произносит она. — У вашего молодого человека… я заметила, есть привычка гонять предметы ногами — мячи и тому подобное.

— Да, — соглашается Видок. — И что с того?

— Я вспомнила об этом, потому что у дофина водилась такая же привычка. Мать, случалось, журила его: «Если ты станешь так делать, Шарль, то окосеешь!» Она, конечно, и сама в это верила. Королева всегда была простодушна. — Она останавливается, сама поражаясь тому, что улыбается. — Хотя, разумеется, в такой привычке нет ничего необычного. Любой мальчик может увлекаться чем-то в этот роде.

И добавляет с нотками искреннего сожаления в голосе:

— Боюсь, больше мне нечего вам сообщить.

Она поправляет шаль, перчатки, выравнивает подол юбки. Чинно кивает нам. И направляется прямо к двери.

По крайней мере, таково ее намерение, но вдруг пышные юбки запутываются, и она начинает падать, элегантно, как красивое дерево.

Мы, Видок и я, как один срываемся с места, подхватываем ее под руки и усаживаем в ближайшее кресло.

— Может, принести английской соли, мадам?

— Нет, благодарю вас. Извините меня. — Она качает головой. — Все это накатило в одно мгновение. От разговоров о королеве. О принцессе. Обо всех этих давно прошедших временах. — На напудренном лбу баронессы проступают крошечные капельки пота. — Женщины все в белом, мужчины во флорентийской тафте. Фонтаны с надушенной водой. Каждый вечер концерты. Глюк, Пиччинни…

Так же, как тогда, в ее жалкой квартире на улице Феру, баронесса начинает играть на невидимой клавиатуре.

— Я бы так хотела передать вам, — говорит она, — как прекрасно все это было.

— Не для всех, — кротчайшим тоном произносит Видок.

Воображаемая игра прекращается. Баронесса роняет:

— Сожалею, но больше ничем не могу быть вам полезна, месье.

— Ваша помощь неоценима, мадам. Префект будет должным образом информирован.

— Ах…

Баронесса издает легкий смешок и, ухватившись за ручки кресла, встает, шелестя платьем.

— Месье, — говорит она. — Вы и в самом деле желаете знать, кто этот юноша?

— Конечно.

— В живых остался один-единственный человек, который может вам это сказать.

— Пожалуй, — отвечает он, склонив голову набок. — Герцогиня Ангулемская, сестра дофина. Передать ей от вас привет, мадам?

Баронесса улыбается. Эта улыбка представляет собой бледное, искаженное отражение ее собственной улыбки, запечатленной на картине. Сколько мужчин, должно быть, пали жертвами очарования этой дамы.

— Я предпочту, если вы не станете упоминать обо мне.

Она протягивает руку к двери, но одна мысль заставляет ее помедлить:

— Прошу прощения, месье. Может быть, сначала вы проводите молодого человека? Боюсь, еще одной встречи с прошлым мне не выдержать.

Шарля выманивают в соседнюю комнату, баронесса де Прево, словно шуршащее облако, быстро удаляется, мне поручается повесить на место гравюру с Франсуа Вийоном, что же касается Видока, он опять усаживается в кресло, откидывается на спинку, кладет ноги на стол и произносит:

— Проблема, Эктор, то есть настоящая проблема в том, что не найдено тело.

— В каком смысле?

— Останки Марии Антуанетты обнаружены. Так же как и останки короля. Но тело Луи Шарля так и не было найдено. А без тела… — Он прищуривается. — Не имея тела, нельзя с уверенностью утверждать, что дофин умер столько лет тому назад. Всегда остаются сомнения.

Повернувшись в своем вращающемся кресле, он задумчиво разглядывает тонущую в вечерних тенях церковь Сен-Шапель.

— Баронесса права, — заключает он. — Герцогиня — единственная, кто может подтвердить или опровергнуть подлинность нашего экземпляра. И как раз к ней я рискну обратиться в последнюю очередь.

Проходит еще минута, в течение которой он взвешивает соображения. Затем говорит голосом, который постепенно набирает силу и к концу фразы превращается в рык:

— Скажите Шарлю, что завтра ему предстоит отправиться еще в одно путешествие. На этот раз, на север.

— Могу я указать ему пункт назначения?

— Аббатство Сен-Дени. Проследите, какую реакцию это вызовет у него.

Таковы обстоятельства моей первой аудиенции у герцогини Ангулемской.

Хотя если быть точным до конца, самая первая аудиенция имела место четырьмя годами ранее — третьего мая 1814 года.

За кругленькую сумму мы с матерью арендовали место у окна таверны с видом на улицу Сен-Дени, желая вместе с четырьмя миллионами граждан приветствовать короля Людовика Восемнадцатого.

Счастливейший из дней. Корсиканца сослали на Эльбу, изгнание Бурбонов кануло в Лету. Да начнется забвение! В каждом окне трепещет что-то белое — белый флаг, белые цветы, занавески, коврики, постельное белье. Как будто парижские дома от радости вывернулись наизнанку.

Ровно в десять экипаж короля, влекомый восьмеркой белоснежных скакунов, проезжает сквозь триумфальную арку ворот Сен-Дени.

«Да здравствует король!» — ликует толпа.

«Да здравствуют Бурбоны!»

Затем все глаза, словно по приказу, обращаются к маленькой хрупкой женщине в королевском экипаже. В последний раз, когда она видела такое количество парижан, ее тащили в Тампль. Теперь бывшие граждане простирают к ней руки. Она пережила Директорию, Консульство и Империю. Она была нашей Антигоной, нашей Клио, нашей новой Марианной.

И все же когда она семенит по улице Сен-Дени — с белым зонтиком в руке, отворачивая голову от взглядов толпы, — вслед ей не несется ничего, кроме глухого бормотания. Моя мать, проводив глазами герцогиню Ангулемскую, произнесла лишь:

— Ну и капор!

Герцогиня, проведя последние восемь лет в Бакингемшире, по английской моде носит маленькие шляпки. Никто не сообщил ей, что парижанки предпочитают капоры размером с погребальную урну.

Капор, само собой, всего лишь предлог, он не значил бы ничего, если бы лицо под ним соответствовало нашим ожиданиям. Но мы видим суровое, закаленное в скорбях лицо женщины, еще молодой (ей за тридцать), но уже отошедшей от света. Мадам Рояль (как ее называли с детства), может быть, и вышла из Тампля, но Тампль остался в ней.

Ее брак с кузеном, сыном графа д'Артуа, оказался бесплодным во всех отношениях, и после возвращения во Францию герцогиня стала воздерживаться от светских развлечений, посвятив себя благотворительности. Она посещает больницы и работные дома, молится за души заблудших, а дважды в месяц совершает паломничество из Тюильри в Сен-Дени — неизменно с самой скромной свитой, — где навещает могилу родителей.

Однако в этот конкретный день ее планы нарушаются появлением двух неизвестных мужчин, самонадеянность которых не остается безнаказанной — их швыряют на землю.

— Пожалуйста, — заикаясь, произношу я. — Приносим наши извинения. У нас не было дурных намерений.

Но мои жалкие слова тонут в облаке звуков, пока, наконец, не заглушаются полностью голосом человека прямо надо мной — того самого, который угрожал мне.

— Кто вы такие? — сурово осведомляется он.

Это произносится столь властно, что ни о каком противодействии не приходится и думать.

«Это голос французского государства», — думаю я.

— Как вы здесь очутились? — продолжает он.

Из мрака доносится ответ:

— Меня зовут Шарль Рапскеллер.

Похоже, он совсем близко! Прищурившись, я различаю его голову, прижатую к замшелому камню.

— А это Эктор, — продолжает он. — Не надо его ни в чем подозревать, он всего лишь хотел помочь. А я иной раз могу заблудиться, просто со мной такое случается, с этим ничего не поделаешь.

— Заблудиться — это одно, — отвечает гол ос. — Но спуститься сюда по крутой лестнице, в полном мраке, можно только преднамеренно.

В итоге нас спасает еще один голос. Нас зовут.

— Так вот вы где!

Высокий ломкий голос, пропитанный водами Рейна. Столь идеально подходящий немецкому банкиру, что лишь когда Видок оказывается в непосредственной близости, я понимаю, что это он.

— Ха! Стоило на минуту отвернуться, и вы скрылись, как пара разбойников с большой дороги! Ну, погодите, вот расскажу вашей маме, как вы безобразничаете.

— А вы кто такой? — спрашивает строгий голос.

— Алоис Герраузен. Представитель банка Шаффенхаузен.

— А это ваши сыновья?

— Бог мой, нет! Племянники, месье. Моя дорогая сестра, узнав, что у меня дела в Париже, упросила взять их с собой в Сен-Дени, чтобы вознести молитвы об их выздоровлении.

— И от чего они выздоравливают, месье?

— О, это… они немного… — Падает завеса смущенного молчания, разрываемая, наконец, театральным шепотом: — Их, видите ли, ударили головками, обоих, при рождении. По недосмотру повивальной бабки. С одним и тем же результатом.

— На вид они вполне разумны.

— В этом-то и трагедия, месье. На поверхности все вроде бы в порядке. Но стоит копнуть… — Легкий свист. — Дома никого, кроме крыс.

В этот момент раздается еще один голос. Женский, он звучит осторожно и в то же время сурово. Словно ворона зовет вороненка.

— Я уверена, они не причинят вреда.

Это одна из самых незаметных опасностей чтения. Если вы достаточно часто видите чье-то имя напечатанным, у вас возникает иллюзия, что вы хорошо знаете этого человека. Этот эффект сыграл свою роль между мной и Мадам Рояль. У меня появилось чувство, будто я вломился в ее жизнь подобно тому, как иные вламываются в уборную, решив, что это отдельный кабинет.

Поэтому когда стражник ослабляет хватку и позволяет мне подняться — и когда бледное, строгое лицо герцогини опять приближается ко мне, — я опускаю глаза из опасения, что она прочтет мои мысли.

— И в самом деле, — замечает она, — не было никаких причин так кричать. Я просто опешила.

— Но разве можно вас винить, мадам? — Видок выразительно щелкает каблуками. — В подобном месте если и ожидаешь кого-то встретить, то разве что привидение или гоблина, а никак не парочку Taugenichts.[16] Примите мои извинения. Они не хотели ничего дурного.

Тут внезапно голос французского государства обретает плоть и кровь. То есть в полосу света вступает человек лет примерно пятидесяти. Смуглый, с полными губами. Торс слегка откинут назад, словно бы отрицая угрозу, выражаемую выдвинутой вперед правой ногой. Он подтянут — так, как в наше время уже не ждут от аристократов, кудрявые от природы волосы острижены довольно коротко, одежда сидит ладно, во всем облике ощущается порода.

— Я бы попросил вас, — произносит он, — в будущем получше следить за вашими племянниками.

— О чем может быть речь, месье! Завтра утром они с первой же почтовой каретой отправятся в Страсбург и больше не побеспокоят вас, клянусь Богом. Слышали, лоботрясы? А ну-ка пошли, у нас как раз осталось время помолиться…

До молитвы руки так и не доходят, но карета Видока стоит на том же месте, где мы ее оставили, и оттуда мы направляемся прямиком к городским воротам. Только когда мы отъехали от Сен-Дени, Видок стучит по крыше экипажа и приказывает кучеру остановиться.

— Шарль! Выйди, поиграй.

Он выходит. Окунается в луговые травы с видом студента-медика, отпущенного с последнего экзамена.

— Так-так, — произносит Видок, мрачно наблюдая за резвящимся Шарлем. — Наш юноша не так прост, как кажется.

— С чего вы взяли?

— Я, в отличие от вас, за ним наблюдал. Говорю вам, он выбрал момент. Дождался, когда вы отвернетесь, и бросился кратчайшим путем к герцогине.

— Ему просто не терпелось уйти, вот и все. Я сказал ему, что уйти можно будет только после того, как мы встретимся с ней. Он… он хотел ускорить процесс.

— Неужто?

Мы еще с минуту наблюдаем, как он ползает во ржи, изучая каждую былинку.

— Он даже, по-моему, ее не узнал, — рискую я предположить.

— Правда.

— И она его тоже.

— И это правда. Ее вниманием завладело лишь одно лицо — ваше, Эктор.

Наклонившись, он срывает цветок клевера и растирает его между пальцами.

— Ваш отец встречался с Мадам Рояль?

Я киваю.

— Насколько вы похожи на него, Эктор?

— Ну… довольно сильно, как мне говорили.

— Очень хорошо. В таком случае объясните, почему вид вашего отца должен вызывать у герцогини слезы.

3 жерминаля III года

Шарль неоднократно спрашивал о сестре. Я объяснял, что состояние его сестры не в моей компетенции, но в последнее время он заговаривает о ней все настойчивее. Мне думается, что добрые известия о сестре могут чрезвычайно поспособствовать поднятию его духа и улучшению состояния здоровья.

Сегодня утром спрашивал у Леблана, возможно ли получить аудиенцию у принцессы. Он говорит, что только с согласия Комитета общественной безопасности. Обратиться туда непосредственно? Учитывая негативный характер моего предшествующего опыта общения с Комитетом, я решаюсь обратиться лично к ген. Баррасу — он часто принимал мои петиции благосклонно.

Сегодня же я посетил его. Был удивлен тем, что получил желанную аудиенцию сразу — а также тем, что отношение генерала к просьбе явно положительное. Он спросил, не соглашусь ли я поужинать с ним у него дома — завтра веч. — для дальнейшего обсуждения вопроса. Я с готовностью согласился.

5 жерминаля

У меня появилась причина пожалеть о приглашении Барраса. Детали нашей встречи слишком вульгарны, чтобы их описывать. Достаточно сказать, что его заявления вызвали у меня немалое отвращение. Утешает лишь то, что теперь у меня на руках письмо, за личной подписью Барраса, содержащее позволение навещать мадемуазель Рояль на регулярной основе.

Но только подумать, какую цену пришлось за это заплатить! Прав мой друг Юниус, утверждая: «Мы живем в гибкие времена».

6 жерминаля

1-я беседа с принцессой имела место сразу после посещения нами Шарля. Она живет на 3-м этаже башни — в помещении, где прежде содержались также ее мать и тетя. Мы с Лебланом застали ее за вышиванием, сидящей у окна. Это, как мне сказали, единственное занятие, которое ей разрешено.

Мадемуазель Рояль сейчас, по нашим подсчетам, 16 — она очень юная девушка. Волосы у нее не напудрены, собраны в пучок. Головной убор = платок, которому придана форма розетки. Платье у нее одно, шелковое, красновато-коричневого цвета. Шляпу ей носить не разрешается.

