На момент издания книги автору текстов исполнилось 22 года. Он считает себя неплохим писателем-примитивистом и в настоящее время работает в Вятской ЧК.

Вы ее видели. Вот она ходит садовыми дорожками и к пристани за хлебом и колбасой. Вот ее шлепанцы, вот белая кофточка и полотенце на поясе. Вот подвернутая юбка и искусанные слепнями ноги.

Летом солнца хоть отбавляй. У нее есть лодка, в ней она плавает вокруг нашего дачного острова. Помахивая веслами, сидит в лодке голая и приближается к берегу на такое расстояние, когда белое пятно ее тела уже приобретает резкость, но с берега надо морщить лоб и по-дурацки пучить глаза, чтобы что-нибудь различить.

Даже в женской купальне женщинам неудобно — так она сидит, и лежит, поворачивается, наклоняется, оглядывается по сторонам. Женщины возмущены еще тем, что эта дачница так неоправданно дорожит волосами на своем теле.

Она всегда там, где много людей. Цыпа-цыпа — так приманили мы ее в первый раз.

Изверг молодого рабочего, горячий и огромный, разобьет все папенькины окна, опрокинет маменькино канапе, огреет по уху братца, напугает до ужаса сестру, которая — ах! — запомнит его на всю жизнь, раздавит кота-евнуха, найдет меня в моей комнате, толкнет в живот, порвет кружево, подденет, насадит как гайку и унесет отсюда — боже, боже, приведи! Он бешеный, красный молот. Да, да — я социалистка. Да здравствует пролетариат. А папенька сволочь. Ненавижу буржуя, — так думала Валя, дочка главного инженера, в своей комнате в 11 часов утра.

Злобный пиротехник Валериан Венерин женился по большой любви. Его жена Женя была ласковая и очень молодая. Все свои пакеты и бумажные стаканы с адскими начинками Венерин хранил под супружеской кроватью — ему было невыразимо мило видеть и чувствовать, как раскрасневшаяся Женя взвизгивала и еще крепче впивала свои маленькие пальчики в четырехугольную его спину всякий раз, когда кровать начинала ходить и продавливаться.

Лека, злобный, когда же ты уберешь этот порох из-под кровати? — шептала маленькая Женя холодными как снег губами. Но мы-то знаем цену этому холоду, этим словам. Знали и пиротехник с женой. Извини, хомячок, я опять забыл, — бубнил Венерин, и в глазах его стояли слезы любви.

Мы нашли картофелину, имевшую форму сердца. До чего же круглого и толстенького.

В нем было что-то неприличное, но все всё равно смеялись и думали об этом каждый про себя. Один только папа его перевернул и сказал — вот смотрите. Тогда и Коля его перевернул, но несколько по-другому. А Полина с мамой скорчили рожи и воскликнули — ну-у мужики! Но глаза их светились радостью. Все были рады на кухне целых пять минут оттого, что Коля эту картофелину не почистил, а оставил в подарок для своей жены Полины.

Прошло уже много времени, а картофельное сердце все еще лежит у нас на окне и даже не позеленело.

Мы шли по мосту и оживленно гадали — какие крылья могли бы быть у той или иной собаки:

у немецкой овчарки крылья, как у орла,

у таксы крылья маленькие, она ими часто машет, как утка (такса — утка среди собак),

пудель при полете помогает себе ушами, по бокам у него еще одна пара крыльев — они такие же дурацкие и всклоченные,

у фокстерьера крылья жука, и при полете он единственный не лает, а издает специфическое жужжание,

у мопса крылья — дамские вееры,

у пойнтера эластичные элегантные эллипсы,

у болонок — розовый язычок и глаз не видно, крылья болонок — два аккуратных сочня с творогом,

борзые летают — девушки сходят с ума, и крылья у борзых, как у архангелов на полотнах итальянских возрожденцев,

лайки и шпицы имеют невидимые крылья — слишком долго жили они среди колдунов,

нетрудно представить, как может летать бульдог — отчаянно машет едва заметными кругляшами и все норовит оттолкнуться от какой-нибудь другой летящей рядом собаки, собаки не ворчат, они любят бульдога — мы решили, что бульдогу надо бы пропеллер,

а спаниель переворачивается в воздухе с живота на спину, он сам себе пропеллер, и крылья ему не нужны.

Мост был длинный, прогревшийся за день, и собаки с нашими крыльями летали над ним.

Жорж на Кате смотрелся бы лучше, если бы Катя была поумнее. Но Катя ведь дура — круглая рожа и много красится. А Жорж — философ, учится в Харьковском университете, и в Киеве его любит одна хорошая девушка.

Жорж, например, всегда опрятно одевается — высокий, подтянутый, с новым саквояжем. А Катя любит яркие цвета, кричащие и фальшивые.

Утром снег навалится, Катя виснет на Жорже и говорит: Жоржуня, позавтракаем?.. И закрой, пожалуйста, форточки.

Форточки же хоть закрой, хоть выломай — теплее в комнате не будет.

Бум да бум — посреди холодной комнаты кровать гуляет. Катя, ясное дело, рада — Рождество не за горами, под Катей две простыни, а на Кате Жорж. На Рождество они поедут в Ковну и поженятся. Потолки высоко, и Катиной душе совсем не тесно в круглой Жоржевой комнате.

Мы ведь понимаем, милые ворчуны, твои, Жорж, друзья. Но все-таки скажем Жоржу: Жорж, с Кати слезь-ка! И найди себе кого-нибудь получше.

Скажем так, хотя от этих собственных слов на сердцах у нас грусть и холод.

Ангел Дима рассказал мне эту историю.

У генерала Крушилова, проживавшего в Киеве, была дочка Машенька. Милый эльф с блестящими глазами и сердцем чистым, как белая бегония. Машеньке едва исполнилось семнадцать лет, и родители звали ее не иначе как мышонок, бельчонок, Минька, а на Рождество и Пасху дарили ей длинные вязаные носочки с орехами внутри. Целый год Машенька проводила в городе, а летом ее отправляли на дачу к старой папиной кузине отдохнуть.

Так было всегда, так случилось и этим летом. Только на этот раз еще и поселился по соседству с нашими дачницами прапорщик Кныш, чистый таракан, отдыхавший после ранения. Он-то и водил Машеньку гулять на луг и к себе в сад помогать собирать вишни.

Из Киева Машенька уехала прелестной и скромной девочкой, а вернулась ражая и истошная баба, ошалело поводившая глазами. Она ходила по дому как бульдог на задних ногах, рядилась в какие-то шали и тыкала папеньку в живот, говоря при этом — эге! — раздувала ноздри и подмигивала. Генерал и его жена целыми днями метались по комнатам, поочередно хватались за головы и кричали — ой-ой! Или же, закрывшись в спальной, подолгу смотрели друг другу в глаза, держались за руки и слушали в окно, как на улице Машенька топала ногами и хрипло смеялась, объясняя чего-то кучеру.

В субботу, куда бы нас ни звали, и какая бы погода ни стояла на дворе, мы с Аней знаем — сегодня должна состояться наша большая субботняя любовь. Что это такое? — это пять часов на простыни посреди пустого дома и выходного дня. Ай, какие там пять часов! — ведь мы не англичане, чтобы знать об этом.

Мы много работаем, и жизнь наша — долгие холодные дни, но едва успев пожениться, мы твердо решили — большая субботняя любовь станет нашей семейной традицией номер один. Все всегда грустно наполовину, и зима здесь не станет мягче — упаси бог! — мы этого не хотим. Мы только говорим друзьям — в субботу к нам не приходите, — ведь они не знают, когда может начаться и закончиться наша большая субботняя любовь.

