Как хотите, а все же самое, на мой взгляд, удивительное, что Лена заявилась ко мне именно в тот вечер, когда началась эта история.

Она, не спросясь, вспорхнула на мой письменный стол и сидела там, болтая стройными, обтянутыми шелком ножками. Серый весенний костюм ладно облегал изящную фигурку. Голубые глаза смотрели на меня. В них как будто бы читалась грусть, или я просто принимал мечты за действительность?

— Значит, пятого июня будем тебя поздравлять,— сказал я, стараясь придать своему лицу радостное выражение.

Она взяла в алые губки сигарету, чиркнула спичкой, взглянула на меня поверх язычка пламени и по-детски серьезно сказала:

— Думаю, он тебе понравится.

— Наверняка,— уныло согласился я.

Она не спеша закурила, глубоко затянулась и тряхнула головой, отбрасывая назад светлые волосы. Мне вспомнилось, как я впервые погладил ее по волосам. Тогда они были тусклые, неухоженные. В изгибе бледных губ сквозило разочарование, брови были широкие, не знавшие пинцета, платье — старое, изношенное, а глаза смотрели на мир с недоверием и враждебностью. Уму непостижимо, что сейчас передо мной сидела та же девушка.

— Ты бы отпуск взял,— вдруг сказала она.— Вид у тебя усталый.

— В прошлом году я целый месяц отдыхал.

— Но после-то опять работал на износ,— заметила она.— Как я понимаю, ты был и в Норвегии, и в Дании. Превосходные снимки. Их, конечно, и за рубежом купили, да?

— Шесть полос в «Лайфе» и «Иллюстрейтед»,— скромно ответил я, что было чистейшим притворством.

— Журналы у тебя далеко? — спросила она.

Я снял журналы с полки. Пока она рассматривала мои фоторепортажи об освобождении Осло и Копенгагена, я опять перевел разговор на нежданный сюрприз этого вечера.

— Значит, пятого июня,— повторил я.

— По случаю помолвки мы обедаем в «Отраде Бельмана»[1],— сказала она, не отрывая глаз от журнала.— А после поедем к его родителям. У них чудесная старинная усадьба в Вестманланде.

— Ладно, выше нос,— сказал я и даже попробовал пошутить: — Одни помолвки, понятное дело, кончаются браком, зато другие — счастливо.

Лена спрыгнула со стола, бросила на стул журналы. А в следующий миг чмокнула меня прямо в губы.

— Глупыш ты, Харри,— проворковала она, и не успел я глазом моргнуть, как легкие ноги в туфлях на пробке уже вынесли ее в переднюю.— Я правда люблю его,— послышался оттуда ее голос,— и мы будем очень счастливы.

Я все сидел в кресле. Ее слова отзвучали и смолкли, только слабый аромат духов остался в комнате. И мне почудилось, будто от меня что-то ускользнуло, что-то такое, что, наверное, следовало удержать.

Никогда еще моя холостяцкая квартира не казалась более неуютной и сиротливой, чем в этот вечер. Никогда предстоящая работа не вызывала у меня подобного отвращения. Неправильно я живу, вот и все, думал я. Смысл жизни не в том, чтобы с утра до ночи метаться туда-сюда с распухшей головой, в которой только и есть, что заказы на фотографии для всяких-разных газет, индустриальные репортажи, цветные снимки для обложек… Убогое существование. И по большому счету удовольствие от него ниже среднего. Нет-нет да и замечаешь, что проморгал те радости, которые делают жизнь вполне удобоваримой, а именно такой она может и должна быть.

Я встал, подошел к окну. Весенний вечер стоял пасмурный и угрюмый, западный ветер бушевал над закоптелыми крышами Клары[2]. Флюгера и колпаки печных труб швыряло из стороны в сторону, а далеко внизу, на пустынной мостовой Ваттугатан, плясала белая бумажонка. Вечерок отнюдь не для встречи весны, с мрачным удовлетворением подытожил я. И не для мечтаний на скамейке в саду и романтических прогулок на берегу. Увы, юные влюбленные! В такой ветрище купидоны среди черемухи и сирени не шастают. Слабое, но утешение…

Пока я предавался у окна раздумьям, совсем стемнело. Зажглись фонари, часы на островерхой колокольне св. Клары пробили пол-одиннадцатого.

И тут зазвонил телефон.

— Господин фотограф Харри Фриберг, Рембрандт фотографического искусства? — осведомился негромкий низкий голос.

— Старина,— сказал я,— сколько же бедняг практикантов ты успел загонять до смерти?

Аллан Андерссон издал свой неповторимый, почти беззвучный смешок.

— Журналистскую молодь можно подвигнуть на что угодно, только вот разбиваться в лепешку они не намерены.

Он был секретарем редакции одной из крупнейших в Стокгольме утренних газет, большой, грузный человек, обладатель светлого ума и прекрасной памяти. Мы знали друг друга с детства.

Он понизил голос:

— Ты же знаешь, я не забываю старых друзей.

— Угу,— выжидательно промычал я.

— Если наклевывается хорошая работенка, я непременно звякну, хотя бы и среди ночи.

— Ну-ну.

— Нынче есть работенка для тебя.

— Я тронут до слез.

— Ты ведь всегда глядел на фоторепортеров сверху вниз,— продолжал он.— Даже заявлял во всеуслышание, что газетные фотографии — типичные порождения унылого стандарта и отсутствия фантазии. Верно?

Что правда, то правда — не отопрешься.

— А между прочим, фоторепортеры,— мягко заметил он,— нахально утверждают, что, доведись тебе самому заняться репортерской работой, и ты падешь жертвой того же унылого стандарта и отсутствия фантазии.

— Знаю,— сказал я.— Но это еще надо доказать.

— Вот именно,— подхватил он.— И кроме тебя, никто этого не докажет. Тут мы и подходим к сути дела.— Он помолчал.— Я дам тебе блестящую возможность однозначно подтвердить твое превосходство и показать всем, какими могут и должны быть газетные снимки.

— Начинаю подозревать, что у тебя нехватка фотографов,— отпарировал я.— Чего же ты от меня хочешь?

— Возьми машину и поезжай к мысу Блокхусудден.

— Сегодня?

— Сейчас.

— Никак весельчаки студенты вздумали по случаю весны купаться, прямо в одежде?

— Нет,— сказал он,— вроде бы явление природы.

— Явление природы?

Он вдруг заторопился.

— Нам позвонил один человек и сообщил, что там происходит что-то странное. Что именно — я толком не понял. Может, это пустышка, но я почему-то уверен: дело стоящее. Ну, есть у тебя время и желание?

Я помедлил.

— Как зовут этого человека и где он?

— Ждет на Блокхусудден, а зовут его Карлссон.

— Где мне подхватить репортера?

— Какого еще репортера?

— Ну, который будет держать вспышку, а после напишет несколько совершенно никчемных строк.

— Дорогой мой,— воскликнул он с легким удивлением,— ты же единственный в Швеции фотожурналист, единственный на всю страну, кто может сделать и фотографии, и текст. Посылать с тобой репортера — значит недооценивать…

— Понятно,— устало сказал я.— Репортеров у тебя тоже нету. All right[3], я тебе такую заметочку напишу — закачаешься. Но меньше чем за полсотни ты ее не получишь.

Он ответил уклончиво:

— Судя по твоим текстам в иллюстрированных журналах, цена в самый раз.

Я поймал такси, быстренько завернул в студию на Холлендаргатан, пихнул в саквояж камеру, штатив и вспышки и велел шоферу ехать на Блокхусудден.

Машина осторожно лавировала в толпе зрителей, высыпавших по окончании последнего сеанса из больших фешенебельных кинотеатров на Кунгсгатан, а меня потихоньку охватывало запоздалое сожаление. Этот толстяк с насмешкой в карих глазках и типографской краской на пальцах не просто застал меня врасплох. Он, как нарочно, еще и момент подловил. Позвони он в любое другое время, я бы никогда не ввязался в эту историю.

Такси катило дальше и дальше — через мост Юргордсбру, по тем местам, где триста лет назад шведские принцы охотились на волков и рысей. Теперь в давних королевских угодьях все сословия охотились за удовольствиями, а этакой дичи здесь было предостаточно. Мы попали в мир света и музыки. Но широкий проспект, бежавший среди ресторанов и парков с аттракционами, в такой ветрище был почти безлюден, а вереницы свободных такси говорили о том, что вечер для многих развлекательных заведений Юргордена выдался отнюдь не прибыльный.

Скоро увеселительный городок остался позади, и автомобиль продолжал свой путь во мраке и тишине. Изредка меж узловатых дубов и стройных кленов, которые, точно верные стражи, охраняли дорогу от самой «Отрады Бельмана», мелькало освещенное окно. В зыбком отблеске юная листва казалась летучей, прозрачно-зеленой дымкой. Из темноты неясным контуром проступили небольшие затейливые дворцы и покосившиеся от времени густавианские павильоны, длинной цепочкой тянувшиеся вдоль южного берега Юргордена.

Иногда глазу открывался залив Сальтшён, черный, беспокойный. На противоположном берегу темным гребнем высился недостижимый массив Накки[4], и среди всей этой черноты — словно диковинное модернистское украшение — сверкал вдали ярко освещенный фасад фабричного комплекса, выплескивая каскады световых брызг на взбудораженные воды. Мукомольный завод «Тре крунур».

Я сидел и думал о том, что когда-нибудь мы доберемся до развилки, где начинается — и кончается — кольцевая дорога, огибающая мыс Блокхусудден, как вдруг шофер вскрикнул и так резко затормозил, что меня швырнуло на спинку переднего сиденья. А в следующий миг он выскочил наружу и исчез в темноте за машиной.

Что случилось? В полнейшем недоумении я выбрался на шоссе. Судя по всему, он что-то искал на асфальте. В потемках я едва различал его фигуру. Наконец он вернулся, в руке болталось что-то длинное, серое.

— Вот это да! — победоносно воскликнул он.

В руке у него был заяц.

— Прямо под колеса выбежал,— взахлеб продолжал таксист.— В жизни ничего подобного не видал.

— Зайцы частенько этак выскакивают,— заметил я.

— Верно,— согласился он,— но под колеса попадает один на тысячу. Вы наверняка знаете, обычно они чешут вдоль дороги, черта с два поймаешь.— Он прошел вперед, поднес зверька к лучу фары.

— Хорошее будет жаркое,— сказал я, оглядываясь по сторонам.

Мы стояли на небольшом пригорке. Справа вырисовывался острый силуэт металлической ограды. Слева от дороги черной стеной высился лес. На ветру он был полон жизни. Потрескивал, поскрипывал, стонал.

Не примешивается ли к ночному концерту ветров еще какой-то звук? Собачий лай? Я навострил уши. Ветер на миг затих. Да, так оно и есть. Где-то в лесу лаяла собака, злобно и упорно. Вот, значит, почему заяц бросился наутек, навстречу судьбе.

Я уже хотел вернуться в машину, но снова прислушался. Лай внезапно стал каким-то другим. Злобное напористое тявканье уступило место испуганному, почти паническому визгу. А секунду спустя из темноты вырвался жуткий, леденящий душу вопль.

И настала тишина.

Я все стоял на шоссе, обуреваемый недобрым предчувствием. Вопль еще звучал в моих ушах. В нем был животный испуг и смертельный ужас.

— Вы ничего на этом не потеряете,— услышал я голос шофера.— Я сброшу тридцать эре.

Он уже припрятал зайчишку и сидел за рулем, готовый ехать дальше.

— Что стряслось? — спросил он, видя, что я медлю.

Я подошел к машине, сел на заднее сиденье.

— Вы не слыхали? Собака лаяла.

Он покачал головой.

— Когда мотор работает, ничего не услышишь. Собака, говорите?

— Сперва она лаяла как бешеная, а потом взвыла, будто ножом ее ударили.— Я кивнул на лес.— Где-то в той стороне.

— Может, медведь какой в Скансене[5] на волю вырвался? — в шутку предположил он.

— Да не иначе,— сухо отозвался я.

— Едем? — спросил он.

— All right.

Машина тронулась, и уже через несколько минут мы выехали на кольцевую дорогу, опоясывающую мыс. Я по-прежнему думал о собаке. Что-то во мне — конечно же, совесть — твердило, что я должен был пойти в лес и выяснить, в чем дело. Но у меня нет фонарика — только спички, а на таком ветру они мигом гаснут. Оправдание, впрочем, хилое, до того хилое, что вернее будет назвать его уверткой. Разве я спросил шофера, есть ли у него фонарик? Нет, не спросил. Я вообще палец о палец не ударил. От нерешительности и — говоря откровенно — от страха темноты я дал животному умереть там во мраке, даже не попытавшись ему помочь. А если б собака была твоя, Харри Фриберг?! Если б это был ты сам?!

Шофер затормозил.

— Ну, вот и приехали,— удовлетворенно сказал он. Я попросил его подождать и вышел из машины. Мы остановились на открытой площадке перед старой таможней, которая призрачно белела на фоне темной громады леса. Волны плескались о каменную облицовку набережной, в узкой протоке монотонно вспыхивал желтый проблеск небольшого маяка. Шквальный ветер налетал с яростью, необычной для этого времени года. Мне стоило изрядных усилий удержать на голове шляпу.

Я обвел взглядом окрестности. Ни души не видно. Куда же он подевался, этот Карлссон?

По песку вдруг зашуршали торопливые шаги, и из темноты вынырнул невысокий человек.

— Вы из…? — Он одышливо назвал андерссоновскую газету.

— Да,— ответил я.— А вы — господин Карлссон?

Он кивнул, переводя дух.

— Совершенно верно.— Он схватился за сердце.— Вы разве не поняли, что надо остановиться? Господи, как я бежал, боялся — не догоню. Вы же мимо проехали!

Все это Карлссон произнес таким тоном, будто мы нанесли ему кровную обиду. Я спросил, где он ждал, и он жестом показал на шоссе.

— С той стороны, конечно… ну, которая смотрит на остров Лидингё. Почему ж вы не остановились?

В разговор вмешался шофер.

— Блокхусудден — это здесь,— буркнул он,— другого, черт меня побери, в природе нет. То, о чем вы толкуете, называется бухта Исбладсвикен.

Карлссон пробормотал в ответ что-то невнятное.

— Ну ладно,— сказал я,— Исбладсвикен или Блокхусудден — какая разница… случилось-то что?

Карлссон вскочил в машину, на заднее сиденье рядом со мной.

— Сами сейчас увидите,— с таинственным видом засуетился он.— Развернитесь и езжайте обратно,— велел он шоферу.

Машина прошла несколько сот метров в сторону города, затем свернула у развилки направо и опять покатила к мысу. В слабом отсвете, озарявшем внутренность такси, я смутно различал лицо Карлссона. Маленькое, худое, глаза посажены вплотную к острому носу. На голове солидный котелок. Внезапно он словно бы сильно встревожился. И испуганно сказал:

— Десяточку-то мне, наверно, заплатят?

— Смотря что это,— ответил я.

— Черт, я ведь уже и так выложил пять крон.

— За что?

— За телефон. Тут поблизости ни одного автомата, пришлось упрашивать на автобусной станции, чтоб дали позвонить по их местному.— Он удрученно вздохнул.— А этот мерзавец, шофер автобуса, заломил пятерку.

— Посмотрим, может, что и удастся сделать,— утешил я.

Он как будто бы воспрянул духом и заверил:

— Заметка наверняка выйдет хорошая.

Машина остановилась. Любитель сенсаций одним прыжком выскочил на шоссе.

— Глядите,— живо сказал он, показывая в темноту.

Я выбрался из автомобиля, подошел к обочине. Секунда-другая — наконец глаза привыкли к темноте. Мы стояли у откоса, который полого спускался к берегу, вдали, за черным пространством воды, мерцали огоньки.

— Вы что, не видите? — загорячился Карлссон.— Вон там!

Мой взгляд скользнул по воде, замер и вперился в нечто весьма странное.

Метрах в пятидесяти от берега — а может, чуть подальше — среди кипенья волн плясал свет. Его подвижность, сила и форма наводили на мысль о северном сиянии — блеклые, трепетные переливы, размытые контуры их туманились и таяли в окружающей черноте. Постоянен был только цвет, слегка желтоватый.

— Ну что, можете объяснить? — победоносно спросил Карлссон.

Я поднял глаза. Звезды прятались под черным облачным покрывалом, и единственным источником света над нами была призрачная луна, порой выглядывавшая в разрывы туч. Но луна стояла на юге, а зарево было на востоке. Даже в ясную погоду лунный свет не мог бы дать таких бликов.

Мой взгляд обвел линию горизонта, во всяком случае, я полагал, что это горизонт. Далекие огни, мерцавшие на Лидингё, и вспышки маячков на фарватере — вот и все, другого света не видно, но к загадочному сиянию это явно отношения не имеет.

— В самом деле странно,— согласился я.

— А я что говорил! — с восторгом хохотнул он.

Я осторожно зашагал вниз по травянистому косогору, налетел на какой-то куст, но, слава богу, скамейку заметил вовремя и через секунду-другую уже стоял у воды.

Здесь обзор был свободнее, однако я не обнаружил ничего, что могло бы объяснить световой феномен. Берега Исбладсвикена, почти неразличимые, тонули во мраке, дальше на суше тоже ни огонька.

За спиной у меня скрипнул песок.

— Есть рыбы, которые сами светятся,— послышался бойкий говорок Карлссона.— Наверняка это они и есть, целый косяк. Я читал про таких в газете.

Я не ответил. Будь мы у западного побережья, дело, возможно, и объяснялось бы свечением моря, то есть массами самосветящихся одноклеточных организмов. Но здесь, в слабосоленых водах залива Сальтшён, это было столь же немыслимо, как и появление светящихся рыбок или кораллов. Все они живут в настоящих морях и океанах.

— Мы шли по дороге,— рассказывал Карлссон,— и сперва подумали…

— Кто «мы»? — перебил я.

— Мы с Ханной. Ханна — моя невеста.— Он махнул рукой куда-то в сторону дороги.— Она ждет вон там, у поворота.

Сквозь шум ветра и плеск волн издали донесся женский голос:

— Оскар! Ты здесь?

Карлссон обернулся и рупором приставил ладони ко рту.

— Здесь я, здесь! — крикнул он.— Что тебе?

— Можно мне к вам?

Он посмотрел на меня.

— Конечно, можно,— сказал я.— Сходите и приведите ее сюда. Ей небось страшно одной в темноте, да еще в такую погоду.

Оскар Карлссон нехотя поплелся вверх по склону.

А я, стоя на берегу, ошеломленно следил, как трепещет на танцующих волнах нежное зарево; внезапно по краю светящегося пятна скользнула какая-то тень. Секунда — и она исчезла, утонула в непроглядном мраке.

Весельная лодка? Похоже на то. В следующий миг я набрал в легкие прохладного ночного воздуха и раскатисто крикнул:

— Эй! На лодке!

Гудел ветер, волны с шумом разбивались о береговые камни, но ответа не было.

Странно, подумал я. Не услышать меня было нельзя, ведь лодка находилась прямо по ветру.

Я еще раз крикнул в темноту, еще раз тщетно прислушался. И тут у меня по ассоциации возникла одна мысль.

Лодка! Что, если здесь затонуло какое-то судно и лежит теперь на дне, а фонари на борту — один или несколько — продолжают гореть! Может, это вовсе даже подводная ледка! Ведь неподалеку проходит фарватер, и глубины наверняка солидные.

Я тотчас думать забыл про таинственную весельную лодку и энергично зашагал назад, к шоссе. На склоне я столкнулся с какой-то темной фигурой. Это был таксист.

— Вы звали? — спросил он.

— Да, но не вас,— ответил я.

Он снял фуражку и почесал затылок.

— Вообще-то здесь нельзя так долго стоять,— огорченно сказал он.— По правде говоря, на кольце парковаться запрещено.

— А вам больше и незачем стоять,— успокоил я.— Где тут ближайший телефон-автомат?

— Кажется, возле Юргордсбрунн.

Я решительно произнес:

— Будьте добры, съездите туда, позвоните в полицию и сообщите, что здесь, видимо, произошла авария. Какое-то судно, похоже, затонуло.

Его глаза так и сверкнули.

— Вы правда так думаете? — пробормотал он.

Я подтвердил, что мое мнение именно таково, и мы спешно направились к машине.

— Вы тоже поедете? — спросил он, когда я нырнул на заднее сиденье.

Я объяснил, что только заберу кой-какие фотопринадлежности, и попросил его, чтобы он позвонил и сразу же возвращался.

Такси рвануло с места, и лучи фар на миг высветили Оскара Карлссона. Он шагал по дороге, а рядом с ним маячила высокая женская фигура.

Я уже успел поставить на траве штатив, когда эта неравная пара подошла ко мне.

— Почему вы отпустили машину? — спросил Карлссон.

— Чтобы никто не мешал фотографировать,— коротко ответил я.

Пока я наводил объектив на свечение и устанавливал выдержку при максимальной диафрагме, он стоял рядом, с каким-то мрачным любопытством наблюдая за мной. Я сделал снимок с минутной экспозицией и со вспышкой (чтобы на фотографии были видны очертания берега), когда женщина нарушила молчание.

— Я ничего не могла с собой поделать, Оскар, милый, испугалась, и все,— сказала она виновато.— Я не люблю собак, ты же знаешь, а эта лаяла так жутко. Если б ты…

— Тихо,— сердито оборвал ее жених.

Она замолчала. И тут мне кое-что пришло на ум.

— Вы слышали лай? — спросил я.

Она робко покосилась на своего будущего супруга и повелителя, будто просила разрешения высказаться. Разрешения не последовало, он заговорил сам:

— Да ну, чепуха, собака лаяла, вон там.— Он показал в ту сторону, откуда недавно явился.— Должно быть, у поворота чей-то дом.

— Вы услышали лай сразу, как только пришли сюда? — продолжал я.

— Нет, не сразу,— отозвался Оскар Карлссон.— Пожалуй, мы уже несколько минут простояли, глядя на свечение, когда эта шавка начала бесноваться. И тявкала без передышки, пока я не ушел на автобусную станцию звонить. К моему возвращению она замолкла.— Он повернулся к невесте.— Ну что ты заладила! Собачонка-то уж полчаса с лишним как заткнулась.

— Но она же не на привязи,— жалобно сказала женщина.— И шныряет по всей округе. Я ведь говорила, она убежала в лес, пока ты ходил звонить.

Я навострил уши.

— Вот как? Убежала в лес?

— Да, во всяком случае, я так решила, по звуку,— тихо ответила она.— После я ее не слышала.

Не эту ли собаку я слышал по дороге? А что? Очень может быть. До того места, где мы задавили зайца, наверняка не меньше километра, но ведь для собаки это не расстояние.

Однако ни малейшей связи между сбежавшей собакой и удивительным свечением я нащупать не мог. Бросил взгляд на часы. Немногим больше половины двенадцатого. Надо спешить, иначе фотографии не попадут в утренний выпуск.

В эту минуту мимо протарахтел автобус.

— Если поторопитесь,— сказал я,— вы как раз успеете уехать на нем.

Карлссон запротестовал. Он любой ценой хотел участвовать в продолжении. Впрочем, услыхав, что это последняя возможность добраться сегодня ночью до города, он заколебался, а уж когда я сунул в его узенькую ладонь десятку, он окончательно принял решение.

— Давай быстрее! — было последнее, что я услышал, когда он вместе со своей бедной, затюканной невестой исчез во мраке, направляясь к конечной остановке.

Я облегченно вздохнул: ну, слава богу, отделался от этого несносного типа. Узнай он, что я всерьез опасаюсь аварии судна, мне бы никогда его не спровадить.

В ожидании моего такси я еще раз заснял свечение. Потом начал обдумывать текст, и тут машина вернулась.

— Все в порядке,— доложил шофер.

Скоро его слова получили подтверждение. Визжа тормозами и слепя нас фарами, из ночи вынырнул патрульный автомобиль. Он рывком остановился впритык за такси, из кабины выпрыгнули двое полицейских.

— Что случилось? — спросил один.

Я отвел их на берег и показал световое пятно. Оба с недоуменным видом тихонько посовещались. Я сказал, кто я такой, по какому делу сюда прибыл и что здесь происходило.

Полицейские опять тихонько посовещались, после чего один направился к машине. Второй обернулся ко мне, махнув рукой в сторону пятна.

— Вы заметили? Свет начинает слабеть.

И действительно. Свечение с каждой секундой меркло и меньше чем через полминуты угасло совсем. Бухта погрузилась в кромешную тьму.

Мы возвратились на шоссе.

— Ну как, порядок? — спросил мой спутник у своего товарища, который крутил маленький коротковолновый передатчик. Тот оставил ручки в покое и кивнул.

— Водолазов с военно-морской верфи вызвали, да? — сказал я.

— Пока достаточно портовой полиции.

Я попробовал допытаться, что они думают о загадочном свечении, но оба как воды в рот набрали. Я только и сумел выудить, что им приказано дождаться мотоциклистов портовой полиции, которые уже выехали от Шлюза.

Сам я никак не мог больше задерживаться. На часах было без четверти двенадцать, надо спешить. Я сел в такси и велел на всех парах гнать в город.

— Ну, вот и наша знаменитость! — приветственно воскликнул Аллан Андерссон, когда я ворвался к нему в кабинет. Большой, грузный, он сидел за столом, с ласковой улыбкой на лице, и спокойно добавил: — Мы зарезервировали две колонки на первой полосе.

Я прямо от двери бросил ему кассету с пленкой — он ловко ее поймал своей сильной волосатой рукой.

— Это стоит и трех колонок,— тяжело переводя дух, буркнул я.— А уж крупной шапки во всяком случае: «Авария судна или природный феномен у мыса Блокхусудден!»

Его широкие брови взлетели вверх к неровной кромке волос. Пальцами, перепачканными в краске, он потер подбородок. Потом невозмутимо обронил:

— Звучит неплохо,— и позвонил в колокольчик.

В кабинет шмыгнул мальчик-рассыльный, взял пленку.

— В отдел клише,— коротко скомандовал Аллан Андерссон.— И пулей обратно!

Когда дверь захлопнулась, Аллан уже говорил по телефону:

— …три колонки внизу на первой полосе… именно так…

Он бросил трубку на рычаг. Секунду спустя его ручищи легли на клавиши старенькой пишущей машинки.

— Ну, выкладывай,— сказал он,— только не мямли. Я и не мямлил. Целых десять минут рассказывал, и все это время машинка тарахтела как пулемет. Когда я замолчал, она тоже утихла.

Секретарь редакции выдернул из каретки последний лист, собрал остальные, разбросанные по столу среди мятых оттисков и грязных шматков бумаги. А через секунду он пронесся мимо меня и исчез за узенькой дверцей, которая, по моим предположениям, вела в саму редакцию.

Вернувшись, Аллан положил свою тяжелую лапу мне на плечо.

— Устал? — спросил он.

— Наоборот,— ответил я.

— Не хочешь еще разок скатать на Блокхусудден? Самое интересное начнется как минимум через час.— Он сделал эффектную паузу и продолжил: — С военно-морской верфи только что выслали туда водолазов.

— Господи, ты-то откуда знаешь?

Он улыбнулся.

— Позвонили, навели справки. Портовая полиция, руководствуясь указаниями патрульных, поставила буй.

— Ладно, согласен,— перебил я.— Ты что, дашь машину?

— Хочешь, возьми автобус,— ответил Аллан Андерссон.

Я медленно поднялся в свою холостяцкую квартиру, сварил крепкого кофе, надел теплый шерстяной джемпер. С чашкой кофе в руке уселся в самое мягкое кресло и стал просматривать газеты, большими глотками прихлебывая кофе. Пройдет не меньше получаса, пока водолазное судно обогнет Юргорден и бросит якорь в Исбладсвикене. Время есть…

Проснулся я как подброшенный пружиной. Кофейная чашка лежала разбитая на полу, кофейник постигла та же участь, когда я вскочил с кресла. В панике я глядел на часы.

Полтретьего!

Ей-богу, я еще никогда не мчался по лестницам с такой прытью, и по Мальмторгсгатан, мне кажется, никто еще с такой скоростью не бегал.

Перед министерством иностранных дел мне удалось поймать свободное такси. С каким-то сиплым рыком я ввалился в машину, и меньше чем через десять минут мы затормозили на месте событий.

Я поспешил вниз по косогору. Открывшаяся глазу картина наполнила меня глубоким удовлетворением, прямо гора с плеч свалилась.

Метрах в ста от берега стоял, дымя трубой, черный буксир. На корме несколько человек в синих робах, двое из них, склонясь над узким деревянным шкафчиком, накручивали какую-то рукоятку.

От сердца окончательно отлегло. Водолаз поиски не закончил. Стало быть, я не опоздал.

Я зашагал вдоль береговой дуги на юг и незаметно для себя вышел к мосткам, образовывавшим подобие волнореза. Чайка, которая задумчиво восседала на дальнем краю перил, с недовольным криком полетела прочь.

Теперь я находился метрах в пятидесяти от буксира и явственно слышал ровный шум воздушного насоса. Один из мужчин был в наушниках, с микрофоном на груди. В руке он держал линь, переброшенный через планширь и исчезавший в глубине. Явно так называемый водолазный начальник, руководит работами и отвечает за жизнь и здоровье водолаза.

На мой оклик двое парней обернулись и молча выслушали мое громогласное представление. Я спросил, нашли они что-нибудь или нет.

— Пока не нашли,— ответил один.

— Похоже, нет там ни шиша,— мрачно заметил второй.

У борта буксира покачивался буй. Видимо, тот самый, поставленный портовой полицией. Они подтвердили мою догадку.

— Но, по-моему, свет был ближе к берегу,— крикнул я.

Пессимист жестом показал на воду.

— Он там обследует дно широкими кругами, так что это особой роли не играет.

Здесь, на краю волнореза, стояла деревянная лавочка, я сел и стал ждать. За эти несколько часов Исбладсвикен совершенно изменился. Исчезла тьма и с нею — покров мистики. Буря миновала. Над Лидингё, точно багряный апельсин, вставало солнце, заливая воду и зелень теплым блеском. Воздух полнился щебетом птиц, утренний ветерок приносил запахи цветов. Среди камней на берегу бродила старая взъерошенная ворона, из узкого пролива, выходящего в Аскрикефьерден, наплывал с Ваксхольма туман. Морская ласточка на узких крыльях прорезала воздух и стрелой нырнула в опаловую воду, которая только сейчас подернулась рябью от легкого бриза.

Я услышал, как где-то неподалеку затормозил автомобиль, а через несколько секунд на мостки, отходившие от каменной набережной на другой стороне бухточки, высыпала немногочисленная компания. Молодежь, наверняка явились сюда прямо с затянувшейся вечеринки.

Водолаз меж тем поднялся на поверхность. Проворные руки отвинтили «окошко» на большущем шлеме, помогли ему одолеть несколько ступенек трапа, подвешенного к борту. Водолазный начальник нагнулся к своему подопечному, который, похоже, хотел что-то ему сказать. С минуту они беседовали, потом начальник кивнул и показал рукой в бухту.

