Уже четвертый день штаб не имеет связи с подразделениями, которые вырвались вперед, к Одеру. Что происходит там?

Четвертый день! Наше соединение ближе всех прорвалось к столице рейха. Но победа может обернуться для него катастрофой. На наши части, далеко опередившие соседей и нацелившиеся на Берлин, гитлеровцы могут и должны даже бросить все, что у них есть. И если штаб не будет знать об этом, то не сможет и поддержать тех, кому необходима помощь. А у нас оборвалась связь: рациям не хватает силы одолеть расстояние между штабом и вырвавшимися вперед войсками. Самолеты не могут летать: густой туман закрывает землю.

Одна за другой уходят вслед войскам группы офицеров штаба. Но никто из них еще не вернулся обратно. От нас до самого Одера идут сплошные леса, где укрылись несколько немецких дивизий. Трудно, даже, можно сказать, невозможно, пробиться через этот лес небольшой группе. Но ведь есть такое слово — надо.

На рассвете генерал вызвал к себе нас — офицеров артиллерийской разведки. В кабинете сосредоточенная тишина. Генерал не поднимает головы от разостланной на столе карты. Старые, четыре дня назад нанесенные красным карандашом стрелы прорыва.

Стрелы давно замерли на карте. Ну, а как войска? Остановились? Ведут бой? Или их уже нет?

Генерал встал мрачный и суровый.

— Ну, вот что… — Он обвел нас непривычно задумчивым взглядом. — Вот что… ребята!..

Никто не сдвинулся с места, но словно бы легкий шелест прошел по комнате после этих слов. Все стояли на месте, но было ощущение, как будто все шагнули вперед: посылай, батя, куда хочешь, все сделаем!

Генерал говорил скупо: храбрейшие офицеры штаба, возможно, погибли в эти дни. Что с войсками, неизвестно, а в лесах между нами и вырвавшимися вперед подразделениями застряли и хозяйничают гитлеровцы. Необходимо во что бы то ни стало прорваться к нашим. Еще сложнее вернуться обратно в штаб. Но связь должна быть установлена!

— Кто поедет? — Генерал обвел нас взглядом.

Едва он замолчал, раздался твердый и спокойный голос Андрея Яхимовича:

— Разрешите ехать мне, товарищ генерал!

Тот резко повернулся к Яхимовичу и нахмурился.

— Ты?.. — И мы услышали не обычные для него отрывистые слова, похожие на команды, а чуть ли не ласковый отцовский голос. — Тебя, Андрей?

Генерал задумался, а мы все мысленно придвинулись к товарищу. В напряжении замер майор Колотухин. Чуть вздрагивали над нашими головами его русые казачьи усы.

— Пошлите меня! — не выдержав, резко выкрикнул он. — Там же сила, сила нужна. Я пробьюсь!

— И меня!

— Разрешите мне, товарищ генерал!

— И я с майором Яхимовичем…

Генерал молчал. Он всегда с особой тщательностью подбирал в свой штаб разведчиков. Андрея же отличал из всех, можно сказать, даже любил. Три года воюют они вместе. В первые дни войны лейтенант Яхимович прямо из училища пришел в артиллерийскую разведку; за эти годы он стал капитаном, заменил погибшего командира батареи. Генерал радовался его успехам, гордился им. Он послал его в высшую офицерскую школу. Андрей не задержался в Москве ни на один лишний час. Через двое суток после окончания высшей школы Яхимович догнал наступающие части и явился в штаб. С той поры он — старший помощник начальника разведотдела. Генерал давно собирался направить его в академию, а все время приходится посылать в самое пекло. Сегодня вот тоже. Но именно у Андрея есть огромное преимущество перед всеми. Он в совершенстве владеет немецким языком.

«Андрей поедет, это хорошо, — подумалось мне, — он, конечно, прорвется. Только как же это он без меня?»

В последние месяцы мы почти не разлучались. Куда бы его ни посылали, мне удавалось идти на задание вместе с ним. С Андреем чувствуешь себя уверенно. Не подведет. В опасности не дрогнет. Кадровый разведчик, обстановку понимает с лета, чутьем, не приходилось видеть, чтобы он ошибался. Всем в штабе известно: сказал майор Яхимович — значит точность гарантирована.

Его знают в полках, его знают на наблюдательных пунктах, по всему переднему краю, не перечесть его друзей, товарищей. Еще бы!

Мне обязательно надо быть с ним. Вдвоем мы наверняка прорвемся в наши передовые подразделения.

Генерал в этот момент беседовал с Андреем. Не любит он, когда его прерывают.

«Э, была не была! Ведь не в отпуск прошусь…»

Выступил на шаг вперед и снова попросил послать меня к Одеру…

Все пока идет удачно. Едем на север. Минут через сорок пересекаем линию фронта, то есть выезжаем за пределы расположения наших войск. Пока везет. Немцев тут не густо. Только проехав километров пять, увидели мы первого вражеского солдата. Он вынырнул из какой-то лесной избушки и мгновенно остался далеко позади, что-то крича и размахивая руками.

— Немец был при оружии! — крикнул мне на ухо лейтенант Рагозин. — И в избушке той не иначе как были солдаты.

— Караульный пост? — выкрикнул я, указав на быстро удаляющуюся избушку.

— Точно! Въезжаем в их расположение.

Андрей обернулся к нам и тоже показал через стекло по карте:

— Прошли! Теперь поглубже к ним в тыл! — И улыбнулся.

Я согласно киваю ему в окошечко. Завадский выжимает из машины все, что она может дать. Деревья со стороны шоссе уже не мелькают, а сливаются в сплошную стену. Руку не высунуть наружу: бьет ветром, припечатывает к борту.

Дальше к западу пошли холмы. Взлетишь на вершину, тут же перед тобою другая, из-за нее выдвигается третий, четвертый гребень… А еще дальше сизой стеной вздымается лес. Ринется машина под уклон — и вовсе ничего не видно, кроме короткой полосы шоссе впереди.

Что скрывают от нас холмы? Что в ста метрах от опушки?

Гудит мотор, заглушая все, брызжет грязь из-под колес, подрагивает кузов на выбоинах. Не снижая скорости, мчимся от неизвестности в неизвестность.

Вот какие-то фигуры мелькнули за зеленеющей вершиной на краю дороги. Мелькнули и скрылись: машина пошла под уклон. Немцы! Через две минуты промчавшись ложбиной между высотами, видим двух солдат. Они идут в гору. Спокойно поворачивают к нам головы: кто удержится, чтобы не поглядеть на бешено несущуюся машину. Вниз по склону направляется другая пара солдат. Снова патруль? Винтовки у них за спиной. Идут серединой шоссе: убеждены, что мы объедем, не хотят забираться в грязь, растяпы!

Словно снаряд, несется машина на солдат. Мгновение, вижу искаженные от испуга лица и хватаюсь за решетку: на этакой скорости и котенка не переедешь без последствий — самый небольшой удар швырнет машину вбок либо подбросит вверх, да так, что вылететь совсем не хитро. Я вижу в окошко, как Завадский, оторвав на мгновение взгляд от шоссе, вопросительно оборачивается к Андрею: гнать прямо? А тот вдруг отрицательно качает головой: не надо!

Ревет сирена. Тонкая рука водителя стремительно крутнула баранку. И тут же Завадский артистически вывернул руль обратно.

Как ухитрился он объехать солдат, непостижимо!

Мгновение — и далеко позади патрульные грозят нам вслед кулаками. Они оправились от испуга и, наверно, кроют на чем свет пьяного шофера. А мы хохочем. Знали бы черти, кто спас их от гибели! Знали бы, как близко промчалась мимо них смерть! Правильно решил Андрей, правильно! Лучше было объехать. Ведь наша машина для них — своя, а своя давить не станет. Чем позже нас на этой дороге распознают, тем лучше.

…Только часа через три добрались мы до деревни, отмеченной на карте. Конечно, смешно было ждать, что нас здесь встретит кто-нибудь из своих. Но, видимо, где-то в глубине души таилась такая надежда: уж очень обидным показалось, что в поселке никого нет. Оглядываюсь на Андрея. Он тоже огорчен. Лейтенант Рагозин невесело посматривает вдоль улицы. Завадский стучит по скатам и только покачивает головой да укоризненно смотрит на проселочную дорогу.

Вдруг выстрел, второй, третий… Это Рагозин стреляет на ходу и бежит куда-то вправо.

— Хальт, хальт, заячья душа! — кричит он и, не останавливаясь, меняет обойму.

— В чем дело?

— Где?

Бежим за лейтенантом. Андрей, обгоняет меня и Завадского. Он первым заворачивает за угол. Секунда — и мы тоже там. Тьфу ты, черт! Вместо ожидаемого солдата, разведчика, врага — сморщенная старушка в черной накидке. Она машет на нас носовым платочком, прижимает руку к груди и что-то кричит. Глаза у нее почти закатились, лицо пепельно-серое. Рагозин стоит рядом и в смущении надвигает на затылок фуражку, обнажая лысую голову.

— Вижу, товарищ майор, кто-то выскочил из-за угла да как кинется назад. Ну вот и… черт ее знает… А может, старушка тут шпионит за нами?

Кто-то громко заговаривает по-немецки.

Я вижу, как вздрагивает и с недоумением озирается старуха, Вроде бы с нею говорят. И сам сжимаюсь в тугой комок: кто это здесь, возле нас, смеет так спокойно говорить на языке врага? Оказывается, это Андрей объясняется с немкой. Предлагает перевязать ей руку. И действительно разрывает индивидуальный пакет, бинтует сухую, как обезьянья лапка, кисть. А старуха то ли от боли, то ли от страха почти теряет сознание. Впрочем, через минуту-две она справляется со слабостью и принимается благодарить Андрея.

— Данке… Данке… Данке шён… — бесконечно повторяет она.

Потом начинает что-то шептать. Андрей наклонил голову, слушает и время от времени быстро переспрашивает ее.

Попробуй пойми, когда они говорят так быстро! Я при допросах понимал слово-другое, а сейчас — ну ни в зуб ногой!

А Андрей чувствует себя совершенно уверенно. Он смеется и поворачивается к нам.

— Она спрашивает, не из Бреслау ли я, там у нее родственники, произношение-то у меня польским отдает. То-то мне преподавательница немецкого языка говорила, что у меня слишком мягкое произношение.

Старуху забыли или нарочно бросили бежавшие отсюда родственники. В поселке осталось еще несколько жителей. Пугливо косясь на пистолет, который лейтенант Рагозин так и не вложил в кобуру, она ведет нас куда-то. При этом старается держаться поближе к Андрею.

На ее зов из различных закоулков выходят на улицу человек двенадцать. Один неуклюже спрыгнул с чердака, другой вылез из погреба. Опрос их дает немного. Все эти люди более чем пожилые, самому молодому далеко за пятьдесят, все насмерть запуганы, считают, что они чудом избежали смерти два дня назад, когда через деревню прошли наши части. А теперь, увидев нас, они решили, что окончательно прощаются с жизнью, — еле шевелят языками от ужаса.

Куда ушли наши, жители, конечно, толком не могут сказать. Видели лишь, что войска двигались по двум дорогам, выходящим из поселка на юг и на запад. Может, нарочно путают? Вряд ли. Немцы жалобно глядят на нас, хором говорят что-то сбивчивое и невразумительное. Потом замолкают, и древний старец, у которого серебряный пух на голове колышется даже без ветра, просит снисхождения к его возрасту, просит не вешать его.

Андрей переводит. Рагозин растерянно почесывает лысину и прячет пистолет в кобуру.

— Ну и ну… — брезгливо говорит лейтенант. — Думают, что мы полнемца за обедом съедаем…

Однако времени терять нельзя. Выезжаем из деревни по дороге, ведущей на юг. Среди жителей поселка могут быть и шпионы. Возможно, вражеский разведчик скрытно наблюдал за нами. Да что там, появись фашисты, любой из этих стариков укажет, куда уехали русские. Только миновав два перекрестка, свернули мы в нужном направлении — на запад. Рисковать попусту нельзя.

Снова на узкой проселочной дороге трясусь в кузове и думаю с завистью: «Вот ведь какой все-таки Андрей молодчина!» Я только на фронте пожалел, что не знаю немецкого языка!

…Хлещут по стеклам кабины ветви деревьев, буксуют в грязи колеса. Тихо в лесу. Но не спокойствие, а тревогу несет эта тишина.

Мы еще не видели ни одного нашего солдата! Только изредка по некоторым приметам узнаем следы своих да следы гитлеровцев, отступавших под натиском наших. Следы обнаруживаются повсюду, а это значит — нигде, точного направления нет.

Дальше ехать вслепую нельзя. После короткого совещания на ходу решаем подобраться к главной магистрали. Нужно устроить засаду и взять пленного. Вот бы попался офицер!

Подъезжаем вплотную к шоссе, загоняем свой грузовик в густой кустарник в чаще леса, придаем ему вид давно заброшенного.

А если на него наткнутся немцы? Если им придет в голову сжечь машину? Кто-то должен остаться возле нее. Андрей коротко приказывает:

— Завадский, останетесь с машиной.

— Ну вот, — жалобно вздыхает водитель, — так и знал.

Мы переглянулись и рассмеялись. Смеется и сам Завадский, хотя именно его вздох и рассмешил всех.

Выходим к широкому асфальтированному шоссе. В просветах между деревьями белеют столбики, ограждающие крутой поворот. Андрей, идущий впереди, предостерегающе поднимает руку. Удобное место для засады.

Мы долго сидим в густых ветвях поваленной сосны, ждем. Наконец издали доносится скрип обоза. Он все ближе, но обоз почему-то движется не на запад, а к востоку, к линии фронта. Я смотрю на Андрея: видно, и он недоумевает. Фигуры повозочных разочаровывают нас — не солдаты! На подводах сидят одни женщины и дети. Над повозками маячат шесты с белыми тряпками. Рядом с головной подводой шагает старик с обнаженной, несмотря на холодный ветер, лысой головой. В руке он держит кепку.

— Возьмем, что ли? — спрашивает Рагозин, не отрывая взгляда от обоза. — Мужчин больше не видно.

— Придется его побеспокоить, — соглашается Андрей.

Мы подходим к головной телеге. Люди заволновались, особенно старик, которого мы отводим в сторону. Он рассказывает Андрею, что все они беженцы из одной деревни, пробирались на запад, по в восьмидесяти километрах отсюда их обогнали наши войска.

Встречал ли старик на обратном пути немецкие войска? Конечно, встречал, и довольно много.

— Как же, не поверил Андрей, — вас пропустили на восток? Да еще под белым флагом?

Старик понимает, что лучше не попадаться на глаза соотечественникам, поэтому он все время вел обоз по лесным дорогам и только полчаса назад выехал на шоссе. Значит, обоз прошел незамеченным по проселочным дорогам к западу от этого поворота шоссе? Да, это так. Андрей отмечает по карте селения, которые сегодня утром миновал обоз, и решает забрать с собой старика — будет проводником. Не обошлось, конечно, без слез и причитаний. Но как поверить на слово бывшему кайзеровскому солдату? А теперь, имеете с нами, он, наверно, сам понимает, что его ждет, если укажет не ту дорогу, по которой сегодня утром провел свой обоз.

…Снова мчимся на запад. Старика усадили в кабине между Завадским и Андреем. С тоской поглядывая по сторонам, трясется в кабине нахохлившийся немец. Задолго предупреждает он нас о близости деревень, которые объехал с обозом. Десять, пятнадцать и двадцать километров проносимся словно по своей территории, совсем не видим противника.

В двух-трех местах нас, правда, обстреляли, когда мы промчались, не останавливаясь, мимо постов. Но это мы уж сами… старик ни при чем.

На полдороге между далеко лежащими друг от друга поселками высаживаем старика. Дальше поедем без него. Долгонько придется ему, однако, догонять бабий обоз!

Не пошлет ли старик за нами погоню? Если даже и захочет, это ему удастся сделать не раньше чем через час: до ближнего поселка ему еще шагать и шагать. А мы за это время отмахаем километров сорок. Да старику и самому не так-то просто рассказывать о нас фашистам: поймут, что провожал нас, и расстреляют. Нет, не пойдет он с доносом.

На прощанье Андрей протягивает ему буханку хлеба и консервы, а заметив неодобрительный взгляд Рагозина, оправдывается:

— Два дня старику теперь догонять, не меньше.

Тот; видно, не рассчитывал уйти живым. Растерянно смотрит нам вслед. Долго, не двигаясь с места, он стоит на шоссе. Кажется, даже картузом замахал на прощанье.

…Одно за другим мелькают необитаемые селения. Обстреляли нас еще раза два, не больше — в обоих случаях это были часовые на шоссе, когда мы мчались, не рискуя заезжать глубоко в лес, чтобы не завязнуть там на проселках.

Направление верное. То и дело видны теперь стрелки со словом «БИЧ». Это инициалы командира головного подразделения. Значит, мы не ошиблись.

Однако после того как по этой земле прошел «БИЧ», тут двигались и немецкие части. Об этом рассказывают многие приметы. Враг шел по пятам. Мелкие, наскоро отрытые нашими бойцами окопы с рассыпанными возле них стреляными гильзами и патронами от трехлинейной винтовки, временные — чуть тронутые лопатой — огневые позиции артиллерии, на которых грудами лежат задымленные гильзы. Здесь вели огонь наши пушки. Огневые позиции обращены фронтом на восток. Враг, видно, наседал сильно. Арьергардам приходилось туго. А вот совсем ясные следы тяжелого боя — несколько немецких самоходок застряло между строениями небольшого поселка.

В сырую погоду быстро покрылись ржавчиной изломы и разрывы искореженных пушек. Через пробоину в броне «фердинанда» видно, что его изнутри выстлала свежая ржавчина. Еще не выветрился из него запах газойля. Здесь «БИЧ» отбивался от «фердинандов», когда они его настигли на марше.

Чем кончился бой? Куда направился отсюда «БИЧ»? Андрей останавливает машину и выходит. Я тоже спрыгиваю на дорогу. Лейтенант задержался в кузове, он вглядывается вправо, чем-то встревоженный.

Вдруг Рагозин вынимает пистолет, перекладывает его в левую руку и, держась рукой за стойку фургона, подается всем телом вперед, высматривая что-то.

— Немцы! Немцы! — кричит он и с неожиданной для его грузного тела ловкостью соскакивает на дорогу.

Я еще не вижу никого, а Андрей, развернув автомат, веером бьет вправо вдоль улицы.

Ах, вот они! Люди в зеленоватых шинелях и мундирах укрываются за подбитым неподалеку «фердинандом».

Мы втроем залегли в кювете, а Завадский никак не оторвется от машины. Подстрелят же! И Рагозин тоже, можно сказать, весь на виду. Никак не может втиснуться в мелкую для него канаву.

Андрей пристально всматривается в сторону противника, внезапно опускает автомат и подымается во весь рост из кювета.

— Ты что? — Я дергаю его за рукав шинели. Андрей хохочет.

— Чему радуешься? Пулю себе выглядываешь? — злюсь я, а самому уже стыдно лежать в кювете, когда Андрей стоит рядом и не прячется.

— Да какие же это немцы? Наши смоленские мужики!

Андрей машет рукой и кричит:

— Эй, славяне! Кончай войну! Высылай парламентеров!

Несколько зеленых шинелей, не торопясь, показываются из-за закопченного «фердинанда». Шинели приближаются к нам. Ждем, не снимая пальцев со спусковых крючков.

Теперь я тоже вижу, что это вовсе не немцы, а какие-то бородачи. В свою очередь, незнакомцы, видимо, увидели звездочки у нас на шапках и один за другим бегом бросаются к нам.

— Товарищи!.. Братцы!.. — истошно орет худой долговязый детина. Он несется со штыком в руке впереди всех. Голубые глаза его сияют, слезы катятся по заросшим щекам. — Вы русские? Да? Советские? — Он жмет нам руки, обнимает Андрея. — С сорок второго не видел!

Подбегают и остальные. Кажется, ветром шатает их — так измождены люди. А лица омыты радостью.

На иных из-под трофейных шинелей виднеются гимнастерки нашего покроя, превратившиеся в отрепья.

Говорят все наперебой. Кто-то по-ярославски окает — не разучился на фашистской каторге…

Вчера правее концлагеря, в котором их держали, прошла наша батарея, да не на конной, а на механической тяге. И сразу охрана лагеря разбежалась. Все видели, как батарея вдали развернулась и открыла огонь прямой наводкой по немецким танкам. Один танк наши подбили, два других скрылись. Батарея ушла на запад.

Сперва лагерники никак не могли понять, почему гитлеровцы воюют лицом к западу, но потом поняли, что их фронт прорван.

Куда же подаваться? На восток или на запад? Прежде всего, конечно, нужно было убраться подальше от лагеря, пока охрана не пришла в себя и не расстреляла безоружных. Их группа решила пробираться на восток, обходить вражеские гарнизоны.

Когда они издали увидели нашу машину, то решили, что заблудились какие-то немцы. Лагерники хотели незаметно подобраться к машине и в рукопашной схватке разжиться оружием.

— Вы что же, с одним штыком на нас шли? — смеется Андрей.

Но тут же выяснилось, что у них есть несколько гранат и трофейный пистолет. Не густо!

— А кто вы будете по званию, товарищи? — интересуется голубоглазый бородач. — Как различать вас в погонах?

Он услышал ответ и взмолился:

— Товарищ майор, я взводом разведки командовал. Щукин моя фамилия. Возьмите с собой. Мне бы поскорей оружие в руки, мне бы…

— Сперва давай поглядим, какой из тебя разведчик, — решает Андрей. — Садись в кабину, дорогу покажешь. Нам такая дорога требуется, где противника нет.

Щукин и рад и не рад. То к нам бросится, то к товарищам по лагерю. Мы больше не можем задерживаться. Берем в машину Щукина, остальным наскоро чертим маршрут, указываем пункты, от которых лучше держаться подальше. Прощаемся, и Завадский срывает машину с места.

…До нас доносится перестрелка. Где-то поблизости наши! Перестрелка для нас звучит как райская музыка.

На опушке леса, где пули то и дело сбивают ветви деревьев, останавливаемся. В полутора километрах от нас — близко, рукой подать — медленно движется по самому краю фольварка бронетранспортер. Наш! Он ведет огонь из пулемета по лесу.

Лес, в который мы заехали, подковой охватывает деревню; с обоих концов этой подковы бьют немецкие минометы, и бледными светлячками летят трассирующие пули.

— Странно, что гитлеровцев нет в глубине леса, — замечаю я.

