За несколько лет до этих событий, возвращаясь в долину, норвежцы нашли француза. Человек лежал в глубоком овраге без сознания, синий от побоев. Спасибо Стригу Меченому, этот глазастый тип первым заметил лежащего как труп незнакомца. Мужчину привели в чувство, а тот, разлепив веки, сразу забредил:

Стриг пожал плечами и приготовился перерезать несчастному горло, как полному психу. Ну их, сперва несут невесть чего, а потом ещё и кусаться начнут…

Но почему-то Айфон Бешеный Пёс, молодой широкоплечий конунг, приказал оставить французу жизнь. Раненого положили на носилки, дотащили до селения и передали заклинателю по имени Порн. Знахарь выследил в астральном теле больного организованную группировку злых духов, вступил в напряжённые переговоры и умудрился обменять жизнь бедняги на колоду карт эротического содержания.

Злые духи увлеклись игрой в очко, долго шумели, а потом всё-таки ушли под ритмичный стук в бубен. Ну в смысле ещё и Порну фингал поставили. Обычное дело, духи — они такие…

Прошло несколько недель, прежде чем Сезар Велазен, как представился француз, заговорил на ломаном, но понятном норвежском.

Айфон созвал тинг, чтобы выслушать Сезара и решить его судьбу. Собрание неоправданно затянулось. Мужчина в течение десяти дней рассказывал запутанную историю собственной жизни — о семейной вражде, коварстве и смерти[3].

Люди слушали про интриги, судилища, дуэли… Удивлялись, как можно скрывать и накапливать злобу, прикрываясь улыбками и вежливостью. Таить кровные обиды. Сыпать яд исподтишка, невзирая на личности. Тайком совать врагу тонкий стилет в бок во время менуэта. Обманом завлекать девушку в постель, лишь с тем чтобы поговорить по душам.

Викинги недоумённо пожимали плечами. В долине недовольство устраняли подзатыльником, боем до первой крови или Вальгаллы, исходя из тяжести оскорбления, красоты женщины, количества и качества добычи. Любой — будь то вождь или сопливый мальчуган — считал открытый поединок нормой. По этой (не только, но в основном) причине мужчин насчитывалось едва ли не вдвое меньше женщин.

Возвращаясь домой из набегов, воины проверяли хозяйство, занимались любовью с белокурыми жёнами, подругами, рабынями и соседками, а в паузах между занятиями пытались дуть в краденые волынки. Правда, что до волынок, то (в отличие от рабынь и соседок) многие взрывались. Не викинги — инструменты… Лёгкие норвежца вдвое объёмнее лёгких шотландца. А женщины ВСЕ успешно беременели, и дети считались общими!

С такими гигантами секса и воинской доблести могли соревноваться лишь богатыри Гардарики. Но те редко заплывали в мрачные скальные фьорды. Во-первых, своих красоток полно, во-вторых, краденые волынки — они на любителя. Славные мужчины-гардариканцы предпочитали балалайки…

В Долине Зверя обходились без рабов, исходя из принципа «новая кровь — для продолжения рода». В холодных землях, перемешанных с камнем, как изюм с рисом, пленнику-мужчине ненавязчиво предлагали создать семью. В случае отказа — купание в горячем гейзере (последнее в жизни).

Соглашались! Кто откажется от высокой стройной блондинки с бюстом четвёртого размера? Ныряние в кипяток не альтернатива.

Айфон одобрил женитьбу француза. Ещё один полноправный член — плохо ли?

Но стоило Сезару встать на ноги и оглядеться в поисках свободной женщины, как Стриг Меченый заявил о правах на амулет — единственная ценная вещь, висевшая на тощей шее спасённого.

— За то, что я нашёл тебя и не убил! — ухмыляясь, пояснил викинг.

Велазен спрятал украшение под рубаху и прижал ладонями. Естественно, что недоумевающий Стриг вызвал Сезара на поединок. Для викинга такая жадность была просто непонятна…

Хотя все понимали: какой там, к орку, поединок? Чистой воды убийство! И совершит его Стриг — шестифутовая масса, владеющая оружием, как шлюха Гудрид из кабака «Кроткий медведь» языком. А тонконогий француз… хоть и не развалина, но, кроме смелости, как считали, ничем похвалиться не мог. Сезар хромал, Стриг — скакал по камушкам, Сезар любовался небом, Стриг — чесал ниже поясницы, Сезар взвешивал слова, Стриг — свежее мясо[4].

Сезар нырнул в палатку Порна, чтобы взять одну ржавую вещицу, полученную заклинателем от цыган в оплату за ночлег. Это был лёгкий французский меч.

И вот уже морально готовый к бою викинг, как выразилась бы та же Гудрид, «принарядился». Тут наколенник, тут лямочка, там шлем с рогами, тут круглый щит в половину неба — загляденье! Он весь лоснился и улыбался, наслаждаясь собственной мощью. Златокудрые волоокие красотки светились от восторга! Но, увы, бой закончился, етить викинга под заднюю косичку, слишком быстро…

Сезар дохромал до круга и спокойно принял атаку. Нырнул под удар противника и единственным движением меча проткнул его насмерть. Огромный, замечательный, сильный, красивый Стриг рухнул и не встал…

— Это потому, что сегодня среда — день Одина, — объяснил заклинатель удивлённым зрителям. — Посудите сами, люди, разве нужен нашему богу дохляк-иноверец? Конечно нет! Он забрал единственного и лучшего бойца. Это большая честь…

Люди понимающе вздохнули и вывели в круг Хельгеду — Стригову жену. Забирай, мол, чужестранец, — право победителя, хоть ты и не лучший.

С того дня француз стал членом племени и семейным человеком. Он оказался хорошим воином и супругом. Гудрид из «Кроткого медведя» завистливо говорила про таких «не мой типаж», после чего у неё резко портилось настроение.

Мсье обучил мужчин колющим приёмам боя прямым мечом, пристрастился к крепкому мёду, полюбил жену со всеми вытекающими, и в ответ она родила дочь. Девочке дали нетрадиционное для Скандинавии имя — Рея. Маленькая, худенькая Рея отличалась особенной воздушной красотой, неземным шармом и грацией, напоминая изящную лесную фиалку. А по мнению того же заклинателя, и саму богиню Фрейю…

Когда дочурке исполнилось пять, француз преклонил перед нею голову, снял медальон, не доставшийся Стригу, и перевесил на худенькую шейку. Вскоре он куда-то уехал и больше не вернулся.

Заклинатель Порн, гадая на внутренностях жертвенного барашка, узрел — судьба забросила путешественника далеко на восток. Так далеко, что не хватало внутренностей, и пришлось принести ещё, да только толку…

Долго ждала его Хельгеда, трижды приходила зима и трижды лето, на четвёртый год без мужа ей приснился сон. Царство мёртвых, Вальгалла, в королевском кресле восседает Один. У ног его два огромных волка, на плечах Мысль и Память — вороны, способные облететь весь мир и собрать хозяину новости. Где-то близко Стриг веселится в ожидании последней битвы сил добра и зла. И взгляд у Одина неодобрительный…

Женщина проснулась в холодном поту.

Рассказала сон Порну, тот снова гадал и открыл истинный смысл сна:

— Не о Стриге говорили тебе боги, а о втором муже. То было знамение — Сезар больше не вернётся.

Заколола она жирного вола и устроила погребальный пир.

Кроме золотых волос и упругой груди, полученных от природы, Хельгеда теперь имела по наследству от первого и второго мужа. Несмотря на постоянные предложения рук, скота, саней и умопомрачительных стеклянных бус, от которых каждая северная блондинка визжит, теряя стыд, женщина объявила, что целиком посвящает себя воспитанию дочери.

Длинными ночами половина постели вдовы оставалась холодной.

Спустя год после заочных похорон Сезара объединённые кланы южных викингов разбили и вырезали отряд французской армии, завладев десятками гибких и острых мечей. Перед смертью предводитель европейцев успел признаться Айфону Бешеному Псу, что отряд разыскивал человека — Цезаря Валоа, который несколько лет назад пропал в Норвегии. И этот человек — наследник французского престола!

Но что делать, Айфон никогда не был догадливым парнем, да и слушал умирающего вполуха. Зато спокойно перерезал ему горло. Позже, глотая пиво из рога, он рассказал подробности битвы Порну, и только старый заклинатель обратил внимание на явное сходство имён пропавшего без вести француза и престолонаследника…

Сезар Велазен и Цезарь Валоа[5].

Порн вспомнил — на медальоне их француза был знак. Когда внимательно рассмотрели амулет с шеи Реи, на камне ясно различили золотые розы — герб французской династии.

Поздно! Что случилось, то случилось. Сезар исчез на востоке, а французы из поискового отряда упокоились в сугробах. Порн и Айфон решили промолчать и всё оставить как есть. В конце концов, боги расставят фишки по своим местам, это их дело…

Так в Долине Зверя появилась настоящая принцесса.

Айфон Бешеный Пёс погиб нелепо — от укуса горной гадюки, Хельгеда — от чёрной малярии. Болезнь напала на посёлок, когда Рее исполнилось семь. Вдова Айфона, Рунхельда, взялась заботиться о сироте и растила её вместе с сыном — десятилетним Торном.

Пять зим спустя на празднике девиц Торн выбрал Рею. Много юношей желали повесить на шею дочери Сезара связку ключей, но глыбоподобные мускулы кузнеца помогали ему забивать самых озабоченных в ил, самых дерзких забрасывать на деревья, а головами упрямцев пробивать лунки, на радость старым любителям зимней рыбалки. После дюжины таких изобретательных избиений страсти вокруг молодых остыли.

Ещё пять зим Торн и Рея ждали ребёнка, но ни рыжеволосая Фрейя, ни дед её Один не спешили одарить мужа и жену первенцем. Старый Порн успокаивал:

— Всему своё время, — и гладил принцессу по кудрявым чёрным волосам.

Торн изматывал себя ковкой заклёпок для драккаров — благо крепежа требовалось много. Заклинатель в такие моменты садился рядом и долго смотрел на огонь, бушующий в топке.

И он оказался прав. Следующей весной Рея зачала.

Когда длинный корабль викингов отходил от родных берегов, кузнец признался старику:

— Один знает, мы делали это с ней столько, сколько заклёпок в плавающем «драконе».

Порн удовлетворённо кивнул:

— Сага гласит — когда строится драккар, духи лучших воинов собираются посмотреть на работу. Если ладья длинная, как эта, то собираются поглазеть и боги.

Как ты сам убедился, во всём виновата долгая стройка, но теперь, я уверен, у прекрасной Фрейи нашлась свободная минутка и для вас. Ибо лишь она заведует деторождением…

Юты и даны напали, когда до рождения главного героя этой сомнительной книги оставалось три дня…

Ага, вот показалась знакомая широкая спина — кузнец близок к цели! Последуем за ним и его мыслями.

* * *

У бегущего Торна перед глазами подпрыгивала котловина с кромлехом на дне. «Только бы успеть!» — не переставая думал он. А строчки меж тем приходили сами собой:

Я свяжу из юте кой бороды Шапочку для Маленькой Балды. Это фьордский пони — Верный друг. Не подумайте чего плохого Вдруг. Мы ходили с ним За старый лес, Пони мой во все кусты залез. Пожевал травы, Спугнул дрозда, В эти дни стояли холода. По дороге в стойло он чихал, А потом неделю пролежал. Чтобы больше не было беды, Шапочку свяжу я для Балды.

В круге отдельно стоящих камней суматошно двигались люди — Рея, Порн и проклятые юты. Тесное, таинственное пространство святилища и материнский инстинкт волшебным образом делали Рею недоступной для врага. Молодая женщина отчаянно размахивала тонким мечом с удивительной для её нежной фигуры силой и решимостью.

Старик Порн заряжался энергией от каменной балки, у основания которой поэтам делались жертвенные кровопускания. Подкрепившись волшебной силой, он использовал тисовый посох как колющее оружие, пронзив одним выпадом сразу троих. Посох достался старику в наследство от матери-вёльвы, переевшей ядовитых галлюциногенных грибов. Это было удивительное оружие: если трижды коснуться им щеки, у человека исчезала память. Таким же способом память возвращалась.

Преисполненный силы, заклинатель поблагодарил бога и обрушил на врагов злую мощь всех плохих стихов мира, которую Один запирал в сундук и придавливал сверху бочкой с протухшей селёдкой. Злая мощь сбивала врага с ног, связывала бороды ютов, отчего те, дёргаясь и воя, расшибали друг другу лбы и сворачивали носы.

В двадцати шагах от храма спокойно прохлаждалось около двадцати разбойников-данов. В голове Торна возникли логические вопросы. Почему группа отделена и бездействует? Ведь вместе с ютами они бы взяли посёлок! Зачем так много внимания Рее? Смысл её убивать, если, несмотря на беременность, она желанная рабыня для них?

Однако поэтичный кузнец вовсе не собирался размышлять до бесконечности и тем более останавливаться. Твёрдая рука и холодная сталь — вот что сейчас было важным. Широкоплечий сын берсерка Айфона Бешеного Пса превратился в гром, грозу и молнию!

Первый раз в жизни в Торна вселилось бешенство боя. Из груди вырвался рык, на губах появилась густая пена, а борода стала дыбом!

Юты так и не поняли, что их настигло. Словно ураган, страшный и сокрушительный, налетел на врагов и вмиг всех разметал. Торн и сам не понимал, чего натворил, не в том он был состоянии психики. Но всё равно свалить всех не успел…

Рыжий убийца в блестящей кольчуге точным ударом по руке оставил Рею без меча. Металл брякнул по камню, высекая искру. Трость Порна сломалась о прочный шлем, а самого старого заклинателя смахнули с ног будто пёрышко. Бедняга отлетел на пять футов и, ударившись об алтарь кромлеха, половичком сполз на базальтовую площадку.

Краснобородый наёмник замахнулся на беззащитную Рею. Глаза мерзавца фанатично сверкали и ничего, кроме жертвы, не видели. Но Торн был совсем рядом! Рёв стоял такой, что со стороны фьорда отзывались морские львы, а лось в ельнике активно забрасывал себя ветками, чтобы «отлежаться».

Увидеть кузнеца в тот момент — и нервное потрясение обеспечено: изо рта попёрли белые клыки, мышечная масса втрое увеличилась, а каждая волосинка русой бороды превратилась в иглу. Ещё недавно человек, а теперь — сплошное порождение тьмы. Кровь кипела, кровь гоняла по венам и мозгу одну короткую мысль — отомстить за жену и неродившегося ребёнка! Он не успел бы, но..

Нечто опередило его. Раздался оглушительный треск! Нет, это не медведь-шатун провалился в охотничью яму. В тот момент мишка был бы счастлив схорониться (хоть в сноску лезь…). Случилось так, что все звуки Земли смешались в одном месте. Взрыв раскрошил монолит, и время замерло, как вертлявая куриная голова над зёрнышком. Над кромлехом навис мудрый бог всех скандинавов — Один! Великий Одноглазый взревел во всю мощь и разбросал ютов волной бездарной поэзии:

Технология изготовления стихобомб в настоящее время доступна многим филологам. Сборка производится в стерильных условиях тавтограммного абецедария. Сырьём служат стихи, лишённые ритма и смысла, обогащённые рифмами «тебя — себя» и «кровь — любовь». Наибольшую опасность представляют акробомбы, имеющие особую разрушительную силу благодаря литой акроконструкции[6]. Сила взрыва одной стандартной акробомбы равна пятистам граммам тротила.

Кузнец спешил зря — ударная волна оттолкнула его и придавила к базальту. Сверху, будто с края могилы, посыпалась щебёнка, от страшных слов главного рифмоплёта Вальгаллы мир начинал потихоньку рушиться, не дожидаясь Рагнарёка…

Ослеплённый, взбешённый и готовый к бою, Торн вскочил. Желание покончить с ютами — единственное, что удерживало его в сознании. Но из посёлка уже подоспели братья викинги и добили рыжебородых. Торн видел только дым, кровь и знакомые мрачные лица победителей.