Прозвучала команда, и буксир подошел метров на двадцать ближе к берегу. Тяжелый и несуразный, водолаз, будто одноглазое морское божество, стоял на своем прочном трапе, а вокруг его желтого костюма бурлила вода. Когда потравили тросы и судно замерло без движения, «окошко» задраили, опять зашипел воздушный насос, и водолаз с плеском исчез в глубине.

Я сделал с волнореза серию снимков и теперь менял кассету. Едва я с этим покончил, как до моих ушей донеслось удивленное восклицание. Я взглянул на воду: в бухте плавала молодая девушка. Голой рукой она махала приятелям на мостках.

— Там на дне что-то странное,— крикнула она.— Я нырнула и наткнулась на эту штуку… я…

— Какая она на ощупь, фрекен? — послышался низкий голос с водолазного судна. Один из матросов перешел на нос.

— Большая такая, твердая,— ответила она.

— Глубоко?

— Метра три-четыре, наверное.

— Вы можете подержаться немного на этом месте?

— Попробую,— крикнула девушка.— Только холодно очень, должна вам сказать.

На воду спустили ялик, который быстро направился к замерзшей наяде. На носу стоял человек с буйком в руках.

— Вы что, клад ищете? — поинтересовалась у него пловчиха, когда ялик добрался до нее.

Он ответил односложно, выбросил буй и промерил лотом глубину.

— Я вам больше не нужна? — жалобно спросила девушка.— А то, чего доброго, судороги начнутся.

Ее отпустили. Под саркастические возгласы приятелей она поплыла к берегу.

Водолаза тем временем успели поднять, а буксир, к моему удивлению, вошел в бухточку и стал на якорь у буйка, в каких-то пятнадцати метрах от берега. С фотоаппаратом на изготовку я покинул волнорез и поспешил вдоль воды обратно. Успел даже щелкнуть несколько отличных кадров, прежде чем водолаз погрузился на дно.

Люди на судне не говорили ни слова, насос шипел и фыркал, возле борта исправно булькали пузыри. Утреннее солнце искрилось на до блеска надраенной медяшке.

Наконец водолаз в потоках воды поднялся на поверхность, скинул свинцовые калоши и шлем, выбрался на палубу. Команда столпилась вокруг неуклюжей фигуры.

— Ну что? — крикнул я.

Водолазный начальник обернулся.

— Там автомобиль.

Я изумленно уставился на него.

— Но свечение было гораздо дальше.

— Передние колеса приподняты,— пояснил он.— И когда фары горели, свет падал несколько дальше.

— Вот оно что,— пробормотал я.

— А в машине есть кто-нибудь? — спросил один из молодых ребят.

Водолазный начальник кивнул.

— За рулем мужчина. Мертвый.

— Для пожарных это труда не составит,— громко сказал водолазный начальник.

— Может быть,— недоуменно отозвался я. Но тотчас сообразил, что он говорит не со мной. Оглянулся и увидел чуть выше на косогоре двух полицейских.

— Там глубоко? — спросил один из них, рослый, с красным, обветренным лицом.

— Да метра четыре, не больше,— ответил водолазный начальник.— Закрепить трос мы, разумеется, поможем.

— Значит, пока здесь останетесь?

Человек на буксире кивнул, и краснолицый вместе с коллегой вернулся к дороге. А немного погодя я услыхал удаляющийся шум мотора.

Я закурил и начал искать на берегу следы колес. И всего через несколько метров заметил на крупном песке явственные отпечатки автопокрышек. Проследить их по откосу до самого шоссе оказалось несложно. Потерпевший аварию автомобиль съехал с дороги прямо за пышной черемухой, смял несколько малорослых кустов шиповника и по диагонали скатился к воде. Проскочив между двумя березами, он пересек узкую полосу песка и ушел в глубину.

Я опять спустился на пляж. Воду чистой не назовешь — кругом щепки и обгоревшая сигаретная бумага,— но если учесть, что совсем рядом Стокгольм, то она была на редкость прозрачная. Каменистое дно понижалось довольно круто. Я тщетно пытался разглядеть в свинцово-бурой тьме контуры автомобиля.

Через некоторое время я вернулся к дороге и постоял на том месте, где брал начало след, ведущий в воду. Как же у судьбы порой все рассчитано, думал я. Сантиметров двадцать — тридцать левее — и машина уперлась бы в толстую березу, метром правее — и она бы застряла на мелководье.

Мои размышления прервал рокот мотора. Нет, это были не пожарные, а обыкновенное такси. Оно промчалось мимо и остановилось метрах в ста от меня, там, где шоссе делало резкий поворот. Пассажиры — мужчина и женщина — вышли, мужчина расплатился с шофером и отпустил машину. Секунду-другую вновь прибывшие удивленно смотрели в сторону буксира — они явно углядели его сквозь зелень,— потом рассеянно скользнули взглядом по мне и неспешной походкой исчезли в тенистой, утопающей среди зарослей усадьбе.

Мне вспомнился рассказ Оскара Карлссона и его невесты — о собаке, которая сначала неистово лаяла, а потом удрала в лес. Вот здесь, в усадьбе у поворота, она и жила, а приехавшая на такси пара — наверняка ее хозяева. Посмотрим, если собака пропала у них, они, конечно же, поднимут тревогу.

Снова мое внимание привлек рокот мотора, на сей раз более басовитый. А минуту спустя, когда рядом со мной затормозила ярко-красная аварийно-спасательная машина пожарной команды, я действительно ощутил, как дрогнула под ногами земля. В соседстве с девятитонной громадиной шедший следом полицейский автомобиль словно бы съежился и выглядел прямо-таки игрушечным.

Шестеро пожарных действовали четко и без спешки. Они сгрузили толстые доски, и всего через несколько минут были готовы сходни, протянувшиеся по травянистому откосу к воде. Дерево скрипело и потрескивало, доски гнулись, когда гигант медленно и грузно съехал к бухте.

Чуть поодаль от кромки воды шофер затормозил и высунул потное лицо из окошка кабины.

— Хватит? — спросил он, приподняв серебристую стальную каску.

— Хорош,— кивнул брандмейстер.

Из-под рамы шасси выдвинулись две какие-то штуковины, с виду похожие на домкраты, и уперлись в землю позади аварийки. В следующий миг задние колеса уже зависли в нескольких сантиметрах над травой. Но девятитонка как вкопанная стояла на своих необычных тормозных башмаках, а именно это от нее и требовалось.

С буксира отрядили на ялике двух парней, аварийщики вручили им толстый трос, на конце которого был приделан здоровенный крюк. Когда они вернулись на буксир, водолаз уже был на трапе, готовый к погружению. Он обхватил крюк своей неуклюжей перчаткой, дернул сигнальный конец и с бульканьем исчез под водой.

Минуты шли. Водолазный начальник, в наушниках, с линем в руках, присел на корточки, обветренное лицо было серьезно и сосредоточенно: он весь обратился в слух. На платформе аварийки, сбоку мощного крана, находился распределительный шкаф. Рядом застыл наготове один из пожарных. Латунные пуговицы на его темно-синей, перехваченной поясом куртке горели огнем.

Наконец водолазный начальник поднял голову.

— Начинайте потихоньку! — крикнул он.

Пожарный повернул какой-то выключатель, тронул ручной маховичок, и под скрежет лебедки и рев автомобильного мотора стальной трос мало-помалу натянулся. Медленно, но верно шел он из глубины, и внезапно я увидал у самой поверхности что-то темное. В следующий миг затонувшая машина вынырнула и стала быстро приближаться к берегу. Из кузова хлестала вода, на спицах задних колес болтались пучки водорослей.

И лебедка, и мотор аварийки разом смолкли, как только машину втащили на берег. Ненужный теперь трос, прицепленный к задней ее оси, обмяк и безвольно свисал с верхушки крана. Мы все — пожарные, полицейские и я, фотограф,— долго стояли, глядя на элегантный черный «мерседес». Вода по-прежнему ручьями лила из-под крыльев и капота, а бесчисленные капли на стеклах и никеле сверкали всеми цветами радуги.

Первым к машине подошел краснолицый полицейский. Он без колебаний распахнул переднюю дверцу, отскочил в сторону, спасаясь от хлынувшего навстречу водопада, и заглянул внутрь.

Мертвец полулежал на переднем сиденье, однако его поза говорила о том, что первоначально он сидел за рулем. Ноги слегка касались педалей, правая рука безвольно свисала к полу.

Он был немолод — на мой взгляд, лет пятидесяти пяти. Стройный, худощавый, пожалуй, значительно выше среднего роста. Лицо загорелое, с резкими чертами; твердый подбородок и тонкие губы свидетельствовали об энергии и решительности. Негустые русые волосы, тронутые на висках сединой, обрамляли высокий, изрезанный морщинами лоб. Костюм, похоже, серый, и, хотя он насквозь промок, на пиджаке заметны большие темные пятна. Ни плаща, ни пальто — в машине я их тоже не обнаружил, сколько ни всматривался.

Краснолицый тем временем, обойдя вокруг «мерседеса», открыл противоположную дверцу. Потом осторожно поднял покойника за плечи, и тут мое внимание привлек блестящий цилиндрик, до тех пор спрятанный под телом. Он прокатился по сиденью и упал на пол. Полицейский нагнулся и подобрал его.

— Мединал,— прочел он, нахмурив брови.

— Это снотворное,— сказал я.— Наподобие веронала.

Он взвесил цилиндрик на ладони, задумчиво посмотрел на меня. Потом отвинтил крышку и заглянул внутрь.

— Пусто? — спросил я.

Он кивнул и секунду стоял в нерешительности, вертя в пальцах находку. Потом вдруг исчез из дверного проема; бросив взгляд в заднее стекло, я увидел, что он разговаривает со своим коллегой. Похоже, они что-то решили, потому что второй полицейский пошел к дороге. А немного погодя донесся шум мотора, и краснолицый вернулся на прежнее место.

— Ничего не трогайте,— сказал он.

— Из-за отпечатков пальцев? — поинтересовался я.

Он покачал головой и сухо заметил:

— Здесь отпечатков пальцев не сохранилось. Машина слишком долго пробыла в воде.

Он осторожно уложил труп на сиденье, в той же самой позе. Наклонился к приборной доске, внимательно ее осмотрел.

Как и следовало ожидать, аккумулятор сел. Удивило меня, однако, совсем другое. Ручной акселератор был вытянут почти до упора, а рычаг переключения передач стоял на первой скорости. Я обратил на это внимание полицейского.

— Вижу,— коротко ответил он, достал блокнот и начал писать, а я, глядя на него, вспомнил, что пора взяться за аппарат.

Поднявшись на косогор, я сделал несколько обзорных кадров — бухта и буксир, извлеченный из воды «мерседес» и аварийка на переднем плане. Тем временем подъехала «скорая», а еще через несколько минут вернулся патрульный автомобиль, который припарковался чуть поодаль. Из него вышел коллега краснолицего полицейского, следом — трое штатских. Судя по снаряжению, один из троих явно фотограф. Второй нес маленький саквояж, и я заключил: это медик. Третий — оживленный коротышка с усиками на верхней губе и зонтиком в руках,— похоже, какое-то полицейское начальство. Впереди всей четверки он быстрым шагом спустился на берег, где его, браво козырнув, встретил краснолицый.

Когда и где я видел этого коротышку? Его лицо казалось мне знакомым. Я тщетно ломал голову — нет, не помню. К тому же у меня были другие заботы. Если я намерен сделать текстовой репортаж, необходимо для памяти кое-что записать. Через дорогу лежал большой валун. Я уселся на него и начал писать.

Кричат… зовут, что ли, кого-то? «Бой! Бой!»— вроде бы так, если я правильно разобрал. А теперь вот в свисток свистят… И крики и свист я слышал уже с полчаса, но не обращал на них внимания. И только сейчас вдруг сообразил: это зовут сбежавшую собаку.

Я не ошибся. Ко мне направлялся какой-то человек. Мужчина, который вместе с дамой немногим раньше подъехал на такси. С виду ему было лет сорок, крупный, вальяжный блондин.

Подойдя, он учтиво поздоровался и спросил:

— Вы случайно не видели здесь черно-белого фокстерьера?

Я сказал, что, к сожалению, не видел, но сообщил ему все слышанное от Оскара Карлссона и его невесты.

Блондин вздохнул.

— Мы его заперли, а он, видно, выскочил через кухонное окно.

— И часто он бегает в лес? — спросил я.

— Было несколько раз, но так долго он еще никогда не пропадал.

Сперва я хотел рассказать, что, подъезжая к Блокхусудден, слышал собачий лай, который затем сменился истошным визгом, но в конце концов промолчал, не решился. Неизвестно еще, та ли это собака, а поднимать тревогу без нужды нет смысла.

Я обещал, что в случае чего дам знать, и он, поинтересовавшись напоследок, что происходит здесь на берегу, ушел, вертя в руках свисток.

Не успел я вернуться к своим записям, как меня опять отвлекли.

— Что вы здесь делаете? — произнес вдруг чей-то голос, я поднял взгляд и увидел перед собой усатого коротышку.

— А вы? — дерзко отозвался я.

Он быстро протянул руку и представился:

— Веспер Юнсон, начальник уголовной полиции.

Я встал и в свою очередь отрекомендовался. Его густые брови взлетели вверх, на лбу от удивления прорезались морщины.

— Та-ак,— протянул он безучастным тоном, который совсем не вязался с оживленной мимикой.— Значит, вы фотограф Харри Фриберг?

Я кивнул.

— Комиссар Линд рассказывал о вас,— добавил он.

Только теперь я наконец вспомнил.

— Несколько лет назад мне довелось фотографировать на одном процессе в городском суде. А вы были тогда обвинителем, верно?

Веспер Юнсон кивнул, озираясь по сторонам.

— На редкость красивое место,— сказал он без всякого перехода. Затем достал из внутреннего кармана толстый черный блокнот, быстро перелистал, отыскивая нужную страницу, и неожиданно в упор воззрился на меня.— Это же вы были здесь вчера вечером, когда обнаружилось свечение! — ошеломленно воскликнул он.— Черт побери, у меня тут записано: «Фриберг».

— Да, я тот самый Фриберг,— признал я.— Однако честь по заслугам. Первым обнаружил свечение некий господин Карлссон, он-то и позвонил в газету. Думал, это светящиеся рыбы.

— А вы, стало быть, поехали фотографировать?

Я объяснил, как оказался участником этих событий.

— Отлично,— воскликнул он,— отлично! Давайте-ка пройдемся вокруг мыса, и вы еще раз все подробно расскажете.

Я не то что рот открыть — глазом моргнуть не успел, как очутился далеко на шоссе в обществе этого коротышки, начальника уголовной полиции.

Мы шагали по дороге, светило солнце, пели птички, а я описывал ночные происшествия. Иногда мне казалось, что Веспер Юнсон вовсе не слушает. Он то и дело останавливался и принимался восторгаться красотами Юргордена. А через секунду задавал вопрос, свидетельствовавший, что он внимательно следит за моим рассказом. Его определенно заинтересовала таинственная лодка (а может, и не лодка), которая пересекла световое пятно и пассажир которой не откликнулся на мой зов. Я хотел было рассказать и о пропавшей собаке, но тут он взял меня за плечо: дескать, взгляните. Я взглянул — среди дубов и черемухи виднелись низкие домики XVIII века.

— Вот где надо жить! — воскликнул он.— Цвет-то, цвет — темно-желтый, как львиная шкура. Такой только здесь, в Стокгольме, и встретишь. Я слыхал, его еще бельмановским называют.

Некоторое время мы шли молча. Понятия не имею, о чем он думал — о трупе в машине или о застройке Юргордена. Я украдкой разглядывал его. Уже не молоденький, должно быть, лет сорок есть. Лицо маленькое, круглое, волосы под мягкой фетровой шляпой волнистые, темно-каштановые, нос крупный, с легкой горбинкой. Довольно пухлый рот, усы. И они ему идут, а это большая редкость. Кстати, они гораздо длиннее, чем у Гитлера, и гораздо пышнее тоненьких опереточных усишек. Я бы не взялся утверждать, что он их фабрит. И что его широкие плечи — заслуга портного. Галстук и рубашка подобраны со вкусом, серый костюм сидит как влитой и тщательно отутюжен. Ну а расхаживать с зонтиком в такое лучезарное весеннее утро и не казаться при этом смешным вообще дано не многим. И начальник уголовной полиции Юнсон безусловно принадлежал к этому избранному меньшинству.

Когда перед нами открылась бухта Исбладсвикен, я спросил:

— Вы уже установили личность покойного?

Он взглянул на меня, мой голос вывел его из задумчивости.

— Личность покойного? А вы правда не знаете, кто это?

Я подтвердил, что не имею представления.

— Вы никогда не слыхали о лесслеровских заводах? — спросил он.— Там выпускают опасные и безопасные бритвы и тому подобное, а также целлюлозу, и искусственные смолы, и тысячи других вещей.

— Знаю,— буркнул я.

— Так вот, в «мерседесе» сидит их владелец,-сказал начальник уголовной полиции.— Свен Лесслер. Кстати, его имя указано на табличке в машине.

— Не заметил,— сказал я, чувствуя, что сел в лужу.

— На мой взгляд, самое странное во всей этой истории, что самоубийца — человек, владеющий примерно десятью миллионами крон. Вы, может быть, сочтете меня циником, но богачи с собой не кончают. Поверьте,— Веспер Юнсон прямо-таки упрашивал,— я знаю жизнь и знаю людей. А кроме того,— он издал короткий тихий смешок,— я читал статистику самоубийств.

— Почему вы решили, что он покончил с собой? — спросил я.

— А вы почему решили, что это не так?

Я пожал плечами.

— Даже миллионер может заснуть за рулем… особенно если принял сильнодействующее снотворное.

— Даже миллионер не вправе принимать снотворное, если собирается сесть за руль.

Не умеешь ответить — молчи, и я промолчал. Он расправил усы.

— Значит, вам известно, что мы нашли пустую упаковку из-под таблеток?

— Полицейский не знал, что это за штука — мединал, и я ему объяснил.

Он безучастно кивнул.

— Что до снотворного, подождем результатов вскрытия.

Тем временем мы опять добрались до автомобилей, а когда зашагали наискось по склону к воде, встретили двух пожарных с носилками. Сейчас покойника погрузят в «скорую» и увезут. Краснолицый полицейский устремился навстречу шефу.

— Все готово,— доложил он.

Подошел человек с саквояжем.

— Ну что? — спросил начальник.

— Трудно сказать, как давно он скончался,— ответил медик.— Я полагаю, часов шесть — восемь назад.

Я бросил взгляд на часы. Без нескольких минут пять. Стало быть, миллионер утонул накануне вечером, примерно между девятью и одиннадцатью. Что ж, это вполне согласуется с реальными обстоятельствами. Кстати, учитывая внешние факторы, можно будет изрядно сузить временные рамки. Машина въехала в воду, вероятно, не раньше половины десятого. Лишь к этому моменту сумерки сгустились настолько, что автомобилистам пришлось включить фары.

И позднее четверти одиннадцатого несчастье тоже произойти не могло. Я не знал точно, когда Оскар Карлссон с невестой обнаружили в бухте свечение, но это наверняка было не позднее четверти одиннадцатого, потому что до пол-одиннадцатого он успел сходить на автобусную станцию и позвонить в газету.

Начальник уголовной полиции и медик отошли в сторонку и о чем-то тихо совещались. Немного погодя Веспер Юнсон быстрым шагом вернулся ко мне.

— Вы в город? — спросил он.— Можем вас подвезти.

Я поблагодарил, и мы все загрузились в просторную полицейскую машину. Она на полной скорости проскочила пустынную Юргордсвеген, и только на набережной Страндвеген стрелка спидометра упала ниже шестидесяти. Веспер Юнсон всю дорогу сидел молча, спрятав лицо в ладони.

Неподалеку от Драматического театра полицейский медик с нами распрощался. Он жил на Страндвеген, в одном из солидных каменных домов. Начальник рассеянно обронил «всего доброго!», и машина поехала дальше.

Возле Оперы Веспер Юнсон вдруг так и подскочил на заднем сиденье.

— Нет-нет, сперва поедем к Шлюзу,— быстро сказал он шоферу и добавил: — Он ведь там жил?

Полицейский за рулем кивнул головой и свернул на Норрбруфилен.

— Урведерсгренд, девять,— сказал он.

Только на мосту Шеппсбру начальник уголовной полиции, похоже, вспомнил о моем присутствии.

— Вам, наверно, совсем в другую сторону? — спросил он.

— Вообще-то я живу в Кларе, но охотно составлю вам компанию.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Комиссару Линду вы здорово помогли.

— Он все время старался опровергнуть мои выводы и таким образом нашел разгадку убийства.

Усач хлопнул меня по плечу.

— О да, о да! Кстати, не вредно иметь под рукой газетчика, на которого можно положиться.

Возле Шлюза, у въезда на дорожную развязку, нам встретились несколько велосипедистов и пожилая разносчица газет, ссутулясь, она спешила в Старый город. Полупустой трамвай сонно прогромыхал мимо, из туннеля, взревывая мотором, выехал красный автобус. Стокгольм начал просыпаться.

— Смотрите! — восторженно воскликнул полицейский начальник, показывая в сторону площади Слюссплан, где перед вереницей озаренных солнцем домов XVII века гарцевал на горячем скакуне Карл XIV Густав.— Какие цветы! Какой свет!

С Ётгатан мы свернули в поперечную улицу, ведущую к одному из традиционных увеселительных центров столицы — площади Мосебаккеторг. А вскоре уже катили по брусчатке кривого переулка.

Машина остановилась у высокого светло-зеленого дома, который заметно выделялся среди окружающих зданий. По моему впечатлению, выстроили его на рубеже веков. Богато орнаментированный фасад был заново оштукатурен, а судя по входной двери и окнам, дом недавно модернизировали. Над дверной аркой, сверкающей чистыми стеклами, красовалась золотистая девятка.

Список жильцов в парадной сообщал, что Лесслер занимал четвертый этаж. Лифт доставил нас туда быстро и бесшумно.

Начальник уголовной полиции Веспер Юнсон решительно шагнул к единственной на площадке двери и нажал кнопку звонка.

С минуту было тихо. Но вот в квартире послышались шаркающие шаги. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась. В щелку выглянула худая заспанная женщина.

— Доброе утро,— поздоровался мой усатый спутник.— Мое имя Юнсон, я начальник уголовной полиции.

Секунду-другую она недоуменно смотрела на нас, потом поплотнее запахнула халат, широко распахнула дверь и пробормотала:

— Входите, пожалуйста.

Пройдя через темный холл, мы очутились в большой мрачной комнате с массивной ренессансной мебелью и тяжелыми портьерами на окнах. Стены забраны деревянными панелями, стулья с высокими спинками обиты золотистой кожей. У огромного окна — длинный сундук, покрытый зеленым бархатом, на нем большая оловянная ваза со свежими цветами.

Над резным сервантом висело громадное полотно в лепной барочной раме. Сюжет, вдохновивший старого голландского мастера XVII века, был более чем жуткий: нагая девушка, юная, прелестная, как роза, свежая, как парное молоко, сидела, улыбаясь черепу, который держала в руке. Улыбка девушки и белый оскал черепа являли отталкивающий, но колдовской контраст, и меня неудержимо потянуло подойти к картине, на удивление ярко освещавшей сумрачную комнату, куда темные драпри пока что не впустили утренний свет. Подойдя ближе, я обнаружил третью фигуру — на заднем плане выглядывал из-за дерева сам нечистый. Он смотрел на девушку с ухмылкой, для которой иного эпитета, кроме как «дьявольская», не подберешь.

— Мрачно, однако завораживает,— послышался у меня за спиной звучный голос начальника уголовной полиции. Несколько секунд он со странной усмешкой разглядывал полотно.

— Вы служите у директора Лесслера, верно? — неожиданно обратился он к женщине, вошедшей в комнату следом за нами.

Она кивнула и, машинально отведя со лба прядь растрепанных волос, тихо сказала:

— Я горничная.

Полицейский начальник смотрел на нее сочувственно и вместе с тем испытующе — худая, уже в годах.

— Как ни прискорбно, я должен сообщить вам, что с директором Лесслером случилось несчастье, его нет более в живых,— наконец сказал он.

Женщина оцепенело глядела прямо перед собой, потом опустилась на стул и заплакала. Веспер Юнсон сделал знак полицейскому в форме, тот подошел к ней и стал рядом. Сам Веспер Юнсон быстро пересек комнату и скрылся за раздвижной дверью, ведущей в соседнее помещение. Полицейский фотограф медленно двинулся за ним.

Я стоял в нерешительности, чувствуя себя совсем лишним, как вдруг мой взгляд упал на дверь в торцевой стене — там была лестница наверх. Когда шеф уголовной полиции вернулся, я привлек к этому его внимание:

— Видимо, там еще один этаж.

Он кивнул и тотчас направился к лестнице. Я поспешил за ним.

Мы очутились в небольшом светлом холле, обставленном матссоновской[6] мебелью: тонконогий овальный столик, вокруг него — легкие современные кресла. На светло-розовых стенах красиво сгруппированные картины. Одна из них внезапно заинтересовала меня. Это был вариант «Прислужников смерти» Дарделя[7].

Невольно напрашивался вывод, что здешний хозяин отличался при жизни весьма мрачными вкусами. Судя по всему, мысль о смерти посещала его с давних пор. Неужели он предчувствовал свою нежданную кончину?

Странный царапающий звук заставил меня повернуть голову. Приоткрытая дверь. Не оттуда ли доносится этот звук? Я на цыпочках шмыгнул к двери, но маленький усач, опередив меня, распахнул створки. И мы оба замерли на пороге.

В этой большой красивой комнате нам предстала третья картина на тот же мрачный сюжет. Только на сей раз она была реальностью. На блестящем паркете был распростерт молодой мужчина, худощавый, светловолосый, весьма элегантно одетый. А на груди у него, на светлом блейзере, виднелось большое красное пятно.

Веспер Юнсон опустился на колени, тронул бледную руку, которая ладонью вверх замерла на полу.

— Мертв,— тихо пробормотал он.

Потом осторожно расстегнул пиджак покойного. Белая шелковая рубашка на левом боку была вся в полусвернувшейся крови. Стекая под спину, кровь насквозь пропитала одежду и лужей темнела на паркете. Спереди, посредине багрового пятна — черная дырка. Круглая, окаймленная кольцом темных пятнышек.

— Из пистолета стреляли, с близкого расстояния? — предположил я.

Он кивнул, надел тонкие перчатки, слазил в левый внутренний карман покойного и достал бумажник из мягкой коричневой кожи. Ловкие пальцы привычно перебрали содержимое. Мятая пятикроновая купюра, пачка закладных, несколько квитанций и водительские права в изящном кожаном футляре. Веспер Юнсон взглянул на права и присвистнул.

— То-то мне показалось, что я его знаю,— буркнул он.

— Кто это? — спросил я.

— Гильберт Лесслер,— ответил он и коротко добавил: — Единственный сын и один из известнейших в городе плейбоев.

Я пристально взглянул на покойного. Белесые брови, лоб в неглубоких морщинах, светлые волнистые волосы, уже чуть поредевшие. Закрытые глаза, крупный горбатый нос. Рот маленький и до странности вялый, подбородок круглый, незначительный. Вокруг рта и глаз — сетка тонких морщинок, отчего он казался старше своих лет. Я отметил легкую смазанность черт, которая не слишком сочеталась с дерзким орлиным носом. Модный, хорошо сшитый костюм, броский галстук и элегантные замшевые туфли дополняли картину — типичный сынок богача, с неистощимым упорством транжирящий отцовские денежки и собственное здоровье.

— По-моему, я его как-то раз видел,— сказал я.— В Фальстербу, кажется.

— О нем много чего писали в светской хронике,— заметил Юнсон, сунув бумажник обратно в карман покойника, встал и огляделся.

По всей видимости, мы находились в гостиной. Комната очень большая, метров пятнадцать в длину Тянется от одной стены дома до другой и выстроена углом. По торцу с обеих сторон — огромные окна, там взбираются по бамбуковым шпалерам мощные стебли циссуса. В угловой выступ вделан камин из неоштукатуренного кирпича.

В обстановке выделялись две группы мебели, по углам длинной стены. Закругленные диваны, прекрасной работы столики и мягкие кресла. Посредине стоял коричневый рояль на прозрачных ножках. На кремовых стенах целая армия модернистов пронзительными красками и диковинными формами вопила о своей оригинальности и жизнерадостности. С потолка свешивались две хрустальные венецианские люстры.

В ближайшем от холла углу царила мерзость запустения. Два кресла перевернуты, у одного отвалилась спинка. По полу раскиданы подушки, а когда я подошел к закругленному угловому дивану, под ногами что-то захрустело. Посмотрев вниз, я заметил осколки фарфора и стекла. На диване лежал стакан для грога, целехонький, красная обивка вокруг него намокла.

Как же стакан мог очутиться на диване? Я терялся в догадках, пока не поднял взгляд и не увидел узкую стойку из зеркального стекла, тянувшуюся вдоль спилки дивана. На ней стояло полбутылки французского коньяка, еще два стакана, оба пустые, и пепельница того же синего фарфора, осколки которого валялись на полу.

И этот комбинированный диван-бар был отнюдь не там, где надо. Позади него располагался шкаф для напитков с дверцами из зеркального стекла, но для бармена места не было совершенно. Кто-то настолько резко пихнул диван в угол, что край стойки врезался в дверцу шкафа и разбил стекло.

— Видно, тут крепко повздорили,— сказал я.

Веспер Юнсон будто и не слышал меня. Зорким взглядом он ощупывал стены. И похоже, интересовался вовсе не произведениями искусства. Неожиданно он быстро, развалистой походкой прошагал к камину и наклонился, рассматривая один из кирпичей. А немного спустя удовлетворенно воскликнул:

— Вот она!

Я подошел взглянуть. Сантиметрах в десяти над зевом топки в обожженной красной глине была круглая дырочка, и кирпич потрескался. Выходит, именно тут и закончила свой путь смертоносная пуля.

— Ну-ка, посторонитесь,— сказал начальник уголовной полиции.

Он стал позади мертвеца и поднял руку, как бы целясь в камин, а взгляд его тем временем выверял расстояние от трупа до кирпичной кладки. В конце концов послышалось удовлетворенное ворчание.

Вошел полицейский-фотограф.

— Я не сразу вас нашел,— виновато сказал он.

— Вы лучше фотоаппарат найдите,— бросил Веспер Юнсон.— Есть работенка.

При виде трупа полицейский вытаращил глаза.

— И еще: скажите Класону, пусть опять съездит за доктором Герхардом,— добавил начальник.

Полицейский щелкнул каблуками и исчез. Веспер Юнсон расправил усы.

— Печальная история,— вздохнул он.

— Семейная драма с нежданным исходом,— сказал я.

Маленькая круглая голова склонилась набок.

