Один человек сказал: «Если плюнуть в бочку с водой, то вода испортится, и из нее уже не будут пить».

Первая книга «Служба нарядов» писалась по памяти.

Дело в том, что записи, которые я вёл в предпоследней служебно-боевой командировке, по прибытии домой затерялись при каких-то мутных обстоятельствах. Дневник писался в огромном размерами служебном журнале, который так и назывался «Служба нарядов», и когда бойцы его читали, некоторые всерьёз всё воспринимали, некоторые смеялись, дополняли, и выражали мнение, что вполне возможно на этой основе и книгу издать. А подтолкнул меня на написание этих заметок наш боец — старший сержант милиции Денис Мастер — парень простой, деревенский, но в последние годы жил и работал в городе.

Была у него привычка часто писать письма своей сестре и вести маленький дневничок в новеньком служебном блокноте, такой блокнот «Служебная книжка» выдаётся всем милиционерам. Началось так: валяемся мы как-то в отрядной палатке на своих кроватях после хозработ, отдыхаем, я, кажется, какой-то журнал с картинками листал, а Денис дневничок заполняет и при этом сам себе вслух помогает:

— Утром ходили за дровами… потом обед был… телевизор посмотрели… Антоха, чего ещё написать можно?

Лениво отмахнулся:

— Про погоду напиши.

— О! Точно! — слышно — сопит, царапает, — скрып-скрып, — здесь очень жа-арко…

— Но жар, при этом, костей не ломит, — встревает находящийся рядом Саша Опер.

— Ага…

— Кости обычно, заметьте, — заинтересовавшись творческим процессом, вношу лепту, — ломит после работ…

Денис оттопырил указательный палец:

— О, точно, верное замечание!..

И так далее. Благодаря Денису у меня и появилась подобная задумка. Задумка оформить, вернее — закамуфлировать свои размышления по поводу этой войны в форме художественной прозы.

После выхода в свет первой книги и неожиданных для меня положительных отзывов, которые поначалу совершенно серьёзно воспринимал как чьи-то розыгрыши, стал искать личные блокноты, куда вписывал не только свои, но и мысли друзей, какие-то сохранившиеся старые записки, фотографии, письма и документы — так появилась вторая книга — «Блокпост 47Д».

Некоторые записи в моих блокнотах сокращены до такой степени, что я до сих пор не могу вспомнить и понять — что они означают, например: «дата, на юге пр. 1 км. СОБР в 17–20 2 чеха щ ц»; «дата, ОМОН Дарго — фэйсы т». Есть такие, которые вспомнились только сейчас: «дата, ГРУ солдаты, возле речки (н.п.)» и: «дата, собаки едут, их много. Стрелять или нет?» — это явно из радиоперехвата при движении нашей колонны. «Дата, операция «бычок» — это огласке не подлежит, хотя, по существу, и не является государственной тайной.

Из того что вспомнилось и расшифровалось и нарисовалась очередная повесть-размышление, которая, как и первая, поначалу задумывалась как совершенно серьёзная, но вновь, независимо от моих усилий и усердных стараний, непроизвольно скатилась в совершенно несерьёзное русло. Что поделать — жизнь нынче такая; время такое — куда ни глянь — и смех и грех, и выдумывать ничего не нужно: текст льётся сам по себе, как вода из водопроводного крана.

А почему «роман в рассказах»? Так это потому, что «Кавказ в воде» является продолжением первых двух книг, которым издатель дал общее название — «Блокпост 47Д», и состоит всё это из отдельных, непонятно каким образом, но жёстко связанных между собой, рассказов, где причудливыми узорами переплетены и трагедия и смех. Теперь это не повесть, а надо полагать — роман.

Вот собственно и всё что от автора, остальное — от моих друзей-товарищей.

Однажды в Ассинском ущелье местные жители мне сказали: «Асса два раза в год свистнет, двух человек заберёт» — во время сезонных разливов Ассы случаются человеческие жертвы. Люди, впервые увидевшие «речку» в межсезонье, этому утверждению верить не желают: «Её же в пять шагов перейти можно!». Да, можно, если осторожно и не в соответствующий сезон.

Есть две чечено-ингушские легенды о сотворении мира:

Горы, животных и людей создал верховный бог Дяла, а когда от человека пошло потомство и племёна неимоверно размножились, Всевышний решил поделить землю между народами. Горы и глубокие ущелья, леса и шумные водопады, бурные реки и родники, стали свидетелями великого праздника людей во имя Всевышнего. Праздник удался на славу, но невероятно надолго затянулся, а когда люди, населяющие горы, пришли к Дяла, то вся земля была уже роздана другим племенам. Горцы крайне опечалились, и тогда Всевышний сжалился над ними отдал им землю, которую оставил себе. Это были места, где облака плывут либо по поверхности земли, либо можно было наблюдать за ними сверху. Это была земля, где с покрытых вечным снегом вершин, малые ручьи стекают в грозные реки. И назвали люди эту прекрасную землю — Кавказ. Чеченцы всегда рады всем, кто приходит с миром на их Землю: «Да будет твой приход свободным и здоровым, как хорошо, что ты пришёл, а мы вот только вчера о тебе вспоминали!», — скажет чеченец вместо «здравствуй». «Живи свободным!», — скажет гостеприимный чеченец, провожая.

Более древняя легенда такая:

Однажды на землю спустилась огромная белая птица. «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною» (Быт.1:2) и представляла собой плоскую безводную твердь, без растений и каких-либо живых существ, даже малой мыши полевой — и той не было. Белая птица недолго побыла на этой тверди, но из её экскрементов и возникли вода и семя, из разлившейся мочи образовались моря, озёра, реки; семена развеял ветер, — из них появились растения.

И ещё:

В переводе с греческого «heros» означает полубог, обожествленный человек. В догомеровские времена — X–IX век до н. э., героями в Древней Греции назывались дети бога и смертной женщины или смертного и богини, такие как Эней, Геракл, Ахилл и т. д. Героям поклонялись, в их честь сочиняли поэмы, воздвигали храмы. Но в моих книгах, как заметил проницательный Читатель, герои, несущие службу на Северном Кавказе — простые, неприметные в быту люди — совершенно неподходящие образы для голливудских боевиков или книг с красивыми обложками. Также здесь практически не уделено внимания описаниям красивых сражений и подвигов: писавший преследовал не это. Тем не менее война присутствует и — именно благодаря таким людям: солдатам, офицерам, милиционерам — чернорабочим войны, сдерживается натиск тёмных сил нашего времени. В отличие от генералов, они — настоящие Герои.

Все имена и фамилии в произведении — вымышленные, территориальность и точность в хронологии событий не гарантированы. Особо подчёркиваю — это сочинение есть плод буйной и безудержной фантазии автора, но, понимайте как хотите — очасти основанное на реальных документах. Несмотря на все попадающиеся в тексте клятвенные заверения автора что мол «так оно и было», — не верьте, даже если найдутся живые «свидетели» описываемых событий (не сомневаюсь — найдутся): любые совпадения в чём-либо — чистая случайность.

Набравшись храбрости, решил затронуть и вопросы религии, но не с целью оскорбить чувства верующих (сам верующий), а только с тем, чтобы показать — какие пародийные ситуации иногда складываются в этой духовной сфере при неправильном понимании сути вопроса. Где гротеск, а где серьёзно, в этом читатель, уверен, сумеет разобраться. Также — автор во многом не согласен с мыслями и поступками некоторых действующих в повествовании лиц.

До чего же мерзкая погода: низко висящие из-за своей тяжести и мрачно разлохмаченные тучи, с ночи моросит мелкий дождь, чувствуется — совсем скоро он уже растопит весь снег, глинистая грязюка начнёт прилипать к обуви мешая при ходьбе, одежда насквозь промокнет и начнёт противно липнуть к телу. Снег останется только на высотах, которые находятся гораздо выше расположения группировки.

Судя по всему, дождь обещает быть затяжным и совсем уже скоро превратится в сплошной ливень. Со временем ливни переполнят окопы водой, и они превратятся в овраги; вытиснувшаяся из них вода пробьёт русла для множества новых ручейков. Безобидно выглядевшие поначалу горные ручьи соединятся и превратятся в грозные, несущие опасность, потоки. Возникнут оползни. Бурные, вспененные массы мутной воды задвигают по горным рекам огромные каменные валуны, под могучим напором разрушатся опоры у мостов.

Для того чтобы не мешать изредка проезжающим по серпантину машинам, спецгруппа выбрала место где дорога пошире, БМП поставили у обочины. До обеда не проехало ни одного автомобиля. Все сидят в бэхе[1], лясы точат. Из-за поворота показался знакомый райотделовский УАЗ с ингушскими сотрудниками, тормознул.

— Здогово, мужики! — сильно картавя, приветствует Владислав милиционеров.

— Салям, Вахид, как дела?

— Тоска, ёпти… — Влад протиснулся в битком набитую машину, — какие новости, мужики?

— По телеку минус три обещают. Когда эта зима кончится?

— Вам виднее… а ещё что нового?

— В Назрани стреляют.

— А где ж не ст`еляют…

Пока ничего не происходит можно и посидеть в тишине, от нечего делать подумать о жизни. Хизир сидит на ступеньке крыльца едва ли не единственного в этом районе чудом «уцелевшего» полуразрушенного дома на окраине города, забора давно уже нет — это самый крайний дом, метров за пятьсот дальше проходит дорога. Если смотреть со стороны дороги, окраина города представляет собой бесконечную полосу какого-то хлама состоящего из нагромождений переломанного кирпича, блоков, покорёженных железобетонных конструкций. Куски сломанной горелой мебели, штукатурки и цемента — вот что напоминает о том, что эти завалы были когда-то жилыми домами. Будто с гигантской стройки навезли огромные кучи строительного мусора. Но если через эти наворачивания пройти немного дальше или просто взобраться повыше, на какую-нибудь кучу, то откроется вид и на сам город, где мрачно зияют пустыми, просвечивающими насквозь оконными проёмами, многоэтажные скелеты мёртвых домов.

По дороге проехал старенький «москвич». Сидящие в нём люди никому не интересны и не нужны, тем не менее, они всё-равно куда-то спешат. Счастливые люди: в этом хаосе у них есть какие-то житейские дела — может это семья? Машина притормозила перед невидимой отсюда рытвиной, аккуратно объехала, двинулась дальше. Появилась женщина с тяжёлой матерчатой сумкой в одной руке, за другую уцепилась маленькая девочка, наверное — дочь. У Хизира тоскливо сжалось сердце: вспомнил свою семью…

Вот и то что нужно: ГАЗ-66 с брезентовым верхом, — движется быстро, будто спешит. Хизир вынул из кармана маленькую, размером с полтора спичечных коробка, китайскую игрушку — маломощную детскую радиостанцию; повернув колёсико выключателя, положил большой палец на кнопку передатчика. Как только военный грузовик поравнялся с ориентиром — небольшим придорожным бетонным столбиком, Хизир вдавил кнопку тонального вызова в корпус игрушки.

Удачно получилось: минный заряд был настолько мощным, что машина даже не успела выскочить по инерции, как это часто бывало до того, из клуба объявшего его пламени и смолистого чёрного дыма. Чудовищной силы взрыв унёс жизни двадцати трёх человек.

Отбросив уже ненужную «игрушку» в сторону, Хизир встал, накинул на голову капюшон плаща, поправив на плече ремень автомата, развернулся, и, не оглядываясь, зашагал через руины в сторону города.

Расплескав на узкой речушке радугу, в посёлок стремительно врезался БМП с солдатами на броне. Тут же, с трёх сторон, на машинах, омоновцы со спецназом батальона внутренних войск. Сама же глухая горная деревушка заранее оцеплена по периметру гвардейцами-десантниками. Рассадник ваххабизма уже заранее распределён по секторам и участкам, все участники операции досконально, в мельчайших деталях, знают свои задачи и проверяемую территорию. Подразделения действуют чётко и слаженно, как хорошо смазанный механизм. Кажется, даже команд командиров не слышно.

Проверяется каждый дом, подвал, чердак. Задерживаются все, не успевшие скрыться, подозрительные лица, которые сразу же передаются из рук в руки сотрудникам ФСБ. Ещё немного и они, под давлением неопровержимых улик и прочих, подобающих случаю, воздействий, предъявленных в момент истины, признаются во всех своих грехах. Особо опешившие, от неожиданности, не отходя от кассы, вернее от кровати, указывают на местонахождение своих схронов с оружием. Один из задержанных бандюков, как выяснилось чуть позже, даже оказался причастным к похищению московских журналистов.

Во дворе одного из домов стоит, внушающий подозрение большущий стог сена, бойцы — парни шустрые, работы не страшатся: стог, с помощью подобранных тут же, на месте, палок, быстро разлохмачивается, после чего группа продвигается дальше. Через ров, по бревну, в соседний двор. Прямо посреди двора находится пчелиная пасека в двадцать ульев. Но воинам и пчёлы не помеха, для экономии драгоценного времени калитка не ищется: просто пробивается пролом в, и без того, шаткой изгороди. Работа оказалась напрасной: ни пчёл, ни бандитов, на месте не оказывается. Мёда — и того нет, даже не намазано, но это к делу не относится.

Дети низовьев, непривычные к высокогорным условиям, от нехватки кислорода и быстрого ритма начала операции задыхаются, но, тем не менее, целеустремлённо продвигаются к зданию поселковой администрации. Некоторое время отдыхают те, которые в прикрытии. Метров через пятнадцать-двадцать, группы меняются ролями, прикрывавшие становятся авангардом, авангард — прикрытием.

Разбившись на двойки-тройки зачищаются кабинеты.

Центр сельской бюрократии оказывается пустующим но, судя по основательной загаженности, пустует он не всегда, и видно, что жизнь там, иной раз, всё-таки бурлит, клокочет.

Вытащив из какого-то, обмазанного глиной, скособоченного сарая очередного ошалевшего бородатого, доходит очередь и до поселковой школы. Два бойца красиво зачищают помещения…

— …Диктофон… Прибор ночного видения, — пять штук.

— Понял.

— Та-ак, следующий момент — спутниковый телефон, одна штука, — полковник поставил галочку в списке, — зарядник… Пользоваться умеешь?

— Умеешь.

Зам начальника отдела связи МВД ответом удовлетворён, но внимательно посмотрев на меня поверх дужки очков, всё-таки подчёркивает:

— Вещь дорогая, а связь, сам знаешь, ещё дороже. Так что поаккуратнее там с техникой.

— Знаешь. — Упаковывая дорогостоящую вещь обратно в красивую упаковку, убедительно заверяю, — приложу все усилия, оправдаю.

Шеф достал из очередной цветастой коробки нечто красивое, изящное и непривычно маленькое:

— Видеокамера «HITACHI» — одна штука, кассеты… Ну, это тебе объяснять не надо…

— Надо. Как это «не надо»? — Перебиваю, уже примеривая удобный ремешок камеры к ладони и сочно хрустя липучкой, — требую объяснений, товарищ полковник. — Вещь для меня незнакомая, и строить из себя всезнайку я не намерен. В то время подобную микроэлектронную роскошь имели только новые русские да бандиты.

Босс сделал вид, что не удивлён и, пригладив седые усы, продолжил терпеливо разъяснять на какие кнопки и в каких случаях нажимать. Объясняет доходчиво, как малому ребёнку, даже инструкцию на английском языке изучать не приходится.

— Ну, с Богом, Николаич, — трогательно прощается зам, — береги себя, — и, всё-таки не сдержавшись в своих чувствах, приобняв за плечи, добавил, — и вверенное имущество тоже.

Из всего вверенного я сразу же облюбовал одну только видеокамеру, и берёг её до конца командировки как зеницу ока.

Хорошая это штука — видеокамера. За вечер до отправки успел заснять на плёнку всю семью, друзей. Благодаря ей, в ту командировку, когда о видеокамерах простые люди знали только понаслышке, на небывалую высоту был поднят статус отряда во всей войсковой группировке. Кажется ни одно из именин, операций и других событий не обошлось без этого передового технического достижения человечества. Поневоле пришлось побывать везде и со всеми. Признаюсь, порой бывало трудно, иной раз от утомления и усталости буквально с ног валился, особенно по праздникам.

И радость и горе, и война и мир, и СОБР и ФСБ, и ДШБ и ВВ, и всякие прочие АБВГД, всё зафиксировано на магнитную ленту посредством бездушного аналогового сигнала — это называется видеопротоколирование. Многие и многие из тех видеодокументов находятся сейчас в архивах различных спецслужб. И солдаты, и офицеры, и все желающие посылали домой свои видеоприветы на огромных чёрных видеокассетах. У солдат, конечно же, не было возможности лично отправить посылку с кассетой: их же никто не отпустит, они просто просили наших, выезжающих по каким-либо делам в Ханкалу или Моздок, бойцов, и никто им не отказывал. Разрыв с близкими людьми на долгий срок не воспринимался уже так болезненно.

Наверняка многие помнят события 7 января 2000 года, метко названное новостными репортёрами «Кровавое Рождество», когда весь мир облетели очередные страшные кадры этой непонятной войны, как Якутский ОМОН попал в засаду в Шали. В тот день отряд лишился одного пулемётчика и командира. Но эта запись — уже не моя заслуга. Позже в отряд была подкинута и злорадная бандитская кассета с видеозаписью того события, заснятая уже с их стороны.

При первом обстреле, в той командировке, я совершенно забыл про камеру, схватил по привычке автомат и вспомнил о ней уже, будучи в окопе. Возвращаться за ней в палатку уже было поздно, да и опасно. Но впоследствии я частенько бегал без автомата, но зато с камерой в руках, и никто меня за это не ругал. Но, надо признать, особо и не нахваливали.

После долгого, тяжёлого и утомительного дня лежу я, закинув усталые ноги на спинку кровати, и в сладостной дреме предаюсь фантазиям, будто я с супругой своей, Марфой Терентьевной… Сладостным иллюзиям не даёт развиться до логического завершения скребок чьего-то ногтя по голой ступне:

— Паяльник (это мой позывной, который я сам себе и выбрал), — давай видик посмотрим!

В ответ пытаюсь ткнуть потревоженной пяткой в сторону источника звука, — кому ж понравится бесконечное и наглое прерывание фантазий на самом интересном месте:

— Не шуми, подлец! Не видишь — связист отдыхает! — Не попадаю.

— Антоха…

— …Ну давай посмотрим сегодняшнее!

Вытиснув из груди мученический стон: «Никакого почтения к немощным и старым!», — торопливо подключаю шнуры видеокамеры к телевизору, после чего возвращаюсь на лежбище и вновь пытаюсь предаться приятным фантазиям.

На этот раз моя благоверная, давно уже утратившая способность легко и грациозно двигаться, с двумя высокими и сверх меры накачанными сантехниками… тьфу ты… что за наваждение, стоит только отойти! Всем почему-то весело, а меня начинают грызть муки ревности.

Ребятки с интересом просматривают видеозапись…

…Вытащив из какого-то скособоченного, обмазанного глиной, сарая, стоящего во дворе единственного в деревне двухэтажного особняка с зелёной крышей, очередного ошалевшего бородатого, доходит очередь и до пустующей деревенской школы. Двое бойцов красиво зачищают помещения. Один резко распахивает дверь, другой бодро водит стволом винтовки в проёме. Ну, и так далее, как положено. Красота! Любо-дорого смотреть на отработанную слаженность движений, на доведённую до полного автоматизма технику зачистки, чувство товарищеского локтя. Одно только выражение лиц чего стоит! Всё действо выглядит не как боевая операция, а как некое наглядное учебное пособие для начинающих борцов с терроризмом.

Ой, а это что за мордоворот в кадре?.. Прошу прощения, этот добрый и всегда невозмутимый малый — Владислав Сылларов. Широко зевая, и заслонив своей широкой…ымня… фигурой, всю картину происходящего, он степенно выходит из соседнего помещения но, проследив направление глазка камеры, спохватывается: война то ещё, оказывается, не закончена…

Кстати, выяснилось: красивый двухэтажный дом с ядовито-зелёной крышей, в своё время принадлежал тому самому дагестанцу, которого бандиты в своё время наглым образом «выселили» как нечеченца. Куда ушёл этот аварец со своей семьёй — пока никто не знает.

Дело происходило на степном блокпосту в конце утомительно жаркого лета. Командир сводного отряда, борясь с таким негативным явлением, как потное бездельничанье постовых на наблюдательной вышке, решил внести посильную лепту в борьбе с этим злом. В качестве орудия беспощадной борьбы со злом командир на полном серьёзе остановил свой выбор на обыкновенной школьной тетради в сорок восемь листов. На обложке, от руки, аккуратно синим фломастером выведено — «Дневник наблюдателя», сзади — «прошнурована, опечатана, подписана».

Подобная тетрадь, имевшая название «Дневник снайпера. г. Грозный», обнаружилась мною гораздо позже уже в Якутске. Срок её активной жизни, судя по двум пунктуальным бюрократическим заметкам, был всего два часа. Степной же дневник продержался аж три дня. Что, само по себе, является фактом исключительным.

Здесь осуществляется попытка восстановить записи последних страниц бесценного документа по памяти. Ведь рукописи, как известно, не горят. Тем более что последние записи в этой тетради были моими собственными.

Более чем уверен, многие ветераны увидят здесь и свои четыре часа, выхваченные из рутины жарких дней.

…07.00 ч. Пост сдал: Ст. пр-к мил. 30 Щенков.

09.00 ч. Пост принял: Кап-н мил. В.Н. Богомольцев.

09.05 ч. Туман, видимость 50 м.

09.40 ч. Туман, видимость 100 м.

10.05 ч. Туман, видимость 150 м.

11.00 ч. Пост сдал: Кап-н мил. В.Н. Богомольцев.

11.00 ч. Пост принял: Л-нт мил. Брэм А.Н.

11.02 ч. Туман, видимость 236 м.

11.06 ч. Туман, видимость 344 м.

11.20 ч. КПП: проверка КАМАЗа.

11.29 ч. КПП: проверка автобуса.

11.31 ч. Жаркое солнце окончательно рассеяло остатки утреннего тумана. Асфальт задышал жаром. Северо-запад: на бахче в поте лица работают два неутомимых труженика полей. Юго-восток: на живописных угодьях трактор готовит пашню под посев яровых.

11.34 ч. На КПП наряд проявил бдительность и небывалую наблюдательность: задержан КАМАЗ с солярой.

11.37 ч. КПП: автобус выехал, задержан весьма подозрительный гражданин в галстуке. Началась уборка окопов личным составом. КПП: проверка фуры с арбузами.

11.43 ч. Прибыл командир. Завершена уборка окопов. Ратный подвиг оценён по достоинству. Наиболее отличившиеся…

11.46 ч. Водитель фуры ругается с нарядом КПП. Производится уборка прилегающей территории личным составом.

11.50. Порыв слабого северо-западного ветра донёс звуки выстрелов. Выяснил, два бойца стреляют в мусорную яму, доложено начштаба.

11.53 ч. Начштаба стреляет в мусорную яму. Подоспели пять бойцов, стреляют в мусорную яму. 1-й взвод выехал за водой.

11.57 ч. Выяснил: стреляли в крысу в мусорной яме. Завершена уборка прилегающей территории. Путём тщательных наблюдений порядка на территории не выявлено.

12.03 ч. 724 м., к западу остановилась а/м-фургон, наблюдается группа 5 чел. Водитель фуры на КПП приступил к разгрузке арбузов.

12.07 ч. Выехал командир с 3-м взводом, наблюдаю наличие боевого духа. КПП: задержан КАМАЗ с солярой.

12.15 ч. Выяснил — 724 м., к западу — работают дорожники. На фоне всеобщего разгильдяйства и полнейшей разрухи наблюдаю, внушающий уважение, трудовой энтузиазм.

12.20 ч. Звуки выстрелов на юго-западе. 673 м., к юго-западу наблюдается группа вооружённых людей. Доложено нач. штаба.

12. 28 ч. Северо-запад: труженики полей приступили к приёму пищи.

12.30 ч. Выяснил — юго-запад: тренируются командир со взводом. КПП: проверка автобуса.

12.36 ч. Приехал глава администрации района. Доложено нач. штаба. Наблюдаю радостное выражение лиц обоих.

12.42 ч. Юго-запад: возвращается командир. Оповестил КПП.

12.43 ч. 2-й взвод выехал по отдельному заданию. Личный состав приступил к распиловке дров.

12.45 ч. Приехал командир. Как говорится: вспотел, покажись начальнику. Работа дровосеков оценена. Хозяин арбузов продолжает ругаться с нарядом на КПП. Завершена заготовка дров.

12.49 ч. Юго-запад: сломался трактор. В итоге — страдает производство. Предположительно — попутал яровые с озимыми.

12.52 ч. Приехали представители ПОМа за КАМАЗами и подозрительным гражданином в галстуке. Вернулся 1-й взвод с родника. Ругаются со старшиной.

12.57 ч. Выяснил — пулей пробита одна фляга и корпус а/м. Пунктуальные полеводы возобновили нелёгкий труд на бахче. У мирных жителей наблюдаются природная выносливость и трудолюбие.

13.04 ч. Глава администрации выгрузил барашка, уехал. Старшина, невзирая на извечную занятость…

13. 09 ч. Наблюдаю, что с нетерпением жду смену.

13.12 ч. Наблюдения подтверждаются — уже невмоготу.

13.15 ч. Пост сдал: л-нт мил. Брэм А.Н.

13.00 ч. Пост принял: мл. л-нт мил. Сылларов В.З.

… КПП — проверка а/м….. КПП — проверка автобуса…

…17.00 ч. Пост сдал… Пост принял…

17.02 ч. Водитель фуры отдыхает возле арбузов.

17.15 ч. С важным видом прибыл 2-й взвод с подозрительными пакетами. В отряде возникло нездоровое оживление.

17.20 ч. КПП: на запад целеустремлённо проехала войсковая колонна. Наблюдается небывалый подъём патриотического духа личного состава и готовность к самопожертвованию во имя высоких идеалов. К сожалению, наблюдаются и лица не склонные к самопожертвованию. Есть лица, на которых ничего не наблюдается.

17.30 ч. Хозяин арбузов ругается с нарядом КПП. Юго-запад: трактор самостоятельно покинул поля. Перистые облака — редкое явление для этих мест — приобрели красивый розовый оттенок. Водитель фуры приступил к погрузке арбузов. Наблюдается отсутствие трудового энтузиазма у водителя фуры. Предположительно водитель — не из местных.

18.21 ч. 1-й взвод[3] выдвинулся на канал стираться. КПП: проверка автобуса. Водитель фуры продолжает грузить арбузы.

18.43 ч. Водитель фуры пререкается с нарядом КПП. Судя по богатому словарному запасу, водитель точно не из местных. КПП: проверка ЗИЛ-130.

18.52 ч. Восток: у моста остановилась а/м ВАЗ-2105, син. цв., вышли два подозр., гражд-х чел. Вошли в кусты. Доложено начштаба. Водитель фуры загружает арбузы.

18.56 ч. В сторону моста выехал отважный 2-й взвод с командиром.

18.58 ч. От моста отъехала а/м ВАЗ-2105, син. цв.

19.00 ч. Пост сдал:…

С этого исторического момента тетрадь пошла по рукам и канула в вечность. Но, по некоторым туманным сведениям, документ нашёл пристанище в г. Ленске, в фамильном серванте супруги командира, в данное время уже в звании полковника.

Поползновений повторить передовой эксперимент командир до конца командировки более не предпринимал.

Наверное здесь не всем понятна ситуация с арбузами. Дело в том, что в битком набитых машинах с продуктами, либо другими товарами народного потребления, часто провозят оружие и взрывчатые вещества: в большой фуре это легко спрятать. И если у наряда КПП поведение водителя вызывает подозрение, для более тщательной проверки транспорта товар полностью выгружается. В большинстве случаев, конечно же, догадки не подтверждаются, но каждый случай обнаружения — это десятки и сотни спасённых жизней. Большинство из проверяемых людей это понимают и не возмущаются.

Но ведь и хозяева арбузов тоже люди наблюдательные, один из них, представитель одной из многочисленных дагестанских народностей, мужчина лет под сорок по имени Саид, рассказал такой коротенький, но значимый эпизод из своей жизни:

Всё своё сознательное бытие Саид прожил в горной местности Чечни, вблизи с Дагестанской границей. В том же посёлке проживала и семья старшего брата. Всё было прекрасно до тех пор, пока в село не вошли бандиты. Всех «нечеченцев» они стали выселять из своих домов и экспроприировать, проще говоря — грабить их имущество. Настали смутные времена: вся страна следила за событиями, происходящими на Кавказе, а Саид не просто следил — он был непосредственным свидетелем того, как под влиянием непонятной для него политической игры, бывшие его добрые земляки, друзья, которых знал не один десяток лет, прямо на глазах превращаются во врагов. Был и свидетелем, и потерпевшим.

Во двор к Саиду вошёл один из бородатых по имени Живодёр Омар, окинув оценивающим взглядом красивый двухэтажный особняк с зелёной кровлей, крепкое хозяйство, коротко процедил сквозь зубы:

— Выметайся, я здесь буду жить.

— Куда же я пойду, куда семью дену?..

— Меня это не касается, — не стал ломать голову над ответом бандит, — ты не чеченец, — надо полагать, он имел в виду — ты не человек!

— Так хоть справку какую-нибудь дайте, — стал просить Саид с надеждой на получение будущей компенсации от властей.

На другом конце посёлка раздалась короткая автоматная очередь, и тут же последовал отчаянный женский крик. Бородатый демонстративно выразительно посмотрел в ту сторону, и, выдержав многозначительную паузу, ответил:

— Этот дом сейчас не твой дом, это — «достояние республики»! Скажи спасибо, что не пристрелил… — что тут ответишь? Саид не стал благодарить, просто собрались всей семьёй и ушли.

Так Саид оказался без дома и без брата. Горячий по натуре старший брат пытался отстоять свой дом с помощью вил, но бандиты его застрелили. С тех пор Саид стал за гроши батрачить на бахче у зажиточного дагестанца, чтоб хоть как-то прокормить и свою семью, и семью своего брата.

Но и это ещё не всё.

Мотаясь по охваченной войной земле в поисках приюта, Саид, как впрочем, и все гражданские, заметил, что на всех дорогах блокпосты федеральных войск перемежаются с бандитскими постами. И политика поведения в отношении мирного населения у всех почему-то одинакова — либо внаглую ограбить, либо потребовать взятку за проезд. Бывали и случаи «задержания» людей, с целью последующего выкупа. Часто этих людей после этого никто из родственников не мог найти. Не знаю, не проверял.

Но вот ведь какая несуразица получается, проводит красную черту Саид: в количественном отношении бандитов перед Армией, что клоп перед танком, ну очень мало. И давит, давит танк этого клопа, годами давит, а раздавить не может. А в итоге страдает народ. Да, клопа танком не раздавишь.

К чести Российской армии следует пояснить следующее: война, которую ведут исламские экстремисты по всему миру, относится к виду, который называется «войной с сильным противником», что подразумевает количественное и техническое превосходство врага. Война с сильным неприятелем строится на нескольких правилах: не вступать во фронтальные боевые столкновения; избегать затяжных боестолкновений; не давать противнику возможности локализовать малые отряды муджахидов. То есть — партизанские действия, диверсии, саботаж, поощрение банального бандитизма. В таких условиях долговременных боевых столкновений попросту не может быть, но сама война затягивается надолго.

Подобных историй, рассказанных разными людьми и в разное время, я слышал великое множество. Самая запоминающаяся оказалась от многострадального Саида. Вероятно потому, что он был первым из тех, кто рассказывал мне про свою жизнь. Рассказывал просто: не жаловался, не искал сочувствия. Просто. Как разговор о погоде во время перекура. Главной задачей своей жизни он поставил — найти Омара и убить. У детей тоже была мечта: чтобы у родителей, наконец, появилась достойная работа.

Однажды нашему отряду пришлось заночевать в одной разгромленной военной комендатуре Кизляра где тоже было сделано наблюдение: во всех комнатах стояли железные кровати без единого матраса, и самая характерная черта — все разбитые двери комнат сверху донизу были расписаны шариковыми ручками и фломастерами. Все надписи, кажется, сводились к одной мысли — «семь раз подумай и не заходи», или — «Ну, что встал? Проходи мимо!». Понравилась одна — «Заходи, наливай, выходи»! Причём ни одной похожей записи, при всём моём желании, я так и не нашёл. Надписи, как автографы того времени, оставляли бойцы отрядов, которые имели счастливую возможность скоротать ночь в этом мрачном заведении.

Кстати, густо расписан был и туалет, стоящий где-то на задворках комендатуры но, так как, полагая, что ничего нового я там не увижу, на «автографы времени» уже не обращал абсолютно никакого внимания. Во все времена на стенах таких заведений одни и те же произведения. Да и смотреть на эти стены было как-то неприятно: ладно бы только одни надписи, как в родимой России, так ведь и пальцами ещё зачем-то мажут, — вредители!

До сих пор жалею, что в ту ночь не переписал все эти шедевры с дверей комендатуры в свой блокнот. А вот с внутренней стороны дверей, были надписи или нет, — хоть убей, не помню. Также не помню — были ли там названия городов, с которых прибывали отряды. Помню, что спать без матраса было весьма неудобно. По этому поводу, ворочаясь перед сном на плащ-палатке, возникло две версии: a) в матрасах, в своё время закупленных на деньги добросовестных налогоплательщиков, завелись блохи с клопами и их сожгли — это самый эффективный и кардинальный способ избавиться от врагов человеческих; b) в комендатуре завелись крысы, и матрасы по дешёвке продали. Вариант «b» более правдоподобен: в любой частной сауне Кизляра, тех же простыней с пятикопе… пятиконечным штампом Министерства Обороны — хоть пруд пруди.

Итак, дневник…

Один священник как-то сказал, что у человека на одном плече сидит ангел, а на другом бес. И чем бы человек ни занимался, в оба уха они одновременно постоянно что-нибудь да талдычат. В одно: «Давай-давай, дело нужное, полезное, действуй!», в другое: «А на хрена тебе это нужно, завязывай, тебе что, заняться больше нечем?». Вот и автор, бедолага, тоже разрывается, кропает что-то непонятное, в надежде, что Читатель поймет, о чём идёт речь. В оба уха одновременно: «Кропай, пиши!.. Не пиши!..»

А сейчас — о серьёзном. В этой главе речь пойдёт о вредных существах. Ведь как бывает: с виду водичка вроде чистая, прозрачная как слеза невинного дитяти, а взболтнёшь, со дна муть подымается, а сколько там вредных существ — ужас! В связи с этим вспомнился один случай, как я по осени в тайге заблудился. Вышел вечером в лес буквально на пару часов, дичи настрелять, да и увлёкся: как-то стемнело быстро: ни звёзд, ни луны не видно, тьма кромешная.

Как позже выяснилось, одну и ту же речку раз десять вброд переходил, в итоге постепенно на холмы вышел: то вверх, то вниз — непонятно. На высотах уже абсолютно никаких речек нет, жажда истомила, во рту сухо, а из луж пить грязную воду по-спецназовски — ну никакого желания не имеется.

Развёл костёр, благо нашёл в нарукавном кармашке несколько спичек, заночевал, а с рассветом на тропинке нашёл пивную банку, заглянул внутрь — там водичка. Вода на вид чистейшая: прозрачная, дождевая. Обрадовался, поднял, вода и взболтнулась. Так мне чуть дурно не стало: столько мути со дна поднялось! Вот так и терпел долгих двадцать часов, пока в пригородный посёлок не вышел.

Нет, не напрасно написаны первые главы: вроде всё понятно, ясно, а как ковырнёшь так ничего и непонятно, туманно: мутное это дело — война. Кто кого защищает, кто с кем воюет, кто со всего этого что имеет, кто кого имеет?

Чтобы полностью раскрыть суть дальнейшего повествования, начну издалека — с холодной зимы 1986-го года. К тому времени Рома Дилань лет семь носил высокое звание сержант милиции и был простым помощником оперативного дежурного по горотделу. С тех пор побывал в разных службах, но такой вреднейшей и более нервной работы нигде более не встречал.

За дежурную смену потребно везде поспеть, успеть и разобраться. При срочной необходимости собрать в одну организованную кучу опергруппу, заехать за следователем прокуратуры или судмедэкспертом, по пути разобраться с несколькими семейными скандалами, привезти группу на место, помочь ребятам, своим друзьям, которые, кстати, тоже разрываются, составить различные протоколы, между делом съездить за криминалистом, по дороге принять вызовы и, получив удар доской по спине, задержать пару-тройку кухонных бандитов, вернуться на место, выловить из ванны взмыленного и уже успевшего разбухнуть утопленника или вытащить из петли пахнущего висельника. По дороге в морг принять вызов и задержать насильника.

Вернувшись в отдел, помочь выяснить отношения между задержанными и пострадавшими. Внимательно выслушать оскорбления всех сторон в свой адрес. Обстоятельно разобраться в порядке живой очереди с людьми доставленными патрульными. Составить протокол, взять объяснения. Получив список вызовов вновь съездить по адресам, так сказать, «обслужить».

За неимением времени на сбор опергруппы, быстро, совместно с милиционером-водителем, разобраться с «горячими» преступлениями. Повторно получив удар, в лучшем случае ящиком, в худшем — по голове, привезти задержанных и пострадавших в отдел. Ещё раз, более внимательно, согласно Закону о милиции стойко проявив вежливое и внимательное отношение к гражданам, выслушать оскорбления в свой адрес всех конфликтующих сторон, самое мягкое из которых — «вошь обыкновенная». Оформить необходимые документы, разобраться с людьми, доставленными ничего не объясняющими сыщиками. Вновь сколотить опергруппу и выехать по списку по местам очередных преступлений.

После чего… с различными вариациями предыдущее описание произведенной работы можно несколько раз и повторить, но это не суть важно. Важно то, что служба, как видно, очень нервная, требующая полной физической и моральной выкладки.

Однажды, зимой 1986-го, на глазах у Ромы, в течение буквально двух-трёх минут, зараз гибнет шестнадцать человек. Та ночь выдалась сумасшедшей. Не вдаваясь в подробности, к тому же до сих пор это дело покрыто серой канцелярской мглой и мраком, хотя и грифа «секретно» на нём нет, скажу: на второй день парень зачесался.

Чесалось всё тело, от пяток до шеи. Чесалось круглые сутки. Чесалось и на работе и дома, чесалось круглосуточно. Чесалось трое суток. Эта чесотня вконец его и измотала: не мог нормально ни спать, ни есть, ни работать.

Его молодая жена — Евдокия Тарасовна, стала посматривать на мужа, так как он тоже был в то время молодым и красивым, с великим подозрением. У Романчика же, в свою очередь, возникли подозрения в отношении супруги, отчего чесотня ещё больше усилилась. Но трезво проанализировав ситуёвину, пришёл к выводу, что во всём виноваты злачные места, которые вольно или невольно посещал во время опасной и трудной службы: везде же приходилось бывать.

На четвёртые сутки, вконец измочаленный, добровольно сдался в санчасть. Это, наверное, как зубная боль: терпит человек, терпит до последнего, и, в конце концов, решается. Пройдя по конвейеру всех специалистов-медиков, один из которых со словами: «Догулялся, милок!», — всё-таки, после осмотра тела, догадался отправить его душу к психиатру.

Рома — парень дисциплинированный, отсидев часок-другой в унылой и понурой очереди больных и немощных сотрудников, заходит к лекарю душ, вечно чем-то занятый психиатр, в свою очередь, выслушав жалобы и стоны души, но уже не с утверждением, а с вопросом: «Догулялся, Дилань?» — пытается отфутболить измученное бренное тело обратно, к предыдущему эскулапу.

Тут уж даже чесотка возмутилась. В итоге, выудив все подробности последних напряжённых рабочих дней, сопоставив гибель людей, специалист уверенно ставит диагноз — «реактивное состояние» и, извиняюсь за повтор слова, ставит таинственный укол, прошу прощения, в известное место.

До дома его доставил на своей служебной машине вовремя подвернувшийся под руку Джават Исмаилов — участковый уполномоченный. На общественном транспорте, как его предупредили врачи, после такого укола попросту бы не доехал. Последнее что Рома запомнил — это как он открыл дверь и с помощью любезного Джавата переступил порог своей квартиры. Дальше попросту выключился — сработало лекарство. Даже чайку Джавату не предложил.

Наутро проснулся огурчиком, будто заново родился: бодрый, свежий и без каких-либо подозрительных, изводивших его, симптомов. В семье воцарились мир, согласие, любовь и полное взаимопонимание.

Оказывается, реактивное состояние — есть реакция организма на шоковое психическое воздействие, в его случае выразившееся в мягкой, безобидной форме, но наложившее на всю жизнь неизгладимый отпечаток в его характере.

Надеюсь, не утомил Читателя длинным вступлением к этой главе, но это, считаю, весьма важно для дальнейшего понимания сущности изложения, в котором «реактивное состояние» играет не последнюю роль.

Так получилось, что в эту служебно-боевую командировку, лейтенант милиции Рома Дилань в составе сводного отряда милиции попал на одну из заснеженных вершин Кавказа, в место, где облака стелются по самой земле, а горизонт закрывают ещё более могучие горы, величественно возвышающиеся над облаками — прекрасные творения Божии. А если посмотреть вниз, то бурливые горные реки, стремительно текущие по ущелью, представляются узенькими ленточками — благодать. И чувствует себя человек, стоящий хоть на вершине, хоть у подножия такой скалы малюсенькой песчинкой в этом огромном мире. Если же переместить взгляд себе под ноги — грязь и слякоть. Другие красивые описания и слова об ущельях, дорогах и тропах, которыми могут воспользоваться банды с целью завладения этой самой стратегически важной высотой или обойти её, мы опустим, так как, судя по названию рассказа, это к данному повествованию никак не относится. Разве что отмечу особо: покуда солнышко светит, оно всегда будет в чём-нибудь весело отражаться.

Кроме других задач у отряда была ещё одна — осуществлять помощь российской армии в охране этой самой вершины и проходящей по ущелью высоковольтной линии электропередачи от покушений вредных сепаратистов и бандформирований.

Про высоковольтную линию автор как-то услышал подтверждение от командиров группировки, что одной из задач многочисленного армейского подразделения и есть охрана этой самой линии.

Позволю себе немного поразмышлять на эту тему.

Линия, само-собой, по генеральному плану под названием «плюс электрификация всей страны» проходит из России через несколько кавказских республик. На сколько километров она тянется — о том неведомо. Напряжение в проводах — тысячи вольт. Правительство решает: именно на этом участке электропередачи необходимо поставить надёжную и мощную войсковую группировку, с целью недопущения кражи электроэнергии как местным населением, так и бандформированиями. Министерство Обороны (есть, так точно!) спущенную сверху указку одобряет, и действует согласно щедро профинансированному за счёт налогоплательщиков плану. Финансы, как это обычно бывает, тут же растворяются в мутной среде, чёткий план при этом уверенно удерживается на поверхности, что называется — плавает.

Местному населению воровать электричество ни к чему — и так халява: Россия за всё уплатит, не обеднеет, а вот бандам — это удар ниже пояса! Как же: все сознательные родичи, как и всё передовое человечество от бандитов отвернулись, к себе домой не пускают, а кушать то хочется! Костры разжигать нельзя: армия ночью увидит огонь, днём дым, и всё, пиши — пропало, конец святой освободительной борьбе: джихад захлебнётся, газават задохнётся! А ведь джихад — это вершина Ислама!

Выход один — цепляться к линии электропередачи: подтаскиваешь на трофейном бронетранспортере или на худой конец соседском тракторе понижающий трансформатор к опоре, подключаешься, и кипятишь себе чаёк или варишь супчик. А то и новости по телевизору посмотреть можно, посмеяться над очередным бодреньким репортажем о «заключительной стадии контртеррористической операции». А не тут-то было: линия то охраняется! И причём охраняется как раз в том самом нужном для подключения месте, где войска стоят — вот ведь невезуха!

Думаю, бандгруппы вряд ли планируют подрыв линии электропередач или нефтеперерабатывающих заводов на территории Чеченской Республики — это ведь равносильно тому, что сук рубить на котором сидишь: они же с этого немалые деньги имеют.

Другой, более правдоподобный вариант — родичи от бандитов, несмотря на энергичные призывы всего передового человечества, всё-таки не отвернулись. Отчаянные члены бандформирования, рискуя жизнью и здоровьем, пройдя через несколько труднопроходимых и опасных горных перевалов, после удачно проведённой операции по ликвидации пары-тройки опор, с целью замести следы, проходят ещё несколько перевалов, и прибывают отдохнуть и набраться сил к дальним родственникам в глухой аул:

— Уассалям Уалейкюме, уважаемые! — вытирая обильный пот со лба приветствует командир хозяев дома, и, вытерев руку об штанину, при этом не забывая изобразить усталые героические интонации в голосе, ставит их перед фактом, — Мы у вас тут отдохнём малость, а завтра, с утра пораньше, если на то будет воля Аллаха, нам еще предстоит перейти несколько опасных и трудных горных перевалов, с целью замести следы от преследующего нас по пятам противника.

Шутки шутками, но полевые командиры на самом деле часто не дают возможности своим усталым, изголодавшимся, обмороженным муджахидам наесться, погреться и подремать в пути, — это жизненно важный момент для отряда. Они заставляют их продолжать движение, чтобы не дать возможности спецслужбам обнаружить, окружить и ликвидировать их.

Всё семейство согласно закону гор и вековым традициям начинают слаженно проявлять знаки гостеприимства:

— Уалейкюме Уассалям! — это папа.

— Давненько мы вас не видели! — это сыновья, мирные жители, все как на подбор бородатые и по последней моде с заправленными в носки штанинами[4], - может, водички испить желаете?

— Что-то вы уставшие нынче какие-то, мешки под глазами, — это уже все хором сокрушаются: всё таки разглядели лица гостей при свете робко пробивающегося в оконце зарождающегося месяца, — сами, панимаещь, на себя не похожи, заходите, сейчас постелим, отдохнёте… — Но сами в себе при этом вспоминают пословицу «гость воды не просит — значит, не голоден…»

Уставшие гости впадают в ступор, сил только и хватает на то чтобы вымолвить:

— А кющять, панимаещь? Мы такую ответственную операцию провели, устали.

— А свэта нэту, дарагой, ничего не видно, где мука, где баращек — непонятно! Свэт совсем ушёл, панимаещь, — это древний полуслепой дедушка, в зелёной тюбетейке на седой голове и с клюкой в морщинистых руках, с лавочки слово вставил, — вот только с утра про вас вспоминали, мамой клянусь!

Из женской половины раздаётся:

— Да, да, правильно сынок говорит, утром как встали так первым делом вспоминать начали! Бабушкой Бэллой клянусь…

— …Кто там, внучка, — с астматическим придыханием скрипит всеми уважаемая бабушка Бэлла, — никак сам Печорин приехал?

Сокрушённо всплеснув руками, гостеприимные домочадцы дружно подымают гомон:

— В город за свечками-спичками съездить не можем!

— Аккумулятор-мулятор зарядить нечем, панимаещь!

— На телевизор только смотрим, совсем не включаем: не показывает!

А хоть бы и показывал, что там смотреть то? Что ни фильм так чуть ли не каждый эпизод цензурой закрывается, а шариатские казни смотреть — уже не интересно, приелось.

— Даже не знаем, к чему там передовое человечество призывает, панимаещь…

— Погода совсем непонятная какая-то…

— А как там у вас?..

— Как здоровье тётушки Фатимы?..

— А правду говорят что в соседнем ауле дождя не было?

Всё-таки хозяева обращают внимание на то, что гости не то, что ответить, от усталости даже на ногах толком стоять не могут:

— Нет, нет, мы вас просто так не отпустим, укладывайтесь-ка спать…

Количественный состав сводного отряда милиции и на этот раз стандартный — двадцать пять крепких лбов. Из них человека четыре-пять — командир с замами.

Все ребятки свойские, знающие своё дело, притёртые. В том числе и командиры. Но вот Кеша Топорков…

Кеша Топорков был вполне нормальным парнем, в том понимании, которое вкладывают в это определение простые менты. До тех пор, пока его не назначили начальником штаба сводного отряда. Этот высокий титул маленького человечка и сломил его неокрепшую, толком ещё не повзрослевшую душу, но зато укрепил, и довольно твёрдо, мысль о своей исключительности в этом огромном мире, несмотря на обладание мощной инерцией мышления.

Следует отметить, что в воинских коллективах, а тем более в периоды боевых действий, враждебные чувства в коллективе проявляются не реже, чем дружеские — это не секрет. Малейшие человеческие недостатки в характере, слабости, выпячиваются здесь самым невероятным образом: все же на виду, и никуда от этого не деться. Как бы это не скрывалось, но главную роль в проявлении всего негативного либо позитивного в характере человека является страх смерти. Именно это затаенное и глубинное чувство тревоги делает человека человеком. Человек начинает жить подлинной жизнью, становится самим собой. Маска, которую человек носил в мирное время, в зоне боевых действий размывается полностью: коллективу сразу становятся видны как недостатки, так и достоинства каждого. В человеке, хорошо знавшем до первой командировки на войну, можно открыть много нового, ранее неизвестного, причём открыть в нём можно кучу как положительных качеств, так и негативных, нередко и пародийных, уродливых. При всём желании своё внутренне «я» некуда спрятать: все же на виду, как на ладони. Если в мирное время человек был неприметным трусишкой, на войне он становится откровенным трусом, если был смелым, то становится героем. Если был сволочным, то и будет сволочь.

В своё время к Топоркову приклеилось прозвище «перидромофилист» — это не ругательство, так называют людей, коллекционирующих железнодорожные билеты. Ну, к примеру, как филателист — собиратель марок. Билетов у него накопилось аж девять штук, ибо передвигаться на оленях и летать на самолётах часто приходится, а вот на поездах — экзотика: железка до некоторых мест на севере толком ещё не дошла. Причём один билет был с его фамилией, чем он очень гордился, другие ему отдавали знакомые ребята, в разное время вернувшиеся с отпусков.

Коллекционер — это болезнь. Эту болезнь Костя подхватил будучи в отпуске, двигаясь на поезде из Москвы в Орёл и обратно — понравилось невероятно: перестук колёс, покачивание вагона, быстро меняющиеся пейзажи в окне, натюрморты на откидном столе, дивными вечерами приятное общение со славными попутчиками — романтика… Правда один билет у него спёрли вместе с деньгами на обратном пути, поэтому и сохранился только один.

Билеты, выезжающим в отпуск парням, Топорков имел привычку заказывать заранее, и сильно обижался если кто-нибудь забывал о «заказе», и где-нибудь в аэропорту за ненадобностью свои железнодорожные билеты попросту выбрасывал.

Представьте — ждёт заядлый перидромофилист эти самые бумажки три месяца, а то и больше, от нетерпения места себе не находит, человек возвращается, а проездных билетов нет! Костя начинает грязно ругаться: вот, ты, мол, такой-сякой «нехороший человек»!.. Кому ж приятно такое выслушивать? Так Топорков и стал «перидромофилистом». Возможно и по этой причине всех друзей растерял.

Реактивное состояние от назначения на должность начштаба отряда не заставило себя долго ждать. Наверняка многие знают таких людей, — вроде бы из себя ничего и не представляют, не особо и значимые, но как только к их имени с фамилией пристёгивается слово «зам» или, не дай Бог — «нач», так сразу же меняется не только характер, но, кажется, даже и внешность. Сам того не замечая Топорков превратился в важный мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть от ощущения своей значимости в деле спасения мира, сформированного на основе его потрясающе дремучего невежества. Причём своё невежество искусно прикрывал нездоровым всезнайством, при любом удобном случае готовым его продемонстрировать, и даже иной раз называл сам себя не иначе как «очень влиятельной фигурой в определённых кругах». Внимательно следил за успехами своих коллег, с тем, чтобы чужие заслуги моментально приписать себе — о чём незамедлительно докладывал начальству.