Милая, она не носит больше очки после этого случая. Они осыпались, как труха, на трамвайную ступеньку. Известно, что трамвай без лошади движется дьявольской силою, а Нелли зашла в него не перекрестившись.

Билетик у Нелли был, на углу Евангелистов она хотела выйти, «два пирожных у кондитера, непременно два, а не одно», — думала Нелли, ставя ногу на ступеньку, как вдруг раздался оглушительный медвежий рык в миллиметре от ее уха: «Мамзеля, кажи билет». Дальше было так — с колокольным звоном в ушах Нелли увидела дьявола в форме трамвайного водителя. Он стоял вплотную к Нелли и рукой закрывал проход, у него не было зуба, лоб был сожжен и шелушился, а глаз был один и, кажется, посреди того сожженного лба. Дьявол глумливо улыбался. А-а, билету пожадничала! — засвистели со всех сторон его прислужники. И в эту минуту очки на Нелли лопнули раз и навсегда — дьявол расплылся, стекла осыпались, и оправа, соскочив с носика, упала вслед за ними. Нелли, видимо, все-таки показала дьяволу билет, потому что скоро стояла на улице, забыв про кондитера, без очков, и не могла сдвинуться с места, потому что трамвай без лошади ходит дьявольской силою, и надо перекреститься, а лучше плюнуть на рельс и сказать «сгинь», а еще завелся ероплан и того гляди упадет на голову, а еще по городу ходит черный перепел и ворует детей.

Из всего пролетариата самый лучший — хлебный. Это люди, обсыпанные мукой и пахнущие самой счастливой истиной, исходящей из земли. У них не такая уж сладкая жизнь, как сладки могут быть их щеки и руки, но, согласитесь, хлебный завод лучше чугунолитейного или угольной шахты. Конечно, эксплуатации человека человеком хватает везде, глаза у наших белых тружеников часто как у обманутых детей. Но поэтому и порыв, и особенное упрямство человека, умеющего делать вкусный калач, и в революционном строю хлебный пролетариат — самая душистая колонна.

Жонглер Дима любил показывать трюки за столом. Возьмет три винные пробки, подкинет, две поймает, а третья упадет кому-нибудь в суп.

Или поставит стоймя соломенную салфетку и примется показывать кукольный театр.

Возьмет в тарелке с костями два рыбьих плавника и водит ими над салфеткой.

Это море, — говорит Дима.

Подлинно русский театр, — объявляет Дима через мгновение и показывает следующее: над салфеткой-ширмой поднимает бутылку водки и стакан, из бутылки льет в стакан и смеется на всю комнату.

После этого прячет за салфетку собственную голову и начинает корчить рожи и отворачивать салфетку. Его пальцы скручивают салфетку в трубочку, и все видят то надутую, то зубастую, то печальную рожу Димы. Скоро рожи у Димы кончаются, и он, слегка смущенный, откладывает салфетку.

А еще он может схватить огромное блюдо, изготовленное в 1871 году на Королевской фарфоровой мануфактуре в Саксонии, на этом блюде только что был заливной сом, и приставить себе под подбородок.

Ну, кто я? — обращается лукавая голова Димы к сидящему напротив гостю.

Ты Иоанн Креститель, — сердито бормочет гость.

Молодец, угадал! — хохочет Дима. — Ты образованный человек, — хохочет и срывается с места для того, чтобы пожать гостю руку.

Я их так любил — милые сестры моей матери и тетя Саша, сестра моего отца. Они играли со мной, гуляли и рассказывали очень много глупого. Теперь я знаю, что для меня они были детскими сексуальными переживаниями. Но ведь и я для них был сексуальным переживанием. Не случайно же они иногда переодевались при мне, правда, отворачивались или говорили мне — отвернись. Купались со мной, конечно же, в купальниках, но как ловили меня в воде, подбрасывали или учили плавать! Я научился плавать с такими чуткими учительницами, но еще я помню, как неожиданно толкалась моя рука или нога во что-то невозможное.

Кто спрашивал — ты меня любишь? и просил — поцелуй свою тетю? Кто в бабушкином саду рвал со мной ягоды в халате не по фигуре и, наклоняясь к нижним веткам, показывал груди и темные соски? Они возили меня на велосипеде по тому городишку и вдруг капризничали — теперь ты кати. И я катил во весь взмыленный дух своих шести-девяти-двенадцати лет, а потом они все вышли замуж. Возможно, я горевал, хотя нет — ведь я не девочка. И вообще из другого города. А к тетушкам меня привозили родители в один из летних месяцев, а потом увозили обратно.

Милая Валери,

забудем все и поедем в Вологду. В Вологде — русская зима и моя любовь к Вам, запертая в номерах Дьяконова.

Вот подарки, которые супруги Лапшины дарили друг другу из года в год в годовщину своей свадьбы. Теперь неизвестно, чей подарок чей, но вот они все перед нами:

— две круглые рыбы из лунного камня, каждая на голубоватой кварцевой подставке;

— картина размером с мужскую ладонь, на картине посреди зимы два маленьких дома;

— альбом эротических фотографий «Лето в Питкяранте», на двадцати шести фотографиях везде она — жена: в лодке, на мостиках, среди деревьев и старых пней;

— две чайные ложки с маленькими клеймами Warszawa, Miodowa, 5;

— набор красок и к ним три кисточки: времени прошло достаточно, но краска еще не вся кончилась;

— тряпичный ежик с огромными глазами, внутри у ежика пуговица-сердце;

— две глиняные утки с гуцульскими листьями на крыльях;

— длинный-длинный шарф и две варежки;

— два деревянных мышонка, играющие на цимбалах;

— грушевое дерево опять же на картине, под деревом котик ищет груши, а время — глубокая осень;

— две черепахи из яшмы.

Других подарков нет, а нам так хочется, чтобы они были.

Сколько же она переубивала красных героев! Как свистнет и плюнет в рожу очередному мученику. Еще она могла тряхнуть кудрями и сорвать с себя ремень с огромной пряжкой. Штаны-то с Лены — ух! — а вся шушера гогочет.

До чего же худая была и легонькая — Ленины головорезы только на руках ее носили — и на коня, и в церкву, и в лопухи, если нужда. Сидит Лена в лопухах, а бандиты все полукругом — шашки наголо — Лене честь отдают.

И орала она, и не мылась толком, а все равно ее любили. Красных героев она сама же и расстреливала. Свистнет, плюнет, «что на ё, то моё» — скажет и бах в лоб из маузера. Что на ё, то моё, — такая у нее была любимая поговорка.

Николай Гаврилович Славянов, начальник Пермских казенных пушечных заводов, плыл на пароходе «Франция» на всемирную выставку в Чикаго за дипломом и золотой медалью, присужденными ему за изобретение электродуговой сварки металлов плавящимся металлическим электродом. Шел 1893 год. Океан был спокоен, и морские чудовища лениво качались на его поверхности, не думая съедать русского изобретателя. Середина океана, — думал Славянов и усмехался в бороду. Он вспоминал, как в Перми жена сказала ему: Коля, привези из Америки белого попугая, мы назовем его Антон.

В России, пожалуй, теперь была глубокая ночь. Славянову не спалось; стоя на палубе, он думал — почему ей так нравится это имя?

Она их купила шесть штук и случайно рассыпала в снег. Одну расческу ей помог поднять полицейский, вторую — машинист Поляков, третью — Сонечка, четвертую — сторож из парка, пятую — студент, а шестую помог поднять ее будущий муж, то есть я. Именно так. Правда, Наташа?

Когда мы были детьми, но таковыми себя уже не считали, мы зашли в булочную Григория Барсукова, чтобы потратить гривенник.