— Любопытно послушать,— проговорил он, глядя совсем в другую сторону.

— Сын приходит к отцу, ему нужны деньги, отец отказывает, сын выхватывает пистолет, угрожает, вспыхивает драка, отцу удается разоружить сына, но гремит выстрел, и сын падает замертво.

— Ну-ну, продолжайте,— благодушно обронил начальник уголовной полиции.

— Жизнь отца рушится словно карточный домик. Он убил сына. Что ему теперь все миллионы. Его доброе имя опозорено, жизнь разбита. Единственный выход — разом положить этому конец. Он глотает горсть снотворных таблеток, садится в машину, потом, возможно, засыпает за рулем у Исбладсвикена, а возможно, нарочно едет в воду.

— Не исключено, что он именно так и сделал,— задумчиво согласился Веспер Юнсон.

— Выходит, в определенных условиях миллионер может покончить самоубийством,— подытожил я.

Полицейский начальник не ответил, он рассматривал маленький ватный тампон, держа его пинцетом.

— Я вот думаю, зачем, собственно, Свен Лесслер взял в машину трубочку от мединала,— сказал он.

Я растерялся.

— Наверно, решил принять таблетки по дороге.

— Открыли упаковку, во всяком случае, здесь,— возразил он.

Я уставился на него.

— Откуда вы знаете?

— Тампончик видите, да? Он лежал вон там, на диване, рядом со стаканом. Голову даю на отсечение — эта ватка из трубочки с таблетками, и скорей всего из той самой, с мединалом.

Я присмотрелся к тампончику. Веспер Юнсон прав. Форма цилиндрическая, характерная для тех кусочков ваты, какими фармацевты защищают от влаги свои таблетки.

— Судебный химик, наверно, сумеет выяснить, побывал этот тампон в трубочке с мединалом или нет,— сказал я.

Полицейский начальник кивнул и спрятал ватку в металлическую коробочку, которую вытащил из кармана. Затем подошел к дивану, нагнулся, изучая осколки стекла и фарфора.

— Видимо, пепельница и парочка стаканов,— сказал я.

— Один стакан,— поправил Веспер Юнсон.— Один, для грога.

Он выпрямился, взял — по-прежнему не снимая перчатки — стакан и, повернувшись к окну, внимательно его осмотрел.

— Отлично, отлично,— бормотал он.

Я догадался, что там есть четкие отпечатки пальцев.

Веспер Юнсон бережно положил стакан на диван и тщательно осмотрел два стакана на стойке. Один он сразу же поставил обратно, второй долго изучал, вертя так и этак, потом наконец объявил:

— Ничего. Ни единого пятнышка.

Теперь он принялся нюхать. Крупный, с трепещущими крыльями нос усердно двигался между стаканами — туда-сюда, туда-сюда. В этот миг начальник уголовной полиции здорово смахивал на бобра.

— Коньяк,— сказал он, после чего всколыхнул осадок в одном из стаканов, с интересом вгляделся и добавил: — А может, и кое-что еще.

Только сейчас мое внимание снова привлек царапающий звук. По-моему, он слышался все время, просто мы целиком сосредоточились на другом. Определить источник шороха оказалось нетрудно, это была великолепная радиола, стоявшая у длинной стены за роялем. Едва я успел подойти к ней, как Веспер Юнсон воскликнул:

— Руками не трогать!

Ну конечно — отпечатки пальцев. Я обернул руку носовым платком и поднял полированную крышку. Все было именно так, как я и предполагал. На диске лежала большая пластинка и вертелась, вертелась, вертелась. Она доиграла до конца, адаптер подскакивал на последней, пустой бороздке. По какой-то причине автоматика не сработала. Коснувшись регулятора скорости, я почувствовал, какой он горячий, и сообразил, что радиола была включена всю ночь.

— Смотрите-ка! — Веспер Юнсон легонько провел пальцами по пластинке. Там была глубокая царапина, которая начиналась примерно в сантиметре от края и тянулась до самых последних бороздок.

— Похоже, кто-то толкнул адаптер,— сказал я.

Полицейский начальник кивнул и повернул рычажок: адаптер отошел в исходное положение, механизм остановился. А Веспер Юнсон обернулся и устремил взгляд на мебель в другом углу.

— Видимо, вон те вещи тоже кто-то толкнул.— Он показал на кресло, полуопрокинутое на стол рядышком с радиолой. Ни этого кресла, ни смятого ковра под ним я раньше как-то не замечал.

Мой взгляд скользнул поверх рояля в другой угол. И тут меня осенило.

— Судя по всему, драк было две,— сказал я,— Сперва дрались здесь, у радиолы, потом — возле бара.

Он посмотрел на меня с интересом.

— А почему вы решили, что две? Может, одна — началась тут, а закончилась там.

Я кивнул в сторону рояля.

— Тогда бы и ему досталось, он же на дороге. Но его не трогали, фотографии-то как стояли на крышке, так и стоят.

— Вы правы,— сказал он таким тоном, будто мой вывод подтверждал его собственный. Потом тронул меня за плечо.— Идемте. Мне надо позвонить.

В холле он вдруг передумал и показал на одно из кресел.

— Побудьте пока здесь, присмотрите, чтоб все было в лучшем виде. И ничего не трогайте.

Я сел и вскоре погрузился в домыслы насчет трагедии, постигшей накануне вечером семейство Лесслер. Каковы семейные обстоятельства Свена Лесслера? Было в этой огромной квартире что-то безликое, выставочное, кричавшее об отсутствии в доме женщины. Он что, вдовец, этот Свен Лесслер, или разведен? Кто наследует его миллионы?

Снизу доносился голос Веспера Юнсона. Он говорил по телефону. У лестницы кто-то тихо чертыхался. Я узнал полицейского фотографа. По кой-каким словам я заключил, что у него заело аппарат.

Внезапно я вздрогнул, навострил уши. Полицейский фотограф выпалил новую очередь крепких выражений, его начальник продолжал телефонный разговор. Нет, меня насторожил совсем другой звук, и шел он не снизу, а из гостиной. Там кто-то есть.

Дверь была приоткрыта, но в щелку виднелась только полоска каминной кладки. На цыпочках я подкрался к двери, распахнул ее. А через секунду, обогнув камин, смог охватить взглядом всю комнату.

Ни одной живой души. Труп лежал на полу, в прежней позе, и я на первый взгляд не сумел обнаружить в гостиной ничего постороннего, все было как будто бы по-старому.

Я опять прислушался. В углу тикали часы, на окне среди побегов циссуса жужжала муха. Но ведь откуда-то доносились — шаги? Торопливые удаляющиеся шаги?

От сильного ощущения, что поблизости кто-то есть, нервы у меня напряглись, я скользнул взглядом по стенам. Глаз уткнулся в закрытую дверь по другую сторону камина. Не слишком уверенно я метнулся туда, осторожно отворил дверь и заглянул в пустой темный коридор. Он был короткий, без окон. Только закрытые двери — две справа, две слева.

Обернув руку носовым платком, я открыл первую справа и очутился в спальне, которая, насколько я мог судить, принадлежала покойному мультимиллионеру. Под большим портретом немолодой женщины с кротким лицом стояла низкая мягкая кровать. Плотное зеленое покрывало свешивалось со стула у двери, на шестигранном столике возле кровати я заметил белый телефон. Внизу виднелись книги и журналы.

Окно, выходящее на север, обрамляли тяжелые фалды зеленого бархата, а в углу возвышался пузатый старинный комод. Постель была не тронута, на белой подушке шелковая, аккуратно сложенная пижама дожидалась хозяина, который никогда уже не придет.

Я приоткрыл вторую дверь. Тоже спальня, но поменьше, явно для гостей. Дверь напротив вела в богатую гардеробную, где рядом с летними пиджаками и спортивными шмотками теснились десятки костюмов.

Когда я открыл последнюю, четвертую дверь, в лицо ударила волна горячего воздуха. Баня? Нет, это была ванная, просторная комната с зелеными кафельными стенами и сверкающим душем. Из крана, видимо неплотно завернутого, в ванну капала горячая вода. Маленькое помещение благоухало духами.

Я пощупал полотенца, рядком висевшие возле умывальника. Сухие. В туалетном шкафчике обычный джентльменский набор. Я отметил, что брился Свен Лесслер опасным, а не безопасным лезвием.

Уходя, я споткнулся о табуретку, стоявшую рядом с ванной. Она грохнулась на дырчатый резиновый коврик, а когда я нагнулся поднять ее, на полу что-то блеснуло. Секунду спустя в руке у меня была полуоткрытая бритва. Черная рукоятка, полотно блестящее, чистое. Я тронул лезвие. Ужас до чего острое.

Кто-то меня позвал. Я положил бритву на старое место, на пол, и вернулся в гостиную. Веспер Юнсон вперевалку бросился ко мне. За спиной у него маячил фотограф.

— Где вы пропадаете? — спросил полицейский начальник. Ответить я не успел, он взял меня за плечо и подвел к бару.— Где стакан? — спросил он, указывая на стойку.

Я изумленно смотрел на изогнутую полосу зеркальных стекол. Там был только один стакан.

— Не знаю,— промямлил я растерянно.— Я его не брал.

— Караульщик из вас хоть куда! — возмущенно оборвал меня усатый коротышка и махнул рукой в сторону коридора.— Что вы там делали?

Я хотел было объяснить ситуацию, и тут до меня дошло.

— Господи! — воскликнул я.— Стакан наверняка взял таинственный гость.

— О чем вы толкуете? — рассердился Веспер Юнсон.

Я рассказал, что случилось. Начальник уголовной полиции слушал, наморщив лоб. Когда я умолк, я увидел, что он держит в руке уцелевший стакан, изучая его на просвет.

— Ха! — неожиданно сказал он и, принюхиваясь, поднес стакан к своему носищу. Потом удовлетворенно повторил это «ха!» и поставил стакан обратно на стойку.— Он взял не тот стакан!

— Не тот? — вопросительно пробормотал я.

— Совершенно верно. Стакан с отпечатками пальцев остался, а без отпечатков — исчез. Ясно, что…— Внезапно он осекся и помрачнел.— Раз он взял не тот стакан…— загадочно буркнул он и опять умолк.

— Кто «он»? — спросил я.

Не знаю, то ли он не слышал меня, то ли не счел нужным отвечать. Видимо, глубоко задумался. Потом вдруг словно бы ожил и устремился прочь — мимо двери «спального» коридора, прямиком в угол.

Лестница! Как же это я проморгал! Она вела наверх, шла наискось вдоль стены к потолку. Увитая сбоку плющом, она коварно пряталась от глаз.

Веспер Юнсон на своих коротеньких ножках быстро взлетел вверх по ступенькам. Я нерешительно последовал за ним. Полицейский фотограф на нас даже и не взглянул. Он наконец наладил свой аппарат и теперь водружал его на штатив.

Что лестница выведет на крышу, я, конечно, сообразил, но никак не ожидал очутиться среди цветов и листвы, в саду. Я с удивлением огляделся по сторонам. Вдоль зеленого парапета, окружавшего весь сад, тянулись широкие грядки. Среди клевера и обычной травы цвели белая купёна, синий водосбор, стыдливые анемоны, лесные фиалки, статные тюльпаны. Возле квадратной надстройки — там, видимо, размещался механизм лифта — рядком стояли деревца сирени. Одно из них засохло и увяло, бутоны на нем побурели и съежились, зато остальные цвели пышным цветом. Деревца были на удивление высокие, сильные, и я подумал, что посадили их много десятилетий назад. Кроме сирени, было еще несколько кленов, вязов и ясеней.

Да, заложен этот сад, без сомнения, давно. И модернизация, проведенная в доме, его совершенно не коснулась. Однако и здесь чувствовалось отсутствие заботливой женской руки. Свен Лесслер, как видно, не очень-то интересовался своей садовой террасой, но все же предпочитал содержать ее в надлежащем порядке.

Позвольте, а куда же подевался начальник уголовной полиции? Я прошел немного вперед, сунулся на разведку в гущу гроздьев сирени и кленовой листвы. Нет, за квадратным строеньицем его не видать. Кроме пустой железной скамейки, там вообще ничего нет. Совсем с другой стороны послышались быстрые шаги, и из зелени вынырнул коротышка Юнсон.

— Все ясно,— уныло сказал он, махнув рукой назад.— Там выход, незапертый.

По короткой железной лесенке мы спустились в узкий проход, который шел вдоль края более низкой террасы. С одного боку тянулись ржавые перила, с другого — стенка высотой мне до плеча. За нею находился еще садик, судя по всему соседский.

Проход уперся в приземистую надстройку наподобие башни, с железной дверцей, которая, скрипнув, отворилась от легкого толчка юнсоновской руки. Секундой позже мы очутились на верхней площадке другой парадной.

— Вот этой дорогой и ушел стакан,— горько подытожил Веспер Юнсон.— Беспримерный скандал,— пробормотал он.— Только начали расследование — и на тебе!

Я хорошо понимал, каково сейчас новоиспеченному начальнику уголовной полиции.

— Тот, кто унес стакан, вряд ли успел далеко уйти,— сказал я.— Может, стоит…

— Если ноги у него такие же прыткие, как у Хэгга[8] он сейчас уже на площади Густав-Адольфс-торг,— перебил Веспер Юнсон.— А уж на велосипеде и вовсе, поди, в Эншеде.

Мы вернулись на верхнюю террасу. Усатый коротышка осторожно ступил на грядку между мелкими розовыми цветочками и распускающимся кустом шиповника и облокотился на перила. Так он стоял некоторое время, глядя на город.

Вид в самом деле был красивый. Глубоко внизу сплеталась в причудливый узор белая тесьма мостовых Шлюзовой развязки, дальше — Старый город с его нагромождением ступенчатых фронтонов и крутых железных крыш. За ним мало-помалу уходили в голубоватую дымку дома Норрмальма.

Только теперь я обратил внимание на странные металлические леса с наружной стороны стены, которые возвышались над перилами террасы и частично закрывали обзор. Сооружение вправду напоминало обычные строительные леса: узкие, расположенные на разных уровнях платформы, соединенные крутыми лесенками. Лишь разглядев множество электрических проводов, тянувшихся по ржавым балкам, и плотную цепочку лампочек, я сообразил, что этот остов — изнанка световой рекламы. И не какой-нибудь, а одной из самых броских среди стокгольмской рекламной флоры — желтого тюбика «Стоматола» с красной зубной пастой. Неожиданный сюрприз, что да, то да.

Внезапно Веспер Юнсон возвратился в проход и перчаткой стряхнул с брюк легкую цветочную пыльцу.

— Идемте,— коротко сказал он и первым спустился в гостиную.

Там уже был медик в сопровождении нескольких молчаливых людей. Полицейский фотограф как раз закончил работу, и медик готовился приступить к осмотру тела.

Я сошел в нижний холл за своим фотоаппаратом и на обратном пути столкнулся с Веспером Юнсоном.

— Никаких съемок,— решительно сказал он.— А если будете писать, сначала покажите мне.

— Я не пищу,— объяснил я.— Диктую в редакции. Он пожал плечами.

— Дело ваше. Но я хочу прочесть в корректуре, а не в газете.

— All right,— сказал я и спустился вниз в надежде отыскать тихий уголок, где можно сосредоточиться и сделать кой-какие наброски.

Из столовой я через раздвижную дверь прошел в библиотеку. У окна, занимавшего почти весь торец, стоял письменный стол. Остальные стены сплошь закрыты высокими книжными шкафами, перед камином из серого мрамора — три мягких кожаных кресла и темный курительный столик.

Я опустился в кресло, сунул в зубы сигарету, достал блокнот и карандаш, собираясь поиграть в журналиста. Когда я протянул руку за спичечным коробком, мой взгляд упал на книгу — открытая, она лежала на курительном столике. Это был том Шведской энциклопедии. «Ручной мяч» прочел я на левой странице. И замер. Вверху жирным шрифтом было напечатано: РУЧНОЕ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ.

Мне стало не по себе, а тут еще и картинки: фитильный и ударно-капсюльный замок, автоматический затвор и в самом низу — чертеж автоматической винтовки.

Кто же сидел здесь, в этом мирном уголке, изучая устройство ручного огнестрельного оружия? И с какой целью?

Но, Бог мой, ведь статью о ручном огнестрельном оружии можно открыть и без дурного умысла. В конце концов, не исключено, что человека, читавшего энциклопедию, интересовал ручной мяч или ручные машины, которые располагались на том же развороте.

Я все-таки решил взяться за карандаш, и тут выяснилось, что он, как назло, затупился. Я подошел к письменному столу. Но, кроме изящного бювара, ничего там не нашел. Вспомнив, что видел карандаш на подзеркальнике в холле, я поспешил туда. Правильно, вот он.

Я уже повернул обратно, как вдруг за входной дверью мне почудился какой-то шорох. На миг я затаил дыхание и прислушался. Да, на площадке кто-то был.

Я распахнул дверь и выглянул. Вверх по лестнице метнулась женская фигура.

В недоумении я бросился за ней. Посредине лестничного марша женщина остановилась и обернулась ко мне. Молодая, с медно-красными волосами, глаза заплаканные. Несколько секунд она смотрела на меня, потом быстро спустилась на площадку.

— Это я,— пролепетала она,— я во всем виновата.

Я совершенно не представлял себе, что говорить и как действовать, когда незнакомая молодая женщина вдруг признаётся, что виновна в убийстве,— опыта у меня было маловато. Может, надо было сказать, что-де каждое ее слово отныне может быть использовано против нее в суде. А может, крепко взять ее за плечо и ввести в квартиру.

Ничего такого я не сделал. Я просто стоял и удивленно смотрел на нее. По всей видимости, нервы ее были на пределе: бледное лицо, по контрасту с рыжими волосами казавшееся бескровным, застыло как маска, глаза неестественно большие, блестящие, дыхание учащенное.

— Может, войдем в квартиру? — наконец сказал я.

Ее пальцы комкали носовой платок.

— Вы, наверно, из полиции? — быстро спросила она.

— Нет. Полиция там.— Я жестом показал на дверь.

Она вдруг судорожно схватила меня за руку и прошептала:

— Что случилось? Он… он умер?

Глядя прямо в переливчато-зеленые глаза, я кивнул. Она было хотела что-то сказать, но передумала. Взгляд опустел, рука безвольно упала.

— О Господи,— пролепетала она и потеряла сознание, я едва успел ее подхватить.

На руках я внес ее в холл. Она была поразительно легкая, хотя ростом выше среднего. Пока я шел через пустую столовую, она что-то невнятно бормотала и жалобно, как ребенок, всхлипывала. Уложив ее в библиотеке на тахту, я вернулся в столовую — за водой. Обок резного серванта была приоткрытая дверь. Не иначе как вход во владения кухарки, решил я, толкнул дверь и очутился в маленькой буфетной, которая коридорчиком соединялась с просторной современной кухней.

У покрытого клеенкой стола сидела пухленькая седая старушка с живыми черными глазами. А перед нею стояли Веспер Юнсон и один из его людей.

— Значит, раньше вы его никогда не видели,— сказал начальник уголовной полиции.

Старушка тряхнула головой.

— Я же сказала и отступаться от своих слов не собираюсь,— твердо произнесла она.— Того человека я никогда не видала.

— Но разве вы не спросили, как его зовут?

Она обиженно взглянула на него и с достоинством ответила:

— Вы что же, думаете, я впущу человека в дом, не спросивши, кто он такой? Только он не назвался. Сказал, что договорился с директором о встрече, и все.

Веспер Юнсон кивнул. Тут он заметил на пороге меня и недоуменно поднял кустистые брови. Я попросил его выйти на два слова.

В буфетной я взорвал свою бомбу:

— Там женщина, утверждает, что во всем виновата она.

Юнсон прямо подскочил, будто его булавкой кольнули, и с жаром спросил:

— Где?

— В библиотеке.

— Рассказывайте,— скомандовал он.

Я описал драматическую встречу на лестнице. Он задумчиво потеребил усы, хмыкнул и вперевалку устремился через столовую в библиотеку. Я поспешил за ним.

У раздвижной двери я вспомнил про воду, но тотчас сообразил, что нужда в этом уже отпала. Рыжеволосая поднялась с тахты и, стоя у окна, пудрила носик. Заметив нас, она торопливо спрятала пудреницу и зеркальце в красную лаковую сумочку и пошла нам навстречу.

— Кто вы? — спросил Веспер Юнсон.

— Хелен Лесслер,— тихо ответила она.— Я жена… вернее, бывшая жена Гильберта Лесслера.

— А я — начальник уголовной полиции Юнсон,— сказал он, жестом предложив ей сесть в одно из кожаных кресел.— Что вы имеете в виду, говоря, что вы бывшая жена Гильберта Лесслера? — спросил он, опустившись в кресло наискось от нее и закурив.

Она сидела совершенно прямо, теребя ручку сумки.

— Мы с мужем разъехались,— пояснила она.— Как раз сегодня я хотела подать на развод.

Юнсон повертел в пальцах сигарету.

— Та-ак.

— Вообще-то я собиралась пойти к адвокату вчера,— продолжала она,— но не смогла.

Он кивнул, достал свой черный блокнот и авторучку.

— Где вы были вчера вечером?

— Дома,— ответила она.— У меня квартирка в Ердет[9], на Фурусундсгатан, восемнадцать.

Веспер Юнсон заскрипел пером и задал следующий вопрос:

— Весь вечер?

Она наклонила голову.

— Я лежала в постели. У меня болела голова.

Он поднял брови, взгляд вопросительно метнулся ко мне и тотчас же вернулся к Хелен Лесслер.

— Вы признались фотографу Фрибергу, что виноваты в смерти вашего свекра. Он скончался вчера около десяти часов вечера.

Зеленые глаза потупились.

— Я могла этому помешать,— пробормотала она.— Я понимала, что он…

Она умолкла и рукой закрыла лицо.

— Рассказывайте,— мягко сказал Веспер Юнсон.— Все, с самого начала.

Она вздохнула, подняла голову, отвела назад рыжие локоны.

— С самого начала? С того времени, как я познакомилась с мужем?

— Да, пожалуйста,— сказал Юнсон.

— Мы познакомились немногим больше двух лет назад,— нерешительно начала она.— Он тогда был летчиком и совершил вынужденную посадку вблизи моего дома. У моих родителей усадьба в Уппланде, недалеко от Экольсунда. Вскоре мы поженились, на Иванов день. Правда, дальше все пошло как-то не так, и счастливым наш брак не назовешь. Мой муж не создан для семейной жизни, да и я, наверно, тоже. Я довольно скоро поняла, что наш брак — ошибка, и мы решили разойтись.

— Ваш муж нисколько не возражал против этого шага, считал его правильным? — спросил начальник уголовной полиции.

Она пожала плечами.

— По-моему, он вообще не думал о том, что женат. Во всяком случае, жил он именно так.

— Значит, на разводе настаивали вы?

Она кивнула и просто, без затей сказала:

— Я представляла себе брак по-другому. Но муж не возражал. Для него это было вроде приглашения на обед, которое можно принять или отклонить. Он не видел никакой разницы, ему было все равно.

Веспер Юнсон задумчиво прикусил верхнюю губу.

— Ну а ваши собственные чувства к мужу?

— Их давно уже нет,— ответила она.— И ничего тут не поделаешь. Он, конечно, по натуре не злой, может, даже весьма добрый и милый, но для меня он стал чужим.

Я вздрогнул. «Он не злой»,— сказала Хелен. Разве ей не известно, что Гильберт Лесслер тоже мертв? Или это чистое притворство? Я украдкой взглянул на Веспера Юнсона. Он сидел с непроницаемым видом и чертил в блокноте какие-то корявые загогулины.

— Итак, вчера вы собирались к адвокату, чтобы подписать бракоразводные документы? — наконец сказал он.

— Он ждал меня к трем,— ответила она.— Но из-за мигрени я осталась дома.

— Вы предупредили адвоката по телефону, что не приедете?

— Нет, мне еще не поставили телефон. Я переехала в эту квартиру всего несколько недель назад.

— Кто ваш адвокат? — поинтересовался начальник уголовной полиции.

— Мой адвокат? Шилль. У него контора на Дроттнинггатан, тридцать восемь.

Веспер Юнсон записал.

— Ваш муж тоже собирался к адвокату? — спросил он.

Хелен Лесслер покачала головой.

— Подписать достаточно и кому-то одному.

— Совершенно верно,— кивнул усач, быстро полистал блокнот и продолжил: — А что было дальше?

— Дальше… ко мне зашел Гильберт,— тихо сказала она.— В самом начале седьмого. Он требовал денег. Сказал, что до вторника нужно достать десять тысяч. Видимо, какой-то долг чести. Я сказала, что у меня денег нет, и это была чистая правда. Он рассвирепел, прямо себя не помнил от злости. И между прочим, был не вполне трезв. Требовал мои драгоценности, он, дескать, их заложит. Чтобы отвязаться, я сказала: иди к своему отцу и проси у него. Он язвительно расхохотался и сказал, что меня в самом деле на мякине не проведешь и что я не хуже его знаю, что директор Лесслер в Лапландии, катается на лыжах.— Она устало потерла рукой лоб.— И тут я сплоховала.

— Вы сказали ему, что ваш свекор дневным норрландским поездом вернулся в город? — предположил Юнсон.

— Да,— пробормотала она.

— Откуда вы это знали? — спросил он.— Даже здешняя прислуга вчера понятия не имела, что он приедет.

Она помедлила.

— Директор Лесслер написал мне. Я получила письмо вчера после обеда.

Полицейский начальник кивнул, и она продолжала:

— Словом, я нечаянно проговорилась, что свекор вернулся, а заметив, как Гильберт ухватился за эту идею, попробовала внушить ему, что соврала. Но вышло, конечно же, наоборот. Муж сразу заторопился «доить старикана», а когда я попыталась уверить его, что денег ему не дадут, он буркнул, что можно и поднажать и способ для этого найдется. И ушел.

— Вы побежали за ним?

— Нет, в пижаме не побежишь. Да, честно говоря, я была до крайности рада, что он убрался. И только через некоторое время начала тревожиться, как бы он не устроил какую-нибудь неприятность. Ведь он, похоже, действительно угодил в переплет, раньше я никогда не видела его в таком отчаянии.

— Ваш свекор… за него вы совсем не тревожились? — спросил Веспер Юнсон.

— Как раз за него-то и тревожилась,— сказала она.— Я всегда относилась к свекру с большой симпатией, хотя близкими друзьями мы и не стали. Он был довольно замкнутый человек и мало кого впускал в свою жизнь. По-моему, последние годы он жил весьма одиноко.

— Его жена умерла как будто бы лет семь-восемь назад?

— Восемь, кажется. Он, говорят, был к ней очень привязан.

— Вы не собирались предупредить его вчера вечером?

— Собиралась,— коротко ответила она.

— И не сделали этого?

— Я чувствовала себя ужасно, у меня кружилась голова. Но главное не это. Свекор не любил, когда попусту поднимают шум. Он ненавидел сплетни и болтовню. В конце-то концов я могла и сгустить краски, а на деле все было отнюдь не так опасно. Вот и получится, что я самая настоящая балаболка.

— Значит, вы остались дома? — сказал Веспер Юнсон.

Она опустила голову.

— А сегодня утром почему пришли?

— Мне приснился жуткий сон. Как будто муж и свекор подрались. Посреди этого кошмара я проснулась и не могла больше оставаться в постели. Оделась — и сюда, на велосипеде. А когда увидела машины у парадной, поняла, что сон оказался вещим. Со мной такое и раньше бывало.

Ее взгляд был устремлен на озаренные солнцем цветы в окне. Интересно, подумал я, сознает ли она, что перед нею. Казалось, она вдруг впала в прострацию.

— В каком-то смысле облегчение — узнать, что ваш супруг значит для вас не слишком много,— осторожно заметил начальник уголовной полиции.— Его тоже нет более в живых.

— Он покончил с собой? — до странности безучастно спросила молодая женщина.

Веспер Юнсон помедлил.

— Судя по всему, директор Лесслер застрелил своего сына. А затем покончил самоубийством.

Хелен Лесслер закрыла глаза и сидела как каменная, потом прошептала:

— О Господи…

Она хотела встать, но пошатнулась и едва не упала. Мы уложили ее на тахту. Полицейский начальник легонько пощупал ей лоб.

— Пожалуй, нужно позвать врача,— сказал он.

Однако звать не понадобилось. Означенный господин как раз вошел в библиотеку. Веспер Юнсон объяснил, что случилось, и медик привычно взял девушку за руку.

На письменном столе резко зазвонил телефон. Начальник уголовной полиции снял трубку.

— Хорошо,— сказал он немного погодя.— Хорошо. Очень хорошо… Нет, я приеду сам.

Он положил трубку и вернулся к тахте.

— Ну как она?

— С лекарствами перестаралась,— сказал медик.— Но это не опасно. Ей надо поспать, и все.

— Бедная девочка,— пробормотал Веспер Юнсон, накрыв ее клетчатым коричневым пледом, который лежал в изножье тахты.

Мы оставили спящую и перешли в столовую.

— А что с покойником?

Медик надел пальто.

— Пуля прошла прямо под сердцем,— сказал он.— Причина смерти — внутреннее кровотечение.

— Он умер мгновенно?

— Скорее всего. Грудная клетка, похоже, наполнилась кровью довольно быстро.

Веспер Юнсон кивнул и спросил:

— Давно ли наступила смерть?

— Вчера вечером, примерно между восемью и девятью. Точнее сказать трудно, много времени прошло, труп уже остыл и окоченел.

— Понимаю,— сказал начальник уголовной полиции.

Судебный медик, робко выразив надежду, что в ближайшие два часа новых трупов не обнаружат, исчез в холле.

Усатый начальник неожиданно бросил меня одного и на своих коротеньких ножках устремился к лестнице на верхний этаж. Из буфетной вышли двое полицейских, тщательно осмотрели все углы-закоулки и через некоторое время проследовали в библиотеку.

Только я успел сесть на один из парадных стульев с золотистой кожаной обивкой, как Веспер Юнсон кубарем скатился по ступенькам.

— Не желаете совершить маленькую прогулку? — спросил он.

— С удовольствием.

На пороге библиотеки возникли давешние полицейские,

— Ну? — спросил шеф.

— Все обыскали,— ответил один из них, солидный, седой.— Нет его здесь.

— Стало быть, нет,— проговорил Веспер Юнсон и расправил усы,— Нет… Ну что ж, принимайте руководство, старший полицейский. Я на часок отлучусь.

В лифте я спросил, не пистолет ли искали полицейские.

Веспер Юнсон кивнул.

— Как сквозь землю провалился,— вздохнул он.— Всю квартиру обшарили, и без толку.

— А в машине или в карманах у директора Лесслера его не было? — полюбопытствовал я.

— Нет,— коротко ответил он.

Сначала мы ехали той же дорогой, какой добирались сюда, но у площади Сёдермальмсторг водитель свернул на Хурнсгатан. Движение стало много оживленнее, и, к своему удивлению, я увидел, что на часах уже почти полвосьмого.