— Только что были, — показывает Щукин на убитых солдат в стороне от дороги, — теплые еще.

Значит, бронетранспортер добирался и сюда. Надо ретироваться из этого леса, пока снова не подошли фашисты. Но разве выберешься на нашей пятнистой машине? Слышно, как в деревне урчат танки. Эти встретят, не промахнутся, в щепы разнесут.

Щукин знает немецкие повадки, любят те с удобствами устраиваться. Он вытаскивает из окопчика громадную подушку — постель солдата, валяющегося рядом, и снимает наволочку.

— Под белым флагом? — сомневается Рагозин. — Мол, фрицы в плен торопятся?

Щукин отрицательно качает головой.

— С белым флагом никак нельзя, товарищ, если не запамятовал ваше звание, лейтенант. Фашисты по белому флагу злее огонь дадут!

Под наволочкой оказывается красный чехол. Щукин быстро вытряхивает пух из подушки, встает над кабиной, подымает красный лоскут, затем, подержав его над головой, опускает руку.

— Пошел! — командует Андрей, он одобрил задумку Щукина.

Завадский трогает машину. Щукин стоит на подножке в своей немецкой шинели. До поры до времени он наволочку не подымает. Но как только мы становимся менее досягаемы для вражеских пулеметов — часть из них скрыта строениями деревни, — Щукин высоко вскидывает свой флаг.

Так, под красным развевающимся флагом мы и летим прямо на бронетранспортер, его пулемет не отводит от нас дула.

Фашисты тоже не оставляют нас без внимания, но успевают бросить всего несколько мин. Через две минуты мы в деревне.

Останавливаемся возле «виллиса», загородившего дорогу. Дверца раскрыта, из нее грозит кулаком пожилой офицер.

— Где вас черти носили?! — кричит он.

Пока Андрей выбирается из кабины, офицер кроет нас на чем свет стоит.

А мы глазам своим не верим. Вот удача! Перед нами полковник Хохлаков — начальник политотдела той части, куда мы добираемся. Между тем полковник увидел мои и Андрея майорские погоны и даже зашелся от негодования.

— От всех отстали, товарищи старшие офицеры! Даже от поваров! — И он презрительно отворачивается от нас.

Андрею трудно удержаться от смеха.

— Отставить!

Хохлаков резко поворачивается и удивленно глядит на нас.

— Постойте, постойте!.. Да ведь вы?..

Он стремглав выскакивает из своего «виллиса» и идет к нам навстречу.

— Постойте!.. Так, значит… Ну, молодцы! Ну, удружили, артиллеристы! — Он бросается обнимать нас. — Слов не найду! До чего здорово! В самое время приехали. Никого не убило дорогой?

Хохлаков кивает на машину, которую озабоченно оглядывает, ощупывает Завадский.

Вид у нашего «мерседеса» действительно жалкий. Стреляли в нас не часто, но разрывные пули во многих местах вспороли тент, и клочья его свешиваются бахромой по бортам, разбито ветровое стекло, белеют расщепленные доски кузова.

— А этот вояка тоже с вами?

Хохлаков с удивлением глядит на Щукина, который стоит, вытянувшись в струнку, и мнет в руках красную наволочку. Одежда долговязого бородача не может не броситься в глаза.

— Наш штурман, он же лоцман, он же сигнальщик и знаменосец, — объясняет Андрей и весело кивает Щукину. — Из плена домой шагал, да решил нам помочь. Делом доказал, что разведчик.

— Не всегда домой ведет быстрее та дорога, которая короче, — с каким-то не то сочувствием, не то сожалением в голосе говорит Хохлаков и тут же хлопает себя по лбу. — Голодные вы, наверно, как черти?

Шофер «виллиса» между тем уже тащит флягу, кусок сала и еще что-то.

Рагозин стал было отказываться от еды, но перед ним на каком-то ящике уже навалена гора снеди.

Пока мы подкрепляемся, полковник знакомит нас с обстановкой.

Кое-что нам известно. Мы знали, что до города Нойберга наши войска не встречали серьезного сопротивления. Там они разгромили сильный заслон противника и снова ускоренным маршем двинулись вперед. Это последние сведения, полученные нашим штабом.

Полковник подтверждает, так и было. Главные силы врага встретились с нашими подразделениями только через восемь часов после боя у Нойберга. Фашисты не рассеялись по лесам после контрудара, а стали пятиться к Одеру.

— Одер близко, а связи ни с кем нет, — жалуется полковник. — А тут еще с тыла насели немцы, из тех, кого мы били четыре дня тому назад. Связь нужна. Посылаем на восток офицеров, посылаем мелкие группы — только людей гробим. Ясно одно: у нас в тылу еще сильные части противника, и они идут по нашим пятам на запад. Вступать с ними в бой? Увязнешь надолго. Ударили что было сил на запад. На плечах противника вырвались к Одеру и сегодня утром форсировали его.

— Форсировали?!

У Андрея уже карта в руках, отставлены в сторону кружки с чаем крутой заварки.

— Где форсировали?

— Какими силами?

В один голос поздравляем Хохлакова. Еще бы! Плацдарм на Одере! Первый в корпусе и армии. Первый на фронте. Плацдарм! Маленький, вчера еще ничем не примечательный, никому не нужный клочок береговой земли возле поселка Фюрстенвальде. Сегодня о нем знают уже тысячи бойцов. Завтра к нему должны устремиться крупные силы. Удержать плацдарм! Во что бы то ни стало удержать!

В ответ на наши поздравления Хохлаков только поморщился.

— Рано поздравлять: плохо на том берегу. Одна рота, да и ту уже могли сбросить в воду: вся защита — вот она! — указывает он на машины с боеприпасами.

Патроны и снаряды на исходе. И вот полковник возглавил бронеотряд и десант пехоты, вернулся с Одера, бросился в контратаку на гитлеровцев, стоящих на пути наших тылов. Теперь бронеотряд с мотопехотой отбиваются от наседающего со всех сторон противника и ведут колонны с боеприпасами к подразделениям, бьющимся у плацдарма.

Удержать плацдарм… Огненной завесой прикроют артиллеристы героев, которые вырвались на западный берег Одера. Гвардейские минометы, тяжелая артиллерия — все будут завтра защищать этот плацдарм. Авиация, танки, конница — все будет брошено сюда. Но для этого вышестоящий штаб должен срочно получить карту с точным обозначением плацдарма.

Вместе с отрядом Хохлакова мы движемся к Одеру. Частые обстрелы не останавливают, не задерживают нас. Хлестнут несколькими очередями по опушкам пулеметы бронетранспортеров, переберется через кювет самоходка, прогрохочет Десяток пушечных выстрелов, а колонна, не снижая скорости, идет на запад, оставляя позади умолкнувшие засады.

Одер! После хмурого дня на несколько минут проглянуло солнце. Засверкали, запрыгали по реке яркие блики. Густая черная тень высокой дамбы скрыла западный берег. Ослепило глаза солнце, уходящее за дамбу. Тихий весенний вечер. Словно и нет войны. Слышно даже журчание ручейков, тянущихся к реке.

— Здесь плацдарм? — спрашиваем мы Хохлакова. — Непохоже.

— Смотрите, смотрите, что делается! — внезапно вскрикивает Завадский, показывая на дамбу.

Там на гребне обозначаются выросшие как из-под земли десятки и десятки силуэтов людей. Они недолго виднеются на гребне и тут же исчезают в тени, отбрасываемой дамбой. На смену им вырастают новые, и идеально ровная неподвижная линия верхней кромки дамбы несколько секунд кажется изломанной, живет, шевелится… Это цепи гитлеровцев, идущих в атаку.

— Опять! В двенадцатый раз! — скрипит зубами артиллерист рядом со мною.

— По атакующему противнику!.. — несутся отовсюду команды.

Оглядываюсь. Из-за деревьев и кустарника, которым обсажена дорога, идущая по берегу, высунулись длинные зеленые стволы орудий, поставленных на прямую наводку. Минута — и не слышно работающих на том берегу пулеметов: все поглотил грохот орудийного огня с нашего берега. Еще минута — и только дым разрывов, багровея в лучах уходящего солнца, клубится над дамбой, только он напоминает об атаке, несколько минут назад затеянной противником и уже оборванной. Тишина. Опять тишина. Скрылись пушки. Умолкли пулеметы. За дорожную будку, под прикрытием которой стоит уже «виллис» Хохлакова, солдаты закатили еще тяжелое противотанковое орудие.

— Он, гад, думал, что не взять его на перекрестье: солнце будет в глаза бить, — весело говорит, вытирая лицо платком, невысокий, коренастый артиллерист. — Нет, брат, не на таких напал!

…Тот, у кого со словом «рота» связано старое представление, живущее со времен парадов, наверно, растерялся бы, если бы попал на западный берег Одера. Тринадцать смельчаков — вот и вся рота — переплыли ночью широкую полынью воды, разлившейся поверх льда посередине реки. Немцы встретили их огнем, и пловцы залегли под дамбой на залитом водой берегу. Вся их огневая мощь — два ручных пулемета.

Их было больше, когда они начинали переправу… Двигались на форсирование Одера и станковые пулеметы и легкие пушки. Шли рядом с этими бойцами и другие. Но не дошли…

От восхода до захода солнца через каждые полчаса-час фашисты атакуют. Атаки отбиваются артиллерийским огнем с восточного берега.

Трупы фашистов устилают скат дамбы. Двенадцать атак — не шутка…

Вместе с Хохлаковым обходим передний край, наносим обстановку на карты. В блиндаже наблюдательного пункта артиллеристы показывают нам разведданные. Много огневых позиций немецких тяжелых батарей.

— Бьют только с наступлением темноты по возможным переправам. Скоро начнут. А там, — артиллерист кивает в сторону амбразуры, через которую виден плацдарм, — целый день так: кончается атака — жди минометного огня, кончается огонь — жди атаки. Перерыва нет. И как только держатся люди? Вот, кажется, всех перебило, присмотришься: нет, живы, стреляют.

Навожу стереотрубу на противоположный берег. Там, на вершине дамбы, серые железобетонные колпаки, прочерченные узкими бойницами, нависли над солдатами, лежащими в наспех, под огнем отрытых копчиках. Поблескивают кое-где котелки — видно, — копы водой заливает, отчерпывают. Кто-то перекидывает соседу сверточек. Сосед подобрал, рукою машет. Что бы это было? Ага, развернул, жует… Сухарями делятся. Точно. Живут люди! В огне, в дыму, в воде по пояс — живут!

— Продержались бы до темноты! — вздыхает у стереотрубы Хохлаков. — Там полегче будет. Кое-что переправим. Должны переправить!

А как переправиться туда, на подмогу тринадцати? Лед еще не тронулся, по посередине реки глубоко осел. Только у берегов он не залит водой. Глубина ил фарватере до двух метров — промеряли этой ночью. Сложная будет переправа. Того и гляди лед провалится… Снарядов мало, и, значит, артиллерия будет поддерживать слабо, огневые точки противника уцелеют.

Вот уже чуть смерклось, и вражеские батареи бьют почти беспрерывно. Всплывает искрошенный снарядами лед.

Командира части генерала Воробина мы нашли в небольшом темном блиндаже, врезанном в берег над самой водой. Не отрываясь от стереотрубы, он недовольно спросил, кто мы и зачем… Но, услышав голос Хохлакова, вскочил, и папаха, на которую блиндаж явно не рассчитан, смялась, закрыв ему глаза.

— Не надо доклада! — остановил он Хохлакова. — Ты одно скажи — привез?

— Уже разгрузили, — устало улыбнулся полковник. — Полный боекомплект.

— Вот за это… Вот за это… — обнял его Воробин, — полцарства проси — все отдам! Все!

Тут разговор принял обычный, будничный характер. Начался разбор боевой обстановки. Однако Воробин нет-нет да и оторвется от карты, поглядит в стереотрубу в сторону противника. И вдруг грохает кулаком по карте, да так, что, наверно, столик всеми четырьмя ножками уходит в земляной пол.

— Держим, держим, черт побери!

Потом переходит на доверительный шепот:

— Эх, друг, верить-то я верил, что ты пробьешься. Но все же страшно было, знаешь… Снаряды на исходе, патроны кончаются. Сам хотел на тот берег переправиться: плацдарм хоть грудью закрывай.

Поговорив с полковником, Воробин обернулся на дверь и увидел нас.

— Яхимович? — удивился он. — И вы, майор? — Он пристально вгляделся в мое лицо. — Да вас же неделю не было! Можно подумать, что вы только что из штаба прибыли, — усмехнулся он, — или с неба упали. Сейчас это одно и то же.

Хохлаков рассказал все по порядку.

Андрей протянул Воробину небольшой лист бумаги со знакомой всем нам подписью. Не пришлось Андрею в дороге проглотить эту бумагу. Довезли!

— Прорвались?! — глухо пробасил Воробин. Прошла минута-другая, и он, одолев волнение, наклонился к карте.

— Плацдарм создан, — сказал Воробин уже привычным глухим баском. Он уже овладел собой и быстро обводил остро отточенным карандашом узкую полоску берега Одера на карте, — но удержать его — сами видите… Ночью постараемся усилить гарнизон на плацдарме… и одновременно израсходуем столько боеприпасов, что положение вновь сильно осложнится…

Он заглянул в привезенную нами записку и нанес на карту расположение ближайших частей. «Ближайшие» — это только так говорится. На самом деле они расположены далеко отсюда. Вот если штаб нацелит их в нашем направлении, то завтра же здесь обстановка изменится.

— Прикрыли бы нас авиацией, пару боекомплектов бы подвезли, тогда мы и сами расширим плацдарм, как задумали, а? — Воробин вопросительно посмотрел на начальника штаба и Хохлакова.

Оба в знак согласия наклонили головы.

Нам вкратце излагают варианты операции, разработанной здесь. Мы должны передать это в штаб. В общих чертах, конечно, запомнить можно, но детали… Однако вот он, пакет с картами, там подробно изложены все замыслы. Да, этакий пакет не сразу проглотишь, если вдруг ненароком попадешь в переплет. Но взять необходимо.

— Эх, если бы мы сегодня отсюда начали! — переглянулся Воробин со своими боевыми помощниками. — До Берлина бы дошли без больших потерь.

— До Берлина, — удивился Андрей, — без потерь? Я помню, сколько людей легло за Юхнов. Рядовой районный город.

Он знал, что Воробин враг парадных речей, и понять не мог, с чего это вдруг такая похвальба.

— Да ведь вы ничего не знаете! — обернулся тот к нам. Лицо его просияло, и он коротко кивнул адъютанту: — Принесите!

Оказывается, когда передовые подразделения вырвались к Одеру, здесь еще работали немецкие саперы. Наши разведчики с ходу захватили гитлеровского генерала, прибывшего из Берлина инспектировать строителей оборонительного рубежа на подступах к столице. У инспектора нашли планы оборонительных сооружений от Одера до Берлина, да еще с пояснительными записками, в которых указаны районы, занятые гитлеровскими частями и, что еще важнее, не занятые.

Среди этих бумаг не было ни одной, которая не была бы снабжена грифом «Совершенно секретно».

Важного генерала толком допросить не удалось: умер через час, а отчего — никто не знает. Разведчики уверяют, что яду хватил. Досадно, очень бы он нам пригодился.

«Streng gehein» — гриф особой секретности бьет нам в глаза. Когда разведчик видит бумаги с грифом «Streng gehein», он не может остаться спокойным.

И вот вырваны у врага эти документы. Они могут, они должны теперь воевать против него. Но у командира части нет сил воспользоваться этими драгоценными секретами. И только далеко от Одера в штабе армии или фронта эти сведения сделают свое дело. И чем скорее они туда попадут, тем серьезнее для врага последствия. Тем быстрее, тем точнее будет нанесен удар.

— Возьмите с собою и это! — решает Воробин после небольшого раздумья.

Видно, он до конца уверовал в удачливость майора Яхимовича и его помощников, сумевших прорваться сюда, к Одеру, через вражеские порядки.

— Поберегите это, друзья. Никогда у меня в руках не было большей драгоценности. Даже если не сейчас наступать, а через месяц, в пакете этом жизнь тысяч людей…

В сущности, первая часть задания нами выполнена. Мы знаем теперь дислокацию наших подразделений, как обстоит дело с боеприпасами и горючим. Мой планшет наполнился сверхсекретными документами.

Осталось как будто немного — доставить все это в пославший нас штаб.

…Пока мы ползали по переднему краю и потом уточняли обстановку, стемнело. Обернулся я на восток, откуда мы приехали и куда нам нужно возвращаться, — лучше бы не смотрел. Глухая, недобрая тьма то отступает, то вновь надвигается, лишь на короткое время оттесняемая вспышками разрывов снарядов. Редко-редко в этой глухой черной стене поблескивают огоньки выстрелов. Кто это? Пойди разберись в том слоеном пироге! Кто по кому бьет? Блеснет и погаснет, блеснет и погаснет, и снова глухая темень. А на западе небосклон все время подсвечен. Зеленые, красные, желтые ракеты висят над Одером.

Пора возвращаться. Но по какому маршруту? Когда мы направлялись сюда, то держались к северу от кратчайшего пути. Южнее нас темнели сплошные леса, и мы знали, что они кишат вражескими солдатами. Но ведь и к северу от этих лесов, где бы мы ни проезжали днем, всюду обнаруживали войска противника или следы этих войск. Взять еще севернее? Круг в пятьсот километров? Невозможно, дорог каждый день, каждый час. Напролом через центр? Слишком рискованно. Не доехать.

— Попробуем южную дорогу, — предложил Андрей.

На юго-восток вдоль Одера идет асфальтированное шоссе. Километрах в семидесяти от блиндажа, в котором мы сейчас сидим, шоссе резко изламывается на северо-восток и, кстати, проходит вблизи от того пункта, где сегодня утром находился первый эшелон нашего штаба. Скоростью выигрывается многое — решено ехать, не сворачивая с шоссе.

…Под беглый огонь батареи, маскирующей шум нашего мотора, выезжаем в обратный путь.

На шоссе пришлось включить фары: без света на незнакомой дороге обязательно собьешься. Лучи рассекают тьму, несутся перед нами, выхватывают из окружающей нас черноты то обугленную машину, то брошенную повозку, то окоп возле дороги. Кажется, будто ветви деревьев переплелись над головой и мы, гудя, летим внутри длинной трубы.

Едем долго, больше часа. Спокойный, равномерный бег машины и монотонный гул мотора нагоняют дрему. Спать нам в наступлении удавалось не больше трех часов в сутки, а сегодня и совсем не пришлось. Тяжелеет и опускается голова, глаза сами собой закрываются. И вдруг треск, вспышки, трассирующие пули прошивают тент.

Толкаю лейтенанта. Он спит сидя, прислонившись к кабине.

— Ложись, Рагозин! Прострочат…

Едва успевает он поднять голову, как мы оба катимся к борту — так круто наклонилась машина. Вот это рванул Завадский! Миг — и уже трассирующие пули летят вдогонку. Поворот. И выстрелов не слышно. Проскочили! Мы свернули с шоссе на проселочную дорогу. Рагозин снова по-прежнему безмятежно спит, теперь уж свернувшись в клубок на полу.

Андрей в кабине склонился над картой. Машину бросает из стороны в сторону. Да, это не асфальт. Завадскому приходится потрудиться, хоть он и уменьшил скорость. Поворот за поворотом, вправо, влево… Останавливаемся где-то вдалеке от шоссе. Решаем на него пока не выезжать, проехать по дорогам, которые идут параллельно.

Снова проходит час в монотонном движении, хотя нас изрядно покачивает, и снова, сколько ни протирай глаза, не справиться с ними — опять слипаются веки.

…Сон ли это, явь ли, только кажется — чьи-то недобрые глаза внимательно смотрят на меня. «Что за чушь?» Я с трудом просыпаюсь. И тут же выхватываю пистолет: вместо Андрея вижу в кабине профиль какого-то неизвестного. Его голова забинтована наискосок, через лоб и щеку. Не вижу воротника шинели под плащ-палаткой, но твердо уверен, что этот кривой или одноглазый — немец.

Но разве этот немец одиночка в лесу? Почему же другие не стреляют? Ведь мы-то в своей форме.

А где Андрей? Стрельбы никакой не было. Машина стоит.

Чем больше недоумеваю, тем удобнее пристраиваюсь у окошечка кабины. Бить этого одноглазого или обождать?

Светом фар освещен перекресток дорог. Желтая стрелка указателя показывает вправо: «Мерцдорф — 6 километров».

Наконец незнакомец поднимает голову и говорит… по-русски! Говорит и смотрит в сторону, смотрит… на Андрея. Тот, оказывается, стоит рядом и светит фонариком на карту.

— Дальше можете ехать спокойно, — говорит человек, в которого я только что собирался стрелять, — шоссе наше.

Он поправляет рукой свою узкую повязку, вылезает из кабины и тут же растворяется в темноте.

Погас фонарик, хлопнула дверца кабины, Андрей уселся на свое место. Я не успеваю даже словом с ним перемолвиться. Завадский круто повертывает вправо, и мы опять несемся лесом.

Смотрю вперед через голову Андрея. Обычная лесная дорога. Но вдруг над лесом взлетает осветительная ракета. Андрей тоже не спускает с нее глаз, пока ракета не пропадает в лесу. Кто ее зажег? Зачем? Ясно одно — впереди могут быть гитлеровцы. Ракета на парашютике, она снижается медленно, словно садится на столб искр, сыплющихся из нее. И еще одна поднялась над лесом. Я сильно ударяюсь лбом об окошечко кабины — так резко затормозил Завадский. Андрей выпрыгивает на дорогу. Я — следом… Андрей кладет руку мне на плечо и всматривается в даль, туда, где над лесом медленно уменьшается, тускнеет светлый овал догорающей ракеты.

— Километров пять-шесть? — Он вопросительно смотрит на меня.

— Примерно.

Скорее всего там противник. У нас висячих ракет, роняющих столько искр, нет.

Чему, собственно говоря, мы удивляемся? Так и должно быть. Мы едем по территории, занятой противником.

Да, но тот, с завязанным глазом, говорил, что шоссе наше.

— Кто же этот кривой, который нам встретился? — спрашиваю я Андрея.

— Я сейчас об этом же самом думаю. Заверил ведь, черт, что шоссе наше.

Оказывается, перед тем как остановить машину, Завадский проскочил поворот, которого он ждал, не заметил дорожную указку. Остановились, промчавшись метров двести или триста. Андрей вышел, чтобы осмотреть дорожный указатель. Он задержался, рассматривая в свете фар карту, хотел определить, должен ли здесь быть поворот. Вот тут-то и появился на дороге автоматчик с завязанным глазом.

