Да существует ли Он для Шевченко вообще?

Итак, рая нет. Но Бог все-таки существует (как это возможно - пойми, кто сможет!). И Он объявляется сообщником человеческих преступлений. Логика простая: «Каин убил Авеля. Кто виноват? Правильно: Создатель». Железная логика (или скорее дубовая?).

В 1844 году Шевченко пишет:

Через год продолжает:

Постепенно Господь превращается в главного обвиняемого:

Всеведущий поучает Создателя:

Помещики грешат напропалую,

Шевченко проклинает людей, проклинает Бога и обвиняет в этом… Его же:

Богоискательство продолжается:

И, тем не менее, без Него не обойтись. Иначе некого будет обвинять:

Шевченко констатирует, что теперь хвалить Бога для него не свойственно:

Если мы спросим: «Когда это было?» - то вопрос этот так и останется без ответа. Потому что никакой хвалы Богу во всем творчестве поэта ни до, ни после так и не обнаруживается. До конца своей жизни наш стихотворец в прокурорском тоне отчитывает Господа и в стихах, и в прозе.

В «Дневнике» за 1857 год (а личный дневник Шевченко вел на русском языке) читаем: «Из бедной скрипки вылетают стоны поруганной крепостной души и сливаются в один протяжный, мрачный, глубокий стон миллионов крепостных душ. Скоро ли долетят эти пронзительные вопли до твоего свинцового уха, наш праведный, неумолимый, неублажимый Боже?»

В этом же году родились следующие вирши:

В конце жизни Шевченко (1814 - 1861) подводит логический итог своих поисков:

Так у нашего кобзаря обстояло дело с первой и главной заповедью христианина. Что же давало ему право на проклятия в адрес Всевышнего? Чем объяснить эту ненависть к Богу? Объяснение простое: это якобы любовь. Любовь к Украине. Шевченко любит Украину. А Украина гибнет. Через всю его жизнь и творчество он проносит несколько сквозных идей. Одна из них - проклятия в адрес Творца. А другая: положение Украины катастрофическое. Украина гибнет.

Какие могут быть сомнения! Ведь об этой гибели Шевченко твердил с самых первых своих поэтических опытов:

Странно только одно: почему-то этого никто не видит. И кто этот враг? Врага искать недолго. Он всегда под рукой. Как, например, в этом же стихотворении:

Кобзарь спрашивает Украину:

А она ему отвечает (правда, мужским голосом):

Всем на Украине хорошо известно: если в Днепре нет воды, значит выпили…Кто? Правильно: москали. И еще немцы: «Був я уторік на Україні, скрізь був й все плакав: сплюндрували нашу Україну катової віри німота з москалями - бодай вони переказилися.» (1844).

Итак, немцы и русские довели сироту Украину до ручки, а бедного поэта - до слез. Но иногда слезы высыхали и он позволял себе расслабиться. Так, в 1843 году, находясь на Украине, он вошел в «товариство мочемордів». Председателем у них был отставной ротмистр Виктор Закревский, помещик и владелец крепостных душ. Он имел титул «высокопьянейшество» и псевдоним «Віктор Мочеморденко», а в виде знака отличия носил через плечо большой штоф. Шевченко писал собутыльнику: «Мене оце аж трясця затрясла, як прочитав твою цидулу. Чого б ми оце з тобою не сотворили! Та ба! У мене тепер така суха морда, що аж сумно… Намочи, серце, морду, та намочи не так, чорт-зна як, а так, як треба. Та пом'яни во Псалмі Бахусові щиро жреця спиртуозностей Т. Шевченка… Прощай, голубчику, нехай тобі Бахус помага тричі по тричі морду намочить. Амінь. Нудьгою і недугом битий Т.Ш.»

На трезвую голову Шевченко мог пообщаться с украинской и русской аристократией (например, побывать на балу). Княжна Варвара Репнина описала в своей автобиографической повести Закревского как болтуна и пьяницу, который уводит Шевченко «с пути благородного труда на истоптанную и грязную тропинку низких утех». Повесть заканчивается выражением веры в небесную награду за страдания на земле. Прочитав повесть, Шевченко отвечает религиозной княжне в унисон: «Я, как мастер, выученный, не горем, а чем-то страшнее, рассказываю себя людям, но рассказать вам то чувство, которым я теперь живу, все мое горе - мастерство бессильно и ничтожно. Я страдал, открывался людям, как братьям, и молил униженно одной хотя холодной слезы за море слез кровавых - и никто не капнул ни одной целебной росинки в запекшиеся уста. (В 1852 году он писал об этом времени: «В добре та счастии, бывало, на собаку кинеш, а влучиш друга або великого приятеля»). Я застонал, как в кольцах удава, «Он очень хорошо стонет, - сказали они, -

О бедный я и малодушный человек! Девушка, простая девушка (камни бы застонали и кровью потекли, когда бы они услышали вопль этой простой девушки); но она молчит, а я, о господи! удесятери мои муки, но не отнимай надежды на часы и слезы, которые ты мне ниспослал чрез своего ангела! О добрый ангел! молюсь и плачу перед тобою, ты утвердил во мне веру в существование святых на земле!»

Вот что значит мастер художественного слова! Он так же убедительно пишет религиозной княжне, как за 2 недели до того писал Закревскому (см. выше), а 2 месяца спустя - другому собутыльнику: «Ми, по Милості Господній, Гетьман, повеліваємо Вам - деркач в сраку, - щоб Ви, Генеральний Обозний, прибули до нас сьогодня, коли можна, а не то завтра, у Безбуховку до Гетьмана Тараса Шевченко».

Шутка гения. Так, пребывая на Украине в 1843 году, коротал великий кобзарь свободное от слез время. Через год, как мы видели, он вспоминал: «Скрізь був й все плакав: сплюндрували нашу Україну катової віри німота з москалями - бодай вони переказилися». Думается, в будущем шевченковеды установят: не в деревне ли Безбуховке родился замысел бессмертного «Якби ви знали паничі, де люди плачуть, живучи…» Ибо для таких людей, разумеется, первым делом - Украина, ну а девушки и мокрые пьяные морды - потом. Украина же стабильно гибнет:

Уж не Виктор ли Закревский (он же «Мочеморденко», он же «высокопьянейшество») здесь имеется в виду? Это еще один вопрос к нашему шевченковедению.

На Украине так плохо, что даже ведьма (правда, почему-то опять мужским голосом) заявляет:

Люди на Украине

К врагам украинского народа, кроме немцев и русских, следует присоединить еще евреев. Тогда будет полный комплект для стереоскопического изображения украинской ситуации:

Украинская хата - средоточие всех бед:

До конца жизни Шевченко не устает повторять:

У самого-то все правда? Десятилетиями Украина без конца все гибнет и гибнет. Так может быть умирание - не единственное ее занятие? Может было и еще что-нибудь? Например:

Конечно, была и нормальная жизнь нормальных людей. Но об этом Шевченко говорил редко и неохотно. Его артистической натуре это было не интересно. Он этого не ценил. Это не соответствовало его революционному темпераменту (в переводе с греческого его имя означает «бунтарь»). Лишь изредка он немного остывал и тогда становился чуть более объективным. Так в трудную минуту вынужденного досуга он вспомнил и про «Садок вишневий коло хати», и про нормальную жизнь на свободе. Вспомнил и включил стихотворение в цикл «У казематі».

Конечно, десятилетиями на Украине, кроме «классовой эксплуатации» и «национального гнета», шла еще обычная человеческая жизнь. Этим и объясняется такая парадоксальная ситуация:

Все оглохли и ослепли. Кроме кобзаря. Он один, словно окаянный (эпитет этот происходит от имени Каина), все видит, все слышит и твердо знает: Украина гибнет.

А в это же время бесчувственный Гоголь издает «Вечера на хуторе близ Диканьки». Пушкин писал: «Читатели наши, конечно помнят впечатление, произведенное над ними появлением «Вечеров на хуторе»: все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой».

Неуместная веселость. Гибнет Украина. Более того:

Это последнее слово Тараса Шевченко: все плохо. И здесь, и везде. И раньше, и теперь. Кто же виноват? Шевченко не колеблется. Никаких вопросов. Одни ответы.

Виноваты враги. Набор врагов у кобзаря в течение всей жизни стандартный:

Враг номер один - москаль. Это слово в одних случаях означает русского солдата, в других - просто русского. Еще в 1838 году в поэме «Катерина» Шевченко создает отталкивающий образ москаля (т.е. русского офицера). В его отношении к обманутой героине и своему сыну нет ничего человеческого. Всякий доверяющий автору читатель должен согласиться: «москаль - це така гидота, що викликає лише огиду». Правда, встает вопрос: а можно ли автору во всем доверять? Ведь сама поэма посвящена москалю Василию Андреевичу Жуковскому, который принял участие в освобождении крепостного художника. К тому же сам Жуковский был внебрачным сыном русского офицера и пленной турчанки. И ничего: на произвол судьбы брошен не был, стал знаменитым поэтом и воспитателем наследника русского престола. Так что и москаль бывает разный.

Но только не для Кобзаря. У него это всегда - чудовище. От первых до последних стихов. В конце жизни он еще раз обратился к теме связи украинки с москалем:

«Московщеня» - это, конечно, «московське щеня», а «люди» уж понятно - не русские.

В 1839 году Шевченко пишет брату:

В 1840 просит брата не писать ему по-русски: «щоб я хоч з твоїм письмом побалакав на чужій стороні язиком людським».

А в 1842 - земляку: «Переписав оце свою «Слепую» та й плачу над нею: який мене чорт спіткав і за який гріх, що я оце сповідаюся кацапам черствим кацапським словом. Лихо, брато-отамане, ей-богу, лихо!… Ми пропадаємо в оцьому проклятому Петері, щоб він замерз навіки.»

«Сновигаю по оцьому чортовому болоті та згадую нашу Україну… Спіткали мене прокляті кацапи так, що не знаю, як і випручаться.» (1843)

В этом же году, якобы от имени Псалмопевца, Кобзарь жалуется Богу:

Разумеется, окаянные соседи и Вавилон - это православная Россия. Нет, наверное, ни одной отталкивающей черты, которой не было бы в русском.

Средоточием порока, само собой, является столица России Санкт-Петербург. Там творится такое, что и представить невозможно: матери отправляют дочерей на всю ночь работать проститутками на панель. Не верите? Читайте сами:

Кобзарю здесь, конечно, и карты в руки. Ведь он был частым посетителем ресторанов и публичных домов. Адольфинка, мадам Гильде и прочие обитатели домов терпимости часть упоминаются в его дневнике: «Поклонітесь гарненько од мене Дзюбіну, як побачите. Добряга-чоловік. Нагадайте йому про Ізлера і ростягаї, про Адольфінку й прочії дива. Скажіть, що я його частенько згадую» (1847).

Шевченковеды уже выяснили, что Излер - это хозяин одного из лучших петербургских ресторанов, где народный заступник неплохо питался. Но им еще предстоит выяснить: а не встречал ли Шевченко среди проституток какой-нибудь Катерини, которую «сплюндрували катової віри німота з москалями».

Отвратительна русская столица, отвратительны и губернские города: «… Всю эту огромную безобразную серую кучу мусора венчают зубчатые белые стены кремля и стройный великолепный пятиглавый собор московской архитектуры 17-го столетия. Таков город Астрахань… Где же причина этой нищеты (наружной) и отвратительной грязи (тоже наружной) и, вероятно, внутренней? Где эта причина? В армяно-татарско-калмыцком народонаселении или в другой какой политическо-экономической пружине? Последнее вероятнее. Потому вероятнее, что и другие наши губернские города ничем не уступают Астрахани, исключая Ригу…» (1857).

«Как из любопытства, так и вследствие вопиющего аппетита - мы велели извозчику ехать к самому лучшему трактиру в городе; он и поехал, и привез нас к самому лучшему заведению, т. е. трактиру. Едва вступили мы на лестницу сего заведения, как оба в один голос проговорили: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет» - т. е. салом, гарью и всевозможной мерзостью. У нас, однако ж, хватило храбрости заказать себе котлеты, но, увы, не хватило терпения дождаться этих бесконечных котлет. Явленский бросил половому полтинник, ругнул маненько, на что тот молча с улыбкою поклонился, и мы вышли из заведения. Огромнейшая хлебная пристань на Волге, приволжский Новый Орлеан! И нет порядочного трактира. О Русь!»

О кобзарь! Как же ты прав! Ну что за жизнь без трактира? Азия-с!

Отвратительны русские города, отвратительна и русская деревня: «В великороссийском человеке есть врожденная антипатия к зелени, к этой живой блестящей ризе улыбающейся матери природы. Великороссийская деревня - это, как выразился Гоголь, наваленные кучи серых бревен с черными отверстиями вместо окон, вечная грязь, вечная зима! Нигде прутика зеленого не увидишь, а по сторонам непроходимые леса зеленеют. А деревня, как будто нарочно, вырубилась на большую дорогу из-под тени этого непроходимого сада, растянулась в два ряда около большой дороги, выстроила постоялые дворы, а на отлете часовню и кабачок, и ей больше ничего не нужно. Непонятная антипатия к прелестям природы». (1857).

Шевченко ссылается на Гоголя, но лучше послушать самого Николая Васильевича, который писал из Италии: «Я живу около года в чужой земле, вижу прекрасные небеса, мир, богатый искусствами и человеком. Но разве перо мое принялось описывать предметы, могущие поразить всякого? Ни одной строки не мог посвятить я чуждому. Непреодолимою цепью прикован я к своему, и наш бедный, неяркий мир наш, наши курные избы, обнаженные пространства предпочел я лучшим небесам, приветливее глядевшим на меня. И я ли после этого могу не любить своей отчизны?»

О своем отношении к русским людям украинец Гоголь писал: «Я соединил в себе две природы… сам не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никак бы не дал преимущества ни малороссиянину перед русским, ни русскому перед малороссиянином. Обе природы слишком щедро одарены Богом, и, как нарочно, каждая из них порознь заключает в себе то, чего нет в другой, - явный знак, что они должны пополнить одна другую. Для этого самые истории их прошедшего быта даны им непохожие одна на другую, дабы порознь воспитались различные силы их характеров, чтобы потом, слившись воедино, составить собою нечто совершеннейшее в человечестве».

А другой украинец - как зомбированный Кай из «Снежной королевы»: «В великороссийском человеке есть врожденная антипатия к зелени… Непонятная антипатия к прелестям природы».

Что же здесь непонятного? Ведь во всех этих населенных пунктах (столица, губернские города, деревни) проживает отвратительный нашему поэту-зомби русский человек:

Такое умозаключение Шевченко сделал в своем дневнике за 1858 год после того, как услышал одну русскую народную песню:

Отвратителен русский человек, а следовательно - отвратительны и составляющие русский народ сословия: «… учитель французского языка в гимназии рассказал мне сегодня недавно случившееся ужасное происшествие в Москве. Трагедия такого содержания.

Ловкий молодой гвардеец по железной дороге привез в Москву девушку, прекрасную, как ангел. Привез ее в какой-то не слишком публичный трактир. Погулял с ней несколько дней, что называется, на славу и скрылся, оставив ее расплатиться с трактирщиком, а у нее ни денег, ни паспорта. Она убежала из дому с своим обожателем с целью в Москве обвенчаться, и концы в воду. Трактирщик посмотрел на красавицу и, как человек бывалый, смекнул делом, подослал к ней сводню. Ловкая тетенька приласкала ее, приголубила, заплатила трактирщику долг и взяла ее к себе на квартиру. На другой или на третий день она убежала от обязательной старушки и явилась к частному приставу, а вслед за нею явилась и ее покровительница. Подмазала частного пристава, а тот, несмотря на ее доводы, что она благородная, что она дочь генерала, высек ее розгами и отправил в рабочий дом на исправление, где она через несколько дней умерла. Ужасное происшествие! И все это падает на военное сословие. Отвратительное сословие!» (1857).

Зато индукция великолепна: от одного случая - к целому сословию. Да и зачем нужна логика тому, кто заранее знает приговор (как говорил герой басни Крылова «Волк и ягненок»: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать»).

Военных Шевченко ненавидел особенно: «Когда я начал приходить в возраст разумения вещей, во мне зародилась неодолимая антипатия к христолюбивому воинству. Антипатия усиливалась по мере столкновения моего с людьми сего христолюбивого звания. Не знаю, случай ли, или оно так есть в самой вещи. только мне не удалося даже в гвардии встретить порядочного человека в мундире. Если трезвый, то непременно невежда и хвастунишка. Если же хоть с малой искрою разума и света, то также хвастунишка и вдобавок пьяница, мот и распутник. Естественно, что антипатия моя возросла до отвращения. И нужно же было коварной судьбе моей так ядовито, злобно посмеяться надо мною, толкнув меня в самый вонючий осадок этого христолюбивого сословия. Если бы я был изверг, кровопийца, то и тогда для меня удачнее казни нельзя было бы придумать, как сослав меня в Отдельный Оренбургский корпус солдатом…

Не знаю наверное, чему я обязан, что меня в продолжение десяти лет не возвели даже в чин унтер-офицера. Упорной ли антипатии, которую я питаю к сему привилегированному сословию? Или своему невозмутимому хохлацкому упрямству? И тому, и другому, кажется. В незабвенный день объявления мне конфирмации я сказал себе, что из меня не сделают солдата. Так и не сделали. Я не только глубоко, даже и поверхностно не изучил ни одного ружейного приема. И это льстит моему самолюбию…Бравый солдат мне казался менее осла похожим на человека, почему я и мысли боялся быть похожим на бравого солдата.

…Вздумалось мне просмотреть рукопись моего «Матроса». На удивление безграмотная рукопись, а писал ее не кто иной, как прапорщик Оренбургского Отдельного корпуса, лучший из воспитанников Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса. Что же посредственные и худшие воспитанники, если лучший из них безграмотный и вдобавок пьяница? Проклятие вам, человекоубийцы - кадетские корпуса!»

Таков был царский «ГУЛАГ», в котором можно было (при желании) получить чин унтер-офицера, можно было принимать участие (как Шевченко) в научной экспедиции по Аральскому морю, делая зарисовки местности и т. п. Но и здесь кобзарь был «в законе», т. е. не шел ни на какое сотрудничество с администрацией. А вместо этого - выпивал с офицерами и закусывал. Зато настоящий ГУЛАГ по полной программе в недалеком будущем заведут его революционные единомышленники.

Другие сословия, из которых состоит русский народ, - не лучше: «… Я думаю со временем выпустить в свет в гравюре… «Притчу о блудном сыне», приноровленную к современным нравам купеческого сословия… Общая мысль довольно удачно приноровлена к грубому нашему купечеству… Жаль, что покойник Федотов не натолкнулся на эту богатую идею, он бы из нее выработал изящнейшую сатиру в лицах для нашего полутатарского купечества.

Мне кажется, что для нашего времени и для нашего среднего полуграмотного сословия необходима сатира… Наше юное среднее общество, подобно ленивому школьнику, на складах остановилось… На пороки и недостатки нашего высшего общества не стоит обращать внимания. Во-первых, по малочисленности этого общества, а во-вторых, по застарелости нравственных недугов, а застаревшие болезни если и излечиваются, то только героическими средствами. Кроткий способ сатиры здесь недействителен. Да и имеет ли какое-нибудь значение наше маленькое высшее общество в смысле национальности? Кажется, никакого. А средний класс - это огромная и, к несчастью, полуграмотная масса…» (1857).

Из всех русских наибольшей ненависти достойны, конечно, русские цари. Вот Шевченко стоит перед памятником Петру Первому:

Здесь нужна маленькая историческая справка. Как известно, под властью Богдана Хмельницкого находилась одна шестая часть от территории современной Украины. Откуда же взялось остальное? Очень просто. В конце 17-го века во время Азовских походов Петр Первый отвоевал у турок Таганрог. Затем - еще 100 лет русско-турецких войн (в которых посильное участие принимала и Украина). Посылаемые Екатериной Второй Потемкины, Румянцевы, Суворовы отвоевали юг Украины (там теперь находятся Одесса, Николаев, Херсон, Симферополь и т.д., и т.д.). В конце 18-го века Суворов штурмом взял Измаил.

Украинские земли у Польши отобрала также Россия (свою посильную роль в этом играла и Украина). Последний эпизод в этой истории - 1939 год. Согласно пакту Молотова - Риббентропа к СССР отошли Западная Украина и Западная Белоруссия. Кто не желает быть сообщником развязавших 2-ю мировую войну Гитлера и Сталина, должен вернуть Польше Львов и всю Западную Украину вообще. А то, понимаешь, «наїлись…, накралися…» И хотят быть белыми и пушистыми, покрывая дерьмом братьев по оружию, по крови и по вере.

А еще в 1939 году Сталин забрал у Румынии Буковину, а в 1945 году у Венгрии и Словакии - Закарпатье. Надо бы вернуть награбленное преступным большевистским режимом. Иначе - будешь его сообщником.

А еще в 1954 году подручный Сталина Хрущев отписал Украине завоеванный Екатериной Второй Крым. Хрущев - известный подельник Сталина во всех его кровавых преступлениях. Надо бы пересмотреть его волюнтаристские решения.

А еще… Но довольно. Вернемся в 19 век к нашим баранам. Кобзарь описывает картину придворной жизни при Николае Первом, которая плавно переходит в изображение всей православной России (естественно, отраженную в кривом зеркале Тараса Шевченко):

Императрица Александра Федоровна, мать воспитанного Жуковским Александра Второго, вызывала у Тараса Шевченко особую ненависть. В 1860 году, в связи с ее кончиной, он написал следующий шедевр:

Усилия Тараса Шевченко и прочих революционеров увенчались успехом. Сначала в 1881 году «Народная воля» убивает отменившего крепостное право сына Николая и Александры Федоровны Александра Освободителя (кто же на самом деле выражал волю народа?). Затем в 1887 году А. Ульянов со товарищи покушается на сына убиенного царя Александра Третьего. А в 1918 году В. Ульянов и его партайгеноссе в подвале дома Ипатьевых в Екатеринбурге убивают отрекшегося царя с женой, пятью детьми (Алексей, Мария, Ольга, Татьяна, Анастасия) и сопровождающими их людьми, которые отказались бросить семью царя.

Но это будет позже. А пока кобзарь проклинает умершую 19 октября 1860 года вдову Николая Первого: «Тебе ж, о Суко! І ми самі, і наші внуки, і миром люди прокленуть!» В это же время великий русский поэт Ф.И. Тютчев вспоминал о последних встречах в Швейцарии с императрицей в стихотворении «Memento»:

Тарасу Шевченко ближе другая тональность:

Крымская война вызвала у него следующий отклик:

Похвальный пацифизм. Непонятно только, когда это «було так любо, було тихо»? Неужели при Николае Первом? Не может быть. При нем все было отвратительно. Грязная Астрахань - плохо. Чистая Самара - еще хуже: «Ровный, гладкий, набеленный, нафабренный, до тошноты однообразный город. Живой представитель царствования неудобозабываемого Николая Тормоза». (1857).

Недостаточно хорош даже Эрмитаж: «Был в Эрмитаже. Новое здание Эрмитажа показалось мне не таким, как я его воображал. Блеск и роскошь, а изящества мало. И в этом великолепном храме искусств сильно напечаталась тяжелая казарменная лапа неудобозабываемого дрессированного медведя». (1858).

Вот какие стихи переписывал ценитель изящества в свой дневник: «… сегодня перепишу чужую, не поэзию, но довольно удачные стишки, посвященные памяти неудобозабываемого фельдфебеля:

Через месяц в дневнике появилось еще одно «прекрасное и меткое стихотворение» - «Навуходоносор» (из Беранже. В. Курочкина):

Кроме самодержавия тут же достается и православию:

Кстати, о Беранже. Шевченко в своем дневнике неоднократно цитирует Беранже, от которого был в восторге. Однако тот вряд ли бы ответил ему взаимностью. Ведь в одной из своих песен француз восклицает: «у казака кожа грязная и вонючая (rance)».

Но Шевченко и без посторонней помощи разберется с самодержавием:

Возникновение царской власти наш теоретик самодержавия представлял себе так, что примитивнее не бывает:

Из этой глубокой историко-правовой концепции естественным образом рождается пламенный призыв:

До конца жизни Шевченко молится:

Что можно сказать в защиту самодержавия? Все уже сказала сама история. В сравнении с трагедией украинского и других народов под властью безбожников 20-го века его «страдания» под властью христианского монарха кажутся просто санаторием. Не будем идеализировать самодержавие, но большевики со своими кобзарями знали только один метод лечения головной боли - гильотину. Голодомор в урожайные годы - такого царская Россия не знала.

Как же украинцы относились к самодержавию? Совсем не так, как Шевченко. Вот, например, одно свидетельство об отношении украинца к Николаю Первому и декабристам (из письма А.О. Смирновой к Гоголю): «Государь, посылая казацкий полк на Кавказ, поручая старому атаману, сказал: «Смотри же, ты мне отвечаешь за свою голову и за них», а он отвечал: «Будь спокоен, царь, не сослужим тебе такой службы, как твои москали, як ты вступив на престол». Несомненно, кобзарь нашел бы отборные ругательства в адрес старого атамана. Нужно отдать ему должное: он ненавидел не только русских, но и украинцев, которые относятся к русским без ненависти. В частности, украинских гетманов:

Из всех гетманов наиболее ненавистен Богдан Хмельницкий. Сама Украина (правда, как всегда, не своим голосом) выносит ему приговор:

Хмельницкому нет прощения. И не только ему, но и всякому, кто хоть чем-нибудь способствовал гетману (даже бессознательно). Вот к примеру, девушка с полными ведрами перешла дорогу (счастливая примета). Моментально следует страшное наказание не только ей, но и всему семейству. Не только на этом, но и на том свете:

Сестрички ее - это две другие души, которые также не допущены в рай,

Мало того, что Шевченко говорит от имени всей Украины, он берет на себя миссию наместника Бога на земле: украинский папа римский Тарас Первый.

Другие души тоже получили от него за коллаборационизм по полной программе. Одна, оказывается, напоила коня Петру Первому. Исход, разумеется, летальный:

Другая, будучи еще невинным грудным ребенком, улыбнулась Екатерине Второй. Этого было достаточно:

В общем, все умерли…

Ибо кобзарь во гневе страшен. Ненависть к Хмельницкому он пронес через всю жизнь:

Есть и другие враги:

Это потомки казацкой старшины, украинские помещики:

(Лев Толстой, помнится, в аналогичных случаях говорил: он пугает, а мне не страшно).