Как только берсеркерское бешенство, рыча, отступило, горе навалилось на кузнеца бесконечностью полярной ночи. Руки, ноги и сердце налились свинцом. Кровь застыла в жилах, взгляд потух. Могучий викинг потрогал раненый живот, опустился на колени в розовый снег…

Ужасно трудно обернуться и посмотреть на руины святилища, под которыми погребены любимые. Жизнь потерла смысл. И даже месть…

Всюду валялась тухлая селёдка[7].

Тишину разрезал захлёбывающийся детский плач. Ребёнок? Ребёнок голосил, как асирский боевой рог. Торн уставился на руины кромлеха, словно те вмиг поросли розами.

Ничего не видно. Странно, неужели он ослеп от поэзии Одина? Да запросто…

Но причина была куда прозаичнее — мелкие кусочки щебёнки при взрыве вонзились в лицо, ранки кровоточили, ресницы слиплись от крови. Мозолистой ладонью кузнец провёл по лбу, бровям, ощупал нос, над губами рука застыла. Среди мёртвых, обугленных трупов и обломков святилища поднялась его жена. Живая-а…

О Рея! Хороша, как утренняя роса! Обеденная прохлада! Вечерняя тишина! Зимняя свежесть! Весенняя лёгкость! Он мог продолжать бесконечно…

Рядом с любимой женщиной Торна, качаясь, стоял Порн. В костлявых руках, воздетых к небу, сквозь холод и смерть ревел младенец. Ревел в рифму.

Мой сынок, сентиментально отметил кузнец.

* * *

За тысячи миль от Норвегии, на континенте, не знавшем, что такое снег и тюлени, босые люди, скрытые за масками зверей, шли из столичного города Луксор в пустыню. Ночь поднималась от песков, звёзды набирали высоту, тени людей и верблюдов стелились плавно, растворяясь во тьме.

Путники достигли пирамид. Прошли вдоль бассейнов из тёмного камня, в которых возлежали жирные крокодилы из священной реки Стикс. Рептилии знали вкус человечины и облизывались на звук шагов…

Когда процессия выстроилась перед самой крупной пирамидой, облицованной красным асуанским гранитом, пустыню накрыла глубокая ночь. От факелов растекался холодный потусторонний свет[8].

Заметив колонну из Луксора, встречающие упали на колени и в экстазе принялись молиться Сету. Это не мешало им обмозговывать текущие дела. Кто-то продолжал строить планы побега к «больному дяде» на время приезда тёщи, кто-то пытался вспомнить имя торговца, продавшего ему старую баранину, и так далее.

Общие приветствия заняли пару минут, после чего высокопоставленные пришельцы отправились в широко разинутую змеиную пасть — начало спуска в нижний проход. За ними следовали девушки, закутанные в белое. Эти подрабатывали девственницами и жертвами в разных сектах. Темнокожие конвоиры лениво топали последними.

Шествие возглавлял жрец с отвратительной золотой маской шакала Анубиса, верного слуги зла. Он знал сплетение проходов, как змей собственные кольца.

Шутки ради добрый час поводив группу по тёмным коридорам, «шакал» объявил, что забыл дорогу, но после короткой и дружной вздрючки, в которой участвовали даже «кроткие девственницы», вынужден был перестать юморить и вывести процессию на короткий путь.

Мимо проплывали древние фрески: змеи (куда без них), шакалы (тем более куда) и другие ползучие мерзости-мохнатости-шипастости-кусачести. Фрески без начала и конца, от входа к самым недрам — туда, где сбываются кошмары…

Неожиданно из тьмы вынырнула высокая арка и стукнула какого-то слишком долговязого жреца по макушке. Анубис остановился, чтобы сказать пару приветливых слов охраннику. Тот кивнул и открыл тяжёлые двери. Маски задерживались в проходе, каждая называла свой пароль. Анубис следил за всеми. Мавр с отрезанными ушами впускал по одному. «Шакал» ласково хлопнул мавра по заднице и вошёл последним, стараясь держаться подальше от девушек. Вооружённую группу сопровождения оставили с безухим.

Двери закрылись.

Всюду горели хаотично развешанные лампы-шары. Светильники сияли, как глаза любопытных великанов. Просмолённые слуги Сета — мумии — выглядывали из многочисленных ниш, проточенных природой в бугристых стенах. В середине зала притягивал взгляд чёрный алтарь в окружении мерцающих свечей…

Под алтарём зияла круглая дыра, широкая, будто медвежья берлога[9]. Холод, пронизывающий кости, едкий и непереносимый, исходил из дыры, щипля жрецов за голые пятки, скребясь по ногам и хрустя в складках одежды. Все знали — не медведь пробил в скале отверстие. И не берлога внутри, а туннель, связующий мир живых и обитель мёртвых, и выползает оттуда огромная змея, а зачем — догадайтесь сами…

Перед алтарём стоял высокий, стройный мужчина в шёлковой тунике с разрезами. Старый ли, молодой — кто знает? Возможно, лицо у него красивое и загорелое, нос орлиный и скулы властные, как у императора. Опять-таки кто знает? Трудно предполагать, когда на лице объекта предположения толстый слой сметаны и круглые дольки огурца. Видны только глаза, в которые опасно смотреть, ибо в них — всеподчиняющая магия!

Взгляните-ка лучше на высших жрецов. Ритуальная мода диктовала им наряжаться животными. Толстяки становились слонами, кабанами и бегемотами. Тощие — волками и лисами. Натуральные шкуры отделывались серебром и золотом. Особо модные умники приводили с собой на поводке олицетворяемое животное. Для реальных слонов и бегемотов у входа в пирамиду имелись охраняемые маврами стоянки.

На гладко выбритой шее мужчины, покрытого огурцами, блестел амулет — змея, пожирающая свой хвост, втиснутый в разрезанную булочку с кунжутом, а на ухоженных пальцах играли чёрные перстни. На ногтях можно было разглядеть поделённую на десять фрагментов карту лабиринта пирамиды — гениальная работа дальнозорких финских эльфов. В благодарность за труд и дабы не повторили шедевр, эльфы были ослеплены. Традиция, блин…

Так вот, перед нами стоял сам хозяин пирамид, незамерзающий и непотеющий, истинный слуга Сета. Бессмертный и бессменный Ах-Тунг-Ах-Тунг![10]

Он приветствовал упавших на колени служителей лёгким, ни к чему не обязывающим поклоном.

— Вы в доме его ползучести Сета, о идущие по Мрачному Пути! — возвестил бархатный голос, сильный, но негромкий. — Короче, будьте как дома.

Идущие сбросили маски, шкуры и остались в одинаковом беленьком исподнем.

— Ты звал, мы пришли! — заученно ответил хор.

Изумлённая бельём посвящённых, тихо захихикала чья-то ручная лисичка[11].

— Слушайте, о мои в основном престарелые дети!

— Внемлем, о вечно молодой…

— Со стороны дальнего Севера до нас долетела весть. Её нам нашептал ночной ветер. Хриплые вороны разбросали по миру. Летучие мыши поведали подлым змеям. Гады, шипя, передали филинам и сёстрам их совам. Те облетели древние руины. Понеслась весточка к похотливым вампирам, злым вурдалакам и чёрным демонам. Короче, их вопли отразились от Юпитера, потом срикошетило ещё на пару планет, а я слышал эхо… Так знайте же — наступил День грома! Случилось! Явился на свет великий воин! С мощью быка, храбростью льва, зрением орла! О всемогущий Сет, неужели он бросит тебе вызов?!

Верховный жрец обжёг присутствующих огненным взглядом. Никто не решался встретиться с этими жаркими пеклами его очей. Слушатели смирно глядели в тёмные квадраты пола. Плитку, кстати, укладывали лесные карлики из Исландии под страхом мгновенной теледепортации на родину. Укладывали хорошо. По окончании работы им разрешено было остаться в пирамиде навечно. Вот почему то здесь, то тут, сквозь швы, подобно настырной траве, торчали их бороды.

Низкорослый ливиец, сбросивший костюм панды[12], осмелился встретить взгляд Владыки Чёрного Круга[13].

— А ты храбрец, Херент! — Ах-Тунг улыбнулся, и кружочек огурца пополз по щеке. — Видишь, сколько развалилось жирных котов? Назло им всем я сделаю тебя старшим жрецом с кучей привилегий, о которых они мечтают, набивая брюхо. Я подарю тебе костюм муравьеда! — (Жрецы завистливо напряглись.) — Говори, Херент!

— Господин, может быть, эхо отразилось неправильно и на свет появился не человек, а новый Склеродемон или… или даже сам Невероятный Усилитель Вкуса?

— Нет, всего лишь человек, — главный пожал плечами, — космические силы не перестают меня удивлять. Могли бы сотворить что-нибудь поинтересней. Например, живой сексуально озабоченный ураган. — Он мечтательно повозюкал кружочком огурца по лицу. — Я не знаю… какую-нибудь вечную ночь с ярко выраженным мужским началом, э-э-э, неистовый интимный ветер. Но нет, куда там! Просто человек…

Ливиец, вполне довольный тем, что есть, набрался смелости озвучить очередную мысль:

— Тогда предлагаю переманить его: подарим парню лакированный чёрный шлем с тёмными стёклами, чтобы прятал бесстыдные глаза, чёрный сверкающий плащ и кожаные сапожки. Вместе смотрится великолепно, не устоит, поверьте!

Владыка с интересом вцепился в яркий образ, созданный учеником.

— Да?.. Перед таким славным костюмчиком я бы точно не устоял. Где б такой достать? — Ax-Тунг задумался. — Ты, часом, не шьёшь, дружок?

Херент потупил взгляд и, стесняясь, признался:

— Есть немного…

Ax-Тунг поддержал его:

— Похвально, похвально! При случае погляжу, приноси эскизы. Эх, если бы не повестка ночи. Ох уж эти люди с Севера, не простые они, хоть и люди…

Херент снова воспрянул:

— Рано или поздно эти непростые люди переходят на сторону Мрака. Выгоды больше, проблем меньше, пенсия гарантированная, это ведь каждому понятно.

— По-любому, мой мальчик! Но северные непредсказуемы. Тем и страшны…

Ах-Тунг-Ах-Тунг задумался, на миг прикрыв ладонью горящие глаза. На безымянном пальце левой руки сверкал Перстень Силы. Вечно молодой владыка вспомнил что-то и со злостью выплюнул:

— Придурки-юты![14] Не справились с таким простым заданием! Им посулили столько серебра, сколько и не снилось, а они?! Ох уж мне эти северные народы!

— Юты?

— Да, Херент, я направил воинов Ютландии и Дании разделаться с матерью этого человека, до того как он появится, и имел глупость заплатить половину вперёд.

— О Великая такая-то мать!

— Юты нажрались эля, опоздали на целую неделю и дали запугать себя кучкой голых девиц, как тебе это нравится, а?

— Какой отвратительный народ, мой господин, хотя голых девиц я бы тоже испугался.

— Таких, как жёны викингов, кто угодно испугался бы… Ладно, не стоит поминать ушедшее. Короче, он родился, и знаешь благодаря кому?

— Неужели, юты ещё и приняли роды, мой господин?

— Ха! Приняли, если б умели. Тупоголовому Одину вздумалось помогать людишкам. Представляешь?!! На последней планёрке богов этот старый маразматик объявил себя отцом ребёнка Торнсонов! Он влез в последний момент и раскидал моих наёмников путаными стихами! Я бы даже выразился крепче — стишками! Представляешь?

— Чувствует выгоду, Одноглазый…

— И я о том же! Хочет примазаться к тому, что и так предначертано, мудрец отмороженный! Так что ты там говорил об этом костюмчике — открытая грудь, глубокий вырез, шнуровка по бокам, эдакие облегающие ботфорты на каблучке…

— Как всё печально складывается, — делая вид, что не слышит, вздохнул «панда», — Какой-то просолённый, необразованный варвар с грязью под ногтями и рыбьей чешуёй на бровях войдёт в этот прекрасный храм, чтобы надругаться над нами!

Ax-Тунг со словами «поскорей бы уж!» топнул, и где-то под плиткой тихо ругнулся прижатый исландский карлик.

* * *

— Девушек сюда, — приказал главный жрец Сета. — Хочу расслабиться.

Жрецы подтолкнули пленниц. Херент достал из чайника под алтарем золотую пилку для ногтей и, поцеловав её шесть раз, торжественно подал господину.

Ax-Тунг-Ax-Тунг приступил к тому, о чём ни один жрец не имел права рассказывать до самой смерти, — полировке ногтей под тоскливые завывания девиц, перемежаемые зевотой. А что вы хотите? Девственность — это тоже профессия. Главное — суметь её выгодно продать, да по возможности ещё и не один раз. Девицы были профессиональными девственницами, то есть дело своё знали и использовались по назначению не первый год…

На алтарь главного храма Сета их возводили по очереди. Деву клали на спину. Находясь в гипнотическом полузабытьи, пленница дежурно подчинялась. Религиозно перевозбуждённые лысины устилали пол. Мелкое зверьё тихо ныкалось по углам, зажимая пасть неугомонно хихикающей лисе.

Ах-Тунг-Ах-Тунг тщательно рассматривал молодое тело.

Интересовали его главным образом ногти.

И воздевал он золотой инструмент над алтарём.

И оглашал храм древними словами заклинаний.

И опускалась пилка к ногтям нетронутым (за год).

И округлялись края, и появлялся контур, и услужливо дул Херент.

В холодном туннеле за чёрной дырой тихо матерился на гардариканском змей по имени Сет:

— Шшшавсссем сстыд потеряли, сссшшшизофреничные толерасссты!

Наверху, на специальной стоянке под охраной мавров, густо вздыхал синий слон. Его стоит запомнить, он нам ещё пригодится.

* * *

А теперь перенесёмся в белокаменную Мадару — столицу Булгара. Богатые особняки, образованные женщины, учёные старики, вежливые дети и разномастные чиновники. Герцог Делян Пощаков, влиятельный королевский советник с внешностью отставной голливудской звезды, жил в доме на холме. Трудоголик Делян пропадал во дворце, проходя путь от совета к навету, от собрания к совещанию, от разговоров до заговоров, слушал допросы, читал доносы — и так каждый день. Поэтому, само собой разумеется, его единственный сын оказался исключительно в распоряжении нанятых учителей. Многим отец оплатил переезд из-за границы, включая расходы на оформление документов и взятки.

Итак, пятнадцатилетний Реас заметно отличался от знатных сверстников. В то время как балбесы размахивали тренировочным оружием и мечтали о взрослой жизни, Реас читал и фантазировал. Невероятно любознательный и чувствительный, он был доведён своими педагогами едва ли не до идеализированного состояния книжного червя. С книгой в голове и сухими страницами циркуляров вместо мышц. Да, кстати, телосложение паренька на деле вполне позволяло справляться с рапирой и саблей, но что может сравниться с библиотекой замка — крупнейшей в стране и лучшей в Булгаре? Опять же руки не намозолишь…

Диспуты в академии, в которой учился молодой Пощаков, напоминали кровавые поединки. Оседлав коня красноречия, под защитой доспехов знаний, юный Реас, движимый силой логики, орудовал кулаком собственного мнения, вышибая за пределы ринга незадачливых конкурентов. Отец радовался этим победам и ценил их выше военных.

Как-то Реас и учитель астрономии забрались на самую высокую башню замка понаблюдать закат. Учитель предложил воспользоваться случаем и снял штаны, собираясь продемонстрировать действие силы притяжения на жидкости, но Реас предупредил педагога, что внизу проходят учения королевской гвардии, а гвардейцы все сплошь гордые дворяне, любители дуэли с равными и публичных наказаний для менее знатных оскорбителей их чести. Короче, быть равным учителю не светит, а оскорбителей булгарские дворяне, как правило, дружно кастрируют на месте.

Подумав, астроном-риторик признался, что если честно, то он вообще не хотел лезть на такую высоту. Законы физики действуют в любом месте, просто ученик пригрозил рассказать папе, как синьор Галлий (то есть учитель астрономии) засыпает на середине лекции, что неминуемо привело бы к увольнению, и лишь поэтому согласился. В смысле мочить дворян сверху он не будет, так как это непедагогично…

С высокой башни открывался отличный вид. На западе — граница с Галлией, на севере и востоке — хребет Карпатских гор, далеко на юг — Средиземное море и Ливия.

