Постепенно, сквозь багровую пелену боли на смену ее страданиям пришла печаль. Сознание полностью вернулось к ней, а с ним — чувство беспомощности. Ее темные глаза расширились, осматривая изысканно обставленную комнату. Овальное зеркало в серебряной раме злобно швырнуло в нее ее собственным отражением, заставив отшатнуться на подушки.

Она увидела старуху со следами былой красоты. Подобную красоту в сорок лет сохраняют лишь аристократы, но теперь на эти черты легла печать страдания; когда-то полные и алые, губы превратились в топкую бесцветную линию; ровные зубы до кропи прикусили нижнюю губу. Она силой заставила себя отвернуться, потому что ей не было до себя дела. Не теперь.

Она ощущала влажность простыни под собой, даже малейшее движение заставляло ее громко вскрикивать от боли в чреве, которое пыталось дать жизнь. Она все еще истекала кровью, но не обращала на это внимания.

Где же Мэколи с его клочковатой бородой и пронизывающими серыми глазами, с его отвратительным, злобным взглядом и острым носом, набитым табаком? Ушел, слава Богу, потому что он бы стал лишь насмехаться над ней. Его едкие слова все еще звучали в ее ушах; слова, заставившие ее потерять сознание через несколько секунд после родов. Даже в глубоком забытьи эти слова преследовали ее. «Девчонка, милорд. Но не бойтесь, она мертва!»

Злорадное утешение для супруга Мари, лэрда Альвера, возвышавшегося над лекарем; резкие черты худого лица, не замечающий мук роженицы и ее криков, высокомерный, одетый в алый плащ, ожидающий известий о Каллоденской битве, не думающий о раненых и убитых.

Сквозь муки Мари слышала его бормотание, похожее на барабанную дробь: «Мальчика, роди мне мальчика, женщина, чтобы у меня был сын, наследник для владений Альверов. Ты подвела меня четыре раза. Если это опять сука, то пусть она умрет! Никчемная девка!»

Она стонала от ненависти к нему, проклиная его каждым своим вздохом. Дитя, зачатое без любви, она сама — предмет его презрения во время совокупления, ее обязанности и его права, ночной ритуал, длившийся месяцами, когда он приходил к ней в спальню, принося с собой вонь крестьянских шлюх Альвера, принуждая ее выполнять его омерзительные прихоти, требуя дать ему сына. И вот — делать нечего — момент настал, случилось то, что даже ему неподвластно.

«Ребенок мертв, милорд».

Мари услышала крик ярости своего мужа, падая в черную, бездонную пропасть; отвратительный стук, как будто что-то скатилось с постели на пол. Потом — ничего, только бессмысленный шепот Мэколи, продолжающего мучить ее, укоряя ее за еще одну неудачу.

Теперь они оба ушли, Мэколи — к своей выпивке, Альвер — к своим хихикающим, растленным шлюхам с их болезнями, от которых рано умирают. Мари с трудом приподнялась на локтях, борясь с головокружением, грозящим поглотить ее. Где мой ребенок? — «Он мертв».

Нет, дайте мне его, я хочу прижать его к груди, кормить его грудью. Он не мог умереть!

Сквозь большое окно проник свет зимнего дня, туман с моря застилал стекла, пытаясь пробраться в комнату, как будто бы для того, чтобы затмить ей глаза.

Резкие очертания, по которым она узнала мебель, высокое кресло с резными волчьими головами, их пасти раскрыты в ужасном рычании, деревянные людоеды, жаждущие плоти человека. Отдай нам твоего ребенка, женщина, ибо мы питаемся мертвечиной и жаждем плоти мертвого младенца.

Нет! Она вцепилась в полог постели, нашла в себе силы отвести его в сторону и выглянула, И тогда она увидела узел на полу, сверток из мешковины, который не мог скрыть очертаний детского тельца, чьи безжизненные ручонки были простерты кверху, словно бы цеплялись за жизнь — слишком поздно.

Запах крови и последа, смертельный приговор вынесен и приведен в исполнение еще до того, как дитя появилось на свет.

Мари смотрела с ужасом и отвращением, пытаясь дотянуться до трупика, надеясь в своем горе, что сможет вернуть своему ребенку жизнь. Но у нее не было сил. Она тяжело свесилась с края постели, натужилась, попыталась вырвать. Она хотела умереть, но смерть презрительно отвернулась от нее, как лекарь Мэколи и лэрд Альвер.

Позже, когда сумерки давно скрыли ужасный сверток на полу от ее горящих глаз, она с трудом заползла обратно в постель и лежала там, уставившись в слабо освещенный потолок. Его резной орнамент, непристойности богачей, сердито глядящие на нее ангелы с молчащими арфами, в центре — солнце со щупальцами, похожее на хищного осьминога, который бы задушил ее, если бы смог освободиться. Она почувствовала зло, ощутила сырой холод и смрад смерти в комнате.

Ее ненависть терзала ее, ела поедом, как быстро растущая раковая опухоль. Внизу, в огромном каменном зале этого неприступного замка, стоящего на берегу моря, на стене красовался щит с острыми шотландскими кинжалами — герб Альверов, которые правили этими дикими землями и побережьем, поместьями, дарованными им Джеймсом VI. Вся их жизнь была связана с кинжалом, и если бы у Мари было достаточно сил, то от этого кинжала погиб бы и нынешний лэрд Альвер. Она задрожала, представив, как наносит этот удар своей слабой рукой, как напряжено ее запястье, когда лезвие проходит сквозь бархат его камзола, разрезает его плоть, упирается в его кость. Вот она жестоко поворачивает кинжал, пот заливает ее прекрасное лицо, его вопли для нее как чудесная музыка.

Она падает вместе с ним на каменный пол, вытаскивает его кишки — как ловчий Джон, когда он потрошил оленя на холме. Тело под ней извивается и дергается, но это только нервы; само тело мертво. Даже теперь она не удовлетворена, она срывает одежду с трупа, обнажая мерзкое тело, безумно хохоча, врезаясь в мягкую плоть, издеваясь над деревенскими потаскухами, которым больше не удастся насладиться спариванием с этим человеческим самцом.

В изнеможении она рыдала в постели: потому что этому не бывать никогда. Еще до того, как она поправится, он снова придет к ней, наслаждаясь тем, что причиняет ей боль, наказывая ее за то, что она не родила ему наследника для земель Альверов и для прибрежных островов.

Чьи-то шаги! Она напряглась, натянула на себя простыню и притворилась спящей. Быстрые, легкие шаги, это не Мэколи и не ее мух. Дверь отворилась, и в спальню проник свет от качающегося фонаря. Сквозь полусомкнутые веки она увидела лица, на время заставившие отступить ненависть и ужас. Облегчение.

— Мама! — старшая из четырех девочек, темноволосая, почти взрослая, через силу улыбнулась дрожащими губами. — Мама, мы знаем…

— Да, это правда, — хрипло прошептала Мари. — Это была девочка, она родилась мертвой. Проклята во чреве. Будь это мальчик, он бы жил.

Наступило напряженное молчание. Мари переводила взгляд с одной дочери на другую. Мэри, восемнадцать лет, держит в поднятой руке фонарь. Элизабет, на год младше, с длинными светлыми волосами, чье появление на свет привело лэрда в ярость, потому что он был убежден, что родится мальчик. Маргарет, шестнадцать лет, с блестящими темно-каштановыми локонами, рассыпанными по плечам, — ее спас от слепой ярости отца Мэколи. Казалось, что после рождения Маргарет Мари стала бесплодной. Пять лет безжалостного и отчаянного насилия Альвера, пока не была зачата Идис. Последовали месяцы тревоги, а затем ненависть лэрда была воплощена в еще одной дочери. Идис, мрачная, со скверным характером, она до сих пор кричала и впадала в неуемные припадки ярости, если не получала того, чего добивалась. Четыре дочери и пятая на полу, мертвая.

Мэри притворила дверь. С минуту они прислушивались, словно опасались, что кто-то стоит под дверью. Девочки переглянулись и посмотрели на постель — в темноте они не увидели свертка на полу.

— Мама, — Мэри чуть подалась вперед, остальные сгрудились вокруг нее. — Мы должны покинуть Альвер, как только ты поправишься к сможешь ехать верхом. Ночью, тайком. Я говорила с Ангусом, конюхом, он оседлает пять лошадей по первому распоряжению. Мы поскачем так быстро, как будто сам дьявол гонится за нами. На юг, в Англию, молить о милости герцога Камберлендского. Если его солдаты убьют нас, нам не будет хуже, чем если бы нас убили здесь, в Альвере.

— Ты с ума сошла, девочка!

— Нет, наш отец безумен. Его ярость невозможно обуздать. Мы слышали, как он бушевал; он убьет всех нас и избавит земли Альвера от женского проклятья, так он говорит.

Было видно, как Мари вздрогнула, зная, что старшая дочь говорит правду.

— Я поправлюсь не так скоро, — она говорила неуверенно. — Мэри, вы должны бежать без меня, вдоль берега и…

— Нет, мама, — девушка покачала головой. — Мы не оставим тебя, твоя судьба была бы еще более ужасна, когда бы отец узнал о нашем бегстве. Мы подождем. И будем молиться.

— Пусть будет так. Но тем временем вы не должны попадаться ему на глаза. По слухам, англичане пытаются разбить принца в битве и уничтожить всех его сторонников. Впереди нас — ждут ужасные времена, я это чувствую. Мы все верны нашему любезному Чарльзу, — голос ее понизился до шепота, — но ваш отец однажды сказал, что ради сохранения своих земель при англичанах он предаст своих соплеменников, — губы Мари сложились в презрительную усмешку.

— Значит, он предатель, — выпалила Элизабет. — И он заслуживает смерти.

— Да, он ее заслужил, — ответила ее мать. — Но нас, наверно, убьют первыми. Будем же молиться, чтобы я поскорее смогла скакать верхом.

Крематорий казался ужасающе безликим, чуть ли не презирающим горе высокого мужчины, стоящего со склоненной головой у передней скамьи просторной часовни. Его обветренное лицо было бледно, темные волосы припорошены сединой. Сломленный сильный человек, одинокая фигура, если не считать священника, читавшего с безучастным видом молитвы, как если бы его ожидала важная встреча, а эта служба явилась неизбежной помехой, от которой ему не терпелось отделаться.

Профессиональные плакальщики привыкли к притворной скорби; они ерзали, им, вероятно, очень хотелось курить, от тайком поглядывали на часы, вот кто-то кашлянул, что могло быть нетерпеливым сигналом духовному лицу.

Холодный, солнечный осенний день. Бетонные дорожки у здания усыпаны листьями каштана, косые лучи солнца проникают сквозь большие окна и играют на полированной крышке гроба. Фрэнк Игрэм почувствовал раздражение; кроме него здесь никто не испытывал никаких эмоций, для других все это было обычным делом. Бизнес, фактически, способ делать деньги на горе людей. Пятнадцать минут, вот и все, что вам положено. Он знал, что в фойе ожидают близкие другого усопшего, кто-то плакал. Еще одни похороны, и еще. Встаньте в очередь.

Он не был религиозен в отличие от других фермеров, живущих на холмах, но в церковных похоронах была какая-то торжественность, которой здесь не ощущалось. Там тебе кажется, что кому-то твое горе небезразлично; может быть, они просто более талантливые актеры. Они не торопят тебя, дают возможность погоревать, а после того, как тело предано земле, что-то все же остается, даже если это только могила, на которую можно приходить, за которой надо ухаживать, где можно поплакать втайне. Здесь же не остается ничего: урна с прахом и надписью на ней, и ты можешь пойти развеять где-то этот прах. Бог дал, Бог взял. Ветер и дождь скроют все следы. И Гиллиан исчезнет навсегда.

Неделю назад они занимались любовью после ленча. Беззаботное слияние, может быть, скорее физическое, чем духовное, просто потому, что им обоим это было нужно. Стихийно, на диване в гостиной; зазвенел телефон, но они не обратили на это внимания. Потом они поспешно оделись, утолив свою страсть. Он отправился заканчивать пахоту, она поехала в город на автомобиле. Дурацкое, пустяковое дело — она забыла купить кофе, когда делала покупки в пятницу. Следующую неделю они могли бы обойтись и чаем, ей было вовсе не обязательно ехать. Господи, если бы только она не поехала.

Узкие, крутые полосы дороги; каждый, кто ехал со скоростью больше 25 миль в час, был идиотом. И этот парень, Джоунз, был идиотом, мчался на своем «Вольво» со скоростью 40 миль в час, прямиком врезавшись в «Метро» на повороте почти рядом с фермой Гвитера. Гиллиан погибла сразу же; им пришлось вырезать ее из машины автогеном. Ральф Джоунз отделался ушибом головы, его отвезли в больницу, по даже не оставили на ночь. И даже его чертов «Вольво» можно починить; и через неделю-другую этот ублюдок вновь станет опасно гонять по дорогам. Невиновные умирали, а виновные оставались в живых; так было всегда.

Фрэнк подумал, утешила ли бы его семья в этот ужасный, полный солнца день. Не дети — они с Гиллиан не хотели детей — но, может быть, его родители или даже родители Гиллиан. Но у них не осталось в живых родителей, ни у него, ни у нее не было ни братьев, ни сестер; только ее кузен, который даже не прислал им открытку на прошлое Рождество и который, конечно, не потрудился приехать на похороны. Фрэнк был один, не только сегодня, но и каждый последующий день.

Органист исполнил какую-то медленную мелодию, и занавеси автоматически закрылись, дернувшись, чтобы скрыть от глаз гроб. Вот и все. Конец. Служители похоронного бюро задвигались с непристойной поспешностью, поглядывая на него, словно бы говоря: «Давайте, мистер, пошевеливайтесь, у нас не так много времени, другие уже ждут». Фрэнку удалось сквозь слезы бросить на них сердитый взгляд. Я буду плакать, сволочи, подумал он, только попробуйте остановить меня.

Он двигался медленно, его гибкое тело как будто внезапно парализовало, он обнаружил, что следит за мозаичным узором на полу, идет согласно этому рисунку. Узор вел на улицу. Листья цеплялись ему за ноги, как будто хотели удержать его, когда он шел к автостоянке. Он не без труда отыскал старенький «Ленд ровер», потому что подсознательно искал «Метро», не в состоянии поверить, что и автомобиля больше нет. Как пет и Гиллиан.

Он завел машину, она выпустила облачко бензиновых паров, и свежий ветерок отнес их обратно к часовне. Старая, грязная машина фермера, в кузове лежит полвалка сена, его пучки валяются на сидении и на полу. Едва ли подходящий транспорт для похорон, по никому не было дела, во всяком случае, до него. Каждый здесь был слишком поглощен собственным горем.

Он не оглянулся. Зачем? У него мелькнула тревожная мысль: они кремировали тело сразу после службы или позже? И еще одно мучительно беспокоило его: а ты уверен, что получишь прах Гиллиан, а не кого-то другого? Всем все равно. Никто не может быть уверен. Какое это имеет значение?

Это случилось прошлой осенью. Пролетела зима, которую он едва заметил, мягкая, по крайней мере, для живущих в горах — на высоте 1000 метров над уровнем моря. В конце января был снегопад, но снег растаял за неделю, и весна наступила рано. Его мысли, как обычно, вернулись к окоту овец. Стимула не было, заботиться надо только о себе. Какого черта беспокоиться?

В апреле Фрэнк Ингрэм решил продать «Гильден Фарм». Подсознательно эта мысль сидела у него в мозгу с похорон Гиллиан, но он жил неделями, не думая ни о чем; он скорее существовал, чем жил; ухаживал за овцами и ел кое-как, когда был голоден. Переезд прельщал его, но он отбросил эту идею. Позже, может быть, в следующем году или через пару лет.

К апрелю ферма начала действовать ему на нервы. Она больно напоминала о счастливых годах. Гораздо лучше начать новую жизнь где-то в другом месте, где бы он мог вспоминать прошлое, но не страдать при этом.

Это должна быть какая-то ферма, ему хватит небольшого участка, потому что он должен зарабатывать на жизнь, хоть и на скудную, а кроме фермерства он ничем не занимался. Новый участок земли в другой местности — эта мысль привлекла его.

— Я бы посоветовал аукцион, — мистер Хэй из фирмы по продаже недвижимости и организации аукционов «Хэй и Хеллер» был слегка удивлен, когда Фрэнк зашел в его офис. — То есть, если вы действительно хотите продать «Гильден Фарм».

— Если бы я не хотел этого, меня бы здесь не было, — раздраженно ответил Фрэнк. — Я без труда получу за ферму 40 тысяч. Вы же должны будете заняться скотом и инвентарем.

— Как вам угодно, — Хэй порылся в большой стопке брошюр на своем столе. — Вы, несомненно, захотите что-то купить, мистер Ингрэм. Может быть, бунгало?

— Не здесь, — в тоне Фрэнка было больше возмущения, чем раздражения, как будто он подозревал о заговоре, целью которого являлось держать его пленником в горах. — Я найду то, что мне надо. Предоставьте это мне.

— Очень хорошо, — Хэй постучал по спинке своего стула. — Наш оценщик в конце недели придет взглянуть на «Гильден Фарм», мистер Ингрэм. Всего вам доброго.

В тот же вечер Фрэнк сидел возле печи «Рэйбэрн», лениво просматривал журнал для фермеров, не читая его, потому что он утратил способность сосредотачиваться. Он механически перелистывал страницы, глядя на иллюстрации, рекламные объявления, пробегая взглядом по колонке «Продажа собственности». Его рассеянное внимание привлекло небольшое объявление, которое он перечитал.

Фрэнк напрягся, его пульс участился. Ферма на острове у западного побережья, задаром. Или, по крайней мере, задаром по сравнению с ценами на землю к югу. Сорок тысяч за «Гильден Фарм», еще десять за скот и инвентарь. Он старался не думать о словах адвоката относительно «очень значительной суммы», когда разберутся с несчастным случаем. Нет, он обойдется без этой суммы; нельзя оценивать жизнь любимого человека в деньгах. Ему и так хватит средств от продажи фермы, чтобы купить этот остров Альвер. Не очень разумное помещение капитала: никому в здравом уме не придет в голову покупать отдаленные острова, где гуляет ветер. Если только человек хочет уединиться.

Он представил такую картину: ровный луг без единого деревца, волны бьются о скалистые берега, сам он борется с воющим западным ветром, дождь со снегом бьют ему в лицо. Линия электропередач и телефон надолго выходят из строя. Он сидит, съежившись, у огня, прислушиваясь к порывам ветра, осаждающим дом, с ним только Джейк, его колли. Джейка он заберет с собой; порядочный человек не продает свою овчарку вместе с овцами. Будет трудно, труднее, чем в этих горах зимой, это своего рода наказание. Словно монах в обители. Мысль эта показалась ему мазохистски соблазнительной. Он знал, что позвонит агентам в Эдинбурге утром. Может быть, только для собственного успокоения. Вероятно, остров уже продан.

Он не был продан.

Стоял май, но человеку не очень наблюдательному могло показаться, что это ноябрь. Густой туман над морем закрывал видимость ярдов на двести, а низкое серое небо казалось неумолимым. Волны били о крошечную пристань. Фрэнк поднял воротник теплой непромокаемой куртки и встал спиной к ветру. Маленький паромчик словно пытался вырваться в море, освободиться от своих швартовых. Было сомнительно, что почтовый паром вообще выйдет сегодня в море. Все зависело от решения капитана порта, и перевозчик пошел к нему узнать.

Фрэнк нервно сжал в кармане ключ, сомневаясь в разумности своей затеи. Если бы только это чертово место было уже продано, это бы освободило его. Судьба поймала его на крючок и была намерена вытянуть на берег как трепыхающегося лосося. Спасения нет. Но, конечно, место может и не подойти; дом-развалюха, трава на пастбище съедена до самого мыса и почернела от непогоды. У меня нет никаких средств, и если я не смогу заработать там на жизнь, то ничего и не выйдет, подумал он. Предлог. Но он зашел уже так далеко, что следует хотя бы взглянуть на остров. Может быть, на этот раз ему удастся успокоить свою совесть.

— Отправляемся, — вернулся седой паромщик, похожий на привидение, одетый в желтую непромокаемую куртку и зюйдвестку, скрывающую его морщинистое лицо. — Залезайте на борт, отвечаете за себя сами.

Фрэнк удивился, что на суденышке не было других пассажиров, только пара членов команды; в каюту погрузили несколько мешков с почтой и ящики с продуктами. Внезапно его охватило чувство одиночества.

Через десять минут стойкий паром уже сражался с волнами, очень медленно продвигаясь вперед.

— Часа два пойдет, а то и три в такую погоду, — паромщик с трудом закрыл дверь каюты и посмотрел на Фрэнка с подозрительностью, почти враждебно. — Альвер, а? Вот уже года два мы туда не заходили. Последний раз были там летом, море было как запруда. Некоторым туристам задалось сойти на берег. Идиоты чертовы, они там и десяти минут не пробыли. Никто на Альвере не задерживается.

— Почему? — у Фрэнка по спине пробежал холодок.

— Альвер — недоброе место. Всегда таким было. Вот почему его никто не хочет. Они пытаются продать его с 1948 года. С тех пор там никто не жил.

— Но кто-нибудь жил там когда-то, — Фрэнк заметил, что паромщик отвел глаза, притворившись, будто смотрит на рулевого.

— Да, — мрачная усмешка появилась на его лице. — Когда-то жили. Но не после сорок восьмого года.

— Кто же там жил? — черт, этому типу не надо было начинать разговор, если он не намерен продолжать.

— Гринвуды. Они купили его, чтобы убежать подальше от войны.

— А когда война кончилась, они уехали, да?

— Не-ет, — паромщик отвернулся к окну каюты, по которому хлестал дождь.

— Почему же они тогда покинули остров? — Фрэнк Ингрэм кричал не только из-за штормящего моря. Его рука в кармане так сильно сжала ключ, который ему дали в агентстве, что грубый металл врезался в кожу.

— Они не покинули остров, — молчание, слова можно еле-еле разобрать. — Они умерли!

По телу Фрэнка вновь пробежал холодок, на этот раз он достиг затылка, он почувствовал, как напряглась кожа головы.

— Они, наверно, были старые. — Ради Бога, подумал он. Я должен знать.

— Они были молодые. Моложе вас. Она была еще и хорошенькая. Она поскользнулась на скалах, упала в море. Он бросился за пей, но никто не может выбраться из моря, когда оно такое, как сегодня. Оно хватает тебя, разбивает все твое тело о камни, а потом прибой выносит его на берег, делая добычей ворон и чаек.

Фрэнк схватился за пиллерс, чтобы не упасть. Его слегка мутило, и он сказал себе, что никогда не годился для морских путешествий. Паромщик резко повернулся, с усилием открыл дверь и вышел на палубу.

Несчастный случай, подумал он. Просто несчастный случай. Могло случиться с каждым. Даже с тобой, Фрэнк Ингрэм.

Они подошли к большому острову, видимо, с многочисленным населением. Островитяне в непромокаемой одежде помогли им пристать к берегу, им не терпелось получить почту и продукты. Затем паром вновь отошел; через полчаса они пристали к острову поменьше. Появился лишь пастух, но, по крайней мере, за ним шла колли. Он получил несколько писем, скрепленных резинкой, и с трудом унес ящик с продуктами.

— Следующий — Альвер, — паромщик бросил на Фрэнка сердитый, укоризненный взгляд. — Если бы не заход на Альвер, мы бы сейчас отправились на материк. Полчаса. Больше ждать не буду. Каждая минута, проведенная вами на берегу, подвергает нашу жизнь опасности. Если бы не распоряжение капитана порта, мы бы не вышли в море.

Остров Альвер был большой, но многое еще было скрыто за туманом. Зубчатые скалы возвышались над летящей пеной. Небольшая бухточка, где волны грозят разбить паромчик о берега. Деревянная пристань выглядела ненадежной, она словно бросала вызов силам природы. С трудом они пришвартовались, и Фрэнк, держась за тонкий поручень, сошел на берег.

— Полчаса, не больше, — закричал ему вслед паромщик. — А то проторчите здесь до следующего четверга, и я бы, к примеру, не хотел бы провести ночку на Альвере. Даже за годовое жалованье!

Фрэнк пошел по узкой дорожке, ведущей от берега, обращая внимание, какая плоская здесь местность. Трава была на удивление зеленой; скот на ней давно не пасли, местами трава дала семена. Он заметил несколько кустарников вереска и ракитника, низкорослую березу, которая каким-то образом выстояла с десяток зим и выжила. Затем сквозь туман он увидел дом. Мрачный серый туман оптически увеличивал его, делал похожим на какую-то древнюю крепость, одним видом отпугивающую любого неприятеля. Он чуть было не повернул назад, но потом рассердился на самого себя уже за то, что подумал об этом.

Черт побери, да все это путешествие окажется напрасным, если он струсит. Он хотя бы пойдет и посмотрит, дьявол задери этого мерзкого паромщика. Он походил на некоторых старожилов из родных мест Фрэнка; они с презрением относились к новым людям, к чужакам. Они не понимали, что без свежей крови их столь ревностно оберегаемый край вымрет. Может быть, этого им и хотелось.

Насчет одного, безусловно, агенты по продаже были правы, усмехнулся про себя Фрэнк. Дом действительно нуждался в ремонте. Крыша прохудилась, два окна на втором этаже сломаны, стекла все в грязи, они следили за каждым его движением словно закрытые глаза мертвеца. Построен из камня, стены гладкие в тех местах, где они постоянно подвергаются воздействию ветра и дождя, разъедающих известь; необходима срочная расшивка швов.

Сада не было; трава росла у самых стен дома, заросшая, заброшенная тропинка вела к двери с облупившейся краской. Он помедлил. Снова его внутренний голос велел ему уйти, но все же дом не был ветхим. «Гильден Фарм» была в таком же плохом состоянии, когда они с Гиллиан туда переехали. Что-то вроде цикла — все начинается сначала. Только сейчас его некому будет ободрить, не с кем будет разделить одиночество в этом заброшенном доме, некому будет прошептать ему слова утешения, когда покажется, что больше он не выдержит.

Ключ легко повернулся в замке, но дверь осела, поэтому ему пришлось надавить на нее плечом, чтобы открыть, проскрежетав по неровному полу. Внутри было темно и пыльно, пахло сыростью и затхлостью. И злом. Это всего лишь твое воображение, сказал он себе. Паромщику удалось внушить ему страх, черт бы побрал этого старикана.

Фрэнк пожалел, что не захватил фонарик, когда нажал на выключатель и свет не зажегся. Конечно, ведь генератор, вероятно, отключен, или же, что еще вероятнее, нуждается в ремонте. Он вздрогнул, увидев, что в комнате все еще стоит мебель: выскобленный стол с толстым слоем пыли, несколько стульев с прямыми спинками. На сушилке стояли тарелки. Он невольно содрогнулся. Как будто бы прежние обитатели дома вскочили и поспешно удалились. Бежали от какого-то неведомого ужаса. Нет, они мертвы, утонули в море, их тела были изуродованы до неузнаваемости, разбиты о скалы. Эта мысль вызывала тревожное чувство. Может быть, они действительно бежали из этого дома, бежали, не разбирая дороги, в слепом ужасе, бросились в море, не желая оставаться здесь и встретиться с… Ради Христа, соберись с духом!

На комоде стоял телефон, приземистый монстр, глядящий на него своим диском, единственным злобным глазом. Он отступил, подумав, что вдруг телефон зазвонит, оглушит его своим звоном, потребует, чтобы он снял трубку. И услышал скрипучие голоса мертвецов.

Он быстро прошел дальше, добрался до лестницы. Голые половицы заскрипели под его тяжестью — он преодолевал желание оглянуться. На небольшой площадке было три двери. Он открыл ближайшую к нему и заглянул в спальню. И она была обставлена мебелью: двухспальная кровать с отдернутыми в сторону простынями, материя ветхая, сгнившая, висит клочьями. Как будто Гринвуды бежали, вскочив с постели глубокой ночью, вниз по лестнице, в штормовую ночь. Теперь он знал, что все это сущая чепуха. Он вспотел, пот на лбу был холодный и липкий. Ладно, они умерли, утонули — несчастный случай. Вот почему они не вернулись в дом, не вымыли посуду, не застелили постель. Это было логично. Может быть, как и у него самого, у них не было никаких родственников, поэтому никто не потрудился приехать на Альвер, чтобы прибрать в доме. Или же, если у них даже и были родственники, их ничего не интересовало кроме продажи этой собственности.

Комната рядом была пуста, а в третьей свален всякий хлам — она служила кладовой — и он не собирался туда заходить, чтобы рыться в вещах в темноте. Он заставил себя спуститься по лестнице не торопясь. Лучше всего осматривать дом в плохую погоду, как он где-то читал, потому что тогда увидишь его в самом наихудшем свете. Если бы светило солнце, все бы выглядело намного лучше, решил он. Этот дом мог бы быть уютным, если его привести в порядок, прибрать в нем, покрасить, починить крышу и окна. Все сразу изменится. Хотя, конечно, он не собирается покупать его. Он просто приехал посмотреть. Некоторые осматривают десятки домов, прежде чем сделать выбор; другие же сделали своим хобби осмотр недвижимой собственности, просто из любопытства.

Когда он вышел из дома, стало гораздо светлее; туман рассеялся и он теперь смог разглядеть пристань, где стоял паром. Слава Богу, они не ушли без него. За домом находилось несколько дворовых построек, образующих квадрат, крытый двор для содержания скота зимой. Заброшенный, двери еле держатся на петлях, просто чудо, что за все эти годы их не снесло ветром. Соломенная подстилка сгнила и почернела, но густая грязь так и не высохла. Он понял, что хозяйствовать тут будет очень тяжело. На жизнь надо будет буквально наскребать, на земле растут лишь трава и утесник, все здесь во власти сильных ветров и обильных дождей. Ему все придется делать самому — здесь нет дружелюбного соседа, готового помочь. Нет Гиллиан, чтобы приготовить ему еду к вечеру; он будет возвращаться промокший и озябший, ему самому придется готовить ужин. Некому будет разделить с ним ложе. Только работа и сон — ничтожная награда за его усилия, и шансов на удачу у него нет.

Фрэнк пошел назад к парому, остановившись только раз, чтобы оглянуться на заброшенный фермерский дом с его пустыми окнами и дверью, похожей на рот, растянутый в улыбке. И в этот момент он не казался зловещим; жалким, может быть, умоляющим не покидать его, вернуться.

Он увидел этот дом в непогоду, в самом его неприглядном виде. Сорок лет назад произошел несчастный случай, утонули два человека. Несчастные случаи происходят ежедневно, людей убивают. Но жизнь продолжается; он не может спрятаться от нее, как бы он ни старался. Даже здесь. Место, где можно забыться, разобраться в своей жизни, потому что на «Гильден Фарм» было слишком уж много воспоминаний. Он повернулся и пошел прочь.

— Еле-еле успели, — проворчал паромщик, когда Фрэнк поднялся на борт. — Ну что, увидели, что хотели?

— Увидел, — ответил Фрэнк. — Работы тут много, но можно все устроить вполне уютно.

— Только не на Альвере, — почти прорычал паромщик. — Никто здесь не может чувствовать себя уютно. Они никогда не продадут его. Даже через сто лет. Потому что Альвер не хочет, чтобы его продали. Мертвые хотят владеть им.

— Чушь какая! — ответил Фрэнк. — Двое утонули сорок лет назад, и поэтому никто не купит этот остров? Люди умирают в домах по всему миру, по потом кто-то поселяется там.

— Дело ваше, — паромщик пожал плечами и открыл дверь каюты, чтобы выйти — его раздражало упрямство пассажира. — Но вот что я вам скажу, хотя, может, мне и не следовало бы говорить… — он помедлил и опустил глаза. — То, что случилось на этом острове, началось гораздо раньше!

С этими словами паромщик вышел под летящие брызги, как будто пожалел о сказанном.

Мари лежала в темной спальне, напряженно прислушиваясь, надеясь, что это будут легкие, быстрые шаги дочерей, страшась, что вместо них она услышит тяжелую поступь мужа. Но никто не приходил к ней уже три дня, только молоденькая служанка, которая принесла бульон и чистое постельное белье.

Мэколи, казалось, утратил к ней интерес. Прописав ей снадобье, которое должно было излечить ее больное чрево, он не показывался уже пять дней. Не приходил и муж. Может быть, они оба надеялись, что она умрет и будет тем самым наказана за то, что не смогла родить сына и наследника владениям Альвера. Боже, как она ненавидела лэрда, иногда она молилась, чтобы англичане разбили шотландцев в Каллоденской битве; если земли Альвера будут захвачены, пусть так и будет, ибо от них нет никакой пользы ни ей, ни ее дочерям. Они на деле были здесь пленницами.

Сегодня она впервые поднялась с постели, неуверенно прошла до двери и обратно, чуть не потеряв сознание. Завтра, если Богу будет угодно, чтобы она осталась в живых, она попытается снова встать и, возможно, через несколько дней сможет ехать верхом. Ночное бегство к свободе, сжимая поводья, все время оглядываясь назад, ожидая погони. Если люди лэрда догонят ее, она убьет себя, вонзив в грудь кинжал, будет насмехаться над ними, лежа в вереске, истекая кровью, пока не умрет. Никогда она не вернется в замок Альвер, это место пытки и смерти.

Она никогда не забудет ту ночь, когда вассалы Альвера схватили Макферсона, браконьера, в горной долине Килкэрин. Огромный бородач, убивавший оленей, чтобы жить, брал только то, что ему было нужно для еды. Был поставлен капкан, и этот обманутый великан попал в него, когда тащил на могучих плечах выпотрошенного самца. Чтобы справиться с Макферсоном, понадобились четыре человека, и когда его вели в замок, он все еще сопротивлялся.

Шерифа не вызвали, так как лэрд сам вершил суд в своих владениях, начиная от западного побережья и до самых отдаленных сухопутных границ. Сопротивляющегося, кричащего браконьера потащили в подземелье, сорвали с него всю одежду, заковали в цепи и подвесили на них так, что его обнаженные ступни находились в шести дюймах от пола. Вот тогда им и занялся сам Альвер, принудив своих людей наблюдать, потребовав, чтобы они хлопали в ладоши и грубо гоготали, когда началась экзекуция. Лэрд с беспредельной жестокостью стал наносить удары плетью с шипами, раздирая плоть так, что она кровавыми лохмотьями свисала с извивающегося тела.

Жертва качалась из стороны в сторону, поворачиваясь от яростных ударов; протесты Макферсона сменились воплями от боли, которые становились все слабее и слабее. Этот жеребец, который уводил у лэрда деревенских девок и воровал его оленей, никогда не сможет больше ни забавляться с крестьянками, ни подстрелить самца оленя на полном скаку из своего смертоносного арбалета. Штормовой ночью ослепленному, умирающему скопцу было позволено ползти в его логово. На следующее утро конюх, занимаясь лошадьми, нашел изуродованное тело Макферсона всего лишь в ста ярдах от замка.

Мари знала, что это правда. Полная отвращения, она извивалась в притворном оргазме, когда той же ночью лэрд возжелал ее плоти; крики из подземелья еще долго звучали в ее ушах. И она прекрасно понимала, что ее супруг поступит точно так же с ней и с дочерьми, если захочет.

Она все еще чувствовала присутствие смерти в спальне, запах детского трупа заполнял ее ноздри. Они убрали мертвое тельце из комнаты на следующий день — присланный слуга унес окровавленный мешок с его ужасным содержимым. Она знала, что младенца не похоронят; вероятнее всего, выбросят на растерзание ужасным борзым на псарню; лэрду, может быть, будет весело наблюдать, как собаки станут драться из-за этой добычи. Или же выбросят воронам и диким зверям. Бесчестье, потому что младенец был женского пола.

Она вздрогнула, почувствовав, как задрожал пол от приближающихся шагов, прежде чем она услышала их. Полное облегчение — это были девочки, грациозные и осторожные, крадущиеся вниз по лестнице, чтобы увидеть спою униженную мать, грех которой заключался в том, что она родила не сына.

Они вошли, сгрудились у постели, дрожащее пламя свечи осветило ужас, написанный на их лицах.

— Мама, мы не могли придти раньше, — прошептала высокая девушка. — Слуги следят за каждым нашим шагом, они шпионы нашего отца. Только Ангус верен нам. У него в конюшне готовы для нас пять самых лучших лошадей, он оседлает их по первому же требованию. Сколько же ждать, мама, сколько?

— День или два, не больше, — Мари с трудом улыбнулась. — Сегодня я впервые встала, с каждым часом силы возвращаются ко мне.

— Мы слышали, что в Каллодене идет ужасная битва, — Мэри еще больше понизила голос. — Кажется, что армия принца будет сильно разбита. Весь вереск покрыт кровью верных ему людей.

— И все же мы должны бежать на юг, — Мари повернулась в постели, стараясь не вздрогнуть от боли. — Я больше надеюсь на милость англичан, чем на то, чтобы отдать наши жизни в руки этого дьявола, моего супруга и вашего отца. Постарайтесь быть терпеливыми, не теряйте связи с Ангусом, возможно, послезавтра ночью я настолько окрепну, что смогу ехать с вами. Не приходите сюда больше, поостерегитесь, я встречусь с вами на конюшне в полночь и…

Она замолкла, а дочери вскрикнули от страха, заслышав шум тяжелых шагов по коридору, гулкую поступь сказочного великана, охваченного яростью.

— Ах, это отец! — Элизабет вцепилась в руку Мэри, и та чуть было не уронила свечу. Пламя задрожало и едва не погасло, бросая призрачные, испуганные тени на стену и дверь.

Дверь распахнулась, сквозняк затушил свечу, и она погасла, пустив облачко едкого, сального дыма; фонарь, который лэрд держал в поднятой руке, осветил находящихся в спальне. Они издали приглушенный крик ужаса, узнав высокую фигуру лэрда, великана-людоеда, его алый плащ был весь в грязи, как будто он только что вернулся с охоты.

— Вот как! — его тонкие губы сложились в злобную усмешку. — Выводок девок в спальне борделя. Шлюхи, скопище поганок, бабье потомство Альверов готовит заговор, сомнения в том нет.

— О нет, милорд, — Мари заставила себя говорить спокойно. — Мои дочери просто пришли справиться о моем здоровье, проведать больную мать.

— Ложь, но это не имеет значения, — он, казалось, успокоился, и в слабом свете фонаря они заметили, как бледны и измождены его черты, это было лицо человека, испытывающего сильные страдания. — Случилось нечто худшее, чем рождение младенца женского пола. Армия принца Чарльза разбита в Каллодене, сотни наших соплеменников убиты, о судьбе самого принца ничего не известно. Англичане будут здесь еще до конца недели.

Молчание. Лэрд обвел взглядом жену и всех дочерей, взгляд этот был пронизывающий, а улыбка на жестоких губах безжалостной; в глазах его читалось презрение, он намеренно продолжал терзать их неведением. Наконец он произнес: «Англичане — похотливое племя, особенно их солдаты. Они сорвут с каждой из вас одежду, изнасилуют все по очереди, а потом, когда ваши тела им будут не нужны, они вспорют вам животы и бросят на пищу волкам».

Идис разрыдалась и спрятала лицо в складках платья Мэри.

— Молчи, дитя! — заорал Альвер. — У нас нет времени на эти слюни.

На лице Мари были написаны страх и возмущение, топкими пальцами она вцепилась в шелковую простыню, скручивая ее. Она было собралась что-то сказать, но затем передумала. Младшая девочка замолкла, но все еще дрожала от страха. Уставившись испуганными глазами на высокую фигуру в алом, они, не дыша, ждали его следующих слов. Какими бы они ни были, женщинам из замка Альвер хорошего ждать не следовало.

— Я намерен отправить вас в безопасное место, пока все не успокоится, — тон Альвера изменился, но свет фонаря отражал злость в его близко посаженных глазах.

Мари показалось, что сердце ее перестало биться. Ледяные пальцы вцепились ей в живот, связали его в тугой ком, у нее снова заболело чрево. Лошади были готовы, им следовало бежать прошлой ночью, поняла она. Если бы даже она умерла, дочери смогли бы спастись. Губы ее дрогнули, и она спросила: «Куда?»

— Есть только одно место, — его густые брови насупились, как будто он уже понял, что они намеревались предпринять, и был доволен, что помешал осуществлению их плана. — Долины и горы будут полны английских солдат в красном; они станут рыскать по всей Шотландии, грабить, мародерствовать, жечь, насиловать. На материке никто не будет в безопасности, по я не думаю, чтобы они отправились на острова. Хотя бы первое время. Я собираюсь отправить вас на остров Альвер.

— Нет! — невольно вскрикнула Мари.

— Нет? — густые брови удивленно взлетели кверху. — И почему же нет, скажи мне, женщина!

— Это ужасное место! — выпалила Мари — Голый остров, всецело подвластный силам природы, он не годится для жизни людей, там селятся лишь дикие гуси и морские птицы. Мы погибнем там точно так же, как если бы попали в руки англичан.

— Глупости, — его тон был притворно сладким, фальшивым, только глаза выдавали лэрда. — Место, может быть, дикое, но это прибрежный рай. Домик там уютный и теплый. На берег прибивает достаточно древесины, чтобы вам хватило топлива на долгую зиму.

— Мы умрем с голоду.

— Нет, я позабочусь, чтобы вам регулярно доставлялось достаточно провизии. Этим займется лодочник Зок.

— Зок! Нет, милорд, только не Зок, прошу вас!

— Почему же нет, женщина?

— Он… злой!