Веспер Юнсон, погрузившийся в глубокие раздумья, вдруг очнулся.

— Ну, что вы там подметили острым глазом, к каким пришли гениальным выводам?

— Я думал, ваш опытный взгляд полицейского ничего не упустил.

Он засмеялся.

— Даже у полицейского глаз обычный, человеческий,— признал он.— А вообще-то я серьезно: что-нибудь особенное привлекло ваше внимание?

— Н-да,— сказал я,— если уж на то пошло… пожалуй, бритва на полу в ванной.

— Спору нет, класть на пол полуоткрытые бритвы по меньшей мере легкомысленно,— согласился Веспер Юнсон.

— А-а, вы тоже ее заметили,— сказал я, пытаясь уверить себя, что ни капли не разочарован.

Он кивнул.

— И больше ничего?

Я вспомнил про энциклопедию на курительном столике в библиотеке и рассказал о своих наблюдениях.

— Любопытно! Очень любопытно! — воскликнул он, достал блокнот и записал: — Шведская энциклопедия… ручное огнестрельное оружие.

— Все-таки странная история,— заметил он, когда мы подъезжали к набережной Сёдер-Меларстранд.— Весьма странная. Погодите, сейчас…— Он заглянул в блокнот и быстро перелистал назад несколько страниц.— В начале этого месяца Свен Лесслер едет отдыхать, в горы, в Лапландию. Едет максимум на пятнадцать дней, так как числа восемнадцатого ему предстоит уладить кой-какие важные дела. А что происходит? Вопреки договоренности он в город не возвращается. В горном приюте его нет, уехал, никто не знает, где он,— ни слуги, ни ближайшие сотрудники. Здесь, в Стокгольме, не тревожатся, ведь от него приходят весточки, но все, конечно, заинтригованы и теряются в догадках, где он прячется и почему держит свое местопребывание в таком секрете.

Неожиданно он звонит домой и сообщает, что приехал в Стокгольм. Это было вчера, около пяти. Трубку сняла кухарка. Кстати, вы ее видели, когда зашли на кухню. Старушка в седых кудрях, Хильда Таппер. Она прослужила у Лесслеров более полувека. Так вот, хозяин просил ее помалкивать о его возвращении, ближайшим родственникам и тем запретил говорить. Когда она спросила, приготовить ли ему обед, он сказал, что поест в городе и что ждать его не надо. Ей показалось, он не хочет, чтобы его беспокоили.

У горничной — это она впустила нас сегодня утром — тоже был свободный вечер, и в седьмом часу она ушла из дому. Вернулась в половине двенадцатого и понятия не имела, что случилось за это время. Но Хильда Таппер оставалась дома. С одной стороны, ей, как она говорит, и идти-то некуда, а с другой стороны, она, видимо, хотела быть дома и встретить хозяина.

Веспер Юнсон опять заглянул в блокнот, потеребил бровь.

— Минутку,— сказал он, скользя взглядом по густо исписанной странице.— А, вот. Стало быть, около восьми зазвонил телефон. Старушка Таппер ответила, но на линии молчали. Ей послышалось, будто на том конце положили трубку. Около половины девятого в дверь позвонил какой-то мужчина. Он не назвался, однако утверждал, что директор Лесслер просил его зайти в половине девятого. По словам старушки, раньше она этого человека никогда не видела. Она провела его в квартиру.

— В библиотеку или наверх, в гостиную?

— В гостиную. Через пять минут — новый звонок в дверь. На сей раз явился Гильберт Лесслер. Он спросил Хильду Таппер, дома ли «старикан». Услыхав ее уклончивый ответ, он рассмеялся: зря, дескать, она пытается его обмануть. Отдал ей шляпу и поднялся наверх.

Старушка вернулась к себе, в комнату возле кухни. Она слушала по радио спектакль и не хотела пропустить конец. Минут через десять входную дверь отперли и кто-то вошел. Не иначе как директор Лесслер, решила она, ведь ключи от двери были только у него.

Когда спектакль закончился и начался концерт — на часах было без десяти девять, — Хильда Таппер услыхала громкий хлопок, который донесся как будто бы сверху. Ей в голову не пришло, что это выстрел, она думала, открыли бутылку шампанского. У Лесслеров частенько пили шампанское. Буквально через минуту она отметила, что входная дверь опять открылась — комната-то у нее граничит с холлом. На сей раз, однако, кто-то вышел. Она предположила, что это Лесслер-младший или незнакомый гость. Потом воцарились тишина и молчание. Она дослушала концерт и легла спать. Проснулась, только когда мы утром позвонили в дверь.

Он замолчал, глядя в блокнот.

— Во всяком случае, вы установили, когда был сделан выстрел,— сказал я.

— По-видимому, без десяти девять. Надеюсь, кто-нибудь из соседей тоже слышал и сможет подтвердить.

— Так или иначе, когда Гильберта застрелили, там присутствовало третье лицо.

— А может, даже и четвертое,— произнес Веспер Юнсон.— Если вы помните, стаканов было четыре. Один лежал разбитый на полу, один — опрокинутый на диване, и два стояли на стойке бара. Заметьте, их там не было, когда около семи горничная последний раз вытирала пыль.

— Может, четвертое лицо ушло через входную дверь на верхнем этаже?

— Там нет входной двери,— возразил начальник уголовной полиции.

— А дверь на крыше? Мы о ней забыли.

— Я не забыл,— холодно отозвался Веспер Юнсон.— Похоже, только и остается допустить, что четвертый и пришел и ушел этой дорогой. Но в таком случае он наверняка явился позже директора Лесслера. Ведь и эту дверь отпер именно директор Лесслер — ключ всего один и висит у него на связке. И вот вам второй момент, не вполне для меня понятный: один неизвестный исчезает через входную дверь нижнего этажа, а другой — через террасу на крыше.

— Да, неясностей хватает,— согласился я.— Почему оба незнакомца ушли, вместо того чтобы позвонить в полицию и сообщить о случившемся? Кто пробрался сюда и унес четвертый стакан?… И зачем?

Веспер Юнсон взмахнул рукой и продолжил:

— И куда подевалось орудие убийства, и кто обшаривал в спальне ящики комода?

— А их обшаривали? — спросил я.

Он безучастно кивнул.

— Да, и этот человек спешил, а потому оставил отпечатки пальцев.

Тут машина затормозила. И, уже вылезая на тротуар, усатый коротышка обернулся и сказал:

— А знаете, что, по-моему, самое странное?

— Нет, не знаю,— ответил я.

— Вы согласны, что уж где-где, а на комнатном выключателе отпечатки пальцев должны быть непременно?

— Ну разумеется,— сказал я.

Он положил руку мне на плечо.

— Так вот, попробуйте найти хотя бы один на выключателе в гостиной. Наш дактилоскопист не сумел.

— Я думаю так,— сказал Веспер Юнсон.— Доставьте ее прямо в гараж.

Он положил трубку и нажал какую-то кнопку сбоку большого полированного стола. Вошла молодая женщина.

— Пожарные доставят машину директора Лесслера в гараж, где она обычно стоит. Распорядитесь, чтобы туда послали человека, пусть приглядит за ней до моего приезда.

Когда секретарша исчезла, он повернулся ко мне.

— Вы спрашивали, как удалось разыскать Эманюэля Лундбома. Довольно просто, к тому же нам повезло, чертовски повезло. Вы ведь сами предположили, что тень, которую вы видели, это — весельная лодка. Гребец на ваш оклик не ответил, хотя наверняка слышал его. Кто же он, этот хитрец? Может, он имел отношение к смерти директора Лесслера?

— Едва ли,— подхватил я.— В таком случае он бы и близко к световому пятну не сунулся.

— Вот именно,— кивнул Веспер Юнсон.— Вот именно. Да и появилась лодка поздновато, к событиям вокруг этой смерти не очень-то и привяжешь. Значит, кто-то совершенно посторонний, занятый темными делишками. Контрабандист? Но о контрабанде в районе мыса Блокхусудден уже и думать забыли. Тогда какой-нибудь немецкий матрос, удравший с корабля в так называемой вольной гавани? Не исключено, но все же едва ли — охрана там весьма надежная. Стало быть, последняя возможность — рыбак, который ловит рыбу противозаконными способами. Сегодня я спозаранку послал людей в Еддвикен, на каналы Карлберг, Польсунд и еще кое-куда, где стоят на приколе мелкие суденышки. И сами видите, на канале Польсунд удача. Этот Лундбом только-только причалил, когда подошли полицейские. Ну а что малый, оказывается, столько видел, я, конечно, и надеяться не смел.

Мы сидели у него в кабинете в новом современном здании управления уголовной полиции на Кунгсхольмене, куда приехали прямо с канала Польсунд. Для начала Веспер Юнсон несколько раз позвонил по телефону, правда, говорил недолго, и я ждал, что будет теперь.

В неизвестности я оставался считанные минуты. Начальник уголовной полиции вдруг вскочил.

— Ну что, надо полагать, Исбладсвикен приобрел для вас новую ценность? — спросил он.

— Не уверен, что «ценность» то слово,— ответил я.

Он будто и не слышал моей реплики.

— Думаю, надо сейчас же съездить туда,— сказал он, и мне показалось, что это — приглашение составить ему компанию.

Догадка попала в точку, и через десять минут я в третий раз за последние полсуток был на пути к мысу Блокхусудден. По дороге Веспер Юнсон листал свой черный блокнот и, выпятив губы, мурлыкал главную тему одного из моцартовских фортепианных концертов. Вроде и не очень фальшивил, а слух режет.

Мы наискосок спустились по траве к берегу. Веспер Юнсон сновал по пляжу, точно собака-ищейка, тыкая кончиком зонта в густую траву, а не то нырял в кусты или под какую-нибудь низкую, развесистую березку. И все время неутомимо напевал..

Что он искал? Я внимательно всмотрелся в узкую песчаную полосу у воды, скользнул взглядом по откосу. Мостки аварийной машины оставили там заметные вмятины, трава вокруг была истоптана пожарными и полицейскими. Чуть дальше уходили в воду роковые следы «мерседеса» Свена Лесслера. Я прошел туда и вновь с интересом стал их разглядывать. Совершенно верно. Теперь я обратил внимание на четыре впадины, из которых две, что пониже, располагались у самой кромки песка. Здесь можно было отчетливо различить узор протекторов.

Я осмотрелся. На залитом солнцем берегу ни души, только ближе к дороге, за белым кустом черемухи слышна все та же моцартовская мелодия.

— Господин Юнсон! — окликнул я.

Он вынырнул из-за куста, шляпа съехала набекрень.

— Что-нибудь нашли? — спросил он.

— Да,— сказал я, и он вперевалку, большими шагами заспешил ко мне.

Я показал ему в траве глубокие вмятины от колес.

— Браконьер не врал, и вот подтверждение. Машина некоторое время стояла здесь, прежде чем въехать в воду.

— Я еще утром заметил,— сказал он.— Эти ямки чуть ли не первое, что бросилось мне в глаза.

— Ясно,— буркнул я. Ловко он меня припечатал.

Веспер Юнсон вытащил свой блокнот, полистал.

— Из-за них вы и заподозрили, что со смертью директора Лесслера дело нечисто? — спросил я.

— Из-за них тоже,— с отсутствующим видом ответил он.

— А еще потому, что ручной акселератор был вытянут, а переключатель передач стоял на первой скорости, да?

— Да, в какой-то мере,— кивнул он. Затем поднял глаза.— Но это все косвенные домыслы, и только. Ну в самом деле, Свен Лесслер зарулил на берег — случайно или нарочно, намереваясь съехать в воду. Потом он заметил свою оплошность — или раздумал — и затормозил на траве. Хотел дать задний ход, но, одурманенный снотворным, нечаянно включил первую скорость, и машина устремилась в глубину. Насчет акселератора можно найти аналогичное объяснение: вместо того чтоб нажать, потянул его на себя.

— Так что же навело вас на серьезные подозрения? — не отставал я.

Он махнул зонтиком в сторону дороги.

— Карлссон с невестой пришли оттуда?

Я чуть не брякнул «здрасьте, я ваша тетя!», но вовремя прикусил язык и подтвердил, что так оно и было.

— Смотрите,— сказал он.— Около десяти машина остановилась здесь, на берегу. Убийца вышел и осмотрелся — вероятно, хотел удостовериться, подходящее ли тут место для осуществления преступного замысла. Потом он закурил сигарету или сигару — чего ему делать не следовало — и, по словам Лундбома, начал копаться в машине.

— Наверно, усаживал труп за руль,— предположил я.

Веспер Юнсон вскинул густые брови.

— Почему вы решили, что Свен Лесслер был уже мертв, когда «мерседес» ушел под воду? — спросил он.— У врача, по крайней мере, сложилось прямо противоположное мнение. Все симптомы указывают на то, что Свен Лесслер утонул.

— Так или иначе, он явно был оглушен,— сказал я.

— Без сомнения,— с легким сарказмом вставил Веспер Юнсон.

— И скорее всего, мединалом,— невозмутимо продолжил я.

— Похоже на то,— согласился он.— Синяки, обнаруженные на плечах покойного, не могли появиться от оглушающего удара.

— Синяки он заработал, должно быть, во время драки в гостиной,— заметил я.— Но с кем он дрался? С сыном или с убийцей?

Веспер Юнсон поднял руку.

— Давайте-ка по порядку! — воскликнул он.— Итак, убийца сажает Свена Лесслера за руль, вытягивает акселератор, сует правую ногу в машину, жмет на педаль, включает первую скорость, осторожно отпускает педаль, пока не включается сцепление, и сразу же быстро убирает ногу.

Произнося этот монолог, начальник уголовной полиции, точно карликовый петушок, стоял на одной ноге, размахивая другой по воздуху.

— Вполне получается,— подытожил он.— И все это время убийца находится снаружи. Когда машина трогается с места, он делает несколько шагов, идя вровень с нею, и свободно успевает захлопнуть дверцу.— Помолчав, он добавил: — Что ж, это мы еще проверим, в гараже.— Он опять бросил взгляд вверх, на дорогу.— Что происходит дальше? Машина на глазах у убийцы исчезает в глубине, теперь ему пора вернуться в город. Как вы думаете, какой путь он выберет?

— Тот же, каким приехал. Иными словами, пойдет по шоссе назад.

— Почему?

— Потому что так намного короче. Если идти в другую сторону, мимо автобусной станции, дорога на несколько сот метров длиннее.

— Ail right,— сказал начальник уголовной полиции,— Пусть идет той же дорогой, какой приехал. Но в таком случае ему далеко не уйти, он столкнется с Карлссоном и его невестой. Верно ведь?

— Что да, то да,— признал я.— Карлссон с невестой вышли к бухте в самом начале одиннадцатого.

— Но ни тот, ни другая никого не видели?

— Нет.

— Скорей всего, убийца схоронился возле дороги, пропустил их, а потом пошел дальше.

— Возможно,— сказал я.

Я раздумывал, куда могут привести эти умозаключения, и тут меня осенило.

— Собачонка! — воскликнул я.— Совсем забыл про нее.

Он недоверчиво смерил меня взглядом.

— Очередное гениальное озарение?

Я рассказал о пропавшей собаке, о лае, который сначала напугал Карлссона и его невесту, а затем нагнал страху на меня.

— Почему вы не сообщили об этом раньше? — сердито спросил он.— К превеликому сожалению, с интуицией и инициативой у вас и впрямь плоховато.

— Ail right,— обиженно сказал я.— Ну что же, тогда я уж лучше…

— Какая муха вас укусила? — перебил он с наигранным удивлением.— Фотокорреспондент называется — сразу в амбицию полез! — Он жестом показал вперед, на поворот.— Собака оттуда, верно?

Я нехотя кивнул.

— Пошли,— добродушно сказал Веспер Юнсон, подхватив меня под руку.— Что ни говори, эти факты вы увязали в самом деле быстро и четко.

Он потащил меня к утопающей в густой зелени усадьбе.

— Я почти уверен, что вы правы,— оптимистически объявил он.— Скорей всего, собака лаяла на убийцу. Может, эти двое, жених с невестой, явились прежде, чем он успел уйти. Надо будет их расспросить. Так или иначе обратный путь оказался для него закрыт, и напрашивается вывод, что он спрятался здесь, в усадьбе, чтобы пропустить парочку, а затем вернуться на шоссе.

Мы вошли в калитку и по крутой песчаной дорожке зашагали к старинному желтому, как львиная шкура, дому с красными углами и обветшалой стеклянной верандой. Среди усыпанного почками ракитника и распустившейся сирени, нагнувшись над цветочной клумбой, стояла женщина. Когда мы подошли ближе, она подняла голову, выпрямилась.

Веспер Юнсон представился, в ответ она тоже невнятно пробормотала какое-то имя. Только теперь я узнал ее. Рано утром эта женщина приехала на такси вместе с хозяином сбежавшего терьера.

— Я слышал, у вас сбежала собака,— начал Веспер Юнсон.

Она кивнула, снимая испачканные землей перчатки, и с надеждой спросила:

— Неужели нашелся?

— Увы, нет,— с сожалением ответил он.— Мы здесь вообще-то по другому делу, но подозреваем, что пропажа собаки связана с тем происшествием, которым мы занимаемся.

На вопрос, когда они с мужем выехали вчера из дому, она сказала, что около восьми: оставили собаке воду, заперли дверь и уехали. Вечер они провели с друзьями, а рано утром, вернувшись домой, обнаружили, что собаки нет. Она показала на верхнее окошко.

— Оттуда выпрыгнул. Мы забыли вчера запереть кухонное окно. Услыхал небось какого-нибудь зверька на участке и удрал.

Веспер Юнсон кивнул.

— Нельзя ли нам осмотреть участок? — попросил он.

— Пожалуйста, пожалуйста,— ответила хозяйка.

По той же песчаной дорожке мы выбрались за калитку и прошли метров двадцать по шоссе до самого поворота. Ограды здесь не было, под лохматыми елками почва была ровная, дальше она мало-помалу повышалась, и на пригорке среди смолистых стволов виднелась красная сараюшка.

Начальник уголовной полиции с любопытством изучал местность, потом лицо его приняло решительное выражение, и он чуть вперевалку заспешил обратно на участок. Я за ним.

У сараюшки Веспер Юнсон остановился. Постройка была ветхая, с рассохшимися стенами и дырявой крышей. Мы вышли к заднему фасаду, здесь в тени расстилался темно-зеленый ковер сочной звездчатки, испещренный узором подорожника и молоденькой крапивы. Веспер Юнсон положил зонтик и присел на корточки.

— Взгляните,— с жаром сказал он.— Тут кто-то стоял.

Он не ошибся. У стены звездчатка была примята, и кустик репейника поник сломанным стеблем. А совсем рядом со связкой ржавых обручей, прислоненных к стене, тяжелый каблук вдавил в мягкую почву нежные побеги. Отпечаток был очень отчетливый.

— Сейчас мы это проверим,— сказал полицейский начальник и быстро, как ласка, юркнул в заросли бузины. Шаги его удалились в сторону дома, и через несколько секунд я услышал, как он разговаривает с хозяйкой. Хлопнула дверь, и все стихло.

Спустя минуту-другую он вернулся, тяжело переводя дух.

— По телефону звонили? — спросил я.

— Да, вызвал ищейку. Проводник будет здесь минут через пятнадцать.

Неподалеку стояла перевернутая бочка для дождевой воды. Носовым платком Веспер Юнсон тщательно обтер дно, после чего уселся на бочку и принялся с отсутствующим видом болтать ногами. Я обратил внимание, что каблуки у него очень высокие, подумать только, без них-то он и вовсе, что называется, метр с кепкой.

Когда внизу на шоссе заурчал и остановился автомобиль, он тотчас вернулся к реальности, спрыгнул с бочки и торопливо зашагал навстречу прибывшему проводнику с собакой. Широкоплечий крепыш-полицейский вел на поводке угольно-черную, поразительно малорослую овчарку.

Веспер Юнсон, показав на примятую звездчатку за сараем, объяснил проводнику задачу. Собака усердно обнюхала след, потом обогнула угол и устремилась к дому, наискось вверх по травянистому откосу. Она рвалась с поводка, и чтобы не отстать, мы чуть ли не бегом бежали.

Когда до дома оставалось метров пятнадцать, овчарка бросилась вправо, мимо огородика, а затем свернула к полосе елок, окаймлявшей участок. Не успел я оглянуться, как мы вновь были на шоссе. Но не у поворота, а подальше, недалеко от автобусной остановки.

Уткнувшись носом в асфальт, овчарка пересекла мостовую.

— Замечательный пес! — восторженно вскричал начальник уголовной полиции.— Ни малейших колебаний, хотя дорогу здесь переходило множество людей!

— Лорд редко ошибается,— сказал проводник.

По шоссе к нам подошел шофер Веспера Юнсона.

— Подогнать машину сюда? — спросил он.

Начальник помедлил.

— Да, пожалуй,— наконец сказал он.— Езжайте к развилке и ждите там.

Собака и проводник тем временем ушли вперед, и мы поспешили вдогонку. След вел теперь вдоль узенького поля, втиснутого между густыми зарослями елок и дубов.

Слева, в мягкой глинистой почве межи, приблизительно в метре от себя, мы вдруг заметили отчетливые следы башмаков.

Веспер Юнсон присел на корточки, вытащил рулетку, обмерил, записал что-то в блокнот.

— Похоже, сорок третий,— пробормотал он.

Мы двинулись дальше. Вдоль опушки леса черная овчарка привела нас к канаве, и нежданно-негаданно мы снова очутились на асфальте — только уже в начале кольцевой дороги. До развилки отсюда было метров сто, не больше.

Размахивая хвостом, шевеля носом, Лорд опять помчался вверх по откосу, опять нырнул в сумрак под дубами и кленами. Затем стволы мало-помалу поредели, открылась прогалина, а через секунду мы шагали по топкой лужайке, где между кочками топорщились пучки осоки да виднелись тут и там болотные фиалки.

На той стороне овчарке преградил путь узловатый низкорослый ольховник. Однако она ловко скользнула вбок, огибая чащобу. А в следующий миг проводник остановился, глядя в землю, и тихо чертыхнулся.

Я подошел посмотреть, что там такое. В тени ольховника среди кустиков черники лежал черно-белый фокстерьер, мертвый. Череп был раскроен. На спине зияла рана.

Странно устроен человек. Сегодня утром я стоял перед двумя мертвыми людьми, чувствуя подавленность и уныние; теперь же, перед мертвой собакой, меня обуревали смятение и злость. Я с первого взгляда понял, что один из тех людей был убит, и все-таки при виде изувеченного собачьего трупа я реагировал куда сильнее.

Веспер Юнсон, по-моему, чувствовал примерно то же. Он побледнел, кадык под круглым, чисто выбритым подбородком беспокойно дергался. Он поднял с земли камень, довольно большой, наподобие кочешка цветной капусты, округлый, на гладкой поверхности виднелись следы крови. Орудие убийства, подумал я.

Неугомонный Лорд между тем обнюхал черничник и теперь рванулся в южном направлении. У подножия заросшего травой пригорка он замер, уткнувшись в какое-то белое пятно среди первоцветов. Носовой платок!

— Нет, погодите,— сказал проводник, когда начальник уголовной полиции нагнулся поднять платок.— Ну как, Лорд? Что будем делать? — обратился он к собаке.

Овчарка повернула голову, неуверенно взглянула на хозяина, еще раз понюхала, наконец взяла платок в зубы и отдала полицейскому начальнику. Веспер Юнсон с любопытством осмотрел его. Я бросил взгляд ему через плечо. На одном из уголков платка змеился вышитый вензель — «С» и «Л».

Начальник уголовной полиции хмыкнул и сунул находку в пустой конверт.

— Похоже, платок принадлежит не тому, кто оставил след,— сказал проводник.— Иначе бы Лорд сразу отдал его мне. Но вы, наверно, заметили, он колебался.

— Что это значит?

— Платок принадлежит другому, но тот, кого мы ищем, некоторое время держал его в руках. Запахи перекрещиваются.

— Могу себе представить,— сказал Веспер Юнсон.

Через несколько минут собака вывела нас на шоссе.

— Видимо, след идет в город,— заметил Веспер Юнсон, провожая взглядом собаку и проводника, которые опять изрядно нас опередили.— Вы не сбегаете за машиной? — попросил он.— А я пройдусь еще немного за собакой.

Полицейский автомобиль дожидался у развилки, поэтому нагнали мы их очень скоро. Веспер Юнсон отдал распоряжение проводнику, сел в машину и скомандовал:

— К Шлюзу, в гараж.

— Вы так и оставите ту собаку в лесу? — спросил я.

— Конечно, нет,— ответил он.— Но сперва мы ее сфотографируем и повнимательней изучим окрестности.— Он помолчал.— Правда удивительно, как случай переплетает события. Убийца делает свое дело, и сразу же на это место являются двое людей, вынуждая его спрятаться в усадьбе. А там, оказывается, есть собака, да еще открыто кухонное окно. Человек сломя голову удирает, собака висит у него на пятках. Отделаться от нее совершенно невозможно. Он выходит было на шоссе, но поневоле снова скрывается в лесу, Нужно как-то отвязаться от собаки, пока лай не вызвал переполоха. Перепуганный заяц, не помня себя, выскакивает из леса на дорогу, где как раз проезжает ваше такси. Зайчишка попадает под колеса, вы останавливаетесь, выходите. А убийца в эту самую минуту расправляется с собакой, она несколько раз взвизгивает и умолкает.

— Как по-вашему, куда ведет след? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Вероятно, сюда.— Он жестом показал на трамвайную остановку возле «Отрады Бельмана», которая как раз мелькнула за окном.— Дальше собака вряд ли пойдет.

Солнце ярко сияло, когда мы добрались до Шлюза. С широкого въезда полицейский Класон вырулил на периферию транспортной развязки, на узкую полосу, которая полого спускалась к набережной Стадсгорден. Внезапно машина круто свернула направо, и спустя минуту мы очутились в сумрачном мире бетонных колонн и железнодорожных рельсов. Новый поворот — и мы опять нырнули под мрачные своды. Через несколько секунд машина затормозила, можно выходить.

Четырехгранные бетонные колонны, выстроившись цепочкой, окаймляли полукруглую площадку перед подземным гаражом. Справа из серых цементных плит пеньком торчала синяя бензоколонка, а наискосок от нее стояла, урча, ярко-красная девятитонка аварийщиков. На крюке у нее висел покореженный черный «мерседес» Свена Лесслера, Похоже, что-то случилось с передней осью.

Мы присоединились к небольшой кучке зевак, окружившей машину покойного. Подошел полицейский в штатском, доложил, что аварийка только что подъехала.

Весперу Юнсону не терпелось взяться за работу. Решительно отодвинув меня в сторону, он открыл переднюю дверцу «мерседеса» и склонился над водительским сиденьем. Кажется, рассматривает что-то на полу, возле педалей. Но вот он выпрямился.

— Почему вы не заехали прямо в гараж? — спросил он одного из пожарных.

— Тесно там уж очень,— ответил тот.

— Потрудитесь убрать отсюда всех посторонних,— сказал Веспер Юнсон полицейскому, который с готовностью исполнил приказание.

Веспер Юнсон снова исчез в машине. Слыша, как он что-то бормочет себе под нос, я наклонился посмотреть, чем он там, собственно, занят. Но его спина как нельзя лучше скрывала обзор.

— Отлично,— вдруг проговорил он и выпрямился.— Отлично!

— Что же здесь отличного? — спросил я.

— Вы к резиновому коврику не присматривались? — ответил он вопросом на вопрос.

— Не помню.

— А вы присмотритесь.

Он отошел от дверцы, а я, опершись на еще мокрое сиденье, сунул голову внутрь и внимательно оглядел белый резиновый коврик. Так и есть. У самых педалей темнели следы ботинок, на которые я раньше не обратил внимания. Тот, кто сидел за рулем, видно, наступил во что-то темное и липкое. Наиболее четкий след был справа от педали газа. Контуры подошвы резко выделялись на гладкой резине, а посреди отпечатка белело круглое пятнышко.

— Вы спрашивали, из-за чего у меня возникли серьезные подозрения, что со смертью Свена Лесслера дело нечисто,— послышался за спиной голос Веспера Юнсона.— Вот из-за этих следов. На подметках Свена Лесслера нет ни капли этого темного месива.

— Вы уверены, что отпечатки свежие?

Он кивнул.

— Когда вчера около восьми вечера директор Лесслер забирал отсюда машину, она была чисто вымыта.

— Черт побери, когда же вы об этом узнали? — воскликнул я.

Он покосился на меня с удивлением.

— Нынче утром. Я звонил из квартиры Лесслера.

Он поставил правую ногу в машину, выжал сцепление, рукой взялся за рычаг скоростей и удовлетворенно хмыкнул. Явно проверял, выполним ли маневр, который он приписал убийце. Потом обратился к полицейскому:

— Выньте коврик и доставьте в лабораторию. И вот это заодно прихватите,— добавил он, передавая тому круглый камень и конверт с носовым платком.— Тоже в лабораторию. Но осторожно. На камне могут быть «пальчики».

В воротах появился белобрысый автомеханик, крикнул:

— Начальника уголовной полиции просят к телефону!

Веспер Юнсон поспешил в контору, а полицейский взялся за коврик. Шофер Класон с интересом наблюдал за его манипуляциями.

Под бетонными сводами вдруг стало необычайно тихо и безлюдно. Подземные магистрали, пустые и серые, тянулись меж рядами грубых колонн, шум уличного движения казался далеким гулом. Временами над головой прокатывался рокот. Должно быть, трамваи на Западном подъеме.

Не знаю толком, почему я неожиданно бросил взгляд на нефтяную бочку у ворот гаража. Наверно, услышал оттуда какой-то звук. Так или иначе, когда я посмотрел на зелено-белую бочку, мне почудилось за ней какое-то шевеление. И я с любопытством шагнул в ту сторону. Совершенно верно. Там кто-то прятался.

Озадаченный, я пошел к бочке. И на полдороге испуганно вздрогнул. Кто-то, как вьюн, быстро метнулся в угол, ловко перемахнул через барьер на мостовую и исчез из виду.

Когда я учился в школе, спринтеры-юниоры, участники Осенних состязаний школьников, произносили мое имя с большим уважением. Былую прыть я растерял еще не до конца и всего через несколько секунд уже обогнул угол гаража и сломя голову понесся вверх по крутой дороге, туда, где на фоне синего майского неба маячили ступенчатые фронтоны старинных домов.

— Стой! — крикнул я.— Все равно догоню!

Но шустрый мальчишка мчался во все лопатки. Тощие ноги так и мелькали — точь-в-точь барабанные палочки, отбивающие дробь по бетону. Только на самом гребне мне удалось поймать его.

— Эй, парень,— задыхаясь, буркнул я и крепко схватил его за плечо.— Ты что, оглох?

Он попробовал вырваться.

— Уже и бегать нельзя, да?

Я взял инквизиторский тон:

— Что ты делал внизу? Безобразничал?