— Не верю я, что солнце на ночь уходит под землю! — с ходу атаковал юноша, — Слишком детское объяснение. Хочу по-взрослому!

— Ты прав, мой мальчик, — монотонно бубнил учитель, мечтая об ужине и тёплой грелке к пояснице. — Однако, хотя критикуемое тобой объяснение встречается во многих авторитетных книжках, э-э-э, не припомню названия… страницу тоже… вроде восьмидесятая или сто восьмидесятая. Солнце всегда вставало на востоке, а заходило на западе. Какая разница, что оно там делало? Да хоть отдыхало! Перед падением Ахерона, гибелью Атлантиды и сегодня наверняка тоже… В чём суть вопроса, а?

— Если на западе набирается сил, то почему встаёт на востоке?

— Жрецы Тангры, чтобы ты знал, пишут: Солнце умерло и переродилось, чтобы… чтобы… вероятно, чтобы светить, забыл, как в первоисточнике. — Астроном нахмурился и стал похож на строгого епископа. — Страница, вероятнее всего, триста девятая, хотя и на четырёхсотой было…

— Галлий! Галлий! — Юноша зажал уши.

Но учитель пустился вскачь по нарастающей, каждым новым словом мстя за пролетевшие мимо ужин и грелку:

— Что «Галлий», «Галлий»? Глубину космоса трудно охватить сознанием! Это общеизвестно! Можно было бы простить мне некоторую утомлённость. Попробуй думать о звёздах сорок с лишним лет! Ошизеешь, знаешь ли… А тебе известно, что говорят о светилах, к примеру, свирепые норманны? Они считают, что за солнцем и луной ежедневно гонятся два громадных волка. Проглотят — свету хана! Так и гоняются от заката до рассвета. Ай, что говорить… Почему каждый, включая тебя, юный Пощаков, считает познание космоса плёвым делом? Если ты такой умный, то…

Старина Галлий набрал полную грудь воздуха и осёкся. С упрямым мальчишкой вдруг случилось неладное. Реас схватился за голову, до хруста сжимая виски, но не от услышанного. Юноша потерял равновесие и перевесился через перила, рискуя разбиться насмерть. Астроном и риторик едва успел схватить ученика за плечи и затолкать в наблюдательное кресло[15].

Молодой аристократ побелел, из его груди вырывался хрип.

— Ой, зачем мы только начали о сокровенном! — запричитал учитель. — Господин Пощаков, я предупреждал: о проблемах мироздания много думать вредно.

Я вот не думаю и вам не советую! — В качестве добавочного лечения он осторожно похлопал своего подопечного по щекам. — Очнись же, несносный мальчишка!

На севере сверкнула молния, но взбудораженный Галлий был слишком занят, чтобы смотреть по сторонам. Дыхание ученика восстанавливалось, на нахлёстанные щёки выплеснулся румянец. Трижды плюнув через левое плечо, астроном прошептал молитву Тангре. Просто так, на всякий случай. По-любому хуже не будет…

Тем же вечером, после того же судьбоносного дня, Реас набросал на бумаге коротенький синопсис видения, о котором не узнает отец, не разнюхает Галлий и о котором он сам никогда не забудет. Там, на башне, когда в северной стороне блеснула молния, внутренний взор юноши чётко увидел чужую землю, каменные столбы, женщину, старика и бородатых варваров. Увидел бой и родившегося в том бою младенца. Что бы всё это значило?

Особенно принесённый ветром запах несвежей селёдки.

* * *

— Порн, ты спас их! Хвала богам! Но я твой вечный должник! — Кузнец упал старику в ноги. Тот едва успел отпрыгнуть…

— Как бы не так! — прокряхтел заклинатель, бодро отбегая от ползущего к нему на коленях викинга. — «ПОРН, ТЫ СПАС ИХ…» Да уж, спас, как же! Я был беспомощнее самого дохленького щенка голубого песца из осеннего помёта в неурожайный год! Помнишь того рыжего негодяя? Он сломал своей дурацкой башкой мой посох как раз в тот миг, когда из Асгарда готова была выплеснуться энергия самой бездарной саги из всех самых слабых саг о викингах.

— Ну? — ничего не понял Торн, всё ещё надеявшийся поймать ноги старика в благодарственном объятии.

— Один поразил! Один! Только он способен на такие мозгодробительные стихи, клянусь корнями Иггдрасиля!

Рею с новорожденным отнесли в длинный дом, а двое спорящих мужчин отстали, бурно обсуждая последние события. Было ещё светло и не холодно, кромлех слегка дымился, заслоняя низкое норвежское солнце.

— Хочешь сказать, Один, а не ты? — Кузнеца качало от усталости, как лодку.

— В третий раз говорю тебе, я тут ни при чём! — махнул рукой старик, — Лет десять назад — да! Я бы наделал этим козлам открытых переломов! Я бы процитировал им руну забвения! Уж я бы их сглазил! Они бы у меня всю жизнь отваром из хвои отпаивались и без клизмы спать не ложились. А сегодня… Сегодня я тысячу раз сказал спасибо лопарям, саамам и вёльвам, у которых мне довелось учиться секретам магии, но без Одина ничего бы не вышло…

— Не понимаю.

— Какая разница! Юты пришли убить твоего сына, лишь это по-настоящему важно.

— Что-о-о?

— Кто-то использовал ютов, их вела и поддерживала сильная магия. Слава Одину — он уберёг твоё дитя!

— Но какое дело Одину до меня и моей семьи? Я не писал стихов… так, сочиняю немного, но это несерьёзно, я их даже не записываю, не то чтоб публиковать… К тому же давно не приносил ему особых жертв! Так, муху летом или пару комаров по весне. С чего это вдруг он, а не ты, истинный волхв, защитил Рею и малютку?

— Потому что мы, норвеги, его дети, голова деревянная! Вот почему! А я хоть в бою тоже не в носу ковыряюсь, но без высшей помощи лежали бы мы на камушках, как срубленные деревца…

Торн пожал плечами и ещё раз взглянул на поломанные ворота. Кузнец верил старому заклинателю — тот своё дело знал и не зря махал посохом.

С фатализмом, присущим варварам, Торн произнёс, глядя на столбы:

— Ну спасибо, Один! Весной получишь жирного итильского поэта[16].

— Потом будешь благодарить. Давай лучше я наложу на тебя свои исцеляющие руки, ты весь изрезан. Известно ли тебе, герой, что в теле человека тридцать два зуба, двести четырнадцать костей и триста пятнадцать жил?

— Я не считал, — буркнул викинг, снимая забрызганный кровью кожаный передник, — хотя повидал и то, и другое, и третье….

— Это у человека вообще, — пояснил северный учёный, растирая свои лечебные конечности. — Теперь поглядим. Хм… Повернись. Да, как я и думал. Если считать целые кости, зубы, те, что во рту, и жилы, имеющие начало и конец, ты заметно проигрываешь в сравнении с человеком вообще.

— Отрастёт, — отрезал Торн.

— Чего отрастёт?

— Всё отрастёт, — не вдаваясь в подробности, пояснил победитель. — Начинай волшбу поскорее, не терпится поглядеть на младенца. Надо столько ему рассказать!

— Успеешь, — властно заметил колдун, поднялся и осмотрелся. Викинги унесли самые ценные трофеи в долину. Он побродил среди трупов и обломков и вскоре вытащил из-под кучи мусора широкий грубый ютландский меч. — Годится.

— Что ты собираешься делать? — забеспокоился Торн, — Учти, ноги и руки я чувствую, и болят они самую малость. Отрезать не дам.

— Зачем беспокоиться? — улыбнулся старик. — Отрастут.

— Эй, я серьёзно. Не посмотрю, что ты уважаемый человек и умеешь заговаривать сталь. Я тебя стукну!

Порн вышел на полянку, расчистил снег, явив свету клочки пожухлой травы. Меч был использован им вместо лопаты для срезания промёрзшей полоски Дёрна. Когда земля оголилась, раненому Торну было велено босым встать на чёрный грунт.

— Это зачем? — серьёзно спросил он.

— Это затем, что сейчас ты как будто умер и перешёл в объятия матери-земли. Чувствуешь?

— Чувствую, как ты меня за локоть держишь, а Рея ноги заставит мыть.

— Сходи!

— Да ладно, могу лечь в постель и грязным. В конце концов, кто мужчина в доме — я или она?

— Сходи, говорю!

Торн послушался.

— Теперь ты рождён заново, — пояснил очевидное довольный лекарь. — Это древний обряд, помогающий восстановить силы духовные и физические. Его знала моя мать, мать моей матери, мать матери моей матери, мать матери матери моей матери, мать матери матери матери её матери… И той матери тоже…

— Какой матери? — Торн задумчиво переводил взгляд с полоски земли на колдуна и обратно. — Давай ещё раз, слишком много матерей.

— Эй, хватит перебивать! Мать их, в общем… Неважно, главная в этом обряде мать-земля, она выпускает нас в мир и забирает обратно, дарует жизнь травам, деревьям, стоит лишь приподнять покров, скрывающий её, и как следует попросить (а я знаю, как надо просить), и она наполнит слабого жизнью, как хозяйка наполняет кружку медовиной!

— Отлично сказано! — Кузнец аж поморщился от удовольствия. — Я был бы не против, если б мать-земля заодно наполнила меня медовинкой. Как ты на это смотришь, мать-земля?!

— Тссс! — опомнившись, рявкнул Порн. — Заткнись. Ты и так рождён заново. Не фигли-мигли, между прочим. Ничего больше не проси!

— Ну вот, был у Реи один младенец, теперь будет два, — туповато съязвил Торн и расхохотался.

— Ты балбес и болтун, сын Айфона! Моё дело сделано, пошли в долину.

Так они и сделали, предоставив опустевший кромлех матери-земле и северному ветру.

* * *

С выбором имени для младенца вышла загвоздочка. Торн хотел одно, Порн — другое, спор затягивался…

— Назови ребёнка Стингером! Или лучше Стингер-молниеносный! Ещё хорошее имя для мальчика Барак!

— А для девочки — Халупа? — отмахивался кузнец, но старик был неумолим:

— А ещё Медведь! Представляешь, Медведь, Знающий Пути На…

— Отвали, заклинатель, я сам решу. Мой ребёнок, а не твой!

Они сидели на бревне перед длинным домом. За дверью хлопотали женщины, слышался визг младенца. Тёплый февральский ветер лизал губы, щёки, шею, заигрывал и путался с дымом, идущим от очага.

— Сам! Сам! Что ты знаешь о силе имён? — Порн слегка постучал новеньким посохом по голове собеседника, — Я же не просто ворчу. Три тысячи лет назад миром управляла империя чернокнижников. Никто не осмеливался оспорить господство Ахерона. Но Святой Скелос бросил злым чародеям вызов. Позвал на помощь народы Севера, и пришли племена, и был у племён храбрый вожак — Стингер. И Ахерон пал, придуши его змей! — Брови Порна поднялись, как иглы дикобраза. — Твой сын рождён для великих дел, Торн. Назови Стингером!

— Я назову мальчика Гуннаром, в честь брата моей матери. — Счастливый отец шутя отобрал посох и поставил его у стены. — Отличный, весёлый мужик был, девки рожали от него направо и налево.

— Славно, — скривился заклинатель, — и где он теперь?

— Захлебнулся пивом на пиру, — завистливо произнёс Торн, — в последний из семи дней праздника, когда овсяная каша со сметаной была слизана с последней ложки.

Порн задумался и нехотя спросил:

— В честь чего праздник-то устроили?

— Так монастырь тогда разграбили, этот… забыл, как называется… да рядом тут, на островах.

— Линдисфарн он называется. Стыдись!

— Не-эт, этот уже давно пустой.

Они уставились друг на друга, припоминая.

— Э-эх! — Торн поднялся и распахнул дверь. — Женщины! Как назывался тот монастырь, в котором побывал дядя Гуннар?

— После которого он помер? — уточнили из жилища.

— Да!

— Это был монастырь Свистящих сосен.

— Точно! — сказали мужчины, захлопнули дверь и помолчали.

— Сколько мачтового леса перевели чокнутые монахи! — с горечью в голосе сказал Порн, прикрывая ладонью лицо и уходя в воспоминания. — Скальды поют, что эти отшельники порубили на обереги лучшие стволы.

— Дядя рассказывал, — согласно кивнул Торн, — что в тот день, когда отряд наших причалил к острову, на горизонте показалась венецианская галера, пережившая шторм. Монахи добровольно сдали своё добро и начали уговаривать нашу дружину вступить в братство свистящих сосен, они обещали викингам вечную жизнь.

— Вечную жизнь… — эхом повторил заклинатель, не открывая лица.

— Неизвестно, чем бы это кончилось, но на галере подали сигнал бедствия. Свистящих братьев связали, Заткнули их рты кляпами, и часть отряда вернулась на ладью, чтобы встретиться с неизвестным судном. Выяснилось, что почти все гребцы на галере утонули, осталось человек пять, не больше, и полный трюм специй, шёлковых нитей и тканей.

— Счастливчик Гуннар! — брякнул старик, и Торн расплылся в самодовольной улыбке.

— А ты мне говоришь! Всё это добро везли во Фландрию, но могучий морской великан Эгир вмешался и забросил их…

— Куда не надо, — закончил Порн. — И что же стало с монахами? Скальды поют, их убили.

— Нет, врут скальды, — махнул рукой кузнец. — Слушай, как было. Галеру, понятное дело, облегчили. Обойная ткань на стене этого дома, изрисованная драконами, дядин подарок, настоящий шёлк! Монахов резать не стали, просто перебросили на пустую галеру и сказали, что свистящие сосны велят своим детям вечно бороздить воды Скандинавии, выслеживать корабли из Европы и устраивать на них плавучие монастыри.

— И что, поверили? — изумился прожжённый теолог.

— Как миленькие! Сели за вёсла и уплыли. Воля свистящих сосен превыше всего — так сказал дядя, — подтвердил кузнец. — Он мне ради шутки ихний оберег подарил, там где-то у жены в коробке валяется. Ну и? Разве можно желать первенцу лучшей жизни, чем прожил дядя Гуннар?

— Ты балбес. И дядя Гуннар твой, как я погляжу, тоже был балбес. Умер на славной гулянке! Велика честь! Запомни старую мудрость. Выруби её на своём дубовом лбу самым большим топором, какой найдёшь в долине. Помни всю жизнь. И пусть следуют ей твои потомки. — Брови Порна рухнули и снова пошли вверх. — И скот падёт, и близкие уйдут, люди смертны; но не умрёт доброе имя достойных. И скот падёт, и близкие уйдут, люди смертны; я знаю, лишь одно бессмертно — слава великих дел!

Торн бессильно вздохнул. Такое количество текста он не осилил бы и за всю полярную ночь.

Старик просёк это дело и быстро сменил помпезность на вкрадчивость:

— Мудрости тебе не хватает, кузнец! Знаешь, что сделал Один, дабы получить её?

— Один?

— Да, тот самый, что спас твоего сына…

— Не знаю, — насупился викинг.

— Он отдал собственный глаз, — Порн демонстративно оттянул нижнее веко.

— Бла-бла-бла! — Кузнец начинал багроветь. — Хочешь, выдирай себе глаз, выщипывай брови, подкрашивай реснички, а сын мой будет Гуннар. Женщины, несите пива! Да здравствует славный викинг — Гуннар Торнсон! Я научу его отбирать руду, ковать негнущиеся мечи с узорами, а когда придет время — мы вместе сложим новую плавильную печь!

— А я научу его тайным зубным заговорам, — растянул губы в блаженной улыбке сдавшийся Порн.

— Это ещё зачем? — нахмурился Торн.

— Как — зачем? Девушкам зубы заговаривать.

— А-а-а! — расхохотался молодой отец и обнял старика за плечи.

— А ты как хотел?! — лукаво оскалился заклинатель, — Хочешь, тебя научу?

Дверь отворилась, и выглянуло сердитое лицо Реи.