Также в корне изменилась и разговорная речь: словарный запас стал богаче, заковыристей, как-то бюрократически цветастее. Фразы обрели форму лозунгов, каждое слово имеет некую подоплеку. Если нечего сказать, то и молчал как-то многозначительно. И откуда что берётся? Картину портит и то, что человек имеет только власть, а вот авторитета, или на худой конец уважения коллектива — никакого.

Следует отметить, что должность даётся человеку только на срок командировки, по возвращении домой он остается в той же должности, в которой пребывал до того. То есть никаких привилегий по месту основной службы это не даёт, но память у ребят долгая, крепкая. Некоторые этого не понимают.

Но и Топорков — не есть главное в представленном опусе, просто будем данный факт иметь в виду. Тем более что мыльные пузыри, как показывает практика, имеют свойство рано или поздно шумно лопаться. Так оно собственно и случилось, поэтому, думаю, дальше раскрывать образ Топоркова не стоит, пусть сам по себе существует — для связки глав.

— Да, братцы, во всякой заднице, таки, бывал, но чтобы в такой… — Роман Григорьевич среди ночи проснулся в насквозь прогнившей десятиместной солдатской палатке сапёров, куда его поселили гостеприимные командиры войсковой группировки вместе с Владиславом Сылларовым, тоже бойцом отряда, — мужики, да что вы так печку то раскочегарили? Ну, невозможно ведь, моченьки нету терпеть!

Во тьме, врытой в землю палатки, тут же раздался разгневанный голос кого-то из «дедушек»:

— Эй, на фишке!

На общих, сколоченных из необструганных досок, нарах, возникло шевеление проснувшихся, с «улицы» донёсся чёткий отзыв постового-дневального:

— Ийя!

— Мы тут потеем, а ты там, понимаешь, прохлаждаешься!?

— Никак нет, товарищ сержант! — голос бодрый, но в то же время недоумённо-обиженный.

— Ну, п`ям, как в бане, ёпти… — это Влад зашевелился, закурил.

— Дверь приоткрой, пусть проветрится, — сержант тоже закурил, — и прекращай так топить, людям же жарко, твою маму! — дело в том, что в обязанности постового входит также и подкормка буржуйки дровишками, — если у кого есть желание поворчать со своей задницей, давайте на улицу шуруйте!

— Серёга, — тормозит сержанта Роман, — не ругайся…

— Нехрен расслабляться!

Послышался хруст снега под сапогами солдата, палатку разрезал клин звёздного неба — это дневальный откинул в сторону полог палатки:

— Так пойдёт? — посвежело.

— Фу-у, благода-ать, — облегчённо вздохнул Рома, — спасибо, Костя!

— Да чего уж там, Григорьич. — ответил постовой.

— Минуты через две прикроешь! — лениво бросил Сергей, — поал?

— Ийесть, товарищ сержант!

У тех, кто проснулся сон сразу не идёт, некоторое время нужно и лясы поточить:

— И что вы так топите?

— Жар костей не ломит!

— Надо же оптимальную тэмпературу поддерживать, тыкскызыть, приемлемую.

— Ну, п`ям как в па`илке, ёпти, — повторил Владик, — ни поспать, ни отдохнуть по-человечьи.

— В итоге нервы расшатываются, — вставил Рома, — психика, таки, страдает.

Из сумрака вылетают не раз битые фразы:

— А что, за ночь пропотел, утречком полотенчишком обтёрся, и — чистенький!

— Тоже вегно, ёпти.

У артиллеристов долбанула самоходка. Слышно как крупнокалиберный снаряд со специфическим звуком штопором буравит небеса, и через минуту-другую эхо доносит с гор долгое эхо разрыва.

— Это называется точечный удар, — произносит кто-то во тьме, — минут через десять ещё будет.

— Ладно, мужики, давайте спать.

— Только сон приблизит нас к увольнению в запас…

Рано утром, утершись ветхими полотенцами и придав с помощью артиллерийской ветоши донельзя стоптанной обуви подобие чистоты, личный состав группировки вышел на построение. В это время демократичные менты с молодыми армейскими «дедушками» только-только начинают просыпаться, потягиваться, наиболее смелые, в смысле — не боящиеся холода, идут на узкую: в два прыжка перепрыгнуть можно, но очень бурную горную речку сполоснуть кончики пальцев в ледяной воде.

Рома между делом мужественно стирает в речке с обледеневшими бережками свои трусы с тельняшкой и, изрядно посвежевший, вывешивает на палаточных растяжках для просушки.

— До завтра высохнут, — дышит в застывшие ладони Роман. На лице его светится полное удовлетворение от проделанной полезной работы.

В самой палатке тоже происходит шевеление — уборка-приборка-печка-чайник.

— Оп`с! — К Владу подошёл тот самый сержант Сергей, кончиками чистых пальцев снял с лацкана его куртки нечто микроскопическое, — Бэтр!

— Что за «бэтыг»? — Недоумевает Владик.

— Вошь.

— Да ну нах`ен! — Влад не желает верить живому факту.

— Смотри.

— А почему «бэтыг», Сегёга? — Спрашивает Влад, разглядев на ладони у срочника микроскопическую животину, и убеждается что это не шутка, — в`оде не было у меня никогда.

— Это, Владик, вошь шовная обыкновенная, — со знанием дела объясняет, вероятно съевший в этом деле уже не одну собаку, сержант, — восемь ножек у неё как у БТРа и живёт во швах одежды.

Кстати, собаки в отряде были, аж две злющие штуки. Бойцы их привезли из Дагестана. Через неделю кавказские овчарки пропали без вести и без шума, поиски опытных оперативников ни к чему не привели. Ни следа! Особо проявляли старание в поисках разведчики из ДШР. В итоге все знакомые солдаты дружно сошлись во мнении, что здесь явно просматривается пресловутый чеченский след. В отряде закипели страсти, появился лишний повод для мести.

— Ух ты-ы, — восхищается Влад, — вошь!

Кто-то из солдатиков заносит в палатку котелки с ещё тёпленькой, водянистой, но весьма, надо признать, питательной и полезной гречневой кашей:

— Кушать подано! — поставив посуду прямо на нары и вытерев руки об куртку, воин проявляет живейший интерес, — что, господа, вошь нашли? — При этом особо чистоплотные и те, кто только что проснулся, начинают аккуратно сворачивать свои постельные принадлежности: замусоленные спальные мешки и плащ-палатки, подальше, к изголовью. Матрасы… матрасов с простынями нет и не было, — в печку бросьте насекомое, нах, так оно размножаться не сможет.

— Ох, и вредная же эта тварь…

— Кто мою ложку слямзил!?

— …В местных условиях плодится в неимоверных количествах.

— Потрясающе!

— Чайник готов?

— Все жизненные соки у нормального человека выпивает.

— Обалдеть!

— Хлеба нарежь, нах.

— А где мясо?

Рома, кажется, всё-таки не выспался, потому как, судя по интонациям, весьма раздражён:

— Повторяю таки вопрос: кто слямзил мою ложку!? — брезгливый, однако, человек этот Рома: никак чужой ложкой лопать не может. Оно и понятно: мытьё ложек чаще всего сводится к тщательному облизыванию.

Но Ромины мелкобуржуазные вопросы никого не волнуют:

— А мясо — в чеченском Смольном[5], нах.

— Ну ладно, — бурчит Рома, накидывая на себя куртку, — схожу, тушенку принесу.

Эту фразу, которую Рома произнес весьма тихо, все почему-то расслышали чётко:

— Тги банки!

— Ну нах, больше тащи!..

Пустая гречневая каша хоть и необычайно полезна, но насытиться ею — ну никакой возможности, а каждый день, да через день этот деликатес попросту вызывает отвращение и стойкую неприязнь, многие бойцы её просто выкидывали. Страшно представить — а если бы каждый день чёрной икрой кормили?

Кстати, эта мысль совершенно недалека от истины, рассказывали: в одной из центральных группировок на складах находилось неимоверное количество консервов «язык говяжий», так со временем на этот вкуснейший деликатес никто спокойно и без содрогания смотреть не мог, не то, что кушать. А многие отряды снабжали так называемой «красной рыбой» — «килька в томатном соусе», по возвращении домой бойцы устраивали натуральные, довольно шумные скандалы своим жёнам, неосторожно купившим эту «рыбу» на ужин.

Удивительно, но если солдатам срочной службы в малых количествах попадались подобные славные продукты, никто от них нос не воротил: неприхотливый, однако, народец, крепкий. Правда, странно — со временем, все без исключения, неважно что откушивавшие бойцы, начинали страдать различными заболеваниями желудка, печени, поджелудочной железы.

— О, Рома, привет! — свидетельствует свое почтение всегда улыбчивый Ваня Буцак стоящий на сутках у отрядной вещевой палатки, — как жизня?

— Пучком, — отвечает Роман, уже войдя на склад, — тушенку взять надо, жрать таки хоца. Тут у нас ложки в запасе есть?

— Вон в том ящике.

Рома парень запасливый, решил взять две штуки.

— Сколько берёшь? — на складе нарисовался Топорков собственной персоной, тоже набирает. Решил напомнить о лимите, — на рыло по одной банке! А то, смотрю, ни одной сгущёнки не осталось…

— На твоё рыло и одной хватит, а мы уж как-нибудь с солдатами, — распихивая разные консервы по карманам, отвечает Роман.

— Ты как разговариваешь…

— …С подпоруч`чиком! — Рому от раздражения и хронического недосыпа начинает пробирать нервный мандраж: бывает такое: изначально Костя вызвал у Ромика неприязненные чувства. «Неправильный» человек этот Топорков, что тут поделаешь, ну везде свой нос засунет. Вероятно, из подобных людей и получаются «неправильные» генералы.

— Ах, ты козёл!

— Вошь обыкновенная! — последующие малопонятные фразы можно и не приводить: на этом разговорный литературный материал в данном диалоге закончился.

Если бы не физическое вмешательство малорослого, но шустрого Вани, втиснувшегося между ними, два российских милиционера нанесли бы друг другу, как минимум, лёгкие телесные повреждения, вследствие чего какой-нибудь ответственный участок борьбы с экстремизмом был бы на некоторое время оголён.

Выходя из палатки Рома краем уха услышал:

— Вань, а куда пряники то спрятали?..

Как ни странно, многим в отряде Костя Топорков был как-то абсолютно по барабану, тем не менее, все бойцы слаженно «сочувствовали» Роме, когда разговор заходил «об этом козле».

Похоже, пора бы дать описание ленского милиционера Вани Буцака: несколько оживить скрывшегося за сухими строчками героя. Да и в первой книге этот колоритный персонаж вроде мелькал — это точно: гранатами всё раскидывался. Но предоставить читателю его литературный портрет — этот важный момент был упущен.

Итак — Ваня Буцак: отличный парень, весёлый, хороший товарищ, смел, находчив, возраст - 26 лет, звание — старшина, вес — 69 кг., рост 160,5 см., заядлый рыбак, когда-то был холост. Детали чисто славянского лица можно и не описывать: просто — Ваня. Разве что — когда улыбается, на левой щеке образуется наивная детская ямочка, особо падки на неё бывают наивные девушки высокого роста, чем он успешно и пользуется.

В своё время, когда Ваня поступал на службу в милицию, при прохождении медкомиссии ВВК, при измерении роста незаметно встал на цыпочки, — таким образом и приподнял себе нижнюю планку границы отсева по росту.

Есть при ВВК и Центр психофизиологической диагностики, где кандидаты на службу проходят различные тесты: отвечают на сотни вопросов, рисуют ёлочки, квадратики, кругляшки, треугольники. По результатам рисунков определяется интеллектуальный уровень: «слабый» или «сильный». Ваня оказался «сильным». Сильным во всех отношениях.

Психотест проводила молоденькая девушка, только что окончившая институт. И когда Ваня со своей бесподобной улыбкой сдал ей свои заполненные бумажки («ах, какие у вас, девушка, красивые глаза»), она сразу и обратила внимание на эту пикантную особенность его лица: как правило, молодые люди чаще обращали внимание на её ноги, а тут — глаза… Доктор даже несколько засмущалась, и для того чтобы скрыть своё замешательство, спросила первое что ей взбрело в голову:

— Чем отличается круг от шара?

Это один из стандартных вопросов всех психиатров. Обычно в ответ наиболее подкованные «подопытные» начинают изображать круги и шары жестами рук и, в лучшем случае, поясняют словами: «круг — он вот такой, плоский, а шар — он вот такой, объёмный». Различия в ответах бывают, конечно, но выражаются они, как правило, в интонациях и в размахе рук.

Ваня же не стал прибегать к помощи языка полуглухонемых, а чётко и внятно ответил:

— Круг есть проекция шара на плоскость при прямоугольном проецировании, — и при этом не то что мизинцем, бровью не шевельнул.

Специалист от неожиданности даже выронила авторучку на пол, попыталась было поднять, но Ваня опередил: подобрал, положил на стол.

— Разрешите идти?

— Да, спасибо.

Ване про этот каверзный вопрос рассказывали знакомые ребята, которые уже прошли ЦПД, так что подготовился он к этому серьёзному и ответственному испытанию довольно основательно.

Но далеко не ушёл: нарвав цветов с газона у ближайшего учреждения, ждал красавицу на крыльце санчасти до конца рабочего дня. Так произошло знакомство. Девушку звали Светлана. Ваня сразу же окрестил её «Светик-Самоцветик».

Света высока, стройна, все стандартные сантиметры на месте, ноги от ушей, жгучая брюнетка (доподлинно брюнетка). И, самое главное — умна. Про Светика, пожалуй, достаточно, поехали… то есть — читаем дальше.

Так вот, поехали они как-то на модном в то время автомобиле «Тойота Марк-II», в просторечии — «марковник», на рыбалку. Есть у Вани на берегу Лены излюбленное тихое местечко, где он ставит палатку, отдыхает и ловит осетра. Оба уже в довольно близких отношениях: Ваня, лихо объезжая колдобины и рытвины, наглаживает коленку и чуток повыше, Света жарко жмется к кавалеру и наглаживает грудь и, соответственно, малость пониже. Друг у друга само-собой. Ваня для удобства даже рубашку снял и закинул на заднее сидение.

— А я, Вань, твой любимый морковный салат прихватила.

— Салат — это хорошо-о… Витамины… — немного подумав, добавил, — представляешь, а я помидоры взял. Как думаешь, Светик, не завянут?

Подружка рассмеялась:

— Не завянут, Ванюша, не позволю!

Весна. Первыми из-под снега появляются подснежники, затем буйным цветом плодится и затем расцветает всё, что может расти. Как красивы бывают заливные луга: цветёт всё, что может цвести — красота! Лето на севере короткое, природа к этому прекрасно приспособилась и всё успевает. И так иногда хочется последовать этому примеру! Да что там! Плюнуть на все обыденные заботы и проблемы и думать, думать только о Любви.

Зелень первой пробивающейся травы украшают жёлтенькие подснежники, река освобождается ото льда, льдина прёт на льдину, гормоны бушуют. Ехать ещё довольно далеко, а гормоны уже через край плещут, покоя Ване не дают.

Вот появилось стадо коров, бык беснуется на фоне неистовствующей реки — картина красивая, но Ване уже не до любований пейзажами. Остановил машину на пустынном берегу, предложил:

— Давай Светик, выйдем, подышим.

Света нехотя оторвалась от любимого:

— Устал?

— Ага, аж в глазах рябит.

— Бедненький мой, — Света погладила Ванину голову, поцеловала в лоб, — что ж ты молчишь то, Ванюша?

— Ой, полежать надо маленько. Я сегодня всю ночь не спал, героически боролся с преступностью и всё такое прочее… — Ванюша открыл заднюю правую дверь, снял с сиденья покрывало, постелил метрах в десяти от авто, лёг, — погладь мне голову, пожалуйста.

Любимая присела на колени, склонилась над ненаглядным, стала нежно массировать ему виски и мурлыкать:

— Не жалеешь ты себя совсем, мой герой: после работы отдыхать нужно, а ты всё со мной да со мной, — Подружка собрала свои длинные волосы в пучок, и как кисточкой стала щекотать Ванино лицо.

— Не могу я без тебя Светик, ни секунды прожить без тебя не могу! — дальше Ваня стал декламировать: — День, проведённый без тебя, я считаю прожитым напрасно, несмотря на то, что, — пальцы непроизвольно начали расстёгивать пуговки на кофточке у Светы, — несмотря на то, что вокруг весна, птицы радостно и весело поют свои брачные песни, на ветвях моей души глубокая серая и тоскливая осень. — Ваня поправился: — это без тебя осень, а с тобой, — пальцы орудуют со сложными механизмами за спиной, под кофточкой, — а с тобой, Светик, всегда весна!

Света страстно прижалась к Ванюше:

— Смотри, Ванюш, какие подснежники красивые, пушистенькие…

— Ага, пушистенькие… — Света не дала возможности договорить, губы возлюбленных соединились в страстном поцелуе.

Дальше всё пошло как маслу: стадо коров вместе с быком стало наблюдать, как Ваня со Светой в порыве непреодолимого влечения, будто после многолетней разлуки окунулись в пучину страсти. Что поделаешь — молодость!

— Представляешь, — «уф-уф», — ни выходных, — «уф-уф», — ни проходных…

— Ванюш-Ванюш-Ванюш…

Ледоход: огромные льдины грохочут, по берегам, образуя заторы, друг на друга нагромождаются, вспененная вода в реке шумит, бурлит, прибывает. Красота!..

В самый ответственный момент, несмотря на страстные Светины «охи» и «ахи», Ваня наконец-то обратил внимание на подозрительные чавкающие звуки, раздающиеся со стороны автомобиля, обернулся: бык аппетитно жрал его рубашку, лежащую на заднем сидении! В кармане рубашки все документы! Карман хоть и застёгнут на пуговичку, да быку то какая разница, всё равно ведь сжуёт!

Справедливости ради нужно отметить: бык вовсе даже не глумился над Ваней, просто решил восстановить силы после обхаживания коров. Но ведь не таким же образом!

— Скотина!

Света, почувствовав паузу, пришла в себя:

— Кто!?

— Да не ты! Бык!

Ни на секунду не желая расставаться с любимой, опёрся левой рукой о землю, правой подобрал лежащий рядом большой камень и метнул в быка. Но так как поза для броска была довольно неудобной, как бы вывернутой, попал в стекло передней двери, а бык от неожиданности почему-то стал продираться вперёд, сквозь салон. Рогами прорубил в крыше машины две дыры, и, пытаясь продвинуться поглубже, будто осеменяет кого, порвал крышу. Как промокашку. Видать, сил восстановил вполне достаточно.

Это произошло очень быстро. Ваня, вскочив на ноги, не веря своим глазам, повторил:

— Козёл!!!

Всё-таки зрение не обмануло: крыша была порвана и передняя часть взволнованного животного находилась в салоне. А как же не волноваться: бык озирается по сторонам, а обстановка-то совершенно незнакомая, да и тесно к тому же. Кажется, все сиденья сплющились.

У Светы широко раскрылись красивые глаза и выскочило:

— Приехали!

Натягивая на ходу брюки, Ваня, тоже не на шутку взволнованный, спотыкаясь об волочащиеся по земле штанины, подскочил к быку и со всего маху дал пинка под самый хвост. Так не стало задней левой двери, а водительская ужалась гармошкой.

Теперь и не на шутку встревоженная Света к машине подскочила, кофточку на себе оправляет:

— Ой, да как же это так!..

С одной стороны машины торчат задние ноги, с другой — морда без ног. Морда что-то жалобно промычала.

Ваня бросил взгляд на Свету, на застрявшего в машине очумелого быка, осмотрел территорию вокруг, подобрал с земли палку. С её помощью всё-таки удалось протиснуть быка чуть глубже, уже и коленные сгибы на выходе появились. В этот момент бык, вероятно, почувствовал, будто заново появляется на свет. Появившись на свет, бык отряхнулся, словно вылез из воды, для полноты картины повторил невнятное мычание и побрёл к своим подружкам. Неимоверно раздутый салон уже мало чем напоминал салон культурного авто: искорёженные сиденья, выгнутая крыша, ни одного целого стекла, свежий навоз…

Схватившись за голову, Ваня сел на землю.

— Не сидел бы ты на земле, Ванюш, сыро ведь, застудишься…

Ванюша застонал:

— Светик… Самоцветик… вот так порыбачили…

Света присела перед Ваней, обняла за плечи, прижала его ямочку к своей груди. Художники иногда так изображают заботливую маму с дитём на руках. Минут через пять Ваня успокоился:

— А ничего отдохнули, да, Свет? — Весело посмотрел на подружку, на щеке заиграла ямочка.

Света, безуспешно пытаясь скрыть свой смех, всё-таки выговорила:

— А поехали домой, Ванюш, пока светло.

— Поехали, Светик! — сквозь смех согласился Ваня.

Несмотря на то, что морковный салат и помидоры вместе с пакетом исчезли, машина оказалась на ходу, а Света — хорошей и преданной женой.

Этому семейному преданию Ваня со Светой даже название дали: «Любовь-морковь в реактивном состоянии». Вот так: кому морковка с помидорами, а кому — любовь…

Нет, всё-таки про Светика, считаю, необходимо добавить: Света сейчас психотерапевт, по возвращении Вани из служебно-боевых командировок, лично проводит с ним плотный курс реабилитации: как только у Вани начинают проявляться неприятные признаки контузии, она за ручку выводит его на зелёную лужайку; играют всей семьёй в мячик и, радостно подпрыгивая, хлопают в ладоши — детишкам это нравится. Вот теперь, пожалуй, всё.

О хорошем помаленьку. Пусть Ваня потешит своё самолюбие упоминанием своей фамилии в этой книге и похвастает ею перед друзьями, а мы, благодаря сему небольшому отступлению плавно перейдём к следующей части этого занимательного повествования.

Половина личного состава отряда постоянно находится в расположении группировки, потому-как другая половина в течение суток находится вне пределов, выполняя какое-либо задание. Каждое утро БМП привозит отработавшую своё смену и увозит отдохнувшую. Всего смен две — сутки через сутки: таков режим работы на войне.

Вот и в это хмурое утро десяток бойцов уже готовы к выдвижению, стоят как обычно у палатки роты разведчиков, переминаясь с ноги на ногу и покуривая, ждут боевую машину:

— Ну, до чего же погода омерзительная!

— Эт`точно.

— Эх, в баньку бы.

— Да, забыл уже, когда парился в последний то раз.

— Говорят, есть здесь где-то баня у солдат.

— Охохоханьки…

— …Оёёханьки.

Да, в такую погоду самое милое дело, конечно же — банька. Только откуда ж ей здесь взяться? Судя по внешнему виду бедных солдатиков из пехоты, они век этой самой баньки не видали: кожа на руках трескается от въевшейся грязи, одежда вся замусолена — аж лоснится, вечно голодные: за банку сгущёнки с пряниками готовы пулемётный магазин отдать — всёравно на боевые спишут: повод для списания всегда есть, а уж за курево… Жалко ребят. Чернорабочие войны.

Шеренги подразделений войсковой группировки выстроены вдоль ряда ротных палаток; видно как интеллигентного вида командир отчаянно размахивает руками и, судя по откровенной и крайне эмоциональной жестикуляции, выражается он суровым языком военной прозы, но отнюдь не литературно. Утренний развод с минуты на минуту должен закончиться.

Внезапно тишину разрезал протяжный громкий свист и шипение выпущенной кем-то из заместителей сигнальной ракеты — тревога! Величественно парящий над войсками горный орёл, забыв о своей гордости, испуганно метнулся в сторону. Линия строя мгновенно ломается, распадается на мелкие группы: все бегут занимать места по расписанным заранее боевым позициям. Будто из центра заснеженной группировки во всех направлениях черные лучики-стрелки пунктирами разошлись, и быстро, даже дымный шлейф от ракеты не успел рассеяться, исчезли, будто ничего и не было. Судя по тому, что полковник с заместителями остались стоять на местах, причём с заведёнными за спину руками, тревога была учебной.

К команде убывающих ментов подошёл, неизвестно откуда взявшийся, Кеша Топорков:

— А вы чего тут стоите?

— ?

— Бего-ом!

— Не по…

— Бего-ом, я сказал!

— Куда бегом то?

Видно, что Кеша погорячился и сам не поймёт «куда бегом»: у ментов в группировке совершенно другие задачи, если им и приходится защищать внутренние рубежи, то сугубо только подступы к своей складской палатке от посягательств внутреннего врага. Но если приходят добрые люди с понятными намерениями, то никакие обстоятельства не помешают наряду их там же достойно и приветить.

После секундного замешательства, повертев головой и увидев, что полковник со свитой продвигается в сторону штабного вагона, командует:

— К шта-абу-у бего-ом ф-фарш!

— Ну, Кеша…

— …Твою маму…

Снег чистый, слякоти не видно, и группа, покумекав, решила не отказать себе в удовольствии прогуляться до штаба:

— Ладно, мужики, почапали…

— Может, угомонится…

— Разговорчики! — Кеша вошёл в раж, офицеры с солдатами возле одной из САУ с любопытством рассматривают невиданное доселе зрелище: менты пытаются идти строем. Пользуясь случаем, Топорков громко, так, чтоб все слышали, произносит: — наша задача — оборонять штаб!

— Стратег хренов! — не выдержал Рома, даже войсковым стало смешно.

— Разговорчики! — повторил Кеша. Надо отдать должное, командирский голос всё-таки имеет место быть.

Слышно как Рома скрежещет зубами и различимы крупные вибрации тела. Нет, всё-таки ментовский менталитет совершенно далёк от армейского.

Обстановку опять-таки разряжает Ваня Буцак:

— Удачный маневр всегда ведёт к поражению противника!

Теперь и менты засмеялись:

— Это заявка на победу!

Как назло заморосил мелкий дождь…

Вернувшись со смены, Роман Григорьевич, проявив чутьё опытного оперативника, солдатскую баньку, находящуюся в расположении чистоплотных артиллеристов, всё-таки нашёл. Это оказалось вкопанное в землю сооружение с бревенчатым настилом поверху, замаскированное квадратиками дёрна, со стороны производящее впечатление небольшого бугорка с торчащей из неё трубой.

Вволю напарившись и смыв с тела полуторамесячную грязь, Роман Григорьевич вернулся «домой»:

— У-ух, хорошо попарился, даже прошлогоднюю тельняшку нашёл! — В прекраснейшем расположении духа произносит Рома традиционную, подобающую случаю, фразу. Но пока он ещё не догадывается, что тельняшки то, уже нет.

— С лёгким паром, Григорьич! — чуть ли не хором разделяют его радость присутствующие, — чайку не желаете?

— Только что заварили…

— М-м… ароматный…

— А вку-ус…

— Кстати, кто снял мои трусы и тельняшку, и где они есть? — приготовившись воздать хвалу и благодарность своим друзьям за проявленную заботу, спрашивает Рома.

— Сержант заботливо осведомляется:

— Ты где их оставлял?

— Как где, Серёга, на улице, сушились на верёвке.

— Ну, значит, сейчас их кто-то носит.

— Да чтоб у него… — Рома не может подыскать соответствующие охватившим его бурным отрицательным эмоциям, слова, — да чтоб у него… — зачем-то схватил с печки пустую эмалированную кружку с подгоревшей заваркой. Ожёгся. Бросил на земляной пол, запнул под нары. Под нарами послышался звон стекла. — Да чтоб у него…i на лбу вырос! — резко меняется настроение у наивного, толком не умеющего выражаться, милиционера: — достали все! — чутьё опытного оперативника безошибочно подсказывало: своих, таких необходимых и полезных в быту, вещей, он, попросту, больше никогда не увидит. Досадно.

Сев на нары и свесив руки с колен, обиженно уставился на буржуйку — будто это она в чём-то перед ним повинна. Но на деле виноватость перед Ромой отчего-то ощущают все присутствующие. В течение всего вечера, по причине и без, слово «достали» Рома на все лады смаковал и произносил неоднократно.

Он уже проваливался в сон, когда по своему непонятному графику рядом пальнула саушка[6], Рома моментально проснулся:

— Достали! — и тут же у него зачесались ноги, задрал штанины, приспустил носки, стал яростно начёсывать: — достали! Всё! Нервы на пределе! — зачесалась поясница, Рома принял сидячее положение: — у кого-нибудь успокоительное есть?

— Только водка, — сочувствуют дедушки.

— Да-а, Рома, до чего ж ты себя довёл…

Кажется, проснулись все.

— …Совсем себя не бережёшь…

— Близко к сердцу всё воспринимаешь…

— Ну, нельзя же так!

Кто-то Ромика и подбадривает:

— Ничего, ничего: даже у металла усталость бывает. Это пройдёт.

— Так сказать — предел прочности выработан.

Зачесались руки:

— Наливай! — достав нож, стал яростно скрести обушком клинка между пальцев, — достали, с… б… п… зарраза!

Солдаты включили двенадцативольтовую лампочку, висящую на центральной опоре палатки и питающуюся от автомобильного аккумулятора. Неподалёку от палатки взревел танк — дневальный решил разогреть двигатель, всё-таки боевая машина всегда должна находиться в постоянной готовности к ратной деятельности.

Зачесалась спина:

— Полную наливай! — Рома с остервенением переключил внимание на поясницу, — эх… - глык, — …хорошо-о… — Прислушался к себе, чесаться стало чуть меньше. Танковый мотор тоже сбавил обороты: — надо бы успокоительное заказать местным, — сделал Рома вывод: — ну, всё, давайте спать, мужики.

Но так не бывает, чтобы человек лёг и сразу выключился одновременно с лампочкой, висящей на палаточной опоре. Обычно отходу ко сну предшествуют разговоры, интересные байки травятся, умные беседы ведутся. На этот раз тема беседы была само-собой о нервах, реактивном состоянии, и кто и как, и по какой причине оказался здесь, в этой дыре. Солдатики естественно по приказу, менты — командировка. Сержант по имени Сергей, конечно же, тоже по приказу, но был переведён в это периферийное подразделение из Моздока, из роты охраны аэродрома. В то время он был ефрейтором, а служба заключалась в бдительном хождении взад-вперед перед «сухарями» — это самолёты, штурмовики серии СУ.

— …Перед самым рассветом это было, но довольно темно ещё. Звёзды на небосклоне несколько утратили свой блеск, восточный горизонт ощутимо побледнел, с севера веяло прохладой. Утро обещало быть чудным. Естественно — устал шляться. Вроде никто меня не видит, дай, думаю, полежу минут семнадцать. Сами же знаете: бронежилет-разгрузка-тяжело; спина болит, в копчик отдаётся, в итоге и простатит можно заработать и как следствие — импотенцию. На бетонке завалиться никак нельзя: после дождей сыро. Тут смотрю «расчёска» сухонькая стоит: наверное, подрулила недавно. Недолго думая взобрался на крыло, прижался спиной к борту, удобно, идрит…

— Что за расчёска то? — перебил кто-то из несведущих.

— А это пехота так прозвала «сухари»: они же снизу его только и видят. Снизу пилоны торчат, а в комбинации с крылом вроде как расчёску напоминают, — пояснил Сергей.

— А что, пехота только снизу, а ты сам-то сверху видел?

— Дык! — Серёга видимо уже мнил себя ведущим авиаэкспертом.

— А что за самолёт?

— Что, что! СУ-25!

— Так вроде бы «грачи».

— Грачи, расчёски, какая разница! Короче, не умничай!

— Ну что дальше то, Серёга, не томи!

— Умничек хренов… Так вот, лежу я на крыле, балдею. Воздух чистый, дышу полной грудью, тишиной наслаждаюсь. До смены часа полтора ещё. А там, кстати, довольно удобно лежать. Да и спать хорошо. Приснилась, помню, эта… как её…

— Эдит Пиаф…

— Не, не пиав… блондиночка такая сисястая… ну снималась в этом, как его…

— Неважно…

— Ну не ска-ажи, сиськи-то во!..

— Давай таки по существу, Серёга!

— Ага, проснулся от какого-то гула и тряски, чувствую, еду куда-то. Сразу-то не врубился: ещё блондиночка перед глазами вся живая такая, а я еду. Тут только и вспомнил, что на самолёте нахожусь! Вот это, братцы, я вам скажу — реактивное состояние! У него же разбег перед взлётом метров пятьсот всего!

— Пятьсот пятьдесят…

— Не умничай!..

— Пятьсот шестьдесят три, ладно. Ну дальше таки что!?

— Умник хренов!.. Внезапно борт остановился. Только на карачки встал, чтобы спрыгнуть, а «сухарь» на разгон! Автомат с бронником вылетели. Уж не знаю, за что уцепился, за крыло, наверное; и руки разжать боюсь, и спрыгнуть: скорость то бешеная! Опять остановился. Как я по инерции вперёд самолёта не улетел — не знаю: со страху прилип, наверное. Лётчик кабину открывает…

— Фонарь…

— Не умничай, итить!.. Ты меня что, специально изводишь!?.. Рома, дай ему!..

— Не дам! Отодвинься, противный… Дальше то, дальше то что?

— Умник хренов… А что это вы там делаете-то!?

— Да, бляха-муха, чешется у меня всё!

— А-а… Короче, по рации ему сообщили, что лишний человек на борту. Так я здесь и оказался…

Как известно история имеет свойство повторяться по спирали, по этой причине Рома каждому встречному и поперечному прожужжал уши про своё прошлое и нынешнее «реактивное состояние». На четвёртые сутки, как и положено по «закону спирали», внимательно выслушав стоны с мемуарами, диагноз страдальца решительно опроверг Ваня Буцак, в той командировке он был непревзойдённым отрядным доктором и по совместительству психологом:

— Это, Ромчик, не усталость металла, это у тебя — чесотка.

— Да ты что! — удивился Роман, — что ж ты раньше-то молчал?

— А ты и не спрашивал, — резонно ответил Ваня.

— Да я же вроде бы и в бане был, — начал вычислять корень зла Рома, — это, получается, я там и подхватил насекомую?

— Так ты там защитный слой и смыл, — отвечает многоопытный Ваня, и дельно советует, — серную мазь местным закажи, пусть привезут.

Дождь. Снег тает буквально на глазах. Для того чтобы не мешать редко проезжающим по серпантину машинам, группа выбрала место где дорога пошире, БМП поставили у обочины. До обеда не проехало ни одного автомобиля. Выставив пару солдат снаружи и периодически сменяя их, все наличные силы, несмотря на категорический запрет, засели в бэхе, лясы точат. В тесноте, как говорится, но в сухости и не в обиде. Как это ни странно звучит, но во время проливных дождей никто, как правило, не воюет.

Перебрав все бородатые анекдоты, разговоры в компании переключились на тему «про баб», после чего на более серьёзные. Почему-то всех взволновал вопрос: «С чего же вообще пошёл весь этот сыр-бор на Северном Кавказе?», — который задал один солдатиков. Посыпались стандартные ответы: НАТО идрит, США итить, масоны… а также — империалисты, во веки веков заинтересованные в ослаблении России, нефтедоллары, политика.

Ваня Буцак проявил небывалую информированность:

— Короче, господа, слушайте сюда. Когда Дудаеву присвоили генерала, ему сразу отставку дали, он там, в кремле, чего-то не поделил с кем-то, ну и уехал в Грозный, а оттуда давай поливать правительство… — Информация довольно размытая, но Ваня сидит с таким видом, будто выдал откровение.

— Чего он там не поделил тут, и с кем там? — задал резонный вопрос ничего не понявший Влад, — мы тебя там слушаем, а тут не понимаем. Ты о пговокации мондиалистов талдычишь что-ли?

— Да хрен его знает, возможно и мондиалисты, у масонов тоже свои интересы были, — Ваня сделал ну до того умное лицо, будто сам понимает о чём говорит, — Разве народу об этом скажут. Деньги, наверное, не поделили, — продолжил Ваня, — пока нефтяные деньги исправно делились между Центром и Грозным, все было нормально. Центр закрывал глаза на беспредел чеченского национализма, на похищения и убийства русских в Ичкерии, но когда дудаевский клан попал в сферу интересов империалистов-мондиалистов, террористических и экстремистских авторитетов, к Дудаеву, на идею создания исламского всемирного Халифата, стали стекаться доллары в огромных количествах. Вот он о себе и возомнил, что может стать лидером мирового масштаба, своеобразным мессией. В итоге, после выборов Дудаев вообще набрался наглости и провозгласил себя пожизненным президентом Ичкерии.

— Ага, было такое, — вставил один из солдат, — в случае его смерти президентом стал бы его сын. Но он в то время совсем маленький был.

— Совершенно правильно. — Ваня разошёлся, — Дудаев, мужик вроде и не дурак, но от власти голова у него малость и того. Сколотил «армию», давай войной России угрожать. Мстить, мол, надо генералу Ермолову, имама Шамиля приплёл, депортацию сорок четвёртого года… И перед первой кампанией спецы по информационной войне любезно сообщили чеченскому народу, что на границах с Ичкерией стоят тысячи грузовых военных машин, чтобы снова депортировать в Сибирь всё мирное чеченское население, а простой народ поверил. А проповедники-пропагандисты — мусульманские экстремисты, пальцами на это дело тыкнули и сказали: «Это, братья и сестры, всё от шайтана!».

Общее мнение бойцов выразилось в том, что какие-то тёмные силы развязали эту войну в неких мутных, непонятных целях. У какого-то круга лиц были свои задачи, о которых сейчас ведутся разговоры и болтология на уровне сплетен и очернительства, но ничего конкретного. Конечно, со временем вся эта муть осядет, истина прояснится, станет известно — кто прав, кто виноват, но сейчас-то — люди гибнут, и конца края этому не видно. Джохар Муда… Мусаевич в своё время говорил: «Мы должны объявить газават, каждый чеченец должен стать смертником… тысячи человек хватит, чтобы Россию перевернуть и стереть в ядерной катастрофе». Именно, заметьте, — «в ядерной». Говорил про войну «до последнего чеченца», и — «семьдесят процентов чеченцев погибнут, но тридцать будут свободными». От чего? Однако по поводу тысячи человек, он, кажется, оказался прав. Трудно клопа танком раздавить.

В Чечне вспыхнула настоящая гражданская война, которую породила недальновидность, корыстолюбие правящего режима, коварство и предательство дудаевского клана. Оружие российской армии в Чечне было оставлено не случайно. Джохар резко порвал с Москвой, и это оружие повернул против бывших своих хозяев.

— Вооружили, получается, чтобы начать войну с целью разоружить.

— Ещё маленько и будет всем «именно, заметьте»!

— Я, мужики, вот такое слышал бэ, — это уже солдатик, вечный дневальный Костя, который напросился в группу «отдохнуть» от своего родимого поста у палатки, перехватил инициативу, — Чечня была оффшорной зоной бэ, свободной от налогов бэ, там криминал деньги отмывал бэ. А Березовский бэ, все эти денежки перехватил бэ. Дудаев бэ, и разобиделся, бэ.

— Да-а…

— Эвона как…

— А я что бэ, а я домой не поеду бэ, у меня друга здесь убили бэ, я по контракту останусь бэ, мстить буду наубэ! — Да, это один многих мотивов, по которому ребята остаются служить по контракту на Северном Кавказе.

Пауза была недолгой, солдатик несколько успокоился и направил русло беседы в другую сторону:

— А чего это ингуши бэ, с осетинами не поделили бэ, тоже деньги бэ? — Костя имеет в виду осетино-ингушский конфликт.

Всеведущий Ваня не заставил себя долго ждать:

— А это, Костик, вообще с криминала пошло. Однажды поддатые молодые ингуши пришли к осетинам, и на огороде одному старику лопатой голову отрубили.

— Ложь весьма губительна, Ваня, такие ужасы болтаешь, — тактично поправил Влад, — это осетины к ингушам подошли с лопатами, мне сами ингуши об этом гассказывали, ёпти.

— А мне осетины.

— Этот бардак вообще здесь когда-нибудь кончится, бэ?

— Да давно бы закончилось, так ведь не дают, — Ваня, придав своему лицу ещё более глубокомысленное выражение, наконец-то вспомнил нечто дельное, — однажды, летом 1995 года, отряду спецназа «Русь» командующим была поставлена задача ликвидировать Дудаева. По оперативной информации, в одном селе планировалось проведение конных скачек, на которых должен был присутствовать лично Дудаев. Четыре группы должны были вылететь в район скачек на двух вертолетах. Нужно было совершить огневой налет на место, где будет присутствовать Дудаев и десантироваться, затем пошуметь и захватить Дудаева живым или мертвым. Пока группы целый час тренировались, командующий отменил свой же приказ. Вполне вероятно, что в это дело вмешались тёмные политические силы.

— Мутное это дело, — подвёл черту под стихийной политинформацией Владик, — пойду, заменю кого-нибудь. А то с вами от политики… нельзя мне мыслить такими глобальными категогиями — вгачи запгетили. — Владик вышел, в БМП стало несколько просторнее.

Показался знакомый райотделовский УАЗ с ингушскими сотрудниками, остановился.

— Здогово, мужики! — приветствует Владислав милиционеров.

— Салям, Вахид, как дела?

— Тоска, ёпти. — Влад нагло протиснулся в битком набитую машину, все выдохнули. Дверь захлопнулась, все вздохнули. Вроде поместились, правда самый тощий вытиснился кому-то на колени а сам Владик вроде как немножко потоньше стал и лицо порозовело, — тепло у вас здесь, хорошо.

— Ну, ты, Вахид, и агрегат!

— Ага. Какие новости, мужики?

— По телеку минус три по цельсию обещают. Когда эта зима кончится?

— Вам виднее. А ещё что нового?

— В Назрани стреляют.

— А где ж не ст`еляют…

Курящие закурили, некурящие открыли окна. Водитель — молоденький чернобровый милиционер по имени Ахмет, шустро перебирая чётки, поинтересовался:

— Слышь, Вахид, мы то, ладно, местные, а ты то, чего сюда приехал?

— Из-за баб, — как ни в чём не бывало, отвечает Влад, выпуская струйку дыма в форточку.

— Как это? — От удивления бровь у Ахмета приподымается и даже разделяется на переносице на две с виду нормальные бровины. Всем становится интересно, оживились.

— Ну как… — подыскивает слова Сылларов, — жена с любовницей меня делят, достали уже, надоело. Никаких негвов не хватает, и газвестись из-за детей не могу, и свестись нельзя. Сплошные психические негвы!

— Вот это правильно, — поддержал кто-то из группы ингушских сотрудников Влада, — ради детей жену и потерпеть можно. Вот если изменит тогда и разводись.

Детей у Влада было трое: две девочки, которых обожал — от жены, и мальчик, которого обожествлял — от «подружки».

Ахмет всё-таки настойчиво гнёт свою линию:

— Ну а какое отношение это имеет к нашему бардаку?

— Вы знаете, что такое конец света?

— В Коране про это сказано…

— Конец света — это когда в один день тебе закатят скандал и жена, и любовница, — перебил якут, — куда бежать спасаться? Некуда. Жене сказал, что к любовнице ушёл, любовнице сказал, что к жене, — будьте, говогю, благонадёжны, сейчас вегнусь, а сам сюда убежал, ёпти. И так т`и газа подгяд.

Все засмеялись, курящие закурили по новой.

«Подружка», как рассказывал Владик, была весьма решительной особой, постоянно названивала его супруге с целью произвести раскол в семье, но ни к чему как только к порче нервов это не приводило. Довольно вздорная женщина, но любящая до невозможности. Вздорный характер — результат того, что подружка Роксанна, являла собой классический образец нимфоманки, остановившей свой выбор на Владиславе. Чем она его, или он её очаровал — непонятно, вернее — неведомо, но достоверно известно — возлюбленные ни разу не совершили прогулки при луне и не любовались закатами, тем не менее, любовь у них была страстной, бурливой и крикливой. Оба по любому поводу сгорали от ревности и последующих долгих разбирательств. Как они познакомились? По пьянке. А как ещё можно?

Законная жена Наталья, в отличие от соперницы, оказалась классической, всё терпящей тихой русской бабой, и тоже любящей. Скандалы, конечно, она закатывала, но, в надежде, что Владислав рано или поздно одумается, быстро отходила, остывала. Как они познакомились? По пьянке. А как ещё можно?.. Кажется, повторился… Да, знакомство с будущей спутницей жизни чаще всего (за очень редким исключением) так и происходит: на вечеринке у друзей, на вечеринке у себя дома, на свадьбе у друга (подруги), день рождения у друга, банкет по поводу, банкет без повода, и т. д. Правда впоследствии никто не признает, не вспомнит, и даже не догадается, что свёл две половинки вовсе не счастливый случай, а бокал. Это потом, несколько позже следуют красивые романтические свидания, долгие ночные разговоры по телефону, посещения театров и кино, прогулки при луне, взволнованное дыхание, венец всего — страстные поцелуи и прочая сопутствующая лабуда. В общем — всё красиво, как и положено. Затем — свадьба, медовый месяц, детишки, хозяйство, дебоши, нервотрёпка, проверка крепости любви долгой разлукой на время командировок. Редко, но бывает, эта проверка ставит все точки над i. Хоть в этом отношении у Влада всё было хорошо: разлука ему не грозила. Надёжные и верные друзья, прекрасные дети и крепкий тыл — что ещё нужно человеку для счастья?

Были ребята, которым не везло: возвращается парень с войны в пустую квартиру, а на столе записка — «Я ушла к другому, не ищи!». Конечно же — это исключение, но и такое бывало.

Итак, любовь зла и крепка. Вся троица это положение терпела до тех пор, пока Влад не решил для себя, что пора бы сделать передышку в этом сложном и запутанном деле. И действительно, нигде, ни до, ни после, он не ощущал себя более спокойным, как в зоне боевых действий: резкая смена обстановки, личные проблемы где-то далеко-далеко.

Обе женщины часто писали письма, и в каждом пара строчек обязательно были размыты, вероятно — слезами. В ответ он писал: «единственная» и т. д… — пускай сами разбираются, там видно будет.

У кавказцев-мусульман, кстати, в обиходе не существует слова «любовница», только — «жена». Основная, и все остальные.

— Вчера дом участкового раздолбали гранатомётом, — сообщил новость Ахмет, при этом брови на переносице снова соединились.

— Жегтвы есть? — Интересуется Влад.

— А, дома никого не было, по мелкому хулиганству протокол составили.

— Как это? — пришла очередь удивиться Сылларову, — это ж уголовное дело. Или это шутка такая?

— А вот так — были бы жертвы, возбудили бы уголовное.

— Ну и законы у вас. Что ещё хо`ошего гасскажете? — тянет время Владик, с целью развеять скуку.

Видно, что ингуши тоже не торопятся:

— В конце лета на десятой «Вязьме» бардак был: наши с чеченским ОМОНом что-то не поделили.

— А вам то что делить?..

Около девяти часов утра, со стороны Чеченской Республики на административную границу с Ингушетией, к посту, имевшему обозначение на спецкартах как «Вязьма-10», буквально в момент смены дежурных нарядов, подъехали три автомашины: два УАЗа, один из которых со скрытой бронезащитой, и «жигули», все без госномеров. Сидящие в них сотрудники МВД Чеченской Республики предъявили ингушским коллегам боевое распоряжение дающее им право на проезд на территорию Ингушетии для проведения следственно-оперативных действий.

После короткого, ничего не значащего разговора о погоде в августе и привычной регистрации в журнале проезжающего транспорта, автомобили направились в сторону приграничного ингушского посёлка. Факт отсутствия госномеров, ни у кого на посту вопросов не вызвал, — время тревожное, специфика оперативной работы, маскировка в конце-концов. Дело обычное. Да и в группе милиционеров находятся сам командир чеченского ОМОНа Ризван Тутаев со своим заместителем Салауди и другие уважаемые люди.

Но о деле, по которому группа целеустремлённо направлялась в ингушский посёлок, союзники[7]-ингуши знать не должны. По крайней мере, если и узнают, то по возможности как можно позже, чтоб не помешали работе оперативников.

Дом главы поселковой администрации находился на центральной улице, неподалёку от мечети. Рядом пристроилась автобусная остановка сложенная из красного кирпича с шиферным навесом.

— Салауди, зайди, пожалуйста, в дом, пусть участкового вызовут, — попросил командир своего зама, — мы здесь подождём, не будем старика обижать.

Люди вышли из раскалённых машин на пустынную улицу. Салауди почти дошёл до калитки, но тут на крыльце дома появился мужчина, на вид лет за шестьдесят. Несмотря на тёплую погоду на голове у него была одета новая шапка из крашеного кролика, в руке, в качестве посоха, отполированная временем, крюковатая палка:

— Уассалям Уалейкюме, Ризван, — мужчина вышел со двора.

— Уалейкюм Уассалям, — командир группы приложил правую руку к своему сердцу, после чего, слегка поклонившись, обеими руками пожал протянутую стариком, морщинистую ладонь.

— Гостям всегда рады…

— Мы по делу, уважаемый Апти-ходжа, — перебил главу посёлка омоновец, — как бы нам вашего участкового увидеть? Поговорить надо.

Вся группа, несколько утомлённая дорогой, скрываясь от жаркого солнца и не вмешиваясь в разговор старших, зашла в тень, под навес пустующей остановки, где и продолжила начатую кем-то из них, ещё в машине, весёлую болтовню.

— Разговаривать будем у меня, Ризван?

— Само-собой, Апти-ходжа, спасибо.

— Сейчас, подождите здесь, — не вдаваясь в дальнейшие расспросы, ответил старик, — пошлю кого-нибудь за участковым.

Глава не спеша подошёл к соседнему, сложенному также из красного кирпича, большому красивому дому, громко стукнул палкой по калитке, встроенной в огромные железные ворота:

— Хавва, Хавва, эй, зуда[8]!

Калитка тут же открылась, старик прошёл во двор. Не прошло и минуты, как со двора выбежал десятилетний мальчик и целеустремленно побежал по улице, следом степенно вышел Апти-ходжа:

— Сейчас Хасан подойдёт. — заметив, что некоторые из молодых парней под навесом закурили, нарочито громко добавил, — а ты молодец, Ризван, не куришь.

Молодые люди непроизвольно попрятали дымящиеся сигареты в кулаки и прекратили смеяться.

— Скоро мне на пенсию выходить, Апти-ходжа, — уважительно ответил Ризван, — и сразу в Мекку хочу, в паломничество, к тому же семьёй обзаводиться пора.

— На пенсию-то рановато тебе. А в Мекку — это я одобряю, и отец твой одобрил бы, — глава обеими руками опёрся об палку, но при этом ничуть не ссутулился, — хорошим человеком был твой отец, уважаемым, помню я его по молодости. А тебя люди будут называть — Ризван-ходжа.

— Кто ж этого не знает, — широко улыбнулся чеченец, — правоверный, ходивший в Мекку — ходжа.

— Уассалям Уалейкюме! — подошёл участковый, — иди домой, мальчик. — здороваясь со всеми прибывшими двойным рукопожатием, с улыбкой на лице поинтересовался, — так какое дело привело вас сюда, может, ко мне зайдёте, устали с дороги?

— Уассалям, Хасан, спасибо, но мы по делу здесь, в следующий раз обязательно погостим.

Понимая, что люди приехали по серьёзному, исключительному делу, глава, сделав рукой приглашающий жест, предложил:

— Давайте всё-таки в доме ситуацию обсудим, зачем на улице стоять, некрасиво. Что люди скажут?

— Салауди, ты тоже зайди, пожалуйста. — Ризван снял с плеча автомат, передал в руки молодому сотруднику. То же самое сделал и его неразговорчивый заместитель.