Но идеальный враг - это, разумеется, два в одном: москаль и пан в одном лице. Такой нелюдь и сконструирован мастером черного пиара в поэме «Княжна» (1847):

Как это «де взялись»? Не из Турции же прибыли, и не из Польши. Только с севера. Больше не откуда им взяться. В общем, москали. Может, Шевченко сводил счеты с князем Репниным и его семейством? Шевченковеды, ау!

Вот обычные развлечения приезжего князя и местных гостей:

Проходят годы, но помещики неутомимы:

Глупые какие-то помещики получаются: вымаливают у Бога себе неурожай. Правда, тут нечаянно само собой зарождается страшное подозрение: может быть это не они глупые? Может это кто-то другой? И кто бы это мог быть? А что нам на это скажут начальники цеха шевченковедов? Между тем, поэма движется к развязке:

И чтобы окончательно поставить все точки над «і», автор в финале заставляет своего героя совершить кровосмешение. Как москаль в поэме «Катерина», так и князь здесь - собрание всего отвратительного и противоестественного. Что и требовалось доказать. Задание выполнено. Аксиома доказана.

Так и не съездил князь в Париж. Зато другие ездят:

Тем же, кто вернется, тоже не позавидуешь:

Как говорится, собаке собачья смерть.

И еще одно предсказание, оно же угроза:

Таким образом, вопрос «кто виноват» решен. На очереди вопрос «что делать». Вернее, не вопрос, а его «окончательное решение».

Образцовое решение вопроса Шевченко видит в деятельности гайдамаков. Так же, как они в 18 веке, нужно восстать против новых палачей. Палачи - это паны и новые ляхи (т.е. москали). В стихотворении «Холодный Яр» (1845) читаем:

Кобзарю необходимы новые Гонта и Железняк (предшественник матроса Железняка). Ему нужны новые гайдамаки. Тем, кто считает старых гайдамаков разбойниками и ворами, Шевченко дает достойный отпор:

Чтобы «людомор не брехав», дадим слово другому - самому автору поэмы «Гайдамаки» (1841). Шевченко позже вспоминал о том, как в Академии художеств в мастерской Карла Брюллова «задумывался и лелеял в своем сердце Кобзаря и своих кровожадных гайдамаков». Эти последние убивали поляков и евреев, мужчин и женщин, маленьких детей и стариков. Их «подвиги» описаны в разделе поэмы «Бенкет в Лисянці»:

Или раздел «Гонта в Умані»:

Ну уж, если в Трое «так було», то нам не годится отставать от эллинов-язычников. У нас будет так же. Или похуже (страшен украинский бунт, бессмысленный и беспощадный). Хотя куда уж хуже? В Умани, например, была католическая школа. Так

Та еще слава… Каково же отношение автора к тем событиям?

Общий итог «гайдамаччини» положительный: сердце кобзаря улыбается.

В чем же причина тех рек крови?

Сердце улыбалось, теперь болит. В сумме получается какая-то болезненная улыбка. Виноваты во всем католики (ксендзы, иезуиты, униаты). Но не поляки (хотя как отличить поляка от католика?).

В 1847 году написано обращение «Полякам»:

До унии и следующей за ней освободительной войны с Польшей украинцы жили под властью Речи Посполитой, а казачество мечтало попасть в реестр, чтобы быть частью «ясновельможного панства» и таким образом брататься «з вольними ляхами» за счет труда украинских холопов. Это и был тот «тихий рай», по которому тоскует наш герой.

Странное дело. Русские - тоже «старих слов'ян діти»;такие же православные, как и украинцы; никогда не навязывали им чужой веры; не было у них ни иезуитов, ни униатов. И тем не менее в стихах Тараса Шевченко не только выражения «друже, брате москалю», но и слова доброго о русских не найти.

Русские - это недоумки, которые даже солнцем недовольны (по словам ненавидящего их кобзаря):

Русские, наверное, рассказывали ему про Коперника и гелиоцентрическую систему. А он не поверил. Но мы видели, что есть и украинцы, у которых многие «подвиги» гайдамаков ничего, кроме отвращения, не вызывают. Однако кобзарю они не указ. Он советуется ни больше ни меньше, как с самой Украиной:

А иначе

Желать смерти не только врагам, но и их детям… И это писал христианин? Вместо «возлюбите врагов своих «- «уничтожайте врагов своих вместе с детьми.» Такое было у него «христианство.»

Последние слова, судя по всему, автобиографичны. Без устали внушает он землякам:

Кто были эти враги - мы уже видели. Впрочем, и среди земляков многие достойны истребления:

Ну и не осталось. Давно уже не осталось. А где же они, веселые люди в веселых селах? Вопрос, конечно, риторический, ибо отвечать некому. У Шевченко же сомнений не было: истребление помещиков - это благо. Поэтому все сцены кровавых расправ у него звучат мажорно:

«Добре діє!» Наверное, потому что «добродій»…

Вот задушевная поэтическая сцена: один солдат жалуется другому на обидчика-помещика. В конце говорит: «А знаєш, його до нас перевели із армії…» И слышит в ответ: «Так что же? Ну, вот теперь и приколи!» Какую же еще сцену мог воссоздать первый украинский приколист Тарас Шевченко?

Или еще образец гражданской лирики. Оказывается, у товарища маузера был предок:

Мы помним, как любимые кобзарем гайдамаки расходились - «хто додому, хто в діброву, з ножем у халяві, жидів кінчать…» Еврей, пан, шляхтич, монах - ответят все. Тише, ораторы, ваше слово, товарищ из-за халявы!

Основные и любимые свои идеи Шевченко пронес через всю жизнь. В 1857 году он писал: «Все это неисповедимое горе, все роды унижения и поругания прошли, как будто не касаясь меня. Малейшего следа не оставили по себе. Опыт, говорят, есть лучший наш учитель. Но горький опыт прошел мимо меня невидимкою. Мне кажется, что я точно тот же, что был и десять лет тому назад. Ни одна черта в моем внутреннем образе не изменилась. Хорошо ли это? Хорошо. По крайней мере, мне так кажется. И я от глубины души благодарю моего всемогущего создателя, что он не допустил ужасному опыту коснуться своими железными когтями моих убеждений, моих младенчески светлых верований. Некоторые вещи просветлели, округлились, приняли более естественный размер и образ…»

Одно из главных его убеждений и младенчески светлых верований формулируется просто: «повбивав би» . Его мечта- кровопролитие от Украины до Китая (т. е. перманентная мировая революция - как у Льва Троцкого):«В капитанской каюте на полу увидел я измятый листок старого знакомца «Русского инвалида», поднял его и от нечего делать принялся читать фельетон. Там говорилось о китайских инсургентах и о том, какую речь произнес Гонг, предводитель инсургентов, перед штурмом Нанкина. Речь начинается так: «Бог идет с нами. Что же смогут против нас демоны? Мандарины эти - жирный убойный скот, годный только в жертву нашему небесному отцу, высочайшему владыке, единому истинному богу». Скоро ли во всеуслышание можно будет сказать про русских бояр то же самое?» (1857).

Да, уже скоро. Осталось лет 50–60.

А вот еще одна форма социального протеста, близкая нашему кобзарю: дать в морду. И не просто абы где, а в Храме Божьем:

Любит он также поджоги:

«Пролетаем мы мимо красивого по местоположению села помещика Дадьянова и замечательного по следующему происшествию. Прошедшего лета,когда поспело жито и пшеница, мужиков выгнали жать, а они, чтобы покончить барщину за один раз, зажгли его со всех сторон при благополучном ветре. Жаль, что яровое не поспело, а то и его бы за один раз покончили. Отрадное происшествие. Так вот, летим мы во весь дух мимо этого замечательного села…». (1857).

Через 50 лет будут пылать тысячи помещичьих имений. А сейчас приветствуется и повешение эксплуататоров:

«Крестьяне помещика Демидова, того самого мерзавца Демидова, которого я знал в Гатчине кирасирским юнкером в 1837г. и который тогда не заплатил мне деньги за портрет своей невесты, теперь он, промотавшийся до снаги, живет в своей деревни и грабит крестьян. Кроткие мужички, вместо того, чтобы просто повесить своего грабителя, пришли к губернатору просить управы…» (1857).

Кобзарь о коммунистах:

«…На правом берегу Волги лоцман парохода показал мне бугор Стеньки Разина…славного лыцаря Стеньки Разина, этого волжского барона и наконец пугала московского царя и персидского шаха. Открытые большие грабители испугались скрытого ночного воришки!

…По словам того же рассказчика, Разин не был разбойником, а он только на Волге брандвахту держал, и собирал пошлину с кораблей, и раздавал ее неимущим людям. Коммунист, выходит». (1857).

Выходит, коммунист. Так сказать, экспроприатор экспроприаторов. Шевченко, как и коммунисты, всегда был сторонником радикальных решений:

Кобзарь начал будить «хиренну волю» при Николае Первом, а его наследники-кобзарята закончили дело при Николае Втором. Разбудили ее - и стали воспитывать нового человека. А он никак не воспитывается. Тогда они воспользовались радикальными рекомендациями Т. Шевченко по воспитанию и перевоспитанию человека: «Тюрьма, кандалы, кнут и неисходимая Сибирь.» Вот какими были педагогические воззрения нашего Макаренки:

«Сегодняшним же числом мне хочется записать или, как зоологи выражаются, определить еще одно отвратительное насекомое. Но как бы не напичкать мой журнал этой негодной тварью до того, что и порядочному животному в нем места не останется. А впрочем, ничего, это миниатюрное насекомое места немного требует. Это двадцатилетний юноша, сын статского советника Порциенка. Следовательно, тоже птица не низкого полета. Все эти конфирмованные, так называемые господа дворяне, с которыми я теперь представлялся перед лицом отца-командира, все они люди замечательные по своим нравственным качествам, но последний субъект, под названием Порциенко, всех их перещеголял. Все их отвратительные пороки вместил в своей подлой двадцатилетней особе. Странное и непонятное для меня явление этот отвратительный юноша. Где и когда успел он так глубоко заразиться всеми гнусными нравственными болезнями? Нет мерзости, низости, на которую бы он не был способен. Романы Сю с своими отвратительными героями - пошлые куклы перед этим двадцатилетним извергом. И это сын статского советника, следовательно, нельзя предполагать, чтобы не было средств дать ему не какое-нибудь а порядочное воспитание. И что же? Никакого. Хорош должен быть и статский советник. Да и вообще должны быть хороши отцы и матери, отдающие детей своих в солдаты на исправление. И для чего, наконец, попечительное правительство наше берет на себя эту неудобоисполнимую обязанность? Оно своей неуместной опекой растлевает нравственность простого хорошего солдата, и ничего больше. Рабочий дом, тюрьма, кандалы, кнут и неисходимая Сибирь - вот место для этих безобразных животных, но никак не солдатские казармы, в которых и без них много всякой сволочи. А самое лучшее - предоставить их попечению нежных родителей, пускай потешаются на старости лет своим собственным произведением. Разумеется, до первого криминального поступка, а потом отдавать прямо в руки палача.

До прибытия моего в Орскую крепость я и не воображал о существовании этих гнусных исчадий нашего православного общества. И первый этого разбора мерзавец меня поразил своим зловредным существованием. Особенно когда мне сказали, что он тоже несчастный, такой же, как и я, разжалованный, и, следовательно, мой товарищ по званию и по квартире, т.е. казармам. Слово «несчастный» имело для меня всегда трогательное значение, пока я его не услышал в Орской крепости. Там оно для меня опошлело, и я до сих пор не могу возвратить ему прежнего значения. Потому что я до сих пор вижу только мерзавцев под фирмою несчастных.

По распоряжению бывшего генерал-губернатора, я имел случай просидеть под арестом в одном каземате с колодниками и даже с клейменными каторжниками и нашел, что к этим заклейменным злодеям слово «несчастный» более к лицу, нежели этим растленным сыновьям безличных эгоистов родителей». (1857).

Вот те на. А говорил (обвиняя императора Николая и Господа Вседержителя):

Теперь же: «Рабочий дом, тюрьма, кандалы, кнут и неисходимая Сибирь-вот место для этих безобразных животных…». Вот и верь после этого кобзарям. Получается так: что дозволено Юпитеру (Тарасу Первому), то запрещено быкам (Николаю Первому и Господу Богу).

Но если это так, то ему подсудны все. Он же - никому. Его суд - это абсолютный, или страшный суд. А он, соответственно, будет называться «страшный» судия. Это потому, что для такой роли (судить всех, начиная с Бога) от человека требуются совершенно особые качества. (И.А.Крылов их увековечил в басне «Слон и моська»). Ниже мы увидим, что Шевченко такими качествами обладал в высшей степени. Его деформированная личность искажала картину мира систематически и настойчиво.

Мы рассмотрели три сквозные идеи Шевченко:

– «І тут, і всюди - скрізь погано»;

– во всем виноваты нелюди - враги;

– их нужно истребить.

Фундаментом этого «мировоззрения» являются «религиозные» взгляды кобзаря, если можно так выразиться. Первая и наибольшая заповедь христианина - любовь к Богу. Об этом можно прочитать в первой части. Вторая заповедь - «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Но для этого нужно доброе сердце. А не то, о котором написано:

Шевченко признается, что в его сердце - пустыня:

Особенно трудным выдалось, как мы видели во второй части, лето 1843 года, когда Шевченко входил в «товариство мочемордів» со всеми вытекающими из этого членства обязанностями, а параллельно «скрізь був й все плакав: сплюндрували нашу Україну катової віри німота з москалями - бодай вони переказилися». Плюс ресторан Излера, плюс Адольфинки из дома терпимости и т.д.и т.п. Какое же сердце выдержит такие перегрузки? В итоге- наступила развязка:

Так Шевченко познал истину: люди - это змеи. Он стал лечить свое разбито сердце ядом и начал выть совой. Такая вот самохарактеристика. Дальше - больше:

Затем у мыслителя рождается концепция перевоплощения душ:

В конце жизни делается обобщение:

Ой, мало…Твоя правда.

Неужели Шевченко занялся самокритикой? Да нет, показалось. Это он не о себе (он скромный). Таким образом, мы видим, что и со второй заповедью обстоит не лучше, чем с первой.

В течение всей жизни кобзарь был уверен, что он всеведущ:

Кто бы это мог быть? Как фамилия пророка? Догадайтесь сами с трех раз:

И получают за это по заслугам:

А вот наш скромный пророк в 1849 году:

Он находит себе точную характеристику («неначе лютая змія»), а в конце дает себе установку:

Разумеется, если здесь пророк, то общество - просто качаны капусты. Их дело - слушать, что он скажет. А его слово - это слово святое: божье кадило, кадило истины:

И он не только пророк, но и более того:

Кого обычно распинают Пилаты - всем известно. Непомерная гордыня ведет и к несуразной торговле с Богом:

Такие предложения уместно делать только врагу рода человеческого. Равно как и обращать следующую просьбу:

Шевченко готов мир поджечь, лишь бы не спать на ходу, лишь бы не скучно было. А недоразумение по поводу адресата таких диких просьб скоро разрешилось: был найден другой.

Имеющий уши да услышит. Найден еще один способ погубить бессмертную душу. Такие заявления, думается, не остаются без внимания со стороны заинтересованного лица. А как любят народ проклинающие Святого Бога, нам хорошо известно из истории XX века.

Еще одна вещь, за которую он был готов продать душу врагу рода человеческого - это слава:

А далее идет привычное богохульство:

Спаситель помещен в ряду перед Сократом после Нерона, Сарданапала, Ирода и Каина. Как будто слово «слава» вообще приложимо к Нему. Но для Тараса Шевченко слава - это предел мечтаний. В 1857 году он написал цикл из трех стихотворений: 1 - Доля, 2 - Муза, 3 - Слава. В дневнике им предшествует запись: «После беспутно проведенной ночи я почувствовал стремление к стихословию, попробовал и без малейшего усилия написал эту вещь. Не следствие ли это раздражения нервов?»

Возможно. Вот он обращается к судьбе:

Придумана новая заповедь, которой нет ни в Ветхом, ни в Новом Завете. А вот на что он готов ради славы:

Это уже славоблудие какое-то…

Славы ему хотелось любой, даже славы Герострата («проклинать і світ запалити»). Дурная слава лучше, чем никакой. Невыносимо было одно: когда «ніхто й не гавкне, не лайне, неначе й не було мене». Пусть гавкают, пусть лают, пусть ругают. Лишь бы обратили внимание, лишь бы заметили.

Читаем предсмертные стихи:

Набрались ли? А если набрались, то неужели той мудрости, начало которой есть страх Божий? Без покаяния это невозможно. А покаяние оказалось невозможным для Шевченко. Он прожил под девизом:

Слово «раскаяние» происходит от имени первого братоубийцы.

Раскаиваться - значит осуждать в себе грех Каина и другие грехи. Того же, кто от греха Каина не отрекается (а даже - напротив) называют окаянным, как например, Святополка Окаянного, убившего своих братьев Бориса и Глеба, первых русских святых.

Абсолютно справедливы поэтому слова Кобзаря:

Ведь он всю жизнь, как окаянный, призывал к братоубийству.

Сознание же своей собственной греховности не посещало его:

Для правдоподобия, впрочем, признается один малюсенький давний грех:

За такой грех впору награждать. А рассказано про него затем, чтобы контрастнее представить всю несправедливость Господа:

И далее читатель от имени оскорбленной невинности предупреждается:

Впрочем, и в этой малости, писании стихов (не говоря уже о других грехах), виноваты враги, т. е. люди (они же - змеи):

Христианство призывает к покаянию и обещает прощение. Следовательно, ему нечего сказать людям, которые считают, что им не в чем каяться, и не чувствующих никакой нужды в прощении.

Нигде и никогда Шевченко не написал ничего, хотя бы отдаленно напоминающего по силе покаяния пушкинские строки:

Петр Могила сказал: «Щаслива та душа, яка сама себе судить».

Несчастный Шевченко…

Кобзарь с таким трепетом относился к Священному Писанию, что открывал его только в случае крайней нужды:

«С того времени, как приехал я в Миргород, ни разу ещё не выходил из комнаты, и ко всему этому ещё нечего читать. Если бы не Библия, то можно было с ума сойти». Не удивительно при таком интенсивном изучении Писания, что он даже выдвинул оригинальную версию происхождения Апокалипсиса: «Ввечеру отправился я к В.И.Далю… Мы с Владимиром Ивановичем между разговором коснулись как-то нечаянно псалмов Давида и вообще Библии. Заметив, что я неравнодушен к библейской поэзии, Владимир Иванович спросил у меня, читал ли я «Апокалипсис». Я сказал, что читал, но, увы, ничего не понял; он принялся объяснять смысл и поэзию этой боговдохновенной галиматьи и в заключение предложил мне прочитать собственный перевод откровения с толкованием и по прочтении просил сказать своё мнение. Последнее мне больно не по душе. Без этого условия можно бы, и не прочитав, поблагодарить его за одолжении, а теперь необходимо читать. Посмотрим, что это за зверь в переводе?»

Через два дня в дневнике появилась запись с эпиграфом:

Читая подлинник, т.е. славянский перевод «Апокалипсиса», приходит в голову, что апостол писал это откровение для своих неофитов известными им иносказаниями, с целью скрыть настоящий смысл проповеди от своих приставов. А может быть, и с целью более материальною, чтобы они (пристава) подумали, что старик рехнулся, порет дичь, и скорее освободили бы его из заточения. Последнее предположение мне кажется правдоподобнее.

С какою же целью такой умный человек, как Владимир Иванович, переводил и толковал эту аллегорическую чепуху? Не понимаю. И с каким намерением он предложил мне прочитать свое бедное творение? Не думает ли он открыть в Нижнем кафедру теологии и сделать меня своим неофитом? Едва ли. Какое же мнение я ему скажу на его безобразное творение? Приходиться врать, и из-за чего? Так, просто из вежливости. Какая ложная вежливость.

Не знаю настоящей причины, а, вероятно, она есть, Владимир Иванович не пользуется здесь доброй славою, почему - все-таки не знаю. Про него даже какой-то здешний остряк и эпиграмму смастерил. Вот она:

В.И. Даль, видимо, забыл слова Спасителя: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф. 7:6).

Еще через пару месяцев Владимир Иванович снова провинился перед кобзарем: забыл передать ему книгу от Аксакова «с самою лестною надписью сочинителя». В дневнике появляется следующая запись: «Он извиняется рассеянностью и делами. Чем хочешь извиняйся, а все-таки ты сухой немец и большой руки дрянь».

Бедный Владимир Иванович… Не говоря уже про апостола Иоанна. Апостол Петр тоже «бедный». Вот что заставил его проделать украинский папа римский в поэме «Неофіти» (1857):

В этой же поэме достается и всем апостолам. После настойчивых, но безуспешных поисков ответа на вопрос «за что распят Христос», следует обвинительное заключение:

Под горячую руку попался и сам Творец. Все в ответе перед Тарасом Первым.

В дневнике Шевченко упоминает, что «не равнодушен к библейской поэзии». Это правда: не равнодушен. Скорее - напротив. Особенно не равнодушен - к Псалмопевцу и пророку царю Давиду. Используя псалмы в своих целях, он не забывает обливать грязью их автора.

В 1845 году, обращаясь к горцам-мусульманам, Шевченко обличает царя Давида, а заодно и все православное христианство:

Думая обличить христианство, его критик обличает еще иудаизм и ислам (т.е. все авраамические религии), которые также почитают пророка Давида. В Коране он носит имя Дауд: Мудрый правитель царь Дауд - праведник, пользовавшийся особым покровительством Аллаха, который его научил «тому, что Ему было угодно», даровал власть и мудрость, сделал чудесным песнопевцем. Память об авторе псалмов веками вдохновляла мусульманских мистиков, стремившихся к единению с Богом. Упоминания о Дауде стоят всегда в одном ряду с именами великих пророков и праведников. Здесь же рассказывалось, как Аллах наказывал тех, кто колебался в вере или не слушал пророков. Так что Тарасу Шевченко крупно повезло, что его хула на царя Дауда не дошла до адресата, т.е. до горцев-мусульман. Дауд был мудрым правителем. Но величие царя объяснялось волей Аллаха. Он был вовсе не идеален: мог совершить несправедливость, принять не самое лучшее решение. Согрешив, Дауд в Коране пал ниц, просил у Аллаха прощения и был прощен.

Но не таков наш стихотворец. В 1848 году в произведении «Царі» он обращается к своей злобной музе:

Вначале рассматривается три эпизода из жизни пророка Давида. Он взят в качестве типичного представителя царей. При этом Шевченко не останавливается перед тем, чтобы перевирать Святое Писание.

Первый эпизод. Во «Второй книге Царств» можно прочесть о том, как слуги Давида, посланные к Аммонитянам, были обесчещены. «И увидели Аммонитяне, что они сделались ненавистными для Давида», и наняли тридцать три сирийских наемника. «Когда услышал об этом Давид, то послал Иоава со всем войском храбрых.» Так началась эта война. Сирийцы были дважды разбиты и заключили мир с Израилем. «Через год, в то время, когда выходят цари в походы, Давид послал Иоава и слуг своих с ним и всех Израильтян; и они поразили Аммонитян, и осадили Равву; Давид же оставался в Иерусалиме.»

А вот версия Кобзаря:

Клянут-то клянут, только кто клянет?

«Однажды под вечер, Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; та женщина была очень красива. И послал Давид разведать, кто эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, жена Урии…»

А вот перевод этого места на украинско-кобзарско-папо-римский язык:

Что и говорить, «кобзар був парубок моторний». Далее в Библии одно предложение: «Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею.» Шевченко сочиняет целую «Энеиду», где заставляет Давида согрешить еще и богохульством:

Кто же здесь «несамовитий» в своей лжи? Грехи Давида - это его грехи. Но мнимое богохульство Давида - это грех Тараса Шевченко.

Финал библейской истории: «И послал Господь Нафана к Давиду… Нафан поставил перед Давидом зеркало, и тот увидел в нем себя. И сказал Давид Нафану: «Согрешил я пред Богом».

Шевченко никогда ни в чем перед Господом не раскаивался и поэтому он не может себе представить раскаяние Давида:

А Господа Давид также «одурив»? Но этот вопрос кобзарю даже в голову не приходил. Очевидно он, как тот французский атеист, не нуждался в этой гипотезе.

Покаянный псалом Давида «Помилуй мя, Боже, но велицей милости Твоей…» православные читают каждый день и перед каждым причастием. Может ли православный христианин считать его лживой уверткой? Может ли верующий христианин считать, что этой или любой ложью можно обмануть Бога? Как же Шевченко причащался? И было ли это причастие во спасение?

 Второй эпизод.

Далее следует история прегрешения сына царя Давида (естественно, в стиле бурлеск) и вывод:

Индукция благополучно закончена: сын Давида порочен, следовательно, дети у святых особенно порочны. Что и требовалось доказать.

И последний удар по царю Давиду - эпизод третий:.

В «Третьей книге Царств» читаем: «Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться».

По-кобзарски это звучит так:

«И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего царя молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила, и лежала с ним, - и будет тепло господину нашему царю».

«И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее».

Теперь встает вопрос: кто же тут котяра и кто распустил слюни?

Далее автор переходит на отечественный материал: следует компромат на молодого язычника Владимира, который потом в зрелом возрасте принял христианство и крестил Русь, за что и почитается всеми православными как Святой равноапостольный князь. И, наконец, резюме:

Вопрос, конечно, риторический, ибо ответ уже дан выше:

Короче: «повбивав би» - постоянный рефрен у Кобзаря.

А вот как выглядит этот библейский мотив в его творчестве в поэме «Саул» (1860).

«Первая книга Царств»: «И собрались все старейшины Израиля, и пришли к Самуилу… И сказали ему:… поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов».

Так, очевидно, представлял себе Тарас Григорьевич сущность царской власти.

И здесь самодержавие (не иначе - рука Москвы).

«А от Саула отступил Дух Господень, и возмущал его злой дух…»

«… Давид, взяв гусли, играл, - и отраднее и лучше становилось Саулу, и дух злой отступал от него.»