В целом здорова, но выражение лица выдает чрезвычайную угнетенность. Увидев нас, она не сделала ни одного приветственного жеста и не произнесла ни слова. На наши многократно повторенные вопросы не отвечала.

Как напомнил мне Леблан, принцесса в тюрьме более двух лет. Время, проведенное в помещении без света и отопления… на диете из ежедневных оскорблений со стороны стражи… троекратных обысков каждый день, а часто и посреди ночи… без каких-либо удобств. Карты, даже книги запрещены из опасения, что с их помощью она станет передавать зашифрованные сообщения, получать роялистскую пропаганду и т. д.

Размышляя обо всем этом, я проникся к ней сочувствием. Уходя, я подчеркнуто низко ей поклонился. Леблан, после некоторого колебания, последовал моему примеру. Я видел, как это ее поразило. Прошло много месяцев с тех пор, как ей оказывали подобные знаки почтения.

7 жерминаля

2-й визит к принцессе. Как и в первый раз, она не произнесла ни слова. Однако, наблюдая за движениями ее глаз, я заключил, что причина ее молчания находится рядом: она опасается, что стража подслушивает. Поэтому я воспользовался моментом, когда мы покидали комнату, чтобы прошептать ей на ухо:

«Дайте знать, если вам нужно что-нибудь».

И достал из кармана бумагу и карандаш. Она некоторое время смотрела на эти предметы. Потом взяла их и быстро написала:

«Сорочки и книги».

9 жерминаля

Вряд ли стоит ожидать, что комиссары выделят средства на приобретение новой одежды. Так что я позаимствовал пару сорочек у моей жены Беатрисы. Принцесса, кажется, осталась вполне довольна. С книгами возникла некоторая неловкость. Я принес повесть Вольтера «Микромегас»: одна из моих любимых книг, к тому же ее содержание не противоречит сегодняшним политическим требованиям. Всем своим видом выражая сожаление, она покачала головой и вернула книгу (подчеркнуто вежливо).

Я извинился за ошибку и поклялся, что принесу что-нибудь более подходящее завтра утром (попрошу совета у Юниуса).

11 жерминаля

В конце сегодняшней встречи мадемуазель Рояль впервые заговорила с нами:

«Как там мой брат?»

19 жерминаля

Леблан (что за чудесный человек!) совершил открытие. Благодаря форме помещения и расположению предметов в камере она с точки зрения акустики представляет собой полный ноль — то есть если беседовать тихо, стража не услышит. Это чрезвычайно положительно сказалось на нашем общении. Теперь принцесса говорит с нами. Искренне благодарит за посещения.

Мы с Лебланом по-прежнему серьезно ограничены в том, что можем ей сказать. Никаких подробностей относительно состояния Шарля. Никаких новостей из внешнего мира. Нам не разрешается даже сообщить ей, что ее мать и тетя мертвы!

Сегодня утром мадмуазель Рояль поведала мне, что хочет ухаживать за братом. Я ответил, что был бы счастлив поспособствовать, но мне строго запрещено устраивать им встречи. Комиссары не разрешают даже, чтобы они издалека видели друг друга во время прогулок.

Принцесса настаивала.

«Мать и тетя Элизабет умоляли меня заботиться о нем», — сказала она.

«Они ведь не рассчитывали, что вы пророете ход сквозь каменную стену?»

Она не ответила. Однако ее решимость нисколько не ослабела.

28 жерминаля

Сегодня утром мадемуазель Рояль загнала меня в угол. Без каких-либо приветствий и околичностей она прошептала:

«Мы должны вывезти Шарля отсюда».

Притворно спокойным тоном я принялся объяснять ей, почему это совершенно исключено. Сотни солдат охраны, смертная казнь для любого, кто рискнет помогать королевской семье, и прочее. Я выразил надежду, что переговоры с иностранными правительствами принесут какие-то плоды и его могут освободить, если определенные условия…

Весьма бесцеремонно она оборвала меня.

«У нас нет времени на переговоры, — заявила она. — Он очень болен, доктор. О нет, не отрицайте, я вижу все по вашим глазам. Если мы не вывезем его из этого адского места, он погибнет. Так скажите же мне, что нам делать?»

Увы, следует признать вопрос уместным. Что делать?

Надеяться, что власти поступят по справедливости, больше не приходится. От нас самих зависит правильный выбор. Я так решил, а Леблан меня поддержал. Да поможет нам Бог.

На следующее утро мы с Шарлем вновь принимаемся за то, что стало нашим ежедневным занятием. В восемь встаем. Наскоро позавтракав, на заднем дворе переодеваемся каждый в свой костюм и отправляемся на прогулку.

В это утро, пока мы идем по набережной Огюстена, на нас с реки, со свистом рассекая воздух, устремляется чайка. Издав абсолютно непристойный вопль, она срывает с головы Шарля напудренный парик. Шарль растерянно наблюдает, как его парик исчезает за мостом Неф. Прикоснувшись к своим настоящим кудрям, он произносит:

— По-моему, без него мне лучше.

— И мне без моего тоже будет лучше.

В реку летит мой парик. Тем же маршрутом следуют его очки. В ближайшей лавке, где торгуют одеждой, мы транжирим средства Министерства юстиции — покупаем новые башмаки. И тут, впервые за все время, наш совместный досуг окрашивается оттенком проказливости. Мы быстрее шагаем, вольнее смеемся. Кланяемся дамам, говорим комплименты господам в треуголках и утрачиваем всякое чувство ответственности: мы отдаемся ощущению, что больше нет нужды быть в определенном месте в определенное время.

Тюильри, Лувр, Консьержери… все эти достопримечательности никак не отзываются в нем, так что вскоре я оставляю попытки следовать маршруту, и мы просто гуляем. Бродим от Отель де Билль к предместью Сент-Оноре, от Менской заставы к кварталу Сент-Антуан, от площади Людовика Пятнадцатого к Вандомской площади. Так мы гуляем и в последующие дни, накручиваем километр за километром в разных направлениях. Наши кашемировые сюртуки покрываются угольной пылью, на новых башмаках засыхает грязь, а поворачиваем мы неизменно в самом непредсказуемом из всех направлений. На север от моста Нотр-Дам… На юг от Биржевого моста… и вновь на север от Йенского…

Париж словно бы уменьшается для нас, и Шарль принимает это с естественностью человека, посланного исследовать загадочные лунные царства. На vicomte[17] он смотрит с таким же выражением, как на уставшего, с черным лицом, работника химической фабрики. Изучив недостроенную наполеоновскую арку на Елисейских Полях, заключает, что ее следует оставить «как есть». Заявляет, что никогда не видел ничего лучше, чем полусгнивший, кишащий крысами слон в Бастилии.

— Но чья же это была идея? — интересуется он.

— Одного человека. Сейчас его уже здесь нет.

— Вы о месье Бонапарте? — внезапно произносит он.

— О нем самом.

— Я его однажды видел.

— В самом деле?

— На пятифранковой монете. Там он был повернут боком.

В следующее мгновение я сам, повернувшись боком к Шарлю, вижу, словно вспышку, что-то алое, тут же исчезающее за улицей Шарантон. Это такое же видение, что явилось мне, когда я бросил взгляд из окна чердака. Однако сейчас оно еще мимолетнее и оттого оставляет более яркое впечатление.

— Пошли, — говорю я.

— Но куда?

— На бульвары.

Буря стихает довольно быстро, но мы сильно вымокли, и нам остается только идти домой. Там нас ждет сухая одежда, растопленный камин, свежий багет, две чашки горячего крепкого кофе и даже добродушный упрек матери.

— На кого вы похожи! Приличные господа должны всегда носить с собой зонтики.

Обычно благостное расположение духа Шарля теперь сменилось мрачной погруженностью в себя. На все вопросы он молчит, так что Шарлотта, накладывая ему капусты, считает своим долгом осведомиться о его здоровье.

— Какой-то вы сегодня тихий, — добавляет она.

— Может быть, объявились новые претенденты на наследство виконта, — ядовито бросает Рейтуз.

Шарль, в полном неведении относительно виконтов и наследств, не ловится на эту наживку. Выражение его лица, движения становятся все более апатичными, и, в конце концов, он застывает с вилкой в руке.

— Великая загадка, — замечает Ростбиф. — Слава богу, среди нас находится знаменитый врач. Каков ваш диагноз, месье Эктор?

На протяжении нескольких нескончаемых секунд я смотрю в тарелку. Затем тоном недавно обретенной авторитетности произношу:

— Месье Шарлю просто нужно встряхнуться. Я готов ему в этом помочь.

— Каким образом?

— Мы поедем с ним в Пале-Рояль, — объявляю я. — Через два часа.

Интересный момент: если бы вы спросили меня чуть раньше, как выглядит Гербо, я бы, скорее всего, не нашелся с ответом. При этом загадочным образом его черты отпечатались у меня в подсознании. Челюсть героя, переходящая в раздвоенный подбородок. Нос боксера (по крайней мере, дважды сломанный) и глаза сатира, слишком широко расставленные, чтобы не вселять острого беспокойства: кажется, они смотрят на вас под всеми возможными углами одновременно.

Одна вещь забылась со времен Сен-Клу: комплекция Гербо. Кажется, чтобы вместить его, дверному проему приходится раздвинуться.

— Вставай, — произносит он.

Сделать это оказывается не так просто. От шампанского мозги у меня превратились в труху.

— Можно… можно мне одеться?

— Брюки, — рычит он. — Тебе хватит.

Я двигаюсь медленно, но не из тонкого расчета, а чтобы успокоить бьющееся сердце. На пару секунд мой взгляд задерживается на окне. Пауза прерывается невозмутимой репликой Гербо:

— Я бы на твоем месте не стал. Прыгать придется с четвертого этажа. Лучше пошли, разбудим твоего дружка.

— Но я пришел один.

— Ясное дело.

Он хватает меня за загривок и легким движением швыряет так, что я лечу по коридору и приземляюсь в нескольких шагах от двери Шарля.

— Быстро за ним, — приказывает Гербо.

Все дальнейшие действия я совершаю по чистому наитию. Одной рукой поворачиваю ручку двери. Другой же… Выхватив из руки Гербо подсвечник, я с размаху обрушиваю его на лицо бандита. Тот ревет от боли, подсвечник со стуком прыгает по полу, Гербо, пошатываясь, надвигается на меня. Я растворяю дверь, врываюсь внутрь и захлопываю ее за собой.

— Шарль!

По мере того как мои глаза привыкают к темноте, я начинаю различать очертания его фигуры. Он там же, где я его оставил — на кровати. Спит и ровно дышит.

Гербо тем временем достаточно оклемался, чтобы начать биться в дверь. Он бросается на нее снова и снова, я же всем телом наваливаюсь на дверь со своей стороны. Кажется, будто дверь съеживается между нами, ветшает и стареет на глазах.

— Шарль! Ради бога, проснись!

Ища упор, я натыкаюсь ногой на белый фарфоровый кувшин. Быстро наклонившись, хватаю кувшин и с размаху выплескиваю его содержимое на Шарля. Комната мгновенно наполняется едким запахом. Шарль подскакивает в постели.

— Я описался? — растерянно произносит он.

— Ничего. Послушай, сейчас… — Я сам удивляюсь, как спокойно звучит мой голос. — Сейчас надо, чтобы ты кое-что сделал. Встань и передвинь трюмо вот сюда. Сможешь?

Он еще менее дееспособен после выпитого, чем я, но, не переставая стонать, все-таки пододвигает трюмо к двери. После этого мы совместными усилиями подпираем им дверь.

— Теперь дави на дверь что есть силы. Можешь?

— Вот так?

— Еще сильнее. Дави!

Он наваливается на дверь — и с изумлением обнаруживает, что она оказывает сопротивление.

— Там кто-то есть.

— Ты прав, с той стороны человек. Мы с ним играем в игру. Если мы не позволим ему войти в комнату, то, — несколько секунд я лихорадочно соображаю, — он угостит нас завтраком.

Лицо Шарля затуманивается, как от приступа тошноты.

— Не рано ли для завтрака?

— Не отвлекайся, дави на дверь.

И он давит. Даже после того, как дверь, не выдержав бешеного натиска Гербо, расщепилась, он упорно сопротивляется. Его кряхтение слышно даже от окна, к которому я метнулся. Я взываю к ночи:

— Помогите!

Никакого ответа, не считая эха, скачущего по сточным канавам и кучам мусора.

Затем я различаю, что по стене подо мной, как по шпалере, сухой лозой вьются, изгибаются сотнями колен старые водосточные трубы.

— Кажется… мы проиграем, — выдыхает Шарль.

— Продержись еще несколько секунд!

Словно в лихорадке, я отодвигаю кровать от стены и подтаскиваю ее к трюмо.

— Отлично, — шепчу я. — На счет «три» бежим к окну. Раз… два…

Трюмо поддалось, но кровать держится. Пока.

— В этом самое веселье, — говорю я. — Будем лезть вниз…

— Вниз?

— Да, таковы правила игры. Первый, кто коснется ногой земли, получает приз.

— Ну, не знаю…

Позади нас дверь проламывается еще в одном месте.

— Я полезу первым, — объявляю я. — Ты за мной…

— Нет, не надо!

Не колеблясь больше ни секунды, он ставит ногу на первое колено трубы, пробует его на прочность и опускается ниже. Тремя секундами позже Шарль исчезает из поля зрения.

Я следую за ним. Путь освещается лишь тонким месяцем, ноги у меня неповоротливые, руки занемели. Глаза словно кто-то сдавил пальцами. Бросив взгляд в окно, я вижу там свечу Гербо. Вновь зажженная, она описывает круги в темноте.

Я набираю полную грудь воздуха. Осторожно опускаю ногу, и удивительным образом оказывается, что ее поджидает следующее колено трубы.

Меж тем я утратил всякое представление о местонахождении Шарля. Я почти готов поверить, что, кроме меня, в мире никого нет, пока моя нога не попадает в странную нишу, явно не являющуюся частью архитектурного замысла. В ответ раздается пронзительный визг, что-то вцепляется мне в обе ноги, а потом начинает ползти по ним вверх.

Океан крыс, красноглазых от злости. Они суетятся у меня в волосах, визжат, вцепляются в руки и ноги. Со стоном я их отдираю, но тут же появляются новые: с шелковой шерстью, скрежеща зубами. И пока я перепрыгиваю с трубы на трубу, они следуют за мной, как бесчисленные укоры совести.

Наверное, последний отрезок пути я преодолеваю прыжками, но чувствую себя при этом так, словно еду на крысах, как можно ехать на волне. Вместе с ними я приземляюсь на мостовую и некоторое время лежу, оглушенный и изнуренный.

Встаю. За спиной у меня кто-то тихо стонет.

— Ну и ну… — Шарль сидит, прижимая колени к подбородку. — О боже… крысы… Господи боже…

— Забудь, — успокаиваю я его. — Они ушли.

