День начался совершенно чудесно для десятилетнего Джека Келлера.

Во-первых, мисс Роубак, учительница пятого класса, заболела и ее заменила другая учительница. Особо напрягаться на уроках не пришлось, и Джек смог всласть поразмышлять насчет «Никс»,[1] а особенно насчет Уиллиса Рида, перед которым он преклонялся. Во-вторых, вечером Дом обещал повести его на матч и они должны были пойти вдвоем, а Джек больше всего на свете любил ходить на игры с участием «Никс» вдвоем с Домом. Впервые они встретились, когда Джеку исполнилось четыре года, и между ними сразу возник контакт. Что-то было такое в этом неприветливом старике — он не раз говорил Джеку, что ему всего сорок четыре, но Джеку ужасно нравилось называть его стариком, — что-то такое, из-за чего Джек чувствовал себя рядом с ним в полной безопасности. Он никогда не пугался вспыльчивости Дома (а в гневе тот мог быть ужасен), не отвращала его и природная скупость старика, которая всех остальных выводила из себя. Люди сторонились Дома, словно в нем таилась какая-то угроза, а Джек никогда не понимал, чего же они так боятся. Дом был поджарый и жилистый, когда-то он занимался боксом, поэтому на вид казался крепким, так ведь много кто выглядит крепким малым, однако людей это не отпугивает. Наверное, те, которые боялись Дома, кое-чего про него не знали, вот и все. То есть не знали того, что знал Джек. Это была тайна. Большая тайна. «Вот если бы узнали, — думал Джек, — тогда бы точно им страшно стало». Но иногда, особенно когда они вдвоем появлялись на людях, Джек думал, что, может быть, тайна Дома относится к таким вещам, которые нельзя просто знать. Может быть, это что-то такое, что можно понять, только увидев глазами.

А возможно, всех смущала рука старика; людей всегда смущают такие вещи, они не знают, как на них реагировать. Джек же над этим вообще не задумывался. Дом был просто Дом, с рукой и со всем прочим, а когда они бывали в «Гардене»,[2] он разрешал Джеку съедать сколько хочешь хот-догов (рекорд Джека — четыре штуки) и пить сколько хочешь кока-колы, а мама бы ему вряд ли такое позволила.

В-третьих, как будто всего этого было мало, так еще вдобавок в город приехала команда «Селтик», так что Джеку предстояло своими глазами увидеть презренных Джона Гавличека и Билла Расселла, которых Джек как фанат команды «Никс» должен был ненавидеть и всякое такое, но которые (в чем он вынужден был себе признаться, хотя никогда не говорил об этом вслух) ему все-таки немного нравились.

Когда он вышел из школы после уроков, все тоже оказалось отлично. До дома его проводили Билли Круз и его мама — они жили всего через несколько домов. Мама Джека еще не вернулась домой с работы, но Джека это не расстроило, он любил сидеть дома один. Он мог сделать уроки, мог посмотреть телик, мог еще немножко помечтать, подумать о том о сем. Порой он думал об отце, которого почти не помнил. Мама говорила ему, что отец умер, когда Джек был совсем маленький, но с недавних пор он начал подозревать, что все обстояло не так. Он сам не понимал, почему не верит матери, — просто не верилось, и все. Джек слышал про мужчин, которые бросают свои семьи, и про тех, кого сажают в тюрьму. В Хеллз-Китчене[3] такое случалось довольно часто. Вот, к примеру, отца Билли Круза посадили на три года за вооруженный грабеж. В общем, что-то не то было в том, как мама рассказывала об отце, и это заставляло Джека думать, что на самом деле он не умер, а сбежал, вот и все. Или его забрали. Джек как-то раз спросил об этом Дома, потому что Дом был знаком с отцом Джека, он был его другом — Билл Келлер работал в цеху у Дома, где упаковывали мясо, а Дом спросил: «Он ушел от нас, Джеки. Вот и все». А когда Джек спросил: «Ну да, но он умер или нет?», Дом ему ответил так: «Ушел — значит ушел».

Около пяти часов позвонила мама и сказала, что Дом зайдет за Джеком примерно через полчаса.

— А это не рано? — спросил Джек.

Мама сказала:

— По пути на матч он приведет тебя ко мне в офис. Я хочу поговорить с тобой.

— Я сделал что-нибудь нехорошее? — спросил Джек, и мама рассмеялась.

— Нет, милый, — сказала она. — Я просто хочу тебя увидеть. Мне нужно что-то сказать тебе. Что-то хорошее.

— Здорово, — сказал Джек и не соврал, потому что мама ему нравилась — даже больше, чем нравился Уиллис Рид, и ему нравилось бывать у нее в офисе.

Мама работала в юридической фирме секретарем. Офис находился в центре города, на семнадцатом этаже небоскреба, там были огромные окна, и из них открывался отличный вид на Ист-Ривер и Куинс. Бывая там, Джек любил подойти к окну и прижаться к стеклу носом. И еще он разводил руки в стороны и поднимал вверх — высоко-высоко, а ноги расставлял пошире, изо всех сил прилеплялся к стеклу и представлял себе, что летит. В этом учебном году мисс Роубак рассказывала про греческую мифологию. Джеку особенно понравилась история про Дедала и Икара. Он даже сходил в библиотеку и просмотрел там несколько книжек, прочитав все, что только можно было прочесть о юноше, который посмел подлететь слишком близко к солнцу. Джеку очень приглянулась идея сделать крылья, на которых можно подняться высоко в небо. Он думал об этом почти каждый день и представлял себя Икаром, оставляющим позади землю и поднимающимся на такую высоту, на которой никто не бывал. Думал он больше всего о славе, а себя видел настолько ясно, что для него это стало явью. Он чувствовал, как его тело рассекает воздух, он упивался величием полета, он радовался необычайной свободе. Но порой он осмеливался представлять себе падение. Как Икар, в мечтах он взлетал слишком высоко, его крылья начинали плавиться, и тогда у Джека посасывало под ложечкой, он чувствовал, что камнем падает вниз, и его охватывал такой страх, что это вышвыривало его из собственных фантазий и он оказывался в своей комнате или в классе, с трясущимися руками и пересохшим ртом, и его пальцы сжимали первый попавшийся предмет, за который можно было ухватиться, словно этот предмет был спасательным тросом, надежно привязывавшим его к земле.

Но здесь, наверху, в офисе матери, он не чувствовал никакого страха. Только раскинутые руки и холодное оконное стекло. Здесь он мог быть Икаром, победителем высоты, летящим над рекой, над всем городом. Он мог смотреть на мир сверху вниз и подниматься к солнцу…

Джек побыстрее доделал домашнюю работу — ничего особенно трудного не задали, а письменно только математику — и переоделся в джинсы и кроссовки, надел серую футболку «Никс» и сине-оранжевую куртку с эмблемой «Никс». А потом вышел на крыльцо, чтобы дождаться Дома, который должен был за ним зайти. Сидя на шершавом бетоне, он гадал, что же такое ему скажет мама и выиграют ли сегодня вечером «Никс». Еще он немного поразмышлял об отце. Но больше всего его занимала мысль о том, сколько хот-догов он сегодня сможет съесть. И он решил, что сегодня вечером попытается побить собственный рекорд.

Джеку Келлеру было двадцать лет, когда он впервые понял, что влюбился.

Он был очарован Кэролайн Хейл с самой первой встречи на лекции по психологии. Она сидела на три ряда позади него и на семь стульев влево. Конечно, в конце семидесятых почти все молодые люди в кампусе Колумбийского университета были тайно влюблены в Кэролайн. Не только Джек то и дело оглядывался и смотрел на нее во время лекций. Она того стоила.

И дело было не только в ее внешней красоте, хотя и этого было вполне достаточно. Более чем достаточно для того, чтобы Джек почти каждый день на лекциях выворачивал шею и тайком поглядывал на Кэролайн так часто, как только у него получалось. Ему нравилось ее лицо, мягкое и милое, несмотря на некоторую угловатость. Высокие скулы, чудесные губы — не слишком тонкие и не слишком пухлые. Серьезные глаза, цвет которых, казалось, менялся в зависимости от окружающего фона. Порой они были пронзительно-голубыми, а иногда — меланхолично-серыми, а изредка даже неспокойными фиалковыми. Волосы у Кэролайн были темно-каштановые, прямые, до плеч. Иногда она завязывала их в «конский хвост» и становилась похожей на семилетнюю девчушку. Ноги у нее были длинные, крепкие и загорелые. Кэролайн носила короткую черную юбку и имела привычку небрежно класть ногу на ногу, особенно когда увлеченно писала конспекты, и тогда у Джека начинало учащенно биться сердце. Джек не мог понять, как ноги Кэролайн остаются такими загорелыми даже зимой в Нью-Йорке. Позднее, когда он с ней познакомился, он узнал, что она из богатой семьи, и сделал для себя первое открытие насчет богатых людей: они всегда кажутся загорелыми, словно за свои денежки получают больше солнца, чем отпускается беднякам.

Джек никогда не был загорелым. Он был одним из необеспеченных студентов, получавших стипендию и трудившихся по ночам, чтобы заработать недостающие деньги для оплаты обучения. Он никогда особо не задумывался о том, чтобы иметь деньги. Пока не встретил Кэролайн. Но даже тогда он стал думать не о деньгах, а о ее ногах, всегда таких смуглых и изящных. Он гадал, что надо сделать для того, чтобы оказаться рядом с ними, чтобы ласкать их грубыми, мозолистыми и совершенно бледными руками.

Он наблюдал за ней почти целый год. Никогда не ходил за ней следом, только смотрел на нее, когда она оказывалась поблизости. И он не сох по ней, нет; она не занимала все его мысли — у него были подружки, его жизнь была очень занятой и наполненной, но все же она всегда жила где-то в глубине его сознания. Когда бы он ни увидел ее — на занятиях, в кампусе, в баре или на вечеринке, он разглядывал ее и восхищался ее непринужденностью. Ему было непонятно, как можно быть настолько уверенным в себе, настолько раскрепощенным и свободным в любой ситуации человеком. Мужчин постарше и юношей тянуло к ней, они постоянно собирались вокруг нее. Девушки, похоже, не возражали, и им она нравилась, несмотря на ее удивительную популярность. Все искали ее дружбы. Джек, поглядывая на нее издалека, наблюдал за тем, как она умеет подпускать к себе что угодно и кого угодно, как все и всё омывает ее, а она ведет себя мило и приветливо, но при этом всегда сохраняет дистанцию.

В первый раз услышав ее голос, он поразился. Голос никак не сочетался с ее обликом. Джек не ожидал услышать южный акцент, который оказался не таким уж сильным, но все же особый выговор чувствовался в каждой фразе. Голос Кэролайн был скорее игривым, чем серьезным или изысканным. Он звучал не гладко и не идеально, а немного хрипловато. Он был не нежен, не мягок, как представлял Джек. Голос оказался сильным, в нем слышались властные и колючие нотки.

Они сидели в клубе под названием «У Микелла» на Верхней Западной улице, недалеко от Колумбийского университета. Джазовая кафешка, темноватая, совсем не модная, с хорошими отбивными и дешевым пивом. Там они были не вместе; как обычно, они находились в разных концах зала. Кэролайн пришла с компанией друзей, все они были хорошо одеты, все смеялись и разговаривали и не слушали музыку. У всех, видимо, хватало эгоизма, чтобы считать, что они намного интереснее, чем сладкие и печальные звуки, лившиеся со сцены. Джек сидел один, он был не слишком хорошо одет и не смеялся. Он был первокурсником и пребывал в постоянном ощущении шока от того, как быстро расширялся мир вокруг него. Одно из этих расширений касалось любви к музыке: рок-н-ролл, иногда классика, но больше всего — джаз. В хорошем клубе, в хороший вечер, с хорошими музыкантами, выпив хорошее количество кружек пива, Джек начинал слышать джаз. Джаз уносил его в свой чувственный и таинственный мир. Сегодня был один из таких вечеров. Джек погрузился в музыку, поэтому не заметил, как кто-то сел на свободный стул возле него. А когда мелодия отзвучала, он с изумлением обнаружил, что за его столиком сидит Кэролайн Хейл.

— Я тебя знаю, — сообщила она.

Он кивнул. У него язык словно бы прилип к нёбу.

— С курса Голдмена.

Он снова кивнул. Голос окончательно изменил ему, и он надеялся, что хотя бы глаза выражают радость.

— И живешь ты в кампусе, — добавила Кэролайн. — Я все время замечаю, как ты на меня смотришь.

Снова кивок. На этот раз — смущенный. Джек знал, что радость ушла из его глаз.

— Обычно ты стоишь за деревом или за статуей. Словно следишь за мной.

Кивок. В глазах — тоска, определенно тоска.

— Ты разговаривать умеешь? — спросила она.

Он снова кивнул, и она рассмеялась.

— Тебя все девушки так пугают?

На этот раз он отрицательно покачал головой.

— Только я?

Кивок.

— Отлично, — сказала Кэролайн и улыбнулась.

Улыбка оказалась настолько чудесной, что Джек чуть со стула не свалился.

— Хочешь пересесть ко мне и моим друзьям?

Он опять покачал головой. Едва заметно.

— Трудновато задавать вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет».

Джек пожал плечами, и Кэролайн проговорила:

— Потому что ты сноб и считаешь их тупицами? Моих друзей, в смысле. Ты поэтому не хочешь сесть с нами?

Он кивнул. Это был самый тоскливый кивок в его жизни.

— Хм. Что ж, в каком-то смысле я с тобой согласна. Ну а насчет того, чтобы я с тобой посидела, ты не против?

Он закивал с таким воодушевлением, какого не выказывал еще ни разу в жизни. Кэролайн подозвала официанта и заказала себе темное пиво, потом спросила:

— Ты не хочешь узнать, почему я сижу с тобой?

Он кивнул.

— Потому что я люблю эту музыку, а мои друзья ее не понимают. Но ты, как я догадалась, глядя на тебя, понимаешь. Вот мне и захотелось посидеть с тем, кто знает толк в джазе. Веришь?

Он кивнул.

— Отлично. И знаешь, это единственная причина. Потому что в остальном ты мне не кажешься интересным или особенным. Ты такой же, как все, кого я знаю, а главное, ты совсем не красивый.

— Ты любишь итальянскую еду? — спросил Джек.

Это были его первые слова, обращенные к ней.

Кэролайн пристально посмотрела на него, словно удивилась тому, что он все-таки умеет разговаривать, и кивнула.

— Хочешь поужинать со мной завтра вечером?

Она опять посмотрела на него, на этот раз без удивления. Это был долгий взгляд, словно бы чего-то ищущий. Но чего бы ни искала Кэролайн, она это нашла, потому что снова кивнула. Твердо и решительно.

— В чем дело? — спросил Джек. — Ты не умеешь разговаривать?

Она улыбнулась одной из своих очаровательных улыбок и покачала головой — медленно, мягко, мило, просто прекрасно.

После этого они были вместе почти каждую минуту. Но прошло еще четыре месяца, прежде чем он понял, что по-настоящему влюблен в нее, что готов на ней жениться.

Это случилось в тот день, когда она познакомилась с Домиником Бертолини.

Свадьба стала настоящим кошмаром. Родители Кэролайн пожелали устроить торжество на широкую ногу и собрать несколько сотен гостей в фамильном доме в Виргинии. Дом думал, что лучше всего собраться в верхнем зале ресторанчика «Старое поместье», почтенном заведении на Пятнадцатой улице, славившемся своими бифштексами. Ресторанчик располагался близко, так что парни с мясных рынков легко могли туда добраться, и вдобавок там подавали отличное пиво — холодное как лед.

Они пошли на компромисс. Джек и Кэролайн поженились не слишком рано утром в судебном зале Сити-Холла. На церемонию прибыли родители Кэролайн и две ее сестры, Ллуэллин и Сюзанна Рей. Ллуэллин оказалась настоящей южной красоткой, изящной и приветливой. Сюзанна Рей вела себя чопорно и вроде бы осуждала счастье Кэролайн. Она держалась особняком, едва замечала существование Джека и выглядела так, будто короткие и простые свадебные клятвы наносили ей болезненную и неизлечимую рану.

На вечеринку после бракосочетания родные Кэролайн не пошли, выразив таким образом свое неодобрение. Они вернулись в гостиницу в центре города. Дом закатил угощение в своем разделочном цеху — это был выбор Кэролайн. Джек впервые в жизни надел смокинг, а Кэролайн ослепляла — она была в белой шелковой блузке и короткой белой юбке. Пиво, виски, бурбон и даже немного шампанского — все это лилось рекой, а оркестрик весь вечер играл шумные рок-н-роллы. Они танцевали между подвешенными на крюках кусками говядины, поднимая тучи опилок, и все до одного из прошлого Джека и Дома по очереди обнимали и целовали лучащуюся счастьем невесту. В шесть часов вечера Джек и Кэролайн поймали такси, доехали до аэропорта и встретились там с семейством Хейлов. Долетев самолетом до Вашингтона, они потом поехали на автомобиле на семейную ферму в Виргинии, совсем рядом с Шарлотсвиллом. С утра начался праздник на весь день. На открытом воздухе поставили навесы, оркестр играл изысканную камерную музыку, сотни элегантно одетых друзей семейства вкладывали чеки в руки Джека или Кэролайн и желали им счастья. Джек большей частью молчал, боясь, что ляпнет что-нибудь не то или еще как-то обнаружит, насколько неловко он себя чувствует в высшем обществе. Здесь говорили о событиях, о которых он не слыхивал. Смеялись в ответ на шутки, смысла которых он не понимал. Десятки людей, о которых Кэролайн ему даже не упоминала, произносили хвалебные тосты в ее честь, и среди них явно было несколько бывших ухажеров. Отец Кэролайн говорил о том, какой замечательный молодой человек Джек, и здорово приукрашивал его происхождение и его достижения. Мать Кэролайн поцеловала Джека в щеку — едва прикоснулась губами — и прошептала что-то насчет того, что он взял в жены настоящее сокровище и должен об этом сокровище заботиться.

Но Джек знал, что это не так. Кэролайн не была сокровищем. Она была простая и легкая. И между ними все должно было быть просто и легко, потому что они любили друг друга.

На следующее утро они отбыли в свадебное путешествие и провели неделю в маленьком отеле на Верджин-Горда[5] — крошечном островке в Карибском море. У них был свой домик со спальней, черепичной крышей и душем во дворике, а больше им ничего не было нужно, потому что температура не опускалась ниже двадцати пяти градусов.

По пути на остров в самолете они сидели в уютной тишине, держась за руки. Джек размышлял о вечеринке в Виргинии и знал, что Кэролайн думает о том же. Он крепче сжал ее руку и спросил:

— Почему ты вышла за меня?

— Ты спрашиваешь об этом, увидев, откуда я родом, посмотрев на моих друзей и поняв, что я покидаю буколическую жизнь и уезжаю в жестокий город, чтобы нищенствовать там с кем-то вроде тебя?

Он пожал плечами, кивнул и ответил:

— Да, что-то в этом роде.

Кэролайн повернула голову — всего на дюйм, чтобы встретиться с ним глазами. После долгого испытующего взгляда она нежно улыбнулась, сжала руку Джека и сказала:

— Знаешь, я не хочу, чтобы ты становился таким, как эти люди.

— Не стану, — заверил он ее. — Не думаю, что у меня получится.

— Это хорошо, — сказала она. — Вот почему я вышла за тебя.

Их неделя на Верджин-Горда была очень похожа на рай. Они сидели на берегу и читали, отправлялись на долгие прогулки, часами купались, ездили по окрестностям в маленьком автомобильчике, предоставленном им вместе с домиком. Они плавали с дыхательными трубками, ели лангустов, приготовленных на гриле, и пили густую пенистую пина-коладу, щедро приправленную мускатным орехом. Они долго говорили по ночам, делились друг с другом опасениями за будущее и уверенностью в том, что все получится, рассказывали о прошлом, что еще не успели рассказать.

Днем и ночью они ложились на большущую кровать, над которой вертелся потолочный вентилятор. В окна через щелки в жалюзи залетал морской ветерок, а они обнимались. Бывало, Кэролайн вытягивалась на кровати, обнаженная, и позволяла Джеку гладить ее. Он целовал выступавшие косточки ее бедер, любовался ее волшебно-бронзовыми ногами, казавшимися бесконечно длинными, от бедер до маленьких узких ступней. Она впускала его в себя и стонала от удовольствия. Он все время поражался тому, что такая утонченная и всегда владеющая собой женщина способна быть такой чувственной и сексуально безудержной. Иногда она вскрикивала так громко, что они оба смеялись. Она говорила ему, как это хорошо, что их домик стоит так близко от берега, потому что рев прибоя заглушает ее крики, а не то охранники отеля уже явились бы и арестовали Джека.

Вернувшись в Нью-Йорк (вопрос о том, что они будут жить где-то в другом месте, ни разу не вставал), они приступили к выполнению непростой задачи, стараясь стать не только партнерами по жизни, но и партнерами по бизнесу. Порой глубокой ночью они обсуждали свою деловую стратегию. Они заходили в пиццерию или в китайский ресторанчик, собираясь потом заскочить в кино, но до кино дело так и не доходило. Они засиживались в пиццерии, болтали, забрасывали друг друга вопросами, отвечали на эти вопросы как-то вроде «я так и думал», пока их не просили уйти, потому что был нужен столик, и тогда они перебирались в кофейню или в бар и строили, и строили планы, пока, опомнившись, не обнаруживали, что уже два часа ночи и пора идти домой.

Они искали хорошее место. Верное место. Вариантов и правил было множество, и они это понимали, но «правильное», помимо всего прочего, означало «по карману», поэтому в конце концов правила пришлось нарушить. Они нашли отличное место. Небольшой дом, выстроенный из темного известняка, первый этаж которого можно было арендовать под коммерческий бизнес. Контору легко было переделать под ресторан, а позади дома даже имелся садик с патио. Единственная проблема состояла в том, что дом стоял в переулке в Челси. Пешком добраться трудно. В то время это был не самый желанный район. Слишком далеко к западу, слишком далеко от деловой части города. Не слишком фешенебельно, в чересчур грубом окружении. Но зато по карману. Самым первым, во что Джек и Кэролайн вложили деньги до того, как купили хотя бы банку краски или хоть одну серебряную ложку, был небольшой бело-голубой навес. На нем мелким рукописным шрифтом было начертано: «Стейки на косточке от Джека». Навес простоял перед домом целый год, пока не открылся ресторан. Всякий раз, когда Джек смотрел на этот навес, это вселяло в него уверенность в успехе, и он понимал, что его мечта вот-вот свершится.

Кэролайн настояла на том, чтобы они не арендовали дом, а купили. Джек из-за этого нервничал. Он никогда не был владельцем чего-нибудь дороже кожаной куртки. Но Кэролайн сказала, что они должны смотреть в будущее. Став владельцами собственности, они будут вправе делать с ней все, что пожелают. Они будут всем управлять. Кроме того, они смогут жить над рестораном. А это означает, что, обслужив самого последнего посетителя, они смогут запереть дверь и через две минуты оказаться в постели.

— Это сэкономит нам целый час, который мы потратили бы на дорогу, — сказала Кэролайн и добавила с самым невинным видом: — У нас будут дети, Джек. Четыре ребенка, а может быть, и пять. А это значит, что мы сможем провести в постели лишний час, занимаясь тем, от чего появляются дети.

Кэролайн обратилась в свой трастовый фонд за дополнительным обеспечением, банк его сразу принял, и дом стал принадлежать им.

Казалось, что им стал принадлежать весь мир.

Ресторан мгновенно обрел популярность. Вначале он работал как старинная закусочная. Подавали лучшие куски тщательно прожаренного мяса, отличные салаты «Цезарь» и фирменное блюдо «Картошка от Джека» — круглое сооружение из тонких ломтиков картофеля, обжаренных в глубокой чугунной сковороде с луком-шалотом и репчатым луком. Джек интересовался и другими блюдами. Он впитывал разные мелочи, которые для него являлись не бизнесом, а искусством. У продавцов рыбы с Южной улицы он узнал о том, что рыба, пойманная на удочку, лучше пойманной сетью. У рыбы, пойманной в сети, вода попадает в рот, и она из-за этого раздувается и становится не такой вкусной. Джек интересовался пекарством. Жан-Гюи, светловолосый парижанин, главный пекарь в булочной на Ван-Дам-стрит, рассказал ему о том, что твердая пшеница лучше всего годится для выпечки хлеба, а мягкая подходит для сдобы, и довольно скоро Джек научился по вкусу различать хлеб, тесто для которого было приготовлено на натуральной закваске. Болтая с фермерами, у которых он закупал фрукты и овощи на рынке «Юнион сквер фармерз», Джек начал познавать нюансы во вкусе лучших помидоров, лука и зелени. Джек набирался опыта, он сам становился все более изысканным знатоком кулинарии, а Кэролайн ему умело в этом помогала, и ресторан изменялся в лучшую сторону. Они съездили в Италию, сняли небольшой домик в Тоскане и как-то раз посетили чудесную тратторию под названием «Праго» рядом с Луккой. Они задавали вопросы, обращали внимание на всевозможные мелочи, а главное — подружились с хозяином траттории, Пьеро, который на прощание все-таки выдал им секрет трех своих особых соусов для макарон, и все эти соусы были добавлены в меню ресторанчика в Нью-Йорке. В «Картошке от Джека» для особых посетителей вдруг появились ароматные трюфели. Когда город захлестнула калифорнийская кухня, Джек и Кэролайн устояли перед напором сочетаний резко противоположных вкусов, но приняли то из американской кухни, что поменялось, и поменялось к лучшему. Ресторан эти изменения отразил. Вскоре там стали подавать блюдо из нарезанного кольцами лука и ломтиков красных апельсинов, разложенных на листьях салата. Блюда из курицы и рыбы испытали на себе влияние разных кулинаров — от Вольфганга Пака до Поля Прюдома. И все же ключом к успеху всегда оставалась простота; Джек и Кэролайн понимали это и никогда от этого не отходили. Вскоре упростилось и название ресторана: «Стейки на косточке от Джека» были укорочены до «У Джека». Через два года после открытия заведение стало хорошо известно в Нью-Йорке. Желающим попасть в ресторан приходилось за несколько недель заказывать места. Но меню оставалось коротким, атмосфера — домашней, обслуживание — безупречным. Джек понимал, что, как бы ни была хороша еда, к нему приходят не ради этого. Приходили потому, что он и Кэролайн и все, кто работал в ресторане, любого и каждого посетителя принимали как важную персону. Келлеры старательно нанимали на работу только любезных людей, умных людей, неравнодушных людей. Они хорошо платили и относились к работникам как к членам семьи, и это возвращалось сторицей, поскольку посетители покидали ресторан с благодарностью за радушие и ощущением, что их здесь любят.

Ресторан «У Джека» довольно скоро сделал Кэролайн и Джека преуспевающими и уверенными в себе людьми. В то время хорошие рестораторы порой становились даже большими звездами, чем те знаменитости, которых они обслуживали. Заведение Джека и Кэролайн было упомянуто в «Нью-Йорк таймс мэгэзин», а еще Кэролайн в ответ на вопросы журналистки перечислила те книги, которые прочла в последнее время, на страничке «Книжка на тумбочке» журнала «Вэнити фэйр». Время от времени в каком-нибудь таблоиде или телевизионном шоу предпринимались попытки копнуть прошлое Джека. Один из журналов даже перепечатал печальный заголовок из «Пост» насчет гибели его матери: «ВЫСОТА БЕЗУМИЯ». Но большей частью Джеку и Кэролайн удавалось сосредоточиться на настоящем и будущем. И конечно, на ресторане. Они опубликовали «Кулинарную книгу Джека» в издательстве «Кнопф», и почти каждый год в журнале «Загат» кто-нибудь писал что-то вроде: «О да, Джек самолично подошел к нашему столику, чтобы удостовериться, что все в порядке». Но Джека никогда особенно не интересовали ни деньги, ни слава. С самого начала ресторан «У Джека» всегда означал для них с Кэролайн одно — возможность заниматься тем, что они любили больше всего в жизни.

Через четыре года после открытия ресторана они начали расширяться. Сначала открыли свое заведение в Чикаго, потом в Лос-Анджелесе и Майами и наконец за границей, в Париже, где недорогие американские ресторанчики стали писком моды. Джек и Кэролайн участвовали в открытии своих детищ во всех городах, были заняты во всем, от начала до конца: работали с архитекторами и декораторами над дизайном, обсуждали меню с шеф-поварами, делили риск с разными финансовыми партнерами, не жалели времени для того, чтобы удостовериться, что качество и атмосфера — в соответствии с их стандартами.

Через семь лет после того, как открылся первый ресторан «У Джека», бизнес семейной пары процветал, и они начали строить планы насчет открытия своего филиала в Лондоне. Ресторан в Нью-Йорке стал для них слишком мал. Они продали дом. В это время полным ходом шло заселение Манхэттена так называемыми яппи,[6] и Кэролайн, как выяснилось, оказалась права: дом они продали гораздо дороже, чем купили. А ресторан переехал в другое место, ближе к театральному району, на Сорок седьмую улицу между Бродвеем и Восьмой авеню. Теперь им понадобилось новое жилье, и Джек нашел отличную квартиру. Он ничего не говорил об этом Кэролайн, он просто отвез ее на угол Мэдисон и Семьдесят седьмой, кивнул консьержам, которые их поджидали, и поднялся с женой на лифте туда, где, как он надеялся, с этих пор будет находиться их новый дом.

Квартира впечатляла: три спальни и просторная столовая, чудесная кухня и гостиная с огромным действующим камином, украшенным мраморной доской с резьбой ручной работы. Но, осознав, какова главная особенность квартиры, Кэролайн в испуге замерла на месте и изумленно посмотрела на мужа.

Квартиру опоясывала терраса. С нее открывалась панорама почти всего Манхэттена. Без сомнения, это был один из самых красивых видов в Нью-Йорке.

Квартира располагалась в пентхаузе.

На восемнадцатом этаже.

Джек толкнул в сторону скользящую стеклянную дверь и вывел Кэролайн на террасу. Он быстро прошел к большому чугунному столу, стоявшему посреди террасы, — это был единственный предмет мебели, оставшийся от прежних хозяев. Кэролайн двинулась мимо Джека к защитному кирпичному парапету высотой ей по пояс. Машинально она положила руку на парапет и вдруг поняла, что наделала. Она посмотрела на Джека. Он побледнел, у него начали подгибаться колени. Кэролайн тут же отдернула руку от холодного камня, но было слишком поздно. Джек тяжело опустился на один из стоявших около стола стульев. Его грудь вздымалась, он никак не мог сделать нормальный вдох. Кэролайн покачала головой, злясь на себя за непроизвольную жестокость. Но она гадала, какого же черта Джеку приглянулась эта квартира, ведь если она была в чем-то уверена насчет своего мужа, так это в том, что он абсолютно, безумно, фобически боится высоты.

С того дня, когда погибла его мать.

С тех пор Джек, за исключением случаев, когда этого было никак не избежать, не поднимался выше шестнадцатого этажа в любом здании. Ему больше не нравилось летать. Он не садился на верхние ряды на стадионе или в театре. Он знал, что очень многое пробуждает самые болезненные из его воспоминаний, что бывают определенные моменты, когда страх подступает и парализует его. Кэролайн прожила с ним достаточно долго, чтобы знать, что ей ни за что на свете не следовало так близко подходить к парапету. И понимала, что Джек не любит смотреть, как другие люди подходят слишком близко к краю пропасти. Особенно женщины. И особенно его жена.

Глядя, как Джек оседает на стуле, Кэролайн сделала шесть быстрых шагов, встала рядом с ним и взяла мужа за руку. Он посмотрел на нее, его щеки начали розоветь, дыхание стало более ровным и легким.

— Тебе нравится? — выдохнул Джек, и Кэролайн не выдержала и рассмеялась.

— Да, — сказала она. — Очень нравится. Это квартира моей мечты. Но жить тут будет не так уж легко, если ты намереваешься пару раз в день падать в обморок.

— Нет, — проговорил Джек негромко, хрипловато. Он все еще тяжело дышал. — Я хочу эту квартиру.

— Джек, это безумие. Давай подыщем квартиру нашей мечты на третьем этаже какого-нибудь другого дома.

Но Джек настаивал. Он сказал, что пришла пора покончить с его страхами. Пора избавиться от терзающих его призраков. Кэролайн стала возражать, она говорила, что для этого есть другие способы, но перестала спорить, когда Джек сказал:

— Это отличная квартира для детей.

Сначала Кэролайн не нашлась что на это ответить, и в воздухе повисла долгая пауза. Несколько мгновений она не отводила глаз от Джека. Она смотрела, прищурившись, а потом наконец кивнула.

— Ты думаешь, — спросила Кэролайн, — что, когда у нас родятся дети, они не станут трусами, потому что вырастут здесь, выше семнадцатого этажа?

— Да, — ответил Джек, вовсе не удивившись тому, что Кэролайн все поняла. — Я думаю именно так.

Она снова кивнула и сказала:

— Ковер в гостиной — полное уродство, правда?

— Просто жуть, — согласился Джек.

— Но с другой стороны, с этим ковром там довольно уютно.

— Потрясающе уютно.

— Настолько уютно, что можно попробовать сделать ребенка? — осведомилась Кэролайн.

— Есть только один способ выяснить это, — ответил Джек.

И он позволил ей увести его с террасы в гостиную, и они предались любви на уродском ковре в своей новой квартире.

Джек Келлер проснулся, как обычно, за минуту до того, как сработал радиобудильник. И, как обычно на протяжении уже почти двадцати лет, едва лишь выключив будильник, он сразу повернулся на бок и легонько прикоснулся к плечу Кэролайн. Это был знак, что он проснулся, что все хорошо и что ей не надо вставать вместе с ним. Сейчас половина пятого утра, и почему бы ей не остаться под нежно-голубым стеганым пуховым одеялом и не проспать еще пять-шесть часов, пока он отправится в мясной квартал, а потом на рыбный рынок, а потом — если только это не возьмет на себя их новенький шеф-повар, которого они недавно увели от Дэнни Мейера, — потом на фермерский рынок на Юнион-сквер.

«Спи», — шептал он на ухо Кэролайн почти каждое утро, потом нежно целовал ее, едва прикасаясь губами к ее мягкой щеке.

«Ммм…» — сладко бормотала в ответ Кэролайн, потому что, хотя она и собиралась спать дальше, таков был их ритуал. Ей нужно было почувствовать его присутствие с утра, каким бы кратким оно ни было. Она не любила просыпаться и обнаруживать, что Джека нет. Кэролайн не любила ни пустых кроватей, ни сюрпризов.

Но этим утром пальцы Джека не нащупали шелковой ночной сорочки, прилегающей к ложбинке на нежном боку жены, и не легли на ее твердое, всегда чуть смуглое плечо. Его рука прикоснулась к прохладной ткани белоснежной льняной простыни. На миг Джек удивленно вытаращил глаза, а потом вспомнил.

Виргиния.

Они снова решили расширяться, и Кэролайн уехала в Шарлотсвилл, штат Виргиния, чтобы все подготовить к открытию нового ресторана «У Джека».

Джек пару минут повалялся в постели, улыбаясь. На самом деле он изумлялся тому, что по прошествии стольких лет ему все еще не хватало Кэролайн, когда они разлучались. Конечно, они постоянно говорили по телефону — три, четыре раза в день. Даже когда речь шла о самых мельчайших деталях бизнеса, Джек все равно получал удовольствие от разговоров с Кэролайн. Даже если они торопливо обсуждали площадь помещения в квадратных футах, количество столиков или трудности с поиском распорядителей, Джека успокаивала прохладная хрипотца в голосе Кэролайн, ему безумно нравились ее четкое произношение и решительная интонация.

В последнее время они часто обсуждали разные мелочи, и Джек заметил — он вдруг с изумлением осознал это, — что впервые за очень долгое время Кэролайн, похоже, снова по-настоящему счастлива. Может быть, впервые со времени исчезновения Кида.

Это была рана, которая не могла быстро зажить ни у Джека, ни у Кэролайн.

Джек несколько лет наблюдал за тем, как уход Кида повлиял на Кэролайн. Больше никто, пожалуй, этого не заметил бы, но Джеку казалось, что она одинока и не так бодра, как обычно. Признаков полного выздоровления Джек не чувствовал до тех пор, пока они не решили открыть новый ресторан.

Это было ее детище. Сначала Джек хотел целиком и полностью посвятить себя планированию и открытию заведения в Шарлотсвилле и на первых порах так и делал, но вскоре стало ясно, что к этому новому ресторану Кэролайн относится с особой привязанностью. И эта привязанность добавляла исключительный вес и важность всему предприятию, давала чувство востребованности, которого раньше Джек у Кэролайн не замечал. Короче говоря, Кэролайн не на шутку увлеклась этим делом. Открытие нового ресторана стало для нее чем-то личным.

— Иногда я наблюдаю за тобой в Нью-Йорке, — сказала Кэролайн. — За тем, как ты обводишь взглядом ресторан. Как ты смотришь не на работников, не на посетителей, а на само место. Бар, столики, вмятинки от каблуков на полу. Для тебя это что-то живое, дышащее.

— Это часть меня, — сказал Джек.

— Иногда, мой дорогой супруг, я жалею о том, что ты не смотришь на меня так, как на ту треклятую качающуюся дверь, которую ты купил для кухни.

— Но это потрясающе красивая дверь, — усмехнулся Джек, и Кэролайн покачала головой с притворным осуждением.

Но потом она взяла его за руку и провела кончиками пальцев по мозолям на правой ладони.

— Вот так я чувствую себя в Виргинии, — проговорила она, и он поразился тому, с какой серьезностью это было сказано. — У меня там есть кое-что красивое. Мое.

Кэролайн никогда не говорила, что хочет управлять этим рестораном одна, но Джек слишком хорошо знал ее, чтобы не заметить важных сигналов. И он понимал, что для нее это способ заняться тем, чем он занимался в Лондоне, — побыть немного одной, завести собственные секреты. Этот ресторан с самого начала был ее идеей. Город находился всего-то милях в тридцати от фамильной фермы, где Кэролайн выросла; ее родня по-прежнему владела поместьем, хотя пользовались им редко. Отец Кэролайн умер почти девять лет назад. Мать не могла смириться с мыслью о продаже собственности, но и заставить себя жить там не могла. Сразу после похорон она практически перестала бывать в поместье. Говорила, слишком много воспоминаний: там прошла ее юность, и она не хотела чувствовать, как стареет. В итоге ферма стала чем-то вроде элегантного убежища. Величественным — пусть и призрачным — вторым домом. Две сестры Кэролайн порой наезжали туда на выходные. У старшей, Ллуэллин, было слишком много детей, а те слишком сильно любили футбол, а ее муж слишком сильно любил гольф, поэтому они не могли постоянно жить на ферме. Вторая сестра, Сюзанна Рей, не вышла замуж и почти не общалась с остальными родственниками. Почему-то ее всегда задевал успех и счастье Кэролайн. В общем, она почти совсем не наведывалась на ферму. Так что по большому счету чудесное поместье было поручено заботам и доброй воле Тротти, чернокожей супружеской пары, служившей семейству Кэролайн с незапамятных времен.

Несмотря на то что Кэролайн сбежала оттуда так рано, как только смогла, она всегда питала теплые чувства к Виргинии. Ее даже немного раздражало то, что она так привязана к этим местам, но ее до глубины души волновала красота поместья, его связь со старинным Югом, который так быстро исчезал под натиском скучно-безликих кофейных баров «Старбакс», магазинов фирмы «Гэп» и чудовищных гигантских кинотеатров. Кэролайн нравился мягкий и учтивый нрав виргинцев. Больше всего она любила ферму, где могла поохотиться на лис и заняться стрельбой по тарелочкам, а иногда в порыве чувств могла натянуть блестящие сапоги, вскочить на любимую кобылу и прогуляться верхом по покатым холмам.

Много раз после свадьбы они с Джеком бывали там вместе, но Джек как был, так и остался городским парнем. Он был твердо убежден, что, если бы человек постоянно скакал верхом на лошади, он бы никогда не изобрел БМВ. Джек всегда не мог дождаться, когда, возвращаясь, увидит на горизонте Манхэттен, и никогда не переставал радоваться, открывая дверь в свою квартиру и выходя на террасу с видом на Центральный парк. По его мнению, именно здесь происходило идеальное слияние человека с природой. Хорошие футбольные матчи осенней серии, а после них холодное пиво — это значило для него чертовски больше, чем верховые скитания по виргинским холмам в тесных штанах и дурацких маленьких жестких шапочках в поисках какой-нибудь несчастной запуганной лисицы.

Сначала, когда Кэролайн сказала, что подумывает разместить ресторан в Шарлотсвилле, Джек решил, что выбор довольно странный. Но Кэролайн напомнила ему о том, что на таких причудах люди делали состояния. Никто не считал Лас-Вегас ресторанным городом, пока там не открыли свое заведение Пак и Эмерил. Никто не предполагал, что богатые жители Нью-Йорка отправятся поесть в деловую часть города, пока Дэнни Мейер не открыл там свое кафе. Специалисты по маркетингу заверили Джека в том, что шаг правильный. Интеллигенция округа Колумбия и публика из средств массовой информации за последние десять лет обратили внимание на Шарлотсвилл и понакупили там загородных домов. Даже голливудские звезды толпами ехали в Виргинию. Многие актеры, продюсеры и режиссеры, увидев которых люди оборачивались в ресторанах «У Джека» в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке, теперь постигали культуру виргинской сельской местности. По мере того как сюда приезжали все более утонченные горожане, совершенствовалась торговля и поднимался на другой уровень местный театр. Отставал только ресторанный бизнес. Джек знал, что ресторанные взрывы начинаются с кофе и хлеба. Как только в городке открывалось серьезное кофейное заведение, а следом за ним — булочные высшего класса, можно было считать, что рынок подготовлен для прихода первостатейных шеф-поваров. В Сиэтле в свое время все так и получилось. И в Портленде. А Сан-Франциско не просто пошел по этому пути, он этот путь и создал. И вот теперь Шарлотсвилл наполнялся чудесными изящными кофейными барами и столь же чудесными заведениями с отличной сдобной выпечкой и хлебом. Это началось уже год назад. Город был «золотым дном» и только ждал открытия правильного ресторана — с верным названием, с верной комбинацией вкусов, с верными ценами и верной атмосферой, и в этом смысле ресторан «У Джека» идеально подходил по всем параметрам. Помимо всего прочего, Шарлотсвилл был крупным туристическим центром, поскольку располагался в непосредственной близости от Монтиселло,[9] этого памятника человеческому гению — ну, по крайней мере одному гению, Томасу Джефферсону.

К окончательному решению Джека подтолкнуло — хотя, как только Кэролайн предложила открыть этот ресторан и он увидел радость в ее глазах, в глубине души он сразу понял, что дело уже, можно считать, сделано, — то, что он посетил кое-какие виноградники в Виргинии и попробовал некоторые из местных вин. Они еще не были окончательно хороши, но близки к очень хорошим. Шардонне Алана Кинне оказалось первоклассным. «Пино нуар» Дэшиела было очень и очень неплохим, по качеству не уступало вашингтонским и орегонским среднего класса. А каберне из Бабурсвилла порадовало Джека приятным тонким вкусом и к тому же идеально соответствовало меню ресторана. Через несколько ближайших лет он мог иметь совсем неплохой вирджинский раздел в карте вин. Эта идея Джеку понравилась. В конце концов, именно Томас Джефферсон привил Новому Свету любовь к виноградному вину. Местные красные вина впоследствии могли бы оказаться очень неплохи в сочетании с некоторыми южными вариантами классических рецептов ресторана.

В общем, они согласились с тем, что дело того стоит.

— Тебя это все еще увлекает? — спросила Кэролайн.

Джек немного подумал и удивился тому, что ему пришлось задуматься над ответом, а потом кивнул и сказал:

— Увлекает. Как и ты.