А вот интерпретация «широкого лобом» кобзаря:

Саул не знал, но мы-то знаем, что Мессия - потомок Давида. Теперь становится понятна фраза Тараса Шевченко:

Какого же зла наделал Христос? И кому? Ответ давно известен: врагу рода человеческого, князю мира сего. Ему и служил Шевченко, продавший душу свою за славу. И еще якобы за Украину. Но это ложь. Ибо счастье ни Украины, ни украинцев невозможно минуя Господа. Князь мира сего распоряжается мирскими благами. А они только и существуют для кобзаря. Их только он и обожествляет: «… Почему же не верить мне, что я хотя к зиме, но непременно буду в Петербурге? Увижу милые сердцу лица, увижу мою прекрасную академию, Эрмитаж, еще мною не виданный, услышу волшебную оперу. О, как сладко, как невыразимо сладко веровать в это прекрасное будущее. Я был бы равнодушный, холодный атеист, если бы не верил в этого прекрасного бога, в эту очаровательную надежду» (1857).

Что и говорить, опера - это райское наслаждение (вроде «Баунти»). И не она одна:

Обожествление земного имеет изнанкой приземление Святыни и низведение ее в прах.

Вот поэма «Марія» (1859), написанная якобы по библейским мотивам. Вначале автор перепутал Богородицу с обнаженной натурщицей, заставляя вспомнить одного из сыновей Ноя по имени Хам. Затем Мария поет (голосом кобзаря):

Что у него болит, о том кобзарь и говорит. Но зачем же вкладывать свои желания в уста Богородицы? Разве что для богохульства.

Вместо Ангела Божия - веселый молодой парубок.

Вместо Благовещения - революционная пропаганда.

Вместо схождения Святого Духа - пошлость «в ярочку», привычная для Т. Шевченко.

А ведь Спаситель предупреждал: «Кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению» (Мк. 3:29).

Евангелие христиане читают стоя. Кобзарь же, войдя в раж, стал неудержим в своей лжи: для него не было ни Воскресения Христова, ни схождения на учеников Духа Святого, ни основания Христом Святой Соборной Апостольской Церкви. А было вот что:

Вот вам и Успение Богородицы. А вот - дальнейшая история Церкви:

Антицерковный дух Тараса Шевченко неистребим:

Радетель за чистоту апостольской веры (мы видели, как он отделал апостолов) поливает грязью Отцов Церкви, которые для него являются лжеучителями: «О, святые, великие, верховные апостолы, если бы вы знали, как мы запачкали, как изуродовали провозглашенную вами простую, прекрасную светлую истину. Вы предрекали лжеучителей, и ваше пророчество сбылось. Во имя святое, во имя ваше так называемые учители вселенские подрались, как пьяные мужики на Никейском вселенском соборе».

Здесь имеется в виду история со святым Николаем Угодником, который на Никейском соборе не сдержался и ударил еретика Ария. Шевченко или не знает, или умалчивает о том, что Собор осудил поступок епископа и запретил ему совершать богослужения.

Далее продолжается апелляция к апостолам и жалобы на тупое человечество: «Во имя же ваше поклоняемся безобразным суздальским идолам и совершаем в честь вашу безобразнейшую вакханалию. Истина стара и, следовательно, должна быть понятна, вразумительна, а вашей истине, которой вы были крестными отцами, минает уже 1857 годочек. Удивительно, как тупо человечество.»

Но как же мудр его поводырь!

Не устраивает его как христианство в целом, так и православие в частности: «… город Чебоксары. Ничтожный, но картинный городок. Если не больше, то, по крайней мере, наполовину будет в нем домов и церквей. И все старинномосковской архитектуры. Для кого и для чего они построены? Для чувашей? Нет, для православия. Главный узел московской старой внутренней политики - православие. Неудобозабываемый Тормоз по глупости своей хотел затянуть этот ослабевший узел и перетянул. Он теперь на одном волоске держится». (1857).

Украине, конечно, православие без надобности. И подлежит уничтожению:

Было, все было по кобзарю - и печь иконами топили, и багряница шла на портянки… не пропали зря его труды. Ибо до последних дней проповедовал он бешеную ненависть к Православной Церкви и всему с нею связанному:

Неизвестно, какого «бога» имеет в виду Шевченко, а «Саваоф» - это одно из имен библейского Бога.

Последние стихи принадлежат, разумеется, наместнику Бога на земле, которому дано судить Церковь. По его мнению, в храмах Божьих служат лакеи или языческие жрецы:

Священнослужители достойны только оскорблений, которые им щедро раздаются - в прозе: «Рано поутру пошел в трактир, спросил себе чаю и нарисовал из окна Благовещенский собор. Древнейшая в Нижнем церковь. Нужно будет узнать время ее построения. Но от кого? К пьяным косматым жрецам не хочется мне обращаться, а больше не к кому».

И - в стихах:

Высший подвиг христианина - монашеский подвиг. Но не для Тараса Шевченко. Об одной своей героине, ушедшей в монастырь, он говорит следующее:

В конце жизни он создает «ГІМН ЧЕРНИЧИЙ» (1860), в котором якобы от имени монахов богохульствует:

Ненависть к священникам была у него такой, что и мертвых Шевченко не оставлял в покое. В 1860 году умер митрополит Петербургский Григорий, который кроме всего прочего был известен протестом против изготовления женской одежды из тканей, разрисованных крестиками. Вот издевательский отклик на смерть митрополита:

Аскоченский - русский журналист из «Русской беседы». Хомяков - русский религиозный мыслитель и поэт. В своем дневнике Шевченко дважды переписал его стихотворение «Кающаяся Россия». Очевидно, ему нравилось, когда каются другие. Самому, правда, подобное и в голову не приходило.

Его не устраивает ни существо православия, ни обрядность Православной Церкви. Вот впечатления от пасхального богослужения 1858 года: «… В 11 часов я отправился в Кремль. Если бы я ничего не слыхал прежде об этом византийско-староверском торжестве, то, может быть, оно бы на меня и произвело какое-нибудь впечатление, теперь же ровно никакого. Свету мало, звону много, крестный ход, точно вяземский пряник, движется в толпе. Отсутствие малейшей гармонии и ни тени изящного. И до которых пор продлится эта японская комедия?

В 3 часа возвратился домой и до 9 часов утра спал сном праведника.» Почему же не святого?

На другой день - у М.С. Щепкина: «Христос воскрес!

В семействе Михайла Семеновича торжественного обряда и урочного часа для розговен не установлено. Кому когда угодно. Республика. Хуже, анархия! Еще хуже, кощунство! Отвергнуть веками освященный обычай обжираться и опиваться с восходом солнца. Это просто поругание святыни!».

Ну, зачем же обязательно обжираться и опиваться, ироничный наш кобзарь? Почему бы не отпраздновать застольем великий праздник православных христиан, да еще после 40-дневного Великого Поста? Конечно, если постился. Если же не постился, не каялся в грехах, не молился и не рад Воскресению Христа, то и праздновать нечего. Тогда постоянный безбожный праздник всегда с тобой.

Отвратительна для Тараса Шевченко и православная иконопись: «Проходя мимо церкви святого Георгия и видя, что двери церкви растворены, я вошел в притвор и в ужасе остановился. Меня поразило какое-то безобразное чудовище, нарисованное на трехаршинной круглой доске. Сначала я подумал, что это индийский Ману или Вешну заблудил в христианское капище полакомиться ладаном и деревянным маслицем. Я хотел войти в самую церковь, как двери растворились, и вышла пышно, франтовски разодетая барыня, уже не совсем свежая, и, обратяся к нарисованному чудовищу, три раза набожно и кокетливо перекрестилась и вышла. Лицемерка! Идолопоклонница! И наверное б… И она ли одна? Миллионы подобных ей бессмысленных, извращенных идолопоклонниц. Где же христианки? Где христиане? Где бесплотная идея добра и чистоты? Скорее в кабаке, нежели в этих обезображенных животных капищах. У меня не хватило духу перекреститься и войти в церковь; из притвора я вышел на улицу, и глазам моим представилась по темному фону широкого луга блестящая, грациозно извивающаяся красавица Волга. Я вздохнул свободно, невольно перекрестился и пошел домой.» (1857).

«… Зашел в собор послушать архиерейских певчих. Странно, или это с непривычки, или оно так есть. Последнее вернее. В архиерейской службе с ее обстановкою и вообще в декорации мне показалось что-то тибетское или японское. И при этой кукольной комедии читается евангелие. Самое подлое противуречие.

Нерукотворенный чудовищный образ, копия с которого меня когда-то испугала в церкви Георгия. Подлинник этого индийского безобразия находился в соборе и замечателен как древность. Он перенесен из Суздаля князем Константином Васильевичем в 1351 году. Очень может быть, что это оригинальное византийское чудовище» (1858).

При таком отношении к византийским иконам неудивительны уже следующие оценки религиозной живописи: «Один мой знакомый, не художник и даже не записной, а так просто любитель изящного, смотря на «Покров Божией матери», картину Бруни, в Казанском соборе, сказал, что если бы он был матерью этого безобразного ребенка, что валяется на первом плане картины, то он не только взять на руки, боялся бы подойти к этому маленькому кретину. Замечание чрезвычайно верное и ловко высказанное» (1857). Да уж, ловко. Ничего не скажешь.

Здесь следует напомнить слова святого Василия Великого: «Икона - молитва, изобразительно выраженная…Оскорбление иконы - святотатство, ибо оскорбляется не живопись, а Первообраз».

Итак, выясняется, что всю свою жизнь Шевченко трудолюбиво оплевывал буквально все аспекты жизни Православной Церкви.

Богохульство - не только главный нерв писаний кобзаря. Оно еще и образ его жизни, который гармонично сочетается с регулярным пьянством. Вот образец пьяного богохульства на сакральном церковнославянском языке. Собутыльник нашего героя записывает в его дневнике (поскольку у хозяина дрожат руки с перепоя): «Так как от глумления пьянственного у Тараса колеблется десница и просяй шуйцу - но и оная в твердости своей поколебася (тож от глумления того ж пагубного пьянства), вследствие чего из сострадания и любви к немощному приемлю труд описать день, исчезающий из памяти ослабевающей, дабы оный был неким предречением таковых же будущих и столпом якобы мудрости (пропадающим во мраке для человечества - не быв изречено литерами), мудрости, говорю, прошедшего; историк вещает одну истину, и вот она сицевая:

Борясь со страстьми обуревающими - и по совету великого наставника - «не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста, блажен убо» - и совлекая ветхого человека - Тарас имярек, вооружася духом смирения, и удаливыйся во мрак думы своея - ретива-бо есть за человечество - во един вечер, - был причастен уже крещению духом по смыслу св. писания «окрестивыйся водою и духом - спасен будет», вкусив по первому крещению водою (в зловонии же и омерзении непотребного человечества - водкою сугубо прозываемое) - был оный Тарас зело подходящ по духу св. еванг. - пропитан бе зело; не остановился на полупути спасения, глаголивый «Елицым во христа креститися - во христа облекостеся». Не возмогивый - по тлению и немощи телесне - достичи сего крайнего предела идеже ангелы уподобляются - Тарас зашел таки далеко уподобясь - тому богоприятному состоянию - коим не все сыны божии награждаются - иже на языце - порока и лжи тлетворной - мухою зовется. И бе свиреп в сем положении - не давая сомкнуть мне зеницы в ночи - часа одного - и вещая неподобные изреки - греховному миру сему - изрыгая ему проклятия - выступая с постели своей бос и в едином рубище - яко Моисей преображенный, иже бе писан рукою Брюно, выступающим с облак к повергшемуся во прах израильтянину, жертвоприносящему тельцу злату. В той веси был человек некий - сего излияния убояхуся - шубкой закрыся - и тут же яко мельчайшийся инфузорий легким сном забывся. - Тут следует пробел - ибо Тарас имел свидетелем своего величия и торжества немудрого некоего мужа - мала, неразумна и на языке того же злоречия кочегаром зовомаго, кой бе тих и тупомыслен на дифирамбы невозмутимого Тараса. - В.Кишкин.

P.S. Далее не жди тож от Тараса, о! бедное, им любимое человечество! никакого толку, и большого величия, и мудрого слова, ибо опохмелившийся, яко некий аристократ (по писанию крестивыйся водкою); опохмеление не малое и деликатности не последней водка вишневая счетом пять (а он говорит 4, нехай так буде), при оной цыбуль и соленых огурцов великое множество» (1857).

Пьянство сопровождало Кобзаря в течение всей жизни: от «товариства мочемордів» до последних лет жизни. В 1858 году он записывает в дневнике: «М.С. Щепкин с сокрушением пишет о моем безалаберном и нетрезвом существовании…» Это Щепкин пишет в Нижний Новгород - из Москвы.

Отказаться от спиртного было невозможно. Ибо это был главный источник вдохновения:

Мы видели активного «мочеморда» Шевченко в переписке с религиозной княжной Репниной.

И во время ссылки письма княжне Репниной должны были свидетельствовать о якобы религиозном настроении их автора: «Я теперь говею и сегодня приобщался святых таин - желал бы, чтобы вся жизнь моя была так чиста и прекрасна, как сегодняшний день! Ежели вы имеете первого или хоть второго издания книгу Фомы Кемпейского «О подражании Христу», Сперанского перевод, то пришлите, ради бога». (1848).

А вот что он думает о религиозности княжны на самом деле: «Вечером втихомолку навестил давно не виданного друга моего, княжну Варвару Николаевну Репнину. Она счастливо переменилась, потолстела и как будто помолодела. И вдарилася в ханжество, чего я прежде не замечал. Не встретила ли она в Москве хорошего исповедника?» (1858).

Там, где есть исповедь, есть и исповедник. Почему это плохо? Двойная бухгалтерия в письмах к высоким покровителям - обычное дело. Шевченко пишет графине Анастасии Ивановне Толстой, жене вице-президента Петербургской Академии художеств: «Теперь, и только теперь я вполне уверовал в слово: «Любя наказую вы». Теперь только молюсь я и благодарю его за бесконечную любовь ко мне, за ниспосланное испытание. Оно отвело призму от глаз моих, сквозь которую я смотрел на людей и на самого себя. Оно научило меня, как любить врагов и ненавидящих нас. А этому не научит никакая школа, кроме тяжкой школы испытания и продолжительной беседы с самим собою. Я теперь чувствую себя если не совершенным, то по крайней мере, безукоризненным христианином. Как золото из огня, как младенец из купели, я выхожу теперь из мрачного чистилища, чтобы начать новый благороднейший путь жизни».

Если христианин говорит о себе, что он христианин «безукоризненный», значит он духовно тяжко болен.

Он обращается к вице-президенту Академии графу Федору Петровичу Толстому: «После долгих и тяжких испытаний обращаюся к Вашему сиятельству с моими горькими слезами и молю Вас. Вы, как великий художник и как представитель Академии художеств, ходатайствует обо мне у нашей высокой покровительницы». Имеется в виду президент Академии художеств великая княгиня Мария Николаевна.

В 1857 году в дневнике читаем: «Сегодня получил письмо от моей святой заступницы, от графини Настасии Ивановны Толстой. Она пишет, что письмо мое, адресованное графу Федору Петровичу, на праздниках будет передано Марии Николаевне».

Истинное же отношение к великой княгине Шевченко выразил после смерти ее матери императрицы Александры Федоровны:

Мы помним отношение Шевченко к немцам. Но «німота» бывает разная. Иногда великий кобзарь не брезговал и немцами. Вернее - немками. Одно время он жил в Петербурге у своего друга и земляка художника Ивана Сошенко. Но вскоре тот выгнал своего «великого» друга. Оказывается, последний отблагодарил хозяина тем, что вступил в связь с его девушкой немкой Амалией Клоберг. У кобзаря было большое сердце. И когда надо, он умел закрывать глаза на 5-ю графу. Но это уже…

Тарас Шевченко был частым посетителем публичных домов, которые он называл «храмы Приапа». Хозяйки этих заведений то и дело упоминаются в его переписке и дневнике: «Поклонітесь гарненько од мене Дзюбіну, як побачите. Добряга чоловік. Нагадайте йому про Ізлера і ростягаї, про Адольфінку й прочії дива. Скажіть, що я його частенько згадую»;

«В клубе великолепный обед с музыкою и повальная гомерическая попойка… Ночь и следующие сутки провел в очаровательном семействе madamе Гильде»;

«Выпил с хорошими людьми рюмку водки, остался обедать с хорошими людьми и с хорошими людьми за обедом чуть-чуть не нализался, как Селифан. Шрейдерс оставлял меня у себя отдохнуть после обеда, но я отказался и пошел к madamе Гильде, где и положил якорь на ночь»;

«… добре помогорычовавши, отправился я в очаровательное семейство м. Гильды и там переночевал. И там украли у меня деньги - 125 рублей»;

«Пошел к Шрейдерсу обедать, с досады чуть опять не нализался. После обеда зашел к той же коварной мадам Гильде (какое христианское незлобие!), отдохнул немного в ее очаровательном семействе и в семь часов вечера пошел к князю Голицыну».

Ох, «якби ви знали, паничі…»

Широкая натура Кобзаря позволяла ему комбинировать «храм Приапа», т.е. публичный дом, с Храмом Божьим: «Дружески весело встретил Новый год в семействе Н.А. Брылкина. Как ни весело встретили мы Новый год, а, придя домой, мне скучно сделалось. Поскучавши немного, отправился я в очаровательное семейство мадам Гильде, но скука и там меня нашла. Из храма Приапа пошел я к заутрени; еще хуже - дьячки с похмелья так раздирательно пели, что я заткнул уши и вышел вон из церкви. Придя домой, я нечаянно взялся за библию, раскрыл, и мне попался лоскуток бумаги, на котором Олейников записал басню со слов Михайла Семеновича. Эта находка так меня обрадовала, что я сейчас же принялся ее переписывать. Вот она:

… Басня эта так благодетельно на меня подействовала, что я, дописывая последний стих, уже спал.

Сегодня же познакомил я в семействе Брылкина милейшую Катерину Борисовну Пиунову (актрису). Она в восторге от этого знакомства и не знает, как меня благодарить.

Как благодетельно подействовал Михайло Семенович на это милое и даровитое создание. Она выросла, похорошела, поумнела после «Москаля-чаривныка», где она сыграла роль Тетяны, и так очаровательно сыграла, что зрители ревели от восторга, а Михайло Семенович сказал мне, что она первая артистка, с которой он с таким наслаждением играл…».

Шевченко влюбился в актрису, но получил отказ. Восторженный тон сразу испаряется: «Малюга сообщил мне, что Марко Вовчок - псевдоним некоей Маркович… Какое возвышенно прекрасное создание эта женщина. Не чета моей актрисе». А еще через неделю: «Дрянь госпожа Пиунова! От ноготка до волоска дрянь».

Из передач украинского радио слушатель смог узнать, какие морально нечистоплотные люди были эти Пиуновы и какой чистый и наивный был Тарас Шевченко. Но потрясает другое: оказывается, «госпоже Пиуновой» было 15 лет.

Через два дня следует утешительный пикник: «Товбич предложил мне прогулку за 75 верст от Нижнего. Я охотно принял его предложение, с целию сократить длинное ожидание официального объявления о дозволении жить мне в Питере. Мы пригласили с собой актера Владимирова и некую девицу Сашу Очеретникову, отчаянную особу».

Еще через два дня - подведение итогов: «В 7 часов утра возвратились мы благополучно в Нижний. Поездка наша была веселая и не совсем пустая. Саша Очеретникова была отвратительна, она немилосердно пьянствовала и отчаянно на каждой станции изменяла, не разбирая потребителей. Жалкое, безвозвратно потерянное, а прекрасное создание. Ужасная драма!» Не драма это, а трагедия. Как можно искать других «потребителей», когда рядом такие люди.

Но вот запись на следующий день. Это уже не трагедия и не драма, а нечто третье: «На имя здешнего губернатора от министра внутренних дел получена бумага о дозволении проживать мне в Петербурге, но все еще под надзором полиции. Это работа старого распутного японца Адлерберга». Караул! Бедные японцы!

Вот образ жизни в столице: «Вечером восхищался пением милочки Гринберг; с Сошальским и Семеном в восторге заехали ужинать к Борелю и погасили свои восторги у Адольфины. Цинизм!»

Да, цинизм. Лучше кобзаря не скажешь…

Никак не мог он жениться. И вот рождается установка:

А вот дает установку знакомой:

Только, разумеется, не с москалем. Одним словом, кобзарю начхать на все заповеди. Нет наверное, ни одной, которой бы он не отрицал.

Откроем один из номеров украинского эротического журнала «Лель» (N2, 1994 г.). В публикации «Сороміцькі пісні в записах Т.Г. Шевченка» читаем: «Т.Г. Шевченко залишається геніальним поетом і в творах соціального звучання, і в рядках, присвячених глибоко інтимним стосункам героїв, з однаковою майстерністю він змальовує й екстаз».

А иногда эти два экстаза сливаются у него до степени неразличимости: «У «Гайдамаках» у розділі «Бенкет у Лисянці» Т.Г. Шевченко описує прилюдне виконання сороміцких пісень».

Мы хорошо помним, что такое «прилюдне виконання» в этом разделе идет на фоне кровавых оргий.

«Як художник Т.Г. Шевченко залишив нам живописні й графічні шедеври із зображенням оголених натур. Із розумінням Т.Г.Шевченко поставився й до пісень з фривольним змістом, про що свідчать його фольклорні записи, - адже вони аж ніяк не суперечили його стремлінню до глибокого й реалістичного відображення народного життя.»

И не только народного. Сейчас увидим, что в этом «фольклоре» отображены и некоторые автобиографические мотивы.

Охотно верю, как говаривал Станиславский.

Бедная княжна. Зато «парубок» хоть куда. Она хотела оградить его от хамства дворянина Закревского. Но хамство - понятие не классовое. Собутыльники - дворянин Закревский и вчерашний крепостной Шевченко - были родственные души. Но, пожалуй, последний - хам покруче.

Как и подобает великим кобзарям, Тарас Григорьевич был многостаночником. Так, кроме украинского, он записывал и русский «фольклор».

Вот такой славный образчик устного народного творчества собрал он якобы среди русского народа:

Здесь кобзарю и карты в руки. Где-где, а в «бардели» он был свой человек. Оно и понятно: «адже вони аж ніяк не суперечили його стремлінню до глибокого й реалістичного відображення народного життя».

Но в целом украинская культура отражала народную жизнь вовсе не так, как это делал в своем кривом зеркале наш персонаж. И это не удивительно.

Шевченко? Против украинской культуры? Как это возможно, если он является одним из ее столпов? Да очень просто: украинская культура шире и глубже, чем Шевченко (как слон больше маленькой собачки). К украинской культуре относятся еще Е. Гребинка, Г. Квитка-Основьяненко, И. Котляревский, Г. Сковорода, Н. Гоголь. Своей позицией все эти люди вызывали у Шевченко неудовольствие, выражаемое им в различных формах. Еще к украинской культуре относятся М. Максимович, Н. Костомаров, М. Драгоманов, П. Кулиш. Их взгляды противоречили позициям Шевченко, которому они давали трезвую оценку. Но прежде, чем говорить об этих разногласиях, необходимо «защитить» от неистового стихотворца святого Владимира Крестителя.

В 1848 году в стихотворении «Царi» поэту

Мы видели, что для показа «спереду i ззаду» был взят пророк Давид. После осмотра выписано лекарство: гильотина. Но перед вынесением приговора Шевченко дает рассказ о жестокости молодого язычника Владимира. Жизнь Владимира-христианина для него не представляет интереса, т. к. пришлось бы пересматривать приговор. Но доктор сказал «в морг» - значит, в морг. Приговор окончательный - и обжалованию не подлежит. Но за что? А вот за что:

Жаль, конечно, Рогнеду. Но жаль и тех наивных людей, которые поверят стихотворцу на слово. Ибо он как всегда перемешивает правду с беспардонным враньем. И у Карамзина, и у Костомарова, можно прочитать о том, как было дело. У Карамзина читаем: «Рогволод имел прелестную дочь Рогнеду, сговоренную за Ярополка. Владимир, готовясь отнять державу у брата, хотел лишить его и невесты, и через послов требовал ее руки; но Рогнеда, верная Ярополку, ответствовала, что не может соединиться браком с сыном рабы: что мать Владимирова, как нам уже известно, была ключницею при Ольге. Раздраженный Владимир взял Полоцк, умертвил Рогволода, двух сыновей его, и женился на дочери… Первою его супругою была Рогнеда, мать Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей… Владимир имел 12 сыновей, еще юных отроков… Думая, что дети могут быть надежнейшими слугами отца, Владимир разделил Государство на области и дал в удел Изяславу - Полоцк, Ярославу Ростов, Всеволоду Владимир - Волынский, Мстиславу Тмутаракань…». В конце концов сын Владимира и Рогнеды Ярослав Мудрый «сделался Монархом всей России и начал властвовать от берегов моря Балтийского до Азии, Венгрии и Дакии».

Оболгав святых пророка Давида и равноапостольного Владимира, Шевченко дает свою стандартную рекомендацию - «повбивав би»:

Для прокурора никаких заслуг за святым Владимиром не числится. Жизнь князя после Крещения Руси его не интересует. Но она интересует народы, которые обязаны Владимиру своим крещением. Эти народы знают: князь создал Киевскую Русь от Белого моря до Черного. Здесь жили предки и белорусов, и украинцев, и русских. После своего крещения князь прекратил наказывать преступников, пока митрополит Киевский не напомнил ему об обязанностях князя (по апостолу Павлу). Это и многое другое привело к тому, что в народной памяти князь сохранился как Владимир Красное Солнышко. Все это - в памяти народной. Но не в памяти нашего персонажа.

В народной памяти Владимир Красное Солнышко - одно из главных действующих лиц русских былин. Они были записаны учеными в 18 веке на Русском Севере. И ни одной - на Украине. Почему так? Да потому, что жители Киевской Руси уходили от монголо-татар на север в леса и уносили с собой свои святыни, а затем сотни лет их хранили в целости и сохранности.

Украинское радио регулярно просвещает граждан Украины в отношении того, что слово «Украина» впервые появилось в Ипатьевской летописи в 1187 году. А до того (и после) Киевская Русь называлась просто «Русь». Лет через 50 после этой даты появились монголы. Слова «Украина», «украинский» вошли в язык гораздо позже. В словаре Тараса Шевченко, например, нет слов «украинец», «украинка», «украинцы». Этого нет. Зато есть много других слов, с помощью которых он выражает свою ненависть к России, Православию, святым. В частности - к святому Владимиру. Вот парадокс: сегодня основанный Николаем Первым Киевский университет имени Святого Владимира носит имя ненавидевшего их обоих Тараса Шевченко. Почему так? Наверное, по той же причине, по которой изображение Святого Владимира находим на мельчайшей купюре достоинством в одну гривну (меньше - только копейки), изображение Ярослава Мудрого сопровождает 2 гривны, а Шевченко оценен аж в 100 гривен. Это символично. Но справедливо ли?