В переулке ни звука, ни ветерка. Я различаю во мраке косматого пса, груду рыбьих костей, воняющую мусорную кучу и, на некотором расстоянии, отблеск янтарного света.

После чего, откуда ни возьмись, между светом и нами вырастает фигура.

— Прошу прощения, месье! — восклицает Шарль. — Не могли бы вы…

— Вот вы где. — Это Гербо.

Тон его лишен всякого намека на вежливость.

— Послушайте, — начинаю я. — Мы можем заплатить. Честно говоря, у нас денег куры не клюют.

— Мне хорошо платят.

— Тогда отпустите моего друга, — продолжаю я. — Он ни в чем не виноват.

— В том-то и дело, доктор. Еще как виноват!

Гербо извлекает из-под куртки пистолет.

— Это тоже такая игра? — спрашивает Шарль.

Я заталкиваю его себе за спину.

— Мне все равно, кто из вас будет первым, — усмехается Гербо. — Ночью все кошки серы.

Очень медленно и тщательно он прицеливается мне в сердце. Взводит курок. Прищуривается…

Вдруг происходит непредвиденное — у него подкашивается колено.

Потом другое.

Он с ревом валится на бок.

В глубокой тени у него за спиной происходит какое-то движение. Во мраке смутно вырисовывается фигура человека, он стоит пригнувшись, и в руке у него блестит лезвие ножа. Человек выпрямляется и заполняет собой пространство, прежде занятое Гербо.

— Кто вы? — спрашиваю я.

Человек невозмутимо убирает нож и приближается к извивающемуся телу.

— Я требую, говорите! Кто вы?

— Ах, так? — следует сухой ответ. — А «спасибо»?

Женский голос. Одного этого достаточно, чтобы заставить меня умолкнуть. Шарля же происходящее, по-видимому, только вдохновляет. Не отрывая взгляда от корчащегося Гербо, он осведомляется:

— Что вы с ним сделали?

— По сухожилию полоснула, всего-то. — Женщина пожимает плечами. — Я однажды видела, как такое проделали со скаковой лошадью.

— Сука!

Гербо предпринимает попытку подняться.

Она пинком возвращает его в исходное положение.

— Цыц! Или скажу твоим дружкам, что тебя уложила девка.

— Он только потому злится, что проиграл, — объясняет Шарль. — Теперь ему еще завтраком нас угощать.

Смеясь и качая головой, женщина неожиданно срывает с себя плащ и протягивает его мне. Только сейчас я замечаю, что по пояс гол и мой торс покрыт порезами, ссадинами, синяками и укусами. Замечаю я и кое-что еще: подкладка плаща ярко-алого цвета. Как гребешок у петуха.

— Вы, — зачарованно произношу я. — Вы следили за нами. Много дней.

— А если и следила, так что? Вы же не думаете, что он позволит вам шастать по Парижу без присмотра?

Уточнять, кто такой «он», нет нужды. Видок, как Бог, является последней инстанцией.

— Он же не дурак, — продолжает женщина. — Кто угодно, только не дурак. Но вы, доктор, кажется, меня не узнаете.

Я лишь остолбенело качаю головой.

— Я Жанна Виктория. Девушка Арно Пулена.

Кусочки головоломки начинают складываться в картину. Вор, который ограбил Леблана. Жуткое логово в Маре. Заваленное тряпьем, краденой обувью и ломаной мебелью, где на перевернутой сковороде…

— Ребенок, — выпаливаю я.

Здесь слишком темно, чтобы разглядеть ее глаза, но то, как она мгновенно отстраняется… это я вижу.

— Дочка сейчас с братом. В Исси. Ей там хорошо.

Достав серебряный свисток на цепочке, она прикладывает его к губам. Ответ не заставляет себя ждать: до нас доносится грохот сапог, приближающийся с каждой секундой.

— Жандармы будут здесь через минуту, — говорит она. — Отправляйтесь вместе с ними в караулку, доктор, вам там подберут новую одежду! Что до меня, пойду вздремну. Умаялась я с вами, мальчики, на сегодня хватит.

Она уже почти на середине переулка, когда я окликаю ее.

— Подождите! Мадемуазель! А что сказать…

Она стремительно возвращается.

— Передайте шефу, что Жанна Виктория сдержала свое обещание. Теперь его очередь.

— Она так сказала? — переспрашивает Видок.

Я киваю.

— Ишь, лиса, — мурлычет он. — Но подождите-ка, Гербо в самом деле назвал вас доктором?

— Он знал, кто я, это точно. И кто такой Шарль — тоже.

— Гм.

На его лбу прорисовываются глубокие морщины, и в течение долгого времени он молчит. Внезапно он весело произносит:

— А не потрясти ли нам дерево под названием Гербо? Глядишь, и получим какие-нибудь плоды. Знаете, не многим штатским удается поприсутствовать на допросе. Мне следует взять с вас плату за вход, Эктор.

В этот вечер я сижу на стуле у двери в комнате Шарля, смотрю, как он взбивает подушки… и не успеваю и глазом моргнуть, как сам задремываю. И вот я снова в том темном переулке, и Гербо целится в меня из пистолета, и сердце у меня, предвидя конец, само останавливается, и вдруг я слышу:

— Эктор…

Шарль сидит на кровати.

— Можно спросить тебя кое о чем?

— Конечно, — бормочу я, протирая глаза.

— Вчера вечером, когда тот человек гнался за нами, это ведь была не игра?

— Нет. Не игра, ты прав.

— Значит, ты меня защищал.

— Пожалуй.

— Потому что не хотел, чтобы я испугался.

— Что-то вроде того.

Хмуря брови, он чертит на покрывале полумесяц.

— Это очень хорошо с твоей стороны, Эктор, но больше не надо так делать. Не надо обращаться со мной как с ребенком. Мне ведь предстоит стать им…

Таково максимально конкретное имя, которое он способен дать витающему над нами образу. И разрази меня гром, если я способен на большее.

— Знаешь, — говорю я, — если ты станешь им, то сможешь вести себя как захочешь. А все остальные должны будут подстраиваться под тебя.

Его это, похоже, не убеждает. Да и меня, если на то пошло, тоже. Ничто в его будущем не кажется определенным, и меньше всего — его собственное место в нем. Вновь и вновь приходит непрошеная мысль: готов ли этот человек стать королем Франции?

И не в первый раз я сам себе отвечаю: нет.

— Эктор?

— Что такое?

— Я просто подумал… Когда все это закончится, смогу я остаться с тобой?

— Ты волен жить здесь сколько захочешь. И даже если тебе придется уйти, мы все равно будем друзьями.

Он обдумывает сказанное.

— Мне ведь понадобится врач?

— Наверное.

— Так это же замечательно! Ты можешь быть моим врачом и, значит, будешь каждый вечер укладывать меня спать. Если я, конечно, не женюсь. Как ты думаешь, Эктор, найдется девушка, которая захочет выйти за меня замуж?

— Ну конечно!

Еще несколько секунд размышлений.

— Тогда ты будешь укладывать нас обоих, — заключает он. — Весело, правда? Надеюсь, она не будет храпеть…

— Как я могла об этом не знать? — Мать мрачно улыбается. — Не думаешь же ты, что у меня совсем нет глаз?

— Но мне казалось, отцу было приказано…

— Когда женишься, Эктор, тогда поймешь. Мужчине может быть сто раз приказано, но никто не прочтет его мысли лучше, чем жена. Небольшое умолчание там, странное колебание здесь — она все замечает. Конечно, всегда воображаешь себе худшее. А потом обнаруживаешь… обнаруживаешь, что это было не самое худшее. Ох, Эктор, — шепчет она. — Так много надо рассказать.

22 мая 1795 года. Следующий день после моего третьего дня рождения, и сначала этот день ничем не отличается от любого другого. Клотильда (наша прежняя служанка) счищает жир с плиты; я строю башню из яичных скорлупок; мать обирает с герани сухие цветки.

— Долг зовет, — произносит отец, делая последний глоток кофе.

Уже надев теплое пальто и взяв саквояж, он целует ее в своей обычной манере: трижды быстро прикоснувшись к ее губам.

— В больницу, — добавляет он.

И этим крохотным пояснением выдает себя. Для чего говорить, что идешь в больницу, если ходишь туда каждый день? Только чтобы скрыть, что на самом деле направляешься не туда.

— Пока, — слышит она собственный голос.

Она уже готова повернуться и отправиться по домашним делам, как вдруг замечает, что отец не до конца прикрыл за собой дверь. Она берется за дверную ручку и с удивлением обнаруживает, что ладонь словно бы прилипла к ней. Несколько долгих секунд она беседует со своей рукой. Затем зовет Клотильду:

— Я только что вспомнила. Месье Бьюко передал, что можно забрать брошь. Старую, мамину. Помнишь, ее надо было перелить? Мастерская всего в нескольких кварталах от нас, я вернусь через полчаса. Самое позднее через час…

Она болезненно воспринимает тот факт, что лгать умеет не лучше мужа. Она еще раз объявляет, что вернется самое позднее через час. В последний момент решает прихватить шаль. Не потому, что утро холодное, а потому, что уже почувствовала, что прятаться и скрывать себя полезно.

И, следуя по улице Святой Женевьевы за знакомой фигурой в пальто, она, безо всякого наущения Видока, бессознательно начинает соблюдать принципы слежки: держится на приличном расстоянии от «объекта», избегает смотреть ему в глаза, периодически вносит изменения в свою внешность. Столько предосторожностей, и все зря. После многих ужасных месяцев доктору Карпантье все равно, следят за ним или нет.

Она следует за ним по Вьей-Эстрапад, по улице Ульм, направо — по улице Урсулинок… Вдруг, на углу Сан-Жак, она с огорчением видит, что он подзывает экипаж. Не успевает она собраться с мыслями, как он запрыгивает внутрь и закрывает за собой дверцу. Лихорадочно соображая, она, подобно находчивому сказочному персонажу, останавливает другой экипаж — меньше и неприметнее первого. Кучер, сгорбившись на козлах, чистит кухонным ножом ногти. Из кармана фартука она достает три серебряные монеты: деньги, отложенные для торговца вином.

— Куда желаете ехать, мадам?

«Мадам». Она смотрит на обручальное кольцо на безымянном пальце.

— Я хотела…

В конце концов, все, на что она оказывается способна, это кивнуть в сторону первого экипажа — тот на полной скорости катит по улице Сен-Жак. Более подробных объяснений кучеру не требуется. Трижды щелкнув бичом, он пускает лошадь в галоп. Проехав таким образом квартал, он зовет ее:

— Догнали!

Он тоже инстинктивно схватывает принципы погони. Не допускать, чтобы преследуемый понял, что за ним хвост. Поэтому временами его кобыла переходит на столь неспешную трусцу, что «мадам» считает необходимым осведомиться:

— Вы видите их? Карета все еще там?

И он отвечает так непринужденно, словно ручеек журчит:

— Там, мадам.

Она довольна, что ей не приходится самой следить за мужем. Если постараться, можно представить, что это просто прогулка, экскурсия, бесцельная и неограниченная по времени, предпринятая исключительно ради удовольствия. Экипаж пересекает мост Нотр-Дам, поворачивает направо, на улицу Сент-Антуан, и она старается забить голову мыслями о кафе и магазинах.

Пять минут спустя карета внезапно притормаживает.

— Что стряслось? — спрашивает она.

— Они остановились, мадам.

Сначала она видит лишь массивную каменную стену, ворота в которой как раз отворяются, чтобы впустить ее мужа. Потом ворота закрываются, и она, подняв глаза, в полной мере оценивает безобразность этой черной приземистой башни, воздвигнутой много веков назад тамплиерами. Кресты на башенках напоминают корабельные мачты… В такой вот обстановке проходили их древние раздоры.

Тампль.

Внезапно на нее накатывает осознание того, что она совершила. Она следила за мужем, а он, по всем признакам, агент Директории. Значит, ее можно обвинить в государственной измене. Преступление, за которое в эти смутные времена есть только одно наказание.

— Прошу прощения, — обращается она к кучеру. — Я ошиблась. Должно быть, это другой экипаж.

Она велит отвезти ее обратно. Незамедлительно. Не домой, а на тот же перекресток, где она села в экипаж. Оказавшись на месте, она расплачивается заготовленными монетами и спешит домой, не в силах избавиться от воспоминаний о мрачной крепости. Каким образом, думает она, можно войти туда и выйти живым?

Но ему это удается. Он возвращается в обычное время, в половине двенадцатого, и выглядит так же, как перед уходом. У нее возникает ощущение, что собственные чувства обманывают ее.

— Да ты дрожишь, — произносит он, беря ее руку в свою, теплую и крепкую. — Ты не простудилась?

Дрожь через несколько минут утихает… и возвращается через четыре года, когда ее сыну во время прогулки приспичило забежать на бульвар Тампль. Догнав его, она опять замирает перед черной, как сажа, громадой строения. Опять ее охватывает холодный ужас.

— Пошли, Эктор.

Она тащит его за руку по улице, пока они не сворачивают за угол, и не желает оглядываться.

Я принимаюсь за чтение не сразу. Сначала усаживаюсь в постели, пристраиваю на столике рядом свечу. Несколько долгих минут просто держу письмо в руках, не разворачивая его. И, наконец, незадолго до полуночи начинаю читать…

Мать хоронят рядом с отцом, под старым тисом. Кладбище Вожирар неухожено и малопосещаемо, и гроб провожают лишь несколько человек: Шарлотта, Шарль, я сам и Видок, в шляпе с черной креповой лентой. Видок из своего кармана платит людям, которые несли гроб, могильщику и священнику, а также нанимает экипаж для Шарлотты. Отправив Шарля в штаб-квартиру бригады безопасности, он приглашает меня в «Старую айву». Я опрокидываю один за другим два стакана.

— Как вы? — спрашивает он.

Я оцениваю собственное состояние так, будто бы я сам себе доктор. Пульс: нормальный. Дыхание: ровное. Руки: не дрожат.

— По-моему, со мной все в порядке.

— А, по-моему, нет, — отвечает он. — Думаю, вам следует несколько дней отдохнуть, Эктор.

Черный костюм, который сейчас на мне, принадлежит Видоку: брюки болтаются, пиджак широк в плечах и искусственно заужен в талии. От вина в голове у меня слегка шумит, воздух таверны пахнет плевками, и, глядя через массивное плечо Видока, я вижу, как солнце, довольно-таки хилое, висит над куполом Дома Инвалидов.

— Погибли три человека, — говорю я. — Я мог бы стать одним из них. Полагаю, это достаточное основание, чтобы не расслабляться.