Голубые глаза холодно блеснули из-под льняной челки. Лицо худенькое, в мелких веснушках, фигура тощая и какая-то бескостная. Лет одиннадцать — двенадцать, прикинул я.

— Ничего я не делал,— сказал он и стиснул тонкие губы.

— И все-таки вдруг заспешил?

Мальчишка молча теребил потрепанные короткие штаны.

— Посмотреть хотел, что делает полиция,— наконец признался он.

— А когда я пошел к тебе, решил, что полиция тебя заберет?

— Ага,— кивнул он.— Нам же велели разойтись.

— Та-ак,— зловеще протянул я,— значит, полицейский вытурил тебя вместе со всеми.

— Да, ну и что? — нахально сказал он.

— А ты знаешь, что, если не слушаться полиции, недолго и в тюрьму загреметь?

Он украдкой косился по сторонам. Мы находились совсем рядом со Шлюзовой террасой, открытой площадкой перед жилым кварталом с красивым названием Бло-Бударна — Голубые ряды. Напротив, по другую сторону цепочки цветочных ящиков, остановились две пожилые дамы, обе так и сверлили меня взглядом. У детей глаз острый, и мальчишка не замедлил воспользоваться случаем.

— Пустите меня! — завопил он, отбиваясь руками и ногами.— Пустите, говорю!

Я отпустил его, пожал плечами и вернулся в подземелье. Веспер Юнсон встретил меня на подъездной дороге.

— Вы куда подевались? — спросил он.— В беге тренируетесь, что ли? Класон по крайней мере так подумал.

Я рассказал, что произошло. Он расправил усы и подытожил:

— Да, воспитание детей — штука сложная. Не всегда легко решить, что лучше — задать им трепку или действовать уговорами.

Подъехал Класон, и мы устроились на заднем сиденье.

— Вид у вас немножко усталый,— заметил полицейский начальник.

— Всю ночь на ногах,— сказал я.

— А ведь и правда! — воскликнул он.— Надо вздремнуть часок-другой. Где вы живете?

Я назвал адрес. Он повернулся к шоферу и решительно сказал:

— Вот туда и поедем.

Едва войдя в квартиру, я услышал сердитые телефонные звонки. Это был Аллан Андерссон.

— Ну, как тебе статья? — пробасил он.

Напечатанная жирным шрифтом шапка бросалась в глаза сразу. Она была самой крупной на всей первой полосе и гласила: АВТОМОБИЛЬНАЯ АВАРИЯ ИЛИ ЯВЛЕНИЕ ПРИРОДЫ? В грубой печати темные снимки выглядели неожиданно хорошо.

— Шапка уже устарела,— заметил я.

— Знаю,— удовлетворенно отозвался он.— Все вечерние газеты будут битком набиты этими двумя смертями. А вот нынче утром мы были первыми и единственными.

Я громко зевнул.

— Ты что, только проснулся?

— Еще не ложился. Знаешь, с кем я провел ночь и утро?

— Я тебе не духовник.

— Тут исповедаться не в чем. Я шастал по городу с начальником уголовной полиции.

Он присвистнул и прошептал:

— Something rotten[10]?…

— Больше, чем ты думаешь.

Несколько секунд в трубке слышалось только его тяжелое дыхание.

— Пару пленочек я отснял,— продолжил я,— а в голове масса текста.

— Можешь приехать через пять минут? — прошипел он.

— Нет, вот через пять часов — пожалуйста.

— All right,— вздохнул Аллан Андерссон.— Но учти, я у твоей двери часового поставлю,— добавил он грозно.

Проснулся я от звонка в дверь и со смутным ощущением, что трезвонят уже давно. Я встал, протер глаза и бросил взгляд на часы. Половина четвертого. Закутавшись в халат, я выполз в переднюю и открыл.

— Вид у тебя бодрый и отдохнувший,— сказал Аллан Андерссон, протискивая в дверь свои объемистые телеса.

У меня на языке уже вертелась ехидная реплика, но тут я заметил, что он не один. Из-за его спины робко выглядывали молодой парень и девушка.

— Входите, пожалуйста, мои юные друзья,— сказал Аллан Андерссон таким тоном, будто приглашал их в свою собственную квартиру.

В замешательстве я последовал за троицей в большую из двух моих комнат — гибрид кабинета с гостиной.

— Разрешите представить,— сказал секретарь редакции.— Супруги Калльвик. Фотограф Фриберг. Я рискнул нагрянуть к тебе вместе с этой юной парой,— любезно продолжил Аллан Андерссон.— Но, по-моему, они могут рассказать тебе кое-что интересное.

— Садитесь, пожалуйста,— пробормотал я, слабо шевельнув рукой.

— Вчера вечером супруги Калльвик ужинали в «Гондоле»,— пояснил Аллан Андерссон.— Впрочем, лучше пусть они сами расскажут.

— В общем-то, ничего особенного,— начал молодой человек.— Мы, значит, сидели в «Гондоле» — вы знаете этот ресторан на самом верху Катаринахиссен. Был уже десятый час, и мы толковали о квартирах. Ну, пока мы сидели и разговаривали, моя жена показала на дом с рекламой «Стоматола» и говорит: «Вот бы нам в такой квартирке пожить».— «На самом верху?» — спросил я. «Конечно»,— ответила она. «По-твоему, моего конторского жалованья на это хватит?» Она засмеялась, и тут мы увидели, что одно из больших окон осветилось.

Он умолк и развернул свежую вечернюю газету. Я успел разглядеть на первой полосе шапку «КОШМАРНАЯ СЕМЕЙНАЯ ДРАМА», прежде чем он перевернул газету и показал последнюю страницу. Там было множество фотографий Исбладсвикена, переулка Урведерсгренд и парадной директора Лесслера. Внизу располагался большой панорамный снимок южного Шлюза. Молодой человек ткнул пальцем в «стоматоловый» дом.

— Тогда мы не обратили на это внимания, но вот прочли недавно газету и увидели фотографию. Тут до нас и дошло, что в этих-то окнах и горел свет.

Он убрал палец, и теперь я разглядел, что одно из верхних окон «стоматолового» дома помечено крестиком. Подпись гласила: «Крестиком обозначено окно гостиной директора Лесслера, в которой был найден мертвым его сын Гильберт».

— Вы уверены, что свет вспыхивал именно в этом окне? — спросил я.

— Совершенно уверены,— ответил он.— Мы с женой точно помним, что окно было под самой щетиной.

— Не помните случайно, когда загорелся свет?

— В четверть десятого,— твердо сказал молодой господин Калльвик.— Как раз пробили часы на церкви Марии-Магдалины.

Жена согласно кивнула.

— Я хорошо запомнила, потому что сказала тогда, мол, в кино идти уже поздно.

— Где вы сидели?

— Слева у окна,— ответил он.

— В самой гондоле?

Он покачал головой.

— Нет, поблизости от входа, третий или четвертый столик, по-моему. То есть дом со световой рекламой находился прямо перед нами.

— Вы не заметили, в комнате кто-то был?

— Я не обратил внимания.— Он посмотрел на жену.— А ты?

Она отрицательно мотнула головой.

— Далеко все-таки, метров семьдесят пять, да мы и не приглядывались,

— А потом свет выключили? — спросил я.

Этого они не видели. Они вообще перестали обращать внимание на «стоматоловый» дом.

Я потер свой небритый подбородок, тщетно пытаясь сделать какие-то выводы из услышанного.

— Мы подумали, а вдруг это важно,— сказал конторщик Калльвик.— В газете пишут, что Гильберта Лесслера застрелили без десяти девять, но свет-то зажегся спустя двадцать пять минут.

Я рассеянно кивнул и спросил у них адрес на случай, если полиция захочет потолковать с ними. Когда я записал адрес, они попрощались и ушли.

— Почему они не обратились прямо в полицию? — спросил я Аллана Андерссона.

— Плохо же ты знаешь презренную человеческую натуру,— медовым голосом проворковал он.— От полиции десяточку за информацию не получишь.— Он посерьезнел.— По-твоему, это важно?

— Не знаю,— честно ответил я.— Но факт есть факт: утром свет в гостиной был выключен.

Толстяк встал, подошел к письменному столу.

— Ну-ка, выкладывай все про свои опасные приключения, а заодно можешь побриться.

— Одеколоном? — изумленно переспросил я.

Веспер Юнсон кивнул:

— Вот именно,— и пожал плечами.— Прозектор не больше нашего знает, что это может означать. Вскрытие только началось.

— Лучше, наверно, пока прекратить допросы,— сказал старший полицейский.

— Думаю, да,— согласился начальник. Теперь он смотрел на меня как нельзя более дружелюбно.— Подождите там немного, ладно? Мы сейчас закончим.

— Только один вопрос,— сказал я.— Эта женщина, которая вышла отсюда, кто она?

— Мэри Лесслер. Жена Нильса, среднего брата. Опасная штучка, верно?

— Еще бы,— сказал я.— И безусловно дорогая. Костюмчик на ней не меньше шести сотен стоит.

— За подтяжку лица тоже дорого берут.

— У Свена Лесслера не было дочери? — спросил я.

Он покачал головой.

— Двое братьев и сестра — вот все прямые наследники.

Я вернулся в столовую, старший полицейский вышел следом за мной.

— Госпожа Денёр, прошу вас,— сказал он.

Маленькая седая женщина встала и с гордым видом просеменила мимо меня в библиотеку Пучок на затылке воинственно вздрагивал.

Я устроился на стуле у лестницы на верхний этаж и закурил. Все молчали. Лео сидел обмякший, и сгорбленный, дымил как паровоз и временами косился на брата, который старательно обрезал сигару. Хелен так и стояла у окна, Мэри Лесслер небрежно облокотилась на сервант, постукивая по паркету мыском черно-белой крокодиловой туфельки.

Хелен Лесслер вдруг оставила свое место у окна и подошла ко мне. Черное платье совсем ее не красило. Она по-прежнему была бледна, и переливчато-зеленые глаза по-прежнему казались неестественно большими.

— Спасибо за утро,— тихо сказала она, протягивая мне тонкую руку. Рука была ледяная.

— Ну что вы,— сконфуженно пробормотал я.— Вам лучше?

Она наклонила голову, губы приоткрылись, будто хотели что-то сказать, но тотчас сомкнулись вновь — она передумала. Взгляд скользнул в сторону, и так же внезапно, как подошла, она вернулась к окну. От ее худенькой фигурки веяло детской беспомощностью, тронувшей какую-то сокровенную струну в глубине моего холостяцкого сердца.

Мэри Лесслер участливо посмотрела на нее.

— Как же ты исхудала, Хелен, просто кошмар,— сказала она.

— Знаю,— тихо отозвалась молодая вдова.

Мэри подошла к мужу, положила ему на плечо округлую белую руку. Блеснули длинные красные ногти — словно когти хищника.

— Мы должны что-нибудь сделать для Хелен,— негромко сказала она.

Он вздрогнул, в замешательстве поднял голову и торопливо сказал:

— Конечно, дружок.

Лео встал и принялся расхаживать по столовой: от серванта до двери буфетной и обратно. Прекрасный темный костюм отчаянно старался придать его фигуре светский шик, но безуспешно. Да задача была и не из легких. Жир у Лео Лесслера сосредоточился на животе, который выпирал этаким шаром. И вообще, все в нем как бы вылезало вперед — все, кроме лба и груди.

Мэри внимательно наблюдала за ним.

— Ты что, нервничаешь? — вдруг спросила она.

— Черт бы вас всех побрал,— злобно буркнул он. Потом остановился и раздраженно махнул рукой на дверь библиотеки.— С какой стати этот карапуз допрашивает нас? Мы что, военные преступники?

Брат устало посмотрел на него.

— Это всего лишь формальности.

Лео опять что-то буркнул и опять забегал по комнате. Я вышел в холл, где Класон читал вечернюю газету.

— Схожу ненадолго наверх,— сказал я.

— Шефа я предупрежу,— кивнул он.

Вернувшись в столовую, я быстро взбежал по лестнице. Как только голова поднялась над полом верхнего холла, я замер и оглянулся. За обитыми кожей лестничными перилами пухленькая седая старушка стирала пыль с картины. Я чуть вздрогнул, разглядев, что это мрачный дарделевский этюд к «Прислужникам смерти».

— Здравствуйте,— сказал я.

Хильда Таппер нехотя обернулась.

— Здравствуйте,— буркнула она. Блестящие карие глаза смотрели недоверчиво и настороженно.

Мы оба помолчали. Старушка с пыльной тряпкой перебралась к столу.

— До сегодняшнего утра я понятия не имел, что здесь на крыше есть сад,— наконец сказал я.

— Нынешней весной этому саду шестьдесят лет сровнялось,— неожиданно сообщила Хильда Таппер.

— Да что вы!

— В то время там очень было красиво, сплошные деревья, не как сейчас.

— Шестьдесят лет — долгий срок,— сказал я.— Фрекен Таппер, неужто вы правда так давно служите в семействе Лесслер?

— Нынешней весной ровнехонько шестьдесят годов стукнуло,— глубокомысленно подтвердила старушка.— Да-да, молодой человек. Тринадцать мне было, когда я поступила к старой хозяйке. Архитектор, помнится, аккурат отстроил этот дом и поселился в нем. Они тогда только-только поженились.

Вот как,— сказал я.— Значит, этот дом выстроил отец директора Лесслера.

— Да. Большой мастер был. Он в городе много замечательных домов построил, вы уж поверьте.— Она подняла вазу и прошлась тряпкой по гладкой столешнице.

Я спросил, долго ли она служила у директора Лесслера. К моему удивлению, она ответила, что всего лишь год.

— Когда старая хозяйка померла, я перешла к дочери, там помогала. Было это после той еще войны. У нее аккурат сынок родился и…

Она вдруг осеклась, пробормотала что-то невнятное и уже молча продолжала вытирать пыль.

— Дочь… Это, видимо, госпожа Клара Денер? — предположил я.

Старушка коротко кивнула.

— А муж у нее кто?

Старая верная служанка, не отвечая, подковыляла к окну и свирепо накинулась с тряпкой на подоконник. Что это с нею? Явно рассердилась, но почему — непонятно.

Дверь гостиной открылась, выглянула горничная.

— Хильда, вы не брали мастику? — спросила она.

— Он взял, ну, который внизу,— ответила старуха.

— Какой такой «он»?

— Начальник полицейский или как его там кличут.

Горничная удивилась:

— А зачем ему мастика?

— Не знаю,— угрюмо буркнула Хильда Таппер.— А вам-то, Герда, она зачем? Вы же только вчера пол натерли.

— Но возле камина почти все стерлось,— объяснила горничная.— Там не иначе кто-то мыл полы.

— Где-где? — заинтересовался я.

— Пойдемте со мной, сами увидите.— Она прошла впереди меня в гостиную. Труп Гильберта Лесслера уже увезли, следы драки были убраны.

Горничная обошла камин и остановилась у двери в «спальный» коридор, как раз возле выключателя.

— Отсюда лучше всего видать,— сказала она, показывая на пол.

В свете, падающем из окна, на блестящем паркете отчетливо проступила тусклая белесая полоса. Довольно широкая, неровная, она тянулась наискось по комнате от порога до камина.

Но ведь там, у камина, и лежал труп Гильберта Лесслера. Я озадаченно воззрился на горничную.

— А вчера вечером, когда вы убирали, этого не было?

— Ни боже мой,— решительно сказала она.— Весь пол сверкал как зеркало. Полицейский начальник, между прочим, тоже про это спрашивал,— помолчав, добавила она,

— Да? — слегка разочарованно протянул я. Стало быть, сей загадочный факт не укрылся от ястребиного ока Веспера Юнсона.

— А как же, он еще спросил, откуда, по-моему, это взялось. Ну, я и сказала, похоже, мол, кто-то протер пол мокрой тряпкой.

Я не мог не согласиться с нею, более того, мне известно, что вытирал этот кто-то. Кровь! Убийца перетащил труп, а потом уничтожил кровавые следы. Ему, видимо, было очень важно, чтобы никто не догадался, что тело сдвигали с места.

Но погодите. Лесслер-младший, бесспорно, был застрелен перед камином. Доказательство тому — пуля в кирпиче, И труп мы обнаружили именно там. Выходит, сначала убийца оттащил тело к двери, а после опять к камину? Но зачем?

— Больше начальник ни о чем не спрашивал?

— Спрашивал, все ли полотенца в ванной на месте,— ответила горничная.— И ведь одно впрямь пропало. Я вчера повесила четыре, а сегодня утром оказалось только три. Ума не приложу, куда подевалось четвертое.

Размышляя обо всем об этом, я вернулся в столовую. Лесслеровской родни там уже не было, в дверях библиотеки стоял Класон, с интересом наблюдая за возней по ту сторону порога.

Веспер Юнсон ползал на коленях, изучая что-то на паркете. В руках у него была рулетка, рядом сидел старший полицейский, вел записи. Нагнувшись, я заметил, что у самого порожка пол покрывала бесцветная, липкая с виду масса. На ней отпечатался четкий след ботинка.

— А-а,— воскликнул я,— отпечатки обуви снимаете на мастике.

Начальник уголовной полиции поднял глаза.

— Как вы догадались? — Моя сообразительность его едва ли не раздосадовала.

— Хильда сказала, что вы взяли мастику.

— Вы совершенно правы,— сказал он.— Но, похоже, я ошибся. Отпечатки не совпадают. У Нильса Лесслера как минимум сорок пятый, а у Лео — максимум сорок первый.

— А у убийцы сорок третий?

Он кивнул.

— След в машине, судя по всему, оставлен ботинками сорок третьего размера.

— Так или иначе, с мастикой вы здорово придумали,— утешил я.

Он посмотрел на меня с презрением.

— Надеюсь, вы не думаете, что я затеял этот эксперимент, только чтобы узнать, какой размер обуви у братьев Лесслер? Во-первых, для этого есть куда более простые способы, а во-вторых, что толку, если б я и установил, что один из них впрямь носит сорок третий. Это ничего не доказывает. Сорок третий носят очень многие.

— Тогда зачем вы это делали?

— Думал увидеть маленький кружочек на правой подметке,— объяснил он.— С канцелярскую кнопку величиной.

Вот оно что. На отпечатке с резинового коврика было маленькое круглое пятнышко.

— В правой подметке у убийцы, по всей вероятности, канцелярская кнопка,— продолжал Веспер Юнсон.— И мы совершенно точно знаем, в каком месте она сидит.

— Попади я в такую заваруху, я бы позаботился, чтобы сегодня ее там не было.

— Да. Если б заметили. Можно ведь очень долго ходить с кнопкой в подметке, знать об этом не зная.— Он пожал плечами.— Впрочем, к братьям Лесслер этот вопрос отношения не имеет. У них и у преступника даже размер не совпадает. Да и алиби у обоих надежное.— Он достал блокнот.— Ну, что там у вас? Вы говорили о каких-то свидетельских показаниях. Или это просто так, для красного словца?

— Отнюдь,— сказал я и изложил все, что услышал от конторщика Калльвика и его жены о свете в гостиной, который зажегся в четверть десятого.

— Отлично, отлично. Пройдемте-ка наверх и хорошенько поглядим вокруг.

В гостиной Хильда Таппер поливала цветы. Нас она даже взглядом не удостоила. Горничной видно не было.

Веспер Юнсон вперевалку шустро подкатился к большому окну, которое выходило на север, и обвел взглядом Шлюз.

— Должно быть, молодые люди сидели у одного из вон тех трех окон на самом верху,— сказал он, показывая на закругленный фронтон строгого здания Кооперативного союза.— Они ведь относятся к ресторану, верно?

— Именно так,— подтвердил я.— И оттуда прекрасно виден этот дом.

Он кивнул и прошагал к двери в «спальный» коридор, к выключателю. Там повернулся и посмотрел назад.

— Нет, отсюда этих окон не видно,— заключил он и добавил: — Стало быть, и посетители ресторана не могли видеть того, кто зажег свет.

— Да и расстояние слишком велико,— заметил я.

Он опустил голову и задумался.

— По-вашему, свет зажег убийца? — спросил я, понизив голос.

— Возможно,— ответил он.— Вы, наверно, помните, что «пальчики» с выключателя аккуратненько стерли.

Я жестом показал на белесую полосу на полу.

— Ну а что, по-вашему, значит вот это?

— А по-вашему? — спросил он и отошел к прелестному старинному зеркальцу, которое висело над секретером под лестницей, ведущей в сад на крыше.

Пока я излагал свои выводы, он достал из жилетного кармана крохотную щеточку, наклонился к зеркалу и тщательно расчесал усы.

— Едва ли можно истолковать это иначе,— согласился он, когда я умолк.— Но почему убийца таскал труп туда-сюда? Вряд ли ради собственного удовольствия.

— Новое «почему» вдобавок ко всем остальным,— вздохнул я.— Почему вообще совершено это убийство?

— Вот именно. Назови мне мотив, и я скажу тебе, кто преступник.— Веспер Юнсон круто повернулся и подошел ко мне.— Идемте.— И он направился к дивану возле радиолы.— Садитесь, давайте немножко потолкуем.— Быстрым жестом он подвинул пепельницу, угостил меня сигаретой.— Полезная штука — беседа. Оттачивает мозги, окрыляет мысль.

Он достал черный блокнот и удовлетворенно перелистал.

— Совсем не дурно,— пробормотал он, причмокнув губами.— Вы даже не представляете себе, сколько мы сделали, пока вы пребывали в объятиях Морфея.

— Есть что-нибудь новенькое?

— И новенькое, и старенькое. Ну, во-первых, как следует допросили Оскара Карлссона и его невесту. Нового ничего не услышали, но все старое подтвердилось. В частности, они действительно прибыли к Исбладсвикену в начале одиннадцатого, что полностью совпадает с нашими прикидками. Думаю, можно считать, что ход событий на мысу Блокхусудден мы вполне прояснили.

Я полюбопытствовал, не удалось ли хоть что-то вытянуть из лесных находок. Он качнул головой.

— На камне «пальчиков» не было.

— А платок?

— Монограмма сказала правду. Платок принадлежал Лесслеру-старшему. Вероятно, убийца вынул его из кармана покойного. Может, стер им следы.

— Ну а Лорд? Далеко он сумел пройти по следу?

— Чуть дальше «Отрады Бельмана».

— Преступник, видать, сел на трамвай,— предположил я.

Веспер Юнсон пожал плечами.

— Теперь уж не установишь. В этот час довольно много народу ехало в город. Убийца с таким же успехом мог пойти пешком или взять такси.

Он скрестил ноги и откинулся на цветастую спинку дивана.

— Орудие убийства по-прежнему блистает отсутствием,— продолжил он.— Но система и калибр известны. Обычный девятимиллиметровый армейский пистолет. Принадлежал он определенно Гильберту Лесслеру У него дома в ящике письменного стола хранился такой, но теперь исчез. Время выстрела удалось установить. Соседи за стеной, пожилая супружеская пара, отчетливо слышали характерный звук. У них та же привязка, что и у старушки Таппер,-слушали радио и услыхали выстрел, как раз когда начался концерт. А именно без десяти девять. Они заподозрили неладное и даже хотели поднять тревогу, но в конце концов так ничего и не сделали. Вы же знаете, некоторые ужасно боятся попасть впросак.

— А драку они слышали? — спросил я.

— Сейчас расскажу. Все это очень любопытно. Соседи слышали возбужденные голоса и шум дважды. Первый раз около половины девятого, второй — прямо перед выстрелом. Кстати, вы же сами предположили, что стычек было две. Одна здесь, возле радиолы, а другая — у бара, перед камином.

Я кивнул.

— Стало быть, драка номер один действительно произошла здесь, у радиолы, а драка номер два — возле бара и связана с выстрелом.

— Судя по всему, так и было,— согласился он.

— Голоса-то чьи были — мужские?

Он наклонил голову.

— Мужские. Оба раза. О чем они говорили, разобрать не удалось.— Веспер Юнсон вздохнул.— Забавно, что эти достоверные и более-менее точные сведения не проливают свет на случившееся, а, наоборот, только сгущают мрак.

— Убийца, похоже, здорово нахитрил,— заметил я.

Он безжизненно улыбнулся.

— Знаете, что он проделал после убийства Гильберта Лесслера?

— Нет,— сказал я.

— Принял ванну.

— Ванну? — Я недоверчиво глянул на его бобровый профиль.

— Если верить второму соседу, он действительно купался.

— Объясните,— попросил я.

— За стеной «спального отделения» живет старый холостяк, он-то и утверждает, будто слышал, как около девяти наполняли ванну.

— Он совершенно уверен, что наполняли именно ванну?

— Во всяком случае, он так говорит, и я ему верю. У него в квартире это весьма отчетливо слышно. Я проверял.

Я тряхнул головой. Час от часу не легче, полный ералаш.

Он закурил новую сигарету, справился в блокноте, откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и начал:

— Директор Лесслер вырос в зажиточной семье. Отец — архитектор, весьма известный на рубеже веков. Детей было четверо: Клара, Свен, Нильс и Лео; троих вы видели внизу в столовой. Архитектурных талантов никто из детей не унаследовал. Зато у Свена очень рано проявились блестящие финансовые способности. Он обладал редкостным даром приумножать деньги. Бывало, получит одну крону и мигом сделает из нее две. Кроме того, природа наделила его кой-какими инженерными способностями, не говоря уже об организаторских. Отошедшая к нему доля отцовского наследства неуклонно росла, а доля младшего брата Лео столь же неуклонно таяла. Свен скупал старые полуразвалившиеся фабрики, реконструировал их, строил новые и уже к сорока годам создал свой огромный концерн, который ныне является, одной из крупнейших в стране частных фирм.

Брак у Свена Лесслера оказался бездетным, врачи только руками развели: сделать, мол, ничего нельзя. Поэтому они с женой и усыновили мальчика — Гильберта. Приемный сын подрастал, но все шло совершенно не так, как надеялись его новые родители. Возможно, отчасти виновато воспитание — приемная мать вконец избаловала мальчишку,— а возможно, отчужденность, что ли, которую Гильберт ощущал с тех пор, как лет этак в десять узнал, что родители у него приемные. Словом, он заявил, что по стопам отца не пойдет и бизнесом заниматься не станет. Его натура жаждала приключений, и не случайно он выбрал профессию летчика. Начал стажером в ВВС, но так и не смог подчинить себя воинской дисциплине. Одно время служил в гражданской авиации, однако скоро за какое-то воздушное хулиганство был лишен сертификата и остался без места. С тех пор он шалопайничал и, похоже, пристрастился к выпивке. Последнее время его частенько видели в кабаках в обществе весьма сомнительных типов. Какие-то деньги он, видимо, получал от отца, а остальное добывал скорее всего через векселя и закладные. На первых порах жил здесь, а минувшей зимой переехал в маленькую квартирку в Норрмальме.

Веспер Юнсон умолк, вытащил из жилетного кармана пилочку и стал задумчиво подпиливать ноготь на большом пальце.

— Самый бесталанный из четверых, похоже, брат Нильс,— продолжил он.— Инертный, без творческой жилки. Правда, по-моему, схитрить в случае чего вполне способен. На это у таких людей обычно ума хватает. К тому же, как я догадываюсь, по натуре он большой упрямец.

Мне вспомнились Нильсовы неприкаянные ручищи.

— Ему бы у верстака стоять или на токарном станке работать, а?

Он кивнул.

— Однако ж он занимает пост управляющего одним из филиалов лесслеровской фирмы. Жалованье высокое, ответственности мало, работы, по сути, никакой — чистая синекура. Свен вообще был весьма щедр к своей родне. У Лео примерно такая же должность, а сестра Клара, вдова офицера, получила в подарок на пятидесятилетие целую кучу акций.

— Лео женат? — спросил я.

— Неужели он похож на отца семейства?

— Нет, не похож,— согласился я.— Зато у Нильса жена просто очаровательная. Я чуть не утонул в ее глазах. Дети у них есть?

Веспер Юнсон покачал головой.

— Даже собаки нет. Женаты уже лет десять. Она начинала стенографисткой в его конторе.

— Старательная девушка.

Он спрятал пилку в карман и с отсутствующим видом разглядывал ногти. Я отметил, что они прекрасно отполированы.

— Братья и сестра наследуют огромное состояние,— задумчиво проговорил он.— Это, бесспорно, можно счесть вполне убедительным мотивом для убийства двух людей. Однако не менее бесспорно и другое: никто не станет убивать двух близких родственников, если он к этому не вынужден. А заметьте, положение сестры и братьев Лесслер не безвыходное и безвыходным не было. Все они более чем хорошо устроены. Насколько я слышал, Лео, конечно, добросовестно спускает свои денежки, но Свен ни разу ему не отказывал в так называемых ссудах. У Нильса жалованье такое высокое, что даже после оплаты счетов за женины наряды остается тысчонка-другая. И наконец, Клара получает дивиденды от своих акций, а этой суммы с лихвой хватает на ее нужды.

— Вы уверены, что в последнее время Свен Лесслер не предпринял шагов, которые изменили либо изменят в ближайшем будущем экономическое положение сестры или братьев?

— Пока ничего не подтверждает таких подозрений,— ответил Юнсон.— Вдобавок — и это, пожалуй, самое главное — у всех троих полное алиби. Мы, конечно, проверим их показания, но чутье подсказывает мне, что здесь все all right. Лео смотрел Цирковое ревю, а остальные двое — плюс Мэри — играли в бридж, где-то в Старом городе. Между прочим, нам удалось выяснить, чем занимался Свен Лесслер, начиная с той минуты, как в половине третьего сошел с норрландского поезда, и до тех пор, как без четверти девять вечера появился здесь.

— Я весь внимание.

— Еще бы,— саркастически усмехнулся он.— Только не воображайте, что я расскажу вам больше, чем хочу.

— Да у меня и в мыслях такого нет,— кротко сказал я.

Он кивнул и удовлетворенно расправил усы.

— Прямо с Центрального вокзала Свен Лесслер поехал в турецкие бани «Стуребадет» и пробыл там до пяти. Потом он прошелся по магазинам и, в частности, купил в «Библиотекбукхандельн» книгу, а в модной лавочке на площади Норрмальмсторг несколько галстуков. Около шести он зашел в «Оперный погребок» и пообедал, кстати в одиночестве. Примерно в восемь он вышел из ресторана, взял такси и поехал в гараж, там его автомобилю делали профилактику. Он хотел забрать машину, но вынужден был еще полчаса подождать. Выехал он приблизительно в половине девятого и направился прямиком сюда.

Я открыл было рот, но тут вошла старушка Таппер со связкой ключей в руках. Она проследовала в угол возле дивана, к зеленому шпалеру, за которым пряталась лестница, и нас, похоже, не заметила.

— Далеко ли? — спросил начальник уголовной полиции.

Она остановилась, взгляд карих глаз медленно скользнул к Весперу Юнсону.

— Дверь хочу запереть на крыше,— пробормотала она.— Из полиции только что принесли хозяйские ключи.— Она пошла дальше и скоро исчезла среди зелени.