За прилавком стояла его дочь Евгения. Надо сказать, что все считали Евгению скромницей, но мы-то знали, что всякий раз, когда в булочную входили мы, глаза Евгении следили за нами, с трудом стараясь не расплескать какие-то тайные желания, и было это едва ли скромно.

Довольно пряток — нам было по четырнадцать, а Евгении — двадцать один год, мы были очень милые, умные и вежливые мальчики.

Скажите, у Вас есть ли плюшечка? — спросили мы у Евгении и положили гривенник на прилавок.

Неожиданно для нас Евгения очень смутилась, покраснела и спросила сдавленным голосом, с видом, как будто давно на что-то решалась и теперь наконец решилась:

Вы спрашиваете, есть ли у меня плюшечка, мальчики? Отчего же — есть, пойдемте, — и кивнула нам головой, приглашая за прилавок вглубь по коридору, из которого раньше всегда отец Евгении выносил на огромных лотках бублики и рогалики с маком.

Евгения шла впереди и была очень сосредоточена, «вот сюда», — сказала она и юркнула в боковую комнатку. В комнате сохли какие-то травы и небрежно валялись сломанные деревянные лотки.

У меня есть плюшечка, мальчики, — вспыхнула Евгения. — Смотрите скорее и никому об этом не говорите. Мы сразу все поняли, а Евгения подняла платье и показала нам плюшечку, а потом села на пыльный стул, одну ногу поставила на него, а другую вытянула на пол и еще чуть в сторону.

Мальчики, правдивая плюшечка бывает вот какая, — прошептала Евгения и пальчиками сделала такое, что вместо привычной нам плюшечки мы увидели нежную, свежую, причудливую фигуру и поняли, что Евгения была права.

Браво! — закричали мы и захлопали в ладоши. Мы были рады и готовы ко всему, но вдруг посмотрели на Евгению и поняли с отчаянием, что ей уже больше ничего не нужно. Голова Евгении была запрокинута и лежала на плече, щеки горели, а губы и подбородок дрожали сильно-сильно. Потом Евгения начала кричать, а мы плюнули и ушли.

На момент события в булочной, скажем честно, женские плюшечки мы уже видели. Но как это Евгения провела нас тогда, так, что до последнего момента мы не могли понять, о чем идет речь? Что ж, видимо, в самом деле тогда мы были детьми, и только сами не считали себя таковыми.

Ураган — большая черная собака с огромными ушами, торчащими в разные стороны. Уши эти ужасно несуразны и вот уж действительно похожи на крылья. Ураган никогда не подходит к людям, сколько бы ты ни тянул руку и ни звал и ни подкармливал в мороз этого черного бородатого дурака.

Одна приезжая балерина как только видела Урагана, так сразу в слезы: зачем он головой мотает? зачем у него такие уши? зачем он здесь все время сидит? — спрашивала она и дрожала от плача.

Мы не знали, что нам отвечать на ее вопросы. Но и пристрелить Урагана мы тоже не можем.

Это очень по-русски. Пальцы тут же деревенеют, руку прячешь в варежку, и в результате — полный нос дыма. Но курение продолжается. Рядом две польки, которые тоже курят.

А чай мы пойдем пить потом.

За три дня до свадьбы мы разговаривали с моей невестой под шерстяным одеялом шепотом в бессонную ночь.

Смотри приезжай за мной в пятницу, а то вдруг ты не приедешь, а мы уже колечки купили, — говорит она еле слышно. Тогда мы колечки выбросим, — отвечаю я, подумав.

Нас обоих впечатлила эта фраза, и мы принялись вспоминать, что же еще нам придется выбросить, если свадьба расстроится.

Мы выбросим мой галстук,

и красные туфли, такие смешные и замшевые,

выбросим два моих носочка — они лежат в комоде,

губную помаду ярко-красного цвета, которую выбирали вместе,

две сережки-жемчужинки и жемчужную нить,

выбросим новые ботинки из мягкой кожи вместе с коробкой и специальным кремом на пчелином воске для ухода за ними,

мы выбросим трусики — белую бабочку, лежащую на ладони, вечером в пятницу они должны были скользнуть по длинным ногам и улететь,

выбросим мой жилет, он немецкий, хоть к немцам я и отношусь скептически,

выбросим красный бант моей невесты, у нее черные волосы, как графит, и этот бант должен был дивно смотреться на них,

выбросим щипцы для завивания волос, едва успев хорошенько их разогреть, и они отчаянно зашипят в сугробе,

выбросим легче воздуха чулочки с рисунком-треугольником,

красную прозрачную накидку (моя милая хотела быть на свадьбе в красном, как сама любовь) — выбросим, и она застрянет на тополе,

красное бархатное платье на тоненьких бретельках, где чашечки-груди чуть отходят при наклоне,

и мои брюки с пиджаком тоже, подумав, выбросим в снег.

Это же сколько горя и несчастья разольется по земле, если свадьбы не будет!

Цветок потонул, милый убманул, — вот такая песня. А больше слов бабушка не помнит.

Шварк, Берта

Изенбюгель, Хельга

Энглер, Штеффи

Ленц, Ута

Рихтер, Моника

Бирнбаум, Дорин

Гласс, Барбара

Кох, Дорота

Кунце, Сесиль

Вессау, Ирма

Шметтерлинг, Анна

Девицу Шметтерлинг Дима таки довел до церкви. Девица Шметтерлинг — точка в немецких любовях нашего друга. Теперь они живут на Старо-Комиссариатской улице. Анна беременна; высокая и худая, она еще с трудом говорит по-русски. Но все будет хорошо.

Ох уж эти трамваи в нашей грустной столице! Смотреть на них долго — не хватит глаз и сердца.

Каждый день трамваем мы возвращались со службы, нас было пятеро, мы знали друг друга давно, и маршрут был нам известен как старый-старый альбом с фотографиями. Среди нас была Лина, девушка печальная, но, несомненно, оптимистка, на служебных праздниках она всегда пела и танцевала охотнее всех остальных, но при этом оставалась одна, все время одна, мы об этом знали. Лина всегда выходила на одной остановке с нами, где ее дом — мы также знали прекрасно.

Как-то в сентябре, когда нам случалось вместе ехать домой, Лина стала уверенно выходить не на своей остановке, а гораздо раньше. В этой уверенности были очевидны радость и спешка. У Лины роман, — думал каждый из нас про себя.

Мы летим по улицам вместе с осенью. Мы еще не устали ни работать, ни жить. Мы уже успели привыкнуть к новой Лининой остановке и всякий раз, подъезжая к ней, начинали прощаться, но однажды в ноябре, а может, это был уже декабрь, Лина здесь не вышла, а вышла по старинке — вместе с нами. Роман Лины кончился, — подумали мы в тот же вечер, глядя в стаканы с чаем.

Мы оказались правы. Лина ездит бывшей своей дорогой, и все мы ее очень любим. Но на столичные трамваи все равно мы не можем спокойно смотреть — мы плачем, и вообще стараемся реже бывать в столице.

Конечно, у него тяжелая работа. Но все-таки нельзя же в домах, на случайных праздниках так пить и орать песни у пианино. Нельзя же так мельтешить у всех перед глазами и предлагать без конца хорошеньким дамам покурить, сплясать, пострелять из револьвера в длинном и темном коридоре. Если он образованный человек — ну так что ж с того? — все мы здесь образованные. Как будто он один только знает о древностях Вологодского края, французский язык и слова песни «Метелица». Дамы шуршат своими платьями и слушают его охотно. Денисов дергает дам за тонкие пряди волос, невзирая ни на какую продолжительность знакомства, улыбается в глаза и искренне жестикулирует. Под левой ключицей у него вытатуирована звезда, но дамы узнают об этом позже.