— Я те научу! Чё разорались-то? Дрова кончились, ну марш за хворостом!

К вечеру Друстара не существовало. Гордая крепость превратилась в свалку дымящихся руин. Не тронутые огнем тела легионеров все равно кинули в пламя и сожгли: закапывать их слишком большой труд, но и дышать разлагающейся мертвечиной викинги тоже не хотели. Много пепла разлетелось по вольным просторам Карпатских гор…

Кучка уцелевших гасконцев покидала крепость на собственных ногах и один беглец — на телеге. Капрал Педруго хоть и с костылём под мышкой, но передвигался сам, за что благодарил Господа. На носилках болтался избитый Гуннаром Крайслер.

Когда сознание вернулось, он с трудом приподнял голову. Услышал свой неровный, слабый голос:

— Капрал? Как вы?

— Хотите узнать, почему жив? Повезло, знаете ли. Викинги нахлынули через час после вашего ухода. Я получил сильнейший удар в грудь, но спасла броня. Упал в эту самую повозку, благо на сено. Но крепость была обречена. Обречена! Говорят, объединилось десять кланов, а то и больше. Неслыханное дело!

— Что с губернатором? Генералом?

— Святой Пётр вовсю заботится о них, — философски изрёк капрал. — Им теперь лучше, чем нам.

— Понятно. Кого-нибудь вообще спасли?

Педруго пожал плечами:

— Мы все, кто остался, включая лошадь.

Барон опустился на душистое сено. Рана на бедре не давала покоя. Он собрался с духом и спросил:

— А я?..

— Вы храбрец, лейтенант. — Ветеран снова опередил с ответом, — Горнист видел, как вы отважно выпотрошили огромного берсерка. То ещё зрелище! Это потом волчонок Гуннар вас повалил. Странно, что не добил… А я тут как тут, перенёс вашу честь на эту телегу и наложил на рану повязку с сыром рокфор. И если викинги демоны, он — будущий Сатанаил! Чуть не сбросил меня со стены! Такие Гуннары или гибнут быстро, или обретают славу при жизни и вечно живут в сагах. Правда, у викингов что воин, что разбойник — всё одно.

— О боже…

— Нет причин стыдиться, мой господин, вы бились достойно. Раны не смертельны, жить будете. Дам совет, если позволите. Уходите подальше, на восток. Здешняя глушь полна варваров, и Друстара, поверьте, больше не будет…

По старой и разумной традиции финалистам давали поесть и выспаться. Прямо на арене надевали железные ошейники, уводили в камеры и там приковывали цепями к стене в непосредственной близости друг от друга, но так, чтобы не дотянуться. То есть покусать друг друга нельзя, а вот плеваться всю ночь и лаяться, как базарные торговки, для поддержания боевого духа — это пожалуйста…

Закутавшись в волчью шкуру, Гуннар молча наблюдал за негром. Бонго Бо ужинал, время от времени отбрасывая обглоданные бараньи кости — господин позаботился. Гуннара кормили как пленника, поэтому он с жадностью косился на поднос мавра, в особенности на мех с вином.

— Мамба! — Негр кинул варвару палку кровяной колбасы, подтолкнул вина. — От Бо! Буль-буль-бутылька.

Теперь уже они оба сидели с набитыми ртами.

— Ты… человек? — едва прожевав, спросил викинг.

Африканец рассмеялся низким гортанным смехом и ответил:

— Да. Чёрныль челёвек. Из Чёрныль королефтва.

— Почему чёрный?

— Родилься ночима!

Бо нравился Гуннару всё больше. Мрачное лицо варвара просветлело. Отлив в кувшин вина из меха Бонго Бо, юноша с жадностью отпил почти половину. Набравшись сил (или наглости), он попробовал разорвать цепь.

— Не полутитса, — прокомментировал Бо. — И я хатель, и я пыталься.

— Оковы делал мастер, — вынужденно признал викинг. — Я сын кузнеца и в вопросах кованой стали как-никак разбираюсь.

— Завфра будем свабо-ода! — пропел гигант-африканец. — Перфый станет гфардейцем при кароль, другой ходить фа тьму.

— Хороша свобода! Я солдатом быть не собираюсь, а в Вальгаллу тем более не хочу. Может быть, ты хочешь?

— Вальгалла халодный, мне туда не нада. — Бонго Бо сверкнул белыми зубами и снова загоготал. Гуннар присоединился к нему. Вина было достаточно для приятного веселья…

Владелец и господин Бонго Бо, известный норманнский торговец Гоам Блэйн, вошёл в камеру и удивлённо уставился на смеющихся врагов. Его пятилетняя дочка, похожая на белокурого херувима, пришла с ним и без капли страха забралась на руки к чернокожему великану.

Бонго Бо нежно обнял ребёнка и покачал на шоколадных руках.

— Папа, смотли, — девочка показала пальцем на Гуннара, — валвал не стлашный! У него глазки как мои!

— Эх, Сиана, — неуверенно улыбнулся торговец, — он может лишить папу состояния и уже поэтому страшен.

— Нет, не-эт, не стлашный, — смешливо заблеяла девочка. — Я видела, как он смеёца!

— Как ты, Бонго Бо? Завтра у нас ответственный день.

— Я пастараус.

— Нелегко будет, этот буйвол, он…

— Я пастараус.

— А ты, викинг?

— Я тоже, — честно кивнул юноша. — Хотя мне будет жалко его убивать…

Гоам Блэйн потёр переносицу, поморщился и, хитро подмигнув дочери, прошептал:

— Есть, ребятки, один вариант… Можем обойтись без поединка вообще… Гуннар из Скандинавии, хочешь ли ты обрести свободу? Без боя? Сейчас… Этой ночью?!

— Интересно, — отозвался Гуннар, проглатывая последний кусок колбасы. — Что ты предлагаешь?

— Я случайно оброню здесь маленькую пилочку. Опа! Да и мало ли кто мог обронить. Может, не я, а кто-то из сочувствующих зрителей или обслуги…

— Такую маленькую, что её даже не видно… — тем же тоном сказал Гуннар, подбирая и пряча под шкуру отнюдь не маленькое полотно по металлу. — И что же дальше?

— В полночь темно, как в кулаке у Бонго Бо, а тут ещё и стража напилась… Если ты сумеешь взобраться на южную стену, она ближе к дворцу…

— Я взбирался на стены Друстара, торговец. Будь спокоен. Чем обязан тебе?

— После… — Торговец пресекающе поднял руку. — В это время поля безлюдные, до Парижа дойдёшь. Мои кости разболелись, значит, вот-вот и выпадет снег… Снег заметёт твои следы.

— Я не оставлю следов, — заверил пленник. — Мне бы оружие.

— Никакого оружия.

Гуннар ухмыльнулся волчьим оскалом.

Девочка, притихшая на руках у Бонго Бо, заладила:

— Холосый валвал! Холосый!

Отец забрал её и поставил на ноги:

— Пора спать, конфетка моя. — Он вынул из-за пазухи и положил к ногам Гуннара кошелёк. — Оружие купишь в Париже. Желаю удачи!

Гладиаторы проводили уходящих задумчивыми взглядами, долго не решаясь взглянуть друг на друга.

Гуннар подобрал кошелёк и высыпал на ладонь несколько серебреников.

— На месяц жизни в приличной таверне… А оружие викинг не покупает, викинг отнимает оружие у врага.

Бонго Бо засиял одобрительной улыбкой.

— Забыри моию безрукафку, — совершенно раздобрился негр. — Фот надень, волчий мех как раз для тебья.

— А ты? Неужели хочешь оставаться вечным гладиатором?

— Главним гладиатарам! — поправил варвара Бонго Бо.

Викинг хмыкнул, но от подарка не отказался. В одних штанах можно бегать по арене, но не в чистом поле — слишком легко подхватить банальный бронхит.

Солнце замерло в зените.

Бесконечные барханы плыли в горячем мареве.

Пустыня, которую поэты будут сравнивать с морем в грозу, — жёлтая и неумолимая Сахара.

Смертельно усталый человек брёл по раскалённым пескам. Голое тело прикрыто дырявой шкурой, лицо в шрамах, иссиня-чёрная грива припорошена. Очень похож на северного бога. Это варвар из холодных фьордов, громоздящихся за тысячу миль отсюда. Сын Торна Кузнеца, известный скифам как Гуннар-варяг, а пиратам архипелага Пахеро — как Северный Волк, англичанам — как Я Тут Чуток Пограблю, французам — как Викинг а-ля кошмар, немцам — как Шнапс-думкопф-фантастиш, а арабским купцам — как О Аллах, Он Опять Припёрся!

Воображение перенесло его в страну меж двух морей, на песчаный сырой берег. Сквозь полубред проступали очертания Скандинавского полуострова, скалистые острова — шхеры — с многочисленными бухтами, бухточками и широкими проливами; фьорды, строгие утёсы и могильные курганы на них; чайки; пышные северные леса; ковёр из мягкого мха под босыми ногами; аромат полярного дня с грустным мычанием мускусных быков…

Двое суток под палящим солнцем днём и в привычном холоде ночью. Без воды и одежды, только рваная шкура на плечах. Он охотился на змей, мышей и скорпионов. Силы заканчивались. Взбираясь на следующий бархан, такой же типовой, как и все предыдущие, Гуннар пошатнулся. Песчаный холм казался высоким, как Гималайские горы. Растрескавшиеся губы растянулись в гордой ухмылке.

— Эй, Оди-ин! Если я — твой сын, то какого лося ты не поможешь мне? Или ты так далеко в пустыню не заглядываешь? Молчишь?! А я заглядываю! Мне нравится скитаться. После того как отец и команда скорее всего утонули, а я остался жить, но попал к датчанам, мне уже не хотелось видеть долину. Ты забрал отца, но не меня, почему? Я чем-то недостоин? Или ты тоже мечтал попасть на гладиаторские бои? Поглазеть, как Бонго Бо выбьет мне зубы или я вобью нос ему? — Гуннар хрипло расхохотался. — Да, я не послушал того доброго человека, его хозяина, и не в Париж потопал, а прямиком в порт. И нашёл приличное судно с отличными ребятами. Мы отправились в Италию, в Испанию, в Аравию, пограбили там-сям, а потом сошли на эту песчаную землю, Африку, чтоб её! — Он упал лицом в песок; поднявшись, попытался сплюнуть, но слюны не было. — Мы договорились с туарегами, чтоб их… и пошли с караваном грабить золотой город тиббусов… А они нас кинули! Где ты был в это время и почему не вмешался, а?

Нет, викинг не сердился на мудрого бога, ведь тот наградил Гуннара сильным, крепким телом, выносливостью, и не Один виноват в том, что скрелинги оказались обманщиками. Просто хотелось поговорить напоследок. Хоть с кем-нибудь…

Туареги завели отряд исландцев, с которыми путешествовал сын кузнеца, глубоко на континент, разбили лагерь и стали угощать вином. Когда Торнсон очнулся, кроме пустыни и двух совокупляющихся варанов, поблизости никого не было. Исчез его одногорбый верблюд — дромадер, оружие, деньги, дорогой плащ, штаны, обувь, рубаха, стёганка и бурдюк с водой. Ограбили и бросили. Спасибо за шкуру, а то бы сгорел сразу, не постепенно, как сейчас. Да, и спасибо за тряпки для обмотки ступней — с ними песок не такой жгучий.

Куда делись бедные исландцы, вообще непонятно, в лучшем случае были связаны и проданы в рабство. Сам Гуннар избежал подобной участи лишь потому, что туареги быстро вычислили: раб из него никудышный, а вот если вырвется на свободу — расплаты не миновать! С такими лучше не связываться, себе дороже…

Сам дурак, думал про себя черноволосый викинг, не устоял перед выпивкой, а мама учила не пить с незнакомцами. Мама Рея осталась одна. Теперь она вдова и никогда не увидит сына.

— Надеюсь, найдёт хорошего конунга и нарожает ему кучу других детей, — приободрил он себя. — Хватит сопли развозить, их и так нету!

Оставалось выбрать: или голодная смерть в ближайшем оазисе, где, кроме противных на вкус пальмовых листьев, нет ничего, или через пустыню добираться до Шамленского перевала.

Решил идти. Ну и вот, дошёл или приплыл… в ироническом смысле.

Сделав очередное сверхусилие, Гуннар едва ли не на брюхе взобрался на вершину холмика. Утёр пот с лица и по врождённому чувству направления повернулся к северу. Это чутьё не раз спасало его даже во время самых свирепых бурь, которыми славился Западный океан. На севере родина, там же — Шамленский перевал. Отдых. Прохлада. Спасение.

На границе Ливии с чёрными королевствами, в одном из которых родился и вырос Бонго Бо, в кольце оазисов, на высоком плато Атласских гор, скромно жили гули. В деревню вели извилистые тропы меж низких гор и высоких холмов. Мягкие мозоли дромадеров ступали осторожно и точно. Гибкие четырёхсуставные ноги хорошо держали равновесие. Люди на седельных подстилках погоняли животных палками по ушам. Гуннар к тому времени стал неплохим ездоком и прекрасно ладил со своим белошерстным Слейпниром.

…Жара Сахары отступила. На смену мёртвым оранжевым горам пришли горы, кудрявые от зелени, а вдали за туманом уже виднелись снежные вершины, пронзающие небо. Гуннар снова загрезил далёкой Скандинавией: в его мыслях белая пена лизала чёрную землю, а сквозь холодный ветер шумел прибой. Вместе с тем воспоминания о родине отнюдь не мешали ему наслаждаться жизнью вдалеке от неё. Норвегия, её долины и пастбища давно поделены, жить там молодому мужчине, потерявшему близких, было бы трудно, а грабить чужие земли по-любому веселее…

Путешествуя по Африке, Гуннар разучил общие фразы местных диалектов, пополняя словарный запас при любой возможности. Знание обретаешь в пути, говорят мудрецы.

— Сколько дорог ведёт на плато твоего племени?

— Две, синеглазый человек, — ответил вождь гулей Муарим эль-Бекир. — Оба перевала охраняются.

— Значит, незаметно пройти нельзя?

Вождь кивнул.

— Есть такие страшные твари, северный человек, которых даже Иргал-Заг не увидит. Они превращаются во что угодно, исчезают когда и где захотят, появляются в любом месте.

— Иргал-Заг? Я слышал, его почитают лишь дикие пикты.

— Иргал-Заг — древний и могучий. Очень древний и очень могучий. Гули поднялись на плато много веков назад, спасаясь от жрецов Ахерона, чернокнижников из Питона и Бухары. И когда твои предки уничтожили империю зла, мы остались здесь под покровительством Иргал-Зага, пока нас не нашли ливийские сборщики налогов, против которых Иргал-Заг оказался бессилен. Они очень сильны своими цифрами…

— Вы знаете эту историю про Ахерон? Мне рассказывал её Порн, про святого Скелоса и про преподобного Стингера. Ваш народ знает эти имена?

— Нет.

— Так, значит, ливийские сборщики налогов и есть те ужасные твари, познавшие магию перевоплощения и перемещения в пространстве?

— Нет! Ты всё напутал!

— Ладно, остынь. Я думаю, тот, кто пытается истребить твой народ, живёт рядом с вами.

— Возможно. На плато водятся львы, барсы, гепарды. Но мы знаем их повадки. В Запретном ущелье, недалеко от Огненной пещеры, живёт семейство огромных саблезубых тигров. Реликты, остались ещё с ледникового периода…

— Ух ты!

— Древние животные, самого старого зовут Диего, им приносятся жертвы. Даже львы их боятся. Сейчас саблезубых осталось не больше трёх-четырёх.

— Так мало?

— Они перестали плодиться после того, как мы скормили им отряд убитых нами свирепых сборщиков податей. Видимо, то ещё мясо… Теперь саблезубые совсем не покидают ущелье.

— Может, всё-таки это они мстят вам за недоброкачественную жертву?

— Мой народ знает повадки саблезубых, страх сеет кто-то другой.

— А хоть кто-нибудь видел чудо-зверя?

— Дочь шамана Саед-е-Бархана, её имя Заллеха, но она ещё ребёнок.