Она улыбнулась — ответ порадовал и тронул ее, — потянулась к Джеку и поцеловала его в лоб, и он почувствовал, как от ее дыхания чуть шевелятся его волосы.

Они подыскали хорошее место — в средней части мощенной камнем главной торговой улицы города, сравнительно недалеко от прославленного университета, поэтому создавалось ощущение, будто на них падает величественная тень Джефферсона, но все же расстояние было вполне достаточным, чтобы ресторан не терялся на фоне шашлычных и дешевых кафешек или более степенных заведений с фальшивым колониальным декором и диким ассорти якобы изысканных ингредиентов. Работников набрали легко, и в будущем это не сулило никаких проблем: Джек поговорил кое с кем в университете, и они согласились ввести небольшой спецкурс по ресторанному менеджменту. Джек и Кэролайн читали на этом курсе по несколько лекций в году, а студенты могли практиковаться и в новой кухне, и в зале. Тем временем в Шарлотсвилл прибыли несколько человек из Майами, включая менеджера, замечательную женщину по имени Белла, которая работала двадцать четыре часа в сутки, отличалась кристальной честностью, находилась в разгаре не самого легкого развода и поэтому была только рада на время отлучиться из города. Заместитель шеф-повара в чикагском ресторане был определенно не прочь стать во главе кухни и персонала, и, как только он с энтузиазмом перебрался в Шарлотсвилл, все было готово.

И вот теперь до открытия оставался всего один день.

В последние несколько месяцев Кэролайн бывала в Шарлотсвилле очень часто, она проводила там по два-три дня в неделю, заботясь о том, чтобы дела делались при наличии всего лишь двух компонентов — элегантности и точности, которых она требовала от всех и вся. Несколько раз вместе с ней в Шарлотсвилл, конечно, ездил и Джек — так часто, как только мог, но у него и дома работы хватало.

То есть работы было по горло.

«У президента Соединенных Штатов дел все-таки побольше», — любил говорить Джек, но даже президент не вставал так рано, как один из лучших рестораторов Нью-Йорка.

Джек посмотрел на часы. Четыре сорок пять. Он выбился из своего графика на пятнадцать минут.

«Наверное, я становлюсь лентяем», — подумал он, мысленно пробежался по списку запланированных на сегодня дел и рассмеялся. Лентяй. Да уж.

Джек еще не успел коснуться ступнями пола, как раздался телефонный звонок. Он улыбнулся, взял трубку и, даже не спрашивая, кто звонит, проговорил с притворной укоризной:

— Зачем это ты вскочила в такую рань?

— Дурная привычка, — ответила ему Кэролайн.

— Я так никогда не считал, — сказал Джек. — Но уж лучше что-то, чем ничего.

— Ты опаздываешь.

— А откуда ты знаешь? Может, ты меня на пороге поймала.

— Да нет, слишком у тебя голос уютный. Думаю, ты все еще валяешься в постели и размышляешь над тем, как много у тебя дел.

— Угадала, — сказал Джек.

— Хм, — пробормотала Кэролайн тоном человека, который так и думал.

А потом она сообщила ему о своих планах на день. Сказала, что собирается еще пару часов поспать, потому и решила поговорить с ним до того, как он уйдет из дома.

— Ты так тихо говоришь, — отметил Джек. — Все в порядке?

— Все отлично. Просто здесь все так мило и мирно сейчас. Не хочется испортить.

— Ты, моя прелесть, не способна хоть что-то испортить.

— А ты, моя прелесть, не о том думаешь. Когда ты намерен здесь появиться?

— Вечером. Поужинаю с Домом пораньше, а потом, пожалуй, приеду на машине. Наверное, выеду около восьми, значит, к полуночи доберусь. Куда прибыть? Домой или в ресторан?

— В ресторан. Я еще буду там. А ты не забудь, что у тебя сегодня в семнадцать тридцать встреча с человеком с виноградников Боферм, — напомнила Джеку Кэролайн. — Он хочет продать тебе новое ронское.

— О господи. Я забыл.

— Запиши.

— Он захочет, чтобы я с ним выпил, а я начну ему возражать…

— Запиши, пожалуйста.

— Ты же знаешь, я так вино не дегустирую. Я не пью с тем, кто продает. Я пью за ужином, как положено.

— Запиши, и хватит хныкать и искать виноватых. Вино-ватых…

— Очень смешно.

— Весь вопрос в том, кто тут вино-ват.

— Еще смешнее.

— Запиши.

Наступила пауза. Джек скорчил телефонной трубке рожицу и помахал рукой в воздухе, делая вид, будто что-то записывает. А Кэролайн сказала:

— Джек, хватит корчить рожи и смеяться надо мной. Запиши.

— Никогда не пойму, как ты это делаешь, — признался Джек. — Но меня это немного злит.

— О, — вздохнула Кэролайн. — Захватишь охотничье ружье? Мне бы хотелось завтра пострелять.

— А оно дома?

— В шкафу, в прихожей. Я привезла, чтобы его проверили.

— Эх, не так я себе представлял романтику… Да, милая, я привезу тебе твое ружье.

— Не забудь, — сказала Кэролайн.

— Записываю, — сказал Джек и повертел пальцами в воздухе.

— Ну, принимайся за работу.

— Сладких снов, — пожелал жене Джек и одновременно с ней повесил трубку.

Следующие несколько минут прошли как обычно. Джек заглянул в кухню, поставил кофе, быстро принял душ, надел джинсы и удобную трикотажную рубашку, потом снова зашел в кухню и налил себе большую кружку кофе, вышел на огромный балкон, сел на стул (но не слишком близко к парапету, он никогда не садился слишком близко к парапету) и стал прихлебывать горячий напиток и смотреть с высоты на огни города, застывшего между угасающей ночью и разгорающимся рассветом.

Джек сделал глубокий, довольный вдох, покинул террасу и вошел в кабину лифта, двери которой открывались прямо в холле его квартиры. Кабина доставила Джека в гараж, устроенный под домом. Он сел за руль своего четырехдверного сверкающего черного БМВ, проехал по плотно заставленной машинами парковке и повел машину по крутому пандусу, выводившему на середину Восточной Семьдесят седьмой улицы. Затем он направился к югу, к Пятой авеню.

Манхэттен еще спал, и в воздухе чувствовалась легкая предутренняя прохлада. Рабочий день Джека начался. Он любил эту прохладу, не уставал радоваться ей каждое утро. Он поеживался и добирался до другого конца города ожившим и бодрым. Каждый день этот утренний холодок заставлял Джека чувствовать, что, несмотря на призраки, все еще бродившие по задворкам его жизни, он любит эту жизнь. Ту жизнь, за которую они с Кэролайн боролись, ради которой трудились, которую выковывали друг для друга.

Ту жизнь, которая всего через один день, сразу после открытия ресторана в Виргинии, даст трещину и изменится навсегда.

Прикоснись к ней. Подержи в руках. Убедись в том, что она реальна.

Да. О да. Очень, очень реальна.

Она была ключом ко всему, эта маленькая открытка. К будущему. К хорошей жизни. К любви, к деньгам, к уважению. Ко всему, чего они всегда хотели.

Ко всему, что могли потерять.

Но теперь им не обязательно было все это терять. Вот оно — и она все это сделала для них. Все устроила.

Знала ли она хотя бы, что делает? Может быть. Трудно сказать. Трудно судить о чем-либо.

Собственно, не о чем было судить. У них было все, что им нужно.

Пригласительная открытка словно бы стала больше, начала расти, вспыхнула неестественным светом. Это был поистине волшебный предмет. Решение всех их проблем. Билет в новый прекрасный мир.

А в этом мире… что ж, в этом мире открытка тоже знала правду. Конечно, знала.

«Будем рады видеть вас у себя…»

Попомнят они свое гостеприимство, это точно.

Они оба были воришками, самыми худшими из воришек. С самого начала. Они крали мечты. Крали любовь.

«Будем рады видеть вас у себя…»

Еще как обрадуются.

И еще они могут умереть.

Если им повезет.

У Джека ушло меньше пятнадцати минут, чтобы доехать до Четырнадцатой улицы, к району мясных рынков. На Манхэттене за пятнадцать минут можно было добраться куда угодно.

Цель его поездки располагалась в двух кварталах к югу от Четырнадцатой, на Гансворт-стрит. Там Джек свернул направо с Девятой авеню. Как это обычно бывало за последний год, его удивили почти каждодневные перемены в районе. Большая часть квартала осталась такой же, какой была на протяжении значительного отрезка двадцатого века. Старинные мощеные улицы, половина домов — склады мясников и морозильщиков. Целые поколения были представлены на вывесках словами «И сыновья». Добрую часть этих вывесок можно заменить на «И внуки», «И правнуки». Кроме того, здесь находилось пристанище (а Кэролайн всегда говорила: «кладбище») всех торговцев хот-догами в городе; в зданиях хранились уличные тележки. Глядя на то, как торговцы с утра выкатывают, а вечером закатывают на склады свои тележки, Джек испытывал странное чувство. Он словно бы попадал в далекое прошлое, в те времена, когда еще не было систем быстрого питания, супермаркетов и покупок через Интернет. Но двадцать первый век быстро завоевывал этот последний бастион пролетарского Манхэттена. Многие мясники не выдержали высокой арендной платы и исчезли, и на месте их складов возникли художественные галереи и шикарные салоны женской верхней одежды. Единоличные склады переоборудовались в дорогущие кооперативные. На каждом углу, как грибы, вырастали недешевые рестораны, их завсегдатаями становились модели, актеры и рэперы с толпами своих фанатов. Джек и Кэролайн как-то раз подумали, не открыть ли свой филиал в так называемом Нижнем Уэст-Сайде, но Джек немалую часть своей взрослой жизни потратил на то, чтобы вырваться оттуда. Ему нравилось время от времени ненадолго погружаться в прошлое, но, какими бы супермодными ни становились эти кварталы, он не хотел возвращаться туда насовсем.

Он припарковал машину на правой стороне Гансворт-стрит, прямо перед мясным магазином-складом Доминика Бертолини. Здоровенный малый в комбинезоне и белой футболке, заляпанной кровью, повернувшись спиной к Джеку, тащил половину говяжьей туши к грузовику. Он недружелюбно зыркнул на БМВ Джека, успел рявкнуть, что тут парковаться нельзя, но, как только Джек вышел из машины, враждебность сменилась узнаванием. Здоровяк понес дальше свою тяжелую ношу, а когда Джек проходил мимо него, тот кивком поприветствовал его, как своего.

Джек перешагнул через ручеек розоватой жидкости — крови, смешанной с водой, медленно вытекающей из склада. Ступив на металлический пандус и зашагав к тяжелой скользящей двери, ведущей в помещение гигантского склада, он услышал (даже отсюда) стук и звон тесаков, рубящих мясо в разделочном цеху.

Он вошел внутрь и увидел Дома, склонившегося над небольшим письменным столом. Правой рукой — тем, что от нее осталось, — Дом прижимал к столу лист бумаги, а в левой держал ручку и быстро писал. Как обычно, при этом он что-то бормотал себе под нос. Джек подождал. Он стоял, ничего не говоря и просто наблюдая за тем, как старик сосредоточенно что-то подсчитывает. Дом не сутулился, и, даже несмотря на просторную спецодежду мясника, легко было заметить, что живот у него по-прежнему плоский, как доска, а здоровая рука крепка и сильна. Старик не переставал удивлять Джека. «С того дня, как мы впервые встретились, он не состарился ни на день, — думал Джек. — Такой же задиристый, такой же работяга. Такой же сильный и дерзкий». Он был уверен, что Дом не замечает его присутствия, и радовался тому, что может наблюдать за своим старым другом и восхищаться им, не мешая ему работать. Но вот знакомый голос, хрипловатый от сигарет и виски, произнес:

— Ты что, втюрился в меня, что ли? Чего торчишь там и таращишься на мою задницу? — Дом обернулся и посмотрел на Джека. Голова у него немножко подрагивала вверх-вниз — обычный признак нервного напряжения, к тому же Дому стукнуло уже семьдесят пять. Он проворчал: — Чего тебе надо?

— Почему ты всегда спрашиваешь, чего мне надо, если отлично знаешь, что ты сам сейчас скажешь, чего мне надо?

— Я не хочу, чтобы тебе казалось, будто ты для меня пустое место.

— Ну, так чего же мне надо? — спросил Джек.

— Ягненка тебе надо. Хорошенького. Свеженького, натурального, четырех-пяти месяцев от роду, двадцать четыре — двадцать пять фунтов. И пока ты не спросил, поскольку я-то знаю, что у тебя странные представления о честности и к тому же тебе нравится поддерживать некоторых производителей, так я тебе скажу, что ягнята нашенские, из Нью-Джерси, с фермы Бёрдена.

— Ладно, беру…

— Джеки, помолчи немножко, а? Возьми сто семьдесят фунтов, тебе на три дня хватит. Я уже порубил — плечо, пашина, вырезка, шейка, бедренная часть для жарки. Ни мозгов, ни головы. Правда, все никак в толк не возьму, почему ты не наймешь шеф-повара, умеющего готовить мозги.

— Пытаешься продать свои мозги моим клиентам, Дом?

— Твоим клиентам не мешало бы прибавить мозгов, Джеки. Что да, то да.

Дом крякнул и подошел к одной из тушек четырехмесячных ягнят, подвешенной на крюке под потолком. Он шлепнул по туше, и несколько секунд звук увесистого шлепка разлетался эхом по складу.

— Глянь-ка на эту малышку. Просто песня, вот что я тебе скажу, Джеки. Знаешь, сколько человек от меня получает такое? Один ты. И только ты. А знаешь почему?

— Я тебе плачу больше всех остальных.

— Нет. Потому что ты чувствуешь разницу.

Дом вернулся к столу, сунул руку в приоткрытый ящик и достал бутылку скотча. Ничего особенного, обычный «Джонни Уокер» с черной этикеткой. Джек пробовал покупать для Дома бутылки выдержанного дорогого солодового виски, но старик их и видеть не желал. На столе уже стоял стаканчик, и Дом наполнил его до краев.

— Тяпнешь со мной? — спросил он.

— Сейчас пять тридцать утра.

— Это что — слишком рано или слишком поздно?

Джек не ответил, и Дом добавил:

— К тому же я кое-что отмечаю.

— Что ты отмечаешь?

— А то, что сейчас пять тридцать утра. Я всегда радуюсь, когда наступает новый денек.

Он выпил виски залпом, довольно облизнул губы и поставил стаканчик на стол. Затем подошел к Джеку. Рукав халата-фартука закрывал культю правой руки. Левой рукой Дом сделал такое движение, будто собирался врезать Джеку по физиономии. Кулак метнулся к щеке Джека идеально выверенным хуком — даже теперь, в таком возрасте! — но ладонь раскрылась, и пальцы легли на шею Джека. Дом притянул его к себе и чмокнул в щеку.

— А это еще за что?

— Она в отъезде, да?

Дом обожал Кэролайн и редко называл ее по имени, будто назвать ее по имени означало оскорбить. В большинстве случаев Кэролайн для Дома была «она». А Джек говорил жене, что это звучит так, словно Дом говорит о королеве — «Она». С большой буквы.

— Да. Она в отъезде.

— Ну, стало быть, надо, чтобы кто-то тебя приласкал, Джеки.

С этими словами старик хрипловато рассмеялся и, хлопнув Джека по затылку, отвернулся и зашагал по цеху. Джек понял, что надо идти следом за Домом. Думая об отношениях Дома и Кэролайн, он улыбался. Более невероятной пары на свете не существовало. И все же Кэролайн была одним из немногих людей, которым Дом доверял. Точно так же было с Кэролайн. Она любила старика. С ним она могла расслабиться, стать открытой, уязвимой, чего не допускала почти ни с кем. Джек гадал, такие ли отношения были у Дома с его матерью. Любила ли его Джоанни Келлер, доверяла ли ему? И когда бы Джек об этом ни подумал, ответ был «да».

— Тебе обязательно все время называть меня Джеки? — спросил он, шагая за Домом.

— Ага. Потому что я всегда тебя так звал. И всегда так звать буду. Ну, хочешь сделать бизнес, а? Потому как у меня для тебя есть кое-что хорошенькое.

Джек вздохнул.

— Ладно, давай нагружай меня, старик.

— А тебе обязательно все время звать меня стариком?

— Я всегда тебя так звал.

Дом покачал головой и что-то проворчал себе под нос, но вскоре заговорил по-деловому, демонстрируя Джеку товар.

— У меня есть для тебя восемьдесят фунтов натуральных цыплят — этого тебе хватит на пару дней. Цыплят еще подвезут, поэтому про запас брать смысла не имеет. Твой шеф-повар заказывал телятины на три дня — это сто шестьдесят фунтов. На три дня грудинки — это будет четыреста фунтов, еще четыреста фунтов филея, да пятьдесят фунтов вырезки, да тридцать футов утки — утка потрошеная, сами разделаете. А чем ты занят нынче вечером?

— Господи, ты и вправду стареешь. Я ужинаю с тобой, а потом отправляюсь на машине в Виргинию.

— На машине?

— Да. Думаю, после того как мы там откроемся, мы с Кэролайн и обратно поедем на машине, устроим себе двухдневный отпуск. Остановимся в какой-нибудь гостинице, где подают завтрак. Устроим себе что-то вроде сто тридцать седьмого медового месяца.

— А знаешь, куда я собирался повезти на медовый месяц твою маму? — вдруг спросил Дом.

— Знаю, — ответил Джек. — В Италию.

— Я тебе, небось, уже говорил.

— Наверное, говорил.

— Я ведь там не был никогда, — сказал Дом. — Никогда не был в Италии.

— Поедешь.

— Да нет, — проговорил Дом без тени жалости к себе. Он просто констатировал факт. — Нигде я никогда не был. И никогда никуда не поеду.

— Моей маме понравилось бы в Италии, это точно. Она бы с радостью поехала туда с тобой.

Дом пристально посмотрел на Джека. Его губы и морщинистый подбородок дернулись, получилось что-то вроде улыбки. Он снова изобразил левой отличный хук и вновь обхватил Джека за шею. Приятно было почувствовать прикосновение его сильной и крепкой руки. Мозоли на ладони старика царапали кожу, и по спине Джека пробегала приятная дрожь.

— Хороший ты мальчик, Джеки. Хороший мальчик.

— Мне через пару недель сорок один стукнет. Хорош мальчик.

— Сорок один… Боже ты мой… А мне тогда сколько же?

— Сто восемь.

Дом покачал головой так скорбно, как только мог.

— И никогда-то с тобой не было легко.

— Потому что ты сам не любишь, чтобы было легко. — Джек потянулся к старику, обнял его и поцеловал в лоб. — Ты не перенапрягайся, полегче с работой.

В ответ послышалось ворчливое:

— Угу, угу, договорились.

Эти слова прозвучали Джеку в спину, а когда он обернулся у выхода, то увидел, как Дом берет под мышку свиной бок весом фунтов в сто пятьдесят.

— Жду в шесть, — проговорил Джек, как бы ни к кому не обращаясь.

Впервые за многие годы он поймал себя на том, что смотрит на пол мясного цеха, на то место, где когда-то упал Сэл Деметр. Он задумался о Сэле, о его внезапной смерти, о Киде и его исчезновении.

«Нет, — сказал он себе. — Не делай этого. Больше никаких призраков».

«Думай о Кэролайн, — подсказал ему внутренний голос. — Думай о завтрашнем дне. О ресторане. О Шарлотсвилле».

Повернувшись и медленно шагая к машине, Джек беззвучно шевелил губами, приговаривая:

— Больше никаких призраков. — На всякий случай он повторил еще раз: — Больше никаких призраков.

Она смотрела в зеркало.

Как обычно в эти дни, то, что она видела, ее удивляло. Она вдруг вспомнила, как девчонки в школе шептались после свиданий и хихикали: «Похоже на пенис, только меньше».

Глядя в зеркало, она думала: «Похоже на меня, только старее».

Кэролайн Хейл Келлер щелкнула выключателем возле небольшого туалетного зеркала. Дюжина маленьких лампочек загорелись и образовали круг яркого света. Кэролайн едва заметно вздрогнула, но заставила себя внимательно рассмотреть свое искаженное, слишком близкое отражение, которое, казалось, было нарисовано на стекле. Она не замечала красивых высоких скул, не видела идеальных черт лица. Только морщинки, образовавшиеся около глаз, чуть опустившиеся уголки губ, небольшие мешки под глазами.

Она подняла правую руку, чтобы снять сережки. Пальцы, вынимавшие серьги из мочек ушей, отразились в зеркале, и Кэролайн замерла, глядя на руку, неподвижно застывшую в воздухе. Руки у нее тоже покрылись морщинками. Ее тонкие, изящные руки больше не были гладкими и нежными. А ногти, длинные и ненакрашенные, показались ей несуразными.

Она подумала о Джеке, который должен был вечером выехать из Нью-Йорка, и улыбнулась, потому что знала: муж подгадает все так, чтобы по дороге послушать трансляцию с матча с участием «Никс». Как же он любил этих «Никс»! Уже много лет Джек покупал билеты на весь сезон во второй ряд, под самой корзиной. Он всегда говорил, что, если бы ему предложили одно-единственное место на свете, где можно было находиться, он бы выбрал зал «Гарден» и игру с участием «Никс». Он был знаком кое с кем из игроков, знал многих спортивных журналистов и всех билетеров. Ресторан «У Джека» давно стал излюбленным местом для всех, кто был так или иначе связан со спортом, — по крайней мере для тех спортсменов, журналистов и билетеров, которые понимали толк в еде. Кэролайн не могла винить Джека за эту страсть. Он так много работал, всего себя отдавал работе. Надо же ему было расслабляться. Жившему внутри его мальчишке было необходимо поболеть за Спри и взорваться аплодисментами, когда тот заработает двадцать пять очков и когда Хьюстон[10] отразит атаку соперника. Кэролайн все отлично понимала. И все же…

И все же она хотела, чтобы сегодня ночью он оказался в ее постели. А сегодня ночью ей был нужен мужчина. Не мальчишка.

Кэролайн снова посмотрела в зеркало. Похлопала ладонями по щекам и подбородку. Оттянула кожу к ушам, разгладила.

Господи, повезло же мужчинам. С возрастом они выглядят только лучше — очень многие, по крайней мере. Волосы, тронутые сединой, не старят их, а придают им шарм. Тело у них остается крепким, без полноты, и не становится желеобразно-климактерическим. Даже морщинки им идут. К мужчинам в возрасте влечет молодых женщин. Более того, большинство молодых женщин готовы выйти за них замуж. Неудивительно, что многие мужчины бросают своих жен, с которыми прожили столько лет. Какое кому дело до совместимости, до прожитой вместе жизни, наполненной общими событиями, когда можно перебраться поближе к гладкой коже и твердым грудям? Это было несправедливо. Это было чертовски несправедливо.

Кэролайн закончила массаж. Напряжение начало понемногу спадать. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Еще один…

Раньше она никогда не считала себя самовлюбленной.

Правду сказать, она много какой себя не считала. Скрытной. Двуличной. Неуверенной в себе. Напуганной.

Опасной.

Но ведь она была и той, и другой, и третьей. Всякой. Может быть, раньше не была. А теперь стала.

«Время — удивительная штука, — решила Кэролайн. — Оно не только изменяет внешний вид вещей. Оно изменяет сами вещи».

Она выдохнула воздух, и на зеркале образовалось туманное пятнышко. Кэролайн щелкнула выключателем, кольцо из лампочек погасло. Она встала, медленно разделась, прошла в ванную и встала перед большим зеркалом во весь рост. Тело у нее было хорошее. Что правда, то правда. Она весила ровно столько же, сколько тогда, когда они познакомились с Джеком. Прекрасная осанка. Груди маленькие, они всегда были маленькие… ну да, да, не такие крепкие, как когда-то, но все же смотрелись они недурно. Кэролайн знала, что выглядит совсем неплохо для женщины в сорок один год, управляющей целой сетью ресторанов, один из которых открывается завтра.

Просто она не выглядела молодо.

Кэролайн облачилась в голубую ночную рубашку. Ей не хотелось сразу возвращаться в спальню, поэтому она прошла в кабинет и довольно долго осматривала книжные полки, пока не нашла старый детективный роман. Вроде бы она его раньше читала, но не помнила. Решила полистать книжку, чтобы отвлечься от своих мыслей, пока не взойдет солнце и не начнется новый день.

Ей нужно было сделать выбор. Нужно было безотлагательно принять несколько решений. Она это понимала. Некоторые решения она уже приняла и надеялась, что они верные. Насчет остального она пока сомневалась, что выбрать и как решить. Она только знала, что теперь у нее появились свои секреты. Секреты, которыми она никогда ни с кем не поделится. Секреты, из-за которых, как ни крути, может измениться ее жизнь и жизнь тех, кого она любит.

«Кто бы ни сказал, что с возрастом приходит мудрость, этот человек был круглым идиотом, — заключила Кэролайн. — С возрастом приходят сомнения. И страх».

Она гадала, что же случится завтра.

Но боялась она не завтрашнего дня.

Она боялась того дня, который наступит потом, и следующего за ним. Она боялась всех предстоящих завтрашних дней.

Ладно, не психуй.

Не надо нервничать. Ничего не изменилось.

Все идет, как намечено. Отличный План.

Он приехал на открытие. Всю дорогу сам вел машину. Не приехать он не мог, но этого и следовало ожидать. Все по плану. Пока никаких сюрпризов.

Три этапа. Главное — помнить об этом. Три решающих этапа: До, Во время, После. Все этапы легкие. Главное — сохранять спокойствие.

Вот и все, что нужно. Сохранять спокойствие и придерживаться Плана.

До: Лучше и быть не могло. Никто ничегошеньки не заподозрил. По крайней мере, не заподозрили ничего такого, что было на самом деле. И все было сделано. Телефонный звонок вечером все подтвердил. Проще пареной репы.

Во время: А что может пойти не так? Ничто, вот и весь сказ. Главное — быстрота. Быстрота, но без спешки. Поспешишь — людей насмешишь. Тогда как же? Быстро, но не торопясь? Разве так бывает? Нет. Быстро, но без напряжения. Да, а вот так бывает. Только так и нужно. Быстро, быстро, быстро, но при этом точно и без напряжения. Войти, дождаться нужного момента, сделать дело и выйти.

Быстро быстро быстро.

Беззз напряжжжения.

А потом — После. Это будет посложнее. Тут надо будет смотреть, чтобы не дать маху. А поупражняться заранее никакой возможности. Очень плохо. Тут ведь сноровка всего важнее. Сноровка, отточенная до совершенства, правильно?

Что ж, по крайней мере, так легче будет все сделать быстро быстро быстро.

Просто и без напряжения.

Все равно, После будет отлично.

А потом — Кончено.

Все кончено.

Уже скоро. Еще один день.

До, Во время, После, Кончено.

Очень, очень скоро.

1 апреля, 4 часа утра

Джек и Кэролайн проверяли все до последней мелочи в новом ресторане.

Для Джека каждый рабочий вечер немного напоминал бродвейское шоу: приготовления, напряженная обстановка перед открытием занавеса, начало представления, дикая усталость после последнего поклона. Сегодня, несмотря на то что в Шарлотсвилле было еще так рано, Джек чувствовал себя как в день премьеры на «Великом белом пути».[11]

Они с Кэролайн выкупили помещения старого ресторанчика (по совместительству павильона с розливом содовой и магазина), а также пиццерии по соседству на центральной торговой улице. Место было выбрано идеально — совсем рядом с Пьемонтским советом по искусству, Окружной комиссией по планированию имени Томаса Джефферсона и Корпорацией экономического развития Виргинии. Всем, кто трудился в этих влиятельных организациях, были разосланы приглашения на вечеринку по поводу открытия ресторана, и все они, так же как и все служащие офисов, расположенных на протяжении пяти ближайших кварталов, получили к приглашению карточку, в которой было сказано, что ресторан «У Джека» угостит гостей их любимым вином, ликером или бренди и сохранит выбранные бутылки для каждого лично, чтобы потом посетители могли пить свои излюбленные напитки за ужином. После перепланировки в ресторане могли разместиться сто двадцать пять человек. Кроме того, Джек и Кэролайн обсудили возможность обустройства столиков под навесом снаружи, в длинном красно-кирпичном патио перед рестораном. В итоге там поставили чугунные столики и тридцать стульев, а вдоль них — керамические вазоны с кустами роз.

Ресторан выглядел роскошно. Об этом Джек даже не думал тревожиться — Кэролайн просто не смогла бы иначе. Здесь чувствовалась атмосфера самого первого «У Джека», но, как в каждом из филиалов, добавлялись какие-то колоритные особенности. Джек никогда не мог до конца разобраться в том, как это удается его жене. Сегодня, похоже, все дело заключалось в цветах и пастельных тонах — это придавало ресторану нечто южное.

Все работники были на месте, в том числе и представители сложной структуры управления, уникальной для ресторанного бизнеса. Утреннего менеджера Джек и Кэролайн нашли в местной гостинице, которая не так давно была продана. Ночным менеджером стала Белла, раньше работавшая в ресторане «У Джека» в Майами. Настоящее сокровище. Джек мог без всяких опасений все отдать в руки этого профессионала. Шеф-повар представлял собой солидную фигуру. В ресторане «У Джека» в Чикаго он работал помощником шеф-повара и теперь был вполне готов к тому, чтобы взять под свое начало собственную кухню. Его не пугала перспектива руководства большим коллективом, и он был не только подлинно талантливым кулинаром, но и неплохим управляющим. Менеджер-ассистент, менеджер по напиткам и менеджер по организации торжественных мероприятий — все они были молоды и относительно неопытны, но отличались недюжинными способностями. Метрдотелей Джек не любил, и в его ресторанах такой должности не существовало. Метрдотели представлялись ему телохранителями-попрошайками, заносчивыми и падкими на взятки. Вместо этого у него были те, кого он называл своей опорой, — распорядители, работники передовой линии ресторана. Они знали, как лучше усадить посетителей, как избежать очереди, как устроить контроль на входе. И еще эти люди знали, как справиться с необычайным напряжением в ночные часы работы ресторана. Распорядителей Джек и Кэролайн подбирали особенно придирчиво. Эти люди должны были обладать умом, чувством собственного достоинства, они должны были стараться все делать так, чтобы посетители были довольны и счастливы. Репутация ресторана всегда основывается на взаимоотношениях посетителей с персоналом. И не только на высшем уровне. Вот почему и на новом месте Джек и Кэролайн брали на работу только опытных официантов и посудомоек, которые были рады повысить класс своей работы и служить у работодателя, обеспечивавшего их медицинской страховкой. Глядя на то, как все они готовятся к открытию — пылесосят, протирают столы, складывают салфетки, разносят по столам меню, отлаживают уровень громкости джазовой музыки, которая будет звучать весь вечер, — Джек ощущал радость и гордость. Кэролайн, судя по всему, потрудилась здесь на славу. Он мысленно пробежался по своему обычному списку и попытался найти хоть какое-то упущение. И не нашел.

— Ладно, братцы, пора нам собрать по кусочкам нашего Шалтая-Болтая. Он потерял четыре литра крови — ранения в области таза и бедра. Если мы хотим сохранить ему жизнь, первым делом надо возместить потерю жидкости. Сейчас мы сменим тонкие трубки для переливания плазмы и физраствора на широкие. Пошевеливайтесь! Ему потребуется много крови, и быстро! Иначе он нам тут все зальет.

После этих слов на несколько минут наступила тишина. Толстые трубки пришли на смену тоненьким, тянущимся от капельниц, которые чуть раньше лихорадочно подсоединили врачи в машине «скорой». Опытные руки ввели более крупные катетеры в артерии паха и шеи. Казалось, что сосредоточенные, не знающие ошибок ткачи чинят бесценный порванный ковер. Руки быстро и ловко сновали вверх и вниз, штопали тело пациента почти в унисон, возвращали на место жизненно важные сосуды. Как только со штопкой было покончено, катетеры были переключены на систему внутривенного вливания, и вскоре кровь перестала вытекать из неподвижного тела и начала втекать в него.

Операционная была залита кровью, как и доктора и медсестры, сгрудившиеся вокруг стола. Оперирующий хирург, доктор Гарольд Соломон, приподнял левое плечо, чтобы стереть со щеки коричневатый сгусток. Он сделал долгий глубокий вдох, выдохнул через нос на манер тяжелоатлета перед последней попыткой взять вес и заговорил негромко, быстро, без эмоций. В операционной стояла тишина. Так мог бы говорить бригадир докеров, перечисляющий наименования грузов и распределяющий рабочих по местам.

— Итак, мы имеем множественные огнестрельные ранения. Первая рана — справа в области таза. Вторая — в правом бедре. Третья — в левом коленном суставе. В бедре мы имеем перелом. Поставим восстановительную пластину. Ничего необычного, мы все делали это раньше. Ранение в область таза потенциально угрожает жизни пациента. Мы имеем сочетанный перелом верхней ветви с захватом подвздошного крыла. Пуля угодила в средний таз и не только повредила кости — она еще много чего там натворила. Самое скверное — это разрыв мочевого пузыря, и тут мы имеем профузное кровотечение. Первым делом поработаем здесь, потому что, честно говоря, я не знаю, переживет ли это наш пациент, так зачем тратить силы на все остальное? Что касается колена, то здесь мы имеем кондулярный перелом левой берцовой кости. Если он выкарабкается, произведем здесь такую же реконструкцию, как в тазобедренном суставе, с помощью пластин и спиц. Все готовы?

Все были готовы.

Первичная операция длилась восемь часов и сорок минут.

Сначала изготовили наружный фиксатор для таза. Он был похож на старинный строительный конструктор — сложное нагромождение трубок, сочленений и скоб. Устройство предназначалось для того, чтобы приподнять таз и не дать ему развалиться на куски. Главная функция фиксатора заключалась в том, чтобы обеспечить необходимое пространство для операции на мочевом пузыре. Если наружный фиксатор свою задачу не выполнит, пациент погибнет.

Группа медиков, колдующая над пациентом, выглядела поразительно свободно и даже беспечно. Врачи и сестры трудились и болтали обо всем на свете. Кто-то спрашивал, как с нападением у «Редскинз»; кто-то интересовался сексуальной ориентацией ортопедической медсестры, которая на данной операции не присутствовала; кто-то жаловался на новый автомат в кафетерии — все соглашались с тем, что машина вместо кофе выдает пойло, напоминающее смесь мела с мочой. Этот этап хирургического вмешательства ничем не отличался от того, как плотник изготавливает стеллаж. Все делалось уверенно, умело, чисто механически, безошибочно. Здесь не было места для науки и инициативы. Как только принималось решение, люди брались за работу и эмоций проявляли не больше, чем при склейке разбитого фарфорового блюдца. И гордились тем, как незаметно им удавалось соединить осколки.

Когда наружный фиксатор был собран и готов, место у операционного стола занял хирург-уролог, доктор Хат. В местном медицинском сообществе он был не самой популярной фигурой. Оперируя, он любил поучать, словно читал лекции, и за глаза его прозвали «доктор Хват». Несколько месяцев назад он запатентовал собственную технику наложения швов. Теперь ни один хирург в стране не имел права использовать этот метод, не отстегнув приличные авторские за каждую операцию. В результате доктор Хват еще сильнее задрал нос — он купил себе новенький «феррари» и загородный дом с шестью спальнями на побережье Мэриленда. При всем том руки его работали плавно и споро, и, хотя он болтал не закрывая рта, взгляд у него был ровный, уверенный. Через каких-то два с половиной часа доктор Хат повернулся к пациенту спиной и объявил:

— Все в лучшем виде. Заживать будет примерно неделю, потом мы можем произвести открытую редукцию и внутреннюю фиксацию. Этому малому дико повезло, что я оказался в городе.

Не добавив больше ни слова, он вышел из операционной. Итак, на данный момент брюшную полость и мочевой пузырь можно было считать целыми и стабильными.

Настало время вернуться к операционному столу доктору Соломону, хирургу-ортопеду. Он приступил к реконструкции бедра.

Пуля сильно разрушила кость. Сначала доктор Соломон думал, что придется производить трансплантацию, но все же в области вертлужной впадины структура сохранилась относительно неплохо, и в итоге решили остановиться на комбинации пластинок и спиц.

До того как Соломон поступил в медицинский, он мечтал стать архитектором. У него хорошо было развито пространственное воображение, и, кроме того, он умел думать о том, как все на свете устроено и как работает. Когда он смотрел на какой-либо объект, его сознание как бы заглядывало под поверхность; он сосредоточивался на структуре и многое представлял в виде чертежей. Отчасти это можно было назвать мышлением в духе Платона — чаще доктор Соломон видел то, как вещь работает, а не ее саму, и это не только помогало ему концентрировать внимание во время операции, но и придавало его действиям высокую объективность. Это позволяло ему отвлекаться от человеческого фактора и фокусировать внимание на той структуре, с которой он работал. И вот, пока он вершил процесс «ремонта» этого почти разрушенного бедра, его глаза видели не ткани, которые он рассекал, и не кость, которую он дробил и восстанавливал. Вместо этого он видел точный, четко изображенный архитектурный план человеческого тела.

Держа в сознании этот план, он просверлил два отверстия в головке бедренной кости, ввел в эти отверстия две спицы и присоединил с их помощью восстановительную пластину, которая накрыла собой всю область перелома. Когда пластина окончательно встала на место, доктор Соломон поднял голову и увидел восхищенные взгляды коллег. Чертеж в его сознании растаял, в мышление вторглась реальность, и он увидел лежащего на столе пациента. Он задумался о том, что это была за стычка, что за стрельба, попытался представить себе сценарий событий, которые могли привести к таким травмам, но поскорее выбросил эти мысли из головы. Сейчас не время было думать о пациенте как о личности. Настала пора браться за восстановление левого коленного сустава.

Несмотря на то что доктор Соломон оперировал уже почти на протяжении двенадцати часов, ни физически, ни морально он не устал. И вот, начертав в сознании чертеж нового участка тела пациента, он снова принялся сверлить. На этот раз он работал с дистальным концом бедренной кости, входящей вместе с берцовой в сустав. Когда это было сделано, в отверстия ввели спицы и наложили еще одну восстановительную пластину.

В шесть часов тридцать пять минут утра операционная бригада закончила работу.

Одна из медсестер была вынуждена сразу же перейти в другую операционную. Во время семейной ссоры пуля повредила спинной мозг четырнадцатилетней девочки. Врачи еще не знали, ушиблен спинной мозг или порван. Если имел место ушиб, то шансы на полное выздоровление были неплохими. При разрыве девочка больше никогда не сможет ходить.

Одному молодому врачу только и хватило сил на то, чтобы доплестись до первого стула в больничном коридоре. Он рухнул на него, вытянул ноги и мгновенно уснул.

Выйдя из операционной, доктор Соломон первым делом направился в кафетерий, сунул семьдесят пять центов в щель кофейного автомата, получил пластиковый стакан мерзопакостного горького пойла, а потом вышел из служебного входа, сел на ступеньку больничного крыльца и закурил сигарету. Через пятнадцать минут, докурив вторую сигарету, он устало поднялся и направился к своей машине. К этому времени ему уже успели сообщить, что, если пациент проживет ближайшую неделю (в лучшем случае шансы составляли пятьдесят на пятьдесят) и мочевой пузырь благополучно заживет, доктор Хат, как он и объявил, произведет открытую редукцию и внутреннюю фиксацию пузыря, и тогда он, доктор Соломон, вернется вместе с пациентом в операционную для торжественного «ремонта» таза. Это означало, что пациент будет разобран, как головоломка, дабы медики могли удостовериться, что с костной структурой у него все в порядке. После этого внутрь мочевого пузыря на время будет введен баллон-катетер, и еще несколько дней пациент будет находиться под наблюдением докторов, пока у него не стабилизируется гемодинамика. Потом его на вертолете отвезут в Нью-Йорк, в больницу частной хирургии, и там им займется его личный хирург-ортопед.

Доктор Соломон понимал, что после этого он больше никогда не увидит своего пациента, никогда не узнает, как сложится жизнь человека в дальнейшем. Это не так уж сильно огорчало врача. Он свою работу сделал. А если этот человек выживет, то ближайшие шесть, а то и двенадцать месяцев его жизни будут представлять собой одно, и только одно, — боль. Гарольда Соломона мало интересовала боль. Он предпочитал сдержанную, подчеркнутую стерильность операционной долгим мукам восстановительного периода. Нет, его работа была практически закончена, завершалось и его участие в судьбе пациента. Но, не дойдя всего ста пятидесяти футов до машины, он вдруг остановился и быстро вернулся в больницу. Подошел к киоску с прессой и купил утреннюю газету. Скорее всего, ему не суждено было узнать о будущем этого пациента, но он решил узнать о его прошлом. Он хотел узнать о том, что чуть было не погубило Джека Келлера. По крайней мере, перед тем как вернуться в свой уютный дом с тремя спальнями, маленьким кирпичным патио на заднем дворе, туалетом, где то и дело протекал бачок, занудой соседом и своей невестой, которая, конечно же, будет недовольна тем, что его опять не было дома всю ночь, — так вот, перед тем как туда вернуться, доктор Соломон пожелал узнать, чью жизнь он так старательно спасал.

Джек Келлер часто задумывался о том мгновении, когда понял, что не умер. Это случилось, когда он услышал три коротких и простых слова. Самый простой и непоэтичный из вопросов:

— Ты меня слышишь?

Да, конечно, он слышал. Это был женский голос, ясный и чудесный. Чуточку хрипловатый, но такой успокаивающий и нежный. Голос согревал его, зажигал внутри его свет. Но он не знал, кто с ним говорит. Он не видел ее. А голос доносился из такой дали. Кто это была такая? Он помнил, что долго гадал. Казалось, она такая красивая. Такая знакомая…

— Ты меня слышишь?

Он вроде бы ответил, но, может быть, и нет. «Да, — сказал он. — Я тебя слышу. Но кто ты?»

— Джек, пожалуйста, скажи мне, что ты слышишь мои слова.

«Да, да, да. Я сказал, что слышу тебя. Почему ты меня не слышишь?»

— Тогда просто слушай меня, Джек.

«Зачем ты так со мной поступаешь? Почему ты не можешь понять, что я тебе говорю?» Он выкрикивал эти слова, зная ответ: «Потому что я ничего не говорю. Все только в моей голове. Я вообще не говорю. Я думаю. Я не издаю никаких звуков. Но почему? Как это может быть? Что происходит?»

— С тобой все будет хорошо, Джек.

И тут он узнал этот голос. Прекрасный голос, который так настойчиво и нежно утешал его, будто чья-то прохладная рука прижималась к его лихорадочно горячему лбу. Это была Кэролайн. Как он мог не узнать ее? И почему он ее не видел? Где она была? Где был он сам?

Неожиданно голос перешел в шепот, а шепот зазвучал так близко, что он почувствовал, как ее волшебное дыхание согревает его ухо.

— Ты должен поправиться, Джек. Понимаешь? Мне нужно, чтобы ты поправился.

Он почувствовал, как она берет его за руку и сжимает его пальцы. Он не ощущал больше ни одной части своего тела, словно все остальное не существовало, но он чувствовал, как ее рука надавливает на тыльную сторону его ладони, чувствовал, как настойчиво прикасается к ладони ее большой палец.

— Я люблю тебя. Я люблю тебя сейчас и всегда буду любить тебя, и мне нужно, чтобы ты поправился, чтобы я могла показать тебе, как сильно я тебя люблю.

Джек снова попробовал ответить ей, но не смог. А потом и слышать ее перестал. Его будто бы окутало плотным туманом. Он пытался дотянуться до нее, пытался вернуть ее, но ничего не находил. Она ушла, и он остался один.

Только потом, гораздо позже, Джек Келлер решил, что жизнь ему сохранили два момента.

Во-первых, конечно, Кэролайн. В этом он нисколько не сомневался.