— Темные пятна на костюме Свена Лесслера,— продолжил Веспер Юнсон.— Знаете, что это было?

Я покачал головой.

— Машинное масло. С примесью тавота и сажи.

— Все правильно,— сказал я.— Наверняка перепачкался в гараже.

Он прищурился от дыма.

— А я вот не уверен. По словам автомеханика, он близко не подходил, держался в стороне. Но есть другая…

Он осекся и посмотрел на лестницу. За зеленым шпалером заскрипели ступеньки. Кто-то спускался, и неожиданно на нижней ступеньке возникла Хильда Таппер. На ней лица не было, рукой она хваталась за сердце. Мы бросились к ней.

— Что случилось? — участливо спросил Веспер Юнсон.

Старуха тяжело привалилась к перилам.

— Сирень,— пробормотала она, как-то странно глядя на нас.— Голубая сирень…

Полицейский начальник хотел поддержать ее, но она его оттолкнула.

— Я сама.— И старуха нетвердой походкой прошаркала к выходу.

Веспер Юнсон смотрел на меня с удивлением, явно недоумевая.

— Что все это значит? — сказал он и, не дожидаясь ответа, устремился вверх по лестнице. Я растерянно поспешил за ним.

Последние лучи закатного солнца мягко озаряли цветы и листву, на легком ветру вертелся старый облезлый флюгер — деревянная чайка с ржавыми железными крыльями. В тени маленькой надстройки, точно зрелые кисти винограда, клонились долу тяжелые гроздья сирени. Веспер Юнсон жестом показал на них.

— Другой сирени тут, черт побери, не видно,— сказал он и подошел ближе.

Всего деревьиц было четыре. Крайнее слева было усыпано белыми цветами, деревце рядом увядало, его-то я и рассматривал утром, затем шло деревце с лиловыми цветами и, наконец, с пурпурными.

— Я что-то не вижу здесь голубой сирени. А вы? — спросил я.

Живые глаза Веспера Юнсона внимательно скользнули по саду. Внезапно он подошел к чахнущему дереву, сорвал увядшую гроздь и, раздергивая сморщенные бутоны, сказал:

— Если б эта сирень распустилась, цветы были бы голубые.

Секунду-другую он размышлял. Потом вскинул подложенные плечи и уронил наземь увядшую кисть.

— Идемте.— Он круто повернулся, зашагал к лестнице. А спустившись вниз, прошел через буфетную прямо на кухню. Горничная, стоя у стола, наливала кофе.

— Где фрекен Таппер? — спросил Веспер Юнсон.

Она кивнула на одну из дверей.

— Нездоровится ей, видать. Заперлась.

Он шагнул было к двери, но передумал.

— Вы не знаете, что там за чудеса с этой увядшей сиренью?

Добродушное лицо горничной приняло сочувственное выражение.

— Бедная старушка Хильда. Она, как пришла оттуда, аккурат об этом со мной говорила. Суеверие, только и всего, вы ж понимаете.

— Давайте-ка все по порядку,— попросил начальник уголовной полиции.

Она оставила кофейник и подошла к нам.

— Эти сирени на крыше — деревья-хранители или как их там называют,— понизив голос, сказала она.— Старый хозяин, то бишь отец господина директора, сажал их, когда рождались дети. Господин директор сам рассказывал. Он, понятно, это всерьез не принимал, да и я тоже не верю.

Веспер Юнсон кивнул, глаза у него блеснули.

— Такое дерево, оно вроде защитника, доброго гения, который сопровождает человека всю жизнь. Когда подопечный умирает, дерево гибнет. Это давнее народное поверье. Очень любопытно.

— Да, господин директор в точности так и говорил,— с жаром подтвердила горничная.

— Значит, у каждого из четверых есть свое дерево-хранитель? — сказал я.

— Верно,— кивнула горничная.— Там на крыше четыре сирени.

— И у директора Лесслера была голубая? — спросил Веспер Юнсон.

Она посмотрела на него в явном смятении:

— Ну да, голубая.

Веспер Юнсон чуть ли не обрадовался.

— Ах ты, черт! — воскликнул он.— Больше полувека дерево-хранитель цветет, а той самой весною, когда умирает его подопечный, вянет и оно. В пору усомниться, случайность ли это.

— Ясное дело, случайность,— сказал я.

— Так я и сказала Хильде, когда она давеча прибежала,— объявила горничная.— Господи боже мой, эта сирень уж не первый год сохнет. Удивляюсь, как она вообще перезимовала нынешний год. Но Хильда этого, понятно, не знала. Она только осенью сюда переехала.

Я кивнул.

— От госпожи Денер, да?

— Точно. Она здесь двадцать пять лет не была.

— А почему, собственно, она вернулась? — спросил я.— Госпожа Денер отказалась от ее услуг?

— Работы для нее стало многовато, и тогда госпожа Денер договорилась с господином директором, что ее возьмут сюда. Здесь на ней только готовка, и в доме все по-современному, с тех пор как хозяин его перестроил.

— Не больно-то приятно, черт побери, связывать судьбу с таким вот деревом-хранителем,— заметил Веспер Юнсон, когда мы, выйдя из квартиры покойного миллионера, спускались по лестнице.— Представьте себе: каждое утро проверять, хорошо ли оно полито да удобрено. А весной волнуйся, распустится ли!

Из лестничного сумрака вынырнул какой-то человек. Когда он подошел ближе, я разглядел, что это старший полицейский.

— Как хорошо, что вы не ушли,— сказал он и что-то прошептал на ухо своему начальнику.

— Отлично,— сказал тот,— отлично. Я к нему забегу. Как его фамилия — Ларссон?

— Капитан торгового флота Эйнар Ларссон.

Веспер Юнсон достал блокнот и сделал какие-то пометки, зонтик при этом покачивался у него на руке.

— А вы пока, будьте добры, позвоните адвокату Георгу Шиллю, Дроттнинггатан, тридцать восемь, передайте, что я на полчасика запоздаю. Он все равно сидит в конторе, работает, так что, думаю, это не имеет значения.

Полицейский все записал и, глянув на карманные часы, сказал:

— Депеши из Норрланда, должно быть, вот-вот поступят.

— Вы лучше езжайте домой,— сказал начальник уголовной полиции.— Если что проклюнется, свяжитесь со мной. Я буду на месте часиков в десять, а может, и раньше.

Мы вышли на улицу и поспешили к соседней парадной, над которой стоял номер одиннадцать. Дом был старый, обшарпанный, а лестница находилась в столь плачевном состоянии, что я было подумал, уж не хозяйничает ли тут стокгольмский муниципалитет. Грязно-желтая краска на стенах облупилась, подъезд провонял кухонным чадом и прочей гадостью — хоть нос затыкай.

— Кто такой этот капитан Ларссон? — спросил я, когда мы поднимались по высокой истертой лестнице.

— Здешний жилец,— бросил он в ответ.

Я не замедлил сделать свои выводы из его резкого тона.

— Мое присутствие вообще-то желательно?

— В принципе без разницы.

— All right.— Я остановился.— В таком случае до свидания.

Он быстро переменил тон.

— Господи, ну вы и порох — сразу обида.— Он похлопал меня по плечу.— Идемте-идемте, услышите кое-что интересное.

Много времени пройдет, пока я разберусь как следует в этом сумасбродном и весьма небезопасном коротышке.

Мы молча продолжали подниматься по скверной, полутемной лестнице, наконец добрались до верхней площадки. Туда выходило несколько дверей, на одной из которых я прочитал «Ларссон». Веспер Юнсон позвонил.

В квартире послышались шаги, дверь открылась: на пороге стоял великан.

— Прошу вас, господа,— пророкотал он басом и церемонным жестом пригласил нас войти.— Как я понимаю, вы из полиции,— сказал он, когда мы очутились в большой комнате, куда через косые окна цедился вечерний свет. Мне бросилось в глаза множество моделей судов на шкафах и столах и ряды морских пейзажей, развешанные по грязным стенам. Спертый воздух пропах табачным дымом, кухней и клеем. Начальник уголовной полиции с любопытством огляделся.

— Я и не подозревал, что здесь наверху морской музей,— сказал он.

Великан хозяин фыркнул.

— Старым да лысым тоже ведь надо чем-то заниматься… Да-да, эти вот игрушки я сам сделал, все до одной, своими руками,— удовлетворенно сказал он.

Он и впрямь был уже в годах — пожалуй, за шестьдесят пять перевалило. Череп голый как коленка, обветренный подбородок зарос седоватой щетиной. Уму непостижимо, как его грубые лапищи могли выполнять такую тонкую работу — строить модели кораблей.

Полицейский начальник угостил старого шкипера сигаретой и закурил сам.

— Я шеф уголовной полиции Юнсон,-представился он,— и вообще-то пришел сюда вовсе не затем, чтобы любоваться моделями.

Старый моряк кивнул.

— Вы, как я понимаю, насчет директора Лесслера интересуетесь,

— Совершенно верно. Вы уже давали показания старшему полицейскому, но мне хочется самому услышать ваш рассказ. Вы ведь последний, кто видел директора Лесслера живым?

— Не знаю, последний или нет, но видел я его аккурат без малого в девять вчера вечером, на крыше.

— Может, туда и пройдем? — Веспер Юнсон обвел комнату ищущим взглядом.

— Конечно-конечно,— с готовностью пророкотал старый моряк.— Лестница там, в передней.

Узкая короткая лестница привела нас в тесный длинный садик, с одной его стороны была стенка высотой до плеча, с другой — металлические перила; оттуда открывался вид на север. На ухоженной земле теснились кусты и деревца, а между ними пестрели весенние цветы.

— Тут, значит, у вас вроде бы дачка,— сказал Веспер Юнсон.

Великан кивнул.

— Мне нравится. Прямо как в деревне.

Начальник уголовной полиции бросил взгляд на соседнюю террасу, она располагалась повыше, слева, у торца ларссоновского садика, и тоже утопала в зелени,— и вдруг меня осенило. Это же сад Свена Лесслера, а мы сейчас в том самом садике, который я видел утром из-за стены.

— Итак, вчера вечером вы были здесь, на крыше,— сказал Веспер Юнсон,— Цветочки поливали?

Моряк молча кивнул,

— Не помните, в котором часу вы поднялись сюда?

— Около половины девятого, пожалуй.

— И что же произошло?

Старик потер щетинистый подбородок.

— Пока я копался на грядках, слышу, кто-то ходит по лесслеровской террасе. Смотрю — сам директор. Спустился по лесенке в этот вот коридорчик за стенкой — тут он, рядышком,— а после пошел туда, к железной дверце.

И он показал на ржавую дверцу, которая, как мы установили утром, была открыта.

— Он ее отпер? — спросил полицейский начальник.

— Совершенно верно. Я его окликнул, поздоровался, но он не услышал. Вы, наверно, знаете, он был туговат на ухо.

— А вот это кое-что новенькое,— заинтересованно сказал Веспер Юнсон.— Говорите, туговат на ухо?

— Да. И давно. Глухим он, понятно, не был, слуховым аппаратом не пользовался, но слышал не ахти как хорошо.

Авторучка полицейского начальника, поскрипывая, летала по странице блокнота.

— Очень интересно,— бормотал он.— Значит, директор Лесслер вас не заметил?

Ларссон покачал головой.

— Так и ушел, а меня не заметил.

Веспер Юнсон прикусил пухлую нижнюю губу и издал какое-то странное чмоканье.

— Когда примерно это было? — спросил он.

— Кто ж его знает…— задумчиво протянул старик.— Трудно сказать, на часы-то я не глядел. Пожалуй, этак без десяти девять или около того.

— Ну а сами вы долго здесь пробыли?

— Тут можно сказать точнее,— закивал моряк.— Ушел я самое раннее минут пять десятого. Как раз перед тем пробили часы на церкви Марии-Магдалины. Темно стало, не поработаешь.

— Больше вы в тамошнем саду никого не видели? Может, приходил кто или уходил?

Ларссон качнул большой лысой головой.

— Ни души там не было.

— И не слышали ничего?

— Не-ет.

— Ни малейшего шума?

— Не-ет. Я понимаю, вы на выстрел намекаете, про который в газете писали. Но услышать его здесь было невозможно. Во-первых, довольно далеко, и потом, западный ветер, четыре-пять метров в секунду.

Веспер Юнсон глубоко вздохнул и спрятал блокнот в карман.

— Большое вам спасибо,— сказал он, протягивая капитану руку.— Мы узнали весьма важные вещи.

— Рад, коли чем помог,— пробасил моряк.

— В самом деле, если говорить о выяснении обстоятельств двойного убийства, показания старого моряка весьма и весьма полезны,— подытожил начальник уголовной полиции, когда в сумерках мы въезжали по Западной дуге на Шлюзовую развязку.— Во-первых, он подтвердил, что железную дверь отпер сам Свен Лесслер. Во-вторых, мы теперь более-менее точно знаем, что через крышу убийца не проходил. Иначе бы моряк видел его. Ведь он ушел из садика уже после девяти и, несмотря на свой возраст, оставляет впечатление человека наблюдательного и зоркого.

— В-третьих, мы узнали, что у Свена Лесслера было плохо со слухом,— добавил я.

— Чрезвычайно любопытный штрих,— согласился Веспер Юнсон.— Возможно, это сыграло определенную роль.

Он погрузился в размышления, отвечал односложно, с отсутствующим видом, а машина меж тем катила по Старому городу. Только когда Класон затормозил в сердце Клары, у массивного мрачного дома на Дроттнинггатан, он оживился.

— Я скоро.— С этими словами он выпрыгнул на тротуар и исчез в темном подъезде.

Класон припарковался в одной из боковых улочек. Я вышел из машины, купил на углу несколько вечерних газет и горячую сардельку. Жирные шапки экстренных выпусков кричали о «загадочном убийстве» и «страшной тайне», но заметки были так себе.

Я успел приняться уже за вторую сардельку, когда рядом вырос Веспер Юнсон. Голодным взглядом он покосился на меня, сказал:

— Я тоже не обедал,— и направился к лоточнику. А через минуту вернулся, неся в каждой руке по дымящейся сардельке.

— Что нового? — полюбопытствовал я.

Он проглотил кусок сардельки.

— Адвокат Шилль — старый хитрющий лис и говорить не хочет. Занимается он не только разводом Хелен и Гильберта, он еще и поверенный Свена Лесслера.

Мы уселись на заднее сиденье и поехали дальше.

— В таком случае он знает текст завещания,— сказал я.

— Конечно, но завещание будет вскрыто только после похорон.

— И он не пожелал приподнять покров тайны?

— Он попросту не имеет на это права.— Веспер Юнсон откусил большущий кусок и с жаром воскликнул: — В самом деле вкусно! — Доев сардельку, он достал носовой платок и тщательно вытер руки.— Впрочем, он дал мне понять, что никаких сюрпризов в завещании нет.

— Иными словами, сестра и братья унаследуют миллионы,— сказал я.

Он кивнул.

— Единственная неожиданность — Хелен станет состоятельной вдовушкой. Наследует после мужа добрых четверть миллиона.

Да, это был сюрприз, что и говорить.

— У Гильберта были деньги?! — недоверчиво воскликнул я.

— Невероятно, но факт и, как таковой, имеет объяснение,— ответил он.— Деньги положены на блокированный счет. Лесслер-старший хорошо знал своего наследника. Гильберт должен был получить эти деньги после того, как отпразднует свое тридцатипятилетие. До тех пор он распоряжался только процентами. Сам капитал был для молодого человека вне досягаемости, как золото в королевском банке. Кстати, это не золото и не серебро, а ценные бумаги.

— И теперь все они отходят Хелен?

— Совершенно верно.

— Надо же, вспомнил жену в завещании,— удивился я.

Веспер Юнсон фыркнул.

— Вспомнил? Думаете, Гильберт Лесслер помнил о ком-то, кроме себя? Он вообще не оставил завещания, вот и все. Состояние автоматически отходит Хелен, как ближайшей наследнице.

Я задумался.

— Но ведь они уже договорились о разводе. А в таком случае супруги, наверно, утрачивают право наследовать друг другу?

Он покачал головой.

— Право наследования действует, пока брак не будет расторгнут, что происходит лишь через год после разъезда, то есть когда истечет проверочный срок. Юридически брак расторгается только после суда.

Расторжение брака? Так Хелен вроде собиралась вчера к адвокату именно по этому поводу? Да, теперь я вспомнил. Она даже условилась с адвокатом на определенный час, но не пошла, лежала в постели с мигренью.

— Если б Хелен вчера побывала у адвоката и подписала бракоразводные документы, она бы потеряла право на наследство? — спросил я.

Веспер Юнсон как-то странно посмотрел на меня.

— Если б Хелен вчера подписала бракоразводные бумаги, а Гильберта убили сегодня вечером, она бы, скорей всего, осталась без наследства. Поскольку городской суд, вероятно, уже сегодня утвердил бы расторжение брака.

Я размышлял над его словами, но смысл их ускользал. А он спокойно продолжил:

— У Хелен Лесслер была, конечно, убедительная причина убить мужа, вдобавок она и алиби не имеет. Однако, насколько я знаю, размер обуви у нее не сорок третий да и силенок маловато, чтобы таскать взрослого мужчину вверх-вниз по лестницам.

Я хотел было ответить, но тут Класон затормозил перед новым зданием уголовной полиции на Бергсгатан. В опаловых сумерках светлый бетонный фасад казался до странности белым.

Скоростной лифт доставил нас на третий этаж, где находился кабинет начальника уголовной полиции. Он предложил мне посидеть в приемной, а сам исчез в своей святая святых.

То и дело зевая, я листал вечерние газеты и сквозь кремово-желтую полированную дверь слышал, как Веспер Юнсон говорит по телефону. Звонил он в разные места. А у меня глаза словно песком засыпало, все тело ломит, одежда как с чужого плеча, мешает каждому движению. Да, прошли те времена, когда я безнаказанно пренебрегал сном.

В углу стоял стул. Я подтащил его поближе к креслу и водрузил на сиденье тяжелые, как гири, ноги. И в эту самую секунду в приемную вышел Веспер Юнсон.

— Ночевать собираетесь? — спросил он, неодобрительно глядя на мои ноги.

— А что, очень удобно,— сказал я.

— Хоть бы газетку подстелили под грязные ботинки.

Я встал и опять зевнул.

— В последние годы слух у Свена Лесслера действительно ухудшился,— сказал начальник уголовной полиции.— Что-то с внутренним ухом, похоже не очень поддающееся лечению. Я говорил с врачом, который его наблюдал. Странная штука. По его словам, вчера около пяти Свен Лесслер позвонил ему и записался на прием, на сегодня. Он, Лесслер то есть, сказал, что прочел где-то о новом чудодейственном методе гормонотерапии, который восстанавливает слух.

— Вот как,— буркнул я. Сонливость не проходила, тяжелые веки сами собой опускались.

Привычным жестом он расправил усы и холодно посмотрел на меня.

— Кроме того, я позвонил прозектору.

— И что же?

— Как и ожидали. Свен Лесслер утонул. Прозектор послал пробы содержимого желудка и жидкости из легких на экспертизу. В желудке найден мединал, в весьма высокой концентрации. Доза, видимо, была большая, но скорей всего не смертельная. Так или иначе, Свен Лесслер успел утонуть, прежде чем отрава подействовала в полную силу.

— А одеколон? — спросил я.— Ведь из грудной клетки пахло одеколоном. Он что, пил его?

Веспер Юнсон вытащил носовой платок и, сморщив нос, обмахнул сиденье, на которое я клал ноги.

— Неряха,— пробурчал он.

— Так как же — пил он одеколон или нет? — повторил я.

Полицейский начальник встряхнул платок, аккуратно сложил его и спрятал в нагрудный карман.

— Одеколон присутствовал в легочной жидкости. Вернее, должен был присутствовать; кроме запаха, других следов не осталось, но это как будто бы в порядке вещей — он ведь летучий.— Юнсон выдержал эффектную паузу и продолжил: — Зато обнаружена некая соль, известная под названием тиосульфат натрия и используемая, кстати, в фотографии — как фиксаж и при стирке — как отбеливатель, вместо хлорки.

Я во все глаза смотрел на него. Господи, ну какое отношение проявка фотопленки и отбеливание тканей имеют к смерти Свена Лесслера? А полицейский начальник спокойно продолжал:

— В Сальтшён, по моим сведениям, не отмечалось сколько-нибудь значительной концентрации одеколона и тиосульфата натрия. А вот в некоторых душистых солях для ванны их полным-полно.

— В солях для ванны?

Он кивнул.

— Именно так, в душистых солях для ванны. Теперь-то вы понимаете? Свен Лесслер утонул вовсе не у мыса Блокхусудден. Его утопили дома, в собственной ванне.

— В ванне? — повторил я, вытаращив глаза и мгновенно забыв про сон.

Веспер Юнсон наклонил голову.

— Подтверждение я получил только что, когда позвонил на квартиру Лесслера и поговорил с горничной. В ванной действительно не хватает пакета душистой соли. Он был почти полный и стоял на бортике, у стенки. Вчера еще стоял — сегодня исчез.

— А один из соседей слышал, как набирали ванну,— с жаром подхватил я.— И было это около девяти.

— Вот-вот,— закивал он.— Здесь все ясно. Убийца не ванну принимал — он топил свою жертву.

— Между прочим, плечи у Свена Лесслера были в синяках,— сказал я.— Похоже, он сопротивлялся.

— Совершенно верно,— согласился начальник уголовной полиции.— Убийца явно вынужден был применить силу. И при этом он — или Свен Лесслер — ненароком столкнул в ванну душистую соль. Может, сразу и не заметил — так или иначе, изрядное количество соли высыпалось и растворилось в воде.

— Вспомнил! — воскликнул я.— В ванной стоял парфюмерный запах!

— Ага,— кивнул он.— Наверняка из-за душистой соли.

— Пакет он, конечно же, прихватил с собой, когда увозил труп Свена Лесслера.

— И пакет, и пустой тюбик от мединала, и полотенце, которым вытирал окровавленный пол в гостиной.

Мысли метались у меня в голове как заплутавшие птицы. События, происшедшие после смерти двух мужчин и казавшиеся поначалу ясными и понятными, с каждым часом все больше запутывались и усложнялись.

На моем лице, похоже, явственно отразилось недоумение, потому что Веспер Юнсон добродушно сказал:

— Да, дело не так-то просто. Ну а кроме того, нам обоим необходимо выспаться, очистить мозг от ядов усталости. Поверьте, завтра все прояснится.— Он открыл блокнот.— Вот вам еще кой-какие подробности, которые надо переварить за ночь. Слушайте. Во-первых, мединал. Свен Лесслер купил его несколько лет назад, когда страдал бессонницей. Горничная говорит, там было пять, не то шесть таблеток и лежали они в ящике комода, в спальне.

— Но ведь кто-то рылся в ящиках,— вставил я.

Он будто и не слышал.

— Что еще? Ах да, помните ватный тампончик, который мы нашли возле дивана? Я предположил, что он из тюбика с мединалом, так и оказалось. Судебный химик обнаружил на нем следы мединала. Осадок в одном из стаканов со стойки бара тоже содержал мединал.

— А в другом стакане?

Он холодно взглянул на меня.

— Откуда нам знать? Стакан ведь исчез у вас из-под носа.

Что верно, то верно. Я напрочь забыл.

— Хотя,— заметил он,— в том стакане мединала скорей всего не было. Иначе бы на дне выпал белый осадок. Как в оставшемся стакане.

— На исчезнувшем и «пальчиков» не было, верно?

Веспер Юнсон наградил меня неодобрительным взглядом.

— Меньше говорите, больше слушайте! — Он опять справился в блокноте и продолжил назидательным тоном: — Стало быть, всего стаканов было четыре. Один лежал разбитый на полу, один валялся на диване, и два стояли на стойке бара. Осколки на полу сообщили нам только, что в этом стакане была чистая вода. «Пальчики» блистали отсутствием. На стакане с дивана найдены отпечатки пальцев Гильберта Лесслера. Он пил неразбавленный коньяк. На стакане со стойки — в котором обнаружены следы мединала — есть, как и ожидалось, отпечатки пальцев Свена Лесслера. На четвертом, таинственно исчезнувшем стакане, насколько я мог видеть, никаких «пальчиков» не было вообще.

Пластинка тоже чистая. По крайней мере, без свежих отпечатков. Гильберт «наследил» на адаптере и кое-где на ящиках комода. На бритве в ванной — «пальчики» Свена Лесслера. Осмотр словаря в библиотеке дал негативный результат. Тот, кто интересовался «ручным огнестрельным оружием», был, по-видимому, в перчатках.

Начальник уголовной полиции спрятал блокнот в карман, и вид у него стал вдруг какой-то загнанный.

— Вот и все,— быстро сказал он, протягивая мне руку.— Позвоните завтра, когда разгадаете все загадки. Покойной ночи и приятных сновидений.

Веспер Юнсон не ошибся. Десять часов сна без сновидений совершили чудо. Тот Харри Фриберг, который, наслаждаясь ярким утренним солнцем, пил на балконе чай, чувствовал себя в своем костюме более чем вольготно. И песок в глазах исчез, и ломота в костях пропала. Голова ясная, как никогда.

Отправив в рот половину венской булки, я склонился над столом и начал писать:

Она повернулась в мою сторону, широкие угольно-черные брови чуть приподнялись.

— Фрекен Калленберг?

Девушка слегка наклонила голову и встала. Невысокая, стройная, одета в спортивном стиле. Свежий загар делал ее совсем похожей на южанку. Мы встретились на полдороге.

— Прошу вас,— сказал я, протягивая ей запакованный букет.— Это из цветочного магазина.

Она взяла цветы, а сама неотрывно смотрела на меня. Глаза были большие, испуганно-вопрошающие. Я хотел объяснить, что да как, но тут обнаружил, с кем она только что разговаривала.

С Веспером Юнсоном!

Он сидел на стуле в другом конце комнаты и теперь быстро шагнул ко мне. За ним маячила солидная фигура старшего полицейского.

— Можно вас на минутку? — Тон был резкий.

Я послушно вышел за ним в переднюю.

— Что это значит? — сердито воскликнул он.

Еще не оправившись от изумления, я переспросил:

— Как «что значит»?

Он неодобрительно смотрел на меня.

— По-вашему, здесь уместно такое фиглярство?

Я взял себя в руки.

— Не мешало бы вам для начала узнать, что к чему, а потом можете возмущаться.

И я коротко объяснил, как вышло, что я явился сюда с букетом роз.

Его раздражение тотчас улеглось.

— Гм. Подождите пока здесь.

Он вернулся в комнату к девушке, а через несколько минут вышел в сопровождении старшего полицейского.

— Может, заедете ненадолго в полицейское управление?

— All right,— холодно сказал я.

По дороге на Кунгсхольмен маленький полицейский начальник задумчиво поглаживал усы. Не было сказано ни слова.

Когда мы поднялись к нему в кабинет, Веспер Юнсон тщательно закрыл за собой дверь и характерной развалистой походкой прошел к письменному столу.

— Выкладывайте,— сказал он, торопливо закуривая сигарету.— Все, от начала и до конца.

— Что именно? — нехотя сказал я.

— Про свои последние детективные успехи. Нет, я серьезно. Я в самом деле приятно удивлен. Как вы додумались спрашивать по цветочным магазинам?

— Очень просто,— ответил я почему-то вдруг с наигранной скромностью.— Смекнул, что Свен Лесслер явно не случайно записался к врачу и тут же купил книгу по музыке. Как-то это связано. Он хотел подлечить уши, чтобы лучше слышать музыку.

Веспер Юнсон кивнул.

— Отлично,— пробормотал он,— отлично.

— Но Свен Лесслер был совершенно немузыкален,— продолжил я.— Откуда же это внезапное увлечение? Искренний интерес к музыке вот так вдруг не просыпается, ни после пятидесяти, ни раньше. Единственное логическое объяснение — он интересовался музыкой, чтобы понравиться кому-то, кто сам очень любит музыку и кем он, Свен Лесслер, весьма дорожит.

— Женщине,— вставил начальник уголовной полиции.

Я кивнул.

— Женщине, которую он любил. Кое-что подсказали и галстуки: по словам продавца, один был отвергнут как стариковский.

— Галстуки были безусловно весьма молодежной расцветки,— согласился Веспер Юнсон.— И вы заключили, что он встретил эту женщину в Лапландии?

— Конечно,— сказал я.— С одной стороны, люди в горах, как ни странно, вообще склонны влюбляться, а с другой стороны, он ведь так внезапно исчез с горной базы да еще и отказался сообщить, где находится. Естественно предположить, что он был со своей возлюбленной и хотел сохранить инкогнито… Остальное было проще простого. Допустив, что они вместе вернулись поездом в Стокгольм, я спросил себя: а что бы сделал я на месте Свена Лесслера? Наверно, послал бы юной даме цветы. Ну и как я уже сказал, в итоге отыскался цветочный магазин, и все стало на свои места.

— Очень интересно,— заметил Веспер Юнсон.— Очень.

— Что интересно?

— То, что вы путем одних только умозаключений попали в цель столь же метко, как и мы путем детального расследования. Да еще и намного быстрее. Мы начали еще вчера, дозвонились до Сакснесгордена, где Свен Лесслер заказывал номер и совершенно точно проживал. Мало-помалу выяснилось, что он уже через неделю с лишним оттуда уехал. Прямо на лыжах через горы в уединенную крестьянскую усадьбу, это на расстоянии дневного перехода от Сакснесгордена, принимают они там обычно не более десятка постояльцев. Через несколько дней он позвонил в Сакснесгорден и строго-настрого приказал держать его местопребывание в тайне от всех и каждого. Он, мол, решил расслабиться и хочет отдохнуть без помех.

Только сегодня в полдень мы наконец связались с той усадьбой. И тайна, понятно, была раскрыта, хотя и после великого множества «но» и «если». Судя по всему, Свен Лесслер влюбился в молодую стокгольмскую девушку, которая у них там гостила. Последние десять дней эти двое были просто неразлучны. Свен Лесслер уехал домой в субботу, молодая дама — в понедельник. По расчетам, в Стокгольме ее надо было ожидать сегодня после обеда. Мы узнали ее имя и адрес, но для надежности встретили на вокзале.

Жаль девочку. Похоже, для нее это жестокий удар. Такие натуры нынче редкость. Глубокая, не чета многим, скромная, серьезная. Учится в Музыкальной академии и, насколько я понимаю, очень талантлива.

— Значит, Свен Лесслер посватался к этой девочке в Лапландии? — сказал я.

Он кивнул.

— И у меня твердое впечатление, что она тоже любила его. О случившемся она узнала только в поезде, а на Центральном вокзале вышла из вагона совершенно заплаканная. Теперь вы, наверное, понимаете, отчего я был резковат, когда вы явились с розами.

— Когда я вошел, девочка сказала, что они собирались пожениться этим летом. Вы думаете, Свен Лесслер действительно так спешил?

Он пожал плечами.

— Влюбленные мужчины за пятьдесят обычно спешат с женитьбой — особенно когда предмет их страсти лет этак на тридцать моложе.