— Жива?

— Жива. Амулеты защитили её. Пришла в себя неделю назад и рассказала моей внучке. Зверь похож на человека, но с волчьей мордой, ходит на задних лапах, глаза большие, светятся. Вот и всё, что рассказало невинное дитя…

— Где это случилось?

— В поселении у озера.

— Есть другие свидетели?

— Нет. Мы искали, подстерегали его, обходили оазисы, устраивали засады, и ничего. Однажды ночью в полнолуние мы проснулись от шума битвы. Тела, разорванные на мелкие куски, нашли, только когда рассвело. И целое стадо скота полегло — зверь просто рвал им глотки, даже не съев ни одного…

Молодое, но уже отмеченное шрамами лицо Гуннара потемнело. Он и вождь племени шли рядом, верблюды шагали позади. И вдруг варвар остановился. Муарим эль-Бекир обернулся.

— Так ты говоришь, в полнолуние? — уточнил викинг.

— Да.

— Легенду о вурдалаках знаете? Во время полнолуния люди превращаются в волков, рвут одежду на груди, воют, кусаются и всё такое.

— Знаю, — кивнул вождь. — Но Иргал-Заг… Мы каждый год проводим древнюю церемонию…

— Древнюю церемонию?

— Известную со времён Ахерона. В день Великого Начала и Кончала, летнего солнцестояния, мы привязываем самую красивую девушку к алтарю[25].

Иргал-Заг, если хочет, приходит в полночь и обладает ею. Потом бог благодарит нас урожаем и удачей на охоте.

— Точно, и пикты привязывают. Но кто овладевает девушкой, по сей день неизвестно, похоже, любой случайный прохожий. Если совести нет, а бабу хочется…

— Знаешь их обычаи? Что это за народ? Откуда?

— Пиктов трудно назвать народом. Они просто раскрашенные дикари. Каждый год воюют между собой и нападают на норманнские форты в Британии. Ходят как голодранцы и мажутся разноцветными красками, самых хитрых называют Гибсонами. У них нет городов, нет письменности, нет культуры быта, они похожи скорее на животных, чем на людей. Но один умный человек, мудрец из Мадары, однажды рассказал мне, что у пиктов когда-то была империя. Это потом они скурились, стали надевать на голову стринги и деградировали…

— У каждого народа свой путь. Твои обычаи тоже могут показаться им странными.

— Вряд ли! — засмеялся честный викинг. — У нас простые обычаи. Бог Один — огромный викинг, который раскрыл нам секрет стали и чего-то там ещё сорокаградусного с использованием змеевика, уж точно не помню. Мы нечасто молимся ему, но он и не сердится. Вождём выбираем самого сильного, у кого скота и земли побольше. Пока он в силе, подчиняемся. Пьём много и много веселимся. Что может быть лучше?

— Теперь будем пить и веселиться в моём шатре, Гуннар из Скандинавии! — торжественно объявил вождь гулей, панибратски приобнимая его за плечи. — Деревня близко. Гостеприимства у нас не занимать. А уж для тебя, последней надежды, ничего не жалко! Хочешь девственницу?

Припев:

А теперь вот так:

Владыка Чёрного Круга любил ухаживать за собой. Поэтому в подземелье пирамиды имелись помещения с мазями, благовониями, маслами, каменными бассейнами для приёма ванн, библиотеки глиняных табличек и папирусов по косметологии и даже секретные комнаты для общения с богами и богинями красоты.

Жрец, хитро улыбаясь, вёл долгожданного гостя в самое сердце этого мира.

— Обрати внимание, все наши проходы синие, как твои глаза. Это цвет вечности, неба и моря. Если у нас с тобой удачно завертится, мы обязательно поедем на море, будем купаться, загорать, нагишом, отдыхать от жертвоприношений. А здесь, пардон, полы каменные, местами есть мраморная плитка, можно застудить ноги и всё, что выше, поэтому рекомендую тапочки. Я тебе дам какие хочешь. У Херента есть а-бал-ден-ная пара, там такие вышитые орнаменты, я с них писаю…

— Чего ты… — тихо (больше для самого себя) уточнил викинг, но за поворотом его накрыло волной новой информации.

— Здесь налево, — Они свернули в другой синий коридор, стены которого от пола до уровня глаз украшали белые вставки иероглифов, образующих вертикальные ряды, — Значит, так, новичкам объясняю, левая стена моя, правая — Херента. Я пишу свои сообщения на левой, а он — на правой стене. Уловил? — Ровно подщипанная бровка жреца интеллектуально изогнулась.

— Чего вы пишете? — подавленно отозвался варвар.

— Да всякое разное. Вот здесь Херент меня оскорбил. — Идеально подпиленный ноготок ткнул в иероглиф, изображающий птицу на ветке, — Никогда ему этого не прощу, слышишь, никогда! А вот здесь мой достойный ответ на оскорбление. Отметь! — Ах-Тунг остановился. — Ты хочешь сверху или снизу?

Викинг чуть не подавился честным взглядом в обрамлении слегка подкрашенных ресниц.

— Понимаешь, — жрец истомленно перевёл дыхание, — я предлагаю тебе вступить с нами в переписку. Стены заняты, могу предложить тебе либо пол, либо потолок.

— Гхм, — то ли утвердительно, то ли отрицательно ответил Плам.

— Но сначала, дорогой мой, я тебя отмою, — бодро сообщил Ах-Тунг-Ах-Тунг. — Посмотри, какой ты грязный, вонючий, ободранный. Затем — вылечу ранки, ссадины и прыщи. И уже после займёмся волосами, хорошо, Пламен?

Глаза злодея въелись в блуждающий взгляд викинга, остановили и приковали. Мощная челюсть Торнсона отвисла, тело обмякло и стало покачиваться, напоминая водоросли, повинующиеся подводному течению.

Гипнотизёр наклонил голову, и викинг наклонил, зеркально повторяя движение.

— Пла-мен… Пла-мен… Пла-мен… — медленно, нараспев, произнёс Ах-Тунг.

— Пла-мен… Пла-мен… Пла-мен… — повторил викинг и улыбнулся самой безмозглой улыбкой на свете. — Я Пла-мен… А ты кто?

— Тьфу! А оно тебе надо? Не отвлекайся.

Взгляды разъединились.

— Ладно, заходи, раздевайся и полезай.

— В бассейн? Мы, славяне, туда не ходим. Мы в озере купаемся.

— Вот и хорошо, представь себе маленькое славянское озеро. Давай, давай ныряй, не капризничай.

Громадный детина робко втиснулся в комнатку для купаний.

Ах-Тунг захлопнул за ним дверь и крикнул:

— Хорошенечко мойся, а то не получишь омолаживающей ванны из ослиного молока! — после чего резво припустился бежать.

Повернув по коридору налево, жрец остановился и нырнул в залу:

— Херент, мальчик мой! Ты не представляешь, кто у нас сегодня в гостях!

— Ваша мама, господин? Вы снова вызвали её дух, терзая варана ритуальным пением?

— Нет, лучше! Сын бога и человека, тот, кого нарекли Гуннаром, сын Торна Кузнеца!

Херент чуть не упал с ложа, на котором трое мальчиков-слуг втирали ему в ягодицы превосходное средство, приготовленное из улиток, высушенных на солнце, затем истолчённых в порошок и разведённых отваром из популярных соевых бобов.

— И что, надо радоваться?! — возопил Херент, поглаживая ушибленную коленку. — Вы с ума сошли, господин! Вот видите, теперь из-за вас я покроюсь синими гематомами! Ах, — он закатил подведённые глаза и вздохнул, — я всегда вас прощаю, учитель, ведь вы такой лапка, в самом деле…

— Что ты наденешь? — строго поинтересовался Ax-Тунг, разглядывая обнажённого ученика.

— Сегодня, знаете ли, — младший жрец с удовольствием подхватил новую тему, — меня тянет на белый лён.

— Фу, отстой! — Главный презрительно махнул рукой.

— Шкуры?

— Будешь вонять…

— Господин! Я выветриваю! Я втираю ароматизаторы. Я…

— Я пошутил, глупый, — великодушно улыбнулся хозяин пирамиды.

— Ой, ну не знаю…

— Давай надевай уже чего-нибудь, и побежали. Чё ты как девчонка, в самом деле?!

В коридоре Ax-Тунг кратко обрисовал ученику психическое состояние викинга.

— Итак, твои предложения?

— Право, не знаю, — пожал плечами Херент. — Он… красивый?

Жрец закатил глаза и закусил нижнюю губу:

— Он великолепен! Такой большой и такой славный! Тебе понравится.

Особо не сговариваясь, извращенцы-косметологи ускорили шаг. Не уступая друг другу, ворвались в помещение для приёма ванн и застыли, не зная, что делать. Вожделенный объект исчез. На полу валялись штаны, баккарийский пояс и крепко пахнущие тульские мокасины. Мокрые отпечатки ступней вели вон из комнаты.

Не сказав ни слова, учитель и ученик с разбегу взяли след.

— Господин, а вы уже видели его, ну… без всего? — поинтересовался между делом Херент.

— Нет, — напряжённо ответил Ах-Тунг. — Найдём и вместе увидим. Вот последний отпечаток, дальше его ноги высохли. Сюда, в хранилище трав. О, клянусь всеми чешуйками Сета, наш шаловливый безобразник здесь! Здесь! Здесь! Здесь!

Тростниковая дверь в хранилище трав была полуоткрыта. Слышалась возня, что-то падало, перемещалось, валилось и сыпалось на пол. Голый Гуннар Торнсон шарил по полкам, брал в руки мешочки, вскрывал, нюхал, высыпал на ладонь, щурился, отбрасывал в сторону, снова пытался разглядеть что-то в полумраке кладовой.

— Мальчик мой, — запел Ах-Тунг, — не утруждайся, скажи, что хочешь, и я дам!

Сердитые синие глаза викинга буквально отодвинули жрецов в сторону, но чуть погодя последовало пояснение:

— Хны бы мне…

— Чур, я крашу! — вырвался Херент, украдкой подмигивая Гуннару. — Хны будет сколько хочешь!

— Вот ещё, — прошипел Ах-Тунг, — Должность Владыки Чёрного Круга никто не отменял. Ты принесёшь её и приготовишь, а красить буду я. Понял, противный?!

Гуннар повернулся к спорщикам лицом. Ну то есть передом. Короче, весь.

— О-о-о-о-о!! — сказали жрецы, и слова повисли у них на губах вместе со слюнками.

— Господин, что нам со всем этим делать? — тающим голосом наконец вопросил низкорослый Херент. Господин истомленно молчал.

Викинг нахмурил брови и, отодвигая жрецов в сторону, изрёк назидательно:

— Свой инструмент в чужое хозяйство не кладу.

Сказал как отрезал и вышел.

Аромалампы трепетали в нишах, словно ресницы дромадеров, трущихся о пальмы. В жизни каждого бывают моменты, которые хочется продлевать, но жизнь не стоит на месте, вот и Пламен не стоял. Повернув за угол, обшарил следующую комнату, а из неё отправился в третью, предназначенную для общения с богами и богинями красоты. Каменный пол устилали шкуры песчаных муравьедов и гималайских енотов. Свет струился из ниоткуда. Со стен и потолка, изрисованных сценами из жизни высших существ, свисали грозди цветов и цветочков, мельтешили интимные стихи в нереально иносказательном ключе…

«Кто ты, человек? — раздалось у викинга в голове. — Как твоё имя?»

— Меня зовут Пламен Славянин.

«Тогда устраивайся поудобнее. Отведай яств с Олимпа, испей сладкого виноградного вина и отдыхай, отдыхай…»

— Некогда, — извиняющимся тоном признался варвар. — Я сюда это, по делу…

«Ищешь чего-то?»

— Хны бы мне горсточку, для себя, и с полведёрка для верного Слейпнира, — попросил голый красавец и виновато шмыгнул носом.

Голос ушёл. Может, думать, может, вообще прервался на обед. Некоторое время тишину слегка разбавляло отдалённое пение птиц. Шерсть гималайского енота на полу приятно щекотала пятки. Впрочем, вскоре голос вернулся:

«Боги ничего не дают просто так, смертный. Хну ты получишь, — тяжёлый вздох, — но надо будет побороться».

— С кем? — радостно поинтересовался воин. — Не с теми ли двумя хлюпиками?

«Нет. Не совсем. В пирамиде обитает страшное божество, всемогущий Сет. Он властен над смертными, поклоняющимися ему. Если ты бросишь Сету вызов, тогда…»

— Я понял. Где эта ползучая скотина?

— Ну ты хоть оденься для начала…

Среди цветов появились великолепные доспехи: сплошь чёрная кожа в заклёпках, блёстках и шипах. Герой не задумываясь натянул доспехи и приготовился внимать дальнейшим указаниям. Но дверь открылась…

Лысина Херента и нос Ax-Тунга зарделись.

— Так даже лучше, — заметил кто-то из них. — Пойдём с нами, о лев пустыни, покажемся повелителю, не всё же нам одним. Хи-хи-хи-хи…

Гуннар побрёл за жрецами и попал в ритуальную залу, в центре которой расположился чёрный алтарь. Под алтарем скрывалось круглое отверстие, из которого веяло пронизывающим кости холодом. Этот туннель связывал мир живых и Царство Мрака, откуда иногда выползала огромная змея, чтобы принять человеческие жертвы.

— Чья нора? Того самого Сета? — уточнил викинг с таким видом, будто гулял по зоопарку, а не по краю жизни.

— Да-а-а… — Глазки верховного жреца беспокойно забегали. — Но кто рассказал тебе о Сете?

— Разве не вы? — почти по-настоящему удивился Торнсон. — Нет? Значит, где-то слышал… Мама, наверное, что-то такое рассказывала…

— Какая мама?! — топнул ногой Ax-Тунг. — Чья мама! Кто была твоя мама?

Гуннар заметно побагровел.

— Господин, лучше не травмируйте его, — первым забеспокоился Херент. — Он и так травмирован.

Глаз у мускулистого гиганта задёргался, бровь приподнялась, пот выступил на пояснице.

— Ты хотел сказать что-то плохое о моей маме?!

— Не-э…

Две мощных руки, придушивших немало врагов и обнявших немало прелестных жён, схватили негодяя, покачали над головой и забросили прямо в нору под алтарём.

— Ты тоже имеешь что-то против моей мамы? — Неокрашенный Пламен, играя мускулами, обернулся к Херенту.

— Египетская сила! — блеснув лысиной, пискнул лучший ученик Чёрного Круга и вслед за учителем добровольно скрылся в отверстии, не дожидаясь худшего.

Слышно было, как потустороннее нечто целиком заглатывает принесённые дары и как дары пытаются сопротивляться. Потом настала тишина. Нечто икнуло. Пол содрогнулся. Снова икнуло, и теперь уже содрогнулся потолок. Начали разбиваться лампы, мумии вываливались из ниш и рассыпались. Напольная плитка отстала, показав свету уставшие плоские лица карликов[34].

«Браво! — раздалось у викинга в голове. — Спасибо, что накормил Сета самыми преданными последователями. Для жрецов большая честь принести себя в жертву владыке, но он, как понимаешь, переваривает только непорочную пищу».

Подтверждая сказанное, из отверстия вырвались звуки агонии чего-то огромного и страшного.

«Переваривал, — уточнил голос. — Молодец! Сет был таким старым, таким древним змеем, что на него не сохранилось ни одного документа. Не осталось ни одного бога, который бы помнил о его происхождении. Пришлось его списать. Ну да ладно, человек. Мы держим своё слово. Можешь подойти к любому зеркалу и посмотреться. Отныне твой волос будет рыжим, как датская ведьма, и ты сможешь смело называть себя Пламеном Славянином. Никто не усомнится в этом».

Гуннар был счастлив, как только может быть счастлив человек с помутнением разума. То есть сплошное йо-хо-хо!

«Ах да, — добавил голос, — верблюд, что ждёт снаружи, с этой минуты будет одного цвета с тобой. Чмоки-чмоки! Пока-пока!»