— Вы бы побереглись, товарищ майор! — обратился он к Андрею еще из темноты. — А то у нас вчера так же вот вышел капитан на свет, а тут откуда ни возьмись фриц недобитый. Ну и перерезал капитана очередью…

К Андрею вышли двое в плащ-палатках, с автоматами. У того, который заговорил первым, офицерская шапка-ушанка была надета поверх узкой повязки, закрывавшей глаз. Они, сказал кривой, из сорок девятой дивизии. Штаб дивизии стоит за Мерцдорфом. Предупредили, что кругом шляются гитлеровцы. А они тут вдвоем с утра поджидают отставшую машину с минами, чтобы не угодила к немцам.

Андрей по стародавней привычке разведчика осведомился у кривого, кто командует дивизией, но тот не знал, сослался на то, что воюет в этом хозяйстве совсем недавно, только что вернулся из госпиталя.

Однако кто бы ни был этот человек, лучше было его поблагодарить за совет и ничем не выдавать своего подозрения. Ведь неизвестно, сколько его дружков еще прячется в темноте, если он власовец или переодетый немец.

Андрей, как он признался, вел машину сильно встревоженный этой встречей на дороге. И сейчас почти уверен, что тот сказал ему неправду.

Но выбора нет, все дороги сейчас одинаково опасны, нужно проехать и этот лес. Мало ли уже мы миновали вражеских постов и гарнизонов. Прорвемся еще раз!

Через километра полтора лес начинает редеть. Вот и опушка.

Не успели ее миновать, как сразу же перед нами скрестились трассы пулеметных очередей. Пулеметы бьют справа и слева от дороги.

Еще секунда — и затрещал кузов, полетели щепки, и звонко захлопали разрывные пули над головой. А Рагозин все спит на дне кузова. Я распластался рядом с ним. Резкие частые выстрелы, густой веер трассирующих пуль. Бьют ручные пулеметы, и их тут не меньше четырех, определяю я.

Засада! Вот тебе и «наше шоссе», черт бы побрал кривого! Больно ударило по ноге. Ранило? Нет. Наверное, ударило щепкой.

Когда машину, в которой ты едешь, прошивают пули, в клочья раздирают брезент и вдребезги бьют стекла, а кругом все сильнее пахнет гарью, очень трудно сохранить хладнокровие. Так и подмывает метнуться в сторону от дороги. Рука Андрея твердо ложится поверх кисти Завадского. Это приказ: «Не разворачиваться! Вперед, на пулеметы!»

Очевидно, пулеметчики этого не ожидали. В тот момент, когда мы оказались между двух огней, огонь прекратился. Если бы они продолжали обстреливать машину, им пришлось бы стрелять друг в друга.

Вырвались! Проскочили еще раз!

Прогудел под колесами мостик, за ним промелькнул выхваченный светом фар километровый столб с цифрою «281», а секундой позже слева вырос какой-то фольварк. Теперь уже не свистит, а ревет ветер, рассекаемый выгнутыми ребрами нашего фургона, с треском бьются на ветру клочья брезента.

Мы мчимся по какой-то деревенской улице — слева мелькают, мгновенно исчезая в темноте, дома, сараи, фруктовые деревья. Справа строений нет — открытое поле. Еще один столб: двести восемьдесят второй километр.

Внезапно мотор начинает давать перебои. Ход резко замедляется. Я вижу в окошечко — Андрей встревоженно смотрит на Завадского. А Завадский нервно дергает рукоятку подсоса. Что они там кричат друг другу, не слышно.

Еще несколько раз чихнул мотор и заглох. Машина еще катится по инерции, но ход замедляется, замедляется…

На шоссе выскакивает немецкий солдат. Автомат висит у него на груди, он к нему и не прикасается, а просто поднимает руку — стоп!

Пока Завадский не выключил свет, успеваю увидеть за кюветом еще с десяток вооруженных солдат.

Сердце сдвоило удары. Все! Конец! Впрочем, почему же конец? Да и на что ты рассчитывал? Хотел проскользнуть незамеченным? Через леса, где бродят, хоть и потрепанные, не одна, не две — несколько фашистских частей? Как бы не так!

Не первый раз встречаемся мы нос к носу с противником. Пока выбирались из таких переделок живыми. Хотелось бы выбраться еще раз и теперь, когда и война-то вся на излете.

Толкаю лежащего Рагозина: «За автомат, за автомат, друг!» — перекидываюсь через борт, выхватываю пистолет. И вдруг зацепился рукой за планшет и похолодел. Документы! «Берегите, друзья… — слышу я голос Хохлакова. — В этом пакете жизнь многих тысяч наших людей…»

И дело не в одних только документах противника. Если врагу достанутся карты с расположением наших частей, наши планы — что тогда?

Конечно, пока я жив… А кому, собственно говоря, дело до того, жив я или нет? Сберечь документы — вот что от меня требуется.

Андрея в кабине нет. Завадский вытаскивает карабин и шепчет:

— Товарищ майор, слева немцы!

Сообщил, называется, новость.

Темно. Смутным темным пятном копошится шофер возле кабины. Совсем рядом слышится немецкая речь. Очень весело и громко кричит что-то немец. Кажется даже, что раньше когда-то слышал этот голос. Померещится же такая чушь! Со страху, что ли? Однако о чем это он? И темень. Ничего не видно.

Вот еще кто-то орет. Ага, мы нарушили светомаскировку — «свет — это твоя смерть». Знаем мы такой их лозунг — уже на всех заборах читали.

Опять знакомый голос. Властный, грозный… И внезапно узнаю — это же Андрей, это говорит Андрей!

Услышав властный окрик, гитлеровцы забормотали что-то: решили, что говорят с начальством.

Опять Андрей. Грозит, ругается, чуть ли не Гиммлеру обещает жаловаться. Вот что значит «шпрехен зи дойч»! Это уже не старушка в черной накидке, это сама смерть разговаривает с ним, а он отвечает на ее языке и не вздрогнет, не запнется.

Кажется, что железный скрежет откинутой крышки капота разносится из конца в конец деревни. Завадский копается в моторе на ощупь. Наверно, он уже отчаялся найти повреждение.

— Может, вдарить, товарищ майор? — спрашивает он, наклонившись над капотом и вставляя запал в гранату.

— Посмотри еще, — говорю я так, словно Завадский может хоть что-нибудь увидеть.

И он послушно нагибается вновь над мотором. Внезапно Андрей шепчет мне на ухо:

— Врезались, Юра. Зарывай документы, прикрою.

Еле различаю во тьме бледное пятно склоненного ко мне лица Андрея. Едва заметна кисть его руки и пистолет в ней. Размышлять некогда, да и не о чем, все ясно, зарыть планшет, биться до последнего вздоха, побольше фашистов прихватить с собой в могилу.

Машину потерял из виду, прежде чем отбежал от нее на десяток шагов, — такая кругом темень. Надо двигаться бесшумно, но оттаявшая земля гулко чавкает под ногами. Несколько минут, наверно, ушло на то, чтобы одолеть восемьдесят-сто метров. А мыслям, рваным клочкам мыслей достаточно доли секунды. О чем только не успел я подумать! Соображения, выводы, догадки, решения беспорядочно теснились в мозгу, но главное, главное пробивалось сквозь все: пусть мы погибнем, но врагу не достанутся документы, пусть они сгинут вместе с нами!

Наткнулся на каменную стену. Дом? Вот и край стены. А другой угол? Двигаюсь на ощупь. Вот и вся стена. Метра два с половиной. Может быть, трансформаторная пучка? Сотни таких будок под маленькими черепичными крышами, похожих издали на грибы подосиновики, видел я сегодня вблизи дорог, по которым мы мчались… Ну, конечно, трансформаторная будка. Вот металлическая дверь, вот петли на заклепках, замок…

Так, значит, это не безвестный дом, а трансформаторная будка на двести восемьдесят втором километре. Повезло, ей-богу, повезло! Знаю хотя бы точный адрес.

«А вдруг отобьемся? — смутный проблеск надежды. — Тогда найду зарытый планшет!»

В этот момент мне страстно захотелось выжить. Не для того, чтобы вообще жить на белом свете после войны, а для того, чтобы не утратить возможности искать и найти эту драгоценную сумку.

Судорожно разгребаю полужидкую, вязкую грязь у стенки, справа от металлической двери будки и так же судорожно думаю, думаю, думаю… Будок таких в Германии тысячи. И все-таки есть надежный ориентир для будущих поисков. Ведь это шоссе ведет на юго-восток от Одера. Не охраняют же фашисты каждый километровый столб! А столбы приведут меня сюда откуда угодно. Это для местных жителей все столбы одинаковы. Никто не знает, что с одним из этих отныне связана вся моя жизнь.

…Податливая вначале земля уплотняется, но ямка уже достаточно глубока.

Спокойно светят звезды. При их свете я смотрю напоследок на планшет и зарываю его. Такое ощущение, словно кто-то другой, враждебный и жестокий, закапывает меня самого. Я не смею не остаться в живых и не доставить документов.

«282», — снова вспыхивает в памяти. Еще раз оглядываюсь, ищу хоть какие-нибудь приметы места, и, хотя ничего не вижу, перед моими глазами отчетливо желтеет указка с цифрой «282», прибитая к столбу.

Плотно утрамбовываю землю ногами.

А на шоссе в это время бухнул карабин, еще раз, еще, еще… Застучали автоматы, послышались крики, взрывы.

Что есть силы бегу обратно. Почему-то мне кажется: только явлюсь на место стычки — обязательно отобьемся и вырвемся отсюда. «Успеть бы, успеть, пока живы!»

И вдруг все стихло. Ни выстрела, ни стона, ни крика. Останавливаюсь, словно с разгона налетев на забор. При этом сразу увяз в грязи выше колен. Болью в сердце отдается: не успел! Погибли ребята! Погибли… погибли… из-за того погибли, что я не успел добежать!

Весь обращаюсь в слух — не донесется ли что-нибудь оттуда, где только что кипела схватка у машины?

И донеслось. То ли стон, то ли тихий вскрик: — Юра!

Андрей! Это Андрей! Зовет на помощь. Что ж я стою?!

С трудом выдираюсь из грязи, рвусь к шоссе. В это время над полем снова слышен громкий крик Андрея:

— Юра, быстрей! В машину!

Вслед за этим ожил мотор. Молодчина Завадский! Первое чувство — радость: отбились, живы! Я уже совсем близко. И тут же охватывает отчаяние. Документы! Зарытые документы! Их нельзя оставить. Без них мне незачем возвращаться в штаб. Все это я объясняю самому себе на ходу, моментально повернув обратно.

Андрей на шоссе волнуется, кричит, а я мечусь в кромешной тьме среди грязи — потерял трансформаторную будку. Может, я и совсем рядом! Тьма! Ничего не видать, даже кисть вытянутой вперед руки растворяется в чернильной мгле.

Бросился наземь и гляжу снизу вверх — помогите, звезды! Помогли. Совсем рядом, закрывая половину Млечного Пути, чернеет трансформаторная будка. Вот она, металлическая дверь на заклепках! Правее, еще правее. По локоть погружаю руки в жидкую грязь — сумки нет.

— Юра, где ты? Юра, отзовись! Юра! Юра!.. — звенит в ночи взволнованный голос невидимого Андрея.

Но… на полпути между Андреем и мною из проклятой темноты кто-то кричит по-немецки. Вот тут и отзовись!

Между тем со стороны деревни уже гремят выстрелы и все гуще летят светлячки трассирующих пуль.

Гитлеровцы все ближе — это видно по вспышкам. Мне, пожалуй, не уйти. Хоть Андрей бы уехал!

Я слышу, как Андрей приказывает включить фары. «Что он делает? Сумасшедший! — ужасаюсь я шепотом. — Ведь это верная гибель!»

Таился я не зря: мимо меня протопал еще один немец. Он уже дважды выстрелил в сторону машины. Хорошо еще, что он сейчас не сзади меня, а то бы мог увидеть. А самая большая беда — не могу откликнуться на зов Андрея!

Тьму разорвали два ослепительных луча. Чуть заметной тусклой рябью засветились лужи на шоссе и кое-где в поле.

— Выходи на свет! — зовет Андрей.

Он понимает, как легко сбиться с пути в этой чертовой тьме.

— Эх, Андрей, друг… брат мой! Себя же только погубишь, — шепчу я, все еще разрывая руками землю. — Разве б я без света не вышел к машине, если бы только мог?

Совершенно ясно сознаю: если сейчас же не брошусь к своим, ждать меня не смогут. Гитлеровцы стреляют по фарам. Одна уже со звоном разбилась. Словно магнитом, стянуло пулевые трассы к машине, все они теперь перекрещиваются возле нее.

Хорошо бы умчаться вместе с ребятами подальше от этого проклятого места!.. Но я не могу бросить документы.

Откликнуться нельзя и потому, что друзья услышат и не поверят, что невредим. Подумают — ранен, бросятся вытаскивать… Немцы тем временем захватят машину. Погибнем все… И штаб ничего не узнает о судьбе наших, вырвавшихся к Одеру… Молчу. Пусть Андрей думает, что я убит, пусть один прорывается к штабу, не теряет из-за меня последней возможности выбраться отсюда!

А выстрелы все ближе.

Тронулась одноглазая машина.

Хочется закричать, а я молча продолжаю рыться в грязи. Еще смутно видна полоска света перед машиной, еще не так одиноко. Потом свет гаснет…

Долго еще кричат и топчутся немцы на шоссе. Кто-то опять проходит мимо меня. И только когда все успокаивается, я продолжаю поиски.

Надо же! Всего метра три-четыре в сторону! Наконец-то! Документы у меня в руках.

Один в тылу врага. «Ну и что же? — одергиваю себя. — Разве я не с сорок первого воюю? Не взять меня фашистам, не дамся!..» Прежде всего надо скрыться отсюда: встревоженные гитлеровцы долго еще будут прислушиваться к каждому шороху. А их тут много, это было видно по вспышкам выстрелов, когда они гнались за машиной. Надо отойти от дороги, пройти вдоль деревни назад, миновать окоп с пулеметами и вернуться на эту же дорогу — она приведет меня обратно в штаб Воробина. Двигаться буду осторожно и только ночью, днем буду отлеживаться где-нибудь в чаще. Только бы не сбиться с пути.

Но зачем же возвращаться туда, а не продолжать путь? Конечно, это значительно легче, но для чего? А вдруг Андрей не сможет пробиться? Документы, Андрей, я — все мы нужны в штабе. А у Одера мы сегодня ни к чему. Если не доберется Андрей, должен, обязан дойти я. И я дойду до нашего штаба, будь хоть он в три раза дальше!

…Приняв решение, ухожу вправо от дороги. Чтобы держаться правильного направления, не отрываю взгляда от яркой голубой звезды.

Чавкает грязь под ногами, горят над головой рассыпанные в черном небе звезды. Иду, иду — и хоть бы что-нибудь вокруг изменилось… Может, и не двигаюсь я вперед, а топчусь на месте? Все так ж непроницаема облепившая меня мгла.

Все дальше и дальше ухожу от шоссе. Не могу понять — то ли вверху светлеет небо, то ли внизу сгущается тень. Даже звезды погасли. К лесу подхожу, что ли? Близко уже, но почему-то не слышно шороха ветвей и свиста ветра в вершинах. Скрылась и голубая звездочка, по которой я держал направление.

Редкая опушка, тонкие, кривые стволы деревьев, низкие ветви… Яблони! Сад? В лесу? Осторожно двигаюсь от дерева к дереву, от дерева к дереву… Вдруг под ногами твердая почва. Это еще что такое? Шаг вперед — и вытянутая рука нащупывает шершавые бревна. Дом? Откуда он здесь, в саду? Прохожу вдоль стены, ощупываю ее. Окон нет, стены не законопачены. Заброшенный сарай, не иначе…

Сад кончился, а из-за сарая выступают смутные очертания домов. Вот так лес — да это же деревня! Вдали — голоса, пока еще чуть слышные.

Хочу обойти деревню, но проклятая тьма все путает. Пригибаюсь, перебегаю, ползу и быстро убеждаюсь, что направление потеряно. Вместо того чтобы обойти деревню стороной, оказываюсь как будто бы в самом ее центре. Несмотря на поздний час, возле многих домов расхаживают солдаты.

Необходимо обойти деревню. Направляюсь вправо задами дворов. А конца им нет и нет… Ну и деревня! Да это, пожалуй, большой поселок! Двигаюсь с полчаса, а дома все чернеют.

Может, если влево идти, край деревни ближе? Поворачиваю обратно. Проходит чуть ли не час. То же самое. Как по кругу хожу. Но не может поселок тянуться километрами?!

Светлеет ночь. Дальше видят часовые. Совсем нельзя показываться на улице. Сегодня не уйти, это уже очевидно. Второпях можно лишь поймать шальную пулю. «Довольно метаться без толку, подумай об убежище на день», — твержу я себе и все равно продолжаю плутать по деревне, все отчетливее выступающей из тьмы.

На сараях засовы и огромные замки. Их двумя, руками вешают, наверно, а сломать — куда там! Хорошо бы забраться под пустующую крышу, но и надеяться на это нечего.

Только задами, хоронясь за амбарами, за кустами, за деревьями, кое-как еще можно пробираться.

Среди хозяйственных построек попадаются какие-то странные печи, выложенные из кирпича высокими конусами. Они всегда торчат в стороне от жилых домов. Когда мы в первый раз увидели такую печь, Андрей объяснил, что это специальные печи, в которых немцы коптят окорока и колбасы. И даже рассказал, как он это делают. Высотою эти печи чуть ли не в два этажа, конус переходит наверху в трубу.

Прислонился к стене конусообразной печки, стоящей на отшибе, и смотрю в поле. Оттуда я пришел сюда в начале ночи. Кирпичи сквозь промерзший китель холодом обжигают тело. Эх, и угораздило же меня бросить шинель! Ну, мокрая была, ну, тяжелая. Она и мокрая согревала. А сейчас остановился, вот и скрючило всего от холода. Да, ничего на свете нет лучше шинели. Без нее вот…

Быстро светлеет небо. Недалеко и до восхода солнца. Что делать? Обхожу печку вокруг, и чуть ли не у моей груди оказывается топка, закрытая железной заслонкой. Из печки несет стылой копотью — так пахнет на остывших пожарищах. А что там, внутри? Щепка служила засовом, который держал дверцу. Стал вынимать засов, щепка переломилась в моих одеревеневших пальцах. Открыл заслонку и заглянул внутрь печки. Темно и довольно просторно. Что, если залезть?

Стараюсь сделать это бесшумно, не греметь жестяной заслонкой. А тут еще пришлось перелезать через какие-то не то коробки, не то ящики, сложенные за дверцей.

Встаю в печке во весь рост — головой не достаю до свода. Едва дотягиваюсь рукой до каких-то крюков. Ну, конечно, к ним подвешивали копчености. А сажи тут! Так и сыплется сверху, так и валит — поспешно опускаю руки. Шаг влево, шаг вправо. Здесь можно улечься. Жаль вот только, что заслонку никак не удается прикрыть изнутри: скрипит, а закрываться не хочет. И безопаснее было бы при закрытой дверце и не задувало бы. Мне сейчас эта отличная тяга в немецкой печке совсем ни к чему!

Высунулся наружу, огляделся напоследок по сторонам. Справа громадная куча хвороста, слева впереди пустой двор обступают сараи. Некому и неоткуда следить за мной… Через минуту я уже ворочаюсь, укладываюсь поудобнее в топке. Самое большое блаженство жизни это, оказывается, вытянут ноги…

Как только устроился в печке, время будто остановилось. Далеко до полудня, а мне нужна ночь Быстро покинуло меня блаженное чувство покоя. Теперь все мысли далеко от Мерцдорфа, от печки, от всего, что меня окружает. Прорвался ли Андрей? Держится ли плацдарм? Эх, если бы документы Н-да, документы. Каждый час, который они остаются при мне, уменьшает их ценность.

Утром огляделся и с удивлением увидел у дверцы какие-то коробки и даже чемодан. Тот, кто запрятал в печку свое имущество, рассчитал правильно: никому не придет в голову искать здесь-что нибудь.

Вылезать из печки уже поздно, оставаться опасно. На всякий случай сгребаю весь мусор, угли, щепки, золу и насыпаю барьерчик между собой и немецкими чемоданами. Хрупкое сооружение, ненадежная защита, но от первого взгляда укроет.

Укроет ли? Во дворе уже появились солдаты. Они чинно прохаживаются по двору. Ясно вижу немецких солдат. Кажется — особенно если кто-нибудь секундою дольше задерживает взгляд на печке, — что и они так же ясно видят меня.

И так будет весь день. Бесконечно длинный день! Как набраться терпения?

Чувствую себя заживо замурованным в леднике. Пронизывает холод. Ну и тяга в этой чертовой печке! Кажется, одежда примерзла к полу топки. Зажимаю рот рукой, а зубы стучат.

За всю жизнь не припомню я такого длинного дня. Никогда так томительно не тянулось время. Откуда-то взялась тупая боль в ногах, и чем дальше, тем сильнее. Сапоги, что ли, ссыхаясь, давят на ступни? Разуться бы, посмотреть, но бесшумно в печке не двинешься.

Проходит день… Горло совсем пересохло. Кажется в ссохшейся гортани образовались трещины — до боли хочется пить. Голод не так донимает, как жажда.

Ноги слушаются меня плохо. Ступней не ощущаю, хотя беспрерывно стараюсь вызвать боль, наступая каблуками на пальцы. Иногда лишь ощущается нечто подобное слабому уколу. Сгибать ноги трудно, и при этом какие-то мурашки ползут вверх Холодные, ледяные, ползут медленно. Это никогда прежде не изведанное ощущение пугает. Кажется льдинки застывающей крови плавают в сосудах. Совершенно ясно, что ноги отморожены.

Уже двое суток, как я выброшен из общего стремительного потока наступления, а сейчас отсиживаюсь где-то в немецкой печке и никак не выйду из мелкого круга забот о собственной безопасности. Конечно, теперь жизнь и боевая задача спаяны воедино, но так было и всю войну.

Признаюсь себе в этом и думаю: а разве, если выберусь отсюда, я не буду снова ежедневно рисковать жизнью в боях? Ведь все останется неизменным. Забота о безопасности. Разве это позорно?