Кривошейка, она вот какая — ходит по земле и мало говорит, а все больше раскачивается из стороны в сторону. Она ведь одна, в целом мире, и всякий, кто ее встретит, обращается с ней бережно. Кривошейка ходит вот так: шлеп-шлеп. Кривошейка любит молча и вздрагивая. Грудь у Кривошейки маленькая. Кривошейка боится велосипеда, но смело барахтается в воде. Когда Кривошейка взбирается на гору, то все смеются и ее жалеют. Провожают глазами, пока не поднимется. Кривошейка была обижена мной когда-то, и теперь вся моя жизнь наперекосяк.

Витя наш состарился. Его фотографии скоро станут никому не нужными. Ботинки Вити мы скоро выбросим.

Состарился Витя, состарился. Коробку с пуговицами вчера со шкафа уронил, а собрал только половину. Чай пролил прямо себе на живот. Хорошо хоть, что горячий чай Витя не пьет уже давно.

К Вите вчера зашел Димитрий. Вместе они посидели. Кушайте печенье, — так Витя говорил.

Они говорили об Ольге Артамоновой, которую вместе встретили в Алупке. В Алупке Витя показал себя не с лучшей стороны, нет, не с лучшей. А впрочем, то, что происходило тогда между ними троими, сейчас даже Димитрию с Витей не интересно.

В небе над Витей много птиц. Но птицы — не небожители. Птицы спят в гнездах на деревьях. Возможно, так и должно быть.

Витю нашего мы любим. Если Витя состарился, то нам от этого тоже не весело. Птицы просто так не летают, но мы на них не смотрим. Из Витиных ботинок мы устроим гнездо для хомяка.

Чернильница — вещь хорошая сама по себе. А если еще учесть, что она имеется у каждой гимназистки под юбкой, то от чернильницы мы просто в восторге.

В нашем доме есть невысокая табуретка, на которой сейчас, кажется, стоит лимон в жестяной банке. В одном из углов этой табуретки написано синими чернилами: Крыса Юли. Что ж, нам известна эта история.

У Юли жила крыса мужского пола по имени Ипполит: белое туловище, серая спинка и серая голова. Ипполит был добрый, как нам казалось, — во всяком случае, еще никого из гостей и домашних он не укусил. Целыми днями Ипполит висел на прутьях клетки и шевелил усами, пил из чашечки, ел и спал.

Юля, хозяйка Ипполита, имела тогда тринадцать лет, была веселая и красивая всем нам на радость. Юля правила в своей комнате единолично, и, чтобы другим обитателям квартиры это было лучше заметно, она наводнила всю комнату разъяснительными надписями. Так, на Юлиной лампе было написано — Лампа Юли, на столе — Стол Юли, был Потолок Юли, Пол Юли, Дверь Юли, Аквариум Юли, Пианино Юли, Комод Юли, Зеркало Юли, Кровать Юли, Кактусы Юли — что же может быть еще в комнате тринадцатилетнего ангела, самого младшего, любимца всей семьи! На табуретке с Ипполитом значилось — Крыса Юли — это уже стало понятным.

История наша подходит к концу. Ипполит умер, и усы его обвисли, когда он лежал в картонной коробке из-под зефиров, а Юля рядом плакала и требовала в доме траурной тишины, комнатные надписи давно вытравлены, заклеены, стерты, и лет у Юли уже гораздо больше тринадцати.

Но табуретка как-то сумела укрыться от позднего критического Юлиного взгляда.

Мы, пожалуй, унесем ее от греха, поставим в совсем другой комнате, к примеру, у себя на работе, и, глядя на нее, будем болеть сердцем, вспоминая то время, когда жил Ипполит.

У нас с Романом есть жены — Юля и Наташа. Но мы все равно отправимся в ближайшую пятницу в публичный дом. Будем пить всю ночь, горланить песни и обнимать лишь одних Катюш.

Мы знаем, так поют в Сербии и еще в некоторых смертельных уголках Балкан. Но термин этот наш, мы с удовольствием дарим его отечественным музыковедам.

Это пение такое, как будто бы вместо обычных слов пелось сплошное ой, ой-ой, ой-ой-ой! Или ай-ай, ай, айя-яй! И все слова, зубами вырванные из тела, горячие и с кровью, швырялись бы в лицо утопающим в слезах слушателям. И, собственно, сами крики ой! и ай! жуткие по своей силе, горечи и веселью, обрамляют чуть ли не каждое слово, пропетое навзрыд.

Мы знаем, мы слышали, так поют в Румынии и в Боснии, так поют цыгане, так поют все, у кого глаза черны, а жизнь — сплошные ножи в сердце, яркое солнце в глаза и виноградное вино вместо льда, лекарства и воды.

Мы хотим жить до ожогов по всему телу, мы хотим умереть от боли и восторга, наши зубы раскусили семечко из абрикосовых садов и виноградников жизни — и мы поняли весь ее крик и весь ее яд, сжимающий горло, — вот что горькое пение сообщает всем, кто его слышит.

Горькое пение означает предел человеческого познания. Тот, кто так поет, сидя под грушей и плача, понял все и теперь бесконечно счастлив, что бы с ним ни происходило, счастлив навсегда.

Нам до безумия близко горькое пение, здесь в России мы говорим ему да! мы ревнуем, мы отчаянно завидуем людям, поющим горько.

На портрете у него нет зубов — ах ты тютя! — здесь ему всего четыре года.

А теперь грешные зубы Сережи сокрушил Господь. Он ведь ясно обещал.

Питийный мой товарищ, Исайя Маркулан, прятал голову в воротник и молча курил. Он и я — оба мерзли в садике на скамейке — был вечер на редкость холодного апреля. Мы были усталые и не спешили домой, потому что дома только сон, а нам хотелось отдыхать, а не спать.

Белый дородный кот, невесть откуда взявшийся, вырос перед нами, потолкался харей о грязные наши ботинки и залез под скамейку.

Я не люблю котов, поэтому вечно груб в своих рассказах о них.

Я и Маркулан, вытянув ноги и глядя на черные деревья, просидели так целую вечность. Слов тогда было сказано мало и много выкурено папирос. Правда, Маркулан рассказал мне о своей могилевской сестре Вере и рассказ почему-то закончил словами: женись на ней.

Когда мы встали и собрались уходить, кот все еще сидел под нашей скамьей и, едва различимый, глядел на нас сквозь решетку отсыревших брусьев.

Вот ты-то и пойдешь со мной, — сказал Маркулан и взял паразита за шкирку.

Я засмеялся и предложил назвать его Жирной Сволочью, а Маркулан посмотрел на него и сказал: Пусей назову, а то, что он сволочь, это и так видно.

И втроем мы пошли из сада туда, где горели фонари.

Александру Палычу Буравцеву было сорок восемь лет, и работал он бог знает где. Волосы у него вились как проволока и не думали седеть. Александр Палыч имел пронзительный голос, который все время срывался, и, если надо, мог так изматерить, что лучше не вспоминать.

Александр Палыч был довольно хмур в обращении со своей женой, Тамарой Юрьевной, но, бывало, лежа рядом на кушетке, изловчится и неожиданно схватит жену за бока — знаете, как это бывает — пальцами между ребер.

Тамара Юрьевна орет как десять смертей, а у Александра Палыча лицо светится, и сам он смеется счастливым, прямо ангельским каким-то смехом.

Жене щекотно, истошно и весело, но, ясное дело, она бы предпочла это издевательство прекратить. Так она и кричит, задыхаясь: Прекрати, прекрати!..

Но Александр Палыч никак не унимается: Баян, ты мой баян, — веселится он.

Прекрати, прекрати!.. — колотит ногами несчастная Тамара Юрьевна.

Наконец Александр Палыч отпускает жену, вздыхает, мрачнеет и произносит с видом, в угрюмой серьезности которого трудно усомниться: Молчи, Маня, может быть, у меня это единственная радость в жизни.