Альвер откинул голову и расхохотался преувеличенно веселым, грубым смехом, от которого девочки прижались друг к другу, съежившись от страха. Мари натянула простыню, пока она не закрыла нижнюю часть лица.

— Зок, лодочник. Зок, колдун Альвера, мнимый чародей, которого боятся крестьяне. Преданный слуга, один из немногих, кому я могу доверять. Мы не можем допустить, чтобы дикие обвинения мешали вам, ведь ваша жизнь в опасности. Хватит этих глупостей! Одевайтесь сейчас же, через час все должны быть внизу. Я велел Зоку приготовить лодку. Море штормит, но он лучший лодочник в этих местах. Нам нельзя медлить. Вставай с постели, несчастная, поблагодари меня за это — хотя ты и не родила мне сына и наследника.

Он повернулся, вышел из спальни, оставив их в темноте.

Дрожащие девочки слушали, как удалялись его шаги. Идис снова заплакала, и они тоже принялись стонать от ужаса, не в состоянии говорить. Послышался шорох простыней — Мари пыталась встать с постели, хрипло дыша, как будто ее внезапно охватила лихорадка.

— Мама, — наконец заговорила Мэри. — Ангус может за минуту оседлать лошадей. Еще не поздно, если мы отправимся сразу же.

— Нет, — голос Мари звучал устало, безнадежно. — Он знает, я в этом уверена. По всей вероятности, его слуги уже готовы к погоне, готовы стащить нас наземь, пустить по следу борзых. У нас нет выбора, мы вынуждены подчиниться, а иначе нас убьют здесь, в замке.

— Зок…

— Придержи язык! — резко сказала Мари, опасаясь, что они еще сильнее напугают Идис. Девочка и так была вне себя от ужаса. — Оденьтесь потеплее, поверим вашему отцу на слово, потому что ничего не можем сделать. Отправляя нас на остров, он не преследует какой-то иной цели, как только спасти нас от англичан. Если бы он хотел разделаться с нами, он мог бы сделать это здесь, это было бы проще для него. Разве нет?

Четыре девочки кивнули в темноте — слова их матери были разумны. Может быть, в данном случае лэрд действительно заботился об их благополучии, хотел спасти их от дикости английских солдат.

Пытаясь скрыть боль и страх от дочерей, Мари начала одеваться. Но в душе она знала, что муж ее задумал отомстить: ей — за то, что она родила пять дочерей, детям — за то, что они посмели родиться, тем самым нанеся личное оскорбление похотливому мужчине, породившему их. Дурные предчувствия охватывали ее еще и потому, что Зок, уродливый лодочник и колдун Альвера, получил задание переправить их на этот ужасный остров, о котором крестьяне на материке шепотом говорили, будто там живет сам Дьявол.

Море было спокойное, лишь изредка набегали волны; лазурное водное пространство, усеянное белыми точками чаек; морская гладь начинала рябить там, где тюлень рыскал в поисках косяков сельди. Если бы не прохладный морской ветерок, на пароме было бы невыносимо жарко, но на старом паромщике был все тот же потертый свитер с глухим воротом, когда-то белого цвета, а в беззубых, окаменевших от времени деснах крепко зажата короткая почерневшая трубка.

Он сердито смотрел на безоблачное небо, как будто затаив на него тайную злость, может быть, потому, что дождя не было вот уже три педели, а он жаждал сильных ветров и летящего мокрого снега. Или, может быть, потому, что сегодня у него на борту был пассажир, чужак с южной границы, с другими, чем у него, привычками, который не понимал переменчивого настроения океана.

Паромщик вынул трубку, сплюнул за борт и вновь сунул ее в рот. Трубка не была зажжена, остаток табака от прошлого раза зашипел бы, но не зажегся от спички. Но он и не пытался закурить, он просто жевал черенок трубки с таким ожесточением, что, будь его зубы целы, он бы, конечно, прокусил его.

Он неодобрительно поглядывал на небольшую каюту, забитую деревянными и картонными ящиками, перевязанными капроновым шнуром. На прошлой неделе пришлось нанять еще двух человек, чтобы помочь перевезти ящики, разгрузить их и отвезти на тележке по одному вниз по дорожке, ведущей от пристани к фермерскому дому Альвера. Он спорил с капитаном порта, но это не помогло, потому что паром обязан был доставлять все необходимое на острова на этом протяжении побережья, и если он хочет сохранить за собой место, он должен это делать. Заказ есть заказ; у него в этом случае не было права голоса.

Паромщик снова огляделся, украдкой взглянув на своего пассажира, который сходил на острове в апреле прошлого года, или в мае? Тогда штормило, они бы вовсе не вышли в море, если бы не настоял капитан порта. И им пришлось отправиться аж до Альвера только потому, что этому чертову идиоту захотелось взглянуть на остров. Паромщик тогда попытался отговорить пассажира, но это не помогло. Он намекнул кое на что, чего никто на самом деле не понимал, но этот южанин все же вернулся и, должно быть, купил остров. Это плохо, и не только для него, но и для всех, потому что лучше бы оставить остров Альвер в покое. Никто не жил там уже сорок лет, да и тогда та пара долго не продержалась — их тела нашли выброшенными на берег, изуродованными до неузнаваемости, как будто сам Дьявол схватил их и, разбив о скалы, сбросил вниз, как бы предупреждая остальных. Да, это было настоящее предупреждение, и вот теперь на него снова не обращали внимания. Это напоминало какой-то цикл, длившийся веками, рассказы, передаваемые от отца к сыну. Местные сторонились острова, но время от времени появлялся чужак, селился там и… все кончалось тем же. Однажды от найдут этого парня мертвым на берегу. Или же совсем не найдут, он просто исчезнет.

Паромщик не хотел, чтобы кто-то жил на Альвере еще и потому, что это означало, что ему придется два раза в неделю доставлять туда почту и продукты. И дело не только в легенде: в штормовую погоду туда нелегко добраться. Альвер был недобрым местом, даже рыбаки, ловившие в глубоких водах, обходили этот остров, отворачиваясь в другую сторону, когда он возникал на горизонте — лучше было на него не смотреть. И вот теперь этот вековой цикл начинался снова.

Фрэнк Ингрэм перегнулся через корму, глядя на пенящийся след от лодки; рядом с ним сидел Джейк, черно-белый колли, прислонясь к нему всей своей тяжестью, как всегда. Джейк легко приспосабливался, он не возражал, если его куда-то везли — лишь бы быть при хозяине.

Солнечный свет вспыхивал на воде и так сильно слепил глаза, что когда Фрэнк смотрел вверх, в глазах у него рябило. Западное побережье в спокойную погоду разительно отличалось от того майского дня, когда ему пришлось скрываться от ненастья в каюте. Он ощущал дразнящее непостоянство погоды: завтра она может быть такой же буйной, какая она спокойная сегодня.

Фрэнк почувствовал на себе взгляд лодочника, буравивший его с презрением, почти со злостью. Потому что он — чужак. Его никто особенно не приветил, даже услужливый капитан порта, в прошлом военный моряк, помогал ему только потому, что это входило в его обязанности, а он привык выполнять приказы. Казалось, он говорил: «Если вы хотите жить на Альвере, сэр, это ваше дело. Я здесь нахожусь, чтобы помочь вам, сделать все, что от меня требуется, но не больше. Вот вам расписание движения парома, зависит, конечно, от погодных условий. Мы перевезем ваш багаж, потому что нам за это заплачено, а иначе мы бы не стали». Холодная вежливость, каждый раз добавляет «сэр».

Фрэнк посмотрел в другую сторону, защищая глаза от солнца. Паромщик стоял к нему спиной, но у Фрэнка было чувство, что тот отвернулся только что. Далеко на горизонте фермер смог разглядеть неровные очертания, которые слегка возвышались над морем, слишком большие для судна, длинные и плоские. Восточное побережье острова Альвер!

Легкий холодок пробежал по его спине, леденящая дрожь напомнила ему о том дне, три месяца назад. Альвер. Для него это был теперь не просто остров у западного побережья, это был его лом. Только сейчас он осознал это, и от шока у него перехватило дыхание — как будто начался приступ астмы. Он понял, что «Гильден Фарм» потеряна навеки, вместе с Гиллиан. Он потерял жену и дом; это походило на пробуждение от дурного сна, он понял, что все произошло наяву.

Минутное сожаление. Джейк еще сильнее прижался к его ноге, как будто он понял и захотел сказать: «Нам не следовало этого делать, хозяин. Надо было повременить с год, посмотреть, что будет тогда. Но сейчас слишком поздно».

— Боюсь, мы сожгли свои корабли, Джейк, — Фрэнк протянул руку и потрепал пса за уши. — У нас нет выбора, потому что даже если мы передумаем, остров этот у нас никто не купит, если его за сорок лет не купили.

Как будто отвечая ему, пес медленно постучал хвостом о палубу.

Теперь они хорошо видели остров, напоминающий огромное морское животное, плывущее на поверхности, с ужасной зубчатой головой на одном конце, сужающееся к удлиненному чешуйчатому хвосту на другом, частично погруженное в воду, чтобы наблюдающий не мог сразу понять, каков его подлинный размер. Голова поднята, зубастые челюсти раскрыты в устрашающем оскале.

Не приближайся, на Альвере смерть; всегда была и всегда будет.

— Мы все это просто выдумали, увлеклись фантазией, старик, — Фрэнк погладил Джейка по голове. Пес снова завилял хвостом, но опять медленно, без энтузиазма, как бы говоря: «Я пойду за тобой повсюду, хозяин. Даже если Альвер и недоброе место».

— Через десять минут пристанем, — паромщик говорил недоброжелательно, не вынув трубку изо рта, слюна скопилась в уголках его губ и медленно текла по щетинистому, выдвинутому подбородку. — Перенесите все на берег побыстрее, у нас нет времени здесь задерживаться. «Никто не задерживается на Альвере, если есть хоть что-то в голове», — подумал он.

До октября стояла прекрасная погода. Фрэнк без устали трудился, начиная с того дня, когда он прибыл на остров. Его первой задачей было сделать дом как можно более пригодным для жилья, использовав большую часть существующей мебели, изъеденной древоточцем, в качестве топлива для «Рэйбэрн»; заменить куски шифера на крыше; починить больше всего пострадавшие части дома; он даже ухитрился расшить швы каменной кладки на западном фронтоне.

Джейк спал на коврике в кухне, он ничего не понимал, но не испытывал неблагодарности, потому что эти первые несколько ночей ему разрешили оставаться в доме. На «Гильден Фарм» он всегда ночевал в сарае, но теперь для Фрэнка была важна компания.

В течение второй недели сентября прибыли овцы Фрэнка — двести кланфорестов, доставленные из Шропшира. В Шотландии и на островах вошла в моду эта порода; если же ты был шропширским фермером, то непременно разводил суффолкских овец — в этом не было никакого смысла, но так уж повелось.

Воздух уже стал холоднее; осень рано пришла на западные острова. Работа была лучшим лекарем скорби, обнаружил Фрэнк. Во многих отношениях он правильно поступил, перебравшись сюда, потому что в этом была какая-то новизна, какой-то вызов. Он уже начал думать о весне, сезоне окота овец.

Единственная преграда стояла на его пути, и он не мог избавиться от мысли о ней. На следующей неделе — годовщина смерти Гиллиан; во вторник ему будет трудно; он смирился с этим и морально подготовился. Это барьер, который он должен преодолеть; а потом жизнь продолжится, потому что он больше не станет огладываться назад каждый день, пытаясь вспомнить, что они с Гиллиан делали в это время год назад. После вторника для него начнется новый цикл.

Этот отсчет пугал его. В воскресенье вечером Фрэнк не стал подниматься в спальню, потому что не мог находиться один в постели, а чтобы переломить себя, ему не хватало силы воли. Вместо этого он задремал в кресле у «Рэйбэрн», потом заснул беспокойным сном и проспал всю ночь. На следующее утро он поднялся с болью в мышцах и в плохом настроении, с той небольшой головной болью, которая обычно усиливается в течение дня. Он не стал завтракать, только покормил Джейка и пошел к овцам. Его приветствовал хмурый, серый день — перерыв в долгой засухе, с моря надвигался туман. Дождя не будет, будет просто уныло и серо весь день. И с каждым часом усиливалось его собственное уныние.

Ему не хватало энергии, он занимался только самыми необходимыми делами, но оттягивал момент возвращения в дом, пока не стало темно. Голода он не ощущал; он едва заметил тошноту, и когда начал меркнуть дневной свет и он пришел домой, то без всякой охоты сделал себе сэндвич с мясными консервами, отдав большую часть Джейку, который стал привыкать выпрашивать у него куски.

Он затопил «Рэйнбэрн», сел рядом; смотрел на убогость обстановки и не видел ее; он знал, что сегодня опять будет спать здесь, несмотря на неудобство, и понял, что страшится завтрашнего дня. Даже собака, казалось, чувствовала приближение вторника и лежала, устроив морду между лап, широко раскрыв глаза, понимающе глядя на своего сгорбившегося хозяина.

Фрэнк пахал, он снова был на вершине поля на «Гильден Фарм», которое резко обрывалось, переходя в узкую полоску. Джейк сидел в кабине и был бы рад оставаться там весь день; все же это работа, хотя вокруг нет овец.

Когда Фрэнк повернул, чтобы перебраться через ведущую вниз борозду, он увидел, как далеко на дороге блеснул «Метро» — это Гиллиан ехала в город за кофе. Ее не будет пару часов; это была прогулка, покупка кофе — лишь ловкий предлог, чтобы поехать в город. Холодок пробежал у него по спине, ему захотелось включить фары, закричать ей, чтобы она не ехала. Бесполезно — его крик потонет в звуках радио у нее в автомобиле, да даже если бы не это, она все равно бы его не услышала. Отогнав дурные мысли, он попробовал сосредоточиться на пахоте. Нудная работа; просто ездишь вверх и вниз, пока не закончишь одно поле и не перейдешь на следующее. Изнуряет скорее духовно, чем физически — уж очень фермерские работы механизированы сегодня.

Он почти наполовину закончил работу, объезжал болотистый участок в середине поля, который ему так и не удалось осушить, когда его внимание внизу на дороге привлекла машина, въезжающая в ворота, белый «Эскорт» с синей мигалкой на крыше, на дверце красные буквы: «ПОЛИЦИЯ». У него перехватило дыхание, он увидел фигуру в синей униформе, стоящую рядом, ему показалось, что полицейскому как будто не хочется идти по вспаханному полю в туфлях. Констебль Прайс — он стоял слишком далеко, чтобы Фрэнк мог узнать его, но это не мог быть никто другой. У Фрэнка пересохло в горле. Он поднял плуг и поехал по диагонали к дороге. Он выключил радио, оно отвлекало. Что надо констеблю? Любая вещь из десяти: «Ты не продлил разрешение на дробовик, Фрэнк». Но он отослал его две недели назад. «Овец воруют. Я подумал, что надо и тебе сообщить, Фрэнк». Все ближе и ближе; так близко, что он видит мрачное выражение лица полицейского. Это недоброе известие. О Боже, я знаю, что ты собираешься сказать! Он схватился за руль, пытаясь включить радио, чтобы заглушить эти ужасные слова, чтобы они никогда не достигли его слуха, тогда этого не случится. Радио замолкло. Тебе надо остановиться, не то переедешь Прайса, сказал он себе. Тормоз, мотор работает, громко шумит, он нащупал ручку дверцы, но не для того, чтобы открыть ее, а чтобы держать закрытой, кабина звуконепроницаемая. Я не хочу этого слышать!

— Тебе придется выслушать меня, Фрэнк, — офицер казался выше ростом, чем раньше, обычное его дружелюбное выражение теперь сменилось на злорадное, он стоял, поднявшись на носках, лицо его было прижато к стеклу кабины, отчего напоминало живую горгулью. Губы его шевелились, слова проникали сквозь толстое стекло. Фрэнк отпрянул и натянул свои наушники, но даже они не могли заглушить слова, стучащие у него в мозгу.

— Гиллиан мертва, Фрэнк. От нее почти ничего не осталось, но тебе придется пойти со мной в морг, чтобы опознать труп.

— Заткнись, ты лжешь. Прочь с моей земли!

Ручка щелкнула, ее вырвало из сжатой руки Фрэнка, и дверца открылась. Сильные руки проникли в кабину, схватили его за запястья, стали вытаскивать наружу. Взять его, Джейк, ради Бога, взять этого лгущего мерзавца! Но Джейка в кабине не было.

— Пошли, ты посмотришь на тело жены, Фрэнк. Посмотри, что они с ней сделали. Вид не из лучших, ты можешь даже не узнать ее. Но я уверяю тебя: это Гиллиан.

Все поплыло в тумане, насмешливое лицо полицейского как будто дрожит, так что он не может быть уверен, что это Прайс. Нет, это невозможно — Прайс бы с ним так не поступил. Это какой-то обман. Может быть, но Гиллиан все равно мертва.

Солнце скрылось, становилось темно. Следуя за тяжело шагавшим силуэтом полицейского, он шел за ним, как будто заколдованный призывными звуками волшебной дудочки. Все вперед и вперед, в сгущающиеся сумерки — и где-то там лежит Гиллиан, мертвая и изуродованная. Фрэнк хотел закричать, но у него не получилось. Невозможно было нарушить окружающую их тишину. Тишину мертвых.

В этот миг Фрэнк Ингрэм проснулся, дрожа от холода и страха; первый слабый луч света прокрался в окна, «Рэйбэрн» ухе давно погасла, а Джейк все еще лежал, глядя на него со страхом в больших карих глазах. Джейк понял. Ты видел дурной сон, хозяин, говорило выражение его глаз. Этого следовало ожидать.

— Больше, чем сон, Джейк. Я никогда не смогу заснуть, если не распрощаюсь с прошлым. Боже, я же видел ее ровно год назад в морге, она смотрела на меня, хотя они закрыли ей глаза. Она была вся в швах, как будто им пришлось сложить ее снова, быстро и небрежно — для меня. Я не мог даже плакать, горе просто поглотило меня — и оно все еще не прошло. Сегодня этот день, и я все время жду, что полицейский снова появится.

У Фрэнка была пульсирующая боль в голове, но он не стал искать аспирин; никакие обезболивающие таблетки не смогли бы остановить стук в его висках. Он просто сидел, глядя в окно на светлеющее небо, и его охватила дрожь, потому что был вторник.

И все же овцы требовали ухода. Он заварил крепкий чай, решив не завтракать. Сегодня он будет опять поститься — в память о Гиллиан. Она страдала, поэтому и он должен страдать.

Ветер стал свежее, воздух наполнился влагой. Он сказал себе, что это не просто перерыв в сухой погоде, погода менялась. Осень пришла на остров, скоро зима. Внезапно он очень остро почувствовал одиночество и опять подумал о простом выходе. Так просто. Ему надо только дойти до мыса, до того места, где скалы отвесные и зубчатые, где море бьется о них даже в тихую погоду. Ему даже не пришлось бы прыгать, просто пройти вперед и споткнуться, упасть головой вниз в пенящийся Котел. Все бы было кончено мгновенно, волны с белыми барашками пены стали бы швырять его об острые края скалы, пока он не потерял бы сознание, а потом засосали бы его мертвое тело. Он содрогнулся. Эта мысль манила его.

Если же ему не хватит смелости, есть еще один простой способ. В кухонном шкафчике стоит бутылочка, полная аспирина. Он мог бы проглотить все таблетки, запивая крепким виски, приветствуя свой уход из жизни. Он помедлил на крыльце: две возможности. Джейк заскулил, потерся о его ногу. Он взлохматил псу шерсть на голове.

— Не волнуйся, Джейк, сначала я позвоню на материк, они приедут и заберут тебя на почтовом пароме. Хорошие овчарки везде нужны, у тебя будет отличное жилье, потому что ты — один из лучших псов. Я должен это сделать, бегство сюда было ошибкой, потому что я не могу от этого сбежать никуда.

Холодный ветер ударил ему в лицо, и в этот момент он услышал голос Гиллиан, так ясно, так отчетливо. Голос был твердый, но не сердитый, сочувствующий, но требовательный. Не делай этого, Фрэнк. Не делай этого ради меня, пожалуйста. Я не позволю тебе.

Он резко обернулся, словно ожидая увидеть ее стоящей там, но это был лишь Джейк, глядящий на него. Умоляюще. Не делай этого, хозяин — ты ведь слышал, что она сказала.

Он чуть было не заплакал, но вместо этого рассмеялся — смесь горя и радости, которую он не в силах понять. Решение принято, он ему подчинится. Гиллиан была где-то здесь, в измерении, которое недоступно его понятию, но она была здесь, это несомненно. Место безвременья, где она будет ждать его, все еще будет там, когда наступит этот день — но она велела ему ждать. И он будет ждать.

Все еще длился вторник, и ему будет трудно. Очень трудно.

Ночь. Фрэнк решил, что будет спать наверху. Это было сознательное решение, потому что Гиллиан говорила с ним, и он не будет чувствовать себя одиноким. Она будет там, в темноте, невидимая, неосязаемая. Но она точно будет там. Что-то наподобие союза, который он не мог постичь, но в глубине его горя это странным образом успокаивало его. Джейк постучал хвостом по полу, выражая согласие. Может быть, собаки понимают больше, чем люди.

Фрэнк лежал там в темноте, прислушиваясь к вою ветра, чувствуя, как он бьет по дому, как будто сердясь на него, потому что он отказался отдать свое тело стихии. Ей было отказано в обещанной добыче, и она пыталась добраться до него.

Он вспомнил, как это было год назад — точно так же он лежал в спальне на «Гильден Фарм», было так же темно, так же выл ветер. Он попытался заплакать, дать волю своему горю, и, наконец, ему это удалось.

И теперь, как и тогда, он заснул.

Кто-то кричал. Фрэнк слышал этот крик во сне, он беспокойно заворочался. Женщина… нет, женщины, пронзительные вопли ужаса, доходящие до необычайной силы, вой ветра, как будто пытающийся заглушить эти крики. Он постепенно проснулся, крики стали стихать, и когда сознание вернулось к нему, единственным звуком был вой ветра. И еще Джейк скулил внизу на кухне.

Фрэнк включил свет — по крайней мере, генератор все еще работает. Он натянул рубашку и брюки, спустился, спотыкаясь, по лестнице, вошел в кухню.

Джейк стоял у двери, царапал ее, шерсть поднялась на нем дыбом, глаза широко раскрыты. Он не обращал внимания на хозяина, стараясь выйти наружу.

— В чем дело, Джейк? — невольно он взглянул на часы, стоящие на камине. 2. 20. Слава Богу, вторник кончился, наступила среда!

Джейк оглянулся, прорычал: «Там что-то есть, хозяин. Или кто-то».

— Глупости, Джейк, — Фрэнк постарался пригладить шерсть на шее пса, но ему это не удалось — шерсть все равно стояла дыбом. — На острове кроме нас никого нет. Даже лисиц нет, только кролики. Это все во сне.

Снова Гиллиан, она кричит, потому что не может вылезти из разбитого «Метро». Нет, неправда, кроме них есть еще кто-то. И не один. Сон, кошмар, вот что это.

Но Джейк стоял на своём: «Там кто-то есть, хозяин!»

По телу Фрэнка вновь пробежали мурашки, это становилось уже привычным. Неохотно он взял мощный фонарь, щелкнул дверным замком: «Ладно, посмотрим. Чтобы мы оба удостоверились».

Дверь распахнулась силой ветра, дождь злобно хлестнул в лицо Фрэнку. Луч фонаря высветил пелену дождевых капель, мириады мигающих зловещих глаз, рычащих ему в гневе. Мы хотим тебя, Фрэнк Ингрэм, выходи!

— Иди, Джейк, посмотри! — Я ужасный трус, подумал он. Я не собираюсь идти туда в такую ночь.

Джейк скулил и ежился, зажав хвост между задними лапами. Он посмотрел на фермера, и в его собачьих глазах был ужас;

— Ну что ж, мы не можем всю ночь напролет простоять тут с этой открытой дверью.

Фрэнк закрыл дверь, преодолев силу ветра. Он опустил засов; не потому, что я напуган тем, что может там быть, уговаривал он себя, а потому, что я не хочу, чтобы ее распахнуло ветром.

Колли вновь лежал у печки, свернувшись, как будто хотел казаться как можно незаметнее. Он посмотрел на дверь, тихонько прорычал и замолк.

— Доволен? — Фрэнк попытался рассмеяться, но получилось мрачновато.

Он вернулся наверх и лег в постель одетым, стараясь услышать что-то сквозь шум ветра и дождя, стучащего по окну. Ничего не было слышно, и раньше ничего не было. Это просто еще один сон, будут и другие. Должны быть. Но прошел год, начинался новый цикл. Теперь все будет лучше.

— Поторопитесь, — высокая фигура лэрда неясно вырисовывалась в темноте, когда он вел жену и дочерей через внутренний двор замка Альвер, и его темный плащ развевался на ветру. Зок ждет нас на берегу, мы не можем терять время. Английские солдаты могут быть здесь на рассвете.

Мари сдержала крик боли. Теплая влажность на ее бедрах говорила о том, что у нее опять началось кровотечение, и она чуть не потеряла сознание. Но она собрала все оставшиеся силы, потому что если бы она упала, это бы ускорило исполнение уготовленной им участи, какой бы ужасной она ни была. Она подозревала, что ее дьявольский супруг проявил вероломство. Почему вдруг он, который открыто заявлял о своем желании истребить отпрысков женского рода, избавить Альвер от этого проклятия, теперь старается спасти их от англичан? Он смог бы избавиться от них, не обагрив свои руки их кровью. Она оперлась на руку Мэри, позволив той тащить себя вперед.

Сквозь летящие облака проглядывал месяц. Изредка принимался моросить дождь. Ветер рвал их одежду. Эта ночь не годилась для морских путешествий, даже Зок так считал — но лодочник послушается своего хозяина, что бы из этого ни вышло.

Они достигли извилистой, скалистой дорожки, ведущей к берегу; лэрд шел впереди, уверенно шагая с ловкостью горного козла, время от времени оборачиваясь к ним, поторапливая и осыпая проклятьями.

Идис плакала, держась за Элизабет. Маргарет замыкала это шествие, и однажды она помедлила, как будто подумала о том, чтобы побежать в конюшню и вскочить на лошадь. Но ей бы не удалось это осуществить.

Они оказались на берегу, острые камни врезались в их обутые в сандалии ноги; море казалось надвигающейся на них темной массой, волны его были в белых барашках. А в бухте Мари разглядела очертание лодки, старого суденышка, которое Зок использовал для своих многочисленных путешествий на острова; лодка была глубоко в воде, натягивая швартовы.

Из темноты возникла сгорбленная фигура; лицо человека нельзя было рассмотреть, но им оно было известно достаточно хорошо: голова напоминала высохшую реликвию какого-то дикарского племени, глаза глубоко запали, и на первый взгляд казалось, что их не было вовсе. Крючковатый нос, из которого на грязные седые усы текла слизь. Тонкие, жестокие губы прятались в клочьях бороды, доходящей ему до груди. Ненормально короткие ноги и длинные руки. Это был карлик, который, казалось, постоянно пытался вытянуться в полный рост, но это ему никак не удавалось. О Зоке говорили, что он черный маг, которого Альвер защитил от охотников на колдунов для собственных целей. Слабый, но способный управлять лодкой в самый сильный шторм.

— Хозяин, — лодочник слегка поклонился. — Я готов выйти в море.

— Хорошо, — Альверу приходилось кричать, чтобы его услышали сквозь вой ветра. — Нам нельзя медлить. Я не успокоюсь, пока миледи и дочери не будут в безопасности от англичан на острове.

На секунду в прорыве между облаками показалась луна, осветившая изуродованное лицо Зока, заставив женщин вскрикнуть от ужаса. Потому что улыбка лодочника выражала не преданность и любезность по отношению к женщинам, бежавшим от ненавистного врага; это было выражение коварства, подтверждение того, что ему известен какой-то дьявольский план.

— Как долго? — Мари повернулась к мужу и попыталась разглядеть его костлявое лицо, но оно было скрыто тенью капюшона. — Как долго… должны мы оставаться на этом острове?

— До тех пор, пока возвращение не будет безопасно, — ответ прозвучал сразу же. — Я решу, когда наступит время и пошлю Зока привезти вас. Но на глупые вопросы нет времени. Отправляйтесь, пока есть возможность плыть.

Зок забрался на борт и протянул свою искривленную руку, чтобы помочь своим пассажиркам. Мари первая. Она вздрогнула от его холодного прикосновения, от его грубых пальцев, от того, как они вцепились в ее нежную кожу, как будто Зок получал садистское удовольствие от того, что причиняет ей боль. Она упала на палубу, но он не сделал и шага, чтобы помочь ей. Затем Мэри. Он силой затащил ее на борт, потом сграбастал Элизабет, так близко притянув ее к своему лицу, что она отпрянула от исходившего от него зловония. Маргарет, а затем Идис. Маленькая девочка плакала и сопротивлялась, за что лэрд сердито ударил ее.

Мари с трудом поднялась на колени и посмотрела за борт. Она увидела фигуру лэрда в серебристом свете луны, зловещая черная фигура, злорадствующая, а потом развязывающая веревки, как бы говоря этим: «Лодочник, не медли, делай все, что я тебе велел, не подведи меня!»

Лодка накренилась, мать и дочери упали в кучу на скользкие доски. Идис завизжала от страха, вцепившись в мать. Течение подхватило лодку, отогнало ее, кружа, от берега, и они смотрели, как похожий на краба Зок пытался справиться с рулем.

Мари не оглядывалась — в этом не было смысла. Вода захлестнула лодку и намочила их. Какова бы ни была их участь, они были бессильны изменить ее. Лэрд Альвер распорядился, а Зок выполнит его приказ.

Лодку мотало как щепку, кидало из стороны в сторону на огромных волнах. Даже Зоку было не под силу справиться с ее управлением и вести суденышко в нужном направлении. Мари подумала, не решил ли лэрд избавиться от жены и детей, отдав их во власть океана? И все же этот уродливый лодочник, скорчившийся у штурвала, казалось, держал определенный курс, к тому же Зок и прежде выходил в море в такую погоду. Местные крестьяне шепотом говорили, будто сам Дьявол направляет своего слугу, защищая его от опасностей, таящихся в морской пучине. Мари вздрогнула и прижала к себе дочерей. Если им суждено умереть, то они хотя бы все вместе. Но сейчас, в эту жуткую ночь, она страшилась не за их жизнь, а за их души.

Ее пальцы тайком ощупали складки испачканного плаща и сжали рукоятку маленького кинжала, спрятанного ею. Но что же станет с детьми, если она убьет себя? Только поэтому Мари не вонзила лезвие в сердце. Она не могла оставить их. Но могла ли она освободиться, даже в смерти?

Она знала о слухах, которые шепотом передавались людьми в горах и лощинах о лэрде Альвере. Не только о его крестьянских девках, это была всего лишь часть его темных секретов. Говорили, что на Вальпургиеву ночь лэрд поднимался к старой, разрушенной часовне за оленьим лесом, что будто это древнее место поклонения не было больше храмом Божьим, но храмом Дьявола; что там приносили в жертву животных, а их кровь пили ведьмы, собравшиеся на шабаш, а затем все предавались бесстыдным оргиям.

Элис, внучка старого пастуха, красивая семнадцатилетняя девушка, таинственным образом исчезла после одной такой Вальпургиевой ночи. Некоторые говорили, что она ждала ребенка от Альвера, что он выгнал ее из своих владений; другие же — что произошло ужасное человеческое жертвоприношение, во время которого обезумевшие участники его пили человеческую кровь, и что сам Дьявол появился там и благословил своих учеников.

Все это сплетни; Мари не слушала тех людей, считая рассказы их небылицами. До сих пор. Находясь в бушующем море, со сморщенным Зоком у руля, она больше не сомневалась, что это правда. Если бы они умерли, и души их успокоились бы. Но была ли смерть избавлением? Если местные жители говорили правду, тогда Мари и ее дочери обречены быть рабынями тьмы навеки.

Идис затошнило, она бросилась на затопленную палубу, плача, ее вырвало. Элизабет и Маргарет тщетно пытались упокоить ее. Огромная волна почти накрыла лодку, казавшуюся такой крошечной в этом водяном безумии. Казалось, что вот-вот суденышко опрокинется, но каким-то непостижимым образом лодка плыла по вспененным волнам, ее вновь и вновь подбрасывало вверх, потом она падала и поднималась снова. Но Зок был тверд; сгорбившись у руля, глухой к опасности; если бы не карлик-лодочник, у них могла появиться надежда на спасение. Но больше всего их страшил их удел, их окончательная судьба. Утонуть было бы благословением по сравнению с тем, что их ждало.

Месяц больше не проглядывал сквозь тяжелые облака, как будто боялся показаться, зная, что подобные дела должны вершиться под покровом темноты. Дождь перемешался с морскими брызгами и Мари с детьми не могли разглядеть даже Зока. То была ночь пытки, когда ад — это не вечное пламя, а нескончаемое злое море, и, может быть, лодочнику надлежало доставить их на реку Стикс, в подземное царство Гадеса.

Мари подумала, что стало светлее, так как она могла рассмотреть слабые очертания их ужасного надсмотрщика. Она взглянула на небо и увидела, что месяц исчез. Небо слегка посветлело, появились сероватые проблески приближающегося рассвета. Но шторм не ослаб, его ярость не утихла.

Внезапно по обеим сторонам возникли отвесные скалы, их высокие зубчатые вершины напоминали гигантских орлов, выжидающих момента броситься на свою утреннюю добычу. Они находились в узкой бухте, где пенилась вода, угрожая разбить лодку в щепки о теснящиеся по бокам скалы. У Мари перехватило дыхание, она поняла, что они прибыли на остров Альвер и завершили свой опасный переход с материка. Они были спасены от опасностей морской пучины, направляемые какой-то ужасной силой, которой служил этот нелепый лодочник. Они наверняка прибыли в ад.

Зок стоял, сохраняя каким-то образом равновесие в качающейся лодке, умело раскручивая веревку. Он выбросил ее конец с грузом. Марк показалось, будто она услыхала, как он стукнулся о скалу. Лодка дернулась, затем пришла в равновесие, заскрежетала по дну. Они были на мели.

В полутьме Мари оглядела лица остальных и увидела, что они бледны, охвачены ужасом, глаза их бегали, губы бормотали молитвы о спасении. Они лежали, сгрудившись, прижавшись друг к другу, в воде, залившей скользкое дно лодки.

Зок рискованно прилепился на носу. Они увидели, как он прыгнул и исчез из виду, словно ловкая обезьянка, тянущая каким-то образом лодку за нос на каменистый берег, закрепляя швартовы Потом он вернулся, и лицо его в свете раннего утра выражало злобу и злорадство. Он ругал их, обзывал никчемными девками, велел им вылезать на берег.

Идис пошла первая, переступив через Мэри. Она была подхвачена лодочником. Девочка взвизгнула от ужаса, когда он сначала поднял ее, а затем грубо швырнул на каменистый берег. Потом лодочник вытащил Мэри, и она полетела на берег, упав головой вперед. Наступила очередь Маргарет, и она упала, растянувшись, на Мэри. Зок брызгал слюной. Нескрываемая злоба была на его лице, когда он заорал, чтобы они поторапливались. Лодка дернулась, словно пытаясь оборвать трос и поскорее покинуть этот остров зла. Мари отшатнулась от протянутой к ней крючковатой руки и упала. Зока охватила ярость, он обозвал ее шлюхой, вновь велел торопиться. Медленно, с трудом она поднялась, просунула руку под просторный свой плащ, намокший и облепивший ее стройную фигуру, вновь ее пальцы обвились вокруг резной рукоятки кинжала, крепко сжали ее.

Зок опять стал поносить ее, этот дьявол, странно спешащий покинуть свой собственный ад. Правой рукой он грубо схватил ее за левое запястье, рванул вперед и начал перетаскивать через борт, вне себя от ярости за эту задержку.

Медленно Мари достала нож из складок промокшей одежды.

С наступлением осени на остров прилетели гуси. Фрэнк был на восточном склоне холма, где паслись его кланфоресты, когда он заметил первую стаю, неровную линию едва различимых точек; некоторые птицы прятались в низких облаках, всего же их было, может быть, пятьдесят, они кружились, снижая высоту, их дикие крики доносил до него ветер.

Зачарованный, он смотрел, как они начали снижаться по спирали, вожаки опустились на огромную болотистую местность, известную как Торфяное болото, остальные присоединились позже. Они опустились и сразу же начали пастись, голодные и уставшие после длительного перелета с арктических просторов — они вернулись с мест гнездовья на западные острова. Дикие гуси — он читал о них — это вид, от которого произошли гуси домашние. Дикие и свободные. Как и он сам.

Он простоял там час, может и больше, наблюдая за ними. Опустилось еще несколько стай, присоединившись к ним, и когда они паслись на траве, он заметил, что старый гусак, очевидно, их вожак, пасся отдельно от других, время от времени поднимая голову и оглядываясь вокруг. Гуси устали, но вовсе не утратили бдительность — от этого зависело их выживание.

Его мысли были прерваны повизгиванием Джейка, и он наклонился, чтобы погладить собаку.

— Гуси, старина, — тихо сказал он, — Как насчет того, чтобы подстрелить одного завтра, а?

Джейк энергично застучал хвостом по траве, как будто он понял.

— Только одного, на ужин, — Фрэнк выпрямился. — Не больше, потому что я хочу, чтобы они прилетали каждую зиму. Может быть, именно гусей мы и слышали прошлой ночью, это они нас так сильно напугали.

На этот раз Джейк не вильнул хвостом; только ему известным чутьем он прекрасно понимал: что бы это ни было, что потревожило их прошлой ночью, но только не дикие гуси. И, в любом случае, эти дикие гуси тогда еще не прилетели.

Вернувшись в дом, Фрэнк поджарил себе баранью отбивную, отварил картошку и открыл банку консервированного горошка из холодильника. Впервые после смерти Гиллиан он приготовил себе обед — это был явный признак того, что он возвращается к жизни.

Дождь хлестал по окнам, «Рэйбэрн» время от времени дымила. Нужно бы почистить дымоход и вытяжную трубу — до этой работы он еще не добрался. Может быть, он займется этим завтра; это надо сделать, пока не наступила настоящая зима.

Поев, Фрэнк уселся у плиты с журналом, на сей раз стал по-настоящему читать его, а не просто перелистывать страницы. Фермерство на острове отличалось от фермерства на материке; с приближением зимы приходилось загонять всех овец во двор, разместив как можно больше их под крышей, и откармливать там.

Короткие дни проходили однообразно и монотонно — утром и Днем он заполнял ясли, а остальное время занимался заготовкой топлива. Самое главное было выжить вообще; сражаться со стихией, а по вечерам устраиваться как можно удобнее. Рано ложиться и рано вставать, а для чего-то иного времени просто не было.

Фрэнк порылся в чулане и отыскал старое 12-калиберное ружье, которым он не пользовался с того времени, как подстрелил лису, нападавшую на овец на «Гильден Фарм». Он нашел ветошь и почистил стволы. Внутри стволы были поцарапаны и покрыты щербинками — типичное ружье фермера, средство убийства животных-вредителей или для того, чтобы подстрелить себе в поле кое-что к обеду. Ничего особенного, но если держать его твердо в руках, это ружье становится смертельным. Оно принадлежало его отцу, происходило с тех времен, когда старый Дик Ингрэм охотился на кроликов ради заработка во времена Депрессии. Осталось еще несколько патронов старика, Фрэнк высыпал их из коробки на стол — «максимумы» в темно-красных гильзах, дробь N 4. Они убивают так же хорошо, как и пятьдесят лет назад, и если он смог застрелить ими лису, то сможет сбить и дикого гуся. В общем, он это докажет или опровергнет завтра на рассвете.

— Ляжем спать рано, Джейк — нам придется встать до рассвета, — Фрэнк подбросил в печь пару полешек и затушил пламя. — Завтра мы идем на охоту.

Лежа в постели, Фрэнк раздумывал, выдержит ли этот каменный дом силу ураганного ветра. Он утешал себя тем, что если здание уже простояло двести лет, сопротивляясь всевозможным капризам природы, то оно простоит еще около ста лет, надо лишь время от времени подновлять крышу. В старину умели строить.

Он задремал и собирался уже с приятностью погрузиться в глубокий сон, как вдруг вздрогнул и проснулся. Сначала он не был уверен, что именно разбудило его. Вероятно, ветер; еще одну шиферную плитку сорвало, и она разбилась, упав на землю. Внизу заскулил Джейк. И тогда Фрэнк услышал крики.

Он напрягся; поднялся на локте. Крик повторился, отдаленный, где-то у Котла, наверно. Женщина, кричит истерически, затем к ней присоединились другие. Крики, полные ужаса, доносило ветром, и на этот раз сомнений быть не могло.

Затем крики замерли — так же внезапно, как они начались. Теперь был слышен лишь шум ветра, осаждающего дом, стучащего по дверям и окнам. Проснись, кто-то в страшной опасности.

Но там никого нет, не может быть. Потому что на острове Альвер нет никого, кроме него. Да еще Джейк — колли перестал подвывать.

Фермер подавил в себе порыв спуститься вниз. Какой толк? Он откроет дверь дождю и ветру, посветит фонарем в бурю, закроет дверь и вернется в постель. Вместо этого он остался лежать, чувствуя, как по телу бегут мурашки, встревоженный, дрожащий, напуганный непонятным. Если бы кто-то находился там в беде, он бы ответил на крик о помощи. Но там никого не было. Вот почему это так пугало.