С первых дней войны я видел вокруг себя людей, которые сумели подавить в себе естественную любовь к жизни и шли навстречу смерти. Между тем нет на свете людей, больше любящих жизнь, чем фронтовики… Я тоже влюблен в жизнь. И именно поэтому, пока есть силы, буду продолжать бороться за нее и за то, что стало сейчас частью всей моей жизни, — за документы, которые надо поскорее доставить командованию.

Открываю глаза — темно. Прислушиваюсь — тихо. Так скорее же, скорее! Спросонок выбираюсь из печки. Не успел сделать десяти шагов — бросился обратно, прижался к раскрытой дверце.

Кругом бело! Оказывается, пока я спал, выпал снег.

И сейчас падают редкие снежинки. А на матово-белом снегу отчетливо вырисовываются контуры ближайших строений, повозки с задранными к небу оглоблями, каждая палка, воткнутая в землю, — днем ее и не заметишь — чернеет, как штык.

Не пройти! Меня на пистолетный выстрел часовые не подпустят. Оставаться еще на ночь? Ослабею и, даже если не будет никаких преград, не пройду те километры, которые должен отшагать. Если считать по прямой, без препятствий — километров восемьдесят. А мне ведь столько придется ползти, кружить, обходить стороной, а может быть, и драться. Для боя тоже нужны силы, больше, чем для того, чтобы прятаться. Как же быть? Пойти напролом?

Отставить! Эту ночь еще проведу в печке. Рисковать можно, когда есть хоть малейшая надежда на успех. Идти же на верную и, главное, бессмысленную гибель — глупость и малодушие. Особенно сейчас, когда моя судьба неразрывно переплелась с судьбой документов величайшей важности.

Тяжело без еды! Знаю, от этого еще не умирают. Весною сорок второго года, когда нас отрезали от баз снабжения, месяца полтора мы получали по сухарю в день, а то и сухарь на два дня. Но это было в обороне, где не требовалось такого напряжения сил.

Выдержу ли сейчас? Сколько раз за время войны задавал я себе этот вопрос! И всегда оказывалось, что, к счастью, я задавал себе такой вопрос не в последний раз.

…Наступает новый день. Появилось солнце, и вместе с его первыми лучами взглянула мне в лицо новая опасность. Казалось, все рассчитал, все предусмотрел, казалось, нельзя было ждать никаких сюрпризов. Но вот поди ж ты! Черные от угольной пыли следы вдавлены в свежий, пушистый снег и отчетливо повторяют мой ночной путь из печки и обратно! Уже светло, уже ничего не исправить, теперь остается смотреть и ждать.

Документы спрятаны в щели между кирпичам подины. Засыпаю щель углями и золой, чтобы не нашли: светить ведь будут, ворошить потом, после того, что произойдет…

Когда это потом? Ясно когда, нечего притворяться перед самим собой непонятливым.

А как бы на моем месте поступил Вася Колотухин? Пригодилась бы его бесшабашная удаль? Может быть, он и ворвался бы в ближний дом, может, застрелил бы на несколько фашистов больше, чем это сделаю я. Но все-таки вырваться и ему бы отсюда не удалось…

Может, затопчут мои следы, не обратят на ни внимания! Вот ведь вчера шлялись возле печки солдаты. Все дело в первом гитлеровце, который пройдет здесь. Нет, вряд ли он будет так невнимателен, что не заметит следов. А вдруг? Бывает ведь так, а?

Не выпускаю из руки пистолет, жду этого первого, шарю взглядом по всему двору. Откуда он может появиться? Следы того, кто заметит мои следы, станут последними следами в его жизни!

Однако так долго не появляется немец, которого я жду, что начинаю раздумывать совсем о другом. Если все сойдет благополучно, да еще вновь выпадет снег, то мне придется сначала добывать какой-нибудь белый балахон, а потом уж выбираться отсюда. Иначе… Иначе повторится то же, что в эту ночь…

А пока я мечтаю о белом маскировочном халате с капюшоном, совершается то, на что я и надеяться не смел. Солнечные лучи растопили снег повсюду, где его не касалась тень от сарая, стоящего с восточной стороны двора. Обнажились серые бугорки старого обледеневшего снега, щепочки, дощечки, комья земли. Нет больше белой целины, всюду чернеют малые и большие проплешины. Обтаяли и мои следы. Угольная пыль притянула к себе тепло, и снег сошел.

Спасен, неожиданно спасен! Но ловлю себя на том, что спасению своему не очень радуюсь. Одолевает какая-то сонливость, вялость. Кружится голова. Будто со мной случился здесь, в топке печи, солнечный удар. Когда не ешь день, второй, ощущаешь только голод. Но затем наступает резкий упадок сил.

А выбираться отсюда надо, как только стемнеет, любой ценой. Но разведчик должен предусмотреть и возможность успеха и возможность своего провала. Я пойду с документами, а может сложиться такая обстановка, что и уничтожить их не удастся. Что, если запомнить место и зарыть бумаги? Или сделать так — взять с собой только немецкие документы. Если с ними и захватят, то, что же, нашей армии вреда не будет, только тебя будут больше мучить, допытываться, где взял. Но это уже не самое важное. Ну, а если доберусь с немецкими бумагами, тогда… В общем, видно, так и нужно поступить. Решаю. Беру с собою только немецкие документы. Все штабные зарою где-нибудь здесь.

Ночью выбираюсь во двор.

Темная, непроглядная ночь — ночь-мечта. Я просидел у печи не меньше получаса, прежде чем различил справа от себя едва заметный силуэт часового. До него метров пятьдесят, не больше. До сарая ста метров нет, а стены его не видно.

В голове звон, голова кружится, но решил — поползу.

Зарыть документы надо возле печки. Печку-то я всегда разыщу, а найдется ли другое такое же приметное место, неизвестно.

Легко разгребаю руками мокрую, рыхлую землю под талым снегом. То, что документы размокнут, меня не беспокоит; главное там отпечатано на машинке и отмечено карандашом.

Лучше бы подкопаться под груду камней. Но там земля суше и подается туго. Пока отгреб несколько горстей земли, обломал ногти. Хватит. И так глубоко. Разровнял землю над зарытым пакетом, осторожно переложил камни, чтобы документы оказались под ними. Очень тихо, почти беззвучно идет работа. И вдруг — резкий треск. А руки-то грязные, разве ими можно трогать пистолет? Заест. После первого же выстрела останешься без оружия.

Внезапно перед глазами возникло небольшое серое пятно. Это еще что за чертовщина? Да это же булыжник, который я держу в руках. Почему же он стал виден?

Быстро оглядываюсь, вижу зеленую искру, крутой дугой уходящую в зенит. Вот оно что — ракета! Мертвенный зеленоватый свет залил все вокруг. Крыша сарая резко проступила на фоне черного неба. Только она теперь кажется плоской, словно вырезана из бумаги.

При ярком свете чувствуешь себя голым, беззащитным. Так и тянет рвануться в сторону, перебежать в укрытие. Но спасение только в неподвижности. Нужно слиться с кучей камней, с хворостом, с мусором.

Ракета отгорела где-то в небе за печкой, и снова черно вокруг — погасла. Теперь вперед!

Держу направление на причудливо изогнутую яблоню. Не выпускаю ее из виду. Наконец рядом с собою вижу знакомые изломанные ветви яблони.

Сижу под деревом, отдуваюсь, оглядываюсь, Ближний часовой еще виден, печка тоже как будто рядом — коротким, очень коротким кажется проделанный путь. В глубине сада — кусты. Прикрываясь ими от часового, можно, двигаться на четвереньках. Это и легче и, главное, быстрее. Через несколько минут я уже в поле, да так далеко от сада, что вижу звездное небо, не загороженное деревьями. Наконец-то я разгибаю спину, подымаюсь, иду во весь рост….

Определяю направление, откуда чаще всего доносятся выстрелы, — они по-прежнему раздаются у меня за спиной. Значится иду правильно — от деревни, от часовых, куда-то в поле. Конечно, там можно нарваться на патрулей, но если двигаться осторожно…

Наконец выбираюсь на дорогу! Приятно ощущать твердую почву, но каждый шаг теперь отдается в ушах опасным громом, и ты никак не можешь понять, действительно ли разучился бесшумно ступать, или это тебе кажется после долгого ползания и ходьбы по жидкой грязи.

…Издалека донесся знакомый посвист, и на гребне высоты всплеснулось багровое пламя. Второй разрыв, третий, четвертый… Скорее туда, скорее! Добираюсь до вершины. Наши ведут огонь по хуторку на восточном скате моей высоты, а сюда залетают лишь случайные снаряды.

Бьет семидесятишестимиллиметровая батарея четырехорудийного состава, определяю я, огневые позиции — километрах в восьми.

Словно привет друзей прозвучал в этих разрывах. Я уже не одинок, мне на помощь протянута твердая, сильная рука. До чего же радостно сознавать, что совсем рядом грозная, могучая армия, к которой принадлежишь и ты!

Направляюсь в сторону выстрелов, обхожу хуторок, мчусь под гору что есть духу, даже ноги заплетаются, не поспевают одна за другой.

Давно прекратила огонь наша батарея, я все бегу, бегу туда, откуда послышались родные голоса пушек.

Снова вязкое распаханное поле. С трудом переставляю ноги, а вскоре не могу сделать и пяти шагов подряд, устал. То и дело ложусь.

Впереди выступило из полумрака какое-то строение. Это большой сарай с навесом, возле него молотилка. Там наверняка много соломы, она спрячет и согреет. Нечего немцам делать в этом сарае весною, да и идти далеко от хуторка, рассудил я и направился в ту сторону.

— Хальт! — раздается из сарая, едва я приближаюсь к нему, и вслед за этим лязгает винтовочный затвор.

Бежать нет сил, опускаюсь наземь и качусь под гору, теряя все завоеванные в мучительном подъеме метры.

Никто не преследует меня, но выстрелы гремят один за другим, шлепаются в грязь пули, и что-то кричит засевший в соломе немец.

Стреляет один, это хорошо: в одиночку он не решится броситься в погоню. Сарай… вот сарай для меня теперь не убежище, это плохо.

Опасность, как всегда, прибавляет сил. Подымаюсь на ноги, низом обхожу высоту, замечаю выбегающие на самый гребень (далеко уже теперь видно) телеграфные столбы.

Где-то в том направлении наши батареи. Мне бы поближе к ним, поближе!..

Снова подъем. Иду, спотыкаюсь, падаю, ползу, опять иду и опять спотыкаюсь…

И вдруг оказалось, что я уже стою, навалясь на этот самый недосягаемый столб, обхватив его руками. Под ногами твердая земля, телеграфная линия тянется вдоль шоссе, а за шоссе, в полукольце холмов, чистое поле.

Теперь куда? Уже розовеет край неба в той стороне, откуда вела огонь наша батарея.

Холодный, пронизывающий ветер гонит пыль по пустынному шоссе. Коробится мой обмерзающий китель, слышно, как он шуршит. Надо спрятаться, пока еще не встало солнце и не проснулись фашисты. А где спрячешься? Не за что зацепиться взгляду. Куда ни обернись, во все стороны раскинулось ровное поле.

Стаскиваю в одно место раскиданные по полю кучки навоза. Забраться сюда? Ну нет, любой крестьянин заподозрит неладное, ни один солдат не пройдет мимо, чтобы не ткнуть в эту груду штыком или не прошить автоматной очередью.

Близкое солнце уже позолотило гребни высот. Заалели на восточном небосклоне облачка. Донеслась с хуторка далекая петушиная перекличка.

Куда же двинуться?

Вдруг слышу свист и крики. Выглянул — чуть ли не в середине поля, как из-под земли, вынырнула группа немецких солдат.

С гоготом, весело перекликаясь, идут мимо, не замечая меня.

Закрываю рукой глаза от солнца и в следующий миг, словно ладонью стер я страшное видение, уже не вижу солдат, все они разом исчезли, словно провалились сквозь землю. Голоса раздаются все глуше, глуше и замирают в отдалении. Куда же все-таки они подевались?

Перебегаю к тому месту, где в последний раз видел солдат, и все проясняется. Метрах в трехстах от шоссе тянется параллельно ему лощина. Поле, на котором я расположился, оказывается, лежит между шоссе и этой лощиной. А передо мною, на востоке, поле пересечено глубоким оврагом, пролегшим от шоссе к лощине, как перекладина буквы «Н».

Чем ближе к шоссе, тем овраг глубже. Возле меня, у пересечения оврага с лощиной, глубина его не больше двух метров, туда и спрыгнули солдаты, двинулись по проселочной дороге, глубокая колея которой тянулась посередине лощины и вела в гору к деревне на север. Крыши домов этой деревни виднелись за горой километрах в двух. А дальше к шоссе овраг раз в пять глубже.

В лощине укрыться негде; она мелка и лишена растительности. Овраг выглядит иначе. Западный край его обрывист, а восточный — пологий, он в заплатах серого снега. Спрыгиваю в овраг, оттуда видны только черепичные гребни домов деревни, короткий участок у глубокого края оврага, да метров сто лощины у того края, который помельче. Пожалуй, этот овраг может укрыть от чужих взглядов.

По дну оврага ходить нельзя, в этом я убедился, когда попробовал перейти через него на восточную сторону. Бурные вешние воды так размыли землю, столько нанесли сюда песку и вязкого ила, что все здесь превратилось в трясину. В трех местах пробовал я перейти овраг и каждый раз увязал выше коленей. Это весьма кстати — значит, с востока ко мне не подойти. Я двигался по ближнему ко мне западному крутому склону оврага, продирался через густые заросли кустарника. Вот в них-то и надо спрятаться!

Край обрыва нависает над кустарником, и, чтобы кто-то сверху мог увидеть человека в кустах, он должен нагнуться. Кому это придет в голову? С шоссе в овраг могут заглянуть только мельком, мимоходом. Из лощины — тоже. Да там по проселочной дороге едва ли кто и ходить-то будет. В общем опасаться следует лишь случайных взглядов, а в кустах можно тщательно замаскироваться. По восточному скату оврага тянется распаханное поле, оно сейчас не лучше трясины. Черепичные крыши? До них метров четыреста, да и не на крышах же сидят фашисты.

Что там долго раздумывать? Будто у меня есть выбор! Кустарник — единственное укрытие. Вешние воды приволокли откуда-то солому, прутья, обломанные ветви. Каждый куст в низине стоит взлохмаченный.

Один из таких кустов я прикрыл поплотнее соломой, травой, ветками и забрался туда. Тут потеплее, и ветер не дует…

Ну, теперь надо заняться собою. Пробую снять сапоги, но не тут-то было! На пашне я все время мыкался оттого, что они увязали, и я поневоле разувался, а теперь сапоги не стаскиваются ни в какую. Разуться удалось, только выдрав ноги вместе с примерзшей к ним подкладкой сапог. Хрустят обледенелые портянки. Страшно взглянуть на обмороженные стопы.

Осторожно ощупываю ноги. Видны небольшие ранки, по виду царапины. Кое-где торчат впаянные в задубевшие ледяные ноги маленькие железные осколки. Значит, граната? Хорошо еще, что несильно меня зацепило, когда мы той ночью въезжали в Мерцдорф.

Легонько пощелкиваю по стопе. Звенит. Гулко, словно в иссушенном телеграфном столбе, отдаются удары. Целый час растираю ноги. Если бы делать это чем-нибудь упругим, ласковым… А то ведь руки с окостеневшими от холода, негнущимися пальцами только увеличивают растертые язвы. Совершенно не больно, ноги ничего не чувствуют. Но когда оттают, боль будет дикая, это я понимаю. Бросаю бессмысленное занятие и, сняв китель и шерстяной свитер, укутываю ноги.

Мокрая рубашка пузырится колоколом и быстро обледеневает. Поспешно надеваю обратно китель, которым пытался обернуть ноги, и долго еще ежусь и стучу зубами от холода.

Что же делать с ногами? Что делать?! Спасти их все равно не спасешь, но хотя бы чуть вернуть им подвижность, Развернул свитер и потихоньку глажу одеревеневшие ступни. Хватит! Довольно! Не раскисать! Снова завертываю ступни в свитер, обхватываю ноги обеими руками и сижу по турецки, легонько покачиваясь, глядя, как по шоссе время от времени проходят немцы. Сижу долго. Час? Два? Дрема охватывает, скрываются глаза, опускаются руки.

Просыпаюсь только после полудня. До меня доносятся голоса. Пожалуй, обо мне разговор. На меня то и дело осыпается земля — кто-то нагибается над краем оврага, хочет заглянуть под обрыв. Два здоровенных булыжника падают совсем близко. Упади такой на ногу — переломил бы. Не стали бы только стрелять, уж лучше спустились бы сюда.

Ноги — как были. Лучше обуться. Ведь если меня обнаружат босым, я шага не смогу сделать. Сейчас же все мое спасение в подвижности!..

Ближе прижимаюсь к краю обрыва, потихонечку навиваю сверху на ветки солому, чтобы прикрыться от взглядов. По навыку артиллериста-наблюдателя подсчитываю, сколько солдат и какая техника проходят по шоссе. Это сейчас ни к чему, но делаю это машинально. Обламываю с куста веточку, грызу ее — надо чем-то заглушить голод — и считаю, считаю…

Вдруг что-то перебивает горький вкус коры, в рот попало что-то мягкое вместо жестких, вяжущих древесных нитей и волокон.

Ягоды! Кирпично-красные крупные ягоды перезимовавшего шиповника покрывают куст. Набираю полную пригоршню, жую, удивляюсь, как это раньше я не обратил внимания на то, что обед — вот он, только руку протяни. Что хорошего, казалось бы, в этой ягоде? Тоненькая кожица, набитая шерстистыми семенами, от них только першит в горле. Но вкусно необычайно!

Все спокойно. По шоссе проходят немецкие солдаты. Сижу под своим кустом, поглядываю на дорогу, обрываю и ем ягоды, жду наступления темноты.

Перед вечером какие-то тревожные возгласы привлекли мое внимание.

— Ахтунг!.. Ахтунг!.. Ахтунг!.. — настойчиво зазвенел чей-то резкий голос со стороны деревни, там, где виднеются черепичные крыши за пологим скатом оврага. Чем-то сразу выделился этот голос в общем хаосе звуков.

Что бы это значило? Что за переполох?

О! Заработал пулемет! И второй, третий!.. Защелкали, засвистели пули над оврагом… Все три пулемета бьют в моем направлении.

Вдруг привычное ухо уловило среди скороговорки немецкого пулемета более глухой и размеренный стук ручного пулемета Дегтярева.

Наши?

Напряженно прислушиваюсь к перестрелке. Да, именно перестрелке: «Дегтярев» бьет в противоположную сторону. Его редкие очереди приближаются к оврагу.

— Лешка, гранатой их! — скомандовал кто-то спокойно глухим баском.

И — б-бух! — громыхнул разрыв.

— Дядя Вася! Бей! — отозвался другой, по-мальчишески ломкий голос.

И заработал «Дегтярев». Ближе, ближе гремит «Дегтярев». Он бьет по деревне, бьет вправо — по шоссе. Он… он бьет один.

Нетрудно понять, что происходит там, за пологим восточным склоном оврага. Это не наступление наших, даже не атака взвода. Там такие же, как я, одиночки. На них наседают гитлеровцы. Но крепкие попались ребята! Вот уже час, как немецкие солдаты не могут подобраться к ним на бросок гранаты. А пулеметы немецкие так и не выдвинулись из деревни, наши не позволяют им приблизиться. Слышно, как время от времени вскрикивают раненые. Это далеко — у противника.

Сколько же здесь наших? Как ни стараюсь подсчитать по выстрелам, не удается. Во всяком случае, не больше десяти бойцов. Даже меньше. Наверняка меньше.

Вдруг в невидимой, но близкой цепи наших раздается глухой стон. Смолк «Дегтярев». Молчат, выжидая, и немцы.

— Дядя Вася, как же ты? — слышу я уже знакомый мне ломкий голос; горечь и отчаяние слышатся в нем.

— Отставить, Лешка, — со стоном отвечает чей-то бас. — А ты, Микола, принимай «Дегтярева». Я не жилец… Воюйте сами. Ох!..

— Не торопись, батько, помирать! — властно звучит еще незнакомый мне голос с хрипотцой. — Война, Василь Василич, зараз не вся!

Гитлеровцы, осмелев, пошли в атаку. По полю катится треск автоматов, слышны грозные крики наступающих. Все ближе, ближе…

И вновь сквозь плотный огонь автоматов можно услышать ровный стук «Дегтярева». Все чаще, злее бьет «Дегтярев». Захлебнулась вражеская атака.

«Отважный пулеметчик недоступен противнику», — вспоминаю я гордые слова нашего Боевого устава.

«Микола за пулеметом», — догадываюсь я.

Стоны раздаются уже близко. Значит, дядя Вася продолжает отползать, прикрытый огнем друга.

Да, хороший пулеметчик стоит роты! Ничего не мог поделать враг с дядей Васей, а теперь вот Микола не хуже управляется.

Но сколько у них патронов? И почему по ним не ударят из пушки? Видно, здесь нет регулярных войск. Везет нам! Протянуть бы до вечера.

Проходит еще минут двадцать, и на гребне пологого склона оврага, за которым видны далекие деревенские крыши, появляются трое советских бойцов. Один, без шапки, с забинтованной головой, залег на вершине с пулеметом и время от времени бьет короткими очередями. Второй, шатаясь, бредет вниз, тащит на себе раненого в каске. Он укладывает его возле сугроба грязного снега, достает лопатку и принимается отрывать окоп. Потом машет рукой пулеметчику, и тот тоже спускается вниз. Они достают из вещевых мешков патроны, быстро перезаряжают пулеметные диски. Дисков, насколько мне удалось заметить, всего три. Бойцы зарядили диски и окапываются между сугробами. Опытные солдаты, бывалые. Даже я вот — знаю, где они залегли, а с трудом различаю их с такого небольшого, не больше полусотни метров, расстояния.

Да, такого не предусмотришь! Сейчас в овраг ринется вся орава преследователей. Вынимаю обойму, проверяю пистолет. Песок не скрипит, все части двигаются плавно. Вставляю обойму, вновь загоняю девятый патрон в ствол, жду.

Проходит минут пятнадцать, полчаса, а фашистов нет и нет. Значит, им известно, что за гребнем до самого дна оврага метров на двести тянется размокшая пашня. Местные, значит, — фольксштурмовцы.

Проходит еще время. Неужели отстали?

Долго размышлять не приходится; фольксштурмовцы появляются целой гурьбой. Они выскакивают справа на шоссе, перебегают к ближнему от меня кювету, на ходу простреливают овраг из автоматов. Стрельба и треск перерубленных пулями веток кустарника наполняют овраг. Затем все стихает: залегли в кювете, ждут ответной пулеметной очереди.