Чернолицые карлики улыбались измятыми от времени и тяжести плит мордашками. Переглянувшись, отступили в угол потемнее и принялись яростно шептаться.

«Свартальвы, нижние гномы, живущие под землёй», — отметил про себя Гуннар. В детских сказках про Пламена они были. Торн рассказывал сыну о том, как боги создали карликов из могильных червей, ползавших в трупе великана Имира. Несмотря на мерзкое происхождение, из них получились отличные мастера кузнечного дела. Свартальвы выковали молот Тора — Мьёллнир, копье Одина — Драупнир и даже волосы для богини Сив, попутно построив великий корабль Скидбладнир…

Закончив совещание, подземные жители обернулись к долгожданному спасителю. Тот стоял скрестив на груди руки, с интересом наблюдая за ними.

— Тир Пений, — представился один.

— И Трутт, — поклонился второй, — так нас зовут.

— Пламен Славянин, так зовут меня, — уверенно назвался новым именем отважный скандинав. — Хотите, вместе отправимся за приключениями? Будем брести по пустыне, умирать от жажды, потом встретим грабителей караванов и сразимся с ними?

Свартальвы почему-то перестали улыбаться.

— Возможно, разбойники захватят нас в плен, кому-то отрубят бороду или голову, кого-то пощадят, оставят ухаживать за скотиной, — продолжал варвар, вспоминая одну из повестей о любимом персонаже.

Трутт спрятал бороду под рубахой, а Тир Пений громко сглотнул.

— Потом пираты пустыни свяжут меня, воткнут в рот грязный кляп и продадут в рабство ближайшему купцу или военачальнику. Но тот из вас, свартальвы, кто останется жив и только немного покалечен, пройдёт сквозь годы и невзгоды, болезни и нищету, найдёт меня и спасёт ценой собственной жизни…

— Нет! — тихо запротестовал Трутт на ухо Тиру Пению, мощная мозолистая длань которого прикрыла ему рот.

Рыжеволосый синеглазый силач в чёрных кожаных доспехах замер, ожидая воплей радости и клятв вечной дружбы. Громко капала вода. Гномы молчали…

— Заманчиво, — наконец протянул Тир Пений, собираясь с мыслями. — Почётно твоё предложение, Пламен. Но только отчасти.

— Отчасти?

— Мы лежали под плитами, сносили ходьбу и молитвы жирных жрецов, не смея вдохнуть.

— И пляски! — добавил другой.

— Особенно пляски, — подчеркнул Тир Пений. — Мы были ужасно подавлены… в чисто физическом смысле.

— И ждали спасения!

— Мы заслужили радостной жизни и лучше останемся здесь, откроем пивную, будем встречать караваны и зарабатывать честный бакшиш. А в благодарность ускорим всё то, что ты нам сейчас предложил, и после, возможно, разыщем тебя и спасём!

Карлики перемигнулись.

— Ускорите? Не понял. — Гуннар (или уже Пламен?) почесал голову сквозь натурально рыжую гриву.

Подземные мастера снова переглянулись.

— Сказано — сделано, смелый мечтатель, — в один голос сахарно заверили они, — просим закрыть на минуту глаза и заткнуть уши. Щас тебе всё будет!

Викинг пожал плечами — странный народ эти гномы…

— Ладно, валяйте, закрываю и затыкаю. Что дальше?

— Считай до двух сотен, — добавил то ли Тир Пений, то ли Трутт.

Гуннар кивнул и, честно не открывая глаз, воткнув по указательному пальцу в каждое ухо, принялся считать.

Свартальвы по-хозяйски осмотрели залу, походили туда-сюда, нырнули в коридор, пошныряли там, заглянули в пару комнат и на счёт «сто один» вернулись к спасителю с добрым мотком верёвки. Бросив её на пол, снова принялись рыскать. На «сто пятьдесят один» они в четыре руки приволокли тяжёлый металлический молот для разглаживания туник. Тир Пений помог другу взобраться на алтарь и подал орудие труда.

На «сто восемьдесят три» молот полетел в затылок сына Торна.

Тир Пений и Трутт подошли к распростёртому на полу телу, проверили пульс и, убедившись, что пациент скорее жив, чем мёртв, принялись вязать. Когда верёвка кончилась и был затянут последний узел, бородачи вздохнули с облегчением. Они уселись неподалёку и, довольные, ударили по рукам.

Чтобы викинг не ругался, когда очнётся, его снабдили надёжным и грязным (как он мечтал!) кляпом. Спустя некоторое время верные слову карлики из чувства глубокой благодарности продали викинга (недорого) первому попутному каравану.

Происходило это так…

Стояла глубокая ночь. Верблюд тихо смотрел в остывающий песок и клевал носом. Бдительные стражники дремали под навесом. Из большой пирамиды, пыхтя, вышли два нагруженных карлика. Слейпнир пошевелил ушами и стал их разглядывать. Эти двое тащили что-то большое — тело человека, сразу догадался дромадер.

Блохи и оводы! Знакомое тело…

Хозяин!

— Тир Пений! — сказал один из злодеев. — Где здесь караванная остановка?

— Не знаю, спроси кого-нибудь, — отмахался второй.

Они положили груз на песок, критически посмотрели на неотрывно глазеющего на них Слейпнира и направились к навесу. Хозяин даже не шевельнулся, странно…

— Эй, люди! Проснитесь! — крикнул тот, которого назвали Тиром Пением. — Скажите нам, люди, где ближайшая остановка караванов?

— Там, — сонно ответили из-под навеса, указывая неизвестно куда.

— Пошли, — сказал второй похититель хозяина.

В небе молчали звёзды, а на грешной земле раздавался храп.

«Хорошо ли они поступают? — озадачилось животное, — Каковы их намерения?»[35]

Единственный способ проверить — слежка. Слейинир лёг в песок и пополз следом за незнакомцами, уносящими хозяина.

— Эй, — шёпотом спросил один карлик другого, — ты не знаешь, зачем за нами ползёт эта скотина?

— Она тебе мешает?

— Нет.

— Ну и пускай себе ползёт.

— Да странно как-то…

— Ничего странного, банальный лунатизм.

— Но при лунатизме ХОДЯТ, а не ползают!

— Видимо, очень ленивая скотина. Ты давай тоже пошевеливайся…

Свартальвы с трудом доковыляли до хлипкого сооружения из четырёх столбов и привязанной к ним охапки сухих пальмовых листьев — ближайшей караванной остановки[36]. Там они положили Гуннара спиной на холодный песок и сели ему на ноги.

Свет луны равнодушно отражался в их бегающих глазёнках.

— Знать бы, когда следующий, — пробормотал Тир Пений. — Надо было спросить.

— Надо было…

— Могли и расписание повесить. Неужели так трудно?

— Дикая страна, дикий народ…

— Эй, Трутт, он опять на нас смотрит.

— Кто?

— Оранжевый зверь.

— Ну и что? Остановка, между прочим, для всех. Он, в отличие от нас, наверняка местный. Прояви уважение, будь так добр.

Караван без предупреждения появился из тьмы, будто длинный гигантский змей, бороздящий пустыню в поисках добычи. Тир Пений и Трутт принялись орать как ненормальные, скакать и размахивать руками.

Довольно быстро к ним примчался кто-то из прислуги:

— Тише вы, шайтаны пустыни, а то мигом лишитесь своих безмозглых голов! Остановка пять минут. Чего у вас? Предупреждаю, мест нет!

— Э-э-э-э, — начал Тир Пений, обдумывая, какую бы назначить цену за норвежца. — Рабы нужны?

— Сколько?

— Один! Вот этот, — ответил Трутт, поглаживая бессознательного викинга по широкой груди. — Силач, красавец, послушный, как… как…

— Как волосы Аллаха? — с надеждой в голосе подсказал человек из каравана.

— Да! — ничего не поняв, подхватили свартальвы.

Незнакомец внимательно осмотрел товар, заглянув ему (товару) буквально везде.

— Что с ним?

— Тяжёлый день, жрецы совсем заездили.

— Понятно. Вот вам три арабские монеты — и мы в расчёте.

— Постойте! — не согласился Трутт. — Что значит — три? Ведь мы не сможем поделить их поровну.

— Хорошо. Две монеты, и донесёте раба до каравана.

— ???

— Эй, вы ещё думаете?!

Обиженные карлики кивнули.

— У вас минута на доставку. Караван отходит, а следующий будет только через месяц. Или вас уже устраивает одна арабская монета?

— Нет!!! — в один голос ответили гномы, ощущая себя самыми хреновыми работорговцами на свете, но дружно подняли Торнсона. — Мы готовы!

— Тогда шевелитесь быстрее! — чрезвычайно довольный результатом торгов, скомандовал незнакомец.

В солёных просторах Атлантического океана из воды выпирает приличный кусочек земли, поросший тропическими джунглями, как живот свартальва шерстью и родинками. Однажды после урагана у этих берегов плюхнулся в лазурную гладь ржавый якорь. Роскошная венецианская галера «Бёдра Беатриче» встала на рейд…

В кормовой части корабля в изысканной переносной беседке, среди ковров, подушек и занимательных вещиц вроде иллюстрированных с натуры виршей Хайяма о плотской любви, сидел тот, благодаря кому Венеция по числу новорожденных на сто квадратных ярдов готова была переплюнуть Китай.

Этого неутомимого красавца-производителя звали Витторио дель Сико[40].

Слушая пение райских птиц, живущих на берегу, он вспоминал кружевные подвязки некой девицы Глеи — своей будущей невесты. Единственная дочь дожа Белсамондо, взбалмошная, дерзкая, богатая, желанная, недоступная… Визг попугая помешал Витторио мысленно преодолеть последнюю застёжку её лифчика.

Грузный старик-капитан с трудом и яростными стонами поднимался по крутой лестнице. Дель Сико истомленно обернулся и кивнул мореходу. Тот был похож на небритого дьявола, то есть толст, уродлив, сварлив, но дело своё знал и «Бёдра Беатриче» любил больше собственной жизни.

— Ваша светлость, ещё семь трупов, — хрипло доложил капитан Будулай, прилагая неимоверные усилия, чтобы держаться ровно. — Почти все гребцы скончались, за ними пойдут матросы. А если мы не найдем воду, взбунтуются абордажные солдаты, алкоголь уже никому не идёт в глотку…

Шёл второй день, как рабы на вёслах получили по последней капле. Свободные, включая офицеров, выпивали по глотку в сутки, моля небо о дожде. Бочки разбились во время бури, осталась одна — на неё буквально молились. Пили пиво, вино, бренди и ром. Но это не утоляло жажду. Более того, утренний сушняк был ужасен! Та вода, что удалось сохранить, неумолимо подходила к концу. Несмотря на жесточайшую экономию, завтра может уже и не быть. Крысы и те посходили с ума, пытаясь пробраться к пустеющей бочке.

Трижды на берег отправлялись шлюпки с храбрецами, обязанными найти источник пресной воды. Ни один из трёх отрядов назад не вернулся. Джунгли спокойно раскрыли свои заросли им всем, но никого из себя не выпустили. Вот так. Ни раненых, ни трупов, ни известий, ни воды…

— Капитан, пришлите Стилета, — мягким голосом попросил барон дель Сико (уж у него-то вода была всегда!), поудобнее устраиваясь на подушках. — И скажите тем, кто устал от жажды, что всегда можно устроить отдых на реях. А воду мы найдем, я уверен…

— А если нет?

— Будут пить собственную мочу. Исполняйте, капитан Будулай! И не отчаивайтесь.

— Карамба! — тихо ругнулся морской волк и ушёл, страдая от похмелья, словно больной тюлень.

Через пару минут на трап неслышно, как болезнь, взошёл высокий, худощавый мужчина с лицом, в которое спустя столетия непременно влюбится целое поколение дам — поклонниц любовных романов. Глубокий шрам рассекал суровое чело, а глаза были столь проницательны, что могли запросто воспламенить шёлковые подвязки Глеи.

Одет он был легко, но дорого, по-военному, но элегантно, без кружев, но всё-таки….

— Настал час гвардейца чёрных прыщей! — важно кивнул ему венецианец. — Стилет, следующий отряд твой. Бери кого и сколько нужно, и начинайте действовать. Людям нужна вода!

Задумчиво молчал Стилет, зловеще притихли джунгли, затаённо взглянул барон на своё отражение в карманном зеркальце, не появились ли морщинки вокруг глаз, а на нижней палубе страдающие от вынужденного алкоголизма солдаты, рабы и матросы подозрительно оглядели друг друга, прислушиваясь к чему-то таинственному, промелькнувшему в воздухе и растаявшему в синеве океана…

В таких многозначительных местах влюбчивые дамы обычно отрываются от текста и подозрительно всматриваются в тихо зеленеющий сад. Убедившись, что дикари и бешеные слоны собрались не здесь, а между названием и сведениями о тираже, девушки взмахивают пушистыми ресницами и храбро впиваются в текст. Что же там случилось дальше?

Чёрные прыщи — тайное сообщество охранников венецианской знати — проходили специальную подготовку на секретных базах папы римского и с его высочайшего благословения умели убирать ненужных людей, шпионить, подделывать документы, выявлять неверность супругов и (подумать только!) воспроизводить ультразвуковые волны осетров в брачный период[41]. Последнее редко применялось на практике, по причине полной невостребованности, но здесь вопрос престижа — они так могли, а любые другие охранники — нет…

— Солдат и матросов брать не хочу, — подумав, решил Стилет. — Возьму гребцов, тех, что остались. Их не жалко…

— Как хочешь.

— Сир?

— Ты ещё здесь?

— Сир, клянусь вам, если мы наполним водой хотя бы одну флягу, она будет на вашем столе.

Высокая фигура бесшумно исчезла в сырой глотке трюма.

Барон тяжело опустился на парчовые подушки, втихую потягивая тёплую воду из бутылки с надписью «бренди»…

Над лесом вновь пронёсся непонятный вздох, словно бы чьё-то сонное зевание, заставившее взлететь перепуганных райских птиц. Незнакомый попугай кричал им вслед что-то матерно-обидное…

Сознание вернулось к Реасу уже на галере. Их с Галлием положили на куршее, развязав руки и ноги. За бортом чернело Средиземное море, в небе мерцали звёзды, дружно работали вёслами обнажённые гребцы.

— Что им надо от нас, учитель? — пробормотал юный Пощаков. — Я замёрз как собака, я хочу есть, и мне надо…

— Мне тоже, — буркнул в ответ астроном, сосредоточившись на разминании суставов.

Вопросы, вопросы… Уж чего не хотелось, так это отвечать на вопросы мальчишки! Сейчас самое время выяснить, кто похитители, какого… и, так сказать, чего им надо от честного пожилого человека, потом и кровью добывающего себе на хлеб с элитной недвижимостью?!

— Можете встать? — спросил на итальянском высокий господин, входя к ним без предупреждения. Сын герцога Деляна и его «верный» слуга встали. Образованные люди своего времени, они прекрасно понимали язык патрициев.

— С кем имею честь? — резко вздёрнул подбородок Реас.

— А вы, как я понимаю, сын герцога Пощакова? — в свою очередь уточнил незнакомец, явно не желая представляться.

— Да-да, он самый и есть! — неожиданно для себя самым подлизывающимся тоном[53] подтвердил сочинитель популярных пьес и низко поклонился. — Обещайте продать нас подороже и в хорошие руки, сир!

— Заткнись! — оборвал его Реас.

Похититель коварно улыбнулся и заговорил:

— Господа, я не могу объяснить вам всё, что происходит, но, тем не менее, суть такова. Вы, молодой человек, обладаете редким даром видения на расстоянии. В нём, но не только, причина того, что вы захвачены нами и в настоящее время переправляетесь в Рим…

— В Рим!!! — откликнулись пленники и переглянулись.

— О вас стало известно благодаря человеку, продавшему бродячим артистам подлинную историю некого Гуннара Торнсона и его похождений…

— Но я никому её не рассказывал… — попытался было возражать Реас, но сразу умолк, по-новому взглянув на учителя, глаза которого забегали с удвоенной энергией.