Фрэнк вышел из дома за полчаса до рассвета, держа в руках старое ружье. Джейк бежал следом. Пес был удивлен, но следовал за хозяином повсюду.

Фрэнк шел против ветра, он обогнул холм и спустился к Торфяному болоту. Ночной ураган стих, дождь перестал, остался только ветер. В предрассветной полутьме он увидел острые очертания высоких камышей, где утесник сливался с камышовыми зарослями Торфяного болота. Ландшафт, который почти не изменился за пять столетий, потому что никто не добывал здесь торф.

Он присел на корточки, Джейк крепко прижался к его ноге. Нет смысла идти дальше, ему лучше остаться здесь до рассвета. Царила тишина — только ветер шелестел в камышах. Он даже не знал, на болоте ли еще гуси — они ведь могли улететь на ночлег к морю и вернуться пастись после наступления рассвета. Он так не думал, потому что здесь, на Альвере, у них нет ночных врагов — ни лис, ни человека, который уже десятилетия не охотился за ними. Он сказал себе, что гуси спят здесь, на Торфяном болоте.

Издалека до него долетело слабое уинк-уинк. Он напрягся; это, конечно, гусиный зов; вероятно, старый гусак сообщает своей стае, что рассвет близок и пора начинать пастись. Они были, однако, далеко от него, может быть, в четверти мили. В этом случае ему будет трудно и неудобно подкрадываться, и они могут заметить его и улететь задолго до того, как он окажется на расстоянии выстрела.

Небо на востоке начало чуть светлеть, когда Фрэнк Ингрэм услышал крик. Ошибки быть не могло — пронзительный крик, полный ужаса, прекратился он так же внезапно, как и начался, как будто кричащую быстро заставили замолчать.

У Фрэнка застыла кровь в жилах, и он почувствовал, как Джейк жмется к нему, скуля от страха. Фермер стоял в оцепенении; он бы, может быть, повернулся и бросился бежать, если бы смог. Он знал, что там был кто-то на Торфяном болоте — и кто бы они ни были, с ними случилось что-то явно неприятное.

Он медленно выдохнул, почувствовав, как весь дрожит, пляшущими пальцами щелкнул обоими курками. Напряженно вглядываясь в серую темноту, он мысленно подгонял рассвет.

Крик продолжался пару секунд, не больше. Затем последовали несколько мгновений ужаса, во время которых он потерял счет времени, напрягая слух, ожидая, что крик раздастся снова. И вдруг, без всякого предупреждения, все Торфяное болото, казалось, наполнилось жизнью. Крики гусей, встревоженные крики пробудившихся и пришедших в движение птиц, шум взмахивающих крыльев, сопровождаемый диким хором — этот звук заглушил бы и тысячу воплей.

Он увидел диких гусей — длинную, неровную вереницу. Птицы летели на высоте не более двадцати ярдов, их полет возглавлял тот самый старый гусак, невольно направляя стаю прямо на заряженное ружье. Раньше они сидели далеко в коварной трясине, в безопасности от охотника, но этот крик заставил их перелететь туда, где в засаде ждала смерть, как будто между стрелком и загонщиком существовала договоренность.

Инстинктивно Фрэнк поднял ружье к плечу. Он дрожал, дрожали и стволы; гуси были повсюду, все утреннее небо было наполнено ими. Первый выстрел прокатился по болоту, эхо его пророкотало, отскочив от склона холма. Вожак должен бы был камнем упасть замертво, полететь на землю, сложив крылья; вместо этого он громко закричал и попытался подняться ввысь; летящие за ним птицы последовали его примеру, сбившись от испуга в кучу.

Фрэнк выстрелил из второго ствола, не прицеливаясь, это был панический выстрел во взлетающих гусей. Он был поражен, что промазал по довольно легкой цели с первого раза. Гуси громко кричали; воздух дрожал от взмахов их крыльев. Он выругался, но когда он с досадой смотрел на улетающих птиц, один гусь отделился от стаи и начал опускаться в сторону холма, летя на одном крыле.

— За ним, Джейк! — Фрэнк бежал, не разбирая дороги, забыв об осторожности, он подгонял собаку и видел, как раненая птица упала, исчезнув в высокой траве. Но Джейк не был охотничьим псом; он понимал только команды, касающиеся овец. Джейк бежал рядом с хозяином, вопросительно поглядывая на Фрэнка, не в силах понять, чего от него хотят.

Гусь лежал на спине; сложенные крылья его были раскинуты, такой же прекрасный в смерти, каким он был при жизни. Фрэнк стоял и смотрел на него, даже Джейк отпрянул от мертвой птицы. Волнение погони прошло, на сегодня им обеспечен ужин. Вот таков конец этого великолепного создания природы, подумал Фрэнк.

Только тогда он вспомнил о крике. Медленно он повернулся, держа мертвого гуся за шею, зорко огляделся вокруг. Было уже почти светло, и Фрэнк видел все Торфяное болото: несколько сот акров болотистой почвы, поросшей густым камышом, в котором могла бы спрятаться целая армия. Свежий ветер сгибал камыш. Он ничего не увидел, не заметил никакого неестественного движения; пустая земля — даже дикие гуси улетели.

Но что-то определенно вспугнуло гусей.

На то, чтобы ощипать и разделать гуся, у Фрэнка ушло полтора часа. Когда-то он разделывал домашнюю птицу — индюков и петухов на Рождество — но у него не было опыта по ощипыванию водоплавающих птиц.

— Сегодня мы будем поздно ужинать, Джейк, — у Фрэнка болели пальцы, было уже шесть часов. — Думаю, около девяти.

Колли посмотрел на него печально, даже не постучал хвостом об пол в знак согласия. Джейк весь день вел себя странно: не отходил от Фрэнка, когда они были на пастбище, только по его приказу пригонял овцу. Он все время оглядывался вокруг, иногда полз на брюхе. Он боялся чего-то.

Фрэнка встревожило поведение собаки; оно начинало действовать ему на нервы. Если Джейк оглядывался, Фрэнк невольно смотрел туда же, ожидая увидеть… что? Этот крик на Торфяном болоте был реальный, он все еще эхом отзывался в мозгу фермера. Но ведь на Альвере никого больше нет. Или есть? Если да, то им негде спрятаться, кроме как в тех пещерах на берегу рядом с бухтой — а они наполняются водой во время каждого прилива. Любой, кто прятался там, не только утонул бы, но его разбило бы на куски о скалы. Так что на Альвере никого не может быть. Разве не так?

Он попытался найти логическое объяснение. Крик лисицы, призывающей самца в период спаривания, очень похож на крик человека. Но ведь на острове нет лисиц, они никаким образом не могли перебраться с материка, если только кто-то не завез сюда пару. Но с какой целью? Никто ведь не охотился на Альвере.

Наконец гусь был в духовке. Фрэнк посмотрел на часы — за стол он сядет скорее в десять, чем в девять. Подумав, он пересек комнату и задвинул дверной засов. Он знал, что это глупо, что делает это лишь для успокоения нервов. Но так он чувствовал себя безопаснее. Джейк следил за ним взглядом, вильнул один раз хвостом, чтобы дать ему понять: «Так-то лучше, хозяин. Безопаснее, когда дверь на запоре».

Фрэнк сел в кресло и опять взял в руки журнал для фермеров. Он был уже потрепан — Фрэнк прочел его дважды. Так, завтра среда, придет почтовый паром. Он получит следующий номер журнала для чтения. Более того, он пообщается с людьми, даже если это только мрачный старый паромщик.

Ветер вновь усилился — на острове редко было тихо. К этому ему придется привыкнуть. Он попытался заставить себя не прислушиваться — не к начинающейся буре, а к тому, что она могла заглушать. В конце концов он включил радио и стал крутить ручку, пока не нашел какую-то музыку. Если кто и собирается сегодня там кричать, он не хочет их слышать.

Птица в духовке пахла восхитительно — аппетитный аромат тушащегося мяса и приправ, которыми Фрэнк наполнил гуся. Это создавало домашнюю атмосферу, атмосферу реальности. Он не понимал, что голоден. Это был долгий день, и завтра ему не надо вставать до рассвета. Если дикие гуси вернулись на Торфяное болото, они могут там безбоязненно оставаться. Может быть, он подстрелит еще одного к Рождеству. Может быть и не станет. Торфяного болота следует избегать на рассвете и в сумерках. В следующий раз он отправится в засаду днем.

— Так, думаю, что гусь готов почти… Эй, черт побери, да что с тобой? — Фрэнк поднялся с кресла, чтобы подойти к печи и посмотреть гуся, когда Джейк вдруг вытянулся во всю длину, царапая брюхом по полу, шерсть на нем встала дыбом. Глаза собаки неотрывно смотрели на дверь, в горле у него слышалось глухое рычание; в этом рычании была как угроза, так и страх. — Не дури, Джейк, там никого…

Фрэнк не успел закончить фразу, потому что раздался громкий стук в дверь, барабанная дробь кулаками, от которой массивная деревянная дверь задрожала.

Повизгивание Джейка перешло в вой, он съежился, зажав хвост между лапами.

Стук раздался снова, с настойчивостью, которая не уменьшалась. Кто бы ни стоял там в бурной ночи, его надо было впустить.

Сила карлика была невероятна. Мари почувствовала, как взлетела в воздух, задев за борт лодки, ей стало больно от этого удара. Она знала, что этот страшный лодочник может сломать ей руку или даже ногу, когда она падала на каменистый берег.

Но в своем отчаянии она не обращала ни на что внимания: пальцы ее свободной руки цепко держали рукоятку небольшого кинжала, доставая его из складок одежды. Короткое лезвие остро как бритва; конюх Ангус наточил его для Мари, и он не задавал вопросов.

Она достала кинжал и увидела туго натянутый трос. Кинжал влажно поблескивал в сером свете утра у ее груди. Один удар вниз; времени на второй не хватит — ее удар должен быть точен, ей должно хватить убывающих сил.

Победный клич сорвался с ее покрытых солью губ, когда сталь разрезала ссученные пеньковые волокна, разрезала легко; она почувствовала, как они разлетелись, несмотря на то, что Зок перекинул ее за борт, и она полетела на берег. Послышался слабый звон стали о скалу, кода кинжал выпал из ее руки и запрыгал в сторону.

Ветер выл в бухте и в пенящемся Котле, издавая вопли отчаяния, как будто сама природа знала о содеянном ею. Этот вой почти заглушил визг ярости, который испустил Зок, когда он понял, что сделала Мари. Но было слишком поздно!

Лодочник прыгнул вперед и предпринял отчаянную попытку схватить отрезанный конец троса, когда он уже оторвался, словно извивающиеся щупальца какого-то скользкого морского существа, стремящегося вернуться в бушующие глубины океана. Лодка поднялась на дыбы как разгневанная лошадь, порвавшая поводья, взбрыкивая и поворачиваясь. Ее швыряло из стороны в сторону, засасывая в узкий пролив, она была во власти волн, без кормчего, беспомощная.

Поток подхватил ее, воя от злости, подбросил вверх, затем швырнул о скалу. Дерево разлетелось в щепки, нос лодки раскололся, словно раскрылся кричащий от ужаса рот. Лодку опять бросило вниз, потом вверх, швырнуло в сторону, ударив о Противоположную скалу. Плавающие обломки вихрем понесло к берегу, затем течение вновь подхватило их и погребло под горами темной воды с белыми вершинами.

— Дура! — Зок заломил свои костлявые руки в беспомощной ярости, лицо его от злости изменилось до неузнаваемости. Простирая длинные руки, он что-то визжал, может быть, просил помощи у своего хозяина, властелина тьмы. Он сделал движение, как будто собрался кинуться в поток за своим судном в тщетной попытке воскресить его из океанской могилы, затем заковылял неверной походкой, сумев в последний момент сохранить равновесие.

— Глупая шлюха! — он повернулся к Мари, наклонился над ней, его ярость была ужасна. — Теперь я пропаду вместе с вами. Я умру здесь с голоду точно так же, как мой хозяин хотел уморить вас, и чайки обклюют наши кости дочиста!

— Значит, я была права, — Мари безжалостно рассмеялась. В этот момент она ненавидела лэрда Альвера больше, чем когда-либо за двадцать лет этого жестокого брака. — Мой муж собирался избавиться от женского проклятья рода Альверов. Как жаль, что его нет с нами, чтобы разделить эту ссылку на смерть!

Кулаки лодочника сжались, он поднял их, как будто собирался ударить ее, затем вдруг обмяк, все его изуродованное тело, казалось, поникло. Обычное выражение его лица изменилось, злость перешла во что-то иное — в страх! Скорчившись, как уродливый ребенок, который вот-вот расплачется, ломая себе руки в отчаянии.

— Мы все умрем, — заскулил он.

— А чья в том вина? — резко спросила Мари, внезапно ощутив свое превосходство над ним. Она осмотрела скалистый берег и увидела кинжал, лежащий в нескольких футах от нее. Она подавила соблазн броситься и схватить его; сейчас он ей пока не нужен.

— У меня не было выхода, — скулил Зок. — Хозяин велел бы убить меня, если бы я отказался, принес бы меня в жертву Люциферу в старой часовне. Мою кровь выпустили бы в чашу и ее бы выпили шлюхи Альвера.

— Так это все правда! — Мари посмотрела на дочерей; Мэри и Элизабет подозревали; она не была уверена, знала ли Маргарет? Но Идис ничего не должна знать, она слишком мала. — Что ж, мы здесь, прикованы к этому острову, и ничто не изменит этого.

— Мы умрем! — Зок издал резкий вопль, упал на камень.

— Нет, мы не умрем! — Мари говорила уверенным тоном ради Идис. — У нас есть кров — старый дом. Что ж до пищи, то тебе придется ставить капканы на кроликов и ловить сетью морских птиц. И, конечно же, здесь можно отыскать съедобные коренья и травы. Твой хозяин, лэрд, больше не властен над тобой. Я твоя госпожа, и ты будешь слушаться меня и моих дочерей. Помни: нас больше, и если ты что-то задумаешь, мы сбросим тебя со скалы в Котел. Может быть, — ее глаза сузились, — нам вообще будет лучше без тебя.

— О нет, миледи, — Зок поклонился, и со злорадством Мари заметила, что его тело дрожит. — Вы можете положиться на меня, я буду служить вам своей жалкой жизнью. Я даю вам слово. Только пощадите меня, и я буду добывать вам пищу, приносить топливо и копать торф для огня. Я обещаю вам.

— Очень хорошо, — Мари наклонилась и подняла кинжал, спрятав его в складках мокрой одежды. — Пора идти, а то мы все умрем от воспаления легких. Веди нас к дому, Зок. Разожги огонь, мы высушим одежду. И пока мы этим занимаемся, ты можешь поискать какую-то еду. Пошли, мы не можем здесь дольше оставаться!

Зок тащился впереди этой процессии, направлявшейся по дороге, ведущей в глубь острова, группа ссыльных, благодарных только за то, что они живы. Но их борьба за выживание только начиналась.

Не веря ушам своим, Фрэнк посмотрел сначала на съежившегося пса, потом на дверь. Нет, это какая-то галлюцинация, продолжение ночного кошмара; эти крики в ночи тоже были частью кошмара. Джейк тихо зарычал: «Это не сон, хозяин, там кто-то есть».

Стук раздался снова, на этот раз громче, загрохотал запор, и засов, казалось, напрягся, как будто тот, кто стоял за дверью, 'толкал ее, отчаянно пытаясь попасть в дом.

Но ведь на острове нет никого кроме меня и старины Джейка, сказал Фрэнк себе в сотый раз. И в такую ночь, как сегодня, никто не смог бы причалить к берегу. У него закололо в затылке, мурашки пробежали по голове.

— Откройте, пожалуйста! — женский голос, обезумевший, снова по двери забарабанили кулаками.

Ночью кричал женский голос, и на Торфяном болоте сегодня утром — тоже, мрачно подумал Фрэнк. Он стоял неподвижно, не в силах решиться. Кто бы они ни были, я не могу не впустить их.

— Подождите, — крикнул он. — Я сейчас.

Минута для того, чтобы собраться с духом, и эта минута показалась вечностью. Джейк посмотрел на хозяина и еще раз прорычал, это был горловой рык, означавший: «Не открывай, хозяин».

Фрэнк бросил взгляд на стоящее в углу ружье, нечищенное после утренней охоты, наполовину полная коробка патронов лежит на каминной полке. Он взял ружье, переломил его, пошарил в коробке в поисках патронов. Два «максимума». Он щелкнул казенником и подумал, что курки взводить не стоит. Гостей не встречают со взведенными курками.

— Спокойно, Джейк, — он подошел к двери и помедлил, держась за засов, все еще не в состоянии решиться. Но он знал, что в конце концов откроет. Он дрожал, голос его был чужим, неуверенным, когда он спросил: «Кто это?»

— О, пожалуйста, впустите нас, мы все промокли и замерзли. Мы потерялись.

Мы! Это означает, что за дверью не один человек, может быть, молодая женщина с мужем или другом. Грабители, решившие хитростью проникнуть в дом? Но не здесь же. Он отодвинул засов, дверь силой ветра распахнулась. Дождевая завеса блестела на свету — и на пороге, сгрудившись, стояли три… четыре… пять съежившихся фигур в промокших куртках на «молнии». Все женщины!

Он собирался сказать: «Заходите», но почему-то не мог выговорить это слово, он просто стоял там, придерживая дверь, когда они проходили мимо, одна за другой. Их куртки и джинсы были насквозь промокшие, все одинакового синего цвета, похожие на униформу, на отворотах курток пришиты какие-то эмблемы.

Он закрыл за ними дверь, украдкой спрятав за ней ружье, понадеявшись, что они этого не заметили; он разрядит его позже, когда останется один. Раньше у него никогда не было привычки держать в доме заряженное ружье; большинство несчастных случаев с оружием происходило именно в домах или поблизости.

— Здравствуйте, — он чувствовал себя неуверенно, неловко, потому что уже несколько месяцев не разговаривал с людьми, не считая мрачного паромщика. — Меня зовут Фрэнк, Фрэнк Ингрэм. Замолчи же, Джейк!

Пес зажался в самый дальний угол от этих ночных гостей, он оскалился и рычал. По команде Фрэнка Джейк замолк, но шерсть его все равно стояла дыбом.

— Простите, Джейк не привык к людям, — извинился Фрэнк за поведение собаки, понадеявшись, что Джейк успокоится.

— Вряд ли его можно винить за то, что он рычит на нас, — сказала самая высокая женщина, которая была на вид намного старше остальных, — Фрэнк дал бы ей лет тридцать пять; волосы черные, такие темные, что цвет ее лица казался мертвенно-бледным, болезненным. Очень красивое лицо, даже вся промокшая она была восхитительна. Их взгляды на секунду встретились, и она улыбнулась; дождевая вода стекала с нее, образовывая лужицу на каменном полу. — Меня звать Саманта, наверно, мне нужно представить остальных, — она указала на своих спутниц. — Это — Дебби…

Стройная, почти такая же высокая, как Саманта, черноволосая, но не такая темная, как она, улыбающаяся. Уверенная в себе.

— И Джанет…

Короткие светлые волосы, коренастая, но привлекательная. Она опустила глаза, когда Фрэнк кивнул ей, и не ответила ему. Около шестнадцати, приблизительно на год моложе Дебби.

— Это Рут…

Опять — на год молохе Джанет, решил Фрэнк. Золотисто-каштановые волосы, веснушки, дерзкое лицо, свидетельствующее о своенравном характере; она подмигнула ему, и от этого у него учащенно забилось сердце. Она встретила его взгляд, не опустив своих зеленоватых глаз. Он невольно начал переминаться с ноги на ногу. Давно уже женщина не смотрела на него так оценивающе.

— И, наконец, Эллен, наша младшенькая.

Девочка, не старше одиннадцати-двенадцати, мелкие, невыразительные черты лица, растрепанные волосы, надутые губы. Со скверным характером, но, может быть, виной тому эта бурная ночь и то, что ей пришлось пережить. Она бросила на него взгляд и схватила Саманту за руку.

Фрэнк Ингрэм обвел их взглядом и украдкой успел разглядеть эмблемы на их куртках. Девочки-скауты! Господи, здесь, на острове Альвер! Если все это сон, то он становится все безумнее, и тихо рычащему Джейку это вовсе не нравилось.

Они стали снимать верхнюю одежду, под которой оказались свитера ручной вязки, местами дырявые, влажные. Они толпились вокруг плиты, протягивая к огню руки, дрожа.

— Подождите, я открою заслонку, — Фрэнк наклонился и отворил чугунную дверцу, за которой ярко горели поленья. — Ужин почти готов — жареный гусь, если кто голоден. Хватит всем.

— Восхитительно! Мы умираем с голоду, — сказала Саманта, не оборачиваясь.

— Что ж, тогда давайте поедим, — ответил он. — Мы можем и после поговорить. А ты успокойся, Джейк. У нас сегодня гости, нравится тебе это или нет.

Колли смотрел на него испуганными глазами, уши его были прижаты к голове. Он перестал рычать, но не подходил к ним.

— Это был совершенно роскошный ужин, — Саманта принялась собирать пустые тарелки, складывать их в раковину, жестом дав понять Фрэнку, чтоб тот оставался на месте. — Мы бесконечно вам благодарны, но я думаю, мы должны вам кое-что объяснить.

— Вы уже некоторое время находились на острове, — ответил фермер, вспомнив о леденящих душу ночных воплях. Вероятно, это были скауты и их вожатая, но что бы их тогда ни напугало, сейчас, казалось, с ними все было в порядке.

— О нет! — Саманта удивленно выгнула дугой брови. — Час, самое большее — два, наша лодка только что причалила к скалам.

Фрэнк затаил дыхание и почувствовал, как у него заколотилось сердце. Ему вдруг показалось, что комната слегка накренилась, а лица сидящих за столом исказились. Он услышал собственные слова: «Ах… так».

— Мы совершали скаутский поход, — продолжала Саманта, говоря так быстро, словно она уже десять раз рассказывала эту историю, и ей хочется поскорее закончить. — Это конкурсная программа, я не стану докучать вам подробностями. Эллен вообще-то не следовало с нами брать, но они с Рут сестры, и, видите ли, их родители за границей, поэтому я согласилась ее прихватить. Мы наняли лодку, чтобы посетить острова. Море было довольно спокойное, когда мы утром отправились, но к середине дня начался этот ужасный шторм. Могу вам сказать, что я никогда в жизни так не была напугана. Мы сбились с курса, девочки запаниковали, и вот тогда мы увидели этот остров. Нам удалось приблизиться к нему, даже причалить к берегу, но мы не смогли пришвартовать лодку — ее унесло течением. Представьте себе наше состояние, Фрэнк, — она назвала его по имени с такой легкостью, будто знала его давным-давно. — Мы оказались на голом острове, далеко от материка. Уже стало темнеть, первым делом нам надо было найти какое-то укрытие. Мы пробродили несколько часов и не смогли поверить своему счастью, когда увидели свет в окне вашего дома. И вот мы здесь.

Правдоподобно, но не совсем убедительно, подумал Фрэнк, поджав губы. Он сказал:

— Так что вы теперь без лодки. Ничего, завтра должен прибыть почтовый паром, если погода позволит, так что вы сможете на нем уехать. Но вас, конечно, будут искать, может быть, даже вышлют спасательный катер. Думаю, что необходимо позвонить капитану порта и сообщить, что вы в безопасности.

Он отставил стул и встал.

— О, не думаю, что это необходимо, — сказала Саманта довольно настойчиво, и рот ее стал жестким, что не осталось незамеченным. — Честно говоря, никто не знает, куда мы отправились.

— Кроме того человека, у которого вы наняли лодку, — Фрэнк встретился с ней взглядом и не опустил глаз. — Он, может быть, с ума сходит. Я позвоню ему, иначе будут неприятности, может быть, это будет стоить людям жизни. — И не пытайся ты, черт возьми, останавливать меня в собственном доме, подумал он.

Саманта пожала плечами, лицо ее внезапно помрачнело. Она ведь вожатая скаутов, не привыкла, очевидно, чтобы ей перечили, решил Фрэнк. Он подошел к телефону. Он знал номер конторы порта на память: Альвер, 458. Он стал его набирать, но не успел закончить, как понял, что что-то не так. Проклятье, тон сначала был, но теперь исчез. Телефон мертв. Он нахал на рычаг; тона не последовало. Тишина. Ничего — даже треска нет.

— Что-то не так? — в голосе Саманты послышался слабый намек на сарказм.

— Кажется, телефон не работает. Странно, сегодня он работал, потому что я звонил на материк, чтобы сделать дополнительный заказ продуктов на завтра.

— Нельзя надеяться на телефонный кабель, проложенный под водой, — опять он почувствовал, что она насмехается над ним. Дьявол, и он не нашелся, что ответить этой притворно вежливой суке. — Ничего, паром завтра придет.

— Если шторм утихнет.

Их глаза встретились, взгляды скрестились. Он почувствовал, как вверх по спине у него вновь пробежал холодок. Они все неотрывно глядели на него. Эту девчонку надо бы отшлепать как следует, подумал он, что это она так ухмыляется. Он пробормотал:

— Вам придется здесь переночевать. Все равно бы пришлось, потому что уехать сегодня вы не смогли бы, даже если бы и телефон работал.

— Вы ужасно добры, — она повернулась к остальным. — Девочки, будем устраиваться на ночлег. К сожалению, у нас нет с собой спальных мешков, но…

— Ничего, — сказал он. Надеюсь, вы вызоветесь помыть посуду, подумал он про себя. — Двое из вас могут расположиться в моей комнате, и у меня есть пара лишних матрасов и несколько одеял, так что я смогу устроиться в свободной комнате и…

— Господи, да мы и так уже достаточно злоупотребили вашим гостеприимством, не хватало еще вас выгонять из собственной постели. Нет, это мы будем спать здесь внизу у огня на матрасах.

— Уверяю вас, я часто сплю внизу, — еще одно столкновение характеров, как будто эта высокомерная женщина испытывает его. Ну, во всяком случае, я пытался дозвониться, несмотря на все ее слова, подумал он, но будь я проклят, если мне начнут указывать, где мне спать.

— Мы будем спать внизу, да, девочки? — обратилась она к остальным, не обращая на него внимания.

— Да, Саманта, — хор был слишком уж детским для подростков; Фрэнка он заставил вздрогнуть; как будто бы все они были у нее под каблуком, и не только потому, что она их вожатая.

— Тогда решено, — она самодовольно повернулась к нему. — Доставайте матрасы и одеяла, мы постелим себе здесь, Фрэнк. Я думаю, вы рано ложитесь, вы же фермер, вам надо вставать на рассвете.

Он напрягся, подумав: «Черт бы тебя побрал, черт бы вас всех побрал! Вы вломились ко мне в дом, захватили его, а теперь пытаетесь мной командовать, как будто я один из ваших скаутов-идиотов. И если эта девчонка не уберет со своего лица эту ухмылку, я сделаю это сам!»

Эллен молча злорадствовала, переводя взгляд с Саманты на Фрэнка, как будто подбадривала свою вожатую, чтобы та не сдавалась, преодолевала все возводимые им преграды. И Джейк снова стал тихо и угрожающе рычать. Ясно, что пес его был прав с самого начала — от этой компании во главе с лгуньей-вожатой добра не жди. Они могут оказаться кем угодно, даже сбежавшими из тюрьмы.

— Я предпочитаю спать внизу, — он хотел, чтобы его слова прозвучали уверенно и веско, но голос его был слаб, и сказанное скорее походило на неудачную отговорку, заранее безуспешную.

— Ну, вы будете спать наверху в собственной постели, — предполагалось, что это прозвучит добродушно, вроде бы гостья не желает стеснять хозяина, но тон был командный: Делай так, как тебе велят!

— Ладно, — он был раздосадован на себя, что уступил, а ведь запросто мог бы послать их ко всем чертям, пусть убирались бы. — Если вы настаиваете.

— Настаиваем. Нам тут будет очень удобно, я вас уверяю. Только подумайте: ведь мы могли бы ночевать в вереске в такую бурю. Ночлег на кухне фермерского дома — это просто роскошь! Так что идите, ложитесь спать, не обращайте на нас внимания.

— Я принесу матрасы и одеяла, — он пошел к лестнице, но едва успел подняться на вторую ступеньку, как почувствовал, что Джейк идет за ним по пятам, держась как можно ближе. А Джейка не так-то легко напугать.

— Вот, пожалуйста, — Фрэнк положил спальные принадлежности на пол кухни, отметив с удовольствием, что две старшие девочки начали мыть посуду. Саманта стояла спиной к открытой печной дверце, грея свой зад. Он поднял глаза, вздрогнул, ему едва удалось скрыть свое замешательство. Она сняла свой свитер и развесила его на спинке стула, а пуговицы на ее блузке были расстегнуты. Блузка раскрылась, и перед его взором предстала ее обнаженная грудь — лифчика не было — гладкая и упругая, соски стоят, как будто она возбуждена желанием. Без всякого смущения ее пальцы ухватились за пояс джинсов, как будто она собиралась снять и их.

И, о Боже, Рут тоже начала раздеваться!

— Я вас оставлю тогда, — он отошел к лестнице, чувствуя, как у него слегка кружится голова. — Крикните, если что-то понадобится. — Но в душе добавил: ради Бога, не надо!

— Доброй ночи, Фрэнк! — сладкий хор девичьих голосов сопровождал его, когда он поднимался по лестнице. Он споткнулся и чуть было не упал.

Джейк лежал на полу в ногах кровати, на его черно-белой морде отразилось собачье облегчение, когда Фрэнк вошел в спальню и закрыл дверь. Когда-то на двери был засов — там все еще оставались дырочки от винтов — но он не считал раньше нужным снова его ставить. До сих пор. Вспотевший и дрожащий, он схватил стул и с облегчением обнаружил, что тот как раз подпирает дешевую ручку двери. Он облизал губы, попытался увлажнить пересохший рот. В кои-то веки колли позвали ночевать в спальню, еще несколько часов назад он бы на это ни за что не пошел.

У Фрэнка мелькнула мысль: заряженное ружье все еще стояло за кухонной дверью. Что ж, так им и надо, черт возьми, если они вдруг станут трогать его и прострелят себе башку!

Когда он разделся, то его ждало еще одно тревожное открытие, заставившее его уставиться на нижнюю часть своего тела в совершенном изумлении. У него произошла эрекция, полная! Первый раз за целый год. И эта полуодетая сука, греющая свой красивый зад у плиты, тому причиной. Он взмолился, чтобы паром завтра пришел.

За пару дней двухкомнатный домик стал довольно уютным по стандартам восемнадцатого века. Зок поддерживал огонь, регулярно притаскивая куски дерева, прибитые к берегу — их там было достаточно после каждого отлива. Пока горела одна порция, другая сохла у печи. Он нарезал и привез на тележке траву и камыш, сделал из них мягкие тюфяки.

Мари настояла, что она с дочерьми займет неотделанную гостиную, будут там находиться ночью и днем, прогнав своего спутника в комнату рядом, которая на деле была зимним стойлом для скота.

Они высушили свою одежду в первый вечер у трескучего огня, студившись нагишом вокруг яркого пламени, чтобы согреться. В дальнейшем с одеждой будут трудности — когда она износится, ее нечем заменить. Может быть, подумала Мари, в теплую погоду они смогут ходить очень легко одетыми, возможно, обнаженными — в середине лета, сохраняя теплую одежду для зимы.

Через день после их прибытия на остров Зок поймал кролика, изготовив для него ужасный капкан: огромный плоский камень, установленный на кроличьей тропке в высокой траве. Камень подпирала ветка, к которой Зок приделал веревку, сплетенную из камыша. Ничего не подозревающий зверек задевал за веревку, и тяжелый камень убивал его. Так добывалось свежее мясо. Зок пользовался этой же хитростью для ловли морских птиц, применяя тот же камень и ту же сплетенную из камыша веревку, а приманкой служили шкурка и кости кролика. Чайки слетались попировать падалью и были наказаны за свою жадность. У подножия холма росли земляные каштаны, их надо было выкапывать, и разные травы, известные только лодочнику; их можно было варить, получая превосходный напиток, или же тушить и есть вместо овощей, чтобы смягчить резкий привкус мяса чаек и ворон.

После жизни в замке Альвер их новое существование временами оказывалось даже приятным, расслабляющим, когда погода стояла теплая и сухая. Здесь они наслаждались тем, в чем им было отказано в замке — свободой. Они делали то, что хотели, не было лэрда, чтобы ругать их, требовать покорности от жены и дочерей, проклинать их за то, что они родились на свет женщинами. Только Идис была недовольна.

— Когда мы сможем вернуться домой, мама? — постоянно спрашивала она мрачно. — Мне здесь ужасно не нравится.

— Когда-нибудь, может быть, — Мари смотрела на море. Она боялась одного: что в один прекрасный день появится лодка, чтобы увезти их обратно на материк; это мог бы быть странный каприз ее мужа, которому стало не хватать объекта своей жестокости. Или же жертв для своих гнусных сатанинских обрядов. Но лодка не появлялась, и Идис становилась все мрачнее день ото дня. Она взяла в привычку сопровождать Зока.

— Идис, мне не нравится, что ты проводишь столько времени с Зоком, — сказала ей как-то Мари, когда они вечером сидели у яркого огня, обгрызая косточки баклана. Лодочник, вероятно, спал в своей комнате, но она все же понизила голос — не стоит восстанавливать против себя слугу.

— Почему это? — девочка вызывающе вскинулась на мать, выплюнула кусочек хрящика и надулась.

— Потому что, — черт побери эту девчонку, она ничего не принимает на веру. — Я не думаю, что тебе это идет на пользу.

— Почему мне это не идет на пользу?

Мари вздохнула, стала тщательно подбирать слова; Идис скоро минет двенадцать — они не могут от нее все время скрывать.

— Потому что твой отец занимался ужасными обрядами, он поклонялся дьяволу, убивал цыплят и пил их кровь, а Зок помогал ему. Твой отец хотел, чтобы мы умерли на этом острове с голоду, но я перерезала трос и лодка разбилась, иначе бы Зок оставил нас здесь одних. Зок так же сильно хотел нас убить, как и твой отец. Он… недобрый. У него просто сейчас нет иного выхода, как заботиться о нас. Если бы он нашел средство к спасению, оставив нас умирать с голоду, у меня нет ни малейшего сомнения, что он этим бы воспользовался. Мы не можем доверять ему. Вот почему я не хочу, чтобы ты проводила с ним слишком много времени.

Идис продолжала смотреть на мать совершенно спокойно. Никаких признаков того, что она встревожена, напугана заговором об убийстве женщин рода Альвер. Может быть, она не совсем поняла, а если поняла, то не поверила, подумала Мари. Девочка молча продолжала есть: она не задавала вопросов, но и не показывала согласия подчиниться матери. Ее отрицательная реакция приводила Мари в замешательство.

Утром, когда они отправились на берег, чтобы понежиться на солнце в расселине, превращавшейся в шторм и в сильный прилив в бушующий Котел, Идис вновь исчезла. Мари подумала было пойти поискать свою младшую дочь, но решила не делать этого; очень скоро она займется воспитанием Идис. По всей вероятности, девочка пошла с Зоком на Торфяное болото резать камыш — она занималась этим всю прошлую неделю, так что вряд ли еще один день имеет большое значение.

На самом же деле Идис отправилась с их странным слугой к подножию холма, чтобы помочь ему выкапывать земляные каштаны. Она присела на корточки, нагая, свободная в своей невинности, наблюдая за тем, как ее обезьяноподобный спутник отрезает луковицы, похожие на артишок, острым осколком скалы, складывает их на камень, чтобы высушить на солнце. Он забавлял ее тем, что сопел через нос, кривил лицо и кряхтел каждый раз, когда требовалось сделать физическое усилие. С Зоком было гораздо интереснее, чем с ее мрачными матерью и сестрами, которые так серьезно относились к жизни. Они такие глупые — спешат одеться, если завидят Зока, как будто боятся, что он увидит их голыми.

— Моя мать говорит, что ты и отец собирались бросить нас умирать на острове, — внезапно сказала Идис, выпалив слова, над которыми думала все утро. — Это правда?

Зок вздрогнул, чуть не выронил свой самодельный инструмент для рытья, но когда поднял голову, на лице его было возмущение.

— Это подлая ложь, дитя, — пробормотал он. — Но ты не должна говорить матери, а то она рассердится на тебя. Она могла бы сбросить нас обоих со скалы в Котел.

Идис побледнела и ответила:

— Нет, я не скажу ей. Но почему она врет мне, Зок?

Слуга на секунду задумался, прежде чем ответить, а когда заговорил, взгляд его был направлен в землю, чтобы не встретиться с глазами ребенка, пристально наблюдающим за ним.

— Ты уже большая, можно тебе рассказать, но сначала поклянись мне, что не скажешь ни матери, ни сестрам.

— Обещаю.

— Хорошо же. Твой отец — достойнейший человек, он очень богат. Но твоя мать и твои сестры задумали убить его, чтобы завладеть богатством. Лэрд узнал об этом, но чтобы не убивать их мечом, он решил сослать их на остров Альвер, чтобы они жили тут в своей злобе до конца жизни, не принося никому вреда. И мне было велено перевезти вас всех на этот остров.

— Но я не желала зла отцу! — с возмущением воскликнула Идис.

— Конечно же нет, и мне думается, что ему хотелось, чтобы ты осталась. Я должен был хитростью заманить тебя обратно в лодку, но твоя мать отрезала трос. Вот так мы и оказались все здесь — ты — вместе с заговорщиками в ссылке, я — их раб, вынужденный во всем им подчиняться.

— Но почему мой отец не приплывет за нами, не спасет нас с тобой? — спросила Идис, задумчиво прищурившись.

Опять Зок подумал, прежде чем ответить.

— Английская армия уже вошла в Шотландию. Они разбили силы нашего принца в Каллодене, и они захватят все замки в стране. Я могу только предположить, что и замок Альвер стал добычей англичан, а твой отец — их пленником.

— О-о! — Зок подумал, что девочка может заплакать, она уронила голову в ладони, но когда подняла ее, глаза Идис были сухие, в них горели отблески гнева, который жег ее изнутри. — Тогда моя мать, Мэри, Элизабет и Маргарет должны поплатиться за свое предательство! — воскликнула она.

— Так и будет, — глаза Зока заблестели, он понизил голос до шепота. — Но если они заподозрят, что ты и я знаем, нам не на что надеяться. Понимаешь?

Она кивнула, побледнев. Внезапно Идис очень испугалась.

— Я обещаю, что не скажу, но что нам делать, Зок?

— Мы должны выждать время, — он взял свой инструмент и стал рыть землю в поисках клубней. — Я хочу, чтобы ты повнимательнее слушала, о чем они говорят, а потом, когда мы будем одни, сообщала бы мне.

— Я это сделаю. Но мать запретила мне проводить с тобой столько много времени.

— Тогда ты должна подчиниться ей. Хотя бы на некоторое время. Но при удобном случае мы сможем поговорить. Будь терпеливой, дитя, и наступит день, когда мы вдвоем спасемся, оставив их гнить здесь. Разве тебе не приятно думать, что эти злобные женщины, которые хотели убить твоего благородного отца, голодают на острове, потому что некому обеспечить их пищей?

— Я буду хохотать без конца, — она издала возглас, одновременно злобный и радостный.

— Так и будет, уверяю тебя, — он осмотрелся, как будто опасаясь, что кто-то подслушивает, и снова зашептал. — Твой отец был дружен с богом, дитя!

— С Богом?

— Нет, не с тем ненастоящим, которому заставляет тебя молиться мать. Ты не можешь понять, ты слишком мала, но этот бог — он могущественнее, он живет во тьме, и когда ты говоришь с ним, он слушает тебя. Вот, смотри, — он протянул свою костлявую руку и повернул наоборот распятье, висевшее на цепочке на шее у Идис. — Постарайся говорить с ним втайне, и когда ты будешь это делать, держи крест перевернутым, вот так!

Солнечный свет заблестел на перевернутом кресте, слепя ей глаза, и на секунду она ослепла. У нее вдруг закружилась голова, и она упала бы, если бы лодочник не удержал ее.

— О-о-о-о! — простонала тихо Идис.

— Не бойся, — засмеялся он, гладя ее мягкие, бесцветные волосы. — Я думаю, это значит, что он уже услышал тебя, это хорошо. Как я уже сказал, он очень могущественный, он сильнее Бога, которому тебя заставляют поклоняться. Говори с ним, когда тебе захочется, проси его помочь тебе и бедняге Зоку, его слуге, который был и верным слугой твоему отцу. Он послушает ребенка и, может быть, поможет нам с тобой.

Она кивнула, ошеломленная.

Зок смотрел, как она бежала вниз по травянистому склону, и ее невинная нагота напомнила ему наготу других женщин. Его дыхание участилось, разгорелись последние тлеющие угольки вожделения в его изуродованном теле. Он вспомнил прошлую ночь, многие ночи до нее, когда он лежал у щели своей вонючей спальни и подглядывал, как леди Альвер и ее дочери раздевались перед огнем очага. И как их гибкие, красивые тела возбуждали его точно так же, как девки в молодости. И он горячо молил того бога, чьим символом было перевернутое распятье, чтобы он смог заиметь над ними абсолютную власть, власть и силу делать с ними все, чего жаждало его слабое тело.