Пулеметчики молчат. Над кюветом начинают мелькать серо-зеленые пилотки, похожие на утюги. Высунется, повернется вправо, влево и нырнет вниз. Потом появляется пилотка на другом конце. Потом две сразу. Но держатся они осторожно. Чуть шорох — и голов как не бывало.

Пулеметчики молчат. Молчу и я. Буду стрелять только в упор, когда подойдут вплотную. Что толку хлопать из пистолета, как из пугача, за сто метров!

Гитлеровцы тем временем, не встречая отпора, вылезают из кювета. Теперь, когда они сбились в кучу на шоссе и горланят, можно бы одного-двух и достать пулей, да ни к чему это. Молчу. Молчат и пулеметчики.

Среди голосов, звучащих то у самого обрыва, то подальше, отчетливо слышится резкий голос командира и еще один высокий, визгливый, похожий на женский. Этой-то волчице что здесь нужно?

Стоят они над обрывом я о чем-то сговариваются, спорят, переругиваются. Злые, раздраженные. И опять выделяется тот же визгливый голос. Он звенит, как мне кажется, над самым ухом. Осторожно выглядываю из-за куста.

Неподалеку от моего укрытия торчит краснорожий верзила солдат, а рядом, едва доставая головой до его плеча, белесый мальчишка лет пятнадцати, в такой же зеленоватой шинели и в шлеме. Вот чей голос я принимал за женский! Меня за кустами не видят, к тому же стоят ко мне спиной.

Мальчишка оглядывается на верзилу и сбрасывает с плеча карабин.

Ах вот оно что! Он увидел лежащего бойца на той стороне оврага.

«Давай расстреляем, а? Давай?» — написано на бесцветном и очень злом лице подростка.

— Шш… шш! — шипит верзила и недоуменно показывает один палец.

А на той стороне оврага не замечают надвинувшейся грозы. Тоже, видно, от страшного переутомления спят пулеметчики. Во сне или в забытьи тихо стонет раненый. По этим стонам, может быть, и нашли его враги.

Чуть слышно хрустнула ветка у меня под рукой когда я начал вытаскивать пистолет. Волчком обернулся верзила и присел. Ствол автомата зашарил по кустам. Злые огоньки сверкнули под надвинутой на брови пилоткой… Все! Замри. Мальчишка, тот лишь сверху вниз с любопытством поглядел на скорчившегося верзилу, злорадно улыбнулся и опять отвернулся. Он застыл, как охотничья собака в стойке весь подался в сторону пулеметчиков. Верзила оглянулся, яростно схватил мальчишку за плечо и рванул к себе. Тот даже скривился от боли, и по его растерянной физиономии было видно, что он ничего не понимает. Верзила пригнул мальчишку к земле и злым шепотом начал ему что-то втолковывать. При этом он тыкал в лицо мальчишки палец, «…айн, нур айн…» — сумел я понять, да и то лишь потому, что верзила повторял это несколько раз. Казалось, лиц его стало совсем багровым от злости.

Теперь и мальчишка начал озираться по сторонам, держа наизготовку карабин.

И вот они оба, то и дело поглядывая на раненого, направились вверх по оврагу. Их путь — мимо моего куста. Солома, которая валяется на дне оврага, сопровождает шуршанием и хрустом каждый их шаг. Меня они не видят.

Что же их пугает? «Айн, нур айн!» Они видели только одного из наших. Видать, полагают, что двое других с пулеметом спрятались в стороне и как только преследователи обнаружат себя выстрелами, пулеметчик срежет их очередью.

Фашисты уже рядом со мной, а я еще не принял решения. Могу застрелить обоих, это нехитро: моего куста им не миновать, пройдут рядом. Но даже если удастся обойтись двумя выстрелами, на них все равно сбегутся другие, а трупы точно укажут и мой адрес и адрес пулеметчиков. Да, но если эти двое пройдут мимо, может быть, сейчас сюда вернется вся банда?

Кусты трещат у меня за спиною — немцы уходят. «Ну, дождался?» — пилю я себя.

Привстал на одно колено, выглянул из-за куста. Гитлеровцы уже в конце оврага, гам, где он пересекается с лощиной. Впрочем, мальчишку уже не видать, покачивается лишь пилотка верзилы. Не стрелял, когда они были рядом, а теперь и вовсе мало смысла. Ну, а наши бойцы? Спят! По прежнему спят!

Фашисты скрылись за поворотом оврага. Выскакиваю из своего убежища и иду за ними вслед, чтобы выяснить обстановку. Все стало ясно с первого взгляда. Недалеко, меньше чем в полукилометре, разлеглись на сухом пригорке преследователи. Их человек десять, не меньше. Они еще не слышат, что им визгливо кричит мальчишка, но видят, как он воинственно взмахивает карабином и показывает рукою на овраг. Один за другим солдаты вскакивают на ноги и спешат навстречу тем двоим.

Бегом возвращаюсь на прежнее место. Надо подаваться поближе к пулемету, перебраться на ту сторону оврага. Но стоило ступить в трясину, ноги увязают выше колен. Шаг, второй… Нет, не успеть перебраться, застигнут на полпути! Выдираюсь обратно, швыряю камешки через овраг в спящих бойцов. Раненый приподнял голову. Это и есть Василь Василич. Лица его не разобрать, но вижу, что он сильно зарос бородой.

— Немцы! Немцы! — кричу я и тычу пистолетом; туда, где овраг кончается и упирается в мелкую лощину.

Не слышит он меня или не понимает?

— Немцы! Немцы подходят!

Опять мчусь к концу оврага — ближе к опасности, но здесь более удобная позиция для засады. Выглянул в лощину — и тут же отступил. Беспорядочной толпой бегут на меня по лощине преследователи. Их больше десятка. Ёкают болотные кочки под солдатскими каблуками, летят брызги. Впереди всех знакомый уже фашистский сосунок, лицо его искажено от охотничьего азарта.

Чуть подрагивает пистолет в вытянутой руке. Восемь патронов в обойме, девятый в стволе. Медленно, плавно, как учили на стрельбище, нажимаю на спуск.

Левой рукой лихорадочно роюсь в кармане, выгребаю запасные патроны. Успеть бы только перезарядить обойму!

Спусковой крючок уже не пружинит, чуть скрежетнул и встал на упор. Теперь дунь посильнее на палец и — выстрел. Я опускаюсь на колено и кладу пистолет на согнутую в локте руку — так удобнее, точнее, и в тебя попадут не сразу.

С треском врезались в кустарник фольксштурмовцы. Непроизвольно тут же вздрогнул указательный палец на спуске. Грохот выстрела оглушил меня. Канонада на Висле казалась тише.

Мгновенный озноб проходит по телу. Солдат в очках, выскочивший прямо на меня, роняет автомат и, обхватив руками живот, садится в черный ил. Бежавший следом спотыкается о сидящего, падает, на лету получает пулю и валится в колючий кустарник. Еще и еще раз подкидывает вверх мою руку отдача пистолета. Еще один солдат или фольксштурмовец, кто там его разберет, кувырком летит с откоса в трясину. И все, все! В исступлении что есть силы жму на спуск. Выстрела нет. Обойма пуста… А перезаряжать когда уж! Вот они — красная перекошенная рожа верзилы, вот белесый мальчишка…

— А-а-а!.. — грозный рев атаки врывается в уши. До атакующих меньше десяти шагов. Они стреляют, а я с пустым пистолетом…

— Эй, друг, пригнись! — слышу тревожный крик у себя за спиной.

Знакомый ломкий голос!

Метнул назад быстрый взгляд. Пулеметчик высунулся из укрытия, грозит мне кулаком. И снова слышу отчаянный, истошный вопль: — Пригнись!

Не раздумывая, ничком бросаюсь наземь и тут же всем телом ощущаю, как вздрагивает земля, в которую вонзаются пули. Спустя мгновение за спиной становится слышна размеренная дробь «Дегтярева».

Не отрывая щеки от земли, поворачиваю голову — что делается впереди?

Не сразу и поймешь — то ли всех срезал пулемет, то ли фашисты залегли.

Кое-как повернулся на бок, набиваю обойму. Пока атакующие придут в себя, снова буду при оружии.

Пулемет умолк, и над землей вскинулись головы в сизых пилотках. Снова очередь, и солдат, который успел подняться на четвереньки, кувырком летит вниз по откосу. Остальные вновь уткнулись в землю. Все, кто может, отползают оврагом поближе к лощине.

Поднимаются в полный рост двое наших бойцов и перебегают вперед по той стороне оврага. Первым бежит здоровенный парень в ватнике, с забинтованной головой. Он держит на весу сверкающий короткими очередями ручной пулемет. За парнем в ватнике, волоча на ремне диски, перебегает его долговязый товарищ. Он в ушанке и в грязной шинели с полами, заткнутыми за ремень.

И вот уже мы обнимаемся и хохочем, вспоминаем подробности короткого боя. Я восхищаюсь пулеметчиками, они меня благодарят за выручку, и мы кажемся друг другу сейчас такими сильными — всё нам теперь нипочем. Давай, фриц, давай! Взвод у вас? Давай! Рота? Давай сюда и роту! К нам не подойдешь. Мы до ночи от кого хочешь отобьемся, а ночью уйдем.

— Я тебе кричу, — от возбуждения срывается на фальцет долговязый остроскулый Леша. — «Пригнись, друг, пригнись, не стой!» А ты стоишь и стоишь, как… памятник. Немцев от Миколы загораживаешь.

— Ствол у пулемета старый, — принялся объяснять наводчик, — пули заносит бис знает куда, Я хоть и вправо целю, а боюсь. Вдруг якая тебя зацепит? Только уж, как у тебя патроны кончились… Сомнут тебя, бачу. Ну, думаю, нехай лучше от своей пули…

Микола поправляет повязку, почти какую же черную, как его смоляные волосы. Под густыми бровями лихорадочно блестят глаза. Глазные впадины на худом лице совсем черны.

— Пробьемся, верно, товарищ майор? — допытывается Леша, еще не остывший после боя.

— Пробьемся! Старик «Дегтярев» працует добре, — любовно погладил наводчик Микола свой пулемет.

Он поднялся и хозяйственно осмотрелся — нельзя ли перебраться левее, там получше обзор.

Микола медлителен и деловит, его движения уверенны и точны, но он постоянно в движении. Даже когда сидит и разговаривает, не знают покоя его руки — проверяют на ощупь пулемет, протирают что-то. А цепкие глаза не выпускают из поля зрения ни одного куста вокруг. Даже в первую минуту после боя он не показался говорливым. Сейчас шагал вдоль пологого берега и искал сектор обстрела получше.

А Леша был суетлив. Стоило Миколе прикинуть, что вот здесь позиция была бы ничего, как Леша начинал метаться между старой и новой позициями и по нескольку раз перетаскивать туда и обратно патроны, диски, оружие, подобранное на поле боя и прочее имущество. Микола останавливал его, когда он брался за лопату: не останови Лешу, он отрыл бы уже несколько окопов. Микола первым вспомнил о раненом сержанте и кивнул в его сторону, как бы отдавая команду второму номеру.

— Что ж это я? — прикрикнул на себя Леша и заторопился на старую позицию.

Действительно, как можно так забыться? Следом и мы с Миколой двинулись к мелкому грязному сугробу, за которым прятались раньше пулеметчики. Но еще до того, как Леша бросился на землю, приник ухом к груди сержанта, медленно, неуклюже поднялся и стащил с головы свою ушанку, я понял, что в нашем гарнизоне в овраге остались только трое.

Василь Василич лежал с закрытыми глазами, спокойно скрестив большие руки на груди, будто перед самой смертью он огладил черную с проседью бородку и сказал своим бойцам: «Ну вот, свою работу я, как умел, сделал. Сами знаете, не ленился и за ваши спины не прятался. А теперь вы без меня с делами управляйтесь!»

Остальное рассказали следы и вещи. Аккуратно положенный на край щели карабин с затвором на боевом взводе — сержант собирался на помощь к своим солдатам. Обрушенный край окопа со следами пальцев — здесь он хотел вылезти, но не хватило сил. Потертая серая шинель последнего срока носки расстегнута на груди, распахнут ворот гимнастерки, оторваны пуговицы — видно, воздуха не хватило сержанту в последнюю минуту. Рядом валялась трофейная плащ-палатка.

— Василь Василич был нам как отец. Воин стоящий. Можно сказать, не сержант, а генерал без звания, — принялся рассказывать мне Леша.

Но эти слова были лишними. Все было ясно тому, кто давно живет на переднем крае. Старым моим знакомым был Василь Василич, несмотря на то, что ни разу не видел я его живым. Три года, три долгих кровавых года из огня в огонь водил сержант своих бойцов, учил их солдатской науке…

— Эх, дядя Вася, дядя Вася!.. — твердил Леша, все еще не надевая ушанки. — Как же ты, Василь Василич? В Тамбов-то как же? Обещал же ты в Тамбов…

Но долго ли можно горевать на войне? Гитлеровцы, наверно, добежали до деревни. Первые пули засвистели со стороны лощины.

Тревожно оглянулся Микола. Похоронить надо друга, а где? И когда? Сейчас опять разыграется бой.

Он еще раз огляделся вокруг и помрачнел. Рыть могилу нельзя: откопают, надругаются, гады!

Микола сжал губы, взял себе шапку Василь Василича, надел ее, но повязка не позволила надвинуть ее глубоко, и брови его чернели по-прежнему.

— Эх; не гадал я, что так расстанемся, Василь Василич!.. Прости, батько…

Глухо звучит его басок. Словно вбивая точки между его словами, хлопают выстрелы фашистов. Микола приподнял с земли тело, обхватил его за плечи. Я понял его намерение и подхватил убитого с другой стороны. Завернули тело в плащ-палатку. Выше колен увязая в зыбучем песке, мы заносим сержанта на середину оврага. Отяжелевшее тело провисает на руках, нести его и по ровному месту тяжело, а по краю трясины мы еле бредем.

Минута-другая — и выравнивается, смыкается ил над погруженным в него телом. Все. Как не было сержанта. И не найти его тела ни врагу, ни нам.

— После войны приеду… Руками всё разрою… Найду… Не оставлю в немецкой земле. В Тамбов отвезу, на родину! — кричит во все горло Леша; он подоспел к нам на подмогу.

Зажмурившись, он подымается по склону, выволакивая из грязи пудовые сапоги, и не замечает, что одна пола шинели выпросталась из-за пояса, тонет в грязи, тянет его назад. Шатаясь из стороны в сторону, он идет, как слепой, не к своему окопчику, а куда-то в сторону.

— Лешка, бисова душа! К немцам, что ли, собрался? — кричит ему вдогон Микола.

И только тогда Леша, вздрогнув, резко сворачивает вправо.

Проходит не меньше часа. Схлынуло возбуждение первых после боя минут, когда и трех метров не пройдешь шагом, все бегом, бегом, когда тебя колотит нервный озноб, когда и слова не скажешь тихо — кричишь и смеешься во все горло по каждому поводу и без повода.

Одной малой саперной лопаткой углубляем окоп на, троих. Мы теперь обосновались на гребне ската. Овраг остался далеко внизу.

Пулеметная очередь. Фашисты опять пытаются перебежать из лощины в непоражаемое нашим «Дегтяревым» пространство под обрывом.

Леша схватил винтовку и пополз по мелкому, пока еще только на глубину штыка отрытому ходу сообщения на запасную позицию. Один за другим прогремели оттуда его выстрелы. Он расстрелял две обоймы, вернулся, молча взял у меня из рук лопату и с прежним ожесточением принялся копать землю.

Подойти к нам трудно: три бойца, воевавшие с сорок первого года, с пулеметом, в умело отрытом окопе могут постоять за себя.

А вот хлеба у нас нет; ребята тоже не ели вторые сутки.

Пожалуй, прошло не меньше часа, а противник молчит. И в самом деле — к чему идти на риск, когда рядом шоссе, по которому вот-вот может проследовать какая-нибудь воинская часть? Достаточно остановить танк или повернуть пушку, попросить у проезжих помощи, и от самого умелого, лихого пулеметного расчета через несколько минут останется мокрое место.

Но Микола, тоже удивленный тем, что шоссе стало пустынным и тихим, высказывает предположение: «Наверно, шоссе стало непроезжим после налета штурмовиков; до сих пор вдали торчат подбитые машины».

— А як вы попали в такую передрягу, товарищ майор?. — спрашивает Микола во время затишья.

Их историю я уже знаю. Усиленный стрелковый взвод несколько дней назад перекрыл шоссе в десятке километров отсюда, чтобы задержать фашистов, наседавших с тыла, и дать возможность своему полку оторваться от противника. Кругом простирались болота и минные поля, пройти гитлеровцы могли только по шоссе, точнее говоря — по телам бойцов взвода, занявшего здесь оборону. Взвод решил боевую задачу — он держался с рассвета до темна. Ночью уцелевшие бойцы отступили. А к утру их заметили, и вот с утра пулеметчики начали свой последний бой.

Остальное я слышал, видел, знаю: «Ахтунг! Ахтунг! Ахтунг!» — пальба пулеметов, овраг — и вот мы вместе в окопе.

Да, надо ответить на вопрос, как я попал в эту передрягу. Пытливо смотрят на меня солдаты. Почему молчит майор? Непонятно.

Сказать им правду? — Но можно ли ее доверить случайным людям? Я же совсем не знаю их. Не знаю? Это кто же случайные люди? Пулеметчики? Герой-сержант, лежащий на дне ручья под илом? Характеристики нет? Листка по учету кадров? Где же еще проверяется верность воинскому долгу, верность Родине, как не в бою? Да еще в таком бою, где будь ты героем, будь трусом — никто ничего о тебе не узнает. Ведь совершенно ясно — случайные или не случайные люди рядом с тобой.

Я рассказал все и даже немецкие карты показал.

— Ну, ну, что же дальше? — допытывается Леша после того, как он отвлекся — высматривал какое-то движение у противника. Звучит выстрел, другой, и опять возле меня блестят его возбужденные глаза. — А потом как? А оттуда куда?

— Як в сказке, — басит Микола, когда я заканчиваю рассказ.

Это для Миколы-то сказка? Я смеюсь. У него таких сказок в неделю — семь. Он косится на мои сапоги.

— Товарищ майор, а не снять вам чеботы? Растереть бы ноги. Мы это мигом, а?

Я не прочь, но мешают фольксштурмовцы.

Темнеет, и они оживляются, становятся все нахальнее, назойливее. Чаще и чаще приходится вести огонь, все меньше остается патронов, пустеют, легчают вещевые мешки.

Продержаться бы еще час-полтора, а в сумерках можно будет начать отход. Но противник тоже понимает это. Вот и стрельба теперь чаще, да и темноты не будет там, где она нам нужна, — началась опасная иллюминация. Зажглись пока еще бледные комочки ракет.

Несколько минут, глубоко задумавшись, лежит Микола на бруствере, не обращая внимания на стрельбу. Глаза его смотрят куда то дальше немецких позиций.

— Товарищ майор, — тихо говорит он, медленно повернув голову и взглянув на меня твердо и решительно. — До ночи далеко еще. То ли прорвемся, то ли… — он пожимает плечами. — Мыслю, пока есть трошки патронов, вдарим втроем вот на этот курган. Вправо, подальше от шоссе. Кажись, там немцев не густо. Прорвем колечко. Вы тикайте, мы прикроем.

Еще раз прикроют! Прикрывали полк, прикрывали полегших в боях товарищей, сержанта, теперь будут еще раз рисковать жизнью — прикроют меня. И все выпало на долю вот этих двух ребят!

Но как уйти, оставить их одних во вражеском кольце?

— Не надо, Микола! — Я с первых слов понял его, пытаюсь остановить. — Понимаю… Не пойду!

Леша тоже понял товарища с полуслова. И снова на меня устремлены два пытливых взгляда. И снова нет двух солдат и нет майора. Есть трое советских воинов, трое равных, и у всех — один долг.

— Мы же не за майора собрались умирать, усмехается Микола. — Мы вообще о смерти не мечтаем. А документы важные… И так я прикидывал и этак… Треба их в штаб доставить… Короче, — обрывает себя Микола. Лицо его вновь становится суровым. — На полчаса мы их задержим, не меньше. Вы за это время далеко уйдете.

Леша с ожесточением роется в карманах и, не найдя того, что искал, зло сплевывает.

Микола с тревогой смотрит на товарища. Тот пожимает плечами и что-то шепчет наводчику.

— А раньше что же? — быстро спрашивает Микола.

— Раньше еще не край был! — твердо отвечает Леша.

Схватив свой вещевой мешок, он извлекает оттуда туго свернутое, почти черное полотенце. Под ним чистая портянка, в которую завернуты три больших сухаря.

Микола отвернулся к пулемету, не смотрит. А Леша взял мою руку и сует в нее сухари.

— Вот, поешьте, товарищ майор. Без этого вам не дойти.

Смотрю в его скуластое, словно высохшее от усталости и голода, лицо. Знаю, что ребята сами уже давно не ели. Да будь я проклят, если возьму их последние сухари! Тем более что я подкрепился ягодами шиповника, а они, наверно, и такого лакомства не видели.

— Вы мне своих сухарей не предлагайте, — отказываюсь я. — За кого вы меня принимаете?

— А между прочим, один сухарь здесь не наш вовсе. Это, товарищ майор, от дяди Васи наследство…

Кончаем на том, что честно делимся. Сухарей-то ведь три. Каждый жует свой сухарь, стараясь продлить небывалое удовольствие. Жуем, потому что знаем — сейчас действительно, как сказал Леша, «край».

Выстрелы снова отвлекают нас. Микола отбил еще одну вылазку. Он оборачивается ко мне и вдруг весело, задорно смеется.

— Да не журитесь вы, товарищ майор! Не меньше нашего вам достанется. Их на дороге, — кивает он в сторону немцев, — ой-ой сколько!

Сравнительно легко мы прорываемся к кургану в сторону от шоссе. Мы с Лешей броском подымаемся на курган, тащим с собой трофейные автоматы и почти весь запас патронов. Какая удача! На самом гребне вырыто несколько глубоких окопов. Они позволяют занять круговую оборону. Микола ползет следом за нами. Он то и дело поворачивает по кругу пулемет, короткими очередями, заставляет фашистов держаться на приличном расстоянии и не дает им вести прицельный огонь.

Видимо, против нас воевали действительно фольксштурмовцы — новобранцы или тыловики. Рассеянный огонь автоматов кое-как сдерживает их пыл и помогает Миколе с пулеметом добраться невредимым до гребня кургана.