Блики единственной радости еще долго гуляют по его лицу. Мы многого не знаем, но знаем наверняка, что Александр Палыч и Тамара Юрьевна друг с другом живут хорошо, вот уже много лет. Мы подозреваем, что Александр Палыч все-таки лукавит насчет единственной радости, хотя так, как он говорит, конечно, тоже может быть.

Они всегда вместе, как только выдастся свободная минута.

слышим мы, как поют за стеной.

подпеваем мы песне и стреляем в потолок из пистолетов.

Ксения навряд ли хотела бы называться питийной подружкой, всякая женщина предпочла бы называться женой, а уж тем более мертвая женщина.

Но что есть, то есть, и я расскажу на всю РСФСР, как Ксения и я купались у пристаней в гуще ошалевших от жары горожан. Чахлые ивовые кустарники служили нам слабым прикрытием, и с пожарной каланчи за спиной, я думаю, тоже нас было бы видно.

Но пожарные стражи пьяны и сидят все внизу, а нам, главное, в воду зайти и выйти — четыре секунды, — так объяснял я Ксении, когда юбка еще была на ней и ситец на груди был застегнут на все пуговицы.

Вот она топчется в нерешительности, сняв только старые туфли. Ну же, Ксения, — продолжаю я, — две твои виноградинки и с близкого-то расстояния не примешь за грудь. И Ксения розовеет, грозит мне пальцем и роняет юбку в горячий песок.

На ее платье большие желтые пуговицы.

Власть бывает самая разная. Был царь, и власть его была неправильная, для одних буржуев. Есть людоедский король, весь обвешанный пестрыми ракушками, на коралловом атолле в Тихом океане, но его власть какая-то непонятная, потому что он во всем слушается нервного колдуна, крикливого и без штанов. Есть Советская власть, самая хорошая, все мы так много сделали для того, чтобы она была.

Но рассказ наш будет о женщинах.

Женщины — мягкий и очень смешной народ. Они встряхивают своими головками и не претендуют ни на что, кроме любви. Даже чтение идет далеко не каждой женщине. Женщины не вникают в вопросы власти, а только кричат в голос, когда какая бы то ни было власть препятствует их любви. Но ведь и сами женщины ее, то есть власть, имеют — и о-очень немаленькую.

Потому что — вот Инга, наша соседка, ленивая и желающая, чтобы двенадцать месяцев в году было лето,

вот Марина, белокурая курильщица, ей двадцать лет, она поет и стучит у нас за стеной на пишмашинке очень серьезные, прямо ужасные бумаги,

вот Полина, наша московская приятельница, умная, но охотно бы променявшая весь свой ум на свирепого матроса с якорем на животе и со следами сифилиса на морде, —

у каждой из них под кофточкой, мы вам скажем, совсем не шуточная власть, особенно когда они ходят или резко встают. Ого, как выпирает! Это просто чудесно.

Власть эта, впрочем, очень глупая. Но как быть с тем положением вещей, что даже Советская власть вместе со всем своим прошлым, полным мук и геройской славы, и с Красной армией, которая вся — сердце, кровь и железо, порой бывает слабее власти под кофточкой? Но женщины не должны быть слишком уверены в себе — у ответственных советских работников есть средство надежно противостоять неспокойной женской власти, едва удерживаемой легкомысленными пуговицами, и средство это — курить и много работать. А работы и папирос у нас хватает.

Аглая и Аурел — так звали моих друзей. Жили они на Молдове и русский знали не так чтобы очень, особенно Аглая. Но маки, маки вокруг их дома и везде на этой земле — на полях и на склонах зеленых гор, маки в тонкой бутыли на столе в моей комнате от хозяев, трепетно ухаживавших за мной, маки — знак и цвет, полнота моей жизни, и душа, и любовь — маки делали нас троих неразлучными. Революция — это маки, исчезнувшие с моих глаз.

Анна, Агата и Рада, три сестры, дочери одних родителей, лежали под деревом. Только что они накупались до одури, наговорились непристойностей, полных любви и солнца, глядя друг на друга, так что солнце горело ярче, брызги летели выше и сильней шелестели деревья от смеха и девичьего мата, летевшего над рекой. Теперь, наконец-то одетые, с пунцовыми щеками и застывшими словами на языках, они лежали под деревом и думали о скором замужестве Анны, старшей из них.

Анна думала, что в первую ночь заставит мужа рвать на ней одежду и ловить, как женщину-оленя из отцовской книжки о лопарях. Анне было девятнадцать, груди Анны были с яблоко, разрезанное надвое, и руки Анны уже давно устали ласкать собственное тело.

Агата, младшая от Анны на год, любила свою старшую сестру сколько хватало сил. Когда Анна выйдет замуж, я отдамся папиному ординарцу и напьюсь, — улыбалась Агата и не верила своим мыслям. Она закрывала глаза и видела тусклый свет недавней бани, на пологе Анна еле живая, сама Агата едва ли живей, а Рады тогда с ними не было. Грудь у Агаты ласковая, с женскую ладонь, вдвое больше Анниной.

А Рада, в свои пятнадцать лет уже успевшая ощутить тяжесть мужского тела, думала: золотая Анна, чудесная Агата, вы не знаете мой секрет, — и гладила руками траву.

Ингвар Васильевич был финн по отцовской линии и работал хранителем коллекции зоологических экспонатов, собранных еще при царе. К Ингвару Васильевичу часто приходили дети вместе со своими наставницами, чтобы увидеть все своими глазами. И дети, и наставницы очень боялись Ингвара Васильевича, когда тот встречал их у порога темной залы, одним щелчком включал освещение и начинал свой рассказ.

Он водил их по огромной комнате, в которой между перегородок в высоких шкафах до потолка были и птицы, и пушистые звери, и рыбы, и змеи, и пауки, и окаменевшие моллюски, были восковые макеты, и черви, и ужасная обезьяна с отрубленной лапой, были рога лосей, были скелеты лягушек и даже такие сложные экспонаты, где этап за этапом показывалось развитие гекконов.

Дети в страхе смотрели на Ингвара Васильевича, который ворошил свои желтые волосы, поправлял шейный платок и говорил уверенно, совсем не улыбаясь своим маленьким слушателям.

Иногда он вытаскивал табурет или лестницу и доставал неизвестно с какой высоты маленькую птичку на доске: этого крапивника я набил, — говорил он, насупившись, и дети не понимали до конца смысл его загадочных слов. Это мои щитомордники, — говорил он в другой части залы перед шкафом с двадцатью одинаковыми черными гадами в круглых банках, говорил и тыкал пальцем в пятерых из них. Это вот киви, — говорил Ингвар Васильевич совсем грозно, и дети замирали ни дать ни взять как те две маленькие птички-киви в стеклянном ящике под его рукой.

До свидания, дети. Любите всех, кто живет рядом с вами, — экскурсия подошла к концу.

Проходило время, и мальчики, побывавшие у Ингвара Васильевича, став кавалерами, неожиданно для всех обматывали себе шеи мамиными и сестриными платками. А бледные девочки, когда подрастали, понимали, что Ингвар Васильевич был их первой любовью.

Когда Оля забеременела, радости, что воцарила в доме, хватило бы на всю Советскую республику. Все взялись над ней подшучивать, над ней и друг над другом, потому как каждый готовился кем-то стать после рождения нового родственника. Лето было жаркое, и Оля вовсе поселилась в купальне, взяв туда с собой только своего мужа, а все остальные таскали им туда ягоды и яблоки.