Настоящую публикацию авторы просят считать открытым обращением к православному христианину президенту Ющенко с требованием восстановить историческую справедливость и вернуть Киевскому университету потерянное им вследствие революционного беззакония и произвола имя крестителя Руси Святого равноапостольного Владимира.

И в завершиние темы «Университет и окресности». Напротив Киевского университета находится парк. До революции он назывался Николаевским. Здесь стоял памятник императору Николаю Первому. Большевики лишили парк и памятника, и названия. Шевченковским он называется с 1939 года, когда на месте прежнего памятника на том же постаменте соорудили монумент первому украинскому большевику Тарасу Первому.

Если Шевченко не церемонится с равноапостольным Владимиром, то что говорить о прочих деятелях украинской культуры.

В 1838 году он активно участвовал в выкупе крепостного художника. Он первым открыл в нем поэта. По его прямой инициативе, при непосредственной материальной и моральной поддержке было подготовлено первое издание «Кобзаря» (1840). В благодарность за все это ему было посвящено одно стихотворение. Но уже со страниц второго издания (1844) посвящение исчезает. Благодарность испарилась. В чем же дело? Чем он провинился? Судите сами.

Евгений Павлович Гребинка (1812 - 1848) родился на Полтавщине в семье отставного офицера, который во времена Екатерины Второй «врезывался в турецкие колонны» и «казачествовал в Отечественную войну» (из автобиографической повести «Записки студента»). Сын героя войны 1812 года в свою очередь служил «в восьмом малороссийском казачьем полку». Затем в Петербурге он служил в Комиссии духовных училищ, преподавал русский язык и литературу в кадетских корпусах и Морском корпусе. Одинаково успешно творил он и на украинском, и на русском языках. Еще в гимназии начал переводить на украинский пушкинскую «Полтаву» и закончил - за год до смерти Пушкина, с которым был знаком. Перевод был свободным. Вот как в нем описано шевеление тех, кто симпатизировал Мазепе:

Еще Гребинка - автор знаменитого романса «Очи черные». Его русскоязычным романом «Доктор» увлекался А.П. Чехов. Поэт вынашивал идею: издавать на украинском языке дополнение к журналу «Отечественные записки». Но не судилось: рано умер. Оставив по себе память как о человеке, отмеченном «большим добродушием».

Провинился он тем, что славил «родных царей святое поколенье». Представьте себе: «Украина гибнет», а он пишет, что

Известный украинский литератор Н. Зеров писал: «Український патріотизм Гребінки - то був легенький узор «бытовых пристрастий», вишитий по канві щирої відданості офіціальній Росії»1.

В поэме «Богдан» Хмельницкий у него заявляет:

Поэма была написана в 1843 году. Это была последняя капля, чтобы при переиздании «Кобзаря» в 1844 году убрать всякое упоминание о том, кто выкупил автора из неволи. Как тут не вспомнить знаменитую байку Гребинки «Ведмежий суд»:

И еще к нашей теме напрямую относится строчка из «Української мелодії» Е. Гребинки:

Этот выдающийся украинский писатель также не оправдал надежд папы Тараса.

Григорий Федорович Квитка родился в 1778 году в родовом имении Основа. Его род на Слобожанщине был одним из самых заметных: его прадед был харьковским полковым судьей, а дед - волконским сотником. Будущий писатель рос болезненным ребенком и однажды даже ослеп. Но на пятом году жизни прозрел после того, как свозили на богомолье в Озерянский монастырь. С детства он был очень набожен и просил у отца разрешения поступить в монастырь. Но в монастырь его не пустили, а вместо этого записали в лейб-гвардейский полк. Затем он служил в Харьковском кирасирском полку. А в 1800 году все-таки поступил послушником в монастырь, где провел около четырех лет. После этого - занимается культурной и литературной деятельностью, избирался совестным судьей, назначался председателем Харьковской палаты криминального суда. Т.е. жизнь Украины знал неплохо.

Сначала Квитка писал по-русски, а затем перешел на украинский язык. Он является основоположником украинской повести. Н. Зеров писал: «Квітка здобуває собі високе місце в літературних оцінках сучасників». «Дело решенное, - пишет один из них, - никто не пишет повестей так превосходно по-русски, как Основьяненко пишет их по-малорусски». «Одним из первых и лучших рассказчиков на народном наречии» вважає Квітку і В.І. Даль (Казак Луганский)».

И вот начинающий литератор Шевченко в стихотворении «До Основ'яненка» пишет про Украину, которая

Затем жалуется: «Тяжко, батьку, жити з ворогами!»

А потом писатель, которому шел седьмой десяток, получил от начинающего (на 35 лет моложе) автора подробные инструкции, о чем и как ему писать:

Шевченко пока с уважением обращается к писателю: «Батьку отамане», «батьку ти мій, друже!», «мій голубе», «орле сизий». Еще в 1841 году он пишет: «Так, як я Вас люблю, любить і ви мене хоч наполовину, коли є за що… Кругом москалі та німота, ні одної душі хрищеної… Не цурайтеся ж, любіть мене так, як я Вас люблю, не бачивши Вас зроду. Вас не бачив, а Вашу душу, Ваше серце так бачу, як може ніхто на всім світі: Ваша «Маруся» так мені Вас розказала, що я Вас навиліт знаю».

Но уже через 2 года стихотворное послание получает название «До українського писаки». Было устранено даже имя писателя. А в 1847 году выяснилось, что «батько» и языка-то украинского не знал как следует: «Покійний Основ'яненко дуже добре приглядався на народ, та не прислухався до язика, бо може його не чув у колисці од матері». Вот тебе и «голубе», вот тебе и «орле сизий»!

Оказывается, Квитка-Основьяненко всю жизнь писал не то, не так, да и не на том языке. Опять же - к великим кобзарям не прислушивался. И даже смел противоречить.

Еще в 1839 году вышли его популярные «Листи до люб'язних земляків», где он утверждал: общественно-политический порядок России сам по себе не плох - вся беда от человеческой воли, направленной на зло. Он считал, что Бог руководит царями, цари подданными, помещики на основании отцовского права распоряжаются крестьянами. Так «усе йде справно, і ніхто не зобиджен». Он критиковал проявления зла в общественной жизни, трактуя их как исключения («вырывки из порядка»). Он гуманно и с любовью относился к так называемым «маленьким людям», боролся со злоупотреблениями со стороны помещиков, на посту предводителя дворянства внимательно относился к жалобам крестьян. Он был религиозно убежден в том, что «з серця людського йдуть всі добрі, і всі лихі помисли».

Журнал «Маяк» тогда писал: «Почтенный Основьяненко в четырех беседах постоянно объясняет своим разумным землякам порядок и причину всего их окружающего, приучает их давать себе прямой отчет во всем, смотреть на все светлыми глазами: О поможи вам, Боже, добрый земляче! Если вы так проговорите несколько лет, много вырастет добра на русском и малороссийском свете. О, розумний піп його хрестив!»

Мировоззрение писателя можно сформулировать кратко: православие, самодержавие, народность. Причем, его народность вмещает и душу русскую, и душу украинскую. И ни одной душе - не тесно. Всего этого было более чем достаточно, чтобы «батько» превратился в украинского «писаку», толком языка не знающего.

Нам всего сказанного тоже более, чем достаточно. Отныне с чистой совестью будем называть Тараса Шевченко «українським Писакою». И не с маленькой буквы, а с большой, - учитывая резонанс от его писаний.

В 1838 году скончался Иван Петрович Котляревский (1769 - 1838). Писака тогда говорил:

В 1847 году и этот «батько» уже не совсем устраивает: «Енеїда добра, а все-таки сміховина на московський шталт». Чем же не угодил Котляревский? Украину он знал, как немногие (и жил в Полтаве, а не в «клятому Петері»).

С. Стеблин-Каменский (который на его похоронах сказал надгробное слово) позже писал: «Знання Котляревського з історії Малоросії, - взагалі з усього, що торкається народного побуту України, були дуже широкі; багато хто з письменників російських, пишучи твори, що стосуються малоросійського краю, листувався з Котляревським і діставав од нього вичерпні й вірогідні пояснення на свої запитання. Пан Бантиш-Каменскький вказував на це в передмові до першого видання своєї «Історії Малої Росії».

Иван Франко считал, что со времени Котляревского украинская литература «приймає характер новочасної літератури, стає чимраз ближче реального життя, чимраз відповідніше до його потреб. І мовою, і способом вислову вона наближується чимраз бiльше до живого народу, обхоплює всі його верстви, входить чимраз глибше в душу народу, двигає думку, піднімає ідеали, збільшує засоби духовної сили для боротьби за ті ідеали».

Котляревский провинился перед Писакою тем, что не раздувал из искры пламя. М. Максимович, указывая на народную основу юмора Котляревского, говорил, что он рисует жизнь «точнісінько так, як і в нашій народній поезії, яка потішалася однаково над простолюдом і над панством, над усім, що потрапляло їй під веселий час піснетворчості». У Котляревского не только в аду, но и в раю есть «также старшина правдива, - бувають всякії пани». Одному из них посвящено произведение «Пісня на новий 1805 год пану нашому і батьку князю Олексію Борисовичу Куракіну». Котляревский обращается к генерал-губернатору Малороссии:

Короче, Котляревский демонстрировал возмутительное отсутствие классовой ненависти. Еще хуже того, что не было в нем и ненависти к России. Исследователь его творчества М.Т. Яценко писал: «Історизм мислення Котляревського проявляється… у розумінні ним такої важливої історичної акції, як консолідуючий народи союз України з Росією, до якого він ставиться однозначно позитивно… З ідеєю «общей отчизни» (державно-політичної єдності України з Росією) у Котляревського поєднується ідея національної самобутності українського народу, його історичного побуту і звичаїв та права на самостійний розвиток».

Еще ряд «возмутительных» фактов из жизни Котляревского.

В 1812 году он участвует в формировании казачьего ополчения против Наполеона.

Генерал-губернатор Лобанов-Ростовский любил театр. Котляревский был вхож к нему и с успехом принимал участие в любительских постановках пьес популярного тогда русского драматурга Княжнина.

Другой генерал-губернатор Н.Г. Репнин (Волконский) основал в Полтаве театр, пригласив труппу Штейна, в которой играл молодой Щепкин. Писатель занимает место директора и заведует репертуаром.

В 1821 году Котляревского избирают членом «Санкт-Петербургского вольного общества любителей русской словесности».

В доме писателя имелась прекрасно подобранная библиотека французских писателей и русских периодических изданий: «Северная пчела», «Сын Отечества» и др.

Н. Зеров писал: «Котляревський почуває себе провінціальним літератором, тому стежить за літературним життям столичним і підтримує зв'язок з ним… З перших рядків поеми Котляревського виясняється, що його «Енеїда» є переробка чужомовного зразка. Таким зразком для Котляревського була «Енеїда» Осипова, дві перші пісні якої вийшли в світ у 1791 року… Але він умів перевершити свій зразок. Так, він перевершив у «Наталці Полтавці» - «Казака-стихотворца» кн. О.О. Шаховського…Таким чином, російська література сформувала Котляревського як майстра. Вона, дозволяючи народний вислів у низьких жанрах, показала йому стежку до використання народної мови української…

Біографічні відомості про Котляревського дають змогу зважити, як сильно в його особі російське літературне життя втягало українського автора».

Вот в чем виноват классик новой украинской литературы. Вот почему «Енеїда» - не украинская классика, а «сміховина на московський шталт». Подкачал «батько». Не оправдал надежды Писаки. Зато Котляревский понял главное. И это касается напрямую всех тех, для кого «і тут, і всюди - скрізь погано». «Енеїда» заканчивается классическими строками:

В 1847 году Писака заявляет: «Вони кричать, чом ми по-московській не пишемо? А чом москалі самі не пишуть по-своєму, а тільки переводять та й то чорт-зна по-якому?» Не переводы ли В.А. Жуковского имеются в виду? Впрочем, ниже вопреки себе самому он говорит: «… нехай вони собі пишуть по-своєму, а ми по-своєму».

«Наша книжка як попадеться у їх руки, то вони аж репетують, та хвалять те, що найпоганше, а наші патріоти-хуторяни й собі за ними: «преочаровательно!»

Неужели так-таки никто и не хвалит за достойное похвалы? «Вони здаються на Гоголя, що він пише не по-своєму, а по-московському, або на Вальтер-Скотта, що й той не по-своєму писав. Гоголь виріс в Ніжені, а не в Малоросії (??), і свого язика не знає (??), а Вальтер Скотт в Единбурзі, а не в Шотландії (??) - а може і ще було що-небудь, що вони себе одцурались, не знаю. А Борнс усе-таки поет народний і великий, і наш Сковорода таким би був, якби його не збила з пливу латинь, а потім московщина».

Бедный Гоголь: он-то думал, что вырос на Украине, а оказывается - в Нежине. Бедный Вальтер Скотт: он думал, что жил в Шотландии, а оказалось - в Эдинбурге. Бедный Сковорода: он думал, что «мир ловил его, но не поймал». Ан нет. От длинной руки Москвы и он не ушел. А еще - от черного языка Писаки: «Мне кажется, никто так внимательно не изучал бестолковых произведений философа Сковороды, как князь Шаховской. В малороссийских произведениях почтеннейшего князя со всеми подробностями отразился идиот Сковорода».

Опять же Хмельницкого считал отцом свободы:

Совсем плох был Сковорода.

Квітка-Основ'яненко украинского языка «не чув у колисці од матері, а Гулак-Артемовський хоть і чув, так забув, бо в пани постригся. Горе нам! Безуміє нас карає отим мерзенним Богу противним панством! Нехай би вже оті Кирпи-Гнучкошиєнки сутяги: їх Бог за тяжкії гріхи наші ще до зачатія во утробі матерній осудив киснуть і гнить в чорнилах, а то - мужі мудрі, учені… Проміняли свою добру рідну матір на п'яницю непотребную, а в придаток ще і «въ» додали».

Надо думать «п'яниця непотребная» это Россия. Тогда одно из двух: 1) или совершившие такой неравноценный обмен никакие не ученые и мудрые мужи, а идиоты вроде Сковороды (ученый же и мудрый муж - только один, не скажу кто); 2) или они на самом деле мужи мудрые и ученые (а это - украинская классика XVIII - XIX веков; что и говорить - не слабых представителей имела украинская культура под «московским гнетом»). И кто же тогда наш Писака?

«Чому Караджич, Шафарик і інші не постриглись у німці (їм би зручніше було), а остались слав'янами, щирими синами матерей своїх, і славу добрую стяжали?» Что, русские уже и славянами быть перестали? Или владеющие русским языком украинцы? Гоголь, например, славянин?

«Отак-то, братія моя возлюбленная! Щоб знать людей, то треба пожить з ними; а щоб їх списувать, то треба самому стать чоловіком, а не марнотрателем чорнила і паперу. Отоді пишіть і дрюкуйте, і труд ваш буде трудом чесним».

Нет сомнений: Писака-то уже стал человеком, не то что иные некоторые. А эти уроды (т.е. москали) требуют у него (разумеется, с его же слов):

Но можно ли ему верить на слово? Писаки, как известно, народ горячий. Да и соврать им - ничего не стоит. А вот как было на самом деле. В журнале «Телескоп» Н. Надеждин писал: «Кто не знает, что наша Украина имеет в своей физиономии много любопытного, интересного, поэтического. Наши поэты улетают в нее мечтать и чувствовать, наши рассказчики питаются крохами ее преданий и вымыслов… И действительно, как географическое положение, так и исторические обстоятельства расположили Малороссию быть торжественнейшим выражением поэзии славянского духа. Малороссия естественно должна быть сделаться заветным ковчегом, в коем сохраняются живейшие черты славянской физиономии и лучшие воспоминания о славянской жизни».

Вот что говорит по этому поводу украинский исследователь (П. Голубенко. Україна і Росія. У світі культурних взаємин. К., 1993): «Зацікавлення українськими повістями Гоголя і взагалі всім українським, яке дуже помітне було в добу Гоголя в Росії, мало не лише літературно-естетичний характер… Україна для росіян була в ті часи країною у вищий мірі екзотичною і багатою на поживу для романтиків… Українська тематика і український національний колорит повістей Гоголя відповідав зацікавленню всім українським, яке було поширене в російському освіченому суспільстві… Враження було надзвичайне. Російські журнали того часу були переповнені відгуками на «народные малороссийские повести Гоголя», як називав їх журнал «Телескоп», характеризуючи ці повісті такими словами: «Они расцвечены украинскими красками, освещены украинским светом…У него национальный мотив украинского наречия переведен, так сказать, на москальские ноты, не теряя своей оригинальной физиономии… От описаний дышит Украиной».

«Московский Телеграф» (1832): «Автор открывает или, лучше сказать, поясняет нам те свойства малороссийского характера, которые принадлежат одним малороссиянам».

«Северная пчела» (1831): «Дух малороссиян обнимает тебя с крепостию и силою, которые могут принадлежать одной только оригинальности… Малороссияне имеют свою собственную физиономию».

Пушкин был в восторге: «Сейчас прочел «Вечера близ Диканьки» Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился… Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов…»

Так что, якобы имевшие место (по словам Писаки) требования петь «про Матрьошу, про Парашу, радость нашу» - все это, на языке социально близких революционерам уголовников, - просто «параша».

А правда состояла в том, что первая «Грамматика малороссийского наречия», составленная великоруссом А. Павловским, вышла в Петербурге в 1818 году.В этом же году в «Сыне Отечества» появилась статья князя М.А. Цертелева «О старинных малороссийских песнях». С небольшими переделками она стала вступлением к сборнику «Опыт собрания старинных малороссийских песен», который вышел в Петербурге в 1819 году. Это был первый сборник подобного рода. Эпиграфом этот потомок кавказских князей поставил слова:

Н.Зеров пишет: «Українська народність… була для більшості великоросів протягом 18 та початку 19 століть terra incognita. Їм відкрили її - Павловський своєю граматикою (1818) і Цертелєв збіркою народних пісень (1819)». Одна поправка: эти русские ученые открыли «українську народність» не только для великороссов, но и для малороссов.

Непосредственным продолжателем Цертелева в сфере украинской этнографии был Михаил Александрович Максимович (1804 - 1873). Он происходил из старинного рода казацкой старшины. После окончания Московского университета его развитие происходило в атмосфере московского славянофильства при ближайшем знакомстве с Хомяковым и братьями Киреевскими. Петр Васильевич Киреевский весь был предан изучению коренного народного быта; издал знаменитое «Собрание народных песен». В этих московских кругах и научился Максимович ценить украинское народное творчество. В 1827 году, идя следом за Цертелевым и поддерживая с ним переписку, он издает в Москве сборник «Малороссийские песни, изданные М. Максимовичем». В предисловии он писал: «Наступило, кажется, то время, когда познают истинную цену народности. Начинает уже сбываться желание: да создастся поэзия истинно русская… Уроженец южной Киевской Руси, где земля и небо моих предков, я преимущественно ей принадлежал и принадлежу доныне, посвящая преимущественно ей и мою умственную деятельность. Но с тем вместе, возмужавший в Москве, я также любил, изучал и северную Московскую Русь, как родную сестру нашей Киевской Руси, как вторую половину одной и той же святой Владимирской Руси…»

Н. Зеров отмечает: «На збірник були прекрасні відгуки. Друге видання з'явилося в Москві 1834 року. Враження від збірки Максимовича було величезне. Для покоління, що формувалося в 30-х роках, вона мала таке ж значення, як для дальших генерацій Шевченків «Кобзар».

За одним небольшим исключением. Лейтмотив творчества Писаки было: «повбивав би». А Максимович, исследуя народную поэзию, выяснил, что никакой исключительно классовой ненависти в народе нет. Народная поэзия «потішалася однаково над простолюдином і над панством, над усім, що потрапляло їй під веселий час піснетворчості». Следовательно, - Писака вовсе не является народным поэтом.

Захватили народные песни и Гоголя, который писал Максимовичу в 1833 году, когда изучал историю Украины: «Моя радость, жизнь моя, песни! Как я вас люблю! Что все черствые летописи, в которых я теперь роюсь, перед этими звонкими, живыми летописями!»

Максимович писал: «Ни один филолог, по правилам и законам своей науки, не решится разрознить южнорусского и севернорусского языка: они, как родные братья, должны быть непременно вместе, во всякой системе».

В 1834 году Максимович стал первым ректором открытого Николаем Первым Киевского университета имени Святого Владимира. Но еще в 1805 году Александр Первый открыл Харьковский университет. Поэтому первым центром настоящей литературной жизни на Украине стал Харьков.

За Максимовичем пошел целый ряд собирателей украинских народных песен: Срезневский, Костомаров, Метлинский. Старшим из них был Измаил Срезневский(1812 - 1880). Великоросс по происхождению, он провел молодость в Харькове. В 1833 - 38 г.г. ученый издает сборник «Запорожская старина» и в предисловии пишет: «Бедность истории запорожцев в источниках письменных заставляет наблюдателя искать других источников, и он находит для своих исследований неисчерпаемый родник в преданиях народных». Гоголь писал ему: «Где выкопали вы столько сокровищ? Все думы, и особенно повести бандуристов, ослепительно хороши».

Амвросий Метлинский (1814 - 1870) был профессором Харьковского и Киевского университетов. В предисловии к своему сборнику «Народные русские песни» (1854) он писал: «Я утешался и одушевился мыслью, что всякое слово и памятник слова есть необходимая часть великого целого, законное достояние всего русского народа и что изучение и разъяснение их есть начало их общего самопознания, источник его словесного богатства, основание славы и самоуважения, несомненный признак кровного единства и залог святой братской любви между его единоверными сынами и племенами».

Н. Зеров сообщает: «Романтична закоханість у минулому в Метлинського стоїть поряд з «общерусско»-патріотичними одами та елегіями».

К этому же кружку харьковских литераторов принадлежал и подельник нашего Писаки Николай Иванович Костомаров (1817 - 1885).

Н.И. Костомаров родился в Воронежской губернии, был внебрачным сыном русского помещика и крепостной украинки. Отец отправил его во французский пансион в Москве. Затем он закончил Словесное отделение Харьковского университета. В 1846 году становится профессором истории Киевского университета, в этом же году организует Кирилло-Мефодиевское братство. Отбыв год в Петропавловской крепости, восемь лет прожил в ссылке в Саратове, где работал над своим «Богданом Хмельницким». После амнистии по поводу коронации Александра Второго едет за границу. По возвращении становится профессором истории Петербургского университета. Костомаров стал одним из основоположников русской исторической мысли. В конце жизни в статье «Задачи украинофильства» (1882) историк писал: «Малорус верен своему царю, всей душой предан государству; его патриотическое чувство отзывчиво и радостью и скорбью к славе и потерям русской державы ни на волос не менее великоруса, но в своей домашней жизни, в своем селе или хуторе, он свято хранит заветы предковской жизни, все ее обычаи и приемы, и всякое посягательство на эту домашнюю святыню будет для него тяжелым незаслуженным оскорблением».

Теперь политический национализм представляется ему делом антинародным, разрушающим и коверкающим духовный облик народа. В молодости было иначе. Костомаров вспоминал об этом в работе «Две русские народности» (1862): «Пока польское восстание не встревожило умов и сердец на Руси, идея двух русских народностей не представлялась в зловещем виде, и самое стремление к развитию малороссийского языка и литературы не только никого не пугало призраком разложения государства, но и самими великороссами принималось с братской любовью».

Занятия историей произвели в воззрениях Костомарова переворот: ему открылись крепостнические устремления казацкой старшины и под конец жизни историка мы уже не слышим восторженных гимнов запорожскому лыцарству. Ясна ему стала и несправедливость нападок на Екатерину Вторую, как якобы главную виновницу закрепощения украинского крестьянства. И вообще, царь московский перестает быть «идолом и мучителем», как ему казалось в молодости.

Зрелый ученый заявляет: «Мы желаем идти с великорусским народом одною дорогою, как шли до сих пор, наши радости и горести пусть будут общие; взаимно будем идти к успехам внутренней жизни, взаимно охранять наше единство народное от внешних враждебных сил».

Об отношении Костомарова к украинскому языку националистический «Шлях перемоги» (1.04.95 г.) писал: «Ми часто ганимо драконівський Валуєвський циркуляр 1863 р., але, - як слушно зауважує Огієнко,- певною мірою до його появи спричинилися і такі діячі, як М. Костомаров, що вважав тоді українську мову придатною лишень до хатнього вжитку…» Это, как всегда, полуправда (т. е. вранье). Послушаем лучше самого историка с его теорией «общерусского языка»: «Настоящее положение южнорусского наречия таково, что на нем следует творить, а не переводить, и вообще едва ли уместны переводы писателей, которых каждый интеллигентный малорусс прочтет на русском языке, который давно уже стал культурным языком всего южно - русского края; при том этот общерусский язык не чужой, не заимствованный язык, а выработанный усилиями всех русских, не только великороссиян, но и малороссов». Это справедливо и сегодня: на украинском языке лучше творить, чем пытаться переплюнуть русские переводы Гомера, Шекспира и Гете. Но прежде, чем начать творить, желательно научиться просто правду говорить.

Костомаров был убежден: «Судьба связала малорусский народ с великорусским неразрывными узами. Между этими народами лежит кровная, глубокая неразрывная духовная связь, которая никогда не допустит их до нарушения политического и общественного единства».

В конце жизни Костомаров издает «Русскую историю в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Здесь, к примеру, находим такое описание гетмана Мазепы (который ныне украшает собой купюру в 10 гривен): Мазепа «был человек чрезвычайно лживый» (неужели как Кравчук?); «его религиозность носила на себе характер той же внутренней лжи, которая заметна во всех поступках Мазепы… Перед царем, выхваляя свою верность, он лгал на малороссийский народ и особенно чернил запорожцев, советовал искоренить и разорить дотла Запорожскую Сечь, а между тем перед малоруссами охал и жаловался на суровые московские порядки, двусмысленно пугал их опасением чего-то рокового, а запорожцам сообщал тайными путями, что государь их ненавидит и уже искоренил бы их, если бы гетман не стоял за них и не укрощал царского гнева.