Потому что после того первого визита она снова посещала его. Много раз. И в Виргинии, и в Нью-Йорке — когда он стал транспортабелен. И всякий раз, чувствуя, что она рядом с ним, он становился сильнее и был готов еще решительнее бороться с тем, что не давало ему двигаться и пыталось его уничтожить. Когда она была рядом, она держала его за руку и прикасалась к его щеке, что-то шептала ему, подбадривала и умоляла перетерпеть страдания, потому что впереди их обоих ждали огромные радости. Для того чтобы позвать его в будущее, она разговаривала с ним о прошлом, о времени, которое они провели вместе, и, хотя он по-прежнему не видел ее, по интонациям ее голоса он понимал, что она улыбается, что она так красива, как только может быть, а это означало — необыкновенно красива.

— Ты помнишь, как мы с тобой впервые были близки? — спросила она.

Да, конечно, он хорошо это помнил, до последних мелочей. Невозможно забыть нечто настолько восхитительное, но он с наслаждением слушал, как об этом рассказывает она, и воспоминания принесли ему радость, словно близость опять стала возможна впервые после всех этих лет.

— Я так нервничала, — продолжала Кэролайн. — Но нервничала по-другому. Не так, как волнуются девственницы, господи, дело было совсем не в этом, но я еще никогда не занималась любовью с кем-то настолько важным для меня. Это было не просто свидание, не просто секс. Мы проверяли, выдержим ли постоянство чувств. Понимаю, это звучит не слишком романтично, но я уже тогда так мыслила. И все же было романтично, почему-то я знала, что и ты думаешь так же. Если бы тебе оказалось плохо со мной, если бы я тебя разочаровала, ну… я не пережила бы этого. А мысль о том, что ты можешь меня не удовлетворить, мне даже в голову не приходила. Я сходила по тебе с ума. Ты знал? Наверное, нет. А может быть, отчасти догадывался. Я не выказывала всех своих чувств. Ну, может быть, совсем немножко. Я боялась, хотя даже не смогла бы сказать, чего боюсь. Возможно, я боялась того, как сильно я тебя люблю. Помнишь? Мы пошли в твою комнату в кампусе. Ты всюду расставил свечи. Купил бутылку хорошего вина. Французского, жутко шикарного. Поставил пластинку Джони Митчелл.[13] Тебе она совсем не нравилась, но ты знал, что я ее люблю. Помнишь, как мы с тобой разговаривали? Как мы понимали, что мы здесь для того, чтобы заняться любовью? Это обязательно должно было случиться, поэтому мы не спешили. Просто говорили, говорили, говорили — час за часом. Мы лежали на твоей кровати. Иногда прикасались друг к другу, иногда нет. А потом я очутилась в твоих объятиях, но мы все равно еще о чем-то говорили, пока я тебя не поцеловала. Я не могла больше терпеть, я должна была это сделать. Ты положил руку мне на грудь, я это помню. А потом… потом твои руки я чувствовала везде. Они были такие нежные. Мы целовались, обнимались, сливались в порыве любви, слушали Джони Митчелл и не отрывались друг от друга до следующего утра. Я до сих пор помню все. Не просто помню, а чувствую. Каждое прикосновение, каждый поцелуй. Как славно было быть молодыми…

В следующий раз она пришла, села рядом, стала гладить его руку и заговорила о том, как впервые забеременела.

— Я почти не поправилась, и, наверное, в глубине души ты не верил, что внутри меня есть ребенок. Но он был, и, когда я тебе сказала, что, по-моему, начались схватки, когда мне было так больно, помнишь, как ты испугался? Ты все шутил и вел себя так дурашливо, но я знала, что ты за меня боишься, боишься, что случится что-нибудь ужасное. Видимо, ты с самого начала понял, что все идет не так. И я помню, как ты сказал, что хотел бы пройти через все это вместо меня, потому что знаешь, как я боюсь боли. Я тогда подумала, что лучше этих слов никогда и ничего не слышала. Ты хотел забрать себе мою боль. И в каком-то смысле ты так и сделал, потому что в операционной ты смотрел на меня с такой заботой, с таким состраданием. Я очень хотела удержать этого ребенка и все повторяла: «Все в порядке. Со мной все хорошо, все не так ужасно!» Я старалась тебя утешить. До сих пор помню твое лицо, когда… когда мы узнали. Врач сказал тебе, он говорил именно с тобой, и я понимала, какой это ужас, но ты смотрел на меня, чтобы знать, что со мной все нормально. Никто так на меня не смотрел. Помню, на первом курсе, до того как мы с тобой познакомились, я сломала руку. Каталась верхом в Центральном парке. Мне нужна была операция, должны были вставить спицы — что-то такое серьезное. И я позвонила маме и папе, чтобы сказать им об этом. Я думала, что хотя бы кто-то из них прилетит в Нью-Йорк, чтобы позаботиться обо мне, понимаешь? Я помню, что, когда разговор заканчивался — я тогда уже поняла, что они даже не думают приезжать, — папа мне сказал: «Позвони нам после операции и дай знать, как ты себя чувствуешь». Я ничего не ответила, но мне очень хотелось сказать: «Нет! Это вы мне позвоните!» Они не позвонили. У меня не было никого, кто бы мне звонил и заботился обо мне, пока я не встретила тебя. Но ты не только звонил, ты был рядом со мной. А когда мог, ты даже болел за меня.

Она ненадолго умолкла. Джек слышал, как она дышит. Он не мог сказать, принесли ли эти воспоминания ей радость, или грусть, или и то и другое. Когда она заговорила вновь, ее голос зазвучал с новой нежностью, но в нем была и тихая печаль.

— Я порой думала: наверное, это правильно, что у нас с тобой не было детей, Джек. Мы так любили друг друга, что, может быть, у нас не осталось бы любви на кого-то еще. Я приучила себя к мысли о том, что внутри нас — некое определенное количество любви. Не только внутри нас с тобой — у всех людей. Мы отдаем эту любовь, а когда она заканчивается, ее уже не хватает для кого-то другого, для кого-то нового. Когда ты сможешь говорить, Джек, я хочу, чтобы ты сказал мне, правда ли это. Вправду ли нам всем грозит опасность израсходовать нашу любовь без остатка…

Да, он знал, что Кэролайн давала ему силы на борьбу. И дело было не только в ее любви. Или в ее терпении. Когда он слушал, как она говорит — о них, о ресторанах, об их совместной жизни, — он понимал, что они были не просто друзьями, или любовниками, или мужем и женой. Они были партнерами с самой первой встречи — партнерами во всем, и он понимал, что не может просто так исчезнуть и оставить ее одну. Это придавало ему сил и заставляло бороться. Он не мог положить конец их партнерству, умерев.

Но было еще кое-что. Второе, что спасло его.

То, что ему сказал доктор Фельдман.

Когда боль становилась нестерпимой. Когда он понял, что страшнее боль уже не станет.

Это началось после того периода, когда он не отличал забытье от реальности. Он и потом не мог в точности сказать, сколько длился этот этап. Может быть, несколько дней. Но скорее, несколько недель. Порой он слышал голоса, искаженные звуки, долетавшие до него как сквозь туман. И еще он видел лица людей, склонявшихся над ним и смотревших на него сверху вниз. Иногда он что-то чувствовал. Покалывание. Или движения. Однажды он был уверен, что кто-то его переворачивает. В другой раз он чувствовал, как кто-то водит его по комнате, управляя им, как марионеткой. Порой он пытался говорить. Часто думал, что говорит. Но похоже, никто его не понимал.

В какой-то момент туман начал рассеиваться. Он еще не встал на якорь в реальном мире, но время от времени ему удавалось к этому миру прикасаться. Он дрейфовал. Не мог остановиться. Внезапно вспыхивали яркие цвета, и он вдруг осознавал, что смотрит на тыльную сторону собственной руки. Рука выглядела более бледной, чем помнилась ему, но она была из плоти и крови. И она была на удивление подвижна. Он наблюдал за тем, как шевелятся его пальцы, и чувствовал, что они — часть его, и почему-то ему казалось чудом, что, где бы он ни находился, что бы с ним ни случалось, он был способен какими-то крохами своего мозга думать: «Двигайся», и его пальцы следовали этому приказу. Они шевелились и сгибались, они повиновались ему, пока он снова не проваливался в туман, измученный и опустошенный.

Вскоре в беспорядочном смешении звуков вокруг него стали проступать отдельные слова. Потом, время от времени, фразы. Часто он слышал слово «происшествие» и понимал, что оно имеет отношение к нему. «После происшествия», — слышал он. Или: «Со времени происшествия»… «В результате происшествия»… «Травмы, полученные в результате происшествия»… А ему хотелось кричать: «О чем вы говорите? Какое происшествие? Никакого происшествия не было! Это была звериная дикость, безудержная и сгущенная!» Но прошло еще какое-то время, пока другие не начали слышать и понимать звуки, исходящие из его горла. Когда он в первый раз произнес слово «пить» и кто-то появился — чернокожая женщина во всем белом приподняла его голову и дала ему воды, — Джек заплакал, по его щекам потекли слезы облегчения.

Каждые несколько дней к нему возвращалось что-то новое. Потом это стало происходить каждый день, а вскоре час за часом. Он стал отчетливо видеть комнату. Начал вспоминать детали — слова, числа, места, названия. Но когда в новый мир Джека хлынула реальность, с ней вместе пришла необычайная боль.

Сначала его заставляли двигаться, пока он еще был прикован к постели. Перекладывали, бережно поворачивали в суставах руки и ноги. Медсестры объясняли ему, что делают.

— Вы же не хотите, чтобы у вас развился тромбоз, — говорила одна из них.

Потом появлялась вторая, она тоже шевелила его и приговаривала:

— Это для того, чтобы не было легочной эмболии. Нам ведь не нужен инфаркт, правда?

А Джеку было до лампочки, будет у него инфаркт или нет. Ему хотелось только одного: чтобы ушла боль. Потому что она наполняла его всего, не оставляла его ни на миг, пока он бодрствовал, и он жаждал благословенного забытья и — да, да, даже смерти.

Как только он пришел в сознание, его заставили сесть в кресло-каталку.

— Вам нужно двигаться, — говорила ему медсестра.

А он думал только: «Пожалуйста, позвольте мне умереть, чтобы я больше не чувствовал боли».

Джек знал, что, пока живет, он никогда не забудет слова хирурга, потому что эти слова изменили все. Добрый старый доктор Фельдман… хотя какой же он старый? Он был на год моложе Джека, но при этом слыл лучшим ортопедическим хирургом Нью-Йорка. Джека перевезли в Нью-Йорк, но он не помнил ни одного мгновения перелета. Перевезли, как только его состояние стало стабильным, и поместили в отделение интенсивной терапии больницы частной хирургии на Восточной Семнадцатой улице. Фельдман несколько лет назад оперировал Джеку плечо — тогда не было ничего особо сложного, разрыв вращательного мускула и костная шпора. Но Фельдман сработал превосходно и потом стал заглядывать в ресторан Джека. Обычно он являлся с привлекательной женщиной, а пару раз они объединялись вчетвером — Фельдман, его подруга, Джек и Кэролайн. Слова, изменившие жизнь Джека, были произнесены во время обхода, когда Фельдман увидел своего бывшего пациента и друга, лежащего в полной неподвижности. Он склонился над кроватью, но не притронулся к Джеку, не попытался вести врачебную беседу: Энди Фельдману была несвойственна привычка ворковать с больными. Он даже не стал проверять, живо ли тело, без движения лежащее на матрасе, спит Джек или бодрствует. Он просто произнес очень буднично:

— Я знаю, ты этого не чувствуешь, Джек, но тебе повезло. Потому что человеческий мозг — удивительная штука. Сейчас он не может делать почти ничего из того, чего бы ты от него хотел. Он не может справиться с болью. Победить боль не может ничто. Но он способен на кое-что хорошее. Он не будет помнить боль. Я обещаю тебе, не будет. Он не позволит тебе когда-нибудь хоть на мгновение вспомнить то, что ты чувствуешь сейчас.

И вот тогда Джек понял, что он действительно выживет, понял, что выдержит. Если бы ему сказали, что его страдания бесконечны, если бы он хоть на минуту подумал о том, что очнется через год, через два года, а она все еще будет, эта боль, неизменная, поглощающая его, пронзающая его тело, — он бы себя убил.

Как только Джек понял, что будет жить, он смог позволить себе вернуться в прошлое. К открытию ресторана в Шарлотсвилле. К драке в ресторане. Он вспомнил, как устремился к лестнице, как влетел в кабинет наверху. Он позволил своему замечательному мозгу вспомнить, что с ним случилось. И по мере того, как мозг вспоминал, мир стал обретать чуть больше смысла.

А потом всякий смысл покинул Джека.

Сначала он им не поверил. Они лгали. Наверняка лгали. Но они держались так спокойно, так уверенно. Так понимающе и с таким состраданием. И не желали отступаться от своего.

Они повторяли ему снова и снова одно и то же, пока он не начал верить. Они показывали ему газетные статьи и заметку в журнале «Ток». Они даже уговорили Дома навестить Джека и подтвердить: да, они говорят правду. А потом Дом уронил голову на грудь Джека и заплакал…

И тогда Джек понял.

Кэролайн не прикасалась к его лихорадочно жаркому лбу прохладной рукой. Она не уговаривала его вернуться к жизни полным любви шепотом. Ему объяснили, что так действовали лекарства. У него были галлюцинации. Кэролайн вообще не было рядом с ним в больнице.

Потому что последний звук, который он слышал в тот вечер, вечер происшествия, перед тем как отключиться, тот самый далекий взрыв… он прозвучал не вдалеке. И это был не взрыв.

Это был выстрел из пистолета. Четвертый выстрел после тех трех, которые раздробили его колено, бедро и разорвали живот.

Это было еще одним проявлением человеческой дикости. Жажды уничтожения. Убийства.

Нет, в мире не прибавилось смысла. Джек вернулся, пришел в себя. Потому что ему действительно повезло. Несмотря на ранения, он выжил.

А Кэролайн нет.

В нее выстрелили один раз. В голову.

А потом убийца схватил ее и вышвырнул из окна.

Джеку сказали, что она погибла от пули. Что она была мертва до того, как упала с высоты второго этажа на мостовую.

Эта новость не удивила Джека, когда он пришел в сознание и сумел ее воспринять. Он понимал, что выстрел был предназначен для того, чтобы убить.

Точно так же он понимал, что означало падение.

Оно означало, что это — послание от кого-то, кто знал о его прошлом.

Предупреждение.

От кого-то, кто намекнул Джеку, какие сюрпризы ему сулит будущее.

До прошло как по маслу.

Во время тоже получилось неплохо.

Но потом настало После. И все пошло не так.

О, первый этап прошел гладко. Встреча как запланировано, их довольные лица, а потом изумление в их глазах. Четыре быстрых выстрела. Быстрых. Небрежных. Это было просто блеск.

И никто ни фига не понял. Ни тебе мотива, ни отпечатков пальцев. Чистенько, как в аптеке.

Но по Плану должно было произойти все. До, Во время, После и Кончено. Таков был План.

А теперь что вышло?

Ведь они оба были в той комнате. Бери голыми руками. Получилось даже лучше, чем по Плану.

Но он не умер. Про это написали в газетенке. Вот, пожалуйста, черным по белому. После всего этого Джек Келлер выжил.

Значит, не кончено. Нет. Еще нет.

Значит, снова — До, Во время, После…

И Прямо сейчас.

— Джек…

Джек рассеянно поднял голову. Почувствовал, как струйка холодного воздуха прикоснулась к затылку, и поежился.

— Джек?

Он не сразу сосредоточился, расстроенный тем, что ему удалось одолеть только четверть газетной статьи, которую он читал. Он сидел за маленьким круглым чугунным столиком на террасе своей квартиры в пентхаусе и вздрогнул, услышав негромкий голос, окликавший его по имени. Что-то подсказало ему, что его успели окликнуть уже раза четыре.

— Там слишком холодно сидеть, — произнес голос. — Может быть, вы наконец вернетесь в комнату?

Это была Мэтти, домработница, которая служила у них уже двенадцать лет. Она разговаривала с ним нежно и заботливо, как няня с любимым, но своевольным ребенком. Когда Кэролайн была жива, эта стройная негритянка в круглых очках, с посеребренными сединой волосами, приходила по вторникам и пятницам, прибирала в квартире, делала покупки и выполняла еще какие-то мелкие поручения. После того как Джека выписали из больницы, она стала приходить каждый день и ухаживать за ним. Он ни о чем не просил, она сама пришла в понедельник и объявила: «У меня изменился график». Она не спрашивала, хочет ли он, чтобы она приходила чаще, не интересовалась деньгами. Она просто все взяла на себя и добавила к своим обычным обязанностям приготовление еды. В первые два месяца в квартире у Джека дежурил медбрат по имени Уилли. Но это не имело значения. Мэтти приходила каждое утро в девять. Когда она поняла, что Джек плоховато спит по ночам, что он почти всегда просыпается раньше, она стала появляться в восемь или в семь, а иногда даже в шесть, чтобы приготовить ему завтрак и сварить кофе. У нее был ключ от квартиры, и она могла войти в любое время. Не так давно Джек обнаружил, что Мэтти наведывается к нему и посреди ночи. Как-то раз он проснулся в два часа ночи и увидел, что она сидит в гостиной и смотрит телевизор, до предела убавив громкость. Он не встал с постели, он просто почувствовал, что в квартире есть кто-то еще, кроме Уилли. Когда он позвал Мэтти, та смутилась и вошла в его спальню. Сказала, что заходит время от времени, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке, так как знает, что он ни за что в жизни не позвонит ей так поздно, даже если ему будет что-то нужно. Она знала, что Уилли поможет в экстренных случаях, но в мелочах ему не доверяла. Вот так она сказала. Милая, милая Мэтти. Джек думал, что она тоскует по Кэролайн почти так же сильно, как он. И теперь Мэтти с тревогой смотрела на него, стоя в гостиной. С тревогой и печалью.

— Говорят, будет дождь. Может быть, мокрый снег. Почему бы вам не пойти в тепло?

— Мне тут хорошо, Мэтти, — отозвался Джек.

Но ее это не устроило. Она стояла у полуоткрытой скользящей стеклянной двери, подбоченившись левой рукой, и хмуро смотрела на него.

— Вернусь через пару минут. Договорились?

— Вы мне правду говорите?

Ее голос прозвучал без упрека, не сердито, почти как строчка из песенки.

— Обещаю.

— Через пять минут?

— Да. Не позднее чем через пять минут.

Мэтти кивнула. Она была довольна результатом на все сто процентов и согласилась на компромисс, словно ничего лучше и не ждала.

Как только Мэтти быстрой походкой удалилась в кухню, Джек вернулся к своим обычным утренним занятиям. С тех пор как он возвратился домой из больницы, первым делом он выходил на балкон и почитывал шарлотсвиллскую газету с отчетом о ходе расследования убийства Кэролайн.

Расположение этой квартиры было для него очень важно. Они с Кэролайн приобрели ее из-за этой террасы, из-за всего, что она символизировала, поэтому погода не имела значения. Если шел дождь, он просил Мэтти поставить зонтик, который Кэролайн раньше ставила от солнца. Если было холодно, Джек надевал свитер. Когда он думал о своем браке, когда он думал о них двоих, он представлял, как они вдвоем сидят за этим чугунным столиком, поставленным так близко к ограждению, как только мог выдержать Джек (за эти годы у него появился свой предел, и он садился ровно в восьми футах от парапета), и завтракают вкусно и уютно, и их колени соприкасаются, и ее рука гладит его руку, когда она тянется за тостом или берет чайной ложкой джем.

Мэтти оторвала его от газеты, и Джек начал читать статью с начала. С болью в сердце он перечитывал все подряд от первого предложения до последнего, как обычно отчаянно пытаясь найти какой-то смысл или намек или хотя бы что-то вроде порядка в том, что прочитывал. Но как обычно, к тому времени, когда он добирался до конца статьи, он обретал только разрозненность, хаос и бесконечную тоску.

Джек аккуратно сложил газету и бросил ее на тяжелый железный стул, стоявший рядом с ним. Наклонился к столу, потянулся за кофейником и инстинктивно поморщился, но было уже слишком поздно. Он заблудился в своих воспоминаниях, поэтому был не совсем готов к этому взрыву боли, вспыхнувшему в правом бедре и непонятно как распространившемуся по всему телу, прогремевшему, будто раскат грома, в левом колене. Джек закрыл глаза, понял, что держит кофейник и что его руку сотрясает резкая, неровная дрожь. Он приказал себе открыть глаза и опустить кофейник на стол так медленно, как только у него могло получиться. Он сделал глубокий вдох, выждал целых тридцать секунд, заставил себя сосредоточиться на движении секундной стрелки, затем еще немного посидел и снова потянулся за кофейником. Боль опять вернулась, но на этот раз Джек был к ней полностью готов. Он сумел удержать кофейник в руке, даже взял другой рукой чашку и налил себе вторую порцию кофе. Он смог сделать пару быстрых глотков, но потом из-за дрожи в руке вынужден был поставить чашку на блюдце.

Джек сидел неподвижно, стараясь совсем не шевелиться, пока боль не стала терпимой. Сидя словно замороженный, он думал о том, что самой большой переменой в его жизни за последние несколько месяцев стала боль. Да, он мог с ней справляться. Это уже была не та изнурительная, умопомрачительная боль, которая терзала его в начале восстановительного периода, когда казалось, что даже повернуться в кровати невозможно, когда при самом маленьком шаге по его костям словно бы кто-то дубасил кувалдой, а в нервные окончания будто бы врезалось сверло дрели. Теперь боль не была нескончаемой, как сразу после происшествия. Порой наступали моменты облегчения, долгие минуты, когда его тело испытывало покой и мир, и иногда он даже мог проспать всю ночь. Но все же боль доминировала в его жизни, как ничто другое. Ни одно движение не оставалось для него незаметным. Редко его посещали мысли, свободные от боли. А самое главное, он понимал, что боится боли. Боится того, насколько боль его ограничивает. И просто-напросто до смерти боится мучений, приносимых болью.

Наконец боль утихла настолько, что Джек смог торопливо потянуться за второй газетой, лежащей на спинке стула справа от него. Это движение далось ему намного легче. Он взял газету, помедлил в ожидании новой волны мучений, но боль оказалась более или менее терпимой, и тогда Джек перелистал газету до страницы, где была помещена статья, которую он уже успел выучить наизусть. Он приступил ко второму этапу своих обычных ежедневных занятий.

Джек торопливо положил газету на столик, справа от кофейной чашки, и взял со стула третью газету. Статья в ней старательно суммировала первые две и добавляла ранее неизвестные факты. Кроме того, здесь был сделан ряд выводов. Хотя Джек знал эту статью почти дословно, но каждый раз, когда он ее читал, его охватывало недоверие, как будто эта информация была для него совершенно новой.

Джек читал все более рассеянно. Да ему и не нужно было вчитываться в каждое слово. Он знал текст наизусть.

В статье вновь и вновь пересказывался ход торжества в честь открытия ресторана и подробности драки между посетителем Реймондом Катчлером и приятелем, которого он привел с собой. Рассказывалось о том, что полиция прибыла слишком поздно, чтобы прервать драку, что потом послышался звон разбитого стекла и все высыпали наружу и увидели в мощеном патио тело Кэролайн. Полицейские бросились наверх и обнаружили Джека. Было написано и о том, что пропало дорогое бриллиантовое колье Кэролайн, что его, по всей видимости, украли. Потом про убийство двоих мужчин, найденных в машине на стоянке около «Данкин донатс»…

В этой статье подтверждалось, что тела убитых принадлежат Катчлеру и его приятелю. Однако еще здесь сообщалось о том, что Катчлер — это псевдоним. По-настоящему этого человека звали Роберт Хейвуд, а его спутника — Трент Нойфилд. Это были молодые парни, студенты и члены футбольной команды Университета штата Виргиния.

Джек помнил, как к нему приходили из полиции, как следователи пытались найти хоть какую-то связь между ним с Кэролайн и этими двумя студентами. Никакой связи не нашли — ни прямой, ни косвенной. Не смогли выяснить, зачем парням понадобились псевдонимы и почему эти люди получили приглашение. И наконец, полиция не смогла разгадать последнюю загадку — почему были убиты Хейвуд и Нойфилд, как они были связаны с ограблением и расправой над Кэролайн и Джеком.

Обо всем этом сообщалось в статье. Но там говорилось не обо всем. Всегда о чем-то умалчивалось. Сначала Джек сам считался подозреваемым. Пока он был напичкан обезболивающими и, видимо, мог выдать правду, полицейские пытались найти мотив, согласно которому он мог бы убить свою жену. Несмотря на возражения врачей, его снова и снова расспрашивали обо всем, заставляли повторять детали показаний. Его спрашивали об их отношениях с Кэролайн, спрашивали, были ли у него романы на стороне. Теперь Джек понимал, что в то время он был более склонен говорить правду, потому что признался, что романы у него были, и не погрешил против истины. Вернее, всего один роман — несколько лет назад, когда он бывал в Лондоне. Женщину звали Эмма, она была англичанка, и он не видел ее много лет. Даже на протяжении интрижки они встречались всего несколько раз, вот и все. Короткая, ни к чему не обязывающая связь, давным-давно закончившаяся. Стоило Джеку подумать, что он прикасался к какой-то другой женщине, при том что теперь никогда не сможет прикоснуться к Кэролайн, и он начинал плакать, и тогда следователи понимали, что перегнули палку. Вопросов о супружеской жизни Джеку больше не задавали.

Когда ему стало намного лучше, Джек проговорил с полицейскими, наверное, еще часов пятьдесят, а потом — с частными детективами, которые пытались соединить между собой все детали произошедшего. Джек даже нанял бывшего агента ФБР, написавшего по материалам своих дел два бестселлера. У всех были одни и те же версии. И никто не смог подтвердить их фактами.

Все были уверены, что между дракой Хейвуда с Нойфилдом и выстрелами в кабинете существует связь. Джеку говорили о том, что это достаточно распространенный способ ограбления. Отвлекающий маневр, а во время него — осуществление главной цели. В ту ночь целью явно была Кэролайн. А может быть, ее колье. Но вот тут-то и появлялся первый вопрос: есть ли связь между кем-нибудь, кто знал про колье, и вооруженным ограблением. Джек успел показать свой подарок матери Кэролайн, а она, в свою очередь, рассказала про колье двум другим своим дочерям. Но ни той, ни другой, ни третьей на открытии не было. Мать Кэролайн сразил жестокий приступ артрита, и она поняла, что не высидит весь вечер в ресторане. Ллуэллин уехала в отпуск с мужем и детьми. Сюзанна Рей, по обыкновению продемонстрировавшая свой дурной характер, просто ответила на приглашение «не приеду» и не приехала. Все они были почти сразу официально исключены из списка подозреваемых. На протяжении нескольких дней — пока Джек пребывал в полубреду — он думал о Сюзанне Рей. Но когда он сумел стать на якорь в реальности, он понял, что, какой бы язвительной и неприятной особой ни была Сюзанна, она не способна сотворить нечто настолько кошмарное. За несколько минут до начала торжества о бриллиантовом колье узнали некоторые члены персонала ресторана — Кэролайн гордо продемонстрировала им подарок мужа, как только спустилась вниз. Но здесь расследование зашло в тупик. Версия о том, что преступление совершил кто-то из сотрудников, не подтвердилась, и Джек считал, что это правильный вывод.

Никто не сумел обнаружить связь между двумя студентами и неизвестным, учинившим стрельбу в кабинете. Также никто не нашел связи между «Реймондом Катчлером» и кем-либо из присутствовавших в ресторане. Окончательный список приглашенных утверждала Кэролайн — она принимала предложения от всех, начиная с Джека и заканчивая ресторанными менеджерами и местной Торговой палатой, но утверждала список она сама. Когда настало время рассылать приглашения, Кэролайн передала секретарю ресторана несколько бланков, на которых от руки были написаны имена и адреса. В этом списке значился Катчлер и его адрес. «Реймонд Катчлер плюс гость» — было написано аккуратным почерком Кэролайн. Адрес при проверке оказался фальшивым, и тут возникал новый вопрос: каким образом Катчлер-Хейвуд получил приглашение, если не по почте?

Высказывалось предположение, что Катчлера-Хейвуда и Нойфилда убил тот же самый человек, который застрелил Кэролайн и ранил Джека, но и это пока не было установлено. Никто из тех, кто знал убитых молодых людей, не мог объяснить, как они получили приглашение на открытие ресторана. Никто из тех, кто их знал, не находил никакой связи между ними, Келлерами или хотя бы кем-нибудь из работников ресторана.

Хотя все, кто вел расследование, предполагали, что убийца — мужчина, с какого-то момента Джек осознал, что он и в этом не уверен. Едва войдя в кабинет, он получил сильнейший удар по голове. Голоса, которые он слышал, казались ему далекими и размытыми. Многие слова вообще представляли собой нечто бессмысленное. Он не мог судить с уверенностью, кем был преступник — мужчиной или женщиной.

И вот тут появлялась самая главная загадка: кто вошел в кабинет в тот вечер? Кто всадил три пули в Джека и одну, смертельную, в его жену?

И почему после того, как Кэролайн была убита, ее вышвырнули из окна? Полиция и частные сыщики, нанятые Джеком, отвергали какую-либо возможную связь с убийством Джоан Келлер. Один коп заявил, что это неприятное совпадение. Другой предполагал, что убийца мог знать об обстоятельствах гибели матери Джека и решил их скопировать.

Но Джек все понимал. Он знал, что призраки вновь воскресли.

Столько вопросов. Но только одно не вызывало сомнений: в его жизнь и жизнь Кэролайн вторглись извне. Жизнь изменилась. Она рухнула. Прервалась.

Существовала еще одна газетная статья, которую Джек собирался прочесть перед тем, как вернется в комнату. Она была помещена в деловом разделе свежего утреннего номера «Нью-Йорк таймс». Один раз он эту статейку уже прочел. После первого абзаца шел пересказ прежних сообщений о выстрелах во время открытия ресторана в Шарлотсвилле. Упоминалось, что преступник так до сих пор и не обнаружен, приводились последние данные о выздоровлении Джека. Все это он мог и не перечитывать. Отчет в «Таймс» был далеко не таким полным, как в виргинских газетах. Но первые несколько предложений Джек перечитал еще раз. Ему захотелось получить нечто вроде пинка от реальности — реальности, содержащейся в этих словах.

Джек сложил газету.

«Сделка по ресторанам „У Джека“ завершена».

Все кончено. Назад дороги нет. Кэролайн — человек, которого он любил больше всего на свете, — убита, а ее смерть заставила его возненавидеть то, что он любил больше всего на свете, — ресторан. Ему стало нестерпимо заходить в «У Джека», он не мог даже разговаривать о ресторанах, даже мысли о них наводили на него тоску. И он продал рестораны. Все до единого.

Дом пытался отговорить его. «Чем же ты будешь заниматься?»— спрашивал он.

«Буду богачом, — отвечал Джек. — Буду делать, что пожелаю». Но он говорил так и понимал, что это ложь. Не осталось ничего, чего бы он желал. Никого, о ком бы он хотел заботиться. Его жена, его бизнес, даже его тело — у него отняли все. Та единственная жизнь, которой он хотел жить, исчезла. Ушла.

Ушла — значит ушла.

Окутанный туманом размышлений, Джек вдруг понял, что его снова зовет Мэтти.

— Знаю, знаю, — отозвался Джек. — Уже иду.

— Я вас уговаривать не стану, — проворчала Мэтти. — Вы взрослый человек. Я всего лишь хочу вам сказать, что звонили снизу. К вам кое-кто поднимается.

— Кто? — спросил Джек с искренним удивлением.

Не слишком много у него было знакомых, кто мог просто так завалиться, чтобы сказать «привет».

— Вы будете рады его видеть, и это все, что я могу сообщить, — ответила Мэтти. — А теперь, пожалуйста, встаньте и вернитесь в комнату, чтобы я могла закрыть эту треклятую дверь, а то я сама уже замерзла до полусмерти.

Джек кивнул, опустил руки, и его пальцы прикоснулись к холодным стальным спицам колес. Его посетила мысль, которая мучила его каждый день с тех пор, как он оказался дома после больницы.

«Господи боже, я — в инвалидном кресле».

Он до сих пор еще не окончательно освоился с управлением креслом. Пальцы неуклюже ухватились за колеса, крутанули их назад, и он откатился от столика. При попытке развернуться кресло отъехало на несколько дюймов к парапету, и у Джека душа ушла в пятки. На долю мгновения его охватил жуткий страх высоты, и он увидел картину, часто мелькавшую перед его мысленным взором: он оказывается слишком близко от парапета, каким-то образом переваливается через него, а потом падает, кувыркается в воздухе, и навстречу ему летит земля. Это зрелище, нарисованное его сознанием, было чересчур реально, совсем не походило на сон — все виделось живо и кристально ясно. От этого у Джека кружилась голова, и его подташнивало. Он побыстрее развернул кресло-каталку, уставился в пол и сумел прогнать видение. Быстро вдохнул и выдохнул, еще раз и еще, и сумел благополучно овладеть управлением. Кресло вкатилось через проем двери в гостиную. И тут Джек услышал знакомый голос:

— Что это ты там, мать твою, делаешь? Решил яйца отморозить?

Дом, в мешковатых плотных бежевых штанах и огромном белом вязаном ирландском свитере, стоял в комнате и смотрел на Джека в упор.

— Я ему говорила, мистер Дом, — возникла из-за его спины Мэтти. — Да только он меня не слушает.

— Я слушаю вас обоих, — промямлил Джек. — И при этом стараюсь обращать на вас поменьше внимания.

— А ну давай вкатывайся побыстрее, скотина эдакая. У меня для тебя сюрприз.

Джек направил кресло вперед. Как только он это сделал, Мэтти проворно сбегала на террасу, забрала газеты, закрыла балконную дверь, заперла ее и направилась в другую комнату.

— Ну, — произнес Дом, и Джек сразу почувствовал, что небрежность тона дается ему с трудом. — Как жизнь?

— Я чувствую себя лучше.

— Угу. — Дом потянул вниз край свитера, случайно выдернул длинную нитку, попытался оборвать ее, но только распустил еще сильнее. — Я спрашиваю, как жизнь.

— Мы, значит, будем разговаривать не о физических травмах, а о психологических?

— Черт бы тебя побрал, Джек. Ты же знаешь, я во всяком таком дерьме не петрю. Просто пытаюсь узнать, как у тебя дела.

— Это и есть твой сюрприз? Ты демонстрируешь мне свою сентиментальную, женственную, так сказать, сторону?

— Нет, — послышался голос с той стороны, где располагалась дверь кабины лифта.

Говорящего не было видно. Еще секунду Джек вспоминал, чей это голос, и вспомнил за миг до того, как человек переступил порог гостиной.

— Сюрприз — это я.

Оторопев от изумления, Джек смотрел на молодого человека, стоявшего перед ним. Роста в нем было футов шесть с лишним, но он казался еще выше. Он заполнял собой комнату — не только за счет своих габаритов, а просто одним своим присутствием. Он был одет в джинсы, светло-голубую «олимпийку» с капюшоном, отброшенным за спину, и черно-белые кроссовки фирмы «Найк». Даже несмотря на то, что «олимпийка» была просторная, Джек заметил, что молодой человек подтянут и строен. Рукава были закатаны до локтя, на предплечьях дыбились тренированные мускулы. Он взволнованно сжимал и разжимал пальцы, и всякий раз на руках набухали вены. Волосы у него были светло-каштановые, чуть длинноватые и чуть взлохмаченные. Прическа выглядела неаккуратно, но в этом был свой расчет. Никаких украшений, даже часов. Только тонкий черный шнурок на шее, а на шнурке — маленький сотовый телефон.

Он был взволнован, но пытался спрятать волнение за вопросительным взглядом и небрежной усмешкой. В целом он был необыкновенно хорош собой, и, хотя он переминался с ноги на ногу и все время сжимал и разжимал пальцы, от него исходила какая-то уверенность.

Когда Джек наконец заговорил, он сам удивился тому, как хрипло звучит его голос. Он словно бы несколько дней подряд не разговаривал.

— Мои поздравления. Ты лишил меня дара речи.

— Он вчера явился ко мне в цех, — сказал Дом.

— Ясно, — кивнул Джек. — Ну, как ты, Кид? Давненько не виделись.

— Очень давно. Я знаю. Нет, это как-то глупо звучит. То есть… Звучит несерьезно. Простите. На самом деле у меня нет никакого оправдания тому, что я сделал… Внезапно исчез, не писал, не звонил. Я был далеко…

— Ты был далеко почти пять лет.

— Знаю.

— Подробностей не будет?

— Вы их получите. У нас куча времени на подробности.

— Насколько я понимаю, это означает, что ты вернулся оттуда, где был.

— Да, я вернулся. Однозначно, вернулся.

Последовала неловкая пауза. Ни тот ни другой толком не знали, что сказать. Молчание нарушил Дом.

— Спроси его, почему он вернулся, Джек.

— Есть причина?

— Причина есть, — сказал Кид. — По крайней мере, есть причина тому, почему я сейчас стою в этой гостиной.

— Ты просто спроси его, и все, — не отступался Дом.

— Ладно. — Джек пожал плечами и встретился взглядом с Кидом. — Почему ты вернулся и почему стоишь сейчас в этой гостиной?

Кид улыбнулся впервые с того момента, как вошел в квартиру. Это была широкая, трогательная улыбка. Белоснежные зубы и неподдельная радость. А еще в улыбке была дерзость. Кид словно бы говорил миру: «Я держу тебя за кое-что», и эту улыбку и этот взгляд Джек помнил с тех пор, как Кид был малышом.

— Я — ваш новый ангел-хранитель, — сказал Кид Деметр Джеку Келлеру, и его улыбка стала еще шире и радостнее. Казалось, она навсегда приклеилась к его лицу. — Я здесь для того, чтобы забрать у вас боль.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы говорили, когда будет больно.

— Когда.

Джек чувствовал, как по лбу течет пот. Испарина набухала маленькими бусинками, они превращались в струйки и стекали по векам.

— Когда.

У него вспотел затылок. Он чувствовал, как напрягаются плечи, как разливается боль по пояснице. Нет, не просто боль. Туда словно кол вогнали…

— Когда, проклятье!

— Я еще ничего не делал, мистер Келлер. Мы даже не начинали.

Этот разговор происходил на следующий день после того, как Кид появился в квартире Джека вместе с Домом. Он объявил, что пришел, чтобы лечить Джека, а потом они проговорили часа два. Разговор был до странности не личный. Джек и Дом пытались что-то разузнать, но Кид упорно умалчивал о тех подробностях своей жизни, которые не касались того, почему он появился здесь.

— Из Сент-Джонс-колледжа я вылетел после третьего курса, — объяснил Кид. — Я помню, вы это знаете. У нас ведь был тогда разговор.

— Да, я это тоже помню, — кивнул Джек. — И разговор помню, и еще помню, что потом ты исчез, как в воду канул.

— Во-первых, я не исчез. Я исчез отсюда. Это не одно и то же. И я не хочу сейчас об этом говорить. Мне и без того трудно будет уговорить вас, чтобы вы позволили мне сделать то, что я хочу сделать. Так что давайте вернемся к этому потом.

— К прошлому?

— Ну да. Давайте вернемся к прошлому как-нибудь в другой раз.

— Он прав, Джеки. Пусть растолкует, чего он хочет.

Джек кивнул. И Кид продолжил:

— Какое-то время я мотался по стране. Примерно год. Пробовал то и это. А потом получил работу в спортивном зале. Вы же знаете, меня всегда к этому тянуло.

— Ты в отличной форме, следует отдать тебе должное.

— Ага. Я в потрясающей форме. Я молодчина, я всегда остаюсь в форме. В каком-то смысле я на этом, как говорится, повернут. Бзик. Но когда я стал работать в спортзале, это стал не просто бзик. Что-то другое. Другой бзик. Мне стало ужасно нравиться приводить в форму других людей.

— Ты персональный тренер?

— Был тренером. В каком-то смысле я до сих пор тренер, но это было только первым этапом. Я понял, что могу не только приводить людей в форму. Я могу… делать их лучше.

— Лучше? Это как?

— Ну, есть у меня такая способность. Как это описать, не знаю. Если ко мне приходят и жалуются на спину, я могу помочь и все исправить. Если у кого-то была операция на руке и потом человек не может эту руку согнуть, я с ним какое-то время работаю и рука начинает сгибаться. Поначалу я сам удивлялся. Люди ко мне приходят как бы… недоукомплектованные, что ли, а уходят целехонькие. Через некоторое время мне стало нравиться заниматься только этим. То есть я начинал работать с кем-то, кому была нужна моя помощь, и не мог остановиться до тех пор, пока этот человек не достигал предела своих возможностей. И мне становилось дико скучно вкалывать с яппи, которым нужен был только живот, крепкий, как стиральная доска, и с юристами, которые желали обрести форму, чтобы потом изменять жене. В общем, я вернулся к учебе.

— Чтобы потом стать…

— Чтобы потом стать физиотерапевтом. Сначала я получил степень бакалавра. Пришлось. Потом — степень магистра по физиотерапии. Это были двухгодичные курсы, и вы, парни, не поверите, какую только дребедень мне не приходилось зубрить. Год я изучал физику, год — химию, два года — биологию. Просто кошмар.

— Ты учил физику? — недоверчиво переспросил Дом.

— Ага.

— Ну-ка, задвинь что-нибудь из физики.

— Дом, у меня вряд ли получится.

— Ладно, давай. Порадуй старика.

Кид бросил взгляд на Джека и с улыбкой закатил глаза. Потом повернулся к Дому и сказал:

— Хочешь, я объясню, что такое энергетический уровень?

— Звучит симпатично.

— Ладно. Энергетический уровень — это одно из квантовых состояний, в которых может существовать материя. Каждый уровень отличается постоянной энергией и отделен от других конечными количествами энергии. Ну как?

— Мать родная… — вырвалось у Дома.

— А где все это было? — спросил Джек. — В смысле, где ты получил магистерскую степень, узнал про энергетические уровни и понял насчет своего таланта?

Кид не стал обращать внимания на легкую издевку в вопросе Джека.

— В Мэриленде. В то время я там находился, там и задержался. В штате Мэриленд. Там я учился.

— А как за учебу платил? — негромко спросил Джек.

Кида не смутило то, что в голосе Джека прозвучала обида.

— Я работал. Как тренер. И еще мне платили частичную стипендию за выступления в команде борцов, а потом и полную.

— С каких это пор ты заделался борцом? — спросил Дом.

— Решил попробовать себя в этом деле, и мне понравилось. Я быстрый, сильный — почему бы и нет? Одну встречу даже транслировали по национальному каналу И-эс-пи-эн. Ну, в общем, «Дьяволы» против штата Северная Каролина. Я все думал, может быть, вы смотрите телик и увидите меня.

— И как ты выступил? — с пристрастием поинтересовался Дом.

— Я тебя не посрамил, не переживай. Уложил одного малого, чемпиона страны. — Кид перевел взгляд на Джека. Немного помедлил, словно боялся услышать насмешки. Но потом обычная задиристость вернулась к нему, и он проговорил: — Ну вот, я все рассказал. Разрешите мне помочь вам?

— Думаешь, ты сможешь меня вылечить? — недоверчиво проговорил Джек.

— Я знаю, что смогу.

Джек не ответил. Он с сомнением воззрился на Дома, а Кид повысил голос. Было видно, что он, того и гляди, вскочит с дивана.

— Это то, чем я занимаюсь, — заявил Кид. — Моя профессия.

— У меня тяжелейший случай, — медленно протянул Джек. — У меня не просто спина побаливает или рука сломана…

— Ой, перестаньте. Мне случалось работать с людьми, у которых дела обстояли гораздо хуже, чем у вас. Размозженные кости рук, кисель вместо ног после автомобильных катастроф.