Олина мама тайно от всех ездила к каким-то старцам аж на Сысолу, чтобы те за Олю молились. А Олин муж, когда об этом узнал — хохотал, поправил очки, а потом принес револьвер и серьезно сказал Олиной маме: тетя Маша, расскажите мне, где живут эти контрреволюционеры? Олина мама охнула, сердито плюнула и сказала: ты, зятек, сам контрреволюционер и дурак. Иди-ка лучше сходи, отнеси Оленьке орехов, — и перекрестила тарелку с ними.

Женская уборная, в этом-то вся и беда, издавна не давала покоя Вадику Вронскому. Как сам он нам говорил, он всегда хотел прокрасться туда, затаиться в одной из кабинок, ну а дальше — посмотрим.

Сам Вадик был умница, прекрасный и смелый человек, лишенный невыносимых пороков и сроду не знавший невнимания женщин. Он с первых же слов заразил нас этой идеей, и каждый из нас по разу да пересидел за тоненькой стенкой с писающей женщиной из наших сотрудниц, а потом мы смотрели на каждую из них с неодолимой страстью и нежностью — не ты ли это была?

Наши женщины, гордые и красивые, и даже сильные и волевые, представить себе не могли, какие мы подлецы.

Но Вадик себя обнаружил — его соседкой по кабинке оказалась Ильза, пшеничная королева с хуторов Латгалии, ходившая исключительно в гимнастерке, женщина двадцати семи лет, очень курящая, на длинных крепких ногах. Она погубила нашу затею, а вместе с ней и Вадика, зачинщика.

Такую женщину, считали мы, надо просто душить своей любовью и никак не меньше пяти-шести раз в сутки — тогда только она сможет наконец отвлечься от щемящих, сверлящих мыслей, забыть про собственные ноги и живот и сварить, к примеру, очень вкусный суп или приготовить белую колбасу по старинному рецепту.

Оправившись, Ильза скрипнула дверью на выходе, но передумала выходить, а осталась в уборной и закурила. Через несколько мгновений — здравствуйте! — она столкнулась с хитрющим Вадиком, который вылез из своего укрытия, — ну что ж! — все мы так рисковали!

Вадик рассказывал под наше честное благородное, как Ильза просто застонала от восхищения, выругалась по-латышски и сказала, что вот он — мужчина ее мечты, такого-то ей и надо, после чего метнулась с Вадиком в кабинку, где немедленно нагнулась и умерла уверенно и в два счета, а Вадик в момент Ильзиной смерти сделал ей предложение. И они были хорошей парой, господи, только не прогневайся — мы не плохие люди.

Естественно, Ильза потребовала от Вадика прекратить это безобразие; Вадик нас не выдал, но и с нас было уже достаточно женской уборной.

За свадебным столом пьяный Вадик пытался рассказать всему коллективу историю своего романа с Ильзой, но ему никто не поверил.

Граждане Советской Камчатки!

Как вулканы изрыгают огонь из нашей земли, так и мы сейчас должны изрыгнуть свой гнев на головы врагов революции. Тогда все они сгорят или, спасаясь от огня, утонут в океане. Вулканом должен быть каждый из нас. Вулканом проснувшимся, а не сонным или потухшим.

Он тоже есть у женщины, но так просто его не увидишь, а только если с женщиной этой вы особенно близки. Заденьте его несильно — и женщина запоет.

Летает с цветка на цветок, спит в ведре, оставленном у быстрой реки, утром задумчиво смотрит на купающихся мужчин.

Вот так номер — чехи занимают волжские города. В Казани, Самаре и Сызрани на деревьях и двухэтажных домах (деревянный верх, кирпичный низ) висят оглашения на чешском языке.

Ребята, за это вам не нальют сливовицы и не сыграют на скрипочках «Летела гусыня над синей Моравой», а пальнут из пушки с пароходов Волжской флотилии.

В немецких городах и кое-где в нерусской Балтии встречается эта собака. Она мала и добра, но похожа на сатану в молодости. Смотрите, вот он идет по аккуратной улочке со своим толстым хозяином.

Бедные немецкие ангелы! Они никак не привыкнут к такому вот аффен-пинчеру и всякий раз, завидя его, кричат испуганно — черт! черт! — и бросаются врассыпную — под крыши домов, в открытые окна булочных, за стеклянные двери почт и цветочных магазинов и к немецким девушкам под кофточки и в рукава.

Немецкие девушки — счастье и неяркий свет, — всегда готовые похвалиться величиной груди, отлично скрывают ангелов от страшного аффен-пинчера. Вон, вон он пошел, милый выходец из ада с косматыми ножками и маленьким язычком.

Фотографии и рассказы о нем доходили до нас, а здесь же аффен-пинчера мы пока не видели, но любим и ждем его уже давно.

Виноград — трудно себе представить слово более эротически насыщенное. Мы помним об этом еще с Песни Песней, с ее эротических виноградных аллегорий. Столько эротики, сколько стучит в этом слове, нет ни в одной самой юной и пылкой супружеской кровати.

Виноград — и форма и дыхание, виноград не скрывает никакая одежда, виноград — это и островки радости под пижамой моей подруги, и ее темная-темная смерть под моей ладонью, и ее голос, который зазвучал еще до моего прихода виноградным наречием, — и я не слышал того начала: цвет и шелест одежды, россыпи пуговиц, освобожденных от удушья, я звонил в звоночки, я плавал, я тонул, я кружился в других виноградниках.

Веревочный театр — это человек с большим мотком веревки за спиной.

Он выбирает себе часть улицы или сквера или заходит в помещение и начинает растягивать веревку в нужные ему конфигурации. Декорации готовы: на этот раз они крепятся на двух скамейках, двух деревьях и неживом фонтане в Вороновском саду. Декорации похожи на паутину, лес и горсть кристаллов одновременно.

Хозяин театра вынимает из сумки на плече тряпичные личины: длинные носы, яркие рты и фиолетовые листья на щеках; вынимает также бумажные звезды, четыре солнца и пять месяцев. Светила висят повсюду на веревках, а личины — одна под другой — одеты на хозяине театра.

Он забирается в свои веревочные дебри и оттуда говорит: вот сейчас будет спектакль «Миорица» — о румынской овечке и трех пастухах, один из которых этой ночью увидит смерть.

Хозяин театра начинает кружиться в своих веревках, читать стихи и петь, еще танцевать, напевая и хлопая ритмически, при этом он откидывает личины, оставляя то одну, то другую, то третью — все по тексту.

Некоторые из его зрителей говорят: ему бы в пару скрипача или аккордеониста.

Но мы не знаем его планов и мнений о своем театре.

Спектакль заканчивается, и театр сворачивается очень быстро. Мы хотим застрелиться от избытка чувств и, ругаясь, отираем глаза. Дует ветер, где-то за садом играет знакомая музыка. Мы подходим к веревочному человеку и отдаем ему честь вместе со словами восхищения.

Он очень рад и таинственно показывает нам еще одну небольшую сумку на поясе, которой ранее мы не заметили. Он открывает сумку — сумка полна пуговицами, желтыми преимущественно, но есть и красные, и блестящие черные, и круглые деревянные, похожие на колеса, кроме пуговиц в сумке две катушки ниток. Что это? — наш вопрос. Это Пуговичный театр, ну, по-иному сказать, — кукольный. Если Веревочный театр можно назвать драматическим, то Пуговичный будет кукольным, — его слова. Так что перед вами еще и директор Пуговичного театра — могу рекомендоваться и приглашаю на спектакли, которых пока что не было.

Мы быстро прощаемся, потому что чувствуем, что глаза наши вот-вот бессовестно нас предадут. Мы уходим из сада.

Давай вернемся и застрелим проклятого пуговичника или удавим его же веревками, — предлагаю я на ходу. — Я так жить не могу, я как будто напился царской водки, глядя на его веревочно-пуговичное искусство, и теперь она гуляет во всех моих жилах.