В доме, опережая приглашение хозяина сесть за стол, привыкший принимать быстрые решения чеченец, без вступлений, торопливо посвящает главу ингушского посёлка и местного милиционера в суть проблемы:

— Вы меня простите, Апти-ходжа, но время не терпит. Ваш человек — Эжиев Руслан Бекханович, с января месяца не является в Ленинский РОВД в Грозный, по повестке к следователю. Три раза уже вызывали, больше чем полгода прошло, это нарушение всех сроков.

— Вот, пожалуйста, — невозмутимый, с виду, Салауди, наконец прервав своё молчание, достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, протянул участковому, — постановление о принудительном приводе и номер уголовного дела.

Наступила неприятная тягостная тишина, к документу никто не притронулся. Апти-ходжа сел на стул. Явственно послышалось тиканье настенных часов.

С тем чтобы как-то разрядить обстановку, разговор возобновил дипломатичный Салауди:

— Времени уже прошло достаточно много, но рано или поздно… — непрочитанная бумажка отправилась обратно в карман.

— Я всё понимаю, — бросив взгляд в сторону главы посёлка, твёрдо произнёс участковый, — закон есть закон, — видно что, как и все правоверные сельчане, участковый находится под влиянием старейшины, — но присутствовать при задержании никак не могу: я здесь живу, и хочу, чтобы и моя семья тоже жила.

— Правильно говоришь, Хасан, — глава, всем своим видом, дав понять, что разговор окончен, встал, — сам понимаешь, Ризван, весь посёлок уже знает, что вы приехали. Закон есть закон. — Смысл, вложенный в последнюю фразу уважаемого человека, хоть он и не старался её подчеркнуть, все присутствующие поняли как надо.

— Согласен, Апти-ходжа, — ответил Ризван, внутренне почувствовав, что глава всё-же идёт с ним на контакт, — так вы хоть нарисуйте, или так объясните, где его дом находится.

— О нашем разговоре никто не будет знать. — добавил Салауди.

Ризван одобрительно посмотрел на своего зама.

Участковый вновь бросил взгляд на старика, в ответ тот слегка кивнул головой…

Эжиева взяли без шума, в сарае, за огородом.

Посадив задержанного в салон бронированного УАЗа, группа немедленно выехала. Но информация о его задержании тут же просочилась и родственникам ингуша, и в Назрановский райотдел милиции. А также по ходу движения колонны на пост «Вязьма-10».

Всю недолгую дорогу Салауди, сидящий в «жигулях», сосредоточенно перебирал чётки и изредка, сам того не замечая, во время внутренней молитвы, шевелил губами. Около одиннадцати часов, приближаясь к знакомому ингушскому посту, вынул из бардачка сопроводительные документы, чтобы предъявить их для регистрации. Достав из кармана на всякий случай сверху приложил постановление о задержании Эжиева:

— Показать, не показать… — произнёс он задумчиво.

Это были последние слова в его жизни: сквозь лобовое стекло в левую сторону груди вонзилась автоматная пуля, следующая сразила водителя.

Машина, зашлёпав пробитыми скатами, скатилась в кювет, в левый борт кабины втёрся ехавший позади УАЗ с пробитым двигателем, — тяжело раненый водитель этой машины не смог справиться с рулевым управлением. Безжизненное тело Салауди упёрлось плечом в дверь, ничего не выражающие остекленевшие глаза продолжали изучать печать на документе.

Завязалась перестрелка.

По автомобилям стреляли люди в гражданской одежде и в масках. Как они возникли по обочинам дороги между постом и машинами, никто из колонны так и не понял. Отчаянная перестрелка велась минут десять, при этом потери понесли обе стороны.

Командир запоздало схватил микрофон радиостанции, с силой сжал тангенту:

— «Самара» сто двадцатому!

— На связи «Самара».

— Нападение на нашу колонну у десятого поста… похоже на засаду! — в открытом эфире запрещено сообщать количественные потери, — есть двухсотые и трёхсотые!

— Высылаю помощь! Известно сколько нападавших?

— Было восемь-десять, сейчас меньше!

Отбросив микрофон в сторону, и заменив магазин, Ризван возбуждённо крикнул водителю:

— Езжай на них!

Люди, находившиеся в засаде, вероятно не ожидая такого поворота событий, прекратили стрельбу и, не подбирая своих раненых и тела убитых товарищей, стали пятиться к блокпосту: УАЗ с виду обыкновенный, но пули его отчего-то не берут.

По мере приближения бронированной машины, пользуясь затишьем, к людям в масках также подбежали и милиционеры с поста. Им удалось прекратить боестолкновение. Начались попытки сторон разобраться в инциденте и уладить ситуацию.

Группа ингушских милиционеров перемешалась с гражданскими лицами, все подошли вплотную к остановившемуся омоновскому уазику:

— Отпустите Эжиева!

— Вам лучше уйти, вы пролили кровь, — крикнул в ответ Ризван в автоматный лючок в толстом бронированном стекле, — сейчас наши приедут, давайте не будем убивать друг друга! — из отверстия выглянул ствол автомата. К машине командира подошли и оставшиеся в живых трое чеченцев.

Разгорячённые перестрелкой милиционеры, уже кровные враги, не замечая своих ран, всё-же продолжают производить попытки загладить конфликт:

— С вашим человеком ничего не будет…

— …Это уже не в первый раз!

— Следователь разберётся…

— Пусть передадут дело нам, наши разберутся!

— Эжиев совершил преступление в Грозном, значит, по закону, там и должны с ним разбираться…

— Мы знаем наш закон!

Почти одновременно, с противоположных сторон, к посту подъехали ещё две милицейские машины. Со стороны Чечни — УАЗ, с Ингушетии — «Нива».

На пару секунд опередив людей из Нивы, стремительно выскочили люди из УАЗа, один из которых, молча, прикладом автомата нанёс удар в лицо ингушскому милиционеру; сразу же поднялась беспорядочная стрельба в воздух и на поражение. Все участники конфликта что-то кричат, но за оглушительными автоматными выстрелами, никто никого не слышит, мёртвые, обеих сторон, тем более.

Не сдержавший своих эмоций, как и все распалившись от вида крови и тел умерших, гордый Ризван, забыв про осторожность, распахнул бронированную дверь, не целясь выстрелил в сторону ингушей, и тут же его тело, сраженное ответной автоматной очередью, безвольно вывалилось из кабины.

Глаза невозмутимого Салауди продолжали безучастно рассматривать текст документа — «Постановление о приводе подозреваемого по ст. 158 ч. 2 УК РФ»[9]…

— …Да-а, — произнёс Влад, — дивные дела в имарате Галгайче[10] творятся.

Ингуши промолчали. Владислав выудил из нагрудного кармана насквозь промокшую пачку сигарет, состроил огорчённую мину:

— Ну-у, всё пгомокло! — его тут же попотчевали сухой, дали прикурить, — а у меня одноклассник чеченец был, Хизигом звали, лучший д`уг, — аккуратно, чтобы не помять, сунул мокрую пачку обратно в карман, авось ещё кто-нибудь проедет.

— Это где?

— У нас, дома. Мать с отцом умегли и он в Г`озный уехал с семьёй. Хо-оший мужик был.

— Когда уехал?

— А пе`ед самой войной. Кто ж знал, что так будет, и где он сейчас?.. Джават Исмаилов тоже… вообще-то он дагестанец.

— Да-а…

В это время к бэтээру подъехал уазик с Торговкиным и группой сопровождающих его бойцов. Водитель машет рукой, подзывает:

— Вла-ад!

— Ну, ладно мужики, бывайте, наш козёл с пгове`кой пгиехал. Стгеляли бы — не пгиехал бы. — уже собираясь выходить из машины, вспомнил, — ах, да, кстати, Гоме сегная мазь нужна, в следующий газ пгивезите, пожалуйста.

— А зачем тебе серная мазь?

— Темнота! От вшей, конечно. И не мне вовсе, а Гоме.

— А что это — гома?

— Как что? — Удивился Владик, — Дилань Гома.

— А-а, Рома, нет проблем!

— Бывай, Вахид!

— Роме привет передавай! — Ахмет протянул пачку, — тебе курево оставить?

— Давай, бгат, спасибо.

Обменявшись рукопожатиями, ингуши убыли.

Из прибывшей машины никто под серый дождь выходить не желает, просто открыли дверь:

— Ну, как тут у вас? — ничего не значащий вопрос.

— Тихо, — прояснил ситуацию Владислав, — дайте-ка, хоть посижу чуток.

На заднем сидении потеснились.

— Понятно, — многозначительно произнёс Торговкин, кивнул головой в сторону отъехавшей машины, — а это кто такие были?

— Ингуши из ГОВД.

— И ты что, — поразился Торговкин, — в ихней машине сидел!?

— Инте`есовался опегативной обстановкой.

— Да вы охренели тут все? — Торговкин, видно, крайне озадачен, — ни прикрытия, ничего… У них же никаких законов! Голову отрежут, оружие заберут…

— Да пшёл ты!

— Ты как разговариваешь…

— Да пшёл ты! — обиделся мокрый Владик, — ногмально газговагиваю, ёпти.

— Та-ак, придется доложить командиру, — делает вывод начштаба, прищурил глаз, сузил губы, высокомерно процедил сквозь стиснутые зубы, — обнаглели, смотрю, тут все!

Водитель, улыбаясь, мол, ну что с этого козлины взять, протянул стопку газет:

— Держи, Владик, из дома прислали. Андрюха Брэм новые рассказы пропечатал.

— Спасибо, б`атан, погадовал!

— Влад, прочитаешь, потом дашь мне, — вставил Топорков, — солдатам не давай, а то потом ищи-свищи!

— Забито уже: Гома читает! — хоть так досадить, и то ладно.

— Влад, а ты давно этого Ахмета так хорошо знаешь? — Спросил один из бойцов.

Владислав, с таким видом, мол, и говорить-то, об этом, собственно, не стоит, ответил:

— Да так, было дело…

На лицах присутствующих появилось выражение заинтересованности:

— А чё было-то?

— В Осетии ему однажды помог, — Владик отрешённо похлопал себя по карманам, — мелочь.

Ответ показался многозначительным, все уже смотрели на Влада как на героя:

— Расскажи!

— Кугить есть у кого?

Ему протянули сразу три пачки. Выбрав полную и помоднее, вытянул из неё сигарету, прикурил от услужливо протянутой зажигалки, пачку уверенно положил в свой карман:

— Значьтак… — проследил взглядом за зажигалкой, пока та не исчезла из виду, — дело было так…

Дело было в Северной Осетии, зимой, ближе к ингушской границе. Хмурые тучи плотной завесой сковывают небосклон, выпал густой снег. Непривычные к зимним дорогам южане, то скользят на своих машинах по гололёду, то увязают в глубоком снегу. На дорогах Владикавказа — аварии.

На утреннем разводе сообщили новость о том, что ночью на восточной окраине Владикавказа был обстрелян один из блокпостов с калининградскими милиционерами, были потери, по этой причине наряды на всех постах срочно усиливали.

Владислав развозил отряд по блокпостам на автобусе КАВЗ: в то время он являлся заместителем командира, и единственным из отряда имеющим соответствующую категорию на управление автобусом.

Выехав из столицы, и лихо объезжая колонны увязших в снегу автомашин приближался к блокпосту «Кавдаламит». Дальше уже Ингушетия. Примерно посередине между поворотом на посёлок Редант-II и Кавдаламитом — затор. В кучу собралось примерно машин двадцать. Посреди этой колонны выделяется милицейский уазик с ингушскими номерами.

— Ну, что, мужики, пгиехали, — сообщил Владик ребятам, — дальше уж как-нибудь пешочком. Вы уж извините, если бы не эти машины.

— Ну, пешочком, так пешочком.

Парни высадились, собрав бутор, пошли. А иначе никак нельзя: справа высокая скала, слева обрывчик, по обочинам — машины стоят вкривь и вкось. Между ними автобусу не протиснуться.

Владислав уже сдавал назад, чтобы развернуться, но тут заметил, что к автобусу бежит черноглазый бровастый милиционер, руками радостно машет:

— Стой, стой!

Влад открыл дверь:

— Что случилось?

Выяснилось, что сержант, водитель ингушского уазика, заметил, как Владислав с автобусом по снегу лихо управляется, будто его и нет вовсе:

— Помоги, друг! Вытащим машину, спешу! А то пока сюда бульдозер подгонят!

— Так я же к тебе не подъеду, — Владик показал на колонну, — как я между ними?

— А как это ты так ездишь, — ингуш показал на автобус, — другие бы застряли уже давно! Садись на мою, как брата прошу, помоги выехать! — Сержант незаметно кивнул в сторону «доброжелательно» настроенных к ингушу водителей осетин, — я же один, помоги, прошу, больше некого просить.

После таких слов трудно отказать.

— Ладно…

Поставив автобус на обочину, Владик прошёлся до уазика, завёл, ловко лавируя промеж легковушек, выехал. Даже до накатанной колеи проехался.

— Спасибо, брат! Век не забуду! — Сержант протянул руку, — Ахмет.

— Владислав.

— Сколько с меня?

— Да ты что, уху… очумел?

— Ты откуда? Не ногаец?

— Север, якут.

— Пузырь хоть возьмёшь?

— Давай.

— Выручил, брат, — Ахмет выудил из-под сидения бутылку, протянул Владу, — будешь у нас в Назрани…

Наши люди за ответом на такси не ездят:

— Да нет, уж лучше вы к нам!

Оба засмеялись.

— А что у тебя автобус прострелянный?

— До меня калмыки ездили, стреляли в них. И нас недавно подорвать пытались…

Вот и вся «героическая» байка, но ребяткам понравилась:

— Ездить не умеют, понимаешь…

— …Чайники!

— Ну, ладно, Владик, мы поехали, бывай! Тебе курево оставить?

— Ага… спасибо, б`атцы!

Машина, хрустнув коробкой передач и брызгаясь ошмётками грязи, пошлёпала на ПВД.

Возможно с Торговкиным в чём-то и можно согласиться — мутно всё это. Никакой определённости с союзниками нет. Если они между собой враждуют непонятно из-за чего, так и в отношении нас — что они за пазухой держат?

Однажды пришла скупая весть про того ингушского участкового — Хасана. Он приехал по каким-то делам в Назрань, где его буквально в центре города поджидала бандитская засада в количестве шести человек вооружённых автоматами и пулемётом. Из-за угла, шесть на одного — романтика.

Из какого оружия в его сторону выпустили очередь — мне неизвестно, но ингушскому милиционеру Хасану в ответ хватило шесть пистолетных патронов и несколько секунд для того, чтобы прикончить всех шестерых ингушских боевиков. Воины джихада умерли как настоящие мужчины: с оружием в руках.

В том, что все они погибли, виноват не случай, как могут со злорадным чувством подумать неверные, и не заслуга противника, — так было угодно Аллаху: всё что ни творится в этом мире, происходит по воле Всевышнего! Тем более что, выходя на тропу войны, на джихад, воин уже внутренне готов к тому, что он вероятнее всего не вернётся домой живым, но это его мало беспокоит, ибо награда Аллаха неизмеримо выше. Смерть молодых героев — это также и не трагедия, не горе, — это означает только одно: Аллах выбрал самых достойных и сделал их шахидами[11], то есть людьми, погибшими за свою веру, их испытания закончились, и врата рая для них открыты.

Война не прекращается ни на день: прогремел взрыв на Старопромысловско шоссе в сотне метрах от въезда на территорию комплекса правительственных (!) зданий. Были ранены три милиционера, один из которых скончался по дороге в больницу. Террорист-смертник взорвал себя у входа в Государственный театрально-концертный зал, где начинался спектакль. Погибли шесть человек. Террорист-смертник на велосипеде подорвал сам себя в самом центре города, у здания МВД Чечни, убив двух милиционеров, и ранив не менее пяти человек. Обстрелы, подрывы — ежедневно, ликвидация сотрудников силовых структур — ежедневно…

Каждый раз после очередного теракта, официоз заявляет что это — «свидетельство агонии боевиков». Агония затянулась надолго — это факт.

Давайте ненадолго отвлечёмся от основного повествования и вернёмся в ту семью в горном ауле, куда имеют привычку заходить члены НВБФ после опасных операций по подрыву федеральных стратегически важных электролиний, и послушаем обычный семейный разговор во время вечернего ужина. Устроившись поближе к огромному семейному столу, благо полное отсутствие освещения позволяет быть неузнанным, навострим ухо и начнём удивляться: мнения по поводу крайней необходимости отстрела ментов, оказывается, даже в семьях разделяются. Что впрочем, и не удивительно: мнения в любой семье, даже в русской, могут различаться по всякому вопросу. А уж по поводу ментов — тем более.

Для начала необходимо уловить и уяснить суть вечернего вопроса: отстрел ментов — польза или вред, и — нужно ли муджахидам целенаправленно истреблять пророссийских милиционеров[12]? — Дико звучит? Тут уж ничего не поделаешь — в некоторых кругах сей вопрос на сегодняшний день весьма и весьма актуален, и он существует.

Итак, занавес поднимается…

— Поубивал-бы, всех ментов, — задаёт тему беседы один из гостей, — начиная с моего участкового и кончая последним гаишником, на дороге…

— Но, зачем брать грех на душу? — рассуждает младший сын — трезвомыслящий правоверный мусульманин, — по поводу ментов, я и сам их не люблю: огромное количество психов, людей которые потеряли человеческое лицо, которые чувствуя безнаказанность и вседозволенность, ведут себя просто бесчеловечно. Так же факт остается фактом: вы, муджахиды не уступаете ни в чем этим ментам, только первые на пути Аллаха, а вторые на другом, неправильном, пути. Так вот, у меня к тебе вопрос: как нам быть, какой ты видишь выход из этой ситуации? Только предлагаемые варианты должны быть приземлёнными, реальными, с учётом численности вооружённой группировки федералов находящейся на нашей территории, с учётом жёсткости и жестокости специальных ведомств и отдельных лиц, с учётом того, что хотим мы этого или нет, но Россия сегодня, пока ещё остаётся одной из ядерных держав и, соответственно, из-за Чечни с ней никто за нас впрягаться не будет. С учётом того, что ни сегодня, ни завтра, ни даже послезавтра Доку Умарова никто к власти и на метр не подпустит, потому-что в горах он приносит гораздо больше пользы для Кремля и генералов: благодаря им столько медалек получили и зарплаты большие, в общем, нужен он там, причём больше чем тут.

— С учётом реальной ситуации, мне хотелось бы знать, что ты можешь предложить? — вступает в обсуждение темы старший сын хозяина семейства, из «идейных» борцов, — понятное дело, что с выкрикиваниями мы ни к чему не придём и ничего не исправим. Давайте спокойно всё обсудим.

— Для начала нужно прекратить друг друга убивать, — дельно предлагает младший, — враг он один, и общий.

— Что за чеченская привычка пытаться решить всё разом, за всех, и как можно глобальнее? — достопочтенная мудрая матушка тоже изъявила желание поучаствовать в обсуждении, — начни с себя — в этом наше спасение, на словах мы все за единение, на деле даже дома не можем понять, признать ошибки, или простить друг друга.

— Помните, когда я был маленьким, я носил октябрятскую звездочку на груди, торжественно клялся перед красным знаменем, носил красный галстук, — сокрушается старший сын, — сейчас вспоминаю и ужасаюсь: это до чего же нас довели-то: мы носили атрибуты своих убийц и гордились этим. Так же будет и с теми, кто сейчас носит на своих фуражках орлов. Реально тех, кто готов закрыть глаза на всю нашу историю ради каких-то материальных выгод на самом деле очень мало в нашей среде. Просто сейчас, как и при СССР, идет мощная пропаганда безальтернативности существующего строя, всяческое его восхваление. А вообще, я думаю, что главная причина пассивности нахов[13] в отсутствии сильного и харизматичного лидера, и, самое главное — справедливого.

— Задача России не допустить его появления, причем самый легкий способ это сделать — нашими же руками, — вставил слово один из моджахидов, — поэтому на посты, более-менее значимые, ставят далеких от человеческих идеалов людей, те тянут к себе подобных, так как никто другой не согласится их обслуживать. В результате возникает то, что существует — идиотократия.

— Ты говоришь про детей с убитыми и покалеченными людьми, — это вероятно в продолжение вчерашнего разговора, но, возможно, и прошлого столетия, проскрипела бабушка Бэлла из женской половины дома: несмотря на почтенный возраст, и склероз её не пробирает, и слух на удивление прекрасный, — так ведь никто и не говорит, что это надо забыть, простить… это невозможно простить и забыть, но для начала необходимо остановить уничтожение нашего народа.

— Надо — в этом мы все сходимся, — наконец вставил слово и дедушка в зелёной тюбетейке, — правильно говоришь. Эх, где моя молодость… вот, помню, молодой был, красивый…

Но дедушку никто и не слушает, перебили:

— Ты считаешь, что существующее положение вещей в Чечне является хорошей предпосылкой для того, чтобы остановить собственное уничтожение, я, в свою очередь, считаю это глубоким, зреющим внутри нарывом под толстым слоем театрального грима, — погладил бороду муджахид, — из наших детей делают новых «октябрят», а взрослым внушают обреченность и смирение.

— Вот здесь то и необходимы наше единение и согласие! — стукнул клюкой об пол дедушка. — Вот, помню, объехал я пятьдесят сёл, и со своими джигитами…

— Я в принципе согласен с тобой, но, по-моему, этот театр ближе к прекращению бессмысленного кровопролития, чем подрывы ГОВД, — деликатно возразил старшему брату младший правоверный.

— А я склоняюсь к тому, что «театр» только всё усугубляет и порождает новые очаги кровопролития, — вклинилась мама.

— Тут не взвешивать надо взаимное зло: «а мои весы точнее», а нужно решать: надо рубить первопричину зла, иначе это никогда не закончится, — гневно сверкнул глазами один из муджахидов, остальные кивками косматых голов обозначили своё согласие с высказыванием, — есть конкретное предложение: подорваться нам всем скопом у всех ГОВД в России, сестёр… народу на это дело должно хватить. Или еще какие-то варианты существуют?..

Автор до того запутался во тьме, что уже и не понимает кто есть кто, и кому какие фразы принадлежат: до того всё мутно, так что далее без указания принадлежности фраз: по моему, никакого значения это и не имеет.

— А я такой красивый, в белой бурке… вот, помню, папаху белую одел…

— Я не знаю — как мы придём к единому мнению и остановим всё это, но знаю одно точно: продолжение вооруженного конфликта против России приведёт лишь к наполнению карманов генералов, чиновников разных мастей и… к полному уничтожению нашего народа.

— Насчёт генералов — верно говоришь, внучок! Вот, помню, ещё на белой лошади…

— Если бы я знала конкретные предложения, как вы все здесь требуете, то уже мыла бы полы в подготовительном штабе по ликвидации чеченского кровопролития, и прокламации разбрасывала на перекрёстках.

— Этот вопрос неправильно задан, не тем людям задан, его надо было задать тем, кто прошел через застенки ментуры.

— Этих ментов надо гасить как крыс и тараканов, серой изводить, иначе мы потеряем наш генофонд. Чеченцы уже различились: выявилось сучье отродье и у нас, вайнахов. Теперь происходит отстрел этих крыс.

— Воистину — мусульманин не пойдёт против своих же братьев, мы же не крысы какие-нибудь. Мы все знаем, что у нас с русскими всегда была война: они убивали наших сестёр и братьев, были и примкнувшие к русским так называемые «патриоты», которые пошли против религии и своих же. Когда платят тридцать тысяч они находят причину — у них нечего кушать, от голода и холода умирают. Но когда из тридцати тысяч остаётся десять или меньше, они увольняются. Вот такие патриоты — лицемеры и шестёрки русского быдла. Они вдвойне быдло, чем русские, если за конституцию и за рубль готовы умереть. С таким быдлом Мусульманскую страну не построить. Значит хороший мент или плохой, всё одно — продажные… Вспомнил слова Амира Муслима из его рассказа: как-то правоверные сидели и наблюдали как кафири и муртади[14] поднимались в горы, и вдруг раздался взрыв. Один кафир вышел на связь и спрашивает своего: что случилась? Другой ему отвечает: на мине подорвался одноразовый — хороший чеченский мент. Ему отвечают: бери другого одноразового и продолжай свой путь».

— А куда ставят кафири одноразового патриота, сзади или в середине колонны?

— Нет, всегда впереди себя! «А если они нарушат свои клятвы после своего обещания, и станут делать выпады в адрес вашей религии, то сражайтесь же с предводителями неверия, ибо их клятвы ничего не значат».

— Почему эти атаки идут на одноразых, а не на кафиров, ну, в крайнем случае, на ОМОН или СОБР чеченский?

— Отвечаю: одного простого мента легче убить, потому-что он — впереди!

— А так пусть хоть трижды менты, но свои — нохчи: вооружены, свои сёла и семьи под собственной зашитой, и федералы на коротком поводке. А сотни явных преимуществ такого положения? Да есть такие, у которых дети и внуки тех, кто и при советах стучал и будут по наследству работать на все эти структуры, но это психология такая «кэгэбэшно-фээсбэшно-милицейская». А борьба с криминалом? Анархизм ещё никому добра не принес. Считаю — неотвратимая смерть всем тем ментам: именно преступникам в погонах, а не простым ментам, которые вышли за рамки милицейского долга, за рамки правоохраны и ради выслуги перед хозяином и обогащения вышли на путь ведения войны на стороне Росии против муджахидов и молодежи соблюдающей все каноны ислама и сунны.

— Я с тобой целиком и полностью согласен, хоть я этого некоторым втолковать в голову никак не могу, или они не хотят или действительно не понимают, что нельзя всех без разбору гасить, убивать. Крысы, по-моему, и то понятливей.

— Правильно говоришь, внучок! Вот, помню, собрал я пятьдесят джигитов…

— Того одного мента, который выжил после атаки велосипедиста смертника, я хорошо знаю, этот парень не заслужил такого, поверьте мне, я его хорошо знал: хороший парень был. Когда руки коротки и не могут достать главного «козла в погонах» то такие мелкопакостные атаки на рядовых делают или спецслужбы для дестабилизации обстановки или может даже какой-нибудь муджахид, уверенный что поступает правильно. Но смелость, самопожертвенность, и желание во имя Аллаха всевышнего убить кафира, при этом отдав свою жизнь, не гарантирует, что у него достаточно мозгов, чтобы элементарно обдумать свой поступок!

— Поверьте, братья, можно иметь «супер-иман[15]», можно жизнь провести на пути Аллаха, но сихалло, заблуждения, одна ошибка и не обдуманный поступок может привести не в райские сады, а прямиком в преисподнюю, дакъаз вал минот яц, йохь аржо ульлях Iу шун, Дал лар войла. На войне не только стрелять и взрывать надо, надо защищать мирное население, села, города, будучи на службе у вражеской стороны извлекать из этого неоценимую пользу для своего народа. Главное — думать и соображать глобально, а не так — тяп-ляп, как в дешёвом театре!

— У Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, один человек спросил: «О, Посланник Аллаха, кто из мусульман достойнейший?». Он ответил: «Тот, кто не причиняет мусульманам вреда своим языком и своими руками».

— …Вот, помню, при царе это ещё было. Начистил серебряные газыри, аж блестят, сверкают…

— Кто это сказал?

— Аль Бухари[16] это сказал.

— Поэтому не надо быть впереди. Очень несложное правило — не старайся пожестче убивать своих, чтобы выслужиться перед гхаски. Но мне лично понравилось, что «нормальные менты», я имею в виду тех, которые будто не замечают муджахидов, еще существуют. Такие знают, что значит «закон». Дал цер яато боил! К примеру, есть беспредельщики, живому человеку глаза вырывают, ладно бы только голову отрезал — вот таких надо убивать. Таких не жалко. Дал барт ца боил «нормальных ментов» и муджахидов! А другому сорту ментов — Дал иман лоил!..

…Занавес, аплодисменты — кому как: жидкие, или переходящие в овации — на усмотрение Читателя, это уж — кто по какую сторону баррикад находится.

Закон есть закон. И есть разные понятия о законе: гражданский кодекс, уголовный, основанный на местных традициях и обычаях, бандитский, военного времени…

Сводный отряд перебросили в войсковую группировку, в слякотное ущелье Джейрах. Палатку разбили уже поздно вечером, надо бы установить радиостанцию, а бойцам, кроме печек, невтерпёж подключить ещё и бытовые электрообогреватели, которые привезли с собой из степного блокпоста.

Специалистом связи в отряде был назначен Гаврил Герасимович, мужик лет под сорок, которому вменили и обязанности электрика. Палатку, под чутким руководством опытного сержанта милиции С. Васюкова, поставили удачно, метрах в двадцати от передвижной армейской электростанции на базе какого-то мощного тягача (через пару недель, во время дождей, палатку залило, пришлось переносить). Бойцы уже самостоятельно, опять же под руководством энергичного и шустрого снайпера Серёжи Васюкова, дербанят хозяйство связиста в поисках кабелей, но кроме взрывного провода ничего не находят. Необходимо отметить следующее: Серёжа — это славный малый, совершенно бескорыстно доставляющий окружающим ненужные проблемы. Иногда его поступки никак не поддаются трезвому гражданскому осмыслению, но окружающие этого, почему-то, с завидным упорством замечать не желают. Любитель приключений, но главную роль в этом играет вовсе не голова. Наверняка в любом коллективе такие люди всегда имеются.

— Герасимыч, а что нормального провода нету, что ли? — спросил кто-то из трезвомыслящих.

— Нету, дорогой!.. Ты, Серёженька, давай, прекращай у меня хозяйничать, сам разберусь! — И пошёл разбираться по группировке.

Первым делом заявился в гости к хозяевам электрокунга. Там, в пределах видимости, двое срочников и молоденький контрактник. Все никакие.

— Здоров, мужики!

— Здоров!

Познакомились:

— Ваня.

— Петя.

— Сидор.

Откуда-то из недр генератора вылез пошатывающийся засаленный и чумазый четвёртый, причём — с автоматом в руках:

— Вова Чебылтаров.

По всем признакам Вова Чебылтаров — «человек морально опустившийся», таких в войсках тоже хватает, но без них жизнь была бы скучной, серой.

— Зовите — Герасимыч. У вас, братцы, кабель лишний не найдётся? Метров полста нужно.

— Ага, был где-то — не проблема!

Все дружно изобразили суету по поиску этого самого кабеля: Ваня, Петя и Сидор выскочили из кунга, начали рыться в наружных, встроенных в борта кузова, ящиках, Вова Чебылтаров исчез в недрах. Герасимыч тоже вышел, топчется рядом.

— Что-то не видно ничего. Герасимыч, у тебя закусь есть?

Гаврила намёк понял:

— Ага, сейчас принесу.

В палатке бойцы уже нарезали и распределили полевой провод, подцепили обогреватели, даже лампочки под потолком навешали, осталось только всю эту систему подключить к дизелю.

— Мужики, вы охренели!? Ну не выдержит ведь, тонкий!

— Как что-то взрывать, так выдерживает… — пробубнил в ответ Серёжа.

Остальные не обратили на Гаврилу абсолютно никакого внимания: с увлечением, с задором, с огоньком, тянут провод с телефонной катушки к генератору: все же устали, побыстрее бы обустроиться, да отдыхать пора.

Герасимыч в сердцах сплюнул, прихватил кое-какую закуску и всё что к этому нужно, вернулся в кунг. Закусили. В это время дизель внезапно заглох, свет погас. Гаврила в волнении выскочил наружу:

— Да вы мужики окончательно…

Но мужики оказались не причём, даже до клемм ещё не дотянули. Герасимыч заскочил обратно:

— Что тут у вас?

Из недр вышел пошатывающийся Вова Чебылтаров:

— Задел там нечаянно…

— Нукась, дай-ка гляну, — Гаврила протиснулся в недра, у задней стенки лежит рваный матрас с подушкой, вещи явно где-то «конфискованные», — где задел то?

— Не знаю…

— Ладно, мужики, вы тут пока разбирайтесь… — Герасимыч снова выскочил, огляделся, оценил обстановку. Километрах в пятнадцати севернее, а может и ближе (в горах трудно оценить расстояние), в соседнем ущелье, беззвучно мелькают штрихи трассеров — видимо кто-то с кем-то бьётся, издалека кажется, будто пули медленно летят, лениво как-то. Метрах в ста южнее видна машина, тоже кунг, размером поменьше дизельной, рядом с ней паутина антенн на мачтах, — значит, полевая радиостанция.

— Здоров, мужики!

— Здоров!

Командиром экипажа оказался молодой прапорщик по имени Алексей. Как быстро выяснилось во время перекуса килькой в томатном соусе — сирота, воспитывался в детдоме-интернате, после срочной службы остался в войсках по контракту, и вот сейчас оказался в этой симпатичной заднице мира под названием «кудамакартелятнегонял». Хороший парень, компанейский. Но кабеля в наличии не оказалось.

Гаврила, пообещав уже крепкому другу Алексею «всенепременно скоро вернуться», вновь потопал к дизелю. Возле машины толпится народ: полковник — командир группировки, его замы, пара любопытных ментов «электриков», и, понуривший головы, пошатывающийся экипаж.

— Е… ё… её, эту дизелю, вашу… чтобы через два часа… нет, чтоб через час… работала! — полковник, видно, не на шутку злой, тоже, наверное, обогреватель не работает, — не заработает, под трибунал пойдёте! — судя по всему это не шутка. — Все пойдёте! Чебылтаров, тебя это в первую очередь касается! — сердито уточнил полковник указательным пальцем, и исчез.

Вова опечалился:

— Зверюга!

Да, суровы законы в войсках. Оттого и дисциплина железная.

— Что делать будем? — хоть это совершенно и не его дело, спросил Герасимыч у солдат, — как эта дизеля включается то?

— Электроника здесь, хрен его знает, что не работает, — старший показал на щиты управления, напоминающие ЭВМ первого поколения, — вот здеся, — тыкнул пальцем на два торчащих из отверстия в щитке провода, — перемыкаем, а тута кнопку нажимаем.

— Ты, Петя, не стой, кнопку то нажимай, — посоветовал Герасимыч.

— Нажимали уже, — ответил Ваня.

— И что?

— И ничего, — подытожил Сидор.

— Вы тута разбирайтесь пока, — заявляет Серёжа Васюков, доморощенный электрик, — а мы пока подцепимся. Куда провода цеплять то?

— Вот к этим двум, — безразлично показывают хозяева на клеммы под крышкой в борту.

— Даже не вздумай, Серёга! — вновь возмущается Герасимыч, — провода же не выдержат!

Бойцы дельному совету не внимают, уже подцепили. Герасимыч затейливо выразился, успокоился, спросил солдат:

— Где здесь у вас зип?

— Вот тута и здеся, — показали на ящики вдоль бортов.

Найти тумблер с винтами на клеммах не составило труда, от солдат толку никакого: то ли с закусью переборщили, то ли мало её оказалось, ничего не соображают. Подцепил, вставил в свободное отверстие в щитке управления:

— Включай!

— Как?

— Вот тута и тута!

Дима щёлкнул тумблером, нажал кнопку, дизель взревел, генератор заработал.

Из недр выскочил радостный Вова Чебылтаров с автоматом:

— Сделали?

Сидор восхитился:

— Ну, ты, Герасимыч, сила!

— Семь минут своей драгоценной жизни на вас потратил, — Гаврила почувствовал себя хозяином положения, — и даровал вам всем свободу, заметьте! Так что вы мне кабель должны-обязаны на блюдечке преподнести!

— Ага, сейчас найдём!

— Найдёте, тяните к нашей палатке.

— Ага.

Герасимыч вошёл в ярко освещённую, и натопленную печками и обогревателями, палатку.

— Мужики, ну не выдержит ведь!.. — это уже стон.

Провода не выдержали. С огоньком.

Но потушили быстро. Дизель-генератору при этом — хоть бы что. Замелькали лучи фонариков.

— Так, где здесь Серёженька!? — спросил Гаврила у коллектива.

— Упи… убыл куда-то, — поступил ответ голосом Серёженьки.

На его счастье в палатке нарисовался гвардейский прапорщик Алексей:

— Где здесь Гаврила? Нашли мы кабель, братуха!

— Здесь я, Лёша! Где нашли?

— У миномётчиков.

— Отлично! — Гаврила удовлетворённо потёр руки, — сейчас подойду!

— Герасимыч!

— Здесь я!

Это уже дизелисты причапали:

— Зайдёшь к нам, кабель нашли, закусь не забудь!

— Уже иду!..

Почему Вова Чебылтаров постоянно ходит, спит и даже временами работает с автоматом в руках? По крупицам, из надёжных источников, была собрана следующая информация:

В зоне боевых действий каждый просто обязан иметь при себе оружие, но в отличие от ментов таскать автомат для солдата — это вроде бы как обуза, и если нет поблизости войны — помеха для нормальной и полноценной жизни. По этой причине, если служивый не в наряде и не на посту, автомат вешается, к примеру: на гвоздь в стене землянки, на палаточной опоре, ложится на сидение машины или, если проживают в ротной палатке, то вставляется в сколоченную из досок общую пирамиду.

Замечено также — дембеля, уже собирающие шмотки для отъезда домой, обожают прятать своё вычищенное и выдраенное оружие под свою постель, и вообще им не пользуются. Это делается для того, чтобы по прибытии в часть, сдать свой автомат в комнату хранения оружия в в идеальном состоянии, не будет лишних придирок от старшины, и вообще — экономия времени.

Вова Чебылтаров, как мы уже знаем, облюбовал себе в качестве постоянного места жительства закуток в дизельной, где неуклонно приближал на матрасе свой звёздный час увольнения в запас. Благо предлог для этого имелся достаточно веский: дизель должен находиться под постоянным присмотром специалиста.

Однажды, когда весь экипаж умотал куда-то по насущным делам, в дизельную, при обходе своего хозяйства, зашёл с проверкой тот самый полковник. Увидел безмятежно спящего Вову, забрал его оружие с подсумками и, даже не стараясь особо не шуметь, вышёл.

Через пятнадцать минут Вову разбудил тяжёлыми пинками «изнасилованный» полковником командир его роты.

Хизир, метался по полю, убегая от «Юнкерса». Кажется фашистский лётчик баловался, забавлялся как кот с мышью: стрелял то длинными то короткими очередями, стараясь то остановить, то подстегнуть человека для того чтобы он повернул в другую сторону или назад. Затем уходил высоко в небо, за облака, и неожиданно, с душераздирающим воем, стремительно увеличиваясь в размерах, появлялся с другой стороны.

Вновь ушёл.

Хизир увидел возле себя спасительную глубокую воронку от авиабомбы, прыгнул в неё, сжался в комок. По краю воронки прошёлся ряд бурунчиков, мелькнуло крыло низко пролетевшего самолёта; так близко, что даже успел разглядеть на нём большой нацистский крест. От страха Хизир зажмурил глаза и накрыл голову руками, и в этот момент, судя по тому, как содрогнулась земля, совсем рядом прогремел мощный, оглушительный взрыв. Хизир открыл глаза…

«Где я?» — это уже совсем другое место. Темно, но можно разглядеть, что находится он в каком-то тесном помещении без окон и плотно набитом совершенно незнакомыми людьми. Сам Хизир лежит на полу, на каком-то прохудившемся матрасе, тут же, рядом с ним, на перевёрнутых днищем вверх банках, горят парафиновые свечи. «Кто я?» — Хизир никого не узнаёт и не может понять: кто он сам есть такой, как тут оказался и что вообще здесь делает. От этого становится жутко, не по себе: «Может я в плену?». Люди о чём-то разговаривают между собой во мраке, прямо на земляном полу напротив него сидит совершено седой старик с закрытыми глазами и, судя по движению бороды, что-то говорит. Но Хизир ничего не слышит: такое впечатление, будто уши плотно заложены ватой. Незнакомая пожилая женщина притронулась к его плечу и тоже беззвучно шевелит губами.

— А?.. — Хизир потряс головой, — где?..

Откуда-то изнутри рваными кусками потихоньку начала всплывать память: бомбёжки, соседи, свой собственный подвал.

— …Хизир, что с тобой?

— Я спал? — Хизир вспомнил своё имя, соседей, — слух и память вернулись.

— Да, вроде закончили бомбить… ещё маленько подождём…

Старик всё продолжает беззвучно шевелить губами, «он молится» — догадался Хизир.

Грозный бомбили часто, подолгу и основательно. Все «счастливцы» — обладатели надёжных подвалов, во время бомбёжек укрывались в них. У кого же в домах подвалов не было — прятались в соседских.

В когда-то красивом, а сейчас наполовину разрушенном доме Хизира подвал был очень хороший: добротный, вместительный, надёжный. А семьи не было: уже три месяца прошло с тех пор, как он потерял двух маленьких дочерей и жену Ольгу: их накрыл шальной артиллерийский снаряд буквально в тридцати шагах от дома.

В подвале всегда находились скромные запасы продуктов, воды, и матрасы с одеялами. Всё это заранее принесли соседи: во время внезапных налётов авиации времени на сборы, естественно, не было. Чувствуется, как содрогается земля от близких разрывов снарядов, одновременно сотрясается и сердце: как бы ни был глубок подвал, но разрывы всё-равно слышны. При близких разрывах создаётся впечатление, будто дом, стоящий над подвалом подскакивает, а затем снова встает на место.

Странно это — никто из присутствующих, даже те, которые оказывали помощь в похоронах, кажется, не сочувствует и не скорбит по умершим по настоящему: все привыкли к смерти. Такова уж природа человека: мало смерти — больше горя, много смерти — обыденность. Тот, кто сам страдал, умеет понять трудности другого человека и потому готов прийти ему на помощь. Кто сам не прошел через испытания, не пережил боли, тот не знает слов, которые нужно сказать своему страждущему брату или сестре, такой человек не знает что значит — сострадать. Но в том то и дело: сострадают все, но со стороны это выглядит не так как в привычной мирной жизни — всё по другому, более спокойно, философски, и без ненужных, изматывающих душу слёз и истерик.

Пережидать бомбёжки и обстрелы с воздуха приходилось подолгу, поэтому времени для разговоров в этом подвале, в периоды затишья, имелось предостаточно. К тому же давно замечено — беседы как-то притупляют чувство голода: продуктов нет ни у кого, если удаётся что-то достать по случаю, люди помогают друг другу, делятся.

Соседская женщина по имени Саният на днях вернулась из Самашек, рассказала, что там русские солдаты убили много людей, наверное, человек двести. Об этом событии загодя предсказал один блаженный из Урус-Мартана — Малх Данги. Над Данги смеялись, но он заранее пошёл в Самашки на тезет-поминки, заодно радостно приглашал всех и на свои собственные похороны: именно на поминках он обычно и наедался досыта, люди щедро угощали умалишённого. На въезде в Самашки солдаты, после издевательств, убили его, и бросили мёртвое тело на дорогу. Женщинам нельзя находиться на тезет, но Данги провожали в последний путь тысячи и тысячи и женщин, и мужчин: эта смерть никого не оставила равнодушным.

Кто-то из стариков укоряет Хизира:

— Настоящий мужчина должен взять в руки оружие и пойти воевать с русскими — они убили и твою семью.

— Воевать можно вечно, — осторожно отвечают женщины, чтобы не обидеть Хизира, все знали — жена у него была русской, — но ведь мёртвых этим не воскресишь.

— Слухи по городу ходят: одно страшнее другого…

— И без слухов страшно, сами видим что творится. Куда ни пойдёшь — трупы. Некоторые раздавленные, как лепешки, порой бывает даже трудно определить, что «это» когда-то было человеком.

— Тысячи русских солдат круглосуточно долбят и долбят нас без перерыва, давят наших братьев, сестер и других родных на танках на всех дорогах Чечни, ну, как вам это, нравится?

— Существуют законы предков.

— Интересно — а сейчас по каким законам нас убивают, в чём мы виноваты?

— Наши предки всегда знали, к чему приведёт имперское зло, поэтому и боролись против него.

— Да, всё это похоже на заколдованный круг. И когда живешь в несправедливости и не имеешь возможности это как-то изменить, потихоньку начинаешь привыкать.

— Но из двух зол, как известно, выбирают меньшее…

— Например — подвал.

— Да, как крысы подвальные прячемся!

— Если сегодня люди которые говорят, что готовы отдать жизнь за идею, за борьбу против России и того положения дел, которое есть на Кавказе, если у этих людей, которые идут и взрываются, ровным счётом ничего не получается, то очевидно, что простыми разговорами точно ничего не получится.

— Будь так добра ко мне, поделись своими идеями, что нам сделать и как нам быть, чтобы стать такими, став которыми, мы будем тебе симпатичны. От того, что ты говоришь какие тут все плохие, коварные и грязные, у тех, о ком ты говоришь, даже нерв края глаза не дёргается.

— А оно мне надо, чтобы у них нерв глаза дёргался? Мой протест — говорить, это всё, что в моих силах.

— Если тебе не очень затруднительно, скажи, пожалуйста, что нам делать, как нам быть, какие будут предложения. Как сейчас есть — мы знаем, не слепые. А вот как нам быть и что делать, мы, видимо, не знаем, потому-что тихо молча заниматься своими делами и пытаться устроить свою жизнь и жизнь своих детей, буквально — в этом подвале, называется в некоторых кругах «страх за свою шкуру», «предательство», и всё такое прочее. То есть, мы в принципе живём так же как и все, только в отличии от «всех», находясь в непосредственной близости от очага возгорания, мы больше подвержаны риску быть обожёнными.

— А как же джихад?..

— Этот «джихад» ваххабиты перевернули с ног на голову. Джихад, в первую очередь — борьба со своими внутренними пороками…

Все соглашаются только в одном:

— Скорей бы всё это закончилось… — и непонятно, к чему относятся эти слова, то ли к войне, то ли к бомбёжке. Наверное, всё-таки к бомбёжке, потому как война, кажется, не закончится никогда.

Хизир молчит — его сердце разрывается от горя и тоски и не знает что делать: вся его жизнь прошла на Севере, куда по молодости уехали его родители на сезонную работу, да так и оставшиеся там навсегда. Сюда, на родину, которую даже толком и не знает, он со своей семьёй вернулся всего лишь с год назад привлечённый настойчивыми призывами своих дальних родственников. Где сейчас эти родственники? Как быстро всё произошло: кто-то погиб, остальные раскололись на два враждующих лагеря и каждый норовит перетянуть его на свою сторону, даже мёртвые, похоже, вовсю стараются.

Провёл ладонью по щетине на щеках как бы их вытирая, встряхнул головой отгоняя утомление. Вспомнились счастливые школьные годы: скучные изложения по «Войне и мир», наводящие тоску и скуку сочинения на тему о дружбе народов, проклятые алгебра с геометрией, как всем классом сбегали с уроков в кино, и мысли: скорей бы закончить эту школу, скорей бы стать взрослым и независимым, скорей бы… Как давно было это счастье, и воспоминания эти больше похожи на неправду, на сон, будто и вовсе всего этого не было.

Хизир прислушался к бормотанию полоумного старика, с отрешённым видом сидящим на молитвенном коврике напротив него:

— …Только Ты Всемилостив и Милосерден, только Ты в судный день единственный Властелин, — морщинистые руки старика привычно перебирают чётки, тело слегка покачивается, в такт словам двигается седая борода, — лишь пред Тобой мы колени преклоняем, только к Тебе о помощи и сострадании молим. Направь нас прямой стезею, которую Ты избрал для тех, кто милостью Твоею одарен, но не для тех, на ком Твой гнев и кто в неверии блуждает… — Люди говорят, этот старик — хафиз, то есть человек, знающий весь Коран наизусть.

Все уже давно покинули подвал: бомбёжка прекратилась, а Хизир всё не может оторвать своих глаз от старика. Горящий огарок свечи и умалишённый старик — вот где реальность, всё остальное — просто кошмарный сон. Конечно, кто же ещё может быть более сострадательней в этом мире, более милосердней, чем Бог? Весь мир сошёл с ума, все отвернулись от Него, вот, вот за что Аллах наказывает людей: Пророк предупреждал об этом: люди сами во всём виноваты.

— …Кто страшится гнева Бога и в незримое уверил, — продолжает старик, уже закрыв в молитвенном экстазе свои глаза, — молитву совершает по часам, и щедро раздает из своей доли, кто в откровение уверил, и в то, что до тебя ниспослано другим, и кто душою всей уверил в жизнь вечную. Только они идут прямой стезею Бога, лишь они восторжествуют. Но для неверных все равно, увещевал ты их или нет — в Аллаха они не уверуют никогда. Каждому Тобой дано право самому решать, как жить в этом мире…

Удивительно, почему все ушли, почему никто с трепетом и содроганием в сердце не остался послушать эти мудрые слова старика, или этого старика никто не слышит, как и все не слышат Бога?..

— Ты меня слышишь, Хизир!? — Хизир вздрогнул: старик немигающе смотрел ему прямо в глаза, прямо в душу, — ты меня слышишь?

— Слышу, деда[17], - ответил Хизир, — я тебя хорошо слышу.

— Твоя семья жива.

— Я знаю, деда, они на небесах…

Роман Григорьевич Дилань: родился и вырос в Якутии, украинец, хотя и ничего классически хохольского в нём собственно и не имеется. Всегда коротко стриженный, голубоглазый блондин, ростом чуть выше среднего, но благодаря худобе выглядит долговязым, прекрасный охотник, знает всю тайгу и места где водится дичь. Болезненно щедрый и честный, с наивностью малого ребёнка полагает, что и все окружающие такие же, благодаря чему его бывает очень легко обмануть. Но вот лицо его подвело, ну никак не похоже на лицо доброго человека. Кривой уродливый шрам, проходящий от левого уха по всей щеке до края губы, полученный при задержании, на службе, вероятно и придаёт его физиономии выражение какого-то циника и садиста. Девушек никогда не охмуряет, они сами охмуряются.

Образован, прекрасный семьянин, имеет сына, отличный спортсмен, в связях, порочащих его… беспощаден… С этого момента поподробней, пожалуйста.

Одно время лейтенант Дилань состоял на службе в уголовном розыске. Начальником у него был некто Джават Исмаилов — бывший участковый, дорос до старшего инспектора УР по особо важным делам — «важняк». Джават — парень шустрый, опыта в работе не занимать, к любому делу подходит с творческой искоркой, постоянно находит какие-то новые необычные решения для разрешения залежалых «глухих» проблем, которых в работе УР обычно бывает предостаточно. Службу начал простым патрульным милиционером ещё в конце восьмидесятых. Отличался гостеприимством, какой-то особой кавказской «правильностью», был общительным свойским парнем, но при этом был крайне вспыльчив, свою горячность ему удавалось сдерживать с великим трудом — но это было заметно только близким друзьям.

Кабинет сыщиков находился в подвальном помещении старого здания ГОВД, рядом соседствовало невзрачное помещение, в котором уборщицы обычно хранят свой нехитрый рабочий инструмент.

И вот в суете забот стал Джават замечать странности в поведении своего подчинённого. Тот стал собирать, где попало: обрывки старых цепей, разных размеров металлические крюки, ржавые щипцы, щипчики, пассатижи, шило, раритетные старинные нерабочие кандалы, наручники, даже у какого-то казака выменял на литру самую настоящую нагайку.

Рома помалкивает и многозначительно посматривает на шефа, Джават же, потомственный кавказский интеллигент, прикрыв глаза густой чёрной бровью, делает вид, что под столом у Ромы этой странной коллекции не замечает, — неудобно как-то спрашивать, мало ли какой ориентации человек, всякое бывает, главное — что человек работает.