…Малорусские политики, воспитанные в духе польской культуры, не могли пленить народ никакою идеею политической независимости, т.к. у народа составились свои собственные социальные идеалы, никак не вязавшиеся с тем, что могли дать народу люди с польскими понятиями…

Государство, созданное ими под влиянием усвоенных ими понятий, было бы в сущности подобием польской Речи Посполитой… Они бы невольно создали из нее другую Польшу, а этого народ малорусский не хотел, хотя бы при какой угодно политической независимости».

Вот что завещал нам всем Николай Иванович Костомаров: «Ни великорусы без малорусов, ни последние без первых не могут совершить своего развития. Одни другим необходимы: одна народность дополняет другую, и чем стройнее, уравнительнее, взаимодейственнее будет совершаться такое дополнение, тем нормальнее пойдет русская жизнь».

Такой была эволюция одного из подельников Писаки. Другим его подельником был Пантелеймон Кулиш.

Пантелеймон Александрович Кулиш (1819 - 1897) родился на Черниговщине в казацкой семье. Был вольнослушателем Киевского университета, испытал влияние Максимовича. Поэт и прозаик, этнограф и критик, издатель и общественный деятель. За участие в Кирилло-Мефодиевском братстве получил 4-месячное заключение в крепости и 3-летнюю ссылку в Тулу (туляки, возможно, удивлялись: «жить в нашем городе - в чем тут наказание?»). Мировоззрение Кулиша исследователи характеризуют как «украиноцентричное»: идея Украины для него является тем критерием, через который он оценивает все разнообразие явлений окружающего мира. Но Украина большая. Здесь, как и в Греции, есть все. Вот и Писака тоже за Украину хлопотал. Но что же является святыней для Украины и украинцев? (Напомним, что в словаре Писаки нет даже слова «украинец»). Для Кулиша - вот что: «Бог говорить нам через наше серце… Красен Божий мир, а ще краща душа чоловіка, і тягне вона нас до себе непобідимою силою. Великі скарби своєї благости розсипав Бог у своєму красному мирові, а ще більшими скарбами збагатив чоловічу душу, і не того нам хочеться жити, щоб тільки на Божий мир дивитися: ще більше нам хочеться в чужі душі входити і благодатні скарби на скарби міняти».

Около 30 лет, до самой смерти, Кулиш переводил на украинский язык Библию. Поэтому он имел право сказать (обращаясь почему-то к горожанам): «Оставайтесь собі при своїй городянській філософії, а нам дозвольте селянську філософію проповідати, взявши її прямісінько із Євангелія». Евангельский идеал - критерий более точный, чем Украина (в которой есть все). С этой евангельской точки зрения «украиноцентрист» Кулиш и критиковал «украиноцентриста» Шевченко. Высоко оценивая его талант, он осуждал его взгляды.

Уже при первом знакомстве Кулиш «не зовсім уподобав Шевченка», ему не по душе «цинізм Шевченка», он «зносить норови його тільки ради його таланту». В своей автобиографической работе «Жизнь Кулиша» он проводит такое сравнение: «Шевченко репрезентував собою правобережну козаччину, що після Андрусівського миру зосталася без старшини, що втікали на Січ, а з Січі вертались у панські добра гайдамаками. Куліш же походить з того козацтва, що радувало з царськими боярами, спорудило цареві Петру малоросійську колегію, помагало цариці Катерині писати «Наказ» і завести на Вкраїні «училища» замість старих бурс…»

Исторические взгляды Писаки Кулиш характеризует как «божевільні». Свои взгляды на историю Украины он выражает, в частности, в романе «Чорна Рада». Роман опубликован в 1857 г. в журнале «Русская беседа» (выше мы видели, как в 1860 году Писака высмеивал журнал за скорбь по поводу смерти митрополита Григория). Кулишу очень импонировал Гоголь. Свое творчество он соотносит с Гоголем и отдает ему должное: Гоголь пробудил в русских писателях интерес к украинскому слову, у него «послышалось что-то родное и как бы позабытое от времен детства…, открылся русский источник слова, из которого наши северные писатели давно уже перестали черпать». В эпилоге романа Кулиш говорит, что имел желание «выставить во всей выразительности олицетворенной истории причины политического ничтожества Малороссии и каждому колеблющемуся уму доказать не диссертациею, а художественным воспроизведением забытой и искаженной в наших понятиях старины нравственную необходимость слияния в одно государство южного русского племени с северным».

Под «искажением» старины Кулиш имел в виду то же, что и позже: идеализацию казачества, недооценку экономических моментов в истории 17 века. В 70-е - 80-е годы выходят работы Кулиша «История воссоединения Руси» и «Отпадение Малороссии от Польши». Здесь мы видим острое осуждение Писаки и той части украинского общества, которому присуще казакофильство и романтические представления о старине.

Назвав музу Шевченко «полупьяною и распущенною», далее Кулиш в «Истории воссоединения Руси»(1874) говорит: тень поэта должна скорбеть на берегах Ахерона о былом умоисступлении своем; объясняется такое умоисступление тем, что поэт пострадал от той первоначальной школы, в которой получил то, что в нем можно было назвать (за неимением лучшего слова) образованием; отвержение многого, что написал Шевченко в его худшее время, было бы со стороны общества актом милосердия к тени поэта. По мнению Кулиша, Шевченко долго сидел на седалище губителей, т. е. злоязычников; из творений поэта весьма небольшое количество стихов общество должно собрать в житницу свою, а остальное все - не лучше сору, его же возметает ветр от лица земли. В этих словах цитируется первый и ключевой псалом пророка Давида: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе…Не тако нечестивии, не тако, но яко прах, его же возметает ветр от лица земли…»Так переводчик Библии оценил поэта с точки зрения Библии: Шевченко - не «блажен муж».

Н. Зеров пишет: «Куліш… у своїй «Истории воссоединения Руси», нападаючи на «п'яну музу» Шевченка, висловився, що в його поезії багато сміття та полови, - і озброїв проти себе все українське громадянство».

Гоголь находил в поэзии Писаки «много дегтя», а Кулиш - «много мусора и половы». И оба были правы. В 1882 году Кулиш призывает «спасать темных людей от легковерия и псевдопросвещенных - от гайдамацкой философии».

В позднем стихотворении «Ода з Тарасової гори…» Кулиш высмеивает фальшивое возвеличивание Писаки. В стихотворении «Гайдамакам-академикам» его деятельность оценивается так: «почав п'яний, культуру коренити». В поэме «Куліш у пеклі» Шевченко изображен как пьяница и «козацький славник-брехака», который «плодив лжу в роздумах». Писака, оказывается, был еще «брехака». А теперь вопрос на сообразительность: где бы почитать все эти произведения Кулиша? Если найдете - сообщите, пожалуйста. Пока же остается довольствоваться Н. Зеровым: «В своїх спеціальних і не спеціальних роботах Куліш… дуже низько роцзінює як діячів культурної історії козацтво, тимчасове падіння культурного рівня в результаті козацьких воєн уважаючи за ознаку принципіальної ворожості козацтва до культури; прославляє Петра та Катерину як найбільших на Україні культуртрегерів. Попутно в передмові до «Истории воссоединения Руси» він підіймає руку на українських авторів, винуватячи їх в козакофільській «лжи», в тому числі і на Шевченка».

Да как же он посмел? Виданное ли это дело - обвинять во лжи Писаку? Оказывается, очень даже виданное. Но писаки-кобзарята делали все, чтобы мы ничего об этом не узнали.

По словам Зерова поздний Кулиш «засудив усю народнопоетичну традицію; визнав, що при всьому геніальному своєму дарі слова Шевченко говрив про соціально-політичні справи як «божевільний».

Здесь требуется поправка: Кулиш осудил не народнопоэтическую традицию, а безумные призывы Писаки к кровопролитию. В народной же традиции, как показал учитель Кулиша Максимович, кровожадность отсутствует.

В поздней поэзии Кулиша, по словам Зерова, «знаходимо всі пізніше улюблені ідеї Куліша. Тут його гімни: єдиному цареві, єдиній цариці; готовність вибачити особисті вади монархів задля їх боротьби з українською потворою».

В год смерти Кулиша в Женеве вышел его последний сборник «Позичена кобза». В предисловии к землякам он советует им не гордиться собственным творчеством, всем тем, что пели «п'яні, як ніч, козацькі кобзарі».

Подводя итог творчеству Кулиша, Зеров говорит: «Свою боротьбу з Шевченком він розпочав «Хуторною поезією»… Боровся з його розумінням минулого, з його образами козаків та гайдамаків, шляхти і люду… Поруч гострих нападок на Шевченка («Тарасів почет дикий…», «Нехай би хоч устав Тарас горілки пити»), подекуди видко стремління поставити його обіч української громади, осторонь від усіх «голосних клепал та пустодзвонних дзвонів». Шевченко не винний, що його по-п'яну сказані слова про «залізну тараню» так само до смаку припали земляцтву та що наше «убожество письменне» його за те «возвело в апостоли правдивості святії». Набуток Шевченків треба оборонити від кривомовних калік, від козацького наплоду, що «з вовчого на світ приходять лона».

Такая «защита» будет почище нападок. Шевченко якобы не виноват в том, что спьяну наговорил лишнего А кто виноват? И разве он от чего-нибудь отрекался? Никогда. И не его возвели «в апостоли правдивості святії», а он сам себя ставил выше апостолов (и не только их).

Последние слова Зерова про Кулиша: «Його заперечення Шевченка було найзавзятіше. А що з нього був ще історик та публіцист, то виявилось воно не тільки в шуканні нових засобів та форм, а і в протиставленні козакофільству українських романтиків темпераментної проповіді «культурництва»… Куліш був найближчий, найтісніше зв'язаний з Шевченком, найвиразнішу мав на собі печать його доби, а через те і боротьба його за власну в історії української поезії постать була найгостріша».

Конечно, борьба была острейшая. Только не за «власну постать». Еще раз напомним то, с чего начинали: мировоззрение Кулиша есть «украиноцентризм». Только не кровожадный, а евангельский. А это уже - христоцентризм. Если Христос стоит в центре, то дистанция от Него до украинца, белоруса или русского - одна и та же.

Михаил Петрович Драгоманов (1841 - 1895) родился в небогатой дворянской семье на Полтавщине. Закончил историко-филологический факультет Киевского университета имени Святого Владимира. Здесь же преподавал историю. Стажировался в Праге, Львове, Гейдельберге, Цюрихе, Вене, Флоренции. Историк и публицист, литературовед и фольклорист, экономист и философ. В эмиграции 15 лет жил в Женеве. Последние годы жизни - профессор Софийского университета. Высоко оценивал П. Кулиша, считал его единственным из украинофилов, который может поставить украинское дело во всей его широте. Во взглядах обоих мыслителей много общего. И это общее - именно то, что противоречит идеям Писаки. По словам Зерова «Драгоманов писав, обороняючи від ударів українських діячів кінця 18 та початку 19 століття, що «без північних берегів Чорного моря Україна неможлива як культурний край»; що «московське царство виповнило елементарну географічно- національну завдачу України», підбивши Крим та Чорноморське узбережжя та що не без причин оточила хвалою постать Катерини Другої українська інтелігенція 18 в.»

Национальная идентификация Драгоманова была такой: «А які ми руські - чи ми різновидність общого чи окреме зовсім, цього, правду сказати, гарно ніхто не знає». Не национальное для него стоит на первом месте: «В нашій справі, коли ми поставимо думку, що національне є перше, головне діло, то ми поженемося за марою, або станемо слухати того, що всилюється спинити поступ людський і поставимо на риск, коли не на згубу, й саму нашу національність. Коли ж ми станемо при думці, що головне діло - поступ людини й громади, поступ політичний, соціальний і культурний, а національність є тільки грунт, форма й спосіб, тоді ми певні, що послужимо добробутові й просвіті нашого народу, а вкупі й його національності, охороні й зростові того, що в ній є доброго».

Неприемлема для Драгоманова и «державницька ідея». В своих «Чудацьких думках» он констатирует: «Нігде не бачу сили, грунту для політики державного відриву (сепаратизму) України від Росії». Идея государства вообще чужда Драгоманову. В его концепции государству противостоит идеал федерализма; унитарному государству он противопоставлял федеративный союз свободных самоуправляемых общин. Наиболее близким к своему идеалу он считал устройство Швейцарии, где провел много лет эмиграции.

Глядя на русских революционеров, Драгоманов не считал этот путь целесообразным. Он сохранял подчеркнутую этическую направленность своей философии. В статье «Шевченко, українофіли й соціалізм» он отмечал, что исторический опыт убедительно доказывает: «революції поставали більше од почувань, ніж од думки…; більше були консервативні, класові, ніж прогресивні…; більше піднімались проти найгостріших фактів, ніж проти системи, і через те все були більше бунтами, ніж революціями, і дуже рідко добивались того, чого їм було треба».

Для Драгоманова неприемлем не только «бунт», но и политическая революция. Ведь всякая революция в лучшем случае способна лишь изменить политические формы господства, но не имеет сил создать новый строй общественной жизни. Неприятие революции обусловлено неприятием позиции, при которой «цель оправдывает средства». Средства не могут оцениваться через цель, поскольку они существенно определяют и реальный характер цели. Негодными средствами невозможно добиться благой цели. Такие средства неминуемо трансформируют и цель, искажая ее вопреки идеальными намерениям. Поэтому в своей «Автобіографічній замітці» Драгоманов отмечает, что осуществление общественного идеала «можливе тільки у певній поступовості та при високому розвитку мас, а тому й досяжне більш за допомогою розумової пропаганди, чим кривавих повстань».

Киевскому национальному педуниверситету имени Драгоманова исполняется 170 лет. Следовательно, основал его в 1835 году русский царь Николай Первый. Спасибо императору и за это…

Бесконечный перечень деятелей украинской культуры, не согласных с Писакой, можно будет завершить именем, с которого мы начинали: Николай Васильевич Гоголь (1809 - 1852).

Для успеха в русской культуре нужно было писать не про Матрешу и не про Парашу. Гоголь писал про Тараса Бульбу и имел успех. Писал про «москаля» Башмачкина - и тоже имел успех.

Сатира, правда, нравилась далеко не всем русским (и не только русским). А.О. Смирнова писала Гоголю: «У Ростопчиной при Вяземском, Самарине и Толстом разговорились о духе, в котором написаны ваши «Мертвые души», и Толстой сделал замечание, что вы всех русских представили в отвратительном виде, тогда как всем малороссиянам дали вы что-то вселяющее участие, несмотря на смешные стороны их; что даже и смешные стороны имеют что-то наивно-приятное; что у вас нет ни одного хохла такого подлого, как Ноздрев; что Коробочка не гадка именно потому, что она хохлачка. Он, Толстой, видит даже невольно вырвавшееся небратство в том, что когда разговаривают два мужика и вы говорите: «два русских мужика»; Толстой и после него Тютчев, весьма умный человек, тоже заметили, что москвич уже никак бы не сказал «два русских мужика». Оба говорили, что ваша вся душа хохлацкая вылилась в «Тарасе Бульбе», где с такой любовью вы выставили Тараса, Андрея и Остапа… Из этих замечаний надобно заключить бы, что вы питаете то глубоко скрытое чувство, которое обладает Малороссией… Я, впрочем, заметила, им, что хохлы вас тоже вовсе не любят и вас в том же упрекают, как и русские. Плетнев это мне еще подтвердил».

Гоголь писал, о чем хотел. Но писал он не то, что нужно Писаке, который обращался к нему:

Шевченко плачет и горюет, что

Здесь он имеет в виду Тараса Бульбу, застрелившего сына Андрея за переход на сторону поляков-католиков. Но желает он братоубийственной войны уже не с католиками, а с православными. Что бы мог на это сказать Гоголь? То, что и сказал: «Тарас Бульба положил себе правилом, что всегда следует взяться за саблю…, когда глумились над православием и не чтили обычаев предков»…; «вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия».

Читаем печальное послание обманутого в своих младенчески чистых верованиях Писаки Гоголю дальше:

Интересно, чувствовал ли себя Гоголь проданным в розницу «москалеві»? Еще интереснее: действительно ли Шевченко считал Гоголя всего - навсего «лептой»? (И сегодня Гоголю нет места на украинских деньгах. И слава Богу!). Кто же тогда динарий? Вопрос неуместный. Динарий у нас один, единственный и неповторимый. Гоголь, правда, отчего-то сравнивал Шевченко с малоизвестным провансальским поэтом Жасменом, считал его произведения «чуждыми истинного таланта» и видел в них «избыток дегтя». А это уже не ложка.

Гоголь мог бы ответить на бессмысленные нападки, передержки и искажения своей позиции.

Шевченко: «Я совершенно отстал от новой литературы. Как хороши «Губернские очерки» Салтыкова и как превосходно их читает Панченко, без тени декламации. Мне кажется, что подобные, глубоко грустные произведения иначе и читать не должно. Монотонное, однообразное чтение сильнее, рельефнее рисует этих бездушных, холодных, этих отвратительных гарпий. Я благоговею перед Салтыковым. О Гоголь, наш бессмертный Гоголь! Какою радостью возрадовалася бы благородная душа твоя, увидя вокруг себя таких гениальных учеников своих. Други мои, искренние мои! Пишите, подайте голос за эту бедную, грязную, опаскуженную чернь! За этого поруганного бессловесного смерда!»

Гоголь подавал голос. Но поскольку это был голос христианина, то выводы у него были повсеместно диаметрально противоположны выводам Шевченко. Вот и с гарпиями, например. Кто эти гарпии?

Гоголь: «Все мои последние сочинения - история моей собственной души… Никто из читателей моих не знал того, что смеясь над моими героями, он смеялся надо мною. Во мне не было какого-нибудь одного слишком сильного порока, который бы высунулся виднее всех моих прочих пороков, но зато, вместо того, во мне заключилось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и притом в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке… Я не любил никогда моих дурных качеств… Я стал наделять своих героев, сверх их собственных гадостей, моею собственною дрянью».

Гоголь мог бы на все ответить. Но среди его собеседников не было Шевченко. Зато его собеседником была вся Россия. И он высказал много такого, что относится прямо к Писаке.

Вот главное: «Выводы твои - гниль: они сделаны без Бога. Что ссылаешься ты на историю? История для тебя мертва, - только закрытая книга. Без Бога не выведешь из нее великих выводов; выведешь одни только ничтожные и мелкие».

Для Шевченко история Украины начинается с казачества. В жизни, например, Святого равноапостольного князя Владимира его интересует только жестокость молодого язычника. Гоголя же можно назвать истинным гражданином православной Украины - Руси. История восточного славянства представляется ему единым потоком, для которого органичны централизованная власть и христианская церковь: «История государства России начинается добровольным приглашением верховной власти. «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет: придите княжить и владеть нами», - слова эти были произнесены людьми вольных городов. Добровольным разумным сознанием вольных людей установлен монарх в России. Все сословия, дружно требуя защиты от самих себя, а не от соседних врагов, утвердили над собою высшую власть в том, чтобы рассудить самих себя - потребность чисто понятная среди такого народа, в котором никто не хочет уступить один другому, и где только в минуту величайшей опасности, когда приходится спасать родную землю, все соединяется в один человек и делается одним телом. Сим определена высокая законность монарха-самодержца. Итак, в самом начале, во время, когда не пробуждается еще потребность организации стройной, во время, когда легко ужиться с безначалием, уже все потребовали одного такого лица, которое, стоя выше всех, не будучи связано личною выгодою ни с каким сословием преимущественно, внимало бы всему равно и держало бы сторону каждого сословия в государстве. Во всю историю нашу прошла эта потребность суда постороннего человека.

Великий князь или, просто, умный князь уже требуется как примиритель других князей. Духовенство является как примиритель между князей или даже между народом, и сам государь судится народом не иначе, как верховный примиритель между собой. Стало быть, законность главы была признана всеми единогласно».

Когда единая власть ослабевала - дело было плохо: «Какое ужасно-ничтожное время представляет для России XIІІ век! Сотни мелких государств, единоверных, одноплеменных, одноязычных, означенных одним общим характером и которых, казалось, против воли соединяло родство, - эти мелкие государства так были между собою разъединены, как редко случается с разнохарактерными народами… Религия, которая более всего связывает и образует народы, мало на них действовала. Религия не срослась тогда тесно с законами, с жизнью… Тогда история, казалось, застыла и превратилась в географию: однообразная жизнь, шевелившаяся в частях и неподвижная в целом, могла почесться географическою принадлежностью страны». (1832).

Ослабевшие религия и централизованная власть сделали народ беспомощным (Об этом предупреждал еще автор «Слова о полку Игоревом»). И последовало возмездие: «Тогда случилось дивное происшествие. Из Азии, из средины ее, из степей, выбросивших столько народов в Европу, поднялся самый страшный, самый многочисленный, совершивший столько завоеваний, сколько до него не производил никто. Ужасные монголы, с многочисленными, никогда дотоле не виданными Европою табунами, кочевыми кибитками, хлынули на Россию, осветивши путь свой пламенем и пожарами - прямо азиатским буйным наслаждением. Это нашествие наложило на Россию двухвековое рабство и скрыло ее от Европы. Оно наложило иго на северные и средние русские княжения, но дало между тем происхождение новому славянскому поколению в южной России, которого вся жизнь была борьбой… Южная Россия более всего пострадала от татар… Тогда города, княжества и народы на западе России были какие-то отрывки, обрезки, оставшиеся за гранью татарского порабощения. Они не составляли ничего целого, и потому литовский завоеватель почти одним движением языческих войск своих, совершенно созданных им, подверг своей власти весь промежуток между Польшей и татарской Россией. Потом двинул он войска свои на юг, во владения волынских князей… Последовал захват Киева… и вот южная Россия, под могущественным покровительством литовских князей, совершенно отделилась от северной. Всякая связь между ими разорвалась, составились два государства, назвавшиеся одинаким именем - Русью, одно под татарским игом, другое под одним скипетром с литовцами. Но уже сношений между ними не было. Другие законы, другие обычаи, другая цель, другие связи, другие подвиги составили на время два совершенно различные характера…Если не к концу XIII, то к началу XIV века можно отнести появления козачества… Большая часть этого общества состояла, однако ж, из первобытных, коренных обитателей южной России. Доказательство - в языке, который несмотря на принятие множества татарских и польских слов, имел всегда чисто славянскую южную физиономию, приближавшую его к тогдашнему русскому, и в вере, которая всегда была греческая. Это скопление мало-помалу получило совершенно один общий характер и национальность и, чем ближе к концу XV века, тем более увеличивалось приходившими вновь». Вот и любезное сердцу Писаки казачество.

Тарас Бульба «был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество - широкая, разгульная замашка русской природы, - и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись казаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак». Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи…»

Но отличие от Тараса Шевченко, в душе и памяти Тараса Бульбы жила общая история православного восточного славянства: «- Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше товарищество. Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех была земля наша: и грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пышные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не католические недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало. Только остались мы, сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, земля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит, и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как на Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь - и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, - видишь: нет, умные люди, да не те, такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, - любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе, а… - сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может! Знаю, подло завелось теперь на земле нашей, думают только, чтобы при них были хлебные стоги, скирды да конные табуны их да были бы целы в погребах запечатанные меды их. Перенимают черт знает какие бусурменские обычаи; гнушаются языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля, да и не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит в Русской земле товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, - так никому ж из них не доведется так умирать!… Никому, никому!… Не хватит у них на то мышиной натуры их!»

А вот как его слушают запорожские казаки: «Так говорил атаман и, когда кончил речь, все еще потрясал посеребрившеюся в козацких делах головою. Всех, кто ни стоял, разобрала сильно такая речь, дошед далеко, до самого сердца. Самые старейшие в рядах стояли неподвижны, потупив седые головы в землю; слеза тихо накатывалася в старых очах; медленно отирали они ее рукавом. И потом все, как будто сговорились, махнули в одно время рукою и потрясли бывалыми головами. Знать, видно, много напомнил им старый Тарас знакомого и лучшего, что бывает на сердце у человека, умудренного горем, трудом, удалью и всяким невзгодьем жизни, или хотя и не познавшего их, но много почуявшего молодою жемчужною душою на вечную радость старцам родителям, родившим их.»

Перед смертью Тарас Бульба выговаривает заветные мысли, свои и автора, уже не о прошлом, а о будущем: «- Прощайте, товарищи! - кричал он им сверху. - Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская вера! Уже и теперь чувствуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!…

А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и разостлался пламенем по дереву… Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!» (1834 - 1842).

Теперь давайте представим себе, что останется от гоголевского Бульбы в исполнении Жерара Депардье после реализации франко - польско - украинской копродукции? Рожки да ножки… Холодец…

Несомненно, свобода Украины до XVII века была прежде всего свободой от мира. И сама возможность ее воспевать явилась только после обретения мира. В XVII веке единый поток, разделенный было монгольским тараном, вновь сливается воедино. XX век показывает, что дело Чингисхана живет и процветает. Но Гоголь до этого не дожил. В своем ХІХ веке всегда, говоря о России в целом, он имеет в виду и Украину; говоря о русском человеке - имеет в виду восточного славянина. Сердце такой единой России - православное христианство: «Теперь в моде слова: народность и национальность, но это покуда еще одни крики, которые кружат головы и ослепляют глаза. Что такое значит сделаться русским на самом деле? В чем состоит привлекательность нашей русской породы, которую мы теперь стремимся развивать наперерыв, сбрасывая все ей чуждое, неприличное и несвойственное? В чем она состоит? Это нужно рассмотреть внимательно. Высокое достоинство русской породы состоит в том, что она способна глубже, чем другие, принять в себя высокое слово евангельское, возводящее к совершенству человека. Семена небесного сеятеля с равной щедростью были разбросаны повсюду. Но одни попали на проезжую дорогу при пути и были расхищены налетавшими птицами; другие попали на камень, взошли, но усохли; третьи - в терние, взошли, но скоро были заглушены дурными травами; четвертые только, попавшие на добрую почву, принесли плод. Эта добрая почва - русская восприимчивая природа. Хорошо возлелеянные в сердце семена Христовы дали все лучшее, что ни есть в русском характере. Итак, для того, дабы сделаться русским, нужно обратиться к источнику, прибегнуть к средству, без которого русский не станет русским в значенье высшем этого слова. Может быть, одному русскому суждено почувствовать ближе значение жизни. Правду слов этих может засвидетельствовать только тот, кто проникнет глубоко в нашу историю и ее уразумеет вполне, отбросивши наперед всякие мудрования, предположенья, идеи, самоутвержденность, гордость и убежденье, будто бы уже постигнул, в чем дело, тогда как едва только приступил к нему. Да. В истории нашего народа примечается чудное явленье. Разврат, беспорядки, смуты, темные порожденья невежества, равно как раздоры и всякие несогласия были у нас еще, быть может, в большем размере, чем где-либо. Они ярко выказываются на всех страницах наших летописей. Но зато в то же самое время светится свет в избранных сильней, чем где-либо. Слышатся также повсюду в летописях следы сокровенной внутренней жизни, о которой подробной повести они нам не передали. Слышна возможность основанья гражданского на чистейших законах христианских». Такими мыслями пронизаны Гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями». Вся эта книга в целом может служить развернутым ответом христианина Гоголя Тарасу Шевченко и ему подобным. В ней все желающие найдет противоядие от того дегтя, которым пронизано творчество богоборцев и революционеров. Ну а для тех, кому не терпится ознакомиться с Гоголем ближе (а он того стоит), в приложении мы помещаем выбранные места из его «Выбранных мест».