Он сгреб со стола несколько документов и исчез в комнате секретарши. Он что-то там говорил, а я откинулся на спинку удобного кресла, раздумывая, какие последствия могли бы возыметь нежданные матримониальные планы миллионера.

И первая же мысль была: а ведь ближайшие родичи Свена Лесслера нипочем бы не встретили черноглазую музыкантшу с распростертыми объятиями. В качестве жены Свена Лесслера она являла собой новый и весьма досадный фактор. Не говоря о том, что шансы унаследовать часть огромного состояния брата катастрофически падают, никто из родни понятия не имел, какие перемены в их собственном финансовом положении повлечет за собой эта женитьба. Будущее впрямь стало бы для них весьма туманным, если бы они знали, что случилось в горах Лапландии.

Да, если бы они знали! А была ли у них какая-нибудь возможность пронюхать о матримониальных планах брата? Вопрос важный, надо подумать. Миллионер окружил свою любовь глубокой тайной. Он и сам явно понимал, что новая ситуация крайне щекотлива. Конечно, не исключено, что кто-то пустил в Стокгольм сплетенку и окольными путями она дошла до родни. Не исключено, однако не слишком вероятно.

Я уже совсем решил оставить эту проблему, как вдруг в мозгу молнией блеснуло воспоминание. Ведь Хелен Лесслер — невестка миллионера — во время импровизированного допроса утром во вторник показала, что получила от свекра письмо, в котором он сообщал о своем приезде. Может, он и на свою близкую женитьбу намекнул? Так или иначе, вряд ли Свен Лесслер написал невестке, только чтобы известить ее, когда он возвращается в Стокгольм.

Ход моих мыслей нарушил Веспер Юнсон; он ворвался в кабинет с коричневым конвертом в руке, остановился передо мной и сказал:

— Я не могу запретить вам написать о Еве Калленберг, но этим вы скорей всего окажете большую услугу убийце.

— Я вообще не собирался ни о чем писать,— сказал я. И это была правда. Аллан Андерссон с его утренней газетой начисто вылетел у меня из головы.

Веспер Юнсон безучастно посмотрел на меня.

— Вы случайно не собираетесь нынче в Ердет? А то могли бы навестить рыжую Хелен, расспросить, как у нее дела.

— Вы лично интересуетесь ее здоровьем?

Он расправил усы.

— Хелен Лесслер изрядно меня огорчает. К примеру, она упорно отказывается говорить, что было в том письме от Свена Лесслера.

— Забавно,— вставил я.— Вот и я только что думал об этом письме.

Пропустив мою реплику мимо ушей, он продолжал:

— Можно, конечно, обыскать ее квартиру, но мы давно уже избегаем подобных методов.

— Поэтому вы хотите, чтобы я выведал у нее содержание письма.

— Желательно.

— Если она ничего не рассказала вам, почему вы считаете, что она выложит все мне?

Он пожал плечами.

— Во-первых, вы не полицейский, во-вторых, она, кажется, питает к вам особое доверие.

— Чепуха,— буркнул я, но тем не менее был польщен. Действительно, она ведь подошла ко мне в столовой и поблагодарила.

— Ну что, поможете?

Я встал. Решено.

— All right. Я заеду к ней, но в ящиках рыться не стану.

— Если разыграть карту с умом, это и не понадобится,— сказал он, протягивая мне коричневый конверт.— Возьмите на дорожку, тут есть над чем подумать. Только ни в коем случае не показывайте Хелен.

Я осторожно выбрался из номера. Прислушался. Кажется, в дальнем конце коридора стукнула дверь? Секунду спустя донесся звук шагов, кто-то идет. У противоположной стены стоял большой шкаф. В мгновение ока я спрятался за ним.

Шаги приближались, медленные, тяжелые, неровные. Вот мелькнул характерный профиль Лео Лесслера, затем он исчез в номере и закрыл за собой дверь.

Последние остатки сомнений, что я ошибся комнатой, развеялись. Полный энтузиазма, я бросился по коридору к портье.

— Где у вас телефон-автомат?

Он показал на дверцу рядом. Через минуту я услыхал в трубке голос Веспера Юнсона:

— Ну, что было в письме?

— В каком письме? — удивился я.

— Вы что же, не ездили к ней? — холодно спросил он. 1

До меня наконец дошло.

— Ездил, конечно. Что в письме, выяснить не сумел, да это и не важно.— Я выдержал паузу и победоносно заключил: — Кажется, я знаю, кто убийца.

— Да-а? — В его голосе звучало недоверие.

— Когда я был у Хелен, она сказала, что вчера и сегодня к ней наведывался какой-то таинственный гость,— объяснил я.— Стоял под дверью, но не стучал и не звонил. Один раз она открыла и мельком увидела какого-то мужчину, который сбежал вниз по лестнице. Ну вот, а выйдя от Хелен, я увидел Лео Лесслера. Он вошел в парадную и минуты через две опять вышел.

— И вы решили, что он и есть таинственный визитер,— скептически вставил начальник уголовной полиции.

— Совершенно верно. Кстати, он и вел себя очень странно. Во-первых, то и дело оглядывался, будто за ним гнался кто-то, а во-вторых, у него было неладно с ногами: он запинался, косолапил. На всякий случай я последил за ним до гостиницы на Нюбругатан — «Бельведер» называется.

— Он там живет,— сказал Веспер Юнсон.

— Знаю. А по дороге мне вдруг пришло в голову, что так, как он, люди ходят, когда ботинки малы. Понимаете?

— Дальше!

— Несколько минут назад я побывал у него в номере и проверил гардероб.— Я опять выдержал паузу и с ударением произнес: — Вся обувь там сорок третьего размера.

Секунду-другую в трубке царила тишина.

— Сейчас приеду,— наконец сказал он.— Ждите на улице.

Через десять минут у гостиницы «Бельведер» затормозил черный полицейский автомобиль. Из него вышли Веспер Юнсон и старший полицейский.

— В самом деле забавно,— сказал начальник уголовной полиции.— Второй раз за день случай перекрещивает наши пути!

— Случай? — с досадой повторил я.— По-вашему, значит, случай?

Он добродушно хлопнул меня по плечу.

— Насчет размера обуви — это вы здорово. Не думайте, будто я хочу умалить ваши заслуги. Просто мы как раз собирались сюда, прощупать Лео.

— Ну надо же! — воскликнул я.— Еще что-нибудь подозрительное нашли?

Веспер Юнсон вошел в подъезд гостиницы, я двинулся за ним.

— Вполне можно и так сказать,— проговорил он, когда мы поднимались по лестнице.— Алиби Лео Лесслера с треском лопнуло.

Портье вопросительно взглянул на нас и взялся было за телефон:

— Я предупрежу господина Лесслера о вашем приходе?

Веспер Юнсон жестом остановил его.

— Нет-нет.— Он повернулся ко мне.— Вы ведь найдете, верно?

Пока мы шли по коридору, Веспер Юнсон что-то шепнул старшему полицейскому. Тот кивнул.

— Понятно.

Я не понял ничегошеньки.

Вот наконец и номер 23. Малорослый полицейский начальник приложил палец к усам и постучал. Громко, на всю гостиницу — так мне показалось.

Послышались тихие шаги, и дверь открылась. На пороге стоял Лео Лесслер, он был без пиджака и в панике смотрел на нас.

Веспер Юнсон поздоровался и прошел в комнату. Живые глаза мгновенно оценили обстановку.

Лео Лесслер поглаживал подбородок, темная щетина со вчерашнего дня изрядно отросла. Волнистые волосы были всклокочены, белая рубашка потеряла свежесть, измялась. Я заметил, что он в тапках, а возле широкой кровати углядел пару черных ботинок. Должно быть, в них-то он и ходил.

Старший полицейский затворил дверь. Лео Лесслер, прищурясь, наблюдал за ним из-под кустистых бровей. Похоже, он оправился от неожиданности и теперь держал ухо востро.

— Превосходное качество,— заметил Веспер Юнсон. Он стоял у кровати с черными ботинками в руке.— И совсем новые.

Я украдкой наблюдал за Лео Лесслером. Он закуривал сигарету. Рука вроде бы дрожит? Хотя, может, мне и показалось. Полицейский начальник испытующе посмотрел на его тапки, склонил голову набок и опять перевел взгляд на ботинки.

— Неужели вы действительно носите их? — спокойно проговорил он.— На мой взгляд, они вам маловаты. Это ведь всего-навсего сорок первый.

Мы не успели и глазом моргнуть, а он с ботинком в руке уже был возле гардероба, распахнул дверцу и нагнулся, отодвинув пиджаки и костюмы. Секунду казалось, что Лео Лесслер помешает ему. Он быстро шагнул к гардеробу, но тотчас остановился, беспомощно уронив длинные руки. Взгляд его так и прилип к Весперу Юнсону, вернее к юнсоновской заднице, потому что нам только ее и было видно.

Наконец полицейский начальник отошел от гардероба. Лицо его раскраснелось, в одной руке он держал черный ботинок сорок первого размера, в другой — коричневую туфлю. Приложил их подметками друг к другу и торжествующе поднял вверх — разные! Коричневый ботинок был заметно больше.

— Ну, что я говорил! Видите, какая разница! И между прочим, это сорок третий.— Он с простодушным видом смотрел на Лео Лесслера.— Все ботинки в гардеробе сплошь сорок третьего размера. Почему, скажите на милость, вы купили себе пару сорок первого? Хотите, чтобы ножки были как у гейши?

Надо было видеть, как Лео Лесслер вдруг преобразился. Испуганное выражение с вялого пухлого лица точно ветром сдуло. Его сменила какая-то странная бесшабашная настороженность.

— А вы сами никогда не покупали тесной обуви? — с хитрой усмешкой спросил он.

— Не в моих привычках покупать ботинки на два номера меньше, чем надо.

— И не в моих,— сказал Лео Лесслер.— Но, каюсь, вчера я своим привычкам изменил. Увидал в витрине эти вот туфли, и очень мне понравился фасон! Правда, размер был только сорок первый, других не нашлось. А продавщица сказала, что они больше стандартного сорок первого, и, в общем, уговорила меня купить их. Дескать, быстро разносятся.

— Но вы же не рассчитывали разносить их до сорок третьего?

Лео Лесслер ухмыльнулся.

— А кто это говорил? Просто я не раз покупал сорок второй, который был мне впору. Нога-то — недомерок, изволите видеть.

— Ну и как, разносились? — полюбопытствовал Веспер Юнсон.

— Да ни черта. Измучили меня сегодня — хоть ложись да помирай.

Начальник уголовной полиции задумчиво смотрел на черный ботинок.

— Вас не удивляет, что я так интересуюсь вашим размером обуви?

Лео Лесслер пожал плечами.

— Нет. От полиции можно ожидать чего угодно.

— Отлично,— сказал Веспер Юнсон, не сводя глаз с ботинка,— в таком случае вас не удивит, если я спрошу, где вы купили эти тесные ботинки.

— Нисколько,— пренебрежительно ответил Лео Лесслер.— И полагаю, вас тоже не удивит, что я не помню, в каком это было магазине.

— По-моему, это весьма заслуживает внимания.

— Почему? Как будто бы где-то между Васагатан и Дроттнинггатан, недалеко от почты. А в каком точно — не помню. Они все чертовски похожи один на другой.

Веспер Юнсон отставил ботинки.

— Уважаемый господин Лесслер,— торжественно начал он.— Речь у нас пойдет не о ваших тесных туфлях. А кое о чем посерьезнее. Не откажите в любезности пройти со мной в читальню.

Секунду-другую Лео Лесслер, прищурясь, смотрел на него. Потом пожал плечами.

— All right.

Он надел пиджак и вместе с нами вышел в коридор. Когда мы расселись в читальне, я заметил, что старший полицейский куда-то исчез. Лео Лесслер, кажется, тоже заметил его отсутствие, потому что бросил встревоженный взгляд в коридор. Но Веспер Юнсон скоро подкинул ему другую пищу для размышлений. Справившись в блокноте, он сказал:

— Вы показали, что в понедельник вечером смотрели Цирковое ревю, не так ли?

— Сколько можно мусолить одно и то же? — буркнул Лео Лесслер.

Вид у Веспера Юнсона стал скучный и усталый.

— Вы на ревю не были. И довольно. Выкладывайте правду, пора кончать с этой белибердой.

Лео Лесслер заморгал как перепуганный петух. Куда девалась его дерзость.

— Но я же был в цирке,— хрипло сказал он.-Могу описать вам любой номер.

— Это кто угодно может, если смотрел раньше,— хладнокровно возразил начальник уголовной полиции.

— Но меня там видели. Я же разговаривал с ними, черт подери. В первом антракте, у манежа. Один, Могенс Фрик, хлопнул меня по плечу и спросил, как жизнь. Второй тоже датчанин, Макс Хелльсен. Они оба эмигранты, мы познакомились прошлой осенью. И дамы при них были.

Веспер Юнсон невозмутимо наблюдал за его бурной жестикуляцией.

— Все это вы уже говорили. Звучит весьма правдоподобно. Если б не одна маленькая деталь — причем самая главная. В Швеции нет датчан по имени Могенс Фрик и Макс Хелльсен.

Челюсть у Лео Лесслера отвисла, взгляд опустел.

— Это ложь, черт возьми,— пробормотал он. Полицейский начальник кивнул.

— Вот именно. Вы не были в цирке. Вы были в другом месте. Но где?

Маленькие темные глазки Лео Лесслера перебегали с меня на Веспера Юнсона и обратно. Он вдруг вскочил и хрипло выкрикнул:

— Это ложь! Я был в цирке, был, говорю вам!

В этот миг из коридорного сумрака выплыла богатырская фигура старшего полицейского. Лео Лесслер покосился на него и опять рухнул в кресло.

Полицейские отошли в сторонку. Веспер Юнсон вполголоса задал какой-то вопрос. Старший полицейский помотал головой и, видимо, о чем-то доложил. Я догадывался о чем. Скоро оба вернулись к нам.

— Пройдемте-ка, пожалуй, с нами,— сказал начальник уголовной полиции, обращаясь к Лео Лесслеру.

Тот лихорадочно курил.

— Я что же, задержан? — спросил он, не вынимая сигареты изо рта.

— Не пойдете добровольно — задержим.

Лео Лесслер неуклюже встал.

— Черт, ужасно пить хочется,— пробормотал он.

— А вы сходите к себе в номер,— сказал полицейский начальник.— Попьете, а заодно плащ прихватите.

Лео Лесслер вышел в коридор, старший полицейский за ним, чуть поотстав. Веспер Юнсон повернулся на каблуке и, ни слова не говоря, направился в вестибюль. Я медленно последовал за ним.

Когда я вошел в вестибюль, шустрый коротышка оживленно беседовал с портье.

— Вот как. Значит, вы-то и заказывали господину Лесслеру билет на Цирковое ревю.

Портье кивнул.

— Я заказал билет утром по телефону, а потом швейцар съездил за ним.

— Вы сами передали его господину Лесслеру?

— Конечно. Он забрал билет перед уходом, минут тридцать пять восьмого. Представление-то начинается в восемь. Я точно помню, поскольку одновременно вручил ему письмо, которое мы забыли отнести в номер.

Веспер Юнсон, похоже, удивился.

— Вы не обратили внимания, откуда оно пришло?

Портье задумался.

— Да нет. Я вообще не смотрел на штемпель. Зато помню, от кого оно было. От брата господина Лесслера, от директора Свена Лесслера. Конверт серый такой.

Веспер Юнсон медленно открутил колпачок авторучки, но словно забыл, зачем это сделал.

— А не могло это письмо прийти с норрландским поездом? — спросил он.

— Вполне вероятно,— ответил портье.— Вечерняя почта из Норрланда приходит как раз в это время.

Начальник уголовной полиции, склонясь над стойкой, что-то записал.

— Вы ведь не помните, читал господин Лесслер письмо или нет, пока был здесь?

— Отчего же, прекрасно помню,— любезно отозвался портье.— Он не вскрывал конверт. Сунул его в карман и ушел. Времени-то было в обрез.

На минуту-другую Веспер Юнсон задумался. Потом спросил, когда Лео Лесслер возвратился в гостиницу. Примерно полдвенадцатого — таков был ответ. Портье как раз дежурил в ночь и сам выдал ему ключи от номера. Да, господин Лесслер действительно вроде как слегка нервничал и чего-то побаивался. Схватил ключи и чуть не бегом к себе. А из номера сразу позвонил и потребовал город. Разговор был довольно короткий. Нет, по части одежды портье ничего особенного не заметил.

— Вы не знаете, позавчера вечером господин Лесслер не выбрасывал ботинки? — поинтересовался начальник уголовной полиции.

— Сейчас спрошу у горничной,— сказал портье.

Он отошел к коммутатору, а я наклонился к Весперу Юнсону.

— Выходит, старший полицейский не обнаружил в гардеробе у Лео правого ботинка с кнопкой, а? — самодовольно ухмыльнулся я: меня, мол, не проведешь.

— Не обнаружил,— холодно ответил он.

— Вы забываете об одной возможности.

Он посмотрел на меня скептически.

— О какой же?

— Лео мог просто-напросто вытащить кнопку.

— Но след от нее он убрать не мог.

— А следа не было?

Он нетерпеливо мотнул головой.

— Раз этот ловкач догадался купить ботинки на два номера меньше, чтобы на него даже тень подозрения не упала, вполне вероятно, что он избавился от опасной обуви.

Портье вернулся к стойке. Нет, горничной выброшенные ботинки не попадались.

Веспер Юнсон даже бровью не повел. Верный своей привычке, он тотчас сменил тему разговора.

— У господина Лесслера есть машина? — спросил он портье.

— Да, есть. Маленький «опель». Сейчас он где-то в ремонте. Кажется, в автомастерских поблизости от Ернгатан.— Портье улыбнулся.— Господин Лесслер не случайно выбрал эти мастерские. К их услугам обычно прибегал его богатый брат, что позволяло Лео Лесслеру относить расходы по ремонту за его счет. Господин Лесслер и сам на это намекал.

Послышались шаги, я оглянулся: Лео Лесслер, а за ним по пятам — старший полицейский. Лео Лесслер остановился перед Веспером Юнсоном, сердито буркнув:

— Ну, что теперь?

Начальник уголовной полиции пропустил его реплику мимо ушей, поблагодарил портье, и мы все вместе проследовали по лестнице на улицу, к машине.

Трое моих спутников разместились на заднем сиденье. Сам я стоял на тротуаре, сильно подозревая, что моя помощь более нежелательна. Предчувствие оправдалось.

— Позвоните через часок-другой,— сказал Веспер Юнсон, захлопывая дверцу у меня перед носом. Секунда — и машина скрылась из виду.

Мавр сделал свое дело, мавр может уходить[11]. Скорее обиженный, чем огорченный, я, послонявшись по городу, в конце концов уселся на скамейку в Королевском парке.

Сенсационные события этого вечера по-прежнему занимали мои мысли. О чем же Свен Лесслер писал брату? О неожиданном решении жениться? Случайность ли, что и Хелен получила письмо в тот же день? Связаны ли эти письма между собой? Вопросов было множество, и все они ставили в тупик. Может, как раз сейчас Веспер Юнсон узнал ответ на большинство из них. Может, его секретарша как раз переписывает набело признание Лео Лесслера.

Он сказал, чтобы я позвонил через часок-другой. Пока прошло всего-навсего сорок пять минут. С нетерпеливым вздохом я встал и напрямик, переулочками, отправился домой через Брункебергские холмы.

Дежурный телефонист отрапортовал, что было несколько звонков: два из студии, четыре от Аллана Андерссона. Рекорд поставила моя тетушка: пытаясь связаться с любимым племянником, она звонила раз восемь, не меньше.

Я обзвонил всех по очереди. В студии не ответили, что было вовсе не удивительно, поскольку время близилось к семи. Аллан Андерссон был полон ожиданий.

— Как дела у нашего знаменитого репортера? — вкрадчивым голосом спросил он.

— Блестяще! — ответил я.— Убийца с почти стопроцентной вероятностью изобличен, и ваш сотрудник весьма неплохо этому посодействовал.

Он присвистнул.

— Будешь получать нашу газету по гроб жизни! — весело воскликнул он.

— От любой самой фантастической истории тебе и то было бы больше проку,— остудил я его пыл.— Из нее можно бы хоть заметочку выжать. А тут ни строчки не жди. Во всяком случае, до поры до времени.

— А когда придет пора?

— Понятия не имею. Звякну попозже.

После некоторой душевной борьбы, в которой одержали верх родственные чувства, я набрал номер тетушки. И совершенно напрасно.

— У нас не хватает четвертого,— объявила она,— поэтому ты непременно должен прийти. Ведь уж сколько раз меня обманывал.

— Но я хотел сегодня лечь пораньше, надо выспаться,— слабо возразил я.

В ее молчании таился суровый укор.

— Мне в самом деле кажется, что ты мог бы пожертвовать один вечерок бедной старенькой тетке,— сказала она наконец. Я молчал, и она оживленно продолжила: — Прелестные люди и в бридж играют изумительно.

Я глубоко вздохнул.

— Куда ехать-то?

— Какой ты милый! — защебетала тетушка.— Корнхамнсторг, шесть. В Старом городе. Прелестная квартирка-студия, поверь. Хозяйку зовут Эстер Карлберг. Честное слово, ты будешь в восторге. Она просто восхитительна. Только, Харри, без четверти восемь, не позже.

Квартирка у госпожи Карлберг и правда была завидная. На самом верху одного из наиболее внушительных, со ступенчатым фронтоном, домов на площади Корнхамнсторг, выстроенных три века назад по заказу состоятельных купцов. Высокие узкие окна смотрели на Риддарфьерден, где плыл курсом на запад белый кораблик, выпустив плюмаж сизого дыма в нежно-голубое вечернее небо, которое прозрачным куполом поднималось над скоплением домов на скалах возле набережной Сёдер-Меларстранд. Слева вдали виднелась путаная вязь Шлюзовой развязки, а дальше — неровная стена домов со световой рекламой. Я тотчас же узнал светло-зеленый дом с тюбиком «Стоматола» и с удивлением подумал, что случай даже вечером пожелал привести меня в близкое соседство с местом убийства.

Опять-таки волей случая моей партнершей оказалась хозяйка дома. Играла она неплохо, с умом, и не мешала игре посторонними разговорами. Но зато была до невозможности медлительна, долго тянула и при объявлении, и при розыгрыше, порой по нескольку минут раздумывала, выкладывать козырь или нет. Я с облегчением вздохнул, когда на ее четверку пик все сказали «пас», и положил карты. Было почти полдевятого, и я бросился в холл, к телефону. Не скрою, номер Веспера Юнсона я набирал, сгорая от любопытства.

— Ну как? — с жаром выпалил я, услышав его голос.

— О чем вы? — отозвался он таким тоном, будто говорил с совершенно чужим человеком.

Я взял себя в руки, понизил голос.

— Лео Лесслер сознался?

— Не-ет.

— Он арестован?

— Даже не задержан,— последовал лаконичный ответ.

— Вы его отпустили?! — воскликнул я.

— Совершенно верно.— Голос вдруг стал добродушно-назидательным.— Видите ли, аргументы настолько малоубедительны, что нечего и обращаться к прокурору за санкцией на арест. История с ботинками безусловно выглядит подозрительно, но это не более чем косвенная улика. Завтра поспрошаем в обувных магазинах Клары, проверим, правду ли он сказал насчет покупки. Как знать, может, он и не лгал. Люди порой ведут себя очень странно.

Веспер Юнсон умолк, и я услышал, что он закуривает сигарету.

— Кроме того,— продолжал он,— нам пока не удалось выявить мотив, достаточно веский для убийства.

— А письмо, полученное перед уходом в цирк? — заметил я.— Может, брат написал ему о будущей женитьбе.

— Может,— согласился он,— но этого не доказать. По словам Лео, брат написал, что хочет повидать его вечером во вторник, то есть на следующий день после убийства. И все.

— А где письмо?

— Лео порвал его и выбросил в урну, в цирке. Говорит, в антракте прочел.— Он помолчал и добавил: — Теперь вы, думаю, понимаете, почему я его отпустил.

— Но ведь у него нет алиби.

— Верно,— с готовностью согласился начальник уголовной полиции.— Не знаю, что и думать. По моему впечатлению, он искренне возмутился, когда я сказал, что его датчан в Швеции нет… Может быть, он обознался,— задумчиво сказал Веспер Юнсон.— Что ж, поживем — увидим.

Мы уже попрощались (в виде исключения дружелюбно), и тут вдруг я кое-что вспомнил.

— Кстати, вы не знаете, какие отношения были у Лео с Гильбертом? Я имею в виду: может, они поссорились?

Он как будто бы удивился:

— Насколько я слышал, напротив, они были на дружеской ноге. Ведь черные овцы обыкновенно держатся заодно против белых. А почему вы спрашиваете?

— Подумал кое о чем.

— Опять таинственный незнакомец, да? — сухо сказал Веспер Юнсон.— Вы, значит, полагаете, что это был Лео, и теперь ищете для него мотив совершить убийство племянника.

— Вся теория насмарку, так, что ли?

— Во всяком случае, исходит она из того, что Хильда Таппер ввела нас в заблуждение. Ведь старушка показала, что раньше не видела этого человека.

— Она могла и солгать.

— Все могут,— иронически заметил полицейский начальник.— Даже тамошний привратник, который видел, как в понедельник около девяти вечера некий мужчина бежал вниз по лестнице.

— Это для меня новость, что да, то да,— сказал я.

— Для меня тоже,— отозвался он.— Привратник был здесь совсем недавно. Он тогда чистил водосток в квартире на третьем этаже. А когда выходил оттуда, мимо вниз по лестнице промчался какой-то человек. Бежал он сверху, иными словами — из квартиры Свена Лесслера. По расчетам привратника, было не то без десяти, не то без пяти девять.

— Значит, показания старушки Таппер правдивы хотя бы в одном,— сказал я.— По ее словам, она слышала, что сразу после выстрела кто-то вышел из квартиры,

— Не только,— подхватил Веспер Юнсон.— В другом пункте привратник тоже подтвердил ее показания. Когда он поднимался на третий этаж, его спутником в лифте был не кто иной, как сам Свен Лесслер.

— Вот черт! — вырвалось у меня.

— Это было примерно без четверти девять, что совпадает с показаниями старушки. В лифте Свен Лесслер попросил его не запирать парадную одиннадцатого дома до половины девятого — привратник служит и там.

— А причину Свен Лесслер ему не назвал? — спросил я.

— Нет.

— Но это лишнее доказательство, что он ждал гостя, который должен был прийти до половины десятого и через крышу. К тому же теперь мы знаем, что до указанного времени парадная дома одиннадцать по Урведерсгренд была открыта для любых визитеров.

Я поинтересовался, не видел ли и не слышал ли привратник кого-либо, запирая одиннадцатую парадную.

— Увы, нет,— вздохнул Веспер Юнсон,

— Но, может, он заметил что-нибудь необычное, когда ехал с хозяином в лифте?

— Да,— ответил он.— Свен Лесслер вошел в квартиру совершенно один.

Я не понял, что в этом особенного, и попросил разъяснений. Начальник уголовной полиции отозвался весьма саркастически:

— Вы что же, совсем не принимали в расчет, что Свен Лесслер мог прийти домой не один, а с кем-то, кого встретил на улице и привез на машине, или с кем-то, кто ждал его в подъезде?

— Нет,— сказал я.

— А зря. Тут у нас был серьезный пробел, который только сейчас заполнился. Старушка Таппер не открывала хозяину. Она вообще не видела его. Только слышала, как он отпер входную дверь и вошел. Он вполне мог кого-то привести, но не разговаривал с гостем, да и тот не шумел. Теперь эта возможность отпала.

— Вы правы,— согласился я.

— Полиция большей частью бывает права,— удовлетворенно произнес он.

Я положил трубку, но остался в холле, погруженный в раздумья. Да, новые кусочки подходили к головоломке не лучше старых. Я никак не мог отыскать для них местечко.

Внезапно я вспомнил, что играю в бридж, да еще с хозяйкой дома, и, придав лицу виноватое выражение, вернулся в салон. Партия еще не кончилась. Хозяйка, широкая и грузная, огорченно смотрела в свои карты.

Игра продолжалась черепашьим шагом, а мое внимание привлекли руки партнерши. Мужские пальцы, бриллианты к таким не подходят, впрочем, их и не было. На левой руке у нее были два широких гладких обручальных кольца, а на правом безымянном пальце — перстень с большим темно-красным камнем. Камень украшала гравированная монограмма. Я вгляделся и вздрогнул. Вокруг «Л» обвивалось «С».

«СЛ»!

Удивительный случай, честное слово! Те же инициалы, что и у Свена Лесслера! Вдобавок перстень мужской, хоть и на женской руке.

Я долго сидел, не отрывая глаз от плоского четырехугольного камня. Странные мысли роились в мозгу. Что, если…

— Ты куда смотришь, Харри? — спросила тетушка.

— Да так, никуда,— смущенно буркнул я.

Партия наконец завершилась, и четвертый игрок, старый отставной офицер, готовился сдавать снова. Хозяйка очнулась от своих бриджевых раздумий.

— Вы смотрели на меня? — озадаченно спросила она.

— Мой племянник любовался твоим перстнем,— объяснила тетушка.— В самом деле прелесть.

— Забавно,— сказала госпожа Карлберг.— Этот смешной карапуз, начальник полиции, тоже обратил внимание на мой перстень.

— Начальник полиции? — Я так и уставился на нее.

— Нынче утром здесь побывала полиция,— провозгласила госпожа Карлберг, весело наблюдая за произведенным эффектом.

Отставной подполковник сдержанно приподнял брови. Тетушка сдержаться не смогла.

— Да что ты! — выпалила она.— Зачем они приходили? Расскажи!

— Дорогая моя, рассказывать особенно нечего. Рано утром явился сам начальник уголовной полиции и поднял меня с постели. Смешной такой карапуз, чудик с усами и с зонтиком, точь-в-точь как в детективном романе. Засыпал меня странными вопросами. Мол, кто был здесь в понедельник вечером? Чем они занимались? Когда пришли, когда ушли?

— Каков наглец, а? — воскликнула тетушка.— К чему он все это выпытывал?

— Ну, он слышал, что вечером в понедельник здесь была Клара Денер. Ты же знаешь, по понедельникам собирается бриджевый клуб. Скрывать тут нечего, и я рассказала все, как было. После этого он ушел.

Тетушка во все глаза уставилась на нее.

— Ты же не думаешь, что Клара…

Хозяйка пожала плечами.

— Ничего я не думаю. Я вообще не поняла, куда он клонил. Посмотрел на мой перстень и спросил, не подарок ли это Свена Лесслера. «Нет,— сказала я,— с какой стати?» — «Но ведь тут его инициалы». Я засмеялась: мол, такие инициалы не у одного Свена Лесслера. А потом объяснила, что это кольцо моего брата. И знаете, что он сделал? Встал и продекламировал что-то о судьбе и случае. По-моему, из Шекспира. Странный полицейский.