Но однажды, когда в кабинете откуда-то появилась вонючая лошадиная уздечка с подпругой, многозначительный Ромин взгляд окончательно вывел Джавата из себя:

— Мне, конечно, абсолютно наплевать на твой внутренний мир и убеждения, — переборов себя и изобразив в голосе сталь, сказал Исмаилов, — но убедительно тебя прошу, Рома, дорогой, убери ты свои прибамбасы куда подальше, не позорь нас, пожалуйста, люди же ходят… — сделав небольшую паузу, в которую, при желании, можно было бы вставить непозволительный для дагестанца небольшой матерок, закончил, — то-сё…

— Нет проблем, Джават, — отвечает Роман, — ща сделаем! — и, приоткрыв дверь, кричит уборщице, — тётя Маша, можно у вас в кабинете вещдоки оставить?.. Ага, само-собой, таки, на время…

Воодушевлённый утвердительным ответом, шустро задвигался:

— Учись, Джават, как с людьми разговаривать надо, — и, цитируя самого себя, — в кабинет, тётя Маша, на время… — приступил переносить своё барахло в «кабинет» уборщицы. Самым последним тащит в подсобное помещение старенькую, вероятно ещё довоенной постройки табуретку, предварительно сняв с него горшок с давно высохшим цветком, — ну, где на время, там и само-собой.

По истечении пары недель — времени вполне достаточным для того, чтобы забыть про инцидент, Рома, со своим другом Владиславом Сылларовым, проявив верх сыскного мастерства и рискуя как минимум своим здоровьем, задержали особо опасного рецидивиста, подозреваемого в ряде жестоких убийств, разве что никаких весомых подтверждений его вины, при этом, не имеется. Имеют место быть только незначительные косвенные доказательства и совершенно неуместные, не принимаемые слепой Фемидой в расчёт, нематериальные интуиция и догадки. Все сроки изоляции от общества на время дознания вышли, утром человека пора выпускать, — впереди ночь. Опера коллективно чешут репу: что за ночь можно сделать? Если выйдет на свободу, которая уже с утра ему по закону маячит — потом ищи ветра в поле?

— Щас я его расколю, — Рома для солидности взял со стола пару листочков бумаги, авторучку, — вы его в кабинет к тёте Маше заведите, а там я сам. — и, бросив на ходу, — главное психическая атака! — вышел.

— Давай, Рома, прояви себя! — бросил вслед Джават, — Родина тобой любуется, зелёной тебе дороги!

А что ещё делать прикажете? Хоть какая-то надежда.

Из ИВС привели бандюгу, тщедушного такого мужичка, завели в тесное подсобное помещение уборщицы.

Мужик заходит и видит такую картинку: на потолке тусклая лампочка в решётке, два грязных ведра с мрачной шваброй у стенки, табуретка, на которую человек с лицом профессионального садиста, даже не взглянув на вошедшего, вежливо предлагает присесть. У хозяина заведения рукава рубашки закатаны по локоть и своими жилистыми ручищами деловито раскладывает и перебирает на небольшом столике множество различных «пыточных» приспособлений — крюки, тиски, щипцы, пассатижи, шило. Кроме того, на стене слева, с перекладины свисают мрачные цепи и нечто непонятное, брезентово-кожаное — вероятно это то, чем можно зафиксировать живого человека буквой «зю». Наготове и бывшая в частом употреблении кожаная плеть, находящаяся явно в рабочем состоянии.

Конвой вместе с подозреваемым слаженно изображают на лицах изумление. Первым, конечно же, приходит в себя бандюга:

— Понял, всё скажу… — классический «момент истины»!

«Садист» искусно проявляет недовольство по поводу ускользнувшего из рук удовольствия, впечатлительного мужика сразу уводят, от греха подальше.

«Сказал» бандит в ту ночь про всё и, к великому удивлению оперов, про «всех». Работал то мужик, оказывается, не один! Группа подонков убивала людей даже за то, что те оказывались случайными свидетелями. Было раскрыто великое множество «висяков[18]».

Через месяц «комнате психологической разгрузки» пришёл конец. Начальник ОВД каким-то образом разузнал про это заведение, дал всем операм определение — «звери!» и заставил освободить техническое помещение от лишнего хлама. Заваленный по уши общественный работой Костя Топорков всё-таки нашёл кусочек свободного времени, и, по случаю поимки отважными оперативниками особого опасного бандита, сочинил небольшой стишок для отделовской стенгазеты «На боевом посту», в которой были такие проникновенные строки, сложенные по принципу: важно не качество, главное — вовремя:

Вероятно, за эти «проникновенные» строки Топорков и получил благодарность от начальства. А опера — выговор. Вот с тех самых пор Топорков и стал избегать встреч со злыми на него оперативниками.

Для тех Читателей, которые не поняли о чём здесь речь, поясню — никакого физического воздействия в отделе никогда не применялось, Рома всего лишь часто изъявлял желание похвастаться своей непонятной коллекцией перед людьми. Топорков же «поговорил» на эту тему с начальником, обсудил, и шеф сделал соответствующие оргвыводы.

Конечно, бывали перегибы в работе оперов, не без этого. Особенно выделялся сам важняк — Джават Исмаилов. Хорошим парнем был, простым. К примеру, вызовет Джават к себе на допрос какого-нибудь крутого чувачка, у которого кругом всё и вся куплено, а тот является в отдел исключительно с высокооплачиваемым модным адвокатом, у которого час работы оплачивается суммой размером в цифру с несколькими солидными нулями. Чувачок довольный, хамливый, и речь, конечно же, соответственная: чего, мол, вызвал, про погоду поговорить? Ну, дык, давай, поговорим! Джават, несмотря на то что кровь внутри закипает, не отказывается, с радостью предложение принимает: беседуют о погоде, о видах на будущий урожай апельсинов в Марокко, о политической обстановке в Боливии.

Проходит час, другой, оба увлекаются живой беседой, адвокат при этом присутствует, но скучает. Джават, с присущим ему кавказским гостеприимством, одомашнивает ситуацию: начинает предлагать чаёк, печенюшки. Часа через четыре Исмаилов, сетуя, мол, извини, брат, пора мне — служба, трогательно с чувачком прощается. Расстаются они чуть ли не друзьями.

Через пару дней вновь вызывает. Всё повторяется: радушная встреча, чай-кофе, печенюшки, скучающий адвокат. И через несколько таких подходов чувачок начинает нервничать: адвокату же платить нужно, тариф то — почасовой. Если ещё не всё на на него просадил, то уж скоро точно все деньги на этого хренова адвоката и уйдут. И вот так, раз от разу, Джават потихоньку и начинает получать сливаемую, от «замученного» чувачка, информацию.

Примерно так же происходят разговоры и с задержанными авторитетами, которые на время следствия находятся в изоляции от общества: чай-конфеты-пряники, радушные разговоры, чай-конфеты, радушные разговоры… чай, радушные разговоры. Авторитет не резиновый и после обильного чаепития, эдак со свойской улыбочкой, намекает Джавату, мол, и в туалет неплохо было бы сходить. Кавказец на намёки совершенно не реагирует и, как радушный хозяин, тоже с приятной улыбочкой, предлагает ещё по чашечке. До авторитета наконец доходит, что его каким-то образом попросту дурят, и начинает нервничать, мол, а ну как я сейчас вот здесь, прямо у тебя в кабинете? Коварный Джават и отвечает: а ну как я твоим сокамерникам расскажу как ты у меня обоссался? И ведь ни слова не совру!.. Какой же ты, мол, после этого авторитет?

Авторитет, чтобы не терять своего авторитета, начинает идти на плодотворный продуктивный контакт и, облегчив душу, спокойно, под сопровождением конвоя, облегчается и сам. Либо наоборот — без разницы. Правда авторитет при этом тоже называет Джавата зверюгой, никак не иначе… Возможно он в чём-то и прав?

В трудные девяностые годы, никому ничего не объясняя, Джават уволился из системы МВД и без особого шума неожиданно уехал на свою родину, в Дагестан. Поговаривали: помогать своим, находящимся в преклонном возрасте, старикам.

…Бомбёжки Грозного прекратились: должно же всё когда-то закончиться. После ожесточённых уличных боёв начались зачистки домов силами федеральных войск…

Хизир просто лежал на своей кровати и безучастно смотрел в покрытый трещинами потолок, когда к нему в дом ворвалась группа русских солдат под командованием молодого офицера, на чёрных нарукавных шевронах которых изображена вздыбленная белая лошадь[19].

Уже почти закончилась проверка дома и документов хозяина, как к командиру группы подскочил сержант:

— Товарищ старший лейтенант, схрон нашли!

Командир, отдав приказ мрачным солдатам охранять «бандита», спустился в подвал с целью лично убедиться в наличии оборудованного бандитского схрона. Как только офицер вышел, кто-то из солдат, стоящих за спиной, ударом ноги в подколенный сгиб повалил Хизира на колени, стали жестоко его избивать. Били ногами, прикладами, могли бы просто убить на месте, но мешала команда «охранять» — это Хизир понял, разобрав среди поднявшегося шума какие-то слова. Свернувшись калачиком и расслабившись, чтобы сохранить рёбра, обхватив голову руками, Хизир не кричал, стонал:

— …Не надо… здесь нет бандитов… не надо…

Избиение продолжалось минуты полторы-две, но этого оказалось достаточно: кажется, ребро сломали.

— Отставить! — в комнату вошёл командир, — поднимите его!

Двое, подхватив избитого под руки: — С-сука, — резким рывком поставили на ноги; сжав кулаки и трясясь, не от страха — от ущемлённой гордости, Хизир стоял перед ним молча, глядя прямо в глаза и не отводя взгляда от, тоже вперившихся в него, глаз офицера.

— Объясни! — коротко распорядился старлей.

— От бомбёжек в подвале хоронились с соседями, — когда Хизир начал говорить, языком обнаружил во рту сломанный зуб, выплюнул его со сгустком солоноватой крови, — а куда ещё прикажешь деваться когда нас бомбите? Вы всю мою семью убили, убейте и меня: я вас не боюсь.

— Ты чеченец?

— Да! И за это убейте!

— А я русский… и фамилия у меня Иванов… — задумчиво произнёс молодой командир, — а ты чисто по-русски говоришь, без акцента. — не то спросил, не то сделал умозаключение лейтенант.

— Да…

— Семёнов! — офицер отвёл глаза в сторону, не от того что не выдержал взгляд, просто этот чеченский парень стал ему уже не интересен: судя по всему подвал не похож на бандитский схрон, — командуй, всем на выход!..

Из помещения вышел последний, Хизир, присев на свою кровать, тихо произнёс:

— Извините, гости, угостить нечем было, — и мысленно добавил: «в следующий раз угощу обязательно».

Вполне возможно что офицер, в данной ситуации, сам того не подозревая показал свою порядочность, тем не менее эта встреча подтолкнула Хизира на принятие решения. Всё-таки он сделал свой выбор в этой жизни: задача была для него ясна — яснее некуда…

Считаю нужным вкратце обрисовать дальнейшую судьбу этого молодого офицера, подвергнувшегося, так и вертится на языке слово — «репрессии», со стороны «мудрого» генерала. Нет, никаких пересечений с Хизиром на трудных и опасных дорогах войны: всё куда прозаичней, и оттого — нелепее и страшней.

Иванов недолго пробыл в звании старшего лейтенанта. Через пару месяцев после этих событий в войсковую часть, где он служил, приехал с проверкой генерал — некто Фаршев или Капустин. Никак фамилию не могу вспомнить, но точно не лошадиная.

И вот командиры построили подразделения части для проведения строевого смотра, для начала генерал решил блеснуть знанием устава:

— Строевой смотр проводится в целях определения степени одиночной строевой выучки и строевого слаживания подразделений. На строевом смотре также проверяется внешний вид военнослужащих. Наличие и состояние снаряжения, вооружения, боевой и другой техники. При инспектировании на строевом смотре, кроме того, производится опрос военнослужащих в порядке изложенном в Уставе…

В этот момент прибывает с очередного боевого выхода взвод Иванова. Дежурившие на КПП солдаты, конечно же, сообщили об этом своему офицеру. Нужно было бы взводу схорониться где-нибудь на задворках и постараться не показываться на глаза генералу во время смотра. Но хорошая мысля, как говорится…

— …В Уставе внутренней службы. Опрос военнослужащих может также производиться при… — генерал обернулся к своей свите, мол, как это я выдал то, без единой запинки, заметьте!

Свита изобразила восхищение глубокими познаниями, и вот тут-то генерал и заметил шагающий мимо построенных начищенных шеренг взвод старшего лейтенанта Иванова. Притормаживает, подзывает к себе взводного, начинает опрос:

— Та-ак, товарищ старший лейтенант, в чём дело, почему в таком непотребном виде? — вновь обернувшись к своей свите, сокрушённо покачал головой, — вот, полюбуйтесь, каков командир таковы и подчинённые!

Свита в ответ слаженно закивала головами:

— Безобразие!

А вид у взвода, справедливости ради — надо признать, и в самом деле, отнюдь не парадный: одежда пропылённая, грязная, обувь не чищенная, на лицах суточная щетина, глаза злые.

— Стыд и срам!..

— …Позор!

— А не пошёл бы ты в…, генерал! — ответил старлей, этим поставив в опросе точку, развернулся и зашагал дальше. Ну, перемкнуло у парня — и такое бывает.

На следующее утро Иванов стал лейтенантом и был переведён в тыловую часть на должность командира взвода комендантской роты. Задача у вверенного подразделения — обеспечение нормальной жизнедеятельности части, содержание в исправном состоянии коммунального хозяйства: водоснабжение, канализация, отопление, и все прочее. Знающие люди подтвердят — работа беспокойная, не из лёгких. Это подразделение можно сравнить с любой гражданской жилищно-коммунальной конторой, на которую обычно при известных случаях все кому не лень валят все шишки и навешивают собак. Но при отсутствии таких подразделений всё погрязнет в клоаке, наступит хаос местного значения. Работа трудная, неблагодарная, но нужная; но результат добросовестной работы этих подразделений, при этом, обычно никто не замечает, либо не желают замечать.

Случилось так, что в расположении части перекрыло трубу фекальной ёмкости и эту самую трубу необходимо срочно прочистить. Безжалостное начальство послало на устранение аварии группу из трёх солдат, а чтобы солдаты работали, а не создавали видимость, командовать парадом доверили, как самому молодому и ответственному — лейтенанту Иванову. При этом опыта подобной работы ни у кого из участников этой ответственной операции не было. Ведающие люди, однако, посоветовали, что кроме лопат, собственно, ничего и не нужно, разве что ОЗК на себя натянуть.

Солдаты, превозмогая брезгливость, спустились по железной лестнице в эту фекальную ёмкость и начали прочищать лопатами трубу в надежде обнаружить причину засора. Лейтенант естественно остался на свежем воздухе контролировать ситуацию. Поначалу снизу были слышны маты и специфические чавкающие звуки, издаваемые лопатами и сапогами, но через некоторое время всё затихло…

Иванов даже не сразу обратил внимание на то, что наступила полная тишина. Заглянув в люк, у офицера от ужаса расширились глаза: в клоаке бездвижно лежали тела солдат! Когда речь идёт о жизни и смерти — тут уж не до брезгливости. Быстро спустившись, лейтенант поднял ближайшего к нему, взгромоздил на спину, стараясь удержать солдата и к тому же удержаться и самому, стал карабкаться по лестнице наверх. От нехватки кислорода начал задыхаться, на грани потери сознания вывалил тело из люка. Как ныряльщик быстро глотнул воздух и снова спустился за следующим. Вытащив второго, потерял сознание.

Их обнаружили только через час, да и то случайно. Выжили сам Иванов и тот, первый солдат. В жаркую погоду в той среде, в фекальной ёмкости, скопился газ — сероводород, это и стало причиной отравления — такой диагноз поставили военные доктора. А двоих умерших солдат списали на боевые потери — такой «диагноз» поставило руководство отдельной бригады. Всех четверых участников «боевой операции» наградили медалями. А как же не наградить? Если огласить правду — это же скандал и огромный минус бригаде! А боевые потери, например, при проведении зачистки какого-нибудь городского квартала — это немалый плюс.

А сколько не боевых потерь понесла Армия в результате реформ? Не счесть — тысячи и тысячи офицеров, прапорщиков, мичманов, их семьи, дети, бултыхаются и погибают сейчас в этой «ёмкости». Они все забыты, и никому до них дела нет. Как собственно нет дела и до пенсионеров, заслуженных ветеранов армии и других силовых структур. Создаётся впечатление, что делается всё это целенаправленно, с единственной целью: ослабить былую мощь вооружённых сил, унизить честь, достоинство офицера, оболванить сотрудника. Это ж получается — не тех в сортире мочат? — Вот такие невесёлые мысли у лейтенанта Иванова.

Это было в конце июля, в самое пекло, я привёз оружие в госпиталь. Когда Сергея Охотника принимали в санчасть, начальство приказало его автомат с пистолетом забрать, ибо находиться раненому в медицинском заведении с автоматом не положено. Охраны и своей вполне достаточно. Причём на КПП и меня разоружили: на территории госпиталя посторонним с оружием находиться тоже нельзя. Так вот — Охотник излечён, выписан, и готов к дальнейшим подвигам.

Сразу же на попутке прибыли в штаб мобильного отряда для оформления кое-каких нужных отряду документов и списания покорёженного при подрыве снайперской винтовки «Вал». Практика показала, что ездить или ходить по Грозному малыми командами в составе нескольких человек гораздо безопасней, чем передвигаться в составе колонны, даже с группой боевого охранения. Хоть это и регламентируется особыми приказами, но малые отряды на них плевали с высокой колокольни: своя жизнь дороже.

Сергей Охотник по этому поводу выдал целую теорию: передвижение в колонне — это как лотерея: могут обстрелять, а могут и подорвать; можешь пострадать ты, а может и кто-то другой.

Не помню случая, чтобы кто-то по причине хождения по городу малой группой к нам придрался: некому: начальство же никакими группами не ходит. И в каком районе города находился штаб — я тоже уже совершенно не помню: много лет уже прошло. Слева — руины полностью разрушенного гастронома, рядом с ней автобусная остановка, справа, среди таких же руин, совершенно не гармонирующий с окружающей средой, какой-то крутой свежепостроенный ресторан, причём не имеющий ни одной мало-мальски серьёзной царапины на окрашенных в весёлый жёлтый цвет стенах и с красивой вывеской на фасаде. Вглубь, по дороге, сам мобильник.

Неподалёку от этого места, если не ошибаюсь, «Три дурака» — известная площадь в Грозном, на пересечении Победы и Маяковского. Такое неказистое народное название площадь Дружбы народов получила за то, что на ней стоит памятник трём революционерам: русскому, чеченцу, и ингушу. Памятник символизировал братскую дружбу трех народов. У всех трех каменных фигур мирные и добродушные чеченцы во время своей «революции» зачем-то оторвали головы, и они валялись рядом с блоком КПП-14, где нёс службу Таганрогский ОМОН. Сейчас же на пьедестале стояло шесть каменных ног. В 1996–1999 на этом месте был самый большой и довольно оживлённый рабский рынок, и приводились в исполнение расстрелы по приговорам шариатского суда, довольно часто их транслировали по телевидению — цензурой не запрещалось. Вот так: казнили или продавали и своих и чужих. Вскоре после нашего отъезда здесь подорвался на мине боец таганрогского ОМОНа. Выжил. Но остался без ног.

При въезде в мобильный отряд, на возвышении, стояла зенитная установка с колоритным, неопределяемым войском в обслуге. Ствол орудия смотрит в направлении подъезжающих к воротам автомашин.

Почему войско неопределяемое? Опытный глаз конечно установит, что это милиционеры, но, к примеру, человек, впервые увидевший этих парней, скажет, что это какие-то раздолбаи: анархисты-революционеры времён гражданской войны, по ошибке забрёдшие в наше время. Одеты они как то по-особому разно и расхлыстанно: тельники, разгрузки, банданы, береты, пулемётные ленты. И, причём, все как один с улыбками на лицах.

Конечно, не нужно предполагать, что у них постоянно эти улыбки на лицах приклеены. В данном случае срабатывает эффект фотоаппарата. Зной, жара, пыль, усталость. Кто такие? Такие-то. Пара шуточек. Щёлк! Кадр зафиксирован, пошли дальше.

Правда и мы от этих парней мало чем отличались.

На территории мобильного отряда меня поразила уже порядком подзабытая идеальная чистота. Аккуратные ряды жилых домиков-вагончиков с чистенькими кроватями и постелями, у дверей, на ковриках, чистая сменная обувь, покрашенные синей краской штабные корпуса, и хаотичное мельтешение также прибывших по бюрократическим делам представителей всевозможных, если можно так выразиться, родов войск МВД — всяких спецназов и особназов. Много зелени. Нет, не покрашенная зелёной краской растительность, а натуральная, ухоженная.

У меня на боку болталась сломанная винтовка «Вал» без глушителя. Всех «спецов» она почему-то очень привлекала, многие просили её подержать в руках и рассмотреть повнимательней. Без приклада, без глушителя, без оптики и с дырчатым стволом она представляла собой довольно интересное малогабаритное «короткоствольное оружие». Вероятно «Валов» в отрядах в то время было очень мало, и мало кто имел дело с таким оружием, все многозначительно цокали языками и восхищались «новейшей милитаристской разработкой».

Раздобыв без каких-либо бюрократических проволочек необходимые нашему отряду бумаги, документы, акты списания, и проставив на них печати, мы выдвинулись обратно. Пешком. Идти нам предстояло долго и далеко. В поле зрения попадаются молодые чеченские милиционеры в новенькой, чуть ли не парадной, форме, какие-то небритые личности кавказской принадлежности в камуфляже с автоматами через плечо и без опознавательных нашивок. Парни в белых рубашках навыпуск, под которыми отчётливо проступают контуры пистолетных кобур. Говорят если этих людей проверить, они непременно предъявят удостоверение какого-либо серьёзного ведомства.

Рядом с нами притормозила чёрная Волга.

— Куда направляетесь ребята, подвезти? — местные тоже безошибочно определяют «наших-ваших», — сами знаете — по Грозному байки[20] ходят.

— На «Северный».

— Садитесь, — в машине молодой водитель и улыбчивый мужчина в возрасте. Оба чеченца в белоснежных рубашках, — подвезём вас поближе, я зам прокурора Грозного Такой-то.

Представились и мы:

— Антон.

— Охотник.

Сев в машину, я сразу же задал вопрос:

— Что-то милиционеры на дорогах все какие-то «новенькие»?

Он меня прекрасно понял:

— Да, форму новую недавно получили, — немного подумав, добавил, — днём они милиционеры, ночью — бандиты… ну, не все конечно… Анекдот рассказать, ребята?

— Можно.

— Беседуют Лебедь и Куликов. Куликов заявляет: чеченцев — давить! Все эти чеченцы и прочие урюки — это же все сплошные бандиты! Лебедь ему отвечает: господин Куликов, урюк — это же сушеный абрикос! Куликов: знаем мы этих абрикосов, днём он мирный абрикос, а ночью — вооружённый урюк!

Посмеялись. Надо признать — анекдот довольно старый, но если бы мы им его рассказали, неизвестно, как оно обернулось бы дальше. Вероятно, этим анекдотом мужчина хотел нам показать: смотрите, мы смеёмся над самими собой, мы такие же, как и вы, мы — свои и у нас общий враг. Нас не надо бояться.

Между делом узнали от них новость: на окраине города подорвана автомашина с чеченскими омоновцами, погибло двадцать три человека — происшествие серьёзное. Туда работник прокуратуры и направлялся, основная опергруппа уже находилась на месте, всё-таки какое-то подобие власти имело место быть. Далее перебросились фразами: «откуда? Куда? Как там у вас погода?», — и мы уже преодолели солидное расстояние: несмотря на разбитые дороги, медленно ездить нельзя: опасно, могут обстрелять, а в быстро движущуюся машину попасть труднее.

— Ну, всё, ребята, нам прямо, вам налево, мимо центрального рынка, потом…

— Спасибо большое, знаем!

Надеюсь, что этот человек до сих пор жив. Хотя кто знает, столько сообщений было о покушениях на представителей госорганов…

На перекрёстке стоит вагончик-кафешка, у входа манит ароматным дымком мангал. Неподалёку от него стоит кузов густо изрешеченного пулями «уазика» без колёс, с надписью на борту не то углем, не то толстым грифелем «Танк сушёный. Просто добавь воды!».

Сергей предложил:

— Ну что, по шашлычку?

— Давай! Не вижу причины отказаться от обеда.

Расположились у столика возле входа в вагончик, сели друг напротив друга, чтобы была возможность наблюдать за окружающей обстановкой, автоматы на колени положили. В пределах видимости ни одного прохожего не видно. Только сейчас начинаешь понимать, как нам повезло: ведь на развалах могли быть снайперы и какими же разгильдяями мы в то время были.

Сергей почему-то начал вспоминать свои проблемы, которые остались где-то далеко-далеко:

— …Всю сантехнику менять надо! Жена пилит-пилит, а я что сделаю? Мать тоже ругается, говорит, лучше бы работягой каким-нибудь был. Постоянно что-то по хозяйству делаю!..

Но я его не слушаю.

Чудно всё это выглядит — полнейшая разруха, и симпатичная кафешка, с любовью оборудованная из простенького вагончика. Вклейте в чёрно-белую фотографию разрушенного Сталинграда цветную вырезку современного ресторанчика и посмотрите что получится.

— …Перед отъездом в туалете полочки классные сделал, отполировал, лаком покрыл. Всё равно недовольны. Что им там — картины с натюрмортами понавешать что-ли…

А хозяйка всё хлопочет: то угольки пошурует в мангале, то шампуры повертит: угодить клиентам старается.

— А чем эта работа хуже, а, Антох? Работаю себе по-человечьи, семью содержу в исправности…

Хозяйка заведения принесла чай, конфеты. Серёга всё стонет:

— Бандита раненого в санчасть положили, тоже лечат…

Не понял. Сконцентрировался:

— Не понял!?

— Бандит, говорю, с нами лежал. Ты что, Антох, меня не слушаешь?

— Что за бандит?

— Обыкновенный, бородатый.

— Как это?

— А вот так: определили в госпиталь и всё, лежит себе в палате, простреленный насквозь, и лечится.

— Ну нихренас`се!

— Прикол там был, рассказать?

— Я ж тебе рот не затыкаю, Серёга, слушаю внимательно.

— Оно и видно…

В госпиталь определили чеченца, натурального ваххабита. Страшный такой, косматый, на щеке родинка размером с кулак, которую даже борода не прикрывает. Привезли его туда какие-то серьёзные люди, тоже чеченцы, в общевойсковой форме, вроде бы союзники, но без единого намёка на принадлежность к роду войск и званий, и поместили болезного в соседнюю четырёхместную палату, даже охранника к нему приставили. Вероятно, очень важной персоной этот человек был.

Так никто и не понял, почему этот раненый явно махровый бандюган лежит на излечении в военном госпитале среди славных российских воинов.

Конечно, слухи поползли, мол — за всё уплачено идрит, Рассея-мать итить продана. Говорили также: пуля у него рядом с сердцем прошла, но держался молодцом. Просвета в этом тёмном деле не было: парень ни с кем не общался. Охранник в коридоре каждые сутки новый был. Тоже помалкивал.

Однажды ночью Сергей проснулся от сильного внутреннего давления. Давил мочевой пузырь. Посмотрел на часы, — скоро должна подойти медсестра с милыми веснушками на лице для втыкания укола. Стал размышлять: дождаться сестру, а затем идти в туалет, или сперва в туалет, а потом дождаться сестру и попробовать её внаглую «уговорить».

Ничего не хочется делать: ни вставать, ни дожидаться. Охота только быстро «уговорить» и затем спать. Но ведь невмоготу! Хочется и того, и другого, и всё вместе! Ночные желания кого хочешь с панталыку собьют. Чуть ли не с закрытыми глазами Серёга всё-таки для начала почапал в туалет. Краем глаза заметил — серьёзный охранник спал на стуле у окна, желанной медсестры не видно.

Туалет — это единственное место, где можно уединиться и прийти в себя, здесь можно расслабиться, даже релаксировать, и, набравшись сил и позитивной энергии, вновь выйти в мир общественных взаимоотношений и сумятицы.

Посещения туалета весьма полезно совмещать с чтением газет, журналов, рекламных буклетов. Здесь можно разгадывать кроссворды, рассматривать цветные картинки с изображением различных экзотических животных, брюнеток и блондинок, быть в курсе всех мировых событий перечитывая новости месячной давности, либо, позабыв обо всём на свете можно окунуться в мир грёз: томик Некрасова, несмотря на местами вырванные страницы, вне всяких сомнений — отменный антидепрессант. Можно просто помечтать: например — о медсестре с веснушками.

Встреча с прекрасным — вот что это такое! Человек, выходящий из этого заведения, преображается: походка становится легче, пружинистой, уже нет той суетливости, торопливости; глаза излучают мудрость и какое-то скрытое, спрятанное глубоко в себе, тайное знание.

Но, так как была глубокая ночь, сил у Серёги хватило только на то чтобы прочесть на стене: «Ну, чего уставился!? Сцы давай!».

Облегчённый, неторопливой походкой, но с сонными глазами, Серёга пришаркал в палату и направился к своей кровати у стены. Его кровать была занята: лицом к стене лежал неизвестный. Бывает такое: кто-то сквозь дрёму тоже прочитал надпись на стене в туалете, после чего по ошибке влез в чужую постель в чужой палате — ничего удивительного: практически все палаты одинаковы.

Серега, хоть и мечтатель, но не настолько наивен, он, конечно же, был стопроцентно уверен, что это не медсестра и поэтому не стал мастыриться сбоку, а осторожно, по-дружески, потряс лежащего за плечо. Бородатый ваххабит, не открывая глаз откинул одеяло, смущённо улыбнулся, спустил трусы и перевернулся на живот. У Серёги отвисла челюсть.

— Да вы чё это!? Оху… опупели!? — с соседней койки, облокотившись на локоть, на них с восторгом смотрел раненый солдат.

Только тут Серёга и понял, что это он ошибся палатой! Сон улетучился у всех находящихся в комнате, Серёга с расширенными от ужаса глазами пулей вылетел из помещения и тут же наткнулся на страшненькую конопатую медсестру со своими блестящими кастрюльками в руках.

— Ты где шарахаешься, херувимчик?

— В туалет ходил.

— Оно и видно! Опять выпиваете!?

От шума проснулся личный охранник ваххабита, оценил ситуацию, что-то взвесил про себя, сунул руку в карман и бдительным шагом направился в шумную палату к своему «подопечному». Серёга, пропуская его, посторонился:

— Да какой на хрен «выпиваете»? — желание «уговорить» полностью улетучилось, — оно мне надо!? Сцать ходил!..

— Оно и видно: шары залил, думает, не вижу ничего!

— И вообще — не домогайся до меня, — отмахнулся от назойливой медички Сергей, — спать хочу! Вот ведь пристала…

Утром Серёгу общество начало «кушать», смеху было через край. Чеченца, правда, тактично не трогали, но и ему было неудобно. Тем не менее, он тоже прекрасно понимал создавшуюся «шутку юмора»: в любой больнице ночью, когда медсестра обходит с уколами, все, не просыпаясь, снимают трусы и переворачиваются.

Сергей продолжил свой рассказ:

— А потом, значит…

Но тут подъехал автобус…

Подъехал простреленный поверху автобус КАВЗ с чуваками. Ох уж эти КАВЗ! Всякие автобусы покорёженные видел, но как только КАВЗ, так обязательно простреленный, и именно поверху. А чуваки — это сводный отряд из Чувашии. К нашему удивлению с ними оказалось и несколько человек из якутского СОМа и… радости моей не было предела: среди земляков оказался мой одноклассник — Валерка Васильев, один из лучших моих друзей! Да-а, и покуролесили же мы с ним одно время… Лет десять с ним не виделись: женившись, он с семьёй уехал в район, и с тех пор я его не видел. Как выяснилось, земляки направлялись туда же, откуда возвращались мы, в мобилу[21], и, увидев нас, конечно же, остановились.

Завязались оживлённые разговоры. К радости хозяйки («да вас тут у меня никто не тронет!»), посыпались заказы на шашлык, пивцо. Со стороны центрального рынка, как бы между прочим, донеслись отзвуки гранатных разрывов и яростного скоротечного боя. Мы с омоновцем тут же сделали умозаключение, что нам крайне повезло с этой кафешкой: задержала она нас как раз на то время, достаточное для того, чтобы не попасть под обстрел в районе рынка. Привыкшие ко всему чуваши не обратили на этот шум абсолютно никакого внимания.

Наевшись и вдоволь наговорившись, чувашский отряд с земляками загрузились и уехали по своим делам, мы же двинулись в сторону авиапорта. К слову сказать, того одноклассника, я так до сегодняшнего дня и не видел. Знаю только что у него всё хорошо: работает, дети растут. Мать его рядом с нами живёт, рассказывает про него иной раз.

Владислав Сылларов тоже частенько рассказывал про своего однокашника: после окончания школы вместе поступили в университет, жили в общаге, в одной комнате. Друг был чеченцем, коренным якутянином, но после смерти родителей уехал на родину. Хизир был парень простой, как и все: особо ничем не выделялся, разве что был кандидатом в мастера спорта по классической борьбе и имел на щеке родинку размером с пятак. Девушкам эта родинка никаким боком не мешала, даже нравилась.

Как и положено, в студенческом общежитии существовала строгая межкурсовая иерархия, то есть старшекурсники частенько «прижимали» младших. Однажды под новогодний праздник Влад, второкурсник, что-то не поделил с третьекурсником — высоким парнем — волейболистом Женей Стругановым. Ну и благодаря природной настырности вернулся в свою комнату с солидным фингалом под глазом, где находилась компания друзей и уже несколько раз проигравшийся в карты и столько же раз бегавший в магазин за винишком Хизир.

— Владик, что с тобой, — спросил Хизир, — кто тебя?

— Сам разберусь! — но по Владику видно, что в данный момент он «разбираться» не в состоянии, — козёл!..

— Кто козёл!?

— Струганов! — в то время пули, которая продырявила его шею через много лет на чеченской войне, ещё не существовало, конечно же Владик не картавил и особо не выражался.

Хизир молча отставил стакан в сторону и вышел. Буквально через пару минут в коридоре раздались визг и крики — это разъярённый чеченец ураганом ворвался в комнату к третьекурсникам, бесцеремонно схватил лежащего на кровати заслуженного волейболиста за длинные волосья и выволок в коридор, где на глазах у опешивших друзей стал его мутузить.

Картина избиения была довольно забавная: длинный Женя стоит раком, коренастый Хизир намотал волосы на кулак левой руки и не даёт тому разогнуться, а правой и обоими коленями смачно отделывает обидчика своего центрального друга. Никто вмешиваться не желает. Напоследок Хизир презрительно всадил носком туфли в стоящего на четвереньках Женю, прямо, пользуясь карточной терминологией, в очко, после чего сплюнул, и гордо удалился.

После всего этого надругательства Женя, приняв вертикальное положение и вытащив из своего тела заднюю часть штанины, и чувствуя себя во всех смыслах обиженным, прихрамывая, побежал к своим однокурсникам — двум братьям-кабардинцам:

— Мужики, наших бьют!

— Кто!?

— Шылларов!

С чего он взял, что кабардинцы ему в чём-то помогут — непонятно. Всё население общаги стало свидетелем какой-то мутной, ни к чему не приведшей, разборки: кабардинцы минут пять, эмоционально жестикулируя руками, потолковали в коридоре с чеченцем на никому непонятном языке и, ничего не объясняя вызвавшему их Струганову, гордо удалились.

Позже Хизир объяснил Владу, что многие кавказцы, даже разговаривая на разных языках, понимают смысл сказанного. Но смысл сказанного, при этом, Владу не объяснил.

Если бы подобный случай произошёл в наше время, кавказцы, без сомнения, наверняка оказались бы крайними. А раньше ни национальности, ни вероисповеданию абсолютно никакого особого значения нормальными людьми не придавалось. Протестант на Пасху мог запросто позволить позвать к себе в гости православного соседа, причём неважно — старообрядца или какого другого, и дальше разбития крашеных яиц, шума не происходило. Бывали случаи, когда праздник продолжался у соседа мусульманина. Сразу оговорюсь — это не кощунство, такова уж природа нашего человека, а против природы, как известно не попрёшь, банкет должен иметь целостный и завершённый финал: желающие на выбор танцуют мазурку, лезгинку, польку или, на худой конец, цыганочку. Если уж праздник сильно в голову вдарил, то и евреечку сбацать не возбраняется. У хорошей картинки должна быть красивая рамка.

Имелись, конечно, временами, выпады отдельных представителей уважаемой конфессии: «Наша вера правая, мы лучше всех!» — но это, как правило, приводило лишь к безобидным столкновениям шумных бабушек, фанатично любящих Бога и преданно — своих духовных лидеров. К какой-либо явной победе или вражде, между верующими, это не приводило.

На первом же попавшемся на нашем пути блокпосту, тормознули легковушку, водитель — молодой кавказец, как-то радостно согласился довезти нас до «Северного».

Так как расстояние до авиапорта было довольно значительным, времени для разговоров, кроме стандартных вопросов: откуда, куда и как там у вас погода, тоже оказалось достаточным для того, чтобы парень рассказал нам свою историю. Чеченца звали Руслан.

В то время у меня и в мыслях не было, что когда-нибудь я буду излагать все эти рассказы на бумаге. По прошествии многих лет каждая фраза, услышанная мною там, на войне, обретает особый смысл. А изложенные без каких-либо комментариев эти повествования обретают множество направлений для размышлений.

Конечно, рассказывал он не так пафосно как описано здесь, и не так длинно, но уловив суть, можно и приукрасить. Вот его рассказ.

Стало известно, что войны всё-таки не избежать. Русское население в срочном порядке покидало республику. По телевидению всё чаще стали произноситься призывы вести борьбу с врагом. А кто враг, русские? Эта мысль была настолько абсурдна, что я никак не мог в неё поверить, мне казалось, что все вокруг просто спятили, и весь этот ажиотаж с призывами в ополчение, с непонятными штабами, скоро закончится. Утрясётся и закончится. Хотя кто его знает, рыба то гниёт с головы. Посмотришь на Ельцина с нашим фюрером-Дудаевым, так только удивляться и приходится.

Вообще-то была у меня мысль — может это я спятил, а все вокруг меня совершенно нормальные. Но потом на улицах появились люди с автоматами. Это как-то само-собой произошло, будто так и должно быть. Появились вспышки насилия в отношении русскоязычного населения.

А был у меня друг детства, русский парень, Слава, в школе вместе учились, представляете, даже в армии в одном взводе служили. Мы как братья с ним были, в одном подъезде жили. Ну, покуролесили мы с ним одно время, шебутной такой был, девушки его любили…

Его семья уезжать не захотела, здесь остались. А надо было. Кто ж знал?.. Убили его. Просто толпа на улице окружила, и железными прутьями забила до смерти. Его мать после этого чуть с ума не сошла: тело сына на кусок мяса похож был. Страшно вспомнить. Я потом на всякий случай автомат купил за два миллиона (до деноминации, прим., автора), чтобы его родителей защищать.

Позже, когда стало ясно, что у власти стоят простые бандиты, они уехали куда-то.

А что автомат, автомат я потом уже за три миллиона рублей продал, денег хватило некоторое время прожить…

По всей видимости, на Сергея этот рассказ произвёл сильное впечатление. Уже на борту вертолёта он меня спросил:

— Слушай, Антоха, а ты бы защищал моих родителей?

Признаться, я не понял о чём речь:

— От чего?

— Этот парень, чеченец, про одноклассника рассказывал. Если бы у нас дома такая же ситуация была, ты бы защищал моих родителей?

Надо сказать — Сергей — мой старинный друг.

— «Мы здесь для того и находимся, чтобы спасти Р-родину! На нас с великой надеждой смотрит всё прогрессивное человечество! Россия в опасности! На нас возложена почётная миссия…», — нет, этого я не говорил. Даже и не думал. Ответил просто: — Конечно, Серёга!..

Как это высокопарно ни звучит, но у каждого своя работа: мы здесь для того и находимся, чтобы дома не случилось подобной ситуации.

— Представить страшно…

— Надеюсь, до такого не дойдёт.

Отряд базировался в горной местности. Так получилось, что командование про нас совершенно забыло, а связи — никакой. То есть носимые радиостанции УКВ-диапазона имелись, но работают они только в пределах прямой видимости. В степи, к примеру, можно уверенно держать связь в пределах пяти-двадцати километров — очень удобно для разведгрупп. В горах же такая связь полностью глохнет. Коротковолновой рацией, для которой горные преграды не помеха, нас не снабдили.

После срочной переброски в горы командование про наше существование полностью забыло в том плане, что нам ни разу, уже в течение месяца, не присылали продуктов питания. Запасы заканчиваются, зам по тылу с одним бойцом, посланные для разборок с руководством не то в Кизляр не то в Грозный тоже запропастились, уже неделю-полторы от них никаких известий не поступало. Что с ними могло произойти — об этом только гадали, но не вслух.

Командир принял решение послать группу из четырёх человек в мирный Владикавказ закупить на отрядные деньги кой-какой провизии. Так, мол, и так, вот вам денежки добросовестных налогоплательщиков, езжайте, закупайте, ворачивайтесь. Не удержался, помянул руководство мобилы а заодно и своего исчезнувшего зама неприличным словом. В этой группе, которой было оказано доверие, и на которую возлагалась определённая надежда, оказался и я.

Мгновенный переход из военного феодального средневековья в мирную современную Европу — так можно охарактеризовать наши впечатления по прибытии во Владикавказ. Большой красивый город. В отличие от забитых и вечно укутанных во всё чёрное с головы до пят мусульманок, в тех местах, откуда мы прибыли, здесь нас поразили своим видом красивые осетинки и кабардиночки одетые в мини юбки или в обтягивающие брючки, в глазах которых сквозила гордость, независимость и свобода.

Небольшая картинка в тему: лет через девять-десять после описываемых событий, по России прокатилась модная волна: открытые пупки. Реакция общественности была такая: на всех столбах Владикавказа тут же явились взору гневные прокламации: «Голые пупки у женщин — позор Кавказа!». За полгода пребывания в тех местах видел девушку с открытым пупком единственный раз! Да и то, по ней явно было видно, что в любой момент она готова натянуть кофточку на этот несчастный но модный пупок. И в это же время видел гордую красивую девушку мусульманку, явно осетинского происхождения, не в чёрных, а в розовых одеяниях. Что означает в розовых — этого я не знаю, но в белых одеждах, как правило — траур.

На вечно затюканных мусульманок «в родных краях» мы не то что взглянуть, даже поговорить с ними боялись. Был случай в ногайских степях: отец со взрослыми сыновьями жестоко избил свою семнадцатилетнюю дочь до полусмерти только за то, что та просто сфотографировалась с нашим омоновцем, как они про это узнали — про то неведомо, вполне может статься что сама им и поведала в порыве глубокого мусульманского раскаяния. Ведь если парень дотронулся до руки девушки, он уже обязан взять её в жёны. А в данном случае — вопиющий факт разврата — фотоснимок! Девке повезло: на фотке между бойцом и красавицей существовал промежуток в разумных пионерских пределах, только благодаря этому ей и оставили надежду дожить свой век и возможность помереть естественной смертью.

А в предгорьях Ингушетии молодая женщина была жестоко убита друзьями мужа, прилюдно обвинившего её в измене: просто толпа молодых людей запинала ногами, и напоследок они хладнокровно размозжили её голову шлакоблоком. Да, это происходит в наши дни. И ни одного слова неправды в этом нет.

Женщины в этих родовых обществах часто выдаются замуж по решению родителей в возрасте пятнадцати лет. О любви чаще всего речи не идёт. Вся тяжёлая работа в хозяйстве на её плечах: уборка двора, стирка, заготовка дров, приготовление пищи, уход за детьми, скотом и многое-многое другое. Из-за изнурительных работ от зари до зари, в молодом возрасте они выглядят довольно жухло. Какой-либо надежды на лучшее существование не имеется. Это безропотное создание — жена, не имеет права даже что-либо сказать, пока муж прямо не спросит её о чём-либо. Даже просто поздороваться с ней нельзя: не принято. За любую провинность следует наказание. Если муж решит развестись, он, в присутствии троих свидетелей, просто говорит примерно такое: «я развожусь с этой женщиной, теперь она мне не жена». Всё, формальность соблюдена, муж остаётся чистым, женщина же — запятнанной несмываемым пятном позора. Часто таким «чёрным вдовам» после промывки мозгов предлагают смыть позор и умереть за веру, надев пояс шахидки…

Во Владикавказе же явно чувствовалась уже подзабытая нами цивилизация и мирная жизнь. В эту жизнь мы со своим одичавшим видом совершенно не вписывались. Как ни странно никакого удивления, у встречавшихся на нашем пути людей, по этому поводу мы не вызывали, какое-то равнодушие. Будучи в Дагестане, в частности в Кизляре или Хасав-Юрте — явно была заметна доброжелательность к человеку в форме. А здесь — равнодушие. После Бесланских событий к военному человеку здесь стали относиться по-другому, с пониманием и уважением, но это стало гораздо позже.

Изредка на нашей стезе попадались такие же щетинистые и подпалённые военно-полевыми условиями вооружённые группы людей. Глаз безошибочно определяет, что они, также как и мы, находятся здесь временно, по каким-то своим делам. Вот в Кизляре — это да, там подобных, в то время, кишмя кишело.

Первым делом направились искать кафешку. Истосковавшиеся по нормальной пище желудки надеялись принять что-нибудь одомашненное. Добрые люди подсказали дорогу на Центральный рынок.

На огромном шумном рынке людей тьма-тьмы. Поняв, что нам и за день его не обойти, мы зашли в первую же попавшуюся кафешку и расположились там. Не могу написать слово «кафе», именно «кафешка»: многие семьи, чтобы выжить, содержат такие маленькие и довольно уютные заведения. Нередко они занимают даже большую половину частного дома. Иной раз проходишь по улице мимо какого-нибудь здания, над дверью висит вывеска «Кафе «С Громким Названием», рядом раскрытое окно, на широком подоконнике женщины усердно месят тесто, и разносится благоухание аппетитных ароматов. В баре колонки магнитолы проигрывают благозвучную осетинскую мелодию, небольшой зал, примерно на четыре-пять столиков, на стенах светятся бра и висят картины. В общем — уют и благодать.

Спросив разрешения, сдвинули вместе два стола, заказали хинкал побольше ну и всего остального, что полагается к обеду. «Всего остального» на месте, к сожалению, не оказалось, но чтобы не терять клиентов, хозяйка заведения быстренько сбегала к соседям, закупила что нужно и вернулась.

Хинкал мы, вероятно, заказали многовато, потому-что на центр стола была выставлена посудина, напоминающая небольшой эмалированный тазик, с горкой этого самого кушанья. Надо сказать, что осетинский хинкал по форме напоминает русские пельмени, только размером разов в пять поболее, подаётся с острыми приправами и соусами — вкусно.

И только мы разлили аперитив и уже было раскрыли рты, как в кафешку вошли две приятные особы женского пола, лет за тридцать. Обе были в общевойсковой, притёртой по фигуре, камуфляжной форме. Судя по всему, как я уже и упоминал, не щетинистые, но подпалённые. На ногах у них были одеты обыкновенные высокие шнурованные солдатские ботинки — это у меня вызвало удивление, поскольку даже в грозненском медсанбате я обычно видел боевых медработников, шагающих невпопад в модных лакированных туфельках на высоких каблуках в последних рядах солдатского строя и, признаться — не идёт им эта деталь гардероба в сочетании с военной формой. А в данном случае — две красивые, ладно сложенные девахи — любо-дорого и есть на что посмотреть. Даже где-то внутри затеплилась кое-какая надежда на позитивный продукт нашего случайного знакомства.

Сходу, пока остальные ребятишки не начали хамить, я с ними вежливо поздоровался и пригласил к нашему столу, — приглашение было принято без какого-либо манерничанья, с достоинством. Ребятки, внимательно разглядев женщин, рты позакрывали, и от затеи отпускать в их адрес сальные шутки вроде бы отказались. После знакомства и за знакомство стали культурно кушать и беседовать. Одну звали Надежда, другую, кажется, Мария.

На Надежду я сразу же положил глаз: глаза у Надежды, помню, были красивые, но какие-то утомлённо-усталые. Высокая шатенка, никаких украшений в виде серёжек или колец, разве что на тонком запястье кажущиеся огромными командирские часы на широком кожаном ремешке. «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть» (Быт.2:22–24), — с этим утверждением я полностью согласен и придерживаюсь: семья, дети, внуки, прочее. Но бывает, каюсь: несмотря на то, что седину в бороде регулярно выщипываю, бес, будь он неладен, всё ж таки прочий раз норовит проникнуть в щель между рёбрами, хорошо — не в другое место. Иногда ему это удаётся… в смысле — в рёбра.

Но не будем о грустном, не будем о плотском. Будем о более высоком: о платонической любви, то есть о том, как и с какой стороны на это дело посмотреть. Женщины делятся на две категории — цветные и чёрно-белые. Цветные — это те, мимо которых просто так не пройдёшь: обязательно обернёшься вслед, да ещё и заговорить с такой побоишься, а чёрно-белые, при всех своих достоинствах — пройдёшь и не заметишь.

К примеру — идёт женщина, одета неброско, но со вкусом, походочка — в жар бросает, и вдруг: «Ах!», — туфелька накренилась, ножку чуть не подвернула; подогнула эту самую ножку, согнув её спереди, стоит изящно на одной; сняла туфельку и, никого вокруг не замечая, поправила что-то в ней, затем — выгнула ножку уже в другую сторону, одела каким-то образом — не поймёшь — то ли со стороны спины, то ли как-то сбоку, и дальше шагает-цокает. Полагаете — все мужики бросились ей на помощь, пока она на одной ножке балансировала? Не тут-то было! Рады бы, да ведь страшно, боязно: красивая потому-что — а ну как пошлёт куда?

Вспомнил свой город. Стоял я однажды в фойе одного солидного учреждения и лясы со знакомыми постовыми точил: о том, о сём да о погоде. В это время в фойе зашла броская брюнетка и целеустремлённо направилась к лифту. Походка — что росчерк гусиного пера в руках поэта в порыве вдохновения. Брюнетка из «цветных»: фигурка, кожаная мини — чуть ли не пояс, туфельки, макияж умеренный — самое, как говорится — то. Стоит у лифта, с ножки на ножку переминается, из-за этого и бёдра играют соответственно. Я на неё глаз ложу и парней спрашиваю:

— Ничего девочка, а? — это, наверное, у всех мужиков высшая степень похвалы.

Девочка, видно, мой взгляд заметила, давай тоже в ответ глазки строить, я даже несколько опешил, засмущался от такого внимания, зардел малость: «ну, не может подобного быть!», плечи расправил, осанку поправил.

— Да это и не девочка вовсе… — Отвечают парни, смеются.

— Понятное дело: уже не девочка, — говорю, — я в том плане что…

— Да это «оно», — потешаются, — сын Самого!

— Да!? Не может быть! — уж и не знаю, как я выглядел, но ребятки ещё пуще развеселились.

— Да его все знают!

В это время лифт подошёл, «девочка», бросив в мою сторону многообещающий взгляд, исчезла. Я «её» дожидаться не стал…

Другой момент — вроде как и правильный: появилась у нас на работе молоденькая блондинка, цветная, опять же дочь Самого. Я на всякий случай дотошно у нашей кадровички Клавочки, (кстати, из чёрно-белых) выяснил: Алла Иосифовна — подлинная представительница прекрасного пола, даже в бумагах это указано.

Как ни странно — мы сразу с ней общий язык нашли: то чаёк, то перекур, то хиханьки, а то, бывало — и хаханьки. И под ручку её взять можно и за талию — не отказывает. Вот ведь все парни молодые мне завидовали чёрной завистью! Но не более того… Не вдаваясь в подробности сообщаю — цветная Аллочка оказалась розовой. Печально… Просто из-за моего возраста она увидела во мне вроде как друга. Или подружку?..