Фрэнк Ингрэм никак не мог заснуть. Он лежал в темноте своей спальни, прислушиваясь к дыханию Джейка, слишком частому для спящего пса, напрягая слух, стараясь разобрать приглушенные голоса внизу. Ему казалось, что он слышит разговор и смех девушек, но не был уверен. Он не мог забыть их голоса — тихие и нежные, сладкие и зловещие. Все это, конечно, его собственная фантазия, уверял он себя снова и снова. Это все потому, что он отвык от людей, особенно от женщин. Их присутствие взволновало его, их совершенно внезапное появление нарушило его уединение. Он не хотел, чтобы они здесь находились. Завтра они покинут остров; он проводит их на почтовый паром и лично передаст с рук на руки злобному паромщику, хочет тот этого или нет.

Противоположный пол в последнее время выводил его из равновесия. Какая-то девушка в кафе в Альвере, где он останавливался в мае, попыталась завязать с ним разговор. Может быть, просто от одиночества, просто проявила дружелюбие, но он обошелся с ней надменно. Он ненавидел ее, потому что она была не Гиллиан, что было, конечно, ужасно глупо, если рассуждать здраво.

Девушки, которых он знал когда-то, всплывали в его памяти, словно дразнящие призраки: Ты красив, Фрэнк. Нет, это не так, я уродлив. Я не хочу быть привлекательным для женщин, я хочу, чтобы они избегали меня так же, как я избегаю их. Единственная девушка, которую я желал, была Гиллиан, и если я не могу быть с ней, мне никто не нужен.

Он попытался заставить себя думать о жене, представить ее: одетая в вельветовые брюки и клетчатую блузку, улыбается ему; лежит обнаженная в постели, они занимаются любовью, все ее тело зовет его соединиться с ней. Ничего — будто старая, выцветшая и невзрачная фотография, ничего не значащая картинка. Вместо этого он видел Саманту, стоящую у плиты в расстегнутой блузке, соблазнительную, улыбающуюся. Искусительницу.

Прочь, подлая! Завтра ее здесь не будет, подумал Фрэнк, он силой запихнет ее на борт парома, если она не захочет, а вместе с ней и весь выводок этих шлюшек. И эту девчонку тоже, отвратительно ухмыляющееся маленькое отродье!

Ветер протестующе выл, швыряя в стекла окон чем-то более твердым, нежели дождь. Разыгрывается буря, набирает силу на несколько дней вперед. Почтовый паром не придет, сказал он себе, море слишком бурное! Колли тихо и испуганно заскулил.

Боже, взмолился Фрэнк, сделай так, чтобы я думал только о Гиллиан, больше ни о ком! Она здесь, она никогда не покидала меня. О, дорогая моя, ты ведь здесь, да? Перед его мысленным взором возникла женская фигура, но на ней были джинсы, а не вельветовые брюки, блузка расстегнута, видно голое тело. Груди с напрягшимися розовыми сосками, длинные черные волосы падают на плечи, темные глаза неотрывно смотрят на него, улыбаясь. Тонкие пальцы ловко расстегивают застежку на поясе, спускают джинсы; она не торопится, приглашает его насладиться видом ее обнаженных бедер, пушистым холмиком волос посередине. Ты очень красив, Фрэнк.

Он зло выругался вслух и вынул руки из-под простыни, вытянул их, пытаясь погладить Джейка, но пес забился под кровать в ногах, все еще повизгивая.

Фрэнк напрягся, пытаясь справиться с охватившим его вновь вожделением. Он сжал пальцы в темноте, вытянул руки в стороны как можно дальше. Я не поддамся, подумал он, черта с два, и ты не заставишь меня, Саманта! Я этого не хочу. Ты хочешь.

Он не мог вызвать Гиллиан в своей памяти; казалось, она исчезла в плавающем тумане, который скрыл от него ее лицо. Осталось только тело, чувственное, обнаженное, джинсы уже сняты, отброшены в сторону. Ну же, Фрэнк, не отказывай себе.

Ему показалось, что кто-то схватил его за запястья и силой тащил руки к постели, толкал их под простыню, где было уютно и тепло. Он коснулся своего тела, потом попытался оторвать пальцы — но все усилия были напрасны. Ты уже год как отказываешь себе в этом, Фрэнк. Не сопротивляйся, позволь себе это. Тебе это нужно. Очень.

Он знал, что больше не в силах противиться; он как будто смотрел уже виденный фильм, зная, что последует. Он не мог изменить его, он должен досмотреть его до конца. О Боже, тогда пошли мне Гиллиан!

Но это была Саманта, он прекрасно знал, что так и будет. Он ощущал свежесть ее дыхания, чувствовал ее мягкое тепло, как оно обволакивает его, держит его нежно, но крепко, слияние, из которого он не в силах высвободиться. Кровать тихо поскрипывала, как бывало на «Гильден Фарм», когда Гиллиан делила с ним ложе. Он поклялся, что никто не займет ее место, и вот он предал ее. Неверность, прелюбодеяние, я не хочу этого, но не в силах сдержаться.

Он слышал смех Саманты, побуждающей его, насмехающейся над ним. Она толкала его, умирая от желания достичь пика их совокупления, властвуя над ним.

Еще одно последнее усилие остановиться, и он сдался. Он молил Бога, чтобы Гиллиан не было там, в темноте, чтобы она не видела его предательства. Но была лишь Саманта, даже Джейк перестал скулить; может быть, он даже ушел, почувствовав отвращение.

Телом Фрэнка овладел вихрь, более бурный, чем Котел в самый сильный шторм; его бросало то в одну, то в другую сторону, он метался, содрогался, испуская сдавленные крики наслаждения, хотя желал, чтобы это были стоны стыда. Саманта была так послушна, она без устали следовала за каждым его движением, ее желания жгли его, сводили с ума.

И даже когда он уже лежал, наконец, успокоившись, она была все еще там, насмехаясь над ним, издеваясь, потому что он был ее игрушкой; она позволила ему встать с постели — но даже и тогда он не мог освободиться от нее.

Джейк пролаял один раз, тихо и неодобрительно. Осуждая его. И Фрэнк со стыдом прижал руки к мокрому от пота лицу, излившееся тепло на нижней части тела жгло его. Извиваясь теперь уже от мучительного стыда, он попытался заплакать, но ему было отказано даже в этом облегчении. Он вцепился в подушку, стал колотить по ней кулаками, выкрикивая проклятья, желая, чтобы те внизу услыхали его.

Прошло много времени, прежде чем он смог заснуть. Даже во сне его мучили тревожные эротические видения, сливавшиеся с ощущением полного ужаса вперемешку с рычанием Джейка. За это время шторм достиг своего пика, град беспрестанно колотил по стеклу, как будто даже небеса пришли в ярость от содеянного им.

Фрэнк почувствовал головную боль сразу же, как только начал просыпаться — в висках стучало, глаза резало, даже серый свет зимнего утра, проникший в спальню, был для него слишком ярок. Внезапно он все вспомнил, произошедшее вспыхнуло в его одурманенном и усталом мозгу. Он с трудом выбрался из постели, отдернул занавеси и в смятении уставился на непрозрачность стекла. С внешней стороны по нему стекали ручейки дождевой воды, а ветер пытался оторвать от него раму. Буря бушевала на море; он слышал, как вдалеке волны бились и пенились в Котле. И тогда он понял в самой глубине своего сознания, что почтовый паром сегодня не придет.

Джейк встал, потянулся и посмотрел на хозяина долгим, неодобрительным взглядом. Фрэнк приласкал пса, погладил дрожащими пальцами по голове: «Прости, Джейк. Но нам придется как-то избавиться от них. Давай, пошли вниз».

Пес начал упираться, зарычал, обнажив клыки.

— Послушай, не дури! Мы не можем сидеть здесь весь день. Кроме всего прочего, надо кое-какие дела по хозяйству сделать. Давай, пошли, это приказ!

Фрэнк спустился вниз, держась за перила. Джейк шел следом. Они еще не дошли до двери, когда в ноздри им ударил сильный запах. Жарится бекон; они слышали, как он шипит на сковороде.

— Доброе утро, Фрэнк. Хорошо спали? — Саманта была полностью одета, так же, как и трое других, и быстрый, почти испуганный взгляд Фрэнка рассеял его страх, что у нее опять расстегнута блузка. Рут жарила бекон, Джанет подрумянивала ломтики хлеба на огне, Дебби расставляла тарелки и раскладывала ножи и вилки на выскобленном сосновом столе. Эллен все еще лежала, завернувшись в одеяло, вероятно, спала. Что обозначает, подумал Фрэнк, что девка ленивая.

— Да, я спал хорошо, — солгал он, натянуто улыбнувшись. — А вы?

— Чудесно. Все спали чудесно.

— Хорошо, — он чувствовал себя неловко, смущенно, он не привык, чтобы ему готовили завтрак, он не знал, как себя вести. Помедлив, он сел за стол и заметил, что Джейк опять забился в дальний угол комнаты, глядя на него оттуда, уши его были прижаты к голове, хвост поджат. Ничто не изменилось со вчерашнего вечера.

— Как вам приготовить яйца? — Рут повернулась к нему от плиты, ее полные алые губы сложились в улыбку, зеленоватые глаза, которые, казалось, хотели спросить гораздо больше, неотрывно глядели на него, проникая в него, изучая.

— Я… да… — у Фрэнка слегка закружилась голова, он не знал, что ответить. — О… средне… я не придира. Все равно, какая разница.

Она повернулась к сковороде, и он не в силах был оторвать от нее взгляд, уставившись на ее упругие ягодицы и сильные бедра, обтянутые выгоревшими джинсами. С трудом он отвел глаза в сторону. Саманта пристально наблюдала за ним, неодобрительно наблюдала. Ревниво.

Он сглотнул, чувствуя свое невыгодное положение.

— Не очень хорошее утро, — он понимал, что должен что-то произнести, чтобы разрядить обстановку, созданную его собственным воображением. Град перешел в ливень, пригнанный ураганным атлантическим ветром.

— Нет. Шторм еще не кончился, — теперь Саманта не смотрела на него, она была занята тем, что накрывала на стол. — Боюсь, похоже на то, что почтовый паром все же не придет, — ее вздох был неестественным.

— Я позвоню на материк… — он осекся. Он совершенно забыл о том, что телефон не работал. От этого у него возникло чувство, будто он угодил в ловушку, его охватила паника. Это я здесь застрял, а не вы. — Может быть, если буря утихнет через час-два, паром все же придет. И раньше бывало, что они приходили позже к вечеру. На островах все решает погода, — он знал, что ветер не стихнет, что паром сегодня не придет, но он не собирался так легко сдаваться.

Он опять взглянул украдкой, на этот раз в сторону двери, и с облегчением увидел, что ружье все еще стоит там, где он его оставил прошлым вечером. У него сразу же возникло чувство надежды. И это было глупо, потому что он знал, что не сможет угрожать ружьем кучке женщин. В удобный момент он незаметно разрядит и спрячет его. — Завтрак готов, — Рут начала ставить на стол тарелки с беконом, яйцами и жареным хлебом. — Идите все к столу, пока не остыло. Эй, да Эллен все еще в постели. Проснись, Эллен. Завтракать!

Девочка пошевелилась, открыла глаза и осталась лежать, глядя, как от рассаживаются у стола.

— Я не хочу вставать, — сказала она сердито. — И я не хочу завтракать.

Саманта посмотрела на Рут, обменялась с ней тайным взглядом, сдерживая себя, потому что они были в этом доме гостями. Затем, пожав плечами, Саманта сказала: «Что же, как хочешь. Если проголодаешься до ленча, не приставай к нам, потому что нам тебе будет нечего дать».

— Откуда вы? — спросил Фрэнк, когда они приступили к завтраку.

Наступило короткое молчание. Три девушки смотрели на Саманту, словно хотели сказать: «Ну же, говори, тебе придется объяснить, ты у нас за главную».

— Из Мидлендза, — Саманта произнесла это неуверенно, глядя в тарелку. — Думаю, вы не знаете тех мест.

— Напротив, — он почувствовал, что поставил их в трудное положение, поймав на лжи, которую легко обнаружить. — Я сам родом с границы Уэльса, это совсем недалеко от западного Мидлендза. Чуть больше часа езды до Вулвергэмптона. А какая именно часть Мидлендза?

— Вулвергэмптон.

Напряженное молчание. Ты назвала это место только потому, что я упомянул его, подумал он. Держу пари, вы никогда там не были. Ни у одной из вас нет акцента тех мест; вообще ни следа какого-то местного выговора; произношение хорошее, как у девочек из частной школы-пансионата, дочерей богатых бизнесменов. Он решил не нажимать на них больше вопросами о родном городе — хотя бы некоторое время.

— Мы, естественно, заплатим вам за все то время, что пробудем здесь, — Саманта отодвинула свою пустую тарелку и потянулась за ломтиком тоста. Он чуть было не сказал: «Нет, что вы, вы же не виноваты», но вовремя прикусил язык. А какого черта остров Альвер должен превращаться в бесплатный лагерь для девочек-скаутов?

— Мы что-нибудь придумаем, — ответил он. — Это зависит от того, сколько вы пробудете. Не думаю, что долго, почтовый паром редко не приходит больше двух-трех дней.

— Ну, я думаю, что мы сможем оказаться полезными, — Саманта улыбнулась; она вновь внимательно наблюдала за ним, что его нервировало. — Я думаю, этот дом нуждается в женской заботе, если вы не возражаете, что я так говорю. Я вижу, вы можете заботиться о себе, но вы — фермер, вы слишком заняты, чтобы обращать внимание на мелочи. Девочки тоже помогут. Я полагаю, у вас нет жены?

Это замечание больно кольнуло его, как будто в живот ему воткнули нож и повернули за рукоятку. Корова, она знала, она опять играла в игры. Как же тогда насчет прошлой ночи?

— Нет, я вдовец, — он не собирался вдаваться в подробности, это было слишком тяжело.

— О, простите меня, — она быстро сменила тему. — Послушайте, Фрэнк, вы занимайтесь своими делами. Мы все уберем, вымоем посуду и все сделаем по дому. Потом я собираюсь повести девочек на прогулку по острову.

— В такую погоду? — он в изумлении уставился на нее. — Боже, да в такой ветер я с трудом даже до овец добираюсь. Такая погода не годится для прогулки.

— Не забывайте, что это поход с приключениями, — улыбнулась она. — Мы уже добрались сюда на лодке с материка. Так что не к лицу нам бояться прогулки в ветер и дождь, не так ли?

— Нет, наверно, — он встал, и Джейк подошел к нему, обойдя их гостей так, чтобы находиться от них как можно дальше. — Ладно, делайте, что хотите. Меня не будет час или два. Обычно я где-то в час заскакиваю перекусить перед тем, как идти задавать овцам корм. Я думаю, что сегодня прихвачу с собой ружье. Гуся к ужину не обещаю, но, может быть, смогу подстрелить кролика. До встречи.

Хорошо было оказаться на жгучем ветру, под хлещущим дождем, давно он не получал от этого удовольствия. За считанные минуты его головная боль уменьшилась, даже Джейк больше не поджимал хвост. Короткий отдых на час или два — он пытался не думать о предстоящем вечере.

Ружье, которое он держал на сгибе локтя, придавало своей тяжестью чувство уверенности — средство защиты; средство смерти. Ему не надо было сегодня часами находиться на дворе; большинство овец были недалеко от дома, так что пасти их будет легко. И все же он испытывал желание уйти как можно дальше от этих скаутов. Возможно, погода изменится, и всегда есть надежда, что почтовый паром придет после полудня. Он ухватился за эту напрасную надежду.

Фрэнк решил отправиться на холм и подстрелить там кролика. Их было не так много, десяток или два, но, может быть, ему повезет. Черт, надо было ему захватить патроны. Он замедлил шаг, но потом вспомнил о двух патронах, которые оставил в ружье прошлым вечером. Их должно хватить; он не собирался устраивать бойню — только одного кролика к ужину, чтобы проверить кулинарные способности Саманты. Тушеный или жареный, может быть, даже пирог с хрустящей корочкой.

У подножия холма было потише, возвышенность защищала от сильных атлантических ветров, которые, посопротивлявшись, неслись дальше через Торфяное болото. Фрэнк подумал, вернулись ли дикие гуси; позже он пойдет посмотреть издали. Но он не собирался тревожить их сегодня — меньше всего ему хотелось прогнать их с места зимовки.

Джейк шел точно по его следам, не пытаясь забежать глубже в траву. Собака выглядела странно подавленной, мрачной, как будто считала эту прогулку пустой тратой времени, потому что не надо было загонять овец.

Скот здесь не пасся, трава пожелтела, дала семена, ее длинные стебли шуршали под ногами Фрэнка, обутыми в высокие сапоги. Кроличьих следов было немного, и старый садок зарастал — как будто существовавшая колония ушастиков выродилась из-за межпородного скрещивания на протяжении многих лет. В такой день, как сегодня, выжившие кролики в основном сидят по норкам.

Фрэнк взвел курок и, держа ружье наготове, пошел дальше. Снова он стал оптимистом, надеясь, что хоть один кролик решится противостоять стихии и попастись на длинной, жесткой траве. Только один — больше и не нужно.

Внезапно его желание исполнилось. Резкое движение в высокой, мокрой траве, и кролик помчался по открытому пространству к безопасному садку. Всего-то в двадцати пяти ярдах! Фрэнк поднял ружье к плечу, взял на мушку свою движущуюся цель и нажал на курок, когда стволы миновали голову животного. Щелк!

Он громко выругался от удивления, потом снова прицелился; кролик почти что добежал до ближайшей норки, но еще было время. Он нажал на второй курок. Щелк!

Да пропади все пропадом, черт возьми! Или эти гадские патроны слишком старые, или они отсырели в шкафу. Двойная осечка, и кролика к ужину не будет. Но ведь этими же патронами он вчера убил дикого гуся…

Фрэнк Ингрэм переломил ружье, посмотрел и к величайшему своему удивлению увидел на другом конце стволов два одинаковых отверстия.

Ружье было разряжено, кто-то вынул из него патроны!

Зок доковылял до холма своей неуклюжей походкой, время от времени оглядываясь на ходу. Идис видно не было — вот уже несколько недель она держалась от него на расстоянии. Как он ей и велел. Слушай и рассказывай мне то, что говорят остальные, когда у нас будет возможность встретиться. Но эта девчонка не обращала на него внимания, явно старалась изо всех сил не столкнуться с ним, как и велела ей мать; угрюмая и капризная, Идис шла на берег одна и убегала, если видела, что он направляется туда, чтобы собрать куски дерева или проверить капкан, который он ставил на морских птиц. Он не доверял ей; зло чуяло зло. И она была злой, очень злой.

Становилось все труднее ловить кроликов. Их колония была невелика, и те последние три кролика, попавшиеся в его ловушку, были молодыми самками. Это означало, что он уничтожил целые семьи кроликов еще до того, как они начали плодиться. Когда придет зима, кроликов на острове останется немного, а именно тогда его обитателям понадобится свежее мясо.

Капкан был пуст, возле тяжелого камня, подпертого веткой, не было заметно никаких следов; веревка под ним была натянута так же туго, как и два дня назад. Казалось, капкан говорил: «Кроликов больше нет. Ты всех их убил, даже молодняк».

Зок уныло потряс головой. Не было смысла возвращаться в дом и сообщать госпоже, что на холме не осталось больше кроликов. Ее не интересуют подробности, она не приемлет поражения. Их желудки должны быть полны. «Тогда найди другое место, Зок. На берегу много птиц», — скажет она.

Это правда. Баклан устроил гнездо на крутом утесе над Котлом, и Зок взобрался по отвесной скале и разграбил его, возвратясь с яйцами, которые они сварили в большой хлебной печи. Через несколько дней он нашел гнездо серебристой чайки, и они снова ели яйца. Но птицы были умны, осторожны. Ведь были другие острова, где они могли гнездиться, не опасаясь, что их яйца похитят. Не было смысла пытаться объяснять это Мари и ее дочерям. Пищу надо было как-то добывать.

В море водилась рыба, но чтобы поймать ее, нужна лодка. Иногда во время отлива на берегу можно было подобрать дохлую скумбрию или сельдь — в случае, если их не успевали сожрать жадные чайки. Рыба, сдохшая неизвестно почему, но когда живот пустой, не очень-то задумываешься об этом. Иногда у такой рыбы был прогорклый вкус, но жаловалась лишь Идис — последнее время она почти на все жаловалась.

Они никогда не покинут этот остров живыми. Зок смирился со своей судьбой. Если бы здесь росли деревья, была бы древесина, а не только эта гниль и сломанные ветки, он бы построил лодку, даже плот, уплыл бы на материк. Но об этом не могло быть и речи. И никто сюда не приплывет, потому что англичане наверняка разбили шотландцев, а чужакам не нужны эти отдаленные, необитаемые острова.

И все же в жизни стареющего лодочника была капля удовольствия. Зок вспомнил — при этом он испытывал слабое волнение в своих одряхлевших чреслах — как он припал к двери своей комнаты прошлой ночью, когда женщины были уверены, что он спит на своем тюфяке из высушенного камыша. В покосившейся двери была щель, отверстие, достаточно большое, чтобы он мог подсматривать через него одним глазом.

В затухающем свете пламени камина он смотрел, как они раздевались, как блестели их тела в розовых отблесках, что еще больше подчеркивало эротизм всей картины. Зрелая женщина и ее красивые дочери-девственницы наслаждались собственными телами, когда угасал огонь, каждая притворялась, будто другие не знают, что они делают в своих отдельных постелях; учащенное дыхание, шуршание сухого камыша, когда они тряслись и извивались от доставляемого самим себе наслаждения, а Идис невинно спала.

О, как же эти девки и их мать жаждали мужчину, сильного и гибкого самца, но под крышей их дома был лишь уродливый лодочник. Конечно, лучше уж он, чем совсем без мужчины, но они постоянно выказывали ему свое презрение. Добудь нам пишу и тепло, Зок, в награду ты будешь жить — вот каково было их отношение. Но не всегда будет так, усмехался он сам себе, наступит время, когда даже Зок сойдет для них. Он молился своему хозяину тьмы, чтобы тот ускорил приближение этого дня. А пока он должен заботиться о них, если однажды они станут игрушками его вожделения.

В середине утра он пришел на берег, но добычи не было. С места, где он стоял, Зок видел и ловушку для птиц с сетью из камышовых веревок, она была нетронута, падаль, положенная как приманка, гнила на солнце. Он тяжко вздохнул. Птицы были хитры, они больше не попадались в его ловушки; они уже повидали много своих сородичей, раздавленных большим плоским камнем. Стая обыкновенных чаек пролетела у него над головой, громко крича, насмехаясь над ним: «Мы умны, Зок, ты не сможешь поймать нас больше своим неуклюжим изобретением».

Он стоял там, удрученный, повесив голову, пытаясь придумать, где еще можно раздобыть пищу. Кончились даже земляные каштаны, потому что он их все время выкапывал, а росли они лишь в одном месте у подножия холма.

— Птицы слишком умны для тебя, Зок. Убийца!

Он вздрогнул и стремительно обернулся, сердце его бешено колотилось, на губах готово проклятье.

— Идис!

— Да, это я, — она была одета в рваную мешковину. На губах улыбка, но в прищуренных глазах нет радости. — Я рада, что ты ничего не поймал. Это жестоко.

— Нам нужно мясо, чтобы выжить, — пробормотал он.

— Мне не нравится, когда убивают. Вот почему я ненавижу мать и сестер — они собирались убить моего отца. Я буду каждый день искать твои капканы, а когда найду, то переверну их!

— Тогда ты умрешь от голода, мы все умрем. Если ты будешь разрушать мои капканы, я пожалуюсь твоей матери.

— А я расскажу ей про тебя! И ты знаешь, что она тогда с тобой сделает!

Он содрогнулся, у него мелко затряслась нижняя губа.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он наконец. Эта коварная девчонка до добра не доведет, понял он, ее помыслы хитры.

— Если бы пищи не было, моя мать и мои сестры умерли бы, ты говоришь, — глаза ее сузились.

— И ты, и я.

— Не обязательно. Я придумала, Зок, как отомстить им за то, что они замышляли против моего отца. Если у них не станет пищи, они будут голодать. Но если для меня и для тебя где-то будет спрятана еда…

Даже Зок, сам коварный и вероломный, не смог сдержать возгласа ужаса. Этот ребенок — сатанинское отродье, сомнения нет, она нашла ключ к их свободе на острове, способ избавиться от тех, кто держит их в плену.

— Где же ты стала бы прятать пищу? — медленно спросил он.

— В ста ярдах от берега в скале есть пещера, — она повернулась и указала ему направление. — Вода не достигает ее, она слишком высоко. Ты мог бы прятать там еду для себя и меня, мы бы тайком пробирались туда и ели, притворяясь, будто ищем пищу для них.

Он кивал головой, словно марионетка, у которой разболталась шея. Его острый ум быстро работал. Такая молодая и такая умная. Другие женщины ослабнут, они не в силах будут сопротивляться ему, когда подойдет их конец, так что даже он получит желаемое… А что до девчонки, то ею можно заняться потом…

Она внимательно наблюдала за ним, сжимая и разжимая висящее на цепочке распятье, перевернула его; лучи солнца горели на нем и ослепляли Зока своим светом, он жег, слепил старика, заставлял загораживаться рукой и ежиться.

— Когда их не станет, ты должен будешь исполнять только мои приказания, Зок! — голос ее звучал глухо и угрожающе, его было трудно узнать. Угроза прозвучала так, словно ее произнес кто-то другой, кто был гораздо старше этой девчушки.

И впервые с того утра прошлой зимой, когда он видел, как разбивается его лодка в ярости Котла, Зока охватил ужас. Да, Идис поистине властвовала над зловещим островом Альвер.

Фрэнк Ингрэм зло и раздраженно смотрел на незаряженное ружье. Раздражен он был потому, что кролик убежал невредимый, а зол потому, что эти девочки-скауты посмели трогать его оружие, его личную собственность в его доме. Они бы могли случайно выстрелить в себя, и туда бы им была дорога! Только его стали бы, возможно, судить по обвинению в непреднамеренном убийстве, может быть, даже в убийстве.

Он услышал, как Джейк опять зарычал.

— Заткнись, псина, черт бы тебя побрал!

— Вы вот это ищете?

Визгливый девчоночий голос прорезался сквозь завывания ветра, заставив его стремительно обернуться, угрожающе держа наготове ружье, хотя и незаряженное. Он опустил его, когда увидел Эллен в мокрой голубой куртке на «молнии», зажав между пальцами два темно-красных цилиндрических предмета, как будто изображая знак победы; она по-детски высунула язык. Но за этой грубостью подростка угадывалась зловещая угроза, которая заставила его невольно отступить назад.

— Это мои патроны, — сердито сказал он. — Ты не имела права трогать мое ружье вчера вечером! Это воровство! Дай их сюда немедленно!

— Не дам! — пренебрежительно фыркнула Эллен.

Фрэнк почувствовал, как застучало у него в висках, как напрягся каждый мускул его тела. Он вцепился в ружье.

— Мне ничего не стоит перекинуть тебя через колено и выпороть как следует, пока выть не начнешь!

— Я заявлю в полицию, — она противно ухмыльнулась. — В наши дни вам это не удастся сделать. Я так и учителю в школе сказала.

— Уж не сомневаюсь, — он чуть подался вперед. — А теперь отдай мне эти патроны. Сию минуту!

На секунду ему показалось, что она собирается отдать их ему. Она вытянула руку, а потом взмахнула ею над головой и резко выбросила вперед. Пальцы ее разжались, выпустили пули и бросили их высоко в воздух. Он проследил за траекторией их полета, увидел, как они описали дугу и упали в грязную лужицу в двадцати ярдах от них; последовал всплеск, и патроны исчезли.

— Черт бы тебя побрал! — прошипел он.

— Так вам и надо, — она опять пренебрежительно фыркнула.

— Теперь вы никого ими не убьете. Вы бы убили бедного кролика, если бы я не вынула патроны из ружья. Я не люблю, когда убивают животных.

Ты из тех, кто ловит муху и открывает у нее крылышки, подумал он, или лапки у паука. Лицемерка, как те, которые выступают против охоты и тому подобного.

— Это мой остров, и я буду здесь делать все, что захочу, — с помощью этих слов он попытался сдержать себя, чтобы не броситься, не схватить эту девчонку. — И ты это запомни.

— Я вас ненавижу, — прошипела она. — Хотя моей матери и сестрам вы нравитесь. Они вас считают очень сексапильным. Я же думаю, что вы — дерьмо!

— Что за чушь ты несешь! — он не мог ничего понять. — Я даже не видел твою мать и сестер!

— Вы что, совсем того? — закричала она сердито. — Кто же по-вашему с вами завтракал, а?

— Ты… хочешь сказать… — это было безумие, или же он не так понял, или же его надули. — Саманта — твоя мать, а остальные? Но я думал, что вы скауты, а Сам… твоя мать сказала, что ты с ними только потому, что твои родители в отъезде…

— Она иногда врет, просто так, без причины. Можете мне поверить, мистер, это моя мать и сестры. И что они в вас втюрились, но это вовсе не значит, что и я тоже. Ясно?

— Эй, погоди…

Эллен повернулась и побежала прочь; она мчалась по мягкой траве, фонтаны брызг вылетали из-под ее ног. Джейк прыгнул было вперед, затем резко осадил, начал лаять, шерсть на нем встала дыбом.

— Заткнись, Джейк, — Фрэнк растерянно помотал головой. — Это бессмысленно, как дурной сон. Как сон, который я видел прошлой ночью.

Стоя там, он мысленно видел Саманту, обнаженную, улыбающуюся. Ему стоило усилий отогнать ее образ; он смотрел вслед девочке, пока та не исчезла за холмом. Нет, она не направилась к дому; насчет любого другого ребенка он стал бы беспокоиться, но не об Эллен — она такая злобная и язвительная. И что, черт побери, происходит? Эти девочки — они скауты, или же вся история — сплошная выдумка? На самом ли деле они приплыли на лодке, которую потом унесло в море? Положим, они должны были прибыть на лодке; ведь не могли же они добраться до острова вплавь.

Он пошел дальше. Патронов нет, так что кролика к ужину не будет. И судя по тому, как бушует шторм, почтовый паром сегодня, конечно, не придет. Что означает, что девушки проведут в его доме еще одну ночь. Эта мысль была неприятна. Что ж, перед сном кое-что надо будет выяснить; он хотел знать правду, всю правду. И вновь к нему вернулась мысль, постоянно сидящая у него в мозгу: они сбежали из тюрьмы. Сегодня он захватит с собой наверх ружье и не будет спать, если надо.

— Ты знаешь, что что-то не так, да, Джейк?

Джейк заскулил и прижался к его ноге.

Время ленча. Фрэнк и так слишком долго бродил по острову, потому что ему было страшно возвращаться в дом. Проклятье, подумал он, еще не хватало, чтобы мной командовала кучка баб. Я сейчас же вернусь, и мы поговорим, пока еще светло. Что чертовски глупо; я дал волю своим нервам.

Еще не дойдя до фермы, он ощутил атмосферу пустоты, на него повеяло безысходным отчаянием, принесенным порывом ветра. Никакой логики; в кухне горит свет, что вероятно, означает, что они едят. Он сказал утром Саманте, что обычно заскакивает перекусить. Но еще не открыв дверь, он почувствовал, что в доме он никого не найдет.

Они поели, о чем свидетельствовали тарелки и кружки, сушившиеся на шкафчике у раковины. На столе стояла тарелка с тремя только что приготовленными сэндвичами, кружка, банка кофе и начатая пачка печенья. Все было ясно и без записки: «Мы пошли гулять, ваш ленч на столе. До встречи».

Что же, по крайней мере хоть сообразили оставить ему перекусить, учитывая, что они едят его пищу.

Он снял чайник с плиты, налил кипяток на растворимый кофе, сел. Он ел, не чувствуя вкуса еды, запивая горячим кофе. Ощущение, будто ты в ловушке. Это ощущение росло с каждой минутой. Если бы только утихла буря, тогда все его проблемы были бы разрешены. Но буря не утихнет, она может продлиться несколько дней, так что лучше ему поскорее что-то придумать и показать им, что он здесь хозяин. Внезапно его осенила мысль, и он потянулся за транзистором, стоявшем на тумбочке у него за спиной; прогноз погоды будет полезно знать — ему нужно быть готовым и к самому худшему.

Он нажал на кнопку «Вкл.». Ничего. Может быть, приемник не настроен на станцию. Он повернул ручку на полоборота, потом назад — раздался только треск. В охватившей его панике он потянул за пластинку сзади, снял ее со щелчком. По крайней мере, батарейки на месте; он вынул одну из них, понял, что она выдохлась, что нет смысла идти в мастерскую и проверять. Проработала всего лишь недели две и уже не годится. Более того — у него нет запасных. Он невольно посмотрел на телефон, это приземистое, злобное и насмешливое чудище. Посмотрев на лампочку, он подумал, когда же откажет генератор. Он чувствовал, как зло восстает против него, неощутимая, невидимая сила, приводившая его в ужас.

Фрэнк бросился к кухонному шкафчику, широко распахнул его дверцу, в отчаянии стал шарить по заставленным полкам, опрокидывая бутылки аэрозоля, одна из них выпала и покатилась по полу. «Слава Богу!» — вскрикнул он с облегчением, когда пальцы его нащупали маленькую картонную коробочку у стенки шкафчика. Он достал ее и высыпал патроны на ладонь. По крайней мере, это сучье отродье не отыскала их! Он старался не думать, что патроны могут оказаться такими же бесполезными, как и батарейки в приемнике, влажными и старыми, что ударные капсюли не смогут воспламенить порох. Нет, они выстрелят, конечно же выстрелят! И убьют!

Черт, соберись с духом, велел он себе. Он оперся на стол, стараясь не смотреть на собаку в углу, не желая видеть испуг в ее глазах.

— Лучше пойдем-ка поработаем, Джейк, — сказал он наконец. — Что бы здесь ни происходило, за овцами нужен уход.

В сарае было тепло и уютно, овцы блеяли, сгрудившись в попытке добраться до сена в яслях. Фрэнк работал методично, словно робот, привыкший к такой работе — распаковывал валки сена, закладывал его в ясли, шел за новыми валками; убирал помет; наливал свежую воду. Расшатанные двери громыхали на ветру, на дворе темнело.

Он знал, что женщины вернулись — он ничего не слышал и не видел, он просто знал, возможно потому, что они не могли так долго гулять в такую погоду. Он все еще был зол на них, но не торопился возвращаться в дом, потому что для того, чтобы высказать им все, что он хотел, времени было предостаточно.

Наконец, все было сделано, и он зашагал к дому. Он видел их сквозь освещенное окно, обыкновенных девочек из хорошей семьи, мама и дочки-подростки, младшая наблюдает, как остальные готовят ужин — семья ждет возвращения хозяина дома. Только я не ваш хозяин, девочки, подумал он.

— Привет, Фрэнк! — они повернулись, когда он зашел в кухню и скинул сапоги. Собака прокралась в угол. — Ну и вечерок! Еще хуже, чем вчера.

— К утру буря стихнет, — ответил он.

— О, откуда вы знаете? — Саманта явно испытующе посмотрела на него.

— Я слышал прогноз погоды… по радио, — солгал он, надеясь, что у него получилось убедительно.

— Странно, — Саманта наморщила лоб и прищурилась. — Мы сами попробовали включить его перед уходом. Но он даже и не пискнул. Мы подумали, что батарейки старые.

— Батарейки в порядке! — воскликнул он вызывающе, но тут же взял себя в руки. — Я пойду приму ванну.

— Прекрасно, — она повернулась к остальным и стала тереть сыр. — Ужин будет через полчаса. Картофельная запеканка с сыром вас устроит? Мы решили, что вам не удалось подстрелить кролика.

— Нет, не удалось, — он взглянул на Эллен. Та злобно и вызывающе смотрела на него. Давай, скажи им, если посмеешь!

— Ладно, я спущусь через двадцать минут.

Черт, даже в самых диких снах Фрэнку не могло присниться, что Джейк будет сидеть рядом, когда он будет принимать ванну, страдальчески глядя на хозяина сквозь облако пара. Фрэнк вытянулся в ванне, закрыл глаза и попытался расслабиться в теплой воде. Только дайте мне отдохнуть минут десять от всего этого, пожалуйста, подумал он. Если вы не даете мне спать, то хотя бы позвольте мне спокойно принять ванну. Он старался не слушать, как они ходят по кухне прямо под ним. Их здесь нет, сказал он себе, нет, черт побери! Я один в своем собственном доме. Но это было не так.

Ужин. Прямо как фермер, сидящий за кухонным столом со своей большой семьей. Даже Эллен присоединилась к ним, шумно, с жадностью набросившись на еду. Он понял, что она действует ему на нервы тем, как она сопит и чавкает, макает хлеб в чашку. Отвратительная девчонка, совершенно неуправляемая, избалованная. Если бы она была моей дочерью… Нет, ради Бога, лучше умереть!

— Это было великолепно. — По крайней мере, готовить они умеют; на это он не мог пожаловаться. — Я… хотел…

— Да, Фрэнк? — Саманта внимательно смотрела на него — они все на него уставились — а Эллен глядела с ненавистью.

— Нам кое-что надо выяснить, — сказал он, пожалев, что его слова прозвучали менее уверенно, чем ему хотелось.

— Возникла какая-то проблема? — Саманта была абсолютно спокойна, голос ровный, с лица не сходит улыбка.

— Да, возникла! — Фрэнк с трудом оторвал взгляд от пустой тарелки и оглядел их всех по очереди, затем вновь посмотрел на Саманту. — Я думаю, вы мне солгали вчера вечером, Саманта. Вы все — одна семья.

— О, но я думала, что мы вам так и сказали! — она широко открыла глаза в невинном удивлении.

— Нет, не так, — резко ответил он. — Вы сказали, что вы — вожатая скаутов…

— Но я действительно вожатая! — возразила она с оттенком негодования.

— И что Эллен с вами только потому, что ее родители уехали. — Как ты с этим справишься, добавил он про себя.

— Они и уехали, — последовал незамедлительный ответ. — Ее дедушка и бабушка, мои родители. Может быть, я непонятно выразилась. Эллен — моя младшая дочь, обычно она остается с ними, но на этот раз они уехали. Вот я и прихватила ее с нами. Это отвечает на ваш вопрос, Фрэнк?

— И они все — ваши дочери? Почему же с вами тогда нет других девочек?

— На это существует простой ответ, — Саманта откинулась на спинку стула, зевнула, прикрыв рот ладонью. — Наш отряд скаутов за последние два года уменьшился числом, что очень неприятно, учитывая население… Вулвергэмптона. Я уговаривала своих девочек продолжить деятельность, но нынче весной мы обнаружили, что кроме нашей семьи никого больше не осталось. Я отказываюсь закрывать нашу организацию, и мы упорно продолжаем работать. Правда, девочки?

— Да, Саманта, — опять этот дурацкий хор школьниц.

— Они всегда называют меня так, — пояснила она с улыбкой. — Я думаю, так лучше, мы, знаете ли, очень дружная семья.

— А ваш мух остался дома — он все это время один? — Фрэнк внимательно наблюдал за всеми ними и заметил, как они быстро переглянулись.

— Мой муж умер, — ему показалось, что глаза ее заблестели в свете лампы. — Он погиб в дорожной аварии.

— О, простите, — Фрэнк в замешательстве уставился в свою тарелку и слегка задрожал. Вдова и вдовец под одной крышей, и при нынешних обстоятельствах, — сочетание нехорошее.

— Да, мы и у вас кое-что хотели спросить. В кладовой, кажется, не так много запасов еды. Может быть, у вас еще где-то чулан с едой, Фрэнк?

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Все, что у меня есть — в холодильнике и в морозильнике. Да и там не очень много. Я жду парома. В первую очередь, чтобы избавиться от вас, подумал он.

— О Боже! — Саманта скривилась. — Тогда будем надеяться, что запасы скоро прибудут, а то нам угрожает голод. Но, я думаю, вы же сможете подстрелить пару гусей или кроликов.

— Я мог бы, — Фрэнк взглянул на Эллен и встретился с ее злыми глазами. — Если у меня будут патроны.

— А что, у вас и патроны кончаются? — Саманта выглядела озабоченной.

— Осталось не больше десяти патронов, и я не могу гарантировать, что каждым патроном я застрелю гуся или кролика. Я не такой хороший стрелок, — сказал он.

— Я думаю, что мы всегда можем зарезать овцу, если будет уж такое ужасное положение, — тихо, почти шепотом сказала Дебби.

— Нет! — заверещала Эллен и стала колотить кулаками по столу так, что задрожала посуда. — Я вам не позволю! Я лучше буду голодать. Если вы убьете овцу, я брошусь со скал в море!

— Эллен! Не смей так говорить! — Саманта повернулась к девочке. — Это совершенно ужасно. Ты же знаешь, что не сделаешь этого…

— Сделаю, и ты это знаешь! — Эллен отбросила стул, пробежала по комнате, бросилась на свой матрас и отвернулась к стене.

Саманта посмотрела на Фрэнка, и впервые он заметил огонек страха в ее темных глазах: «Знаете, она это может сделать. Что бы не случилось, даже если будем голодать, нам нельзя убивать овцу».

Снова была ночь, и ничего не изменилось в спальне, только на этот раз Фрэнк поставил ружье у дальней стены, а в кармане куртки, висевшей на стуле, лежали патроны. Другим стулом он подпер дверь; Джейк лежал, ворочаясь, в ногах кровати.