— Ты молодчина, Кид. Но я не думаю, что получится.

— Почему не получится?

— Просто думаю, что не получится.

— Чего вы боитесь?

Джека эти слова оскорбили, но он сдержался.

— Я сейчас многого боюсь. И на твоем месте я бы не разговаривал со мной таким тоном.

— Вы не просто боитесь, вам себя жалко. Это очень паршивое сочетание.

— Хватит, Кид, — вмешался Дом. — Ты забываешься, парень.

— Послушайте, я такое много раз делал. Появляется чутье. Смотришь на человека и видишь, у кого это есть, сопротивление изнутри. Полюбуйтесь на себя, — сказал Кид, в упор глядя на Джека. — Уселись в инвалидное кресло. Уже давно должны были от него избавиться! Еще несколько месяцев назад!

— Я не все время им пользуюсь.

— Вообще не должны пользоваться!

— Ты не знаешь, какую боль мне пришлось пережить. Какую боль я терплю сейчас.

— Почему же. Знаю. — Кид разговаривал подчеркнуто громко. Его звонкий голос эхом разлетался по комнате. — И хочу, чтобы вы поняли: я могу сделать так, что вы избавитесь от этой боли.

— Сомневаюсь.

— Потому что вы не хотите от нее избавляться!

— Кид! — одернул его Дом. Он рассердился не на шутку и встал. — Я же тебе сказал: хватит. Довольно уже наговорил, помолчи.

Кид залился краской. Он тоже рассердился и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Хорошо. Извините, что я так разошелся, — проговорил он более сдержанно. И снова обратился к Джеку: — Но я своих слов обратно не беру. Я могу сделать так, что вам будет лучше. Вот только вы должны захотеть, чтобы вам стало лучше. А вы, похоже, не хотите. Думаю, у вас сейчас ничего нет, кроме боли, и вы боитесь, что же с вами станет, когда боль исчезнет.

Наступила долгая пауза. В конце концов Кид схватил свою куртку, переброшенную через спинку кресла, встал и направился к двери. Джек дал ему пройти полпути до входа в кабину лифта, а потом негромко произнес:

— Пожалуй, это было самое худшее из того, что я услышал за свою жизнь. — Он опустил глаза, уставился на колесо кресла-каталки, а когда поднял голову, Кид вернулся в комнату. Их глаза встретились. — Но это так и есть. Я боюсь того, что случится потом.

— Тогда позвольте мне помочь вам, — сказал Кид. — Пожалуйста. Вы спасли мне жизнь — вы оба, после смерти моего отца. Я повел себя по-свински, знаю. Я хотел позвонить с того самого дня, как узнал, что случилось, но не сделал этого, потому… ну… вот почему: я думал, что вы не захотите меня видеть. Есть кое-что, чего вы не понимаете… в том, почему я ушел. Кое-чего вы никогда не поймете, и я не виню вас за то, что вы мне не верите, но все-таки я могу кое-что сделать. Я могу сделать для вас то, что вы сделали для меня, — вернуть вас к жизни.

Джек молчал. Кид печально покачал головой. По его взгляду было видно: он понял, что его постигла неудача.

— Он верит тебе, Кид, — вдруг проговорил Дом. — Не надо так смотреть. Сейчас тут ничего личного. Он просто пытается решить, хочется ли ему вернуться к жизни.

Джек кинул на Дома острый взгляд. Старик больше ничего не сказал, да и не должен был. Он бросил Джеку вызов. А Дом даже в свои семьдесят пять и с одной рукой оставался человеком, вызов которого не так просто принять. Джек отвел взгляд от морщинистого лица старого друга и, прищурившись, уставился на молодого Кида.

— Хорошо бы ты действительно знал, что делаешь, — сказал Джек.

— О'кей, а теперь я объясню вам, что именно будет происходить. Не только сегодня, но и в ближайшие несколько недель и месяцев.

Джек сидел в инвалидном кресле. Они с Кидом разговаривали в небольшой комнате рядом с кухней, площадью четырнадцать на четырнадцать футов, которая до вчерашнего вечера была кабинетом Джека и Кэролайн. Теперь в этой комнате стояли кушетки, лежали толстые маты, гантели, штанги, стояли универсальные тренажеры, больше похожие на произведения современного искусства, чем на спортивные устройства. Кид хотел, чтобы здесь было их убежище, — так он говорил. Он хотел, чтобы это был отдельный мир, где Джек ощущал бы себя в безопасности. Место, где бы царили уют и покой, но при этом Джек чувствовал себя сильным и верил, что он на пути к выздоровлению.

— Пойдемте, я вам что-то покажу. — Кид наклонился и вложил в руку Джека палку, сняв ее со спинки инвалидного кресла. Потом осторожно взял его за другую руку и бережно помог подняться. — Вы ведь еще не можете переносить вес на эту ногу, верно?

— Пока совсем немножко.

Кид кивнул, словно это его порадовало.

— Ложитесь на мат.

— Кид, а это на самом деле…

— Давайте, Джек. Ложитесь.

Джек кивнул, и Кид завел руку ему за спину. Джек, стараясь изо всех сил, опустился на пол, но под конец вынужден был все-таки довериться Киду, который уложил его на мат. Джек улегся на спину и уставился в потолок.

— Хорошо, — сказал Кид. — Не приподнимайте голову. Руки положите вдоль тела, ладонями вниз. — Он подождал, пока Джек выполнит команды. — Теперь десять раз подряд поднимите ногу.

— Как это — поднять?

— Распрямленную ногу. Вверх — вниз. Вот и все. Ничего сложного. Нужно только десять раз подряд поднять ногу. Настолько высоко, насколько можете. Любую ногу. Какую хотите.

Несколько секунд Джек не двигался, потом приподнял правую ногу фута на два и медленно опустил ее на мат. Выждал три секунды и снова приподнял. Нога снова поднялась на два фута и снова опустилась.

— Осталось восемь раз, — сказал Кид. — И не делать перерывов.

Джеку удалось поднять ногу семь раз. Потом, распластавшись на спине, он медленно повернул голову из стороны в сторону. Он обессилел.

— У вас усталый вид.

Джек настолько измучился, что не смог даже ответить, только кивнул.

— Ладно, — сказал Кид, — теперь встаньте.

Джек сделал глубокий вдох и с трудом выговорил:

— Ты отлично знаешь, что из этого положения я встать не могу.

— Тогда давайте кое-что проясним, — сказал Кид. — Вы не можете встать с пола и даже не можете поднять ногу десять раз подряд. Без присоединенного к ноге веса.

— Скажи, все наши разговоры будут заканчиваться тем, что я буду посылать тебя куда подальше?

— Нет. Я просто хочу кое-что вам показать. Вы следите за мыслью?

— Я лежу на треклятом полу, Кид, и изо всех сил изображаю из себя морковку. Что мне еще остается, кроме того, чтобы следить за мыслью?

Кид подошел к штанге, лежавшей на полу у стены, между двумя окнами. Он вынес гриф штанги на середину комнаты, подошел к стойке в углу и снял с нее два «блина». Прикрутил их к концам грифа, наклонился, чтобы поднять штангу, потом вернулся к стойке, снял еще два «блина» и добавил к тем, что прикрутил раньше.

— Смотрите на меня, Джек.

Он расставил ноги на ширину плеч и присел так, что почти касался грифа бедрами. Затем наклонился и ухватился за гриф сверху. В его теле не было заметно никакого напряжения. Его ноги были согнуты так, что бедра были почти параллельны полу. Запрокинув голову и распрямив руки, он сделал глубокий вдох и вдруг, словно бы одним движением поднял штангу, пронес гриф вдоль груди и подбросил на уровень плеч. Он стоял совершенно прямо, а гриф штанги лежал у него на груди. Его дыхание не сбилось, и не было видно, что ему тяжело.

— Это называется «взять вес на грудь», — объяснил Кид. — Самое сложное упражнение в тяжелой атлетике. Я держу две сотни фунтов. Это серьезный вес.

— Ты показываешь мне это, потому что…

— Потому что вы сможете это сделать. С этим самым весом.

— Кид, я даже встать без помощи не могу, как ты только что любезно заметил.

Кид сделал глубокий выдох и одним движением возвратил штангу на место, при этом «блины» коснулись пола почти беззвучно.

— Через год, Джек. Пометьте в своем календаре. Через год настанет день, когда вы поднимете двести фунтов. Вы будете не просто как новенький, вы станете в два раза лучше новенького.

Джек ничего не сказал, лишь дал Киду знак, чтобы тот помог ему подняться. Снова усевшись в кресло, он посмотрел на Кида и тихо спросил:

— Ты давно вернулся?

— Год назад, — ответил Кид так же негромко. — Я вернулся год назад.

Джек опустил глаза и покачал головой, словно хотел прогнать физическую боль.

— И какого же черта, спрашивается, ты делал все это время?

— Я вам говорил. Держал голову над водой. Старался не потонуть.

— Я бы мог тебе помочь, — сказал Джек. — Когда я тебе отказывал в помощи?

— Никогда. Отчасти поэтому я и не звонил. Мне нужно было сделать это самому.

— А другие причины?

— Позвольте, я подключу вас к аппарату, Джек.

Оба молчали все время, пока Кид возился с аппаратом для ультразвукового исследования органов и электростимуляции мышц, до смешного похожим на R2D2.[14]

— Сначала вы ничего не почувствуете. Я начну с очень низкого разряда. Постепенно появится что-то вроде покалывания. — Кид подсоединил Джека к аппарату. Проводки он закрепил над левым коленом и чуть повыше правого бедра. — Я хочу, чтобы пока у вас возникало приятное, успокаивающее ощущение.

— Как-то это на тебя не похоже, — с издевкой пробормотал Джек. — Ты собираешься сделать со мной что-то такое, от чего я не испытаю адских мук.

— Не переживайте, — заверил его Кид. — Адские муки скоро наступят. — А потом, усмехаясь и пожав плечами, он проговорил так тихо, что Джек едва разобрал слова: — И что самое странное, вам они начнут нравиться.

За месяцы, прошедшие после гибели Кэролайн, Джек говорил о ней очень мало. Неловкие выражения соболезнования он принимал, сдержанно благодаря или молча кивая. Он редко вспоминал о ней вслух даже с Домом, который говорил с ним по телефону или навещал его каждый день, и с Хербом Блумфилдом, своим адвокатом, который звонил ему каждые пару дней. Джек решил, что его приятель адвокат, наверное, заставил секретаршу вписать в рабочий календарь фразу: «Позвонить Джеку и узнать, как он там», и теперь Блумфилд тратил на это по пять минут три раза в неделю, как на деловые переговоры.

Но думал он о Кэролайн много и часто. А если честно, то почти постоянно. Какие-то мелочи приносили с собой волны воспоминаний. Он смотрел на город с балкона, видел в парке роскошную ель и вспоминал поездку в Вермонт: тогда шел снег, и они отправились на лыжную прогулку, а на многие мили вокруг них стояли красивейшие ели. Сидя на своем насесте над Манхэттеном, Джек ощущал непередаваемую смесь запахов — мятный аромат еловой хвои, свежеспиленной древесины и бодрящего вермонтского воздуха. Он видел Кэролайн в ослепительно яркой оранжевой парке, скользящую по грязно-белым лесным тропинкам.

Он смотрел телевизор, видел в какой-нибудь тупой комедии беременную женщину и вспоминал, как плакала Кэролайн, когда сказала ему, что беременна, и он бросился к ней, чтобы обнять, а она замахала руками — так трогательно, по-женски. Она сама изумлялась своим слезам, вызванным радостью, страхом и разбушевавшимися гормонами. А потом он вспоминал все обещания, которые они давали друг другу, — любить, чтить, заботиться. Вспоминал, что они были друзьями, а не только любовниками. Он думал: «Я сдержал все клятвы, которые давал ей. Кроме одной, самой главной: сберечь ее и сделать счастливой до конца ее дней».

Много раз Джек проигрывал в уме сцену кошмара в Шарлотсвилле. А если бы он тогда не ворвался в кабинет? А если бы поступил иначе? А если бы ему удалось оправиться после мощного удара по голове и заговорить с убийцей? А если бы Кэролайн не уговорила его не устанавливать в кабинете монитор, может быть, сейчас у них уже было изображение убийцы? А если бы…

Последнее «а если бы» обычно резко прерывало раздумья Джека. Именно это «если бы» преследовало его со дня гибели матери.

А если бы погиб он, а не она?

А если бы…

— Буги спляшем, Джек?

Джек обернулся. Его скорбным размышлениям пришел конец. На пороге гостиной стоял Кид и смотрел на него.

— Как ты вошел?

— У меня есть ключ, — ответил Кид. — С того дня, как я прибирался в кабинете. Я приехал сюда на машине, поставил ее в гараж и поднялся.

— У тебя есть машина?

— Одолжил у друга, — объяснил Кид. — Я сегодня весь день в бегах, так дешевле получится, чем на такси. — Он сунул руку в карман, вытащил маленький плоский ключ от кабины лифта. — Куда его положить?

— Это ключ Мэтти, — сказал Джек. — Положи его вон там, на маленький столик, чтобы я не забыл отдать ей.

Кид кивнул и положил ключ на столик в холле.

— Вы сегодня такой серьезный.

— У меня сегодня серьезное настроение.

— Вам вредно много думать, Джек.

— Все зависит от того, о чем думаешь, разве нет?

— Ну ладно. Простите. Наверное, вы тут сидели и предавались счастливым мыслям.

— Я тебе плачу как тренеру, а не как психиатру.

— Иногда одно не противоречит другому.

— Но не на этот раз, — сказал Джек.

— О'кей. — Кид пожал плечами и словно бы стряхнул с себя все скорбные мысли Джека. — Тогда приступим к тренировке.

Опять. Все сначала. Он ничего не понял.

Что же нужно Джеку Келлеру, чтобы он понял?

Что нужно, чтобы он понял, что нельзя красть принадлежащее другим? Сколько нужно смертей и несчастных случаев, чтобы он это уразумел?

Еще одна смерть, по меньшей мере.

Еще одна.

А потом еще один шанс.

Тогда, может быть, если допустить такую возможность, все это закончится. А если нет…

Что ж.

Больше шансов не будет.

Но умрет еще много людей.

Конец года был морозным и снежным. Начало зимы заставило Нью-Йорк играть главную роль в пьесе самых ярких городских противоречий. Дома сверкали огнями и озаряли небо, будто живые. Город стал чистым, свежим, он просто пульсировал от избытка энергии; он словно бы умолял, чтобы его исследовали, осматривали и оценивали, вот только туристы и покупатели ужасно затрудняли передвижение. Приходилось вертеться во все стороны, чтобы полюбоваться необычайной красотой вокруг, однако стоило зазеваться — и ты рисковал поскользнуться, наступив на горку грязно-коричневого подтаявшего льда у края тротуара.

Встречать Рождество Джеку было нелегко, но он принял близко к сердцу совет Мэтти. Неделю между двадцать пятым декабря и первым января Джек пил прекрасное вино, вкусно ел, допоздна засиживался с Домом, Кидом и редкими гостями, напоминавшими о Кэролайн и добрых старых временах. Джек все чаще ловил себя на том, что надеется на добрые времена и в будущем. Это его и радовало, и пугало. Его охватывало сильное чувство вины, и с этим чувством он то боролся, то уступал ему.

«А что, если бы…»

В канун Нового года Джек и Дом отправились в «Дэниэл», лучший ресторан Нью-Йорка. Дом угощал. Пригласили и Кида, но он встречал Новый год с кем-то из своей Команды. С кем конкретно, он сначала не хотел говорить, но в конце концов все-таки признался, что встречается с двумя женщинами. Вечером — с Гробовщицей, а после полуночи — с Затейницей, когда та освободится после работы. Джек только покачал головой и сказал Киду: «Надеюсь, ты знаешь, что делаешь». Впервые за все время Кид не ответил, как прожженный донжуан. Он пожал плечами, словно был не очень уверен в этом.

Второго января состоялось другое празднество. Пришел Дом, пришли Кид и Мэтти. В три часа они дружно встали и прокричали «ура», когда посыльный из «Доброй воли»[15] забрал инвалидное кресло, в котором Джек больше не нуждался.

— Заходите через месяц, — сказал посыльному Кид. — У нас есть еще парочка костылей, они нам тоже не понадобятся.

Через пару недель после этого Кид вышел из кабины лифта и увидел Джека, который встретил его взволнованным взглядом. Кид направился было, как обычно, в тренажерную комнату, но Джек остановил его и указал на гостиную. Кид не понял, в чем дело, однако вошел в комнату, повинуясь взгляду Джека.

А взгляд Джека был устремлен на новую картину, которая висела в гостиной на стене. Одинокая картина, озаренная мягким потолочным светом. Небольшая, фута два на три. Но при этом картина главенствовала в комнате. Кид обернулся и посмотрел на своего друга и пациента: в глазах Джека сверкали набежавшие слезы.

— Ты знаешь, что это такое? — спросил он Кида.

Кид кивнул.

— Хоппер. Раньше я ни разу не видел оригиналов.

— Я не думал, что готов приобрести эту картину, но некоторое время назад связался с агентами, и мне сообщили, что ее выставляют на аукцион… и я решил, что уже пора.

— Пора — что?

— Сделать то, что я должен был сделать. В каком-то смысле сдержать обещание. Чтобы иметь что-то красивое, чем можно было бы любоваться.

— Ты считаешь, что это красиво?

Джек с неподдельным удивлением спросил:

— А ты так не считаешь?

Кид пожал плечами и писклявым голосом произнес:

— Я считаю Эдварда Хоппера депрессивным вариантом Нормана Рокуэлла.[16]

У Джека от изумления отвисла челюсть.

— Как-как?

Кид ухмыльнулся.

— Джек, — сказал он. — Я ни фига не смыслю в искусстве. Я просто цитирую.

— Кого-то из членов твоей треклятой Команды?

Кид кивнул.

— Новенькую. Вот уж она в искусстве разбирается.

— Окажи мне любезность и передай ей, пусть катится на все четыре стороны.

Кид рассмеялся.

— Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней.

— Эта чертова Команда, — пробормотал Джек. — Я даже не верю, что она существует.

Продолжая хохотать, Кид проговорил:

— Существует, существует. Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней «Нью-Йорк таймс». Она знаменитость.

— Даже не вздумай ее сюда приводить. Не позволю ей смотреть на моего Хоппера, черт побери!

— Я просто шучу, Джек. По-моему, картина чудесная. И ей бы она тоже понравилась.

— Твоя паршивая Команда, — упрямо проворчал Джек.

— Потрясающе красивая картина, Джек. Клянусь.

Джек вопросительно поднял брови, и Кид горячо добавил:

— Правда. Очень, очень красивая.

Джек нахмурился. Немного помолчав, кивнул, словно последние слова Кида его устроили.

— Ладно, можешь остаться, — сказал он и еще раз повторил: — Треклятая Команда.

Силачка

Где она находится?

О черт, о черт, о черт… О господи, да где же она, черт побери, находится?

Ох. Да.

Она дома.

Боже, она находится в своей собственной квартире. Как же она могла не узнать собственную квартиру? Да ладно. Не в первый раз. И небось не в последний.

На одно ужасное мгновение ей показалось, что она дома в России, а не дома в Америке. Порой с ней такое случалось. Обычно — посреди ночи, когда на пол ложились тени. Тени напоминали ей о Москве. Она уехала, когда ей было четырнадцать, но почему-то знала, что тени всегда будут напоминать ей о Москве. Она не верила, что когда-нибудь сможет избавиться от этих теней. Недоедание. Восемь человек в квартире, по сравнению с которой эта казалась долбаным Букингемским дворцом. Холод, серость, старик, который забавлялся с ней и расплачивался треклятыми зажигалками…

Она потянулась вправо, провела рукой по днищу перевернутого оранжевого пластикового ящика, служившего тумбочкой, в надежде найти сигарету. Ее рука прикоснулась к чему-то твердому, она услышала негромкий стон, и то, что лежало рядом с ней, пошевелилось и…

Господи боже. Она была не одна.

Это еще кто такой?

Ах да… Она его знала.

Ага. И он ей нравился. Он был хороший. Отличный парень.

Кид.

Он кое-что делал для нее. Оказывал услуги.

Но что у него было на уме — вот вопрос.

Он был хорош собой, что да, то да. Какое у него тело… О господи, у них же был совершенно потрясающий секс — теперь она вспомнила. Но вот он снова пошевелился и лег на бок, и она увидела у него на спине глубокие царапины. Откуда у него взялись такие царапины?

Ой, да. Это она его поцарапала. Вспомнив об этом, она рассмеялась, но тут же закашлялась. Поскорее спустила ноги с кровати и, пошатываясь, побежала в кухню за сигаретой — она вдруг вспомнила, что оставила пачку рядом с мойкой.

По пути она споткнулась, задев ногой свой ботинок, снятый и брошенный ночью. Поискала взглядом второй, но не нашла. «Он где-то здесь, — решила она. — Или нет? Может быть, и нет. Кому какое дело?»

Облокотившись о кухонную стойку, она сделала глубокую затяжку. Ей сразу стало лучше. И тут она почувствовала боль в ступне и посмотрела вниз. Господи Иисусе, у нее шла кровь. Она наступила на кусок битого стекла. Откуда в кухне на полу взялось битое стекло?

Ах да. Она разбила бутылку. Бутылку водки. Еще два русских следа, от которых она не могла избавиться: водка и треклятый акцент.

Так это она вчера? Господи… Черт…

Да что там такое? Что за шум?

Ой, ну да. Она же не одна. Она забыла. Милый мальчик. Кид.

«Есть у меня в доме наркота или нет? Или надо выйти и купить?» Вот это тоже было хорошо в Америке. В Америке можно было смотаться в клуб и найти какого-нибудь богатея с наркотой, и надо было только с ним трахнуться. А в Москве наркоту надо было выпрашивать. А потом все равно трахаться.

Господи. Кровища-то из ноги текла не по-детски.

Она увидела свое отражение в оконном стекле. В кухонном окне, выходившем в задрипанный переулок. В задрипанный переулок задрипанного квартала в задрипанном городе. Дерьмовый переулок. А вот она выглядела классно. Действительно классно. Она смотрела на туманное отражение в забрызганном грязью окошке. На свое обнаженное тело, такое тоненькое, красивое, почти идеальное. Она облизнула губы. Не спуская глаз с отражения, положила руку на стойку, ухватилась покрепче, подняла правую ногу, вывернула ступню, посмотрела. Вытащила из пятки маленький осколок стекла и почувствовала легкое покалывание.

Она стояла в кухне на одной ноге, и на пол из пятки капала кровь. А она зачарованно смотрела на свое отражение в кухонном окне, мерцающее и светящееся в сером предутреннем свете.

Это еще что за черт?

Ах да. Господи, да почему же она все время забывает? Там же парень у нее в кровати.

Тот парень, который собирался что-то для нее сделать. Но что? Что он, черт возьми, собирался сделать?

Так… Стоп… Секундочку! Она вспомнила! Отлично! Просто блеск! Она вспомнила! Что-то грандиозное. Он собирался сделать для нее нечто грандиозное.

Но что, елки зеленые? Что?

Ах да.

Он собирался спасти ее долбаную жизнь.

В середине марта Кид объявил, что пора приступать к финальному рывку.

— Ты достаточно окреп, и можно перейти к четвертому этапу, — сказал он. — Я думаю вот что: если бы ты остановился сейчас — в смысле, перестал прогрессировать, — то мог бы и так прожить. Твое тело практически вернулось к норме, травмы, можно сказать, залечены. Боль еще есть, я знаю, но терпимая.

Джек обдумал все это и кивнул.

— Большей частью да. Терпимая.

— Ты можешь так жить, но мне бы этого не хотелось. Так не должно быть, — продолжал Кид. — На данном этапе проблема не в боли как таковой, а в том, чтобы укрепить организм. Вопрос в том, насколько сильным мы можем тебя сделать, а ответ таков: тебе должно хватить сил для того, чтобы избавиться от страха.

— А что это у тебя выше локтя?

Кид опустил глаза. Из-под рукава футболки выглядывала белая повязка.

— Ничего такого, — ответил он.

— Что случилось?

Кид помедлил.

— Это порез.

— Как это произошло?

Кид смутился. Прикусил нижнюю губу с такой силой, что она побелела, неловко повертел головой и наконец выдавил:

— Гробовщица.

— Это она тебя порезала?

— Я… я заговорил с ней о разрыве. Она расстроилась и…

— Кид, она это сделала… ножом?

Кид кивнул:

— Это получилось случайно.

— А мне кажется, ситуация выходит из-под контроля.

— Послушай, мы могли бы не разговаривать об этом? Мне больше не хочется говорить о Команде.

— Почему?

Кид вынул из кармана небольшую карточку.

— В теле шестьсот групп мышц, и они составляют сорок процентов веса твоего тела.

— Что происходит? Почему ты не хочешь говорить о…

Не обращая внимания на вопросы Джека, Кид продолжал, не отводя глаз от карточки:

— И сейчас мы с тобой, работая этими мышцами, отправимся в город.

— Кид…

— Нет!

Джек даже испугался, с каким пылом Кид выкрикнул это слово. Он молчал до тех пор, пока Кид не отвел глаза от карточки, пока их взгляды не встретились. Тогда Джек кивнул. Он кивнул, и у него мелькнула вот какая мысль: «Он уже убегал. Я не хочу, чтобы он убежал еще раз. Что-то происходит, и я этого не понимаю, но мне бы не хотелось его оттолкнуть. Я не хочу, чтобы он убежал». В общем, он только кивнул и промолчал, тем самым давая Киду понять, что готов сменить тему.

— Вот расписание.

Кид постучал кончиком пальца по карточке. Но больше он ничего не успел сказать, потому что в комнату вбежала Мэтти.

Она испуганно огляделась, будто ожидала увидеть что-то неприятное, неправильное, и явно удивилась, что здесь все в порядке.

— Что это был за крик? — спросила она, и, хотя ее голос звучал спокойно, глаза сердито сверкали. Ее гнев был направлен на Кида, но тот молчал, и Мэтти сказала: — Не надо тут кричать и всех расстраивать.

— Все нормально, Мэтти, — заверил ее Джек.

— Я не хочу, чтобы он на вас орал. Не хочу, чтобы он вам делал больно. Вы и так натерпелись. — Она снова сердито зыркнула на Кида. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Да, — ответил Кид едва слышно.

— Один раз ты уже сделал ему больно. И больше не сделаешь, — объявила Мэтти, глядя на Кида в упор.

— Ты права. Прошу прощения.

Она стояла в дверях и испепеляла Кида взглядом, пока Джек не сказал:

— Все нормально, правда. Честное слово.

Мэтти кивнула, удовлетворенная своей работой, развернулась и отправилась в кухню. После неловкой паузы Кид проговорил:

— Она тебя защищает.

— Да.

— Что ж, правильно делает.

— Правильно или нет, но я этому рад.

Кид кашлянул, снова постучал пальцем по карточке и сказал:

— О'кей. Пока будем встречаться четыре раза в неделю.

Джек нахмурился и просмотрел записи на карточке. Несколько столбцов, аккуратно набранных на компьютере. Упражнения были просто невыносимые. Кид хотел, чтобы он делал вещи, которых он делать не мог.

— Ты шутишь, да? — спросил Джек. — Ты хочешь, чтобы я бегал?

— Не с завтрашнего дня, Джек. Но через год — да, я думаю, ты сможешь все это делать. И тебе не придется пробегать милю за десять минут. Мы можем начать с пятнадцати. Или с двадцати. Я просто хочу, чтобы ты приступил к тренировкам и…

— Ты окончательно спятил.

— Когда ты научишься доверять мне?

— Я тебе доверяю.

— Не доверяешь. — В голосе Кида не было гнева, осталась только спокойная уверенность, столь же мощная, как в тот день, когда он впервые вошел в гостиную и призвал Джека на бой за собственное здоровье, на сражение с болью. — Я серьезно. Как ты можешь мне не верить, когда я говорю, что ты сумеешь что-то сделать? Как ты можешь мне не доверять после всего, что мы уже успели совершить?

Джек довольно долго молчал, прежде чем ответить:

— Кид, если уж совсем откровенно, все доверие из меня вышибло.

Он заметил, какая боль отразилась на лице Кида при этих словах. Но все же парень кивнул и сказал:

— Хорошо. Но, может быть, ты хотя бы попробуешь потренироваться на беговой дорожке? Обещаю, сначала будем все делать медленно. Тебе достаточно только сказать, когда станет больно, и будем прекращать.

Джек ничего не ответил. Но он встал на беговую дорожку и, как только Кид нажал на кнопку включения, зашагал, постепенно набирая скорость, и в конце концов побежал на месте медленной трусцой. Он ждал, что разболится бедро, но боль не вспыхивала. То есть она присутствовала, но не постоянно, а скорее накатывала волнами. На какой-то миг он сбился с ритма. Но он видел, что Кид наблюдает за ним, и подумал, что, возможно, удастся перетерпеть эту боль. Он понимал, что на следующий день у него все тело будет ныть, но это было ничего. Он мог сделать это. Он бежал. Это был самый медленный бег в истории, но все же он бежал.

— Я кое с кем познакомился, — негромко проговорил Кид. — Было потрясающе.

— Новая Цель?

— Очень подходящее прозвище для нее, — сказал Кид. — Со всех сторон.

— Поздравляю.

— Только… Есть кое-что… Даже не знаю, как сказать.

— Еще одна из тех, кто тебя пугает?

Кид попробовал улыбнуться, но ему удалось только угрюмо пожать плечами.

— Джек, — сказал он, — сейчас меня пугают все мои знакомые. А эта, эта Новая Цель… Думаю, она не такая, какой показалась мне сначала.

— Ты хочешь рассказать мне, что происходит, — спросил Джек, — или мы будем продолжать говорить загадками?

— Хочу рассказать, — проговорил Кид и кивнул с таким видом, будто принял решение. — И скажу. Скоро. Я уже многое понимаю, но мне надо еще кое-что выяснить. Потом я расскажу тебе все.

— Отлично. А пока что нельзя ли мне прекратить бег? Похоже, я скоро грохнусь в обморок.

— Давай-ка я расскажу тебе одну историю, — сказал Кид, когда Джек перешел на обычный шаг. Теперь он говорил спокойно, и это даже можно было расценить как попытку извиниться за нежелание откровенничать о личной жизни. — Когда я в старших классах играл в футбол, как-то раз у нас была встреча с командой качков. Я говорю «качков», потому что их игрок в среднем весил фунтов двести восемьдесят, а наш, наверное, двести двадцать пять или двести тридцать. Мы думали, нас по полю размажут. Но наш тренер сказал, что мы можем победить. Он сказал: если мы продержимся до четвертого тайма, заработают наши навыки, полученные на тренировках по аэробике. Он говорил, что мы в лучшей форме, что они выдохнутся и, несмотря на то что они такие здоровяки, мы сможем их переиграть, как только они начнут уставать. И знаешь что? Он оказался прав. Мы их сделали. В четвертом тайме мы растоптали всех этих накачанных парней.

— Очень интересно. Может быть, мне стоит записаться в старший класс и попытать счастья в футбольной команде?

— Я просто хочу сказать, что бег очень важен. Нельзя предугадать, каких результатов добьешься с его помощью. — Кид говорил еще тише и спокойнее, его голос звучал словно бы издалека. — Никогда нельзя предугадать, против каких здоровяков придется играть.

Вот и она, ни о чем не подозревающая.

С ней не надо было даже знакомиться, стоило только на нее взглянуть — и сразу ясно: хорошая, милая женщина. Что-то в ней было такое теплое и приятное. Такое симпатичное. Она явно была любящая и заботливая. Это у нее на лице было написано, это было заметно по ее походке. Она весь мир была готова обнять своими костлявыми руками. Любо-дорого поглядеть. Прямо даже радостно.

А с ней, наверное, ее муженек. Тоже с виду симпатяга. Шел с палочкой. Что же это с ним стряслось? Несчастный случай, поди. А может, это после Вьетнама. Он сильно хромал. И хрипел. Да только ноге от этого никакого толка. Толстый. Мог бы уж сбросить несколько фунтов. Но, наверное, он был из таких, кому до лампочки, как они выглядят и как они хреново хромают.

У нее был радостный вид. Да и с чего бы ей огорчаться? Денек выдался погожий, морозный и ясный, а у нее такой славный муженек, встретил ее на автобусной остановке, когда она возвращалась с работы, и пошел с ней домой пешком, хотя у него больная нога. Сейчас ведь такую парочку редко когда встретишь, правда? Не часто, что и говорить. Люди стали другие, не такие, какими должны быть. И то, что следовало сделать, казалось неправильным. Но сделать это было необходимо. Почему только этой милой парочке можно быть счастливой? Разве они тоже не заслуживали счастья? Заслуживали, уж вы поверьте. А разве все на свете не пытались отобрать у них счастье? Еще как пытались. Ну, может быть, не все на свете. Может быть, это уж слишком — насчет всех на свете. Насчет всех на свете утверждать, пожалуй, не стоит. Но лучше перебдеть, чем недобдеть. Неплохой лозунг, верно? Да нет, не лозунг. Как это раньше называли? Поговорка. Ну да, может, и поговорка. Нет, девиз! Вот что это такое. Отличный девиз. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Чернокожая парочка поравнялась со старушкой-негритянкой, вышедшей из дома. Старушка сказала: «А я только что к тебе стучала, Матильда». А Матильда так расстроилась, что ее не было дома, когда к ней в дверь тарабанила эта старушенция, и говорит: «Ну, теперь мы весь вечер дома, так что можешь стучать, когда пожелаешь». Старушка сказала, что так и сделает, а потом чернокожие супруги быстро поднялись по трем широким бетонным ступенькам и зашагали к симпатичному домине — красный кирпич, этажей, наверное, двенадцать, третий от Ленокс-авеню.

Стало быть, тут они и проживали.

Вот как все просто получилось.

Проще не придумаешь.

Легко и просто было запарковать черный «пэтфайндер» на Ленокс-авеню в шесть утра на следующий день. Рановато, конечно, кто спорит, но лучше перебдеть, чем недобдеть.

Легко и просто было заметить Матильду и ее супружника. Они нарисовались в 7.30. Легко и просто было проехаться следом за ними три квартала до автобусной остановки. Не составило особого труда подождать, пока они расцелуются. Потом одышливый муженек похромал домой.

Легко и просто было ехать следом за автобусом по Пятой авеню, а потом пришлось, правда, обогнать, потому что и так ясно было, куда направлялась славная Матильда. Даже парковку особо искать не пришлось. Сплошное везение. Одна тачка, запаркованная на Мэдисон, отъехала, и «пэтфайндеру» хватило места туда вписаться. На счетчике еще аж тридцать минут осталось.

Легко и просто было прождать на углу ровно восемь минут, пока не подъехал тот самый автобус, а потом легко и просто было пойти следом за Матильдой, увести ее — ну, ладно, ладно, не увести, завести в Центральный парк, начинавшийся всего-то в нескольких шагах от автобусной остановки.

Никто не обратил на это никакого внимания, так что было очень даже легко и просто затолкать ее за кусты и перерезать ей глотку, а она даже толком допетрить не успела, что происходит.

Легко и просто было вынуть денежки из ее кошелька. И не только легко и просто — это было очень даже умно, потому что теперь все выглядело как ограбление.

Но самое лучшее — то, как легко и просто было пошарить у нее в кошельке и найти именно то, что требовалось.

Ну, если честно, это уж слишком, пожалуй. Это, в общем-то, не понадобится.

Но мало ли. Может, и пригодится.

И кроме того, всегда неплохо иметь лишнее волшебное приглашение. Еще один шанс окончательно удостовериться в том, что их мечта сбудется.

Лучше перебдеть, чем недобдеть, а?

Нет, девиз потрясный.

— Странно, — сказал Джек и, поймав недоуменный взгляд Кида, спросил: — Который час?

— Самое начало десятого. Черт, мне пора. У меня занятия в «Хэнсон».

— Что за «Хэнсон»?

— Это спортзал в Сохо. Иногда я провожу там тренировки с клиентами. Неплохое место. — Он широким жестом указал на тренажеры Джека. — Не у всех дома, знаешь ли, такие классные тренажеры.

— Я волнуюсь. Это не похоже на Мэтти — так опаздывать.

— Наверное, она заболела.

— Она бы позвонила.

Кид пожал плечами.

— Может, что-то с транспортом.

В десять часов Джек, уже не на шутку встревоженный, достал свой карманный компьютер «Палм пайлот» и прикоснулся стилусом к имени Мэтти Стрикленд. Затем набрал номер на беспроводном телефоне. А когда ему ответил женский голос, он спросил:

— Мэтти?

Женщина на другом конце провода плакала, и Джек не мог разобрать, что она говорит.

— Мэтти дома? Это Джек Келлер. Она должна была…

Тут женщина разрыдалась еще сильнее.

— Ох, мистер Келлер, — пробормотала она, горько всхлипывая. — Мэтти о вас всегда говорила только самое хорошее…

— Да что случилось? — пытался допытаться Джек. — Ее муж дома? Я могу с ним поговорить?

— Он здесь, — ответила женщина, продолжая всхлипывать. — Только он не может подойти к телефону. Он говорить не может. Я их соседка, — сказала она. — У меня у самой язык отнимается, но я тут пока отвечаю на звонки. Жду, когда их дети приедут.

— Пожалуйста, объясните мне, что происходит. С Мэтти все в порядке?

— Мэтти мертва. Ее убили, — прорыдала женщина. — Зарезали по дороге на работу. Забрали все деньги из кошелька, а ее убили…

Женщина еще что-то говорила, рассказывала известные ей подробности, но Джек больше ничего не слышал. Он попрощался как в тумане, сказал, что будет ждать звонка и поможет, чем сумеет. Ошеломленный страшной новостью о женщине, которая была к нему так добра и так долго заботилась о нем, он мог думать только об одном: сколько же в мире опасных людей, сколько же Черточек отчаянно пытаются получить то, чего им хочется.

Получить что угодно на свете.

К середине апреля похороны Мэтти остались позади, и, как это обычно бывает, со временем жизнь снова вошла в норму.

Джек, Дом и Кид посетили похоронную церемонию. Джек обратился к мужу Мэтти.

— Я знаю, — сказал он, — легче вам от этого не станет, но жалованье Мэтти будет вам выплачиваться каждую неделю, пока вы живы.

— Спасибо, сэр, — сказал Джеку старик.

— Если есть что-то, что я мог бы сделать. Что угодно…

— Спасибо, сэр, — повторил старик, взял Джека за руку и крепко ее пожал.

Джек узнал эту ноту в голосе. Он хорошо помнил эту интонацию. Сдавленный стон неописуемой и невозместимой потери.

Пережить трагедию Джеку помогли тренировки с Кидом. Он мог на несколько часов сосредоточиться на собственном теле, не опасаясь за свое сердце.

Двенадцатого апреля термометр за окном показал двадцать два градуса.

Пробежав на дорожке милю за тринадцать минут, Джек, уставший как собака, сошел с тренажера, и Кид сказал:

— У нас сегодня небольшой праздник.

С этими словами Кид провел Джека на балкон, где разложил гантели и штанги, которыми они должны были пользоваться в этот день.

— Думаю, на лето мы можем переместить наш спортзальчик сюда, и тренажеры тоже. Под навесом оборудование не промокнет, зато ты сможешь отрабатывать бег, заниматься на велотренажере и поднимать тяжести на свежем воздухе. Лучше потеть здесь, чем в комнате с кондиционером. А пока попробуем позаниматься здесь с гантелями и штангой.

День выдался погожий. Джек дышал городским воздухом, обводил взглядом зеленые просторы парка, тут и там тронутые разноцветными пятнами в тех местах, где высадили первые тюльпаны. Он видел компании гуляющих людей. Одни из них бродили по дорожкам, другие бегали трусцой, третьи дремали на скамейках.

Тренироваться было приятно. Упражнения бодрили Джека, вселяли уверенность. Нагрузка была не так уж велика, но он полностью сосредоточивался на том, что выполнял. Его почти покинули печальные мысли, и он наслаждался теплом солнца и легкостью собственных движений. Он почти не замечал, что Кид нервничает, расхаживает из стороны в сторону. Пока Джек с помощью гантелей разрабатывал бицепсы, Кид улегся под штангу и стал поднимать большой вес. Он не все свое внимание обращал на Джека, а это было для него нетипично. Он напрягался, заставлял себя поднимать четыреста фунтов. Слышались его тяжелые вздохи и стоны. Потом он взял штангу, нагрузил на нее двести фунтов, улегся так, что гриф лег ему на шею, и быстро сделал пятнадцать отжиманий. Но и это Кида не удовлетворило. К тому моменту, когда Джек закончил свой комплекс упражнений, Кид все равно был как туго натянутая пружина, готовая лопнуть.

— Что с тобой происходит? — наконец спросил Джек.

Он успел немного прийти в себя после упражнений.

Мир обрел привычные очертания, и Джек заметил, что Кида что-то не на шутку беспокоит. В этом была не просто необходимость сбросить накопившуюся энергию.

— Есть неприятности.

— Команда?

— Отчасти. Может быть.

— Ошибка.

— Господи, ты ведь ничего не забываешь! Да, все стало еще более странно. Чем больше я узнаю…

Кид не договорил.

— Что еще?

— Да много всякого.

— Например?

— Университет. Последние экзамены. А у меня столько народа тренируется. А… А я хочу принести тебе что-то, мне хочется тебе что-то показать. Я тебе говорил. Диплом о втором высшем, моя идея…

— Пожалуйста, говори. Я сделаю все, что ты захочешь.

Кид сильно нервничал. Он говорил быстрее обычного. И еще Джеку показалось, что пот на лбу у Кида выступил не только из-за сильной нагрузки.

— Я разрабатываю один план. Изложу его на бумаге. Не обязательно, чтобы он тебе понравился и всякое такое. Я хочу сказать: ты можешь все мне сказать честно, но мне бы хотелось, чтобы этот план тебе понравился. Или, по крайней мере, отнесись к нему серьезно, ладно?

— Кид, когда я относился к тебе несерьезно?

Кид шумно выдохнул. Судя по всему, слова Джека его немного успокоили.

— Пожалуй, такого не было. — Он покусал губы, задумался. — Мне понадобится какое-то время, чтобы все подготовить. Несколько недель, а может быть, месяц.

— Принеси свои записи, как только они будут готовы. Когда ты решишь, что все готово. Я отнесусь ко всему серьезно и буду строг. Как тебе это?

— Отлично, — сказал Кид. — Это просто отлично. — Он помедлил. — Только понимаешь, в этом участвую не только я. Еще мой приятель Брайан. Ты помнишь Брайана? Он еще в детстве со мной дружил.

— Здоровый такой. Твоя тень.

— Ага. Сейчас он похудел, перестал принимать стероиды.

— А помнится, он был славным защитником.

— Ну… — Кид снова разволновался. — Может быть, я зайду вместе с ним. После того как ты ознакомишься с планом. Что-то вроде деловой встречи.

— Можешь приводить кого захочешь, — сказал Джек. — Мне было бы приятно снова повидаться с ним. Будет все как в старые добрые времена: вы, ребятки, лопаете за десятерых, а я оплачиваю. Постараюсь быть таким же честным, как тогда. И таким же суровым.

Кид испытал явное облегчение.

— Да, — сказал он. — Очень хорошо. Просто отлично.

Он сделал глубокий вдох, пару раз молча кивнул.

«Он успокаивается», — подумал Джек. Кид отвернулся от него, встал около парапета и с любопытством на что-то уставился. Как только Кид сделал шаг ближе к краю, у Джека премерзко засосало под ложечкой.

— Эй, — окликнул его Кид. — А ты знаешь, что отсюда можно добраться до соседнего дома?