Я разглядываю стакан: в одном месте стекло затуманено теплом прижатого к нему пальца. Пытаюсь припомнить, что Видок говорил об отпечатках пальцев: каждый неповторим…

И тут на память приходит другое. Последний стакан вина, который я выпил в обществе матери. И как нас окутывал янтарный свет.

— Что-нибудь удалось выяснить? — спрашиваю я.

— С достаточной степенью определенности можно утверждать, что гореть начало в сточной канаве, между навесом и кухонным окном. Оттуда пламя, по всем признакам, распространилось на клеть для хранения мяса. Что касается причины как таковой, то никаких особых приспособлений мы не обнаружили, но нашли остатки бутыли с фосфором.

Полученная информация медленно просачивается в мой мозг.

— Поджог, — говорю я, кивая.

— Весьма вероятно. Конечно, нам пока неизвестно, связано ли это с Шарлем.

И тут, впервые на моей памяти, он не выдерживает моего взгляда. Принимается подчеркнуто усердно стряхивать с тульи шляпы несуществующие пылинки.

— Помните, что Месье приказал Гербо? — Я откидываюсь на спинку стула. — «Не убивай их, — сказал он. — Просто напугай, чтобы они убрались».

— Я помню.

— Тогда для чего им сжигать нас заживо? Целый дом, набитый людьми, ради одного человека…

Видок пожимает плечами.

— Из того, что ты заставил экипаж катиться, вовсе не следует, что ты сумеешь его остановить.

— И что это означает?

— Что Месье, возможно, уже не властен над собой. И над остальными тоже.

Видок выливает остатки вина мне в стакан. С выражением сожаления наблюдает, как вытекает последняя капля.

— Где вы с Шарлем собираетесь остановиться, Эктор?

Хороший вопрос. Папаша Время нашел пристанище у друзей, на улице Грасуаз. Шарлотта вернулась в собственную семью, пополнив многочисленную армию обитателей дома сестры на дороге Ленуа. Вплоть до этого момента я не задавался вопросом, куда пойду сам.

— Какое-то место должно найтись, — говорю я.

— Уже нашлось, — отвечает Видок.

У идеи был автор, и звали его Вергилий.

Подобно многим французским революционерам, профессор Корнель боготворил древних римлян. Как раз в тот момент, когда мой отец пришел к нему, он был занят чтением второй книги «Энеиды»: «Как был захвачен город». В Трою вкатили гигантского деревянного коня с греками в животе. Город побежден, стены полыхают, Гекуба рыдает…

А не проделать ли тот же трюк в меньшем масштабе?

Сказано — сделано: профессор Корнель приобретает вырезанную из кедра лошадку немного больше метра в высоту, полутора метров в длину и выдалбливает у нее в брюхе полость, достаточно объемную, чтобы вместить ребенка. Затем приделывает к копытам колесики, с помощью шила просверливает отверстия для дыхания, прикрывает полость выдвигающейся панелью с потайной щеколдой… и, проработав два дня, объявляет, что все готово.

— Готово к чему? — спрашиваю я.

— Готово к использованию. В тот же вечер ваш отец пронес ее внутрь. Это было седьмого июня.

Седьмого июня. Тем же числом датировано письмо, которое он оставил матери перед уходом. «Важное дело… небезопасное… я могу не вернуться…»

Вот, значит, что это было за дело: проникнуть в Тампль в наемном экипаже с профессором Корнелем и выдолбленной изнутри лошадкой.

— О, они, конечно, были поражены при виде вашего отца, катящего за собой деревянную лошадку. Но он очень спокойно объяснил ситуацию. Сказал, Комитет поручил ему доставить — что он придумал? — ах да, мирное приношение. От Пруссии.

— И они поверили?

— Ну конечно, пришлось подделать кое-какие бумаги.

Выяснилось, что в профессоре Корнеле пробудился дремавший прежде дар. Используя входные визы отца в качестве образца, с помощью бумаги, свечи и чернил он воссоздал личную подпись гражданина Матье вкупе с уникальной печатью Комитета общественной безопасности. Сходство с оригиналом было такое, что совпадал даже оттенок воска: цвета прогорклого масла.

Выглядели бумаги безупречно, для личного же подтверждения приказа было слишком поздно. Так что лошадке позволили проникнуть внутрь.

— И что дальше?

— Ваш отец лично занес лошадку в камеру Луи Шарля.

— Зачем?

— Разве не ясно? Чтобы посадить мальчика внутрь.

— Но как вы предполагали вынести лошадку обратно? Не вызывая подозрений?

О, для этого предназначался другой документ, доставленный тремя часами позже. Тоже «от Комитета», тоже поддельный. В нем объявлялось, что вышеуказанную лошадь надлежит незамедлительно убрать из башни.

— Всего через три часа?

— Поймите, юноша, на нас играло одно важное обстоятельство: всем известная непредсказуемость Комитета. Все знали: благословляемое на закате вполне могло к рассвету превратиться в незаконное. То же, судя по нашим документам, произошло и с лошадью: «Вторично рассмотрев вопрос, Комитет пришел к заключению, что никакой сын тирана не должен веселиться, пока французским детям недостает хлеба». Я сейчас уже забыл, как мы это дословно сформулировали, но звучало убедительно.

— И все получилось. Вашего отца опять впустили. Выделили даже двоих солдат, чтобы те помогли ему стащить лошадь вниз по лестнице.

— Но разве после ухода отца камеру не осмотрели? — спросил я. — Он писал, что стража заглядывала к Луи Шарлю по нескольку раз за ночь. И с проверки же начиналось каждое утро.

— Разумеется, камеру осматривали, — невозмутимо отвечает Папаша Время. — Для этого мы и пронесли внутрь другого мальчика.

— Нет, — качает головой Видок. — В такое поверить невозможно.

Я являюсь как раз в момент, когда он усаживается завтракать. Что за безмятежная сцена. Кофейник севрского фарфора, такая же чашка, из носика кофейника вырывается пар, в высокие, до пола, окна вливаются ароматы лимона и апельсина… Сам Видок — еще расслабленный, спокойный после ночного отдыха — облачен в халат с открытым воротом, мягкую шерстяную рубаху с ворсом и красные брюки.

В этот момент вбегает Эктор. Красный, распаленный последними событиями, жаждущий о них поведать. Благолепию конец.

— Мальчик-двойник? — восклицает Видок. — Которого протащили под носом у двух сотен вооруженных солдат? В игрушечной лошадке?

— Так утверждает профессор.

— И какого черта мы должны ему верить?

— Такого, что… с ним достаточно один раз побеседовать. Ему незачем лгать. И он единственный живой свидетель.

— Что вы говорите? И о чем же он свидетельствует? Он хоть раз видел своими глазами Луи Шарля? Разумеется, нет. Чтобы докладывать об этом деле в Министерстве юстиции, мне нужно нечто большее, чем воспоминания вашего задорного старичка.

Подцепив булочку на нож для масла, он в три укуса поглощает ее. В следующее мгновение раздается приглушенный, мягкий звон колоколов Сен-Северина. Ему отвечают колокольные звоны на другой стороне реки, и несколько минут длится эта перекличка.

Воскресенье.

Возможно, именно этот факт подвигает Видока воззвать к высшей силе.

— Господь всемогущий! Все, о чем я прошу, — это хоть самое завалящее доказательство! Разве это так много? Что-нибудь, чтобы меня в итоге не засмеяли!

— Не знаю, почему вам недостаточно моего рассказа, — заявляю я. — Я привел вам свидетельство очевидца…

— Демагогия.

— Я дал вам личные записи моего отца…

— Благодаря которым мы не продвинулись вперед ни на шаг, чтоб ему пусто было!

Наверное, выражение моего лица заставляет его смягчиться и умолкнуть. Потом он произносит негромко и слегка ворчливо:

— Отлично. Давайте сюда дневник.

В его движениях нет никакой аккуратности. Он бесцеремонно перелистывает отвердевшие страницы.

— Вот что меня беспокоит, Эктор. Последняя строка. «На этом пока все». Наводит на мысль, что продолжение следует. Вам не кажется?

— Продолжения нет. Я искал.

— Но в этом не прослеживается логики. Нам известно, что вашему отцу никто не мешал писать заметки. Известно, что у него не было острой необходимости спешно зарывать дневник — никто ведь даже не знал, что записи существуют. Так почему же он прервался на самом интересном месте? Почему не изложил все обстоятельно, как делал прежде?

В высокие окна врывается свежий ветерок и колышет страницы, будто травы на лугу. Видок готов уже закрыть дневник, но тут что-то привлекает его внимание.

— Подождите-ка, — цедит он сквозь зубы.

Он подносит книжку к свету. На внутренней стороне задней обложки видна трещинка, образовавшаяся, кажется, в результате давления изнутри.

— Господи, — бормочет Видок. — Глазам своим не верю…

Он просовывает палец под кожаную обложку… и через несколько секунд извлекает плотно сложенный лист бумаги. Он раскладывает его на столе, рядом с закусками и медом.

Видок держит слово. Не прошло и двадцати четырех часов, как он договорился об аудиенции у герцогини Ангулемской. Еще день — и было назначено точное время.

— Во вторник днем, — объявляет он. — В час дня. В особняке маркиза де Монфора.

— Кто это?

— Вы уже встречались с ним, Эктор. В усыпальнице Сен-Дени. Он грозил лишить вас жизни.

Я сразу вспоминаю: голос государства. «Одно движение, и тебе конец».

— Маркиз — закадычный друг министра юстиции, — добавляет Видок. — И яростный защитник герцогини. И чтобы вам было не так страшно, заклятый враг графа д'Артуа. О, не думайте, что я забыл вашу теорию заговора. А теперь надо найти нашему юному другу одежду поприличней. Ничего бросающегося в глаза, ему не следует выглядеть самонадеянным. Но и на деревенщину он тоже не должен походить. И может, вы пострижете ему ногти? И ради всего святого, Эктор, проследите, чтобы он принял ванну.

Средства на покупку Шарлю нового костюма, лакированных туфель и лайковых перчаток выделяет префектура. Что касается меня… что ж, со мной поступают гораздо проще: срочно подгоняют под мою фигуру один из костюмов Видока. Однако лишенная возможности облегать внушительные формы первоначального владельца, ткань протестует, обвисая в самых неподходящих местах. Я все время об этом помню — и тогда, когда экипаж останавливается в porte cochère[21] особняка де Монфор, и тем более тогда, когда слуга в сизой ливрее проводит нас во внутреннее помещение, увешанное шпалерами из мануфактур Гобелен и Бове. Кресло, обитое узорной тканью, бархатное канапе. Роскошные портьеры, подвернутые и сложенные внизу с элегантностью, наводящей на мысль о женском платье. Каминный экран из девяти панелей с изысканными сценами сражения.

— Это музей? — интересуется Шарль.

— Можно и так сказать, — хмыкает Видок.

В это мгновение появляется сам хранитель музея, в свежем белом жилете и с двумя бриллиантовыми булавками в жабо. Если маркиз и узнает Видока, припомнив обстоятельства встречи, то не подает вида — ничем, кроме высокомерия, борющегося с чувством долга.

— Прежде чем мы приступим, месье, — произносит маркиз, — прошу вас переговорить со мной наедине.

— Вы можете смело говорить в присутствии этих джентльменов, — отвечает Видок. — Их вопрос касается так же, как и меня.

Никаких признаков, что он узнает и нас. Или желает узнавать.

— Если бы решение зависело от меня, — бесстрастным тоном замечает он, — ни один из вас здесь бы сейчас не стоял. То, что я открыл для вас двери своего дома, является с моей стороны личной услугой министру. Я бы попросил вас об этом не забывать.

— Мы учтем, месье маркиз. В свою очередь осмелюсь напомнить, что ради того, чтобы помешать этой встрече, было убито три человека. Разве их гибель не оправдывает некоторых затрат времени с вашей стороны? И со стороны герцогини?

Как и в усыпальнице, маркиз выдвигает правую ногу, отчего сразу делается похож на дуэлянта. Однако в его голосе чувствуется уступка, едва заметная.

— Месье Видок, — начинает он, — вам следует понять. Я знаю герцогиню с тех пор, когда она была маленькой девочкой. Она столько страдала, что хватит на три жизни. Все, чего я желаю, это избавить ее от лишних слез.

— Надеюсь, что доставлю ей лишь радость, месье.

В карих глазах маркиза вспыхивает искра.

— Пятнадцать минут, — говорит он. — Не больше. И герцогиня оставляет за собой право в любой момент прервать беседу. Так же как и я.

— Договорились, — заключает Видок.

Его облик — воплощенная уверенность в себе. Я был бы счастлив, будь у меня хоть десятая ее доля, но куда уж мне! Я не могу представить себе сколько-нибудь удачное завершение этого предприятия. Вот маркиз, смуглый и непоколебимый. Вот Шарль, уже гоняет что-то ногами (теннисный мячик! Откуда он его взял?). А через минуту, подобная снежной буре, в гостиную врывается она: герцогиня Ангулемская.

Племянница нынешнего короля, невестка графа д'Артуа. Сейчас герцогиня предстает в более законченном образе, нежели тогда, в Сен-Дени, но в то же время она словно бы стала меньше и раздраженнее. Белый кашемир и алый бархат не для нее. Нет, ее удел — корсет и черный креп, и во всем облике герцогини читается: «Каким образом вы намерены испортить мне жизнь?»

— Добрый день, мадам. Я старший инспектор Видок из бригады безопасности.

— Мне о вас докладывали.

Ее голос так же холоден, как и протянутая Видоку рука.

— Я чрезвычайно польщен. Могу я представить вам господина, который с таким благородством и усердием помогал мне в расследовании? — Тщательно рассчитанная пауза, во время которой мои брюки обвисают еще в десяти местах. — Доктор Эктор Карпантье.

— Карпантье, — тихо повторяет она.

Не зная, как лучше поступить, я неловко делаю шаг вперед.

— Это большая честь беседовать с вами, мадам. Кажется, вы встречались с моим отцом. В менее счастливые времена.

— Да, — произносит герцогиня.

Она словно бы теряется между прошлым и настоящим.

— Разумеется, я вспоминаю вашего отца с огромной нежностью. Он был чрезвычайно добр ко мне и моему… — Затянутой в перчатку рукой она теребит золотой крестик на груди. — Ко мне и моему…

— В самом деле, — встревает Видок, прекращая затянувшуюся паузу. — Вы столь изящно подвели нас, мадам, к теме нашего обсуждения. Как я уже сообщал министру, недавние события позволяют сделать вывод, что предположительно — я подчеркиваю, предположительно — молодой человек, которого вы видите сейчас перед собой, мадам, возможно — слово, важность которого нельзя в данном случае переоценить, мадам, — итак, возможно, этот молодой человек не совсем вам неизвестен.