— А если я замуж выйду, — спросила недавно Клавочка, — ты ревновать будешь?

— У меня появился молодой сопэрник!? — грозно так спрашиваю, — или сопэрница?

— Да шучу я, шучу! — хихикает, — не переживай.

Не буду же я ей говорить чтобы поскорей бы кто её замуж взял, что ли — до того всё достало! Возраст — понятное дело, пора и остепениться. Поэтому честно и отвечаю:

— Выйдешь замуж, буду только рад!

Опять хихикает…

Надежда была цветной, но правильной. Обе девушки прибыли из Грозного, из медбата. Приехали так же, как и мы — на один день, за медикаментами.

Наевшись, парни стали с ленцой выковыривать вилками мясо из теста, травить байки и попивать пивцо. Компания разомлела, подружнела. Надя предложила мне выйти перекурить. Хоть я и не курил, но с удовольствием решил составить ей компанию: чего греха таить, всякое в командировках бывает, а вдруг повезёт. От Нади бабьим теплом так и прёт, но по её виду было понятно, что с глупостями к ней лучше не подступаться: видимо в войсках, с мужиками, иммунитета в этом отношении уже достаточно поднакопилось.

Какие у нас были разговоры, о чём? Да никакие. Откуда приехали, в смысле, с какого региона, мы мол, из Красноярска, а вы? Где стоите? Мы в Грозном. Ну и тому подобное.

— А вы когда отсюда уезжаете, Антоша?

— Да не торопясь к вечеру выедем.

— Красивый город.

— Эт`точно.

— А я была здесь в свадебном путешествии.

— Да-а!? — надежда на позитивный продукт встречи начала стремительно таять, тем не менее, подбодрив себя мыслью о том, что надежда, как правило, умирает последней — а это тоже своего рода надежда, предложил, — расскажи.

— Летом, сразу после свадьбы, ездили сюда, рядом, на турбазу. Почти месяц там жили, везде побывали. Муж здесь в Осетии был в служебке, во Владикавказе. Показывал мне свою казарму, это был 1990 год. Да, здесь красиво, лебеди в парке, в пруду плавали, и чеченцы в то время были очень приветливы. Они нас так принимали хорошо. Даже случай был очень интересный… Рассказать, Антош?

— Конечно, конечно, Надюша. — надежда растаяла полностью.

— Мы в Ведено поехали с женщинами, по магазинам. Жили на турбазе «Беной», около турбазы речка горная текла, вода там очень холодная, но мы все-равно в ней умудрялись купаться. Иногда ходили в горы где-нибудь рядом, а так особо развлечений там и не было. Ездили на экскурсии в Ингушетию, в Осетию.

И вот однажды решили мы с женщинами съездить в Ведено, просто, по магазинам, и поселок посмотреть — интересно же. Мы вышли на дорогу, на автобусную остановку около турбазы, ждали автобус, а он все не ехал… там расписания не было… могли еще долго стоять… И вот едет машина, не знаю как она называется, ну, раньше на них продукты возили, сзади фургон такой…

— Автофургон, ладно. — оказалось, я совершенно разучился разговаривать с женщинами, да и мысли вокруг некой призрачной надежды всё же дают о себе знать, отвлекают.

— Слушай, а тебе это на самом деле интересно? — Надя выбросила выкуренную почти до фильтра сигарету, но вопрос прозвучал без обиды, как-то равнодушно-понимающе.

Изобразив на лице крайнюю степень заинтересованности — это помогло мне хорошо замаскировать смущение, ответил:

— Конечно, Надя.

— Ну да… — Надя прикурила вторую, — вот машина остановилась, и пассажир, сидящий в кабине, спрашивает, куда это мы, мол, едем… чеченцы, возраст примерно до тридцати и даже старше, сейчас так трудно вспомнить подробности, столько лет прошло. — Тем не менее, Надя рассказывала обстоятельно, стараясь не упустить ни единой мельчайшей детали той, прошлой, жизни, — мы сказали, что в Ведено, он нам и предлагает: и мы туда же, можем вас подвезти, только придется ехать в фургоне.

Мы согласились. У нас же в то время и в мыслях не было что-то подумать о плохом. Сели в фургон, а там еще двое или трое чеченцев сидело. В фургоне окон не было, и я даже не представляла куда нас везут, долго ехали… Через какое-то время машина остановилась, двери фургона открылись, мы оказались в поселке. Водитель нас спросил, долго ли мы собираемся здесь гулять, мы ответили, что только по магазинам пройдемся и назад поедем. Он сказал, что они тоже освободятся через час, и поедут обратно, в Грозный, и могут нас снова обратно подвезти. Нас это конечно устраивало.

Походили мы по магазинам, купили все, что хотели, и встретились в положенном месте. Поехали обратно… а с нами в группе ехала очень интересная женщина, она в Ижевске работала, в школе, кажется, учителем. Такая шустрая была и очень разговорчивая. Мы с мужчинами, благодаря ей, уже на обратном пути разговорились, они нам про свой край начали рассказывать, про жизнь, местные обычаи. И один из них вдруг предложил: «Давайте мы вам покажем, как мы живем, забирайте сейчас своих детей и мужей на турбазе, и свозим вас, покажем свой быт». Они так настаивали, трудно было отказаться и мы согласились.

Остановились они поблизости от турбазы, мы своих забрали, и поехали дальше. Нас набралось примерно десять человек. Турбаза находилась в пятидесяти километрах от Грозного в сторону Ведено. Приехали в Грозный уже вечером, они своих домашних предупредили и мы поехали еще дальше, за город. Приехали, не помню уже куда, посёлок какой-то маленький, там люди жили, у них во дворе был пруд, они в нём форель разводили. Было уже совсем поздно, темнело, но женщина из семьи, куда мы приехали, приготовила нам свое народное кушанье. В то время даже не знала, что это хинкал называется… вкусно было… нас коньяком угощали, шампанским, мясом кормили… А потом в пять утра разбудили тех, кто спал, и повезли обратно на турбазу, им же еще надо было успеть вернуться на работу в Грозный.

И вот представляешь, они нас просто свозили бесплатно туда и сюда, накормили, напоили, показали свой быт, рассказали много о себе. Знаешь — интересно было и весело. И все это просто так, безвоздмездно… Вот такая у меня история… Они оказались инкассаторами. В Ведено, оказывается, семь миллионов рублей тогда везли, когда нас подсадили. Уже на обратном пути из Ведено мы автоматы у них увидели… Вот такие бывают люди.

— Да-а, интересная история, Надя-Надежда. А дальше то, что было? — мне по-настоящему стало интересно.

— Ну что дальше… а дальше война началась… муж без вести пропал, а я вот, как видишь…

— Вижу, Надя.

— Надя, с мелькнувшей в глазах надеждой, спросила:

— Может ты встречал его где?

— Кого?

— Мужа. Имя у него запоминающееся — Кирилл. Кирилл Денисов, капитан. Вот, — Надя показала изрядно пошарпанные командирские часы на руке, — вот и всё что от него осталось, почему-то в тот раз с собой не взял.

Я понял — этот вопрос она задает всем.

— Нет, Надя, не встречал, — и как-то неуклюже дотронувшись до её плеча, обнадёжил, — найдётся, наверное. — Имя на самом деле запоминающееся, редкое — Кирилл.

Чтобы скрыть от меня повлажневшие глаза, Надя стала заводить часы, только сейчас я и заметил на её безымянном пальце скромное обручальное кольцо.

В полевых условиях жилище роты специального назначения ГРУ внешне ничем не отличается от других подобных, принадлежащих федеральным силовикам: такие же палатка, приусадебное хозяйство и другие подсобные помещения. Но отличия всё-таки есть: в ней живут солдаты-срочники. Серьёзные караулы по периметру располаги, в палатке: двухъярусные, однотипно заправленные кровати; никаких излишних, позволительных у ментов, вещей и украшательств; сколоченная из досок, надёжно запертая на висячий замок комната хранения оружия и отдельное, огороженное в закутке палатки, «помещение» командира.

Из помещения, по ходу дела пинком отшвынув в сторону стоящую у выхода табуретку, вышел пошатывающийся командир роты в изрядно полинявшей и мокрой от пота камуфляжной майке, и с гранатой РГД-5 руке:

— Соссунки-и!.. Всех уррою!..

Первым на тревожный симптом реагирует замкомвзвода — старший сержант Филиппов: намётанным глазом заметил отсутствие кольца на гранате:

— Товарищ капитан!.. — сержант схватил своего командира за руку, а тон такой, будто убеждает его: «В чём-то вы не правы!», — спокойно, спокойно, — на левой руке офицера повисло ещё двое солдат с бледными лицами, — хорошо… хорошо… ещё пальчик…

— Ка-азлы-ы!.. — широко раскрытые глаза у командира на смуглом лице не шевелятся, даже не моргают.

— Товарищ капитан…

— …Уррою-у!

— Ну, всё, мужики, положите его!

Тело вяло сопротивляющегося командира унесли в его закуток, раздался звон упавших со стола бутылок; в запал гранаты, принимая все меры предосторожности, парни воткнули булавку — так будет проще и быстрее: где-то искать и вставлять родную чеку в запал, когда от неприятного возбуждения трясутся все поджилки — долго и муторно.

Блинообразное азиатское лицо Филиппова расплылось в довольной улыбке, отчего и без того узкие глаза превратились в совершеннейшие щёлочки:

— Где дежурный!? Открывай оружейку!

Для традиционного вложения злополучной гранаты в ящик в помещение набилось человек пять любопытствующих.

Кто-то, напрягая указательный палец, считает в ящике количество гранат с булавками:

— …Пять, шесть, семь…

Кто-то возмущается:

— Козёл безбашенный!..

Нашлись и защитники:

— Да у него всю роту в своё время положили, вот башня и съехала.

— Вот завтра он нас поимеет!

— За что?

— Так скрутили-то как пацана!

— Не вспомнит…

Филиппов командует «молодым», фразы небрежно бросает, как бы ни к кому лично и не обращаясь:

— Разгрузку его притащите, а то ещё очухается — стрелять начнёт!

Один из самых «зелёных» побежал:

— Автомат принести?

— Не надо, — сержант захлопнул крышку ящика, — магазины заберёте, и хватит.

Правда на следующий день Филиппов вспомнит, что автоматные магазины, при желании и даже не напрягаясь, можно легко обнаружить под любой кроватью, но на сегодня вроде бы всё обошлось. Поджилки же не могли погасить вибрации до самого отбоя.

Задача у этой разведгруппы — скрытное обнаружение и сообщение «наверх» о местонахождении и количественном составе банд, сбор информации. После инструктажа в расположении группа вышла на очередное задание. Первая группа: снайпер, пулемётчик, два автоматчика; вторая идёт на расстоянии видимости, обычно метрах в пятидесяти от головной: командиром группы на этот выход пошёл сам ротный, связист, замкомвзвода Филиппов — он же снайпер с бесшумной винтовкой и доктор. И замыкающая группа, также на расстоянии видимости: пара автоматчиков, пулемётчик и снайпер. Передвижение — цепочкой. Из-за жары и тяжести боевого груза все одеты в лёгкую спортивную одежду — хоть какой-то комфорт.

— Товарищ капитан, — связист сообщил командиру поступившую информацию, — в квадрате 36-Д у речки с нами омоновцы пересекутся, в количестве двадцати человек! — информация ценная, их же можно ошибочно и за бандитов принять.

— А как мы их узнаем? — поинтересовался капитан, — спроси.

Связист, выслушав ответ на запрос, доложил:

— Говорят: красные нарукавные повязки будут!

— Охренеть!.. Хорошо, разберёмся.

Впереди отчётливо слышен шум горной реки. Командир вполголоса, чтобы другие не слышали, окликнул впереди идущего сержанта:

— Филиппов!

Снайпер, чуть повернув голову вбок, ответил:

— Я, товарищ капитан!

— Что вчера было то?

— Без происшествий, товарищ капитан!

— Ясен пень, а то б я вас… а я что делал?

— Спали, товарищ капитан!

Старший головной группы подал знак рукой: всем стоять!

Выяснилось: у реки, на этом же берегу, замечена группа вооружённых людей — вроде как вброд переправляться задумали. Но до них далеко, даже в бинокль не разобрать — есть у них на рукавах повязки или нет; надо бы выяснить — кто такие. Недолго думая командир, отдав приказ располагаться на привал в прибрежной рощице, послал на разведку Филиппова с двумя автоматчиками:

— Посмотри в оптику: что там у них на руках. — Филиппов удалился, командир спросил уже самого себя, — какой дебил повязку будет таскать?

Первым делом сержант перед выходом из рощи оценил обстановку: параллельно реке — каменистая дорога, между ней и рекой огромные валуны — это очень хорошо: за камнями можно незаметно подойти поближе к берегу. Вода в реке шумливая, бурная, так-что можно не беспокоиться о том, что передвижение группы разведчиков кто-то услышит. Главное — визуальная скрытность. Показав автоматчикам рукой влево-вправо, мол, прикрывайте, сам выдвинулся вперёд.

Пройдя мимо пары больших камней, осмотрел в оптику берег, двинулся дальше. Покуда никого не видно — и это настораживает. Куда все подевались? Ну не могли же они так быстро переправиться!

На полусогнутых, и низко пригнувшись, мягко, по-кошачьи скользнул к следующему камню, высунул ствол из-за укрытия, приложился глазом к оптике…

— Брось оружие! — хоть и шумно у реки, но эта спокойно произнесённая фраза за спиной прозвучала как гром среди ясного неба! Пальцы разжались, бесшумка сама-собой выпала из рук, руки остались в том же положении — на уровне груди; душа чугунной чушкой ухнула в пятки, в животе похолодело.

По некоторым западным источникам душа у человека находится в животе, и когда с ней, с душой, всё в порядке, то и в животе тепло, но за обыденностью явления этого не замечается. Если же душа, не приведи Господи, покидает организм, то тело начинает коченеть. При возникновении внезапных стрессовых, пугающих человека, ситуаций, душа может временно перемещаться по организму, чаще всего — в пятки, но иной раз по пути, между делом, может и вытиснуть что-нибудь из организма: твёрдое, жидкое, или газообразное — такое тоже часто случается.

Так как процесс происходит очень быстро, то и реактивное состояние в животе начинает ощущаться сразу-же. Автору про эту теорию как-то под Рождество рассказал сам Юра Филиппов, а вычитал он эту муть из дешёвой жёлтой прозападной газетёнки — названия точного не помню, звучит примерно как «Mustangs Igogs». Замечу: автор с этой теорией категорически не согласен: как это душа может что-то выдавить из организма? Она же — нематериальная!

Стоит, значит, разведчик с холодным животом в полусогнутом состоянии, да и немудрено — полный цинк патронов на спину давит — от долгой дороги ещё тяжелее стал; не шевелится, только глаза на побледневшем лице сами-собой влево-вправо запрыгали, и поджилки, естественно, затряслись. К чести российского воина следует отметить — из организма ничего не выдавилось.

— Кто такие?

— Пехота, — ответил сержант механически, как учили на курсах (вот`те, бабка, и Юрьев день!), — за водой пошёл.

— Хм… пехота… а поворотись-ка, сынку!

Филиппов развернулся совершенно другим человеком: не бравым, знающим себе цену дембель-сержантом, а обыкновенным испуганным мальчиком-подростком в потёртой спортивной одежде и по роковой случайности нацепившем на себя войсковой разгрузочный жилет.

Его, нагло ухмыляясь, разглядывали два омоновца — это по внешним признакам определяется безошибочно, причём без всяких нарукавных повязок: один — большой, усатый, в возрасте — явно не русский, но и не кавказец. Судя по всему из-за своих габаритов не привыкший попусту тратить энергию зря, стоял расслабленно, давая возможность, по случаю, отдохнуть всем мышцам; второй — гораздо моложе и рыжий, нервно-вертлявый, энергично-возбуждённый, и тоже со снайперской винтовкой в руках.

От надёжного большого мира с автоматчиками и группой в роще всю компанию отгородили три огромных валуна; как этого толстого обстоятельства бывалый разведчик не учёл? Да, если бы не эти непростреливаемые камни, омоновцы так развязно перед ним не стояли.

— Сколько там ваших? — прямо, без обиняков, спросил молодой.

— Двадцать, — Юра не хотел лукавить, просто от неожиданности и страха то ли язык не смог выговорить «двенадцать», то ли запутался.

— Слышь, Герасимыч[23]: два-адцать, говорит, — ехидно улыбаясь, сообщил жизнерадостный рыжий Герасимычу.

— Ну, Серёженька, где двадцать там и… — совершенно серьёзно начал было усатый, но докончить свою мысль явно не захотел: жара, даже близость воды не помогает.

— Да руки то — опусти! Значь так — вы все трое — убиты, и там, — Серёженька махнул рукой в сторону рощи, — тоже. Так и передай командиру!

— Ага, понял. — похвальная сговорчивость.

— Разогнись, боец, — лениво подбодрил снайпера явно страдающий от жары Герасимыч, — будь мужчиной!

— Иди!.. Винтовку то — подбери! — поставил точку в беседе рыжий.

Зашипела ментовская носимая радиостанция:

— «Геркон», что там?

— Нормально всё — разведка, — лаконично ответил Герасимыч.

Вертлявый — за спиной сержанта ещё было слышно, заинтересовался у усатого:

— Бурят что-ли, этот то?

— Казах, наверное, Серёга.

— Да какой казах? Это же — заграница.

— Ну, да, значит — ногаец, из местных, — оба засмеялись.

Подходя к дороге «ногаец» боковым зрением заметил отделившиеся от камней две фигуры — автоматчики — прикрытие хреново! Парень тут же преобразился в молодого, сильного, уверенного в себе, мужчину и, даже не соизволив посмотреть в их сторону, процедил сквозь зубы:

— Вы где шар-рахаетесь, с-сынки?

— Здеся мы, — «молодые» не возмутились, привыкли, — ну, что там, товарищ старший сержант, видно кого-нибудь?

— «Здеся», — недовольно проворчал сержант, но ответом удостоил, — не сцыте, сал-лаги, нормально всё, — теперь уже Филиппов лукавил, — проверил, вроде свои!

— Ну, что там? — не дожидаясь официального доклада подчиненного, так же спросил и командир.

— Омоновцы, — Филиппов продрался сквозь густые заросли, повесив винтовку на шею, отряхнулся, — двадцать человек.

— Вас заметили?

— Не-ет, откуда? — даже автоматчики головами утвердительно закивали — они то уж точно никого и ничего не видели, подлецы! — для убедительности Филиппов даже добавил, — вброд переправляются тута.

— «Тута»? Повязки красные?

— Ага, красные! — по опыту зная, что отвечать на вопросы следует лаконично, коротко ответил, чтобы у командира не возникало лишних вопросов.

— А что ж их не видно? — недоверчиво прищурился ротный.

— Да они, видать, скрутились жгутиками, — на всякий случай оглядевшись по сторонам, сержант изобразил кулаками как они скрутились, — как верёвочки узенькие стали.

— А ОМОН чей, откуда?

— Ну, товарищ капитан, — улыбнулся сержант, — я же с ними не разговаривал!

— Понятно, — ответ вроде веский, — всё, выдвигаемся!

В роще, параллельно прибрежной полосе, тянется тропинка — по ней разведчики и пошли. Местами тропу пересекает тихий, чистый и ленивый ручеёк, вероятно чуть повыше бьёт из-под земли родник. Бойцы по пути выливают из фляжек противную тёплую, закинув внутрь обеззараживающие таблетки, наполняют их вкусной свежей и холодной водой. Некоторые пьют и мимоходом, черпают прямо ладонями. Воздух влажный, духота — неимоверная.

— Слышь, Филиппов, — на ходу пристёгивая фляжку к нижней лямке разгрузки, спросил капитан, — здесь же на прошлой неделе ручья не было?

— Ага, не было! — согласился сержант, — наверное, вода где-то пробилась, бывает.

— Пробилась… — ротный заметил что-то неправильное, а оттого настораживающее в поведении впереди идущих, — что это с ними, окончательно от жары опупели!? — головная группа повела себя странно: солдаты бестолково, совершенно не по правилам сбились на тропе в кучу и старший машет обеими руками, зовёт к себе не то командира, не то всех остальных, — всем прикрывать, Филиппов — со мной!

Филиппову в третий раз за прошедшие сутки стало плохо: его вырвало прямо в ручей: на тропе лежал труп!

Плохо не только ему одному: у всех солдат были бледные лица, двое уже вытирали перчатками свои мокрые рты. Протекающий лесной ручей упёрся в тело и, огибая его, равнодушно бежал дальше.

— Та-ак… — капитан дал сигнал: сделал круговые движения над головой рукой с вытянутым вверх указательным пальцем — «все ко мне, общий сбор». Непроизвольно прикоснулся к пуговице чехла своёй фляги, но тут же отдёрнул руку, — Горохов, Коломейко, осмотреть местность, остальные на прикрытие! — сверив с картой местоположение, нанёс на ней карандашом координаты, — по-человечески похоронить надо, по-христиански… фаш-шисты! — последнее относилось к чеченцам, зверски изуродовавшим пленного.

Тело воина, раскинув руки в стороны, лежало на спине, на синих кишках вспоротого живота лежала начинающая разлагаться отрезанная голова — сама Смерть. Пальцы рук тоже были отрезаны, причём некоторые — не до конца; вероятно, перед тем как убить, бандиты основательно над ним поиздевались. Чем же можно испугать человека не боящегося смерти? Только убить.

Над телом, видно, поработали и мелкие грызуны, следов крупных хищников не было — вероятно их отпугивал запах рассыпанных рядом автоматных гильз. С противным жужжанием роились мухи, приторно-сладковато пахло смертью. Из-за реки, с той стороны, куда ушли милиционеры, судя по звуку километрах в двух от берега, с гор, донеслись звуки скоротечного боя: автоматные очереди, и раза два-три ухнули гранаты — значит, можно надеяться, здесь пока всё будет спокойно.

Капитан с замкомвзвода закончили прикрывать неизвестного ветками, прибежал Коломейко:

— Товарищ капитан, нашли! — солдат подал командиру найденный документ, — там ещё шприцы валяются!

Командир принял офицерскую книжку:

— Кирилл Алексеевич Денисов… Красноярск… звание — капитан… — положил документ в карман, отцепил фляжку и, выливая воду на землю, произнёс, — мы вернёмся за тобой, Кирилл…

Вечером, после ужина, Филиппов, сидя на своей кровати, в который уже раз внимательно перечитывал строчки письма матери:

«Здравствуй, Юрочка! Ты, наверное, забыл, что у твоего братишки сегодня день рождения, а у меня позавчера было? Вчера купила игрушки, вручила Егорке досрочно, это вроде как сама себя поздравила. Доволе-ен! После работы накупила фруктов, соки, торт, посидели втроём: я, Егорка и Катя. Поздравили меня и Егорку. Катя сейчас в третий класс переходит, учится хорошо. Говорит что Егорку в армию «работать» не отпустит, смешная такая. В мыслях ты был с нами в этот день, говорили о тебе, вспоминали. Дурачилась, их развлекала. Настряпала много вкусненького, а то совсем дошли у меня: сильно похудели. Очень скучают по тебе. Егорка каждый день говорит себе: «Сколо блательник плиедет!».

Я как всегда пишу на работе, дома только сплю. Дачу совсем забросили, тебя же нету. Дома всё в порядке, чистота. Собачка наша растёт. Катя аж целует его: любит сильно. Приедешь, прививку надо будет собаке поставить.

А Егорка артист, когда бежит на кухню, он же всегда без трусиков, двадцать первый пальчик трясётся, а собачка за ним бегает и всё норовит куснуть. Егорка шмыг на табуретку, пальчиком грозит и кричит: низзя, низзя, фу! А щенок — гав-гав! Почему-то на Егорку только и лает, а так он молчун.

Недавно сидим на кухне с Катей, разговариваем, Егорка телевизор смотрит. Вдруг грозно поворачивается к Катюшке и кричит: заткнись! Катюшка: ой-ой-ой, не даёт телевизор смотреть! А Егорка: заткнись, казал! Во даёт, да? Так вот они и живут дружно, ладно.

Ну, пока, сынок. Очень скучаем по тебе! Сил нету, истосковались, дни считаем. Почему не пишешь? Как там у вас в Уссурийске? Говорят у вас прохладно, дожди идут. Ты одевайся потеплей, береги себя. Твоя мама».

Надо бы ответ написать. А то, в самом-то деле, давненько не писал.

«Здравствуй, моя дорогая мама! Извини что вовремя не поздравил тебя с Днём Рождения. Мама я тебя поздравляю с Днём Рождения Егорку и тебя! Самое главное желаю тебе крепкого здоровья щастья радости в личной жизни. Мама я тебя Люблю очень сильно! Хочу поцеловать тебя и твои добрые руки и каждый твой пальчик! Мама у меня всё отлично не беспокойся за меня. Мама мне писать даже нечего. Несмотря что я непишу вы сами мне пишите времени даже нету писать. Недавно пришли с полевого выхода. Мама я соскучился по твоим пирожкам, по систрёнке с братишкой. Выросли изменилися приеду не узнаю. Соскучился по Городу говорят изменился очень Город. А в Уссурийске всё нормально, ты не беспокойся. Командиры меня уважают, уже старшего сержанта присвоили и молодых солдат уму-разуму учу», — больше, уже минут двадцать, ничего толкового на ум не шло. Как много хочется сказать, но подходящих слов нет

Ладно, — Филиппов порылся в вещмешке, выудил блокнот с солдатским фольклором, раскрыл на нужной странице, продолжил выводить непослушными пальцами неказистые, но душевные, идущие от самого сердца неизвестного армейского дарования, строки:

(над этой строчкой Филиппов крепко задумался: что-то долго — полгода то, — но решил — и так сойдёт),

У солдата в жизни есть четыре основных радости — поспать, поесть, дембельский альбом и блокнот. Блокнот оформляется обстоятельно, красиво: на титульном листе сам хозяин или кто-то из «молодых» художников обязательно красочно нарисует войсковую эмблему и желательно с орлом. При желании рядом можно расположить обнажённую красотку. Девицы обычно присутствуют на большинстве страниц: некоторые из них бывают вооружены мечами или автоматами и в самых разнообразных позах; также присутствуют живописные пейзажи, изображения техники, вооружения, (на некоторых видах техники опять же присутствуют красотки). Снова эмблемы (бывают с красотками на огромных орлах и даже в строгих камуфляжных трусиках), стихи, как местных ротных авторов, так и неизвестных, тексты военных патриотических песен, лозунги и афоризмы. И, конечно же, адреса: домашние, подружек личных и по переписке — если есть, друзей, сослуживцев, и многое другое.

Перелистав и аккуратно уложив блокнот обратно, в вещмешок, Филиппов дописал: «Мама я сильно скучаю по всем вам. Вышли газеты», — поставил точку, стал думать дальше. Кто-то присел напротив — на соседнюю койку.

— Филиппов! — сержант попытался вскочить, это подошёл его взводный — Соловьёв — ох, и вредный мужик! — сиди, сиди, Филиппов. Письмо пишешь, — приятно улыбнулся, сквозь бороду блеснул золотой зуб, — шишку чешешь?

— Пишу, товарищ старший лейтенант.

— О чём пишешь, — проявил взводный простое человеческое участие, — про погоду?

— Да, муть всякую.

Зам был армянином по национальности, но почему-то, по слухам, при регистрации брака взял фамилию жены, наверное, комплексовал — другого объяснения этому явлению у солдатской братвы не было. Солдаты за глаза дали ему погремушку — Соловей. Соловей был ярым уставником, очень мстительным и любителем похвастаться. Сегодня лейтенант был слегка поддатым, и оттого несколько подобревшим. Ротного в палатке не было, а Соловью с кем-то лясы поточить надо: скучно.

— Правду говорят, что вы труп на ручье нашли? А то я командира то, ещё не видел.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— И эту воду пили?

— Пили, — Филиппов непроизвольно скривился, но нашёл в себе силы подавить рвотный рефлекс. Изобразив лицо мученика, в надежде хоть на какое-то время откосить от службы, спросил, — что теперь будет? Может в госпиталь обратиться к врачам, анализы, то-сё?

— Да ни хрена вам не будет, человек — что крыса — всё переработает, не волнуйся. — Старлея понесло, по всему видно — мрачные мысли овладели им уже довольно давно, и засели в глубинах сознания крепко, — даже гены у человека и крысы на девяносто процентов схожи, а скелет — так вообще — один к одному: столько же косточек, разве что череп да ступни разные. Сам знаешь, крыса — она живучая. Так что ни хрена вам не будет.

— Поживём, увидим, — с надеждой в голосе произнес сержант.

— И вообще, мы же всё-таки спецназ, в условиях выживаемости должны с крыс пример брать и их же употреблять в пищу. Вот скажи мне, Филиппов, ты — разведчик?

— Разведчик, товарищ старший лейтенант.

— Да какой же ты разведчик?.. — Соловей привалился к спинке кровати, — вот я, например, к чехам пойду, так они меня за своего примут, я с ними и поговорить могу, выяснить что-нибудь ценное.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, вы и к нам в Якутию пойдёте — там тоже из-за бороды боевиком сочтут, только ничего не выясните. А меня и тута за ногайца принимают! — парень не хотел обижать офицера, просто не подумав, ляпнул первое, что на ум пришло.

Но взводный не на шутку разобиделся, встал, вскочил и Филиппов.

— Силён ты байки травить… боевиком сочтут…

— Извините, товарищ старший лейтенант!

— Ты у меня, Филиппов, 31-го декабря на дембель уйдёшь!

Дембельнулся Филиппов одним из первых, буквально через три месяца — в начале октября.

Полевая мышь[24], обнаружив в мусорной яме кусочек чёрствого хлеба, бежала домой, в свою норку, где её с нетерпением ждали маленькие, недавно произведённые на свет, мышата. Не забывая время от времени посматривать на хмурое недоброжелательное небо, откуда в любой момент могла спикировать смерть в виде орла или какой-нибудь другой большой птицы, как капелька ртути катилась она по известной только ей дорожке. Причём не забывала по пути придерживаться скоплений больших камней: под ними и между ними в случае внезапной опасности можно найти надёжное прибежище.

Ещё одна гряда, — обогнув её мышь выбежала на открытое место и… в этот момент на неё наехало равнодушное ко всему живому колесо автомашины чеченского полковника.

Уазик с лицами кавказской национальности, но разодетыми как российские федералы, разве что почище и все поголовно в натовском камуфляже, притормозил возле БМП, с которой разгружались прибывшие с гор уставшие милиционеры. На лобовом стекле машины видна бумажка с изображением российского флага и печатью — пропуск — значит союзники, иначе бы в группировку не пропустили. По всему видно — сидящие в машине люди не могут сориентироваться: озираются в открытые двери, вроде ищут что-то.

Сылларов, проходя мимо, проявил здоровое любопытство, при этом сам того не замечая ступил ногой на то что осталось от несчастной мышки (в природе всё взаимосвязано: трагедия этой серой мыши косвенно отразится на дальнейших событиях в героической жизни Владислава):

— Здгавствуйте! — заметив, что край накинутого на плечо солдатского одеяла волочится по земле — поправил; непроизвольно дал о себе знать ментовский рефлекс, — кого ищем?

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался и полковник, представился, — полковник Такой-то, чеченский УБОП, — на Владика это не произвело никакого впечатления: всяких насмотрелся, — а где здесь якутский командир?

Владик показал рукой направление:

— Во-он синий вагончик с антенной, там он, — и собрался было уже идти дальше, но полковник задержал:

— Слушай, тебя как звать, — полковник с виду мужик солидный, но в сером выцветшем камуфляже выглядит по боевому, простецки, — вы — ногайцы?

— Владислав. Якуты мы.

— Ого! — судя по всему полковник, да и не только он, тоже удовлетворил своё любопытство, махнул рукой, — поехали! — хлопнули двери, машина рванула в сторону вагончика, где проживали командиры группировки и отряда.

— Ого-ого… — задумчиво повторил Владислав вслед, и ещё раз погромче, но с нотками восхищения, — огого! — И направил стопы в сторону своей палатки, возле которой сидя на снарядном ящике, несёт нелёгкую службу молоденький мазутный вечный дневальный-постовой.

— Как дела, Костя, всё пучком?

— О, Владик, привет! Прибыли? — солдат заметил непорядок, — а у тебя одеяло по земле волочится!

— О, ёпти! — Поправил, — что делаешь?

— Да них… да вот, облаками любуюсь…

Вечный дневальный — это, конечно, громко сказано, всего лишь неполных два месяца — это намного точнее будет. Костя проходил учебку в танковых войсках, его натаскивали на командира танка Т-90. Буквально в последние дни перед выпуском командование решило провести учения максимально приближённые к боевым, и заодно принять экзамены на уже всемирно известном танковом полигоне в Дарьяльском ущелье. Ущелье это находится на территории Северной Осетии, в своё время там, в высокогорных условиях, проходили горную подготовку отправлявшиеся в Афганистан спецназовцы.

Генералы с полковниками в присутствии приглашённых телевизионщиков с наблюдательной вышки понаблюдали за слаженными действиями танкистов в горных условиях, восхищённо поцокали языками, надо бы это дело, по установившейся доброй традиции, и отметить. По окончании приготовленных заранее запасов подзывают к себе лучший Костин экипаж, суют им деньги наивных налогоплательщиков и отдают приказ как можно скорее доставить на вышку ящик водки. Ближайший интересный магазинчик находится выше — на территории Ингушетии, в мелкотравчатом посёлке Чми.

Танк вылетает из ущелья на шоссейку, мчится мимо серьёзно укреплённого пограничного блокпоста «Кавдаламит». Менты его не тормозят: мчится, значит так надо, даже в ответ на Костино приветствие руками помахали. И надо ж такому случиться — мужик, хозяин заведения, уже закрывает дверь магазина на замок — не успели! Костя, как самый главный в экипаже просит хозяина, поначалу вежливо: «извините, пожалуйста, будьте любезны» и т. д. Хозяин некультурный попался, хамит: «не видишь? Закрыто уже»!

А солдаты, надо сказать, весьма злые на местное население: не секрет, бывали случаи, когда солдатики частенько пропадали из этого ущелья, а «мирные жители» их потом либо перепродавали в рабство, либо требовали выкуп у родственников. Но власти с командованием, несмотря на то что контрразведка обычно о таких делах была прекрасно осведомлена, почему-то не торопились вызволять пленников. Правда, одному солдатику крупно повезло: с ним в зиндане сидел известный футболист — однофамилец, по получении денег за спортсмена по ошибке отпустили солдата: живи, говорят, свободным! Всем известный факт — продажа боевиками тел казнённых солдат за огромные деньги родным матерям — тоже бизнес, поставленный на конвейер.

Конечно, были случаи освобождения заложников, но в основном только силовыми методами: либо во время жёстких зачисток населённых пунктов силами федеральных войск, либо в результате предъявляемых злыми командирами подразделений ультиматумов главам администраций посёлков: «…или отдавайте нам пленных солдат, или разнесём ваш посёлок ко всем матушкам!».

Памятуя о таких случаях, а также о том, что генералы ждут-с, Костя, запрыгнув в башню, подаёт команду:

— Экипа-аж, на боевой расчёт перейти!

— Лязгают люки, механизмы.

— Наводчик, по вражеской цели — магазин сельпо, наводи!

Пока башня танка с угрожающим звуком разворачивается, поступает команда заряжающему:

— Кумулятивным снарядом!.. — ствол орудия уже упёрся в дверной замок, ещё немного и дверь, вместе с проёмом, попросту выдавится.

— Не нада снарядом! — хозяин грудью встал на защиту своего денежного станка и стал лихорадочно совать ключ в замок, — берите-берите, не нада денег!

Костя широким жестом барина отдаёт хозяину заведения деньги и летит обратно за получением благодарности от генералов, торопится. На обратном пути, на Кавдаламите, менты всё-таки осуществляют попытку остановить Т-90, оказывается, к ним тоже какой-то генерал прибыл с проверкой и со свитой, и необходимо, стало быть, показать ретивость в службе. Костя, чтобы никого не раздавить, подаёт команду остановиться, танк даже несколько занесло при торможении, отчего толпа бдительных проверяющих резво отскочила в сторону. Костя кричит из люка:

— Чего надо? — спрашивает услужливо так, с готовностью оказать любую посильную помощь, но в то же время с достоинством, — случилось что?

— Я генерал Такой-то (то ли Капустин, то ли Фаршев, прим., автора). Вы кто такие, почему не знаю, что тут ездите!?

Командир экипажа в клубах поднявшейся пыли всё же разглядел генеральские погоны, но эмблемы вроде не войсковые, эмвэдэвские:

— Очень Вас прошу (вырезано цензурой), будьте так любезны (вырезано цензурой), извините, пожалуйста (вырезано цензурой), торопимся, генерал! — и покатил дальше.

Через некоторое время после получения благодарности от командования последовало торжественное срезание сержантских лычек перед строем — это хозяин магазина с тем генералом пожаловались руководству воинской части на солдатский беспредел и хамство.

С тех пор Костя подходил к любимому танку только тёмными холодными ночами, пока никто не видит, да и то — разогреть двигатель машины. Но тот факт, что телевидение успело показать лучший Костин экипаж и крепкое генеральское рукопожатие, грел материнское сердце дома и долгими промозглыми ночами Костину душу.

…Милое дело — спустился по вырезанным в земле и ладненько устеленным ивовыми прутиками ступенькам — и ты уже в сухости и тепле, приятно пахнет печным дымком, свежей заваркой. Вроде как даже и надёжность ощущается: снаружи палатка мешками с камнями обложена. Его боевой товарищ, верный друг — Рома Дилань, уже находится там. Солдат в палатке нет — редкое явление, никто не шумит, дневальный на улице — никому не мешает, так что можно прекрасно выспаться в тишине.

Владик развесил под потолком влажную одежду, с которой тут же закапали капли воды, разогрели чайник, нашли в цинке от патронов, заменяющий сковородку, остатки кой-какой солдатской жарёхи, поставили на печку, вскрыли сухпай с литрой, расставили на столе посуду, нарезали хлеб, смахнули крошки и мусор в буржуйку. Все эти манипуляции делаются быстро, но без излишней суеты, движения чёткие, наработанные. Сели.

— Хмурые и вялые…

— Мы сидим усталые…

— Чтобы душу возродить, нужно рюмочку налить!

— Наливай!

— Ну, как говорится, — Рома поднял кружку, — «за спокойной ночи»!

Владислав стукнул по ней своей, согласился:

— Ага, «за п`иятных сновидений»!

Приступили к незамысловатой трапезе и умной беседе. С хорошим преданным и проверенным другом во время завтрака можно и подурачиться:

— Гом, я вот всё думаю, покоя себе не нахожу: что значит твоя фамилия — Дилань?

— А хрен его знает, так что спи спокойно, дорогой товарищ.

— Ну как же, у всех же своя семейная истогия должна быть… — хрум-хрум, — вот Владика Богомольцева же знаешь?

— Ну… — чавк-чавк, — знаю.

— Так вот он гассказывал: его пгадед очень пгаведным, вегующим человеком был — из це`кви не вылезал… ты наливай, не сиди… ну, значит, люди всё в`емя на него и спгашивают, мол, что это за богомолец там такой, на коленях всё сидит, лбищем об пол стучится, молится?.. ага… — кружками — туцк! содержимое — глык… — хо`ошо-о… ну, говогят: такой-то и такой, шибко вегующий, однако… вот и стал Богомольцевым.

— Ага, вроде слышал это где-то… а когда это было то?

— Ну, я же говогю — пгадедушка — давно значит. В то вгемя все в Бога вегили.

— Давно значит… Вот у нашего опера — Джавата Исмаилова, ну, ты его должен помнить, уехал куда-то, тоже фамилия какая-то, с Кораном связана. А твоя фамилия что означает?

— Сыллагов? Ну, это ничего библейского, это с якутского — Поцелуев, или Поцелуйчиков.

— Да-а!? — удивился Рома, — а как это прилепилось то?

— А у нас пгадедушка был, тоже тёмный, необгазованный… ты не сиди, наливай… Тоже в це`ковь постоянно ходил…

Рома, проявляя незаурядное мастерство, уже наливает: тютелька в тютельку — точнёхонько поровну, по самый ободок.

— …Батюшку всё п`еследовал, гучку всё лобызал.

— Из-за этого что-ли?

— Ну, давай тгетью, не чокаясь.

— Ага… — глык, — царствие им небесное.

С устатку друзей разморило, Владислава понесло в таком духе:

В старину его предки безграмотные были, тёмные, умели разве что батрачить да детей рожать. Долгожданный свет просвещения с собой принесли казаки, которые междоусобные войны и восстания подавляли, попы, крестившие людей целыми селениями, и при этом направо и налево неугодным фамилию Попов давали, а угодным — нормальные русские имена с фамилиями; и Екатерина II с последующими царями, которые ссылали на севера неугодных политических. А политические, в свою очередь, уже настырно занимались образованием туземцев и, озаботившись (неважно выглядящей цифрой статистики и внушающей тревогу демографической обстановкой), повышением рождаемости в среде местного населения.

А в известном 1812 году, этот самый предок, по имени Мефодий и по фамилии Попов, был призван в якутский полк и отправлен на войну. После того как он сколько то лет потоптался по Европам, вернулся в свой дремучий улус в каком-то унтер-офицерском звании, с ярким орденом на полгруди, кажется, второй степени чего-то, но при этом — сам не в себе: впечатлений же — уйма. Отстроил дом в своей деревне на манер европейских, одевался только в городе у модных в то время евреев-портных, благо денег с трофеями заработал предостаточно, батраков завёл с хозяйством, церковь исправно начал посещать в начищенных сапогах.

Благодаря благочестивости обрёл уважение в обществе. После литургии дома ужины званные устраивал; на местных женщин не смотрел, ни-ни: всё на жёнушек политических заглядывался да заигрывал с ними.

И надо ж такому случиться — одна полячка, из тех, про которых говорят — ягодка опять, втайне от благоверного ответила ему взаимностью. А надо отметить, — у северных народов в старину не принято было целоваться: носами тёрлись да нюхались — темнота — одно слово. Ну и до того Мефодию понравилось целоваться, дамочка же между делом приучила, что при любом удобном случае он нахрапом и лез ей в рот. Мир не без добрых людей, — доложили законному: вы тут, пан, сидите, чаи с брусникой распиваете, а паненка ваша вроде уже и не ваша, оне вроде как товой-то…

Дворянин с одышкой и в великом гневе, полный благородного негодования прискакал к Попову: так, мол, и так, в чём-то вы, пан, не правы, даже белую перчатку Мефодию в лицо бросил. Мефодий давай извиняться, лопочет: вы, пан, перчатку потерямши, я здесь вообще ни при чём; подобрал, отдаёт поляку, — не угодно ли чайку с брусничкой испить? А тот ещё пуще разъярился: к барьеру! Вы изволили унизить моё достоинство, моя честь запятнана самым бесчестным образом! Вы завладели… вы завладели… — здесь дворянин закашлялся, Попов его услужливо по спине похлопал, но тот в гневе отмахнул его руку, — Дуэль, только — дуэль! Завтра же, — вынул из кармашка атласного жилетика часы, посмотрел, — завтра же, без четверти семь, высылаю секундантов!

Что-то Роме в повествовании показалось подозрительным и, считая себя трезвым и реалистически мыслящим человеком, наливая следующую, перекрывает краник чистого потока:

— Ой, Владик, ну ты и мастер заливать-то!

— Ты Сегошевского читал? — невозмутимо отвечает Влад.

— Читал.

— Там этот случай досконально… — (туцк, глык, — хо`ошо!) — …описан. Книга называется «Польские двогяне в Якутии» — гекомендую. — И снова краник открывает:

Так вот: на следующее утро спозаранку прискакал пан дворянин с дружками, опять-таки с гневной одышкой да с пистолетами в чемоданчике. Видать так торопился, что даже сабельку нацепить позабыл.

— Ты чего гонишь то, — вновь перебил Рома, и, заразившись стилем речи товарища, спросил, — какая, таки, сабелька? Он же ссыльный, что за вздор вы, Владислав Зиновьевич, несёте, в самом-то деле!

— Как вам будет угодно, Гоман Г`игогьевич… Да х`ен с ней, с этой сабелькой, ему же не до этого!.. Чего это я?.. фабулу утратил… Ага, жёнушка его в сторонке стоит, лицом бледная, мнётся, нервничает, платочек теребит, сквозь вуаль слёзы поблескивают; отмерили десять шагов, бросили жребий, в результате чего пан перешёл в вечность. Дамочка — «Ах!» — платочек выпадает, тыльной стороной ладони ко лбу прикасается, и — в обморок. Естественно шум поднялся. Был бы Мефодий простым человеком, в лучшем случае — каторга, а так — вроде бы приближённый к знати, все же у него отобедывали, соболями с песцами одарены. Сам — герой войны, да и застрелил то, собственно — врага Отечества (ишь чего удумал — Польшу от России отделить)!

Роман Григорьевич вновь попытался перебить:

— Дык ить Польша то…

Владислав Зиновьевич не дал развить вопрос до конца:

— Я ещё не закончил, наберитесь терпения…

— Набрался…

Рома, видно, и в самом деле «набрался», а вот Владику — хоть бы что, крепкий парень:

— Вы, Роман Григорьевич не сидите, наливайте… значьтак, Глава Якутска — граф Не Помню Как — тоже из ссыльных, из немцев, но русский патриот — с главным попом его судьбу решали: каким-то образом задним числом, с помощью подкупленного, Мефодием же, губернского секретаря, произвели Попова в некое высшее сословие и порешили, что дуэль была на законных основаниях. А после того как Мефодий стал их с поцелуйчиками да со шкурами преследовать, так и вообще окончательно это дело замутили: фамилию ему сменили. А паненка, стало быть, недолго муженька оплакивала, отличалась необыкновенной кротостью и…

— Ну, ты и залива-ать… ладно, давай по последней, и — баиньки…

Рома уже примерился на розлив, но в этот момент в палатке нарисовался Кеша Топорков с болтающейся у колена огромной пошарпанной деревянной кобурой пистолета имени Стечкина:

— Ага… вот так значит!? — лоб прорезала исключительно государственная складка.

— Третьим будешь? — Рома встряхнул ёмкость, в которой тут же запрыгал заблудившийся солнечный зайчик, — но здесь мало осталось.

— Влад, тебя командир вызывает, срочно, прямо сейчас! — раз без умничанья — значит, реально срочно.

— Ёх`ёпти, без меня — никак!?

Стоявшие рядом с машиной чеченцы с каким-то заинтересованным любопытством проводили Владика взглядом.

Приоткрыв дверь, Влад аккуратно просунул голову в командирский вагончик:

— Вызывали, Павел Адольфович?

За маленьким столиком, на котором ещё скворчит в сковородке аппетитно пахнущая яичница, сидели: улыбчивый командир группировки гвардии полковник Семёнов, командир отряда майор Птицевский, и тот самый серьёзный чеченский полковник. Столик втиснут между двумя, стоящими у стен кроватями; рядышком примостилась невесть где раздобытая старенькая деревянная табуретка, на которой находятся не уместившиеся на столике тарелка с крупно нарезанными кусками хлеба и банка солёных огурцов. Разгрузки с оружием висят на вбитых в стену гвоздях. Лучи солнца, пробиваясь сквозь маленькие окна, преломлялись в початой бутылке водки, стоящей на том же столе. Отчего на стенах, крашеных краской цвета морской волны, плескались весёлые солнечные зайчики.

— Проходи Владик, садись, — Птицевский потянулся за дополнительной кружкой, — будешь?

— Нет, товагищ майог, — решительно отказался Влад, — я этого допустить не могу, только чай! Сами понимаете — служба.

— Наш человек, — одобрил ответ чеченец.

— Редкое явление в наших краях, и это похвально, — хрустя огурчиком, похвалил и гвардеец, и, похоже, совершенно непроизвольно выскочило, — наубля.

Птицевский подбоченился: вот, де, мы — такие! Предложил:

— Всё-равно садись, Владислав, можно и чайку, — майор пододвинулся на кровати, освобождая место. Влад не стал кочевряжиться и выяснять — откуда яйца, уже наминает, — это лейтенант Владислав Сылларов, наш, можно сказать, главный козырь! Назначен в отряде старшим группы, — представил командир своего подчинённого полковнику убоповцу.

— Угу, — мычит Владик.

— Знакомься, Владислав — полковник Такой-то Султан Баирович, зам начальника чеченского УБОП по СКМ. Губы у майора всегда поджаты, вроде как зубы стискивает, на переносице вечно хмурая складка — отпечаток оперативной работы, и выражение лица у него ни при каких обстоятельствах не меняется.

— Угу… — наконец прожевал, — очень пгиятно…

Полковник Семёнов сидит, молчит, улыбается. Султан Баирович взял слово:

— Вахид, можно тебя так называть? А то пока выговоришь… — и выговаривает довольно солидную фразу: — я из оперативного отдела по борьбе с бандитизмом и экстремизмом МВД Чеченской Республики.

— Лейтенант Сыллагов, товагищ полковник… — наконец до Владика начал доходить до сих пор непонятный и мутный смысл всего происходящего, — …конечно, можно… — в мозгу опытного мента выстроилась довольно дурно пахнущая цепочка: ингуши-Вахид-Торговкин-командир-УБОП, вспомнились фразы Торговкина: «…голову отрежут, оружие заберут…..вызывает, срочно, прямо сейчас!..»

Семёнов, взяв банку и сосредоточившись, пытается с помощью страшного, с пилообразным обушком, ножа, вытащить оттуда огурчик:

— Н-наубля!.. — наконец, разрезав продукт прямо в банке и вытащив на кончике ножа половинку, смачно захрустел, сморщился, — ядрёные, наубля.

Перед глазами Владислава в цвете встала жуткая картина (господи Иисусе!): одиноко стоящая БМП у дороги, обезображенные тела обезглавленных ребят, которые ещё сегодня утром, ещё живые, сменили его группу… А во всём он виноват — Владислав Сылларов: своим недостойным поведением преподал всему отряду отрицательный пример, усыпил бдительность товарищей, друзей; доверился оборотням в погонах: ингушам. Подпустил их близко, вступил с ними в товарищеские, чуть ли не в дружеские отношения. Потерял бдительность. А ведь Торговкин, хоть и сволочь ещё та, предупреждал. Стала понятна и психологическая подготовка: Птицевскому оперативного опыта не занимать — крайнего обязательно найдёт. А крайний — это он — Владислав, и Торговкин с радостью это подтвердит. Уже и конвой местный прибыл (Господи Иисусе, почему не наши!?)… Вон и Семёнов, военный, сидит весь зловещий — эвона как его перекосило то.

— Наубля, — полковник уже хрустит второй половинкой, — уксуса многовато, что ли…

Но мысли — это не слова, для того чтобы в голове прокрутиться, мыслям много времени не нужно — всё это крутанулось в мозгу у Владика буквально в какие-то тысячные доли секунды. Влад отложил вилку и, собрав всю свою волю в кулак спросил, как отрезал:

— А в чём собственно дело то, товагищ полковник? — (Время тянуть надо: ничего не знаю, ничего не ведаю! Думай, думай, Владик!)

Вопрос, вернее стальной тон вопроса, чеченцу явно понравился, продолжил:

— В наш СОБР водитель нужен — разнарядка пришла: с вашего отряда человека взять, — наконец прояснил обстановку Султан, — а ты в самый раз нам подходишь — за ногайца сойдёшь.