— Нет, не знаю, — отозвался Джек. Он не понял, услышал ли его Кид, но голос у него дрогнул. Кид перегнулся через парапет, а у Джека сдавило горло. — Я никогда…

— Серьезно. Здания соединены. Можно пройти по этому выступу и забраться вон на ту крышу. Конечно, такое придет в голову только чокнутому, но все-таки…

— Кид…

У Джека пересохло во рту. Картина перед глазами: Кид, стоящий около парапета, перегнувшийся через него, — все это поплыло, зарябило, как на экране телевизора при скверном приеме.

— А эти горгульи! Просто невероятно. Ну и страшные же чудища! А я их раньше даже не замечал! Господи, ну и здоровенные же они!

— Кид…

А потом это произошло. Кид сделал еще один шаг к парапету и ловким движением вспрыгнул на него.

Джек вскрикнул.

Или ему так показалось. Он попытался вскрикнуть, но с его губ не сорвалось ни звука. Он видел, как Кид стоит на узком парапете, и у него самого ноги стали ватные. Ему хотелось кричать, но он не мог, словно бы кто-то ладонью зажал ему рот. Он смотрел на небо и видел яркое солнце, но солнце вращалось и уползало в сторону, и поворачивалось вокруг облаков, и становилось все ярче, и заливало все вокруг слепящим белым светом. И он видел фигурку, хотя понимал, что этого не может быть, но все же видел фигурку мальчика с оперенными крыльями, летящего к солнцу, а потом камнем падающего вниз, дико размахивающего руками в попытке удержаться в воздухе, но тщетно, тщетно. Он падал все быстрее… Падал…

Джек начал задыхаться. Он никак не мог сделать вдох. И вдруг словно бы кто-то подсказал: «Смотри вниз… Смотри себе под ноги… Схватись за что-нибудь и смотри вниз…»

Джек ухватился за скамейку, на которой сидел, и, с трудом опустив голову, уставился в пол. Потом зажмурился и стал ждать, пока перестанет кружиться голова, отступит тошнота, уйдет страх.

Он услышал, как Кид его окликает. Джек сделал глубокий вдох, еще один, еще. Не поднимая головы и не открывая глаз, он попытался ответить Киду, сомневаясь, что сумеет выговорить хоть слово, но, к собственному изумлению, услышал свой голос.

— Слезь, — выдохнул он. — Слезь оттуда.

Сидя с зажмуренными глазами, он услышал голос Кида, совершенно спокойный и тихий:

— Джек. Джек, все в порядке.

Джек открыл глаза. Головокружение прошло. Но он не оторвал глаз от пола. Его сознание было приковано к парапету. Он представлял, как Кид стоит там и смотрит на город и ничто не мешает ему сорваться, и Джеку казалось, что его сейчас вытошнит. Он снова зажмурился, попытался выбросить эту картину из головы — то, как Кид кувыркается в воздухе, падая с огромной высоты… все ниже… ниже… А потом начал падать уже не Кид, а Джек. И в воображении его глаза были открыты, и он кричал, но ничего не было видно и слышно…

— Джек. — Голос Кида. — Джек, открой глаза.

Джек не пошевелился.

— Ничего не будет, Джек. Я не упаду.

Джек разжал веки, но не поднял головы.

— Упадешь только в том случае, если захочешь упасть, — сказал Кид. — Пожалуйста. Открой глаза и посмотри.

Джек медленно втянул в легкие воздух. Он понимал, как это глупо, он чувствовал себя слабым и беспомощным. Но мозг не управлял его ощущениями. Это был страх в чистом виде, неконтролируемая фобия. Мысль о том, чтобы находиться так близко к краю пропасти…

— Упадешь, только если захочешь упасть, Джек. Пожалуйста. Просто посмотри.

Джек выдохнул. Ему показалось, что он не дышал целую вечность. Он медленно поднял голову. Кид стоял на парапете лицом к нему. Спиной к парку, к городу, к лежащей внизу улице. Весь дрожа, Джек заставил себя смотреть. Он видел небо за спиной Кида, синее с белыми облаками, и силуэт Кида на фоне далекой зелени парка и коричневых пиков зданий Уэст-сайда. У Джека дрожали руки и тряслась правая нога.

— Прости. Я не подумал. Я забыл… обо всем. Но я не боюсь высоты, Джек. Меня это не пугает.

Джек отозвался еле слышным голосом. Его лихорадило, словно какой-то страшный грипп ослабил его тело, не давал управлять мышцами.

— Пожалуйста, спустись, Кид. Пожалуйста, спустись.

На этот раз Кид послушался. Он спрыгнул со стены, ловко приземлился на террасу и шагнул к Джеку. Как только он это сделал, Джек сразу расслабился. Выступивший на шее пот стал холодным и липким, и он стер его. Нога перестала трястись, руки тоже.

— Прости, — повторил Кид. — Я не догадывался… Я не знал, что все настолько плохо.

— Чувствую себя последним идиотом, — вымолвил Джек. — Господи боже. Но я ничего не могу с собой поделать.

— А я не подумал… Мне-то все равно. Мне понравилось стоять на такой высоте. Мне вообще нравится смотреть вниз.

— Кид, — проговорил Джек дрожащим голосом. — Ты сказал, что упадешь, только если захочешь упасть.

— Верно, — кивнул Кид. — В том случае, когда все дело только в тебе. Когда тебя никто не толкает. Тогда все так.

— Что ж… Вот это меня и пугает. Когда я подхожу близко к краю, когда кто угодно подходит близко к краю, я вижу себя… я не просто чувствую это, я это вижу… вижу, как я срываюсь вниз. Я не могу ничего поделать, меня словно магнитом туда тянет. Срываюсь и вижу, как падаю вниз. Падаю, падаю…

— Прости, Джек. Я не понимал.

— Все нормально. — Еще один глубокий вдох. — Теперь я в порядке.

— Хочешь, я принесу тебе чего-нибудь выпить?

— Нет, — ответил Джек и заставил себя встать. Это ему удалось, но силы пока не вернулись к нему. — Давай просто уйдем в комнату.

Кид взял его под руку, толкнул в сторону скользящую дверь, ведущую в гостиную.

— Упадешь, только если захочешь упасть, — медленно повторил Джек. — Ты действительно так думаешь?

— Да, — ответил Кид. — Я действительно так думаю.

— Я не хочу упасть, — сказал ему Джек. — Правда, не хочу. Но не думаю, что смогу устоять.

Силачка

Как это могло случиться?

Разве не классный был план? Она-то не сомневалась, что классный.

Чертовски простой и чертовски классный.

Она сама себе удивлялась, что смогла придумать нечто столь простое и столь классное.

До сих пор удивлялась. Чертовски классный план, больше и сказать нечего.

Но он не сработал.

Вот ведь, мать твою.

Ну ладно. Такой уж денек выдался. Ничего, блин, не клеилось. Так что и удивляться особо нечего. Вообще-то дни примерно все такие были, если задуматься. Как раз поэтому ее план и казался таким классным. Если бы он удался, дни стали бы более или менее терпимыми. Или хотя бы один день. Этого бы хватило, правда? Еще как хватило бы. Чертовски. Вот было бы классно. Один терпимый день в этой гребаной Америке…

Стоп. Она подумала и решила, что вчера был не самый отвратный день. Да нет же, вчера день был совсем даже отличный. Она виделась с мистером Милашкой. Так она называла Кида. Он был чудо какой милашка. Такой милашка, что с ним она могла забыть о том, что ее гребаный план провалился.

Она вспоминала, какой могущественной казалась себе, когда они одновременно испытали оргазм. Как потом, когда он вымотался и был готов без чувств повалиться на кровать, она не давала ему отдохнуть. Господи, да. Она обхватила его ногами, она его чуть не задушила, но это не имело значения, потому что он был такой сильный и крепкий. Ну просто жуть какой крепкий. А еще она вспомнила, как он удивился, когда во время этого она вдруг вытащила наручники и приковала его к спинке кровати. «Это кэгэбэшные наручники, — сказала она. — Самые настоящие». Ух как он разозлился. А она хохотала. Сколько дней она так не хохотала? Может, даже несколько месяцев. А он ничего не мог сделать. И никуда не мог уйти. И дал ей еще раз испытать наслаждение. И это было еще круче и дольше. Он вынужден был…

Но почему же план-то не сработал?!

Дело было беспроигрышное.

Куча бабок. Просто куча. Бери — не хочу. Сбылась американская мечта, можно сказать, и все проще пареной репы.

И план потрясный, вопроса нет.

Ну да, да, может быть, капельку рискованно. Блин. Если теперь подумать, даже, пожалуй, маленько опасно. А может, и не маленько. И вроде бы даже глупо.

Хорошо, что мистер Милашка был такой надежный. Надежность — дело хорошее. А он был не просто надежный. Он был сильный. Господи, какой же он был сильный. А это даже лучше, чем надежный. По меньшей мере в этом случае.

Возможно (только возможно), он был достаточно сильным и достаточно надежным для того, чтобы не дать им убить ее, хотя бы потому, что ее офигенный план был такой офигенный. Потому что она таки испортила и этот план, и все остальное тоже.

Господи, ведь все казалось так клево.

А потом лопнуло, как и все прочее в любой из мерзких дней в ее мерзкой, невыносимой жизни.

Был понедельник, шла последняя неделя чудесного мая, и Дом занимался тем, чем обычно занимался в полдень по понедельникам. Или в одиннадцать утра по средам, или в четыре пополудни по пятницам. Он работал. Рубил на части тушу теленка — одну из двух, заказанных самым лучшим шеф-поваром города для приватного банкета. Дом пребывал в замечательном расположении духа: он не просто получал удовольствие от работы, но и содрал с шеф-повара двойную цену за этих красавчиков, даже торговаться не пришлось. Он бросил взгляд на человека, старательно разделывавшего вторую телячью тушу справа от него, и улыбнулся.

— А ты не разучился, Джеки-бой.

Джек оторвал взгляд от туши, довольный своей работой. Он положил на стол разделочный нож. Острое как бритва лезвие блестело, с него капала кровь.

— Люблю эти ножи, — признался Джек и посмотрел на восемь ножей разных размеров, разложенных Домом в линеечку на одном из столов.

Этим ножам было лет по сорок, ими тут работали со времен детства Джека. Толстые, темные деревянные рукоятки, грубо сработанные, стесавшиеся, но при этом по-своему элегантные и приятные на ощупь. Лезвия, которые точили каждый день. Они легко разрезали мышцы, хрящи и даже кости. Джек подошел и выбрал тесак. Повертел, любуясь им со всех сторон.

— Настоящее произведение искусства, правда?

— Ну, это ты загнул, — усмехнулся Дом. — Ножи хорошие, это верно. Главное, чертовски острые и дело свое делают как надо. Но мне приятно, что они тебе так нравятся. Если захочешь вернуться на работу…

— Все забываю, с кем говорю, — сказал Джек и посмотрел на часы. — Я же ему велел не опаздывать.

— Кид никогда не приходил вовремя. С тех самых пор, как ему было двенадцать, — заметил Дом. — Расслабься.

— Но это…

— Да, да, я знаю, что это такое. Это значит, что ты не бывал в ресторане с тех пор, как… — Он остановился, заметив страх в глазах Джека, но решил все же закончить начатую фразу. — С тех пор, как она погибла, и поэтому ты психуешь. Имеешь полное право психовать, приятель. И знаешь что? Какое-то время ты будешь чувствовать себя дерьмово, а потом тебе станет легче. Надо же когда-то это сделать, так что можно и сейчас. И не думай, что я просто пытаюсь тебе зубы заговаривать, но я должен сказать: ходишь ты уже почти нормально. И выглядишь отлично. Ну кто бы подумал, что Кид знает, что делает, а?

— Я все слышал.

Это был Кид. Его голос донесся откуда-то из-за подвешенных на крюках кусков мяса, но его самого пока не было видно. Раздались шаги, потом приглушенные удары, как будто кто-то стукнул по тяжелому мешку кулаком. Джек увидел, как качнулась в сторону свиная туша, и из-за нее вышел Кид, потирая кулак правой руки. Он кивком указал на тушу.

— Парень задал мне перцу, но я знал, что к седьмому раунду он выдохнется. Прошу прощения за опоздание.

Дом фыркнул, и Кид взглядом спросил у Джека: «Что это с ним?» Джек пожал плечами.

— Так что это за колоссальная идея насчет бизнеса, которую ты желаешь обсудить? — спросил Дом. — И надо ли мне в этом участвовать?

— У тебя будет такой шанс, — ответил Кид. — Если Джек решит, что в этом что-то есть.

— Не поверю, что ты отдаешь ему решающий голос. Я научил этого парня всему, что он знает про бизнес.

— Верно, — кивнул Джек. — Вот почему можно считать чудом, что мне удалось заработать хоть грош.

— Одни огорчения от вас, — пробормотал Дом. — Одни огорчения.

Затем они с Джеком уставились на Кида, стоявшего посреди цеха с задумчивым видом. Но вот он вопросительно посмотрел на Джека. Тот снял белый фартук, в котором разделывал телячью тушу, и торжественно кивнул.

— Я даже не сообразил, когда назначил тебе встречу здесь… Подумал, тебе это понравится.

— Я бывал тут с тех пор, — отозвался Кид. — И мне тут нравится. Я не всегда об этом думаю. Но сегодня… Не знаю, просто… Сегодня мне вдруг стало не по себе. — Он посмотрел под ноги. — Это ведь здесь случилось, да?

— Он нес говяжий бок к погрузочному выходу, — сказал Дом. — Как шел, так и рухнул. Даже вскрикнуть не успел.

— Просто умер, — тихо проговорил Кид. — Сорок четыре года — и умер от инфаркта. — У него перехватило горло, и он с горечью добавил: —Совершенно не заботился о себе. Пил и ел всякую гадость. Жирный боров с пузом, как пивная бочка! Какой же он был глупый!

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал Дом.

— Точно, был, — согласился Кид. — Он был жирным и тупым ублюдком, но хорошим человеком.

Джек швырнул на пол окровавленный фартук и надел спортивную куртку.

— Ты готов перекусить? — спросил он и обнял Кида за плечи. — Пошли. У нас сегодня будет денек, битком набитый призраками.

На следующее утро Кид установил на террасе штанги. Джек несколько минут наблюдал за ним из гостиной, потом покачал головой и вышел на террасу. Кид оторвал взгляд от инвентаря, но встречаться глазами с Джеком ему явно не хотелось. Он ничего не сказал и возобновил подготовку к тренировке. Джек не стал нарушать раздражительное молчание и начал разминаться. Он сделал упражнения на растягивание мышц, отжимания, качание пресса, потом на десять минут сел на велотренажер.

Наконец, когда эти десять минут почти истекли, Джек сделал глубокий вдох и сказал:

— Что ж, я рад, что ты, как обычно, достойно переносишь трудности.

Кид промолчал, и Джек добавил:

— По крайней мере, владеешь собой.

Кид вскинул руки вверх и повернулся лицом к Джеку.

— Джек, прости. Мне очень стыдно. Мне невероятно стыдно…

На дисплее велотренажера замигали красные цифры и буквы: «10 минут». Джек подождал, пока педали начнут крутиться медленнее и остановятся.

— Послушай, балбес. Вчера я сказал тебе, что есть две причины, почему открытие спортзала не самая хорошая мысль, но на вторую ты, судя по всему, не обратил внимания. А она заключается в том, что ты способен кое на что получше. Намного лучше.

— Ты о чем?

— Я сотрудничаю с гигантской компанией. Возможно, их не интересует мое мнение о меню в ресторанах «У Джека», но я могу устроить тебя в их программу обучения менеджменту. Я много думал об этом, поэтому послушай меня хотя бы минуту. Постарайся не вспылить и не говорить глупостей — понимаю, это будет нелегко. Шесть месяцев назад… черт побери, да еще шесть недель назад я бы сказал, что навсегда расстался с бизнесом. Но благодаря тебе я чувствую себя настолько лучше, что стал подумывать вот о чем: когда истечет срок моего контракта — по контракту я не имею права затевать ничего конкурирующего на протяжении трех лет, — так вот, когда этот срок истечет, я, наверное, буду не против заварить что-то новое. Новое и классное. Пока точно не знаю что, но… хочется все начать заново. И ты мог бы начать дело вместе со мной.

Тут Кид наконец встретился глазами с Джеком и заговорил очень тихо, как будто не поверил услышанному:

— В каком качестве?

— Сначала — в качестве высокооплачиваемого болвана. Впоследствии — в качестве моего партнера.

— Ты и я?

Джек кивнул, наслаждаясь, каким тоном Кид задал этот вопрос. Парень был сражен наповал.

— Когда-то давным-давно мы говорили об этом — до того, как ты топнул ножкой и исчез. От судьбы не уйдешь — так, наверное. Одно я знаю точно, — продолжал Джек. — С партнером мне лучше. Самого лучшего партнера, о каком можно было мечтать, нет в живых, и с этим мне приходится смириться. Получается, что остаешься только ты. Если хочешь. Пять лет назад хотел. Надеюсь, и сейчас хочешь.

— Джек… но что я знаю о ресторанах?

— Научишься.

Довольно долго Кид ничего не говорил. Потом сказал:

— Я хочу, чтобы ты сделал мне одолжение.

— Господи боже, — покачал головой Джек. — Неужели я недостаточно для тебя сделал?

— Я не о том.

Кид шагнул к стойке с противовесами и яростно насадил на штангу несколько дополнительных «блинов». Джек с недоумением следил за его действиями. Сдерживая волнение, Кид оторвал штангу от пола и поднял ее над головой. Штанга весила больше двухсот фунтов, но в азарте Кид держал ее, будто перышко.

— Видишь? — выпалил он. — Ты тоже так сумеешь. Но только если начнешь прямо сейчас. Тебя сдерживает один лишь страх. А я тебе говорю: ты достаточно силен, чтобы избавиться от страха. Ты уже сейчас достаточно силен. Сейчас.

— Мне будет больно. Я могу что-то повредить. Еще слишком рано. Не думаю, что сумею снова пройти через все это.

— Не придется. Ты просто трусишь.

— Ты прав, — не стал спорить Джек.

— Страх — твоя любовница, Джек. Поцелуй ее взасос! Обними покрепче!

Джек заколебался. Потом спросил:

— Что я должен сделать?

— Сними защиту со спины.

Джек медленно снял тяжелый бандаж. Положив его на пол, он испытал странную смесь легкости и страха.

— Сними наколенники.

— Кид…

— Тебе они не нужны. Клянусь.

Джек отстегнул ремешки наколенников. Сделал несколько шагов и удивился тому, как легко пружинят ступни. Казалось, на него перестало действовать притяжение земли.

Кид опустил штангу на пол. Снял по несколько «блинов» с обеих сторон. Не так много, но все же снял.

— Не спрашивай, какой тут вес, Джек. Это не имеет значения. Но вес немалый, понятно? Вес серьезный.

Джек подошел к штанге, наклонился.

— Я хочу, чтобы ты сделал рывок, — спокойно проговорил Кид. — Вот и все. Не надо толчка. Не надо поднимать штангу над головой. Просто наклонись, вот так ухватись за гриф, хорошенько упрись ногами и подними штангу до уровня пояса. Десять раз. Хотя нет. Пусть будет пять. И этого хватит. Даже трех будет достаточно. Мне все равно, сколько раз.

Джек не пошевелился. Он стоял и смотрел на штангу. Он чувствовал, как напрягаются мышцы спины, как их сводит спазм. Появилась боль в колене и в бедре. Выступил пот…

— Ты настоящий Арнольд,[30] — подбадривал его Кид. — Геракл, порвавший цепи.

Джек сделал глубокий вдох, наклонился и обхватил руками гриф.

— Но ты должен сказать, когда будет больно, Джек. Если будет больно, прекрати.

Джек кивнул. Ухватился покрепче. Закрыл глаза, хорошо уперся ногами, оторвал штангу от пола, поднял…

Он чувствовал сопротивление веса, его поразила тяжесть штанги; на миг он перестал владеть собой и подумал, что может упасть. А потом он выпрямился и согнул руки в локтях, крепко держа металлический гриф на уровне пояса.

Он открыл глаза и посмотрел на Кида. Тот блаженно улыбался. Джек почти не сомневался, что и на его губах играет такая же улыбка.

— «Страх — твоя любовница, — процитировал он с притворным отвращением. — Поцелуй ее взасос»… Где ты набрался такой пошлости?

— Слушай, главное, что все получилось, верно?

— Да, получилось, — сказал Джек и услышал в собственном голосе изумление. Он ощущал невероятное облегчение. Отступил страх, державший его в тисках последние тринадцать месяцев. — Ты забрал мою боль.

— Нет, Джек. Это ты забрал свою боль.

Джек поднял штангу пять раз. Никакой боли. Ровным счетом никакой. Ни капельки. Это вызывало восторг. Он был словно пьяный, словно впервые в жизни напился допьяна. Но не только это. Он будто бы отделился от мира на эти несколько коротких мгновений, будто бы взлетел над ним, свободный от всех оков. Подобравшись к своему пределу, он бросил взгляд на Кида, который, хорошо зная Джека, прочел его мысли и, покачав головой, сказал:

— Нет. Пять, и пока хватит. Не надо торопиться.

Джек присел и положил штангу на пол. Распрямился. Постоял какое-то время, ожидая боли. Но боль не приходила.

Он посмотрел на Кида, все еще не до конца веря в происшедшее, все еще не осознавая, что упражнение окончено.

— Ну, что скажешь, Джек? Хочешь отпраздновать это сегодня? Сегодня я тебя угощаю. К вечеру я буду знать то, что нужно, — то, на что я раньше намекал, — и все тебе расскажу.

— Сегодня «Никс» играют в плей-офф, — сказал Джек, улыбаясь от уха до уха. Он просто не мог перестать улыбаться. — Пойдем со мной. Я должен был пойти с Домом, но он все поймет. Он все равно пошел бы только ради того, чтобы потом пивка попить. Седьмая игра против Индианы. Буду ждать тебя в «Гардене» в семь. Игра начинается в семь тридцать.

— У меня в шесть вечера клиентка.

— Успеешь. Билет я дам тебе прямо сейчас. — Он немного помолчал. — А потом отпразднуем. Расскажешь мне о твоей Новой Цели. О всяких тайнах и загадках, которые тебе предстоит узнать сегодня вечером. И мы сможем поговорить о будущем.

— Ладно, я приду, — сказал Кид. — Отверчусь и приду.

— Отлично, — кивнул Джек. — Я рад.

Он шагнул к Киду, и они пожали друг другу руки — крепко, от души.

— А вот теперь давай-ка еще пять раз, — объявил Кид и указал на штангу.

Джек поморщился, но Кид был непреклонен.

— Ты уж прости, партнер, но придется сделать еще два раза по пять.

Он летел. Сначала ему казалось, что это красиво.

Он слышал свист воздуха, обтекающего его тело, хлещущего по ладоням раскинутых рук и босым ступням. Он видел крыши домов, видел синее небо — далеко, до самой реки. Видел сады на крышах в яркой палитре начала лета — желтые, лиловые, розовые пятна. Мелькали окна, а за ними мерцали экраны телевизоров, поблескивали кастрюли и сковородки с готовящейся едой. Ему неожиданно открывалась жизнь, не предназначенная для посторонних глаз.

Но прекраснее всего была тишина. Сказочная, чудесная тишина.

Он не понимал, что происходит. Не знал, откуда у него такая способность. Он знал одно: это волшебство. Все двигалось так медленно. Весь мир был объят нежной дымкой. Все казалось нереальным.

А потом все перестало казаться красивым.

И нереальным казаться перестало.

И он не летел. Он падал.

Внезапно он вспомнил. Краткая вспышка воспоминаний. Кто-то в его квартире. Выводит его на балкон. Он вспомнил слова. Всего несколько слов…

«Я люблю тебя».

Теперь все задвигалось быстрее. Не осталось красивых крыш. Он видел только унылые стены домов со щербатыми кирпичами и исцарапанными бетонными блоками. Ветер резал ему глаза, ослеплял его, и он больше не мог видеть тайные миры людей. Его руки и ноги уже не были раскинуты, он пытался удержаться за воздух, пытался остановить то, что остановить было невозможно.

В его сознании возникли другие слова. Он стоит на балконе. Смотрит по сторонам.

«Почему ты не любишь меня?»

Еще быстрее. Еще. Все стало неуправляемым. Его завертело. Быстрее, быстрее, быстрее.

Чей это был голос?

«Я люблю тебя…

Почему ты не любишь меня?»

Звуки слились воедино, оглушили его: сирены автомобилей, визг шин, лай собак. Крики людей. Чей-то вопль. Жуткий вопль, исполненный боли, разорвавший воздух, пронесся над городом. Сирена смерти.

Это был его вопль. Чем ближе надвигался несущийся навстречу тротуар, тем громче и ужаснее звучал его крик. Идущая по улице парочка шарахнулась в сторону, вильнула машина, сбив металлические мусорные баки. Его полет прервался, вылетели изо рта зубы, расплющился нос, треснул череп, вдребезги разбились кости рук, ног, таза, спины.

Крик прекратился.

На миг наступило безмолвие.

А потом возник еще один летний цвет — яркий, дико-алый, расплывшийся по грязно-серому нью-йоркскому тротуару под его телом. Кровавое пятно поползло к водостоку, струи растеклись по свежеположенным заплаткам асфальта на проезжей части.

Латрелл Спрюэл забил свое двенадцатое очко в четвертой четверти. Он красиво прошел под корзиной, потом сделал небольшой легкий прыжок, находясь футах в пяти, и бросил мяч над выставленными вверх кончиками пальцев Джейлена Роуза. Толпа болельщиков взревела, а Спрюэл победно вскинул руку, сжатую в кулак. «Никс» вышли вперед на восемь очков — это был самый большой отрыв за весь матч.

Обычно Джек Келлер во время игры «Никс» в серии плей-офф не мог находиться нигде, кроме «Мэдисон-скуэр-гарден». И сидел он на своем обычном месте — во втором ряду, в углу, прямо под корзиной любимой команды. Ему нравилась наэлектризованность трибун, нравилась компьютерная графика на табло, нравились девушки из команды поддержки, выступавшие перед игрой, нравилась и большая часть игры. Сегодня, по идее, Джек должен был ощущать себя как в раю. Его любимая команда вела в счете. Играл Регги Миллер, Спрюэл атаковал корзину так, как мог только он, и бросок из-за боковой оказался удачным. Игра близилась к концу, а «Никс» вели с самого начала. Они и выглядели как победители. Но когда прозвучала финальная сирена, и игра завершилась со счетом 103:98 в пользу «Никс», и для них открылась дорога в Лос-Анджелес, где они должны были в финале встретиться с «Лейкерс», Джек не поддался эйфории, бушевавшей вокруг него. Он почти не замечал Алана Хьюстона, бегающего по периметру площадки с поднятым высоко над головой мячом. Он не видел, как Спри хлопает по выставленным ладоням запасных игроков, не слышал радостных восклицаний своих давнишних приятелей, страстных болельщиков — обладателей сезонных билетов, местных билетеров, уличных торговцев, которые поздравляли его. Он даже не чувствовал, как его хлопают по спине. Повсюду вокруг люди обнимались, кричали, а Джек не спускал глаз с пустого сиденья рядом с ним — с места, которое оставалось незанятым с самого начала игры. Толпа стоя вызывала игроков на площадку, чтобы они присоединились к всеобщему ликованию. Джек порывисто вышел из зала, покинул зрелищный комплекс, выбежал на Восьмую авеню, выхватил из кармана сотовый телефон и, прикрывая трубку, поскольку было очень шумно, набрал номер.

Он был ужасно зол.

Джек терпеть не мог безответственность. Он терпеть не мог, когда пропадал зря билет на игру с участием «Никс». А особенно ему не нравилось, когда его обманывали.

За время игры он звонил дважды. Первый раз после первой четверти, второй раз — когда истекла половина матча. Оба раза он слышал одну и ту же запись на автоответчике и оба раза не оставлял сообщений. И вот теперь в третий раз за вечер автоответчик выдал все то же: «Здравствуйте, это Кид. Простите, сейчас я ответить не могу, но скоро буду дома, поэтому, если вы назовете свое имя и номер телефона, я вам перезвоню, как только смогу. Пока».

На этот раз Джек оставил сообщение.

— Это Джек, Кид, и ты по уши в дерьме. Хорошо бы тебе иметь очень-очень веское оправдание для того, почему ты не явился на игру. Будь я проклят, очень веское. Скоро я буду дома. Позвони мне, как только появишься. — Он немного помедлил и, не сдержавшись, добавил: — Отлично попраздновали. Спасибо.

Нажав клавишу подтверждения вызова, он покачал головой, свирепо пробормотал: «Черт побери», — и даже не услышал, как какой-то болельщик совсем рядом с ним осведомился:

— Эй, в чем дело? За Индиану болел, что ли?

Джек убрал телефон в карман брюк и быстро зашагал от центра города. Он миновал примерно двадцать кварталов, и только потом его ноги стали уставать. К этому времени он уже находился слишком далеко от «Гардена», чтобы вызывать такси. Еще через десять минут он вежливо и рассеянно поприветствовал консьержа Рамона, еще одного фаната «Никс». Джек был настолько зол и настолько поглощен размышлениями о том, что же могло случиться, что не заметил, как за ним кое-кто наблюдает.

Кто-то стоял на противоположной стороне улицы, в тени невысокой березы на углу. Кто-то ждал возвращения Джека домой. И был готов ждать столько, сколько нужно.

Кто-то очень давно ждал того, что должно было случиться.

На долю Пейшенс Маккой выпало немало плохих ночей за последние двенадцать лет.

Была ночь, когда Кармен Марии Мендес, совершенно безобидной трансвеститке, чье настоящее имя было Алонсо Хорхе Мендес, кто-то умудрился отрезать яйца и засунуть ей (ему) в рот. На этот вызов Маккой выехала со своим напарником, новичком, здоровенным белым парнем по имени Джонни Джонсон. Когда они прибыли на место преступления, в туннель под хайвеем, Джонни только глянул на первую в своей жизни жертву убийства, и его стошнило прямо на труп.

Это было паршиво.

Нельзя было назвать необыкновенно удачной и ту ночь, когда она ответила по телефону на звонок сотрудника небольшой брокерской фирмы «Пти и Бандье» с Уолл-стрит. Этот служащий сообщил, что в офис ворвался недовольный клиент и грозит убить всех, кто имел отношение к его сделке, на которой он потерял двести шестьдесят пять тысяч долларов. К тому времени, как туда прибыла Маккой, клиент разбушевался еще пуще. Он застрелил троих брокеров, четвертого серьезно ранил в плечо, а потом направил пистолет на себя и вышиб себе мозги.

О да… А еще она не могла забыть тот случай, когда снимали полицейский боевик на берегу Гудзона, прямо перед спортивным клубом. Один из исполнителей главных ролей баловался с пистолетом, который ему выдала реквизиторша. Актер, хохоча как заведенный, сунул дуло себе в рот и нажал на спусковой крючок К тому времени, как подъехала Маккой, он уже не хохотал. Хватило и холостого патрона, чтобы его прикончить. Пуля пробила заднюю стенку гортани и вылетела из затылка.

Вот такая была ночка.

А этим вечером она пообещала мужу романтический ужин вдвоем. Элмор должен был приготовить отбивные на гриле, а она — салаты и десерт. Она уже решила, что испечет яблочный пирог. Она пекла обалденный яблочный пирог: щедро посыпала сверху корицей и молотым кофе, и никто не мог догадаться, откуда у пирога такой дивный аромат. Кроме того, было запланировано шоколадное мороженое домашнего приготовления. Она совсем недавно купила итальянскую мороженицу — решила, что такая вещь летом не помешает. Мороженица стоила кучу денег, а они с мужем зарабатывали очень скромно, но обожали мороженое. Что ж, на сегодняшний вечер мороженое отменялось. Пирог и отбивные тоже. Элмор не обрадуется.

Вот так-то.

И самым ужасным было огромное кровавое месиво на тротуаре, возле ее ног.

Сержант Пейшенс Маккой из Нью-Йоркского департамента полиции стояла на Гринвич-стрит, примерно в пятнадцати футах к югу от Дьюэйн, около одного из немногочисленных высоких домов в этой части города. У многоквартирного дома, лет пять назад капитально перестроенного. Консьержа в подъезде не было, но зато здесь жил управляющий домом. Он, естественно, ничего не видел, только слышал шум. А потом шум усилился — начали кричать люди, загудели автомобили и всякое такое, вот он и вышел посмотреть, что случилось. Он и сказал Маккой, как зовут беднягу, лежащего на тротуаре, сообщил, что человек этот въехал в квартиру недавно, всего несколько месяцев назад. Симпатичный парень. Дружелюбный. Молодой совсем.

«Совсем молодой, — думала Маккой. — Теперь уже не молодой. Какой есть».

Она запрокинула голову, посмотрела на карниз дома. Без всякой цели, просто чтобы не смотреть на разбитое, расквашенное тело, лежавшее в футе от ее ног.

— Я поднимусь в его квартиру, — сказала она своему напарнику, еще одному треклятому новичку.

Везло ей на белых новичков.

— А мне что делать? — осведомился напарник.

— Дождись «скорую». Они должны подъехать с минуты на минуту. — Она заметила, что парень слегка позеленел. — И пожалуйста, постарайся не обгадиться.

Управляющий поднялся с Маккой на лифте в квартиру, расположенную в пентхаусе. Войдя в квартиру, Маккой не сдержалась и присвистнула. Вообще-то обычно она не позволяла себе свистеть и считала, что люди свистят в основном ради того, чтобы выпендриться, но квартира и вправду впечатляла. И вид из нее открывался тоже роскошный. Маккой вышла на небольшой балкон, где места хватило бы только для маленького столика и двух миниатюрных стульев. Она обратила внимание на то, что скользящая дверь на балкон была закрыта. Что ж, оно и понятно. Парень не собирался возвращаться.

Признаков постороннего вмешательства не обнаружилось. В квартире было чисто прибрано. В кухне на стойке стояла початая бутылка с пивом. На журнальном столике — пустая банка из-под диетической кока-колы. Маккой заглянула в другие комнаты. Постель была не застлана, простыни смяты. А в остальном — образцовый порядок.

На круглом обеденном столе лежал мобильный телефон. Он был включен, и Маккой нажала клавишу «Меню», затем клавишу со стрелочкой, пока не добралась до слова «Сообщения». Затем она нажала кнопку подтверждения запроса, и дисплей ответил: «Одно сообщение. Джек Келлер». И номер телефона. Дисплей поинтересовался: «Хотите прослушать?»

Сержант Маккой снова нажала клавишу подтверждения и прижала телефон к уху. Она услышала: «Это Джек, Кид, и ты по уши в дерьме. Хорошо бы тебе иметь очень-очень веское оправдание для того, почему ты не явился на игру. Будь я проклят, очень веское. Скоро я буду дома. Позвони мне, как только появишься. Отлично попраздновали. Спасибо».

На дисплее появилась надпись: «Сохранить сообщение?» Сержант Маккой снова нажала клавишу «Да», положила телефон на стол, достала свой мобильный и набрала номер. Когда ей ответили, сержант Маккой представилась, назвала номер своего жетона и сказала:

— Да, вы можете мне помочь. Мне нужен адрес. Прямо сейчас.

Через тридцать семь минут Маккой находилась в совершенно другом районе, на Восточной Семьдесят седьмой улице, между Мэдисон и Пятой авеню. В квартире, которая тоже располагалась в пентхаусе. Она сидела в вертящемся кожаном кресле в гостиной, обставленной с безупречным вкусом, и смотрела на подлинник Эдварда Хоппера, украшавший стену над камином.

Это была самая нелюбимая часть ее работы.

Она рассказывала Джеку Келлеру о том, что его молодой друг Джордж «Кид» Деметр имел более чем вескую причину не прийти этим вечером на баскетбольный матч. Он был мертв. Он спрыгнул с крыши восемнадцатиэтажного жилого дома.

Самоубийство.

Было три часа ночи, и в городе царила кромешная тьма. Луна скрылась за туманом и плотными клубящимися тучами, на небе не виднелось ни звездочки. Машин на улицах было мало; яркие рекламы почти не давали света. В домах мирно спали жители. Окна были закрыты плотными шторами, не пропускавшими даже мерцание экранов телевизоров, включенных на всю ночь. Город стал черным. И беззвучным.

Джек толкнул вбок скользящую дверь на террасу. Он был в легком бело-голубом халате — давнем подарке Кэролайн, накинутом на голое тело. На пороге Джек немного помедлил. Он понимал, что то, что он собирается сделать, безумно, но все же хотел сделать это. Там находился магнит, к которому его неудержимо тянуло.

Уснуть он все равно не мог. Он чувствовал, что надо попытаться понять, попробовать увидеть своими глазами.

Он шагнул на террасу, и хотя обычно это не составляло для него проблемы, но сегодня ночью или, точнее, утром у него сразу болезненно сжался желудок и пересохло в горле. Еще шаг. Еще один — и вот он уже примерно в шести футах от края террасы. Его ноги быстро теряли силу, чуть ли не подкашивались. Но еще два шага — и он еще ближе к цели. Джек протянул руку к парапету, заставляя себя прикоснуться к камню, и подумал: «Да, я могу сделать это. Я могу это сделать», но вдруг начал дрожать и почувствовал, что магнит тянет его к себе еще сильнее. Он представлял себе падение. Он видел, как падают они все. Его мать с перекошенным ртом и умоляющими глазами исчезает за окном. Кэролайн, обмякшая и безжизненная, камнем летит вниз. Кид…

Что он видел, когда представлял себе падение Кида? Гнев. Отчаяние. Попытку спастись, удержаться, борьбу и сопротивление чему-то, чему сопротивляться бесполезно.

Ужас охватил Джека, сковал его тело, разум, душу, и, пытаясь дотянуться пальцами до парапета, он споткнулся. Его развернуло боком, и он не сумел совладать с дрожью. Потеряв ориентацию, он не мог понять, как близко стоит от парапета. Внезапно он прикоснулся к нему плечом и вскрикнул. Крик получился сдавленный и короткий, но после него Джек почувствовал, что движется. Он положил руку на край парапета и тут ясно увидел, что должно произойти. Его вторая рука должна была тоже лечь на камень, он должен был заставить себя приблизиться, каким-то чудесным образом забросить на парапет одну ногу, потом другую и… Потом он полетит над городом. Всевидящий и всемогущий. Но он будет не только лететь, но и падать. Совсем как остальные. Падение начнется без предупреждения; его полет просто прекратится, и он очутится там — вон там! — где не за что будет ухватиться, где его ничто не спасет. Он будет падать. Быстрее. Еще быстрее. И город помчится ему навстречу, жаждая поглотить его, сомкнуться вокруг него, пронзить его насквозь. Чернота обнимет его и завладеет им.

Боль. Шум. Рев, а потом — безмолвие.

И все будет кончено.

Когда Джек открыл глаза, он лежал на полу террасы. Его правая рука была закинута за голову, левая вытянута вдоль тела. Он не знал, сколько времени провел без сознания; он не осознавал, что прошло меньше минуты. Придя в чувство, он разглядел стол и стулья, увидел штангу и стойку с «блинами». Он повернул голову и через стеклянную дверь увидел гостиную. Было по-прежнему темно и тихо.

Джек не стал оглядываться и смотреть на парапет. Он прополз несколько футов, и его рука дотянулась до толстого стекла скользящей двери. Едва лишь он прижал к стеклу ладонь, как сразу почувствовал, что прохлада вливается в его разгоряченную плоть и головокружение идет на убыль. Мало-помалу отступила тошнота, промокший от пота халат стал отлепляться от тела. Джек сделал глубокий вдох и встал — медленно, постепенно, словно выбирался из сундука. Или из гроба.

Он переступил порог комнаты. На миг задержался — одна нога на террасе, одна в гостиной. Но вот он подтянул ногу и покинул террасу. Не оборачиваясь, нащупал дверную ручку и закрыл скользящую дверь.

Джек отер пот со лба, провел рукой по влажным волосам, вошел в спальню и сел на кровать. Лег, включил свет и укрылся легким пледом до плеч, потом натянул плед до подбородка. Скоро остались видны только его глаза. Еще несколько часов они оставались открытыми. Он смотрел прямо перед собой. Наконец, ближе к семи утра, веки начали тяжелеть, и Джек уснул тревожным сном, но ему ничего не приснилось.

Погребение Кида получилось необычайно тоскливым и скучным даже для похорон.

Дом сопровождал Джека, и первым, что он сказал, когда Джек заехал за ним на машине, было:

— Господи, Джеки, слишком часто мы ходим на похороны.

Джек угрюмо кивнул, а Дом добавил:

— Помнишь, когда мы в последний раз побывали в этом треклятом месте?

Джек мог и не отвечать на его вопрос. Они оба прекрасно помнили, когда в последний раз там побывали. Это случилось одиннадцать лет назад. В день, когда они ходили на похороны Сэла Деметра. Сэлу не исполнилось и сорока пяти, когда он умер. Его сын не дожил до двадцати шести.

Машина припарковалась около пристани, где останавливался паром, на котором можно было добраться до Стейтен-айленда. Дом и Джек купили билеты и перешли с причала на паром. На палубе только они двое были в костюмах и галстуках. Большинство пассажиров — в шортах, джинсах и футболках. В основном это были туристы или манхэттенцы, радующиеся возможности улизнуть на несколько часов с родного острова и поглазеть на что-то новенькое. Джек не сомневался, что некоторые из пассажиров — полисмены или пожарные, коротающие таким образом часть своей смены. На Стейтен-айленде жила большая часть городских рабочих. Там имелось удобное жилье — дома с двориками, в таких условиях хорошо растить уйму детишек и заводить домашних животных. Именно из-за того, что на Стейтен-айленде обитал в основном рабочий народ, жизнь там имела свои практические преимущества. Там всегда быстро убирали снег с улиц. Там в срочном порядке разбирались с отключениями электричества. Всегда вовремя вывозили мусор.

Во время короткой поездки по воде Дом оставался на нижней палубе, а Джек не мог усидеть на месте, поэтому поднялся наверх. Он никогда не был курильщиком, но сегодня пожалел, что у него нет сигарет. Ему просто хотелось что-то держать в руке, что-то такое, что отвлекало бы его. Он подошел к торговому автомату и вместо табака купил себе плитку «Бейби Рут». Шоколадка отвлекла его настолько, насколько было нужно. Пережевывая приторную плитку, Джек облокотился о поручень и смотрел на вспененные волны. Хотя светило солнце и воздух был теплым, вода казалась холодной и суровой.

Соленые брызги ложились на палубу, падали на лицо и волосы. Джек мысленно вернулся к разговору с сержантом Маккой. Даже теперь, три дня спустя, он все еще пытался склеить все воедино, все еще пробовал понять смысл, выдержать удар.

— Нет, это невозможно, — ответил он на заявление Маккой о том, что Кид совершил самоубийство.

— Боюсь, все именно так, — сказала сержант.

Джек подумал, что она искренне опечалена, будто сообщение страшных новостей не обычная часть ее работы. Словно она была неравнодушна к случившемуся. Словно тоже ощущала потерю. Именно ее печаль и убедила его в том, что все правда.

После этого Джек довольно долго молчал. От слов Маккой у него закружилась голова. Он даже забыл пригласить Маккой в комнату — развернулся, пошел в гостиную и сел на диван. Она дала ему время прийти в себя.

Когда она неторопливо вошла в гостиную и молча опустилась в кожаное клубное кресло, Джек, запинаясь, выговорил:

— Он оставил записку… м-м-м… офицер… Как мне к вам обращаться?

— Меня зовут Пейшенс.[31] Пожалуй, никому на свете не досталось такого дурацкого имечка. Как правило, я сама им редко пользуюсь. Но можете называть меня по имени, если хотите. А можно просто «сержант». Большинство людей предпочитает называть меня сержантом.

— Хорошо… сержант. Он оставил записку?

— Если записка и была, мы ее не нашли, — сказала Маккой. — Но в данный момент наши люди производят осмотр квартиры.