— В этом он вас убедил?

— Нет, мадам. Из своего детства он припоминает лишь драгоценные крохи. Он никогда не называл себя иным именем, только Шарль Рапскеллер. За него выступали другие люди.

— И кто же они?

— К сожалению, им чрезвычайно не повезло, мадам, — они умерли. Безвременно скончались. Одного из них звали месье Кретьен Леблан — его вы тоже, возможно, помните.

Еще одно имя, залетевшее из прошлого. Она склоняет голову, словно в попытке укрыться.

— Поскольку этому молодому человеку самому, по-видимому, угрожает опасность, мы сочли целесообразным представить его вам. Единственно ради его блага. Если вы с уверенностью заявите, что он не Луи Шарль, герцог Нормандский… что ж, в таком случае вы, возможно, окажете юноше неоценимую услугу: спасете ему жизнь.

Так он взывает к ее широко известному милосердию. Хитрый ход, если не считать, что в выражении лица герцогини сейчас нет и капли милосердия.

— Полагаю, бессмысленно, месье, утверждать нечто столь очевидное. Как вы помните, мой брат погиб.

— Пожалуй, — соглашается Видок. — Так принято считать. Однако вследствие отсутствия… отсутствия тела как такового…

Маркиз резко поднимается со стула, его губы предостерегающе изгибаются. Но его опережает герцогиня.

— Эта дерзость, — произносит она тоном медленно разгорающейся ярости, — переходит все границы. Вы утверждаете, что мой брат жив. Я говорю, что он умер. Поскольку мы не можем прийти к соглашению по этому вопросу, предлагаю немедленно прекратить беседу.

В этот момент в разговор вступает человек, на которого до сих пор никто не обращал внимания.

— У тебя красивые волосы, — произносит Шарль. — Те, что видны.

Изумленная герцогиня подносит руку к своему маленькому, по английской моде, капору. На щеках у нее проступают фиолетовые пятна.

— Мои извинения, — вмешивается Видок. — Молодой человек не всегда… у него иной раз с головой не совсем…

— Подлец, — глухо стонет она. — Подлое существо.

С выражением презрения она надвигается на Шарля.

— Я уже нескольким таким, как вы, дала от ворот поворот, — шипит она. — Называющим себя именем моего дорогого брата. С превеликим удовольствием спроважу и вас.

— Надеюсь, вы не станете это делать, — отвечает Шарль. — Мы ведь только пришли.

После этого вопрос, убедит он ее в чем-то или нет, уже неуместен; можно лишь спрашивать себя, уйдет ли он отсюда живым.

— Скажите мне. — Ее голос похож на воронье карканье. — Ответьте, месье Притворщик. В какой день умер мой отец?

Вопрос не столько озадачивает его, сколько словно бы пролетает мимо. С растерянной улыбкой он поворачивается ко мне, смотрит на Видока, опять на нее.

— Ага, вы забыли? — восклицает герцогиня. — Двадцать первого января. Любой школьник, изучающий историю, мог бы поведать вам об этом. А помните ли вы, что после его смерти долго стреляли из пушек? Помните? Помните, как вы реагировали на стрельбу? А что сказала ваша тетя, помните?

Маркиз кладет руку ей на плечо.

— Дитя мое, — тихо произносит он. — Прошу вас…

— Помните, что они с матерью сделали для вас в ту ночь? То, что обычно не делали? — Черты ее лица до предела заостряются. — А может, вы сумеете припомнить день, когда собрали для меня мою переписку. Где вы сложили письма? В какой комнате? Каким образом?

Впервые за все время в глазах Шарля мелькает страх. Он протягивает вперед руки, словно стараясь защититься от удара.

— И еще скажите, как вы подшутили надо мной в девяносто третьем на Новый год? Что это была за проделка? В какой комнате она произошла?

Долгое, долгое молчание. Пока оно тянется, потухают последние угольки надежды. Выражение лица герцогини? Экстатически-мрачное — вот единственное достойное описание.

— На мой взгляд, молчание месье Рапскеллера говорит само за себя. Мой брат, если бы он был жив, смог бы ответить на любой из этих вопросов.

Видок скребет в затылке.

— У него — кажется, я забыл сообщить об этом, мадам, — амнезия. Доктор Карпантье подтвердит…

— Чрезвычайно сожалею, но вынуждена предложить вам покинуть помещение.

Демонстративно, одним щелчком сложив черный веер, она протягивает руку к звонку, намереваясь вызвать горничную. Ее движения почти театральны: она знает, что никто не посмеет ее остановить.

Кроме Шарля.

— Это была бабочка, — срывается у него с губ.

Прищурившись, она пристально смотрит на него.

— Что вы сказали?

— Я нашел бабочку. Сумеречного бражника. Так странно, что он попался мне в январе. Я посадил его в кувшин.

С ним сейчас происходит то же самое, чему я уже однажды был свидетелем в саду Тюильри: словно внутри у него наступает рассвет. Его лицо, вся его личность распахивается навстречу свету.

— Вы вздремнули днем, — продолжает он, — а я прокрался в комнату. Вы спали на маминой кровати, потому что вам нравилось марсельское покрывало, которым она была застелена. Я сунул бабочку вам под сорочку, а вы проснулись и завизжали. А бабочка, ну да, она летала у вас под сорочкой, хлопала крылышками. К тому времени, когда мы ее достали, бедняжка уже умерла. Я помню, у вас на коже остались следы… пыльца с крыльев. А вы сказали: «Не переживай, мы ее похороним, и она попадет в рай». И мы похоронили бабочку в дровяном погребе.

Беззвучно шевеля губами, герцогиня падает на канапе.

— А ваши письма, — продолжает Шарль, — я перевязал белой лентой, засунул под ленту розу и приложил записку: «Собственность мадам Серьезы (я так написал, потому что этим именем вас часто называла мама). Вскрыть перед смертной казнью». Я оставил сверток на короткой винтовой лестнице, по которой можно было подняться из гардеробной на чердак. На самом деле я не думал ни о какой смерти. Я просто хотел подшутить. А когда в тот день стреляли из пушек, я…

Она машет рукой перед самым лицом Шарля, словно стараясь остановить его.

— … я расхохотался. На самом деле я плакал, но наружу все вышло не так. Тетя Элизабет нисколько не рассердилась. Она лишь сказала: «Да, дитя мое. Твой отец тоже сейчас смеется, ведь он на небесах, с ангелами, а там бесконечная радость». И когда я стал думать о том, что папа на небесах с ангелами, я начал плакать, все плакал и плакал и не мог остановиться. И мама с тетей Элизабет позволили мне в тот вечер лечь позднее обычного и играли со мной в нарды, хотя мне вовсе не хотелось. Чтобы успокоить, меня напоили разбавленным вином, и мама качала меня на руках, пока я не уснул. А когда я на следующее утро проснулся, вы были рядом. Стояли перед моей постелью с деревцем кассии в руках. Не знаю, где вы его нашли. И вы сказали: «Надо его посадить в память об отце. Чтобы каждый раз, когда мы смотрим на дерево, вспоминать папу».

Герцогиня Ангулемская закрывает уши ладонями. Низко опускает голову.

Медленно, с выражением величайшей нежности, не остановленный никем из присутствующих, Шарль Рапскеллер опускается перед ней на колени. Утыкается лбом в ее английский капор.

— Мари, — говорит он, — я вернулся домой. Как и обещал. Помнишь? В ночь перед тем, как мы расстались?

Внезапно она веером ударяет его по лицу.

Второй удар приходится в плечо. К четвертому она отшвыривает веер и бьет одной лишь рукой в тонкой перчатке.

Столь велико уважение к герцогине, что никто не пытается ей помешать. И меньше всех Шарль. Не проявляя больше отвращения к прикосновениям, он молча пережидает этот град. По удару за каждый год его отсутствия.

Наконец он хватает ее за руку и прижимает обтянутую шелком ладонь к губам.

— Господь милосерден, — лепечет она, падая в его объятия. — Взгляни на Его дела. Господь милосерден.

Чего я никогда не забуду, так это лица герцогини после того, как она размыкает объятия. Оно дышит — нет, не радостью — ужасом. Пальцы, которыми она касается лица Шарля, дрожат.

— Это ты, — выдыхает она.

После того как она подтверждает для себя истинность увиденного, что-то внутри ее словно надламывается и она разражается потоком слез. Никогда прежде, думается мне, мадам Серьеза не выказывала столь свободно свои чувства — ни горестные, ни радостные.

— Прошу простить меня, — с запинкой произносит она.

Маркиз кладет руку на ее склоненную голову.

— Незачем извиняться, дитя мое. Я тоже молился, чтобы этот день настал.

После такого благословения плотина окончательно прорывается: жгучие слезы создают мембрану, отделяющую герцогиню от внешнего мира, делая ее измученное красное лицо как будто бы детским. Наконец, потрясенная, изнеможенная, она с трудом встает. Принимает носовой платок, предложенный Видоком.

— Что ж, — произносит она. — Это все меняет.

— Безусловно, — соглашается Видок.

— Я ведь должна… — она смотрит то на один гобелен, то на другой, — должна рассказать дяде?

— Королю? Разумеется, — отвечает маркиз. — Я буду счастлив лично проинформировать графа д'Артуа.

За его ледяной улыбкой явственно читается ирония, но она ее не замечает, поскольку в ее мире сейчас иронии места нет. Так же как вообще ничему и никому, кроме молодого человека, так и оставшегося коленопреклоненным.

— Пойдем. — Она протягивает ему руку. — Ты должен пойти со мной.

Он берет ее за руку. Встает.

— Если ты не против, я бы хотел побыть еще с Эктором.

Заяви он, что намерен вплавь отправиться на луну, его встретило бы примерно такое же непонимание. Сначала она не в состоянии даже разобрать, о ком идет речь.

— Ты хочешь сказать… — она делает неопределенный жест в моем направлении, — с ним?

— Только на эту ночь, — объясняет Шарль. — Мы с Эктором через многое прошли вместе. И он сидит со мной каждый вечер, пока я не усну, и колени у него никогда не скрипят. И сегодня, мне кажется, мое место там. А с завтрашнего дня… я буду целиком принадлежать тебе.

— Но нам так о многом надо поговорить! — протестует она. — Вспомнить годы и годы…

— В вашем распоряжении будет множество лет, чтобы этим заняться, — вступается маркиз. — Но, моя дорогая, прежде чем устраивать молодому человеку постель во дворце, необходимо удостовериться, что его там ждут.

— Ждут? Как законного короля Франции могут не ждать?

— Не уверен, что все отнесутся к этому так же, как вы, дитя мое. Да уж, — добавляет он многозначительно, — вашу радость разделят далеко не все. До сего дня месье Видок и уважаемый доктор приглядывали за Шарлем. Полагаю, можно смело довериться им еще на одну ночь.

Видок поддерживает маркиза, и их объединенным доводам она может противопоставить лишь собственное нежелание хоть ненадолго расставаться с Шарлем. А это нежелание не столь уж неумолимо (в Тампле ее хорошо научили подчиняться). Смирение, с которым она, в конце концов, обращается ко мне, производит почти болезненное впечатление.

— Вы не возражаете, если завтра утром я вас навещу?

— Ну, разумеется, мадам! — восклицает Видок. — Считайте мой дом своим личным pied-à-terre.[22]

Прежде чем уйти, она выдвигает условие: она должна на прощание прикоснуться к брату.

Притрагиваясь к его лицу, она вспоминает знакомые черты. А Шарль просто счастлив.

— За эту радость мы должны благодарить Бога, — шепчет она. — Для Него нет ничего невозможного. До завтра.

Она с неохотой отпускает его.

— До завтра, — отзывается он.

И герцогиня Ангулемская покидает комнату совсем не той женщиной, какой сюда вошла. Маркиз отправляется проводить ее до кареты, и, как только дверь за ним закрывается, Видок подбрасывает шляпу под самый потолок. Она не падает обратно. Задрав головы, мы обнаруживаем, что шляпа зацепилась за хрустальные подвески люстры.

— Мы сделали это! — провозглашает он.

Собирательное местоимение «мы» ласкает слух.

Только недолго, потому что в течение последующих минут Видок разглагольствует исключительно о себе. О великом будущем, ожидающем его. О роскошных пирах и наградах, о приемах в Тюильри, о приглашениях в знаменитые салоны. О повышении по службе, о том, какое у него будет собственное подразделение (посторонитесь, соперники!). О титуле, рассчитывать на получение которого у него есть все основания. А когда он получит его, тогда что мешает сделать следующий шаг и возглавить — ни много, ни мало — префектуру?

Он витает в облаках еще некоторое время, после чего направляется к двери.

— Куда вы? — любопытствую я.

— Праздновать, дурачище вы этакий. Веселиться. Так уж случилось, что у меня дома сейчас чудная молодая кобылка. Ждет, не дождется, когда на ней покатаются. О, у нее такое поле клевера, вы не представляете…

— Я тоже люблю лошадей, — вставляет Шарль.

— Ну да, — после паузы соглашается Видок. — Отличные животные. Надеюсь, маркиз угостит вас обедом и вином. Самое меньшее, что он может сделать. И не уходите из особняка сами. Отправьте за жандармами, в двух кварталах отсюда есть участок. Если понадобится, сошлитесь на меня. И встретимся в особняке Видока, договорились? Сегодня вечером обязательно надо поднять бокалы за нашу победу.

— Есть ли у вас шампанское? — С надеждой в голосе спрашивает Шарль.

— Едят ли мухи дерьмо? — с этими словами он распахивает дверь.

Как всегда, он забирает с собой изрядную долю кислорода, бывшего до той поры в комнате. Воздух становится ощутимо более разреженным, и сама комната словно ужимается, когда Шарль едва слышно произносит:

— Я не готов.

— Я знаю.

Он падает на канапе. Обхватывает голову руками.

— Мне кажется, я никогда не буду готов.

— Наверное, все короли так думают поначалу. А потом постепенно привыкают, начинают ориентироваться.

Он весь сжимается.

— Мне иногда хочется…

— Чего?

— Я представляю себе, как было бы хорошо, если бы вы оставили меня в Сен-Клу.

Будь у меня в распоряжении больше времени, я мог бы рассечь ту болезненную связку, которая внезапно сжала мне грудь. Мог бы даже задаться вопросом, не прав ли он? Но в следующую секунду массивные двери распахиваются и в комнату врываются четыре жандарма.

«Должно быть, произошла ошибка, — хочу сказать я. — Я за вами еще не посылал».

— Именем его величества Людовика Восемнадцатого мы уполномочены арестовать вас, Шарль Рапскеллер…

Ошеломленный, Шарль встает с канапе.