Хрипя, вваливается Микола в окоп. Не успел отдышаться, как уже занял огневую позицию. Молча кивает мне. Я и сам знаю, что мне давно пора в дорогу, но тяжко оставлять товарищей. Да и как уйти, как бросить их? И патронов-то в обрез!

Леша, как бы в ответ на мои сомнения, быстро перебежал к соседнему окопу и притащил оттуда охапку немецких шинелей и ящик с патронами.

— Я давно приметил, где фриц каптерку устроил! — ухмыляется он. — Нам теперь патронов на всю ночь хватит.

Прощаемся. И адреса записать нечем. Стараемся заучить наизусть.

— Ну, все, — бросает мне через плечо Микола. — Поспешайте-ка швидче, пока огонька нема. — Он снова прильнул к пулемету и дал длинную очередь. — Час выходит.

— Прощайте, друзья! Век не забуду…

На сборы и минуты много. Документы? На месте. Похлопал по карманам — патроны тоже на месте. Пистолет за отворотом кителя.

Выскочив из окопа, сбегаю по холму. И вдруг слышу отчаянный крик:

— Стой, майор! Стой!

Быстро возвращаюсь назад. Что стряслось?

— Зря я из-за шинельки под пули совался? — У Леши дрожат губы, а голос ломается. — Зря?

Микола тоже строго смотрит на меня.

— С одной своей пистолью сквозь дивизию не пробиться. Как куропатку, подстрелят! Маскировка требуется…

Леша протягивает мне шинель мышиного цвета, я отказываюсь. Так не хочется надевать чужую, вонючую шинель. Шел же я налегке, перемогался, авось не замерзну. Не надену я эту шинель.

Снова собрался выскочить из окопа.

— Нечего шинелью кидаться, — в голосе Ми колы появляются командирские нотки. — Она сейчас больше автомата стоит!

Для Миколы очевидно, что я веду себя легкомысленно, и он чувствует за собою право командовать.

— Сбросить всегда успеешь, — уговаривает и Леша. — Зато угреешься. Опять же видимость совсем другая… Пусть Гитлер думает, что у него на солдата больше.

Действительно, чего это я ломаюсь?

Леша помогает мне напялить немецкую шинель. Ну, уж раз маскировка, то маскировка! Я наглухо застегиваю шинель на верхнюю оловянную пуговицу — до самого подбородка.

— Смотри-ка ты, чистый фриц! — бурно обрадовался Леша, а взглянув на рукав моей шинели, добавил: — Обер-ефрейтор даже!

Леша ручищей погладил обер-ефрейторские нашивки на моем рукаве.

Я торопливо подпоясался и неожиданно заорал на оторопевшего Лешу:

— Хенде хох, руссише Иван!

Ребятам весело.

— Быстро в чужую шкуру влез, — ухмыляется Микола, не отходя от бруствера окопа. — Каску не забудь. — Микола бросает мне немецкую каску, она валяется у него под ногами.

Я нахлобучиваю каску — как по заказу! Леша тем временем подает мне один из трех трофейных автоматов.

Ну, вот и все. Снова до боли сжимаем друг другу руки. Никто из родных никогда не был так дорог, как эти вчера еще неизвестные мне товарищи.

Сбегаю к подножью кургана по тому скату, где немцев нет. Ни одна пуля не просвистела близко. Да и вообще утихла стрельба. Оглядываюсь на ходу поблескивает лопата на нашей новой позиции, взлетают комья земли — закрепляются пулеметчики.

В последний раз, задержавшись на миг, гляжу туда, где остались товарищи.

Дорогие мои!.. Все бы отдал, чтобы снова встретиться с вами!.. В тяжкий час оставил я вас и сам остался без вашей помощи. Этого требует воинский долг, знаю, что требует, а щемит, щемит сердце… Леша машет мне лопаткой.

То-ро-пись! — несет ко мне ветерок Лешин голос, ослабленный расстоянием. — Торопись!

Последний взмах рукой, и я скрываюсь на опушке рощицы.

Бежать теперь не к чему — беспричинно бегущий немецкий обер-ефрейтор только вызовет ненужное подозрение. Пересекаю жиденькую рощицу и выхожу на шоссе.

…Далеко позади постукивают выстрелы. На шоссе тихо и безлюдно, но не успеваю я пройти еще полкилометра, как меня начинает нагонять ка кой-то велосипедист. Я оглядываюсь. Он машет мне рукой.

— Хальт! — слышу я немного погодя.

Мне бы спокойно идти своим путем, а я давай бежать — забыл, что переоделся, что я теперь в звании обер-ефрейтора.

— Хальт! — снова кричит велосипедист. — Хальт!

Очередь из автомата прошла над головой. Я резко обернулся, встал на колено и навел на велосипедиста автомат. Далеко, метров триста, но черт с ним, хоть напугаю. Даю очередь. Велосипедист исчезает. Бегу по шоссе, ожидая очереди в спину. Не стреляет почему-то велосипедист. Оглядываюсь — нет никого. Померещился?

Нет, не померещился. Минут через десять-пятнадцать вижу позади группу самокатчиков. Они изо всех сил жмут на педали. Некоторые посадили еще по солдату на рамы своих машин, так что их наберется десятка полтора. В гору они тянутся еле-еле, трудно им, но как только перевалят через взгорок… А впереди — открытое поле. Взобравшись на вершину, не останавливаясь, бегу что есть силы под уклон.

Что делать? Как использовать короткие мгновения, на которые я скрыт от преследователей? Спрятаться в кювете и, когда самокатчики сравняются со мной, ударить по ним в упор? Однако как только они появятся на взгорке и не увидят меня — поймут, что залег, и двинутся вперед, уже опасаясь засады, с осторожностью.

Сворачиваю с шоссе и бегу влево, в открытое поле, чтобы лишить преследователей преимущества в скорости: на велосипедах за мной не проехать. Однако у меня сил хватает лишь на то, чтобы пробежать метров двести, не больше.

Преследователи, бросив велосипеды, кинулись было вслед за мною, но тоже увязли.

У меня выбора нет — в грязь, в воду, в огонь полезешь, а для них сегодня эта погоня только развлечение. Охота ли самим мучиться ради того, чтобы кинуть еще один труп в придорожную грязь? Ругаясь, возвращаются они назад. А я счастливо набрел на проселочную дорогу, плотно укатанное полотно которой не смогла размыть талая вода.

В полутьме я оступился и угодил в какую-то неглубокую яму. Чуть плеснула подо мною студеная вода. Самокатчиков не видно и не слышно. Что же, можно двигаться дальше. Добираюсь, наконец, до линии телеграфных столбов. Ноги дрожат и подкашиваются. Не ухватился бы за столб — не устоял бы. Высоко над головою позванивают оборванные провода.

Кажется, впервые за много-много дней так безмятежно улегся я на чем-то сухом. Ветра нет, тело пригрелось, не леденит больше промокшее насквозь белье. Даже страшно подумать, каково было бы мне сейчас в кителе, без трофейной шинели.

Звезды, звезды, звезды в черном небе. Тихо. Спокойно. Темно. Никто не видит меня. Я никого не вижу. Вот-вот слипнутся веки.

В магазине автомата не осталось ни одного патрона, Но все-таки решаю автомат не бросать. Какой же солдат ходит сейчас без оружия? Одна немецкая шинель от подозрений не спасет…

Сажусь. Гляжу на яркие звезды в черной голубизне. Куда же идти?

Разве по азимуту? Вспомнил учителя астрономии в выпускном классе. Целый год на каждом уроке долбил он нам про азимут. Кажется, что и сейчас слышу его скрипучий голос: «Азимутом называется…» Мы, его самого называли «Азимут».

Звезды пригодятся сегодня. Они уже не раз помогали мне на войне. Даже подмигивали: держись, дескать, парень, выведем!

Погоня гнала меня на восток. Это хорошо, все ближе к нашему штабу. Надо только взять немного севернее. Вон на ту яркую далекую звездочку. Она как раз светится на северо-восток от Полярной звезды. Как раз по моему азимуту… Что значит передохнуть немного! Все становится на свое место.

Идти полями не хватает сил. Пойду не по самому шоссе, а по его обочине. Ночью шоссе совсем пустынное, а в случае чего — я ведь обер-ефрейтор.

Резкий пушечный выстрел разом меняет все мои планы.

Обочина шоссе покрыта промерзшими лужицами. Сухой ледок хрустит под ногами. Пробую ступать осторожно, но все равно каждый шаг сопровождается стуком и треском.

А зачем мне, обер-ефрейтору, идти крадучись? Грохаю каблуками, с трестом ломаю ледок, нарочно наступаю на кучи хвороста, лежащие на обочине шоссе. И внезапно все эти шорохи и похрустыванья заглушает разрыв снаряда где-то за моей спиной. Меня мало интересует, где разорвался снаряд, о я отчетливо видел отблеск выстрела: до нашей батареи не дальше трех-четырех километров, и она находится не в том направлении, куда я двигаюсь по азимуту, а значительно южнее. Наши рядом!

Шоссе продолжает идти строго на восток. Видимо, те, кто его прокладывал, мало считались с моим азимутом. Но кто же знал, что мне нужно резко менять направление на юг: именно на юге, в нескольких километрах от меня находится наша советская батарея.

Приходится, как это ни тяжело, покинуть шоссе. К нему подходит какая-то рощица; углубляюсь в не с опаской: оттуда все время раздается какой-то странный гул.

Хотел было даже повернуть назад, но любопытство превозмогло мои, опасения: что же все-таки за неровный гул, — в котором чудится то скрип, то какое-то могучее шуршание, то скрежет, то глухие удары? Казалось, где-то в роще или за нею волокут что-то громоздкое и нескончаемое, затем бросают оземь, потом волокут дальше.

Рощица оказалась довольно редкой, вот уже светлеют просветы в ней, я выхожу на ее опушку и убеждаюсь, что стою на берегу широкой реки.

Широкая, полноводная река течет в нескольких шагах от меня. Со скрежетом и треском, сталкиваясь и наползая друг на друга, плывут мимо ледяные глыбы.

Припадаю ртом к воде, не отрываясь, пока не начинает казаться, что больше уже никогда не захочется ни пить, ни есть.

Пламя пушечных выстрелов ударило мне в глаза, едва поднялся на ноги. Да и время между выстрелами и разрывами подтвердило мой расчет. До огневой позиции рукой подать, всего в каких-то двух километрах от меня наши орудия. Вот они, бьют прямой наводкой… Снаряды ложатся за рощей, может быть, на шоссе, по которому я прошел.

Берег пуст. Рискнуть сейчас и переправиться в ледоход? Утром буду у своих. А там первой же машиной доберусь до штаба.

Подбираю длинную жердь, отталкиваюсь от берега и прыгаю на ближайшую льдину. Перехожу на другую, приставшую к ней, перепрыгиваю на третью, и она трется, крошась у края, а дальше… дальше прыгать некуда. То, чего не видно с берега, грозно открывается здесь. Расстояние между льдинами так быстро увеличивается, что до соседней никак не до тянуться жердью. Ноги слушаются плохо, скользят по шаткому, крутящемуся льду, Податься назад? Так же рискованно, как идти вперед. Поглубже прячу пистолет за пояс, с разбегу прыгаю на ближайшую ледяную плиту, срываюсь с нее и по пояс погружаюсь в воду.

Цепляясь одеревеневшими пальцами за ледяную кромку, с трудом выбираюсь обратно Пока растираю застывшие руки, не гляжу на реку. А тем временем моя льдина попадает в затор, и ее притирает и берегу. Без жерди перепрыгиваю с льдины на льдину и снова схожу на проклятый западный берег.

Да, утонуть в этом белом крошеве нетрудно, переправиться невозможно. Ведь вот километр какой-то, а одолеть его нельзя. То-то немцы и не охраняют берег. Эх, плот бы какой-нибудь! Но что поделаешь, ухожу на восток вверх пс течению.

Миную лесок, прохожу полем — ни души. Кроме гулкого ледохода, не слышно ни звука. Что ж это все таки за река?

Вдруг спокойный негромкий голос, словно легким порывом ветерка брошенный мне в лицо, заставляет вздрогнуть:

— Вольке?

Сначала я только удивился. Что такое? Откуда? Снова доносится вкрадчивый голос:

— Вольке!

Еще шаг — и я наступил бы на голову немецкому солдату. Торчит у самых моих ног, как поганый гриб, немецкая каска.

Оружие, оружие у него где? Вот он, торчит из окопа ствол винтовки. «Не успеет выстрелить», — решаю я и тихо взвожу курок пистолета.

Но лучше бы без шума, без стрельбы: где-нибудь поблизости должны быть другие посты. К тому же солдат сейчас видит, не меня, а немецкого обер-ефрейтора. Каска, шинель, автомат — вот и пригодились.

— А… аллес ин орднунг! — Я устало махнул рукой.

Солдат в окопе даже не проводил меня взглядом, когда я прошагал дальше по берегу. Замерз, видно, не до этого… А у меня под ногами вместо сырой, податливой земли вдруг оказалась гладкая площадка. Притопнул ногой — асфальт. Глянул влево в темноте заметны еще более темные, чернее ночи, огромные кубы зданий в несколько этажей. Город!

Я на набережной! Справа река, слева большие дома. За крышами ближних домов чернеют другие они уступами поднимаются вверх. Город подымается высоко по берегу, края его не видать…

Брожу в темноте по городу, ищу какой-нибудь необитаемый дом: надо же добыть провизию. Иначе, чувствую я, не выбраться. Откуда же взяться силам — столько времени не было ничего во рту, кроме талой воды, ягод шиповника да одного солдатского сухаря! Если бы не сухарь из Лешиного «энзе», не дойти бы и до этого города.

Захожу в один из дворов. Перехожу в соседний двор. От легкого толчка открылась дверь какого-то флигелька. Медленно, ощупью — не свалить бы чего ненароком — двигаюсь по узкому, заставленному громоздкими ящиками коридору, то и дело ударяюсь об острые выступы. Коридор заставлен шкафами. Вскрываю дверцы. На полках баночки, кулечки и что-то рассыпчатое.

— Продукты, — шепчу я, — продукты!

Наконец-то подкреплюсь, черт возьми! Конечной не очень-то наешься крупой, лапшой да сухими макаронами, но и это благо! Хожу я возле своих запасов с набитым крупой ртом, радуюсь. Попалась банка с маринованными огурцами — хорошо! Банка с повидлом — пир. Поспешно ухожу, рассовав по карманам все, что нашел съедобного.

Надо обязательно до рассвета выбраться из города, и я прибавляю шаг.

На восточной окраине города вдоль крутого обрыва тянутся окопы. Над брустверами виднеется множество касок. Кое-где вспыхивают огоньки папирос. Хотел проползти у самого обрыва — не вышло: окоп заканчивается пулеметной площадкой, с которой то и дело к тому берегу летят трассирующие пули. Впереди, значит, из города дороги нет.

Терпеть больше нельзя, не могу: — ноги и руки со всем костенеют, а это значит — не смогу стрелять.

Вылезаю из-под куста и сажусь совершенно открыто, на виду у всех. Не забываю, конечно, при этом напялить каску и накинуть на плечи зеленую шинель. Сижу так же, как метрах в двухстах от меня сидят на пригорке два немецких солдата. Разогрел руки, обтер пистолет, огляделся. Несколько немцев поглядывало в мою сторону, но их взгляды на мне не задержались: вряд ли кто заподозрит, что враг может сидеть вот этак на виду у всего города.

Ближе всех, словно часовой, охраняющий подступы к городу, стоит на горке у высокого берега дом, похожий на средневековый замок. Из башен замка, наверно, открывается отличный обзор, но вряд ли там сидят наблюдатели. Именно потому, что там может находиться наблюдательный пункт. Внезапный разрыв снаряда — и замок становится невидимым за сизо-красным облаком дыма и кирпичной пыли. Еще снаряд, еще… Это наши семидесятишестимиллиметровые дивизионки — только у них такой звонкий, нетрескучий разрыв — бьют из-за реки, Да, по всему видно, что этот дом давно пристрелян — прямые попадания следуют одно за другим; судя по всему, дом пуст, во всяком случае, никто оттуда не появился после обстрела, никто не прятался, Чуть позже снова доносятся выстрелы.

— Один, два, три, четыре… Один, два, три, четыре, — считаю я. — Батарея. Еще одна…

И снова загудел воздух над моей головой. В дело вступили новые батареи. Тучи пыли и дыма взвиваются на восточной окраине города. Солдаты выскакивают из домов, опрометью бегут в окопы, в укрытия..

Эх, рацию бы мне! Впрочем, не надо рации: ясно, что наблюдатели на батареях видят город.

Кто из гитлеровцев успел добраться до щелей и окопов — залег там, а кто не успел, лег наземь. Я быстро надеваю шинель, бегом спускаюсь вниз… Сейчас можно перебежать в какое нибудь укрытое место, не вызывая подозрений, Тот, кто увидит, что я бегу, не удивится: вокруг рвутся снаряды.

Огонь утихает не сразу после того, как я добрался до замка. С ходу нырнул в пролом стены. Наконец-то скрыт от наблюдения! Что же, здесь за какой-нибудь грудой обломков можно переждать до темноты. Дом хорошо пристрелян нашей артиллерией и вряд ли привлечет к себе других постояльцев.

Сквозь большую дыру в потолке сыплются осколки черепицы — еще один снаряд влепили сюда с того берега. Н-да, от осколков тут не укроешься — крыша разбита, в потолке прорехи: потрудилась корпусная артиллерия.

В первом этаже уцелела столовая. Судя по тому, что на столе почти все осталось нетронутым, хозяева очень торопились убраться отсюда.

Я растерялся от изобилия еды, которая вдруг оказалось перед глазами. Не знаешь, за что и приняться, даже голод исчез. От радости, что ли? Но едва уселся за стол и принялся за оставленные немцами мясные консервы, как у входа в дом раздались голоса. Приходится, набив карманы каким-то печеньем, бесшумно ретироваться в дальние комнаты.

Немцы уже в столовой. Через выбитое взрывной волной окно выскакиваю наружу.

Не бежать! Спокойнее, обер-ефрейтор! Медленно, ровным шагом отхожу от окна и заворачиваю за угол, перехожу через небольшой дворик. Впереди, пониже замка, уцелел еще одни двухэтажный домик с высокой трубою и флюгером. И я перебегаю к нему по усыпанной осколками дорожке.

На втором этаже пустого дома две комнаты и темный чулан. Одна из них заперта на ключ, не войдешь. Большое окно второй комнаты выходит на восток, и еще маленькое окошко на запад — что может быть удобнее? Осторожно выглядываю в сторону города, который я назвал Гроссеном, вижу замок, а рядом с ним окапываются немецкие солдаты. Значит, точно — наши неподалеку.

Затем перехожу к окну, смотрящему на восток, — и дыхание перехватывает от радости. Смутно вижу наши окопы, мерцает огоньками передний край. Вижу, вижу своих! И разом рождается ощущение силы: наши рядом! Значит, обязательно дойду!..

Внизу, когда я осматривал первый этаж, помнится, валялась, как всюду теперь, груда военной амуниции. И из нее выглядывали окуляры бинокля.

На негнущихся, отяжелевших ногах скатываюсь вниз по лестнице.

Так и есть! Вот он. Десятикратный. Цейс. Ну, послужи-ка ты, «цейсс», на советскую разведку!

Снова я у окна, теперь уж на чердаке дома. Вот они, совсем рядом, руку протяни и потрогай наши позиции. Знал бы, цейс, кого ты так порадовал и обнадежил…

А немцы? Ну, они-то теперь у меня как на ладони. Рацию бы!

Так сижу до темноты. Жарко. Впервые после долгих блужданий я согрелся так основательно. Клонит в сон, но каждая новая деталь в обороне противника заставляет все больше и больше напрягать внимание.

Темнеет. Все быстрее темнеет. Все медленнее мысли. Сижу, не шевелясь, в темноте, борюсь со сном… От тепла всего разморило, расслабилось тело, заволокло сознание…

Просыпаюсь в абсолютной темноте от страшного удара по ногам. Вскакиваю, проваливаюсь в черную тьму, а в глазах вспыхивают, сверкают и, мелькая, кружатся сотни радужных дисков. Едва коснувшись ногами пола, падаю снова: боль от нового удара еще сильнее. Лежу, тычу пистолетом вокруг себя, но не стреляю; начинаю понимать, что врагов поблизости нет, и боль вызвана чем-то иным. Может быть, пулей? Снарядом, может быть?.. Но кругом тихо — ни стрельбы, ни пороховой гари, которая остается после разрыва.

Постепенно начинаю различать ближайшие предметы. В окне — звезды, на улице так же черно, как и в комнате; а если бы не звезды, и окно сразу бы не найти.

Чердак разделен на два равных отсека, каждый из них имеет свое слуховое окошко, оба находятся на одной оси, перейти из отсека в отсек можно лишь по двум толстым балкам.

Я удачно приставил лестницу к тому отсеку, который смотрит окошком на линию фронта, хуже было, бы выбрать окошко, глядящее в тыл.

С трудом преодолевая боль, вытаскиваю наверх два одеяла, подушку и перину. За этим занятием застает меня рассвет. Я уже тщательно собрал пушинки и все, что рассыпал ночью из моих продовольственных запасов и что могло выдать путь к моему убежищу, взбираюсь на чердак в последний раз и втягиваю за собой лестницу.

Ну, вот и все! Стемнеет, и я снова сделаю попытку пробраться к своим. «А теперь выдержка, только выдержка!»— убеждаю я себя и отгоняю все те мрачные мысли, которые только мешают человеку, когда он одинок, болен, измучен и окружен врагами, Укутался в одеяло и постарался заснуть: во сне время течет быстрее.

Удается! Проснулся и с величайшим изумлением обнаружил, что день уже на исходе. Выглянул в слуховое окно, проверил, на местах ли вчерашние посты. Поднял к глазам бинокль — все по-старому.

А боль все сильнее. Ноги распухли. Стопа похожа на фиолетовый резиновый мяч, а пальцы вздулись черными пузырями. На таких ногах далеко не уползешь…

Снова ночь. При редких проблесках молодой луны вглядываюсь в слуховое окошко. Как будто бы ничего не переменилось — штыки блестят там, где находится хорошо известный мне пост, движения почти нет. Слышны иногда шаги, но они слышны там, откуда доносились и в предыдущую ночь.

Что же заставляет меня насторожиться?