После дона Корлеоне приходит герой Аль Пачино и К® («мафия бессмертна»). После Писаки приходят ребята-кобзарята. Это те, для кого его авторитет незыблем. Кобзарская ненависть всегда в цене.

На заре туманной юности будущий академик и недавний гуманитарный вице-премьер Н. Жулинский справедливо писал в своей жизнеутверждающей книге «Пафос життєствердження» (К., 1974) про нашего героя: «Його боротьба за новий суспільний лад служила справі революційно-демократичних перетворень, і це ставить українського революціонера-демократа вище за соціалістів-утопістів Заходу» (с.80).От гиганта мысли и отца украинской демократии революционная эстафета переходит к преемникам: «традиції передової російської і української суспільної та філософської думки продовжували видатні українські письменники, які стояли на позиціях революційного демократизму і наближались до марксистського світорозуміння. Це, зокрема, Іван Франко, Павло Грабовський, Михайло Коцюбинський, Леся Українка»(там же).

При этом революционный накал не ослабевает: «Видатна українська поетеса Леся Українка була переконана, що соціалізм - це єдиний суспільний лад, який може забезпечити здійснення найзаповітніших народних сподівань»(там же). Во время первой русской революции она в антихристианском духе «стверджує, що первісна, теологічна утопія, незважаючи на довгу історію її існування, була замінена пророчою, політичною утопією. Остання швидко завоювала популярність не тільки завдяки своїй поетичній привабливості, а значною мірою завдяки тому, що вона спиралась на реальні події минулого і на сучасні факти класової боротьби» (с.81).

С детства памятны всем хрестоматийно-кровожадные строки нашей Панночки:

Другой революционер «І.Франко також вважав, що рушійними силами суспільства повинно бути прагнення до «вищого ідеалу», який є постійним духовним збудником і сприяє створенню умов для переходу до передового суспільного ладу - соціалізму. Ідеали ведуть народні маси по шляху тяжких випробувань і великих жертв, але в цьому і їх величезний вплив на історичний процес. Франко підкреслював соціальну зумовленість народних прагнень до комуністичного ідеалу і був твердо переконаний в об'єктивності самого процесу поступування до кращого майбутнього»(с. 82).

И наконец следует научно обоснованный вывод высокоэрудированного эксперта: «Українські революціонери-демократи багато уваги приділяли майбутньому соціалістичному суспільству, основою якого вважали суспільні власність на знаряддя виробництва і відповідний їх характер розподілу. Саме економічна рівність приведе до соціальної рівності, до розквіту духовних сил людини, стверджували українські мислителі, аргументуючи свої висновки поглядами Маркса і Енгельса. Порівняно з західноєвропейським утопічним соціалізмом соціалістичні теорії російських і українських революціонерів-демократів були значним кроком вперед у питанні зближення естетичного ідалу з ідеалом політичнимя. у напрямку теорії наукового комунізму, яка вказувала обгрунтовані, оптимістичні перспективи розвитку людства»(с.83).

К сожалению, Жулинский ничего не пишет о «религиозных» взглядах Леси Украинки, которая в своей «Лесной песне» с глубокой симпатией и огромным мастерством воспела различные виды лесной нечисти. Ничего нет у него и о «религиозных» взглядах И.Франко, который в поэме «Моисей» уродует Библию и заставляет Моисея богохульствовать: «Одурив нас Єгова!» А враг рода человеческого - отзывается: «І почувся тут демонський сміх, як луна його слова». Однако такие крупные фигуры как Франко и Украинка требуют отдельного разговора. Не зря же они украшают своими умными лицами купюры в 20 и 200 гривен. Уже только за это каждый из них заслуживает отдельной книги в нашей будущей серии «Пламенные революционеры». Но это - дело завтрашнего дня. А сегодня мы наблюдаем фигуры мелкие. Зато имя им - легион.

Вот типичный пример. Один «педагог» пишет: «Припустимо, витягнемо економіку, припустимо, здійснимо приватизацію. Але невже це для залежної зросійщенної України? Ні, я такої не хочу. І мільйони інших українців такої не хочуть. Привид же такої України вже може бачити кожен з нас. Тільки не кожен здатен болем кожного свого нерва озватися на Шевченкове:

Да: «не кожен здатен». Это недоработка. Нужно, чтобы был «здатен кожен». Поэтому и распространяется данный текст по всей Украине среди работников просвещения накануне учебного года тиражом 17 тысяч 450 экземпляров. Смотри: «Дивослово. Українська мова й література в навчальних закладах. Щомісячний науково-методичний журнал Міністерства освіти України. 8 (498) серпень 1998».

Поистине - «диво». Спаситель сказал: «Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28). А такая отрава для души ребенка, культивирующая ненависть между народами, распространяется по всем школам Украины. Кто же этот, с позволения сказать, «педагог»? Редколлегия журнала предварила публикацию так: «Дивослово» відкриває нову рубрику - «Якби ми вчились так, як треба». Її запропонував доктор філології, професор Київського національного університету ім. Т. Шевченка, голова Всеукраїнського педагогічного товариства ім. Г. Ващенка Анатолій Погрібний. Йому й надаємо перше слово. А вас, шановні читачі, запрошуємо до співпраці в новій рубриці». Сейчас этот персонаж регулярно вещает через украинские СМИ. О чем? Да все о том же, чему его научил Писака. А скоро такие «доктора» всех научат «учитись так, як треба».

Еще один писака сказал: «работа адова будет сделана и делается уже». Начиная со средней школы, а затем - в высшей и многократно через СМИ каждый украинец слышал печальный рассказ о том, как пришедший с севера Андрей Боголюбский пожег и пограбил Киев. Правда это? Да, правда. Если говорится в первый раз. И это ложь, когда повторяется в сотый раз. Потому что даже самый наивный и доверчивый «національно свідомий громадянин» на 101-й раз поинтересуется: а что, во время княжеских междоусобиц походы были только с севера на юг? А с юга на север были? Конечно, были. Столь же регулярно (если не более). Открываем «Поучение Владимира Мономаха»: «На ту осень ходили с черниговцами и половцами-читеевичами к Минску, захватили город и не оставили в нем ни челядина, ни скотины» («Не оставили» - это как? Что за «окончательное решение»?). Затем перечисляются еще десятки походов во всех направлениях. «И потом к Минску ходили на Глеба, который наших людей захватил, и Бог нам помог, и сделали, что задумали». Что они там «задумали» - об этом можно только догадываться. Хорошо, хоть половцев на этот раз за собой не притащили. И такими «разборками» переполнены летописи (это при том, что все Рюриковичи были кровными родственниками). А теперь представим себе, что во всех учебных заведениях Белоруссии «педагоги» вроде нашего «доктора філології» вбивают в головы учащихся эти «сведения». А затем через СМИ их многократно повторяют политики и политиканы всех мастей. Что бы мы на это сказали? Что эти люди систематически и злонамеренно раздувают ненависть к украинскому народу, выпячивая одни и замалчивая другие факты. А за это нужно отвечать. Наш МИД должен был бы вручить послу Белоруссии ноту протеста. А держава вчинила бы иск в Европейский суд (самый гуманный суд в мире). И поделом. Но это же самое нужно сказать и про украинских «историков». Сказать - и сделать. Но пока данный текст - это наша нота протеста. А иск в Европейский суд будет позже: если не от государства (этого не дождемся), то от имени сотен родителей, чьих детей регулярно отравляют информационным ядом (он похуже диоксина).

Раз сто по всем информационным каналам доводилось слышать историю о том, как с севера пришли большевики под командованием Муравьева и захватили Киев. Но только раз академик Жулинский напомнил о том, что среди красных находилось и «червоне козацтво», которым командовали Юрий Коцюбинский и Виталий Примаков. А были еще Николай Щорс и батько Боженко, красные украинские Богунский и Таращанский полки. Их и воспевали Яновские, Довженко (в фильме «Щорс») и многие другие певцы коммунизма. Особенно показательна фигура Александра Довженко: он воспевал революцию («Арсенал»), гражданскую войну («Звенигора»), коллективизацию («Земля»), индустриализацию («Иван»), милитаризацию («Аэроград»), покорение природы («Мичурин»), строительство коммунизма («Поэма о море»). Но все это - грехи простительные, потому что он: 1) украинец, 2) гениальный художник. По той же причине прощается и Писака, разжигавший ненависть классовую и межнациональную. Лишь бы москалей «ненавидів».

А было еще так называемое «розстріляне відродження». Расстреляны они были в 30-х, а в 20-е годы большевики поручили им на Украине проводить политику украинизации. Тут из эмиграции быстренько подъехали Грушевские - и стали активно сотрудничать с коммунистами. Не взирая на то, что в эти годы их общими усилиями была заложена система ГУЛАГа. На Соловках и вообще по лагерям систематически уничтожали попов, дворян и всякую контру. Но это ничего: все по заветам Писаки. Лишь бы шла украинизация. А для этого хороши все средства: «за неї душу погублю» (и не одну душу). Деятели «відродження» (еще не «розстрілянного») думали, что безбожная преступная власть будет убивать только других. А затем наступило разочарование.

Еще украинские националисты сотрудничали с нацистами, сформировав подразделения «Роланд», «Нахтигаль» под командованием Романа Шухевича, дивизию СС «Галичина» под командованием генерала СС Фрица Фрайтага (Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией). Короче: цель оправдывает средства. Или проще: свои портянки не воняют. Таково кредо любого национализма.

Антисемитизм Тараса Шевченко общеизвестен. Кроме сказанного выше, можно еще и еще добавлять колоритные «зарисовки»:

(1841).

Но и сказанного уже более, чем достаточно. Нечего доказывать бесспорный факт.

Президент Ющенко в Освенциме на весь мир заявил: антисемитизму в Украине не бывать. Так что будем делать с нашим неполиткорректным Писакою, господин президент?

Предыдущий президент в своей книге «Украина - не Россия»(М.,2003) со свойственной ему беспардонной лживостью заявлял:«Никто бы не смог оспорить слово, особенно такое важное, как «украинцы», после того как его употребил Шевченко»(с.78). Но почему-то не процитировал ни одного места с этим словом. Почему так? да наверное потому, что ни одного такого места и нет.

Однако через 200 страниц автор (или, скорее, авторский коллектив) снова повторяет для тех, кто забыл: «Своими стихами Шевченко узаконил слова «украинец» и «украинцы» (с.275). И опять - без примеров и доказательств. А затем наш корифей всех наук отморозил такое: «Мы видим в Тарасе Шевченко пророка, сумевшего «расшифровать» Божий замысел об Украине, Божье послание о ней»(там же). Это мог написать только какой-нибудь «религиовед» в штатском. Теперь мы знаем, что в окружении Леонида Даниловича их было немало. Судя по всему, этот коллектив кучмонавтов и сварганил трактат более чем на 500 страниц(а с цветными фото - на все 600), переплюнув бедного Леонида Ильича с его тоненькими брошюрками «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина». Знай наших! Ильичи нам не указ. Ни Леонид Ильичи, ни Владимир Ильичи.

Сейчас в каждом городе красуется памятник Ильичу(и не один). А в годы преступного правления Кучмы повсюду (где еще не было) завели свой монумент Шевченко. То ли еще будет…

В газете украинских националистов «Нація і держава» (9.03.2004 г.) приведена одна «Бувальщина»: «Під час слідства у справі Кирило-Мефодіївського товариства Шевченко тримався бадьоро, спокійно і весело. Одного разу перед допитом жандармський офіцер сказав йому:

– Господь милостивий, Тарасе Григоровичу, ось виправдаєтесь і тоді знову зазвучить ваша муза.

– А якій же біс завів мене сюди, як не ця чортова муза!»

Прав Писака: его муза действительно была сатанинской. А какая же еще могла продиктовать строки: «Хай гинуть у ворога діти»? Просто певец Беслана…

28.02.05 г. президент своим указом отметил знаменательную дату 140-летия первого исполнения национального гимна. П. Чубинский сочинил его по образцу польского «Еще польска не згинела», а в конце ляпнул:

Единственная надежда на пограничные навыки нашего президента и на то, что в его администрации найдется глобус Украины. А иначе - территориальные претензии, пограничные конфликты и…

Но не будем о грустном. Лучше подведем итог: пришла пора по-взрослому заниматься интернациональным воспитанием.

Не так, как это делали партийный идеолог Кравчук и комсомольский функционер Зинченко (люстрации на них нет). А по-христиански. Апостол Павел сказал: для Христа нет «ни эллина, ни иудея». Неужели для Него есть белорус, украинец или русский?

9.03.05г. отмечалась 191-я годовщина со дня рождения Писаки. В поучительной передаче «20 хвилин з Володимиром Яворiвським» радиослушатели узнали много нового. Например: «сестра Тараса Ярина згадувала: дуже любив землю їсти. Вiдвернешся - а у братика вже повний живiт…» (явно не такой случай имеет в виду известная поговорка: «дурак-дурак, а землю не ест»).

Затем ведущий восхищается актуальностью обращения Писаки к полякам: «Отак-то, ляше, друже, брате!» (мы видели, что напрасно искать у него подобного обращения к православным белорусам или русским - братьям по вере, по крови и по оружию).

Далее цитируются известные строки

Урок истории состоит в том, что Вашингтон со всеми Декларациями и конституциями - это 18 век. Но одно дело - конституции и декларации, а совсем другое - барыш и бизнес: всем известно, что работорговля в США была отменена только в 1863 году после кровопролитной (около миллиона жертв) четырехлетней гражданской войны. Для сравнения: отмена крепостного права произошла в России раньше и без всяких гражданских войн.

Но самое интересное было в финале. Яворивский обращается к усопшему в позапрошлом веке: «Тарасе! Вiд імені майдану просимо тебе, не відвертай свого погляду від Віктора Ющенко, не дай йому помилитися…» Поскольку наш Писака не канонизирован в качестве святого, то обращение к нему с просьбами - это что-то вроде спиритизма или ереси (в лучшем случае - поэтический прием).

16.03.05г. Яворивский продолжает по радио давать установку Украине: «Днi Шевченка мають бути щоденно». Это будет что-то особенного… Тогда каждый наконец-то вникнет в писания нашего героя.

Нездоровая тенденция к обожествлению этого персонажа началась давно. Но на торжественном заседании вице-премьер Н.Томенко призвал рассматривать его «без глянца и ретуши». Это справедливо. Давно пора. Своей скромной работой мы пытались внести посильный вклад в это благородное дело. Не пристало поклоняться дутым авторитетам. Православному христианину пристало молиться по-настоящему:

Гоголь иного мнения о себе и своем читателе. В «Предисловии» к своей книге он обращается к нему так: «Сердце мое говорит мне, что книга моя нужна и что она может быть полезна. Я думаю так не потому, чтобы имел высокое о себе понятие и надеялся на уменье свое быть полезным, но потому, что никогда еще доселе не питал такого сильного желания быть полезным. От нас уже довольно бывает протянуть руку с тем, чтобы помочь; помогаем же не мы, помогает Бог, ниспосылая силу слова бессильному. Итак, сколь бы ни была моя книга незначительна и ничтожна, но я позволяю себе издать ее в свете и прошу моих соотечественников прочитать ее несколько раз».

«Испрашиваю здесь прощения у всех моих соотечественников во всем, чем ни случилось мне оскорбить их. Знаю, что моими необдуманными и незрелыми сочинениями нанес я огорчение многим, а других даже вооружил против себя, вообще же во многих произвел неудовольствие. В оправдание могу сказать только то, что намерение мое было доброе и что я никого не хотел ни огорчить, ни вооружать против себя; но одно мое собственное неразумие, одна моя поспешность и торопливость были причиной тому, что сочинения мои предстали в таком несовершенном виде и почти всех привели в заблуждение насчет их настоящего смысла; за все же, что ни встречается в них умышленно-оскорбляющего, прошу простить меня с тем великодушием, с каким только одна русская душа прощать способна. Прошу прощенья также у всех тех, с которыми надолго или на короткое время случилось мне встретиться на дороге жизни. Знаю, что мне случилось многим наносить неприятности, иным, быть может, и умышленно. Вообще в обхождении моем с людьми всегда было много неприятно-отталкивающего. Отчасти это происходило оттого, что я избегал встреч и знакомств, чувствуя, что не могу еше произнести умного и нужного слова человеку (пустых же и ненужных слов произносить мне не хотелось), и будучи в то же время убежден, что, по причине бесчисленного множества моих недостатков, мне было необходимо хотя немного воспитать самого себя в некотором отдалении от людей. Отчасти же это происходило и от мелочного самолюбия, свойственного только таким из нас, которые из грязи пробрались в люди и считают себя в праве глядеть спесиво на других. Как бы то ни было, но я прошу прощения во всех личных оскорблениях, которые мне случилось нанести кому-либо, начиная от времен моего детства до настоящей минуты. Прошу также прощения у моих собратьев-литераторов за всякое с моей стороны пренебрежение или неуважение к ним, сказанное умышленно или неумышленно… Я же у Гроба Господня буду молиться о всех моих соотечественниках, не исключая из них ни единого…»

Чернота в душе («серце ядом гою») приводила к тому, что черным видел Шевченко все вокруг себя.

«Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои».

Одна ли река имеется в виду в обоих случаях? Создается впечатление, что разные. Или у кого-то из двух на глазах - контактные линзы.

Запах поэзии Писаки - это запах крови.

Гоголь: «Поэту более следует углублять самую истину, чем препираться об истине. Тогда будет всем видней, в чем дело, и невольно понизятся те, которые теперь ерошатся. Что ни говори, а как напитаешься сам сильно и весь существом истины, послышится власть во всяком слове, и против такого слова уже вряд ли найдется противник. Все равно как от человека, долго пробывшего в комнате, где хранились благоухания, все благоухает, и всякий нос это слышит, так что почти и не нужно много рассказывать о том, какого рода запах он обонял, пробывши в комнате. Друг мой, не увлекайся ничем гневным, а особливо если в нем хоть что-нибудь противоположное той любви, которая вечно должна пребывать в нас. Слово наше должно быть благостно, если оно обращено лично к кому-нибудь из наших братий. Нужно, чтобы в стихотворениях слышался сильный гнев против врага людей, а не против самых людей. Да и точно ли так сильно виноваты плохо видящие в том, что они плохо видят?»

Завещание Шевченко:

Первая глава книги Гоголя также называется «Завещание»: «Всякий писатель должен оставить после себя какую-нибудь благую мысль в наследство читателям… Я писатель, а долг писателя - не одно доставление приятного занятия уму и вкусу; строго взыщется с него, если от сочинений его не распространится какая-нибудь польза душе и не останется от него ничего в поучение людям. Да вспомнят также мои соотечественники, что и не бывши писателем, всякий отходящий от мира брат наш имеет право оставить нам что-нибудь в виде братского поучения, и в этом случае нечего глядеть ни на малость его звания, ни на бессилие, ни на самое неразумие его: нужно помнить только то, что человек, лежащий на смертном одре, может иное видеть лучше тех, которые кружатся среди мира… Не мне, худшему всех душою, страждущему тяжкими болезнями собственного несовершенства, произносить такие речи. Но меня побуждает к тому другая, важнейшая причина. Соотечественники! Страшно!… Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, пред которыми пыль все величие его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих. Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не прозревая и не слыша, какия страшилища от них подымутся… Прощальная повесть моя подействует сколько-нибудь на тех, которые до сих пор еще считают жизнь игрушкою, и сердце их услышит хотя отчасти строгую тайну ее и сокровеннейшую небесную музыку этой тайны. Соотечественники! - не знаю и не умею как вас назвать в эту минуту - прочь пустое приличие! Соотечественники! Я вас любил, - любил тою любовью, которую не высказывают, которую мне дал Бог, за которую благодарю Его, как за лучшее благодеяние, потому что любовь эта была мне в радость и утешение среди наитягчайших моих страданий. Во имя этой любви прошу вас выслушать сердцем мою прощальную повесть. Клянусь, я не сочинял и не выдумывал ея: она выпелась сама собою из души, которую воспитал Сам Бог испытаниями и горем, а звуки ея взялись из сокровенных сил нашей русской породы, нам общей, по которой я близкий родственник вам всем… В сочинениях моих гораздо больше того, что нужно осудить, нежели того, что заслуживает хвалу. Все нападения на них были в основании более или менее справедливы. Передо мною никто не виноват; неблагодарен и несправедлив будет тот, кто попрекнет мною кого-либо в каком бы ни было отношении».

Шевченко: «И для чего попечительное правительство наше берет на себя эту неудобоисполнимую обязанность?… Рабочий дом, тюрьма, кандалы, кнут и неисходимая Сибирь - вот место для этих безобразных животных…»

Т.е. Писака представляет себя на месте «попечительного правительства» и предлагает свои меры.

Гоголь: «Зачем я не на их месте!» Знайте, что это общее ослепление. Всякому теперь кажется, что он мог бы наделать много добра на месте и в должности другого, и только не может сделать его в своей должности. Это причина всех зол. Нужно подумать теперь о том всем нам, как на своем собственном месте сделать добро. Поверьте, что Бог не даром повелел каждому быть на том месте, на котором он теперь стоит. Нужно только хорошо осмотреться вокруг себя».

«Каков бы ни был преступник, но если земля еще носит и гром Божий не поразил его - это значит, что он держится на свете для того, чтобы кто-нибудь, тронувшись его участью, помог ему и спас его».

У Писаки есть много слов, которых лучше бы (для него самого, для его же авторитета и памяти) не говорить.

В главе «О том, что такое слово» Гоголь писал: «Пушкин, когда прочитал следующие стихи из оды Державина к Храповицкому:

сказал так: «Державин не совсем прав: слова поэта суть уже его дела». Пушкин прав. Поэт на поприще слова должен быть так же безукоризнен, как и всякий другой на своем поприще. Если писатель станет оправдываться какими-нибудь обстоятельствами, бывшими причиною неискренности, или необдуманности, или поспешной торопливости его слова, тогда и всякий несправедливый судья может оправдаться в том, что взял взятки и торговал правосудием, складывая вину на свои тесные обстоятельства, на жену, на большое семейство, словом - мало ли на что можно сослаться! У человека вдруг явятся тесные обстоятельства. Потомству нет дела до того, кто был виною, что писатель сказал глупость или нелепость, или же выразился вообще необдуманно и незрело. Оно не станет разбирать, кто толкал его по руку…».

«Обращаться с словом нужно честно: оно есть высший подарок Бога человеку. Беда произносить его писателю в те поры, когда он находится под влиянием страстных увлечений, досады, или гнева, или какого-нибудь личного нерасположения к кому бы то ни было, словом - в те поры, когда не пришла еще в стройность его собственная душа: из него такое выйдет слово, которое всем опротивеет; и тогда с самым чистейшим желанием добра можно произвести зло…

Опасно шутить писателю со словом. «Слово гнило да не исходит из уст ваших!» Если это следует применить ко всем нам без изъятия, то во сколько крат более оно должно быть применено к тем, у которых поприще - слово, и которым определено говорить о прекрасном и возвышенном. Беда, если о предметах святых и возвышенных станет раздаваться гнилое слово; пусть уже лучше раздается гнилое слово о гнилых предметах. Все великие воспитатели людей налагали долгое молчание именно на тех, которые владели даром слова, именно в те поры и в то время, когда больше всего хотелось им пощеголять словом и рвалась душа сказать даже много полезного людям: они слышали, как можно опозорить то, что стремишься возвысить, и как на всяком шагу язык наш есть наш предатель. «Наложи дверь и замки на уста твои», говорит Иисус Сирах: «растопи золото и серебро, какое имеешь, дабы сделать из них весы, которые взвешивали бы твое слово, и выковать надежную узду, которая бы держала твои уста».

Но при каком условии навевается?

Не только в голове, но и сердце.

«Нужно сделаться глубже христианином, дабы приобрести тот прозирающий, углубленный взгляд на жизнь, которого никто не может иметь, кроме христианина, уже постигнувшего значение жизни».

По поводу всевозможных нападок на Православную Церковь Гоголь отвечает: «Они говорят, что Церковь наша безжизненна. Они сказали ложь, потому что Церковь наша есть жизнь; но ложь свою они вывели логически, вывели правильным выводом: мы трупы, а не Церковь наша, и по нас они назвали и Церковь нашу трупом. Как нам защитить нашу Церковь и какой ответ мы можем дать им, если они нам зададут такие вопросы: «А сделала ли ваша Церковь вас лучшими? Исполняет ли всяк у вас, как следует, свой долг?» Что мы тогда станем отвечать им, почувствовавши вдруг в душе и совести своей, что шли все время мимо нашей Церкви и едва знаем ее даже и теперь? Владеем сокровищем, которому цены нет, и не только не заботимся о том, чтобы это почувствовать, но не знаем даже, где положили его. У хозяина спрашивают показать лучшую вещь в его доме, а сам хозяин не знает, где лежит она. Эта Церковь, которая как целомудренная дева, сохранилась одна только от времен апостольских в непорочной первоначальной чистоте своей, эта Церковь, которая вся с своими глубокими догмами и обрядами наружными как бы снесена прямо о неба для русского народа, которая одна в силах разрешить все узлы недоумения и вопросы наши, которая может произвести неслыханное чудо в виду всей Европы, заставив у нас всякое сословие, звание и должность войти в их законные границы и пределы и, не изменив ничего в государстве, дать силу России, изумить весь мир согласною стройностью того же самого организма, которым она доселе пугала, - и эта Церковь нами незнаема! И эту Церковь, созданную для жизни, мы до сих пор не ввели в нашу жизнь!