— … на основании обвинения в заговоре с целью покушения на жизнь нашего любимого монарха…

— Любимого кого? — шепчет он.

— …и вас, Эктор Карпантье, как соучастника вышеупомянутого деяния.

Выдает их в первую очередь то, что они говорят с запинками. И мундиры на них сидят примерно так же, как на мне костюм Видока. Месье может нарядить своих лакеев в любые одежды, но галерную вонь этим не отобьешь.

— Как вы смеете? — доносится у меня из-за спины голос государства. — Немедленно покиньте помещение!

Одного удара дубинкой хватает, чтобы заставить маркиза умолкнуть. Как я ни сопротивляюсь, меня тоже — сначала одну руку, потом другую — пригвождают к полу. Краем глаза я вижу, как один из бандитов сапогом бьет Шарля в висок. Тот падает. На моем горле смыкается рука…

Странно, что я не пытаюсь позвать на помощь (а кого, собственно?). Но в тот момент, когда мне на голову надевают холщовый мешок, я произношу:

— Он все узнает.

Объяснять, кто именно, разумеется, нет необходимости. Конечно, кто-нибудь мог подумать, что я говорю о Боге. Однако мои собеседники такой ошибки не совершают.

— Твой Видок будет мертв еще до захода солнца, — отвечают мне.

И добавляют, словно само собой разумеющееся:

— И ты тоже.

Впоследствии, когда я буду вспоминать эти события, больше всего меня поразит скорость. Секунду назад мы простились с герцогиней Ангулемской «до завтра»; в следующее мгновение мы уже в Отель де Билль.

Промежуточных стадий нет. Ни суда, ни апелляции. Ни камеры в Консьержери.[23] Двух заключенных по имени Корневи и Юссо выводят из подобия загона; вместо них внутрь вталкивают нас с Шарлем; щелкает замок. Все проходит без суеты.

В конечном итоге, думается, подкупить потребовалось совсем немногих должностных лиц, возможно, одного или двух; что до остальных, мы автоматически вписались в их рабочий распорядок. Например, когда бьет три, появляется часовой и говорит:

— Пора.

— Пора что? — бормочет Шарль, все еще не пришедший в себя после удара и периодически теряющий сознание.

Ответа мы не получаем. А когда приходит следующий, он указывает лишь:

— Сюда.

Длинный, продуваемый сквозняками коридор, лестничный пролет, остановка в темном сводчатом помещении.

— Садитесь, — произносит часовой.

Понимание приходит в три стадии. Первая: я слышу плещущий звук, который наводит на мысль о вышедшей из берегов Сене, периодически прерываемый человеческим смехом. Собирается толпа. Снаружи. На Гревской площади.

Вторая: седовласый священник у входа. Его зовут отец Монте, и он главный капеллан парижских тюрем.

Последняя: коренастый, с одутловатым лицом и добродушным взглядом человек в сюртуке и видавшей виды треуголке. Его зовут Шарль Анри Сансон, и он — исполнитель смертных приговоров, то есть палач. Именно в его руке раскачивались, перед завывающей толпой, головы Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты. То же самое он собирается проделать с нашими головами.

— Добрый день, — говорит он, скромно улыбаясь.

С меня срывают сюртук. Связывают руки за спиной и расстегивают рубашку. Я ощущаю прикосновение к шее холодного металла; на плечи падают волосы.

— Мы не те, за кого нас принимают.

— Ясно, не те.

— Мы не Корневи и Юссо. Меня зовут доктор Эктор Карпантье…

— Угу.

— … а это — Шарль Рапскеллер. Брат герцогини Ангулемской.

— Мм…

— Пропавший дофин, понимаете вы или нет? Если из-за вас с его головы упадет хотя бы волос, вы будете виновны в цареубийстве. Вы знаете, что это означает?

На долю секунды кажется, что мои слова поколебали его непрошибаемое самообладание. Заморгав, он произносит извиняющимся тоном:

— Ваша правда, как я мог забыть? Прежде чем мы пойдем, надо сделать еще кое-что.

Повинуясь кивку, двое его помощников хватают Шарля и распластывают на каменном возвышении.

— Подождите, — пытаюсь вмешаться я. — Погодите.

Они закатывают ему рукав рубашки. «Хороший материал», — ловлю я фразу одного из них. Прижимают к камню его правую руку. Силой распрямляют пальцы.

— Что вы делаете? — кричу я.

— Небольшая формальность, — отвечает Сансон.

Словно школьник, читающий букварь, он начинает методично бубнить:

— Согласно уголовному кодексу, статья двадцать три «а», раздел девять…

— Пожалуйста! — молю я. — Он не тот, за кого вы его принимаете.

— … любой посягнувший на жизнь короля виновен, в глазах государства, в государственной измене…

Он берется за огромный мясницкий нож. Замахивается.

— …и получает соответствующее наказание.

Тесак на мгновение замирает в верхней точке замаха, лучась всеми цветами радуги. И падает.

— Нет!

В тот же миг, как я испускаю вопль, лезвие рассекает руку Шарля в том месте, где предплечье переходит в кисть.

Крик… алая волна… Шарль сползает на пол, из культи толчками вырывается кровь.

Сансон деловито сметает отсеченную кисть в мешок и спокойно завязывает его. Потом замечает выражение моего лица:

— Не волнуйтесь, месье. Ваши руки останутся при вас.

— Ради бога… — Я задыхаюсь, еле говорю. — Не могли бы вы… пожалуйста, перевяжите ему рану. Разве…

Слова вылетают еще до того, как я осознаю их абсурдность.

— Он истечет кровью!

— Дайте парню тряпку, — отвечает Сансон. — Но не сильно усердствуйте, приводя его в чувство. Ему же лучше, если он останется без сознания.

Теперь они полностью переключаются на меня. Помощники связывают мне ноги. Снятый сюртук набрасывают мне на плечи, стянув рукава под подбородком. На лбу у меня проступает холодный пот. Мозг бешено пульсирует в темнице черепа.

— Пойдемте, сын мой, — вступает отец Монте.

Уже ночью, когда удалось, наконец, с грехом пополам усыпить Шарля, когда герцогиня, пообещав наутро вернуться, ушла, нам с Видоком выпадает возможность поведать друг другу свои истории.

— Четверо? — грохочет он в бокал, словно в рупор. — Этого хватило, чтобы вас повязать? Ха! Мне понадобилось восемь!

Он только успел выйти на крытую галерею особняка, как на него набросились. Вооруженные кто чем горазд. Шорным шилом. Тупой алебардой. Кинжалом в ножнах. Бочарным теслом.

Он сразу понял, что их цель — усмирить, не убивая, так что постарался, насколько возможно, усложнить им задачу. Точно рассчитанным ударом ноги разоружил одного. Локтем ударил под дых другого. Выбил пару коленных чашечек, расшиб переносицу. И совсем было вошел во вкус, но тут они пустили в ход молот для укладки мостовой.

— По крайней мере, я думаю, что это был молот. Я не успел увернуться.

Его стреножили, как лошадь, обмотали веревками и сбруей, стащили вниз по лестнице и заперли в винном погребе маркиза.

— Это был жесточайший из всех ударов, Эктор. Бросить меня в шаге от выдержанных марочных вин без возможности их попробовать.

Однако именно вино стало его спасителем. Поелозив хорошенько связанными ногами, он ухитрился стащить одну бутылку с полки и разбить о каменный пол. Осколками перерезал веревки.

Теперь между ним и свободой стояло лишь одно препятствие — запертая дверь. Препятствие ничтожное, учитывая, что вскоре он обнаружил штопор. Поддержав себя морально с помощью лучшего бургундского маркиза де Монфора, он занялся человеком, поставленным в охрану. Судьбу последнего вскоре разделили еще двое, после чего Видок схватился за молот и стал крушить им направо и налево. Оставшиеся трое взяли ноги в руки и покинули поле сражения.

— Тут я поворачиваюсь и вижу — кого бы вы думали? — Месье собственной персоной, реального, как сама жизнь. С парой мерзавцев по правую и левую руку в качестве охраны. Вооруженного двумя короткоствольными пистолетами, завернутыми в платки с монограммами. Не стану скрывать, я прирос к месту от изумления. Но собрался и самым спокойным голосом сказал: «Вам пришлось немало потрудиться, Месье». А он в ответ: «О, я до последнего момента надеялся, что удастся обойтись без суматохи, но не могу же я позволить, чтобы вы отобрали у кого-то принадлежащий ему по праву трон. Так не пойдет».

— И что дальше?

— Я сообразил, что мой единственный шанс — сыграть на тщеславии негодяя. «Послушайте, — сказал я, — стрелять в безоружного — не ваш стиль. Разве вы не один из лучших фехтовальщиков страны? Так почему бы нам не решить спор в честном бою? Прикажите снять наконечники с ваших рапир!»

— Вы вызвали его на дуэль?

— Я забыл сказать, что сам неплохо фехтую. Научился еще мальчишкой, отточил навыки в Аррасе. Первой моей жертвой стал инструктор по фехтованию.

Нечего и говорить, Месье сразу принял вызов и назначил место и время. Прямо сейчас. Во дворе.

Странная это была дуэль. Не на пистолетах туманным утром, а на рапирах среди бела дня. Никаких секундантов, если не считать таковыми двух наемных бандитов: своими криками они поддерживали Месье и то и дело порывались вмешаться и склонить чашу весов в его пользу.

Преимуществами Видока стали его молодость и массивная фигура. Месье же быстрее двигался и к тому же чаще тренировался, так что на его стороне была отточенная техника. («Парируя его уколы, я наслаждался, Эктор».) Они снова и снова наскакивали друг на друга среди цветочных клумб, и силы противников казались равными. На каждый выпад следовал ответный укол. Контрвыпад — и контрудар. Звон соприкасающихся лезвий эхом отдавался от оштукатуренных стен, ему вторили крики грачей с карнизов. Болельщики Месье орали и размахивали руками… и Видок начал понимать, что его время истекает.

— Я задыхался, друг мой. Вдруг Месье совершает rose couverte.[24] Заходит сбоку, колет в спину. В следующую секунду его рапира упирается мне в шею. Видите эту ранку?

— И что вы сделали?

— Спасло меня то, что я не благороден. Много лет назад, на галерах, Гупиль научил меня одному боксерскому приему под названием «черепаший щелчок». Я его сразу вспомнил. И когда услышал звук, с которым подалась нога Месье, то подумал: «Теперь понятно, почему щелчок».

— И вот он лежит, нога сломана вчистую. Стонет и задыхается. «Лучше убейте меня», — говорит он.

— И вы убили?

— Не пришлось. Один из его людей перерезал хозяину глотку кухонным ножом. Своего рода верность. Ну и надежда что-то получить взамен, не без того. Я ему сказал, что единственное, на что он может рассчитывать, это на бесплатное пребывание в образовательном учреждении по моему выбору. Если не скажет, куда они дели моих друзей. Он тут же все выложил. Главарь у них Корневи. О, я его отлично знаю. Когда Месье обратился к нему, тот ответил: «Я все сделаю бесплатно, если вы поможете моему брату. Его приговорили к Старой Брюзге и казнят на этой неделе». Месье не преминул ухватиться за шанс. Если Корневи подменить Шарлем — не такая уж трудная задача для человека со связями, — а на место его подельника посадить вас, получится отличная комбинация, при которой все проблемы разрешатся двумя ударами гильотины.

При воспоминании о гильотине я закрываю глаза. И чувствую, как сухо у меня во рту. У меня не выделялась слюна с четырех часов дня.

— Опять подмена, — говорю я, делая глоток вина.

— Не знаю, уловил ли Месье этот подтекст, однако вы правы. Итак, я все разведал, Эктор! Но времени было в обрез! Я запер Корневи с дружками в погребе, и кого, как вы думаете, принесло? Герцогиню! Воротилась отдать братцу медальон — чтобы тот положил его перед сном под подушку. Я сказал ей: «Вашему брату подушка больше никогда не понадобится, если вы не отправитесь как можно скорее на Гревскую площадь».

— А сами вы с ней не пошли?

— Нет, у меня уже сложился план. Видите ли, не представлялось возможным отменить казнь, и, честно говоря, я сомневался, что кто-нибудь внемлет призывам герцогини — при виде ее душа не уходит в пятки от страха, — а вот младшего брата короля ослушаться не посмеют. И так уж случилось, что я похож на этого милого господина.

— Я заметил, — говорю я, и мне на память опять приходит образ Видока (или того, кого я принял за него), как он пристально разглядывал нас с Шарлем из королевской кареты.

— Само собой, королевского одеяния при мне не оказалось, так что пришлось позаимствовать костюм у маркиза. Еще надо было набросать поддельный указ. И привести себя в порядок после потасовки. Но вам стоило бы видеть лицо кучера, когда я сел в экипаж!

— Значит, вы нарядились д'Артуа, в то время как настоящий граф лежал мертвый посреди двора?

— Настоящий… ради бога, Эктор, вы опять за свое? Д'Артуа вовсе не Месье.

— Так кто же тогда Месье?

Ответом мне служит такое оглушительно-раздраженное молчание, что я чувствую себя так, словно не уловил соль остроумнейшей шутки.

— Наш дорогой хозяин! Ближайший друг герцогини. Маркиз де Монфор.

На похоронах маркиза герцогиня привлекает всеобщее внимание своим загадочным отсутствием. Распространяется слух, что она заболела, но на самом деле в минуты, когда прах ее друга предают земле, она занята тем, что в квартире Видока усердно рвет простыни на бинты.

На постели лежит человек, которого она называет братом. Не на высоко взбитых подушках, как раньше. Его плоское изможденное тело едва приподнимает одеяло, он очень бледен и неподвижен.

— Он просыпался со вчерашнего вечера? — спрашивает она.

— Нет. — Я отрицательно качаю головой. — Но у него ровный пульс и хорошее дыхание. Сейчас мы можем лишь перевязывать рану и посильно облегчать его состояние.

Кивнув, она возобновляет свою работу. Можно лишь удивляться, какая сила до сей поры дремала в этих белых руках с тонкими голубыми прожилками.

— Если у вас есть неотложные дела, мадам, то когда его состояние изменится, я буду рад сообщить вам.

— Благодарю, но я предпочла бы остаться здесь. Если вы не возражаете.

Она проводит с братом весь день. И ничто ни в ране Шарля, ни в перевязках не вызывает в ней даже минутного отвращения. Она выполняет все необходимое столь спокойно и методично, что я неоднократно ловлю себя на мысли, не в этом ли заключено ее истинное призвание?

Мне приходит в голову, что именно этого она добивалась все те долгие месяцы в Тампле — возможности ухаживать за братом. И теперь, наконец, такая возможность ей представилась.

Она ни разу не выразила желания обратиться за помощью к придворному врачу.