Сержант немного поколебалась, наклонилась вперед с встревоженным взглядом, потом вроде как передумала и резко откинулась на спинку кресла.

— Что? — спросил Джек.

— Ммм?

— Кажется, вы о чем-то хотели меня спросить или попросить, а потом раздумали. Пожалуйста, спрашивайте. Спрашивайте обо всем, что, по вашему мнению, поможет делу.

Пейшенс Маккой горько усмехнулась.

— Даже не знаю, что может помочь делу, — сказала она. — Я хотела спросить, не разрешите ли вы мне приготовить чашку кофе. Я понимаю, это не очень вежливо с моей стороны, но если я немедленно не залью в себя порцию кофеина, то засну в вашем удобном кресле.

Джек кивнул и попросил ее не беспокоиться. Он был рад возможности чем-то заняться. Оставив сержанта в гостиной, он прошел в кухню. Смолол в кофемолке кофе и включил кофеварку «DeLonghi» на десять чашек. Он с радостью остался на несколько минут один. Ничего не делал, только слушал урчание кофеварки и наблюдал за тем, как равномерно падают в кофейник капли из фильтра. Вернувшись в комнату, он принес Маккой чашку черного кофе, как она просила.

Сержант сделала глоток и испустила блаженный вздох.

— Вкуснятина. «Ямайский голубой»[32] или что-то в этом роде, и немножко корицы добавили, да?

Джек кивнул. Она не удержалась и довольно улыбнулась. Кофе ее явно взбодрил, и она смогла вернуться к цели своего визита. Положив ногу на ногу, она принялась расспрашивать Джека о Киде. Она внимательно слушала, пока он рассказывал ей все, что ему было известно: как они познакомились много лет назад, как Кид снова вошел в его жизнь, как занимался с ним восстановительной гимнастикой, будучи его личным тренером, и о том, что он встречался с разными женщинами.

— Вы не замечали у него в последнее время никаких признаков депрессии? Отчаяния? Хоть каких-то намеков на то, что он собирается свести счеты с жизнью?

От этих вопросов Джека передернуло.

— Нет. Как раз наоборот.

Он заколебался. Ему вдруг ярко представилась вспышка ярости, охватившая Кида в ресторане, потом он вспомнил, как Кид говорил о своей Новой Цели, о каких-то тайнах. Но Джек отмахнулся от этих воспоминаний. Подумаешь, какие-то мелочи. Взрывы. Взлеты и падения. Он не знал, заметила ли сержант Маккой, что он призадумался, но, чтобы скрыть это, поспешил произнести:

— У него скоро должен был состояться выпуск. Он заканчивал бизнес-курс в университете. С нетерпением ждал этого, мечтал поскорее получить степень магистра.

— А-а, — понимающе кивнула Маккой.

Это короткое словечко вызвало у Джека раздражение. Сержант словно бы заполучила ключик к чему-то, а он не догадывался к чему.

— Что означает ваше «а-а»?

Почувствовав его недовольство, она сказала:

— Прошу прощения. Полицейские склонны многое воспринимать с точки зрения фактов. Вы знали этого человека, поэтому видите что-то другое, так и должно быть. А я всего-навсего имела в виду, что теперь появляется хоть какой-то смысл. Суицидальное поведение очень характерно для студентов во время последней сессии. Это большое напряжение, понимаете? Они перенапрягаются — и срываются с катушек.

— Не думаю, что здесь такой случай. Я никогда не замечал никаких…

Его прервал резкий звонок мобильного телефона Маккой. Она взглядом попросила прощения, сняла телефон с защелки на поясе и проговорила:

— Маккой слушает. — Судя по всему, на другом конце молчали, потому что она переспросила: — Алло? Алло? Черт, — и показала телефону кулак. — Деньги заканчиваются на счете. Скоро нам будут выдавать вместо телефонов бумажные стаканчики, соединенные веревочками. Наверное, я не оплатила треклятый счет в этом месяце. — Она покачала головой, беспомощно подняла руки вверх. — Прошу прощения. Вы не знаете, как мне связаться с кем-то из ближайших родственников Джорджа?

Джек не сразу ее понял. Он уже подумал, что это ошибка, что она говорит о ком-то другом, но сообразил, что сержант просто-напросто назвала Кида именем, данным ему при рождении.

— У него есть мать, — наконец сказал он. — Лу-Энн Деметр. Она живет на Стейтен-айленде.

— Мне нужно с ней побеседовать. Не самая легкая часть нашей работы.

Маккой встала, и Джек спросил:

— И это все?

Она посмотрела на него прищурившись, словно не совсем поняла вопрос.

— А что еще?

— Сержант… Я давно знаю Кида. Я знаю… знал его очень хорошо. Я не думаю, что… Не считаю, что возможно… То есть…

— Вы хотите сказать, что он никоим образом не мог покончить с собой?

— Именно так, — подтвердил Джек. — Тот человек, которого я знал, ни за что бы не сделал того, о чем вы говорите.

— Иногда нам кажется, что мы знаем людей гораздо лучше, чем на самом деле, мистер Келлер.

— Это так. Но здесь не тот случай.

— Ни разу в жизни не разговаривала хоть с кем-то, кто бы согласился, что здесь именно тот случай.

— Я знал Кида!

— А мне показалось, вы говорили, что не виделись с ним несколько лет до того, как он неожиданно вновь вошел в вашу гостиную. Многое способно изменить человека, а особенно в таком возрасте, верно?

Джек промолчал. Маккой заметила, как на него подействовали ее слова, и заговорила более мягким тоном:

— Я понимаю, парень был для вас близким человеком, мистер Келлер. Вы много разговаривали. Однако порой люди говорят с нами, но не договаривают. Понимаете, о чем я? Они ходят вокруг да около своей реальности. А иногда говорят что угодно, лишь бы только мы не поняли, какова их реальность. Они молчат о том, что их мучает, пока не становится слишком поздно.

Джек кивнул.

— Ну теперь-то уж точно слишком поздно, да?

— Боюсь, что так.

Он медленно прошел вместе с сержантом к двери лифта, нажал кнопку вызова. Пока не подъехала кабина, они стояли молча. Потом Джек взялся за ручку и открыл дверь, но Маккой не сразу вошла в кабину. Ее взгляд задержался на фотографиях в рамках, висевших на стене в холле. Это были снимки Джека и Кэролайн. Фотографии разных ресторанов. Переснятая страница из «Нью-Йорк мэгэзин» — первое упоминание о ресторане. Рейтинг в «Загат».

— Мне очень жаль, что так случилось, — сказала Маккой. — Я не только о трагедии с этим парнем.

— Спасибо вам, — сказал Джек.

— На пятнадцатилетие нашей свадьбы Элмор, мой муж, водил меня в ресторан «У Джека». Вы, конечно, не помните, но вы с вашей женой вместе подошли к нашему столику, узнали, что у нас годовщина, и прислали нам бутылку вина. Это был особенный вечер.

— Я рад это слышать.

— В тот вечер я съела самую лучшую отбивную в своей жизни, а ведь вы говорите с заядлой мясоедкой.

— Доброй вам ночи, сержант.

— И вам доброй ночи, сэр. Всего наилучшего. Держитесь. И спасибо за кофе.

Именно запах кофе вернул Джека к реальности. Он стоял, облокотившись о поручень парома, везущего его с Домом к Стейтен-айленду. Вот-вот они должны были причалить к берегу. В нескольких футах от Джека молодая женщина пыталась допить кофе из бумажного стаканчика, а вокруг нее прыгали трое детишек и норовили схватить ее за руку. Когда паром причалил, Джек одним из первых сошел на берег. Он дождался Дома и вытащил из кармана пиджака листок бумаги, на котором его рукой было записано, как добраться до места.

И десяти минут не прошло, как они подъехали к небольшой церкви.

Собралось человек тридцать. Большей частью, похоже, родственники. Джек заметил Брайана, сидевшего неподалеку от матери Кида. Брайан был так тосклив и бледен, словно смерть Кида отняла у него часть собственной жизни. Джек пробежался глазами по немногочисленной группе людей в поисках нескольких красивых женских лиц, но не нашел ни одного. То ли Кид сильно преувеличивал их красоту, что представлялось Джеку маловероятным, то ли действительно никто из членов Команды не явился на его похороны. Это показалось Джеку очень печальным — последний жестокий постскриптум к жизни, оборвавшейся так рано.

Священник явно не был ознакомлен с подробностями жизни Кида. Его заупокойная молитва была короткой, в ней не было ничего личного. Ни слова о том, как именно умер Кид. А Джек подумал, что отрицание обстоятельств его смерти каким-то образом принижало факт его жизни. Но он знал, что эту мысль он сохранит для себя, а может быть, поговорит об этом с Домом на пароме на обратном пути.

После безыскусной церемонии Джек и Дом пошли на кладбище. Насколько Джек успел заметить, туда отправились все, кто присутствовал в церкви. Мать Кида, бросив первую пригоршню земли на гроб Кида, побледнела и начала оседать. Джек шагнул к ней, чтобы поддержать, — он подумал, что она упадет в обморок, но его опередил Брайан. Самый верный друг Кида взял Лу-Энн под локоть. Он что-то прошептал ей на ухо, и на ее губах мелькнула вымученная улыбка, а лицо немного порозовело. Она встала на цыпочки и нежно поцеловала Брайана в щеку. Он не отходил от Лу-Энн до тех пор, пока гроб с телом Кида не зарыли, а потом Джек провожал их взглядом, когда они шли к ожидавшей неподалеку машине. Он с удивлением отметил, что Брайан слегка прихрамывает. Но тут он вспомнил, что Брайан прихрамывал и в ресторане, когда поспешил следом за Кидом. Джек понимающе кивнул, глядя на мать и лучшего друга Кида. И он подумал, что Кид гордился бы тем, как вел себя на его погребении его верный товарищ, прозванный Стеной.

Потом все вернулись в дом, который, казалось, не переменился ни на йоту со времени их последнего визита, Дому и Джеку предложили по порции бурбона, и они с радостью пригубили спиртное. Они немного побродили по унылой гостиной, и довольно скоро Джек ощутил что-то вроде приступа клаустрофобии. Большинство пришедших на поминки стояли. Те, кто нашел для себя место, уселись на цветастые диванчики и немного расшатанные стулья. Кто-то ел печенье, кто-то пил кофе, кто-то — спиртное. Джек и Дом обнялись с Лу-Энн, искренне тронутой тем, что они пришли. Однако их присутствие напоминало о пережитой ранее трагедии, и Джек с Домом понимали, что они для Лу-Энн — шаткое звено, связывающее прошлое с настоящим. Но она не хотела, чтобы они уходили, все хватала Джека за руку и притягивала к себе. В какой-то момент Джек обнаружил, что вместе с Домом и Брайаном стоит возле матери Кида, сидящей в кресле. Лу-Энн включила видеозапись, и все стали смотреть телевизор. На пленке было запечатлено семейство Деметров во время отпуска — родители и сын на побережье Джерси, когда Киду было девять лет. Увидев мальчика и его отца, Джек не удержался от улыбки.

— Наша первая поездка в Эсбери-парк, — сказала Лу-Энн. — Киду там очень понравился пляж. — Кто-то подошел к ней с чашкой кофе, но она покачала головой и попросила стаканчик бурбона. Когда ей принесли виски, она залпом выпила и кивком указала на экран телевизора. — Настоящий толстячок, правда? Я его тогда так и называла — мистер Толстячок. Он такой был толстенький, пока они с Брайаном не начали вместе заниматься тяжелой атлетикой. Вы ведь то и дело гири да штанги поднимали, верно, Брайан?

— Верно, миссис Деметр. Да я у вас в подвале больше времени проводил, чем у себя дома.

— Ты такой был послушный мальчик, что правда, то правда. С Кидом потруднее было, чем с тобой. Ты ведь будешь ко мне заходить, правда? То есть хотя Кида теперь… Ты и без него будешь заходить, правда?

— Обязательно, миссис Деметр. За это не переживайте. Кто же лучше вас приготовит для меня мясо в горшочке?

Лу-Энн Деметр на самом деле не слушала ответ Брайана. Она не отрывала глаз от экрана телевизора — смотрела, как идут по пляжу призраки ее семьи.

— Он поклялся, что переживет Сэла, — негромко проговорила она. — Вот поэтому он начал качаться. И бегом заниматься, и всем прочим. Он мне пообещал, что переживет своего отца. Он мне пообещал.

— Лу-Энн…

Джек взял мать Кида за руку. Но он отдавал себе отчет в том, что ему нечего ей сказать. Нечего было говорить. Поэтому он просто держал ее за руку и надеялся, что сумеет хотя бы капельку утешить ее прикосновением.

— О-о-о-о боже, — выговорила Лу-Энн, наконец забрав руку. — Мистер Толстячок…

Джек и Дом пробыли у матери Кида до тех пор, пока не осталось всего несколько человек. Всем управляла сестра Лу-Энн. Когда она принялась уносить посуду, Джек и Дом решили, что им пора возвращаться на Манхэттен. Брайан заметил, что они собираются уходить, и спросил, не хотят ли они заглянуть в подвал.

— Там так много от Кида, — сказал он.

Они кивнули и пошли вслед за Брайаном вниз по узкой лесенке. Брайан щелкнул выключателем. Они оказались рядом с бойлером, в наполовину отремонтированной комнатушке с цементным полом, панелями под дерево, закрывавшими стены на две трети от пола, и обшарпанным зеленым ковром на полу. Примитивный спортзал был все еще оборудован: стойка с «блинами», штанги, скамья, мат. Два зеркала без рамок в полный рост человека, на маленьких полках — разные трофеи, награды Кида за первое, второе, третье места в различных соревнованиях по тяжелой атлетике. На стенах висели старые фотографии — одни в дешевеньких черных рамках, другие просто приколотые кнопками или прилепленные скотчем. Очень много снимков Арнольда Шварценеггера из тех времен, когда он занимался культуризмом, обложки старых журналов по бодибилдингу. Большие плакаты с изображением Бо Дерек[33] в фильме «10» и Кэти Айрленд[34] в крошечном бикини, с длинными ногами, припорошенными песком. Словно кадр из журнала «Спортс иллюстрейтед» десятилетней давности, посвященного костюмам для плавания. Еще было несколько совместных фотографий Брайана и Кида. Джек походил по комнатке, разглядывая каждый снимок. Он видел, как полноватый подросток Кид взрослел, как появились у него первые накачанные мышцы. Вот они с Брайаном в старших классах школы, в футбольной форме. Они задрали футболки, чтобы продемонстрировать мышцы пресса, похожие на стиральную доску. К этому времени у обоих мальчиков во внешности не осталось ничего детского, ничего нежного. Брайан на фото выглядел гораздо крупнее Кида, но и Кид, казалось, целиком состоял из мышц. На глаза Джеку попалась одна более или менее свежая фотография Кида. Джек не мог точно сказать, когда был сделан этот снимок — может быть, в последний год. Кид был в трикотажных спортивных штанах и футболке. Он улыбался, глядя в камеру. Идеал физической красоты. Образцовый американский парень.

— Он всегда хотел, чтобы вы это увидели, — сказал Брайан. — Домик для игр — вот как он называл это место.

Джек отвернулся от фотографий и посмотрел на друга Кида.

— Насчет спортзала, Брайан. Мое предложение в силе. Если ты все еще хочешь этим заняться, я готов поддержать тебя суммой, равной половине стоимости.

Брайан вытаращил глаза. Предложение Джека его явно удивило и тронуло. Но он покачал головой и смущенно проговорил:

— Не-е-ет. У меня на это ума не хватит. Вы просто деньги на ветер выкинете. Вот Кид — он в этом соображал. К нему людей тянуло. Он бы это сумел. А я… Я всего-навсего кирпичная стенка с хромой ногой.

В разговор вмешался Дом. Они вздрогнули от его окрика.

— А ну, не унижай себя, — пророкотал он. — Вот ненавижу, когда люди сами себя дерьмом поливают.

Брайан тут же горько пожалел о том, что сказал что-то не то в присутствии взрослых друзей Кида. Он начал сбивчиво извиняться, стыдливо покраснел, и Дом сразу пошел на попятную.

— Я же только сказать хотел, — объяснил Дом ворчливо, но намного мягче, — что ты был игроком. Я помню, каким ты был, черт подери, классным игроком. Ну ладно, я себе зарок дал, что сегодня ругаться не буду.

— Нет-нет, — пролепетал Брайан. — Все нормально. Я просто… понимаете… Я не хотел сказать ничего такого, что…

Джек милосердно прервал его. Ему больно было смотреть, как мучается Брайан, и хотелось как можно скорее его утешить.

— Дом прав, Брайан, — сказал Джек тихо и спокойно. — В том смысле, что ты был чертовски хорошим игроком. Потрясающим спортсменом. Что случилось? Как это вышло, что ты не продолжил свою карьеру?

Брайан немного успокоился. Краска стала сходить с его лица.

— Много всякого случилось, — сказал он. — Вы же знаете, я учился в Сент-Джонс-колледже вместе с Кидом. У меня там была футбольная стипендия. Тогда я был крупнее — вы, может, помните или на фотографиях видели.

— Помню.

— Господи, и точно, — добавил Дом. — Ты просто был громадиной.

— Ну… Отчасти я от природы немаленький. А потом, тяжелая атлетика, качалка, диета особая. Но в старших классах тренер посчитал, что у меня есть реальный потенциал, и решил, что я смогу получать стипендию как игрок линии защиты. Но он сказал, что для полной программы, которая будет в колледже, я маловат. Вот он меня и посадил на сок.

— То есть на стероиды, — уточнил Джек.

— Ага. Я понимал, что это мне не полезно, и Кид тоже возражал, не советовал мне принимать стероиды, он говорил, что я совсем сбрендил. Он-то ведь за всю жизнь ни капли, ни крошки никакой дряни в рот не взял. Но какой у меня шанс был поступить в колледж? Мне бы учебную стипендию ни за что не дали. Ну, в общем, мы с ним были все равно как одна команда… — Брайан вдруг запнулся и покраснел. — Я не много болтаю? В смысле, про себя?

— Нет, — успокоил его Джек. — Вовсе нет.

— Мы хотим это услышать, — добавил Дом. — Так что продолжай.

Брайан медлил, но Джек ободряюще кивнул, и парень снова стал рассказывать.

— Ну, в общем, мы с Кидом — это было странно, честное слово, потому что в старших классах он был номер один, понимаете, он был звездой. А в Сент-Джонс-колледже, мне так кажется, у него пропало желание учиться и играть. Он по-прежнему был чертовски хорошим защитником, но не стремился стать профи, и всякое такое. И вообще, что-то с ним случилось, я не знаю что. Вроде как интерес ко всему потерял, понимаете?

— Это произошло после случая с парнем из вашей команды, с полузащитником, — подсказал Джек.

— Страшное было дело, — сокрушенно покачал головой Брайан и поморщился.

— Я помню, что творилось с Кидом. Он был сам не свой.

— А я вот подзабыл, — признался Дом. — Что там такое стряслось? Парень в аварию попал?

— Он получил травму на тренировке, — тихо ответил Брайан. — Харви Уиггинс. У нас была схватка из-за мяча, и ему досталось. Жутко досталось. Было слышно, как кости хрустнули. Будто кусок мела сломали. Все слышали. А Кид где-то прямо совсем рядом с ним был, когда это случилось. Он говорил, что слышал все-все.

— У Харви сломались шейные позвонки, да?

— Да, сэр. И его парализовало.

— Господи Иисусе, — пробормотал Дом. — А я совсем забыл.

— Думаю, именно это так подействовало на Кида, — продолжал Брайан. — Он после того случая больше уже не играл так, как раньше, понимаете? Но в команде он оставался полузащитником номер один. Приходилось его страховать. Я его блокировал, как псих, — наверное, боялся, как бы с ним не случилось такое, как с Харви. Я бы никому не позволил Кида хоть пальцем тронуть. Ну вот. После первого курса пошли разговоры про то, что меня могут взять в третий, а может, и во второй состав всеамериканской сборной. Совсем неплохо для парня из дивизиона 1-АА. Но в последней игре сезона я повредил колено. Здорово повредил. И хирург, мне так кажется, меня починил неважнецки. В общем, в форму я так толком и не пришел. Поэтому на втором курсе я особо не продвинулся. То есть я пробовал играть и всякое такое, но двигался дерьмово — извините за выражение. Практически совсем не мог двигаться. И я бросил спорт.

— А потом что было?

Брайан явно не понял вопроса.

— Вы о чем?

— Я о колледже, — пояснил Джек.

— О господи, да без футбола что мне было делать в колледже? Я что хочу сказать… Вы ведь, наверное, заметили, я не самый гениальный парень на свете. Да еще и Кид ушел — просто сбежал, так ведь, а я там, в Сент-Джонс-колледже, даже толком знаком ни с кем не был. В общем, я и колледж бросил, работал в разных спортзалах, тренировал народ всякий — вот так, в общем. Этим и жил. Пока Кид не вернулся, и тогда мы с ним стали снова говорить про наш собственный зал. А потом… потом вот это.

Он сокрушенно указал наверх. «Это» означало похороны. Самоубийство Кида.

— А почему Кид ушел из колледжа? — спросил Джек. — После третьего курса?

Брайан растерялся. Джек понял, что парень не привык отвечать на такое количество вопросов. Похоже, он не был уверен в своей способности формулировать мысли и излагать их окружающим.

— Если честно, не знаю, — ответил Брайан, но вид у него был смущенный, поэтому Джек решил, что парень знает больше, чем говорит.

— Это не было как-то связано с тем, что случилось с Харви?

Брайан еще сильнее смутился. Джек заподозрил, что он не способен анализировать действия других людей.

— Он же вообще был непоседа, — в конце концов выдал Брайан. — С Кидом всегда так случалось: того, что он имел, ему было мало. В колледже он как сыр в масле катался. Звезда команды, все девушки — его. А ему этого было мало. Вот для меня это было бы — выше крыши. Да почти для кого угодно. Но только не для него. Правда, он и сам, по-моему, не больно-то знал, чего хочет… Просто хотел чего-то большего. Вот и ушел искать.

— Интересно, не повлиял ли тот случай каким-то образом на то, что Кид стал физиотерапевтом. Он словно бы ощущал какую-то ответственность.

— Этого я не знаю, — покачал головой Брайан.

— Как думаешь, почему он покончил с собой? — спросил Джек очень тихо.

— Не знаю я, — в отчаянии выговорил Брайан. — А уж сколько я над этим голову ломал. Мне иной раз кажется, что с того дня, как это случилось, я больше вообще ни о чем не думал, только об этом. Но ни одной мысли нет в голове. Я только одно знаю: он не один умер. Богом клянусь, мне иногда кажется, он и меня с собой забрал.

Гробовщица

Она прочла об этом в газете. В «Дейли ньюс». На странице четырнадцать. Маленькое сообщение в нижнем правом углу.

Конечно же, она не удивилась. Но расстроилась и опечалилась. Хотя все-таки не так, как следовало бы. У нее не было времени скорбеть по-настоящему. Во-первых, рядом с ней все время был Джо — почти с того самого момента, как она вечером приехала домой. А с Джо слишком откровенничать не стоило. Во-вторых, у нее было полно дел. Звонки. Разные «хвосты», которые надо было подтянуть, кое-кому намекнуть, что надо помалкивать. Но перед самой собой она притворяться не могла и на следующее утро обнаружила, что Джо за ней внимательно наблюдает. Ей был знаком этот испытующий взгляд, и подумать она могла только одно: он знает. А потом она чуть было не расхохоталась в голос, потому что следующая мысль была такая: конечно, он знает. Кого она обманывала? Он всегда знал. Вопрос был только в том, как много он знал.

Она будет тосковать по Киду. Она будет тосковать по своей чудесной и драгоценной собственности.

Но она уже осознавала, что будет тосковать по нему не так, как думала.

Потому что ему не следовало пытаться покинуть ее.

Не надо было даже думать или говорить об этом, а уж тем более совершать нечто настолько немыслимое.

Ну да, тосковать по нему она будет. Но она уже сейчас думала, сколько пройдет времени, прежде чем она найдет замену.

Джек понимал, что ему надо тренироваться, заниматься на беговой дорожке, поднимать штангу и делать упражнения на растяжение мышц, но пошел уже шестой день, как он не прикасался к спортивным снарядам и тренажерам. Он начал ощущать скованность, у него стало немного побаливать бедро, но он еще не был готов вернуться к привычному распорядку. Почему-то казалось, что пользование всем этим оборудованием без Кида — это проявление неуважения к его памяти. «А может, я просто ищу себе оправдание, — думал Джек. — Может, я просто обленился, или устал, или теперь мне все безразлично». В любом случае тренироваться ему не хотелось, и он этого не делал.

В тот день он еще не выходил из дома, а было уже почти три часа пополудни. Это его удивило. Он не мог понять, на что ушла большая половина дня, и чувствовал, что должен хоть что-то сделать. Поэтому он вызвал лифт и спустился в вестибюль, чтобы забрать почту. Очень активная деятельность.

В подъезде появился новый консьерж. Кажется, его звали Мика, а Мике явно кто-то успел доложить, что Джек — заядлый спортивный болельщик. В общем, они обменялись мнениями по поводу «Никс» (те успели проиграть «Лейкерс» в финальных играх), поболтали о том, значили ли что-то шесть побед подряд команды «Метс».[36] Мика считал, что значили. Джек не был так уж в этом уверен.

Джек забрал из ящика почту и по пути до лифта принялся ее сортировать. Ничего особенного. Буклет с рекламой пароходного круиза. Парочка журналов. Несколько счетов.

Вернувшись в квартиру, он быстро пролистал журналы, отметил для себя статью, которую следовало бы прочесть в «Ньюйоркере», а в «Вэнити фэйр» его ничего не заинтересовало. Любительницей журналов в семье была Кэролайн, но Джек обновил все ее подписки. Для него это была еще одна робкая попытка сохранить ее присутствие в доме. Он понимал, что в этом мало смысла, но отказаться от журналов никак не мог.

Личной корреспонденции оказалось мало, а еще меньше чего-либо интересного. Но вот на глаза Джеку попался маленький квадратный конверт. Письмо было адресовано ему. Правильный адрес, но без почтового индекса. Обратный адрес был написан от руки. Письмо от Кида Деметра. Был указан его домашний адрес: 487, Дьюэйн-стрит, и почтовый индекс. Джек посмотрел на дату на почтовом штемпеле. В маленьком красном кружке штемпеля с трудом читались цифры, но все же он разобрал, что письмо было отправлено в тот самый день, когда Кид покончил с собой. Шесть дней назад. Наверное, пролежало несколько лишних дней на почте из-за того, что почтовый адрес Джека был написан не полностью.

Джек открыл конверт, подцепив клеящий край кончиком ногтя. Внутри лежала открытка с приглашением. Не красочная — стандартная карточка с напечатанными словами «Вы приглашаетесь на», после которых отправитель писал, куда он вас приглашает. В данном приглашении говорилось, что Джек приглашается на церемонию выпуска Кида Деметра в Хантер-колледж. Киду предстояло получить диплом. Церемония должна была состояться через две недели. Внизу Кид приписал: «Я знаю, тебе не верится, что я все-таки сделал это, поэтому лучше приходи и посмотри своими глазами». Затем стояла его подпись и постскриптум: «Спасибо». Это слово было трижды подчеркнуто, а после него стояло три восклицательных знака.

Джек положил приглашение на журнальный столик, пошел в кухню, взял литровую бутылку минеральной воды «Поуленд спринг» и выпил залпом примерно треть. Потом вернулся в гостиную и снова взял в руки приглашение. Он смотрел на открытку добрых пять минут и наконец понял, что вдруг в нем всколыхнулось.

— Черт побери! — воскликнул он и, не помня себя, разрубил кулаком воздух.

Сунув открытку в конверт и сжав его в руке, он вбежал в кабину лифта, спустился в гараж и завел свой черный БМВ.

По пути он уточнил по мобильному телефону адрес восьмого полицейского участка Трибеки.

Стоя перед домом номер четыреста восемьдесят семь по Дьюэйн-стрит, Джек думал только об одном — о том, что он ошибся адресом. Солнце, клонившееся к закату, светило ярко, заставляло щуриться. Джек сжимал в руке конверт, отправленный Кидом по почте. Он опустил глаза и снова прочитал обратный адрес. В третий раз сравнил его с тем, что был указан на стене двадцатиэтажного красно-кирпичного дома, и в третий раз понял, что не ошибается. Тогда Джек поднес палец к кнопке, рядом с которой красовалась табличка «Управляющий», и позвонил.

Через несколько минут ко входу в подъезд подошел управляющий. Он вышел не из парадной двери, а из-за угла. Разговаривал он с легким акцентом. Джеку сначала показалось, что он русский. Комбинезон у управляющего был запачкан краской. Из верхнего кармана торчала потрепанная обложка карманного издания книги Беккета «Неназываемый». Управляющий явно хотел побыстрее вернуться к прерванному занятию — то ли к работе, то к чтению редкостно заумной книжки.

Джек несколько раз отрепетировал в уме то, что будет говорить. Один раз он даже проиграл всю сцену перед зеркалом у себя в ванной, но теперь, когда он начал переносить свой замысел в реальную жизнь, все звучало натужно, глухо. Он надеялся, что всему причиной как раз то, что он слишком много репетировал.

— Я понимаю, так не принято, — сказал Джек управляющему. — Но я прочел в газете про самоубийство.

— Да, жуткое было дело, — сказал управляющий. Слово «жуткое» он произнес так, что Джек уверился: акцент у него все-таки русский. — Я тут был. Вы репортер?

Джека так и подмывало ответить «да» и разыграть новую сценку, но он уже решил, что будет придерживаться прежнего плана, а там посмотрит, как пойдет дело.

— Нет, — сказал он. — Гораздо хуже. Я — ньюйоркец. Всегда мечтал здесь поселиться, вот и подумал: квартира-то теперь, наверное, свободна.

— Хотите, чтоб я вам показал квартиру того парня, что погиб? — фыркнул управляющий.

— Именно, — ответил Джек.

Управляющий покачал головой с некоторым изумлением.

— Это ж через агентство делается, — сказал он Джеку. — А я бы и рад вам помочь, да…

— Я им уже звонил. — К такому обороту Джек был готов. — Но пока нельзя. Кажется, какие-то юридические заковыки.

Конечно, он соврал. Ни в какое агентство он не звонил. На самом деле в газетной статейке не указывался даже адрес этого дома, но Джек надеялся, что управляющий не обратит внимания на эту мелочь.

— Ну вот, о том и речь.

— Но это значит, что пока никто не смотрел эту квартиру. Значит, у меня преимущество. Если она мне понравится, я смогу просто позвонить в офис и сделать им предложение. Сыграю в невидимку, так сказать.

— План хороший, — согласился управляющий. — Вы хитрюга редкостный, и мне это по нраву. Вот только помочь я вам не сумею.

— Как насчет двадцати баксов? — поинтересовался Джек. — Мне ведь надо всего несколько минут — бросить взгляд по углам, да и только.

— Извините, но нет.

— А как насчет сотни долларов?

Тут управляющий склонил голову к плечу.

— Сто баксов, чтобы квартиру поглядеть?

— Ну да.

— Эй, — сказал управляющий, — да кто я такой, чтобы помешать вам заполучить квартирку своей мечты?

Джек открыл глаза. Он никак не мог понять, где находится. Сначала он подумал, что лежит в кровати, что проснулся посреди ночи, потому что было очень темно. Он решил, что, наверное, уснул не укрываясь, так как было неприятно холодно. Потом понял, что лежит не на кровати, а на чем-то жестком. На полу. На раскрашенном полу…

Он заставил себя приподняться и сесть и услышал собственный стон. От боли в висках он пошатывался, но голова не кружилась и его не поташнивало. «Значит, сотрясения мозга нет», — решил он. Но боль была ужасная. Джек поднял правую руку, осторожно прикоснулся к больному месту и понял, что голова разбита до крови. Видимо, он какое-то время пролежал без сознания, потому что кровь успела загустеть и стать липкой.

Джек встал на ноги и, как ни странно, почувствовал себя лучше.

Довольно быстро он понял, что квартиру обчистили. Все коробки с вещами Кида куда-то девались, а когда Джек добрел до спальни, оказалось, что из шкафов исчезла вся одежда Кида.

Джек заглянул в комнату-спортзал. Там, похоже, ничего не пропало. Вся еда и напитки в кухне тоже остались нетронутыми. Короче говоря, забрали только личные вещи Кида.

В ванной комнате Джек заставил себя посмотреть на ушиб. Все оказалось далеко не так ужасно, как он ожидал — или чувствовал. Кожа на месте удара была слегка рассечена, вокруг немного крови и шишка. Назавтра место ушиба наверняка распухнет сильнее. Джек поплескал на лицо холодной водой, смыл кровь с помощью влажной губки и немного постоял в маленькой комнатке, выложенной белой кафельной плиткой, гадая, что же ему теперь, черт побери, делать. По идее, надо было уходить. Причем уходить тихо. Он подумал было, не вызвать ли полицию, но представил, что ему придется говорить: «Я дал взятку, чтобы проникнуть в квартиру под вымышленным предлогом. Я вскрыл запечатанные коробки и рылся в чужих личных вещах, и на меня напали и нанесли мне тяжкие телесные повреждения». Кроме того, он осознавал, что нападавшие запросто могли заявить, что он грабитель, а они просто защищались. На самом деле они уже могли позвонить в полицию.

Правда, в этом Джек сильно сомневался.

Он подошел к входной двери, выглянул в замочную скважину, но на лестничной площадке никого не было. Он осторожно приоткрыл дверь, вышел и закрыл ее за собой. Через минуту подъехала кабина лифта, и Джек спустился в вестибюль. Он не рассчитывал встретить там управляющего и не ошибся. В вестибюле не было ни души.

Свою машину Джек обнаружил на том самом месте, где ее поставил, — на парковке на Рид-стрит, в двух кварталах от дома, в котором жил Кид. Джек сунул руку в левый карман брюк, чтобы достать ключи от машины, и нащупал листок бумаги. В первый момент он не понял, что это такое, потом вспомнил. Он вытащил бумажку и развернул ее.

Квитанция заказа авиабилетов для Кида.

И заказчик: «Грейв энтерпрайзис».

И номер кредитной карты.

Джек почувствовал, как от волнения чаще забилось сердце. Он сел за руль. Все-таки он раздобыл кое-какую информацию. Нашел кое-какие улики. «Хорошо! — думал он. — Отлично!»

А когда он доехал до Уэстсайдской автострады и направился к центру города, у него появилась другая мысль, не менее волнующая:

«А что теперь?»

— Ммммм, — отозвался голос на другом конце телефонного провода.

Следующее слово прозвучало наподобие «да». И кажется, с вопросительной интонацией.

— Рэнди?

— Ага.

Голос звучал сонно, словно человека разбудил звонок. Джек посмотрел на часы. Было восемь тридцать вечера.

— Это Джек Келлер.

— Мистер Кей! Что стряслось?

— Я тебя разбудил?

— Ну… — нерешительно произнес голос. Так мог бы реагировать тот, кого действительно разбудили, но кто не хочет в этом признаваться. — Типа того, — наконец согласился Рэнди. — А который у нас час?

— Восемь тридцать.

— Утра или вечера?

— Вечера, — ответил Джек. — У тебя все в порядке?

— Да. — Голос звучал все бодрее. — У меня тут была сложная работенка. Система безопасности. Короче, работал днем и ночью, вот и привык отключаться, как только появляется возможность. Вы же меня знаете — одна работа, никаких развлечений.

— Тебе все-таки надо хотя бы время от времени выбираться из дома, Рэнди.

— Из дома? А это где?

— Хочешь, я тебе перезвоню потом? Когда ты проснешься окончательно?

— Нет-нет. Я в порядке. Все равно надо вставать и приниматься за работу. Чем я могу быть вам полезен?

Рэнди Пелкингтон — так звали двадцатидевятилетнего австралийца, который переехал в Нью-Йорк, когда ему было одиннадцать, но так и не избавился от акцента. Родители Рэнди были добропорядочными преуспевающими представителями среднего класса. Мать работала в сфере книжной рекламы, ее наняла американская фирма, и она получила возможность жить в Нью-Йорке. Отец Рэнди был архитектором. Работа в сфере строительства в новой стране у него не сложилась, и он стал профессором, преподавателем истории архитектуры в Нью-Йоркском университете. Родители Рэнди испытали нешуточное потрясение, когда у их сына в возрасте пятнадцати лет возникли неприятности с полицией. Оказалось, что Рэнди обладал особым талантом. Он стал одним из первых и лучших компьютерных хакеров. Легче жаворонка он влетел в компьютерную систему нью-йоркского департамента полиции и произвел там, по его словам, «кое-какие перестройки». Когда его поймали, Рэнди оказался к этому готов. Всю первоначальную информацию он сохранил на диске и быстро все вернул к прежнему состоянию. Поскольку в действиях Рэнди не усмотрели злого умысла и преднамеренности — сочли, что мальчиком двигало любопытство, один умный человек из высших чинов решил, что есть выход получше, чем отправить юного гения в колонию для несовершеннолетних. В виде наказания Рэнди были назначены исправительные работы сроком на один год, в течение которого ему предстояло помогать департаменту в работе с компьютерными программами. К концу года Рэнди сразу нашел работу в городе в качестве консультанта. Одновременно он начал учиться в Нью-Йоркском университете и открыл собственное дело. Большая часть его работы с компьютерами носила довольно мирный характер. Он сам характеризовал ее так: «Я помогаю богачам справиться со страхом перед неведомой электронной вселенной». Главным образом он занимался тем, что устанавливал компьютерные системы тем людям, которые чаще работают дома, — писателям, архитекторам, художникам и так далее. Обучал их пользованию Windows, а также работе с другими приложениями. Приходил на выручку этим людям, когда они решали, что потеряли нечто сверхценное в недрах своих компьютеров, или просто путались и не знали, как поступить. Кроме того, иногда он устанавливал небольшие офисные компьютерные сети — вот так с ним познакомился Джек. Кэролайн наняла Рэнди для установки компьютерной системы, которая связала бы все рестораны «У Джека» по стране.

— Мне нужна помощь, — сказал Джек.

— Без проблем. В ресторане?

— Нет-нет. Это личное.

— Звучит интригующе. И что же вам нужно?

Джек объяснил, и Рэнди обещал перезвонить ему через пятнадцать минут.

— Без проблем, — сказал Рэнди, когда позвонил, как обещал. — Мне даже не потребуется ехать к вам. Мы все можем сделать по телефону.

— Ты уверен?

— На все сто. У вас еще имеется ThinkPad?[44]

Джек ответил утвердительно.

— Это будет легко и просто, — заверил его Рэнди. — Дайте команду «Поиск в Интернете», наберите в окошке поиска Cylockholmes.com и кликните «Найти».

Джек сделал, как сказал Рэнди, подождал. Наконец появилась строчка: «Совпадение — 1 веб-сайт».

— Отлично, — сказал Рэнди. — Теперь кликайте название веб-сайта. Хотите, чтобы я повисел на трубочке, пока вы будете подключаться и начнете загрузку, мистер Кей?

— Если тебе не трудно.

— Я с радостью, — ответил компьютерный гений.

К изумлению Джека, на дисплее его компьютера возникло мультипликационное изображение детектива, похожего на Шерлока Холмса, затем появилась заставка сайта. Согласно материалу, изложенному на заставке, с помощью этой программы можно было разыскать давно потерянных друзей, восстановить номера лицензий, полисов социального страхования, найти телефонные номера, не указанные в справочниках. Можно было также проверить данные об образовании, накопать компромат на соседей — короче говоря, как обещала заставка, узнать что угодно о ком угодно. Стоило только Джеку впечатать номер своей кредитной карточки и зарегистрироваться в качестве пользователя, как появилась следующая страница:

— Господи Иисусе! — вырвалось у Джека. — И любой может это сделать?

— Любой, у кого есть кредитная карточка, — ответил Рэнди. — Что, почувствовали приступ паранойи?

— Слегка.

— Мудрый человек. Теперь больше нет такой вещи, как частная жизнь. Хотите, чтобы я сопровождал вас на первых порах?

— Да, — ответил Джек.

— Хорошо, скажите мне, что вы разыскиваете.

— Нечто под названием «Грейв энтерпрайзис».

— А что вам про них нужно узнать?

Джек вздохнул и признался:

— Точно не знаю. Хотя бы выяснить, что это такое и кто хозяин.

— Ладушки. Я тоже смотрю на дисплей. Найдите иконку с надписью «Инструменты расследования».

Джек все сделал согласно инструкции. Затем ввел информацию, которую ему продиктовал Рэнди, в те окошки, куда велел Рэнди. Через несколько секунд перед ним предстал длиннющий перечень корпораций и компаний, в названиях которых встречалось слово «грейв».[45]

— Надо сузить параметры поиска, Джек, — посоветовал Рэнди. — Иначе вам придется просматривать все эти фирмы. Их тут, похоже, штук сто пятьдесят, и это только в Нью-Йорке. От множества из них можно очень быстро избавиться, я в этом не сомневаюсь. Эта поисковая система не внушает мне большого доверия, поэтому, мне кажется, вам стоит исключить компании, в названии которых есть словечки типа «грейви»[46] или еще какие-то наподобие. Вам сразу станет легче искать.

— Ладно, — сказал Джек. — Пока я этим занимаюсь, можешь положить трубку. Наверняка на это уйдет какое-то время.

— Что еще вам требуется?

Джек сказал Рэнди, что у него есть номер кредитной карточки, по которому он хотел бы разыскать владельца.

— А имени владельца нет?

— Нет, — ответил Джек. — Только номер.

— На это может потребоваться немного больше времени, потому что система сопротивляется подобным поискам. Я вам вот что скажу. Вы сначала покопайтесь в списке компаний. Когда в вашем перечне останется всего несколько названий, мы сумеем проглядеть кредитки каждого сотрудника, пока вы не найдете то, что ищете. Если и так не получится, дадите мне номер, и я сам проведу поиск. Но тогда мне придется забраться кое в какие местечки, скажем так, некошерные.

— Ладно. Давай я пока попытаюсь в кошерных покопаться, — сказал Джек. — Правда, все равно не понимаю, как такое может делаться легально.

— Доверьтесь мне, — сказал Рэнди.

— Уже доверился. Кроме того, я тебе должен. Сколько?

— За это? Так вы же меня пробудили к жизни. Вот я с вами и расплачиваюсь.

Джек горячо поблагодарил австралийца, пообещал позвонить, если возникнут сложности с поиском, и повесил трубку.

После чего принялся работать с программой «Сайлок Холмс».

Джеку понадобилось всего двадцать минут, чтобы сузить список до шести названий. Он без труда избавился от фирм с похожими словами. Еще через несколько минут он получил описания оставшихся шести компаний. Только одна полностью соответствовала названию той, что была указана в квитанции, поэтому первым делом Джек сосредоточился на ней. Она так и называлась: «Грейв энтерпрайзис». У остальных пяти компаний рядом с названием сразу появились адреса, а у этой — нет. Одно это заставило Джека думать, что он на правильном пути.

Он принялся пользоваться различными инструментами, предлагаемыми программой «Сайлок Холмс». Обнаружил довольно много транспортных средств, зарегистрированных на имя компании в штатах Нью-Йорк и Нью-Джерси. Он забрался в юридическую информацию, чтобы узнать, кто владеет «Грейв энтерпрайзис», и узнал, что эта компания является частью другой корпорации — «Мильярини констракшн». Фамилия показалась Джеку смутно знакомой, но он не мог вспомнить почему. С помощью новой программы он задал поиск на фамилию Мильярини и довольно скоро понял, откуда знакома ему эта фамилия. Чем дальше уводил его поиск, тем сильнее он изумлялся. Особенно интересные находки он распечатывал. Миновал час, и «Сайлок Холмс» отослал его к перечню газетных и журнальных статей и опубликованных книг, где упоминалась «Мильярини констракшн» и ее дочерняя компания, «Джова инк.». В десять тридцать Джек позвонил в ближайший книжный магазин. Там ответили, что магазин работает до одиннадцати. Джек даже не сказал «спасибо», бросил трубку, выбежал из дома и взял такси. До магазина он добрался за пятнадцать минут. В одиннадцать с небольшим он уже сидел у себя в квартире, в кожаном кресле под картиной Хоппера, и торопливо листал книгу «Преступления будущего: Гангстер из двадцатого века в двадцать первом», вышедшую из печати шесть месяцев назад.