Нет, храни нас Бог защищать теперь нашу Церковь! Это значит уронить ее. Только и есть для нас возможна одна пропаганда - жизнь наша. Жизнью нашею мы должны защищать нашу Церковь, которая вся есть жизнь; благоуханием душ наших должны мы возвестить ее истину. Пусть миссионер католичества западного бьет себя в грудь, размахивает руками и красноречием рыданий и слез исторгает скоро высыхающие слезы. Проповедник же католичества восточного должен выступить так перед народом, чтобы уже от одного смиренного вида, потухнувших очей и тихого, потрясающего гласа, исходящего из души, в которой умерли все желания мира, все бы подвинулось еще прежде, нежели он объяснил бы самое дело, и в один голос заговорило бы к нему: «Не произноси слов: слышим и без них святую правду твоей Церкви!»

Мы видели примеры зоологической ненависти Шевченко к священнослужителям.

В сборнике выписок Гоголя из творений Святых Отцов и учителей Православной Церкви помещена выдержка из произведения Св. Иоанна Златоуста «О почитании священника, хотя бы и погрешающего»: «Кто чтит священника, тот будет чтить и Бога. Но кто научился презирать священника, тот будет хулить и Самого Бога».

Гоголь: «Духовному предстоит много искушений, гораздо более даже, нежели нам… Это даже хорошо, что духовенство наше находится в некотором отдалении от нас. Хорошо, что даже самой одеждой своей, не подвластной никаким изменениям и прихотям наших глупых мод, они отделились от нас. Одежда их прекрасна и величественна. Это не бессмысленное, оставшееся от осьмнадцатого века рококо и не лоскутная, ничего не объясняющая одежда римско-католических священников. Она имеет смысл: она по образу и подобию той одежды, которую носил Сам Спаситель. Нужно, чтобы и в самой одежде своей они носили себе вечное напоминание о Том, чей образ они должны представлять нам, чтобы и на один миг не позабылись и не растерялись среди развлечений ничтожных нужд света, ибо с них тысячу крат более взыщется, нежели с каждого из нас; чтобы слышали беспрестанно, что они - как бы другие и высшие люди… Священнику нужно время также и для себя: ему нужно поработать и над самим собою. Он должен со Спасителя брать пример, Который долгое время провел в пустыне и не прежде, как после 40-дневного предуготовительного поста, вышел к людям учить их. Некоторые из нынешних умников выдумали, будто нужно толкаться среди света для того, чтобы узнать его. Это просто вздор. Опровержением такого мнения служат все светские люди, которые толкаются вечно среди света и при всем том бывают всех пустее. Воспитываются для света не посреди света, но вдали от него, в глубоком внутреннем созерцании, в исследовании собственной души своей, ибо там законы всего и всему: найди только прежде ключ к своей собственной душе; когда же найдешь, тогда этим же самым ключом отопрешь души всех».

Томас Манн называл русскую литературу XIX века святой. В середине этого века Шевченко недоумевал: «Чом москалі самі нічого не пишуть по своєму, а тілько переводять, та й то чорт-зна по-якому».

Гоголь в главе «О лиризме наших поэтов»: «…В лиризме наших поэтов есть что-то такое, чего нет у поэтов других наций, именно - что-то близкое к библейскому, - то высшее состояние лиризма, которое чуждо увлечений страстных и есть твердый возлет в свете разума, верховное торжество духовной трезвости…

Наши поэты видели всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма - Богом, одни сознательно, другие бессознательно, потому что русская душа, вследствие своей русской природы, уже слышит это как-то сама собой, неизвестно почему. Я сказал, что два предмета вызывали у наших поэтов этот лиризм, близкий к библейскому. Первый из них - Россия. При одном этом имени как-то вдруг просветляется взгляд нашего поэта, раздвигается дальше его кругозор, все становится у него шире, и он сам как бы облекается величием, становясь превыше обыкновенного человека. Это что-то более, нежели обыкновенная любовь к отечеству. Любовь к отечеству отозвалась бы приторным хвастаньем. Доказательством тому наши так называемые квасные патриоты. После их похвал, впрочем довольно чистосердечных, только плюнешь на Россию. Между тем заговорит Державин о России - слышишь в себе неестественную силу и как бы сам дышишь величием России…

Эта богатырски -трезвая сила, которая временами даже соединяется с каким-то невольным пророчеством о России, рождается от невольного прикосновения мысли к верховному Промыслу, который так явно слышен в судьбе нашего отечества. Сверх любви участвует здесь сокровенный ужас при виде тех событий, которым повелел Бог совершиться в земле, назначенной быть нашим отечеством, прозрение прекрасного нового здания, которое покамест не для всех видимо зиждется и которое может слышать всеслышащим ухом поэзии поэт или же такой духоведец, который уже может в зерне прозревать его плод.

… Но перейдем к другому предмету, где так же слышится у наших поэтов тот высокий лиризм, о котором идет речь, то есть, любви к царю. От множества гимнов и од царям, поэзия наша, уже со времен Ломоносова и Державина, получила какое-то величественно-царственное выражение. Что чувства в ней искренни - об этом нечего и говорить. Только тот, кто наделен мелочным остроумием, способным на одни мгновенные легкие соображения, увидит здесь лесть и желание получить что-нибудь, и такое соображение оснует на каких-нибудь ничтожных и плохих одах тех же поэтов».

«Только по смерти Пушкина обнаружились его истинные отношения к государю… И теперь всяк, кто даже и не в силах постигнуть дело собственным умом примет его на веру, сказавши: «если сам Пушкин думал так, то уже, верно, это сущая истина». Царственные гимны наших поэтов изумляли самих чужеземцев своим величественным складом и слогом. Еще недавно Мицкевич сказал об этом на лекциях Парижу, и сказал в такое время, когда и сам он раздражен против нас, и все в Париже на нас негодовало. Несмотря, однако ж, на то, он объявил торжественно, что в одах и гимнах наших поэтов ничего нет рабского или низкого, но напротив, что-то свободно-величественное; и тут же, хотя это не понравилось никому из земляков его, отдал честь благородству характеров наших писателей. Мицкевич прав. Наши писатели, точно, заключили в себе черты какой-то высшей природы. В минуты сознания своего они сами оставили свои душевные портреты, которые отозвались бы самохвальством, если бы их жизнь не была тому подкреплением».

Шевченко: «Рабочий дом, тюрьма, кандалы, кнут и неисходимая Сибирь - вот место для этих безобразных животных… До первого криминального поступка, а потом отдавать прямо в руки палача… Я до сих пор вижу только мерзавцев под фирмою несчастных».

Гоголь: Пушкин «весь оживлялся и вспыхивал, когда дело шло к тому, чтобы облегчить участь какого-либо изгнанника или подать руку падшему! Как выжидал он первой минуты царского благоволения к нему, чтобы заикнуться не о себе, а о другом несчастном, упадшем! Черта истинно русская. Вспомни только то умилительное зрелище, какое представляет посещение всем народом ссыльных, отправляющихся в Сибирь, когда всяк несет от себя - кто пищу, кто деньги, кто христиански - утешительное слово. Ненависти нет к преступнику, нет также донкишотского порыва сделать из него героя, собирать его факсимиле, портреты или смотреть на него из любопытства, как делается в просвещенной Европе. Здесь что-то более: не желание оправдать его или вырвать из рук правосудия, но воздвигнуть упадший дух его, утешить, как брат утешает брата, как повелел Христос нам утешать друг друга. Пушкин высоко слишком ценил всякое стремление воздвигнуть падшего… Пушкин был знаток и оценщик верный всего великого в человеке, да и как могло быть иначе, если духовное благородство есть уже свойственность почти всех наших писателей? Замечательно, что во всех других землях писатель находится в каком-то неуважении от общества, относительно своего личного характера. У нас даже и тот, кто просто кропатель, а не писатель, и не только не красавец душою, но даже временами и вовсе подленек, во глубине России отнюдь не почитается таким. Напротив, у всех вообще, даже и у тех, которые едва слышали о писателях, живет уже какое-то убеждение, что писатель есть что-то высшее, что он непременно должен быть благороден, что ему многое неприлично, что он не должен и позволить себе того, что прощается другим. В одной из наших губерний, во время дворянских выборов, один дворянин, который с тем вместе был и литератор, подал было свой голос в пользу человека, совести несколько запятнанной - все дворяне обратились к нему тут же и его попрекнули, сказавши с укоризною: «А еще и писатель!»

Как часто многие строки Шевченко сопровождаются звучащими в душе читателя словами: «А еще и писатель!»

Словами Гоголя можно было бы сказать тому: «Храни тебя Бог от запальчивости и горячки, хотя бы даже в малейшем выражении. Гнев везде неуместен, а больше всего в деле правом, потому что затемняет и мутит его. Вспомни, что ты человек не только не молодой, но даже и весьма в летах. Молодому человеку еще как-нибудь пристал гнев; по крайней мере, в глазах некоторых он придает ему какую-то картинную наружность. Но если старик начнет горячиться, он делается, просто, гадок… Из уст старика должно исходить слово благостное, а не шумное и спорное. Дух чистейшего незлобия и кротости должен проникать величавые речи старца, так, чтобы молодежь ничего не нашлась сказать ему в возражение, почувствовав, что неприличны будут ее речи, и что седина есть уже святыня.»

Дух непоколебимой самоуверенности пронес Шевченко через всю жизнь: от «Я тайну жизни разгадал, раскрыл я сердце человека» до «Втомилися і підтоптались і розуму таки набрались». Причина такой косности - жизнь без Бога. Гоголь в главе «Христиании идет вперед» писал: «Друг мой! считай себя не иначе, как школьником и учеником. Не думай, чтобы ты уже был стар для того, чтобы учиться, чтобы силы твои достигнули настоящей зрелости и развития и что характер и душа твоя получили уже настоящую форму и не могут быть лучшими. Для христианина нет оконченного курса: он вечно ученик и до самого гроба ученик. По обыкновению, естественному ходу, человек достигает полного развития ума своего в тридцать лет. От тридцати до сорока еще кое-как идут вперед его силы, дальше же этого срока в нем ничто не подвигается, и все им производимое не только не лучше прежнего, но даже слабее, и холоднее прежнего. Но для христианина этого не существует, и, где для других предел совершенства, там для него оно только начинается… Пересмотри жизнь всех святых: ты увидишь, что они крепли в разуме и силах духовных по мере того, как приближались к дряхлости и смерти. Даже и те из них, которые от природы не получили никаких блестящих даров и считались всю жизнь простыми и глупыми, изумляли потом разумом речей своих. Отчего ж это? Оттого, что у них пребывала всегда та стремящая сила, которая обыкновенно бывает у всякого человека только в лета его юности, когда он видит перед собою подвиги, за которые наградою всеобщее рукоплескание, когда ему мерещится радужная даль, имеющая такую заманку для юноши.

Угаснула пред ним даль и подвиги - угаснула и сила, их стремящая. Но перед христианином сияет вечно даль, и видятся вечные подвиги. Он, как юноша, алчет жизненной битвы; ему есть с чем воевать и где подвизаться, потому что взгляд его на самого себя, беспрестанно просветляющийся, открывает ему новые недостатки в себе самом, с которыми нужно производить новые битвы. Оттого и все его силы не только не могут в нем заснуть или ослабеть, но еще возбуждаются беспрестанно, а желание быть лучшим и заслужить рукоплескания на небесах придает ему такие шпоры, каких не может дать наисильнейшему честолюбцу его ненасытимейшее честолюбие. Вот причина, почему христианин тогда идет вперед, когда другие назад, и отчего становится он, чем дальше, умнее.

Ум не есть высшая в нас способность… Разум есть несравненно высшая способность; но она приобретается не иначе, как победою над страстьми. Его имели в себе только те люди, которые не пренебрегли своим внутренним воспитанием. Но и разум не дает полной возможности человеку стремиться вперед. Есть высшая еще способность: имя ей - мудрость, и ее может дать нам один Христос. Она не наделяется никому из нас при рождении, никому из нас не есть природная, но есть дело высшей благодати небесной. Тот, кто уже имеет и ум, и разум, может не иначе получить мудрость, как молясь о ней и день и ночь, прося и день и ночь ее у Бога, возводя душу свою до голубиного незлобия и убирая все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласия во всем. Если же она вступит в дом, тогда начинается для человека небесная жизнь, и он постигает всю чудную сладость быть учеником. Все становится для него учителем; весь мир для него учитель: ничтожнейший из людей может быть для него учитель. Из совета самого простого извлечет он мудрость совета, глупейший предмет станет к нему своею мудрою стороною, и вся вселенная перед ним станет, как одна открытая книга чтения: больше всех будет слышать, что он ученик. Но если только возмнит он хотя на миг, что учение его кончено, и он уже не ученик, и оскорбится он чьим бы то ни было уроком или поучением, мудрость вдруг от него отнимается, и останется он впотьмах, как царь Соломон в свои последние дни…»

Мудрость, к сожалению, не обременяла Писаку на его жизненном пути.

Гоголь: «Много есть таких предметов, которые страждут из-за того, что извратили смысл их; а так как вообще на свете есть много охотников действовать сгоряча, по пословице: «рассердясь на вши да шубу в печь», то чрез это уничтожается много того, что послужило бы всем на пользу. Односторонние люди и притом фанатики - язва для общества; беда той земле и государству, где в руках таких людей очутится какая-либо власть. У них нет никакого смирения христианского и сомнения в себе; они уверены, что весь свет врет и одни они только говорят правду. Друг мой, смотрите за собою покрепче: вы теперь именно находитесь в этом опасном состоянии… Друг мой, храни вас Бог от односторонности: с нею всюду человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете, словом - везде! Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя. Односторонний человек ни в чем не может найти середины. Односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только фанатиком. Односторонность в мыслях показывает только то, что человек еще на дороге к христианству, но не достигнул его, потому что христианство дает уже многосторонность уму. Словом - храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противоположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта… Друг мой, мы призваны в мир не за тем, чтобы истреблять и разрушать, но подобно Самому Богу, все направлять к добру, - даже и то, что уже испортил человек и обратил во зло. Нет такого орудия в мире, которое не было бы предназначено на службу Бога. Те же самые трубы, тимпаны, лиры и кимвалы, которыми славили язычники идолов своих, по одержании над ними царем Давидом победы, обратились на восхваление истинного Бога, и еще больше обрадовался весь Израиль, услышав хвалу Ему на тех инструментах, на которых она дотоле не раздавалась.»

Писака проклинал, поучал, распекал. В лучшем случае давал советы: «Отак-то, братія моя возлюбленная! Щоб знать людей, то треба пожити з ними; а щоб їх списувать, то треба самому стать чоловіком, а не марнотрателем чорнила і паперу. Отоді і пишіть і дрюкуйте, і труд ваш буде трудом чесним».

Гоголь никого не проклинал, но советы давал. В том числе и подходящие Шевченко: «Уча других, также учишься… Итак, не останавливайся, учи и давай советы! Но, если хочешь, чтобы это принесло в то же время тебе самому пользу, делай так, как думаю я и как положил себе отныне делать всегда. Всякий совет и наставление, какое бы ни случилось кому дать, хотя бы даже человеку, стоящему на самой низкой степени образования, с которым у тебя ничего не может быть общего, обрати в то же время к самому себе, и то же самое, что посоветовал другому, то советуй себе самому, тот же самый упрек, который сделал другому, сделай тут же себе самому. Поверь, все придется к тебе самому, и я даже не знаю, есть ли такой упрёк, которым бы нельзя было упрекнуть себя самого, если только пристально поглядишь на себя. Действуй оружием обоюдоострым. Если даже тебе случится рассердиться на кого бы то ни было, рассердись в тоже время и на себя самого, хотя за то, что сумел рассердиться на другого. И это делай непременно! Ни в каком случае не своди глаз с самого себя. Имей всегда в предмете себя прежде всех. Будь эгоист в этом случае. Эгоизм тоже не дурное свойство; вольно было людям дать ему такое скверное толкование, а в основание эгоизма легла сущая правда. Позаботься прежде о себе, а потом о других; стань прежде сам почище душою, а потом уже старайся, чтобы другие были чище».

Диаметрально противоположны ответы на вопросы «кто виноват». У Шевченко: кто угодно, все (русские, паны, цари, Петр, Екатерина, Богдан, люди, само небо).

Гоголь: «Не знаю, много ли из нас таких, которые сделали все, что им следовало сделать, и которые могут сказать открыто перед целым светом, что их не может попрекнуть ни в чем Россия, что не глядит на них укоризненно всякий бездушный предмет ее пустынных пространств, что все ими довольно и ничего от них не ждет. Знаю только то, что я слышал себе упрек. Слышу его и теперь. И на моем поприще писателя, как оно ни скромно, можно было кое-что сделать на пользу более прочную… В России теперь на всяком шагу можно сделаться богатырем. Всякое звание и место требует богатырства. Каждый из нас опозорил до того святыню своего звания и места (все места святы), что нужно богатырских сил на то, чтобы вознести их на законную высоту. Я слышал то великое поприще, которое никому из других народов теперь невозможно и только одному русскому возможно, потому что перед ним только такой простор и только его душе знакомо богатырство - вот отчего у меня исторгнулось то восклицание, которое приняли за мое хвастовство и мою самонадеянность!»

Вывод Гоголя: виноват я.

Шевченко ничего не говорил о своем хвастовстве. А не мешало бы. Например, часто он с презрением говорит о немцах: «катової віри німота» и т.п.

Про такое бессмысленное хвастовство Гоголь говорит так: «Многие у нас уже и теперь, особенно между молодежью, стали хвастаться не в меру русскими доблестями, и думают вовсе не о том, чтобы их углубить и воспитать в себе, но чтобы выставить их напоказ и сказать Европе: «Смотрите, немцы: мы лучше вас!» Это хвастовство - губитель всего. Оно раздражает других и наносит вред самому хвастуну. Наилучшее дело можно превратить в грязь, если только им похвалишься и похвастаешь. А у нас, еще не сделавши дело, им хвастаются, - хвастаются будущим! Нет, по мне, уже лучше временное уныние и тоска от самого себя, нежели самонадеянность в себе. В первом случае, человек, по крайней мере, увидит свою презренность, подлое ничтожество свое и вспомнит невольно о Боге, возносящем и выводящем все из глубины ничтожества; в последнем же случае, он убежит от самого себя прямо в руки к черту, отцу самонадеянности, дымным надмением своих доблестей надмевающему человека».

Нечем украинцам гордиться перед немцами. Нечем гордиться и перед русскими. Тем более, что под русскими Гоголь имел в виду восточных славян, следовательно, и украинцев. К ним и адресованы следующие слова: «Без любви к Богу никому не спастись, а любви к Богу у вас нет…Трудно полюбить Того, Кого никто не видал. Один Христос принес и возвестил нам тайну, что в любви к братьям получаем любовь к Богу. Стоит только полюбить их так, как приказал Христос, и сама собой выедет в итоге любовь к Богу Самому. Идите же в мир и приобретите прежде любовь к братьям.

Но как полюбить братьев? Как полюбить людей? Душа хочет любить одно прекрасное, а бедные люди так несовершенны, и так в них мало прекрасного! Как же сделать это? Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский. Для русского теперь открывается этот путь, и этот путь - есть сама Россия. Если только возлюбит русский Россию, возлюбит и все, что ни есть в России. К этой любви нас ведет теперь Сам Бог. Без болезней и страданий, которые в таком множестве накопились внутри ее и которых виною мы сами, не почувствовал бы никто из нас к ней сострадания. А сострадание есть уже начало любви. Уже крики на бесчинства, неправды и взятки не просто негодование благородных на бесчестных, но вопль всей земли, послышавшей, что чужеземные враги вторгнулись в бесчисленном множестве, рассыпались по домам и наложили тяжелое ярмо на каждого человека; уже и те, которые приняли добровольно к себе в домы этих врагов душевных, хотят от них освободиться сами, и не знают, как это сделать, и все сливается в один потрясающий вопль, уже и бесчувственные подвигаются. Но прямой любви еще не слышно ни в ком, - ее нет таки и у вас. Вы еще не любите Россию: вы умеете только печалиться да раздражаться слухами обо всем дурном, что в ней ни делается; в вас все это производит только одну черствую досаду да уныние. Нет, это еще не любовь, далеко вам до любви, это разве только одно слишком отдаленное еще ее предвестие. Нет, если вы действительно полюбите Россию, у вас пропадет тогда сама собою та близорукая мысль, которая зародилась теперь у многих честных и даже умных людей, то есть, будто в теперешнее время они уже ничего не могут сделать для России, и будто они ей уже не нужны совсем; напротив, тогда только во всей силе вы почувствуете, что любовь всемогуща и что с нею можно все сделать. Нет, если вы действительно полюбите Россию, вы будете рваться служить ей;…последнее место, какое ни отыщется в ней, возьмете, предпочитая одну крупицу деятельности на нем всей вашей нынешней бездейственной и праздной жизни. Нет, вы еще не любите России. А не полюбивши России, не полюбить вам своих братьев, а не полюбивши своих братьев, не возгореться вам любовью к Богу, а не возгоревшись любовью к Богу, не спастись вам.»

Отношение к монашеству у Шевченко: «У черницях занапастилося добро» и т.д.

И у Гоголя: «Нет выше звания, как монашеское, и да сподобит нас Бог когда-нибудь надеть простую рясу чернеца, так желанную душе моей, о которой уже и помышление мне в радость.»

Но и для мирянина остается широкое поприще. Гоголь обращается к нам: «Монастырь ваш - Россия! Облеките же себя умственно рясой чернеца и, всего себя умертвивши для себя, но не для нее, ступайте подвизаться в ней. Она теперь зовет сынов своих еще крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик ее душевной болезни. Друг мой! или у вас бесчувственное сердце, или вы не знаете, что такое для русского Россия. Вспомните, что когда приходила беда ей, тогда из монастырей выходили монахи и становились в ряды с другими спасать ее. Чернецы Ослябя и Пересвет, с благословения самого настоятеля, взяли в руки меч, противный христианину, и легли на кровавом поле битвы, а вы не хотите взять поприще мирного гражданина, и где же? - в самом сердце России.

Гоголь говорит о своем (и о нашем) времени: «… Еще никогда не бывало в России такого необыкновенного разнообразия и несходства в мнениях и верованиях всех людей, никогда еще различие образования и воспитания не оттолкнуло так друг от друга всех и не произвело такого разлада во всем. Сквозь все это пронесся дух сплетней, пустых новозаносных выводов, глупейших слухов, односторонних и ничтожных заключений. Все это сбило и опутало до того у каждого его мнения о России, что решительно нельзя верить никому: нужно самому узнавать… Клянусь, человек стоит того, чтоб его рассматривали с большим любопытством, нежели фабрику и развалину. Попробуйте только на него взглянуть, вооружась одной каплей истинно-братской любви к нему и вы от него уже не оторветесь - так он станет для вас занимателен… В природе человека, а особенно русского, есть чудное свойство: как только заметит он, что другой сколько-нибудь к нему наклоняется или показывает снисхождение, он сам уже готов чуть не просить прощения. Уступить никто не хочет первый, но как только один решился на великодушное дело, другой уже рвется, как бы перещеголять его великодушием. Вот почему у нас скорей, чем где-либо, могут быть прекращены самые застарелые ссоры и тяжбы, если только станет среди тяжущихся человек истинно-благородный, уважаемый всеми и притом еще знаток человеческого сердца. А примирение, повторяю вновь, теперь нужно: если бы только несколько честных людей, которые из-за несогласия во мнении насчет одного какого-нибудь предмета, перечащих друг другу в действиях, согласились подать друг другу руку, плутам было бы уже худо!»

Даже «многие из духовных, как я знаю, уныли от множества бесчинств, возникнувших в последнее время, почти уверились, что их никто теперь не слушает, что слова и проповедь роняются на воздух, и зло пустило так глубоко свои корни, что нельзя уже и думать об его искорененьи. Это несправедливо. Грешит нынешний человек, точно, несравненно больше, нежели когда-либо прежде. Но грешит не от преизобилья собственного разврата, не от бесчувственности и не от того, чтобы хотел грешить, но от того, что не видит грехов своих. Еще не ясно и не всем открылась страшная истина нынешнего века, что теперь все грешат до единого, но грешат не прямо, а косвенно… Жизнь нужно показать человеку, - жизнь, взятую под углом ее нынешних запутанностей, а не прежних, - жизнь, оглянутую не поверхностным взглядом светского человека, но взвешенную и оцененную таким оценщиком, который взглянул на нее высшим взглядом христианина. Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журналах и газетах, а не в земле своей. Город не знает города, человек - человека, люди, живущие за одной стеной, кажется как бы живут за морями… Очнитесь! Куриная слепота на глазах ваших! не залучить вам любви к себе в душу. Не полюбить вам людей по тех пор, пока не послужите им. Какой слуга может привязаться к своему господину, который от него вдали и на которого еще не поработал он лично? Потому и любимо так сильно дитя матерью, что она долго его носила в себе, все употребила на него, и вся из-за него выстрадалась. Очнитесь! Монастырь ваш Россия… Именно в нынешнее время, когда таинственною волей Провидения стал слышаться повсюду болезненный ропот неудовлетворения, голос неудовольствия человеческого на все, что ни есть на свете: на порядок вещей, на время, на самого себя; когда всем, наконец, начинает становиться подозрительным то совершенство, в которое возвели нас наша новейшая гражданственность и просвещение; когда слышна у всякого какая-то безотчетная жажда быть не тем, чем он есть, может быть, происшедшая от прекрасного источника - быть лучше; когда сквозь нелепые крики и опрометчивые проповедывания новых, еще темно услышанных идей, слышно какое-то всеобщее стремление стать ближе к какой-то желанной середине, найти настоящий закон действий, как в массах, так и отдельно взятых особах».

Взгляд Шевченко на окружающих известен: «кругом мене, де не гляну - не люди, а змії».

Гоголь: «Друг мой, вспомните вновь мои слова, в справедливости которых, говорите, что сами убедились: глядеть на весь город, как лекарь глядит на лазарет. Глядите же так, но прибавьте к этому еще кое-что, а именно: уверьте самое себя, что все больные, находящиеся в лазаретах, суть ваши родные и близкие к сердцу вашему люди, тогда все перед вами изменится: вы с людьми примиритесь и будете враждовать только с их болезнями. Кто вам сказал, что болезни эти неизлечимы? Это вы сами себе сказали, потому что не нашли в руках у себя средства. Что-ж, разве вы всезнающий доктор?