Фрэнк сел в постели и попытался читать журнал — все тот же затрепанный журнал для фермеров. В гостиной была полка с книгами; он понял, что ему следовало взять одну с собой. Но это не имело значения, потому что он совершенно не мог сосредоточиться; книга или журнал, напечатанные слова казались ему массой неразборчивых иероглифов. Он был рад, что дует ветер, потому что ветер заглушил другие звуки; иначе он бы слышал, как они разговаривают приглушенными голосами. О нем. Моя мать и сестры считают вас сексапильным!

У него начали слипаться глаза. Он боролся со сном, как какой-нибудь заблудившийся, занесенный снегом исследователь. Заснуть — значит умереть! Он вздрогнул, как иногда вздрагивал во сне, когда ему снилось, что он падает с лестницы. Он резко проснулся и увидел, что Джейк тоже не спит. Просто лежит там и наблюдает за ним; оба дожидались утра.

Фрэнк знал, что он не выдержит и заснет, что в конце концов усталость победит. Его тело жаждало сна. Голова его клонилась на грудь. Что ж, он оставит гореть свет. Тогда Саманта не сможет придти к нему в его эротических снах. Вот что ему надо было сделать прошлой ночью: не гасить свет! Нет, он зашел уж слишком далеко, когда она появилась; ему надо было сразу зажечь свет. Как сегодня.

И внезапно Джейк зарычал, скорее заурчал — предупреждение!

Фрэнк напрягся, на смену усталости пришел страх. Глядя на пса, он увидел, как тот уставился на дверь, но не собирался вставать. Он предупреждал, но не охранял его. Джейк был страшно напуган!

Прислушиваясь, он проклинал теперь ветер — из-за него он ничего не слышал. Он подумал, что услышал, как скрипнула где-то половица, но в доме каждую ночь скрипели десятки половиц. Он вспомнил, как он впервые увидел эту спальню: простыни откинуты, жильцы исчезли, бежали из дома в таком ужасе, что даже не остановились на скалах, а предпочли броситься в Котел, чем увидеть то, что было сзади них. Он решил прокрасться и взять ружье, зарядить его.

Он поднял палец и дал собаке команду молчать. Слез с постели, осторожно ступая, пытаясь не скрипеть половицами, хотя знал, что это ему не удастся. Два шага, три. Посередине комнаты он услышал легкий стук в дверь, тихий, почти исподтишка; стук этот заставил Фрэнка замереть. Он повернулся, побледнев, молясь, чтобы стул под ручкой двери оказался Достаточно крепким.

— Фрэнк!

Шепот был едва слышен, это был тайный шепот, может быть, испуганный. Даже умоляющий. Жалкий, а он ожидал, что будет зловещий. Ему показалось, что от этого шепота комната закачалась, накренилась; он поискал, за что бы ухватиться, но не нашел. Он чуть не упал, споткнулся, стараясь сохранить равновесие. Стоя там, напрягая слух, он смог услышать только рычание Джейка.

Не отвечай, это все нервы, тебе мерещится, сказал он себе. Но возьми ружье и заряди его — ты почувствуешь себя увереннее! Еще полшага, и голос раздался снова.

— Фрэнк? О, пожалуйста, Фрэнк, откройте. Мне нужно поговорить с вами.

Он знал, что откроет. Он не хотел, но он это сделает. Он забыл о ружье, да оно бы и не пригодилось. Медленно он прошел босиком к двери и начал убирать стул.

И когда он освободил дверь и ручка стала тихо поворачиваться, он уже знал, что на площадке перед дверью стоит не Саманта.

Идис прокралась вдоль берега, карабкаясь по скользким скалам; брызги из Котла обжигали ее лицо. Зока не было видно; он перестал ставить капканы и ловушки на морских птиц на берегу с тех пор, как она начала ломать их. По всей вероятности, он ставил капканы где-то в другом месте, может быть, на Торфяном болоте, потому что прошлым вечером они ели дикую утку.

В маленькой пещере была рыба, скумбрия; такая скользкая, что она чуть было не выпала у нее из рук. Тьфу, рыба воняла, и Идис сразу поняла, что это та самая скумбрия, которую Зок нашел на берегу после отлива. Отвратительно! Она выбросила ее и посмотрела, как рыбина поскакала по скале. Прилив принял ее, взял обратно. Идис и не была голодна, потому что поела утиного мяса. Черт бы побрал Зока, он приносит еду в дом, он же должен был морить голодом ее мать и сестер! Она с ним поговорит об этом. Они голодают, но недостаточно.

Она с хитрым видом огляделась вокруг, посмотрела налево и направо. Волны разбивались о скалы, высоко бросая свою пену. Осень переходила в зиму. Идис напряглась, вгляделась пристально; никого не было видно, ни матери, ни сестер, которые недоумевали, куда она исчезает так надолго в последнее время. Не было и Зока, шпионящего за ней. Он теперь боялся ее, так как открыл ей Власть.

Власть была невероятной, она возбуждала ее, но и пугала. Даже лодочник не знал о ее открытиях, о том, с кем она встречалась и разговаривала время от времени. Стоя там и пытаясь удостовериться, что она одна, Идис вспомнила о своей первой встрече с тем, кого она звала «Хозяин».

Однажды вечером в конце лета Идис попала в большую пещеру на коварном берегу Котла. В пещеру ее привело любопытство, а также желание подольше не возвращаться в дом, к ее ненавистным матери и сестрам. Сначала она боялась темноты; черные скалистые стены внутри пещеры были покрыты скользкими водорослями, по ним стекала и капала ледяная вода. Она не знала, насколько глубока эта пещера, но решила пройти немного дальше и посмотреть, где ее конец. Это могло быть началом глубокого туннеля, и в таком случае она не собиралась рисковать и забираться слишком далеко.

Пещера оказалась действительно большой, она образовалась в скалах благодаря размыву; если кто окажется в ней во время большого прилива, его ждет неминуемая смерть. Спастись невозможно; здесь любой утонет. Идис содрогнулась, поиграла с распятьем на шее и перевернула его так, как ее научил Зок; это, конечно, все выдумки, подумала она, но если это заставляло старого лодочника бояться ее, что же, прекрасно, она этим воспользуется.

Внутри пещера была мрачная, ее отдаленные углы окутаны черными тенями. Она прислушалась к шуму отлива, он как будто жаловался, что приходится возвращаться в просторы океана. Она почувствовала отвратительный запах морских растений и задрожала от холода; может быть, ей следует вернуться домой, подумала она. Если она пойдет длинной дорогой, обогнет холм, то вернется уже ко сну.

Внезапно у нее появилось ощущение, что она не одна. Что-то вроде шестого чувства, ничего определенного, но по телу ее пробежали мурашки, как было всегда, когда она думала, что за ней подсматривают. Если здесь кто-то есть, то она знала, что это мог быть только Зок, потому что у других не хватило бы смелости прийти в такое место.

— Зок? — шепот ее был так усилен закрытым пространством, что он рос и отдавался эхом. — Зо-ок?

Она смотрела в темноту, ей показалось, что кто-то там пошевелился, и она чуть было не бросилась бежать прочь. Но она не собиралась бежать от лодочника; если бы она это сделала, она бы лишилась всей власти, которую заимела над ним. Она набрала побольше воздуха и как можно злее и громче сказала: «Зок, не смей шпионить за мной. Я не боюсь тебя!» Она держала в руке перевернутое распятье и видела, как оно ярко вспыхнуло в тусклом свете.

— Ты очень смелая, дитя мое, — из темноты выросла фигура; Идис увидела силуэт высокого, прямо державшегося человека, и это точно был не Зок. Она не могла разглядеть его лица, только глаза, которые, казалось, сверкали как красные угли в затухающем огне. Глаза эти наблюдали за ней, пугали ее. Она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла.

— Ты звала меня, — это было утверждение, не вопрос. Голос был скрипучий, как будто что-то сдавливало ему горло. Он смотрел на нее, ожидая ответа.

— Я… я… — она пыталась сказать, что не звала его, потому что не имела понятия, что он здесь, но не могла произнести ни слова. Охваченная ужасом, она теперь уже желала, чтобы это был Зок.

— Я могу помочь тебе, — он говорил очень ровно и спокойно. — Ты ведь этого хочешь, правда? А ты, в свою очередь, можешь помочь мне. Ты ведь не любишь мать и сестер, не так ли? И Зока не любишь.

— Нет, — ответила она. — Не люблю. — Откуда ты знаешь? Кто ты? Как ты сюда попал?

— Не торопись с вопросами, — ободряюще рассмеялся он. — Как я уже сказал, ты очень смелая, и я не виню тебя за то, что ты сейчас напугана. Но не надо бояться, потому что я твой друг, я здесь для того, чтобы помочь тебе. Видишь ли, этот остров — мой дом, уже с давних пор, и я не люблю незваных гостей. Если только они не похожи на тебя, с кем я могу говорить. А теперь скажи мне, как ты хочешь поступить с другими?

— Я бы хотела убить их! — зло ответила она. — Они хотели убить моего отца, и Зок убил бы всех нас, если бы мог. Но он мне нужен, чтобы добывать мне пищу. Он должен был уморить голодом мать и сестер, но он этого не делает. Прошлым вечером он принес им дикую утку, а мне досталась лишь тухлая рыба. Я хочу, чтобы они умерли!

— Тогда нам нужно подумать, как поступить, правда? — незнакомец отступил назад в темноту; Идис больше не могла видеть его высокую фигуру, только горящие глаза. — Послушай, дитя мое, ты хочешь их смерти, но если это случится, то на острове останемся только мы с тобой. Но, как я уже сказал, это мой дом. Я был бы счастлив позволить такой девочке, как ты жить здесь, потому что ты бы могла мне очень помочь. Если мы убьем остальных, обещаешь мне всегда выполнять мою волю? Ничего страшного, уверяю тебя.

— Что ты будешь заставлять меня делать? — спросила Идис, ее чубы начали стучать. В пещере стоял ледяной холод.

— Взрослые доверяют детям, — незнакомец говорил тихо, она должна была напрягать слух, чтобы разобрать его слова. — Если, например, кто-то еще появится на этом острове, а я попрошу тебя заманить их в определенное место, сделаешь ли ты это? Я мог бы попросить тебя под каким-то предлогом отвести их на Торфяное болото или сюда, в Котел…

— Я бы это сделала, — и она мрачно добавила: — Потому что я не хочу, чтобы кто-то приходил сюда. Они только испортили бы мне жизнь.

— Ты очень умна, дитя, — задумчиво произнес он.

— Но почему ты сам не можешь отвести их в эти места? — эта мысль внезапно пришла ей в голову.

— Я не хочу, чтобы люди видели меня, — ответил он спокойно. — Видишь ли, я тоже в некотором роде изгнанник.

— Ты прячешься от англичан? — у Идис начал пропадать страх.

— Да. Да, и так можно сказать. Но тебя никто не испугается, они ничего не заподозрят. Я думаю, ты даже умнее, чем я ожидал. Но хватит разговоров. Подумай о том, что я сказал, я знаю, ты никому не расскажешь о нашей встрече. И приходи еще проведать меня.

Идис едва могла сдержать волнение. Она жаждала немедленно рассказать остальным, громко закричать, что она обрела нового и очень могущественного друга, которому принадлежит остров Альвер. Чем-то он напомнил ей отца, хотя она и не разглядела его черты, — высокий и сильный, с таким же голосом. И такой же жестокий к своим врагам. Она даже стала думать, что, может быть, это ее папочка; ведь остров Альвер принадлежал ему, и он тоже ненавидел англичан. Он ненавидел свою жену и детей, потому что они не дали ему сына и наследника. Может быть, это и был ее отец, может быть, он бежал от англичан и перебрался на лодке под покровом тьмы на остров, где и скрывается сейчас, намереваясь уничтожить своих врагов. Сперва жену и трех дочерей, пощадив Идис, потому что она была готова помочь ему и не принимала участия в заговоре против него. Но если это так, почему же он не показался ей?

Она много думала об этом и решила, что сначала ей надо доказать свою верность. Если она поможет ему убить мать и сестер, он, конечно, покажет ей свое обличье. Так это можно было объяснить. И он, по словам Зока, знал кое-что о магии.

И вот Идис вновь пришла поговорить с незнакомцем. Если он все еще в пещере. Он был там.

— Что ж, посмотрим, готова ли ты все еще помочь мне, — казалось, что он сидит на плоском камне в самом дальнем конце пещеры, и хотя до сумерек оставался час или больше, тени скрывали все, кроме проницательных, жгучих глаз. Она подумала, что он делал во время прилива, когда вода заполнила пещеру; наверно, там был секретный выход наверх, может быть, в скале есть еще пещеры.

— Скажи мне, что я должна делать, Хозяин, — она чувствовала себя уверенной, стоя у самого входа, как молоденькая актриса на освещенной сцене, которая не видит публику, сидящую в темноте зала.

— Как поживают остальные? — его голос стал внезапно резким, и ее напугал этот прямой вопрос. — Они голодают, или Зок все еще таскает им еду?

— Он жалуется, что кроликов больше нет, а птицы научились не попадать в его ловушки, — ответила она. Но моя мать обнаружила, что можно есть водоросли, и они собирают их на скалах и варят. Это ужасная еда — я ее ненавижу, но они живут благодаря этому. Они голодные и худые, но умрут они не очень скоро.

— Мы не можем ждать вечно, — он понизил голос и наклонился вперед, но лицо его все еще было скрыто от нее. — Кого из них ты ненавидишь больше всего, дитя мое?

Она чуть было не выпалила: «Мою мать», но остереглась, так как вспомнила, что случилось вчера днем. Остальные искали ее. Она незаметно улизнула от них, но когда убегала, была схвачена Маргарет, которая лежала в засаде в утеснике. Маргарет ненавидела ее больше всех, потому что до рождения Идис ей уделялось все внимание, ее баловали, как самую маленькую. Маргарет всегда была ей ненавистна, но особенно вчера, когда она схватила визжащую девочку за волосы, сильно ударила по лицу и потащила к остальным. У Идис до сих пор не зажили синяки и царапины на теле.

— Ну? — он начал проявлять нетерпение. — Говори, или ты решила не помогать мне, дитя? Может быть, ты уже решила предать меня, рассказать обо мне?

— О нет! — с жаром воскликнула Идис. — Я обещаю тебе, что не передумала. Больше всех я ненавижу Маргарет. Она такая злая!

— Хорошо, — казалось, он глубоко задумался. — Что ж, тогда пусть это будет Маргарет, самая ненадежная из девушек.

— Я думаю, что ты — мой отец! — внезапно выпалила Идис.

Он вздрогнул, и ей почудилось, будто он улыбается в темноте, исподтишка насмехается над ней. На мгновение ее охватил страх, что она обидела его, что он рассердился.

— Прости меня, это просто потому, что… ну, ты так похож на моего отца, хотя я никогда тебя не видела.

— Ты действительно умна, — он резко засмеялся. — В некотором смысле, может быть, я твой отец, но в другом смысле — нет. Но я говорю загадками, и не было бы умно с моей стороны объяснять тебе, — он вздохнул. — Но пока ты должна звать меня Хозяином. И не забывай, что ты служишь мне.

Идис дрожала, чуть не плача, кивая головой.

— Прекрасно, это будет Маргарет, — он поднялся. Она поняла это потому, что глаза его находились теперь выше, горящие угли, которые вспыхнули ярко на секунду и снова потухли. — У тебя совсем мало времени, чтобы доказать мне свою верность. Сумеешь ли ты заманить ее на Торфяное болото завтра, одну?

— Думаю, что да, — Идис не была уверена. Маргарет так непредсказуема. — Дикие гуси вернулись, я видела их вчера. Она обожает наблюдать за этими птицами. Остальным это занятие кажется скучным.

— Тогда скажи ей о гусях, может быть, она пойдет, — он помолчал несколько секунд, размышляя. — Да, попробуй. Она ведь не пойдет вместе с тобой?

— Нет, она стала бы орать на меня, чтобы я ушла, бросаться камнями, если бы я осталась.

— И побежала бы за тобой, чтобы поймать?

— Да. Она так и сделала вчера.

— Хорошо. Тогда ты должна спрятаться на краю Торфяного болота в камышах. Там есть полоска твердой почвы, которая отделяет глубокую трясину. Если ты будешь держаться северной стороны этой полоски, ты будешь в безопасности. Покажись ей, пусть она погонится за тобой, а потом опять затаись, чтобы она стала тебя искать. Ты должна будешь проделать это несколько раз, но не переступай через границу этой полоски. Ты будешь в безопасности до тех пор, пока не дойдешь до места, где кончаются камыши и начинается темно-зеленая трава. Не ходи там, потому что тогда даже я не смогу спасти тебя. Поиграй в прятки, как в детстве. Только на этот раз игры не будет!

Идис содрогнулась. Вскоре после их прибытия на остров Зок не смог поймать кролика. Как-то раз он выскочил у него из под ног и бросился бежать, не разбирая дороги, прямиком через болото. Идис никогда не забудет его почти человеческие крики, когда он барахтался в трясине, или его леденящие душу вопли, когда болотная жижа пошла пузырями и засосала его. Даже Зок не решился выхватить его из болота.

Болото было всегда готово поглотить неосторожную жертву.

Дверь приоткрылась, медленно, словно та, которая стояла за ней, боялась войти, несмотря на настойчивый стук. У Фрэнка пересохло в горле, несколько секунд он не мог шевельнуться. Полнейший ужас охватил его, где-то сзади рычал Джейк, но не делал попыток прийти на помощь.

Он проклинал себя за эту слабость, за свою глупость, что поддался этим уговорам из-за двери, хотя раньше он и заставил дверь стулом, чтобы помешать войти непрошенным гостям. Тот голос как будто загипнотизировал его, заставил повиноваться. Он закрыл глаза, не только для того, чтобы не видеть, но в тщетной надежде, что это всего лишь еще одно кошмарное сновидение, и он проснется. Он открыл глаза и понял, что все происходит на самом деле; он понял это даже до того, как увидел свою гостью — это не была соблазнительница Саманта. Это была Рут!

Она вошла и тихо прикрыла за собой дверь. На ней была только прозрачная рубашка, через которую он видел каждый изгиб ее стройного, юного тела; маленькие круглые груди, еще не оформившиеся; широкие бедра с пушистыми темно-каштановыми волосами, такими же, как на голове; красивые икры, босые ноги. Она пыталась улыбаться, но нервно поглядывала на дверь, как будто боялась, что в любую секунду Саманта или кто-то другой войдет в комнату вслед за ней. Может быть, Эллен, самодовольно усмехаясь, бросится вниз по лестнице будить мать.

— Они все спят! — голос девушки прозвучал с явным облегчением.

Фрэнк знал, что он дрожит, но, по крайней мере, это не была Саманта. Он был намерен держаться подальше от самой старшей и от самой младшей из них; Рут, Джанет и Дебби он был готов принять за чистую монету — молодые девушки обладали для него притягательной силой. Он всеми силами старался бороться с охватившим его желанием и был рад, что лег одетым.

— Может быть… — она посмотрела на стул, потом на дверь. — Просто на всякий случай.

Фрэнк сглотнул. Закрой дверь, Фрэнк, чтобы кто-то не вошел, вот что она имеет в виду. Он наклонился, поднял стул и снова просунул его под ручку двери. У него слегка кружилась голова, как будто он стоял на краю отвесной скалы и глядел вниз.

— Так-то лучше, — она села на край постели, рубашка ее вздернулась, открыв гладкое бедро почти до лобка. Она, казалось, не замечала этого. Лицо ее было серьезно, совсем не как у распущенной девочки-подростка, пробравшейся в спальню к мужчине с тайными намерениями.

Он неуклюже стоял там, не зная, куда деть руки. Она похлопала по покрывалу рядом с собой. Он обнаружил, что садится РЯДОМ с ней, все еще вертя дрожащими пальцами. Напряженное молчание. Если она хотела что-то сказать, он решил, что ей и следует прервать это молчание.

— Моя мать… — Рут было трудно выразить в словах то, что она хотела сказать. — Она… опасная!

— Неужели? — он поднял бровь. — Может убить меня в моей Постели, да?

— Нет, нет, ничего подобного, — девушка улыбнулась. — Просто… ну, вы ей ужасно нравитесь!

Он вздохнул. Расскажи мне что-нибудь новенькое, подумал он. Ветер за окнами, кажется, немного стих. Если чуть повезет, то все они завтра уедут домой на пароме. Он сказал:

— И ты решила явиться сюда посреди ночи, чтобы сообщить мне об этом?

Она снова выглядела смущенной. И, Боже, она была красива! Он удивился, почему не замечал этого раньше. Возможно, коварные чары Саманты отвлекли его от чар дочери.

— Я только хочу предупредить вас, — она говорила шепотом. — У нее было очень много мужчин после смерти папы. Все они были ее игрушками, пока не надоедят.

— Я смогу о себе позаботиться. — Черта с два, подумал он уныло, даже эта девчонка из меня дурака делает.

— Я только хотела… предупредить вас, — повторила Рут, пристально глядя на него; он знал, что она пришла не поэтому. Предлог, подлинный или мнимый. Больше похож на подлинный. Эти пятеро не были такой ух дружной семейкой, как он думал. Хитрая компания, каждая готова всадить другой нож в спину, и, может быть, не только в переносном смысле.

— Вы думаете, что… я похожа на вашу жену?

Он сильно вздрогнул. Этот вопрос был словно удар наотмашь по лицу. Было больно. Он открыл рот, но не мог говорить, да он и не знал, что сказать, если бы смог. Рут похожа на Гиллиан! Смехотворное сравнение. Ничуть не похожа. Наконец он спросил дрогнувшим голосом:

— Откуда ты знаешь, как выглядела моя жена?

— Я видела ее снимок, — ответ последовал мгновенно. — Тот, что лежит в верхнем ящике кухонного шкафчика.

Фрэнк вспыхнул от гнева. Нахальная, везде сующая свой нос сука!

— Ты не имела права…

— О, я бы никогда так не поступила! — потрясающая невинность. — Это все Эллен, вы же знаете, какая она — везде лезет. Мама на нее рассердилась, и мы все тоже. Но фотографию мы не могли не увидеть. Ваша жена была молодая и красивая. Как я. Вам не кажется, Фрэнк?

У него поплыло перед глазами. Черты лица Рут исказились как в кривом зеркале или как будто бы рябью пошла неподвижная вода в пруду. Потом все успокоилось. Он увидел ее более отчетливо: темные каштановые волосы, теперь не такие блестящие; зеленоватые глаза загадочно смотрят на него; полные алые губы раскрыты в улыбке, вдруг такой знакомой. Боже, она была словно воскресшая из мертвых Гиллиан!

Гиллиан, какой она была тогда, когда он впервые встретил ее. Его сердце заколотилось, в горле стоял ком. Она была подростком, только что кончила школу, жизнерадостная и улыбающаяся, когда он стал ухаживать за ней. Благонравная, несмотря на свою любовь к веселью, возбуждающая и одновременно приводящая его в отчаяние, отталкивая его, когда ему становилось невмоготу от возбуждения. «Не до свадьбы, Фрэнк, пожалуйста!»

Брачную ночь он запомнил на всю жизнь, как будто она происходила сейчас. Это и была брачная ночь; все остальное — какой-то отдаленный кошмар.

В спальне старомодного отеля были низкие балочные потолки. Они оба нервничали. Гиллиан каким-то образом удалось влезть в тонкую ночную рубашку, не показав ему свое молодое тело, и теперь она сидела на краешке постели, робкая и ожидающая. Теперь все зависит от тебя, Фрэнк.

Он боялся выглядеть смешным. В темноте припаркованной машины, когда горит лишь романтичный зеленый свет на щитке, было бы по-другому. Но она заставила его ждать; два года ожидания, и вот наступил этот момент. Он дрожал, опасаясь, произойдет ли у него эрекция.

— Ты не можешь лечь в постель одетым, Фрэнк.

Ее тонкие пальцы расстегивали его рубашку, помогали снять ее через голову, гладили его мускулистую грудь. Затем расстегивали пояс брюк. Он встал, чтобы она смогла стянуть их, оставляя до последней минуты трусы.

Теперь он был совершенно обнаженным, смотрел на нее, лежащую в постели. Она чуть подняла кверху рубашку, раскинула ноги, позволяя ему видеть все, что он хотел видеть. Пожирая ее глазами, он молил Бога, чтобы у него возникло желание. О Боже, подумал он, вдруг у меня не получится!

Она протянула руку, погладила его.

— Я рада, что сохранила себя для сегодняшней ночи, Фрэнк, — прошептала она, закрыв глаза. — Я обещаю тебе, что я девственница. Ты ведь не сделаешь мне больно?

Он хотел, чтобы она сняла рубашку, она уже сослужила свою службу. Его не надо больше возбуждать, ему нужна только Гиллиан, он и она, соединенные воедино, это превыше всего. Они убрали последнюю преграду, и она нежно, но твердо притянула его к себе.

— Я люблю тебя, Фрэнк, я едва могу поверить, что я наконец-то твоя жена!

От этих слов у него закружилась голова; он лежал на ней, возбуждаясь от ее наивных попыток закрепить их супружество. Она отвечала на его движения, стонала от наслаждения сквозь губы, зажатые его поцелуями.

Вся ночь прошла в любви, отдыхе, легком сне, снова любви. И снова. Пока, наконец, изнеможение не победило их. Гиллиан прошептала ему на ухо: «Мы никогда не расстанемся, Фрэнк», перед тем, как заснуть, так и не разъединившись с ним.

С первыми лучами солнца пришло чувство восторга. Его тело охватила дрожь, он протянул к ней руку, но не нашел ничего. Она, наверно, перебежала через площадку в ванную, подумал он, через минуту вернется, и тогда…

Весь ужас происходящего жестоко ударил по нему холодной волной шока и отчаяния, когда он сел в постели и увидел в ногах только Джейка. Уши пса были прижаты к голове, на его морде было выражение упрека, оно словно говорило: «Ты знаешь, что делал ночью, не так ли, хозяин?»

— Гиллиан! — вопль отчаяния, потому что он все еще цеплялся за исчезающую надежду, что все остальное — дурной сон, что его жена может вернуться из ванной. Он все еще чувствовал аромат ее духов на подушке рядом, видел вмятину на том месте, где была ее голова, простыня под ним все еще была влажной после этой ночи любви.

Он бросился на постель и зарыл голову в подушку, дав волю слезам. Потому что Гиллиан была мертва, уже целый год мертва, и она не вернется. Это была лишь юная сучка, злая обманщица. И Джейк снова рычал.

Через некоторое время Фрэнк понял, что проспал. Уже было совсем светло, и он слышал, как внизу ходят, слышал девичий разговор и смех, чувствовал запах жарящегося бекона, от которого его замутило.

Он не хотел вставать. Он хотел остаться в постели, закрыться с головой одеялом, спрятаться от внешнего мира. Наплевать на овец, наплевать на все. Я хочу умереть, подумал он. Колли тихо тявкнул, это не было предупреждением, это была команда: «Вставай, надо работать!»

Фрэнк поднял голову и зажмурился от утреннего солнца, образовавшего на выцветших обоях решетчатые узоры. Солнце светило, хотя и слабо, а ведь его не было уже несколько дней. И что-то еще… Ветер стих и дождь прекратился!

— Сегодня придет паром, — сказал он Джейку, и тот в ответ вильнул хвостом. — Они смогут уехать. Сегодня мы от них избавимся, Джейк!

Было девять часов — он проспал на два часа. Но теперь это не имело значения — погода изменилась. Он пошарил на полу в поисках одежды. Она лежала там, где Рут бросила ее во время своего коварного обольщения. Корова! Боже, да она ничуть не похожа на Гиллиан. Он должен был это понять. Моя дорогая, я так сожалею, прости меня, пожалуйста.

Он помедлил, прежде чем сойти вниз, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Ну, держись, сказал он сам себе, не выходи из себя. Это глупая нахалка рылась в его ящиках, все вынюхивала, но через несколько часов ты избавишься от нее, так что ты ничего не добьешься, если станешь ее обвинять.

Саманта будет мило улыбаться, и ты можешь быть вежливым. Не смотри на Рут. Притворись, что этого не было, ведь она наверняка не рассказала другим. Джейк толкал его сзади.

Дебби и Джанет сидели за столом лицом к нему. Они подняли головы и улыбнулись, когда он вошел. Рут и Эллен стояли спиной и не обернулись. Саманта жарила бекон на плите. Фрэнк увидел, что большая печь для хлеба была открыта, а под пей разожжен огонь.

— Привет! — Саманта улыбнулась/ — Решили понежиться, да?

— Я проспал, — неприветливо ответил Фрэнк и кивнул на поднимающиеся под полотенцем буханки. — Хлеб печете, как я вижу.

— Это из остатков муки. У нас почти не осталось никакой еды. Поджарили вот остаток бекона к завтраку, еще есть банка мясных консервов на ужин сегодня. А потом…

— Сегодня уж точно придет паром, — он постарался не показать своей радости. — Ветра почти нет, солнце светит вовсю. Вам бы лучше подготовиться к отъезду, чтобы не опоздать.

— Но мы успеем немного прогуляться, — она опять занялась беконом. — Мы также должны решить, сколько вам заплатить.

— Мне от вас ничего не нужно. Мне было очень приятно. — И, ради Бога, убирайтесь отсюда на все четыре стороны и оставьте меня в покое, добавил он про себя.

— Это ужасно мило с вашей стороны. Может быть, мы сможем отплатить вам как-то по-другому?

— Нет, — он решил, что не сможет завтракать. — Я рад, что оказал вам помощь. А теперь мне придется поработать. Я поздно встал. Вернусь в половине двенадцатого. Не опоздайте на паром. Паромщик не очень любезный человек, ждать не будет. — Уж я-то, черт возьми, расстараюсь, чтобы бы не опоздали, — вот что он хотел сказать.

Он повернулся, собираясь идти, и в этот момент его взгляд упал на что-то на полу. Ледяные пальцы сжали его сердце. Это была маленькая деревянная рамка для фотографии, лежащая снимком вниз, дерево разбито, рядом валяются осколки стекла. Подставка рамки разорвана на части.

— Боже! — он смотрел на это в оцепенелом ужасе, ему хотелось закричать, завопить в ужасе, застучать кулаками по стене.

«Это Эллен сделала. Вы ведь знаете, какая она — всюду лезет…»

Он опустился на колени, протянул дрожащую руку и поднял рамку. Она была разломана на куски, как детская деревянная игра-головоломка. Еще несколько осколков стекла со звоном упали на каменный пол. Дрожа, он едва посмел взглянуть, перевернув рамку.

Боже праведный! Фотографию Гиллиан было не узнать. Она была разорвана по диагонали, а все лицо изрисовано шариковой ручкой — грубые усы и борода, глаза зачириканы, превращены в слепые глазницы, из зубов сделаны острые клыки, выступающие под губами. Обезображенная и поруганная фотография — это была работа хулиганки, намеренное осквернение той, кого он любил, желание уничтожить его нежную память навсегда, точно так же, как Рут пыталась сделать это прошлой ночью, бесстыдно притворившись Гиллиан.

Фрэнк выпрямился и повернулся к ним. Лицо его было пепельно-серым, он весь дрожал, не в силах больше сдержать ярость. У него не было слов, губы его шевелились, произнося безмолвные проклятья.

— Мне ужасно жаль, — Саманта выглядела так, словно ей и в самом деле было жаль. Она подтолкнула тарелку с беконом к его месту за столом. — Это Эллен сделала. Ее отругали. Да, Эллен?

Девочка медленно обернулась, и Фрэнк не увидел ни тени раскаяния на ее угрюмом лице. Только презрение и какое-то довольное, злорадное выражение: да, я это сделала, и я рада, потому что ты не можешь это исправить!

— Нет, не отругали! — она говорила с полным ртом, изо рта у нее вылетела крошка. — Ты, мама, сказала, что это пустяки, потому что это только никому не нужный старый снимок какой-то мертвой женщины.

— Ты опять рассказываешь небылицы, — щеки Саманты слегка покраснели. — Тебя же предупреждали, что если ты еще что-нибудь подобное сделаешь, тебя выпорют! И если ты не перестанешь врать…

— Это правда. Спросите у других!

Фрэнк вопросительно посмотрел на Дебби и Джанет. Рут все еще стояла к нему спиной. Кулаки его были сжаты. Только так он мог сдержать себя и не ударить как следует по их физиономиям. Он бы хотел превратить их в такое месиво, чтобы никто не узнал их, как они сделали с Гиллиан!

Дебби и Джанет переглянулись. Слабый кивок, означающий, да, в кои-то веки Эллен действительно говорит правду.

— Это была моя жена! — он говорил с раздражением, от которого дрожало все его тело. — Это вы так относитесь к мертвым?

Эллен смотрела на него с вызовом, продолжая громко чавкать.

— Если она умерла, это не имеет значения, — она выплюнула кусочек хрящика. — Подумаешь, одна фотография. И вообще я думаю, она была уродиной.

— Будь ты проклята! — он двинулся к ней, подняв угрожающе руку. — Тебе надо всыпать как следует. Или запереть навсегда. И я сейчас тебя отлуплю!

— Эллен! Фрэнк! — Саманта незаметно проскользнула между ними. Она стояла лицом к фермеру, спиной к Эллен.

— О, Фрэнк, мне ужасно жаль, если я могу чем-то помочь…

— Единственное, что вы бы могли сделать, это восстановить фотографию, — казалось, он весь поник, глаза его наполнились слезами, плечи дрожали. — Но так как это невозможно, то вы могли бы мне помочь тем, что убрались бы с этого острова. Паром придет в середине дня. Уж постарайтесь уехать с ним!

Он резко повернулся, пошел к двери, с шумом распахнул ее. Джейк протиснулся мимо него в щель, выбежал на солнце. Фрэнк остановился и обернулся, посмотрев, прищурившись, на Саманту.

— Скажите мне правду, — прорычал он. — Вы отругали свою дочь за то, что она сделала или нет? Ну же, отвечайте!

Саманта взглянула на него, побледнев, опустила глаза.

— Нет, — ответила она тихо. — Я не стала ее ругать. Потому что я тоже не думала, что это так важно.

— Благодарю вас, — голос его поднялся до крика. — Это все, что я хотел знать. А теперь вон с моего острова навсегда!

Вскоре после первых лучей рассвета Идис направилась к Торфяному болоту. Она выскользнула из дома, пока ее мать и сестры еще спали и всю дорогу бежала бегом, хотя знала, что Маргарет придет сюда еще не скоро. Если сестра вообще придет. Она собиралась насладиться этим днем, серым небом и свежим ветром, не обращая внимания на дождь. Ее маленькое тело дрожало от предвкушения. Идис была охвачена жаждой, которую не испытывала до сих пор. Жаждой крови!

На болоте сегодня утром были дикие гуси. Она слышала их, хотя и не видела с такого расстояния; изредка птицы издавали гортанные звуки, с удовольствием начиная пастись. Идис присела на корточки в камышах и попыталась сориентироваться. Возвышенность, очертания которой угадывались у нее за спиной, — это холм. Сейчас, при свете дня, она видела, где кончаются камышовые заросли и начинается пышная зеленая трава. Когда придет время, она должна будет следить за этой линией раздела, чтобы не наступить на траву.

Она ощутила странное чувство одиночества, что было ей чуждо. Целыми днями девочка наслаждалась тем, что была одна, вдали от других, чувствуя себя в безопасности, так как знала, что Хозяин защитит ее. И все же сегодня было как-то по-другому. Потому что кто-то должен был умереть.

Столкнувшись с этим на деле, она испугалась. Она ненавидела Маргарет и хотела убить ее, но когда она фактически приблизилась к своей цели, все изменилось. Не то чтобы она не хотела больше убивать сестру, она просто желала, чтобы это произошло без ее участия. Она удивлялась, почему Хозяин сам не мог сделать это. Может быть, потому, что он никогда не покидал пещеру. Или же, может быть, он проверяет ее. Она нервно схватила распятье, перевернула его. Внезапно Идис показалось, что оно даже не сверкнуло на свету, что оно безжизненно.

Она подумала, не вернуться ли ей в дом. Это было бы простым выходом, но ни к чему бы не привело. Ее мать пригрозила посадить ее под замок, если она не перестанет уходить без спроса. А это означает, что она что-то заподозрила. И куда подевался Зок? Его не было в доме, когда она уходила — она украдкой чуть-чуть приоткрыла дверь и заглянула к нему. Он тоже ушел. Вероятно, на охоту. Но на кого же он охотится?

Идис мутило, ей было плохо, но желудок ее был пуст. Эти водоросли отвратительны. Они часами варили их в большой каменной печи, но никак не могли избавиться от резкого тухлого запаха. Ей нужно мясо. Если она увидит Зока, то пригрозит ему: не добудешь мне мяса, я…

— Девочка, что ты тут делаешь?

Идис отпрыгнула назад, упала и растянулась в камышах. Ее сердце бешено колотилось от страха. Сдавленный крик сорвался с губ Идис, когда же она подняла глаза, то увидела уродливую фигуру старого лодочника, который наклонился над ней. Его рваные лохмотья едва прикрывали старое тело, грязное, немытое, от него исходил запах дикого зверя. Искаженное яростью лицо потемнело, челюсть выдвинута.

— Ну, так чем ты тут занимаешься?

— Я… наблюдаю за дикими гусями, Зок. Как ты смеешь подкрадываться ко мне и пугать меня!

— Ты врешь, — он сплюнул на землю. — Такая ленивая девка как ты не вылезет в такое ненастное утро из постели, чтобы следить за птицами! Я чую, ты задумала недоброе. Ты что-то затеваешь!

— Ладно, — она поднялась, обтерла грязь с тела. — Я задумала. Но это не твое дело. — Гнев на мгновение лишил ее осторожности; она решила вселить страх в этого старого карлика, который медлил с голодной смертью ее матери и сестер. — Мой отец На острове!

Зок отшатнулся, лицо его побелело под коркой грязи. Его беззубые десны задвигались, и он прошипел как загнанная в угол змея:

— Ты врешь, девчонка!

— Нет, не вру! — она ухе злорадствовала. — Он в большой пещере у Котла. Он бежал сюда от англичан, но не хочет, чтобы кто-то видел его. Я выполняю его волю, и он очень сердит на тебя. Он тоже хочет, чтобы мать и сестры умерли, как ты и говорил мне. Но ты все тянешь и продолжаешь таскать им пищу, потому что тебе не хватает смелости убить их голодом. Поэтому отец доверил их убийство мне. Но и тебе придется умереть, если ты не поможешь мне!

Зок огляделся вокруг и съежился, как будто опасался, что в любой миг ужасный лэрд Альвер мог подняться из камышей, словно Немезида, готовый отомстить предавшим его. А Зок предал его; вместо того, чтобы покинуть этих женщин, замучить их голодом на заброшенном острове, он кормил их, сохранял им жизнь. Эта испорченная девка верно говорит. Он переминался с ноги на ногу, хлюпая в лужице грязи, образовавшейся под его тяжестью.

— Что я могу сделать, госпожа? — заскулил он.

— Ты должен убить Маргарет. Сегодня! — ответила она.

— Но как?

— Она придет сюда наблюдать за гусями. Я в этом уверена. Ты должен увести ее от камышей к трясине, где болото засосет ее, не оставив и следа. Ты понял?

— Да, — он слабо кивнул.

Внезапно Идис охватил восторг. В тот самым миг, когда она боялась осуществления плана Хозяина, появился Зок. Она передала ему свое задание.

— Очень хорошо, мы будем ждать вместе, — он неуклюже присел, и высокий камыш скрыл его.

— Нет, Зок, — Идис собралась уходить. — У тебя есть приказание моего отца. Ты должен повести Маргарет к ее смерти. Не подведи, или же ты поплатишься собственной жизнью. — Она повернулась, затем крикнула ему: — Я пойду в пещеру и скажу моему отцу, что ты выполняешь его приказание.

Она бросилась бежать, спасаясь от дальнейших вопросов. Сердце ее колотилось. Она проговорилась о местонахождении того, кого решила считать своим отцом в изгнании. Но на то была хорошая причина, пыталась она утешить себя. Когда Маргарет умрет, это уже не будет иметь значения. Хозяин поймет.

Она побежала к Котлу. Пещера была залита приливом. Она не сможет сейчас спуститься на скалистый берег, но она может пока спрятаться на вершине утеса. Что бы ни случилось, ее шестнадцатилетняя сестра должна сегодня умереть. Она дрожала от облегчения, она смогла отказаться от этой ужасной обязанности. Теперь за все отвечает Зок. И если ему не удастся…

Дул шквальный ветер, принося густой туман, из-за которого почти ничего не было видно. Перед ней неясно вырисовывались очертания скал; она должна укрыться среди их зубчатых вершин. И ждать.

— Идис!

Этот приглушенный крик послышался сзади, он был подхвачен ветром, она не узнала его, когда услышала. Идис остановилась и пригнулась, готовая бежать — но перед ней был крутой обрыв. А дальше…

Из тумана появилась фигура, гибкая девушка осторожно ступала по скользкой поверхности с трудом сохраняя равновесие. Руки протянуты вперед, волосы развеваются по ветру. Идис почувствовала страх, когда узнала эту фигуру за секунду до того, как увидела ее лицо. Маргарет!

— Идис, иди сюда! — Маргарет была сердита. Когда они были вдвоем, сестра становилась задирой, она еще больше мучила Идис. — Куда это ты направилась? Мама велела тебе немедленно идти домой. Мы не намерены терпеть эти твои самовольные уходы. Остров — опасное место.