К половине второго ночи Джек понял, что получил то, что искал. Но чтобы уточнить наверняка, он сел к компьютеру и снова вошел в программу «Сайлок Холмс».

Он сделал несколько ошибок, оказался на страничке, где его снова попросили зарегистрироваться, но в конце концов возвратился к прерванному поиску. В окошке «Поиск» он набрал «Эва Мильярини» — это имя он выудил из книги. Информация выскочила немедленно. Он кликнул «Бизнес-информация» и увидел как раз то, что ожидал. Затем, чтобы не оставалось никаких сомнений, он просмотрел крупные покупки этой дамы за последние два месяца. Не нашел абсолютно ничего подозрительного и нелегального. Но для Джека это не имело значения. Ему нужно было найти один-единственный пункт расходов. И он нашел этот пункт. Джеку даже не понадобилось звонить компьютерному гению Реймонду и сообщать ему номер кредитной карты Visa. Вот они, ее расходы. Шестнадцатого апреля она приобрела два билета до Бермудских островов. Джек взглянул на квитанцию, найденную в квартире Кида. Та же дата. То же направление.

«„Грейв энтерпрайзис“, — подумал Джек. — Чертовски умно. И ты тоже, Кид. Такой же чертов умник». Он словно бы услышал голос Кида — такой ясный, словно парень стоял здесь, в этой комнате: «У нее имеются кое-какие весьма неприятные дружки, и пока что злить их мне не очень хочется».

«Неприятные дружки — что верно, то верно», — думал Джек. Но это его сейчас не волновало, потому что он был необыкновенно доволен собой. Когда он улегся спать в три часа утра и закрыл глаза, он знал, что нашел первого члена Команды.

Он нашел Гробовщицу.

Было 11 утра, и казалось, что сейчас уже середина лета, а не утро в конце весны. Теплый воздух набухал от влажности.

Джек проспал не больше пяти часов, но почувствовал себя неплохо отдохнувшим и, в отличие от большинства ньюйоркцев, испытывающих после сна полное отупение, излучал силу и энергию. Ему было плевать на шум города. Ему было плевать почти на все, кроме того, что он стоял напротив элегантного таун-хауса на Восточной Пятьдесят четвертой улице. Он видел перед собой изящную медную табличку с гравировкой: «Похоронное бюро Мильярини». Под этой надписью буквами помельче было написано: «Джова инк.». Здание хорошо гармонировало с соседними красивыми домами из бурого известняка. В этих домах располагалось несколько учреждений и одно посольство, некоторые из них были частными владениями. Улица богатенькая, и каждый пенни был на виду.

Джек, облаченный в костюм, поправил галстук, одернул полы пиджака и застегнул его на среднюю пуговицу. Собрался с духом, поднялся по трем ступенькам на крыльцо и открыл парадную дверь.

Он попал в приглушенно освещенный вестибюль. Все тут выглядело очень… хмм… похоронно. Женщина-администратор заметила Джека, мгновенно изобразила сострадание и тихо и участливо осведомилась, может ли чем-то помочь.

— Да, — ответил Джек таким же полушепотом. — Мне бы хотелось встретиться с Эвой Мильярини.

— Вам назначено?

— Нет, — сказал Джек. — Но скажите ей, что я отниму у нее всего пять минут и что это очень важно.

— Могу я узнать ваше имя? И могу ли я сказать ей, какое у вас к ней дело?

— Джек… — Он резко оборвал себя, не договорив. — Прошу прощения. Скажите ей, что ее хочет видеть Кид Деметр. — Он пощупал болезненную шишку на голове и добавил: — Думаю, она поймет, в чем дело.

Администратор взяла телефонную трубку и нажала клавишу интеркома. Все тем же тихим голосом она передала просьбу Джека и стала ждать ответа. Ожидание заняло больше времени, чем она предполагала, поэтому она одарила Джека извиняющейся улыбкой. Администратор явно обладала обширным набором улыбок для людей, потерявших своих близких. Через пару минут она кивнула, промурлыкала:

— Да, хорошо, — и повесила трубку. — Миссис Мильярини сказала, что сможет принять вас через пятнадцать минут. Когда будет готова, позвонит.

Джек учтиво поблагодарил женщину-администратора, а она указала ему на несколько кресел в углу вестибюля и предложила:

— Пожалуйста, присаживайтесь. Когда она позвонит, я дам вам знать.

Джек сел лицом к администратору и поймал себя на том, что нервничает. Он постукивал подошвой туфли по черно-белому мраморному полу, а указательным пальцем правой руки — по темному деревянному подлокотнику кресла. Он заставил себя перестать притоптывать и, чтобы чем-то занять руки, взял наугад со стойки один из буклетов. Все буклеты были с черной обложкой, на которой строгим белым шрифтом было напечатано: «Джова инк.» Не особо задумываясь, Джек сунул буклетик в карман брюк и, поскольку заняться было нечем, стал рассматривать вестибюль.

Все тут выглядело образцово скорбно. Мраморные полы, две изящнейшие колонны в греческом стиле, которые, казалось, поддерживали потолок, хотя Джек не сомневался, что колонны чисто декоративные, а вовсе не структурные элементы. Пять дверей уводили в другие помещения. Джек предположил, что в эти комнаты отправлялись для прощания с близкими друзья и родственники. Стены были толстые, звуконепроницаемые, потому что, судя по ожидающим снаружи катафалкам… Катафалки! Вот откуда у них столько автомобилей, о которых Джеку сообщила программа «Сайлок Холмс»!.. Так вот, судя по катафалкам, в данный момент проходила как минимум одна траурная церемония, но при этом Джек не слышал ни единого слова, ни одного звука музыки. Он нервно пощупал лежащий в кармане брюк буклет и снова начал постукивать пальцами по подлокотнику. Наконец он расслышал уже ставший знакомым чуть хрипловатый полушепот администратора.

— Миссис Мильярини может принять вас сейчас, мистер Деметр. Спуститесь на лифте на один этаж вниз.

Джек кивнул, встал и отправился к противоположному концу вестибюля, где располагались двери лифтов. Кабин было две. Первой подъехала левая. Джек спустился на один этаж вниз, нажав на кнопку, помеченную буквой «В», а когда кабина остановилась, вышел.

Дверцы кабины закрылись. Джек оказался в длинном, стерильно-белом коридоре. Пол здесь был покрыт холодно-серым казенным ковролином, стены были почти такого же грязно-серого цвета. Он не нашел никаких стрелочек-указателей, а две двери, которые он видел перед собой, не выглядели так, словно за ними располагались кабинеты важных персон. Джек уже подумал было, что он неправильно понял администратора и нужно было подняться на один этаж вверх, но решил дойти до конца коридора и выяснить, есть ли тут еще какие-то помещения. Он повернул направо и сделал шагов десять от кабины лифта. И тут понял, что администратор не ошиблась. Она отправила его именно туда, куда нужно.

В конце коридора из-за угла появился мужчина в сером деловом костюме. Цвет его костюма настолько напоминал цвет стен, что мужчина почти сливался с ними. Джек практически не сомневался, что перед ним один из тех двоих, которые обработали его днем раньше, когда он пришел в квартиру Кида.

Он оглянулся и совсем не удивился, увидев второго мужчину в сером, — по всей вероятности, это был напарник. Второй мужчина был гораздо меньше ростом, немного смугловатый, но выглядел так же неприятно. Оба медленно, но верно приближались к Джеку, и он понял, что выбора у него практически нет.

— Черт бы меня побрал, — подумал он, не заметив, что говорит вслух, и понял это лишь тогда, когда тот, что повыше ростом, сказал:

— Вот-вот. Черт бы тебя побрал.

Коротышка подошел первым. Джек обернуться не успел, как получил в основание затылка ребром ладони. Он застонал и начал поворачиваться, но тут его схватил высокий и врезал кулаком прямо под дых. Из Джека вышибло дух. Не дав ему ни заговорить, ни пошевелиться, молодчики взяли его под руки и подтащили к первой двери, которая попалась ему на глаза, когда он вышел из кабины лифта.

В помещении было темно. Джек стоял, согнувшись пополам, тяжело дыша. Коротышка щелкнул выключателем, и Джек понял, где они находятся.

В морге.

На столах из нержавеющей стали лежало несколько мертвых тел. Одно из них было наполовину одето — мертвого мужчину успели облачить в рубашку и пиджак, но брюки не надели. Ко второму покойнику пока еще явно не прикасались; это была старушка в простой хлопчатобумажной ночной сорочке, закатанной до талии. В стену было встроено порядка двадцати ящиков, похожих на большие, тяжелые картотечные коробки. У Джека не было особого желания выяснять, что хранится в этих ящиках.

Он хотел заговорить с высоким, но тот размахнулся и сильно ударил Джека под левый глаз. Джек снова начал оседать на пол, но коротышка его поддержал и не дал упасть. Джек почувствовал, как со лба по щеке течет струйка крови.

— Слушай, приятель, — сказал высокий. — Давай поговорим начистоту. Нам всем будет гораздо легче, если ты меня послушаешь внимательно, идет?

Джек кивнул, но этого громилам явно не хватило. Коротышка снова врезал ему ребром ладони по спине. Острая боль в области почек была почти невыносимой; жар побежал вверх и вниз по всему телу. Джек остро вспомнил больничную кровать в Виргинии, когда боль овладевала им и ему не хотелось жить. Он взмок, у него опять подкосились ноги, но на этот раз его поддержал высокий.

— Я тебе задал вопрос, — сказал высокий, — но ответа не услышал.

— Хорошо, — выдохнул Джек и подумал, что взорвется от боли.

Ему даже говорить было больно. Но тут он решил: «Нет, я не сдамся. Не могу сдаться». И он вспомнил, как говорил Кид, когда во время их первых занятий Джек страдал от нестерпимой боли: «Дело не в травмах. Дело в неожиданности». Вот на этом Джек и сосредоточился. Его не избили. Просто все было чертовски неожиданно. Это была боль, но боль скоро пройдет.

— Я слушаю внимательно, — сказал он высокому. — Очень внимательно.

— Ладно. Значит, вот как мы с тобой договоримся. Ты перестанешь совать свой поганый нос во все, что связано с твоим дружком из той квартиры. Ты перестанешь совать нос во все, что связано с женщиной, к которой ты явился сюда. Думаю, не стоит даже называть ее имя, правда?

Джек покачал головой, но, увидев, что высокий готов снова ударить, выдохнул:

— Нет. Ее имя называть не стоит.

— Так что все очень просто. Осталось уразуметь последнее: ты отправляешься восвояси и перестаешь совать нос куда не следует.

В качестве точки в конце фразы он нанес Джеку резкий удар правой рукой в живот. Удар мог быть и посильнее — Джек подумал, что на этот раз негодяй бил его, что называется, без души, но все же получилось ощутимо. Джек согнулся пополам и почувствовал, как изо рта вылетел комок блевотины и растекся по подбородку.

— Мы поняли друг друга? — осведомился высокий.

— Да, — ответил Джек и ощутил, как коротышка отпустил его руки.

Медленно, очень медленно, радуясь такой возможности, Джек распрямился. Теперь он стоял самостоятельно, лишь чуть-чуть согнувшись, одной рукой слегка придерживаясь за край стального стола, на котором лежала мертвая старушка. И он снова подумал: «Дело не в травмах. Дело в неожиданности. Дело только в неожиданности».

— Могу я задать один вопрос? — удалось выговорить Джеку.

— Ладно. Один вопрос, — согласился высокий. — Ты вроде нормальный малый, так какого черта? Спрашивай.

— Жидкость для бальзамирования — она же, кажется, очень горючая, да? — выдохнул Джек.

— Чего? — переспросил высокий. — Тебе-то какое до этого дело?

Джек пытался отдышаться.

— А я вам покажу, — выпалил он, метнулся влево — тут они не могли его удержать — и схватил стеклянную бутыль с бальзамирующей жидкостью, стоявшую на нержавеющем столике.

Одним движением, не медля ни мгновения, Джек завершил свой разворот и врезал коротышке бутылью по шее. Он почувствовал, как врезается в ладонь край битого стекла, но не ощутил боли. По горлу коротышки хлынула кровь, но и это не тронуло Джека. Из разбитой бутыли вытекала жидкость, заливала пиджак коротышки, его рубашку. Джек быстро сунул левую руку в карман брюк. Коротышка отступил на шаг назад, Джек этим воспользовался и врезал ему апперкотом под подбородок. Коротышка отлетел назад еще на фут. Затем руки Джека встретились, он завершил свой разворот, и в его пальцах появилась зажженная спичка.

— Ах ты, мать твою, — выговорил высокий и шагнул к Джеку.

Он еще не верил в происходящее, но взгляд у него был холодный, и Джек нисколько не сомневался, что этот человек способен прикончить его не моргнув глазом.

— Не двигайся, — приказал ему Джек и поднес спичку на дюйм ближе к коротышке. — Еще один шаг, и я без труда превращу твоего дружка в самую большую котлету, какую ты видел в жизни.

Высокий растерялся. Джек заметил, что жидкость успела пропитать рубашку коротышки.

— Ронни, мать твою, не двигайся! — взвизгнул коротышка. — Я весь покрыт этой гребаной дрянью!

Спичка почти догорела, и Джек торопливо зажег другую, не дав мерзавцам и пальцем шевельнуть.

— А теперь, — сказал Джек, — я хочу, чтобы вы меня послушали очень внимательно, ладно? — Он поднес пламя на долю дюйма ближе к коротышке. — Я не расслышал ответа на мой вопрос.

— Мать твою, — выпалил коротышка.

— Что ж, сочтем за ответ. Ты, — сказал Джек высокому, — сейчас топаешь отсюда и приводишь Эву Мильярини. Если через пять минут ее здесь не будет, вызывай пожарных — они тебе понадобятся, чтобы вынести из огня хотя бы башку твоего дружка.

Высокий ничего не сказал. Он только прищурился, кивнул, развернулся и быстрым шагом вышел из комнаты.

Джек повернул голову к коротышке. Тот от ужаса выпучил глаза.

— Ты мне, похоже, артерию перерезал, — пролепетал коротышка. — Глянь, как кровища хлещет.

— Повернись, — распорядился Джек.

— Чего?

— Повернись.

Коротышка повернулся к Джеку спиной, и Джек изо всех сил врезал ему по почкам. Коротышка застонал и рухнул на колени. Он не успел пошевелиться, как Джек зажег новую спичку.

Еще несколько минут они провели в таком положении. В коридоре послышались шаги, но пока никого не было видно. Затем дверь, ведущая из коридора, открылась, и в морг стремительно вошла черноволосая женщина в коротком черном платье и туфлях на высоких каблуках. На ней не было никаких украшений, кроме массивного обручального кольца с бриллиантами и антикварных женских золотых часиков, висевших у нее на шее на черном шелковом шнурке. Джек был потрясен тем, насколько она хороша. Она шла по помещению морга, и было заметно, как играют мышцы ее ног от бедра до лодыжек. Руки у нее тоже были крепкие, тонкие и изящные, кожа — сильно загорелая, но при этом гладкая и совершенно без морщин. Грудь маленькая, но красивых очертаний. Глаза черные, почти как уголь, ярко сияющие. В ее глазах крылась какая-то глубокая и притягательная тайна, словно они представляли собой отдельную вселенную. На вид ей было под сорок, но Джек высчитал, что на самом деле она почти на десять лет старше. Он смотрел на нее и слышал эхо слов Кида: «Они почти совершенны с физической точки зрения… Они чувственны. Они алчны. Они многого хотят — я просто не знаю, как еще это описать… и в своих желаниях они одержимы».

Он наконец понял. Она действительно не знала удержу. Трудно устоять перед такой. Рост — пять футов и шесть или семь дюймов. Ее грудь учащенно вздымалась и опускалась, и это был единственный признак того, что она не вполне владеет собой. Тонкие, потрясающе ярко-красные губы, густые темные волосы, ниспадающие на плечи. Джек заставил себя на мгновение отвести взгляд, чтобы разрушить чары.

— Еще разок повернись, — сказал он поверженному врагу.

Коротышка повернулся к Джеку лицом. Джек зажег очередную спичку, поднес ее к краешку буклета и подпалил его.

— Скажите мне что-нибудь такое, что я хочу услышать, — сказал Джек Эве Мильярини, известной также под прозвищем Гробовщица. — И быстро.

Она молчала, и молчала довольно долго. Джек уже подумал: «Она не против того, чтобы я его сжег. Может быть, ей это даже понравится». Но вот она едва заметно улыбнулась и проговорила:

— Могу я угостить вас завтраком, мистер Келлер?

Джек кивнул, бросил взгляд на коротышку, дрожащего от страха у его ног, и задул пламя, уже начавшее обжигать пальцы.

— Буду очень рад, — сказал он женщине в черном.

На этот раз реакция сержанта Маккой на появление Джека в полицейском участке была совсем не такой нейтральной, как при первом его визите в это учреждение. На этот раз она была совсем не рада его видеть.

— Это мой муж, мистер Келлер. Мы собираемся поужинать. Он только что заехал за мной, чтобы я не добиралась в центр одна. Правда, мило с его стороны?

— Очень мило.

— Элмор, это Джек Келлер.

— Приятно с вами познакомиться, — сказал Джек. — Или, вернее, приятно снова увидеться с вами. Я знаю, что мы с вами встречались в ресторане.

Элмор Маккой был потрясен тем, что Джек помнит об этом, но его жена мгновенно вмешалась.

— Рот закрой, дорогуша. Это я ему сказала, что мы с тобой отмечали там годовщину. Он хороший человек, но не настолько хороший.

Элмор Маккой явно разочаровался, но сержант и не думала обращать на это внимание.

— Дай нам, пожалуйста, две минутки, — сказала она мужу, — и я буду готова.

Ее супруг кивнул и оставил их наедине у рабочего стола сержанта.

— Сержант… — начал Джек, но Маккой незамедлительно его прервала.

— Думаю, говорить буду я, — объявила она, — потому что, когда я сказала, что у меня есть две минуты, я именно это имела в виду. Разговор будет короткий, потому что я хочу, чтобы вы поняли одну-единственную вещь: чем бы вы ни занимались, прекратите это.

— Откуда вы знаете, чем я занимаюсь?

— А вы как думаете? Нам уже был звоночек от милейшей миссис Мильярини, которая сообщила, что вы ее шантажируете. Поверьте мне, Джек, — а я буду называть вас Джеком, поскольку все настолько глупо, что я не в силах заставить себя называть вас мистером Келлером, — внушите себе, что вы не хотите шантажировать никого из семейства Мильярини. Просто не хотите вы этим заниматься, и все тут. Она говорила, что готова обвинить вас во взломе и проникновении в ее квартиру, и поверьте, это было бы самое любезное, что она могла бы сделать в данной ситуации.

— Так вы знаете, что владелицей квартиры, с балкона которой упал Кид, была она?

— Я офицер полиции, черт побери, и, конечно, я знаю об этом! Вы как думаете, я на что трачу свое время? А вот знаете ли вы, что она владеет еще двумя квартирами в этом же доме? Она купила их в качестве вложения капитала и сдает. Это деловое предприятие, квартирами владеет ее компания. — Маккой начала произносить слова скороговоркой. Похоже, она с каждой минутой волновалась все сильнее. — Вот так. А если вам любопытно, то я скажу, что ваш друг, скорее всего, не платил ни доллара за проживание в этой квартире. Я эту дамочку видела и знаю, что она за птица, но это не мое дело. И не ваше. Мы поговорили с ней о наркотиках, которые найдены в квартире, и мы удовлетворены ее объяснениями. Она утверждает, что понятия не имеет ни о каких наркотиках. Вот это было наше дело, и об этом мы позаботились. Ее этот факт еще больше удивил, чем вас! Так что, Джек, я предлагаю следующее: прекратите ее запугивать и перестаньте надоедать мне.

— А вам известно, что она ранила его ножом?

— Нет, — ответила Маккой, и ее раздражение немного утихло. — Я этого не знала. Когда?

— Четыре или шесть недель назад. Она бросилась на него с ножом и порезала ему руку выше локтя.

— Такой жалобы к нам не поступало. А незначительные проявления насилия при домашних ссорах не стоят ни шиша, Джек.

— Один звонок от жены мафиози — и это все, что нужно, чтобы вы прекратили расследовать дело?

— Перестаньте упрекать меня, когда сами не знаете, о чем говорите, потому что все это меня действительно очень злит. Нет никакого дела, нет никакого, черт побери, расследования!

Она уже, не стесняясь, кричала на Джека. К ним шагнул другой офицер полиции, но Маккой отмахнулась от него, дав понять, что все нормально. Повернув голову к Джеку, она произнесла чуть более сдержанно:

— Если вы явитесь сюда еще раз, то либо будете арестованы, либо уж постарайтесь быть чертовски уверены в том, что вас кто-то пытался убить. В противном случае я вас видеть не желаю! Наш маленький разговор с вами окончен, потому что я опаздываю на ужин с мужем, а вы меня так разозлили, что я нарушила свое решение, принятое под Новый год, — не сквернословить! — Сержант Маккой сделала глубокий вдох. — Я вам говорила: мое терпение не безгранично.

Джек встретился с ней взглядом и сказал:

— Вы можете сделать хотя бы одно? Выясните, где были Джо и Эва Мильярини в ту ночь, когда погиб Кид. И двое молодчиков, которые на нее работают, настоящие громилы: один высокий, шесть футов два или три дюйма, бледный, второй приземистый, пять футов и пять-шесть дюймов, смуглый… — Он задумался на секунду. — Со шрамом ниже затылка. Шрам от пореза стеклом.

Маккой недоверчиво посмотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Я не стану этого делать. И вы тоже. Теперь мы друг друга понимаем?

Джек кивнул. Не говоря больше ни слова, сержант Пейшенс Маккой развернулась и, покинув помещение полицейского участка, отправилась ужинать.

Как только она вышла, Джек еще раз кивнул. «Да, — подумал он, — мы друг друга понимаем».

Но она ошибалась. Она очень сильно ошибалась. Поэтому он не собирался обращать внимание на то, что понимала Маккой — или думала, что понимает.

«Золотое седло» располагалось на углу Двадцать третьей улицы и Одиннадцатой авеню. Заведение было легко вычислить по вливающейся в него толпе изукрашенной татуировками и пирсингом молодежи, одетой в кожаные шмотки.

Джек подошел к клубу в половине десятого вечера. Постоял, посмотрел на небольшую неоновую вывеску с названием клуба.

— Брайан был прав, — проворчал Дом. — Это точно не спортзал. И я тебе еще кое-что скажу, Джеки. Народ сюда ходит такой странный, что мне совсем неохота там появляться.

— Давай не будем болтать, — сказал ему Джек. — Найдем Ким, поговорим с ней несколько минут и уйдем. Я сюда звонил, и мне сказали, что Ким сегодня работает.

— Ты точно думаешь, что мне стоит туда заходить?

— Я тебя ужином угостил? Уговор есть уговор.

— Одни огорчения, — пробурчал Дом.

Они заплатили по десять долларов за вход и прошли внутрь.

И сразу оказались в шумном зале, оформленном в духе кантри-энд-вестерн. Тусклый свет, а музыка такая громкая, что разговаривать было почти невозможно. Столики по всему залу, две барные стойки — по одной в том и другом конце. От одной стойки тянулся помост. Судя по всему, на этом помосте происходили живые выступления. Официант, которому Джек сунул десять баксов, провел их к столику. Они сели и заказали пиво. Всего через минуту Дом задал вопрос, которого Джек ожидал:

— Тебе не кажется, что местечко довольно странное?

Джек кивнул и рассмеялся.

— Тут совсем нет женщин, — сказал Дом.

Джеку это тоже показалось очень странным, но он ничего не мог с собой поделать — его просто разрывало от смеха. Он не мог себе представить, чем здесь занимался Кид, и действительно, тут было что-то неприятное. Джек вовсе не чувствовал себя здесь уютно, но еще никогда в жизни он не видел такого выражения лица, какое было сейчас у Дома. На самом деле Джек был шокирован, пожалуй, не меньше, чем Дом, он просто этого не показывал. Но деваться было некуда, поэтому надо было поскорее покончить с тем, зачем они сюда пришли. Джек попробовал объяснить Дому, в чем дело, он произнес слова: «Мы угодили в гей-бар», — но музыка играла слишком громко, и было невозможно что-то услышать. И тут из динамиков рявкнул оглушительный голос диджея:

— Леди и джентльмены… а тут у нас присутствует несколько джентльменов, да?

Толпа громко взревела в ответ.

— «Золотое седло» с гордостью представляет… прямо из Техаса… где все та-а-ако-о-ое бо-о-ольшо-о-ое…

Теперь толпа взвыла от вожделения.

— …привлекательного, чувственного, вызывающего… Кима!!!

В зале погас свет, луч прожектора выхватил из темноты язык помоста. К этому моменту Джек уже ничему особенно не удивлялся. Он понимал, что этого следовало ожидать, но все же обстановка его шокировала. Сексуальный стриптизер, одетый по-ковбойски: сапожки, джинсы, жилет, ремень с двумя пистолетными кобурами. Это был тот человек, которого они искали. Это был Ким.

И Ким не был женщиной.

— Думаю, пора это бросить, Джеки.

— Что бросить?

— Да все это, — сказал Дом. — Уж больно все ненормально получается. Бабы-мафиози, парни, одетые ковбоями и пляшущие на сцене, голые тетки с ножиками. Думаю, пора заканчивать.

— Можно, я тебе кое-что скажу, Дом? Кое-что такое, что тебе не понравится?

Старик посмотрел на своего младшего друга, которого считал сыном, и сказал:

— Ты, Джеки, не сможешь сказать мне ничего такого, что я не хотел бы услышать.

— Когда я был женат на Кэролайн, у меня был один роман. Один. И все. Это было давно — восемь или десять лет назад. Когда мы открывали «У Джека» в Лондоне. Я тогда бывал там часто, подолгу оставался один. И… Как-то вечером я отправился поразвлечься с компанией рестораторов. Мы хотели найти новое веселое местечко. Кто-то — один из шеф-поваров — привел с собой подругу. Ее звали Эмма. Эмма была чертовски хороша. Забавная, молодая… очень молодая, просто потрясающая. В общем, у нас завязался роман. Очень яркий. Необыкновенно страстный.

— Всего одна ночь?

— Пять. Пять удивительных ночей. Три подряд, потом был перерыв, потом ни я, ни она не смогли выдержать и снова встретились на следующую ночь и еще раз. И больше я никогда с ней не встречался.

— Почему?

— Дом, ты не можешь себе представить, как это было волнующе. В ней было что-то такое… Она словно бы втягивала меня внутрь ее. Но я решил, что сильнее увязать в этом мне нельзя. Дело в том, что я любил жену. И не только это. Мы с Кэролайн все еще были счастливы. И страсть у нас тоже была. У нас вообще не было никаких трений, и я считал Кэролайн совершенством, идеальной женщиной.

— Но все же завязал роман с другой.

— Именно так.

— А она знала?

Джек не удержался от улыбки. Даже теперь покойная Кэролайн была для Дома «Она».

— Не знаю, — признался он. — Думаю, догадывалась. Уверен, что догадывалась. Отчасти потому, что она, казалось, всегда знает все обо мне. Помнишь телефильм «Такси» — ту сцену, где Латка спит с женщиной, чтобы спасти себе жизнь, чтобы не замерзнуть насмерть, а потом он входит в дверь, а… как там ее звали… Кэрол Кейн… она смотрит на него и кричит: «Ты занимался этим с другой женщиной!» Кэролайн была такая же. А отчасти… Когда я возвратился из Лондона, все было по-другому. Она потеряла ребенка, и… — Джек покачал головой, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях. — Но если она и знала об этом, то никогда и словом не обмолвилась. Теперь мне кажется, что она поняла, почему я так поступил и почему порвал эти отношения, и ее это устроило.

— Ну, давай разберемся. Если все было так классно, почему ты порвал с той женщиной?

— Потому что не мог положить этому конец. Я мог себя возненавидеть. И наверное, даже Кэролайн начал немного ненавидеть. А если бы я не смог это прекратить, то получалось, что так и должно быть.

— И тогда ты смог.

— Именно так.

— А теперь ты не можешь прекратить то, чем занимаешься сейчас, — ты это хочешь сказать?

— Да ты совсем не дурак.

— Но ты мне кое-чего не договариваешь. В твою упрямую башку еще что-то втемяшилось.

— На днях я думал об Эмме. Целых пять лет я о ней даже не вспоминал, а может, и дольше, — по крайней мере, не вспоминал так, как на этот раз. — Джек посмотрел в сторону больших раздвижных дверей мясного склада. Солнце садилось, ему пора было домой. — Дело в том, что после смерти Кэролайн я ни с кем не был близок. И даже не задумывался об этом, если честно.

— А теперь задумываешься.

— Дом, мне нужно что-нибудь такое, чтобы я опять почувствовал себя живым. Иначе получится, что я выжил напрасно. И чем глубже я проникаю в мир Кида, тем более живым себя чувствую.

— Я тебе только одно скажу, Джеки, и потом отпущу тебя. Мне всегда казалось, что жизнь со мной круто обошлась. Я себя не жалел — это не в моем духе, но все-таки не скажу чтобы мне пришлось легко. Но в каком-то смысле все-таки легко. В каком-то смысле мне жилось намного легче, чем тебе. Я нашел своих призраков. И я от них, елки зеленые, избавился. Не так, как избавились бы другие, наверно, но избавился. Теперь у тебя есть свои собственные призраки, сынок, но как ты их разыщешь, я понятия не имею. А если разыщешь, твои призраки не из тех, от которых можно легко избавиться.

На следующее утро в восемь часов консьерж Мика позвонил Джеку, сообщил, что в вестибюле его дожидается Брайан, и спросил, можно ли его впустить. Джек ответил, что, конечно, можно.

Брайан вышел из кабины лифта и округлил глаза.

— Вот это да, — сказал он. — Квартирка не слишком обшарпанная, мистер Келлер.

Джек уже отказался от мысли приучить Брайана обращаться к нему по имени, поэтому он просто улыбнулся и сказал:

— Спасибо.

Он провел Брайана на террасу, где были установлены тренажеры и разложен инвентарь.

— Вот это да, — выговорил тренер.

Тренировка получилась удачной. Джек чувствовал скованность и боль — и этого следовало ожидать, потому что он не занимался физкультурой с тех пор, как погиб Кид. Брайан обращался с Джеком решительно, но мягко и знал свое дело. Всего через несколько минут Джек расслабился и начал доверять другу Кида. К концу занятия Джек понял, что Брайан был прав: он отличался от Кида, у него не было такого удивительного умения вдохновлять, настраивать на работу, но при всем том Брайан был по-своему неплох. Очень неплох. Джек остался более чем доволен и сказал об этом Брайану.

Как только он высказал Брайану свои комплименты, выражение лица у молодого человека стало немного болезненным. Видимо, он неважно переносил похвалу, поэтому перевел разговор на другую тему.

— Ну, как у вас все прошло в «Седле»? — поинтересовался он. — Нашли Ким?

— Не Ким, а Кима. Это мужчина, — сказал Джек. — И еще я разыскал Затейницу.

Брайан искренне изумился.

— Да будет вам, — выпалил он. — Как вы ухитрились?

Джек все ему рассказал, даже про то, как побывал в квартире у Лесли, как она вытащила нож. Брайан восхищенно покачал головой.

— Да вы настоящий детектив Коломбо, — сказал он. — И что теперь?

— Честно говоря, не знаю, — признался Джек. — Буду пытаться разыскать следующую женщину. Или посмотрю, не удастся ли разузнать что-нибудь еще о Лесли. О Затейнице.

— Думаете, она могла убить Кида?

— Не знаю. Но она вполне способна на такое.

— Вот это да. Интересно, знаю ли я, кто она, — задумчиво проговорил Брайан. — Я ходил с Кидом в парочку таких клубов. И мне кажется, я понимаю, про какую девушку вы говорите. Черт побери, мне и в голову не приходило, когда вы говорили «Затейница», что это одна из тех девиц. — Он посмотрел на часы и нахмурился. — Мне пора идти. Я сегодня в «Хэнсоне» работаю. Но как я уже вам говорил, мистер Келлер, мне очень хочется вам помочь. Так что если я вам понадоблюсь, звоните. — Ожидая кабину лифта, он снова посмотрел на Джека и покачал головой. — Наверное, теперь я буду называть вас Коломбо.

Чем же это он занимается?

Играет в полицейского? Ищет разгадки? Разговаривает с подружками Кида? Разыскивает Команду?

Да он псих, этот Джек Келлер. Пытается найти убийцу. Какой в этом смысл? Какой, к черту, смысл?

Никакого.

Все уже могло бы быть кончено. Могло быть кончено!

Зачем же он это делает? Почему не оставляет все как есть?

Почему он не дает мне покоя? Почему ему все еще хочется разрушить мою жизнь?

Почему почему почему почему почему почему почему?

Пытается доказать, что Кида убили. Пытается найти убийцу.

Ладно. Пускай пытается. Но только, может быть, не стоит ему так уж сильно стараться.

Может быть, убийца сам найдет его.

Первым делом сержант Маккой посоветовала Джеку позвонить его адвокату. Он не хотел, не считал, что это нужно, но она сказала — нет, нужно, и настаивала на этом, пока не повесила трубку.

Приехал наряд полицейских, потом (примерно через полчаса) Маккой, потом «скорая», и медики унесли на носилках тело Лесли. Все это время Джек держался в сторонке. Постепенно он рассказал полиции по порядку, что произошло, и объяснил, что с момента обнаружения тела сделал только одно: выключил воду в ванной.

Примерно два часа полицейские осматривали квартиру. Пока они этим занимались, Джек сидел в гостиной на одном из двух диванов. Никто не обращал на него никакого внимания. А он никакого внимания к себе и не требовал. Просто тихо сидел и смотрел, как они выполняют свою работу, до половины десятого, и тут подъехал Херб Блумфилд, адвокат Джека. Он увел Джека в спальню и задал ему несколько вопросов: что именно произошло, какого черта он тут делал, что ему говорили и чего не говорили полицейские, — а потом они вдвоем вернулись в гостиную и стали терпеливо ждать.

В десять пятнадцать сержант Пейшенс Маккой подошла к дивану. Она села рядом с Джеком; он почувствовал, как диванная подушка прогнулась под ее весом. Несколько секунд Маккой ничего не говорила ни Джеку, ни Хербу. Затем повернулась к Джеку, покачала головой и произнесла:

— Вы мне больше ничего не хотите сказать?

Херб не дал Джеку заговорить. Он тут же встрял в разговор и стал настаивать на том, что это можно сделать утром на следующий день, но сержант Маккой только устало посмотрела на него и сказала:

— Я не думаю, что вашего клиента можно считать подозреваемым, адвокат. Я думаю, что он редкостный балбес, но я чертовски уверена в том, что он не убивал эту девушку. И я не желаю его видеть завтра утром, потому что завтра утром не желаю думать об этом. Я хочу все закончить сейчас. Поэтому дайте мне пять минут, и потом мы все сможем пойти по домам.

После этих слов Херб сразу заткнулся. Он кивнул Маккой, кивнул Джеку. Это был знак, что Джек может говорить все, что сочтет нужным.

Джек посмотрел Маккой прямо в глаза.

— Я не знаю, чего вы от меня ждете, — признался он.

— Я хочу знать, есть ли у вас хоть какая-то причина полагать, что здесь мы имеем что-то помимо передозировки наркотика. Пока мы считаем, что это убийство как-то вытекает из смерти Кида. Может быть, обе смерти случайны, может быть — нет, но и он и она переусердствовали с наркотой, и оба умерли.

— Вы это не серьезно говорите.

— Я серьезнее любого, кто вам встретится на жизненном пути, Джек. У нас нет ничего, чтобы доказать, что здесь побывал еще кто-то, кроме этой бедной девушки — и вас.

— Меня кто-то впустил в квартиру.

— Да, вы так сказали. Но еще вы сказали, что дверь подъезда была заперта.

— Верно.

— Ну-ну. Замок взломан. Так что пока ваши показания не очень хороши. Может быть, вы нажали на чужой звонок домофона? Так бывает. Мы проверяем всех; некоторых жильцов сейчас нет дома. Пока мы по уши не увязли в этой проверке, не хотите ли изменить свои показания?

Джек был ошарашен. Он точно знал, что входная дверь была заперта. Он ее дергал. Что же, черт побери, происходит? Могло ли случиться так, что дверь взломали после того, как он поднялся по лестнице? И зачем? О господи, что же происходит?

— Зачем мне лгать? — спросил он, глядя на Маккой.

— Это вы мне скажите, — ответила она. — Скажите мне, Джек.

— Большое вам спасибо, сержант. — Херб поднялся с дивана, взял Джека за руку и помог ему встать. — Мой клиент сказал все, что намеревался.

Маккой покачала головой и подняла руки в знак того, что сдается.

— Я сказала, что он не подозреваемый, и он не подозреваемый. — Она тоже встала, повернулась лицом к Джеку и добавила: — Если у вас есть какие-либо законные основания полагать, что это убийство, скажите мне, почему мои парни ничегошеньки не нашли. Все будет зависеть от отчета из криминалистической лаборатории, но скорее всего, в журнале будет зафиксирована случайная передозировка наркотика.

Джек пытался собраться с мыслями и осознал, что ничего не понимает. Что он мог сказать? Девушка была убита тем же человеком, который убил Кида? Она была убита кем-то, кто не хотел, чтобы она что-то рассказала Джеку? Она была убита, потому что знала что-то такое, чего не знал никто из них и теперь уже никогда не узнает? Нет, ничего этого он сказать не мог. У него не было доказательств. Он-то знал, что это правда, но у него не было ни крупицы логичных, неопровержимых доказательств. У него было только то, что он чуял нутром. И еще была вера в Кида Деметра. И еще то, что он точно знал: кто-то впустил его в квартиру Затейницы с помощью домофона…

— Нет, — сказал он медленно. — У меня нет никаких причин думать, что это был не несчастный случай.

— Вы же назвали это убийством.

— Видимо, я ошибся.

Сержант Маккой мрачно кивнула, захлопнула блокнот и пошла к группе полисменов, успевших собраться в гостиной Затейницы. Ее команда начала расходиться, а Маккой снова посмотрела на Джека и сказала:

— Я не знаю, почему вы здесь находитесь, Джек, хотя есть у меня одна догадка. Спрашивать не стану, потому что правду вы мне вряд ли скажете, поэтому — какой смысл? Но я вам кое-что скажу. Скажу вот что: чем бы вы ни занимались, прекратите это немедленно. Не завтра, не послезавтра, а сейчас. Сию же минуту. Хватит совать всюду свой нос, хватит шнырять по разным местам и делать то, что вас не касается.

— Сержант, — вмешался Херб, — я вынужден выразить протест по поводу вашего поведения и ваших заявлений. Мой клиент имеет полное право прийти к женщине в ее квартиру.

— А я не говорю, что он не имеет такого права. Господь свидетель, я великий поборник Конституции Соединенных Штатов, советник. — Маккой одарила адвоката самой очаровательной улыбкой, на какую только была способна. — Я просто прошу его не усердствовать в осуществлении этого права.

К трем часам пополудни на следующий день стеклянную дверь заменили и установили систему сигнализации. Мастер все бормотал:

— И кому только взбредет в голову вламываться в квартиру отсюда?

В спальне и гостиной над стенами поработал маляр.

А Джек больше трех часов просидел за компьютером. Он пытался разыскать Новенькую.

По идее, она шла следующей по списку — отчасти потому, что, как подозревал Джек, со временем она преобразилась в Цель, а отчасти потому, что ему вспомнилось кое-что из событий прошедшей зимы середины января. Он все помнил так хорошо, потому что это был первый день, когда Кид увидел картину Хоппера. Джек проверил дату покупки картины, нашел в календаре дату ближайшей тренировки с Кидом после этого дня. Точный день удалось установить без труда. Семнадцатое января.

Джек помнил тот разговор, будто это было вчера.

«Я считаю Эдварда Хоппера депрессивным вариантом Нормана Рокуэлла».

«Как-как?»

«Джек, я ни фига не смыслю в искусстве. Я просто цитирую».

«Кого-то из членов твоей треклятой Команды?»

«Новенькую. Вот уж она в искусстве разбирается».

«Окажи мне любезность и передай ей, пусть катится на все четыре стороны».

«Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней».

«Эта чертова Команда. Я даже не верю, что она существует».

«Существует, существует. Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней „Нью-Йорк таймс“. Она знаменитость».

В тот момент он разозлился, даже обиделся, но тогда это все-таки была обычная болтовня. А теперь все эти слова значили гораздо больше.

Новенькая хорошо разбирается в искусстве. И явно недолюбливает Хоппера. Если вчера к нему в квартиру вломилась Новенькая, не поэтому ли картина Хоппера была снята со стены? «Ты не захочешь знакомиться с ней, Джек, после того, что я только что узнал о ней». Потому что она была настолько опасна? Потому что была способна убить? А самое лучшее из всего разговора: «Между прочим, про Новенькую написано во вчерашней „Нью-Йорк таймс“. Она знаменитость».

Есть с чего начать.

С помощью AOL[54] Джек вышел на сайт nytimes.com, зарегистрировался, ввел пароль. Ему предложили несколько опций на выбор, он выбрал работу с избранными архивами. Набрал «16 января», и на экране монитора появился номер газеты за этот день. Джек решил, что своей цели он может добиться единственным способом — если будет читать все досконально и скрупулезно. И он принялся изучать газету, что называется, от корки до корки. Читая, он делал заметки и выискивал любых женщин, о которых было написано в номере и которые могли бы быть как-то связаны с Кидом или имели какой-то шанс стать членом его Команды. Через несколько минут Джек понял, что ему лучше зафиксировать данные обо всех упомянутых в газете женщинах — на тот случай, если к какому-то имени придется вернуться. Поэтому он взял листок желтой линованной бумаги и стал выписывать из каждого раздела («Метро», «Искусство», «Спорт», «Деловой день», «Рестораны») женские имена и фамилии, деля их на три колонки: «Вероятно», «Менее вероятно» и «Вряд ли». К каждому имени он приписывал всю полезную информацию: краткое описание, профессию, название компании или имя агента — все, что помогло бы разыскать Новенькую.

Первый сюжет, откуда он выписал женское имя в графу «Вероятно», касался молодой энергичной женщины, окружного прокурора, которая вела обвинение против убийцы директора средней школы. Следующей в список попала удачливая служащая одной компании с Уолл-стрит, провернувшая крупную сделку по слиянию капиталов. Джек поставил звездочку рядом с фамилией молодой профессиональной теннисистки, проигравшей в четвертьфинале турнира. Еще в этот список попали женщина-полисмен, которую уволили за то, что она снялась для журнала обнаженной, а также дочь крупного риэлтора, которая работала в Париже манекенщицей. Маргарет Тэтчер, преподававшая курс мировой экономики в Гарварде, была помещена в колонку «Вряд ли». Туда же попала пятидесятидвухлетняя лесбиянка, полковник ВВС, а еще — толстуха негритянка, работавшая в службе, сообщавшей о времени начала сеансов в кино, а еще — киноактриса Кэти Ли Гиффорд. Типпер Гор[55] тоже попала в этот столбец, хотя на миг у Джека возникло искушение вписать ее в колонку, озаглавленную «Менее вероятно».