…Поверьте, что наилучший образ действий в нынешнее время - не вооружаться жестоко и жарко противу взяточников и дурных людей, и не преследовать их, но стараться, вместо того, выставлять на вид всякую честную черту, дружески, в виду всех, пожимать руку прямого, честного человека.»

Гоголь никого не ненавидел и не презирал: «Никак не могу сказать вам, чей удел на земле выше, и кому суждена лучшая участь. Прежде, когда был поглупее, я предпочитал одно звание другому; теперь же вижу, что участь всех равно завидна. Все получат равное воздаяние.»

«Дело в том, чтобы организовались сословия, чтобы почувствовало всякое сословие свои границы, пределы, обязанности, и знали, где их дело и деятельность, а потому в воспитанье человека, с самого начала, должны войти обязанности того сословия, к которому он принадлежит, чтобы он с самого начала почувствовал, что он гражданин и не без места в своем государстве…

У исповеди собрать все сословия, все как равные между собою. Все дело имеют с Богом.»

Шевченко ратует за свободу. Примерно такую, как в «Гайдамаках»: с товарищем из-за халявы и другими товарищами (Страшен украинский бунт, бессмысленный и беспощадный). Прав был В. Розанов: «Революция есть ненавидение. Только оно и везде оно».

Гоголь о свободе: «Все у нас теперь расплылось и расшнуровалось. Дрянь и тряпка стал всяк человек; обратил сам себя в подлое подножие всего и в раба самых пустейших и мелких обстоятельств, и нет теперь нигде свободы в ее истинном смысле. Эту свободу один мой приятель, которого знает вся Россия, определяет так: «Свобода не в том, чтобы говорить произволу своих желаний: да, но в том, чтобы уметь сказать им: нет». Он прав, как сама правда. Никто теперь в России не умеет сказать самому себе этого твердого нет. Нигде я не вижу мужа».

Мужество дает Христос: «Служить же теперь должен из нас всяк не так, как бы служил он в прежней России, но в другом небесном государстве, главой которого уже Сам Христос, а потому и все свои отношения ко власти ли, высшей над нами, к людям ли, равным и кружащимся вокруг нас, к тем ли, которые нас ниже и находятся под нами, должны вы выполнить так, как повелел Христос, а не кто другой. И уж нечего теперь глядеть на какие-нибудь щелчки, которые стали бы наноситься, от кого бы то ни было, нашему честолюбию или самолюбию, - нужно помнить только то, что ради Христа взята должность, а потому и должна быть выполнена так, как повелел Христос, а не кто другой. Только одним этим средством и может всяк из нас теперь спастись. И плохо будет тому, кто об этом не помыслит теперь же. Помутится ум его, омрачатся мысли, и не найдет он угла, куда скрыться от своих страхов».

Желающему жить без Бога Гоголь говорит: «Не вижу в проектах твоих участия Божьего… не вижу я на твоей мысли освящения небесного. Нет, не сделаешь ты добра, хотя и желаешь того, не принесут твои дела того плода, которого ждешь. С прекрасными намерениями можно сделать зло, как уже многие и сделали его. В последнее время не столько беспорядков произвели глупые люди, сколько умные, а все оттого, что понадеялись на свои силы да на ум свой… Кто с Богом, тот глядит светло вперед и есть уже в настоящем творец блистающего будущего. А ты горд: ты и теперь уже ничего не хочешь видеть; ты самоуверен: ты думаешь, что уже все знаешь; ты думаешь, что все обстоятельства тебе открыты; ты думаешь, что уже никто и поучить тебя не может… «Ты горд» - говорю тебе, и вновь повторяю тебе: «ты горд»; сторожи над собою и спасай себя от гордости заранее. Начни с того, что уверь самого себя, что ты всех глупее и что с этих только пор следует серьезно поумнеть тебе и слушай с таким вниманием всякого дельца, как бы ровно ничего не знал и всему от него хотел поучиться. Но тебе еще загадка слова мои; они на тебя не подействуют. Тебе нужно или какое-нибудь несчастье, или потрясение. Моли Бога о том, чтобы случилось это потрясение, чтобы встретилась тебе какая-нибудь невыносимейшая неприятность, чтобы нашелся такой человек, который сильно оскорбил бы тебя и опозорил так в виду всех, что от стыда не знал бы ты, куда сокрыться, и разорвал бы одним разом все чувствительнейшие струны твоего самолюбия. Он будет твой истинный брат и избавитель. О, как нам бывает нужна публичная, данная в виду всех, оплеуха!»

Гоголь обращается к соотечественнику христианину: «Чем больше вхожу умом в существо нынешних вещей, тем менее могу решить, какая должность теперь труднее и какая легче. Для того, кто не христианин, все стало теперь трудно; для того же, кто внес Христа во все дела и во все действия своей жизни, все легко.

… Вы будете даже не в состоянии сделать неразумное дело, потому что неразумные дела делаются от гордости и уверенности в себе. Но христианское смирение спасет вас повсюду и отгонит то самоослепление, которое находит на многих даже очень умных людей, которые, узнавши только одну половину дела, уже думают, что узнали все, и летят опрометью действовать; тогда как, увы, даже и в том деле, которое, по-видимому, насквозь нам известно, может скрываться целая половина неизвестная. Нет, Бог от вас отгонит это грубое ослепление.

… Вы уже знаете, что вина так теперь разложилась на всех, что никаким образом нельзя сказать вначале, кто виноват более других: есть безвинно - виноватые и виновно - невинные. Поэтому-то самому вы теперь будете несравненно осторожней и осмотрительней, чем когда-либо прежде. Вы станете покрепче всматриваться в душу человека, зная что в ней ключ всего. Душу и душу нужно знать теперь, а без того не сделать ничего. А узнавать душу может один только тот, кто начал уже работать над собственной душой своей, как начали это делать теперь вы. Если вы узнаете плута не только как плута, но и как человека вместе, если вы узнаете все душевные его силы, данные ему на добро и которые он поворотил во зло или вовсе не употребил, тогда вы сумеете так попрекнуть его им же самим, что он не найдет себе места, куда ему укрыться от самого же себя. Дело вдруг примет другой оборот, если покажешь человеку - чем он виноват перед самим собой, а не перед другим. Тут потрясешь так его всего, что в нем явится вдруг отвага быть другим, и тогда только вы почувствуете, как благородна наша русская порода, даже и в плуте.

… Устроить дороги, мосты и всякие сообщения есть дело истинно нужное; но угладить многие внутренние дороги, которые до сих пор задерживают русского человека в стремлении к полному развитию сил его и которые мешают ему пользоваться как дорогами, так и всякими другими внешностями образования, о которых мы так усердно хлопочем, есть дело еще нужнейшее».

Гоголь в статье «О малороссийских песнях» писал: «Где же мысли в них (в песнях) коснулись религиозного, там они необыкновенно поэтически. Их вера так невинна, так трогательна, так непорочна, как непорочна душа младенца. Они обращаются к Богу, как дети к отцу; они вводят его часто в быт своей жизни с такою невинною простотою, что безыскуственное его изображение становится у них величественным, в самой простоте своей».

Стоит только припомнить многочисленные перлы Писаки («Тебе вже люди прокляли» т.п.), чтобы понять насколько «народна» его богохульная поэзия. Ненародность его безбожия вынуждены признать даже его горячие сторонники. Но сам он, разумеется, в этом не виноват. А виноваты… Кто? Правильно, москали: «Життя Шевченка аж до могили було неймовірно тяжке, доля сильно його била, - і він часом тратив рівновагу, і говорив - писав жорстке слово до свого Господа - Опікуна, що Він забув про нього… Не тому, що ніби Тарас був безбожником - ні, тільки тому, що від жорсткої недолі впадав у безнадію та розпуку… А в Петербурзі революцьонери й атеїсти, люди зовсім іншого світогляду, і справдi безбожники, висміювали Шевченкову Віру, пхали його до безбожжя і радили «чудотворними піч палити»… Ні, це не українська ідеологія, це світогляд не українського народу, а Шевченко ж був щирий син свого народу». (Митрополит Іларіон. Граматично - стилістичний словник Шевченкової мови. Вінніпег, 1961).

Совершенно верно, ненависть Шевченко к Господу и Православной Церкви - это не украинская идеология и не мировоззрение украинского народа. Что же касается того, что его безответного «пхали до безбожжя», то как-то даже неудобно за автора этой «гипотезы». Кто пихнет такого - сам этому рад не будет.

Отдадим ему должное: мировоззрение «великого» кобзаря было цельным. И в него органично входили такие ненародные компоненты, как ненависть к Богу и Церкви, классовая ненависть (см. выше вывод М. Максимовича о том, что для народной поэзии не характерна классовая ненависть) и оголтелая ненависть к русским.

Вообще, понятия «народный» и «ненависть» взаимно исключают друг друга. Гоголь поэтому гораздо более народен и для украинцев и для русских. Отто Вейнингер был прав, говоря: «Всякая ненависть есть проекция низости нашей натуры на ближнего».

Книга Гоголя заканчивается главой «Светлое Воскресение»: «В русском человеке есть особенное участие к празднику Светлого Воскресения. Он это чувствует живее, если ему случится быть в чужой земле. Видя, как повсюду в других странах день этот почти не отличен от других дней, - те же всегдашние занятия, та же вседневная жизнь, то же будничное выражение на лицах, - он чувствует грусть и обращается невольно к России. Ему кажется, что там как-то лучше празднуется этот день, и сам человек радостнее и лучше, нежели в другие дни, и самая жизнь какая-то другая, а не вседневная. Ему вдруг представляется - эта торжественная полночь, этот повсеместный колокольный звон, который как бы всю землю сливает в один гул, это восклицание «Христос воскрес!», которое заменяет в этот день все другие приветствия, этот поцелуй, который только раздается у нас - и он готов почти воскликнуть: «Только в одной России празднуется этот день так, как ему следует праздноваться»!»

Мы видели, что для Шевченко Воскресение Христово - это «византийско-староверское торжество»: «свету мало, звону много… Отсутствие малейшей гармонии и ни тени изящного».

Ты прав, кобзарь: изящного - ни тени. Чего нет, того нет.

Гоголь: «Нет, не в видимых знаках дело, не в патриотических возгласах (и не в поцелуях, данных инвалиду), но в том, чтобы в самом деле взглянуть в этот день на человека, как на лучшую свою драгоценность, - так обнять и прижать его к себе, как наироднейшего своего брата, так ему обрадоваться, как бы своему наилучшему другу, с которым несколько лет не видались и который вдруг неожиданно к нам приехал. Еще сильнее! еще больше! потому что узы, нас с ним связывающие, сильнее земного кровного нашего родства, и породнились мы с ним по нашему прекрасному небесному Отцу, в несколько раз нам ближайшему нашего земного отца, и день этот мы - в своей истинной семье, у Него Самого в дому. День этот есть тот святой день, в который празднует святое, небесное свое братство все человечество до единого, не исключив из него ни одного человека».

Последние слова книги Гоголя: «Отчего одному русскому еще кажется, что праздник этот празднуется, как следует и празднуется так в одной его земле? Мечта ли это? Но зачем же эта мечта не приходит ни к кому другому, кроме русского? Что значит в самом деле, что самый праздник исчез, а видимые призраки его так ясно носятся по лицу земли нашей: раздаются слова «Христос Воскрес!» и поцелуй, и всякий раз также торжественно выступает святая полночь и гулы всезвонных колоколов гудят и гудят по всей земле, точно как бы будят нас! Где носятся так очевидно призраки, там недаром носятся; где будят, там разбудят. Не умирают те обычаи, которым определено быть вечными. Умирают в букве, но оживают в духе. Померкают временно, умирают в пустых и ветрившихся толпах, но воскресают с новою силою в избранных, затем, чтобы в сильнейшем свете от них разлиться по всему миру. Не умрет из нашей старины ни зерно того, что есть в ней истинно-русского и что освящено Самим Христом. Разнесется звонкими струнами поэтов, развозвестится благоухающими устами святителей, вспыхнет померкнувшее - и праздник Светлого Воскресения воспразднуется, как следует, прежде у нас, нежели у других народов! На чем же основываясь, на каких опираясь данных, заключенных в сердцах наших, можем сказать это? Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнию ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизни еще неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» - вот что мы должны всегда говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней. Что есть много в коренной природе нашей, нами позабытой, близкого закону Христа - доказательство тому уже то, что без меча пришел к нам Христос, и приготовленная земля сердец наших призывала сама собою Его слово, что есть уже начало братства Христова в самой нашей славянской природе, и побратание людей было у нас роднее дома и кровного братства; что еще нет у нас непримиримой ненависти сословия против сословия и тех озлобленных партий, какие водятся в Европе и которые поставляют препятствие непреоборимое к соединению людей и братской любви между ними; что есть, наконец, у нас отвага, никому несродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с болию собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас: ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды - все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия - один человек. Вот на чем основываясь, можно сказать, что праздник Воскресения Христова воспразднуется прежде у нас, нежели у других. И твердо говорит мне это душа моя; и это не мысль, выдуманная в голове. Такие мысли не выдумываются. Внушением Божиим порождаются оне разом в сердцах многих людей, друг друга не видавших, живущих на разных концах земли, и в одно время, как бы из одних уст, изглашаются. Знаю я твердо, что не один человек в России, хотя я его и не знаю, твердо верит тому и говорит: «У нас прежде, нежели во всякой другой земле, воспразднуется Светлое Воскресение Христово!»

Так заканчивается книга Гоголя, на которую сразу же обрушилась волна критики. Самым шевченкообразным и кобзаревидным критиком был известный писака Виссарион Белинский. Поэтому письмо Гоголя Белинскому можно рассматривать как ответ и нашему Писаке тоже:

«С чего начать мой ответ на ваше письмо? Начну его с ваших же слов: «Опомнитесь, вы стоите на краю бездны!» Как далеко вы сбились с прямого пути, в каком вывороченном виде стали перед вами вещи! В каком грубом, невежественном смысле приняли вы мою книгу! Как вы ее истолковали! О, да внесут святые силы мир в вашу страждущую, измученную душу! Что могло быть прекраснее, как показывать читателям красоты в твореньях наших писателей, возвышать их душу и силы до пониманья всего прекрасного, наслаждаться трепетом пробужденного в них сочувствия и таким образом прекрасно действовать на их души? Дорога эта привела бы вас к примиренью с жизнью, дорога эта заставила бы вас благословлять все в природе. Что до политических событий, само собою умирилось бы общество, если бы примиренье было в духе тех, которые имеют влияние на общество. А теперь уста ваши дышат желчью и ненавистью. Как же с вашим односторонним, пылким, как порох, умом, уже вспыхивающим прежде, чем еще успели узнать, что истина, как вам не потеряться? Вы сгорите, как свеча, и других сожжете…

В каком странном заблуждении вы находитесь! В каком превратном виде приняли вы смысл моих произведений. В них же есть мой ответ… Насмешки и нелюбовь слышались у меня не над властью, не над коренными законами нашего государства, но над извращеньем, над уклоненьями, над неправильными толкованьями, над струпом, который накопился… Нигде не было у меня насмешки над тем, что составляет основанье русского характера и его великие силы. Насмешка была только над мелочью, несвойственной его характеру. Моя ошибка в том, что я мало обнаружил русского человека, я не развернул его, не обнаружил до тех великих родников, которые хранятся в его душе. Но это нелегкое дало. Хотя я и больше вашего наблюдал за русским человеком, хотя мне мог помогать некоторый дар ясновиденья, но я не был ослеплен собой, глаза у меня были ясны… Не стану защищать мою книгу… Я хотел ею только остановить несколько пылких голов, готовых закружиться и потеряться в этом омуте и беспорядке, в каком вдруг очутились все вещи мира… Никакого не было у меня своекорыстного умысла… Вы извиняете себя гневным расположением духа. Но как же в гневном расположении духа вы решаетесь говорить о таких важных предметах и не видите, что вас ослепляет гневный ум и отнимает спокойствие.

Как мне защищаться против ваших нападений, когда нападенья невпопад? Вам показались ложью слова мои государю, напоминавшие ему о святости его званья и его высоких обязанностей. Вы называете их лестью. Нет, каждому из нас следует напоминать, что званье его свято, и тем более государю. Пусть вспомнит, какой строгий отчет потребуется от него. Но если каждого из нас званье свято, то тем более званье того, кому достался трудный и страшный удел заботиться о миллионах. Зачем напоминать о святости званья? Да, мы должны даже друг другу напоминать о святости наших обязанностей и званья. Без этого человек погрязнет в материальных чувствах. Вы говорите, кстати, будто я спел похвальную песнь нашему правительству. Я нигде не пел. Я сказал только, что правительство состоит из нас же. Мы выслуживаемся и составляем правительство. Если же правительство огромная шайка воров, или, вы думаете, этого не знает никто из русских?

Отчего вам показалось, что я спел тоже песнь нашему гнусному, как вы выражаетесь, духовенству? Неужели слово мое, что проповедник восточной церкви должен жизнью и делами проповедать. И отчего у вас такой дух ненависти? Я очень много знал дурных попов и могу вам рассказать множество смешных про них анекдотов, может быть больше, нежели вы. Но встречал зато и таких, которых святости жизни и подвигам я дивился и видел, что они - созданье нашей восточной церкви, а не западной. Итак, я вовсе не думал воздавать песнь духовенству, опозорившему нашу церковь, но духовенству, возвысившему нашу церковь.

Как все это странно! Как странно мое положение, что я должен защищаться против тех нападений, которые все направлены не против меня и не против моей книги! Вы говорите, что вы прочли будто сто раз мою книгу, тогда как ваши же слова говорят, что вы ее не читали ни разу. Гнев отуманил глаза ваши и ничего не дал вам увидеть в настоящем смысле. Блуждают кое-где блестки правды посреди огромной кучи софизмов и необдуманных юношеских увлечений. Но какое невежество блещет на всякой странице! Вы отделяете церковь от Христа и христианства, ту самую церковь, тех самых пастырей, которые мученической своей смертью запечатлели истину всякого слова Христова, которые тысячами гибли под ножами и мечами убийц, молясь о них, и наконец утомили самих палачей, так что победители упали к ногам побежденных, и весь мир исповедал это слово. И этих самых пастырей, этих мучеников-епископов, вынесших на плечах святыню церкви, вы хотите отделить от Христа, называя их несправедливыми истолкователями Христа. Кто же, по-вашему, ближе и лучше может истолковать теперь Христа? Неужели нынешние коммунисты и социалисты, объяснявшие, что Христос повелел отнимать имущества и грабить тех, которые нажили себе состояние. Опомнитесь!

… Нельзя, получа легкое журнальное образование, судить о таких предметах. Нужно для этого изучить историю церкви. Нужно сызнова прочитать с размышленьем всю историю человечества в источниках, а не в нынешних легких брошюрках, написанных бог весть кем. Эти поверхностные энциклопедические сведения разбрасывают ум, а не сосредоточивают его.

Что мне сказать вам на резкое замечание, будто русский мужик не склонен к религии и что, говоря о Боге, он чешет у себя другой рукой пониже спины, замечание, которое вы с такою самоуверенностью произносите, как будто век обращались с русским мужиком? Что тут говорить, когда так красноречиво говорят тысячи церквей и монастырей, покрывающих русскую землю. Они строятся не дарами богатых, но бедными лептами неимущих, тем самым народом, о котором вы говорите, что он с неуваженьем отзывается о Боге, и который делится последней копейкой с бедным и Богом, терпит горькую нужду, о которой знает каждый из нас, чтобы иметь возможность принести усердное подаяние Богу.

… Отзывы ваши о помещике вообще отзываются временами Фонвизина. С тех пор много, много изменилось в России, и теперь показалось многое другое. Что для крестьян выгоднее, правление одного помещика, уже довольно образованного, который воспитался в университете и который все же стало быть, уже многое должен чувствовать или быть под управлением многих чиновников, менее образованных, корыстолюбивых и заботящихся о том только, чтобы нажиться? Да и много есть таких предметов, о которых следует каждому из нас подумать заблаговременно, прежде, нежели с пылкостью невоздержного рыцаря и юноши толковать об освобождении, чтобы это освобожденье не было хуже рабства.

… Благосостояние общества не приведут в лучшее состояние ни беспорядки, ни пылкие головы. Брожение внутри не исправить никаким конституциям. Общество образуется само собою, общество слагается из единиц. Надобно, чтобы каждая единица исполнила должность свою. Нужно вспомнить человеку, что он вовсе не материальная скотина, но высокий гражданин высокого небесного гражданства. Покуда он хоть сколько-нибудь не будет жить жизнью небесного гражданина, до тех пор не придет в порядок и земное гражданство.

Вы говорите, что Россия долго и напрасно молилась. Нет, Россия молилась не напрасно. Когда она молилась, то она спаслась. Она помолилась в 1612, и спаслась от поляков; она помолилась в 1812, и спаслась от французов. Или это вы называете молитвою, что одна из сотни молится, а все прочие кутят, сломя голову, с утра до вечера на всяких зрелищах, закладывая последнее свое имущество, чтобы насладиться всеми комфортами, которыми наделила нас эта европейская цивилизация?…

… Литератор должен служить искусству, которое вносит в души мира высшую примиряющую истину, а не вражду, любовь к человеку, а не ожесточение и ненависть… Начните сызнова ученье. Примитесь за тех поэтов и мудрецов, которые воспитывают душу. Вспомните, что вы учились кое-как, не кончили даже университетского курса. Вознаградите это чтеньем больших сочинений, а не современных брошюр, писанных разгоряченным умом, совращающим с прямого взгляда».

Так писал Гоголь Белинскому. Писал, но не отослал. Отослано же было другое письмо, в котором содержится хороший совет: «… Все выходит теперь внаружу, всякая вещь просит и ее принять в соображенье, старое и новое выходит на борьбу, и чуть только на одной стороне перельют и попадут в излишество, как в отпор тому переливают и на другой. Наступающий век есть век разумного сознания; не горячась, он взвешивает все, приемля все стороны к сведенью, без чего не узнать разумной средины вещей. Он велит нам оглядывать многосторонним взглядом старца, а не показывать горячую прыткость рыцаря прошедших времен, мы ребенки перед этим веком. Поверьте мне, что и вы, и я, виновны равномерно перед ним. И вы, и я перешли в излишество. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы?»

Совет хорош не только для XIX века и обоих Григорьевичей, но и для XX века с его Ильичами - Виссарионовичами - Макаровичами.

Это их имел в виду провидец Гоголь, когда писал Белинскому: «А вы думаете легко воров выгнать? Царь, который только и думает как их выгнать, да и тот не может, - царь, у которого и войско, и вся сила есть. Как же вы хотите, без всякой силы и власти это сделать? Что спьяна передушите всех, думаете поправить? Думаете, лучше будет погибнуть? Те, которых шеи потолще, останутся. Что, те святые, что ль. Еще больше станут допекать друг друга».

Истинная правда. Мы свидетели: так все и было. Остались те, которых шеи потолще. И стали допекать друг друга еще больше.

… Прошли десятилетия. Идеи классовой ненависти выдохлись. Тогда самые шустрые из тех, которых шеи потолще, поняли: пора разыгрывать карту национальной розни. И один из них, всю сознательную жизнь боровшийся против «буржуазного национализма», пришел к власти, украв идеи тех, с кем боролся. (Воровство чужих лозунгов - это у них наследственное. Вспомним, какую службу сослужил большевикам абсолютно чуждый им лозунг «земля - крестьянам»). И в новой ситуации незаменимым остается Шевченко. Его ненависть всегда в цене. Если раньше эксплуатировались идеи ненависти классовой, то теперь пришел черед национальной.

В начале 1994 года на церемонии вручения государственных премий Украины имени Шевченко Иван Драч назвал его богом. Побойтесь Бога! Не творите кумира из человека, который не был даже христианином, достойным подражания. Если Шевченко - знамя, то куда можно придти под таким знаменем? Да еще если несут его эти «прапороносці»? О таких Гоголь писал:

«В литературе, как и во всем - охлаждение. Как очаровываться, так и разочаровываться устали и перестали. Даже эти судорожные больные произведения века, с примесью всяких не переварившихся идей, нанесенных политическими и прочими брожениями, стали значительно упадать; только одни задние чтецы, привыкшие держаться за хвосты журнальных вождей, еще кое-что перечитывают, не замечая в простодушии, что козлы их предводившие, давно уже остановились в раздумье, не зная сами, куда повести заблудшие стада свои».

Скажут, что Шевченко - гениальный поэт. Тем хуже. Наличие таланта и гения не освобождает от ответственности за содержание идей. Александр Довженко тоже был гениальный художник. Но нет никакой необходимости соглашаться со всеми идеями, которым он служил.

В прозе лучше Гоголя об этой несусветной гордыне современного человека не скажешь: «Нет, не воспраздновать нынешнему веку Светлого праздника так, как ему следует праздноваться. Есть страшное препятствие, есть непреоборимое препятствие, имя ему - гордость. Она была известна и в прежние века, но то была гордость более ребяческая, гордость своими силами физическими, гордость богатствами своими, гордость родом и званием, но не доходила она до того страшного духовного развития, в каком предстала теперь… Никто не стыдится хвастаться публично душевною красою своею и считать себя лучшим других. Стоит только приглядеться, каким рыцарем благородства выступает из нас теперь всяк, как беспощадно и резко судит о другом… Позабыто, что он сам может на всяком шагу, даже не приметив того сам, сделать то же подлое дело, хотя в другом только виде, - в виде, не пораженном публичным позором, но которое, однако же, выражаясь пословицею, есть тот же блин, только на другом блюде».

Для Христа нет ни эллина, ни иудея, ни украинца, ни белоруса, ни русского. Нет и для христианина.

«Выше того не выдумать, что уже есть в Евангелии. Сколько раз уже отшатывалось от него человечество и сколько раз обращалось. Несколько раз совершит человечество свое кругообращение и возвратится вновь к Евангелию, подтвердив опытом событий истину каждого его слова. Вечное, оно вкоренится глубже и глубже, как дерева, шатаемые ветром, пускают глубже и глубже свои корни».

Как сказал поэт:

Все, сказанное выше Гоголем и о Гоголе, позволяет сделать вывод: его мировоззрение - христоцентризм. Поэтому Гоголь - великий украинский и русский писатель, а Шевченко - просто великоватый Писака. Потому Гоголя и нет на украинских деньгах. И слава Богу!