Маргарет тяжело дышала, стоя совсем близко от Идис, дразня ее. Идис облизнула губы. Ее мутило, у нее кружилась голова, она представила, как ее отведут домой и станут заставлять есть тошнотворную еду из вонючих водорослей. А что еще хуже, так это то, что ее сестра, очевидно, не была на болоте и не наблюдала за гусями. Или же по пути туда она заметила Идис и пошла за ней следом. Засада оказалась напрасной. Она подвела своего Хозяина из-за своей трусости.

— Мама велит тебе сразу же идти домой! Немедленно! — насмехалась Маргарет. — Она в ярости, и на сей раз тебя ждет порка. И не только это, и я сама могу тебя наказать!

— Что ты здесь делаешь? — Идис притворилась, будто она испугалась. — На болоте — гуси.

— Гуси! — сестра откинула голову и резко захохотала. — Я за тобой охочусь, сестричка! Отныне тебя будут привязывать на веревке дома и позволят выходить только с кем-то из нас. Мы думаем, ты с Зоком что-то замышляешь.

Идис повесила голову. Она всхлипнула и подумала, что это у нее получилось естественно. Маргарет подошла поближе, протянула ей руку.

— Ну, пойдем. В такой день лучше сидеть в тепле у огня, не здесь — под дождем и на ветру. Из-за тебя мне пришлось выйти на холод! — быстрый удар ладонью, он пришелся Идис по голове и заставил ее вскрикнуть от боли. Она украдкой посмотрела сквозь слезы, отошла еще на шаг назад, надеясь, что Маргарет не заметила этого.

Иди сюда, дорогая сестра, подумала она, подойди чуть ближе, чтобы уж наверняка.

Еще ярд, и почва оборвется, рухнет сквозь летящую пену в волны, бьющиеся о скалы. Земля была мокрая и скользкая. Маргарет все еще тянулась к ней.

— Мама еще больше рассердится, если ты сразу не вернешься. Ты не сбежишь от меня, а если начнешь противиться, то я тебе как следует поддам!

Идис схватила протянутую руку, ее пальцы проскользнули до запястья Маргарет, стиснули его и одновременно резко дернули. Она почувствовала, как тащит Маргарет вперед, как сестра теряет равновесие; тогда Идис прыгнула сначала в сторону, а потом вперед.

Пронзительный вопль. Она увидела, как Маргарет поскользнулась и стала вытянутыми руками хвататься за соленый воздух. Сестра вскрикнула еще раз и исчезла за краем обрыва.

Идис прислушалась, изо всех сил напрягая слух, пытаясь услышать летящий вниз вопль, но грохот бушующих волн был слишком* силен. Идис с садистской живостью подползла на животе к краю обрыва, осторожно заглянула вниз, пытаясь рассмотреть слезящимися глазами, что там происходит.

Она задохнулась от изумления. Маргарет не упала на самое дно; на высоте двадцати ярдов в скале был выступ, похожий на клюв орла. И на нем повисла, лежа на спине, жалкая, окровавленная фигура Маргарет. Тело было перекинуто через этот выступ — руки плетьми свесились в одну сторону, ноги — в другую. Спина была сломана, но конечности слабо дергались на ветру, словно маятник, замедляющий ход, но в конце концов он остановился. Глаза Маргарет, полные боли и ярости, смотрели на Идис, проклиная ее, пока смерть не затуманила их.

Девочка лежала там, наблюдая. Спешить было некуда. Труп застрял; он не соскользнет — скелет будет лежать там дней десять. Идис терпеливо ждала, она знала, что с наступлением отлива прилетят сотни жадных чаек, они громкими криками сообщат своим сородичам, что нашли падаль, что их ждет необыкновенное пиршество. Они будут ссориться и драться из-за глаз Маргарет, пронзительно крича, они станут отрывать плоть от костей.

Идис купалась в чувстве удовлетворения. Ее прежняя трусость была забыта; она хорошо послужила Хозяину. А еще — она улыбнулась про себя — Зок будет сидеть, скорчившись, в тех холодных и мокрых камышовых зарослях весь остаток дня.

Над головой у нее начали кружиться чайки, камнем слетая вниз, крича.

Приближался момент мести Идис; она останется здесь и будет наблюдать — очарованная и возбужденная движениями хищных клювов. Она уже строила планы, как избавиться от матери, двух сестер и, конечно, Зока.

Фрэнк Ингрэм поднялся на самую вершину холма. Оттуда открывался вид на море, окружающее остров Альвер; он сможет заметить почтовый паром по крайней мере за четверть часа до его прибытия. Он успеет вернуться и проследить, чтобы Саманта и ее порочные дочери уложили вещи и были готовы покинуть остров. Они поднимутся на борт в любом случае, даже если ему придется затащить их туда силой — одну за другой.

Небо просветлело, солнце светило ярче. В глубине острова сегодня вечером будет сильный мороз. Сегодня вечером! Он не мог дождаться вечера, предвкушая чувство облегчения, когда они покинут его дом, уедут с острова. Он вспомнил, как давным-давно на «Гильден Фарм» у них работал парень по программе подготовки фермеров. Он пробыл всего неделю, но Гиллиан не понравилось, что с ними живет чужой человек. Этот Тэмми был странный: работал как лошадь, но и ел не меньше. С этим от бы еще смирились — три тарелки каши по утрам и лучшая часть буханки хлеба — но его причуды начали действовать им на нервы. Черт возьми, приходилось переключать телевизор на черно-белое изображение, потому что Тэмми утверждал, будто цвет вреден для глаз! И много еще всяких вывертов, так что к концу недели они были готовы придушить его. Он даже намекал, что не прочь остаться у них еще на недельку, не идти на «Ореховую ферму». Гиллиан сама отвезла его туда, не стала рисковать — вдруг наступит перерыв в движении автобусов или еще что случится, и Тэмми останется. О, это чувство облегчения в тот первый вечер без Тэмми, Фрэнк никогда не забудет его. И сегодняшний вечер будет таким же, только в десять раз лучше.

Прости меня, Гиллиан, за прошлую ночь. Та девушка обладала силой гипноза, он был в этом уверен. Она совершенно не была похожа на его покойную жену, совершенно не похожа.

Ну же, паром, почему ты не идешь, подумал он. Он снова посмотрел на горизонт, но не увидел судна. Может быть, они отстали от расписания, у них больше заходов из-за того, что они вчера простояли в порту. Или же они могут прийти завтра, а не сегодня. Боже, прошу Тебя, только не это!

Кто-то направлялся к скалам Котла. Фрэнк прикрыл глаза ладонью, но расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть эту одинокую фигуру. Одна из девушек, очевидно; это не Эллен, решил он, потому что фигурка не такая маленькая. Черт, не стоит доверять никому из них, когда они где-то слоняются. Но ведь Саманта говорила, что они могут прогуляться. Времени достаточно, чтобы успеть вернуться, даже если сейчас покажется паром; может быть, какая-то из девушек отправилась вперед, ждать на пристани. Он предпочел думать, что причиной послужило последнее. Может быть, они повздорили. Из-за разорванной фотографии? Нет, им всем на это наплевать.

Время шло. Джейк начал проявлять беспокойство. Фрэнк взглянул на часы: четверть первого. Паром должен был бы уже прийти. Он решил было вернуться в дом, но передумал. Он не хотел нервничать у них на глазах. Он не собирался с ними прощаться. Только посмотреть издали, чтобы удостовериться, что они на борту. Где, черт возьми, этот паромщик?

Был отлив. Причалить будет легко, пройдя через узкий пролив. Если паромщик ждал отлива, то он явно не торопился. Фрэнка снова поедом ело это ужасное чувство, что катер не придет сегодня. Боже мой, как же он сможет провести еще одну ночь в доме с этими девушками? Забаррикадировать дверь спальни? Не поможет. Даже если у них не хватит физической силы открыть ее, они, конечно, хитростью заставят его сделать это. А если им и это не удастся, они явятся в его снах с ужасающей реальностью. Может быть, им с Джейком стоит на ночь укрыться где-то на острове. Он посмотрел на пса; колли завилял хвостом в знак согласия.

Но будет чертовски холодно и неуютно. Нет, надо внушить себе уверенность, и паром придет, сказал он себе. Нет никакой причины, почему он не должен прийти: начальник порта знает свое дело, ему известны нужды островитян. Но если паром не придет, нам будет нечего есть, понял он. Банка мясных консервов и пара буханок домашнего хлеба до середины следующего дня.

Он знал, что забудет все это очень нескоро. Он лениво подумал, не вернуться ли ему на юг, в Шропшир, и сейчас эта мысль пришлась ему по душе. Когда девушки уедут, он первым делом посмотрит, можно ли восстановить фотографию: сзади он ее склеит клейкой лентой, а самые ужасные детские каракули сотрет какой-нибудь чернильной резинкой. Надежды мало, но он попробует.

В 12. 40 парома все еще не было видно. Он не придет, я это знаю. Мы должны вернуться. Он произнес это вслух для Джейка. Нужно позаботиться об овцах, пошли, старина, нам необязательно входить в дом.

Но он знал, что все равно зайдет туда. Только чтобы проверить остальных, успокоиться, что они больше ничего не испортили. Путь назад показался ему длиннее обычного, на его часах было 12. 55, когда он вошел во двор. На кухне горел свет. Проклятье, городские транжиры, подумал он, совсем, видно, ослепли!

Джейк остался во дворе, когда Фрэнк толкнул дверь. Саманта стояла у плиты, на противне дымились две поджаристые буханки. Она подняла на него глаза, лицо у нее было озабоченное.

— Рут куда-то подевалась! — резко сказала она. — И я кое о чем хочу поговорить с вами!

— Да ладно, — пробормотал он, ища глазами остальных и не видя их; может быть, они наверху упаковывают вещи? — А где же остальные?

— Ищут Рут, конечно же! — губы у нее были сжаты, она была зла. — Закройте дверь, нам надо кое-что обсудить!

Он ногой захлопнул дверь, потом внезапно разозлился на себя за то, что подчинился ее отрывистой команде. Черт, это мой дом, а я опять подчиняюсь ее распоряжениям, понял он.

— Вы мне отвратительны, — она повернулась к нему, сжав так сильно кулаки, что побелели костяшки пальцев. — Скажите мне правду, Фрэнк, и не смейте врать. У вас были половые отношения с Рут? Ну же, будьте мужчиной, да или нет?

Эти слова словно хлестнули его по лицу. Голова у него закружилась, в мозгу все завертелось, его охватило чувство вины. Пытаясь что-то сказать, он выдавил из себя: «Я… ну, в общем…»

— Очевидно, да, — она с силой выдохнула. — В прошлом месяце ей исполнилось шестнадцать. Если бы это произошло месяц назад, я бы подала на вас в суд!

Он не мог ничего сказать. Как, черт побери, объяснить ей, что Рут хитростью пробралась к нему в спальню, убедила его, что это их с Гиллиан брачная ночь, что она и есть Гиллиан? Он бы выглядел полным идиотом.

— Ну, что вы можете сказать в свое оправдание, Фрэнк?

Он ответил:

— Рут сама за этим пришла, и она это получила. Я полагаю, она рассказала вам и пытается теперь обвинить меня.

— А кого, черт возьми, еще винить? — закричала она. — Боже, если человек в вашем возрасте не в состоянии противостоять попыткам молоденькой девушки соблазнить его, его следует посадить под замок! Рут в ужасном состоянии, она беспокоится, что забеременела. Вот почему она убежала в страхе. Свинья вы, вот кто!

— Парома не видно, — вяло сказал он.

— К черту этот паром, мне все равно, придет он иди нет. Мы не уедем, пока Рут не найдется!

Он поборол в себе панику. Я схожу с ума, подумал он. Я хочу только одного: чтобы они покинули остров! Он прошел через комнату и поднял трубку телефона. Может быть, были неполадки на станции на материке, а теперь все исправлено. Но нет — где бы ни произошла авария, ликвидирована она не была. Аппарат все еще молчал. Он швырнул трубку на рычаг.

— Я пойду поищу ее, — сказал он.

— Тогда и я пойду с вами, — она сделала шаг к двери. — Я не подпущу вас одного к моим дочерям, ни к кому из них.

На секунду их взгляды встретились, и Фрэнк прочел в ее глазах кое-что еще, не только страх. Ревность! Злость, потому что он переспал с Рут, ревность, потому что в его постели должна была быть Саманта. «Моя мать опасна!» Рут в этом отношении сказала правду.

И, Боже Всевышний, даже сейчас он невольно в мыслях раздевал Саманту, представляя ее обнаженной в своей постели. Он усилием воли подавил в себе возникшее желание. Я бы не стал спать с ней, даже если бы мы остались на Альвере до конца жизни, сказал он себе. Но он знал, что это ложь.

— Бог знает, куда она делась, — тихо произнесла Саманта, когда они шли через двор; Джейк ускользнул от них.

— Думаю, я ее видел, — ответил Фрэнк. — Я был на холме, а кто-то шел по направлению к Котлу. Я подумал было, что это…

— Это была Рут. Скорее, и берегитесь, если с ней что-то случилось!

Она побежала. Ему было трудно угнаться за ней. Его высокие сапоги казались свинцовыми, когда они бежали по извилистой дорожке, потом к Котлу, забыв о почтовом пароме. Молись Богу, чтобы с ней было все в порядке!

Они услышали крики. Фрэнк закрыл глаза. Крики были точно такие же, как тогда ночью, когда его будили пронзительные женские вопли ужаса. И как в то утро на Торфяном болоте, когда наступал рассвет. Саманта внезапно остановилась, и он чуть не столкнулся с ней.

— Там, наверху! — она указывала в сторону от дороги, на вершину скалы над Котлом. На горизонте вырисовывались три фигуры, издали их было невозможно рассмотреть, но это должны были быть Дебби, Джанет и Эллен. Они вопили и дико размахивали руками.

— Господи, с ней что-то случилось!

Они поднимались наверх медленно. Фрэнку казалось, что от напряжения у него разорвется грудь. Долгий подъем, и все это время девушки наверху истерически кричали. В висках у него колотило, в ушах стоял ужасный шум. На этот раз крики были настоящие, не просто вопли в ночи, которые стихали с наступлением утра.

Саманта была далеко впереди, она почти добралась до вершины. Эллен подбежала ей навстречу, стала тянуть ее за руку, тащить к краю скалы. Он увидел, как она посмотрела вниз; и тогда Саманта тоже стала кричать.

Фрэнк подошел к ним. Они все стояли на коленях, опершись на руки, глядя через край обрыва, рыдая, показывая туда.

— Посмотрите вниз! — Саманта повернула к нему заплаканное лицо. Глаза ее были распухшие и красные, по щекам текли слезы. — Посмотрите… что вы натворили, Фрэнк!

Он заставил себя посмотреть, наклонившись и вытянувшись вперед. Он всегда сторонился этого места, у него здесь кружилась голова. Крутой обрыв, внизу — скалы и жестокое море. Это то самое место, куда бежали прежние жители острова Альвер сорок лет назад, здесь они нашли свою смерть, бросившись вниз.

Он увидел, и его чуть было не вытошнило. Он знал, что это Рут, потому что это не мог быть никто другой. Полуобнаженное тело повисло поперек выступа скалы, расположенного не половине расстояния до берега. Тело было невозможно узнать. Оно разбилось при падении, но каким-то образом держалось; руки и ноги болтались, темно-рыжие волосы были запачканы кровью, которая все еще сочилась из трупа. Глаз не было, потому что чайки нашли Рут раньше; слабый ветерок шевелил остатки ее разорванной одежды, руки качались из стороны в сторону, как будто и в смерти она звала на помощь.

Голова его шла кругом от чувства вины при воспоминании о прошлой ночи, и он не мог поверить в то, что видели его глаза, а тем временем сзади него Саманта и ее три дочери хрипло кричали, проклиная его.

— Кто-то убил ее, — Мари заговорила впервые за два дня. — Маргарет не упала с обрыва. Ее столкнули!

Она оглядела дочерей. Вокруг глаз у нее были черные круги. Она выплакала все слезы, но горе осталось. И теперь она испытывала гнев и ненависть. Целых два дня никто из них не выходил из дома. Непрерывно лил дождь, бушевал ветер, в доме было холодно и сыро, потому что огонь в очаге не поддерживали, не топили и большую печь. От кучи влажных водорослей исходил запах гнили, но никто не замечал этого. Они уже давно ничего не ели, но не испытывали голода.

Мари посмотрела на всех по очереди: Мэри, бледная, скорбная; Элизабет сидит, скрестив ноги, глаза закрыты, но не спит; Идис, мрачная и презрительная, ни следа слезинки на лице. Нет только Зока; если он провел эти дни на охоте, то его усилия были напрасны. Или же он тайно поедает свою добычу. Это не имело значения, хорошо, что его нет здесь в этот час смерти.

— Ну?! — внезапный вскрик, вопрос, требующий ответа.

Элизабет вздрогнула, открыла глаза, в ужасе уставившись на мать. Губы ее шевельнулись, но она ничего не сказала. Мэри кивнула, соглашаясь; если мать говорит, что кто-то убил Маргарет, то так оно и было. И она ничего не могла поделать. Ее совесть чиста, ей нечего бояться.

— Идис! — выговор, не обвинение. Мари была сердита на свою младшую дочь за многое, но в данный момент за то, что девочка не плакала, не показывала никаких признаков горя от постигшей их утраты. Но она не могла убить Маргарет, ей бы не хватило сил. И все же вина на ней, потому что если бы она не пропала в то утро, Маргарет не пришлось бы ее искать. — Идис, ты меня слышишь?

— Я слышу тебя, мама.

— Ну?

— Это не я. Это Зок.

— Зок! Что за глупости!

— Нет, не глупости. Если Зок убьет всех нас, ему хватит еды, чтобы выжить, не так ли? И ты ничего не можешь ему сделать, потому что мы все умрем от голода без него.

Мари сжала губы. Мудрость младшей дочери была под стать ее мрачному характеру. Она такая упрямая, Мари могла колотить Идис до тех пор, пока та не начинала визжать, но она не в состоянии была покорить ее волю. Поистине она отродье своего зловещего отца. Лучше бы ты упала с обрыва, чем добрая Маргарет, подумала она.

Непреклонно Мари устроила похороны. Настоящие похороны в море по традиции Альверов. На следующий день тело Маргарет соскользнуло с выступа скалы, и его останки разбились на берегу. Был отлив, тело Маргарет лежало там, и чайки завершали свое пиршество, пока они не нашли труп. Его обнаружил Зок.

— Моя дочь будет похоронена так, как подобает одной из рода Альверов, — торжественно заявила Мари. — Похоронена в море. У нас нет лодки, ее унесет прибой. Сделаем ей саван из остатков нашей сгнившей одежды, кроме одежды Зока.

Они не хотели видеть уродливую наготу лодочника. Они сняли лохмотья с окровавленного и разорванного тела и завернули его в свою одежду, затем положили торжественно на берег моря, чтобы волны унесли его. Несколько часов тело Маргарет лежало там, а рядом стояли они, отгоняя крылатых хищников, для которых истлевшая ткань не была помехой. Только когда волны стали биться о берег, они отошли повыше, чтобы наблюдать.

Склонив головы, они видели, как волны прилива захлестнули тело, завернутое в саван, скрыв его, затем понесли, кружа в водовороте. Они вздрагивали каждый раз, когда тело ударялось о скалы, саван раскрывался, из него торчала висящая рука, раздробленная на части. Прилив вновь подхватил тело, но понес его не в море. Он с ужасающей торжественностью нес тело Маргарет к отверстию большой пещеры, к входу в темный склеп, который, казалось, широко разверзся, готовый проглотить добычу.

Волна подхватила тело Маргарет и понесла его с невероятной скоростью внутрь пещеры, заставив мать и сестер вскрикнуть. По законам природы тело должно было бы вынести, кружа, из пещеры и кидать на волнах до тех пор, пока прилив не закончится, а потом его должно было унести течением. Но эта пещера как будто предназначена была стать местом погребения одной из дочерей Альвера.

Идис наблюдала, зачарованная. Мой отец требует твое тело, Маргарет, потому что он хочет отомстить тебе, думала она. Да сгниет твоя душа!

Они простояли так до темноты, пока не стих прибой, но тело Маргарет так и не появилось из пещеры. Мари перекрестилась. Было бы святотатством идти и искать тело в пещере, тревожить мертвую. Что бы ни произошло, на то была воля… конечно же не Бога!

Она содрогнулась и знаком велела остальным идти обратно в холодный дом.

Прошла еще одна ночь, снова наступил день. По небу неслись клочковатые облака, слабо светило солнце, Идис дрожала, но не от сырости и холода. Ее волнение достигло предела; она хорошо послужила Хозяину, и теперь она должна пойти к нему. Он похвалит ее, может быть, даже наградит. Тайком она перевернула свое распятье, висевшее на цепочке у нее на шее. О, дай мне возможность увидеть отца, молилась она. Она ждала, зная, что ее час настанет.

Жизнь изгнанников стала входить в обычное русло. Мари и Мэри разожгли огонь в камине и в большой печи, наполнив их гнилыми водорослями. Зок появился с чайкой, возможно, с одной из тех, в которой находилась мертвая плоть Маргарет, и принялся ощипывать ее в своей комнате. Элизабет все еще спала. И когда никто не смотрел в ее сторону, Идис выскользнула из дома.

Прилива не было, поэтому ей не пришлось ждать, чтобы пойти в пещеру. Впервые в жизни она застеснялась своей наготы и попыталась прикрыться руками, осторожно ступая но скользкому полу. Она остановилась, чтобы глаза привыкли к мрачной полутьме. Кто-то здесь есть, она это чувствовала. Она задрожала.

В темноте Идис различала лишь контуры фигуры. Хозяин выглядел по-другому, не такой большой, не такой высокий, глаза не горели в темноте красным пламенем. Идис облизнула губы и Дрожащим голосом позвала: «Хозяин!» Он все еще не шевельнулся, не подал голос.

Наконец она смогла говорить.

— Хозяин, я выполнила твой приказ. Я убила Маргарет. Кто будет следующий, чтобы мы могли избавиться от них всех?

В ушах у Идис зазвенело; может быть, это отдаленный шум океана, как тот звук, который она услышала, когда как-то раз приложила ухо к большой морской раковине. Журчание, почти как смех, но не веселый. Зловещий.

— Отец, — прошептала она. — Ты же мой отец, правда?

Нет ответа. Она оглянулась, увидела, что солнце поднялось выше в зимнем небе, пустив косой луч света на дно пещеры, блестя на мокрых стенах. Капала вода; этот звук также напоминал насмешливый хохот.

— Она мертва, отец. Мы хотели отдать ее морю, но ты призвал ее. Ты отомстил ей? Она — злая, ее надо наказать, помучить. Слышишь ли ты меня, отец?

Снова смех. На этот раз громче, это не шум волн. Это смех человека, но в то же время и нет, звуки скрипучие, как будто выходят из прогнивших легких сквозь щелкающие, сломанные зубы. Дребезжание костей.

Идис захотелось убежать, она поняла, что что-то здесь не так. Она не одна, но кто бы ни был в пещере, это не тот, который обещал защитить ее. Это не Зок, потому что он не рискнул бы прийти сюда.

И тогда фигура вдруг предстала перед ней в свете солнечного отражения: месиво из сломанных костей, опирающихся на выступ скалы, болтающиеся ноги в чем-то мерцающем белом. Руки висели плетьми по обе стороны скелета, на котором еще болтались обрывки плоти. На черепе были редкие светлые волосы, глазницы пусты — чайки выклевали глаза — но они видели. Ноздри раздувались в гневе, а рот зашевелился и произнес:

— Слушай, дитя, проклятье острова Альвер и всех тех, кто поселится здесь…

Каким-то образом Идис удалось повернуться. Она бежала, падая и поднимаясь вновь. Она бежала, забыв о скользком, опасном дне пещеры, но голос преследовал ее и снаружи.

— … и смерть и голод станут их участью, и будут они поедать плоть себе подобных, пока на острове не останется никого.

И во время этого полного ужаса бегства Идис поняла, что она не исполнила волю Хозяина, потому что Маргарет, которая умерла и была погребена в море, все еще жива.

Фрэнк вернулся вслед за другими в дом; он шел покорно, виновато сзади. Рут была мертва, она упала на выступ скалы, откуда никто не мог снять ее тело, и ее смерть была на его совести, как бы он ни старался оправдать себя. Больше того — паром сегодня не придет, и через пару часов стемнеет. Боже милосердный!

Саманта вошла в дом первой, остальные за ней; Эллен обернулась и злобно посмотрела на него: я ненавижу вас, мистер Ингрэм! И теперь вам несдобровать.

Он оглянулся в поисках Джейка. Но колли не было видно, и это странно; Джейк никогда не бродил сам по себе. Но с недавних пор он стал неспокойным, испуганным. Он, наверно, где-нибудь в сарае, подумал Фрэнк, ждет там, когда я пойду задавать корм овцам. Животные все живут по привычке, они терпеть не могут нарушения обычного порядка.

В кухне царило напряжение. Огонь в хлебной печи дымил, поверхность ее была испачкана. Вероятно, старый дымоход не чистили лет сорок. Фрэнк уже раньше сделал себе пометку заняться дымоходом, хотя вряд ли собирался когда-либо пользоваться этой большой печью — ему вполне хватало для своих нужд «Рэйбэрн».

Девушки уселись на стульях. Саманта сидела в центре у плиты — хозяйка церемонии; глаза, обведенные черными кругами, горят, темные волосы спутались, губы сжаты.

— Тело необходимо снять, — она говорила сухо, угрожающе глядя на Фрэнка.

— Для этого потребуется команда горноспасателей с материка, — ответил он. — Скала совершенно отвесная.

— Вам придется ее снять! — ее слова были как удар хлыстом. — Мы же не можем оставить ее там на всю ночь, разве не так? Там ведь чайки и вороны…

Кто-то из девушек вскрикнул от ужаса, это могла быть Джанет. Фрэнк обнаружил, что кивает головой.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал он. Идиот чертов, произнес он про себя, в одиночку ты никакими силами не сможешь спять оттуда тело.

— Хорошо, — она, казалось, была удовлетворена, снова обрела деловитость. — Кажется, нам придется остаться еще на одну ночь, так что примемся за дела.

Он почувствовал отчаяние, ужас. Еще одна ночь! Уголком глаза он заметил движение, почувствовал, как потянуло сквозняком от двери, потом услыхал, как она скрипнула. Эллен выскользнула, убежала тайком, когда они не наблюдали за ней. Что же, это уж ее дело, черт возьми. Если она упадет со скалы, туда ей и дорога, Но ведь они его обвинят. Все это дело становилось совершенно неуправляемым. Будет расследование, и он станет главным свидетелем. «Мистер Ингрэм, вы вступали в половую связь с этой молодой девушкой?» Да, вступал. «И это ваши порочные действия довели ее до самоубийства, не так ли?»

— Часа через три стемнеет, — резко прервала его тяжелые мысли Саманта. — Вам следует поторопиться, Фрэнк.

Он повернулся, вышел из комнаты, потом во двор. Яркое солнце приветствовало его. Дул слабый морской ветерок, всего лишь. Погода почти весенняя. Он опять поискал глазами Джейка, но пес так и не появился. Надо бы поискать в сараях, подумал он. Джейк не мог далеко уйти. Ты мне нужен, Джейк, я понятия не имею, как я собираюсь снимать тело девушки, но ты мне все равно нужен.

Но Джейка не было в сараях. Фрэнк проверил их все один за другим, покачал удивленно головой. Это было не похоже на Джейка. Может быть, колли вернулся на холм. Но сначала, подумал Фрэнк, ему надо посмотреть, сможет ли он каким-то образом снять труп; он пошарил в углу и нашел веревку; перекинул ее через плечо. Ничего у него не выйдет; мертвое тело не сможет само зацепиться за другой конец, чтобы он мог стащить его.

Он прошел по дорожке низом и направился к берегу. Он не собирался спускаться по скале за этим телом. Не улыбалась ему и перспектива попытаться взобраться по отвесной скале выступа. Это означало, что тело Рут останется там, где оно сейчас, и что утром чайки будут завтракать ее плотью. Он только взглянет и сразу же уйдет, попытается найти Джейка.

Начинался прилив, но еще есть полчаса времени, только тогда волны станут биться о стены Котла. Он шел с опущенной головой, ссутулившись, боясь взглянуть. Я не хочу видеть тебя, Рут. Ты обманула меня вчера ночью, обвинила меня. Он подумал, где может быть Эллен; вероятно, прячется в скалах, следит за ним, готовая побежать в дом и наврать с три короба. «Мистер Ингрэм даже и не пытался снять Рут, мама». В этот момент Фрэнк посмотрел наверх и не поверил своим глазам.

Сначала он подумал, что пришел не туда, но ведь на этой скале только один выступ, напоминающий поднятый палец. И он был там, как и несколько веков назад. Но на нем не было разбитого трупа!

Яркое небо ослепило его, ему пришлось прикрыть глаза дрожащей ладонью. Была только скала, больше ничего. Не было даже окровавленной тряпки, шевелящейся на ветру. Как будто тела девушки не было там никогда, как будто все утреннее событие было лишь дурным сном, и теперь он проснулся.

Нет, он знал, что все это было вполне реальным. Тогда она, должно быть, соскользнула и упала вниз на скалистый берег. Фрэнк облизал сухие губы. Мне следует поискать ее; Боже, но я не хочу ее найти!

Десять минут он осматривал берег, ходил взад и вперед прямо под тем местом, где всего лишь пару часов назад висело тело Рут. От него не было и следа, ни капли крови на скалах. И ведь прилива не было, который мог бы унести ее в море.

По его спине пробежали ледяные мурашки; он повернулся и понял, что не один. Кто-то наблюдал за ним. Наверно, Эллен — в скалах много укромных местечек. Черт бы побрал эту девчонку, ее следует выпороть — и если он до нее доберется… Но он понял, что тогда бы еще больше осложнил свое положение.

Ну, Рут определенно там не было, но он все же бросил еще один взгляд на берег, просто чтобы убедиться. Спрятаться тут можно было только в одном месте — в большой пещере. Он стоял там в неуверенности; если она не умерла, упав на выступ скалы, то она бы умерла, ударившись при падении о берег — это бесспорно. Но если произошло невозможное, и она осталась в живых после этих двух падений, тогда она могла уползти в пещеру. Раненая, почти без сознания, не понимая, куда она ползет — потому что никто в здравом уме не отправился бы туда.

Это было единственное место на острове, которое пугало его, пугало с самого первого дня, когда он переехал сюда и принялся исследовать свои новые фермерские владения. Его страх был примитивен, необъясним. Это была всего лишь темная дыра, ничего больше; опасна она только если не следить за наступлением прилива. Как сейчас.

Но для быстрого осмотра пещеры времени было достаточно. Очень быстрого. Рут, конечно, там не будет. Это невозможно. Он подавил в себе желание немедленно покинуть берег и сказать: «Простите, Саманта, но мне не пришло в голову заглянуть туда».

Он стоял у входа в пещеру, напрягая зрение, пытаясь вглядеться в темноту. Текла и капала вода, в нос ему ударил отвратительный запах гниющих водорослей, словно вонь изо рта великана-людоеда. В пещере стоял ледяной холод. Там никого нет, уговаривал он себя, ты зря теряешь время.

И тогда он услышал, как покатилась галька, она запрыгала по каменному дну и замерла. Он вздрогнул; галька падает, когда неровно лежит после прилива. Собираясь с духом, чтобы крикнуть, он страшился звука собственного голоса.

— Рут?

Звать мертвых, кричать в могилу и слышать эхо собственного голоса. Или это отвечают мертвые?

— Ру-ут…

Нет, ее здесь нет, это безумие — думать, что она может быть в пещере. Боже, здесь кто-то есть!

Какое-то движение, потом из тьмы возникла фигура, двинулась к нему. Он не мог сдержать сдавленный крик ужаса, на какое-то мгновение он как бы прирос к земле, он был вынужден стоять там и смотреть широко раскрытыми, немигающими глазами, как из дальнего конца пещеры появляется человеческая фигура.

Он уже видел Рут, обнаженную и соблазнительную, ее глаза ищут его. «Я точно такая же, как ваша жена, не правда ли, Фрэнк? Я и есть ваша жена, мы только что поженились. Я девственница, не причини мне боли, Фрэнк, прошу тебя».

— Вы имели половую связь с моей дочерью, Фрэнк?

Он закрыл глаза, сцепив ладони, попытался отгородиться от всех них. Нет, прошу вас, оставьте меня в покое!

— Я напугала вас, мистер Ингрэм?

На смену его облегчению пришел гнев. Он опустил свои дрожащие руки и увидел Эллен, стоящую безо всякого смущения в своей юной наготе. Она смеялась над ним, насмехалась, как бы говоря: «Я хотела напугать вас, мистер Ингрэм, потому что вы убили мою сестру. Вы сделали ее беременной, вот почему она покончила с собой». Улыбка девочки была неподвижной насмешкой, маской ненависти.

— Глупая девчонка! — закричал он, вздрогнув от эха. — Какого дьявола ты здесь?

— Я ищу Рут. Как и вы.

— Что ты с ней сделала? — он знал, что Эллен должна была перетащить труп — никто другой не мог этого сделать. Рут, наверно, упала, девчонка каким-то образом утащила ее сюда.

— Я ничего с ней не сделала. Почему я?

Только из твоей чертовой вредности, из привычки всем причинять неприятности, подумал он.

— Слушай, не ерунди. Если ты знаешь, где она, то скажи мне.

— Может быть, она во-он там, — Эллен прошла мимо него, вышла на свет и повернула голову. — Почему бы вам не пойти и не посмотреть самому, мистер Ингрэм?

И тут она бросилась бежать, быстро и уверенно ступая по неровному каменистому берегу, хохоча на бегу.

Фрэнк вытер пот со лба, почувствовав, что он холодный. «Почему бы вам не пойти и не посмотреть самому?» Потому что я до чертиков напуган, мало ли что я могу там обнаружить, понял он. Да и все равно у меня нет фонарика. Не имеет значения, он должен пойти, чтобы только глянуть разок. Но Рут там не будет, это невозможно.

Что-то холодное плеснуло ему по ногам. Эти волны были робкими предшественницами мощных, бушующих водяных гор, которые скоро заполнят эту пещеру, кипя от злобы, требуя добычи.

Нет, заходить глубоко в пещеру слишком опасно. Он может поскользнуться, сломать ногу или упасть и потерять сознание. Не стоило ради этого рисковать. Ради мертвых не подвергают свою жизнь опасности, им уже не помочь. Он попытался успокоить терзавшую его совесть, поворачивая назад к дорожке, ведущей к пристани. Он сделал все, что было в его силах, никто не смог бы сделать большего. Эллен было не видать. Она очевидно, вернулась в дом и сейчас рассказывает басни своей матери. Он взглянул на небо — еще час и будет темно. Он еще не заходил к овцам; но сперва надо найти Джейка.

Исчезновение пса встревожило его. Джейку пора бы уже вернуться и разыскать его на берегу. Но колли не было видно. Что же, если надо, то он обыщет весь остров, но начать, видимо, следует с холма.

В предвечернем солнечном свете холм почему-то казался зловещим, неестественно спокойным, возвышаясь над болотом. Такое место дикие шотландцы выбрали бы для зашиты своей родины от английских захватчиков, подумал он.

У него возникло тревожное ощущение, что это не его земля, что это он чужак, вторгшийся сюда, враг, которого нужно уничтожить. И сегодня на острове Альвер уже побывала смерть.

— Джейк… Дже-ейк! — он свистнул, резко и пронзительно. Если пес услышит свист, то примчится, потому что так он обучен. Внезапно он увидел Джейка. Колли был от него ярдах в трехстах. Он стоял, выпрямившись, на краю Торфяного болота, оглядываясь назад, уши прижаты к голове — поза страха, как будто его преследуют. Да, это так!

Вдоль узкой тропки, отделяющей заросли камыша от опасной трясины, скрывающейся под безобидной на вид пышной зеленой травой, двигалась маленькая фигурка. Она шла крадучись, останавливаясь, вновь продвигаясь вперед, полусогнувшись. Подкрадываясь. Она подкрадывалась к Джейку!

— Опять это сучье отродье! — пробормотал Фрэнк. — Что она, чертовка, на это раз задумала? И почему Джейк так перепуган?

Пес был ужасно напуган. Он не видел свою преследовательницу, но он чуял Эллен, и хвост его был поджат под съежившимся телом, он был на грани паники.

— Джейк, старина! Ко мне!

Если собака и услыхала своего хозяина, она не обратила на его зов внимания, потому что страх был сильнее. Привыкший к погоне, Джейк снова принюхался. И в этот момент Эллен появилась сзади из камышей, демоническое дитя, дитя смерти и ужаса. Пес увидел ее и обнажил клыки, но до Фрэнка не донеслось ни звука. Он увидел, как Джейк бросился бежать, и решил, что собака направится или к нему, или побежит к дому. Но он увидел, что вместо этого Джейк бросился бежать, не разбирая пути, утратив все ощущение направления в этот миг полнейшего ужаса, охваченный паникой. Выпрыгнув из камышей, он побежал прямо к трясине.

И снова Фрэнк ощутил свою беспомощность. Он всего лишь наблюдатель, не в состоянии повлиять на события, он вынужден стоять и наблюдать за неизбежным.

Колли прыгал, поднимая брызги; потом он стал барахтаться, пытаясь освободиться от засасывающей его трясины. Фрэнку показалось, что он слышит, как Джейк скулит от страха. Пес снова подпрыгнул, приземлился на траву в брызгах грязи и почти мгновенно провалился по шею. Передняя лапа оказалась на поверхности; Джейк пытался плыть, все еще оглядываясь, как будто боялся, что эта девочка-демон приблизится к нему.

Даже со своего места Фрэнк слышал бульканье и клокотанье трясины под поверхностью болота; голодное чудище, дремавшее сотни лет, внезапно пробудилось от спячки, схватило свою жертву, тянуло ее вниз. Лапа исчезла; виднелись только голова и шея Джейка. Фрэнк слышал собачий визг о помощи, долгий вой, и он вспомнил старую деревенскую пословицу, бытовавшую на «Гильден Фарм»: Если воет собака, кто-то умрет!

Фрэнк бросился бежать, но он знал, что это бесполезно. Он не рискнул перейти за тот край, где кончались камыши; он сможет подобраться к Джейку самое близкое на тридцать ярдов. На бегу он разматывал веревку, но он знал, что это бесполезно.

Теперь над болотом была видна только собачья морда, глядящая на него из-под белой отметины на одном ухе — пса можно было бы назвать Пятнышком. Завидев Фрэнка, глаза Джейка сверкнули, как бы приветствуя его и говоря: «Оставайся там, хозяин. Мне уже не помочь». Он больше не боролся — колли смирился со своей участью, но он начал вращать глазами, завидев девочку-дьявола, которая преследовала его на краю болота.

Эллен не было видно. Она, казалось, исчезла, как будто болото и ее засосало. Фрэнк бросил веревку — бесполезный поступок, но все же жест. Я сделал, что мог, Джейк, подумал он. Может быть, было бы легче, если бы я пришел к тебе и погиб бы с тобой. По крайней мере, я бы избежал когтей этих дьяволиц из ада.

Трава вокруг собаки поднялась, затем снова опустилась — как будто какой-то подземный живот, пытающийся переварить непрожеванный кусок мяса. Фрэнк опустился на колено, наклонил голову, прощаясь с верным товарищем. Горе вновь охватило его — он смотрел, как уходит из жизни любимое существо, точно такое же чувство он испытал, когда занавеси сомкнулись вокруг гроба Гиллиан в крематории в тот день. От безмерного чувства одиночества ему захотелось плакать, но он знал, что ему придется прежде преодолеть злость. Над всеми его чувствами сейчас преобладала холодная ярость; он знал, что до смерти Джейка довела эта девчонка-садистка. Она сделала это намеренно! Почему? Просто потому, что любила причинять боль, убивать. Она сказала, что взяла его патроны, потому что не любила, когда убивают. Кроме тех случаев, когда убивала она сама. Она убила его собаку. И она собиралась убить его!

Джейк умер. Только пузырек воздуха отметил его уход, и вот уже как будто он никогда и не существовал. Кусок веревки тянулся к болоту, ее потрепанный конец как раз находился на месте могилы Джейка.

Когда стемнело, Фрэнк вытеснил свое горе. Он плакал на ночном ветру до тех пор, пока слезы не обожгли его щеки. Он рыдал, потому что теперь у него не осталось даже его собаки, он был совершенно один.

Один с тремя женщинами и этим зловещим ребенком, которые жаждали его плоти. Они хотели заполучить его душу.

— Зок, Зок, проснись! — в голосе Мари звучала настойчивость, когда она наклонилась над спящим лодочником, вздрагивая от отвращения, касаясь пальцами его костлявых плеч, тряся его, сначала легко, потом сильно. Голова Зока лежала на подушке, которую он изготовил из высушенной кроличьей шкурки, набитой сухой травой. Его беззубый рот был широко открыт, по покрытым волдырями губам текли слюни. Старик дышал хрипло, с присвистом. В комнатушке стояла вонь, отвратительный запах немытого тела и мочи смешался со слабым запахом гниющей пищи. Зок хрюкнул и с удивлением и страхом открыл глаза. Попался. Как беглец, напуганный во время сна, он неуклюже сел, что-то бормоча.

— Проснись, старый дурак!

В холодном свете раннего утра он разглядел обнаженные фигуры Мари и Мэри, наклонившиеся над ним, и отшатнулся, увидев на их лицах муку и гнев. Что-то случилось, что-то ужасное, и опять он будет козлом отпущения.