Ближе к вечеру в столбце «Вероятно» значилось двадцать два имени, в столбце «Менее вероятно» — двадцать семь, а в столбце «Вряд ли» — целая уйма. Проводя пальцем по окончательному списку и изучая записанные сведения, Джек обратил внимание на одну строчку. Именно в этот момент ему бросилось в глаза имя начинающего, но подающего большие надежды дилера по продаже произведений искусства. Эта женщина привлекла к себе внимание в связи с авангардной выставкой, которую она устроила в галерее в Сохо. Но именно адрес галереи вызвал у Джека огромный интерес. Сто тридцать семь, Грин-стрит. Адрес показался знакомым. Он откуда-то знал его. Джек задумался, попытался представить себе улицу, вспомнить, когда он в последний раз побывал в этом районе…

Есть! Сто тридцать семь по Грин-стрит — да ведь это же адрес спортзала, фитнес-центра «Хэнсон», где он встречался с Брайаном, где работал Кид. На нижнем этаже этого здания располагалась художественная галерея, в окне которой лежала тонна песка. «Она не закрыта, эта галерея, — подумал Джек. — Этот песочек — произведение искусства».

Для случайного совпадения это было слишком здорово. Это наверняка была та самая женщина. Джек снова прочел ее имя и фамилию. Грейс Чайлдресс. Да, Грейс почти наверняка была третьим членом Команды.

Она была Новенькой.

Они встретились в час ночи согласно плану Грейс Чайлдресс. Она не пожелала рассказать Джеку, почему решила, что знает, как найти Силачку. Она вообще не хотела ничего обсуждать. Просто попросила его заехать за ней на такси, а когда она села в машину, то велела водителю ехать к центру по магистрали ФДР.

Джек несколько раз за день ложился спать. Пока не спал, принял горячий душ и трижды попарился. Жар и пот сделали свое очистительное дело. К тому времени, когда нужно было одеваться перед выходом, он чувствовал себя намного лучше. Мышцы побаливали, но Джек привык к боли. Он ощущал некоторую скованность, но в целом скованность он давно поборол. Этому он научился у Кида и у собственной жизни: к боли можно привыкнуть. А как только ты к ней привыкаешь, она становится почти безвредной.

Такси затормозило в Ист-Виллидже, на узкой неприглядной улочке неподалеку от Ривингтон-стрит и Эссекс-стрит. Грейс взяла Джека за руку и повела на пятый этаж неприметного здания, сдаваемого внаем. Снаружи невозможно было определить, что находится внутри. Они поднялись по лестнице на пятый этаж, где их встретил вышибала, чернокожий бритоголовый мужчина, одетый во все черное, за исключением ярко-красных подтяжек. Он раскрыл сумочку Грейс, проверил ее содержимое, ощупал Джека с головы до ног. Не обнаружив оружия, он позволил им войти.

— Почему такие строгости? — прошептал Джек, когда они пошли по коридору.

— Тут крутятся большие денежки, — сказала ему Грейс. — И пушки им ни к чему.

— Вы знаете массу на редкость интересных мест, — отметил Джек.

Они переступили порог зала, и он поразился размерам клуба. Судя по всему, огромное помещение образовалось из трех, а может быть, даже из четырех квартир. А теперь здесь разместилось очень серьезное казино. У Джека возникло такое ощущение, словно он угодил в звездолет «Лас-Вегас».

Жизнь здесь била ключом. Ближе к входу стояли два больших игорных стола. От одного из них донесся громкий гомон: кто-то удачно поставил на какой-то номер и выиграл. Джек насчитал пять столов для игры в блэк-джек. За четырьмя играли, на пятом стояла табличка «Зарезервировано». За зарезервированным столом восседал дородный афроамериканец, чей портрет был выставлен в зале славы Национальной футбольной лиги. Когда-то он играл защитником за «Нью-Йорк джайентс». Он ставил фишки по пятьсот долларов. С ним за столом сидели две женщины — белая и негритянка. Время от времени они брали себе фишки бывшего спортсмена и делали свои ставки. Окинув зал взглядом, Джек заметил еще несколько спортсменов, которых знал в лицо (один из них был баскетболист, звезда «Филадельфии-76», он регулярно захаживал к Джеку в ресторан, когда бывал в Нью-Йорке), а также двух звезд рэпа. Один из этих парней, как сообщалось в прессе, неделю назад попал под арест по обвинению в хулиганстве.

Оформление зала нельзя было назвать особенно изысканным. Кое-где стояли диванчики и стулья, покрытые чехлами. Некоторые на вид казались удобными, но почти все были изрядно потрепанными. Столики из плетеной лозы и стекла — дешево и функционально. Две длинные барные стойки у противоположных стен. К главному залу примыкали еще четыре-пять. Джек и Грейс погуляли по клубу. Джек заметил стол для игры в рулетку, а в одной небольшой комнате шестеро мужчин дымили сигарами и играли в покер.

Наконец Джек и Грейс нашли два свободных стула в главном зале. Грейс дала Джеку знак садиться, он сел, а она направилась к стойке и вскоре вернулась с двумя бутылками пива. Звякнув горлышком своей бутылки о бутылку Джека, она сказала:

— Ну вот, мы опять начинаем сначала.

Она улыбнулась, но Джек был не в настроении улыбаться.

— Пора бы вам сказать мне, что происходит, — заметил он. — Что у вас там за откровения насчет Силачки?

— Вы будете потрясены, — сказала Грейс. — Не на все сто уверена, что права, но, думаю, не ошибаюсь. Наверное, сейчас немного рановато, но если я все же права, то она будет здесь. А когда вы ее увидите, то сразу узнаете.

— Мне сейчас как-то не до игр, — сказал Джек.

— Это не игра, — возразила Грейс. — Подождите и сами увидите. Если я права, скоро сами все поймете.

Они просидели больше часа, разговаривали очень мало. Джек слишком сильно волновался и был не расположен к легкой болтовне. Он внимательно смотрел по сторонам. В два часа сорок пять минут Грейс чуть заметно наклонилась к Джеку и проговорила:

— Думаю, она здесь.

Джек обернулся, обвел зал взглядом, но ему ничего не бросилось в глаза. Он повернул голову к Грейс, но та только сказала:

— Просто смотрите. Будьте внимательны, и вы все увидите.

Джек остался на месте. Он самым старательным образом разглядывал людей вокруг, всматривался в толпы вокруг игровых столов, но не замечал ничего особенного. Он встал и пошел по залу. Стал заходить в соседние помещения, снова возвращался в главный зал. Он передвигался неторопливо, изучающе рассматривал посетителей. За одним игровым столом стояла необыкновенно сексуальная женщина. Она обнимала мужчину невысокого роста, похожего на араба. Без трехдюймовых шпилек рост этой дамы равнялся бы шести футам. Ноги у нее были длинные, мускулистые, и она излучала сексуальность, какую и следовало ожидать от члена Команды Кида. Джек понаблюдал за тем, как женщина делает ставки, и подумал: «Да, это она». Но откуда у Грейс могла взяться такая уверенность? Откуда она могла знать, что именно эта посетительница и есть…

Нет, не посетительница.

Силачка работала в клубе.

Певица-барменша-дилер.

Надо искать не женщину у игрового стола. Надо искать сотрудницу казино.

Джек направился к бару у левой стены. Два бармена, оба мужчины. В правом баре тоже работали двое, мужчина и женщина. Женщина рыжая, волосы густые и длинные, почти до талии. В черных джинсах в обтяжку и голубой форменной блузке, сверху расстегнутой наполовину. Смуглая шея и не совсем спрятанные от глаз крепкие белые груди. Весьма сексуальная особа, нет вопросов. Она? Она настолько чокнутая, как описывал Силачку Кид? Она опасна?

Она — потенциальная убийца?

Джек отвел взгляд от барменши и стал думать над тем, как лучше к ней обратиться. Спросить про Кида? Попробовать купить наркотики? Завести невинный разговор?

Он попытался отрешиться от шума, царившего в казино, но у него не получилось. От одного из игровых столов послышался дружный рев и вопль:

— Йе-йо, бейби, йе-йо!

Потом выиграл номер одиннадцать, и игроки снова взревели. Джек услышал постукивание колеса рулетки. «Кликети-клак», — отчетливо выговаривал стальной шарик, катясь по колесу от одной цифры к другой. От стола для игры в блэкджек донесся чей-то стон и затем женский голос:

— Тринадцать… четырнадцать.

Мужской голос:

— Раскрываюсь.

Женский голос:

— Двадцать два. Простите. — И тот же голос, хрипловатый, прокуренный и немного пропитый: — И двадцать у крупье.

Джек обернулся и стал смотреть, как женщина, чей голос он только что слышал, снова тасует колоду карт. Тасовала она механически, профессионально, но не чисто, не виртуозно. Ее движения были немного вялыми, неправильными. Джек услышал, как она сказала:

— Два туза… Хотите разделить?

Джека как магнитом потянуло к этому столу. Он забыл о барменше, остановился всего в полуметре от сидевших за столом игроков и уставился на женщину. А она сдала карты, собрала карты у проигравших, выплатила выигрыш тем, кому повезло.

Певица-барменша-дилер.

Он словно услышал голос Кида: «Силачка мечтает стать Кортни Лав, но сейчас она певица-барменша-дилер».

Дилер. Крупье.

Крупье, ведущий игры в блэкджек.

Джек обернулся, нашел взглядом Грейс. Та кивнула ему и улыбнулась. Он повернулся к женщине-крупье. Она была одета в легкую черную юбку с разрезами по бокам. Разрезы демонстрировали ее бедра, довольно полные, но крепкие. В черно-голубом топе без рукавов она выглядела стройной, крепкой и очень ярко, просто-таки опасно сексуальной. Под облегающим топом проступали торчащие соски. Руки тонкие, но мышцы накачанные. Левую от плеча до запястья покрывали татуировки, на правой татуировка цепочкой охватывала бицепс. Стрижка у нее была совсем короткая, почти мужская, волосы очень темные. Лицо белое, удлиненное, с необыкновенно высокими скулами; кожа тугая, безукоризненно гладкая.

Она отвела взгляд от карт и заметила, что Джек неотрывно смотрит на нее. Она улыбнулась и напомнила Джеку не кого-нибудь, а вампиршу. Это была улыбка кровопийцы, одновременно возбуждающая и леденящая кровь. Но Джек не пошевелился, не попятился, не перестал смотреть на нее. Через двадцать минут ее сменили за столом, и она получила небольшой перерыв. Джек сразу оказался рядом с ней, сжал ее тонкую, но крепкую как сталь руку и спросил:

— Вы знакомы с Кидом Деметром?

Она рассеянно посмотрела на него. Было заметно, что она старается сосредоточить на нем взгляд. Джек вдруг подумал: «Я ошибся. Она понятия не имеет о том, кто это такой». Но вот она улыбнулась снова, обнажив острые зубы. Силачка проговорила:

— Эй, малыш, встань на колени и перекрестись, когда произносишь это имя. Кид, черт подери, был святой.

Он так и не понял, что ему приснилось, а что было на самом деле. Ни пока это происходило, ни потом, когда все закончилось.

Все так перепуталось, исказилось. Да, все было искаженное. Но порой было чудесно. И смешно. Та-а-а-ак смешно… Он просто не мог удержаться от смеха, не мог перестать хохотать. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо. Пока не стало плохо. И потом уже ничего смешного не было. Он плакал и плакал и не мог перестать плакать. Слезы изнурили его. Стало страшно. Невыносимо.

Порой он был обнажен. Лежал на кровати голый и не мог пошевелиться, не понимал почему, но пошевелиться не мог, а Кэролайн, милая Кэролайн, лежала на нем, и они сливались в экстазе, и она закатывала глаза от наслаждения, и повторяла снова и снова: «Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя, Джек… Я люблю тебя».

А потом вдруг это уже не была Кэролайн. Она исчезла, вместо нее возникла Силачка. Она хохотала и стонала. А иногда с нее капало — но что? Так сильно капало… Что-то красное. Вино. Кровь. Красное красное красное повсюду…

А Грейс? Как сюда попала Грейс? Она тоже была голая. Она прижималась к нему. Милая. Маленькая. Он желал ее сильнее, чем когда-нибудь кого-нибудь желал в жизни. Она что-то говорила, да, она говорила: «Цель». Она это так произносила: «Ц-ц-ц-ц-це-е-е-е-л-л-л-ль», и было похоже на стук колес поезда, утихавший вдали, за поворотом. Он был внутри ее. Она лежала на нем, а он был внутри ее и чувствовал это. Она наклонялась к нему, ее грудь касалась его обнаженной груди. И она была такая красивая. Такая кра-а-а-аси-и-и-ива-а-а-я-я-я. Губы мягкие и влажные. Он целовал ее. Ее язык прикасался к его зубам. Ее дыхание было свежим, благоуханным. Казалось, будто к его лицу прикасается ветка глицинии. Но вдруг ее язык стал слишком большим, перестал помещаться у него во рту. Он стал длинным, как змея. Нет, это в самом деле была змея. Она шипела и лизала его, но при этом проползала мимо кровати, по полу. Такая толстая и становилась все толще. Она вырастала на глазах. Раздувалась, будто шар, в который накачивают воздух. Она заполняла собой комнату. И удлинялась. И вытекала через окно…

Окно… Из окна… Это он, он вытекал из окна.

Нет, нет. Не из окна. Он падал с балкона. Это был балкон Кида. Он сверзился с балкона и падал. Камнем летел вниз! Все быстрее, быстрее, быстрее… Он вот-вот должен был удариться оземь!

Он услышал крик. Это он кричал? Да, да, кричал он, потому что теперь повсюду вокруг было красное, оно покрывало его, наводняло комнату бурной волной, заливало до самого потолка. Куда бы он ни посмотрел — красное. Повсюду и везде.

И он сливался в экстазе со всеми по очереди. И со всеми вместе. Как же это могло быть? Но это было. Равномерный, жесткий, ритмичный секс. Новенькая. Такая красивая, такая нежная. Затейница. Ее усмешка, нож в ее руке. Гробовщица. Ее длинные ногти царапают его спину, разрывают плоть. Силачка. Ее острые зубы вгрызаются в его шею, в плечо, а потом она взрывается красным, а он опять начинает кричать. И даже Эмма. Сексуальная, восхитительная Эмма из далекого прошлого. А потом вернулась Кэролайн. Она его успокаивала. Любила его. Оберегала…

Он хотел сказать ей: «Меня нельзя уберечь. Я уже почти все сделал. Вроде бы я их всех разыскал, но одной не хватает. Мне не будет покоя, пока я не найду ее». Не хватало Убийцы. Где же Убийца? Почему он никак не мог разыскать Убийцу?

Опять красное. О боже, это просто невозможно, откуда же взялось столько красного? Но оно было. Кэролайн исчезла, утонула в красной реке. В бурной красной реке…

И голос Кида. Как же это мог быть голос Кида? Он звучал… Он говорил: «Скажи, когда будет больно… Скажи, когда будет больно…»

И еще больше красного… И еще больше боли…

Нагие тела.

Секс.

Все вместе.

По одиночке. Вместе.

Красное красное красное красное.

Скажи, когда будет больно.

Когда… прокричал Джек… Когда Когда Когда Когда Когда Когда Когда! Пожалуйста, господи, так больно! О боже мой! Как бо-о-о-о-о-о-ольно!

Только через несколько секунд он осознал, что не спит.

Во рту пересохло, он чувствовал ужасный привкус, как будто сжевал ведро песка. Язык был покрыт толстой шершавой коркой, а когда он попробовал кашлянуть, получилось что-то вроде хриплого карканья. Он словно бы не разговаривал много-много лет и у него перестала работать глотка.

Джек не мог сориентироваться. Он понятия не имел, долго ли проспал, который сейчас час. Нужно было посмотреть на часы. Но он не смог этого сделать. Его левая рука была пристегнута наручником к столбику спинки кровати. Он еще не совсем понял, где находится. Дернул руку к себе, но освободиться не смог. Дернул еще раз, сильнее, и из-за боли, с какой браслет наручника врезался в его запястье, к нему по каплям начала возвращаться реальность: он разыскал Силачку, пришел к ней домой, они разговаривали, и он выпил вино с подмешанным к нему галлюциногенным наркотиком. Что случилось потом, он точно не помнил, но какие-то вспышки озаряли его мозг, и с этими вспышками приходили гнев, и смятение, и унижение — и, чего греха таить, приятное волнение.

Он снова дернул руку. Никакого толку. Но сумел повернуться на бок и вдруг обнаружил, что на кровати лежит не один. Он повернул голову направо. Рядом с ним лежала Силачка. Голая. Она еще спала. В ярости Джек толкнул ее правой рукой в спину, но она не проснулась. Охваченный злостью, он стал снова толкать ее, но, когда его рука прикоснулась к ее позвоночнику, он заметил, что на простыне около поясницы женщины — красное пятно. Он увидел и ее ноги, и ноги тоже были забрызганы красным. Джек осмотрел свое обнаженное тело и обнаружил, что он тоже весь запачкан чем-то красным. Грудь, одна рука, бедро были покрыты густой алой кровью.

Ему хотелось закричать: «Проснись, чокнутая сучка!», но кричать не имело смысла. Свободной рукой он схватил ее за плечо, повернул к себе и увидел реку крови, залившую ее шею и грудь. Увидел глубокие колотые раны. Увидел, что у нее распорот живот.

Джек рванул руку к себе изо всех сил, кровать задребезжала, но освободиться он так и не сумел. Наручник врезался в запястье. Он опять потянул руку к себе, скрипя зубами. Он уже был близок к панике. В постели с трупом, залитый кровью этой женщины… Но он заставил себя успокоиться. «Нельзя паниковать, — говорил он себе мысленно. — Ты видел уже столько мертвых тел, столько крови и разодранной плоти». Кровь и раненая плоть — вот и все, и ничего с этим сейчас нельзя было поделать, и он заставил себя закрыть глаза и думать. «Думай, думай…»

Джек стал рассматривать спинку кровати. Перестал тянуть руку к себе и повернулся так, чтобы ухватиться обеими руками за шарик, венчающий столбик. Он крепко сжал в пальцах шарик и подтянулся. Напрягся и почувствовал, как что-то подалось под руками. Он сделал глубокий вдох, снова ухватился за столбик и снова подтянулся. И еще раз. Он подумал, что ему, наверное, показалось, что что-то сдвинулось с места, но он прогнал эту мысль и заставил себя встать на колени, уперся ими в матрас. Постарался распрямиться, насколько было возможно. Сжал зубы, напряг тело изо всех сил и на этот раз действительно почувствовал, как что-то сдвинулось с места. Потянул еще раз — еще одна подвижка. Потом отчаянный рывок — и металлический столбик выскочил из более широкой опорной металлической трубки. Джек слез с кровати. Пошатываясь, снял со столбика наручник. И бросился к телефону, слыша, как звякает о браслет цепочка…

Телефон был отключен. Нет. Не отключен. Отрезан. Телефонный провод был перерезан — его кусок торчал над плинтусом.

Дрожа и хрипло дыша, Джек увидел свои брюки, скомканные и лежащие на полу. Он натянул их, обшарил карманы в поисках мобильного телефона, но вспомнил, что оставил его дома, забыл взять, когда собирался на встречу с Грейс. Нашел рубашку — пуговицы были оторваны. Но он все же надел ее и, не подумав поискать носки и туфли, бросился к двери, сбежал вниз по лестнице, прыгая через несколько ступенек, и выскочил из подъезда. Побежал по улице. Впереди, на углу, заметил телефонную будку.

Промчался мимо припаркованной машины, и вдруг ее ветровое стекло взорвалось. Джек пошатнулся. Послышался второй взрыв. Позади него рассыпалась на тысячи осколков витрина магазина. Первая мысль у Джека была: «Начался Апокалипсис. Весь мир взрывается. Безумие одержало верх, воцарился полный хаос». Но тут он понял, что происходящее не носит такого уж глобального масштаба. Все было более банально и намного, намного опаснее.

Кто-то стрелял в него.

Что творится, черт возьми?

Что же, черт побери, творится?

Позади треснуло еще одно стекло. Джек спрятался за припаркованной машиной, бросился на асфальт. Заработала сигнализация, вой понесся по улице. Послышались шаги. Кто-то куда-то бежал. А потом осталось только завывание сигнализации. Джек лежал на земле, задыхаясь. Когда он наконец отважился поднять голову, то увидел, как подъехала и резко затормозила полицейская машина. Выскочили двое полисменов в форме, с пистолетами в руках. Один бросился по улице в ту сторону, куда чуть раньше побежал какой-то человек. Второй остановился рядом с Джеком и велел ему не шевелиться, иначе он всадит пулю ему в голову.

А Джек был только рад не шевелиться.

Он опустил голову, увидел кровь, все еще покрывавшую его тело, перевел взгляд на полицейского в надежде, что в его глазах отражаются страх и невиновность. Потом Джек лежал неподвижно, пока не вернулся второй полицейский. Остановился рядом с первым, покачал головой. Видимо, никого не догнал. Тут подъехала и остановилась вторая машина. Из нее выскочила сержант Пейшенс Маккой, взбешенная, как черт. «Небось, — подумал Джек, — собиралась позавтракать со своим муженьком».

Все оказалось намного проще, чем можно было ожидать. Проще, чем в Шарлотсвилле, а уж там-то было легче легкого.

Проще, чем с черномазой бабой в парке.

Проще, чем со стриптизершей в ванне, и даже проще, чем с той грязной дурой, той неряхой, которая была под кайфом и беспомощно стонала на кровати.

Эта ждала. Она ждала своей смерти. Она улыбалась и протягивала навстречу руки. Что могло быть проще этого?

Ничего.

Ее кожа треснула, а она не пикнула. Вроде была такая свирепая, такая сильная, а ее оказалось порвать так же легко, как клочок дешевой бумаги. Шея, а потом грудь… Разрезана, разодрана. Она обмякла и упала, как тряпичная кукла, и осталась лежать на полу в своей спальне.

Легко, легко и просто.

Вот только некстати появился ее мужик. Она же сказала, что они одни, поэтому было довольно неожиданно, когда дверь открылась и комнату заполонил злобный рев. Да, это была неожиданность, но это ничего не меняло. Мужик был сильный, но не очень. Старый, не спортивный. И с ним все тоже получилось без труда. Он умер так же быстро, как остальные.

Вот что главное в смерти, правда?

Смерть существует всегда, а наступает так быстро.

Жизнь была длинна и тяжела. Так тяжела.

А смерть наступает быстро. И очень, очень легко и просто.

Сержант Пейшенс Маккой разложила на рабочем столе фотографии.

Она понимала, что увидит их не только здесь. К завтрашнему утру они появятся во всех таблоидах, от «Инкуайер» до «Нью-Йорк пост». Она понятия не имела о том, каким образом криминалистические снимки попадают в газеты, но это происходило всегда. А эти снимки были вполне достойны первых страниц.

Джо и Эва Мильярини зарезаны насмерть в собственном доме.

В собственной спальне.

Господи. Как могло получиться, что главу одного из мафиозных семейств Нью-Йорка прирезали в его загородном доме?

Маккой чувствовала, как начинает болеть голова. Боже, боже. Только мигрени ей не хватало.

Маккой потратила день на поиски Грейс Чайлдресс. Безуспешно. Эта женщина исчезла. Сержант и ее напарник побывали в доме, где жила Грейс. Квартира оказалась съемной. Маккой это не понравилось. Это указывало на отсутствие корней. Паршивый признак. Они уговорили судью немедленно выдать им ордер на обыск квартиры, но обыск мало что дал. Единственное, что стало ясно, так это то, что из квартиры исчезло изрядное количество одежды Грейс. Все выглядело так, словно Новенькая Кида, она же его Цель, уложила вещички и смоталась. Маккой пустила по ее следу уйму народа, но пока поиски не дали особых результатов. Соседи были с ней едва знакомы. Квартиру она сняла через агентство; владелица квартиры встретилась с ней всего на полминуты. Консьерж хозяйку знал плохо. Сказал, что она давно не бывала здесь.

Маккой сняла трубку телефона, набрала две цифры местного номера.

— Льюис, — сказала она, представляя себе бледного, тщедушного полисмена на другом конце провода. Льюис выглядел так, словно никогда не бывал на свежем воздухе. Он будто жил в участке, и это вполне могло быть правдой, поскольку занимался он только одним делом — ворошил папки с делами, просматривал компьютерные файлы и изучал криминальную статистику. — У меня впервые в жизни появилась идея. Я прошу тебя, просмотри, нет ли у нас каких-то данных на Джека Келлера.

— Это тот, чью жену убили, да?

— Он самый, — ответила Маккой.

— А какие данные вас интересуют?

— Взломы, грабеж, шантаж, аресты — что угодно. Уходи в прошлое так далеко, как пожелаешь. Где-то есть какая-то ниточка, и я ее найду, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

Она положила трубку. Вернее, бросила ее на аппарат, хотя и не собиралась этого делать.

Маккой не нравилось то, что происходило. Ей не понравилось и то, что они отыскали в компьютере о Грейс Чайлдресс.

Но больше всего ей не понравилось то, что и Джек Келлер испарился.

Затейница мертва. Силачка мертва. Теперь еще Гробовщица мертва.

Убийца — невидимка. Ее словно не существовало.

Грейс Чайлдресс пропала. Кем бы она ни была — Новенькой или Целью, она исчезла. Исчез и Джек Келлер.

Сержант заказала анализ ДНК влагалищных выделений, обнаруженных на постели в квартире Кида Деметра, и гадала, почему до сих пор нет результатов. Ей хотелось сравнить их с результатами исследования ДНК Грейс Чайлдресс, которые уже были зарегистрированы.

Пейшенс Маккой думала: знает ли Джек Келлер о том, что ей стало известно о самой любимой женщине из Команды Кида? Знает ли он, что Грейс Чайлдресс однажды совершила убийство?

Ей чертовски хотелось верить, что он в курсе.

Все приближалось к концу.

Почти последний. Почти никого не осталось.

И это было хорошо, очень хорошо, потому что откуда-то взялась страшная усталость.

Поблизости никого не было, только сам старик, и он оказался именно там, где должен был оказаться. Они все такие предсказуемые. Предсказуемые — иначе говоря, слюнтяи.

Хорошо сказано. Кто же это сказал? Почему всякую ерунду так трудно запомнить? Почему трудно запомнить, кто сказал: «Предсказуемые — иначе говоря, слюнтяи»?

Ну да ладно. Это не важно. Важно было только то, что нужно было сделать здесь и сейчас. И быстро. Потому что потом сюда должно было прийти много людей. Времени оставалось мало.

Надо было все сделать скорее.

Старик стоял спиной. И что-то держал в руках. О, да это совсем отлично…

Вперед!

Три бесшумных шага. Схватить нож, длинный красивый нож с разделочного стола. Еще три шага. Он что-то услышал. Оборачивается…

Бей. Давай! Он удивлен. О да, еще как. И зашатался. Будет просто, он слишком стар, чтобы дать отпор…

У него кровь. Он не может поверить своим глазам. Он не может поверить, что это ты, что в тебе такая сила. Он не может поверить, что сейчас умрет. Никто из них не верил, что умрет.

Работай ножом. Еще разок. Коли. Руби. Разорви его и убедись, что он уже никогда не сможет ничего почувствовать и никогда, никогда никому не расскажет ничего из того, что знает…

Но все же старик тоже силен. Господи, откуда у него такая силища? И почему он все еще сопротивляется? Разве не видит, что сопротивляться бесполезно? Что бесполезно драться со смертью? Смерть всегда побеждает…

Перестать мне сопротивляться!

Неужели он вправду настолько силен? Или это ты теряешь силы? Не может быть! Ты слабеешь? Нет. Нет, нет, нет, нет! Это всего лишь усталость. Тебе просто нужно немного поспать.

Но спать нет времени.

Времени нет.

Нужно бежать. Сюда идут люди. Скоро они будут здесь.

Поспишь, когда все будет сделано. Поспишь, когда будешь в безопасности. Когда все будет кончено.

А все уже почти кончено.

Старик перестал сопротивляться. Он уже не шевелился. Лежал совершенно неподвижно.

Все почти кончено…

Пейшенс Маккой решила, что она полная идиотка. Что могло быть проще этого дела? Ответ: проще ничего быть не могло. Тривиальное полицейское расследование номер сто один. Такое дело могло стать сюжетом для серии «Закона и порядка», и там бы преступление успели раскрыть еще до первого блока рекламы. Так почему же она раньше не додумалась?

Льюис, дохляк из архива, не перезвонил ей, он сам пришел. Покинул свой возлюбленный архив, чтобы лично сообщить Маккой новости.

— Ну, что у тебя есть для меня, архивная душа? — спросила она.

— Совершенно ничего по Джеку Келлеру, кроме запроса о разрешении на торговлю спиртным в его ресторанах. Запрос был удовлетворен. Давным-давно.

— Черт, — вырвалось у Маккой.

— Но, — сказал Льюис, — имеется кое-что на Кэролайн Келлер.

— Что?

— Она звонила и жаловалась. Примерно десять лет назад. Ее шантажировали.

— Не тяни, у меня времени нет. Выкладывай.

— Ее муж был в Англии, а ее шантажировала женщина. Эмма Риэм. Англичанка. Была здесь в гостях. — Льюис постучал кончиком пальца по папке. — Тут сказано, что мисс Риэм несколько раз угрожала миссис Келлер по телефону и говорила странные вещи. Один раз она напала на нее на улице. Миссис Келлер получила ограничительный ордер, и это, судя по всему, помогло. Звонки прекратились, нападений больше не было. Еще что-нибудь нужно?

Но Маккой уже не слушала. «Это не обязательно должно что-то значить, — говорила она себе. — Десять лет с гаком — большой срок. И совсем не обязательно тут есть какая-то связь. Это может быть что-то незначительное. Келлеры посмеялись над собачкой этой женщины. Келлеры подали ей плохую отбивную в своем ресторане. Келлеры…»

И тут ее словно молнией ударило.

«Думай не о Келлерах, — сказала она себе. — Думай о Киде».

Что говорил Джек о женщине по прозвищу Цель? Как там романтично высказался Кид? «Топика — это деревня, Кливленд — это город, а Рим — это Цель».

Рим — это цель.

А как насчет Риэм?

Можно об заклад побиться, черт возьми, что она и есть Цель. Определенно. И десять лет назад Эмма Риэм шантажировала Кэролайн Келлер.

Маккой не знала почему, но сейчас «почему» значения не имели. Важно было как можно скорее разыскать эту женщину.

Если она была знакома с Кидом, это означало, что, скорее всего, она находится в Нью-Йорке. Маккой положила перед собой на стол городскую телефонную книгу. Неужели все настолько просто? Да, черт возьми. Эмма Риэм, 627, Западная Девятая улица.

Черт побери!

Маккой набрала указанный в книге номер телефона и все же сильно удивилась, когда женский голос ответил:

— Алло?

— Это Эмма Риэм?

— Да. Да, это я. Кто говорит?

— Сержант Пейшенс Маккой, департамент полиции Нью-Йорка. Вы знакомы с Кидом Деметром, мисс Риэм?

— Да, знакома. Была знакома.

— А с Джеком и Кэролайн Келлер знакомы? Их вы тоже знаете?

Пауза.

— Можно узнать, о чем речь?

— Мне бы хотелось обсудить это лично. Я могу быть у вас через двадцать минут.

— Боюсь, я уже выезжаю в аэропорт, сержант. Я лечу в Лондон. Вы меня буквально на пороге поймали.

— Ну а я вам вот что скажу, мисс Риэм: как насчет того, чтобы вы вылетели другим рейсом?

— Мне очень жаль, но…

— Вам будет жаль еще больше, если вы этого не сделаете. Потому что я намерена выяснить, каким именно рейсом вы вылетаете. Я это могу сделать с помощью пары звонков по телефону. Нам, полицейским ищейкам, это раз плюнуть, и я это сделаю быстрее, чем вы доберетесь до аэропорта. А теперь я вам скажу, что произойдет, если вы откажетесь побеседовать со мной лично: вы приедете в этот свой аэропорт, подойдете к стойке регистрации, а там вас схватят за жабры два страшных охранника. Они вас арестуют, скрутят вам руки за спиной, наденут на вас наручники. И привезут сюда, ко мне. А я к этому времени успею сильно разозлиться. Поэтому я предлагаю вам отложить рейс и полететь в Англию попозже. А теперь ждите меня в своей квартире, а я постараюсь подъехать к вам как можно скорее. Договорились?

Последовала долгая пауза. Наконец Маккой услышала, как женщина на другом конце провода пробормотала:

— Договорились.

Сержант Маккой так хрястнула трубкой по аппарату, что он едва не треснул. Она вскочила и чуть не налетела на Льюиса, который все еще стоял рядом и ловил каждое ее слово.

— Вы правда это можете? — выдохнул он. — Вы действительно можете выяснить, каким рейсом она летит, и велеть охранникам арестовать ее?

— Льюис, — сказала Маккой, — да мне повезет, если я заставлю долбаную кабину лифта остановиться на нашем этаже. Но ведь дамочка этого не знает, верно? — А когда Льюис от восхищения вытаращил глаза, она сказала: — А теперь прогляди эту папочку еще разок и скажи мне, к какому адвокату обращалась Кэролайн, когда получала свой ограничительный ордер.

— Это был Херб Блумфилд, — с готовностью сообщил Льюис. — Я уже проверил.

— Вот молодчина, — похвалила его Маккой. — Из тебя еще может получиться полицейский.

Затем Маккой отправила двоих полисменов на Западную Девятую улицу, к дому номер шестьсот двадцать семь, дабы они позаботились о том, чтобы Эмма Риэм, подозреваемая в убийстве как минимум четырех человек, была на месте к тому времени, как она сама туда доберется.

Трасса была перегружена, и каждый водитель на шоссе словно бы впервые сел за руль. Машины тащились мучительно медленно, хотя вполне могли бы ехать на нормальной скорости, и дергались из стороны в сторону, вместо того чтобы держаться ровно. Джек добрался до Линкольн-туннеля больше чем через пять с половиной часов, а уж там-то скопилась настоящая пробка, и даже на полосе Ez-Pass[59] он застрял.

Он нервно вытащил из кармана мобильный телефон и набрал свой домашний номер, чтобы прослушать сообщения на автоответчике. Он надеялся, что позвонила Грейс. Ему нужно было с кем-то поговорить, попытаться сложить вместе кусочки головоломки, и не только разрозненные обрывки, соединяющие между собой убийства, но и собственные сложные мысли и чувства, бушующие в душе. Он сам удивлялся тому, что поговорить обо всем этом ему хочется именно с Грейс.

Как только он нажал кнопку «OK», машина, ехавшая впереди, тронулась с места и пробка неожиданно рассосалась. А когда произошло соединение с автоответчиком, он уже въехал в туннель, и связь нарушилась. Он отключил телефон, пожал плечами и решил, что потерпит еще немного. Через двадцать минут он должен был добраться до дома.

Он ехал по городу и думал, не заглянуть ли по дороге к Дому. Дом бы посидел с ним, они бы выпили, и он бы смог выговориться. Но внезапно он почувствовал себя таким усталым, что даже думать о том, чтобы с кем-то посидеть, выпить и поговорить, было невмоготу. Ему захотелось как можно скорее оказаться дома и забраться в постель. Проспать часов двенадцать, попытаться ни о чем не думать и даже ничего не видеть во сне.

Он поставил машину в гараж, вставил ключ в замочную скважину двери лифта, намереваясь подняться в пентхаус, но передумал и решил зайти в вестибюль, чтобы забрать почту. В почтовом ящике должен был лежать журнал — у него в почте всегда лежал какой-нибудь журнал. Если перед сном он почитает тупую статью о какой-нибудь известной кинозвезде или юной старлетке, это поможет ему крепче заснуть.

«Это план», — подумал он.

Но осуществление плана было прервано. Выйдя из лифта в вестибюль и направившись к почтовым ящикам, Джек обнаружил, что его кое-кто ждет. Рауль, дежурный консьерж, выглядел смущенно. По выражению его лица Джек понял, что ждали его уже давно.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он через голову Рауля.

— Жду тебя.

— Я звонил вам наверх каждые пятнадцать минут, мистер Келлер, — вмешался Рауль. — Думал, может, вы через гараж вошли. А еще мне Фрэнки передал, что к вам пришла женщина, сержант полиции, и он ее впустил в…

— Давно ты здесь? — спросил Джек, не слушая консьержа и сосредоточившись исключительно на своей гостье.

— Два часа. Может быть, дольше. Не знаю. Хочешь, чтобы я ушла?

— Нет, нет.

Джек вдруг растерялся. Но он был рад. Как он ни устал, как ни измучился, но он был очень рад. Никого на свете он не желал видеть сильнее.

— Пойдем, — сказал он, глядя на Грейс Чайлдресс. — Нам о многом нужно поговорить.

Джек вышел следом за ней из кабины лифта. Грейс чуть заметно склонила голову влево.

— Что такое? — спросила она.

— С того дня, как тут кто-то побывал, — сказал Джек, — я никак не могу прийти в себя. Мне все время кажется, что тут кто-то есть. Или был.

Он внимательно прислушался. Грейс стояла рядом и молчала. Джек обвел взглядом холл и гостиную.

— Вроде бы все в порядке, — сказал он. — Только ты и я.

— Можно мне чего-нибудь выпить? — спросила Грейс.

— Пожалуйста, выбери себе что-нибудь в баре в гостиной. А я хочу прослушать сообщения на автоответчике.

Он прошел в кабинет, не в силах избавиться от ощущения, что в квартире что-то изменилось, но непонятно что. Казалось бы, все на своих местах. Ничего не разбито, не взломано. «Запах какой-то странный», — подумал Джек, но не мог разобрать, что за запах. Он был почти неуловимый и мог исходить откуда угодно. И все-таки…

«Глупости», — твердо сказал он себе и увидел, что на панели автоответчика мигает зеленый огонек. Его ждали три сообщения. «Может, и от Маккой что-то есть?» — подумал он. Он настолько увлекся поиском, что даже забыл о том, что и она могла за это время что-то выяснить.

Джек собрался нажать клавишу прослушивания сообщений, но услышал шаги. Грейс стояла на пороге с пустыми руками, ссутулившись.

— Ты же хотела выпить, — сказал Джек.

Но она молчала. Он присмотрелся и заметил, что ее глаза полны слез.

— Хочешь поговорить? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Я не хочу выпить, и я не хочу говорить.

— А чего ты хочешь? — спросил Джек Келлер.

— Я не хочу, чтобы ты задавал мне какие-то вопросы до утра. А до утра я хочу любить тебя, — сказала Грейс Чайлдресс. По ее щекам потекли слезы. — Пожалуйста, — проговорила она.

После разговора с полицией и толпой репортеров, набросившихся на него и превративших его в героя дня — сообщения на первых полосах газет, телевизионные камеры около дома, предложения написать книгу сразу от трех издательств и звонки от двух агентов, интересовавшихся, не желает ли он, чтобы о его жизни был снят кинофильм, — после всего этого Джек взял такси и поехал на юг Манхэттена. Он сел на паром до Стейтен-айленда, чтобы посетить могилу Кида.

Грейс спросила, нельзя ли ей поехать с ним, и Джек согласился. По дороге они не разговаривали. Стояли рядом на верхней палубе, смотрели на волны, обдававшие их лица прохладными брызгами. В какой-то момент их пальцы сплелись, и они не разнимали рук, пока не сошли на берег.

Джек точно не знал, зачем ему это понадобилось, но чувствовал, что это нужно. Когда он увидел перед собой простое надгробие с надписью «Джордж Кид Деметр», он вспомнил, как Дом говорил, что больно уж много стало похорон. И еще он вспомнил, как Кид говорил, что в его мире все люди — Черточки. Все хотели быть кем-то еще. Все злились и старались из кожи вон вылезти, стремясь к какой-то ускользающей цели, которая дала бы простой ответ и помогла получить самую величайшую награду: счастье.

Опустив голову, Джек думал о Кэролайн. Ему не суждено было узнать, что на самом деле было между ней и Кидом. И он понял, что в действительности это его не так уж волнует. Он знал все, что нужно было знать. Что бы ни сделала Кэролайн, он ее простил. В конце концов, она пыталась помочь Киду; она была достаточно добра и сильна, и Кид мог доверять ей, он смог сказать ей правду — по крайней мере, ту правду, о которой догадывался. Правда убила ее, Джек это теперь знал, и он подумал: «Вот что порой делает правда. Вот почему все притворяются. Вот почему все становятся Черточками. Потому что пытаются убежать от того, что их в конце концов обязательно разрушит».

Он понимал и еще одно, и это было для него очень важно. Кэролайн в итоге выбрала его. Роман с Кидом в Виргинии закончился, она должна была вернуться вместе с ним домой. Это была единственная правда, которая не убивала, единственное чувство, от которого не надо было бежать, — любовь. Кэролайн любила его, и он любил ее, и только эту правду ему нужно было знать. Только это в прошлом имело для него значение.

После сражения с Брайаном на балконе он узнал об Эмме. Оказалось, что она сохранила дневник. Его нашли после ее убийства, и в полиции Джеку разрешили прочесть то, что имело отношение к нему. Благодаря этому дневнику легли на место несколько последних кусочков головоломки. Он не представлял, насколько сильна ее болезненная страсть к нему. А страсть была жива все эти годы. Он не знал о ее нападках на Кэролайн, а когда узнал, ему стало больно. Эмма и Кид — какой ужасный, жестокий поворот судьбы. Эмма приехала в Нью-Йорк по делам компании и увидела Джека на улице, неподалеку от его дома. Чистая случайность. С ним вместе в тот день был Кид. Потом Кид и Эмма встретились в клубе — одном из тех заведений, которые Кид посещал регулярно. Она узнала его, и страсть к Джеку всколыхнулась с новой силой. Она решила увидеться с Кидом снова, соблазнить его и попытаться через него восстановить отношения с Джеком. Мало-помалу Кид в нее влюбился, и не на шутку. А она за это время успела собрать массу разных сведений. В ее дневнике Джек прочел о том, каким образом память о неразделенной любви с ним принесла ей столько горя. Ей нравилось жить с Кидом, но она не могла забыть о прошлом. Она тоже не могла избавиться от призраков. В конце концов она рассказала Киду о своем романе с Джеком, и это сразило парня наповал. Она записала в своем дневнике: «Он хотел стать Джеком Келлером, он влюбился в его жену, а теперь — в его любовницу и в каком-то смысле преуспел».

Джек не мог представить себе глубину страданий Кида. Ведь Кид понимал, что это он натравил Брайана на весь мир. Он осознавал, какое зло выпустил на волю. Но Джек совершенно ясно знал одно.

Настала пора покинуть мир Кида.

Может быть, как раз поэтому он пришел сюда. Чтобы попрощаться.

Джек посмотрел на Грейс, и она кивнула. Они ушли с кладбища и медленно, держась за руки, направились к причалу.

— Я пережила огласку, — сказала она.

— Я знал, что ты переживешь.

— В «Дейли ньюс» написали, что я оправдала себя. Была Убийцей, а стала Героиней.

— Все закончилось, Грейс. Все закончилось, и теперь это не важно.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О чем?

— Я сомневаюсь, что можно оправдать себя. Я даже не знаю, есть ли что-то, в чем надо оправдываться. Надо просто делать то, что делаешь, и быть тем, кто ты есть.

Потом они шли молча, пока не показался причал парома.

— А что будет с нами? — спросила Грейс. — У нас тоже все закончилось?

Джек остановился.

— Не знаю. Я думаю… — Он улыбнулся. — Я не знаю, что думать, кроме того, что все теперь совершенно по-другому и мне просто нужно понять, что такое жизнь.

— И мне тоже, — сказала она. — Но мне бы хотелось видеться с тобой.

— И мне бы хотелось видеться с тобой, — сказал Джек.

— Что ж, в этом что-то есть, правда? — спросила Грейс.

Он взял ее за руку, и они продолжили путь. Паром подходил к причалу.

— Да, — сказал Джек. — В этом определенно что-то есть.