Теперь, когда Шарль на пути к выздоровлению, я могу вставать настолько поздно, насколько пожелаю, — и все же неизменно просыпаюсь ни свет, ни заря, а Видок так же неизменно опережает меня, по крайней мере, на десять минут. Когда я спускаюсь к завтраку, он уже за столом, с развернутой на полстолешницы газетой и захватанной кофейной чашкой. Он наклоняется ко мне через кофейник.

— Хорошо спали? — Ответа не предполагается.

Иногда за завтраком присутствует и Жанна Виктория, но ритуал от этого не меняется, и порой, в мгновения полуяви-полусна, я начинаю думать, что наши утренние встречи длятся уже много лет. Тем более удивленным я себя чувствую, когда однажды утром Видок нарушает ритуал и объявляет:

— Сегодня у нас гость.

Снаружи доносится звук шагов по мраморным ступеням. Шуршание женской юбки.

— Кто это? — спрашиваю я.

— Старый друг.

В это мгновение тяжелые двери отворяются, и нашим взорам предстает баронесса де Прево.

Одета она примерно так же, как тогда, в доме на улице Феру. Черное платье камчатного полотна, аккуратно заштопанное фишю,[25] слегка пожелтевшие лайковые перчатки. Появляется лишь одна новая черта: пелена зависти. Баронесса переводит взгляд с обюссонских ковров на шкафчик времен Империи, с него — на мраморные ступени… Собственность бывшего каторжника. От такого зрелища поневоле разнервничаешься.

— Жандарм сказал, вы желаете видеть меня, месье.

— Так оно и есть. Могу я предложить вам чаю, мадам?

— Вы очень любезны. Однако почту за еще большую любезность, если вы перейдете непосредственно к делу.

— Отлично. — Картинно утерев губы, он отбрасывает салфетку в сторону. — У меня имеются все основания, мадам, незамедлительно вас арестовать. Как соучастницу преступления, наказуемого смертной казнью.

Она слегка откидывает голову. В ее глазах разгорается изумление.

— Как соучастницу? — переспрашивает она. — Чью?

— Почившего маркиза де Монфора.

— И в чем же нас обвиняют?

— В убийстве, — небрежно бросает Видок. — Для начала.

Она закутывается в шаль, испепеляя его гневным взором.

— Единственное, что приходит в голову, — это что вы разыгрываете меня, месье.

— Я не сторонник розыгрышей, когда дело касается подобных вопросов. Ваш друг маркиз пытался убить присутствующего здесь доктора Карпантье. А также месье Шарля, молодого человека, которого вы тогда видели у меня в кабинете. Эти двое уцелели, но на счет маркиза можно отнести гибель, по крайней мере, трех человек. — Небольшая пауза. — Один из них — ваш старый друг Леблан.

Услышав это, она едва не лишается сознания. Вероятно, примерно такого эффекта он и ожидал, поскольку ловко подхватывает ее и подводит к канапе.

— Леблан? — еле слышно переспрашивает она, опускаясь на подушки.

— Увы, мадам. Все необходимые признания получены. Маркиз ни перед чем не остановился бы, лишь бы помешать месье Шарлю взойти на престол. Но есть то, чего он не мог, — добавляет Видок чуть тише. — Он не мог узнать о месье Шарле, если бы кто-нибудь не рассказал ему.

Она смотрит на него, словно не веря собственным глазам.

— Вы считаете, я поставляла ему сведения?

— Вы, мадам, единственная, кто знал всех участников игры. Только вы одна неизменно оказывались на каждом перекрестке.

— Но это нелепо!

— Значит, вы отрицаете свою роль?

Следует отдать баронессе должное: выражение ее лица остается совершенно бесстрастным. Выдает голос.

— Возможно, я — мимоходом — кое о чем упомянула…

Но долго обманывать себя ей не удается. По мере того как она один за другим вспоминает собственные поступки, в ее глазах зарождается и растет страх. Не выдержав, она восклицает:

— Но я не хотела причинить кому-либо вред! Поверьте мне, господа!

— Это, конечно, зависит от того, — качает головой Видок, — сумеете ли вы убедить нас, что вам следует доверять. Для начала, пожалуй, расскажите, как вы познакомились с маркизом.

Она долго рассматривает собственные перчатки. Затем негромко произносит:

— Если желаете знать, он был одним из старых моих поклонников. Вскоре после возвращения в Париж — в трудную минуту — я навестила маркиза в его особняке.

— Зачем, мадам?

— Признаюсь, я и по сей день лелею совершенно абсурдную надежду, что однажды… — она яростно трясет головой, словно лошадь, сбросившая седока, — мне удастся восстановить прежнее положение. В обществе, так сказать. Маркиз, по моему мнению, стал первым, кто в этом преуспел, а потому он мог оказаться полезным.

— И как он встретил вас?

— Прохладно. Полагаю, из-за того, что когда-то я своим поведением уязвила его самолюбие. Однако два дня спустя он нанес мне визит и продолжал навещать меня и позже, раз или два в неделю. Естественно, он ничего мне не обещал. Не устраивал приглашений, не организовывал знакомств. Но в то же время старался сделать так, чтобы я полностью не разуверилась.

— Разумно с его стороны, — хмыкает Видок. — Ведь ему надо было многое у вас выведать. Когда вы впервые рассказали ему о дофине?

— Это было… — Она всплескивает руками, словно вопрошая воздух. — Кажется, это случилось в ходе нашего первого разговора. Совершенно верно, речь зашла о королевском семействе, и с моих уст соскользнула фраза о том, что к моему дорогому другу месье Леблану обратились определенные люди, проявляющие интерес к Людовику Семнадцатому. Не помню, какими в точности словами я сформулировала свою мысль, мне это казалось просто забавной темой для беседы.

— И как маркиз отреагировал?

— Насколько я помню, довольно равнодушно, даже тогда, когда я продемонстрировала зубное кольцо. Однако в ходе последующих наших бесед он, так или иначе, неизменно направлял разговор в нужное русло. По правде сказать, выглядело это так, словно ему просто любопытно. Я ни разу ничего не заподозрила.

Тут до нее постепенно доходит, что, собственно говоря, она сделала. Дрожа, она лепечет:

— Я рассказала ему…

— Обо всем, — заключает Видок. — Обо мне. О докторе Карпантье. — Кивок в мою сторону. — О том, что месье Шарль, как это ни удивительно, жив, здоров и находится в Париже. Да-да, мадам, благодаря предоставленной вами информации список преступлений маркиза пополнился даже поджогом дома доктора Карпантье.

Под тяжестью обвинений она все ниже склоняет голову, пока не устремляет взгляд в пол.

— Я всего лишь хотела поддержать беседу, — шепчет она.

— Это так по-парижски, — усмехается Видок.

Тяжело дыша, она трет виски. У меня создается отчетливое впечатление, что она вот-вот упадет в обморок.

— О боже, — шепотом произносит она. — Я послала Леблана на смерть.

— Так же как месье Тепака из Сен-Клу, — говорит Видок. — И мать доктора Карпантье.

Есть в нем что-то, отвергающее саму идею снисхождения. Поэтому баронесса, естественным образом, обращает свои призывы ко мне.

— Доктор, — она смотрит на меня, — пожалуйста, поверьте. Я понятия не имела, что маркиз… он ведь был ближайшим другом герцогини, как мне могло прийти в голову, что он решится навредить тому, кто пусть предположительно, но является ее братом. Если бы я знала, месье, я бы отрезала собственный язык.

Да, я не стыжусь признаться. Когда женщина благородного происхождения взывает к вам с мольбами, это приятно щекочет самолюбие, каким бы демократом вы себя ни считали. В то же время я до последнего момента, то есть до момента, когда слышу собственный голос, не знаю, что сейчас скажу.

— Я верю вам, мадам.

Каким бы утешением ни прозвучали для нее мои слова, это впечатление немедленно рассеивается зловещей небрежностью в тоне Видока:

— Не знаю, поддержит ли доктора герцогиня, — произносит он. — Хотя, если пожелаете, я сбегаю и спрошу.

Взгляд баронессы блуждает.

— Герцогиня здесь? — спрашивает она.

— Она провела ночь в этом доме. Ухаживая за братом.

В глазах баронессы расцветает последний цветок осознания.

— За братом, — эхом повторяет она.

Тут заканчиваются ее попытки совладать с собой. Уронив голову на руки, она рыдает в три ручья.

— О, мне конец, — стонет она, уткнувшись в свой штопаный-перештопаный платок. — Что я наделала!

Принимая во внимание состояние баронессы, она, наверное, решила, что фигура, появившаяся в эти секунды на ступенях, спустилась с небес и будет вершить праведный суд. И действительно, для столь раннего часа герцогиня странным образом лучится. Она спала меньше нас всех, однако от нее исходит внутреннее сияние, лицезреть которое вряд ли хоть раз удостоился ее муж.

Со сдержанной грацией она преодолевает оставшиеся ступеньки и негромко спрашивает:

— Баронесса де Прево, если не ошибаюсь?

Баронесса, при том, что более старший возраст обязывает к чинности, пребывает в столь расстроенных чувствах, одежда ее в таком беспорядке, что она едва находит в себе силы заговорить. Наконец, отбросив приличия, она вскакивает и выкрикивает:

— Я знала вас, мадам! Еще ребенком. Я была близкой подругой…

— Принцессы де Ламбайе, я знаю. Я вас прекрасно помню. И у меня самые лучшие воспоминания.

В глазах пожилой дамы вспыхивает искра надежды, но тут же гаснет.

— Боюсь, теперь все изменится, — произносит она.

Герцогиня долго, пристально смотрит на нее. Потом, заключив руки баронессы в свои ладони, подталкивает ту к канапе.

— Не судите себя слишком строго, — говорит она. — Маркиз де Монфор одурачил многих из нас. Я и сама состою в печальном клубе обманутых им женщин, так что мне прощение требуется не меньше, чем вам. — Нагнувшись, она добавляет негромко, но внятно: — Вам не надо опасаться преследований с моей стороны. И со стороны Франции.

Мягко высвободив руки, баронесса утирает слезы.

— Мадам… — она судорожно вздыхает, — я не нахожу слов. Вы дали мне самый чудесный прощальный дар, который только можно вообразить.

— Прощальный? — переспрашиваю я.

— Да. — Она печально качает головой. — Боюсь, возвращение в Париж было ошибкой с моей стороны. Я сделала это ради Леблана, но теперь, когда его… — Последняя слеза, тяжелая и неуклюжая, утирается платком. — Одним словом, в свете всего случившегося, думаю, самым разумным для меня будет, как говорят в таких случаях, уйти, пока не поздно. Пока я еще кому-нибудь не навредила.

— Но куда вы поедете? — спрашивает герцогиня.

Баронесса смеется. Странным, легким смехом, отзвуком далекого прошлого.

— Понятия не имею, — признается она. — Но я нигде не пропаду. А если повезет и если Бог меня не покинет, однажды — кто знает? — я, быть может, прощу себе то, что сделала. Если это вообще в моих силах.

Собравшись с духом, она единым быстрым движением встает. Протягивает руку герцогине.

— Позвольте поблагодарить вас, мадам, за вашу безграничную доброту. Всем сердцем.

В обычных обстоятельствах подобное заявление вызвало бы у герцогини лишь очередной приступ неловкости. Она славится робостью и недоверчивостью. Безмятежность, которая словно облаком окутывает ее сейчас, — первый признак того, что у нее появились собственные представления, в частности, о будущем.

— Нет, — возражает она. — Это я должна поблагодарить вас, мадам. Заранее. Потому что я собираюсь просить вас об очень большом одолжении. Я не знаю никого, кто мог бы справиться с подобным делом лучше вас.

Как рассказала герцогиня, много лет назад, на пике террора, благородное семейство Лионкур, на шаг опережая людей в красных колпаках, село на корабль из Бордо. Перебравшись через Атлантику и пожив некоторое время в Бостоне, Лионкуры обосновались в долине Гудзона и смогли, после многих лет, в течение которых арендовали земли у голландского патрона, приобрести свой собственный участок. Сорок шесть акров первозданной красоты.

Все это время они не теряли связь с герцогиней. В своих письмах они настойчиво приглашали ее в Америку. До сих пор она отклоняла их предложение, но теперь, наконец, нашла того, кого стоило отправить вместо себя.

— О, доктор, только вообразите, как Шарль будет счастлив там! Вся эта дикая природа. На многие километры вокруг — ни единого города, ни единого французского фанатика. Там ему не придется задумываться о государственных делах…

— Но чем он станет там заниматься? — протестую я. — На что жить?

— О средствах на его проживание позабочусь я. Что касается занятий… — Она поджимает губы. — Разве не в каждом поместье необходим садовник? Даже в Новом Свете?

Так и получается, что однажды, лунным вечером в конце мая, на пристани Шестого округа появляется необычная компания. Трое мужчин с черными сумками различных размеров и три женщины в черных кружевах. Ничто в облике собравшихся не позволяет предположить, что среди них два члена королевской семьи и знаменитейший сыщик страны. Или что самое настоящее историческое событие, а именно тишайшее и молчаливейшее из отречений, разворачивается на ваших глазах.

А все ровно так, и всего лишь через несколько минут пожилой баронессе и человеку по имени Шарль Рапскеллер предстоит сесть в плоскодонную рыбачью лодку, в которой их уже ждут гребцы — слуги герцогини Ангулемской. Лодка доставит их в Гавр. Оттуда они, снабженные рекомендательными письмами, поплывут на трехмачтовом корабле в Нью-Йорк.

Ради этого путешествия баронесса избавилась от всего лишнего. Коротко остриженные редеющие волосы не прикрыты больше париком. Дряблое бледное лицо не приукрашено пудрой и румянами. Но даже сейчас в ней чувствуется что-то от нее прежней. Обратите внимание на то, как прямо она держит спину, спускаясь по ступенькам к пристани. Отметьте улыбку, ослепительную, как всегда, и то, с каким достоинством она принимает протянутую руку герцогини.

— Мадам, — произносит баронесса, — будьте спокойны, я хорошо позабочусь о вашем брате. Как позаботилась бы о собственном сыне.

— Я знаю, — отвечает герцогиня.

Баронессу бережно проводят к лодочникам, и теперь ничто не отделяет Шарля от его новой жизни. Ничто, кроме самого Шарля.

— Может быть, я зря еду, Мари.

Она стоит совсем близко от него, и ее голос звучит мягко и убедительно, как у матери настоятельницы.

— Мой дорогой, ты ведь понимаешь, здесь тебе не дадут спокойно жить. Если кто-нибудь узнает, кто ты на самом деле, ты опять станешь несчастен. И я тоже.

Внезапно, нетерпеливым жестом, она достает из складок плаща мешочек из индийского муслина. Размером с капустный кочан, он туго набит чем-то.