— Вы правильно поняли, — поддержал похититель, — Ваш учитель, как доподлинно установлено, вёл ежесуточные записи того, что говорилось во время и после видений, сохранял их и продавал… В результате о жизни, замечу — реальной жизни, не только викинга Гуннара, но и многих знатных особ стало известно чуть ли не в каждом кабаке Венеции, а затем эти сведения расползлись в нужные уши за её пределами…

— Ах он гад! — Реас прикрыл распахнутый рот и присел на скамейку. — Что же теперь делать? Что будет с отцом? Меня убьют?

— Успокойтесь. С этого дня вы, господин Пощаков, поступаете в распоряжение Ватикана и будете направлены туда, где ценят талантливых людей, дают им достойное образование и устраивают на службу. Вы, Реас, зачислены в учебный центр чёрных прыщей!

— Значит, убьют меня? — логично попытался упасть в обморок Галлий.

— Не стану скрывать, мы рассматривали этот вариант, но предпочли позволить вам умереть собственной смертью…

— О спасибо, благодетель!

— Просто вас лишат памяти и отдадут в один из отдалённых монастырей, — добавил человек и подал знак помощнику, ожидавшему в стороне: — Займитесь им.

Когда Галлия отвели лишать памяти, а значит, и всей заработанной собственности, итальянец пристально взглянул на обладателя удивительных способностей и обратился к нему настолько дружелюбно, насколько позволяла ситуация. Даже перейдя на «ты»…

— Тебе не о чем беспокоиться, сын герцога. Лично для тебя опасность миновала. Но, поверь мне, этот алчный старик поставил под угрозу всю нашу организацию и лично господина Стилета, о котором ты ещё узнаешь на занятиях по истории прыщей…

— Я знаю о нём, — кивнул Реас, — видел его в своих снах… и господина дель Сико… Так вот оно что… Значит, и вы из чёрных прыщей?! Понимаю…

Итальянец улыбнулся. Он был абсолютно голый, как полагалось, чтобы никто не запомнил лица.

Шакарра замолчал.

— Я рассказал эту повесть, — задумчиво заговорил он, — в краале, в день, когда наши воины вырезали влиятельный клан племени коса и принесли вождю головы врагов. Вождь объявил, что сказка оскорбила его честь и честь его предков. Ну и шаман тут как тут, задрожал, оскалился, не нужен нам такой гриет, боги, мол, не одобряют. Кончилась моя карьера изгнанием, и всё шло к смерти в пустыне. Но по пути встретился египетский караван, и на берегу Нила я был продан купцам-арабам — так у меня началась совсем другая жизнь… Ну и?

— Хррр…

— Всё ли ты расслышал, белый человек? — Зулус широко зевнул[57], возвращаясь из воспоминаний в сырую ночную действительность.

— Можно тебя кое о чём попросить? — полусонным голосом отозвался Гуннар. Он отвернулся от Чаки и вот-вот готов был вырубиться. Свежий воздух и трудный день сделали своё дело.

— Попроси…

— Почеши мне спину, пожалуйста. Ниже, ниже, ещё ниже…[58]

Утро победителей у маленького озера должно было начаться с танцев. Зулус отказался уходить с места победы, пока не будет исполнена ритуальная пляска во славу неба и земли с показом лихих героев из числа присутствующих и подлой подводной твари.

— Как часто вы это делаете? — спросил Плам, глядя, насколько тщательно готовится чернокожий.

— Любое событие в жизни племени и в жизни вообще можно и нужно показывать в танце, — разминаясь, отвечал Шакарра. — Что вижу, о том и танцую!

— Чудики, — улыбнулся викинг.

— Мы непростой народ, ты прав.

Славянин завистливо покосился на гордого африканца.

— Станцуй мне о своём народе, Плам, — садясь на шпагат, попросил Чака. — Ну или хотя бы расскажи. Кто были твои предки, что завещали они, кому поклонялись?

— У меня нет народа, — отрезал викинг. — Я пират, отважный путешественник, я сам по себе. Я рождён, чтобы вечно жить в сагах. И вообще, мой девиз: «Добрый клинок всегда красноречивее любых слов!»

— Понятно, от тебя танцев не дождаться… Но во что ты веришь? Зачем живёшь?

— Я верю в сталь меча, а живу, чтобы крушить врагов.

— Подходящая философия для наёмника, — вмешался Стилет. — Эй, Шакарра, ты бы уже начинал потихоньку. Время уходит…

— На площадке много посторонних предметов, — деловито возразил негр, — прежде я должен расчистить место. А то напорюсь на какой-нибудь обломок копья — и вся ритуальная пляска синему слону под хвост…

— Вот занудство!

— Пожалуйста, не оскорбляйте обычаев свободного, — робко попросил Плам, — Мы же на галере совсем никуда не ходим, каждый день одно и то же, а тут вон сразу сколько всего привалило. Вчера поборолись добро, а сегодня культурный отдых. Чака, а ты наскальной живописью увлекаешься?

— А то! — крякнул Шакарра из положения «пятки за ушами». — Знаю один состав — просто сказка, не выгорает, не трескается, на камень ложится, как солнечный свет на саванну![60] Хочешь, поищем пещеру и порисуем в четыре руки?

— Эй, вы, пещерные люди! — фальцетом сорвался чёрный прыщ. — Может, вы здесь ещё и жить останетесь? Подружитесь с парочкой чудовищ и будете играть в съедобное — несъедобное?!!

— Отличная игра, — радостно подхватил викинг. — Вот, помню, у нас с деревне берёшь в одну руку булыжник, а в другую бублик, прячешь за спину и предлагаешь другу выбрать. Съедобное — несъедобное? Что выбрал, то ему и в зубы!

— Танцы переносятся на вечер, — объявил вдруг Стилет и показал рукой на видимый отсюда отрезок океана, — Похоже, от нас галера ушла.

Зулус и викинг посмотрели друг на друга, затем на командира.

— Куда, господин? — скорбно спросил Шакарра.

Стилет покачал головой, поднял камешек и с чувством зашвырнул в лесную чащу. Солнце яростно нагревало парапет. Труп убитой Пламеном твари всплыл на поверхности источника, распространяя зловоние.

Неужели их бросили?

Одних?

Жить здесь?

За что?!!

— Почему они это сделали, лейтенант? — спокойно и чётко произнёс Пламен.

Стилет смотрел ему прямо в глаза, но с ответом не спешил.

— Я могу только предполагать, — ответил он. — Судя по всему, барон считает нас мёртвыми. Мы же не явились к месту высадки…

Зулус закатил глаза и вывалил длинный розовый язык, изображая мертвеца.

— Возможно, он поднял якорь и покинул остров, — продолжал воспитанник ассасинов, — Но я не заметил на горизонте хоть что-то напоминающее корабль».

— Я тоже, — подтвердил славянин, наблюдая за лицедейством чёрного друга. — Мы видим лишь небольшую часть океана, «Бёдра Беатриче» могли пойти в другом направлении.

— И это вполне вероятно. — Чёрный прыщ подобрал следующий камешек и запустил в зелёный клубок джунглей, — Насколько знаю характер Витторио дель Сико, он ужасно не любит долгое пребывание в мужском обществе. Уж слишком он большой охотник до женщин! Дождь напоил их, и скорей всего барон приказал капитану обогнуть остров, чтобы найти аборигенов.

Зелёная стена за столбами зашевелилась, и из джунглей вышли люди.

К озеру поднялись тринадцать незнакомцев. Судя по морщинам на лицах, сухим рукам и походке — переваливших за черту зрелости. Ещё двое держались отдельно. Они приложили листья к синякам на лбу.

Наши герои дружно схватились за оружие, но пришедшие подняли руки ладонями вверх в знак мира. Самый древний старик заговорил первым. Зулус и викинг поняли язык островитян.

— Вы все великие воины, а тот белый к тому же меткий стрелок, — сказал туземец, покосившись на тех двоих, что держались за головы.

Друзья переглянулись. Стилет виновато отбросил в сторону третий камушек…

— Вы сразили Повелителя Воды, запертой в камне, и в честь этого приглашаетесь на большой пир!

Старейшина туземцев подал своим знак, и они подбежали к бассейну. Принесли мотки верёвок, скрученных из сухих лиан, дружно обвязали труп чудовища и принялись вытягивать его из озера. Гидра вовсю подванивала, но, похоже, местным только нравился этот запах. «Э-э, ухнем! Э-э, ухнем!» — припевали они, заранее облизываясь…

Те, что держались за головы, почтительно обошли вокруг Стилета. Его разглядывали словно редкий музейный экспонат.

Лейтенант в свою очередь подозрительно изучал дикарей. Островитяне делились друг с другом наблюдениями.

Стилет не выдержал:

— Плам, Чака, почему они меня так разглядывают, а не вас?

Славянин что-то уточнил у старейшины и объяснил ситуацию:

— Эти двое будут казнены. Они проявили неосторожность и раскрыли местонахождение отряда, плохие охотники…

— Банан им в зубы! — воскликнул Стилет. — А я-то при чём?

— Ещё не понял, господин? — разыграл удивление Чака, — Твои камни попали в их курчавые головы, теперь ты тут очень даже при чём.

— Я их не видел, — буркнул Стилет. — Камнями кидался просто так, попал случайно, виноватых нет, переведите.

— Думаю, пока не стоит. — Плам выдержал многозначительную паузу. — Пусть считаются с нами.

— Нас всего трое, а их — целое племя, — согласился зулус. — Пускай думают как думают, что мы видим джунгли насквозь и к нам не подобраться тайно… Ой, глядите, какое оно длинное-е!

Чудовище и впрямь напоминало многоголовую змею — его вытягивали из источника словно уродливо-толстую лиану. Оскаленные пасти, остекленевшие глаза, две верхние лапы с когтями и бесконечный хвост — вот и вся анатомия.

— Какая гадость эта ваша заливная гидра…

Чёрный прыщ плюнул и отошёл от бассейна. Подстреленные дикари не оставляли его, активно перешёптываясь и старательно заглядывая в глаза…

Плам и Чака вновь о чём-то спросили вождя, и тот, активно жестикулируя, наговорил с три короба.

— Чего он там возникает? — крикнул лейтенант, пока приговорённые туземцы довольно бодро обсуждали строение его пальцев.

— Господин лейтенант, если я правильно понял, — бегло доложил зулус, — эту гигантскую змею планируется зажарить на пяти священных кострах. Мы почётные гости! Вождь обещал танцы. Здорово, правда? Посмотрим-посмотрим, на что они способны…

Тело гидры в нескольких местах обмотали веревкой и сделали для удобства что-то вроде ручек. Затем шесть человек стали вдоль по одну сторону и шесть по другую.

Взялись за ручки и понесли. Вождь строго прикрикнул на пришибленных, и те оставили Стилета, чтобы присоединиться к группе.

— Ну так что, пойдём? — Викинг вопросительно посмотрел на товарищей. — Я бы на их месте не имел к нам претензий. Посудите сами, праздничный ужин им обеспечили, удивительными способностями поразили, а вы, лейтенант, не скромничайте, на многое что ещё способны… Если галера ходит вокруг острова в поисках туземцев, значит, у нас есть шанс встретиться с командой.

— А разве есть другие варианты? — удивился зулус.

— Какие варианты, там же будут танцевать, — съязвил Стилет.

— Честно говоря, — сказал Чака, — я такой голодный, что с удовольствием навернул бы и этой тухлой змеятинки. А вы?

Переглянувшись, они поспешили за туземцами, предварительно собрав с поля битвы наиболее ценное оружие. Жить надо здесь и сейчас! Ибо завтра бывает не всегда…

Осторожно, джунгли закрываются!

Через какую-то пару часов венецианец проснулся. Во-первых, потому что замёрз, во-вторых, захотел по-маленькому и, в-третьих, услышал странный плеск в океане. Луна исправно освещала довольно большой кусок неба, часть суши и водной поверхности. Оба мальчика-туземца, призванные охранять его от комаров, тупо смотрели на отражение звёзд….

— Как сказать-то? Эй! Ау! Дети, мать вашу… Всё равно не развяжут. Вот проблема ещё! — Господин Витторио прибегнул к самовнушению — закрыл глаза и раз двадцать произнёс «мне хорошо, тепло, и я засыпаю».

Бесполезно. Не сработало, потому что враньё.

Тогда он попытался думать о приятном. Например, как вручит прелестной Глее волосатый кокосовый орех и та от восторга потребует близости. Какое-то время помогало и даже возбуждало, но сон-то пропал окончательно!

Затем по очереди шевелил пальцами на ногах и руках, тоже быстро надоело.

Открыл глаза. Закрыл глаза. Открыл. Закрыл. Неприкрытый дебилизм, и только…

Юные стражи с неослабеваемым интересом заторможено взирали на океан.

Барон попытался вывернуть голову, чтобы тоже посмотреть, но не получилось. В деревне тлели костры, людей нигде видно не было.

— Что там? — не утерпел и спросил по-итальянски.

Ребятишки молчали. Только один взглянул на Витторио и приложил палец к губам: тише, мол.

— Эй, Стилет! Плам! Кто-нибудь! — в голос заорал дель Сико. — Все сюда! Здесь что-то происходит!

На крик из хижины выглянули измятые, опухшие лица, но знакомых среди них не оказалось — все чёрные.

— Лей-те-нант! Вставайте! Вставайте же!

Мальчики что-то разглядели. Худые плечики вздрогнули, один снова глянул на барона, другой помчался к своим.

— Эй, сорванец! — Перепуганный дель Сико обратился к тому, что остался. — А ну быстро развяжи дядю! Слышишь, развяжи, дяде совсем не нравится здесь торчать. Давай покажи дяде, как ты умеешь управляться с узлами, ну?!

Юный туземец вяло покачал головой и тоже удрал. Шум со стороны океана приближался.

— Стиле-э-эт! Где вы все, негодяи?!! Что происходит??? Развяжите меня!!!

И вдруг он понял, что из воды кто-то или что-то выходит. Страх и любопытство мигом заткнули венецианскую глотку. Мимо неспешно проходили человеческие фигуры. Мокрые, неуклюжие, молчаливые, они шли одной, но рассредоточенной группой к деревне. Витторио начал узнавать гребцов и матросов с «Бёдер Беатриче». Похоже, все они сейчас были здесь.

Барон вертел головой, и тут накатило второе открытие — у людей были закрыты глаза. У тех, кого удалось разглядеть, были полностью опущены веки. Группа двигалась вслепую, ни на что не наталкиваясь, словно под групповым гипнозом. Значит, вся эта история о зове — правда! Но почему тогда его никуда не тянет, если не считать позывов мочевого пузыря?

Группа прошла через деревню и растворилась в непроглядном пятне джунглей.

Совсем скоро со стороны воды опять послышался тот же звук.

«Плывут, — отметил про себя барон, — кто-то плывёт вслед за моими. Но кто?»

И снова мимо прошли люди. Этих он видел впервые — явные голодранцы. Мокрые длиннющие волосы липли к телам будто тина со всех сторон. Босые, в лохмотьях, словно и не люди совсем, а болотные утопленники.

Никто не заинтересовался человеком, привязанным к пальме. Туземцы-старики молча расступались перед шествием. Вторая группа повторила маршрут первой и так же молча растворилась во тьме…

Барона трясло. Терпеть не было сил. По крайней мере, с одной проблемой он всё ещё в состоянии справиться. Хотя позору наутро-о…

А, плевать! Ноги согрелись, и стало легче. Вернулась способность логически мыслить. Когда прибыла третья группа, Витторио уже перестал удивляться. Эти выглядели гораздо приличнее — ганзейские купцы и матросы. Значит, зов вулкана действует и за пределами суши. И кроме того, рядом проходило как минимум одно судно, а может, даже и два… Был бы шанс выяснить их координаты, пока они стоят пустые, без команды, да хорошенько пошарить в трюмах, но чёртовы вулканы… Если бы не вулканы…

Стоп! Сейчас ведь важно совсем другое.

Барон набрал полную грудь воздуха и поморгал.

Важно другое!

Если отбросить тот факт, что он крепко привязан к пальме, но при этом подходит по возрасту и находится в зоне действия вулканических волн, сам собой набивается вопрос: почему его никуда не тянет? Каким образом ему удаётся сохранить способность мыслить самостоятельно?