— Один из лучших и подготовленных, — вставил майор свою популярную фразу, — отличный водитель, оперативник, человек серьёзный: женат, дети есть, — секунду подумав, добавил, — пулевое ранение в шею — это в прошлом году в Гудермесе…

— Ага, дети есть, — машинально произнес и Владик, потому как мысли о своих детях тоже успели посетить его впечатлительную голову.

Птицевский замешательство лейтенанта понял по своему:

— Владик, ты сегодня спал?

— Нет ещё, Павел Адольфович, дрова пилили.

— А-а, ну иди тогда, собирайся, скоро выезжаете.

А что командир группировки полковник Семёнов? А ничего: сидит, молчит, слегка улыбается гостеприимно.

Так Владислав Сылларов стал бойцом чеченского УБОПа — невероятно, но факт. Конечно, он мог бы и отказаться от столь «заманчивого» предложения командования, и никто бы его за это не осудил. Но, во-первых: был не в состоянии сходу уразуметь смысл приказа, и, во-вторых: времени для раздумий не было.

Уже гораздо позже Владислав признался: было жутковато, но даже если бы и дали время для осмысления этого приказа, он бы не стал отказываться: стыдно же.

Майор Птицевский. По министерству ходили слухи, будто бывал он и в Нагорном Карабахе. Но сам про это никогда не рассказывал. Майор вообще никогда и ничего о себе не рассказывал. Придётся самому.

Дело было в середине мая на административной границе Чечни с Дагестаном, на сиротливом блокпосту за номером 47Д. Почему сиротливый? Огромная удалённость от штаба Мобильного Отряда, блокпост жил посреди голой степи своей, автономной жизнью. Высокие чины если и приезжали с проверками, то раз в месяц — это хорошо.

Примерно с неделю-две всё было спокойно, личный состав страдал только от жары, комаров, и нудного перекапывания окопов. Но однажды случилась, как это обычно бывает, внезапная перестрелка. Отряд понёс тяжёлые потери: один боец ранен и один погиб. Во время заварушки шальной пулей также был тяжело ранен и гражданский — молодой мужчина, дагестанец, работавший на близлежащей бахче. С этого момента и началась неприятная для всего отряда эпопея, продлившаяся до самого отъезда.

Итак, очередная война стихла, страсти улеглись. На пойманном на шлагбауме уазике раненых бойца и дагестанца отправили в Кизлярский госпиталь, тело погибшего на отрядной машине — в городской морг. С опергруппой прибыл зам по границе подполковник милиции Хасмагомедов Мухтар Эльдарович — серьёзный и довольно крепкий мужчина лет за пятьдесят. Пообнимавшись с майором члены группы приступили к осмотру места и расследованию.

— Как там Асхаб? — поинтересовался здоровьем бахчевода майор.

— Тяжёлый, — коротко, но ёмко ответил подполковник, — лёгкое пробито. Сейчас группа будет выяснять, с чьей стороны этот выстрел был.

— Пойдём, Эльдарыч, чайку пока попьём, — предложил Птицевский.

— Не откажусь, Паша.

Шло время, подполковник с майором режутся в нарды, выпита, наверное, уже десятая чашка чаю. В отряде — особая, непривычная, тревожная тишина.

Опергруппа закончила свою работу ближе к вечеру. Резюме: выстрел в дагестанца был произведён со стороны блокпоста.

Сразу же после отъезда местных милиционеров, командир поделил отряд на две смены: бодрствующая и отдыхающая. Нет, не из-за боязни нападения банд: из опасения мести со стороны родственников раненого дагестанца.

Стемнело. В степи раздался протяжный душераздирающий вой. «Шакалы», — поначалу подумали находящиеся в окопах и секретах бойцы. Вой повторился, но теперь он стал перемежаться какими-то возгласами и криками — это рыдала женщина! Такие вопли пробирают даже самые мужественные сердца — жуть!

На степных бахчах имеются своеобразные сооружения, представляющие собой что-то среднее между сараем и шалашом. Размером у основания примерно полтора на два метра, и высотой чуть выше двух метров, стены обшиты камышом. Примерно в метре от земли — настил для сна. Вот из такого шалаша, судя по всему, всю ночь и раздавались женские вопли и рыдания.

Рано утром командир выехал в Кизляр. Вернулся к обеду.

— Значит так, мужики, — Птицевский, заложив руки за спину, прохаживался перед мрачным строем, — я не знаю, с чьей стороны был выстрел, но родственники Асхаба утверждают, что стреляли с нашей. — Ничего удивительного: в тех местах родственник на родственнике, возможно, кто-то и из следственной группы являлся дальним родственником семье Асхаба. — Ничего от вас скрывать не собираюсь: требуют денежную компенсацию.

— Сколько? — спросил кто-то из строя.

— Десять тысяч рублей. — В те времена эта сумма была довольно внушительной.

Тишина. Майор продолжил:

— Эти деньги я отдам из отрядных, думаю, ничего страшного не произойдёт. А вот на памятник нашему погибшему товарищу нужно будет сброситься самим. Как считаете, мужики?

— Сбросимся.

После решения прочих злободневных вопросов, отряд приступил к обыденной работе. Памятник у дороги появился примерно через неделю. И в это же время стало известно — в больнице умер Асхаб! На следующее утро командир срочно выехал в Кизляр.

На вечернем построении Птицевский сообщил новость: родственники требуют компенсацию за умершего в размере тридцати тысяч.

Этот вопрос утрясли таким образом: половина денег отрядных, половина — вскладчину.

Прошла ещё неделя. Прибыл зам по границе Мухтар Эльдарович. Примерно с час шептался один на один с майором. Рано утром командир вновь выехал в Кизляр.

По возвращении Птицевский выдал новость: против отряда возбуждено уголовное дело. Для сверки свидетелями происшествия, следователь требует ксерокопии личных служебных удостоверений!

— Но ведь там наши фамилии, фотографии! — возмутились бойцы.

— Да, — согласился майор, — фотографии. Потому и требует, чтобы свидетели показали, кто именно стрелял в Асхаба.

— Да какие на хрен свидетели! Кроме Асхаба других гражданских то и не было!

— Это на контроле у местного министра, наше дело сдать ксерокопии…

С рассветом Павел Адольфович с бумагами вновь выехал в город. На вечернем разводе сообщил очередную новость:

— Так, мужики, даже не знаю, что и сказать… звучит кощунственно, но новость ладная: оказывается, Асхаб умер в больнице не от огнестрельного ранения, а от застарелой пневмонии. Я с патологоанатомом лично разговаривал, судмедэксперт ошибся и всё такое прочее…

Сколько ушло на этого сговорчивого патологоанатома, майор не уточнил. Наконец-то бойцы отряда вздохнули свободно. Очень своеобразный вздох…

Вязко текли обычные дни: проверялись машины, по степи шныряла разведка, выставлялись секреты, по вечерам на плечах набивались татуировки в виде волков и скорпионов.

За пару недель до отъезда отряда на родину, вблизи блокпоста появился молодой, чернобровый, с орлиным носом, незнакомый чабан по имени Анзор. Поначалу редко, а потом всё чаще и чаще стал подходить к несущим службу у дорожного КПП скучающим бойцам. Перезнакомился практически со всеми.

Как это обычно бывает у молодёжи, разговоры велись обо всём: о погоде, женщинах, автомобилях. Кто-то заметил — иногда Анзор как бы вскользь интересуется датой выезда отряда. Но точной даты даже сами бойцы не знали.

Слухи о любопытном Анзоре дошли до Птицевского, и он сделал вывод: Анзор либо человек бандитов, либо родственник безвременно ушедшего Асхаба. В любом случае для отряда это одно и то же: раздолбать отряд в день выезда с блокпоста в битком набитых машинах — минутное дело.

В результате недолгих размышлений майор решил: интерес Анзора — это очень даже хорошо, на руку отряду. И, как бы между прочим, на очередном вечернем разводе назначил «точную» дату выезда. Болтливые бойцы сообщили эту дату Анзору: дней на пять позже действительной.

Рома Дилань — любитель собирать всякие байки, однажды рассказал две в чём-то взаимосвязанные истории. Вот первая — легенда о том, как Чечня к России присоединилась:

Как-то во Владикавказ приехал известный русский генерал со свитой, остановились на окраине города Беслан. Владикавказ означает — владеть Кавказом, но в то время, при царе, русские ещё плохо знали кавказские народы, а чеченцев вообще не знали. Тем не менее, о прибытии генерала узнали все народы населяющие Кавказ.

Один молодой, но, вероятно благодаря своим ратным подвигам, очень уважаемый джигит решил, как сейчас говорят, представить свой чеченский народ перед представителем России. Джигит объехал пятьдесят селений, и каждое выделило ему по всаднику. Сам оделся во всё белое: снял зелёную тюбетейку, одел белую папаху и белую же бурку, тщательно начистил серебряные газыри. А остальным предложил нарядиться во всё чёрное. Правда, зачем он это сделал — до сих пор непонятно. Первое, что приходит на ум — хотел выделиться из серой массы: показать себя главным.

И вот в клубах поднявшейся дорожной пыли приближается конный отряд к лагерю генерала, тот удивляется:

— Вай, какие красивые джигиты! Особенно этот, который впереди на белом коне. Кто такие, почему не знаю?

Представитель и отвечает гордо:

— Мы — чеченцы! Но невезучий мы народ по жизни! — горячий конь под ним храпит, на месте устоять не может.

— Почему невезучий? — заложив руки за спину, проявил живой интерес генерал.

— Ну, вот, к примеру: наши на охоте много зверей настреляют, а какой-нибудь животный зверь обязательно хитрее их окажется: прикинется мёртвым и в самый последний момент — убежит. А после охоты, на ужине, джигиты начинают расхваливать свои геройства: кто как стрелял снайперски, кто как метко зверя сразил одной пулей, завалил, заломил в рукопашную, и тому подобное, а о убежавшем — ни слова! Почему? Да потому-что он, зверь этот, оказался гораздо умнее нас — вот на этого мудрого зверя и похож наш народ! У нас нет ни начальников, ни генералов, и никто никому не служит. Вот, мы такие! Менталитет, понимаешь, у нас такой, особенный. И вообще — любой из этих джигитов победит любого, даже самого великого и могучего твоего солдата! — конь рвётся, на дыбы встаёт.

Генерал последнему утверждению джигита не поверил:

— Не может быть, дорогой, а давай соревнование устроим, так сказать — товарищеский матч!

Джигит согласился, и его молодцы одержали убедительную победу над всеми русскими солдатами по всем спортивным показателям! Так давайте же выпьем за то… (Ой, это из другой оперы… Но, пожалуй, пусть остаётся).

Генералу это дело очень даже понравилось, и он попросил этого джигита, который в белой бурке, выделить для себя дюжину таких лихих джигитов. Джигит не жадный оказался. С этого исторического момента, говорят, Чечня и присоединилась к России; при дворе русского царя военные стали носить черкески, а тот джигит стал лучшим другом генерала: кунаком.

Очень интересная и познавательная легенда, — позже её Владу и сами чеченские собровцы частенько рассказывали в трёх экземплярах. И неоднократно. Но это — старинная красивая легенда. Ныне у них и начальники, и полковники, даже генералы имеются. Куда мир катится, где традиции? Затерялись традиции в толще временных слоёв. Сейчас из одежды современные джигиты отдают предпочтение натовскому камуфляжу, а из транспорта — джипам с перебитыми номерами.

Сколько было случаев: едут, к примеру, по горной дороге навстречу друг другу два чумазых грузовика, один с российскими омоновцами, другой с местными представителями «силовых структур». Омоновцы — понятное дело: оружие, потрепанная одежда без знаков различия, на головах банданы, ну, разве что если у кого панама или берет бывает, то на ней общевойсковая кокарда защитного цвета, либо милицейская. А у местных — всё почти то же самое, только на головах местами зелёные тюбетейки или повязки с арабской вязью мелькают, одежда почище, и никаких кокард! Вот и гадай: чьи это «силовые структуры». Чьи бы ни были, но настроены они весьма недружелюбно.

Был случай: проезжал отряд на «Урале» через бандитский посёлок, люди по обочинам стоят: дети, взрослые. Все настороженные, признаков гостеприимности и приветливости на лицах нет. Один из омоновцев решил приколоться: поднял вверх согнутую в локте руку со сжатым кулаком и крикнул: «Аллах акбар!», всё население механически в ответ тоже подняли руки и патриотически ответили: «Аллах акбар!». Вот так и проехали. Потом этот случай со смехом вспоминали.

А вторая рассказанная Ромой история такая — это уже в наше время происходило и, наверное, многие её должны помнить:

Был такой известный генерал, зам министра — то ли Капустин, то ли Фаршев. Уважением и авторитетом у рядовых бойцов не пользовался, но имел власть; был любителем строевых смотров, обожал ходить со свитой и принимать неправильные, заведомо провальные боевые решения, из-за чего весь войсковой люд на него огромное недовольство имел. Как-то раз он со своей свитой зашёл в столовую МВД, а там два друга — чеченских омоновца — никак откушать не могут: буфетчики им отказывают, мол, сейчас генерал сюда подойдёт, проваливайте, опосля придёте.

И генерал пришёл. Спрашивает этих парней:

— Вы кто такие, почему не знаю?

— Мы — чеченский ОМОН, — отвечают гордо, и тоже, — а вы кто такие?

— Я генерал Такой-то со своей свитой! — подбоченился, встал в выгодном ракурсе чтобы шитые погоны получше различимы были, — не видно разве!?

На что чеченцы и отвечают:

— Ну и пошёл на…i, генерал, вместе со свитой, где-то мы таких уже видали!

Возникла конфликтная ситуация, все же нервные — это дело перед самой сдачей Грозного происходило. Один из свиты только было собрался пистолет вытащить, а пистолет этот уже в руке у одного из омоновцев оказался, второй всю свиту на автоматный прицел взял. Генерал со свитой — тык-мык, ничего сделать не могут, МВД ведь тоже под охраной этого же самого ОМОНа. Невезучий генерал оказался: при любом удобном случае все обидеть его норовили. Но об этом — в другой раз…

Владиславу пришлось жить в Грозном на казарменном положении — дело привычное. Разве что в убоповской казарме ни одного русского: по вертикали и горизонтали все сплошь чеченцы. Все! Даже завалящего ногайца не имеется. Один Владик — якут. Чего греха таить — поначалу пробивал мандраж. Про особый мандраж в свете известных событий нужно остановиться и постараться осветить это дело, насколько позволит память, во всех мельчайших подробностях.

Уже в более-менее мирное время мне, с группой молодых товарищей, пришлось заночевать в моздокском войсковом отстойнике — на военном аэродроме. Сколько раз я там побывал — уже точно и не помню, поэтому, как свечерело, просто лёг на кровати в палатке, которую нам выделили и сладко уснул. Об оружии даже и не думал, повесил то ли на дужку кровати, то ли рядом на стульчик сложил — не столь важно. Поутру встал, занялся обычными утренними делами — помыться-побриться и прочее. Но тут заметил что-то неладное, долго не могло дойти. Оказалось вся молодёжь, те, кто в первый раз здесь, на Кавказе, причём на земле Северной Осетии, ходят кто в майке, кто в трусах — это нормально, но с пистолетами на поясных ремнях. Зачем, думаю, с оружием то ходить? В палатке вроде наряд находится, войсковые по нескольким периметрам охраняют неизвестно от кого: не то, что бандит, — мышь полевая не проскочет.

Стал невольно прислушиваться: ж-жесть, — говорят меж собой, — всю ночь не спал, пистолет под подушку, и это, товой-то — жду злого чеченца… В общем адреналина с впечатлениями даже там, в мирной обстановке, хватает. Если вспомнить свою первую командировку, то понять состояние ребятишек можно: страшно бывает, особенно когда в первый раз на Кавказе. Да если и не в первый — всё-равно страшно: даже на людных рынках в городах людей до сих пор воруют, ищи их потом, свищи. Так что по городу, если случается там бывать, сотрудники-силовики стараются по одному и без оружия не ходить.

После второй кампании во временные (всё что временно, то — навсегда) органы внутренних дел ЧР и в другие службы стали набирать сотрудников МВД по контракту — на год или на три. То есть личное дело сотрудника передавалось в отдел кадров МВД ЧР, и им на месте выдавались стандартные удостоверения сотрудников чеченской милиции. Да, так и ходили с двумя ксивами. Многим пришлось жить и работать с чеченскими милиционерами. Рассказывали всякое: были среди них нормальные люди (по нашим, среднестатистическим понятиям), находились и откровенные сволочи, в общем, всё как у людей, даже до стрельбы доходило. Но ничего, притирались, даже дружбу заводили. Но где-то в самом глухом закоулке души всё-таки шевелился червячок недоверия, опаски по отношениям к хозяевам. По себе прямо скажу, положа руку на сердце — в моём сердце, когда приходилось работать с чеченскими или ингушскими милиционерами, абсолютного доверия к ним не было. Так что на случай предполагаемой заварушки в виде боевых действий мы с ребятами заранее просчитывали такие варианты, где рассчитывать можно было только на себя, на свои силы и на своё оружие; в ночное время, к их удовольствию, на посты не ставили. Но надо признать какие-то симпатии и даже дружеские чувства я к ним испытывал, уверен, что и с их стороны было так же.

Чечня, и вообще Северный Кавказ, — выразил как-то своё мнение Владислав, — страна шиворот-навыворот. А за время войны стало просто откровенным зазеркальем: сколько было случаев, когда попирались священные, широко «рекламируемые» законы кавказского гостеприимства и прямо, к примеру, на свадьбе резали приглашённым русским гостям головы; мало того — друг друга убивают, похищают, насилуют. Милиционеры, вместо того чтобы защищать людей, оказывают пособничество бандитам, дерут взятки.

Но и это ещё не всё — чтоб поступить на службу, на должность простого милиционера нужно заплатить начальнику 1000 долларов как минимум — это не секрет, после чего доплачивать, отдавать ему свою зарплату. А зачем милиционеру зарплата: простых людей вокруг много — денег на жизнь, даже на красивую, вполне хватит, и с избытком; а с законным табельным оружием и крышевать кого-нибудь можно, и даже защищаться в случае чего от таких же земляков-«милиционеров». А людей, и в самой Чечне, и в соседних республиках, похищают все: и менты (ну, это он погорячился — не все, конечно), и банды — это ни для кого не секрет. И при этом и те и другие говорят про некий чеченский менталитет: «вам, русским, нас не понять. Пора бы уже давно уяснить, что мы не Россия, мы живем по другим законам и правилам, мы абсолютно разные и ничего общего у нас с вами нет. То, что для вас нормально — для нас и в мыслях непозволительно»! — Конечно, не понять, и не позволительно. Хоть в этом какое-то согласие имеется.

Говорят, до войны Грозный был самым красивым городом союза — город-сказка. Жили там прекрасные, добрые и славящиеся своим гостеприимством люди. И наши земляки в то время туда ездили, возвращались полные добрых впечатлений. И сейчас ездят… Верно говорят: «Если плюнуть в бочку с водой, то вода испортится, и из нее уже не будут пить». В свете последних событий отношение к этим людям изменилось кардинально и надолго.

А можно ли было вовремя остановить все эти события? Был же некий толчок отодвинувший камешек, который перекрывал выход тоненькой струйке воды. Но ведь вода и камень точит. Водичка расширила проход и со временем струйка превратилась в бурный, сметающий всё на своём пути, опасный и грозный поток.

А теперь представьте состояние нашего героя — Владислава: обладая подобными знаниями, и с избытком, ему пришлось с головой, которой он, кстати, как и все нормальные люди, дорожит, погрузиться в эту мутную зазеркальную жизнь. Хорошо хоть отдельную комнату для него выделили. Ни с кем не общался, жил сам по себе — обособленно от всех. Но за пару дней пообвык, притёрся, наладил контакты. С облезлым котом по имени Пират[25]. Кот Пират стал его лучшим другом, а также причиной и следствием некоторых последующих событий, поэтому, считаю, кота, для начала, обязательно нужно каким-то образом, хоть и скупым абзацем, но обрисовать. Напомню ещё раз: в существующем мироздании всё взаимосвязано.

Пират, так же, всех казарменных, несмотря на то, что все поголовно — земляки, сторонился, жил в казарме обособленно, сам по себе. Имел обыкновенную кошачью полосатую расцветку, но не имел правого глаза и левого уха, хвост отсутствовал: то ли в боевых действиях поучаствовать пришлось, то ли какой садист тесаком баловался — про то неведомо. Уж, какой есть — это факт.

Возможно именно по этой причине, что они не такие как все, но лично мне кажется в большей мере из-за того, что Пирата привлёк свежий запах раздавленной на днях полевой мыши исходящий от подошвы Владова ботинка, — Влад с этим котом и сдружились. Даже мурлыкал безухий, когда Влад его поглаживал, с картавинкой. Вот провалиться мне на этом месте, если вру! Так оно и было!

Надо отдать должное Пирату: благодаря наличию кота, реактивное состояние у Владислава в убоповском коллективе никак не проявилось.

А ведь было, было и у Владислава реактивное состояние! Но давненько — ещё до Гудермеса: в то время когда в голой степи блокпостом стояли. И был у него свой метод борьбы с этим душевным недугом.

В очередной командировке, в первый же день по прибытии на блок, трое друзей: Гаврил Герасимович, старлей — связист отряда; отрядный старшина — старший прапорщик Сергей Сергеевич, и Владислав — как самые опытные, пока другие переминались с ноги на ногу и сомневались: куда бы лучше заселиться, с ходу, без особого шума, вселились в небольшой, но довольно уютный вагончик. Обустроились, и начали службу служить.

Это было время, когда по всему Северному Кавказу в большей или меньшей степени шли каждодневные боевые действия, и когда по всем отрядам прошлась эпидемия по приобретению фирменных ножей. О тех ножах ходили легенды: сталь особая, дамасская, та, из которой самые лучшие медицинские скальпеля делают, изготавливают этот металл в самой Москве, производят ножи, опять же, самые лучшие оружейных дел мастера — ручная работа! Кроме того, благодаря народной рекламе и небывалому спросу, появились и левые фирмы, штампующие ножи «под фирму» — отличить невозможно. Бойцы покупали как готовые, так и под индивидуальный заказ. Каких только ножей у бойцов не было: и со страшным пилообразным обушком, и большие, и маленькие, и под австрийский штык-нож времён второй мировой, метательные, втыкательные, с выгравированным рисунком, с вытравленной надписью. Многие — сам видел, ходили и с двумя, а бывало — и с тремя клинками: на груди, на спине, на голени; либо — на бедре, и два за плечами, торчащие рукоятками вверх. Изощрялись в этом деле — кто как мог.

Нередко нож выступал в качестве «подмазки», подарка, и даже самой настоящей боевой награды. Но самое главное, конечно же — «последний аргумент»! Солидный грозный аргумент уже своим внешним видом выступает в роли успокоительного средства для предполагаемого оппонента, придаёт обладателю кинжала немалую значимость в глазах окружающих; красивый аргумент, кроме того, вызывает и нехорошее чувство зависти у не имеющего подобного и, соответственно — чувство гордости у имеющего. С какими завидущими, и в то же время уважительными взорами иной раз провожали бойцов спецподразделений простые армейские парни со штык-ножами на поясах. А сколько ножей было в своё время раздарено тем же армейцам — не счесть.

Герасимыч был первым из дружков который поддался этому «чеченскому синдрому», решил приобрести и себе, любимому, подобный кинжал: штатный автоматный штык-нож, глядя на других, его уже не устраивал. Специально выехал с группой выезжавших на войсковые продуктовые склады, как бы нехотя, невзначай, отбился от них, долго толкался по прилавкам на городском рынке, тщательно выбирал, прикидывал в руке: как истинный знаток проверял балансировку, хват, угол заточки. Остановил свой выбор на простенькой но изящной финке с рукоятью из набора кусочков кожи. Металл — что зеркало: и смотреться в него можно и им же бриться. Красивый нож.

Новый ножичек, по возвращению на блок, увидел старшина, сразу же оценил:

— Герасимытш, задари!

— С какой такой стати?

— Ну, как другу! — в глазах отразился блеск металла, рукоятку разве что на зуб не пробует.

— Давай, Сергеич, я тебе лучше налью, как другу! — собственно мог бы этого и не говорить, ибо уже налито, — давай, брат, за дружбу!

— Ага… Слушай, ты мне на самом деле друг? — пальцы отмеряют гарду.

— Ага… в городе их много…

— Тебе, жалко? — дыхнул тонким слоем на клинок.

— Для тебя, Сергеич, ничего не жалко, пей!

— Герасимытш, задари! — протёр клинок об рукав.

— Ты меня уважаешь?..

— Я тобою горжусь!

С поста подошёл сменившийся Владик:

— Привет, Герасимыч! Приехал?

— Привет, приехал.

Бросив разгрузку с автоматом на нары, Владислав взял нож особым хватом специалиста, подбросил в руке, повертел меж пальцев, скупо похвалил:

— Хор-роший тесак, — это у него высшая степень одобрения, — новость слыхали?

— Какую?

— На въезде в Кизляр машину подорвали.

— Ага…

— …Каждый день сволочи долбят!..

— Угу…

— Сегодня в посёлке стреляли…

— Ага…

— Два чеха ногайцев атаковали…

— Это как!? — не поверили Владу друзья: примерно в восьми километрах к северу стоит ногайский посёлок, естественно, на краю посёлка у них имеется свой довольно солидно укреплённый блокпост, — два чеха!?

— Ага, — Владик, вернув нож хозяину, продолжил, — да, два обкуренных вникакую на мотоциклетке: «Аллах акбар!» — и в атаку на ногайцев с пулемётиком! Ну, ногайцы их и порешили в две минуты. Мотоциклет, вон, до сих пор дымится. Хрен знает, откуда они выскочили.

— А мы тут гадаем — откуда у них дым такой…

— Шашлыки что-ли жарят…

— Видать башню у них от наркоты конкретно порвало.

— Тоже стрессы гасят, сволочи!

— Значит, где-то рядом рыщут, волки…

Кто не знает Владика, скажет — спокойный парень. Но это не так: несмотря на внешнее спокойствие и невозмутимость, видно, что человек на пределе. Мог подолгу молчать, но на вопросы отвечал сразу же и, причём, неизменно с юморком и в точку. Стрессы всегда давил горячим чаем и сигаретой, или сигаретой с чаем. Коньяки и прочие напитки, в то время — не употреблял.

Так и получилось, судя по всему — из-за этого ножа покой потеряли все трое: Сергей Сергеич, Владик, и Герасимыч. Герасимыч — из-за того, что не желает вот так сразу ни с того, ни с сего, расстаться с ножом и его повсюду с алчным блеском в глазах преследует практичный старшина Сергеич со своим «Герасимытш, задари!». Сергеич оттого, что в его, когда-то сломанную на службе голову взбрела мысль заиметь вещественную память о боевом товарище, Владик, же оттого, что захотел во что бы то ни стало заиметь подобный нож; но когда случится оказия съездить в город — про то неведомо.

Наконец настал день, когда настойчивый Сергеич всё же окончательно достал Герасимыча и тот сдался, а Владик напросился в помощь зам по тылу и уехал с ним на продуктовые склады. И настал вечер, когда Владик приехал с новеньким ножом; Сергеич всё никак не может налюбоваться подарком; а Герасимыч размышляет: что же делать с новенькой солдатской миской в ответ подаренной ему растроганным Сергеичем. Но при этом, следует отметить — все трое нашли какое-то успокоение: Сергеич — при ноже и при памяти, Герасимыча не достаёт Сергеич, и Владик занят: усердно натачивает новенький нож, какие уж там стрессы. Так что тот первый вечер прошёл более-менее спокойно.

Следующие сутки вся троица была в наряде, но в разных сменах: Герасимыч в разведке, Влад на дорожном шлагбауме, старшина тоже куда-то укатил. После работы, до вечера, так же всё было спокойно. Но с этого вечера Владик прекратил попусту распивать чаи, только курил. Позже, чтобы часто не отвлекаться от любимого дела, он приобрёл знатную вместительную трубку и большую коробку ароматного табаку.

— Герасимыч, ты свободен, лапушка? Оцени — как я наточил! — в глазах мелькнуло подобие полного сексуального удовлетворения.

Герасимыч оценил:

— Что-то с одного краю неровно кажется… Сергеич, глянь.

— Точшно, чшерезчшур как-то, однако, — лезвие у финки стало неровным: один край был переточен волной.

Владик прицелился глазом по клинку:

— Ага… тьфу-тьфу… шибко, однако…

И началось!..

…Герасимычу в цвете снилась хрюшка, которую уготовляли на забой: какой-то садист перевязал путами свинюшку нарастапырку и, наслаждаясь мучениями несчастного животного, правил перед её выразительными глазами свой резак. Сергеичу же привиделся чёрно-белый кошмар в режиме ускоренного воспроизведения: как он в родном Полесье проворно убегает от преследующих его по пятам, на мотоцикле с коляской, фашистов, лязгающих на кочках вставными металлическими челюстями и, по ходу дела — шампурами об бруски — «вжик-вжик!» И ещё кричат по-русски, сволочи: «Достал, ёпти!»…

— Доброе утро, господа! — вжик-вжик, — ну, вы, и хра-апеть!

— Ты что, Влад, не спал что-ли?

— Да что-то не хочется, — Владик выглядел огурчиком, — и так полжизни умудрился проспать, сколько ж можно! А ты, Сергеич, чего так орал то, ёпти?

Сергеич на вопрос не ответил и ловко сменил тему разговора:

— Слышь, Владик, а тебе зачшем это, что над ножом то измываешшься?

— Хочу и буду! — лаконично ответил Влад.

Наблюдательный Герасимыч отметил — в результате ночного бдения кинжал утратил зеркальный блеск, потускнел, и волна пошла ещё и с другой стороны лезвия: даже своей формой стала напоминать узкую ложку. Весь личный состав отряда тоже заметил — с Владом стало твориться что-то неладное: в любую свободную минуту, и днём, и ночью, правил свой любимый нож! Похоже — в этом мире ему больше ничего и не нужно: это какое-то блаженство, удовольствие, наслаждение, даже, кажется — оргазм! Вжик-вжик! При любом раскладе в расположении: музыка орёт, телевизор работает, молодёжь шумит, — всем слышно: вжик-вжик!

Со временем, правда, когда Владик куда-либо надолго выезжал, бойцы подметили: без этого, уже вполне привычного акустического фона: «вжик-вжик-тьфу-тьфу!», отдыхающей смене стало довольно трудно засыпать. Судя по всему, правка клинка была для Влада некой отдушиной в этой жизни: не секрет — многие бойцы снимали стрессы алкоголем, многие, для того чтобы отвлечься от действительности, запоем читали стихи, книги; например — лирику Некрасова, или страшилки Корнея Чуковского. Был один парень, классно играл на гитаре, так он каждую свободную минуту тренькал на ней, и ничего больше ему и не надо: бренчал и успокаивался, забывал обо всём на свете. Вот так — брякал по струнам и всем говорил, что это Бах. Никто не осмеливался отобрать у него инструмент во время его отдыха, хотя гитара была собственностью отряда, общественной.

Герасимыч же никогда не расставался с Библией, не было случая, чтобы кто-то по этому поводу умничал, но многие интересовались: что там внутри да как, и что это или, к примеру — то, означает. Герасимыч охотно любознательных просвещал и наставлял на путь истинный.

— Слышь, Герасимыч, — спросил как-то, сидящий на краешке нар и портящий брусок об нож, Владик, — что первее появилось — курица или яйцо?

— Когда младшей дочке было пять лет, я ей тоже задал этот вопрос «что первее», так она даже не раздумывала, сказала, что Господь всё сотворил. А ты чем хуже малого дитяти, самостоятельно допереть не в состоянии?

На помощь Владику пришёл, без толку валяющийся на нарах, старшина:

— Так значит, Бог всё сотворил?

— Ну да…

— За семь дней?

— Это вопрос философский… — буркнул Гаврила, не отвлекаясь от чтения.

Владику всё же неймётся:

— Значит, Бог сотворил весь этот бардак?

— Не бардак Он сотворил, — ответил Гаврила, — а всё сущее, и человека в том числе, который, кстати, ответил Ему злом за добро.

— Да какое такое «зло-добро», Гаврила? — перебил Влад, даже заточку прекратил, — зло, оно изначально и было. А потом уже человек появился от крысы.

— Не от крысы, а от сговорчивой обезьяны, — поправил Влада начитанный Сергеич.

Всё же оба оппонента дружно сошлись во мнении, что Герасимыч является весьма тёмным человеком, малообразованным:

— Судя по всему, Герасимычш, ты воскресно-приходскую школу с отличшием закончшил, — похвалил Сергеич, — да-а, жалко дальше не пошёл учиться, глядишь, вышел бы какой-никакой толк из человека, — вытащил из-под подушки финку и стал ковырять ногти на пальцах правой ноги, — вот я удивляюсь, как ты ешшо связистом стал.

На друзей не принято обижаться, к тому же и сказано то было без какой-либо злобы, шутя: есть у человека потребность иметь хороших друзей. При необходимости хороший друг всегда рядом, он делит с ним радость и горе, помогает и поддерживает всеми своими силами, и само по себе слово «друг» подразумевает особо задушевное и тесное отношение, полное доверие и готовность в любой момент прийти товарищу на помощь. Но это никогда не мешает по-доброму и подшутить друг над другом. В этой троице так оно всегда и было.

— Дык ить, диплом то на базаре купил, и не один, чшай нынчше это не проблема, Сергеичш, — передразнил Герасимыч белоруса, — и от обезьяны я, в отличие от вас, не происходил, и мои папа с мамой тоже. Мама, признаться, тоже добрая была.

— Ох, и остёр же ты на язык, Герасымычш…

— А то!

— Подбреешь мне…

— Что?

— Не скажу што! Элементарных вешшей не знаешь, — Сергеич, предварительно вытерев клинок об штопаную штанину, переключил внимание на левую ступню, — стыдно должно быть, однако, заметьте.

— Шибко, однако… — встрял и Владик, всё не прекращая своего любимого занятия, — это круто. Интересно, что же это за штука такая «што»? — Полюбовался своим тесаком на расстоянии вытянутой руки, — может, я тебе подбрею, ась, Сергеич?

— Ты, Владик, будь мил, не отвлекайся, — Сергеич тоже решил полюбоваться своим клинком, — надо будет — сообщчу.

— Сообшчите, будьте так любезны… — Влад послушно стал наяривать дальше, — я подожду.

— Вот я вам пример приведу из жизни одного человека, только не перебивайте…

— Ну-ка, ну-ка…

— …Интересно.

Гаврила отложил Библию в сторону и начал свой рассказ:

— В одном университете известный профессор однажды задал своим ученикам вопрос:

— Является ли Бог создателем всего сущего?

Один из студентов смело ответил:

— Да, конечно является!

— Значит, вы считаете, что Бог создал все? — спросил профессор.

— Да, — уверенно повторил студент.

— Если Бог создал все, тогда Он создал и зло. А в соответствии с общеизвестным принципом, утверждающим, что по нашему поведению и нашим делам можно судить, кто мы такие, мы должны сделать вывод, что Бог есть зло, — аргументировал профессор.

Студент замолчал, поскольку не мог найти доводов против железной логики учителя. Профессор же, крайне довольный собой, похвалился перед своими учениками:

— Вот, видите, это еще раз доказывает, что религия — есть миф, придуманный малообразованными, тёмными людьми!

Но тут другой студент поднял руку и спросил:

— Можно по этому поводу задать вам вопрос, профессор?

— Конечно, молодой человек.

— Профессор, существует ли холод?

— Что за вопрос?! Конечно, существует. Вам же когда-нибудь бывает холодно?

Некоторые студенты захихикали над простецким вопросом своего приятеля. Он же продолжил:

— В действительности — холода нет. Согласно законам физики то, что мы считаем холодом, есть отсутствие тепла. Только объект, испускающий энергию, поддается изучению. Тепло есть то, что заставляет тело или материю испускать энергию. Абсолютный ноль — есть полное отсутствие тепла, и любая материя при такой температуре становится инертной и неспособной реагировать. Как такового — холода в природе не существует. Люди придумали это слово, чтобы описать свои чувства, когда им не хватает тепла.

Затем студент продолжил:

— Профессор, существует ли тьма?

— Конечно, существует, и вы это знаете сами. — ответил профессор.

Студент возразил:

— И здесь вы, прошу прощения, не правы: тьмы также нет в природе. Тьма, в действительности — есть полное отсутствие света. Мы можем изучать свет, но не тьму. Мы можем использовать призму Ньютона для того, чтобы разложить свет на его составляющие и измерить длину каждой волны. Но тьму нельзя измерить. Луч света может осветить тьму. К тому же без света ничего живого не существовало бы. Кстати, вы, профессор, этому нас и учили: белый цвет состоит из семи цветов радуги, но даже малой составляющей чёрного цвета там нет. Но как можно определить уровень темноты? Мы измеряем лишь количество света, не так ли? Тьма — это слово, которое лишь описывает состояние, когда нет света, и ничем эта тьма не измеряется.

Студент был настроен по-боевому и никак не желал уняться:

— Скажите, пожалуйста, так существует ли зло, о котором вы говорили?

Профессор, уже неуверенно, ответил:

— Конечно, я же объяснил это, если вы, молодой человек, внимательно меня слушали. Мы видим зло каждый день. Оно проявляется в жестокости человека к человеку, во множестве преступлений, совершаемых повсеместно, в великих и малых войнах. Так что зло все-таки существует.

На это студент вновь возразил:

— И зла тоже нет, точнее, оно не существует само по себе. Зло есть лишь отсутствие Бога, подобно тому, как тьма и холод — отсутствие света и тепла. Это — всего лишь слово, используемое человеком, чтобы описать отсутствие Бога. Не Бог создал зло. Зло — это результат того, что случается с человеком, в сердце которого нет Бога. Это как холод, наступающий при отсутствии тепла, или тьма — при отсутствии света. Бог, причём, всегда наказывает зло.

Профессор замолчал и сел на свое место… Вот такая история, мужики…

— А ты, Герасимыч, действительно в воскресно-приходской учился!? — Влад так увлёкся очаровательным рассказом, что даже забыл про свой тесак, глаза округлились.

— Да вы что, мужики, я ж простой парень, — Герасимыч прищурился, — в обычной советской школе учился, потом в училище…

— А откуда ты все эти вешши знаешь?

— Дык ить умные книги читать надо, мужики. Имя у студента было Альберт Эйнштейн. По молодости это с ним случилось, а он тоже Библию частенько почитывал, другие книги. Чего и вам рекомендую. Может, поумнеете.

— А будет такое время, когда зла на земле не станет?

— Конечно. Даже не сомневайтесь.

— И когда же?

— Когда все до последнего уверуют в Христа!..

Бог наказывает зло.

Рассказывали: был один офицер, который всегда был против того, чтобы добивать раненых. Было у него два друга, которые после горячего боя, ослеплённые чувством мести и ненавистью, имели привычку жестоко добивать раненых бандитов. Он всегда им говорил: зачем вы это делаете? Ведь это не по-Божески, Бог вас накажет за беспричинную жестокость, сами же потом жалеть об этом будете. Нельзя на раненых руки поднимать, они же не могут защищаться, а вы не имеете права судить.

И действительно, по прошествии некоторого времени, даже и года не прошло, осознавая своей совестью и всей своей душой, что они совершили преступление против Бога, они попросту сошли с ума. Никто из людей их не осудил и не наказал: это война, война — зло. Вроде бы и правильно — зло необходимо наказывать, но всему должна быть мера.

Был ещё случай — с человеком с другой стороны — полевым командиром. Похваляясь перед своими собратьями, показывая свою доблесть, перед видеокамерой отрезал головы пленным солдатам, после чего закапывал их. Прошло какое-то время, горячка прошла, и в его в жизни стали наблюдаться тяжёлые проблемы: без видимой причины умерла мать, затем внезапно тяжело заболела и умерла жена, за ней последовали дети. Человек всё-таки осознал, что его наказывает Бог за то зло, которое он совершил, начались душевные муки. Но что-то исправить уже было поздно, и для того, чтобы окончательно не сойти с ума, стал откапывать тела этих солдат и передавать российским властям. Выяснилось, что он хорошо помнит каждый случай, и даже каждое место… От себя не уйти.

Про интересные случаи можно рассказывать долго и нудно, можно, но не нужно. Ограничимся малым.

…Степь. Ночь. Блокпост. Страшно…

Однажды Рома и Сергеич оказались в одной смене. Сергеич внутри блока при радиостанции, Рома — на одном из периметров. Сергеич уже стал клевать носом, как вдруг по вертушке раздался звонок:

— Сергеич, передай таки в штаб, на северо-западе, где-то в двадцати километрах, наблюдаю три… не-ет! Четыре… не-ет… пять энлэо! — голос у Ромы возбуждённый, даже кажется, несколько испуганный.

— Ты это про чшто? — Старшина спросонья ничего не может понять, — тревога, что-ли!?

— Передай, говорю — «наблюдаем восемь неопознанных летающих объекта!»

Дежурный по связи начинает лихорадочно перебирать шифровальные бумажки. Такого кода нигде не находит, и окончательно просыпается. Пробудившись, хватает автомат и бежит к Роме:

— Ты про чшто это? По-русски скажи! — но определив направление взгляда застывшего соляным столбом постового, действительно обнаруживает на горизонте шары НЛО! — ого!

Висят себе, светятся, и не двигаются. Вдруг один из объектов прекратил свечение, неподалёку возник другой:

— Видал, видал!? Переместился!

— Резко-то как! Ты заметил?

Сергеич для верности вооружает глаз биноклем и убеждается, что это не обман зрения:

— Однако надо передать!

— Надо бы…

Связист бегом возвращается к рации, шуршит бумажками и сообщает, куда следует, о необычном явлении в степи:

— «Вышка» (наблюдаю), «девять-двенадцать» (северо-запад), «два-ноль косых» (два км), «восемь» (восемь), неопознанный летающий объект!

Динамик выдаёт до обиды лаконичный и равнодушный ответ: — «Понял». — Наверняка динамик ничего не понял, потому, как голос шибко сонный был.

А Сергеич даже запись в журнале сделал, и время поставил — для Истории.

Опять стоят, любуются свидетельством непознанного:

— Слышь, Антоху подыми, пусть посмотрит, интересно же.

…А мне в это время сон снится, будто я, с супругой своей, Элеонорой Поликарповной… Ну, неважно. Главное — вовремя подняли, как раз до нужника приспичило. Ну и возвращаюсь я так равнодушно, вполне облегчённый, и уже мимо них прошмыгнуть пытаюсь, но старшина притормаживает: любит он притормаживать:

— Глянь, Антоха, — пальцем тычет, — висят!

Посмотрел, зевнул:

— Висят, — соглашаюсь, — спать хочу, мужики…

— Так НЛО же!

— Бесово отродье… Где!? — еще раз глянул, уже более внимательно, — так это ж — мины.

— Какие мины?

— Из миномёта которые, осветительные которые, на парашютиках которые… Вы что, на мне, издеваетесь?

За спиной слышу:

— Сергеич, тебе заняться больше нечем?..

— Товарышч майор, — спрашивает Сергеич у командира, — разрешите, мы с Антохой на озеро сходим, уточшку стрельнем?

Шеф, даже не глядя в нашу сторону, коротко бросил:

— Сходите. — по виду непонятно, врубился он в вопрос или нет: как в гипнотическом трансе наблюдает за поплавком.

Рядом, в нирване, его зам, и тоже с удочкой. По речке проплыла черепаха, но рыбаки и глазом не ведут.

Проходя мимо УАЗа, ёмко инструктируем Рому с водителем:

— Вы это, братцы, не отвлекайтесь, берегите командиров.

— А сами то, куда?

— На озеро, здесь, рядом.

— А где здесь озеро, — спрашивает местный водитель, — рисовый чек озером называете?

— Где утка, и умников рядом нет, там и озеро!

В степи леса не имеется, но на противоположном берегу виден кустарник, на фоне кустарника — гуси! Огромная стая непуганых, вероятнее всего, диких гусей!

— Сергеич, ты левых бери, я — правых, — низко пригнувшись, осторожно, чтоб не спугнуть, приближаемся поближе к воде, — …ты — левых, я — правых…

— А вдруг домашшние?

— Да откуда здесь домашние?

— Вот ни хрена себе, дома бы так близко не подпустили!

Неожиданно, впереди, метрах в пяти от нас по бережку прошлась полоса фонтанчиков, до слуха дошла автоматная очередь. Стая с шумом поднялась, поверхность воды покрылась рябью.

— Что это было? — оба лежим в канаве-арыке, — откуда?

Ответ не понадобился, — из кустов видны яркие вспышки, но фонтанчиков не видать: видать пули поверху пошли.

В ответ стали методично, короткими очередями, обрабатывать кустарник. Не знаю, сколько времени на это ушло, но шуму прибавилось, — это командиры с бойцами на огонёк подоспели: стали густо поливать в сторону направления наших выстрелов.

Некоторое время все лежали, молча, в тишине.

— А что, собственно, случилось? — спрашивает кто-то из прибывших.

— Стреляли…

— Кто, с какой стороны?

— Да вон с тех кустов.

Лежать надоело. Двое остались на месте, две пары пошли в обход, преследуя цель убедиться в уничтожении невидимого врага. На маневр ушло минут тридцать-сорок: это только в кино всё быстро происходит. На всякий случай обработали кустарник с флангов и с тылу. Так как ответа не последовало, решили войти.

Никаких следов! Вернее след, сорок второго размера, и пара десятков гильз имеют место быть, — а самого супостата — нет…

Ночь, звёзды, тишина…

— Слушай, Рома, у меня такое чувство, будто за нами кто-то наблюдает…

— Пошли, в окопе покурим.

Хоть и не курил я в то время, составляю Роману компанию:

— Да, и впрямь, что-то ножки устали, — прыгаем в окоп.

Рома, сидя на ящике, пригнувшись, курит. Облокотившись локтями об бруствер, осматриваю окрестности в прибор ночного видения. До смены поста ещё около часа.

— Смотри, Антох, звёзды какие ясные, — на Рому накатила волна романтики, — прям таки скопления, не то что у нас дома… — я внутренне поёжился, как правило, такое перед смертью говорят, — красиво то как… ты на кошару глянь.

Чеченская кошара находится в шестистах метрах от нас. Днём её хорошо видно: кроме кошары пара больших домов, крепкое хозяйство, и люди. Ночью, когда туда машины приезжают, бывает виден свет автомобильных фар.

— Не видно, Рома, ничего… Здесь небо чище, вот и скопления… — чувства обостряются до предела, взгляд неприятеля можно и кожей прочувствовать, — бляха, нутром чую, кто-то за нами наблюдает…

— Откуда?

— С кошары. Тихо там сегодня, никакого движения.

— И шакалы не воют.

— Подозрительно.

— А то!..

Утренняя смена передала новость: ночью на кошаре, пока хозяева безмятежно спали, волки зарезали несколько овец. Хорошо отужинали, плотно.

Умер отец. По болезни лёгких. Мать тоже болеет, вышла на пенсию, но всё-таки подрабатывает уборщицей, сестренки учатся. Так что по окончании десятого класса Хизиру пришлось идти работать в строительно-монтажное управление. Поначалу был учеником каменщика.

Работа нравилась: мужики весёлые, работящие; коллектив прекрасный, дружный. Интересно было наблюдать, как к концу каждого рабочего дня на стройке что-то изменялось: цоколь, опалубка, перекрытия, стены. Строить дома и при этом осознавать, что в них будут жить люди, семьи — довольно приятно. Рано или поздно и он сам получит такую же прекрасную квартиру: работникам СМУ это гарантированно!

Оживляли обстановку вечно запаренный прораб, над которым все рабочие почему-то смеялись и красивая крановщица Ольга, которая с первого дня появления Хизира в бригаде стала питать к нему определённые чувства.

Во время обеденного перерыва все работяги выкладывали на общий стол всё, что приносили с собой из дома: огурчики, помидорчики, колбасы, шматок домашнего сала, жареную картошку, копченную или солёную рыбу, пельмешки. После выходных и праздничных дней на столе появлялись пирожки, куски тортов, фрукты и салаты. Обеденное время проходило дружно и довольно весело, но не для Хизира. А уж по пятницам, когда вся бригада после работы оставалась отметить «конец недели», Хизир и вовсе исчезал не прощаясь.

Хизир обедал всегда в сторонке, а то бывало, и вообще куда-то уходил. Все уже к этому привыкли и не удивлялись: парень вроде свойский, а сало не ест, вполне компанейский, но упрямый и гордый: сколько ни упрашивай, к общему столу ни за что не подойдёт. Ну и ладно: у каждого свои чудачества.

Никто даже не догадывался, что Хизир попросту стеснялся своего положения: не мог он показать людям свой скудный обед: пара кусков хлеба с намазанным творогом, либо простая домашняя лепёшка. Заработанных денег в семье после смерти отца попросту ни на что не хватало. Хизир знал: мать сильно из-за этого переживает: и перед людьми стыдно и перед сыном…

…Однажды Хизир вернулся домой довольно поздно: ходил в кино с той самой крановщицей Ольгой. Сестры уже спали. Мать была на кухне.

— Хизир, ты почему так поздно? Ужинать будешь? Я сейчас хинкал подогрею. — Обычно ужин в семье всегда был сытным и вкусным, то, что оставалось — съедали на завтрак.

— В кино ходил, мам! Не хочу я кушать, пойду спать.

Расстелив в зале на диване и уже скинув рубашку на спинку стула, всё-таки решил заглянуть на кухню, попить водички:

— Ма, ты меня разбуди утром, а то сам…

Мать отвернула лицо в сторону, но Хизир успел заметить заплаканные глаза. Она мазала лепёшку творогом.

— Мам, — Хизир обнял маму за плечи, — мама, твой хлеб самый вкусный во всём мире!..

У кота Пирата была любимая дырка. Нет, не та, которая сразу приходит на ум невоспитанным людям, а в стене здания. В самом конце коридора первого этажа, в углу, в том месте, где плинтус стыкуется. Вероятно, в то время когда здание ещё строилось, рабочие несколько схалтурили, и где-то сантиметров пять этого самого плинтуса до угла не дотянули: то ли материала не хватило, то ли сэкономили — не столь важно. В этом месте мыши прогрызли ход в стене. Некогда, в стародавние времена, Пират возле этой дырки удачно поймал довольно упитанную мышь — это был праздничный ужин! Вдоволь наигравшись, он её слопал.

Но эта неосторожная и легкомысленная мышь, наверное, была последней в этом здании, с тех пор кот в этом месте ничего съедобного не встречал, тем не менее, время от времени с завидным постоянством и упорством околачивался возле этой самой дырки в стене в надежде словить что-нибудь съестное.

Его нового друга — Владислава, в комнате не было, опять куда-то уехал. Обшарив все закоулки двора, а затем вернувшись в здание, Пиратом овладели приятные воспоминания, он направил свои стопы, то есть лапы, прямиком к упомянутой дырке в стене, благо в отделе практически никого из людей и не было: все служивые куда-то разбежались. Дежурный по отделу с помощником и с охраной на кота не обращали абсолютно никакого внимания. Тишина.

Откуда-то повеяло запахом благородной рыбы, «дырка» в сознании кота прекратила своё существование. Зверь принюхался, единственным цельным глазом определил правильное направление — куда следовало идти. А ступать следовало в комнату с чуть приоткрытой дверью: слабым сквознячком оттуда не то что веяло, а прям-таки пёрло, вызывающим урчание в пустом животе, ядрёным рыбьим духом.