Тетушка еще отнюдь не удовлетворила своего любопытства:

— Разве в понедельник вечером случилось что-то особенное?

— Вовсе нет,— сказала вдова судовладельца.— Вот только часов около восьми зашел Кларин брат Нильс с женой.

— Ты их приглашала? — спросила тетушка.

— Конечно. Звонила им после обеда и пригласила зайти. Нам были нужны еще два партнера, для третьего стола.

— Вы хорошо знакомы с управляющим Лесслером и его женой? — поинтересовался я.

— Весьма шапочно,— ответила она.

— А ты разве знаком с ними? — удивилась тетушка.

— Немного.— Я снова обратился к хозяйке: — Вот уж не знал, что они играют в бридж.

— Должна сказать, Нильс Лесслер — партнер не из блестящих. Зато его жена — кажется, ее зовут Мэри — просто молодчина. Во всяком случае, мне ужасно везло, когда я играла с ней. Представляете, у меня была девятка пик!

— Лесслеры долго у вас пробыли? — спросил я, старательно изображая безразличие.

Госпожа Карлберг взглянула на меня с легким удивлением.

— Вы, видно, такой же любопытный, как тот полицейский,— шутливым тоном заметила она.— Они ушли около одиннадцати, вместе с госпожой Денер.

Я задумался. В одиннадцать автомобиль уже целый час лежал под водой у мыса Блокхусудден. Нет, не может быть…

— Если вам интересно, полиция спрашивала еще, не отлучался ли управляющий Лесслер около девяти,— весело продолжала госпожа Карлберг.— И я с полной ответственностью сказала: нет, не отлучался. Ни он, ни кто другой. Мы все время сидели здесь, в салоне, за игрой. Одна только Лилли Энгстранд ушла чуть раньше… Вспомнила, что хотела пойти с сыном в кино. Они договорились встретиться в городе, так что ни позвонить, ни отказаться нельзя. Представьте себе, Лилли по-настоящему в обиде на меня за то, что я с ней не попрощалась. Дескать, она подходила к столу, сказала «до свидания», а я не ответила. Очень может быть. Господи, у меня же как раз была на руках та замечательная карта!

Некоторое время мы все молчали. Без единой мысли в голове я смотрел на вянущую сирень, меж тем как реклама «Стоматола» через равные интервалы озаряла бледным отсветом кусты и увитые зеленью беседки. Что-то поскрипывало на ветру — наверно, старая развалюха чайка, вертевшаяся на своих косых плоских крыльях.

— Кто-то нарочно повредил дерево,— сказал я наконец, как мне показалось, не своим голосом.

— Совершенно верно,— согласился Веспер Юнсон и направил фонарик к земле.— Смотрите сами.

Я нагнулся, посмотрел. Земля вокруг ствола была вынута (начальник уголовной полиции поработал на славу), и у самого дна ямки — там, где ствол поднимался из почвы,— кто-то глубоко надрезал кору, нанес дереву смертельную рану, через которую утекали жизненные силы.

— Какое варварство! — воскликнул я.

Веспер Юнсон не ответил. Он усердно светил фонариком вокруг, временами тыча в заросли кончиком зонта и причмокивая губами. Но вот он поднял взгляд к звездам, задумчиво расправил усы, коротко сказал:

— Идемте! — и направился к лестнице.

В гостиной он вдруг остановил меня.

— Согласно вашей превосходной теории, убийца застрелил Гильберта, когда Лесслер-старший внизу, в библиотеке, штудировал энциклопедию. А чтобы Свен Лесслер не обнаружил труп, оттащил его в «спальный» коридор.

Я кивнул.

Он вперевалку подошел к двери, распахнул ее настежь и обернулся.

— В таком случае на полу в коридоре должны были остаться пятна крови, верно?

— Да,— сказал я,— но ведь убийца, судя по всему, подтер кровь здесь, в гостиной. Так почему он не мог сделать то же самое в коридоре?

— Справедливое замечание,— согласился он.— Однако убийца к здешнему полу не притрагивался. Вчера. утром мы провели небольшой анализ пыли.

— Вот как,— пробормотал я, тщетно пытаясь прикинуть, какие последствия повлечет за собой этот факт.

В лифте Веспер Юнсон на удивление охотно рассказал, что в половине десятого ему позвонила горничная, в жуткой панике. Она только что ходила на крышу полить грядки и увидела, что пурпурная сирень вянет. Смеркалось, в квартире никого больше не было, удивительно ли, что давняя мрачная легенда о деревьях жизни распалила ее фантазию и нагнала страху. Она помялась-помялась и в конце концов позвонила.

Веспер Юнсон считал, что дерево изуродовали сегодня днем. Пожав плечами, он сказал, что практически сделать это мог кто угодно. Накануне вечером старушка Таппер по забывчивости не заперла железную дверцу на крыше, а ведь эта дверца ведет в другую парадную. Заперли ее только сегодня вечером.

— Никак не пойму, чего ради это сделано,— сказал я, когда мы сели в машину.

…— А вы разве не слышали о так называемой тактике запугивания? — спросил начальник уголовной полиции.

— Слышал,— сказал я.— Но, помилуйте, кто всерьез поверит, что можно напугать человека такими вещами?

— Будь это ваше дерево, едва ли вы отнеслись бы к этому так спокойно,— ответил Веспер Юнсон.

— И какую же обиду, по-вашему, убийца затаил на Нильса Лесслера?— спросил я.

Он быстро взглянул на меня.

— Почему вы решили, что сирень подрубил убийца? Я пожал плечами.

— Просто подумал, и все.

— Вот и я тоже подумал,— неожиданно сказал он.

Некоторое время мы ехали молча. Наконец я собрался с духом, но не успел открыть рот, как он заговорил сам:

— Откуда вы узнали, что я в квартире у Свена Лесслера?

Я не ошибся? Он пристально на меня посмотрел?

— Да я вовсе и не знал.— Я объяснил, как мне пришло в голову так поздно наведаться на Урведерсгренд, девять.— Чистейшая случайность.

—Странная штука — случайность,— философски обронил он.

— За сегодняшний вечер она уже не первый раз вступает в игру,— подхватил я и рассказал о партии в бридж у госпожи Эстер Карлберг.

Веспер Юнсон выпятил нижнюю челюсть и потеребил усы.

— Она что же, вправду сочла меня чудиком? — спросил он.

— Да,— кивнул я.

— Чудик,— повторил полицейский начальник и погрузился в, по всей видимости, мрачные раздумья.

— Как бы там ни было, у Клары Денер, Нильса Лесслера и его очаровательной жены Мэри, похоже, стопроцентное алиби,— заметил я.

— Вот-вот,— живо согласился он.

— Фактически алиби нет только у двоих — у Лео Лесслера и у Хелен,— продолжил я.

— Вот-вот.

— А правда, стоит ли отпускать Лео на все четыре стороны? Особенно после этой истории с сиренью. Скажите откровенно, вам не кажется, что это его рук дело?

— Вот-вот,— повторил он с той же живостью.

Я вздохнул. От Веспера Юнсона сейчас явно ничего не добьешься. Опять нашла коса на камень. Почему? Неужто слова госпожи Карлберг впрямь так задели его? Может быть, может быть.

У Тегельбаккен Класон затормозил, Веспер Юнсон протянул мне холодную руку.

— Звоните,— сказал он безучастно, словно его нимало не трогало, как и что я буду делать.

Веспер Юнсон встал. Лицо его было бледно.

— Вы слышали? — тихо сказал он.

Одним прыжком он ловко выбрался из ямы и тотчас исчез среди машин.

Я поискал взглядом старшего полицейского. Спустившись в яму, он склонился над телом Лео Лесслера. Поднял глаза, прикусил губу. Наши взгляды встретились.

— Мертв,— сказал он едва слышно, вылез из ямы и молча зашагал к воротам.

Я остался в темноте и чувствовал себя прескверно. Старший полицейский определенно пошел к телефону, вызвать врача и подкрепление. Я здесь больше не нужен.

Я двинулся в ту сторону, где исчез Веспер Юнсон, и, пробравшись через самый настоящий автомобильный лабиринт, очутился в конце концов у задней стены гаража.

Ничего не видно и не слышно. Я скользнул взглядом по стене в угол. Дверь, да еще приотворенная! Может, это ее закрывали?

Я прошел в нее и совершенно неожиданно оказался на набережной. Ага, это же сам шлюз. По ту сторону узкой протоки тоже тянулась набережная, упиравшаяся дальше в широкую лестницу, посреди которой возвышался цоколь конной статуи, обрамленный цветочными вазами и живописными кондитерскими киосками.

Я взглянул налево. Нет, туда ни убийца, ни Веспер Юнсон пойти не могли. Узкую набережную перегораживали строительные леса.

Что ж, идем в другую сторону. Под сумрачными сводами Восточного въезда из недвижной воды поднималась верхняя часть шлюзных ворот, перед которыми толстым слоем плавал мусор. Здесь через протоку была перекинута узкая платформа. Конечно, предупреждающая табличка сообщала, что посторонним туда хода нет, но убийца едва ли посчитался с запретом, если решил удрать этой дорогой.

Я присмотрелся. Ага! Какое-то серое пятно шевельнулось в темноте возле швартового пала на той стороне. Вопреки предписанию начальника порта я по платформе перебрался через протоку, приблизился к палу.

В этот же миг серое пятно ожило и превратилось в мальчишку, который со всех ног припустил к мосту Шеппсбру. Однако на сей раз я был начеку и уже через несколько шагов догнал его и крепко ухватил за плечо. Он отчаянно вырывался, размахивал руками, лягался, кусался.

Но в конце концов капитулировал.

— Ты что, озверел?! — хрипло воскликнул я. И тут, к своему изумлению, узнал его. Тот самый веснушчатый сорванец, которого я два дня назад вспугнул за бочкой в гараже.

Он учащенно дышал и, стиснув тонкие губы, смотрел на меня со страхом и враждебностью.

— Пойдем-ка,— решительно сказал я.— И не вздумай удирать.

Вместе со своим маленьким пленником я по платформе вернулся обратно. Едва мы ступили на набережную, из-за ближайшего угла вынырнул Веспер Юнсон. Рядом шла худенькая высокая женщина, и когда она приблизилась, я узнал Хелен Лесслер.

Я озадаченно остановился, поджидая их.

— Кто это? — Начальник уголовной полиции кивнул на мальчишку.

Я коротко объяснил.

— Хорошо,— сказал он.— Идемте.

Той же дорогой мы опять вошли в гараж и, лавируя между автомобилями, направились к смазочной яме. Время от времени я украдкой поглядывал на молодую женщину. Где и как Веспер Юнсон встретил ее? К удивлению примешивались мрачные предчувствия.

Нам навстречу вышел старший полицейский, за ним вышагивал еще один, в мундире. Он вполголоса сказал что-то начальнику, после чего тот обратился к вновь прибывшему полицейскому:

— Отвезите госпожу Лесслер и мальчика на Бергегатан. Сообщите его родным, что нам нужно с ним потолковать.

Молодая вдова нерешительно посмотрела на меня. Затем перевела взгляд на Веспера Юнсона и спросила:

— Что случилось?

— Об этом мы поговорим позже,— ответил он.

Троица исчезла в направлении ворот, а полицейский начальник быстрым шагом подошел к яме; механик как раз подвешивал вокруг нее на колоннах мощные лампы. У ямы стоял еще один полицейский, тоже в мундире, со свернутой газетой в руке. Он протянул газету Весперу Юнсону, и тот развернул ее с вопросительной миной. Внутри были здоровенные трубные клещи, тяжелый захват которых был весь в крови. Вот этой штуковиной Лео и прикончили, подумал я. Старший полицейский жестом показал на бетонный пол.

— Они здесь валялись.

Веспер Юнсон кивнул, взвесил тяжелый инструмент на ладони. Потом отдал его полицейскому, а сам спустился в яму, где по-прежнему, все в той же позе лежал труп.

Нагнувшись, он принялся копаться в замасленных тряпках и ветоши, кучей сваленных в углу. Потом вдруг присел на корточки, надел перчатку и что-то выхватил из мусора — в холодном сиянии ламп тускло блеснула темная вещица. Пистолет…

Он вылез из ямы и привычно обследовал оружие.

— Взгляните,— он показал старшему полицейскому обойму,— одного патрона недостает.

Седовласый здоровяк смотрел на него недоуменно. Веспер Юнсон спокойно продолжил:

— Голову даю на отсечение, именно из этого пистолета был убит Гильберт Лесслер. Судите сами.

С озадаченной миной старший полицейский вытащил носовой платок, взял пистолет и внимательно осмотрел.

— А ведь верно! — воскликнул он.— Девятимиллиметровый, армейского образца.

Веспер Юнсон забрал у него пистолет, подышал на рукоять и поднес оружие к свету.

— Четкие отпечатки пальцев,— сказал он.— Интересно чьи.

Из автомобильного хаоса вынырнула группка людей. Кой-кого я узнал — они участвовали в осмотре квартиры Свена Лесслера. Веспер Юнсон немедля изложил им суть дела и быстро отдал необходимые распоряжения.

Тут я всполошился — надо же, совсем память отшибло! — и торопливо подошел к нему.

— Напрочь забыл: там наверху на Шлюзовой террасе — Нильс Лесслер,— сказал я.

Он резко повернулся и в упор посмотрел на меня.

— И вы говорите об этом только сейчас! — взорвался он.— Где именно?

Я объяснил. Он подозвал одного из полицейских и вперевалку, большими шагами направился к воротам. Полицейский за ним.

Вконец расстроенный, я поплелся следом. События развивались так стремительно, что Нильс Лесслер совершенно вылетел у меня из головы. Может, выйти с ними на террасу, поглядеть, что будет? Только я собрался осуществить это решение, как Веспер Юнсон и полицейский уже вернулись, с Нильсом Лесслером. Слава богу! У меня камень с души свалился.

Маленький полицейский начальник неожиданно оставил своих спутников на площадке перед гаражом, а сам деловито вошел внутрь. Нильс Лесслер что-то сказал полицейскому. Тот коротко ответил. Грузный увалень выглядел растерянным и смущенным. Он старательно избегал смотреть в мою сторону, из чего я заключил, что он и видел меня, и узнал.

Веспер Юнсон быстро вернулся к тем двоим. А меня даже взглядом не удостоил. Все трое сели в припаркованный рядом черный полицейский автомобиль, который вскоре исчез среди серых бетонных колонн.

Я тоже пошел было к выходу, когда на площадку вырулила «скорая помощь». Не знаю, с чего бы это, но я вдруг почувствовал, что ноги подкашиваются, голова кружится и больше всего на свете мне хочется убежать из подвальной сырости, из грязно-серого бетонного подземелья. На душе не полегчало и когда мой взгляд упал на табличку, сообщавшую, что шоссе перед гаражом зовется Норра-Ернгравен — то бишь Северная Железная Яма. Быстрыми шагами я заспешил наверх, на Шлюзовую террасу.

Мы уже надели плащи, как вдруг Веспер Юнсон, ойкнув, бросился назад в кабинет. Вернулся он с двумя письмами.

— Вот это вам бы следовало прочесть раньше меня, — сказал он, протягивая мне одно из них.

— Адресовано-то Хелен Лесслер,— отозвался я, глянув на серый конверт.

На обороте вверху ровным энергичным почерком было написано: Свен Лесслер, Сакснесгорден, Марсфьеллъ.

— Ах ты, черт,— воскликнул я,— это же то самое письмо, которое она получила от свекра в понедельник после обеда.

Он кивнул.

— По ее словам, она хотела показать его сегодня вам. Потому и звонила. А отдала мне, так уж вышло. Еще она хотела сообщить, что, как выяснилось, шпионил за ней Лео Лесслер. Вчера она застигла его на лестнице сразу после вашего ухода.

— Я так и думал, что это он. Я ведь тоже его видел. Не пойму только, зачем он за ней шпионил.

— По-моему, он вовсе и не шпионил,— неожиданно сказал Веспер Юнсон.

— Да?

Он покачал головой.

— Что у нее выведывать? Ткацкие приемы? Нет, дорогой мой, уверяю вас, Лео Лесслер просто хотел выложить ей свои неурядицы, но так и не решился. В последние дни его жизнь превратилась в сущий ад. Он совершенно извелся — то ли ему молчать, то ли говорить, а по слабости характера, даже пока было время, выхода не нашел. Ну а когда наконец собрался с духом, тут его и убили.

— Но почему он вздумал исповедаться именно Хелен? — вставил я.

Он посмотрел на меня как-то странно.

— Прочтите письмо.

И я прочитал:

Настала тишина, как после громового раската.

— Я не понимаю,— нарушил молчание низкий голос. Нильс Лесслер встал, бледный как полотно.

— Спросите у вашей сестры,— холодно бросил Веспер Юнсон.

Нильс Лесслер решительно повернулся к ней.

— Ведь вы с Мэри от семи до девяти были в кино.

Ни одна из женщин не ответила.

— Такую информацию,— жестко сказал начальник уголовной полиции,— получили и мои люди, которые побывали здесь сегодня вечером в начале одиннадцатого.

— Знаю,— пробормотал Нильс Лесслер. Он повысил голос, тон был почти просительный: — Почему ты молчишь, Клара?

Тонкие губы остались плотно сжаты. Единственное, что двигалось на остреньком личике, были глаза.

— Ну что ж, спросите жену,— беспощадно предложил Веспер Юнсон.

Казалось, Нильс Лесслер не в силах оторвать испуганный взгляд от сестры.

— Раз ты не отвечаешь, мне придется спросить у Мэри,— сказал он наконец с глубоким вздохом и нехотя повернулся к жене.— Клара действительно не была с тобой в кино?

Дамы быстро переглянулись. В серых глазах Мэри Лесслер читалась мольба.

— Клара,— тихо сказала она,— я не могу…

— И не надо,— оборвала ее пожилая женщина.— В общем-то мне совершенно нечего скрывать.— Она с вызовом посмотрела на Веспера Юнсона.— Я ушла до конца сеанса, поехала к Шлюзу выяснить, что задумали мои братья. Я знала, что управляющий Лесслер должен встретиться там с господином Лео Лесслером, и хотела докопаться, о чем речь. Разве я не имела на это права?

Начальник уголовной полиции повернул свое бобриное лицо к Нильсу Лесслеру.

— Вы дали сестре прочитать письмо вашего брата, верно?

— Да.— Вид у него был совершенно подавленный.

— Это случилось после обеда на вашей вилле в Юрсхольме? Вы пошли наверх переодеться, а она последовала за вами и уговорила показать письмо. Так?

— Да,— пробормотал он.

— Вы не заподозрили, что она тоже явится на место встречи у Шлюза?

— Нет, ни на минуту,— заверил он.

— И не видели ее, когда стояли в ожидании на Шлюзовой террасе?

Он помотал головой. Веспер Юнсон перевел взгляд на Клару Денер.

— А вы не видели у Шлюза вашего брата Лео?

— Нет,— отрезала она.

— Где вы стояли?

Ее глаза смотрели настороженно.

— У выхода к Бло-Бударна.

— Оттуда хорошо видна Шлюзовая терраса,— задумчиво обронил Веспер Юнсон.— Скажите-ка мне, когда вы с невесткой решили пойти в кино?

— После обеда. Перед тем как попрощались.

Полицейский начальник кивнул.

— Вы ведь ехали из Юрсхольма все вместе, в машине вашего брата. Фотограф Фриберг тоже был с вами. Госпожа Мэри Лесслер и вы сами вышли у Стуреплан, верно?

— Да. И вместе дошли до Норрмальмсторг. А там распрощались. Тогда-то мы и договорились сходить в кино.

— К тому времени вы уже решили поехать к Шлюзу?

— Да.

— Вы что-нибудь сказали об этом невестке?

— Нет, не сказала. Равно как и о письме, которое управляющий Лесслер получил от Лео Лесслера. Мне казалось, это внутрисемейные дела.

— Значит, вы с самого начала планировали уйти из кино до конца сеанса?

— Да.

— А как вы собирались объяснить это невестке? Ссылкой на плохое самочувствие?

— Зачем? Мы никогда не сидим в одном ряду.

Веспер Юнсон как будто бы слегка удивился:

— Вот как?

— Я очень близорука и предпочитаю сидеть поближе к экрану. Обычно вообще одна во всем ряду.

— Но сеанс заканчивается около девяти, а в этот час вам нужно было находиться у Шлюза. Вы действительно надеялись вовремя успеть обратно?

— Нет, от Шлюза я хотела поехать прямо домой.

— А ваша невестка понапрасну ждала бы вас у кинотеатра?

— Я рассчитывала, что она подумает, будто мы разминулись в толчее и я потихоньку пошла домой.

— Сюда?

— Сюда. Мы договорились пойти ко мне и выпить чаю.

— Неплохо придумано,— пробормотал полицейский начальник и что-то записал. Потом обратился к Мэри Лесслер: — Вы заметили, когда госпожа Денер ушла из кино?

Она покачала белокурой головкой.

— Я сидела довольно далеко, кажется в девятнадцатом ряду. Вдобавок увлеклась фильмом.

— Вы долго ждали госпожу Денер у выхода?

— Минут десять. А потом пошла сюда. Решила, что мы не поняли друг друга, когда назначили место встречи.

— В котором часу вы были здесь?

— Около четверти десятого.

— Госпожа Денер уже вернулась?

— Нет, она пришла через несколько минут.

— Она сказала, что ждала вас возле кино?

Мэри Лесслер нерешительно посмотрела на золовку.

— Нет… Клара выложила все как есть.

— Что она была у Шлюза?

— Да. Она видела, как вы и еще один полицейский забрали на Шлюзовой террасе моего мужа, и очень встревожилась. Что-то явно случилось, и она подумала, что весьма не ко времени оказалась там… ну, в общем, украдкой.

— И она попросила вас сказать, что вы встретились у кинотеатра и вместе пришли сюда?

Молодая женщина кивнула и чуть слышно сказала:

— Да.

Веспер Юнсон круто повернулся и внимательно посмотрел на госпожу Денер.

— А вы все время стояли у выхода к Бло-Бударна?

— Совершенно верно, — ответила та, не моргнув глазом.— Когда я пришла, брат был там, я сразу его увидела.

— Вы не заметили больше никого из знакомых?

— Нет.

Черкнув несколько строк в блокноте, полицейский начальник поднял голову.

— Ну что ж, на сегодня достаточно. — Он взглянул на часы.— Господи, ведь уж почти полвторого! — Он расправил усы и слегка поклонился. — Доброй ночи, господа.

Нильс Лесслер кашлянул.

— Минутку. — Он повернулся к жене.— Ты не хочешь показать господину Юнсону то письмо?

— О, конечно, — воскликнула она и достала из сумочки серый конверт. — Вот, прошу вас.

Веспер Юнсон, наморщив лоб, рассматривал конверт. Я заглянул ему через плечо. Адрес был написан карандашом, в уголке краснела пометка «Срочное». Знакомый небрежный почерк. Г-же Мэри Лесслер, у г-жи Денер, Брагевеген, 44, Стокгольм — прочитал я.

— Пришло сегодня вечером, в начале седьмого, — пояснила Мэри Лесслер.

Веспер Юнсон вытащил письмо из конверта, быстро развернул. Почтовая бумага гостиницы «Бельведер», а под жирными синими буквами — теперь они казались мне просто роковыми — все тот же небрежный почерк. Текст был совсем короткий:

Хелен Лесслер порывисто шагнула к Весперу Юнсону.

— Я нашла это в подвале. Вот только что ходила в подвал и нашла.

Он положил кровавое полотенце обратно в картонку и недоверчиво взглянул на нее.

— Та-ак. И значит, собирались поехать в полицию, показать находку?

— Да.

Веспер Юнсон хмыкнул.

Опустив голову, он принялся расхаживать взад-вперед. Потом вдруг замер и резко повернулся.

— Это все, что вы можете сказать?

— Не-ет,— неуверенно протянула она.

— Что же еще?

Она не поднимала глаз.

— Я солгала. Вечером в понедельник я была на Урведерсгренд.

Он хлопнул кулаком по ладони и воскликнул:

— Ну так и есть!

Она облизала губы и испуганно покосилась на меня.

— Я уже сказала, что мой муж приходил сюда вечером в понедельник, требовал денег,— тихо начала она.— Когда он ушел, мне стало очень тревожно. Я ведь проговорилась, что свекор вернулся в Стокгольм, а муж объявил, что поедет туда и «прижмет» его. И пробурчал еще что-то вроде того, что, мол, за средством «нажима» дело не станет.

— Вы поехали за ним следом?

Она покачала головой.

— Я лежала в постели. Мигрень замучила. Сперва я никак не могла ни на что решиться. Голова раскалывалась от боли. Так я пролежала почти до восьми. Потом оделась, спустилась в ближайшую кондитерскую и позвонила свекру. Хотела предупредить.

Веспер Юнсон кивнул.

— Но почему вы положили трубку, когда Хильда Таппер ответила? — спросил он.

Хелен словно бы смутилась.

— Откуда вы знаете, что…

— По словам фрекен Таппер, около восьми кто-то позвонил и, не сказав ни слова, повесил трубку. Почему вы не попросили к телефону вашего свекра?

— Аппарат стоял очень неудобно — вплотную у стойки. Когда я набирала номер, там никого не было, но почти сразу же набежали посетители, и разговаривать без помех стало невозможно. Я так разнервничалась, что положила трубку.

— А потом?

— Заказала бутерброды и стакан молока — ведь целый день ничего не ела. После этого я немножко приободрилась, ну и решила поехать туда повидать свекра, как он просил в письме. Взяла велосипед и в самом начале десятого была там. Свекор явно был дома, его машина стояла у парадной. Но… — Она умолкла и тихо вздохнула.— На улице у меня опять разыгралась мигрень. Голова болела невыносимо, прямо гудела от боли, и мне стало до жути страшно — при мигрени так часто бывает. Я не смогла заставить себя подняться наверх. Вернулась домой и опять легла. А под утро мне приснился кошмарный сон. Что мой муж и свекор подрались. Я встала и опять поехала на велосипеде на Урведерсгренд. Впрочем, об этом я уже рассказывала.

Начальник уголовной полиции выпятил нижнюю губу, стиснул ладони и, по-видимому, задумался. Наконец он спросил:

— Почему вы молчали об этом?

Она потупилась.

— Сперва было стыдно. Ведь глупость — проехать полгорода, чтобы встретиться с человеком и не рискнуть подняться к нему. Потом я испугалась, что вы не поверите. Вы так дотошно выспрашивали, почему я не была у адвоката и не подписала бракоразводные бумаги, а уж когда я узнала, что унаследую после мужа кучу денег, то и вовсе решила, что вы меня в чем-то подозреваете.

— Значит, вот это и есть истинная причина, по которой вы не хотели говорить, что было написано в письме свекра?

Она кивнула со слегка пристыженным видом.

— Если бы вы узнали, что свекор просил меня приехать вечером, вы бы заинтересовались и, наверно, выяснили, что я ездила к нему на квартиру. И явно сочли бы, что я поднималась наверх.— Она вздохнула и добавила: — Позапрошлой ночью я наконец приняла решение все рассказать. И вчера утром позвонила, но… — она повернулась ко мне,— вас не застала.

— Почему вы рассказали мне вчера только половину правды? — спросил Веспер Юнсон.

— Мне было страшно. Я понимала: пока я ждала у Шлюза, что-то случилось. Только не знала что. Вы просто подошли и забрали меня на набережной.

— Ясно,— доброжелательно сказал он.— А когда вы нашли вот это,— он поднял коробку с душистой солью,— вы были так потрясены, что решили сию минуту явиться к нам и выложить все как на духу.

— Да.

— Но откуда вы знали, что коробка и полотенце имеют отношение к убийству?

Она как будто бы удивилась.

— Полотенце-то все в крови, и на нем метка моего свекра. К тому же коробка насквозь мокрая, значит, кто-то подложил ее в подвал совсем недавно.

Веспер Юнсон кивнул и встал.

— Кстати… вы не видели вечером в понедельник на Урведерсгренд никого из знакомых?

— Не-ет.

— Улица была совершенно безлюдна?

Хелен склонила голову.

— Там не было ни души… Впрочем, погодите, мне только сейчас вспомнилось: когда я уезжала, неподалеку остановилось такси.

Он взмахнул рукой.

— Вот вам и объяснение странных поступков Лео Лесслера.

На ее лице было написано, что она ничего не понимает. Да и у меня вид был скорее всего недоуменный.

— На такси приехал Лео Лесслер,— пояснил Веспер Юнсон.— И он определенно заметил, как вы проезжали мимо. Ведь в тот вечер ваш свекор пригласил к себе и его. Однако не в пример вам он поднялся в квартиру. Сам он к убийству был непричастен, но до смерти боялся, что обвинение падет именно на него, и стремился любой ценой обеспечить доказательства своей невиновности. Он, конечно же, думал, что вы шли от свекра, и надеялся, что вы каким-то образом сумеете подтвердить его алиби. Но, как и вы, он был человек нерешительный и так и не рискнул обратиться к вам. Не рискнул открыться — оттого и погиб.

Ее щеки опять побелели. Она тоскливо покосилась на зеленую коробку, которую Веспер Юнсон задумчиво взвешивал на ладони.

— Подвал у вас не запирается? — спросил он.

— Почему? Замок был. Висячий. Только он сломался.

— Сломанный замок — это не замок,— заметил начальник уголовной полиции.— И давно он сломался?

Несколько месяцев назад. Она много раз собиралась купить новый, да все руки не доходили.

— Вы кому-нибудь говорили, что замок сломан?

Она задумалась.

— Может, и говорила. Но кому — не помню.

Веспер Юнсон протянул ей руку.

— Всего доброго, госпожа Лесслер,— вдруг сказал он и поспешно направился к выходу.

В замешательстве Хелен Лесслер проводила его взглядом. Потом посмотрела на меня, через силу улыбнулась и кивнула на прощание.

Странная женщина, подумал я, торопливо сбегая по лестнице вдогонку за Веспером Юнсоном.

Ресторан в Стокгольме, названный по имени очень популярного в Швеции поэта Карла Микаэля Бельмана (1740-1795).

Клара — район в центре Стокгольма, который назван по расположенной там церкви св. Клары.

Ладно (англ.).

Накка — небольшой город близ Стокгольма.

Скансен — музей под открытым небом и зоологический сад в Стокгольме, на острове Юргорден.

Матссон, Бруно (род. в 1907 г.) — шведский мебельный дизайнер.

Дардель, Нильс (1888-1943)-шведский художник-экспрессионист.

Хэгг, Гундер (род. в 1918 г.) — шведский спортсмен, в начале 40-х годов чемпион мира в беге на 1500-5000 м.

Ердет (полное название — Ладугордсьердет) — район Стокгольма.

Подгнило что-то (в Датском королевстве)… (Шекспир. Гамлет, I, 4. Перевод М. Лозинского.)

Цитата из драмы Фр. Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе» (1783).

Ресторан Шведской академии.