Замечаю — слуховое окно в противоположном отсеке чердака, окно, которое находится как раз против моего, закрыто до половины чем-то темным. Что такое? Раньше этого не было. Пятно шевелится! Человек? Как он туда попал? Когда?

Внизу хлопнула дверь. Не за мной ли охота? Скрипнули ступеньки. Кто-то поднимается. Оглядываюсь на окошко — не напали бы сзади.

Вот по верхней лестничной площадке скользнула какая то тень. Кто-то, сдерживая дыхание, остановился подо мною. Немецкий солдат? Едва ли, зачем ему таиться? Наш? Откуда ему тут взяться? Скорее всего это дезертир или мародер. Сталкиваться с ним ни к чему. Бесшумно отползаю обратно, забираюсь под одеяло, оставляю лишь щель для наблюдения.

Минут через пять под стропилами появляется смутная тень. Неизвестный стал подниматься по приставной лестнице. Что он ищет на чердаке?

Вот слышен шаг, другой, осторожно идет. Ну, не избежать стрельбы. С одним-то я разделаюсь быстро. А вот куда денешься, если незнакомец не один? Далеко ли я убегу на своих ногах?

Незнакомец с лестницы не спускается, однако его осторожные шаги удаляются. Что такое? Остался на чердаке? Вслед за этим слышно, как человек спрыгнул или плюхнулся на что-то мягкое. Пыль поднялась невообразимая, она щекочет в носу, вызывая желание чихнуть.

Осторожно выглядываю: э, да этот незваный гость перешел по балке под пролетом, разделяющим чердак на два отсека, и перебрался на ту сторону. С таким же успехом он мог направиться и ко мне. Непонятно — может, и он ищет убежища? Настороженное ухо ловит тихий шепот. Вот оно что — значит, там еще кто-то? А мне показалось, что на чердак поднялся один человек. Может быть, второй поднялся еще раньше, когда я находился в забытьи?

Стало рассветать. Теперь отчетливо вижу двух солдат в эсэсовских мундирах. Они расположились в пятнадцати метрах от меня.

Всего двое? Маловато дня облавы. Перейти сюда ко мне они могут только по чердачной балке. Нет, видать, они не за мной. Оба расположились у окна, но держатся так, чтобы их не было видно снаружи. Значит, наблюдают за чем-то, а сами скрываются, не хотят, чтобы их обнаружили. Любопытно!

Часа через полтора, когда опять открыли огонь наша и немецкая артиллерии, один из солдат, рослый и плечистый, осторожно ступая, прошел по чердаку, подошел к краю своего отсека и заглянул вниз; он держал наизготовку автомат. Оттуда ему должны быть видны лестница и площадка первого этажа. По-видимому, он убедился, что там никого нет. Уже не таясь, встал, шумно передохнул и закинул автомат за спину.

— Не ушла тяжелая минометная батарея из оврага? — негромко произнес второй эсэсовец. Он отвернулся от окна. — Проверь-ка, Волков. Уже давно молчит.

— Да-а, что-то подозрительно мне это молчание. Дайте мне пашу схему, товарищ, лейтенант, — попросил первый. — Из моей воронки вчера эта огневая не просматривалась.

Наши! Наши разведчики!

— Товарищи! — вскинулся я. — Товарищи! — Голос прервался. — Братцы!..

Лязгнули в ответ затворы автоматов.

— Хенде хох!

— Хенде хох!

Два немецких автомата грозно нацелились в мою сторону.

— Свой! Ребята, свой, не стреляйте!

— Выходи на балку, «свой»! Руки вверх! — командует лейтенант, стоящий у окна, приглушенным голосом.

— Не могу, ноги отказали. — Я показываю рукой вниз. Пистолет на всякий случай засунут у меня за пояс сзади под кителем.

— Кто такой? — спрашивает Волков, перебежав по балке на мою сторону.

В руке у него поблескивает финка. Значит, и он хочет обойтись без шума. Значит… значит, точно — наши!

Осторожно взглянув в свое слуховое окно, выбирается на балку лейтенант. Он переходит на мою половину чердака, перегнувшись вниз, прислушивается и только потом, неслышно ступая, подходит к нам.

Не верит! Да и как поверить! На мне немецкая шинель, вспоминаю я и расстегиваю оловянные пуговицы, чтобы показать, что под шинелью наш армейский китель.

— Руки! — грозно предупреждает меня лейтенант и угрожающе поводит автоматом. — Не шевелиться!

Непослушными пальцами все еще пытаюсь расстегнуть пуговицы.

— Руки вверх! — рычит Волков.

Потом, сидя на одеяле, уже с опущенными руками, я смотрю на двух русских людей, одетых в эсэсовскую форму: враги или нет? Тот, кого называли Волковым, понимающе взглянул на товарища и зашел мне за спину. Я резко поворачиваюсь. Уж не решили ли меня без шума зарезать? Ведь финка по-прежнему блестит в руке Волкова.

Кричать нельзя. Стрелять тоже нельзя.

— Вы не верите мне, ребята? — чуть слышно спрашиваю я.

— Почему я должен каждому фашисту верить. — отвечает лейтенант вопросом на вопрос.

— Ты потише! — вскипаю я: — Тебя не оскорбляли. Сам вон в эсэсовской шкуре, а тоже…

— Да я тебя, ефрейторская рожа… — прерывает меня Волков.

— А ты помолчи, если не можешь разбираться… — У меня даже голос срывается. — Нашивки на моей шинели, если хочешь знать, обер-ефрейтора. Тоже мне разведчик!..

Волков обиженно моргает, а лейтенант почти беззвучно смеется.

Наконец оба сидят передо мной на корточках — иначе не получается разговора: я не услышу их шепота, они — моего.

— У вас есть с собой какие-нибудь документы? — спокойно, ничуть не тронутый моим рассказом, спрашивает лейтенант и при этом кивком отправляет Волкова к окошку посмотреть, что там нового.

Мои новые знакомые не верят мне, но и я ведь сомневаюсь в том, что эти эсэсовцы, говорящие по-русски, наши разведчики.

Чтобы прийти к какому-нибудь решению, лейтенант начинает задавать мне вопрос за вопросом, пытаясь выяснить для себя, наконец, кто же я. Что ж, это его право. Мало было сказать, что я — москвич. Тут же у меня спросили, где находится кино «Спартак» и сколько времени отнимает дорога от Таганки до Красных ворот и где до войны были открыты дежурные ночные магазины.

Лейтенант слушает меня без всякого раздражения. Чувствуется, что и ему приятно вспомнить некоторые подробности московской жизни. Ну, а что касается Волкова, то он к моим московским воспоминаниям совершенно равнодушен. Все эти названия — Таганка, Красная Пресня, кино «Спартак» — ничего не говорят его памяти. Готов ручаться, что он и в Москве никогда не был.

Самое главное достигнуто — появляется доверие.

— Значит, майор? — спрашивает лейтенант.

Волков недобро смотрит на меня и молчит. Чувствую по всему, по-прежнему не верит, хотя все время косится на мой воротник. Я все-таки расстегнул несколько оловянных пуговиц и за отворотом шинели виднеется наш офицерский китель, а может быть, даже и погон.

— Ну, довольно!.. — Я выхватываю сзади из-за пояса пистолет и швыряю его под ноги лейтенанту.

Волков тут же деловито его подбирает.

— Вот вам еще одно доказательство. И хватит. Хватит! Я мог вас обоих застрелить и не застрелил. Вот пистолет — наш пистолет, «ТТ». И вот еще нате, вот… — Я с остервенением рву на себе рубашку и выхватываю запрятанные за пазухой немецкие штабные документы. — Вот, несу к себе в штаб.

— Ну-ка, прикрой меня, Волков, — сразу оживляется лейтенант.

Он щелкает фонариком и укрывается сверху одеялом.

Я слышу, как он шуршит под одеялом бумагой, как произносит вслух немецкие названия. О, лейтенант бегло читает по-немецки! Меня даже в озноб бросило! Так хорошо читает по-немецки? А вдруг это действительно эсэсовец, а не русский? А пистолет уже не вернуть…

Лейтенант резко откидывает одеяло и легко вскакивает на ноги. Так, что даже слегка стукается каской о покатую крышу.

— Товарищ майор… — От волнения он заговорил полным голосом. — Товарищ майор, да ведь это… это…

Лейтенант волновался, но я волновался еще больше, потому что только сейчас окончательно рассеялись мои опасения.

Конечно, разведчику, да еще знающему немецкий язык, должно быть многое ясно при одном взгляде на такие документы. Документы верховного командования немецкой армии — мечта разведчика.

И лейтенант и Волков говорят теперь со мною так уважительно, будто я тяжелораненый. Но я понимаю, чем вызвано это уважение. Еще бы, такие документы! Теперь в огонь пошли — отправятся: есть такое право у того, кто сам ради общего дела мот огонь прошел.

Но пора взяться за работу. Лейтенант озабоченно разворачивает карту. Как я и предполагал, мы находимся на восточной окраине города Гроссена.

— Но ведь если это Гроссен, то река, сразу вспоминаю я карту, — то река…

— Одер, — спокойно подсказывает лейтенант. А чему вы удивляетесь?

Действительно, чему удивляться? Ведь здесь, в полосе наступления наших поиск, Одер делает крутую излучину, больше сотни километров течет он строго с востока на запад, прежде чем повертывает и идет к Франкфурту-на-Одере и дальше устремляется на север.

Значит, все мои походы-переходы прошли от Одера до Одера, в этом самом выступе, образованном капризным течением реки.

Лейтенант быстро вводит меня в обстановку. Оказывается, к городу Гроссену вплотную подошли с юга поиска Первого Украинского фронта. Это голоса их пушек слышал я вчера. А с востока наступает на город одна из дивизий нашего фронта. Разведчики, с которыми свела меня фронтовая судьба, как раз из этой дивизии.

Разнокалиберные холмы, на которых раскинулся город, скрывали немецкие огневые позиции. Три дня назад сюда заслали группу артиллерийских и войсковых разведчиков, всего их было семеро. Они должны были подготовить до штурма точную схему целей. Артиллерийские разведчики должны были остаться в городе и корректировать наш огонь по радио.

Перейти через линию фронта по восточному пригороду не удалось, хотя такие попытки предпринимались несколько ночей подряд и на разных участках фронта. Пришлось вторыми эшелонами переправиться к соседям с Первого Украинского фронта и форсировать Одер с южного берега.

Но, на беду, рядом с лодкой, которая лавировала между льдинами, ударила шальная мина. Радист был убит. Лейтенант мог бы его заменить, если бы рация уцелела. Тащили ее на себе в гору под пулями из последних сил, а когда захотели первый раз установить радиосвязь со своей бригадой, то выяснилось, что тащили не рацию, а пуд металлического лома. Один злой осколок еще на реке угодил в рацию и перебил все радиолампы.

Важнейшие разведывательные данные уже собраны. Оставалось уточнить цели в районе замка. Не позже чем через двое суток они должны вернуться к своим, и сегодня ночью вся группа стянется к замку, который, оказывается, носит название «Bismark-hohe».

В составленной мною схеме обороны противника есть много недостающих лейтенанту данных. Благодаря этому можно считать, что его задача фактически выполнена.

…День проводим, уточняя мои данные на местности.

Выбираться будем так же, как разведчики проникли сюда, — через Одер. Нужно надеяться, что лодка спрятана была хорошо, никто ее не обнаружил. Ледоход не сегодня-завтра должен пойти на убыль, по реке еще плывут льдины, вряд ли найдутся люди, которые посмеют окунуться в ледяную воду. Поэтому фашисты не очень беспокоятся о береге и невнимательно его охраняют.

Вечереет. Волков, бесшумно ступая по балкам, переходит с одного края чердака на другой, то и дело заглядывая в окошко напротив. Он прилежно следит за немецкими патрулями, высматривает дорогу, по которой мы пойдем, понадежнее. Лейтенант сидит возле меня и, пока еще позволяет сумеречный свет, поглядывает то на схему, то в ближайшее окошко — в последний раз выверяет цели.

Уже после того, как все карты и схемы были спрятаны, мы втроем улеглись на чердаке.

Лежа в темноте, я признался лейтенанту, что уже после того, как он перестал меня принимать за фашиста, я сам принял его за немца, решил, что попался в руки врага. Это когда лейтенант так бойко стал читать по-немецки переданные мной документы.

Как ни лестно было мое признание, лейтенант отмахнулся:

— Какой из меня немец! Еле-еле их школу ликбеза прошел. И произношение у меня самодельное. А вот есть в нашей группе старшина Миша Мюллеров, так сам бургомистр Гроссена не признает, что тот из республики немцев Поволжья. И по документам он, между прочим, не Михаил, а Михель. Да вот подождите, товарищ майор, может, вы с ним еще этой ночью познакомитесь. Если вся наша группа соберется вместе…

По-видимому, это последняя радость в моей жизни — видеть рядом товарищей. Сегодня ночью они уйдут из Гроссена. Сегодня ночью. Они думают, что мы уйдем вместе. А я-то знаю, что мне не выйти: не могу ступить на ноги. Со мною им трудно будет пробиваться к нашим, один без них я тоже не выберусь. Если останусь здесь, на этом чердаке, доживу ли до того часа, когда наши займут город? Выход один — отдать лейтенанту немецкие документы. Не в том же дело, кто их принес. Штабные карты и схемы нальются силой только на столе у командарма, у командующего фронтом. И может быть, их удастся доставить сегодня ночью? Тут и думать нечего! Дело совершенно ясное. Отдам.

Хоть бы подольше пробыли возле меня эти славные ребята! Ловкие, сильные, уверенные. Рядом с ними тепло. Даже как будто ноги меньше болят в присутствии товарищей, общие заботы и переживания заглушают боль. Заглушают-то заглушают, а больно, однако же, так, что с трудом удерживаюсь от стонов. Может, слишком туго затянуты ноги?

Разматываю рубашку, в которую завернуты распухшие стопы. Волков завесил оба окошка, засветил фонарик, присел возле меня и оглядел эти багрово-сизые колодки. Он даже языком прищелкнул — скверно, мол, дело. Переглянулся с лейтенантом, как по команде, погасил и фонарик и тревожный блеск в глазах. Пытается вести себя так, как будто ничего особенного не увидел. Но я-то наблюдаю за ним и за лейтенантом, все вижу, все угадываю.

Лейтенант, не спуская глаз, сосредоточенно смотрит на меня. Ему кажется, что я угадал приговор себе.

— Не подумайте о нас плохо, товарищ майор!

— Эх, друзья, — я через силу улыбаюсь. — Не первый день воюю. Знаю, что я для вас обуза. И дело провалите и сами загнетесь!

…Я инструктирую их, рассказываю, что нужно будет сделать, как только они выйдут к своим и доставят эти немецкие документы. Кому позвонить, что сказать. Ни минуты не терять! Так, чтобы сразу молнией рванулись вперед все разведданные. Впрочем, товарищи, конечно, и сами все хорошо знают.

Волков слушает меня внимательно. Он то и дело порывается прервать меня и рубит воздух своей огромной ручищей. Но сдерживается и, только когда я замолкаю, спрашивает:

— А меня послушать можете? И думать об этом забудьте, товарищ майор! А если наступление не поспеет? Опоздаем на три дня, на неделю, а вы… — Он замолчал, не решается произнести вслух то, что думает.

— Боишься, помру? — невесело усмехнулся я.

Лейтенант крепко сжал мою руку.

— Пустой разговор, товарищ майор, — тихо сказал он. — Вместе будем выбираться. Так сказать, взаимодействие войск СС с вермахтом…

Я пытаюсь возражать, ссылаясь на интересы дела, привожу новые и, казалось мне, все более убедительные доказательства того, что и прав и… с плохо скрытой радостью смотрю, как отрицательно покачивает головой лейтенант, как он отводит все мои доводы.

Еще одна, может быть последняя, ночь. Сегодня нужно ждать возвращения двух незнакомых мне разведчиков из группы лейтенанта. Так как боль в ногах принесла с собой бессонницу, я предлагаю товарищам поспать, а сам стерегу их сон.

Мерещится или на самом деле внизу скрипнула дверь? Вот и половицы заскрипели. С лестницы донесся сдавленный кашель. Наконец-то!

— Мюллеров? — Лейтенант поспешно перегнулся вниз.

— Яволь, майн обер-штурмфюрер, — донесся снизу веселый шепот.

Лейтенант на мгновение зажег свой фонарик, благо Волков завесил оба слуховых окна, и на чердак поднялся Мюллеров. Держался он уверенно, даже шумно. Может быть, потому, что безупречно владел языком противника, форма немецкая на нем была отлично подогнана, и все это прибавляло ему удальства. Он никак не мог долго говорить шепотом, срывался, и лейтенант все время цыкал на него.

Немного времени ушло у лейтенанта на то, чтобы пересказать Мюллерову мою историю. Значительно сложнее было сейчас обсудить, как меня эвакуировать через территорию, занятую противником и через Одер.

Послушать моих товарищей, то им вынести меня — раз плюнуть! Не таких еще таскали через линию фронта. Раненые-то какие были! Сазонов — без малого шесть пудов веса. Абрамян — без малого два метра ростом. А я, если верить Волкову, легче ручного пулемета. И Волков, как бы уже примеряясь, повел мощными плечами.

Если бы вы только знали, как трудно отговаривать, когда ты в глубине души мечтаешь лишь о том, чтобы тебе не удалось отговорить товарищей!..

Перед тем как покинуть дом, где все мы нашли пристанище, я увидел четвертого разведчика того, кто сторожил входную дверь. В темноте различить даже его лица я не смог.

Ноги мне завернули в две половинки плюшевой гардины, сорванной с окна, — получились две огромные колоды. Меня уложили на самодельные носилки, укрыли противно пахнущим резиновым плащом, и два «эсэсовца» — Волков и тот, четвертый, несут меня городской окраиной к Одеру.

Мюллеров беззаботно шагает чуть впереди лейтенанта — обер-штурмфюрера. Вдруг придется объясняться по-немецки! Я ни на минуту не забываю, что лейтенант несет за пазухой схему целей, которую мы вместе с ним составили…

Чуть шорох, оклик, неясная тень впереди и мне уже хочется спрыгнуть с носилок, укрыться или выстрелить.

Бывает, к нам подходят излишне добросовестные патрульные, но стоит приблизиться настолько, чтобы они могли различить эсэсовские мундиры, как тут же, отступив, растворяются в темноте.

Известно, конечно, что разведчику полезно знать немецкий язык. Если бы я владел языком, как Мюллеров! Да я бы на вторую ночь был в штабе!

А Мюллеров как истый немец объясняет встречным, если те любопытствуют:

— Ранен штурмбаннфюрер. Несем на перевязку…

В городе при отступлении беспорядочно сбилось много различных войсковых частей. Этот ералаш нам на руку. Чувствуется, что твердый порядок навести уже невозможно, и, пожалуй, благодаря этому мы так легко проходим через город, движемся но набережной, минуем ее из конца в конец, все удаляемся от укрепленных высот, прикрывающих Гроссен с востока, и достигаем загородного леса, подступающего вплотную к Одеру.

Снова ставят носилки на землю, по это теперь уже не передышка, которых было немало. На этот раз все четверо скрываются где-то за деревьями и вытягивают оттуда лодку.

Потом мы ждем, когда отгорит ракета. Наконец я слышу, как в темноте заплескалась вода под днищем лодки, погруженной в реку. Еще минута — и меня переносят в лодку, усаживают на носу.

Я жду, когда кто-нибудь принесет из прибрежного лесочка спрятанные там весла, но весел, оказывается, не было и нет. В руках у Волкова и того разведчика, который нес носилки в головах, появляется по жерди.

От берега лодка отчаливает благополучно и движется вначале довольно быстро. То один шест, то другой упирается в дно и отталкивает лодку дальше от берега. Но чем глубже река, тем меньше толчки, и вскоре жерди уже не достают дна. Волков сильно перегибается за борт, руки по плечи погружены в студеную воду — дна не достать.

А между тем течение Одера в этом месте начинает сносить неуправляемую лодку обратно к северному берегу. Тогда лейтенант и Мюллеров начинают грести касками, стараясь опускать их и проводить но воде одновременно с обоих бортов лодки.

Течение относит нас далеко в сторону от тех мест, где могли ждать возвращения лодки. Небезопасно было подплывать втихомолку к берегу, где были наши позиции. Нас легко могли принять за подкрадывающегося врага и расстрелять. Поэтому лейтенант решает: как только мы перейдем через фарватер и станем приближаться к нашему берегу, плыть не таясь, не опасаясь шума и даже громко переговариваться по-русски.

Но этому верному плану не суждено было осуществиться.

Ракета, повисшая над рекой, ослепила нас, но сделала дальнозоркими каких-то вражеских наблюдателей на минометной батарее. Мины стали рваться вокруг нас. Помню, как лодка и вода окрасились напоследок в багровый цвет, и это было последнее, что я увидел, перед тем как погрузился в глубокую, бездонную темноту.

Очнулся я под каким-то деревом, меня била сильная дрожь. Промок до нитки, одежда обледенела. Каски на мне нет, голова мерзнет, а еще больше кружится. Повернуть голову мучительно трудно, но я все-таки делаю это и тогда вижу, что рядом лежит с открытыми глазами лейтенант. Он тоже в покрытой инеем шинели, и его трясет не меньше, чем меня. Странно выглядят на его осунувшемся, иссиня-бледном лице аккуратные черные бачки. За лейтенантом, чуть поодаль, сидит и молча смотрит на нас обоих Мюллеров. Он тоже промерз на холодном ветру, губы у него синие, как у мертвеца, а лицо окровавлено.

— Очнулись, товарищ майор? — спрашивает лейтенант, стуча зубами. — Я вот тоже не только по-немецки, чуть по-русски говорить не разучился, как жахнула эта мина. За самой кормой! Бедняга Волков, всего его изрешетило. Наповал. И другой товарищ, который носилки ваши тащил, ко дну пошел. Вас Миша Мюллеров за волосы вытащил, его за прическу ругайте. А у меня силенок не хватило. Едва сам не окоченел насмерть.

— А схема целей? — встревожился я.

— Порядок! Лежит себе в клеенке за пазухой, греется.

Мюллеров кивнул, как бы подтверждая слова лейтенанта, но сам при этом ничего сказать не мог. Лейтенант объяснил мне, что тот контужен — не говорит, не слышит. Я тоже понимаю, вижу: у него идет кровь из носу, из ушей, изо рта. Это, значит, Мюллеров, тяжело контуженный сам, еще меня вытащил?