Просунув безухую голову в дверь, Пират оценил обстановку: три кровати — две слева, одна справа, у приоткрытого окна с трепыхающейся цветастой занавеской, выходящего во двор, стоит стол. На столе какие-то бумаги, три стакана, начатая бутылка сухого вина и прикрытая старым потрёпанным блокнотом литровая банка со свежесолёной красной икрой. Кот высунув голову из проёма, осмотрелся по сторонам — никого. Мягко, в два-три прыжка оказался на кровати, затем на столе. Скинув с банки блокнот и прицелившись единственным правым глазом к диаметру посудины, сделал правильный вывод — голова туда не пролезет, зато лапа — вполне. Глаз не обманул ожиданий: лапа пролезала уверенно и часто.

Вкус — изумительный! Ничего подобного в жизни не едал! Пустота в желудке начала стремительно заполняться. В кулинарном экстазе Пират не услышал единственным левым ухом звук приближающихся к комнате шагов — это был один из законных хозяев комнаты: молодой парень в красивом новом пиджаке.

— Э-а-а!.. Гай дузо[26] одноглазое!

Кота сдуло в окно. Подскочившему к столу с пистолетом в руке злому чеченцу осталось только бросить вослед уже скрывшемуся из виду преступнику, испоганенную стеклянную тару с намазанной по стенкам икрой.

— Сволочь!.. — оперативник в великом раздражении стал очищать лежащие на столе бумаги от налипших к ним икринок…

После очередной «установки» — обычная ментовская работа по выявлению бандитов в городе, по адресам, Влад, прибыв на ПВД, помылся, привёл себя в порядок, направился в столовую на ужин. Столик он себе облюбовал самый дальний, незаметный, подальше от всех. Сидит, не спеша ужинает, мысли в голове гоняет. Ужин как ужин, как и у всех, разве что в меню ничего свиного. Тут и центральный друг — Пират подоспел, запрыгнул на лавочку, жмётся к приятелю и ждёт угощения. Влад выудил из тарелки кусочек мяса, положил перед котом, погладил, почесал за целым ухом — уже веселее, не так тоскливо.

Возле столика нарисовался оперативник — Рамзан, в красивом новом пиджаке и с подносом в руках, сесть ему негде вот и подошёл к Владу. Молча скинул кота ногой, сел рядом с Владиславом, ткнул локтём в бок:

— Подвинься, якут, расселся тут… — рабочий фон в столовой как-то сразу поутих, наступила тишина. Все усердно кушают, но за интересной обстановкой неприметно наблюдают. Оглянувшись на усевшегося рядом, на полу, наглого Пирата, Рамзан буркнул, — сволочь, котяра…

Кот на замечание не реагировал, будто это вовсе и не к нему относится: сидит, облизывается, а вот Влад возмутился:

— Слушай, с котом — понятно, он ваш, а что ты п`отив якутов имеешь? Что-то не пойму.

— Да ты кто такой!?.. — опешил Рамзан: такой «наглости» он явно не ожидал. Стал вертеть головой в поисках поддержки, но никто встревать в назревающий конфликт не желает, поэтому вопрос повторил, — …ты кто такой!?..

— А ты кто такой!? — отложив ложку, резонно спросил и оппонент.

— Я - чеченец, — гордо отвечает опер, — а ты кто такой!?..

— Нет, ты кто такой!?

В общем — краткая беседа молодых людей, по всем канонам жанра, должна закончиться в коридоре. В фойе Рамзан бьёт Влада в нижнюю челюсть, чуть ли не одновременно Влад колотит Рамзана в верхнюю — из носа брызнула кровь, и на этом мордобойство закончилось: обоих зажали чеченские менты выскочившие со столовой, правда предварительно двое разлетелось в стороны от вихря по имени Владик. Но обидеться не решились, или не поняли ничего. Шум, гам, над шумливой колышущейся массой возвышается побагровевшее лицо Владислава. Оппоненты пытаются вырваться из рук, матерятся, слюной брызгаются; у Рамзана при этом на пиджаке со специфическим звучанием, перекрывшим людской гомон, рвётся левый плечевой шов — тесноват оказался смокинг; Рамзан глянул на источник звука, ещё пуще разошёлся, в итоге и правый порвался — крупно не повезло парню. Теперь он дошёл до такого состояния, когда разум теряется: глаза сверкают, лицо перекосилось, глаза сплющились как у якута, пистолет из кобуры норовит вытащить:

— Закон, — кричит, — адат, адат!.. — дружки его кое-как, но сдерживают. От Владика отлетел ещё один с изумлённым лицом.

— Прекратить латар[27]! — откуда-то появился Бухари — командир СОБРа. От негодования он даже языки смешал, — что здесь происходит!?

Влад с Рамзаном — люди, в отличие от других, весьма дисциплинированные, можно сказать — пример для подражания: тут же успокоились. Но всеобщий галдёж не прекратился — даже секундной паузы не было. Все присутствующие переключили внимание на Бухари и стали тому что-то эмоционально и громко объяснять; Рамзан — поправлять и натягивать рукава; Владик — глубоко дышать.

— Ладно, друзья, вечером драться будете! — принял решение командир, — разойдись!

Заходящее солнце, пробиваясь своими лучами сквозь широкие окна, слепило глаза, бойкий ветерок игрался со шторами. По этой причине Хизир, как ни напрягался, не мог найти таинственный, непонятный и совершенно ему не нужный угол гипотенузы и, причём, в квадрате. Во дворе пацаны играют в футбол, радуются жизни и весне, а ему приходится корпеть над задачником: мама недавно пришла со школы, с родительского собрания, где сделала соответствующие выводы, а мучиться и страдать в итоге приходится ему, Хизиру.

— Хи-и-зя-а! Хи-и-зя-а! — под балконом кричит явно Владик. Кличет каждые двадцать минут.

— Владик, не мешай, Хизир никуда не выйдет, он занимается, уроки делает, — подробно объясняет ситуацию мама, — вам лишь бы футбол гонять, а Хизиру в шестой класс переходить надо.

— Понятно…

— Как мама-папа?

«Конечно, нормально, что с ними будет то?» — тоскливо размышляет Хизир, грызя колпачок авторучки.

— Нормально, тётя Женя (Жаният), — отвечает Владик, — ну, ладно, я пошёл, алгебру доделать надо…

— Привет им передавай, я попозже к вам зайду!

«Теперь и Владьке попадёт» — сквозь колпачок нервно пробился кончик стержня, — «По любому попадёт… Ладно, гипотенузу нашёл, квадрат остался»…

После каждого школьного собрания родители Владика и Хизира допоздна устраивали, как однажды метко выразился Владик — «кухонное собрание», где обычно в деталях обсуждали фильмы, которые просмотрели сбежавшие с уроков отпрыски, поведение и оценки за домашние задания. Отцы при этом грозятся «всыпать по первое число» своим чадам, мамы более склонны к педагогическим методам воздействия. Значит, с завтрашнего дня про улицу можно забыть на неделю: родительский контроль будет жесточайший.

— Хи-и-зя-а! Хи-и-зя-а!

Теперь мама не слышит: она в другой комнате.

— Чего орёшь, Влаха!? Потише говори.

Под балконом стоит толпа возбужденных дворовых пацанов, Владик, видно, не в состоянии спокойно устоять на месте, и жестами демонстрируя чуть ли не бой с тенью, задрав голову вверх, громко шепчет:

— Наших возле рынка «централовские» побили, погнали, мочить будем!..

— …Всех собрали, ты один остался!

Хизир осторожно заглянул в комнату, мамы не видно.

— Ага, сейчас…

Перелез через ограждение, ухватился за водосточную трубу, шустро спустился. Первый этаж — не страшно…

Заходящее солнце, пробиваясь своими лучами сквозь прошибленные тяжёлой артиллерией отверстия в высотных зданиях, слегка позолотило верхние этажи соседних прокопченных зданий, и создавало на их густо прострелянных стенах причудливые корявые тени — день подходил к концу, наступали сумерки. Посвежело… Не успел Влад проникнуться лирическим настроением, как поступил официальный вызов к Бухари. В комнате у Бухари ничего лишнего и чистота идеальная. Надо признать — чистоплотность — характерная черта ингушей и чеченцев. Пользуясь случаем несколько строк, считаю необходимым, нужно уделить и этому немаловажному моменту.

Чуть позже, после всех этих печальных катавасий, Владислав обратил внимание на развешанные там и сям листки бумаги с красивой арабской вязью. В столовой Бухари разъяснил — «Соблюдай гигиену, дабы множились дни твои»; а в чистом отхожем месте уже Рамзан перевёл — «Не вставай на унитаз ногами, дабы не упасть тебе и не лишиться здравого смысла». Строго соблюдалась и духовная чистота: чуть ли не в каждой комнате для сотворения намаза-молитвы в строго определённое время суток висели лунные календари.

Итак, Влад вошёл в комнату, где кроме чистоты — не то свита, не то друзья-сотоварищи, человек семь-восемь. Сидят на молитвенных ковриках на мусульманский манер скрестив ноги вокруг низенького столика заваленного овощами-фруктами, якута разглядывают, будто ни разу не видели.

— Ну, давай, якут, — на лицах ничего не отражается, кажется равнодушия — и того нет, — рассказывай!

Ни «здравствуй», ни «садись», вот так: «рассказывай»!

— А чего гассказывать? — Влад испытывает чувства и ощущает себя не то чтобы как «в стане врага», но, тем не менее, весьма, признаться, неприятные эмоции переживает, — ну… этот… Гамзан… Пигата — ё!.. я ему — вы не джентльмен, вы не пгавы… — и так далее.

Синедрион выслушал Владислава очень внимательно, не перебивая. После короткого совещания один из заседателей привёл на суд и Рамзана.

— Рассказывай!

Рамзан коротко испепелил Владислава глазами и с помощью энергичных движений руками стал объяснять свою позицию в происшедшем международном конфликте:

— Якут… гыр-гыр-гыр-нах… нет, не нах… вы не правы, гыр-гыр… — ещё раз резанув Влада глазом, закончил по-русски, — бля.

Заседание пришло в движение:

— Гыр-гыр-якут…

— …Гыр-гыр-гыр-Рамзан!

— Я решительно заявляю, гыр-гыр!

Это все одновременно на чеченском изъясняются, в том числе и Рамзан, поэтому ничего непонятно:

— Пират гыр-гыр! Только слабый человек бывает злым и ожесточённым гыр-гыр!

Наконец наступило затишье — секунд пять, не более, Бухари по русски предлагает Рамзану:

— Рамзан, ты не прав, ты должен извиниться перед Вла… Вахидом!

— Гыр-гыр-нах! Какого… — всё-таки Рамзан приложив усилие воли, взял себя в руки, успокоился, — я перед ним извиняться не буду! — развернулся, хлопнул дверью.

Владик возле двери скрипел половицами недолго, кто-то предложил:

— Садись с нами, Вахид, угощайся, — лица приобрели доброжелательные выражения, к вазам на столе протянулись указующие длани, — фрукты-мрукты, овощи-момощи…

— Ты на него не обижайся, — это уже Бухари, — ты наш гость, пока ты с нами — тебя никто не тронет! Вообще-то Рамзан отличный парень, что это с ним сегодня — не пойму…

— Будь как дома! Считай, что ты среди братьев.

— Если кто тебя коснется, считай он — труп!

— А что это у нас пол так скрипит?

— Вроде бы не скрипел никогда…

— Ну, ты Вахид и бугай!

— Если бы ты промахнулся, Рамзан бы простудился!

Хозяева — люди как люди, посидели, поговорили, перезнакомились. Как-то теплее стало, уютнее. Владик уже совершенно по-свойски поинтересовался:

— Мужики, а что это за «адат» такой?

— При чём здесь адат?

— Ну, этот, Гамзан талдычил «адат, адат». Где-то я это уже слышал.

— А, это, — хрустнув грушей ответил Бухари, — из-за тебя он пиджак порвал, а по древнему горскому закону, по обычаю, ты ему должен компенсировать убыток.

— Да!?

— Ага, и, причём, чем дальше живёт обидчик от места происшествия, тем больше предполагается размер компенсации.

Влад на полном серьёзе стал производить в уме арифметические действия…

Сумерки сгустились, где-то вяло каркнула явно голодная ворона, ей апатично ответила чудом выжившая в городе собака. Белесым призраком проплыл пахнущий старой табуреткой дымок, застенчиво пробивающийся из-под соседних руин. По обыкновению хозяев Влад помыл ноги под краном во дворе, вернулся в свою комнату и стал расстилать постель: время позднее, спать пора. В дверь кто-то скромно постучал:

— Можно?.. — просунулась голова Рамзана, осмотрелась по сторонам, после чего зашёл и сам с полным, набитым фруктами и лепёшками, пластиковым пакетом в руке, — э-э…

Почувствовав замешательство, Владик проявил гостеприимство:

— Проходи, Рамзан! — обстановка разрядилась.

— Ты это… Вахид, — замялся чеченец, — ты это… ты прости меня, я был не прав, всё-таки ты наш гость…

Представители народов крепко пожали друг другу руки, даже обнялись.

В среде ментовской братии первое же знакомство нередко перерастает в дружбу, и происходит это очень скоро, сказывается опыт и специфика работы: часто решения нужно принимать очень быстро, и, кроме того, какое-никакое предварительное представление о человеке создается во время общения. Так что уже после первой же чашки чая они стали крепкими друзьями.

— Сколько я тебе должен, Гамзан? — без обиняков спросил Влад.

— За что, Вахид?

— За пиджак, — Владик решил блеснуть знанием местных обычаев, — ты же сам про «адат» говогил.

— Я имел в виду «по морде надавать», — простецки ответил Рамзан, — ты уж меня прости, я сам виноват… Вернулся из города злой, раздражённый, а тут ещё этот кот наглый всю икру сожрал, документы изгадил. Из Каспийска гостинцы привезли, называется.

— Да ладно, — великодушно ответил Влад на извинения, тщательно пряча своё беспокойство по поводу толщины своего кошелька, — с кем не бывает. А что это, кстати, у вас кот без глаза да без хвоста?

— Сам не знаю, давно уже приблудился, такой и был.

— Как вы здесь живёте то, — разливая чай, поинтересовался Владислав, — в этом бардаке.

— Ты знаешь, жить можно, если осторожно. Когда мне приходится в Ингушетию к родственникам ездить, удостоверение с собой никогда не беру.

— Почему?

— Это у вас в России ксива как броня, а здесь — лишний повод для убийства.

— Кого?

— Ментов. Остановят где-нибудь бандиты, обнаружат удостоверение, и к стенке. Когда мент один, его всегда легче убить. Они, басаевцы, дудаевцы — это шакалы. Хоть и называют себя «борз» — волк, но по сути своей — шакалы!

— А ты сам как ментом стал?

Рамзан со злостью сжал кулаки:

— В девяносто втором году на школу, в которой я когда-то учился, ваххабиты напали. Там они весь класс, заложников, изнасиловали, мою учительницу убили и младшую сестру увезли куда-то. До сих пор найти не могу… шакалы, крысы!.. Только из-за угла, да на слабых и беззащитных нападают!

— Ужас, замутил Дудаев…

— Замутил. У многих наших подобные истории случились.

— Это, получается, ваххабиты полностью ислам исказили, национальную идею под это дело подвели, и всех, кто не с ними, поголовно убивать начали?

— Да, Вахид, примерно так оно и есть. У нас, когда человек рождается, ислам с молоком матери впитывает, он — с рождения мусульманин. А идейные ваххабиты — это, чаще всего те, которым мозги перекрутили уже в зрелом возрасте, а безыдейные — простые бандиты. — Рамзан с минуту помолчал, затем продолжил: — сейчас у нас такая обстановка: если раньше мы как-то более-менее лояльно относились к своим родственникам-боевикам, то сейчас никакие сомнения нас не колышут, разбираемся с ними без колебаний.

— А ты сам идейный мусульманин?

— В смысле верующий?

— Да. Вера — это как высшее образование: над собой постоянно работать нужно, чтобы грязь к душе не прилипала, соблюдать себя в духовной чистоте. А для этого очищаться нужно через молитву, посещать мечеть. Понимать нужно Бога.

— А «не убий»?

— Так ведь и у вас, христиан, те же самые заповеди. Сам подумай: если к тебе в дом ворвался бандит, ты что будешь делать?

— Защищать свою семью, — уверенно ответил Владислав, — на месте грохну!

— Вот именно, чтобы пружина у небесных часов безотказно работала, нечисть нужно истреблять! — Рамзан даже стукнул кулаком по столу, — ваххабиты — это грязные отступники!

— У каких «часов»? — не понял Влад.

— Представь, Вахид, всё в мире взаимосвязано: если произойдёт сбой на солнце — это отразится на земле, в галактике взорвётся звезда — это отразится и на нашей солнечной системе, если море станет пресным, в нём погибнут рыбы и животные…

— Икры не станет…

— …Прибрежные твари исчезнут. Даже если в полях не будет того же шмеля, у коров станет меньше корма. Это можно продолжать бесконечно. Если начнётся война — будут гибнуть люди.

— А часы?..

— Да, часы… — Рамзан задумался, — в часах есть маятник, его ещё «баланс» называют, он приводит в движение шестерёнки, те двигают стрелки. Для того чтобы маятник двигался, нужна пружинка, и её нужно заводить по меньшей мере раз в сутки. Есть электронные часы с батарейкой, но и она не вечная, на год-два хватает. А пружину небесных часов, образно выражаясь, заводит Бог. И эти часы безотказные, вечные. Благодаря этому механизму в мире и поддерживается равновесие. Но греховный по своей сути человек прилагает все усилия, чтобы эту пружину испортить, с усердием рубит сук на котором сидит.

Владислав крепко задумался.

— Да, баланс… Что-то подобное иногда приходит в голову, особенно после того, как уходят близкие люди и ты ощущаешь себя маленькой беззащитной звездочкой в одной из бурных галактик. А туда же — «человек царь природы». Он даже жить не может столько сколько захочет. И не знает, когда закончится его существование… — И спросил: — «Последние дни» наступают, конец света?

— Этого никто не знает. Но в «последние дни» весь исламский мир вместе с Иисусом Христом встанет на войну с нечистью. Так написано в Коране.

— Но ведь мусульмане говорят, что мир на земле наступит только после полной победы ислама?

Рамзану эта мысль явно не понравилась:

— Ты, Вахид, сам-то понял что брякнул? Я тоже что-то подобное читал про христиан. Ваххабиты, они — отступники, сектанты! Тебе что, тоже мозги промыть успели?

— Понятно, — Влад улыбнулся, — но по тебе не скажешь что ты чистый ангел.

Чеченец засмеялся:

— Это точно! — и непонятно, то ли в шутку, то ли всерьёз, добавил, — ты думаешь, я не помолился, прежде чем к тебе идти?

— Так у вас все менты мусульмане?

— Я бы так не сказал. — Рамзан задумался, — вообще-то не думал об этом. Половина на половину, наверное. Но все называют себя мусульманами.

— А в чём разница между христианством и исламом, как ты считаешь?

— А ни в чём, Вахид: рай, ад, те же заповеди.

— Значит, загробная жизнь, и всё такое прочее.

— Ну, да. У нас интересных случаев очень много было. И причём всяких разных. Вот один из них, довольно забавный. Один мой друг, давно уже работавший водителем скорой помощи, рассказал такое: человек умер, не помню уже, то ли на операционном столе, то ли в палате, и очутился, как он сказал — на огромном зелёном лугу. Тишина, небо чистое, голубенькое. Хорошо так, спокойно, легко. Стоит, озирается, ничего не понять не может. Откуда-то издалека-далёка идёт мужик: обыкновенный такой мужик, вроде как даже обычный работяга, как и сам померший. Приблизился:

— Ты чего тут делаешь?

— Дык ить…

— Нечего тебе тут делать! — развернул за плечи и пинка ему под зад.

Тот очухался, врачи удивились — покойник ожил!!! Я ему не поверил в то время, думал, шутит. Нет, клянётся: хвала Аллаху! — так оно и было.

— У нас такое тоже рассказывали.

— А со мной случай был. Рассказать?

— Валяй.

— В прошлом году в горах на бандитскую засаду нарвались. Перестрелка жёсткая была. В самый разгар боя вроде кто-то назойливо меня за плечо дёргает. Оглянулся — никого. Опять дёргаёт, оглянулся… а за спиной — скала… От большого камня вижу — пуля летит, прямо в голову летит! Да, именно пуля, моя пуля. Облачко пыли и мелких камушков от трещинки медленно так клубятся, рассеиваются, и пулю чётко вижу, как в замедленной киносъёмке. Если бы не обернулся, она бы мне ровненько в затылок угодила, а так рядом с виском прошла!

С этого вечера Владислав стал полностью «своим среди чужих»: Влада приняли в коллектив, где со временем обрёл много хороших друзей. Работать приходилось везде: в горах, в городах, в степи…

По степи протекает спокойная и тихая узенькая речка, местами её берега живописно обрамляют заросли кустарника и конопли. В этих зарослях в дневное время суток прячутся от жары и парящих в чистом знойном небе орлов тощие зайцы и жирные фазаны. Осторожно, бдительно озираясь по сторонам, подходят на водопой драные лисы и шакалы. Во времена оно, говорят, в огромных количествах здесь водились и сайгаки. Но это было давно.

Есть обрамлённые высоким камышом озёра. Иной раз зеркальная гладь воды покрывается весёленькой искристой рябью — это проплыла черепаха, или какая другая водоплавающая птица, которая, нарушив скучную тишину, шумно села на воду, отчего прибитой волной от бережка может отбиться запутавшаяся в камышах дохлая змея…

При порывах ветра поднимается густая пыль, случайный странник начинает прикрывать ладонью рот и нос, но когда клубы пыли унесутся сухим ветром в другое место, под ногами у отважного путешественника пыли ничуть меньше не становится.

После обильных и долгих грозовых дождей, степные грунтовые дороги превращаются в грязевое месиво, и, в итоге, становятся совершенно непривлекательными для поездки на автотранспорте. Но какая же благодать после ливня! Дышится легко, свободно…

Множество изрезанных водными каналами-арыками сельхозугодий: редкие пашни, частые бахчи, небольшие рисовые чеки… При посевах яровых или озимых двадцать процентов зерна, как правило, списывается на поклёв птиц — оттого и фазаны, надо полагать, такие жирные, упитанные. Для того чтобы эти наглые птицы не портили государственной отчётности по планам заготовок, местные ногайцы с приезжими якутами периодически их отстреливают, чем, вне всяких сомнений, вносят ощутимую лепту в развитие сельского хозяйства республики. К великому сожалению, вредных фазанов от этого меньше не становится: зерно непременно продолжает бесследно исчезать.

Чу! А это кто!?.. Какие-то вооружённые до зубов люди, у которых рисунок одежды полностью сливается с зеленью кустов, навострив самодельные рыболовные удочки как загипнотизированные, не отрывая глаз, наблюдают за недвижными поплавками… Значит, здесь, в степи, есть и блокпосты, в которых водятся вечно голодные российские военные, а в речке — мелкая рыба, богатая фосфором и другими, хорошо усвояемыми молодыми растущими организмами, полезными питательными веществами — она превосходно дополняет скудный рацион питания. Можно было бы порыбачить и с помощью гранаты, но мудрые и осторожные воины не желают привлекать к себе внимания: всюду, как волки, рыщут банды сепаратистов. К слову сказать: волки и шакалы — неотъемлемая часть животного мира ногайской степи. Как ни странно, с бандитами они в этом чудном ареале прекрасно уживаются, друг друга не трогают. Под рыбаков могут косить и коварные члены бандформирований, решивших устроить где-нибудь под мостом засаду.

Говорят, в этих чудных местах существуют и дикие кабаны — но длительными наблюдениями их присутствия не замечено. Возможно, и были когда-то, до войны, но спугнутые великим шумом, мигрировали в горы, где их успешно используют бандгруппы в качестве одноразовых сапёров: разбрасывая на своих тропах пищу с незначительными добавками взрывчатых веществ, приучают их находить мины, установленные неизвестно кем и против кого.

Если внимательно присмотреться, вода имеет еле заметный желтоватый оттенок, вероятно по этой причине в 1937 году этот молодой посёлок в Шелковском районе Чечни наблюдательные люди так и назвали — Сары-Су — не то жёлтая вода, не то жёлтый песок. Не исключено что название было дано и по аналогии с той самой мифической белой птицей, из мочи которой и произошли моря, озёра и реки. Сейчас этой водой пользуются для орошения сельхозугодий, но это мало чем помогает государственным посевам: в результате интенсивного и необдуманного выпаса скота пески наступают, степь вымирает… Это сколько ж было скота, чтобы всё вытоптать!?

В самих посёлках имеются богатые сады, ухоженные виноградники, огороды, у многих жителей солидные отары овец, и другой животины. Благодатная земля, сама кормит людей, помидоры как сорняк растут. Чего, спрашивается, делить? — Этот вопрос часто задаёт себе прибывший в эти места из какой-либо дремучей северной провинции наивный, но храбрый, романтически настроенный и неудовлетворяющийся простыми житейскими проблемами, путешественник-натуралист. Приехавший в эти места по обмену опытом и за семенами знатной дыни «заря коммунизма», и имеющий явно несбыточную мечту: по возвращении домой привить её на вечной мерзлоте.

Алим[29] Хошмутдин — представитель «ногайского ваххабитского джамаата», организованным в своё время самим Хаттабом, ехал на частном стареньком «москвиче» в этот самый посёлок. Двери у машины открываются только снаружи ибо все внутренние ручки переломаны — это болезнь большинства местных автомобилей — сказывается кавказский темперамент. Угрюмый водитель — дагестанец по имени Саид оказался неразговорчивым, кажется, единственное слово которое он знал, было «баркал», что значит — спасибо. Первое «баркал» прозвучало при сделке с предоплатой в рублях в осетинском посёлке Эльхотово, а затем, араб сбился со счёту, на каждом милицейском посту, когда алим передавал Саиду купюру для передачи постовым.

Машина, кажется, едет медленно, но араб водителя не торопит, сам выбирал: не вызывает подозрений, а до более накрученного авто сотрудники на постах могут придраться с целью произвести более тщательную проверку пассажиров и багажа, и, следовательно, вымогательства денег. Рублей не жалко, главное — самосохранение: бережёного Бог бережёт. Всякое может случиться.

Проверки документов араба совершенно не волнуют: паспорт был самый что ни есть настоящий, российский. Стоит недорого. При проверке личности всегда можно откупиться рублями. Но вот если на глаза проверяющим попадутся блоки с сотнями тысяч долларов, которые он провозит, так недолго и с жизнью расстаться…

Как медленно едет… Араба терзает беспокойство: всё нужно делать быстро, быстро, быстро! Время — деньги, ещё так много дел! В себе он нисколько не сомневался: язык подвешен, с его помощью, уверен, и корову сможет убедить на правое дело: в случае надобности взорвать поселковую ферму. Но сейчас этот вариант его нисколько не интересовал, это можно оставить как запасной. В данный момент алима интересует молодёжь. Работа оценивается по результату. А результат — это деньги, деньги, деньги! И немалые…

Раздался сигнал мощного автомобиля, водитель принял вправо; забив салон пылью, мимо промчался, крытый брезентом мощный грузовик с крапово-жёлтой эмблемой на двери, со спецназом на борту. Через некоторое время «Урал» скрылся за лесистым поворотом. Как быстро едут, видимо торопятся куда-то…

В апреле Хошмутдин находился в Турции, где близко познакомился с почётным консулом ЧРИ Медентом Онлу, с которым его свёл генеральный представитель ЧРИ в мусульманских странах Ману Мансур — старинный друг араба. Тип, близкий к фанатику, но более уравновешенный и хладнокровный, занятый не столько идейным обеспечением и эмоциональной энергетизацией «движения сопротивления», сколько продумыванием и планированием террористической деятельности и конкретных терактов. Лидер, предпочитающий оставаться в тени, и, в то же время, желающий иметь большие деньги.

Ману с присущим ему природным артистизмом представил Хошмутдина Меденту: не просто как идейного борца за права человека на Северном Кавказе, но как человека, непосредственно и тесно работающим в плотном контакте с «революционерами» — значит и рискующим собственной жизнью.

Предоставив полную информацию о «достижениях повстанцев», о делах, в которых достопочтенный Хошмутдин «премного преуспел», посетовал на иссыхающий ручеёк финансирования «войск». Затронули вопрос и о беспрецедентном росте религиозности в среде чеченской молодёжи на фоне российской безыдейности. Результатом беседы солидных людей стало включение невидимых глазу рычажков управления плотинами, и ручеёк пополнился солидным вливанием долларов на сколько-то миллионов. Пара миллионов, при этом, как бы невзначай застряла в кармане араба…

За поворотом, над рощей поднялось облако густого чёрного дыма. Что это? Вроде никаких звуков слышно не было. Москвич остановился: сквозь такое задымление не проедешь: в лучшем случае можно запросто в кювет угодить.

— Что это? — так и спросил алим водителя.

— Писают, — смеясь, ответил Саид.

— Кто? — ничего не понял араб.

— Спецназовцы…

…Подобных финансовых операций было проделано вёртким алимом несчётное количество раз, но всякий раз необходимо и отчитаться о результатах своей работы. Аллах велит делиться, и Хошмутдин покорно делился: какой-то жалкий процент этих денег уходил на помощников, это значит будет и результат. Полторы сотни тысяч он сейчас, по многу раз испытанному и безопасному маршруту Турция-Грузия-Ингушетия-Чечня, везёт своему кунаку Омару. А как Омар ими распорядится — это уже не его дело. Главное, чтобы в тех местах, куда он направляется, были молодые боеспособные парни…

Видно у водителя поднялось настроение:

— А что тебя, друг, в такое время в Сары-Су потянуло? Говорят, неспокойно там, банды шалят.

— Брат просил помочь кое в чём, новый дом решил построить.

Водитель насторожился:

— Брат… это хорошо…

— Конечно, хорошо, — даже несколько растерялся Хошмутдин, и повторил, — новый дом решил построить, помогать надо.

Дым рассеялся, бойцы стали грузиться на борт, впереди, по ходу движения, догорала граната белого дыма. «Москвич», под прицелами пары автоматных стволов, тронулся, осторожно объехал «Урал». Наконец-то водитель прибавил обороты.

— Скоро уже, — сообщил Саид, — мало осталось.

— Как быстро, — похвалил алим, — я даже и не заметил.

Через некоторое время стало понятно, почему Саида взволновало упоминание о брате:

— Моего брата Живодёр Омар убил, мой дом отобрал. Хочу с ним расплатиться.

— Да-а, времена… — неопределённо ответил араб, и на всякий случай добавил, — Омар и мне кое-что должен…

— Встретишь его раньше меня — убей, — как-то буднично произнёс Саид, — Аллах тебя возблагодарит.

— Не сомневайся, друг…

Вот и посёлок. В Сары-Су машина, подняв клубы пыли, остановилась возле железной изгороди добротного дома доверенного лица, одного из полевых командиров Северного фронта — бывшего совхозного агронома, а ныне того самого живодёра — Омара Бидаева. К счастью для Саида (или наоборот), хозяина в доме не оказалось, и потому гостя вышла встречать супруга Омара.

Москвич, стрельнув глушителем, сорвался с места, и в этот момент со стороны федеральной трассы, откуда они приехали, раздался приглушённый расстоянием хлопок взрыва, над рощей медленно поднялось грибовидное облако серо-белого дыма — это уже явно не дымовая граната. Послышались сухие щелчки одиночных выстрелов: «Добивают! Вот и пописали… хорошо засаду устроили, даже я не заметил. Специалисты…», — мелькнула мысль в голове алима. Через некоторое время столб дыма почернел — так бывает когда горят колёса.

Свой багаж — видеоплейер с кассетами и сменную одежду араб оставил в доме; прихватив с собою Коран, не теряя ни минуты, решил пройтись по, богатому садами и нищими жителями, посёлку в поисках сырых душ. Поужинать можно и попозже.

Сырые серые души в виде пяти молодых людей не заставили себя долго ждать: они стояли посреди знойной пустынной улицы и вели беседу, ни о чём. У двоих из них за поясами открыто торчали рукоятки пистолетов. Не исключено что и другие были вооружены: мужчине появляться на людях без оружия — просто неприлично. Законной власти давно уже нет, лояльных к федеральным властям людей ликвидируют местные и заезжие банды, иногда и похищают жителей села.

Вежливо поздоровавшись, с видом свободного от каких-либо дел человека, араб влился в разговор. Для начала — ни о чём.

— Уассалям Уалейкюме! Хорошая погода!

— Уалейкюм Уассалям! — парни дружелюбно по очереди обменялись с прибывшим незнакомцем рукопожатием. Проявили интерес, — по какому делу, или в гости кому приехали?

— Приехал погостить к своему хорошему другу — Омару, вашему доброму земляку. Сам я издалека. — Конечно, лучшая защита — это конспирация, естественность и простота.

После обсуждения погоды и того «как раньше было хорошо, а сейчас плохо: даже сайгаков нету», наступил момент парням заметить священную книгу в руке Хошмутдина, ручеёк беседы стал плавно перетекать в религиозное русло.

— Вы когда-нибудь, хоть изредка, читаете Коран?

— В мечеть ходим, — уклончиво ответил один из парней, — арабский не знаем.

Парни никуда не спешат: никаких дел, забот, абсолютно никакой работы, ни, тем более — развлечений.

— Напрасно, — Хошмутдин раскрыл книгу, глубокомысленно изрёк, — нужно не просто читать, правоверному необходимо глубоко изучать Коран и делиться знаниями с ближними. К примеру — вы знаете, что означает слово «исхан»?

— Это когда всемогущий Аллах смотрит на нас. Верно?

— Он смотрит на нас всегда, это правильно, молодцы. Но ихсан, и это правоверный мусульманин обязан знать: Аллах всегда смотрит на тебя: во время работы, отдыха, в дороге, сбора урожая. Всегда. Даже во время правого боя или в засаде на врага. Ты должен помнить об этом, то есть всегда быть в состоянии ихсана. Ихсан — это поклонение Аллаху в совершенном виде, соблюдая при этом все обязанности перед Ним, чувствуя Его постоянный взор, зная Его величие и могущество, от начала и до конца.

Какой мудрый и умный человек! Вот так запросто разговаривает с парнями как с равными себе — это льстит. Арабу же в этом посёлке конспирация особо и не понадобилась, естественность и простота сработали чётко.

— А приходите вечером в гости, друзей приводите, — пригласил алим парней, — я вам много чего интересного расскажу, — и повторил: — обязанность истинного мусульманина — хорошо знать Коран и делиться знаниями с ближними.

Приглашение алима было принято с радостью: хоть вечерок-другой скоротать в обществе уважаемого алима, почему бы и нет. Тем более парни не простачки какие-нибудь: о подобных вербовщиках хорошо наслышаны, а «святой джихад» — это деньги, и не малые. Какой-никакой, а заработок.

Алим тоже доволен, ибо, если хоть один из них проявит интерес к настоящему «движению сопротивления» — газават, если хоть один из них навесит на себя килограммы взрывчатки — это будет ещё один шаг к победе…

— …Бог наложил печать на сердца и слух неверующих, взоры их покрыл завесой — суровой будет их расплата![30] — все сидели за широким столом во дворе гостеприимного Омара под сенью виноградной лозы, защищавшей людей от жаркого солнца, и внимательно, уже часа полтора, внимали словам мудрого алима, который перемежал свои проповеди просмотром видеокассет. Хошмутдин «работал» с молодёжью уже пятый вечер: лепил из податливых, как мягкая глина, душ сосуды и сразу же вливал в них мутную религиозную жидкость. Молодёжи набралось девять человек, двое из них привели своих молчаливых и тихих сестёр, — …суровой будет их расплата! Но есть среди людей такие, кто говорит: «Мы верим в Господа и Судный день»! Но в глубине души не верят. Я вижу, друзья, вы не из таких!

Все согласно кивнули, похвала льстила: многие из парней с нетерпением ждали часа встречи с уже полюбившимся проповедником, с незнакомым, но довольно приятным чувством радости ждали часа встречи с ним: мудрые, интересные и правильные мысли излагает простым и понятным человеческим языком. Встреча с алимом — как праздник. А ведь как не хватает сейчас праздников!

Вербовщик продолжил:

— Вот скажи мне, Хизир, правду говорят, что в Грозном есть молодые женщины, которые ходят по улицам в коротких юбках и без головных платков?

Хизир лаконично согласился:

— Это факт.

Араб ответом подающего определённые надежды чеченца остался доволен:

— Вот, вот видите, друзья мои, братья, весь мир катится в преисподнюю по доброй воле человека! Глядя на этих развратниц, сердца извращаются и мысли исполняются злыми, неугодными Аллаху, помыслами! — Хошмутдин посмотрел на Умалата, — скажи, Умалат, а правду люди говорят, что в Кизляре прямо на рынке молодые развратницы предлагают мужчинам своё тело за деньги?

Умалат, двоюродный брат Хизира — кумык, дагестанец, выразил согласие:

— Да, это так, у них есть и сводница — все её называют Соня, она сторговывает молодых девушек не только кафирам и муртади, но даже солдатам.

Утвердительные ответы на правильно поставленные вопросы — очень важный момент в «работе» араба.

— О, времена, о, нравы! — парочка молодых людей, впервые в жизни услышавших это изречение из уст хозяина дома, поспешила записать эти мудрые слова в свои блокноты, — Разве это вера!? — Стукнув кулаком по столу, возмутился Омар, очи его налились кровью, в которых кипело и сверкало благородное негодование, — они пытаются солгать и Господу и всем тем, кто верит. Но лгут они самим себе, и этого не понимают… Братья! — Омар простёр длань в сторону тихих молоденьких девушек во всём чёрном, подливающих мужчинам по чашкам горячий чай, — друзья, собаки делают из наших сестёр шлюх и развратниц!

По приходу прошёлся неодобрительный возмущённый шумоток. Что ни говори, а есть у Омара некая харизма: боевой лидер, тщеславный и самолюбующийся боец, смел, находчив, хитёр. Самоупоение при полном презрении ко всему и вся. Весьма способный и чересчур самоуверенный, до мании величия. Умеет «зажечь» людей. С такого человека всегда хочется брать пример, хочется быть похожим на него.

Смущённые, в жизни не слыхавшие таких откровенных разговоров, девушки прикрыли зардевшиеся красивые лица кончиками головных платков, трогательно, по детски потупили глаза. Сердца у парней воспылали чистой братской любовью и готовностью защитить своих сестёр от чего бы то ни было.

Сей душевный порыв молодых людей не ускользнул от внимания араба:

— Старики рассказывали о девушках, которые в старину принимали участие в сражениях. Они всегда были одеты во всё белое, и их одежды считалась знаменем, и скакали они только на белых конях. Люди называли этих дев — «несущие голос солнца». Их платье считалось знаменем. А девушки первенцы, которым давали имя Мехкари, то есть «страж земли», всегда носили мужскую одежду, и только после того как они совершали великий подвиг, им разрешалось выйти замуж! — Хошмутдин победно оглядел приход и, удовлетворённый от созданного своим словом впечатления, потёр руки.

Омар, как выяснилось, тоже оказался впечатлительным человеком, изречение алима вновь стало поводом для беспокойства, он повторил свою мысль:

— Собаки не будут пачкать грязью подол непорочности наших сестёр!..

— Да, да! Ты, как всегда, прав, Омар! — Алим сделал ладонью театральный жест, как бы останавливая хозяина дома, мол, не гневись, брат, ибо проявление гневливости тоже является величайшим грехом. И продолжил спокойным голосом проповедника: — сердца их охвачены недугом, и Аллах сей недуг лишь усилит, за эту ложь их расплата будет мучительною. Когда им говорят: «Вы на земле нечестие не сейте», они отвечают: «Нет, мы лишь благое здесь сеем». Увы, друзья! Они все те, кто нечисть сеет, но сами этого не понимают. Несчастные, заблудшие души!.. — араб, сцепив пальцы рук и тоскливо нахмурив густые кустистые брови, проникся печалью и грустью к упомянутым заблудшим, эта эмоция передалось и присутствующим, — Когда им говорят: «Уверьте в Бога», они ответствуют: «Разве мы станем верить, как верят все невежи и глупцы». Но не-ет! Они-то воистину и глупцы, хоть и не желают этого уразуметь. Если им встречаются те, кто верует, они говорят: «Мы верим». Но, находясь наедине со своими шайтанами, лукавят: — голос у алима изменился, стал на тон повыше и саркастическим: — «Мы всею душою с вами, а там мы лишь насмехались»… — Теперь же в интонациях чётко выделилась звенящая оружейная сталь: — Но обратит Господь насмешки против них и уклонит их в беззаконие такое, в котором они будут скитаться как незрячие. И это — те, кто ценою истины заблуждение купил. — Вновь печаль и соболезнование по потерянным, утратившим в своих сердцах веру, душам. Это чувство проповедник отразил в прикладывании ладони к левой стороне груди, непосредственно к сердцу: — Но как невыгоден сей торг! Они утратили на нем правый путь. Они подобны человеку, который возжег огонь, но когда же свет его все вокруг осветил, Аллах отнял его огонь, и оставил в полной темноте, лишив его возможности видеть. И вот теперь эти люди — глухи, немы и слепы — они к Богу не возвратятся…

Выдержав соответствующую драматическому моменту паузу и сокрушённо покачав косматой головой, алим продолжил:

— Вот еще сравнение: как дождевая туча в небе: в ней мрак, гром и сверкает молния, они пальцами затыкают свои уши, потому-что стрaшатся смерти от удара молнии. Но Всемогущий Аллах объемлет всех неверных! — грозно топнул ногой по утрамбованной глинистой земле: — Их молния почти ослепляет, но каждый раз, когда она им светит, они идут впереди её; когда же тьма спадает на них, они замирают и не двигаются.

Хозяин дома в гневе сверкнул глазами:

— Но будь на то веление Аллаха, он бы отнял у них и слух и зрение: ведь Он Всемогущ над всем! — окинув огненным взором присутствующих, затем и двор, вероятно, в поисках пояса шахида, имея твёрдое намерение немедленно отправиться с ним в праведный путь, но не найдя его, призвал: — друзья, поклоняйтесь вашему Владыке, кто создал и вас и предков, для того, чтобы вы могли обрести праведность. Кто дал вам землю, небеса, из небес излил воду, чтобы мы могли взрастить плоды для пищи. Думаю, истина уже известна, вы, братья и сёстры, других божеств не измышляйте — это уже язычество. Побойтесь Огня, который уготован для неверных. Этот огонь по земле по воле Аллаха, да будет благословенно это имя в веках, можем нести и мы!.. Вместе с сёстрами!.. — и вновь с беспокойством добавил: — Неверные никогда не будут пользовать наших сестёр!

В начале первой кампании, правительство Чеченской Республики Ичкерии назначило Омара главой администрации посёлка, и огня для неверных у него было заготовлено вполне сносное количество.

Вербовщик одобрительно кивнул головой и вновь включил видеоплейер, на экране замелькали жуткие кадры, снятые и нагло распространяемые новыми российскими неофашистами, нацистами: пытки людей с азиатским разрезом глаз, насилие, унижение…

— Это русские «патриоты», братья, — продолжил проповедь араб, — смотрите, внимательно смотрите.

Некоторое время все сидели в молчании.

— У меня слёзы выступают на глазах, когда я смотрю всё это, — алим выключил телевизор.

Исламские экстремисты, вдоволь налюбовавшись слаженными действиями русских фашистов, переключили своё внимание на проповедь.

— Мы в состоянии возвести благую весть всем, кто уверил и творит добро, таких людей ждут сады рая… те, кто верует, те знают — это есть истина от их Владыки. А те, многие, кто отвергает веру, направляет праведным путем, уводя с пути нечестивых, кто нарушает договор, скрепленный с Богом, разъединяет то, чему велел Он быть единым и сеет на земле беды и горе. Они — все те, кто обманулся…

У одного из парней, чересчур одурманенного наркотиками и недвижными глазами уставившегося в экран телевизора, из уголка рта стала стекать густая слюна. Если бы не щетина на лице, за которую эта слюна уцепилась, она, несомненно, упала бы на штанину, но Хошмутдин вовремя подоспел: по-отечески заботливо вытер ему подбородок своим платком, ободряюще похлопал по плечу, мол, ничего, Мансур, крепись, бывает. У присутствующих, наблюдавших это действо, чувство уважения к алиму укрепилось сильнее. Вновь включил видеозапись.

На экране видно, как после пыток человеку уже отрезают голову, вербовщик продолжил комментарий:

— Они не веруют в Аллаха! Они, эти мучители, изначально были лишены жизни… Но если нам, — слово «нам» Хошмутдин искусно выделил в своей речи, — если нам Аллах повелит умереть за правду, мы сможем это сделать, мы знаем, что Он вернёт нас к жизни, и мы вновь возвратимся к Нему. Мы знаем, как это сделать! Мир на земле воцарится только после полной победы ислама!.. Уаллах Уаккибар!..

— Уаллах Уаккибар! Дружно ответили присутствующие.

Палочку эстафеты промывки мозгов принял Омар:

— Во имя Аллаха, милостивого на этом свете к верующим и неверующим, и милостивого на том свете только к верующим. Бесконечная хвала Всевышнему Аллаху, Господу миров. Благословение и приветствие нашему господину, лучшему из созданий, Мухаммаду, его семье, сподвижникам, и всем кто последовал за ними… Это было в конце лета. Наш отряд — пятнадцать человек, мы в лесу скрывались. Как-то на ночь выставили троих часовых, сами в блиндаже уснули. И вот снится нашему командиру — Джавату Исмаилову, будто старик, весь белый такой, к нему подошёл, и говорит: «Вставай, Джават, опасность! Враги на подходе!». Джават вскочил, всех на ноги поднял, круговую оборону заняли. Оказалось — не напрасно: спецназ наемников подошёл, окружил со всех сторон, но мы их уже ждали, заранее приготовились к тёплой встрече. Чем больше врагов, тем мы, вайнахи, сильнее! Славный был бой, но неравный: спецотряд, и нас всего пятнадцать. Только и успевали магазины набивать. А они нас жарят «шмелями», «мухами» рвут, со всех сторон огонь… сколько друзей мы потеряли, хороших парней… Нам с Джаватом только Аллах и помог… в лесу отлежались… Трое наших ещё спаслось… Джават совсем тяжёлый был, но я его бросить не мог. А наших раненых собаки добивали. Потом я его на своих плечах оттуда вынес… Как позже выяснилось — среди нас вражеский агент находился, мы его со временем нашли и казнили… Мы ещё в девяносто первом участвовали в Чеченской революции под командованием самого Басаева, и наш легендарный отряд был в составе войск Конфедерации народов Кавказа. Только благодаря нам всегда поддерживался справедливый порядок в нашем джамаате.

Да, дисциплина в отрядах муджахидов тоже хромает, об этом араб с Омаром промолчали: бывает, пренебрегают охранением, спят на постах, тем более что те, кто пострадал от отсутствия охранения, не могут об этом рассказать — они попросту не выживают. Охранение необходимо не потому, что каждый раз группу муджахидов в обязательном порядке должны обнаружить, а потому, что единственное обнаружение группы станет, скорее всего, последним в жизни. Дисциплина, кроме того, строится не на страхе наказания, а на богобоязненности: ведь если по твоей милости отряд ликвидируют, какое ты потом найдёшь себе оправдание в Судный День пред ликом всевышнего? Но недаром такие отряды называют «бандформирования»: преобладающее большинство групп — простые уголовники и бандиты, в их сердцах веры нет.

— Да, Омар, о вашем героическом отряде ходят легенды далеко за пределами Ичкерии! — Хошмутдин встал и начал не спеша прохаживаться вокруг стола, изредка доверительно кладя руку на плечи молодым людям: — братья, Омар упомянул про смерть. Смерть — это печаль, это горе для родных и близких, это великая потеря. На джихаде, ты, конечно же, увидишь смерть. Но знайте, братья, что смерть муджахидов это не трагедия, не победа кафиров, это не вина амира (командира, командующего). Смерть муджахидов означает, что Аллах выбрал из них лучших и сделал их шахидами, мы должны радоваться за ушедших, ведь их испытания закончились, и они получат высшую степень рая. Конечно, можно немного погрустить в связи с временным расставанием с друзьями и товарищами по оружию, но не более того.

Притихшая паства, впитав в свои души, как воду в губку, слова агронома и алима, заразилась патриотическим чувствами — это было видно по блеску глаз. В парнях проснулся древний инстикт воина:

— Мы будем воевать за свободу, мы победим!..

— Будем просить Аллаха даровать нам победу.

— Ичкерия будет всегда! Никакие субъекты РФ, нам не заменят свободную Чечению!

— Я верю, что придет тот день, когда все встанет на свои места! Моя страна — Чеченская Республика Ичкерия!

— Неверные не будут укладывать наших сёстёр в своё грязное ложе!

— Сколько за это платят!?

Хошмутдин удовлетворенно погладил бороду, прикинул про себя, что паства уже уверенно свернув с пути невежества, встала на дорогу ведущую к светлой истине, и вполне готова к экзамену, пора бы и за дело приниматься:

— Завтра будет тяжёлый день, воины. Не забудьте взять оружие. У кого нет — добудет в бою…

Муджахиды бывают трёх типов: «воины», для которых Джихад — это обязанность перед Всевышним и образ жизни, бандиты с уголовниками, и «романтики», для которых Джихад — это увлечение мечтаниями, геройство, подражание другим и возможность показать себя перед другими. Амир должен знать и уметь отличать бандитов и романтиков от других и деликатно беречь от них некоторые тайны, потому что они плохо хранят секретные сведения и иногда говорят секретное, лишь бы показать свою важность и осведомленность.

Такие люди, попав в руки спецслужб, быстро ломаются и рассказывают им всё, что знают и даже то, о чём их даже и не спрашивают. Что будет после, об этом ведает один лишь Всевышний, но вся группа должна дать амиру клятву молчать в плену об адресах, явках и тайниках — это, считается, придаст им силы и стойкости, а также повысит самоконтроль. Нужно также каждому подготовить «легенду» на случай пленения, чтобы там не подвергаться чрезмерным пыткам и что-то им складно говорить. Об этом и многом другом разговор с молодыми муджахедами, как правило, происходит после «экзамена».

…Алим Хошмутдин с Омаром чинно сидели на полинявших от времени молитвенных ковриках неподалёку от старой, полуразвалившейся, заброшенной кошары и вели беседу.

— …Сто десять тысяч — крайне мало, Хошмутдин, — набравшись храбрости, промямлил Омар, — мои люди работают не покладая рук: на прошлой неделе подорвали машину спецназа…

— Да, я видел, хорошая работа, красивый почерк. Я буду ходатайствовать перед Центром, — не станет же араб говорить что «пусть для начала накапают проценты в банках», — но пока удовлетворяйся тем, что дали…

— Передай в Центр мою искреннюю благодарность, но там даже не представляют, как я рискую…

— Мы все рискуем, Омар, но Всевышним уже уготовано место для нас рядом с собой. Не нужно так впадать в крайности: сомнения — от шайтана, — неопределённо, но весьма тонко ответил алим. И пока Омар рассуждал о мудром изречении, перевёл разговор на другую тему: — Держи, здесь о тебе написано, центр тебя ценит и твоими подвигами восхищается.