Сон?!

Да, пожалуй.

Его оставил сон.

В то самое время, когда это началось, он проснулся. А они все — нет! Зов прихватил их беспомощными и невинными, во сне, с любимыми зайчиками и мишками, на подушках, в кроватках, под одеялом, с клеёнками…

Итак, что же из этого следует?

Пожалуй, только две вещи: зная заранее эту закономерность, можно было бы предотвратить гибель команды. С вулканов за месяц не вернулся ни один островитянин. Вот канальи! А с другой стороны, есть надежда, что на кораблях или хотя бы на одном из кораблей есть люди, подверженные бессоннице, или дежурные.

Бессонница. Капитан Будулай вечно жаловался на бессонницу, да он к тому же и стар. Он мог избежать чар зова и сейчас прийти на помощь. Только бы до ораться до него на галере…

— Эй! Посмотрите на небо, чёрные олухи! — крикнул барон. — Солнце скоро встанет, и мне давно не до сна. Хватит, наигрались! Я требую свободы.

Однако осторожные старики продержали Витторио на привязи ещё добрых два часа[68].

Когда вышел последний пленник, Пламен аккуратно сдвинул сломанные двери. Зулус и француз осторожно вглядывались в ту часть коридора, где земляне ещё не побывали.

— Мечом владеешь? — спросил Славянин у Готлиба.

— Нет, — честно признался тот, — метаю ножи. Иногда удачно…

— Хорошо, вот тебе нож, больше нет, бросишь только при крайней необходимости. Угу?

— Угу.

— Чака, а ты чем сражаться собираешься? — Плам скептически осмотрел полуголого товарища. — Или просто обнимешь этих тварей по-родственному? А потом хрясь и задушишь… Ты же вроде с копьём засыпал?

— Я пришёл без копья, оно застряло где-то или в хижине, или в джунглях.

Готлиб зачарованно озирался по сторонам. Провёл ладонями по сияющей, идеально гладкой, закруглённой вовнутрь стене и прицокнул языком.

— Восхитительно! — прошептал, любуясь на коридор. — До службы на «Анале» я работал помощником штукатура. Знаете, уважаемые, стены здесь — это что-то невероятное! Идеальные!

— Лучше не трогай, — хмуро посоветовал варвар, — Чака, какие предложения по тактике разведки? Если хочешь знать моё мнение, то разведку надо проводить боем!

— Согласен. Я разведываю, ты бьёшь.

— А как же твои родственные чувства к ящерицам?

— Прекрати, противный белый человек. — Зулус надулся и двинулся в неизведанный коридор первым. Викинг и француз ускорили шаг, догоняя его.

В результате простукивания стены ближайшие белые парные двери бесшумно разъехались.

— Меня подожди. — Пламен поспешил за Шакаррой и, не оборачиваясь, бросил матросу: — Не отставай, Готлиб!

Но француз отстал, ибо, не будь дурнем, заглянул в разверзшийся блок. Раскрыв рот, не в силах и пискнуть, уставился на то, что скрывала гладкая стена. Любопытство победило — двери за его спиной бесшумно закрылись.

— Остынь, Чака! Обещаю не возвращаться к этой теме, — виновато буркнул Славянин, кладя руку на чёрное плечо товарища.

— А плюнь, всегда пожалуйста, — сказал зулус, резко остановился и спросил: — Где аналец?

Они обернулись вместе, но увидели только голубое сияние…

— Пропал парень, — скорбно склонил рыжую голову крашеный викинг и ощутил неприятный холодок в районе поясницы. Мечи были приведены в полную боевую готовность.

— Подожди, кажется, я слышу голос, — сказал зулус и, слегка нагнувшись, побрёл вдоль стены. — Вот за этой. Да, точно за этой. Ломай!

Проверенным способом славные воины ворвались в блок, пленивший француза.

— Чака, это то, что я думаю?

Оба товарища замерли на входе с распахнутыми ртами.

— Да, мсье, можете не сомневаться! — Матрос находился в состоянии радостного безумия. — Вы только посмотрите, сколько его здесь!!!

Блок оказался хранилищем огромных золотых самородков, перемешанных с дроблёным пещерным камнем. Последнего было меньшинство, а вот золота…

Горы и горы золотых самородков. Потолок здесь был выше, чем внизу, раза в четыре, приходилось задирать голову, чтобы увидеть вершины. Залежи, россыпи, завалы драгоценной породы. Формы самые разнообразные, но поражало не это, а размеры и количество. Возможно, сокровища привозили сюда тачками и, судя по размаху, годами.

— Мсье, я сойду с ума! — Готлиб обнял ближайшую горку, прижался к богатству щекой и засмеялся. — Мы богаты, мы богаче короля?!

— Ну да… теперь это наше, — сурово объявил викинг. — Хватит, чтобы трижды купить весь мир, и ещё останется.

— Воровство, Плам, хуже обжорства, — предостерёг осведомлённый зулус. — Мои боги порицают воровство.

— А мои нет, — признался северянин, — тем более у тех, кто сам нас украл.

— Епона-мать! — закричали снаружи. — Они в концентраторе отходов!

— Там землянам самое место, — ответил невозмутимый голос хозяйки. — Спусти их в лавовый ручей, будь так любезен.

— Мам, а как же шлаконакопитель и инфрасушка?[78]

— Перебьются.

Викинг бросился к выходу, но понял — что-то не пускает его, затягивая в обратном направлении. Пол накренился, и горы руды пришли в движение. Всё куда-то поползло. Зулус пытался балансировать, но упал.

— Я же говорил, что воровать нехорошо! Говорил? — истерически кричал он сквозь шум ползущего вниз тяжёлого «мусора».

Впереди разверзлась узкая щель.

Она медленно росла.

Людей обдало жаром, внизу взрывались камни, виден был отсвет брызжущей лавы.

— Держитесь! — проорал Славянин, после чего пол вздрогнул и остановился. Огромное количество оставшейся руды дружно забило щель. Ниже всех находился француз. Он валялся вперемешку с камнями, не издавая ни звука, по виску текла кровь. — Чака, золото ударило Готлибу в голову, он потерял сознание. Давай постараемся его вытащить!

Пол откинулся градусов на тридцать от прежнего уровня, что позволило хоть и с трудом, но перемещаться по хранилищу. В проёме сломанных раздвижных дверей появились щупальца и любопытная мордаха И-Тить.

— Мам, концентратор, кажется, забило…

— Конечно, забило, кто у нас в последний раз мусор выносил? Или, по-твоему, мать и этим должна заниматься?

— Мам, ну опять начинается!

Шлепок. Тихий визг и плохо сдерживаемое недовольное ворчание…

— Чака, займись Готлибом, — скомандовал Славянин, — а я расчищу выход, — подобрал камешек поувесистее и полез наверх.

— Видишь, мам? Это же тот самый землянин с густым волосяным покровом! — От любопытства И-Тить вытянул морду и высунул раздвоенный язык.

— Эй, острорылый! — приветливо рявкнул викинг, размахнулся и запустил булыжник.

Чпок! Камень отскочил от мерзкой головы, упал и покатился по склону, пролетел между широко расставленных ног викинга в штанах из рыбьей кожи и ударился в Шакарру.

Осьминогоподобный пришелец повращал глазами и зашипел:

— Ах вот как! Вот вы как! Кидаться, значит? Мама, ну-ка пошли за томатами!

— Нам их не понять, — изрёк Плам и вернулся к Шакарре. Вдвоём они подобрали бессильное тело анальца и потащили наверх. — Знаешь, что нас ждёт, зулус?

— Вряд ли что-то приятное.

— Они пошли за томатами.

— Что это? — Шакарра насторожился.

— Откуда я знаю? Надо выбираться, а там разберёмся.

Пол подозрительно вздрогнул и заскрежетал, наклон стал круче. Спины обожгло жарким дыханием лавы. Негр быстренько, как обезьяна, выбрался наверх и протянул руку. Северный варвар издал боевой рёв, поднял француза обеими руками за рубаху, словно кота за шкирку, и швырнул наверх. Шакарра упал, придавленный матросом…

— Э-э-э-эх! — Викинг рванул вперёд.

Наклон достиг сорока пяти градусов. Уровень камней, скопившихся внизу, заметно таял, как песок в часах. Скоро станет смертельно жарко.

— Зулус, баобаб в задницу! Чего развалился?! Помоги же мне наконец! — Плам почти дополз до выхода.

Шакарра быстро поднялся и, подстёгиваемый оскорблённым самолюбием, поймал белого за рыжие волосы.

— Куда, ты говоришь, мне баобаб? — прохрипел он, напрягаясь изо всех сил.

— Куда слышал! Ещё немного, и всё! Я потею, я соскальзываю! Слишком жарко…

Попытка спастись напоминала бег на месте. Запах серы и горячая копоть обжигали лёгкие.

— Э-э-э-эх! — Громадный рыжеволосый пират рыбкой прыгнул вверх. — Волосы отпусти, скотина!

Чака не хотел расставаться с длинной шевелюрой друга, словно с ножкой возлюбленной. Последний отчаянный рывок — и они оба вывалились в безопасную небесную синеву коридора. Трое землян, тяжело дыша, развалились посреди стерильного великолепия.

— Ты хоть раз видел баобаб? — дыша викингу в коленку, прохрипел Шакарра.

— Нет, — ответили выше.

— Знаешь, что это огромное священное дерево Африки, источник вкуснейшей пищи и прохладительного напитка?

— Нет.

— Тогда не смей больше упоминать в своих грязных скандинавских фантазиях то, что растёт вверх корнями и приносит моему народу радость. Знаешь сказку о Секани, которого ужалила змея злословия?

— Нет.

— Тогда слушай…

— Посмотри, мама! — раздалось откуда-то с потолка. — Стоит оставить землян без присмотра, как они сразу расползаются[79].

— Секани стал похожим на них? — спросил викинг.

— Если опустить детали, то да… — смутился африканец. — А разве я про это уже рассказывал?

— Нет, — Пламен (Гуннар) поднялся и помог подняться темнокожему другу. — Возьми себе один меч. Я забодался таскать оба!

…В потолке открылся люк, и — бойтесь, это не было глюком! — в проёме показались И-Тить и Епона-мать, они поставили на край прозрачный ящик, полный круглых красных шариков величиной с яблоко.

— Томаты? — Зулус встревоженно взглянул на Славянина.

— Возможно, — скрипнул зубом тот.

На глазах у землян помидорки самостоятельно покинули ящик и закружились в воздухе, образуя спираль. Повращавшись и набрав скорости, они выстроились в другой последовательности, в которой ясно угадывались руки, ноги и голова.

— Мам, пусть его будет звать Красный Лошарик Мести, — попросил И-Тить.

— Ничего лучше придумать не мог? — иронично проскрежетала хозяйка.

— Да ладно вам! — заступился зулус. — Хорошее имя. Молодец, И-Тить!

— А вас не ссспрашшивают, земляне, — злобно прошипела Епона-мать.

— Красный Лошарик Мести, уничтожить людей! — приказал окрылённый похвалой высокий разум.

— К оружию! — прорычал викинг, держа меч на манер биты. — Мы не боимся ваших томатов, узкорылые!

Таинственный нелепый монстр поднял руки и широко зашагал на землян.

— Как думаешь, Чака, что он будет делать, когда подойдёт поближе? Оружия у него нет, зубов и голоса тоже. Плюнет в нас томатной пастой?

— Возможно, злой томат что-то выделяет, — предположил Шакарра, — ядовитый сок, как это делает кипарисовый молочай или камфарный коричник. А может, он просто плохо отстирывается и в этом суть мести?

Существо приблизилось на расстояние удара и остановилось. И вдруг в каждой помидорине появились остренькие зубки. Маленькие пасти раскрылись, показались раздвоенные язычки, теперь любая отдельно взятая часть Красного Лошарика шипела, готовая к членокусательству. Зрелище воистину жуткое до дрожи…

— Да хранит нас мудрый баобаб! — словно заклинание проорал Чака и наискось рубанул страшилку. Лезвие сотворило в сложносоставном противнике щель от шеи до бедра. Плам зеркально рубанул по диагонали. Красные брызги, семена и острые зубы посыпались на голубой пол и бессознательного Готлиба.

— Не заляпался? — деловито осведомился варвар.

— Нет, а ты?

— Не знаю, не обратил внимания. Давай ещё раз, ноги руби!

Викинг срезал распадающуюся фигуру по линии пояса, а вместе с ним и зулус полоснул врага в районе коленных суставов. К счастью, по отдельности плоды были безвредны, если не подносить палец прямо к зубам.

Красное месиво на голубом полу повергло И-Титя и Епону-мать в галактический шок. Они схватили ящик и скрылись.

— Француза забрызгало. — Негр показал на всё ещё неподвижно лежащего матроса. — Его надо срочно отмыть.

— Потом отмоем[80].— Славянин пнул ногой пару овощей и принял решение, — Итак, Чака, сейчас или никогда. Если ты великий воин — а я-то уж точно великий воин, и не только — мы догоним их и, кем бы они ни были, сколько бы ни пугали нас, мы порубим их на салат для господина дель Сико.

— Надеюсь, я не опоздал, друзья мои? — Из-за угла появился Стилет.

— Нет, лейтенант, как раз вовремя! Думаю, без отравленных игл не обойдёмся.

Девять дней подряд остров гудел, торжествуя в честь спасённого племени, его плюгавого вождя, великих спасителей и священных вулканов.[85] Плам мало что помнил — дни промчались быстро, главным образом в обществе ненасытной Евгении. Дромадер мотался где-то поблизости.

Выпив всё, что было крепче кефира, народ решил заняться делом — поискать инопланетян. Нетрезвая толпа весёлого, забывшего о страхе люда и примкнувшего к барону стада горилл набросилась на джунгли, как новые жильцы, только что въехавшие в купленный ими дом, набрасываются на захламлённый чердак. Из кустов и зарослей бесцеремонно вытряхивались сонные удавы и ничего не понимающие дряхлые аллигаторы. За время поисков в самых глубоких дебрях спугнули пару Мауглей, заглянули в пасть пяти бегемотам и честно изловили всю популяцию ящериц — больших и маленьких.

Потом все дико устали и, побросав рептилий в грубо изготовленные бамбуковые клетки, повалились спать… Как раз в этот момент на глазах дромадера Слейпнира из самой большой клетки выбрались два существа с головами ящериц и множеством извивающихся щупалец. Ползком они направились к хижинам, на ходу принимая формы красавиц-туземок. Слейпнир долго провожал их подозрительным взглядом.

На следующие сутки мятые, недовольные люди и гориллы искали исключительно друг друга, желая только одного — поскорее убраться на свои застоявшиеся в океане корабли или пальмы. Кому на когг, кому на «Бёдра Беатриче», кому на кокосовую пальму, а кому на банановую…

Представители братства свистящих сосен отреклись от прошлого, зареклись пить и, пожелав стать нормальными семейными людьми, объявили, что остаются жить в племени рыбаков. Плюгавый вождь, следуя обычаю, согласился и принял в племя новых членов, совершив над каждым в закрытой хижине короткий интимный обряд. Как ни пытался зулус Шакарра выпытать тайну обряда — всё зря, разумы лишь краснели и отворачивались. Однако их судьбу по-своему безапелляционно решил дель Сико.

— Согласно морским обычаям, — объявил он наивно улыбающимся разумам, — все спасённые вне государственных границ лица, личность которых не установлена, поступают в подчинение спасшему их господину. То есть мне!

— Слушаем и повинуемся, о новый высокий разум! — привычным хором ответили внезапно погрустневшие мужчины и бросились к местным девушкам впрок компенсировать пробелы в личной жизни.

Стилет и Шакарра долго уговаривали Пламена ехать с ними. Подумать только! Впереди отличные карьерные перспективы, быть может, даже в гвардии чёрных прыщей, Стилет обещал дать друзьям хорошие рекомендации и лично переговорить с командующим гвардией. Главное — барон не возражал, ему это было только выгодно…

Но северянин, обняв одной рукой верного верблюда, другой — Евгению, отказался.