Только в эту минуту я вспомнил и о своих документах и судорожно полез за пазуху. Вот они! И даже не намокли. Страшно было бы очнуться, если бы документы покоились сейчас на дне Одера!

Пока ночь, надо связаться со своими или хотя бы выяснить, в чьем мы расположении. Идти я не могу. Нести меня товарищи тоже не в состоянии, поэтому и застряли мы в лесу. Да и неразумно дальше тащиться со мною, когда дорог буквально каждый час, потому что с каждым часом стареют наши разведданные.

Решаем так: разведчики уходят, а меня спрячут в кустарнике. К рассвету они так или иначе вернутся за мной. Вновь расстаюсь я с товарищами, с которыми свела меня фронтовая судьба.

Ушли.

Думай теперь, вспоминай, загадывай вперед.

Сил уже еле-еле хватает на то, чтобы удержать без дрожи пистолет в руке…

Чтобы хоть как-нибудь отвлечься и не думать все время о горящих ногах, пытаюсь мысленно подсчитать, который же это день блуждаю я на чужой стороне? Ворошу в памяти все дни и ночи после того, как в последний раз донесся до меня удаляющийся голос Андрея.

Проходит еще время, может быть, два-три часа, давно развиднелось — никого нет. Где-то вдали, к юго-востоку, что ли, загудели машины.

Ждать больше не могу, не имею права. Не хочется думать, что погибли мои товарищи, что здесь немцы, но война ведь война. И если я опять один, то только я один и могу выполнить боевую задачу. А раз так, то вперед! Решаюсь идти — вернее, ползти — в том направлении, откуда доносится гул моторов.

Ноги не держат. Хватаюсь за ствол дерева, подтягиваюсь на руках, потом стою с минуту и примериваюсь. Бросаюсь вперед, как в омут, чтобы сделать «шаг» и, падая от боли, успеть уцепиться за следующий ствол. Так и двигаюсь. Твердая кора и сучья раздирают ладони, но боли в руках не ощущаю. Там, где деревья стоят далеко друг от друга, там, где меня подстерегают полянки, ползу, но это гораздо дольше.

Те моторы, которые я услышал, затихли и исчезли вовсе, но вскоре донесся новый шум машин с той же стороны. Значит, там шоссе или дорога.

Наконец выбрался не то на опушку, не то на прогалину, вдоль которой проходит дорога. К шоссе подползаю на четвереньках. Каждый бугорок, каждый пень на пути — почти непреодолимое препятствие.

Эх, напрасно я не дождался своих разведчиков! Они, может быть, сейчас впустую лес прочесывают.

Справа, на краю поляны, одноэтажный домик с закрытыми ставнями. К нему подкатывает полуторка. Приближаюсь и я к домику.

— Эй, друг, подойди на минутку! — зову я шофера, прохаживающегося возле полуторки.

Нет у меня полной уверенности в том, что это наш боец, но и назад ходу нет, и надежда теперь, пожалуй, только на захват машины.

Он безразлично смотрит, как я ползу.

— А тебе что надо?

— Да подойди ты, скажу! Не хочется ему, видно, отходить от своей полуторки и объясняться с каким-то либо пьяным, либо больным. Шофер поворчал, ругнулся и направился было ко мне.

— Лукиных, заводи! — раздается начальственный окрик: кто-то в кубанке и в плаще вышел на крыльцо домика. — И так опаздываем!

Шофер машет на меня рукой и поворачивается к машине.

Кое-как добираюсь следом за шофером до его полуторки, хватаюсь за крыло и подымаюсь на ноги. Решил подождать, когда вновь появится на крыльце обладатель начальственного голоса. Плечом чувствую тепло радиатора — машина на ходу.

— Кто вы такой? — Ко мне подходит человек в плаще и кубанке.

— Вы из какой армии? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Он удивленно смотрит на меня. Действительно, вопрос не очень разумный. Рука его тянется к пистолету. Вижу, как он бледнеет и, не отводя от меня глаз, царапает кобуру. Солдат сбрасывает с плеча карабин и бросается вперед, загораживая собой офицера.

И тут разом все помутилось у меня в глазах — и деревья, и домик, и полуторка покосились набок, потом все закружилось вокруг рубиновой звездочки, она сверкнула из глубокого меха кубанки. Когда я открыл глаза, то прежде всего опять увидел ее, звездочку, светившую мне с кубанки склонившегося надо мной человека в плаще.

— Значит, вы из Красной Армии, — говорю я, счастливый.

— Мы-то из Красной, — резко отвечает он, — а вот вы откуда?

— С вами говорит майор, помощник начальника разведотдела Н-ского штаба.

— Майо-о-ор? — Человек в кубанке недоверчиво оглядывает меня с головы до ног — от замызганных погон до обмоток из плюшевых портьер. — А тебе не генерал Власов это звание присвоил? Документы!

— Документов у меня нету.

— Нету, значит? Ну что ж, понятно…

— Ничего вам не понятно! — вскипаю я. — Свяжитесь со штабом своей дивизии, чтобы немедленно донесли, куда я скажу…

Однако доверия я не внушаю, и человек в кубанке (теперь, когда плащ расстегнулся и сполз с одного плеча, я увидел, что имею дело со старшим лейтенантом) не намерен заниматься мною лично, не станет он тратить время на такую сомнительную фигуру.

— В штаб, значит, прямо? Ишь ты!.. Разберись-ка с ним, Степченко, — приказывает он подошедшему сержанту и снова: — Лукиных, заводи! Я тебя здесь буду ждать.

Полуторка тут же скрылась, старший лейтенант снова входит в дом, а я остаюсь у домика вдвоем с сержантом Степченко. Он еще ни в чем не разобрался, а уж ведет себя, как мой конвоир.

Свои ведь, а вот как встретили меня! Понятно, верить на слово они не могут, но все-таки обидно…

— Та-ак! — недобро ухмыляется сержант Степченко. — Значит, китель майорский где-то подобрал и напялил, а все документы потерял?

— Сейчас я по этим документам живу! — Я неспешно лезу за пазуху, достаю оттуда драгоценную пачку немецких схем и карт и вручаю сержанту Степченко.

— Это еще что за филькины грамоты? — Он презрительно оттопырил губы и брезгливо рассматривает бумаги. — Не по-нашему тут чегой-то. Ты сам не из немцев ли будешь?

— Ну, вот что, — с веселой злостью я вытаскиваю пистолет, — прекратите болтовню!

Степченко, завидев пистолет перед носом, отшатывается и тянется к автомату, который висит у него за спиной. Но не успеть же, это сержанту ясно.

— Не шевелиться! Стоять смирно! — грожу я ему оружием, и он застывает на месте. — Если сейчас же, если немедленно вы не сообщите обо мне командованию, вас завтра же будет судить трибунал. Вам это понятно?

Сержанту понятно. Ну, раз так, то уже легче. Неподалеку у саперов, кажется, есть телефон. Совсем хорошо.

— Идите, сержант! — приказываю я. — Штабу дивизии сообщите.

Степченко не двигается. И до меня доходит, что я все еще держу его на прицеле. Поставив пистолет на предохранитель, перехватываю его за ствол и рукояткою вперед подаю сержанту.

— Пистолет пока примите на хранение.

Степченко, покраснев, берет у меня оружие Не начнется ли все сначала, опасаюсь я, не зря ли отдал пистолет. Но он помогает мне встать и почти несет меня к саперам, чтобы я сам мог поговорить по телефону. Поверил.

Я тоже вдруг сразу проникаюсь благодарностью к этому человеку, который только что мог меня и оскорбить и застрелить. Может быть, потому, что мне вспомнился в этот момент Волков с его финкой в руках, который тоже сначала был так недоверчив, потом поддерживал меня до самой своей смерти.

Телефонисты, оказалось, час тому назад сняли связь и ушли в другой поселок. Жаль, все могло уже сейчас определиться.

Снова на крыльце дома показывается старший лейтенант в кубанке и в плаще.

Хоть он настроен по отношению ко мне все еще подозрительно, все же понимает, что перебрал. Опять начинаются вопросы. Узнав, что я много раз бывал в их части, старший лейтенант первым делом спрашивает имя командира. А затем… В каком пункте они переправлялись через Неман? Кто начальник военторга? Где находится Зайцева гора?.. На этот вопрос я ответил таким подробным рассказом (я так хорошо помнил все траншеи и все сгоревшие печные грубы в ближних деревнях), что старший лейтенант счел меня своим. Ну, а когда еще нашлись общие знакомые, — выяснилось, что мы оба знаем Панюшкина, командира тяжелого дивизиона, — то последние остатки недоверия улетучились.

Подошла полуторка.

— Через полчаса вернусь, — сказал мне, садясь в машину, старший лейтенант, — и отвезу тебя в медсанбат.

— Не в медсанбат мне нужно, а в штаб дивизии.

— Можно и в штаб, — согласился старший лейтенант. И, уж сидя в кабине и проезжая мимо меня, прокричал: — Закуску добудь, Степченко! Как бы человек не помер с голодухи…

Из домика вышли еще несколько бойцов. Уже все знают, что я много дней провел в тылу противника. Советам нет конца. Натащили отовсюду всякой провизии — сало, хлеб, печенье, свиную тушенку в банке, ну и, конечно, спиртное, которого хватило бы на взвод полного состава.

Уж давно пора бы вернуться старшему лейтенанту в кубанке, а полуторки все нет и нет…

Но вот показались две легковые машины — «виллис», а за ним трофейный «оппель-адмирал».

«Виллис» круто развернулся и подлетел ко мне. Рядом с водителем — генерал. Я узнал его. Это же командир части, той самой, где служит старший лейтенант в кубанке. Во время наступления мы с Андреем не раз бывали у него на наблюдательном пункте или, как говорят люди переднего края, «на глазах». Вслед за «виллисом» остановился и «оппель-адмирал».

Я попытался встать. Меня усадили обратно. И генерал, выслушав меня, повернулся к адъютанту.

— Немедленно сообщите штабу…

— Витязь! Витязь! Я — Гроза! Я — Гроза… — зачастил радист на «оппель-адмирале».

Ну, всё, я дома.

И вдруг сзади что-то обрушилось на меня, скрутило, подняло в воздух.

— Юрка, Юрка, дружище! — послышался голос Василия Колотухина. Он оторвал меня от груди, секунду подержал на весу, вгляделся и снова сдавил в могучих объятиях.

Хорошо, хоть не раздавил.

— Товарищ генерал, товарищи, нашелся он, видите? — держа меня, как спеленатого младенца, показывал всем Василий.

Раздался смех, меня поздравляли какие-то незнакомые офицеры.

Василий специально просил командующего артиллерией, чтобы его послали в части, оставшиеся для штурма Гроссена, его не оставляла надежда, что где-то здесь, в этом районе, он узнает обо мне. Василий уже несколько дней с ними.

Разведчики, переправившие меня через Одер, оказывается, добрались и разъезжают по штабам от пехотинцев к артиллеристам и обратно. Василий тоже видел этого лейтенанта и при нем глухонемого старшину, но он ничего не слышал о третьем человеке, который вышел вместе с ними, то есть обо мне. Какой-то офицер из штаба дивизии, стоявшей рядом с нами, сказал, что знал об этом. Получилось так, что начальник оперативного отдела не позволил лейтенанту отлучаться из штаба, а за мной в лес был послан бронетранспортер с группой бойцов. Да я, видно, не дождался их, или они заплутались и не нашли той опушки.

Штурм Гроссена назначен на завтра, на шесть ноль-ноль. Об этом мне сообщает Василий уже в машине, когда мы мчимся вслед за генеральским «виллисом».

Мы говорим о штурме, о разведчиках, о том, как скорее доставить командарму немецкие документы — они лежат сейчас в планшете Колотухина. И чем оживленнее Василий, чем подробнее он рассказывает мне обо всем, тем больше и больше нарастает смешанное чувство тревоги: слишком подробно он рассказывает, но не говорит о главном — ни слова об Андрее.

Но я ведь тоже не спрашиваю о нем… Я отлично отдаю себе отчет в том, что все время боюсь спросить, где Андрей. Если Андрей до сих пор не вернулся, он почти наверняка погиб.

Искоса посматриваю на Василия и перехватываю такой же настороженный взгляд. Но больше молчать невмоготу.

— Вася, что случилось? — тихо спрашиваю товарища.

Он расслышал мой вопрос, несмотря на шум мотора.

— Ты все равно узнаешь, Юра, хоть бы и часом позже. Три дня назад мы похоронили Андрея…

Снова и снова думаю об Андрее, вспоминаю рассказы Василия о его возвращении.

…Как скверно получилось! Вылез он из страшного пекла благополучно, а ранили уже, когда выбрался из расположения противника, — их обстреляли из засады у самого нашего штаба.

Идти в медсанбат Андрей не хотел — все боялся, что чего-то не доделал. Однако ему становилось все хуже и хуже, и его уже без памяти отвезли в госпиталь. Выяснилось, что у Андрея началась газовая гангрена, ему хотели ампутировать ногу, но, очнувшись, он решительно воспротивился этому.

Через неделю его похоронили в городе Швибусе.

Эх, Андрей, Андрей! Никогда не видеть его, не пожать его надежную, верную руку…

Все штабные документы зарыты. Найти их могу только я. Снова отказываюсь ехать в госпиталь, пока мы их не разыщем. Ведь мы же где-то совсем рядом с проклятым Мерцдорфом.

Слушай, Юра, — прерывает Василий мои рассуждения, — твое состояние, сам понимаешь… нельзя терять ни одного часа. Мы не сможем снова петлять по полям, где ты кружил в те ночи…

— Мне бы только знать, где я расстался с Андреем! Тогда я не собьюсь.

— Вот отметка Андрея, — сдается Василий и протягивает мне руку. — Он указал, где оставил тебя…

Дружище Андрей! Ты еще раз спасаешь меня. Уже после своей гибели.

На карте Василия красным карандашом перечеркнуто шоссе на юго-запад от Мерцдорфа.

Выезжаем немедленно. Василий сам ведет машину. Сверяясь с картой, он сворачивает на узкий проселок, выезжает на какую-то бетонную дорогу, снова сворачивает на проселок. Когда мы выехали на асфальт, вскоре слева потянулся большой сад за проволочным забором. Вот она, трансформаторная будка! Справа простирается поле, а за ним селение Зоргенау, в котором дома выстроились большим четырехугольником. Значит, свои самые тяжелые дни я прожил в этом самом Зоргенау, будь оно неладно! Гитлеровцев там уже нет.

Объезжаем поселок. Лабиринт каких-то переулков, тупиков, разделяющих усадьбы и дворы. А печей, стоящих под открытым небом, множество. Завидя очередную печку, Колотухин направляет к ней наш «виллис». Безрезультатно! Эх, если бы я сам мог бегать, сам осмотрел бы все вокруг! Меня приносят на руках к тем печам, к которым не может пройти машина. Времени уходит уйма. Во многих местах дороги перекопаны траншеями, и, объезжая их, мы подолгу кружим.

Отчетливо представляю себе ту самую печь, кучу хвороста справа, груду булыжника слева и далекую, причудливую искривленную яблоню, к которой я дополз тогда от своей печки. Я был убежден, что навек запечатлел в памяти своеобразное дерево.

Мы забрались, наконец, в фруктовый сад, расположенный на краю поселка. Что-то в глубине сада привлекло мое внимание и тотчас исчезло из поля зрения. Но осталось неясное беспокойство.

— Она! — заорал я во весь голос. Она! Стой!

— Где? Кто она? — вскричал Василий, хватаясь на всякий случай за пистолет.

— Яблоня! — тычу я рукой назад. — Моя яблоня!

Почему же я все-таки узнал ее не сразу! Да потому, что в первый раз я увидел ее не под тем углом зрения, с непривычной мне стороны. Когда же чуть повернулся, вспышка памяти как бы озарила характерные контуры дерева.

А вот и моя печка напротив сада! Еще минута — сижу на скамеечке возле нее, а Миша и Василий руками и кинжалами подкапываются слева от печки под гору булыжника.

И вот Василий передает мне конверт с документами, картами, записные книжки Андрея, все, все…

Вдруг меня охватывает какая-то страшная слабость, будто с той поры, как сидел в печке, ничего не ел. Страшно кружится голова…

Дальнейшее запечатлелось смутно. Помню только белые халаты перед глазами, платок с резким запахом, кто-то щупает мне пульс, потом меня куда-то несут. Я понимал, что это госпиталь, но мне давно все стало безразлично. Василий обнял меня на прощанье, обещал проведать при первой возможности. Он торопился уехать: необходимо сдать документы в штаб и доложить обо всем генералу.

В тумане неотступной боли прошли потом многие часы. Меня куда-то носили, какие-то люди подходили ко мне, что-то говорили, делали, но это было словно во сне: стоило им отойти, замолчать, как сразу же все забывалось. Я не понимал тогда, что мне ампутировали обе стопы.

Однако когда в госпитале появилась большая группа раненых танкистов, меня встряхнуло.

Артиллеристы, пехотинцы — все, кто угодно, могут очутиться в госпитале даже тогда, когда фронт стоит в обороне. С танкистами это бывает большей частью во время наступления. И раз сюда, в госпиталь, их попало столько, значит на нашем участке начались серьезные бои.

Стоило этой мысли сложиться достаточно отчетливо, и я через силу стал прислушиваться к рассказам солдат, которые только недавно покинули поле боя. Потолковать с ними собирались к нам в палату легкораненые чуть ли не со всего этажа. И так как раненых все время прибавлялось, в ходу была самая свежая информация.

Мне не запомнилось, приезжал ли ко мне в госпиталь прежде Василий Колотухин. Но, наверно, приезжал, потому что, когда он теперь появился в палате, здешние старожилы здоровались с ним, как со знакомым.

Он сел возле моей койки и, видимо зная о том, как меня оперировали, не стал, чтобы не напоминать о потерянных ступнях, осведомляться относительно госпитальных дел, а сразу вытащил из планшета карту.

— Узнаешь?

Ого, как далеко продвинулись наши! За Одером, уже у самого Берлина рвали нанесенную на карту синюю линию немецкой обороны красные стрелы наших полков. Конечно, узнаю.

Но Колотухин отмахивается. Он хотел показать совсем не это. Я должен, оказывается, узнать какие-то рубежи, оставшиеся теперь в тылу наших частей.

— Это же по тем самым документам, что вы с Андреем доставляли, — волнуется Колотухин. — Сюда вот ударила авиация, — тычет он пальцем в карту. — Здесь вот прорвались танки. Поэтому и смогла без особых потерь так далеко продвинуться пехота.

От волнения, наверно, опять туманится сознание. Он опять обводит взглядом госпитальную палату.

— Если б не те бумаги немецкие, знаешь, сколько бы сейчас тут было наших славян?

Еще бы не знать!

И снова встал перед глазами Воробин, вручавший нам секретные документы там, у Одера. «В этом пакете жизнь тысяч наших людей», — отчетливо услышал я.

Уезжает Василий. Опять кружится голова, расплываются в глазах люди, койки, окна. Медленно, тягуче наваливается мысль — похоже, что не выжить, похоже… Ну, хоть довелось нам с Андреем напоследок выдать фашистам за все…

Чем дальше наступление, тем больше раненых заполнило палаты. Все чаще среди них встречались совсем молодые ребята — части, видимо, получили пополнение.

Как это всегда бывает, многие из раненых искренне считали, что воевали на самом главном направлении, что их стрелковое отделение или их орудийный расчет приняли самый тяжелый бой, первыми ворвались куда-то или впереди всех двигались за Одером.

А разве точно узнаешь, кто первым ворвался в город, кто первым форсировал реку или перешел границу? Это знают только в наградном отделе, да и то не всегда. По следам первых ступают вторые. И бывает, что этих вторых замечают больше тех, кто прошел по первопутку. А по следам вторых торопливо шагают третьи, идет весь полк, армия вся. Первые следы уже давно стерты, затоптаны и как будто затерялись, но по этим первым следам прошагала тысячами разношенных солдатских сапог сама Победа! Однако в госпитале о первых потолковать любят.

— А я, между прочим, видел человека, который первым от Одера прошел, — негромким баском произнес однажды кто-то у окна. — С самого первого плацдарма шел, откуда радио дойти не могло.

Спокойный глуховатый голос разом оборвал шум в палате. Все обернулись к окну, где в панцире из гипса лежал тяжелораненый.

Тяжелораненые, которые и говорят-то с трудом, всегда вызывают в госпиталях уважительное к себе отношение. Этим можно объяснить, что, мня говорил раненый тихо, все его услышали, примолкли.

— Мы с Харламовым зараз тоже среди немцев блукали, — тяжелораненый по-прежнему говорил глухо, словно и голос его доносился из-за гипса, — так что знаем, як сейчас разведчику по Германии шпацировать…

— А Харламов твой живой?

— Можно считать — наполовину. В соседней палате лежит.

Знакомый, очень знакомый голос, басовитый и с чуть заметным украинским акцентом. Где же я слышал этот голос? Взглянуть бы на раненого. Но койка у окна загорожена стоящим возле меня разведчиком с забинтованной рукой. Он и в палате ходит в широких маскировочных брюках барсовой расцветки. И взглядом туда не проникнешь, и слышу я плохо. Только в голосе что-то знакомое, близкое. И потом — Харламов. Где-то я слышал недавно эту фамилию.

И словно вспышка ракеты: Харламов, да ведь это фамилия пулеметчика Леши. А здесь, в углу, закованный в гипс, — пулеметчик Микола. Это же они помогли мне в тылу у немцев, прикрыли меня огнем.

— Микола! — ору я, поднявшись на локтях.

Молча расступаются легко раненные солдаты. Чуть приподнял голову Микола — больше не позволяет гипс. Как же я не увидел его раньше!

— Микола! Друг!.. — Я все еще пытаюсь приподняться.

И тогда Микола, наконец, увидел меня краем глаза, заволновался, поднял единственную свободную руку, лежавшую поверх одеяла:

— Майор!.. Прорвался, значит… Не зря, значит…

И Колотухин тоже. Он только лишь вошел в палату, но сразу понял, что произошло. Уж он-то не раз от меня слышал о бое в далеком овраге, о незнакомых бойцах, оставшихся в огне, жизни не пожалевших, чтобы хоть на день приблизить Победу.

В два шага пересек Василий палату, склонился над раненым, сжал его руку.

— Не зря, Микола! За дело, друг! Послушай!

И в тишине умолкшей палаты все услыхали далекую канонаду.

— Это, друг, и твой пулемет подходит к Берлину. За глотку фашиста берем! — наклонившись над лежащим бойцом, отчеканил майор.