Омар принял газету:

— Здесь по английски…

— Дай, переведу, — Хошмутдин развернул газету, — так, вот здесь, это о тебе, дорогой: «…обозначил новый этап в национально-освободительном движении чеченского народа. Вооружённые Силы ЧРИ перешли от диверсионной тактики, к широкомасштабным военным операциям по всей территории Чечни. Если россияне думают, что война идет только по телевизору, где-то далеко на Кавказе, и она их не затронет, отважные полевые командиры собираются показать им, что эта война всё-таки придёт и в их дома», — вот, вот видишь! Даже мировое сообщество тебя уважает! Здесь так и написано! — Дальше алим стал сочинять: — «Известный не только в Ичкерии, но и всему прогрессивному человечеству, храбрый полевой командир Омар Бидаев, отличающийся своей бескорыстностью, несмотря на тяжести и лишения выпадающие»…

«Чтение» прервала группа вооружённых парней, которые подвели к ним довольно крепкого старика лет за шестьдесят — бывшего главу администрации посёлка. Так как подходящего повода для войны поблизости не оказалось, некоторые конвоиры были без оружия. Оставив старика стоять перед своими командирами, сами уселись по обе стороны от них. Один из парней вполголоса сообщил арабу:

— Умалат не подошёл, пропал, с утра искали, его нигде нет.

— Хизир, он тебе что-нибудь говорил?

— Нет, как в воду канул.

— Ничего, найдётся, — уверенно сказал алим, нехорошо ухмыльнулся, — всплывёт где-нибудь.

Хаким Закаев — бывший детский врач, предполагал, что его привели сюда под стволом автомата для расправы, и не ошибся.

— Мы тебя будем судить, — не здороваясь, сказал Хошмутдин, — ты знаешь за что?

Молодые люди сидели, молча, не вмешиваясь в процесс.

— За то, что я лечил детей или за то, что я был избран народом главой администрации? — вопросом на вопрос ответил старик, заложив руки за спину.

— Тебя не народ выбрал, а предатели народа. Скажи, Хаким, кто тебя поставил на эту должность, кто подписывал тебе какой-нибудь документ?

— У меня имеются официальные бумаги правительства.

— Какого правительства?

— Чеченской Республики.

— Какая такая Чеченская Республика, где она? — искренне возмутился главный инквизитор, — нет никакой Чеченской Республики, есть Чеченская Республика Ичкерия! Ты — предатель народа, ты — национальный предатель! Ты знаешь об этом, Хаким?

— Нет, я не предатель, мы не хотели войны, мы не хотели развала республики.

— Как это не хотели? А кто сформировал в посёлке ополчение таких же предателей, кто отдал на это приказ, кто создал разруху, кто привёл к горю наш народ?

— Ещё в девяносто третьем году в самом Грозном мы говорили, что нельзя допустить, чтобы русские танки вошли в город, надо было предупредить эту беду, нужно было всем сплотиться, иначе будет большая война. Разве это предательство? Всё можно было уладить мирным путём, а получается, что мы эту войну и спровоцировали. А ополчение — для защиты наших семей от бандитов, разве это тоже предательство?

— Ты мне пропаганду не гони, доктор, мы не бандиты, мы воины Аллаха! Ты, предатель, скажи лучше, почему ты продался русским собакам!?

— Я никому не продавался и горя своему народу не приносил!

— Как же это ты не продавался, ты же на русских работаешь?

— Я работаю в своём посёлке.

— Как это ты на них не работаешь, ты же сам ляпнул, что у тебя официальные бумаги правительства Чеченской Республики. Это вы со своим «правительством» привели к горю наш народ.

— Не из-за меня.

— Из-за тебя и тебе подобных. Ты виноват!

— Бог разберёт, — спокойно ответил Хаким.

— Разберёт, — так же спокойно ответил и Хошмутдин, но уже по-русски. Вынул из нагрудного кармана круглую печать, открутил крышечку, положил её перед собой. Стал заполнять авторучкой стандартный бланк приговора, в который оставалось только вписать анкетные данные «подсудимого». Так что много времени на это не ушло.

Поставить печать и зачитать приговор трибунала араб доверил Омару. Откашлявшись, «помощник судьи» встал и приступил к оглашению приговора, почему-то тоже по-русски:

— Приговор военно-полевого суда Северного фронта Кавказского эмирата вооружённых сил Чеченской Республики Ичкерия. За преступления против государства и чеченского народа совершённых при отягчающих обстоятельствах, повлиявших за собой многочисленные жертвы среди населения и варварское разрушение Чеченской Республики Ичкерия, в соответствии со статьей 50 — разрушение конституционного строя, статьи 51, части «а» и «б» — развязывание войны против государства, статьи 52 — сотрудничество с вражеским государством, статьи 53 — шпионаж против страны, главы пятой уголовного кодекса Чеченской Республики Ичкерия, квалифицируемое как преступление против государства, приговаривается: гражданин….. года рождения, проживающий… к высшей мере наказания через расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Хошмутдин закончил:

— Свидетельствую, что ты — мусульманин, может быть, повторяю, может быть после горения в аду, ты попадёшь в рай!

Врач ответил:

— Дай Бог!

— Аллах Акбар!

Алим небрежным кивком головы указал парням на пролом в ветхой стене кошары, старика завели внутрь. Послышалась команда:

— Готовсь! — и тут же раздались автоматные очереди.

Несмотря на то, что расстрельная группа не дождалась команды «огонь!», «экзамен», по сути, был сдан на отлично. Показательный суд инквизиции состоялся.

Командир-проповедник подозвал к себе Хизира:

— Тебе, Хизир, отдельное задание. Завтра мы с тобой едем в Джохар (Грозный). Ты же хорошо знаешь город?

— Да, Хошмутдин, знаю.

— Там я оставлю тебя у нашего человека, он всё объяснит…

…Человек Хошмутдина скрывался в хорошо сохранившемся подвальном помещении полностью разрушенного здания, вход в схрон тщательно замаскирован обломками и обложен хитроумными минными устройствами. Метрах в пятистах от основного схрона сооружаются тайники с неприкосновенным запасом и частого использования: медпрепараты, продукты, взрывчатка, запалы и прочее. Хорошая группа обычно имеет несколько НЗ в своём секторе: в разрушенных зданиях, в пустынных местах, в заброшенных садах. Это легко сделать следующим образом: примерно четверть всех завозимых на базу продуктов, годных для длительного хранения, откладываются в НЗ. К осени набирается достаточное количество продовольствия, чтобы спокойно перезимовать. С водой, как правило, проблем не бывает: всюду имеются подземные источники.

Заводской район города на западной окраине города имеет огромную концентрацию всевозможных предприятий, большое число цехов, заводов, разветвленную сеть коммуникаций, переулков, тупиков, проездов. Конечно же, все это идеальное место для надёжных укрытий, а боевики умеют прятаться.

— Салям, Хизир! Друга не узнаёшь? — В ворохе грязных тряпок на прохудившемся диване, лежал, перебинтованный грязными же бинтами, человек. Не дожидаясь ответа на приветствие, выдал тираду, вероятно, только это его и интересовало, — Посмотри, что из меня сделали продажные собаки!.. Мой отряд выжигали огнём, это чеченские омоновцы, предатели, жарили нас «шмелями». Пять человек только выжило… — судя по всему человеку в бинтах очень трудно говорить, он застонал.

В подвале чувствуется густой, резкий запах застоявшейся мочи и экскрементов: подобные укрытия, конечно же, хорошо приспособлены для длительного пребывания, но лишены удобств. Но возможно и полная деградация людей, в них находящихся — тоже является побочным эффектом этих ароматов. Тем не менее, укрытие представляет из себя неплохо обустроенное долговременное сооружение: в подвале имеется кое-какая мебель, ряд железных кроватей, КВ-радиостанция, запасы продуктов, воды, разнообразное оружие, и даже подземный ход на запасной выход. Необходимо упомянуть и о некоторых средствах из наборов гуманитарной помощи, которые посылаются мирному населению, но потоком поступают и бандформированиям.

— Здравствуй, друг… — Из-под бинтов блестят только глаза и виден рот. Но голос знаком. Хизир подошёл поближе, присел рядом, дотронулся до ладони раненого: — Джават?.. Исмаилов?.. ты!?

— Да, это я… — глаза у раненого широко раскрыты, в них читаются боль и безумие, — знаю, Хизир, тебе есть за что мстить, я тебе помогу… Всевышний поможет…

— Я сделал свой выбор.

— Мир тесен, я слышал про тебя.

— Смотри, смотри, Хизир, что сделали неверные с твоим братом по вере, — заботливо поправляя тряпки под головой у Джавата, тихо проговорил Хошмутдин, — разве люди могут так себя вести по отношению друг к другу? Они никого не пощадили, хоть они и называют себя правоверными, но в их душах шайтан.

Араб уже несколько лет был близко знаком с Джаватом, и было бы очень плохо потерять такого ценного человека: смел, жить без риска не может, непреодолимая страсть к экстриму, невероятно работоспособен. Умеет держать своих людей в узде, прирождённый командир и одновременно — идеальный исполнитель любых поручений, дисциплинирован. И самое главное — твёрдая, крепкая вера. Единственная отрицательная черта характера — садист, но это терпимо, так, мелочь. Тем более каких-либо других чувств кроме ненависти к врагу испытывать не положено.

— Хизир… — Джават вновь застонал, — Хизир, мне больно… — и непонятно — от чего больше боль, то ли от ожоговых ранений, то ли попросту началась наркотическая ломка. Слова даются раненому тяжело, его пробирает крупная дрожь, как в ознобе. Попытался поднять руку, но не в силах превозмочь боль, опустил.

Хошмутдин подал знак парню, сидящему рядом, тот вынул из нагрудного кармана мутный целлофановый пакетик, развернул, в нем оказался, по всей видимости, не раз использованный шприц. Сняв с иглы защитный колпачок, стал готовить инъекцию наркотика.

— Отдыхай, Хизир, — предложил Джават, — ты дома. Расслабься…

— Не напрягайся, Джават, тебе нельзя разговаривать, — араб, расстегнув кармашки своего рюкзака, достал какие-то свёртки, пакетики, — я тебе лекарства привёз. Хорошие, импортные…

— Спасибо, брат… Я самый счастливый человек, брат: Аллах вывел меня на джихад и даровал мне по милости своей тяжёлые испытания.

— Молчи, молчи… — чуть ли не торжественно, как на надгробие, алим положил свёртки на патронные ящики стоящие штабелем у стены. — Трудно было до тебя добраться на этот раз, брат, несколько раз от смерти уходил, но всё-таки довёз, доставил…

Картина получилась душещипательной. Молодой чеченец, для облегчения страданий вколовший своему командиру дозу, от умиления пустил слезу, после чего шмыгнул носом, вобрал в шприц прямо из бутылки водку, выпрыснул на пол, и, протерев иглу платком и надев на него колпачок, аккуратно завернул в тот же пакетик. И только после всех этих манипуляций вытер рукавом накатившую на щетину слезу. При этом Хизир подметил отсутствие мизинца на правой руке «медика», на остальных были заметны шрамы.

Ну как же в этом месте не упомянуть про высшую Любовь!? Если Всевышний вывел тебя на джихад, это означает только одно — ты самый наисчастливейший человек на всей земле. Аллах любит тебя, но и ты должен любить Аллаха, и, кроме того: командира, амира, брата по оружию. Всех! А также благодарить Аллаха за выпавшие на твою долю испытания, страдания, невзгоды и потери — всё это подготовка к вечной жизни в раю. А там всего будет предостаточно. Любви Всевышнего нужно добиваться, её необходимо отстаивать и защищать.

Отстаивая интересы отряда, этот «медик», парень по имени Юсуф и пострадал.

Юсуф — хозяйственник, вроде старшины: заведовал и контролировал приход-расход припасов, занимался благоустройством схронов, вёл прочий учёт — обыкновенная работа, как впрочем, и сама война со дня её начала. Воевать он начал ещё с подросткового возраста, и больше ничего не умел, подобных детей войны было много. А то, что баловался наркотиками — так ведь сопротивленцы — тоже люди, подвержены стрессам, страхам, нервным срывам. Для того чтобы не было тяжёлых психических расстройств внутреннее напряжение необходимо снимать доступным образом, тогда Аллах подбодрит упавших духом, придаст им сил для дальнейшей борьбы.

Часто Юсуф растапливал печку с помощью тротила: дровишки сырые, спичек не напасёшься. Это везде так делается. Но это дело к потерянному пальцу не относится.

Однажды в группу передали солидную гуманитарную помощь — сало в вакуумной упаковке. Сало как сало, свиное, высший сорт. Разве что срок хранение истёк, но это ерунда. Во время джихада этот калорийный продукт вполне разрешается употреблять в пищу: в пути и на войне это Аллахом не запрещается.

Когда Юсуф в очередной раз пошёл на ближайший схрон, обнаружил в герметично закрытой пластиковой бочке дыру и отсутствие нескольких упаковок «сала свиного». Дыру явно прогрызла крыса. Заложив отверстие обломками кирпича, Юсуф, затаив в глубине души досаду, обиду и благородный гнев, удалился, при этом дав обет наказать обидчика и вора.

В следующий раз Юсуфу повезло: на дне ямы огромная тучная крыса аппетитно уплетала шмат сала — Аллах услышал молитвы и сам послал обидчика в руки Юсуфа! Выпрыгнуть из ямы ей не составило бы труда, но ловкий Юсуф опередил: придавил её к земле прикладом автомата. Затем, соблюдая все меры предосторожности и подавив в себе чувство брезгливости, вытащил её наружу. Теперь же, осторожно, чтобы не раздавить, прижал её голову и хвост подошвами ботинок и, поковырявшись в носу, стал размышлять, как поступить дальше. Крыса, распластавшись по земле, скребёт впустую лапами, нехорошо ругается.

К врагу нельзя проявлять милосердие, нельзя быть слабым — этого требует Всевышний. Аллах также требует, чтобы муджахиды были суровы к неприятелю, призывает к тому, чтобы воины чувствовали ненависть и ярость по отношению к врагу — без каких-либо колебаний, а любовь — только к братьям по оружию и по вере. Юсуф перерубил тонкую нить сомнения острым мечом уверенности, значит, так тому и быть.

Крыса, пытаясь освободиться, дёргается, ажно жирные волны по телу колышутся; на своем языке противно изрыгает проклятия в адрес Юсуфа и явно богохульствует. Но Юсуф непоколебим, он сделал решение и разработал план мести. Вынув из кармана разгрузки мощный детонатор, густо поплевал на него, сжал левой рукой заднюю часть животного, а правой ввернул детонатор куда следует, то есть прямиком в задний проход: в другое место враг недостоин. Взрыватель, благодаря резьбе, держался надёжно, из-под беспокойного хвоста жизнерадостно торчал короткий фитиль; лапы ускорили свой ход, в интонациях крысы чувствуется уже горькая обида.

Юсуф зажигалкой поджёг шнур, поднял ногу и воскликнул:

— Аллах Акбар!!!

Но крыса против ожиданий «подрывника» не побежала прочь, а извернувшись, подпрыгнула и вцепилась челюстями в ладонь. Ещё секунда и она бы отгрызла ему пару пальцев! Но не успела: её порвало взрывом, попросту лопнула.

Так Юсуф избавился от врага и потерял мизинец…

Араб переключил внимание на Хизира:

— Сегодня поздно уже, Хизир, отдыхай пока. А завтра за работу: ты выходишь на джихад, чтобы возвысить слово Аллаха. А Аллах — это ислам!

— Что мы будем делать?

— Для начала — пустяк: в условленном месте на окраине города нужно дождаться определённую машину с кафирами, там всё готово. Зелёной тебе дороги во всём! — благословил Араб Хизира, — да хранит тебя Аллах…

…Пока ничего не происходит можно и посидеть в тишине, от нечего делать подумать о жизни. Хизир сидит на ступеньке крыльца едва ли не единственного в этом районе чудом «уцелевшего» полуразрушенного дома на окраине города, забора давно уже нет — это самый крайний дом, метров за пятьсот дальше проходит дорога. Если смотреть со стороны дороги, окраина города представляет собой бесконечную полосу какого-то хлама состоящего из нагромождений переломанного кирпича, блоков, покорёженных железобетонных конструкций. Куски сломанной горелой мебели, штукатурки и цемента — вот что напоминает о том, что эти завалы были когда-то жилыми домами. Будто с гигантской стройки навезли огромные кучи строительного мусора. Но если через эти наворачивания пройти немного дальше или просто взобраться повыше, на какую-нибудь кучу, то откроется вид и на сам город, где мрачно зияют пустыми, просвечивающими насквозь оконными проёмами, многоэтажные скелеты мёртвых домов.

Тяжело смотреть на эти здания, в которых когда-то проживали сотни и сотни счастливых семей, где были уют, тепло, где после работы люди отдыхали, воспитывали детей, а по праздникам беззаботно предавались веселью…

По дороге проехал старенький «москвич». Сидящие в нём люди никому не интересны и не нужны, тем не менее, они всё-равно куда-то спешат. Счастливые люди: в этом хаосе у них есть какие-то житейские дела — может это семья? Машина притормозила перед невидимой отсюда рытвиной, аккуратно объехала, двинулась дальше. Появилась женщина с тяжёлой матерчатой сумкой в одной руке, за другую уцепилась маленькая девочка, наверное — дочь. Вроде бы Хизира не заметили, спокойно прошли мимо. У Хизира тоскливо сжалось сердце: вспомнил свою семью, детство…

«…Мама, расскажи сказку[31]!». «Уже поздно Хизир, завтра рано вставать…». «А ты маленькую сказку расскажи!». И мама рассказывала.

Что же она рассказывала?.. Да, то же самое что и он совсем недавно своим детям:

«Когда-то, в стародавние времена, в далёкой и прекрасной стране, среди зелёных гор и плодородных пастбищ, на берегах полноводной реки, с кристально чистой, хрустально прозрачной и вкусной водой жил простой и прекрасный народ. Люди пили воду из этой реки, орошали ею свои пашни и сады, их пашни становились всё плодородней и богаче, тучные стада приходили на водопой, крепчали стада, ни у кого на всей земле не было плодов вкусней, чем из их садов. Дети рождались здоровыми и сильными, племя росло и никому из их соседей даже в голову не могло придти напасть на них. Люди понимали, что основа их жизни и благосостояния — это чистая вода из реки, и поэтому не загрязняли реку, не бросали в неё мусор, хлам и помои. Они были добры и миролюбивы, и у них не было врагов, потому-что они были сильными.

Шло время, сменялись поколения, племя росло. И однажды кто-то бросил в реку камень. Его примеру последовал другой, но бросил уже бумажку, ненужную тряпочку. Третий, проходя, даже не задумываясь, швырнул огрызок яблока и плюнул. Процесс пошёл: дурной пример заразителен: все кому не лень, не думая о последствиях стали сбрасывать всякий мусор в реку.

Спустя некоторое время река превратилась в помойное болото, берега заросли тиной, дно стало илистым, вода утратила прозрачность и стала мутной. Проходя мимо, люди зажимали носы: до того дурной запах исходил от этой реки. Болезни и слабость поразили племя, усохли пашни, захирели стада, увяли некогда цветущие сады. Видя, что этот народ сам себя довёл до такого состояния, и что они утратили свою былую мощь, на племя напали их завистливые и воинственные соседи и поработили их.

Через какое-то время собрались люди этого племени, и стали решать, как им жить дальше, и как найти выход из создавшейся ситуации. Они разделились на три группы.

Молодые предложили:

— Давайте соберёмся, возьмём оружие и нападём на наших врагов, и тогда, если всемилостивому Аллаху будет угодно, мы победим их. Или умрём за правое дело и станем шахидами.

Более зрелые ответили:

— Мы слабы, и если нападём на своих врагов сейчас, то попросту проиграем эту войну, и жертва наша будет тщетной, никому не нужной. Давайте лучше купим у них лекарства, исцелимся, станем здоровыми и сильными, и вот тогда и нападём на них.

Наконец слово взяли мудрые и почтенные старики:

— О чём вы говорите? Какие лекарства? Разве не делают враги наши лекарства на основе воды из нашей же реки? Чем нам могут помочь эти снадобья? Давайте лучше соберёмся все вместе и очистим реку от помоев и скверны, ведь когда-то она была чиста, и наше племя было здоровым и могучим. Тогда мы снова станем сильны, и наши враги сами уйдут от нас.

Люди послушали своих стариков, и очистили реку. И вновь, как когда-то расцвели сады и пашни, стали тучными стада, вновь стали здоровыми и сильными люди этого племени. Они победили своих врагов, обратив их в бегство и ужас…

Тебе понравилась сказка, Хизир?». «Да, мама. А кто были эти враги?». «Враги внутри нас, сынок». «Я знаю — это бактерии!». «Ой, рассмешил, Хизир! Это река нашей жизни… Ладно, давай спать, пусть тебе приснятся яблоки. Подрастешь, поймёшь…»

Вот и то что нужно: ГАЗ-66 с брезентовым верхом, — движется быстро, будто спешит. Хизир вынул из кармана маленькую, размером с полтора спичечных коробка, китайскую игрушку — маломощную детскую радиостанцию; повернув колёсико выключателя, положил большой палец на кнопку передатчика. Как только военный грузовик поравнялся с ориентиром — небольшим придорожным бетонным столбиком, Хизир вдавил кнопку тонального вызова в корпус игрушки.

— Аллах Акбар!

Удачно получилось: минный заряд был настолько мощным, что машина даже не успела выскочить по инерции, как это часто бывало до того, из клуба объявшего его пламени и смолистого чёрного дыма. Чудовищной силы взрыв унёс жизни двадцати трёх человек.

Отбросив уже ненужную игрушку в сторону, Хизир встал, накинул на голову капюшон плаща, поправив на плече ремень автомата, развернулся, и не оглядываясь зашагал через руины в сторону города.

Аллах Акбар — Господь велик! С этим утверждением, без сомнений, представители всех конфессий согласны. Любая религия призывают к миру и взаимоуважению. Аллах. Христос будучи распятым на кресте тоже обращался к Богу-Отцу — Элои. Если каждый исповедующий ту или иную веру будет соблюдать все заповеди, то не будет преступлений, убийств, войн, не будет проституции, алкоголизма, наркомании. Но почему в устах ваххабита «Аллах Акбар» — звучит как «бога нет»!? Зло — есть отсутствие Бога…

Куда же исчез двоюродный брат Хизира — Умалат, которого непременно обещал «найти» араб Хошмутдин? В своё время Умалат в составе народного ополчения защищал от бандгрупп свой родной посёлок Сулак[32], Кизил-Юртовского района Дагестана. В ополчении не существует отделений, взводов, просто группы вооружённых мужчин по очереди выходят на суточное дежурство по охране посёлка от банд и налётчиков. Президент изрёк «Вооружайтесь!», никто не стал оспаривать этот приказ, все дружно и вооружились своим оружием. А оружия в любой семье предостаточно, и, причём, всякого разного. На подступах к посёлку, у дорог, жители села создали укрепительные сооружения из набитых землёй с камнями мешков, вроде баррикад, где в порядке очерёдности дежурили мужчины, и в случае опасности подавали сигнал определённым количеством выстрелов: «Все сюда!», — ничего сложного.

Конечно, эти сигналы, а именно количество выстрелов, нужно было бы периодически менять: информация просачивалась в банды довольно легко. Но в то время об этом никто и не думал. Кстати, то же самое, в своё время, относилось и к кодовым осветительным, и даже к секретным таблицам милицейских радиокодов — вот их изменяли чуть ли не каждый месяц: не последнюю роль в этом, чаще всего играло не классическое предательство или продажа информации за деньги, а закон гор — куначество, что, собственно, не исключало дачу информаторам и денежного вознаграждения. Довольно часто бывали случаи, когда на отдалённых от мобильников блокпостах, приходилось передавать информацию открытым текстом только потому, что отряды своевременно не получали шифровальные таблицы. Внутри отрядов положение спасало владение национальными языками, в таких случаях от бандитов по рации нередко можно было услышать искреннее эмоционально-возмущённое: «По-русски говори, да!» Им отвечали по-русски.

Когда ваххабитские проповедники кричали: «Бей ментов!» — мужчины с этим утверждением, вроде и согласны были, но, так как ваххабитское учение идёт вразрез с истинным, чистым исламом — это уже было дело принципа, никто сотрудничать с ваххабитами-бандитами не желал, и за просто так «бить ментов» не жаждал. Да и бандитский беспредел по сравнению с ментовским какое-никакое различие всё-таки имел: ваххабизм — дело мутное, нечистое. Последователи чистого ислама понимают в чём опасность течения ваххабизма — изменение традиционного ислама, искажение основ религии. Такие люди открыто осуждают бандитов, лишают их своей поддержки, помогают правоохранительным органам в выявлении и поиске боевиков.

Но были и такие, которые соглашались сотрудничать с ними, немудрено: прослушаешь лекции профессиональных мозгокрутов, извилины мозгов до такой степени переплетутся, скрутятся, что порой трудно бывает их выкрутить обратно в правильную сторону. В таких случаях родственники, заранее договорившись между собой, натурально стукали «заблудших» сзади по голове чем-нибудь тяжёлым, и в бессознательном состоянии увозили куда подальше.

Через месяц-другой парни, бывало, приходили в себя, ваххабитская промывка мозгов теряла свою силу. Но очухавшись от религиозной сектантской дури, для бандитов они становились врагами, и рано или поздно их настигала месть за вероотступничество — все «отступники» это знали и старались скрыться от бывших своих духовных покровителей куда подальше.

Не секрет — у многих людей в посёлке, где проживал Умалат, где-нибудь да были родственники — члены банд: если дочь кумыка или аварца выйдет замуж за чеченца, всё, появляются родственники, кунаки, и в случае, если кто-либо из этих родственников, неважно по какому поводу, появится в доме дагестанца, дагестанец, как того требует адат — кодекс горских законов, обязан его охранять. И наоборот. Сложно, но закон выполняется строго, иначе можно навечно испортить свой мусульманский авторитет и заиметь кровных врагов совершенно с неожиданной стороны.

Теперь что касается сотрудников милиции «ментов» — тоже, кстати, дело мутной водичкой разбавлено. Не секрет, рассказывал Умалат, не суть важно — по какой причине попал в отдел милиции человек, но выходил он оттуда частенько инвалидом — так говорят в народе. Никто не жаловался: знали — крышуется всё и вся! У каждого из сотрудников есть крыша, покровитель в виде родственника — работника прокуратуры или во властных структурах. Задержанный конечно мог и наврать, мол, есть у меня такой-то и такой-то там-то и сям-то, но это элементарно проверяется — да хоть по тому же телефону, и последствия лжи могут быть только плачевные. Если же у задержанного действительно есть высокопоставленный родственник или кунак — считай — крупно повезло, отпустят. Немудрено — население весьма недоброжелательно относится к работникам милиции, и этим фактом ваххабитские проповедники успешно пользуются. Но, — недаром говорят: наша милиция народная, какой народ, такова и милиция. Что ни говори, но в борьбе с ваххабитами народ и милиция всё-таки спаяны крепко.

Сам по себе Умалат — парень неплохой, рассудительный, стоящий у чистых истоков праведный, правоверный мусульманин. С детства воспитывавшийся в классических традициях ислама, впитавший веру с молоком матери, имел своё мнение о происходящих событиях, а знание — это иммунитет от ваххабитской заразы. Зараза липнет к тем, кто не разбирается в вопросах религии. Пророк предупреждал о расколах и разногласиях: «…люди, совершающие хорошие речи, совершающие мерзкие деяния…» — это, как утверждают истинные мусульмане — о ваххабитах. Хотя сами ваххабиты при этом, «единственно истинными» называют только себя.

Основоположник ваххабизма ибн Абдульваххаб был прекрасным проповедником, иначе у него не было бы столько последователей. Он называл новшеством те деяния и обряды, которые основываются на Коране и Сунне Пророка, такие как: посещение могил усопших, чтение за них Корана, прощение грехов за них у Аллаха, собирание для чтения зикра (упоминания Аллаха), празднование мавлида и прочее, что несет в себе нравственно-воспитательный характер в Исламе. У многих людей, не разбирающихся в вопросах религии, это вызывает ложное понимание того, что ваххабизм, якобы — единственно нравственно чистая и «правильная» конфессия. Призывая к этому «очищению религии», последователи этой идеологии в первую очередь обвинили настоящих мусульман в язычестве, то есть поклоняющимися идолам, а сами же объявили себя истинными поборниками единобожия. После чего разнесли по миру такие идеи, что всех мусульман, которые не признают их учение, разрешается убивать, что их имущество и женщины становятся дозволенными и их можно присвоить, а их детей разрешается брать в плен и в рабство — эта «изюминка» главное отличие от чистого ислама. В результате всего этого мусульмане стали воевать друг против друга, они оказались разрозненными.

Идеи ваххабизма расцвели с новой силой двести лет тому назад, в результате чего всё это время льётся кровь сотен тысяч мусульман. Ибн Абдульваххаб прожил целых 92 года, и в 1206 году, когда он умер, некоторые историки того времени написали «в этот год помер отвратительный»…

А где же диалоги, где же захватывающее действие: горячая стрельба, головокружительная погоня, лужи венозной крови!? — оглядываясь назад спросит пытливый и проницательный читатель, — Как же, в конце-концов, Умалат ушёл от бандитов?

Отвечаю: диалогов нет, потому-что всё это является выстраданным монологом Умалата. А ушёл он от араба просто: километров десять прошёл пешком до горячего асфальта федеральной трассы, отряхнулся, сел в проезжающий маршрутный автобус, и примерно через час прибыл в Дагестан. Несмотря на всеобщий бардак, частные маршрутные автобусы ходят везде, при желании на попутке можно и в Грузию уехать.

Разве что для порядка можно привести его разговор с матерью:

— Здравствуй, мама! Я уезжаю, срочно!..

— Куда, сынок!?

— На Север. Детали — письмом… где мой большой чемодан?

— Там же холодно, Умалат!

— В холоде лучше сохранюсь, мама!.. Где мой итальянский галстук?

Умалат, скрываясь от, не поймёшь — то ли родственников, то ли «доброжелателей» — ваххабитов, уже несколько лет живёт и работает на необъятных просторах севера. Что интересно: туда же, бывает, самостоятельно депортируются и скрывающиеся от правосудия и своих кровников, экстремисты. Рано или поздно правоохранительные органы бандитов вычисляют. Случаев кровной мести или за «отступничество» пока не наблюдалось. Но это — пока.

В связи с этим мне вспоминаются крепко-накрепко забытые народом исторические факты.

Во время гражданской бойни двадцатых годов прошлого столетия, некоторые заинтересованные лица, которых обычно маловато, втолковывали тёмному, безграмотному, но богато вооружённому северному народу, которых, по сравнению с ними, было многовато: «Вот придут красные супостаты, знайте, это — бесы! У них даже рога на голове растут!», — это, дорогие мои, не чёрный юмор, так оно на самом деле было и некоторыми очевидцами тех событий в своё время неоднократно описаны, — вот где были кишки и венозная кровь обеих сторон!

С великим, искренним, удивлением выяснилось: рогов то, оказывается, у супостата не имеется! При более глубоком, внимательном и вдумчивом изучении анатомического строения организма, процесс которого я не желаю описывать, обнаружилось, что даже внутренности — один к одному, как и у всех нормальных людей. Впрочем, как и у тех же «заинтересованных лиц» с их семьями. Бедолаги, эти лица даже матерную лексику употребить не успевали, не то что — помолиться. Вот, оказывается, к чему могут привести спекуляции на религиозных и национальных чувствах. Да разиж энтих проймёшь? Говорим же мы своим детям: «Нельзя огнём баловаться — это не игрушка, огонь не выбирает кого сжечь!». И ведь дети слушаются своих умудрённых опытом родителей, не играют с огнём.

Но память то, у человека, короткая, — то, что было давно, можно сказать и не было. А то, что сейчас происходит — так это не у нас. Кому ж охота взбалтывать мутную водичку памяти? И без того забот хватает.

Автор намеренно рисует всё действо последней части этой повести в виде краткого изложения и, причём, как всегда — несколько в искажённом виде. Возникает вопрос — почему? Ответ: здесь задействованы весьма серьёзные ведомства, как бы чего лишнего не нарисовать.

Агентура сообщила о местонахождении одного из бандитов причастного к подрыву автомашины ГАЗ-66 с двадцатью тремя чеченскими омоновцами. Бандит находился в селе Эн Шатойского района — прибежище многочисленных шаек и бандформирований. На задержание чеченского экстремиста выехали бойцы чеченского СОБРа, основной задачей которых является — уничтожение, арест, этапирование главарей банд и боевиков.

О скрытном, незаметном никому выдвижении к месту задержания средь бела дня даже не стоит и думать: большинство местных жителей, среди которых находится значительное количество дальних и ближних родственников, поддерживают бандитов. Они конечно же успеют предупредить боевиков о приближении спецов. Так что собровцы по пути следования были вынуждены заночевать в посёлке Борзой. И, заметьте — не у своих земляков, к которым никакого доверия не испытывают, а в расположении Брянского сводного отряда милиции, к которым доверие имеется, но у которых, в свою очередь, к собровцам доверия нет.

Брянские сводный отряд и ОМОН — ребята серьёзные, обстоятельные: уже много лет несут службу в этом, напичканном бандформированиями и наёмниками, горном районе, полностью заменяли местный РОВД. В поисках и боевых выходах не раз находили схроны, изымали оружие, в неоднократных боестолкновениях несли потери. Почти все милиционеры за боевые заслуги имеют государственные награды, среди личного состава есть и раненые и контуженные. Вот и представьте себе отношение потрёпанных войной российских бойцов к союзникам, а ведь этого никакими натянуто-гостеприимными улыбками не скроешь. Владу, искренне сдружившемуся с чеченцами, честно признаться, было неприятно, не по себе: тоже ведь косые взгляды бойцов на себе чувствовал. Но — такова жизнь.

Перед рассветом, по мраку утреннего тумана, группа выехала на место задержания. Задержание произвели на рассвете. Натянув бандиту на голову светонепроницаемый мешок — это делается естественно для того чтобы… ну — так принято, его посадили в машину на заднее сиденье между двумя бойцами и быстро-быстро, стараясь не привлекать внимания со стороны населения, с места скрылись. Мешок сняли, только удалившись на солидное расстояние от места задержания.

Влад бросил взгляд в зеркало — сердце неприятно ёкнуло… он сразу узнал пленника — это без сомнения был Хизир! Те же глаза, родимое пятно на щеке, разве что повзрослел, возмужал. Хизир выглядел совершено спокойным и узнал ли он своего старинного друга — неизвестно, но Владик промолчал.

Да, ситуация сложилась щекотливая и довольно неприятная. Друг золотого детства, бурливой и бесбашенной юности. Как же так!? Вроде нормальным парнем был, правильным, справедливым. Таким, на которого во всём хотелось бы походить… Влад, кажется, даже плечи в себя вжал, чтобы стать поменьше, незаметнее. В зеркало он больше не заглядывал.

Так, в безмолвии, по горам да по долам группа и доехала до здания Грозненского УБОПа, где передали Хизира серьёзным людям, а сами пошли принимать поздравления от своего начальника — Султана Баировича.

Доложили. Приняли поздравления, все довольны.

Влад стоит, мнётся. Всё-таки переборол себя:

— А я знаю этого пагня.

— Кого, Вахид? — не понял Султан.

— Хизига, — ответил Влад, — ну, бандита этого, и фамилия у него Такой-то.

Полковник не поверил:

— Ты что, Вахид, шутишь так?

— Да нет, Султан Баигович, точно говогю — знаю! Это мой д`уг, одноклассник!

Полковник переглянулся с Бухари:

— А ну ка, пошли…

Буквально через несколько минут Султан с Бухари, несколько озадаченные, вернулись:

— Вахид, оказывается, он тебя тоже узнал!

— Да? Вот не думал, я же к нему спиной сидел.

— Да, Вахид, не ожида-ал, — Бухари даже засмеялся, — только представь — якут — пособник ваххабизма в чеченском УБОПе! Как говорится — в тихом омуте…

Султан Баирович, проходя, доверительно коснулся плеча Влада и совершенно серьёзно сказал:

— Это он шутит так, не обращай внимания.

Да и без того понятно, что шутит, никаких претензий к Владу никто предъявлять и не собирался. Надо сказать в этом отношении чеченцы тоже люди: юмор ценят, главное — не переборщить. К земляку, который не понимает шуток, они относятся весьма настороженно, даже какое-то своё определение для таких людей имеется.

В присутствии серьёзных людей произошёл разговор Влада с Хизиром, вследствие чего лишний раз, как говорят в компетентных органах — была установлена личность бандита.

Влад придвинул стул поближе к сидящему на полу Хизиру, сел.

— Зд`авствуй, Хизиг.

— Здравствуй, Владик… А я тебя сразу в машине узнал, широкий ты какой-то стал.

— Да, уж, не дитё малое, — улыбнулся Влад, — в машине обниматься не стал, сам понимаешь, гуль ведь не отпустишь…

— Уколоться мне здесь не дают, Владик, — горько пошутил и Хизир, но выглядел он крайне подавленным. И не мудрено: методы работы с пленными на войне далеко не девчачьи, — ты как здесь оказался?

— Команди`овка, — лаконично ответил Владик, и в свою очередь спросил, — ты стал нак`команом?

— Хоть какая-то отдушина в этом мире, — Хизир, закатав рукав рубашки, показал потемневшие от многочисленных уколов локтевые сгибы рук, — в нашем отряде…

— В банде… — поправил Владик.

Двое в гражданском сидят за столами, сосредоточенно читают какие-то бумаги. Возможно — создают видимость занятости, тем не менее, в разговор не вмешиваются.

— Нет, Владик, в отряде. В отряде с этим проблем не было: это как рай на земле… тебе этого не понять… — Хизир решил сменить тему разговора, — как там наши ребята, друзья?

— Сейчас здесь Гома Дилань, — ответил Влад, но он далеко, в гогах. Ты его помнишь?

— Само собой, Влад, — и спросил, — ты его увидишь?

— Увижу, но не ского.

— Всё так и «таки»? — Хизир улыбнулся.

Влад понял, рассмеялся:

— Ага, «таки»! — закурил, придвинул стоящую на ближайшем от него столе пепельницу поближе к себе. — Сколько лет п`ошло, а ты всё помнишь. Курить будешь?

— Спасибо, Владик, не курю… Я когда своим рассказывал про нас, про моих друзей, оказывается у нас… то есть у вас, многие из наших были. Хорошо отзываются о людях.

— Да и сейчас, навегное, есть, все на учёте стоят.

— Ты почему так картавишь?

— В Гудегмесе ганили, — теперь уже Влад отогнул ворот куртки, показал шрам на шее.

Возникла неловкая пауза. Разговор возобновил Хизир:

— Ромке обязательно привет от меня передавай… Помнишь, у нас в школе парень был — Джават Исмаилов, дагестанец?

— Конечно, Гома часто пго него вспоминает, в агмии вместе служили, потом в одном отделе габотали: он у нас участковым был, потом сыщиком. В сегедине девяностых укатил куда-то.

— В нашем отряде он был.

— Не может быть!..

— Умер от ран. Беспредельщик ещё тот: даже наши его боялись…

Пауза затянулась надолго. Разговор возобновил Владислав:

— Ты, Хизиг, зачем воюешь?

— А ты зачем?

Влад смутился: своим отрядным он сразу бы нашёл что ответить, но здесь ситуация складывается довольно щекотливая.

— Чтобы война не пришла в мой дом…

— Но ведь вы начали эту войну.

— Мы… мы ничего не начинали, — запнувшись, ответил Влад.

Хизир заметил замешательство друга, его прорвало:

— Ты, Влад, понятия не имеешь, что такое война для мусульманина и как он относится к смерти: праведный мусульманин воюет не ради мести, хотя повод для мести у меня есть, не ради наживы или славы в этом мире, а ради конечной и единственной цели — для чего он живёт и воюет — это рай. А так же есть очень много привилегий, которые Аллах дарует муджахиду после смерти. Для мусульманина превыше всего должно быть слово Аллаха: оно превыше всего и он отдаст за него свою душу. Быть шахидом на пути Аллаха — милость Аллаха, которая даруется лишь избранным. А ради чего вы воюете: ради вашей порушенной страны, ради продажных генералов, или ради больших наград с зарплатой?..

Поцокав языками и сделав вывод: мир тесен, оперативники разошлись по своим делам, Хизира увёл конвой. В разговорах с коллегами Владислав естественно интересовался всем, что касается Хизира, от него ничего скрывать и не пытались: Хизир держался замкнуто, о своей деятельности говорил неохотно, на контакт с допрашивавшими его людьми не шёл, создавалось впечатление, что у парня голова забита явно ваххабитскими идеями, смерти и ответственности за содеянное не боялся, по какой причине примкнул к бандформированиям — не объяснял. В общем — тихий омут. Но явно видно — ведущий мотив его «работы» основан на личной вражде и мести — за себя, за близких, за потери, страдания и попранное достоинство. Типичный идейный фанатик.

На следующий день серьёзные люди вызвали Влада в свой кабинет для документального протоколирования факта установления личности: лишняя бумажка, в подобных делах, никогда ещё не мешала. В кабинете к трубе батареи отопления наручниками был пристёгнут молчаливый Хизир. На этот раз оба посмотрели друг на друга как чужие, незнакомые; какой уж там разговор-беседа. После ряда вопросов-ответов Влада отпустили, к этому времени начался обед.

Не успели Рамзан с Владиславом пожелать друг другу приятного аппетита, как раздался выстрел. Выстрел прогремел в одном из кабинетов. Конечно, событие это из ряда вон выходящее: не каждый день в УБОПе, хоть и в чеченском, раздаются выстрелы, — все сбежались на звук выстрела.

Первым в кабинет серьёзных людей вбежал Влад. На полу лежал Хизир, кроме него в помещении никого не было. Забежавшие в комнату люди увидели опередившего всех ошеломлённого Влада поддерживавшего на руках истекающего кровью Хизира.

— Вот… Владик… оказались мы с тобой… по разные стороны баррикад… — это были его последние слова…

Да, автор прекрасно осознает, что эта фраза, похоже, напоминает плохую концовку хорошего фильма, но, заверяю вас, уважаемые читатели, — это не пафосные слова автора для красоты изложения, это слова Хизира — так оно на самом деле и было…

Сейчас необходимо небольшое отступление — о халатности и понятии «тормоз».

Однажды ночью наша отрядная разведка задержала в степи «Волгу» с тремя боевиками. После того как раздербанили всю машину в поисках дополнительных улик, боевиков растащили по разным местам: одного в баню, второго внутрь придорожного КПП, третьего на блокпост. Блокпост — это несколько вагончиков под общей шиферной крышей, внутри — как бы небольшой дворик. К каждому пленному приставили по вооружённому бойцу. С чувством выполненного долга (тоже машину ковырял) я удалился в свой вагончик. Через некоторое время приспичило выйти. Во дворике — бандит без охраны, рядом с моей дверью к стенке вагончика прислонена винтовка СВД, бойца нет.

В то время такое понятие как «тормоз» кажется, только-только входило в обиходную речь, и я это понятие ещё до конца не совсем понимал. Тем не менее, я эту винтовку взял и переставил по свою сторону двери. У бандюги понимающе блеснули глаза:

— Друг, дай закурить.

— Не курю, друг.

Всё-таки откуда-то появился жизнерадостный боец, снайпер Серёжа Васюков — хозяин винтовки, сигареткой попыхивает.

— Ты где ходишь, друг? — спрашиваю.

— Курить стрелял, друг, — отвечает.

— А-а, понял, друг, — я воротился в своё жилище.

Через минуту в вагончик заскочил порядком взволнованный снайпер:

— Друг, ты мою винтовку не видел?

— Забирай, друг, не жалко.

Эта нехорошая ситуация на месте не обсуждалась, да и забылась, собственно, сразу же. Часа через два за чехами прибыли союзники — аварцы из РОВД.

Следующий пример:

Как-то по прибытии домой из очередной командировки, сразу же на следующий день завёл свою любимую машину. В то время я был счастливым обладателем старенького ГАЗ-69, поехали с друзьями туда-сюда душу отрывать. Надо бы заправиться. На бензозаправке сунул пистолет в горловину бака, отжал то, что нужно отжать и стою, жду. Бензин не льется.

— Чего ждёшь то? — спрашивают друзья. А они, кстати, нормальные, с год-полгода уже вполне отдохнувшие от командировок.

— Как чего? Заправляюсь.

— Кнопку то нажми! — на колонку показывают.

Однако на колонке никакой кнопки не вижу, так и говорю:

— Не вижу. Какую кнопку то?

Уже пальцами из кабины тычут, смеются:

— Ну, тормоз, вот же она!

Уже тщательно всю поверхность шкафа обследовал, грешным делом подумал: шуткуют над немощным:

— Какая кнопка? — И так — несколько раз.

Не вытерпели, вышли и сами нажали:

— Тормоз!

Только тогда и увидел. Вот это есть понятие «тормоз». В виду постоянных стрессовых ситуаций во время повседневной службы в горячих точках, при резкой смене обстановки на мирную жизнь, у человека возникает некое реактивное состояние у каждого выражающееся по своему и дающее обильную почву к поводу для удивления со стороны близких людей. Со временем это, говорят, проходит.

Медики подтверждают, что длительное пребывание в зоне боевых действий сказывается на общем психологическом состоянии военнослужащих. Постоянное моральное напряжение, ощущение опасности, нервные нагрузки, которые испытывает человек в этих условиях, серьезно влияют на психику и нервную систему. Это называется «современная боевая травма» и «психологическая усталость». Добавлю: «больному» это просто необходимо уразуметь, иначе «психологическую травму» могут получить и члены семьи, и, не дай Бог — дети!

А с Хизиром получилось так. Пришло время обеденного перерыва и оперативники решили идти в столовую. Вновь пристегнули тихого и безразличного ко всему Хизира наручниками к батарее центрального отопления, но при этом оставили своё оружие висящим на спинках стульев. Приняв меры предосторожности, стулья отодвинули как можно дальше от Хизира и, решив, что покуда всё нормально, вышли. Парень лёг спиной на пол, вытянулся, насколько позволяла пристегнутая к трубе рука, и стал ногой придвигать один из стульев к себе — это ему удалось; уронил стул, зацепил ремень автомата ногой, подтащил к себе. Передёрнул затвор и выстрелил в область сердца. Комната потемнела от разлившейся крови.

В суете забот опера забыли правило: «Ружьё, в первом акте висящее на стене, в последнем обязательно должно выстрелить».

Ислам запрещает самоубийство: Бог дал человеку жизнь, Он её и возьмёт. Но ваххабитов этот вопрос не занимает: «Все, кто нас обвиняет, они со своими знаниями не стоят даже грязи на сапогах самого слабого муджахида».

Лариса Коваль-Сухорукова[33], г. Кливленд, Огайо, США.

Бэха — БМП, боевая машина пехоты (жарг).

Дневник наблюдателя — Это примечание специально для моей непонятливой супруги Матильды Ионовны.

Поначалу этот «опус» задумывался как отдельный рассказ. После «Блокпоста» неоднократно зарекался что-либо писать. Но руки, под воздействием дурной головы, почему-то сами тянутся изобразить очередное безобразие.

Без каких-либо особых мук творчества родился «ДНЕВНИК НАБЛЮДАТЕЛЯ». Сразу же дал почитать супруге — Пелагее Марковне. Почитала. Пожала плечами. Неопределённо хмыкнула. Это хмыканье ввергло меня в задумчивое состояние на 24 часа. После чего еще раз дал почитать, но предварительно объяснил, что в таком стиле документальные журналы, ни в одной службе не велись и не ведутся. Это не литературная обработка высокой военной лирики, а суровая проза военной жизни, дословно зафиксированная в дневнике. До Серафимы Аггеевны дошло. Одобрила.

Взвод — милицейский взвод в отряде — 5–6 человек, в отряде, как правило, 3 взвода.

Заправленные в носки штанины — отличительный признак ваххабитов, по которому они друг друга и узнают.

Чеченский Смольный — Ханкала (жарг).

Саушка — самоходное артиллерийское орудие, САУ (жарг).

Союзники — так неофициально называют кавказцев, состоящих на государевой службе (жарг).

Зуда — женщина (чеч).

Статья 158 Уголовного кодекса РФ.

ст. 2. Кража….. пункт в) с причинением значительного ущерба гражданину;…наказывается штрафом в размере до двухсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до восемнадцати месяцев, либо обязательными работами на срок от ста восьмидесяти до двухсот сорока часов, либо исправительными работами на срок от одного года до двух лет, либо лишением свободы на срок до пяти лет

Имарат Галгайче — так называют Ингушетию ваххабиты.

Шахид — арабск., «шахада», свидетельствование. Употребляется в смысле «мученик за веру», человек, принявший мученическую смерть на войне против врагов, сражаясь во имя Аллаха, защищая свою веру, родину, честь, семью. Чистое, по сути, понятие извратили ваххабиты.

Нужно ли муджахидам целенаправленно уничтожать пророссийских милиционеров? — изложение реальной дискуссии без значительных изменений. Смысл фраз на чеченском языке, считаю, понятны и без перевода.

Нах, нохча, вайнах — самоназвание чеченцев.

Кафири и муртади — В исламском богословии различают великий и малый куфр. Великий куфр стирает предыдущие добрые поступки и выводит человека за пределы общины. Мусульманин сделавшийся кафиром становится муртадом (вероотступник, от него следует отличать фасика — нечестивца). Отступничество аннулируется, если мусульманин явился новоначальным, совершил запретное под пыткой или основываясь на ошибочном толковании Корана. Иногда кафирской может быть объявлена целая группа людей, при этом каждый конкретный её участник не может считаться кафиром.

Если проще: все милиционеры, связанные со спецоперациями, назывались боевиками «муртадами» (отступниками) и приравнены к российским военным («кафирам», неверным).

Иман — убеждение в правильности исламских догматов. Постоянное внутреннее общение с Богом.

Аль Бухари — Аль Бухари. Полное имя — Абу Абдуллах Мухаммад ибн Исмаил ибн Ибрагим аль-Джуфи Аль-Бухари. Исмаил Аль-Бухари — величайшая фигура в мусульманстве, известный богослов IX столетия, который прославляется в мусульманском мире уже более 1000 лет. Он — автор хадисов «Аль-Джами ас-салих», или «Достоверный», который является второй Мусульманской книгой после Корана.

Оперативник Бухари к нему никакого отношения не имеет.

Деда — дедушка (по отцу, чеч).

Висяк, глухарь — нераскрытое уголовное дело, имеющее перспективу продолжительное время пребывать в архиве.

Вздыбленная белая лошадь — нарукавный знак Северо-Кавказского округа ВВ МВД РФ.

Здесь - Байки — боевики (жарг). 

Мобила, мобильник — МО МВД РФ, мобильный отряд, осуществляет руководство всеми отрядами на территории Северокавказского региона.

1. стихотворение в рассказе настоящее, неотредактированное, из реального солдатского письма.

2. «Я же вселю ужас в сердца тех, которые не веруют. Рубите им головы и рубите им все пальцы» (Коран 8:12).

Герасимыч — Гаврил Герасимович «Геркон», — один из героев первой книги. Погиб при описываемых здесь событиях.

Мышь — на самом деле бедную мышку никто не давил. Хоть я и не тот самый Брэм — который «любитель животных», и никакого отношения к этому не имею, описанию природы все же решил уделить некоторое внимание. Также и псевдоним, как предполагают, не от названия боевой машины БРЭМ. Брэм — ни с чем не связанная, прилипшая с древних детских времён кличка, которая стала со временем вторым именем.

Пират — а вот кот Пират, со всеми его недостатками и именем — на самом деле в чеченском УБОПе существовал.

Гай дузо — брюхо (чеч).

Латар — драка (чеч).

Сары-Су — мутная, жёлтая вода (тюрк), посёлок в Шелковском районе Чечни.

Алим — мусульманский (в данном случае ваххабитский) проповедник.

Суровой будет их расплата — здесь и, местами, далее — вольное разговорное изложение цитат из Корана.

Сказка — мусульманская сказка-притча.

Сулак — водная местность (тюрк).

Лариса Коваль-Сухорукова — стихотворение «Мысли о войнах». Публикуется с любезного разрешения автора.