— Вот. — С выражением мрачного удовлетворения на лице она подает ему мешочек.

— Но что это?

— Драгоценности.

Правой рукой прижимая мешочек к животу, он левой развязывает шнурок. Даже сейчас, в темноте, содержимое мешочка не вызывает сомнений.

— Но, Мари, — говорит он, словно ослепленный увиденным, — что мне со всем этим делать?

— Продай, — просто отвечает она. — Продавай предмет за предметом, по мере необходимости.

Легким движением руки она снова затягивает шнурок.

— Этого тебе хватит на всю жизнь, Шарль. Ты сможешь вырастить столько садов, — ее взгляд задерживается на его пустом рукаве, — сколько пожелаешь.

Тихо, если не считать шороха волн, ласкающих пристань, не слышно даже криков матросов с ближайших барж. А это означает, что волнение Шарля можно ощутить кожей, как вибрацию.

— Но я не могу, — говорит он. — У меня нет права на все это.

— У кого же больше прав, чем у тебя? — парирует герцогиня. — И для чего мне драгоценности? Спроси кого угодно, я самая отставшая от моды женщина во Франции. Я не знаю, что делать с побрякушками. Ты извлечешь из них гораздо больше пользы.

— Но ты могла бы поехать с нами! — восклицает он, от волнения приподнимаясь на цыпочки. — Мы переплыли бы океан вместе. И Эктор отправился бы с нами. Разве не замечательно?

Она внимательно вглядывается в его лицо. И сейчас будет первый (и последний) раз, когда я поставлю сказуемое «смеется» к подлежащему «герцогиня». И все равно лишь условно, поскольку в ее смехе слышится скорбь.

— Прости меня. — Она качает головой. — Просто я представила себе прощальную записку, которую оставлю герцогу. «Сожалею, но мне необходимо уехать в Америку. Пожалуйста, начинайте вист без меня. И будьте любезны, передайте королю, что обещанные вышитые чулки я пришлю с нарочным в будущем году». Нет. — Она ласково треплет его по щеке. — Боюсь, так не пойдет, дорогой. Тебе надо жить в своем мире, а мне — в своем.

— А в этом своем мире ты будешь счастлива?

— Я буду более счастлива, чем когда-либо за очень долгое время. Если буду знать, что у тебя все в порядке и есть кому о тебе позаботиться.

До этого момента самообладание ей не изменяло. Как, должно быть, она удивилась, когда оно внезапно покинуло ее.

— Мари, — он беспомощно хлопочет вокруг нее, как наседка, — что случилось?

— О, просто… я вспомнила, они все время твердили, что я должна о тебе заботиться. Мама и тетя Элизабет. И перед тем как их увели, они тоже сказали что поручают мне… — Она подносит к глазам сжатые кулаки.

— Но ты это сделала, — говорит он. — Всей моей жизнью я обязан тебе.

Она смотрит на него красными глазами. Уверен, это длится секунд двадцать, но кажется, что гораздо дольше.

— И только подумать, теперь я опять должна тебя потерять, — произносит она.

— Нет, не потерять. Этого никогда больше не случится.

Она молча кивает.

— Я напишу тебе, когда мы приедем, — предлагает он. — Хочешь?

Опять кивок. Потом она быстро крестит его, целует в лоб и хриплым шепотом произносит:

— Да пребудет с тобой Бог.

Чтобы отвернуться от него, ей требуется собрать всю оставшуюся волю. Но, сделав это, она больше не оглядывается. И не замечает Видока, который широкими шагами направляется к Шарлю.

— Что ж, молодой человек! — Он начальнически фыркает. — Не скрою, что завидую вам. Я всю жизнь мечтал отправиться в Америку.

— О, в таком случае вы можете поплыть с нами. Вам только надо замаскироваться, притвориться чайкой.

Это говорится совершенно серьезно и так же серьезно принимается.

— Следующей весной, — обещает Видок, — я буду ласточкой.

Время истекает, пора отплывать, прощальные слова сказаны. Почти.

Шарль глазами ищет меня во мраке, но я намеренно не выхожу из темноты, стою, скрестив руки на груди.

— Одевайся тепло, — наконец говорю я. — В открытом океане холодно, и я вложил в твое спасение слишком много сил, чтобы потерять тебя из-за пневмонии.

Разумеется, он уже привык к тому, что его передают с рук на руки. Новость о гибели месье Тепака он воспринял примерно так же, как если бы ему сообщили о непредвиденной задержке в дороге. Поэтому утверждать, что нынешнее прощание тронуло его, означало бы преувеличить. Скорее, оно его несколько дезориентировало. Этакое смещение тектонических плит, вызывающее лишь слабую сейсмическую активность.

— До свидания, — отвечает он.

Он садится в покачивающуюся на волнах плоскодонку рядом с баронессой. Муслиновый мешочек падает на дно и катится, но Шарль останавливает его, зажав между ботинками. Лодочник отталкивается веслом от берега, черная вода обступает лодку, отлив принимает ее в свои объятия. И когда лодка начинает движение прочь от берега, Шарль, повинуясь внезапному импульсу, оглядывается. Единственный, чей взгляд он встречает в этот момент, — я.

А когда лодка исчезает за излучиной реки, мне начинает казаться, что рядом со мной стоит отец. Потому что фраза, сложившаяся у меня в голове, предназначается именно ему.

«Мы сделали это. Мы завершили дело, которое ты начал».

Наконец становится ясно, что доктору пора подыскивать себе жилье.

Конечно, мамаша Видок позволила бы мне оставаться в ее доме так долго, как я пожелал бы, но я не хочу злоупотреблять гостеприимством доброй женщины — да и ее сын этого не допустит. Соответственно, он обращается в Министерство юстиции с петицией, в которой просит вознаградить мое преданное служение короне. Ответ не заставляет себя ждать: двести франков в хрустящем конверте. Не проходит и недели, как я становлюсь счастливым обладателем трех комнат, двух костюмов, золотой цепочки и новехоньких сапог. А также — моя гордость — желтых вечерних перчаток.

Чего мне недостает, так это будущего. Настоящее же вполне приемлемо. Я часами брожу по комнатам, наслаждаясь деталями. Деревянные расписные панели, резьба с позолотой. Наборный инкрустированный столик. Украшение столовой — старинный персидский ковер, приобретенный у мамаши Гоше на улице Фигье-Сен-Поль. Изучению этого ковра я посвящаю отдельное утро: разглядываю каждую арабеску, каждый лепесток, с особым наслаждением останавливаясь на глубоком пурпуре центрального медальона.

Поначалу мне кажется, что новизна моих приобретений мне нравится. Потом я понимаю, что именно эта новизна вселяет в меня беспокойство. Вдруг вещи исчезнут так же внезапно, как и появились?

Однажды в начале июня, после обеда, когда я разглядываю туалетный столик японского фарфора, без предупреждения является Видок. Свои собственные наградные он использовал с толком: на нем летний костюм из легкого английского полотна, в руке трость с серебряным набалдашником. Видок так благоухает одеколоном, что его природный запах почти не ощущается. И есть в нем еще что-то: назовите это убежденностью. Он держится как человек, для которого обладание предметами роскоши естественно.

Едва заметно хмурясь, он обходит мое жилище, с бесчувственностью мясника тыкая в вещи, вызывающие у него интерес.

— Неплохо, — заключает он. — Стены, правда, пустоваты. Но ничего, я познакомлю вас с торговцами, которые помогут это исправить.

Улыбаясь, я предлагаю ему бренди.

— Почему бы вам не продать мне портрет баронессы? — спрашиваю я.

К моему удивлению, он недовольно кривится.

— Не сейчас, — бормочет он. — Портрет нужен мне как доказательство.

— Доказательство?

Усевшись за обеденный стол, он делает глоток бренди, несколько секунд держит напиток во рту и шумно проглатывает.

— Я кое-что разузнал, Эктор.

— О баронессе?

— Не столько о ней, сколько о Фелисите Нуво.

Я ошарашено смотрю на него.

— О прачке?

— Совершенно верно. Той самой, с больным ребенком по имени Вергилий, помните? Не скрою, чтобы ее разыскать, нам пришлось вывернуться наизнанку. Когда она в девяносто пятом году покинула Париж, то словно растворилась. И мальчик тоже. Однако нам удалось-таки узнать пару любопытных деталей относительно ее карьеры. По-видимому, прежде чем стать прачкой, она была горничной у знатной дамы. Из благородного семейства. Хотите знать, какого именно? — Он лукаво улыбается. — Барона и баронессы де Прево.

Сперва мне хочется рассмеяться. Потом — удариться в слезы.

— Но это невозможно, — говорю я.

— Я тоже так подумал. Но потом поговорил со старыми слугами де Прево. Они хорошо помнят Фелисите. Помнят, что она была хорошенькой. И служила у баронессы недолго. Точных обстоятельств никто не приводил, но у них в памяти отпечаталось, что уходила она с младенцем на руках.

Улыбаясь уголком рта, он разглядывает дно стакана.

— Кто отец, нам, разумеется, никогда не узнать. Да и… — Он пожимает плечами. — Нельзя быть до конца уверенным и насчет матери. Образ Фелисите ни у кого не ассоциируется с семейной жизнью.

Отвернувшись, я смотрю в окно. Первая волна летней жары, прокатившись по улицам, покрыла все тусклым осадком. Пара учеников пекаря окатывают оштукатуренный фасад холодной водой из ведер. Старик, в рубахе с пятнами пота, надтреснуто крякнув, оголодавшим хищником набрасывается на жареную картошку.

— Не думаете же вы, что это был ребенок баронессы? — говорю я.

— Я не знаю, что думать.

— Даже если… если вообразить, что такое возможно, женщина ее положения рожает незаконнорожденного…

— Как раз в этом нет ничего нового.

— … все равно невозможно представить, что она бросит ребенка. Оставит прозябать в нищете. Такой поступок пристал чудовищу, а не женщине.

— Эктор, вы исходите из предпосылки, что у нее был выбор. Но не забудьте, шла Революция. Баронессе пришлось бежать из страны. Она лишилась имения, утратила фамильные драгоценности. Она не располагала средствами на ребенка, как бы того ни желала.

— Нелепость! — Я яростно трясу головой. — Если так, то кто угодно мог быть матерью этого ребенка. Так же как и отцом…

И тут я вспоминаю. Прощальные слова баронессы: она произнесла их перед тем, как сесть в лодку.

«Я позабочусь о нем. Как о собственном сыне».

Как о собственном…

— Нет, — шепчу я. — Нет, это всего лишь странное совпадение. И только.

Видок в ответ щелкает языком. Поигрывает бокалом.

— Скажу одно. Ничего бы я не желал больше, чем еще раз встретиться с нашей баронессой.

— И какой вопрос вы бы ей задали?

— Для начала такой: откуда ваш старый друг Леблан узнал о Шарле? Вы ему сказали? И если так, то откуда вы узнали о Шарле? И если уж на то пошло, зачем вы проболтались о нем маркизу? Для поддержания беседы? Или вы надеялись через маркиза устроить Шарлю встречу с герцогиней? Не это ли было вашей главной целью?

С каждой вопросительной фразой в его голосе нарастает чувственная составляющая. Как он сейчас ее желает! Меня бросает в дрожь, едва я представляю ее, такую беззащитную, в комнате без окон, в «Шестом номере». Где на помощь не придут ни герцогиня, ни доктор. Где на нее обрушится свирепый Видок.

«Преследующий плод собственного воображения, — напоминаю я себе. — Благородные дамы не отдают своих сыновей прачкам. И не пытаются впоследствии посадить их на французский престол».

Но внутри меня восстает тоненький голосок:

«Почему, собственно, это плод воображения в большей мере, чем твой швейцарский садовник?»

Да, у Видока есть масса способов надавить на баронессу, но в конечном итоге он упрется в вопрос, на который никто — из ныне живущих — не сможет дать ответ. Кем был мальчик, которого мой отец в ту ночь вывел из башни? Что с ним произошло потом?

Я достаю с резной полки бутылку молодого бургундского. Наливаю себе полный стакан. Слышу за спиной долгий вздох Видока: он извлекает из кармана трубку.

— У вас найдутся спички, Эктор?

Он набивает трубку долго и тщательно. Все его движения спокойны и рассчитаны, как у стрелка.

— Дело в том, — продолжает он, — что на баронессу нельзя свалить все, как бы нам этого ни хотелось. В конце концов, к самому главному доказательству, тому, на котором все держится, она не имеет ровным счетом никакого отношения.

— О чем вы?

— О записке вашего отца! Той самой, которую я нашел под обложкой дневника. Где он пишет про родинку — ведь, что ни говори, именно это привело нас к герцогине?

— Пожалуй.

Теперь над головой у него образовался дымный ореол, туманный нимб. Клубы окутывают и меня, заполняют мою внезапно ставшую пустой голову.

И вдруг Видок откладывает трубку и достает кожаный бумажник. Найдя нужное отделение, извлекает из него древний листок, потрескавшийся на сгибах. Все с теми же хорошо знакомыми мне словами…

Через два дня я получаю приглашение от супруги бригадного генерала Бизо. Последние события научили меня с некоторым подозрением относиться к письмам светских дам, и мои сомнения отнюдь не рассеиваются, когда упомянутая дама, вдова шестидесяти двух лет, долго и в подробностях описывает мне состояние своих бедер. В заключение она, придвинувшись, гулким баритоном вопрошает:

— Итак?

— Итак что, мадам?

— Я надеялась, доктор, вы соблаговолите высказать свое мнение относительно моего ревматизма.

— Ну конечно…

— А если конкретнее, то не могли бы вы найти для меня место в своем расписании?

— В моем?..

— Ну же, доктор, не кокетничайте! Весь Париж уже знает. Вы совершаете невероятные исцеления.

Очень осторожно, чтобы не пролить, я ставлю чашку на стол.

— Прошу прощения, мадам, но откуда вам это известно?

— Как откуда, от герцогини Ангулемской! Не далее как вчера она пела вам такие дифирамбы…

Проходит неделя, и благодаря приглашению в Тюильри я получаю возможность засвидетельствовать личную благодарность моему доброму ангелу, герцогине — но она не в настроении. Единственное, что ее интересует, это не получал ли я вестей от Шарля. Из последнего его сообщения следует, что они задержались в Гавре и потому отправятся в Америку не тем кораблем, которым планировалось, а следующим. После этого писем не было.

— Мне очень жаль, — говорю я. — До меня ничего не доходило.

Перед тем как расстаться, она доверительным тоном произносит:

— Доктор, нам нет нужды беспокоиться. Бог совершил много чудес, чтобы вернуть нам Шарля. Он не покинет его во второй раз.