Товарищ мой того же мнения и состояния духа.

Говорится одно, делается другое — и мы палим прямехонько в небо, ничуть не опасаясь ни за здоровье гуляющих там ангелов, ни за то, что за стрельбу без надобности револьверы у нас отберут.

нитка

дерево веревка пуговица шерсть

холст

трава мельница мука

солнце

очки

колесо платок бабочка велосипед органиструм глина

зонт

грелка

перья

радуга

утюг чернильница спицы

расческа лестница

кора

пропеллер подушка полотенце копыто

арбалет

электричество

подстаканник

мёд

пирог

груша

хлеб

яичница

творог

гренка

горох

такса

гусеница

перепелка

утка

хомяк

рыба

гусь

черепаха лягушка

овцы

мышь

паук

гад

морская

свинка

жук

лось

россомаха улитка

пчела

крот

ящерица

бабочка

богомол черемуха

рябина

базилик

береза

калина

ель

лиственница

ива можжевельник сосна

липа

чистотел

щавель

мята

мак

орешина

лопух

мох

глоксиния пеларгония лимон

Аня

Агата

Аурел

Агнесса

Марта

Евгения

Гомель

Тотьма

Вологда

Або

Пинск

Калуга

Фэгэраш

Чердынь

Киев

Рашка

Явор

Ветлуга Звониград Пошехонье Устюг

Олонец

Оса

Сучава

Вятка

Усть-Сысольск Могилев

Гороховец

Харбин

ангелы

чекисты

примитивисты

герои

мертвые

коты

собаки

девушки

Ну как не рассказать об этой негоднице. Здравствуйте, пани, — говорили мы ей. Здравствуйте, сукины дети, — отвечала нам Божена. Смотри, допрыгаешься! — мы найдем возможность подвести тебя и твоего мужа под ревтрибунал, — грозимся мы. Ох-ох, мне очень страшно, — качает головой Божена и всплескивает руками.

Она сидит у окна и смотрит на нас голубыми глазами. Она очень красивая и делает вид, что мы ей не чета. Мы стоим на улице перед самым ее окном. Божена, а кого из нас ты выберешь, если останешься без мужа? — спрашиваю я серьезно. Его, — отвечает она и указывает на моего товарища. Божена, а кого из нас ты выберешь, если останешься без мужа? — спрашивает мой товарищ. Его, — отвечает Божена и указывает на меня. Божена, как же так! — восклицаем мы. Но тут у Божены начинает плакать ребенок где-то в глубине комнаты, и Божена исчезает, обрывая весь разговор. Теперь она будет кормить его грудью и ни за что не подойдет к окну.

Вскоре Боженин муж, наш добрый приятель, становится нашим начальником, и мы демонстративно перестаем любезничать с его женой. Через пару месяцев их отправляют на польскую границу.

Моя жена похожа на паука, да да — на сенокосца — паука довольно большого. У нее нет четырех пар ног, а только две руки и две ноги — но когда она начинает перебирать ими, такими тонкими, длиннющими и острыми на сгибах — сенокосец о восьми ногах представляется себе довольно живо.

Жена на то и жена — и мне очень часто приходится видеть ее раздетой: она ползает по кровати в темноте и в светлое время суток, то проползет надо мной, то по моей ноге, то ждет меня, сидя на подушке; она ползает по комнате по моей просьбе — шевелит своими паучьими ножками, поднимая заостренные коленки куда выше головы, проволочными руками проворно отталкивается от стен, шкафов и пола, поворачивает длинными ключицами, качает головой, вращает языком и глазами — а я смеюсь и бросаюсь ее целовать. Откуда же ты выполз, такой сенокосец! — вскрикиваю я.

А еще то ночью, то под утро, то среди бела дня, когда ей вдруг захотелось поспать, а меня не было поблизости, когда, к примеру, просидев за подобными рассказами в кухне, я наконец вхожу в нашу комнату, а утро мутно белеет на оконных карнизах, — я вижу моего сенокосца, искомкавшего все простыни и закинувшего каждую из своих ножек в отдельный угол кровати, и хватаю его за брюшко, и он моментально обвивает меня, крепко, хлест-нахлест, как ему вздумается, чего-то урчит, пускает пузыри, пытается поцеловать.

Мне смешно, сенокосец теплый и огромный, голова болит, одежда разбросана по комнате.

Мне повезло — для писателя-примитивиста иметь жену, похожую на паука-сенокосца — это лучше всех чудес, ожидающих его в жизни: любовь, и нежность, и доброта, паучьи ножки, лягушиные лапки, богомолы и кузнечики, шуршащие на обоях, яркая крапивница, внезапно ворвавшаяся в окно и вылетевшая через балкон, июньский жук, которого мы вытаскивали из стеклянного плена оконной рамы, пчела на арбузе, гусеница в подарок…

В чьем сердце нет места паукам-сенокосцам и золотистой гусеничке, сидящей на дачном столике в день первого приезда в это лето, — тот чудовищно ограничен, тот плохой человек, тот просто мерзавец; и пусть любовь навсегда покинет меня, если я заберу свои слова назад.

Ночные лягушки, пересекавшие мне дорогу, — маленькие колдуньи. Так я загадывал и говорил об этом с сестрой. Особенно в мае — сильный ветер по ночам, быстрые шаги, темный комок наперерез. Я таскал их домой в подарок сестре, а если она спала — выходил во двор, сидел на скамейке и глядел на лягушку, ветер гулял, земля пахла, сна все не было.

Мы видели этих немок, как в небольшом городе, полном ветра и снежных вихрей, они ходили тут и там, по две, а чаще по одной, с маленькими пирогами, улицами, ведущими вверх и вниз, ведущими вкривь, выбирая самые глухие, самые деревянные из них.

В конце февраля темнеет не в три часа после полудня, но все-таки рано. Гул и свист — хлопает жесть, знакомые скамейки в садиках под этажами сугробов, птицы не кричат, но бьются без крика в небесном ветре, балконы заколочены и готовы обрушиться, весна придет, но немок здесь уже не будет.

Как они вдруг заходили, замелькали! — и все несут и несут свои пироги в невидимые нам квартирки, собирают на столы, открывают бутыли с чем-то не слишком приятным на вкус, а кое-кто из наших друзей является туда, чтобы спеть для них пару русских песен. Все немки молоды и приезжали в наш город для хорошего дела. Они и сами хорошие, хотя, как выяснилось, совсем не разбираются в небесной иерархии.

Ты знаешь ли, как будет «с удовольствием» по-французски? — спросил я у Кислицына. Avec plaisir, — ответил Кислицын, он и вправду знал, и мы разыграли с ним на улице следующий диалог в духе дореволюционной России:

— Не выпить ли нам, Кислицын, водочки?

— Avec plaisir.

Водяная черепаха, именуемая Эстер, заболела. Она плавала на самой поверхности воды, к тому же как-то на боку, с трудом взбиралась на свой любимый «кусочек суши» под лампой и судорожно глотала воздух. Выражение ее змеиной морды, от природы известное своим постоянством, казалось нам теперь очень печальным, а хищный разрез рта, как ясно все мы теперь увидели, сделался обреченным.

Но все-таки до чего же нелепое существо — черепаха! Задуматься чуть дольше пяти секунд о его конструкции — уже будет достаточно, чтобы расхохотаться, крутить пальцем у виска и прийти в отличное расположение духа. Но у нас редко бывают даже те пять секунд, и Эстер плавает невидимая, а только когда что-то с ней не так, мы вспоминаем день ее покупки и свое ликование.

Теперь мы очень удручены, ведь нет даже доктора для этого чудовища — в городе, и очень может быть, что и в РСФСР.