— Я тотчас же пойду на охоту, — пробормотал он. — Я…

— Элизабет заболела, — Мари звонко ударила его по лицу — звук удара напомнил выстрел из мушкета в горах. — Ты должен прийти и вылечить ее. Немедленно!

Зок с трудом поднялся на ноги, спотыкаясь от страха. Его госпожа требовала от него невозможного, велела исполнить это немедленно, и горе ему, если он не подчинится. После смерти Маргарет она стала сущим дьяволом, она без конца ругает и проклинает его, и он стал проводить как можно больше времени в отлучках. Охотиться стало трудно как никогда, он приносил очень мало добычи; даже еще меньше, потому что был вынужден доставлять пищу в тайник на берегу. Что и говорить, он боялся Идис больше, чем Мари — в этого ребенка несомненно вселился дьявол.

— Посмотрю, что я смогу сделать.

Мари грубо втолкнула его в соседнюю комнату, где возле очага, горевшего ярко, лежала неподвижная фигура, завернутая в камыш и травы. Он пристально вгляделся в бледное лицо Элизабет и увидел, что ее длинные светлые волосы спутаны и влажны от пота, вызванного жаром, ее ладное тело дрожало и тряслось, она бормотала какие-то неразборчивые слова, мучительно стонала.

— Сделай же что-нибудь, Зок. Быстрее!

Он кивнул, облизнул губы. Его старые ноздри раздулись, почуяв запах смерти, едва ощутимый запах. Эта девушка умрет, и он ничего не сможет сделать для ее спасения! И все же он должен предпринять какие-то действия, чтобы удовлетворить их. От этого зависит его собственная жизнь.

— Чем больна моя сестра, Зок? — это спросила Мэри, она говорила менее резко, чем мать, и в ее голосе звучали страх и тревога.

— Какая-то лихорадка, — он положил голову на грудь Элизабет и прислушался к ее хриплому дыханию; он почувствовал ее молодые кости, обтянутые кожей, — тело человека, медленно умирающего от голода. Недостаток пищи понизил сопротивляемость ее организма, а отсутствие теплой одежды сделало ее беззащитной перед зимними холодами. Это было начало конца; может быть, она проживет несколько дней, а, возможно, только несколько часов.

— Тогда сделай что-нибудь! — прорычала Мари. — Разве ты не был известным знахарем среди крестьян Альвера, которым лекарь Мэколи был не по карману? Я слышала, что иногда твои снадобья помогали лучше, чем его лекарства. Дай их Элизабет!

— На этом острове нет трав, — он повернулся, и огонь камина высветил ужас в его глазах. — Ни трав, ни пищи, только настой из водорослей и редкая птица или зверек.

Мэри, сдерживая мать, положила свою руку на ее, посмотрела в дальний угол комнаты и увидела, что Идис еще спит. Эгоистичная сучонка, подумала она, лучше бы ты лежала больной на этом грубом ложе. Но наступит и ее черед, как и всех их.

— Сделай все, что в твоих силах, Зок, — голос Мэри был тих, почти приветлив.

— Я приготовлю отвар, — он поднялся, пошатываясь. — Но я должен пойти и поискать травы, какие смогу найти. На это может уйти несколько часов, это будет нелегко.

— Так не медли, — крикнула Мари вслед лодочнику, когда он побрел, спотыкаясь через двор. Она посмотрела на Элизабет, затем взглянула на Мэри. Они обе знали, что больная умрет, найдет Зок травы или нет.

Идис встала, ничего не говоря и не взглянув на умирающую сестру. Мари и Мэри знали, что эта своенравная девчонка собиралась выйти из дома, может быть, пойти с Зоком искать травы, но у них не было ни сил, ни желания попытаться остановить ее. В конце концов, какая разница, останется она или уйдет. Никто из них не переживет эту зиму. Маргарет повезло — она умерла быстро.

Зок остановил свой выбор на единственно возможном настое из трав, который он мог приготовить на этом голом, продуваемом ветрами острове. За домом была старая, разрушающаяся стена из камня, построенная для защиты от дождя. На этой стене росли кустики растений, которые летом цвели белыми и желтыми цветочками, похожими на маргаритки. Головки цветов высохли с приходом зимы, но зелень осталась — мелкие листочки с горьким вкусом. В прошлом он успешно применял их от головной боли; это растение называлось пиретрум и, как считалось, обладало другими лечебными свойствами. Он сомневался, чтобы пиретрум вылечил Элизабет от воспаления легких — такова, несомненно, была ее болезнь, но, по крайней мере, они увидят, что он что-то делает. Мари не сможет обвинить его, сказав, что он не старался.

Он собрал несколько пригоршней листочков, принес их в дом и сложил в горшок с водой; потом поставил горшок на огонь, чтобы вскипятить. Трое женщин наблюдали за ним с интересом, с искрой надежды в глазах.

— Она излечится этим? — спросила Мари дрожащим голосом.

— Может быть, — прокаркал он, — но это только одна трава. Когда вскипит, отвар должен стоять несколько часов, а потом надо отцедить жидкость и дать ей.

— А ты тем временем пойди и раздобудь пищу.

Это был приказ: мы не смиримся с твоей неудачей, потому что мы медленно умираем с голоду, и наши желудки уже не могут вынести этих водорослей.

— Я сделаю все, что смогу, — он повернулся и вышел, волоча ноги, из дома, ветер и дождь, бившие ему в лицо, вызвали у него чувство облегчения после духа смерти, витавшего в доме. Они все скоро умрут, в этом нет сомнения. Лэрд пришел на этот остров, чтобы потребовать его, последнюю крепость перед угрозой нашествия англичан. Хозяин, Сатана, он был всему причиной; об этом знает Идис, и она борется со всеми ними в надежде, что ее отец может спасти ее. Он находится в той большой пещере, может быть, он уже один из Живых Мертвецов. Зок содрогнулся, решив держаться подальше от берега, потому что его лэрд и хозяин захочет отомстить лодочнику, который подвел его и сохранил жизнь женщинам, хотя они уже давно должны были умереть в страданиях.

Зок не удивился, увидев Идис у камышовых зарослей на Торфяном болоте. Почему-то она была взволнована, она бежала ему навстречу, шлепая по грязи, забрызгивая ноги и тело. Ему это показалось странным, пугающим. Обычно она держалась от него подальше, а последнее время она была мрачна I, иногда молчала целыми днями.

— Зок! — она задыхалась от бега. — Там… утка… в камышах!

— На болоте всегда есть утки, — ответил он. — Но они очень осторожны, к ним невозможно подкрасться.

— К этой можно, — Идис была голая, но в набедренной повязке, неуклюже изготовленной из ее последней одежды. — У нее сломано крыло, и она не может летать. Она отсюда ярдах в двадцати. Вдвоем мы можем легко поймать ее.

— Ладно, — у него даже исчезла на время усталость при мысли о свежем утином мясе. — Я буду ждать на этой тропке, а ты иди в камыши и гони ее ко мне.

— Нет, — она неприятно засмеялась. — Такой старик как ты не сможет ее поймать. Ты иди в камыши, а я буду ждать тут.

Его глаза злобно сверкнули, но он кивнул. Какое это имеет значение, если она поймает птицу? Согнувшись, волоча ноги, он стал подбираться к раненой утке, идя полукругом сзади нее. Он двигался медленно, зная, что кряквы хитрые и залегли где-то поблизости. В воде они могли прятаться часами, выставив лишь кончик клюва, чтобы дышать, к досаде охотников и собак. Если он будет идти слишком быстро по густым камышовым зарослям, он наверняка пройдет мимо нее, и тогда утка залезет еще глубже в камыши. Не торопясь, он шел зигзагами, неуверенно ступая по грязи в камышах.

Минут через десять он начал думать, не сыграла ли девчонка с ним одну из своих шуток, чтобы потратить его время и силы, пробудив в нем надежду и разбив ее. Идис ни в чем нельзя доверять.

Внезапное громкое кряканье удивило его, и он понял, что на этот раз Идис не соврала. Это был селезень, его голова бутылочно-зеленого цвета была вытянута, он рвался из зарослей и пытался взлететь, но лишь неуклюже падал. Селезень заторопился прочь, хлопая одним крылом и волоча другое по земле. Слишком быстро для Зока. Птица шла по зарослям к тропинке, где ее подстерегала Идис. Он не видел девочку — камыши были высокие, а она мала ростом, по всей вероятности, она присела на корточки.

— Утка пошла в твою сторону, — хрипло произнес он.

Он услышал шелест раздвигаемых камышей, утка бежала впереди него, но теперь уже не крякала, потому что ее инстинкт подсказал ей передвигаться крадучись. Они наверняка потеряют ее; у птицы было лишь сломано крыло, но так она сильная и быстрая.

Через несколько секунд он услышал взрыв испуганного кряканья и шум хлопающих крыльев, увидел, как по ветру летят перья. Затем раздались проклятья, произнесенные высоким, злым голосом. Идис поймала утку!

— Держи ее крепко, — он неуклюже побежал. — Держи ее, я сейчас ее убью!

Он появился на тропинке и остановился, увидев открывшуюся перед ним картину. Идис держала утку за лапы, а шею ее она придавила к земле голой ступней. Глаза селезня вылезли от страха, его здоровое крыло отчаянно било свою пленительницу. Но Идис не обращала внимания на эти резкие удары, она ворчала и ругалась. Она тянула птицу, но шея утки была гибкая, она вытягивалась, но не ломалась.

Идис ослабила свои усилия, не выпуская добычу. Она подняла птицу, руки ее крепко схватили ее крылья. Голова утки взвилась кверху, струйка крови вытекла из клюва, но птица была еще жива.

— Дай ее мне, — Зок сделал шаг вперед. — Я покажу тебе, как надо расправляться с раненой уткой.

— Не подходи ко мне, Зок! — блеск в ее глазах, то, как они сузились и горели от восторга, все это остановило его. — Я убью эту птицу. Она моя!

Он вскрикнул, наблюдая, как она одной рукой схватила крылья утки, прижала ее к себе, другой рукой крепко обхватила шею у головы. Рот Идис открылся, показались крепкие белые зубы, чуть более крупные, чем бывают обычно у девочек ее возраста. Зок почувствовал, как его замутило, если бы он утром поел, его бы сейчас вырвало. Он не хотел смотреть на происходящее, но был странно заворожен этим.

Голова утки была крепко зажата во рту у Идис, ее зубы вонзились в нее, кусали. Хруст перегрызенной кости, и крыло утки вырвалось из ее рук и повисло. Медленно Идис разжала зубы, ее растянутый рот был испачкан кровью птицы. Она сплюнула багровую слюну в грязь, убрала зеленые перышки изо рта и ухмыльнулась ему.

— Вот видишь, — насмешливо сказала она, — я могу убить утку лучше, чем ты, Зок!

— Нам следует вернуться с ней в дом, — он говорил дрожащим голосом. — Чем скорее ее ощипать и сварить, тем лучше. Все голодают, твоя сестра умирает с голоду.

— Ну и пусть ее умрет! — пока Идис говорила, ее пальцы уже начали срывать перья с груди птицы. Пух летел по ветру. — Это моя утка, я поймала ее, никто у меня ее не отберет. Пошел прочь, Зок. Иди и охоться, если хочешь. Но, — она угрожающе подняла палец, — если ты станешь носить им еду, ты умрешь раньше, чем голод доконает тебя, я тебе обещаю. Мой отец сердит на тебя за то, что ты сохранил жизнь тем женщинам.

Лодочник побледнел под грязью, покрывавшей его лицо, и его костлявые руки невольно затряслись. Да, эта девчонка принадлежит Сатане, подумал он, она рождена из дьявольского семени лэрда, чтобы распространять зло на землях Альвера.

— Поди прочь! — зарычала она, и не успел он повернуться и уйти, как ее крупные зубы жадно вонзились в теплое сырое мясо; он слышал, как она чавкала и глотала, когда украдкой направился к холму.

Охота Зока была безуспешной. Уток и гусей на болоте было множество, но без сетей и мушкета он не мог их добыть. Кролики на холме все исчезли, остались один-два, которые днем сидели в норках, а выходили только с наступлением темноты, чтобы поесть грубой травы. Он боялся идти вниз на берег, он был уверен, что в пещере прячется что-то ужасное.

Хозяин и лэрд — одно и то же, Зок был убежден в этом. Похолодев, он вспомнил, как лэрд повелел ему в ту штормовую ночь посадить женщин в лодку. «Отвези их на остров дьявола, Зок, и оставь там умирать голодной смертью!»

Остров дьявола! Поистине это было жилище Сатаны, и никому не выбраться отсюда живым. Они обречены на смерть, все. Медленно, мучительно, от голода, пока эта молодая дьяволица находится среди них. Он подумал, не покончить ли ему с собой, бросившись со скалы. Да, он бы сделал это, будь он уверен, что это конец. Но он знал, что это не так. Потому что разве лэрд Альвер не воскрешал мертвых во время тех ужасных ритуалов в развалинах часовни? Существа, которые не имели права на существование, подвергающиеся пыткам, злобные создания, шипящие и вопящие от неисчислимых мучений. Такие же существа, как и он сам, навсегда заточенные в темноту — в ад; их призывали из каприза, вечных рабов тьмы. Нет, со смертью это не закончится, это лишь начало ужасной жизни после смерти. Лучше уж жить как можно дольше, цепляясь за призрачную надежду.

День клонился к вечеру. С моря начал наплывать туман, присоединившись к сумеркам, когда Зок устало спустился по тропке к дому — старик боялся возвращаться, потому что чувствовал, что ожидало его там. Он втянул ноздрями воздух и почуял смерть — это умел делать только он один. Он задрожал, замедлил шаг, опустил голову, еле таща свои избитые, стертые босые ноги.

Мари стояла у двери, как будто наблюдала за ним, ее глубоко запавшие глаза горели ненавистью, но одновременно их заволокло горе. Она держалась за стену, потому что была ослаблена еще одним ужасным ударом. Она заговорила хриплым шепотом, когда он приблизился.

— Элизабет только что умерла.

Внутри Зок увидел плачущую Мэри. Идис нигде не было.

Фрэнк стоял во дворе, боясь возвращаться в дом. Потому что они ждут там его, эти женщины-пиявки, жаждущие его плоти, желающие отомстить ему за то, что произошло между ним и Рут, а также за последствия. Нет смысла пытаться объясниться, они ему не поверили бы. Это не извинение, просто факты. Он чувствовал себя насильником во время суда, пытающимся убедить недоброжелательного судью, что его соблазнила жертва. Последует разбирательство; даже тогда он не скажет правды. Между нами были половые отношения — этого достаточно. Это не было преступлением… но не на острове Альвер.

Его мысли были прерваны блеянием овец. Отсрочка, причина не идти в дом. Он повернулся и пошел к сараям. Если бы с ним был Джейк, не было бы так паршиво. Эта противная девчонка убила собаку, намеренно загнав ее в трясину. Но у него опять не было доказательств, не было свидетеля. Каждый раз он оставался в дураках.

На то, чтобы задать корм овцам, у него ушло два часа — старый, усталый человек, передвигающийся медленно, бесцельно. Выполняющий работу только по необходимости, иначе овцы погибнут. Фермер должен работать, болен он или здоров, может быть, невмоготу, делая только самое основное, но он не может увиливать от работы, что бы не произошло.

Когда Фрэнк закончил, ему пришлось идти в дом — оставаться не было причины. Он шел, волоча ноги, дошел до крыльца и скинул сапоги. Они все были в кухне: Саманта, Дебби, Джанет и Эллен, сидевшая с книгой, не отрывая от нее глаз. У, падла!

Посуда была вся вымыта и сушилась на полке над раковиной. На столе стояла только одна тарелка с парой ломтиков мясных консервов и остатками домашнего хлеба. Ничего больше, то есть у них в буквальном смысле не осталось ни крошки.

— Я потерял свою собаку, — он произнес это, стоя в дверях, его взгляд переходил с одной девушки на другую, пока не остановился на Эллен; та все еще не подняла глаз.

— О, он не вернулся? — удивление Саманты могло быть и искренним. По всей вероятности, Эллен им ничего не рассказала.

— Он погиб. В трясине!

— О! — даже без «сожалею», просто равнодушие.

— Это не несчастный случай, — он все еще пристально смотрел на Эллен. Взгляни же на меня, сучка эдакая! — Она вот загнала Джейка в трясину.

— Это просто бред! — Саманта была возмущена и одновременно дурила его. — Вы все выдумываете, Фрэнк. Эллен, разве ты загнала собаку в трясину?

— Он врет, мама, — девочка не подняла голову от книги. — Он ужасный врун — разве ты не заметила? Да еще и сексуальный маньяк и убийца!

— Ты, мерзавка… — Фрэнк сделал шаг вперед, но Саманта быстро преградила ему дорогу.

— Прекратите, Фрэнк! — в ее голосе звучали истерические нотки. — Черт побери, вы расстраиваетесь из-за пса! А что, по-вашему, я испытываю из-за смерти дочери?

Он сел, опустив голову в ладони, потом поднял глаза. Они все смотрели на него, даже Эллен.

— Я думаю, мы все действуем друг другу на нервы, — сказал он. — Остается надеяться, что этот чертов паром завтра придет.

— А если нет, то нам нечего будет есть, — резко ответила Саманта, вспыхнув. — Мы и так не сможем позавтракать. Если только у вас не возникнут блестящие мысли, хотя, кажется, в данный момент у вас их чрезвычайно мало. Я не думаю, что вам удалось снять Рут со скалы.

Это не был вопрос, это было утверждение предположения, с которым она смирилась.

Он медленно покачал головой: «Ее там нет».

— Нет! — Фрэнку показалось, будто Саманта вовсе не была удивлена, что она просто притворяется пораженной, и от этого у него по спине пробежал знакомый холодок. — Она, наверно, соскользнула, и ее унес отлив, да?

— Наверно, — какое еще объяснение могло тут быть?

Саманта взглянула на Дебби, потом на Джанет. Эллен снова уткнулась в книжку.

— Но факт остается — мы должны что-то есть, — она была так цинична, так деловита в горе, что его это пугало. — Можете вы зарезать овцу?

— Если надо, но это самая крайняя, отчаянная мера. Мои овцы — кланфоресты, привезены из Шропшира за огромные деньги. Паром завтра точно придет.

— А если не придет?

Он почувствовал, как у него засосало под ложечкой, как будто она знала, что паром не придет. Нет никакой причины, чтобы паром не пришел; погода подходящая, и если паромщик опаздывает с расписанием, он, конечно, наверстает завтра. Но отчаяние было сильнее логики. Боже, да они же не хотят, чтобы пришел паром, понял он.

— Мы должны питаться, — Саманта превращала вопрос о еде в какую-то пытку для него за то, что он сделал с Рут, как бы говоря: ты наш раб, Фрэнк, ты будешь выполнять все наши приказания.

— Я попытаюсь еще раз подстрелить гуся.

Он должен быть практичным, чтобы не свихнуться.

— Завтра я выйду из дома на рассвете, чтобы подстрелить гуся.

Потому что я не могу больше выдержать тут, добавил он про себя. Мне бы надо и ночью где-то продержаться. Я мог бы это сделать, если бы Джейк был жив.

— Хорошо, — высокомерное согласие с его предложением. — Ваш ужин на столе.

— Я не голоден. Разделите его себе на завтрак, — он встал и пошел к лестнице. — Увидимся утром.

Их глаза жгли ему спину как раскаленное железо. Он чувствовал их взгляды, поднимаясь наверх — полные вожделения и ненависти, обвиняющие его. Ты убил Рут, Фрэнк, и, клянемся Богом, ты за это поплатишься!

Он вошел в спальню и захлопнул за собой дверь. Все было так, как он оставил утром — простыни откинуты, на подушке рядом вмятина, где лежала голова той, которая притворялась Гиллиан. Он посмотрел на подушку, но не почувствовал ни вины, ни угрызений совести. Потому что эта шлюшка получила все, что просила — вернее, требовала.

Чего-то не хватает, понял он, но сразу не смог понять, чего именно, оглядев комнату. Джейка, конечно же; его Фрэнку будет еще долго не хватать. Но не было чего-то еще, пустое место смотрело на него, кричало, предупреждало: «Посмотри на меня, меня здесь нет!»

Господи, исчезло ружье, исчезли патроны! Волна головокружения, комната завертелась, перед глазами повисла пелена тумана. Ружье — вот оно, а вот опять пропало! Он не увидел его, когда пол снова пришел в равновесие, и туман прояснился. Ружья не было, это точно.

Он попытался убедить себя, что он положил его где-то в другом месте — внизу, в кухонный шкаф, где он всегда его держал, или же в сарай. Нет, оно было здесь, в спальне, стояло в углу. Патроны лежали в кармане его куртки, и он вынул их и положил сегодня утром на туалетный столик. О, идиот чертов, обругал он себя, тебе надо было повсюду носить ружье с собой, как делают герои вестернов.

Так что завтра на рассвете он не пойдет охотиться на гусей. Если, конечно, он не возвратит свое ружье оттуда, где оно сейчас! Он вернулся к лестнице, тяжело спустился вниз и пинком открыл дверь в кухню.

Саманта удивленно подняла на него глаза. Казалось, она уже напрочь забыла о своем горе; она была так же серьезна, как всегда, подняла брови при его появлении. Дебби и Джанет сидели перед огнем большой печи, которую они, казалось, предпочитали плите. Фрэнк в душе обругал их за то, что они разожгли ее; не так уж и холодно, чтобы жечь два огня в доме, а потом возникнет новая проблема — нехватка торфа. У него были более важные дела, чем сбор выброшенных приливом обломков дерева. Эллен все еще читала, она не посмотрела на него.

— Так скоро вернулись? — Саманта смотрела на него с какой-то скрытой насмешливостью, что вызвало у него досаду.

— Мое ружье пропало! — тон его был угрожающий, кулаки сжаты и подняты.

— Боже мой, только не говорите, что вы потеряли его где-то на острове!

— Его… украли! — он неотрывно смотрел на Эллен. Взгляни на меня, черт тебя возьми, мысленно приказал он, чтобы я смог прочесть вину в твоих глазах!

— Украли? — Саманта рассмеялась. — Ну, Фрэнк, вы и фантазер. У вас нервы на пределе. На острове кроме нас никого нет, так что украсть его не могли.

— Она взяла его! — он указал на Эллен, обличающий палец его дрожал от ярости.

— Это чепуха, — Саманта больше не улыбалась. — И это очень неприятное, безосновательное обвинение. Даже клевета. Пожалуйста, извинитесь.

— Черта с два! Спросите у нее!

— Я уверена, что…

— Спросите у нее! Немедленно!

— Хорошо, — Саманта повернулась к Эллен. — Эллен, это ты взяла ружье мистера Ингрэма?

— Нет, — односложный ответ, невыразительный. Перевернула страницу, не отрывает глаз от книги.

— Вот так-то, вот и ответ на ваш вопрос.

— Она врет, чертовка!

— Да как вы смеете! — Саманта вспыхнула, грудь ее под блузкой высоко вздымалась.

— Вот что, — Фрэнк выпрямился во весь рост. — Давайте-ка внесем одну-две ясности. Эта девочка украла патроны из моего ружья вчера, оскорбила меня и бросила их в болото. Потом…

— Он врет, мама, — Эллен продолжала смотреть в книгу. — Не верь ни единому его слову, потому что он все врет.

— Я и не верю ему, — резко сказала Саманта. — Он не только лжец, но и, как мне кажется, самый упрямый человек из всех, кого я знаю, и когда завтра мы поднимемся на борт парома, то, надеюсь, больше я его никогда не увижу!

— Чувство взаимное, — Фрэнк немного успокоился, он разжал кулаки и сгибал пальцы. — Я буду от души рад избавиться от вашего общества. Но, тем не менее, я даже не стану строить баррикады в спальне сегодня вечером, и если кому-то из вас троих захочется ко мне прийти — поднимайтесь. Можете все сразу, если хотите, и мы устроим веселенькую оргию!

— Грязная свинья! — Саманта повернулась к нему спиной. — Меня никто так в жизни не оскорблял. Мало ему, что Рут соблазнил, теперь и нас к себе в постель заманивает. Вот что я вам скажу, мистер Ингрэм: если даже нам придется навсегда остаться на этом острове, я обещаю, что ни одна из нас не пожелает иметь с вами ничего общего!

— Кого это вы пытаетесь обдурить? — он рассмеялся и повернулся к лестнице. — Сладких вам сновидений, леди. И я надеюсь, что не увижу вас утром до вашего отъезда. Почтовый паром должен прибыть в середине дня. Попробуйте только опоздать!

Наверху он закрыл за собой дверь спальни и посмотрел на стул — неэффективную преграду двух последних ночей. Не стоит заставлять им дверь — пустая трата времени. Ему плевать, придут они к нему или нет, но если придут, то он надеялся, что после они бросятся со скалы. Как сделала это Рут. Как сделали это Гринвуды.

Джейк снова был на зеленой трясине. На этот раз он не бежал, а просто бесцельно бродил, нюхая траву. Беззаботно подняв лапу, он оглянулся на Фрэнка, стоящего на безопасной тропке.

— Джейк, иди сюда немедленно! — он постарался, чтобы голос не прозвучал испуганно, не встревожил собаку. Что же, черт побери, стряслось с колли? Обычно он сразу же прибегал на зов. — Ко мне, старина!

Джейк был беззаботно непослушен, он полуприсел, занимаясь своим делом. Фрэнку надо добраться до него. Он сошел с тропки на зеленую траву. Почва довольно твердая. Один шаг. Второй. Боже, я тону!

Он почувствовал, как болото начинает засасывать его, булькая, поглощать его ногу. Он начал барахтаться, он сказал себе, ляг на спину, расслабься. Трясина пузырилась, выпуская вонючие газы. Только не паникуй, что бы ты ни делал!

Джейка больше не было, вместо него появилась девочка лет 11–12, с волосами мышиного цвета, с насмешливым выражением на неприятном лице. Она стояла на трясине, но не проваливалась.

— Вы думали, будто я Джейк, да, мистер Ингрэм? — ее смех пронзил его насквозь, по спине у него пробежал ледяной холодок. — Ну, так я не Джейк, и вы теперь умрете. Болото засосет вас медленно, не торопясь. А я буду смотреть, как ты будете исчезать, дюйм за дюймом!

Он лежал ровно, но это не помогало. Трясина снова завладела его ногами и тянула их вниз. Трава раздвинулась, давая им дорогу. Он попытался сопротивляться, но все было напрасно. И, о Боже, эта ужасная вонь, как от гниющих трупов на кладбище.

Трясина была ледяной, и он ухе увяз в ней по шею. Теперь на поверхности оставались лишь его шея и голова. Еще одно движение внизу, и холодная, вонючая грязь вот-вот коснется его губ. Он едва успеет крикнуть в последний раз. Он стал кричать, но его крик заглушал безумный хохот девочки, который отдавался у него в мозгу! Мне конец, я задыхаюсь!

— Фрэнк?

Это не голос Эллен, это Саманта. Что же, значит и мать пришла посмеяться над ним. Он не видел ее, потому что глаза его залепила грязь, но каким-то образом он слышал.

— Фрэнк?

Послышался стук, как если бы кто-то стучал в дверь, быстрый, настойчивый стук. Саманта, а, может быть, и Дебби с Джанет тоже. Заговор, чтобы заманить его в ловушку, и он удался.

Но внезапно он снова начал бороться с болотом, выталкивать свое тело кверху, и трясина не была больше холодной и мокрой. Она была теплая и сухая, она распадалась, когда он отдирал ее от себя. Он снова мог дышать, он судорожно заглатывал воздух, лежа в темноте в собственной спальне, запутавшись в простынях и одеяле.

— Фрэнк, проснитесь!

Стук был настоящий, настойчивый, голос Саманты — тоже. Он задрожал, выругал себя за то, что не забаррикадировал дверь.

— В чем дело? — голос его тоже дрожал, он весь покрылся потом — он чувствовал, как воняет его тело.

— Вы можете спуститься? Быстрее!

— Зачем? Почему вы все сюда не подниметесь?

— С Джанет плохо. Она заболела!

Еще одна ложь! Он свесил ноги с постели и потянулся курткой.

— Хорошо, я иду.

Саманта стояла на площадке, бледная, похожая на привидение в тонкой ночной рубашке, но на ее лице бала неподдельная тревога. Он слышал, как внизу ходят остальные, как течет вода из крана.

— Что случилось? — спросил он. — Что с ней?

— Господи, если бы я знала! — Саманта уже спешила вниз. — Она больна, стонет, но мы не можем разобрать, что она хочет сказать. Как будто у нее кома!

Если это правда, подумал он, спускаясь вслед за ней по лестнице. Эти женщины способны на любую ложь, он не поверит ничему, пока не увидит все собственными глазами.

Но как только Фрэнк увидел Джанет, он поверил Саманте. Джанет лежала на кушетке, одеяла были откинуты, обнажив ее покрытое потом тело. Она была неспокойна, но не просыпалась, она металась, как будто испытывала неимоверную боль, тихо постанывала. Девушка была смертельно бледна, и если бы она не шевелилась, он мог бы поклясться, что это труп. Ее светлые волосы слиплись от пота, глаза были закрыты.

Дебби пыталась влить воду в рот Джанет, но вода лилась по подбородку и шее девушки, находящейся в бессознательном состоянии. Фрэнк с возмущением увидел, что Эллен спит или притворяется спящей, лицо ее было повернуто к стене. Боже, этот кошмар все еще стоит перед его глазами.

— Как вы думаете, что с ней? — Саманта была на грани истерики, она вцепилась в его руку ледяными пальцами. — О, что же нам делать? Нам нужен врач, «скорая», чтобы увезти ее в больницу!

— Ни то, ни другое невозможно, — он тут же пожа лел о своем мимолетном садистском удовлетворении. Девушка была очень больна, и внезапно вся ответственность легла на него. Сейчас он был врачом. — Мы можем только держать ее в тепле, смачивать ей лоб и попытаться влить ей в рот немного воды. — Все это прозвучало так жалко…

— Что же это, Фрэнк?

— Что? — он смел только предполагать, и думал, говорить ей или нет. — Я не врач, но мне кажется, что у нее кровоизлияние в мозг. Другими словами — удар!

— На сей раз море не получит ее тело! — Мари говорила страстно, вся дрожа. — Они забрали Маргарет, но им не видать Элизабет!

Они сгрудились в своей комнате, мрачные, с сухими глазами, стоя у неподвижного тела Элизабет. Костлявое тело, кожа, которая когда-то была гладкая и чистая, теперь натянулась как пергамент на выступающих костях; с трудом можно было узнать девушку, которая приплыла с ними на остров в ту штормовую ночь.

Несчастные женщины, изнуренные голодом и пищей из водорослей, были так слабы, что едва могли стоять на ногах. За исключением Идис. Девочка, конечно, похудела, но она в основном потеряла лишь детскую упитанность, что не причинило ей вреда. От этого она стала только взрослее выглядеть, теперь это была юная девушка, а не ребенок.

Она чувствовала свое господство, ощущая физическое превосходство над другими; ее скорбь о сестре была плохо исполненным притворством. Втайне злорадствуя, она презирала их всех.

Зок кашлянул. Он старался сдержать шум в своих легких, но это ему не удалось, последовал сильный спазм, он весь скрючился, из беззубого рта потекла слюна. Мари молча посмотрела на него с неодобрением, и его кашель перешел в хриплое дыхание.

— Что же мы будем делать с Элизабет? — со страхом спросила Мэри. — Ее бы следовало похоронить по-христиански.

— По-христиански! — тон Мари был едкий, она словно бы выплюнула это слово. — Слишком долго мы были рабами этого так называемого христианства. И что хорошего оно дало нам? Ночи напролет мы молились Богу, чтобы он смиловался над нами. И Он пощадил нас, но обрек на смерть заживо на этом острове, который, несомненно, является жилищем Сатаны. Нас учили, что страдание — удел христианина. Мы страдали — какова же наша награда? Медленная, мучительная смерть. Нет, дети мои, не будет нам спасения. Маргарет умерла быстро, ее миновали последние мучения, которые мы испытываем теперь. Но даже она не покоится в мире, ибо темные силы, которым поклонялся ваш отец, забрали ее тело, ее душу, приняли ее. О да, я это точно знаю, и теперь мы должны взглянуть судьбе в лицо. Было бы слишком просто броситься со скалы и покончить со всем, но это стало бы лишь началом другой пытки, которая никогда не кончится!

Мари опустилась на пол, обессилев после своей вспышки, после попытки рассказать правду Мэри и Идис. Она бы сделала это раньше, если бы не Идис; нельзя рассказывать ребенку о Сатане и о темных силах, но теперь она не могла больше откладывать. И Зок, он был всего лишь слугой лэрда, такой же порочный, как сам Альвер; но его хозяин обрек его на эту жизнь в аду вместе с ними.

— Несколько ночей назад я видела сон, — продолжала Мари, когда силы вернулись к ней, она хрипло дышала. — Мне приснилось, будто муж мой тайно вернулся на остров и живет в темной пещере на берегу. Он жив, но в то же время мертв, слуга Люцифера, он поссорился со своим господином и был сослан сюда к нам, смертным. Его мечты о сыне разбились, он захотел вернуть дочерей, которых отвергал при жизни. Но зная, что они теперь отвернутся от него, он ждал их смерти, а затем забрал их тела в свой подземный ад, где сохранил их плоть и кровь и пленил их души. Да, это сон, но сон настолько реальный, что это могло быть правдой. Наш Господин отверг нас, и нас ждет Хозяин тьмы. Поэтому мы не будем издеваться над собой и устраивать христианское погребение. Мы последуем обычаю наших предков. Сожжем ее тело. Если огонь поглотит ее, даже мой муж не сможет заполучить Элизабет. Отдадим ее древним языческим богам!

Мэри задохнулись от ужаса. Она схватила мать за руку и крепко сжала ее. Зок громко застонал в страхе. Только Идис не шевельнулась, глядя на пламя, глаза ее ярко светились, на юных губах играла улыбка.

— Иди и сложи погребальный костер! — решительно приказала Зоку Мари. — Нам надо спешить. Используй сухой камыш, который служил нам постелями, чтобы разжечь мокрые обломки дерева. Пусть дым от костра подымется до небес, пусть его увидят люди на материке и поймут, что мы победили силы тьмы. Огонь разрушает и очищает; давайте же поступим так с Элизабет и с каждым из нас, когда мы умрем!

Зок трудился большую часть дня, складывая огромный погребальный костер — массивное сооружение из кусков дерева. Он складывал его позади дома, из последних сил стараясь выполнить волю своей госпожи. Его мучила мысль о своем вероломстве, о последнем предательстве своего хозяина, он со страхом думал, каково может быть его наказание. Но у него не было выбора.

Сумерки перешли в глубокую темноту, когда он закончил свою работу — костер получился восемь футов высотой, он состоял из слоев мокрых обломков кораблей и веток, принесенных на берег приливом. Но ветер был свеж; он разожжет пламя от сухих камышей, и оно охватит все остальное. Наверху он устроил помост, чтобы положить туда труп, и теперь им предстояло перенести мертвую девушку к месту ее последнего успокоения.

Они еле затащили наверх труп, окоченевший, вызывающий отвращение; даже в смерти тело Элизабет, казалось, сопротивлялось им. Сооружение опасно покачивалось, когда они тащили и толкали тело Элизабет от одного слоя костра к другому; острые шипы и торчащие гвозди впивались в ее плоть. Однажды она громко застонала, когда внезапно лопнул застрявший воздушный пузырь. Зок задохнулся от ужаса, но женщина, почти превратившаясяв скелет, тут же обругала его и стала подгонять с неимоверной настойчивостью. Наконец тело было на помосте, оно неподвижно лежало на ложе из веток, уставившись мертвыми глазами в низко нависшее небо, как будто даже Элизабет ощущала присутствие наблюдающей за ними силы.

— Разожги огонь! — закричала Мари сквозь усиливающийся ветер. — И пусть древние боги примут мою возлюбленную дочь в свои надежные владения!

Пламя затрещало в сухой топке, его желтые и оранжевые языки прыгали и росли, шипя лизали мокрое дерево, но не гасли. Поднялся дым, заклубился и поплыл на восток.

Отблеск пламени костра освещал голых людей, стоящих рядом, золотистым светом, согревал их дрожащие тела, затем заставил отойти назад, потому что жар усилился. Костер сдвинулся, переместился в облаке искр, и тело Элизабет шевельнулось, как будто пыталось спастись. Повернувшись на бок, оно смотрело невидящими глазами сквозь густой дым. Языки пламени дотянулись до него, вцепились своими злобными пальцами, обугливая мертвую плоть.

Зок упал на колени, опустив голову. Мари и Мэри стояли за ним. Идис была в нескольких ярдах от них, ее силуэт виднелся сквозь дым, она думала свои думы.

Столб пламени прорвался сквозь помост, и он наклонился. Труп девушки соскользнул с него ногами вперед и встал в центре этого ада. Тело Элизабет было охвачено пламенем, плоть стала плавиться, капать с костей, от нее пошел острый удушающий запах, запах жареного человеческого мяса. Элизабет стояла как живая, они видели теперь ее лицо, ожившее в пламени; почерневшие губы ее шевелились. Глаза ее были открыты, сияющие и зрячие, они смотрели на присутствующих на сожжении.

Она жива! — завопил Зок. — Мертвая ожила!

Мари и Мэри закричали, но было ясно, что старый лодочник сказал правду. Может быть, это была просто оптическая иллюзия, созданная пляшущим пламенем, но ведь они слышали крики Элизабет, ее вопли от ужаса и боли, когда огонь начал пожирать ее.

— Мама, сестры, что вы сделали со мной? Вы бросили меня в пламя ада!

Лицо ее почернело, растаяло, словно сало свечи, пока не превратилось в бесформенную жидкую массу. Труп все еще стоял, извиваясь, издавая мучительные крики, а ветер выл и все сильнее раздувал пламя костра.

Зок лежал лицом вниз, он стонал. Мари попыталась броситься к костру, но жар пламени оттолкнул ее.

— Дитя мое, дитя мое, прости нас за то, что мы сделали с тобой!

— Она жива! — истерически закричала Мэри. — Она не умерла, она только заснула, а мы сожгли ее заживо!

Только Идис молчала, отступив от жаркого пламени адского в темноту, безмолвная фигура, для которой это был последний час детства. Она смотрела на происходящее с бесстрастным лицом, она не показывала ни горя, ни ужаса. Ее небольшое тело оставалось прямым, потому что она отрицала покорность и презирала остальных. Она одна понимала и ждала.

Наступило утро, снова полил дождь, зашипев на раскаленных угольях; он начал тушить остатки погребального костра. Куча пепла разлетелась по ветру и стала частью природы.

Идис смотрела на остальных, они начали шевелиться; Зок украдкой посматривал сквозь пальцы, Мэри отряхивалась, словно собака, только что переплывшая реку. А ее мать была карикатурой на когда-то гордую леди Альвер — она с трудом поднималась на ноги. Тело ее ослабло, но душа еще была сильна и непокорна. Она отбросила назад голову и широко раскинула руки.

— Слушайте меня, — прокаркала Мари, обратившись к серым небесам, — ибо это остров смерти, и да будут все те, кто ходит по этой земле, прокляты, как прокляты мы. Никто не покинет этого места, и пусть же они страдают от мук, как мы, обреченные на вечные страдания!

Над их головами прогрохотал гром, и темное небо на мгновение разорвал огненный зигзаг молнии. Это был отсвет темных сил, а потом облака вновь поплыли.

И даже Идис бросилась на землю и спрятала лицо, дрожа вместе с остальными.

Зок опять отправился на охоту — бесполезная затея, потому что он ничего не добудет. Всего лишь предлог, чтобы побыть одному, они это знали, но были рады избавиться от него.

Огонь тлел в камине. Стало невозможно как следует высушивать куски дерева на топливо, чтобы получить согревающее пламя. Мари закашлялась, и когда она повернулась к дочерям, они впервые увидели в ее глазах поражение. Их мать больше не в силах была скрыть свое чувство безысходности.

— Я была не права, — прошептала она. — Я предала Элизабет огню, но он не очистил, не разрушил — ибо это был огонь ада! Он прибрал ее точно так же, как Сатана прибрал Маргарет. Скоро они возьмут всех нас.

— Мы умираем, потому что нам нечего есть! — возразила Идис, и в голосе девушки прозвучала жестокость, заставившая других отпрянуть. — Другой причины нет. Мы не воспользовались пищей, которая поддержала бы в нас жизнь.

— О чем ты говоришь, дитя? — Мари уже догадалась и пожалела, что задала этот вопрос Идис.

— Элизабет была мертва. Ей ее тело было ни к чему, и все же ты настояла на сожжении, уничтожении его огнем, — упрекнула она мать, презрительно скривив губы. — Но что сделано, то сделано, прах ее приняла природа, — она вздохнула.

— Нет, — прошептала Мари. — Мы же не могли…

— Мы могли, и мы были должны, — Идис сжала губы, ее глаза злобно сузились. — Мы должны были съесть человеческое мясо, которое мы поджарили, а не сжигать его зря!

Мари задохнулась от ужаса; Мэри прикрыла рот ладонью. Широко раскрытыми глазами они смотрели на Идис, друг на друга, затем погрузились в скорбное молчание.

Прошло много времени, прежде чем Мари снова заговорила, не в силах встретиться с пытливым, проницательным взглядом своей младшей дочери.

— Ты права, Идис. Мы просто отдали Элизабет им, ибо древние боги — это темные силы. Мы обрекли ее на адов огонь, сожгли ее плоть, которая могла бы дать нам силы жить дальше. Она бы сама хотела, чтобы мы съели ее тело, я в этом уверена, точно так же, как я отдам вам все оставшееся мясо, когда умру. Этого недолго ждать.

Они посмотрели друг на друга голодными глазами, каждая мысленно бросая жребий, каждая молясь, чтобы она пережила остальных. Трусость соперничала с голодом, их желудки напряглись, сведенные судорогой.

— Это необязательно должен быть кто-то и нас, — Идис пошевелила в огне палкой, и слабое пламя стало лизать мокрое дерево.

— Что… что ты хочешь сказать, Идис? — голос Мари был еле слышен. И вновь они не хотели, чтобы их подозрения подтвердились — но одной из них пришлось облечь эту ужасную мысль в слова.

— Зок, конечно же! — ее смех заставил мать и сестру вздрогнуть от отвращения.

— Нет!

— Да! — Идис поднялась, и в этот момент Мари смирилась, что она утратила материнскую власть над своими оставшимися в живых дочерьми. Они обе будут слушаться этого ребенка, девочку, повзрослевшую за ночь.

— Это должен быть Зок, если мы хотим жить. Он старый и костлявый, но его мясо даст нам жизнь и силу.

Они вновь погрузились в молчание и сидели, глядя на дверь, думая, скоро ли возвратится старый лодочник.

— Она умрет, да, Фрэнк? — спросила Саманта, желая, чтобы он подтвердил ее наихудшие опасения.

Почти рассвело. Ночь ускользала так же быстро, как и тающая жизнь Джанет. Они все по очереди смачивали лоб больной девушки холодной водой и поддерживали огонь в печи. Все, кроме Эллен. Девочка все еще спала.

— Да, — ответил Фрэнк Ингрэм. Не было смысла отрицать это. Врач с современными лекарствами мог бы спасти ее. Без лекарств, на отдаленном острове — надежды было мало. — Мы можем лишь надеяться. И молиться.

— Я не религиозна! — резко ответила она, и ярость, прозвучавшая в ее тоне, озадачила его. — По крайней мере, скажем так: я не христианка.

— Я тоже не христианин, — он подбросил еще одно полено в печь. — Когда-то был, но не после…

— Не после смерти вашей жены? — она странно улыбнулась.

— Да. Я считал, что это было… так жестоко, так ненужно. Если бы Бог существовал, Он бы, конечно, не стал… — Его голос затих, перед глазами поплыл туман. Он не имел права говорить о своем горе сейчас. Саманта потеряла одну дочь вчера; сегодня она вот-вот лишится второй.

— Бога нет, — в ее глазах застыло странное, пугающее выражение. Почти фанатичное. — Я знаю.

— Если бы нам только удалось сохранить Джанет живой до прихода парома, — он знал, что надежды не было, — тогда она могла бы получить врачебную помощь через пару часов.

— Паром не придет, Фрэнк. Вы знаете это так же хорошо, как и я!

От этих холодных слов по его телу побежали мурашки. Ему вдруг захотелось бежать из этого дома, бежать, не разбирая пути, к Котлу, броситься со скалы в море. Как и поступили в свое время Гринвуды! Потому что эта женщина говорила правду; малообъяснимые, но верные слова. Почему же паром не придет? Море довольно спокойное, даже если они отстали от расписания, они нагонят за два дня.

Может быть, паромщик занемог. Даже если это так, у него есть замена. Этот старый мерзавец не незаменим. И если предположить, что по какой-то причине паром не может прийти, начальник порта попробовал бы дозвониться до него и обнаружил бы, что телефон не работает. Контакт поддерживается с самыми отдаленными островами в экстренных случаях, и как последнее средство высылают вертолет.

— Думаю, что не придет, — ответил он и громко вздохнул. — По логике вещей он должен прийти, но вы говорите, что нет. Почему я вам верю?

— Вы не поймете, даже если бы я вам рассказала, — ее глаза казались остекленевшими, а в голосе звучали чуть ли не печаль и сожаление. Мимолетное чувство искреннего сожаления о чем-то, но потом оно исчезло. — Джанет не продержится, — сказала она.

Завтрака не было, поэтому Фрэнк отправился к овцам. Он оставил Саманту и Дебби ухаживать за Джанет; Эллен все еще спала.

Работа была лекарством от большинства его душевных болей, это он повторял себе тысячу раз в течение последних двенадцати месяцев. Он должен был что-то делать, чтобы держаться. Если он перестанет работать, то сдастся. Может быть, умрет.

По крайней мере, у него было много запасено сена в сарае. Людям на острове было нечего есть, не хватало торфа и дров, не у овец достаточно корма и есть крыша над головой. Им повезло.

Он не торопился, и подумал было сразу же отправиться по своим делам по острову, не заходя в дом. Нет, ему придется пойти туда; в такое время женщинам нужен мужчина. Даже Саманте; причин на то было больше, чем ему хотелось думать.

Он зашел в гостиную. Саманта закладывала прутья в «Рэйбэрн», а Дебби передавала ей их из ведра. Женщины занимались обычными домашними делами с унылой привычностью. Эллен, вероятно, все еще спала, завернувшись в одеяло, ленивая корова.

— Как чув… — он замолчал, попытался проглотить свои слова, потому что его взгляд упал на самодельное ложе перед печью; одеяло покрывало неподвижное тело, которое больше не стонало, не металось беспокойно. Аккуратно завернутое, оно олицетворяло конец, что и было ответом на его вопрос.

— Она умерла около часа назад, — ответила Саманта, не глядя на него, передвигая полено, застрявшее в топке. — Вы же знали, что она не выживет.

Так дьявольски холодна, подумал он, так бесчувственна. Он вцепился в дверной косяк, не зная, что сказать. Он странным образом испытывал гнев и печаль. Одной меньше, с кем сражаться: ты — эгоистичный подонок, сказал он себе, она не причинила тебе никакого зла. Не то что остальные.

— Я сожалею, — сказал он наконец.

— Нет, вы не сожалеете, — ее улыбка заставила его задохнуться и ощутить напряженность в желудке, но это было совсем не от голода. — Но в определенное время нам всем приходится произносить определенные слова, не так ли?

— Может быть, придет паром, — еще несколько ничего не значащих слов.

— Не придет, — она странно смотрела на него. Дебби стояла рядом. — И это означает, что мы должны будем сделать все сами, не так ли? Как это… «самообеспеченность», так это называется, правда?

— Что… о чем вы?

— Я имею в виду, что мы должны позаботиться об этом сами. О похоронах!

Ее слова были для него все равно что физический удар. Он не смел поверить, что правильно понял ее. Если это так, то это какая-то ненормальная шутка. Но выражение ее лица говорило ему, что это правда, что она совершенно серьезна. Фрэнк почувствовал, как пот потек по его лбу. Его рубашка намокла, начала холодить тело. Кровь отлила от лица. Она сумасшедшая, они все сумасшедшие, сбежали из какой-то психушки — он почти подозревал это все время.

— Вы… не можете это сделать! — пробормотал он. — Это противозаконно.

— На острове Альвер нет законов. Кроме наших собственных.

— Паром придет сегодня. Если не сегодня, то завтра. Они заберут тело на материк. Должно быть вскрытие, расследование.

У него было чувство, что все его доводы — не больше, чем оправдания; паром не придет, ни сегодня, ни завтра. Нет смысла искать причину — Саманта сама была достаточно веской причиной. У него пересохло во рту, он облизал губы.

— Мы должны это сделать, — сказала она. — Сегодня. До темноты.

Дебби кивнула. Эллен села в постели и уставилась на него, улыбаясь безрадостно, давая понять: «Вы поможете нам, мистер Ингрэм. У вас нет выбора, вы должны делать то, что мы велим, потому что нас больше, и ружья у вас уже нет».

— Я в этом не буду участвовать, — он попятился к двери. — Я не буду пытаться остановить вас, но предупреждаю, что сообщу об этом полиции как только будет восстановлена связь с материком.

— Как хотите, — она отвернулась и что-то сказала Дебби, он слышал, как Эллен хрипло засмеялась. Он вышел из дома, закрыв за собой дверь. Я схожу с ума, подумал он.

Он поднялся на холм, удобное место, с которого он мог видеть весь остров, а также море, в случае, если появится паром. Он должен продолжать надеяться; без надежды он бы просто сдался.

День был ясный и солнечный, дул лишь сильный бриз, шквальные ветры утихли, но они могли вновь подняться в любое время без предупреждения. Отсюда он видел дом, похожий на кукольный. Время тянулось медленно.

За сараями двигались крохотные фигурки, марионетки размером со спичку были заняты тем, что носили ветки из поленницы и складывали их в кучу. Дети, складывающие костер в день Гая Фокса. Фрэнк содрогнулся: это было так странно. Что, черт возьми, они замышляют?

И снова эта картинка приковала его с гипнотической силой, он невольно следил за происходящим с мрачным интересом. Саманта упомянула о похоронах, но почему они складывают костер? Одна из них, похожа на Дебби издали, выкатывала из деревянного сарая пару старых шин, которые он использовал в качестве пресса для брезента, накрывавшего поленницу во дворе, если сарай был переполнен. Очевидно, они собирались использовать ее в качестве растопки; что за жуткое нахальство! Похоже на то, что они готовятся к какому-то празднеству вечером, а не к похоронам. Им бы следовало копать могилу, пытаясь вырыть яму в шесть футов глубиной в каменистой почве. Если только…

О, Боже! Внезапно его осенило, и он почувствовал себя слабым и больным, ноги у него подкашивались, пустой желудок вздулся. Они собрались сжечь тело Джанет! Кремировать ее!

Фрэнк опустился на землю и уставился на мокрую траву, повторяя снова и снова, что этого не может быть. Но это была правда — и, более того, эти женщины настолько безумны, что они это осуществят!

Две смерти за два дня, и теперь вот это! Солнце садилось на западе. В лучах его заката золотилась бесконечная морская рябь, огромная водяная пустыня, ни единого судна, даже рыбацкого катера не видно вдалеке. Как будто весь мир сторонился этого места. Потому что оно было недобрым.

Почтовый паром не придет сегодня, не придет и завтра — напрасно надеяться на это, он надеялся только не сойти с ума. Он заставил себя думать о послезавтрашнем дне, о том дне, когда эти сумасшедшие будут под охраной полиции. Будет проведено расследование, состоится суд. Остров Альвер будет продан, он вернется в Шропшир. Не на «Гильден Фарм», но куда-то поблизости, где мягкие холмы, где он не услышит моря, где сможет начать жить заново. Но даже это казалось очень маловероятным.

Он невольно стал снова за ними наблюдать. В лучах заката картинка казалась яснее — он даже видел, кто был кто. Они стояли втроем и восхищались делом рук своих, радуясь своим успехам. Он подумал, что Эллен потирает свои руки в садистском восторге, как будто намыливает их в раковине. Психованная идиотка!

Потом они повернулись и пошли к дому. Боже, я не хочу это видеть! Но ему пришлось, как если бы он был автомобилист, проезжающий мимо места дорожной аварии, остановившийся, чтобы взглянуть на кровавое месиво. Их не было несколько минут, а когда они вновь появились, то тащили какой-то длинный, завернутый в ткань предмет; простыня тащилась за ними по грязи. Предмет был тяжелым; он почти слышал, как они охают от напряжения, с трудом продвигаясь с ним к костру.

Они прислонили его к подготовленному костру, потом стали толкать его вверх, словно это было жуткое чучело Гая Фокса, которое нужно было установить на вершине костра. Но это был труп, окоченевший труп, тело без гроба. Эллен взбиралась наверх впереди всех, она тянула труп, а Саманта и Дебби толкали его. Кто-то что-то кричал, ветер донес до него неразборчивые слова наставления.

Вот они водрузили тело на самый верх своего неустойчивого сооружения из обломков дерева. Двое влезли наверх, поправили саван на трупе, отдавая последнюю дань уважения покойной. Удовлетворенные, они спустились и еще раз с восхищением оглядели свою работу.

Эллен пошла в дом, наверно, что-то принести; двое других ожидали ее с нетерпением. Две минуты, может быть, три, и вот она появилась, бежит бегом, зажав что-то в руке, передает Саманте. Что-то, что ей пришлось искать. Фрэнк подумал, что это могло быть. Он понял: спички, и дым начал струйками подниматься от подножия костра!

Языки пламени, сначала робкие, все росли, раздуваемые свежим морским ветром, потрескивая, потом добрались до покрышек. Дым начал сгущаться, чернеть, превратился в косой столб, который не мог развеять даже ветер. Он летел по направлению к холму.

Фрэнк закашлялся, когда дым от горящей резины проник к нему в легкие, отошел назад, потому что ферма была уже не видна сквозь приближающееся черное облако. Он поспешил спуститься пониже и стал наблюдать за огромным облаком дыма, быстро растущим во все стороны, как будто намереваясь скрыть остров Альвер и его зло, стыдясь самого его существования.

Сумерки наступили быстро, тяжелые, насыщенные дымом, с вонью горящей резины. Он старался не думать о теле посреди этого ада, о человеческой плоти и костях, которые горели в огне, и их запах был частью этой отвратительной вони.

Густой, едкий туман окутал остров, от него у Фрэнка начало резать глаза и жечь в горле. Он прошел дальше, потому что не мог оставаться на одном месте — ему необходимо было глотнуть свежего воздуха и передохнуть от дыма. Его шатало из стороны в сторону, он утратил способность ориентироваться, он просто шел, не думая о том, что может споткнуться на утесе над Котлом, упасть и разбиться насмерть на скалах.

Сквозь черную мглу показался свет, и он невольно побрел на него, как мотылек на лампу, совершенно утратив контроль над своими действиями. Он уже перестал заботиться о том, что может случиться с ним, его сопротивление иссякло. Он смирился со своей участью как мертвый лист на ветру. Он узнал огни — квадратные окна, освещенные изнутри. Это фермерский дом, он призвал его из этой дымной ночи. И за домом он еле смог разглядеть кучу тлеющих углей; кремация закончена, ветер развеет то, что осталось от Джанет.

Стоя во дворе, он услышал собственный голос, зовущий Джейка. Ты тоже сходишь с ума, Фрэнк, подумал он, вспомнив, что колли не может прийти назад. На миг его охватило горе. Эти женщины принесли смерть на остров; он больше не в силах бороться с ними.

Подавленный, ослабший от голода, он украдкой вошел в дом. Они были там, все три, сидели на диване у окна; Саманта на одном конце, Дебби — на другом, Эллен посередине. Улыбаясь ему, как будто это был самый обычный конец рабочего дня; казалось, они говорили: «Входи, Фрэнк, ты выглядишь усталым. Извини, но ужина нет, у нас нет продуктов. И мы тоже были заняты».

— А, вот и вы, — улыбка Саманты, нотка облегчения в ее голосе могли сойти за искренние. — Мы как раз начали беспокоиться о вас, Фрэнк. Все в порядке?

О, Господи!

Он кивнул. Никакого упоминания о кремации, ни намека на скорбь ни у одной из них. Дочери, сестры, умерли и забыты, так вот, вероятно. Они так дьявольски бесчувственны, это просто ужасно, подумал он.

И печь для выпечки хлеба ярко горит, огонь потрескивает, заслонка открыта, пышет жаром вдобавок к «Рэйбэрн». Он хотел было сказать, что топлива не так много, чтобы его можно было тратить впустую. Но какой смысл?

— Думаю, вам следует зарезать овцу, — бесстрастно сказала Саманта. Ее тон напомнил ему Гиллиан, когда она говорила: «Завтра мне придется пройтись по магазинам, потому что у нас скоро кончится…» Кофе? Поездки, из которых не возвращаются. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул.

— Мы очень хотим есть, — добавила Дебби.

— Я умираю от голода, — сказала Эллен.

— Ладно, — он медленно направился к лестнице. — Наверно, мне придется зарезать завтра овцу.

— Хорошо, тогда мы будем поддерживать огонь в печи.

Глупые девчонки, подумал он, для этого подойдет и «Рэйбэрн», они же не собираются жарить животное целиком.

— Спокойной ночи, Фрэнк, — их дурацкий хор школьниц сопровождал его по лестнице. Он не произнес ни звука в ответ, просто подумал: «Я не буду заставлять дверь стулом, наоборот, оставлю ее чуть приоткрытой, чттобы вам и стучать не надо было, если начнете помирать и я вам потребуюсь». Внезапная мысль вызвала многозначительную улыбку у него на губах: «Умрите, все умрите, и тогда вы оставите меня в покое».

Он не знал, почему снял одежду, может быть, по привычке. Раздеваясь, он раскидал одежду по полу, как это сделала недавно Рут ночью. Он стоял, обнаженный, прислушиваясь к голосам внизу.

В комнате стоял сильный запах сгоревшей резины и… он закрыл окно и опустил раму. Он надеялся, что ночной ветер унесет эту кучу пепла и развеет над землей и морем. Прах и тлен вновь стали прахом и тленом; почему-то это показалось ему жутковато-забавным. Но это означало, что он наверняка покинет остров, он не может оставаться здесь с этим. Это будет как будто изменой — прах Гиллиан развеян на «Гильден Фарм», и его место там, вместе с ней. Не здесь, с прахом какой-то сумасшедшей девки.

Он лег и погасил свет. По какой-то необъяснимой причине он чувствовал странный покой. Все страхи, все напряжение внутри исчезли, как будто он принял таблетку аспирина после приступа зубной боли и ощутил облегчение — ради него почти что стоило пройти через это, чтобы ощутить, как боль уходит из твоего организма. Только одна мысль помогла ему выдержать все это — клятва, что он покинет остров навсегда.

Продать Альвер будет нелегко, он не обманывал себя. «Макбэннон и Браун» могли бы вновь занести Альвер в свои книги, а он бы стал присматривать небольшую ферму где-нибудь в Шропшире. Только пять или десять акров, несколько овец и коров, может быть, свиней. Трудиться, чтобы добыть себе средства на жизнь — а ему надо очень мало — это было бы роскошью после пережитого здесь. Ранний уход на покой. Он улыбнулся в душе при этой мысли — на тридцать лет раньше. Ему следовало бы сделать это раньше, но допущенную ошибку в жизни понимаешь тогда, когда уже слишком поздно.

Но сперва ему надо выбраться с этого острова. Глупо уверять себя, что паром никогда больше не придет, потому что он должен прийти. У них, вероятно, были какие-то проблемы, возможен десяток причин, но они, безусловно, припыхтят завтра или послезавтра, тогда он поздоровается за руку с этим старым грубияном паромщиком и попросит его сообщить по радио на материк; и полиция будет там ждать у причала. Саманту и ее дочерей заберут для допроса и, вероятно, обвинят в незаконном захоронении человеческого тела.

Сладкая месть! Они уже не смогут от этого отговориться! Он ощутил приятную дремоту. Странно, но он не был голоден, возможно, он уже переступил через черту голода. В старину монахи постились два дня подряд каждый месяц, он об этом где-то читал, и это не причиняло им никакого вреда.

Фрэнк почувствовал, что засыпает. Он как будто поплыл, это ощущение опьяняло его. И где-то в глубине он услышал крадущееся шлепанье босых ног, потом кто-то часто задышал, как будто после подъема по лестнице.

Шепот, потом чей-то смех. Шаги прошуршали по потертому коврику на лестничной площадке, потом несколько секунд тишины. Он даже не слышал их дыхания, как будто они его затаили. Может быть, прислушиваются.

На этот раз он не стал даже садиться в постели; он не испытал слепого страха. Совершенно владея собой, полностью проснувшись, он подготовился к тихому стуку в дверь, к сладкому голосу, проверяющему, спит ли он.

— Фрэнк?

Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Пусть подождут секунду, или две, подумал он, пытаясь догадаться, кто это. Может быть, все сразу, они могли и Эллен прихватить на этот раз. Дверь не заперта, и у меня нет ружья.

— Войдите, — сказал он и услышал, как дверь медленно, со скрипом отворилась.

Зок как можно дольше медлил с возвращением в дом, он боялся. Его страх упорно рос в течение дня, начиная с того самого момента, когда Идис поймала селезня и убила его с таким садистским наслаждением. Этот ребенок был теперь сильнее любого из них: она цвела, они же медленно умирали с голоду.

Бесконечные страхи мучили старого лодочника. Его госпожа будет сердита на него за то, что он вернулся домой с пустыми руками, и он не может знать, какую напраслину возвела на него Идис. «Я помогла Зоку поймать сегодня утку, мама, но он отказался поделиться с нами и съел все сам. Он принудил меня пообещать, что я буду молчать».

Какое-то недоброе предчувствие заставило его замедлить усталые шаги, когда он увидел дом и отблески огня в его окнах, пробивающиеся сквозь сумерки. Он испытал чувство, подобное тому, когда в последний раз ходил с лэрдом в развалины часовни. Непонятным образом он тогда ощутил чье-то присутствие задолго до того, как оно стало реальным — злобное рогатое существо, прячущееся в темноте, требующее жертвы. Кричащую крестьянскую девушку, которая вот-вот должна была родить — это мог бы быть сын и наследник лэрда — силой утащили с этого сборища. Ее крики затихли, когда ей перерезали горло, и они подняли бокалы, полные до краев человеческой крови, прославляя Хозяина. Но Сатана все еще не был доволен, и он потребовал самого нежного мяса — плоти младенца.

Тем же самым ножом, которым разрезали шею Элис вскрыли ее большой живот и достали плод из чрева. Он был скользкий и слабо шевелился в столбе лунного света, косо падающем на алтарный камень.

Лэрд разрезал его так же, как если бы это был жареный цыпленок, по небольшому куску теплого мяса для каждого, оставив скелет для Сатаны, чтобы тот мог насладиться им, когда все уйдут. Утром ничего не осталось — только пятна крови на древнем камне; может быть, серые вороны доели остатки, но Зок знал, что это было не так. Исчез и труп девушки — конечно же, Хозяин был голоден той ночью.

Точно такое же зловещее чувство он испытывал сейчас — предчувствие смерти. Смерть была повсюду на острове, ибо Хозяин мог принять здесь любое обличие. Его голод был неутолим; он взял Маргарет, но они прогневали его тем, что превратили в пепел плоть и кровь Элизабет. Скоро Сатана вернется за новой жертвой. Но за кем?

Мари и Мэри превратились в костлявых, стареющих ведьм, красота их пропала, осталась лишь их ненависть. Идис сидела в дальнем углу, как будто сторонясь их. Зок остановился в дверях и отпрянул; он бы, наверно, бросился бежать, если бы был в силах.

— Ну? — крикнула Мари. — Где же пища, за которой ты целый день охотился, Зок?

— Ничего нет, госпожа. Кроликов больше нет, а морские птицы не попадаются в мои ловушки…

— Ничего, — хриплый смешок. — Разожги огонь под плитой, Зок, что-то он плохо горит.

Он помедлил.

— Но если у вас нет пищи.

— Разожги огонь! Пища будет.

Зок задрожал, побрел, спотыкаясь, во двор, чтобы притащить охапку прутьев. Топлива почти не осталось, а завтра ни у кого из них не станет сил идти на берег и собирать там куски дерева. Кроме Идис, может быть. Страшно было смотреть, как она становилась все сильнее, а они все слабели.

Они наблюдали за тем, как он складывал прутья на тлеющую золу и покорно встал на колени, чтобы, сморщив губы, раздуть пламя из углей. Дым заклубился, язык пламени лизнул ветки. Теперь разгорится, и огонь будет бросать зловещие отблески, наполняя комнату тенями.

Он сидел перед печью на корточках, пока пламя не разгорелось, благодарный за его тепло. Он смотрел на пламя, видел бесконечные образы, которые то появлялись, то исчезали; труп на горящем погребальном костре, уничтожаемый снопом искр, возникающий вновь; искаженный рот, произносящий проклятья; неузнаваемые, извивающиеся в вечном огне фигуры, шипящие от мучений, втаскиваемые обратно как раз тогда, когда они были почти что спасены; и нелепый, уродливый старик, похожий на вязанку хвороста, который горел и обугливался, моля о смерти, которая отвергла его.

Огонь горел жарко, и он чуть отодвинулся назад. Ему казалось, будто плоть его высохла от жары, обтянула старые кости, треснула и опала с его скелета. Он отошел еще дальше и почувствовал, что Идис стоит совсем близко.

— Огонь горит жарко, Зок, — голос Идис звучал так же хрипло, как и голос ее матери. — Он почти готов.

Он кивнул, но не обернулся.

Он почувствовал, как остальные зашевелились, потащили свои ослабевшие голые тела по каменному полу к нему. Они коснулись его ледяными пальцами, стали поглаживать его грубое тело с пугающей нежностью. Тело, которое не так давно дрожало при мысли об их молодых телах. Обвисшие груди прижались к его плечам, когда они опустились рядом с ним на колени.

Он повернул голову; лица Мари и Мэри были совсем близко, их спертое дыхание сливалось с его дыханием. Только Идис стояла в стороне, наблюдая за ними с улыбкой.

Его тело задрожало от вожделения, но это была всего лишь ностальгическая память о его молодости. Он чувствовал сладкий аромат летнего вереска в горных долинах, слышал непрекращающееся жужжание пчел и резкий стрекот кузнечиков. И перед его глазами возникли молодые обнаженные крестьянки Альвера, предлагающие себя тому, кто считался колдуном лэрда, надеясь на его милость.

Он видел тех девок, а не этих двух страшных ведьм, чьи пальцы блуждали по когда-то возбуждавшим его местам, и молил, чтобы Хозяин вернул ему силу в последний раз. Он застонал, зная, что тело его слишком слабо, что возраст и голод разрушили его. Он вскрикнул от отчаяния, взвыл от бессилия, но их ласки не прекращались.

Они поднялись на ноги, пытаясь поднять и его, сгибаясь под его тяжестью. Он оперся о них, встал и позволил им держать себя. Они смеялись, и он смеялся вместе с ними; если они и насмехались над ним, это все равно было очень приятно. Теперь они хотели его, когда было слишком поздно; они оттолкнули его, когда он был еще достаточно силен. Он закрыл глаза, погрузившись в бесплодную эротическую фантазию, и не обратил внимание на жар огня, обжигающий его. Они шептались, звали младшую присоединиться к ним. Нет, нет, ребенка не надо!

Вдруг те пальцы, которые ласкали его, вцепились в него так крепко, что ему стало больно; они щипали его кожу, протыкали ее своими длинными, неровными ногтями. Он почувствовал такую боль, словно его кололи сотнями игл, и их руки больше не гладили его. Он почувствовал их внезапную злобу и закричал от ужаса.

Он быстро открыл глаза и был ослеплен пламенем, бросившимся ему навстречу; он почувствовал испепеляющую жару. Тело его взлетело в воздух, оторвавшись от земли, его тащили к этой пещере, квадратной каменной пещере, стены которой были раскалены докрасна. Задыхаясь, не в состоянии дышать, он закричал — но этот вопль не смог вырвать: я из его горла.

Под печи обжигал, и его искалеченные ноги вдруг обрели живость. Прыгая, падая, он бросался из стороны в сторону, плоть его обуглилась и почернела. В огне он видел лица: две карги и девчонка насмехались над ним.

Опять погребальный огонь, но это какая-то ужасная ошибка. Он завопил, губы его тлели и дымились, вонь его собственной горящей кожи била ему в нос.

— Я не умер, это ошибка!

Они что-то кричали ему в ответ, теперь он ясно видел их лица: Мари и Мэри, больше не голодающие карги, а снова молодые и красивые, они дразнили его своей наготой. И Идис, все такая же отвратительная, осыпала его руганью, потому что он был бессилен наказать ее: «Ты не умер, Зок, но скоро умрешь! Сгоришь заживо!»

— Спасите меня!

Заслонка печи все еще была открыта, он мог видеть их. Его тлеющие ноги лежали на полу, он испытывал муки, потому что не утратил надежду. Собравшись с силами, напрягшись, он бросил тело вперед.

Казалось, что этот прыжок длился вечность. Он бросился к своим мучительницам, но они внезапно исчезли, заслоненные еще одной стеной, качнувшейся вовнутрь: чугунный четырехугольник с силой ударил его, толкнул его на раскаленный докрасна под печи.

Гулкий звук, и заслонка печи, лязгнув, закрылась навсегда, отставив его, вопящего, медленно горящего, задыхающегося от вони собственной тлеющей плоти. Глухой и немой, он не слышал собственного шипения; ослепший, он не видел раскаленных добела стен.

Мари, Мэри и Идис с нетерпением ждали у старой печи, полуобезумевшие от запаха жареного мяса, доносившегося до них сквозь неплотно прикрытую заслонку.

Это были Саманта и Дебби, он узнал их силуэты в полутьме, по тому, как они проскользнули в дверь и приблизились к его постели. Обе были обнаженные — как и он сам — он и не ожидал от них ничего другого.

Он почувствовал их запах, какой-то мускусный аромат, под стать их чувственным движениям; охотницы, подкрадывающиеся к добыче. Обнажив в улыбке белые зубы, они коснулись его нежными пальцами, уселись рядом с ним на постель.

Фрэнк напрягся; вся грубость, которую он заготовил для своих непрошеных гостей, куда-то пропала. Но он испытывал беспокойство, подозревая обман. Или еще одну трагедию. Рут, затем Джанет. Кто следующий? Он спросил: «Где Эллен?»

— Спит, — Саманта рассмеялась. — Слава Богу! Нам здесь дети не нужны, правда, Фрэнк?

Он знал, зачем они пришли, и на этот раз он не собирался сопротивляться. Он весь дрожал от волнения и желания. Дважды его обвели вокруг пальца, соблазнили; на этот раз он будет повелевать. Если он обречен провести всю оставшуюся жизнь на острове Альвер с ними, он намерен предаваться наслаждениям. Он не собирался быть рабом их чувственных утех.

Когда Саманта наклонилась над ним, он поднялся и притянул ее к себе. Губы ее были мягкие и податливые, но удивительно холодные. Она застонала и потерлась о его грудь, когда его язык скользнул ей в рот. Аромат ее тела был так силен, что у него закружилась голова.

Во время их долгого, страстного поцелуя он почти забыл о младшей, как вдруг почувствовал ее мягкое прикосновение в нижней части своего тела: она ласкала его нежно, но страстно. И потом он почувствовал ее губы, такие же холодные, как и у ее матери.

Его любовницы тихо стонали, жаждали его тела, но Саманта была уверена в своем праве быть первой. Оттолкнув дочь в сторону, она опустилась на Фрэнка, сильно нажимая на него, выгибая спину, громко крича от наслаждения.

Запах ее пота смешался с мускусом, старая кровать заскрипела, протестуя. Саманта содрогнулась, извиваясь, обхватила его тело коленями, словно всадница, опасающаяся, что конь сбросит ее. Дебби еле дождалась своей очереди; она быстро заняла место матери. Она скакала на нем с такой горячностью, как если бы это была скачка на время, и она опаздывала к финишу.

Фрэнк боролся с изнеможением, потому что они не давали ему отдохнуть, тихо ругая друг друга, деля его между собой. Он знал, что у него иссякли силы, потому что они требовали слишком многого.

Они стояли рядом с ним на коленях по обе стороны, вынужденные признать, что он больше не в состоянии утолить их неукротимую страсть. Их тела блестели, волосы были спутаны, и они все еще ласкали его, надеясь, что вызовут у него желание.

— Спустимся вниз, — наконец прошептала Саманта.

— Я бы лучше поспал, — ответил он, зевая, и добавил: — После такого!

— Нет, пошли вниз! — повторила Саманта. — Что-нибудь поедим.

— Ты разве забыла? — спросил Фрэнк, удивившись. — У нас нет еды. Я должен зарезать овцу завтра утром.

— Мы уже кое-что нашли, — она поманила его пальцем, по-девчоночьи дразня его.

— Где?

— Пошли и сам увидишь, Фрэнк!

Он стал было искать одежду, но они схватили его за руки, как любовницы, каждая не желающая отпускать своего мужчину, чтобы другая не украла его. Они вывели его на площадку, все еще держа за руки, спустились по лестнице — Саманта шла впереди, Дебби сзади.

«Рэйбэрн» погасла, но огонь ярко горел в печи для выпечки хлеба, и ее заслонка была приоткрыта. Он почувствовал жар печи, почти невыносимый, как будто дракон выпустил на него пламя из пасти, пытаясь заставить его отступить.

Внезапно он испытал смятение и невольно прикрылся руками, зная, что покраснел. Эллен была не в своей самодельной постели, она стояла у печи, выжидая, как будто что-то пеклось внутри, и она готовилась это что-то достать. Черт, подумал он, надо было настоять на своем и одеться, прежде чем идти сюда с ними.

— Он так крепко спал, мы еле его разбудили! — Саманта хохотнула, как будто и не надеялась, что младшая дочь ей поверит. — Ну, как там печь?

— Раскалилась докрасна, — глаза Эллен блестели, и она исподтишка хитро посмотрела на Фрэнка. — Она готова, мама.

— Отлично, — Саманта крепко взяла Фрэнка за одно запястье, Дебби — за другое, обе держали его с такой силой, что кожу его пощипывало.

— Тогда открой ее, Эллен, и пусть он увидит!

В ее тоне было что-то такое, что вызвало сигнал тревоги в сознании Фрэнка. Это был злорадный голос, а не обещающий что-то вкусное на ужин. И то, как они держали его, как будто он был их пленником. Он отметил еще и другие странные, на первый взгляд незначительные вещи. Им не нужно было готовить еду в этой большой печи, даже разжигать ее, для этого лучше бы подошла «Рэйбэрн». Если они действительно отыскали еду, то почему они не сказали ему об этом перед тем, как он пошел в спальню или раньше? Он не мог представить, что они смогли отыскать, но зачем делать из этого секрет?

Он напрягся, подозревая неладное, собрал все силы, и как раз в этот миг девчонка широко распахнула заслонку печи. Показалась каменная камера, стенки которой раскалились докрасна от жара огня; размером она была с современный большой морозильник. Достаточно большой для того, чтобы в ней зажарить целиком свинью или овцу. Осмотрев ее, он ничего не увидел. Печь была пуста. Совершенно пуста!

Внезапно он понял, догадавшись по тому, как они еще крепче ухватили его, а их колени уперлись в основание его позвоночника. Они вели его, тащили, а он напрягал мускулы, отталкивая их изо всех сил, которые ему удалось собрать.

Сожгите его! — безумно визжала Эллен, и ее лицо превратилось в маску злобной ярости. — Изжарьте его, и мы будем есть его плоть!

Саманта и Дебби толкали его к разверзшейся печи; ее жар обжигал его, жаждал его тела так же, как совсем недавно жаждали его эти женщины. Их ногти впились ему в кожу; они обладали невероятной силой, физической мощью, что полностью опровергало их историю о походе девочек-скаутов. Эллен подскочила им на помощь, схватила его за волосы и потянула. Он закричал от боли и споткнулся.

— Изжарьте подонка!

На один ужасный миг он смирился со своей участью — он сдался, отказался от борьбы и почти потерял жизнь. Еще немного, и пасть этого огромного чудовища поглотила бы его.

Но затем отчаяние вернулось к нему и придало ему невероятную силу. Каким-то образом он смог остановить их; его голая ступня нащупала опору на неровном каменном полу, и он выгнулся назад, освободив при этом руку из захвата Дебби. Он сжал свободную кисть в кулак, размахнулся и нанес удар, одновременно изогнувшись. Он мельком увидел лицо Саманты, безумное от ярости и вожделения — красавица превратилась в зверя. Ее губы были растянуты в рыке ярости, но затем лицо ее превратилось в алое месиво — его кулак достиг цели. Он почувствовал, как хрустнула кость, когда костяшки его пальцев сломали ей нос и ударили по зубам, отбросив ее, вопящую, назад.

Дебби прыгнула на него, вцепилась ему в лицо, царапая щеки, и он почувствовал вкус крови во рту. Она сцепилась с ним, пытаясь оттолкнуть его назад, но он поднял колено и сильно ударил ее в живот. Она отпустила его, шатаясь, отошла в сторону, срыгивая.

Теперь Эллен напала на него, молодой львенок, готовый сражаться насмерть, чтобы добыть пищу матери и сестре. Визжа, брыкаясь, колотя кулаками. Он ударил ее один раз, и от этого удара кулаком по подбородку, она распласталась по полу. Она рыдала, лежа там.

Огонь в печи изрыгнул дым, как будто и он был зол, что его лишили добычи. Фрэнк посмотрел на них по очереди: ужасные его соперницы, раненые, но не побежденные, бормочущие проклятья, вновь поднимающиеся.

Ему помогла неожиданность; они не предвидели его внезапного сопротивления, но он знал, что все это временно. Они были гораздо сильнее обычных женщин — потому что они были сверхсущества, и он это прекрасно понимал. Дьяволицы, требующие плоти смертного человека; какой бы ширмой они раньше ни прикрывались, она им больше не требовалась. Они были воплощением зла, их невозможно было уничтожить, и он не сможет их победить. Его единственным шансом на спасение было бегство.

Он бросился к двери и услышал, как они завопили. Он захлопнул дверь и помчался в ночь, не разбирая дороги, зная только, что ему нужно бежать и прятаться — и молиться, чтобы они не нашли его. Шансы спастись были невелики, но в тот миг у него были его жизнь и его душа.

Двор был освещен светом из окна, желтый квадрат высветил грязь и что-то еще, что возникло из темноты и направилось к нему!

Он оцепенел от охватившего его ужаса. Темная фигура ползла на животе — это какое-то животное. Ушами вперед, хвост виляет, как будто приветствует его — это собака, колли!

— Джейк! — он громко позвал, больше надеясь, чем веря, и тогда он увидел, что это действительно была его овчарка, ошибки быть не могло, на левом ухе — белое пятно. Это было невероятно; он видел, как собаку засосала трясина на Торфяном болоте! Это было какое-то чудо, но у него нет времени в нем разбираться. Достаточно того, что Джейк здесь, что он жив. Боже, как же ты мне нужен, дружище!

Джейк остановился, обернулся, пробежал несколько ярдов; затем подождал. Было ясно, что он хотел выразить этим: «Следуй за мной, и я уведу тебя от этих дьяволиц». Джейк залаял: «Мы должны торопиться, а не то они поймают нас!»

Фрэнк бросился бежать. Одного взгляда назад было достаточно; дверь дома открыта настежь, из нее выскочили Саманта с окровавленным лицом и ее дочери. Они увидели его, издали ужасающий вопль, в котором слышались ярость и жажда крови. И, может быть, голод!

Джейк вприпрыжку бежал впереди, его белые отметины служили Фрэнку ориентиром в темноте. Вскоре Фрэнк нагнал его, и они побежали рядом. Они бежали по знакомой овечьей тропе, потом сошли с нее. Фрэнк не знал, где они находятся — он бежал по траве вслепую, следуя за Джейком.

В отдалении Фрэнк слышал крики своих преследователей, они страшно выли, как шедшие по запаху волки; их замысел провалился. Все, что ему требуется — отыскать какое-нибудь укромное местечко, чтобы дождаться рассвета. Завтра придет почтовый паром — внезапно он в этом уверился. Старый паромщик пришвартует судно к шаткой пристани, в его беззубых, окаменевших деснах будет зажата трубка, он будет неразговорчив, может быть, даже не станет объяснять причину задержки парома.

Он поднимется сразу же на борт вместе с Джейком. Ни минуты дольше, они просто унесут отсюда ноги, даже не пойдут за вещами. Потому что остров Альвер был обиталищем живых мертвецов.

Нет смысла сообщать в полицию. Рут и Джанет не умерли, потому что они уже были мертвы; «похороны» были спектаклем, рассчитанным на него. Они могли владеть этим островом; «Макбэннон и Браун» предложат его на продажу, но покупателей не найдется.

Он вернется в Шропшир и начнет все с нуля, даже без самой необходимой одежды. Он был благодарен и за то, что остался жив; он и Джейк наймутся работать на ферму, найдут там жилье.

Он остановился и прислушался; только рокот волн поблизости — женщины, очевидно, прекратили погоню. Он не хотел о них думать, о том, как они могли бы разрезать его для своего людоедского пира.

— Ладно, приятель, я только отдышался. Пошли, веди меня, найди мне уютную дыру, в которой я смог бы прилечь. Только ты да я.

Пес побежал дальше, в темноте мелькнуло белое пятно и пропало. Только чернота ночи. Фрэнк шагнул вперед; Джейк, наверно, спрятался в какой-нибудь впадине, в небольшом углублении. Или же нашел им тайное убежище.

— Где же ты, парень?

Внезапно Фрэнк полетел вниз. Под ним не было почвы, только нескончаемая, несущая вниз темнота. Набирая скорость, вращаясь, он изгибался и поворачивался, слыша, как волны бьются о скалистый берег, чувствуя ледяные брызги на своем падающем обнаженном теле.

Это Котел, о Боже! Он весь собрался в комок, моля, чтобы конец наступил скорее, чтобы он потерял сознание от удара еще до того, как утонуть.

Судьба не пощадила его даже в эти несколько последних секунд жизни. Он вновь услышал слова старого паромщика: «Альвер не хочет, чтобы его продавали, потому что мертвые хотят владеть им. То, что случилось на острове, началось гораздо раньше, чем сорок лет назад. Гринвуды не покинули остров, они умерли!»

Гринвуды! С ними произошло то же самое. Они бежали из дома посреди ночи, они бросились в Котел навстречу смерти. Они предпочли водяную могилу жару печи и унижению быть съеденными дьяволицами Альвера.

Фрэнк упал в бушующие волны и пошел ко дну. Перед тем, как потерять сознание, он ощутил что-то мягкое и волосатое рядом с собой. Он протянул руку, схватил его и понял, что это был Джейк.