Мы глядим на Эстер, сидя за столом, на котором стоит ее аквариум, и утешаем себя мыслью, что она не больна, а просто мы недостаточно знаем черепашью психологию и все ее устройство.

Мы сажаем ее на колено и гладим по панцирю, и если бы наша рука чувствовала под собой теплую шерсть котенка, а не мокрый неровный камень, нам было бы не так горько.

Когда я иду по улице, я думаю о том, что иду на Север, через леса Коми, бурундука и росомаху, Пинегу, Мезень, к Ледовитому океану, у кромки которого в темноте самоеды играют студеные свадьбы. Но вот мне хочется Юга — и я поворачиваю в обратную сторону улицы: я иду и вижу иное солнце, в половину неба, и белого камня дома, и маки, и базилик; я иду и слышу, как гудят жуки, а не комары, и играют аккордеоны и скрипки, а не скрипит сосна; я иду и чувствую, как воздух вокруг меня пахнет пряностями.

Когда мне нужно на Молдову, Буковину, в Киев, где такая любовь, я иду, выбирая улицы в юго-западном направлении. Я иду на Восток, когда хочу спрятаться или наказать себя.

Лилица наша была когда-то молодой: пела песню про желтый анемон, молилась святому Георгию и пила ракию. Ракия была крепкая, но и Лилица тоже крепко стояла на ногах, танцевала под рев бучунов, кричала: хайде, хайде!

Сейчас все по-другому. Перелески, овраги, болота и глина оскорбительны для Лилицы. Мы ставим перед Лилицей тарелку с супом, там плавают грибы, но Лилица усмехается — она не ест грибов.

«Русские сами похожи на грибы, — роняет она. — Они едят эту скользкую гадость, посеяную Господом для червей, ежей и оборотней, и вполне наедаются ею. Они запекают ее в хлеб и угощают своих гостей как особым лакомством. Глаза и волосы у русских неопределенного цвета. Русские сами похожи на грибы и имеют каждый по рыхлому грибу вместо сердца».

Мы терпеливо ждем, мы не злорадствуем, когда Лилица после своих всегда одинаковых слов берется за грибную похлебку. Лилица наша старая, старая и вытирает рот кончиками черного платка. Она не очень-то понимает, где она и в какое время.

Мы вполне уважаем ее презрение к грибам, мы знаем, что Лилица всю свою жизнь прожила там, где едят мясо, обсыпанное паприкой и базиликом.

Фольклорист Сушков, выпускник Московской консерватории, забирался в самые медвежьи глухомани. Саша, Саша приехал, — неслось впереди него. Это Саше было приятно. Когда он фотографировал бабушек на фоне скирд и амбаров, те хмурили лбы и крепко сжимали губы. В экспедиции он всегда возил с собой соленые сельди в жестяной коробке.

Амурский лесной кот, felis bengalensis, — животное достаточно сердитое. Втрое больше обычного подзаборного котяры, он рыщет по глухим горным лесам, зарослям кустарников и пожирает всех, с кем только сумеет справиться. Толстый и противный, он неуклюже сваливается с дерева на зайчонка или молодую косулю, щекочет жертву усиками и радостно ворчит. Может свалиться и на человека, скажем, на охотника, если дует сильный ветер, а кот на ветке спит. Он лакает воду из быстрых холодных рек с чистой водой, он шлепает лапой по месту, где только что мелькнула форель, и обиженно отряхивается — форели ему не поймать. Зимой он ходит с маленьким сугробом между ушами. В марте он дерется и орет на весь лес.

Китайцы его не боятся, а вот колчаковцы, особенно те из них, кто родом из-под Тамбова или Воронежа, не раз рассказывали нам на допросах, сколько страху они натерпелись от амурского лесного кота.

Она пела первым голосом и нравилась всем, включая батюшку, а регент и вовсе был от нее без ума. Но случилась революция, и регент бежал в Эстонию, батюшка уехал в деревню, а она подалась в уездный город Мамадыш, спустившись на пароходе по Вятке. Она хотела ехать в Казань, где когда-то начинала играть на пианино. Но в Мамадыше следы ее затерялись. Старые баржи и горы речного песка у пустых мамадышских пристаней. В Мамадыше ее нет, в этом мы уверены, мы гоним от себя мысль, что, возможно, ее нет и на этом свете.

Закусывать можно разным — хлебом, огурцом, котлетой, но лучшая закуска — это женские попки. Вот как это делается: наливаете себе полстакана водки и ставите рядом девушку, несколько ее наклоняете, закидываете на спину подол, опускаете трусики — пусть попа белеет на всю комнату без всяких там тряпичных глупостей. Сами сидите на стуле, а девушка пусть стоит в десяти сантиметрах от вас — так укусить получится удобно и от всей души. Раз — выпили, два — укусили. Изумительно, не правда ли? Следующие полстакана! Приятного вам аппетита — закусывайте и пейте, как говорится, не во вред, а для здоровья. Лучше хорошенько закусить, а вот с водкой поосторожнее — не хватите лишнего. Сами понимаете, силы вам еще понадобятся.

В этом городе для него нет работы.

Я не тунеядец — я органист, — улыбается он и предлагает завезти в Вятку орган.

Папаша, — улыбаемся мы, — напишите об этом Ленину.

Анникки, сестра моего друга товарища Антонена, всем блюдам предпочитала молодых судаков, сваренных в молоке с морковью и ревенем, всем напиткам — домашнее пиво, которое ей не давали, а всем книгам — «Калевалу» Леннрота.

кричали мы ей с порога.

бойко подхватывала Анникки и показывала нам ежа, которого утром поймала в огороде. Мы ее очень любили. Даже как-то сделали ей ко дню рождения чудесную мельницу Сампо — берестяной короб с ручкой на пестрой крышке, при вращении этой ручки внутри раздавался треск и на пол сыпались монпансье вперемешку с рябиновыми ягодами.

Die Angel на известном нам немецком языке означает «удочка» и «дверная петля».

Ангел же с крыльями будет der Engel.

Типограф Максим всю жизнь мечтал плавать на индейской пироге и небольно расстреливать из лука смуглые женские попки. Но где же здесь всему этому взяться? Нередко Максим черпал полные пригоршни свинцового шрифта и кидал его в рабочих. Это все нервы, — говорили доктора и советовали ехать на отдых в Финляндию.

Пеларгония — это герань, но первое слово куда красивее. Скажите медленно — пеларгония, — и вам совсем по-другому представятся русские города.

Этого глупого окуня мы ругали на чем свет стоит, когда уже дома, в раковине на кухне, ему вздумалось прийти в себя и устроить бешеную пляску, так перепугавшую хозяйку. Все мы явились незамедлительно, едва заслышав хозяйкины крики.

Мы, рыбаки, с изумлением смотрели на ожившего окуня, бьющегося в куче мертвой рыбы, и говорили о том, как он два часа пролежал под лодочной скамейкой и затем, помещенный в грязный пакет на самое дно рюкзака, в течение часа несся домой. Хозяйка кричала, что тем не менее окунь не дает себя почистить и уже проткнул ей палец. Маленькая Валентина кричала еще громче: бедная рыбка, отдайте ее мне!

Мы, разбуженные по милости окуня, глядели невесело и думали о том, что этот окунь размером со среднее полено — вне сомнения, гордость нашего улова. К черту размеры — в десять утра не так-то просто заснуть, даже если вы только что из лодки и совсем не спали накануне.

Следующая сцена. Мы не спим — мы мечемся по двору, мы таскаем воду ведрами и наполняем ею единственную в доме ванну, в которой обычно моемся, а Валя кричит в окно: скорее, скорее! Окунь живет в ванне — сутки, вторые, третьи, пятые, чешуя его светлеет, полосы горят, он получает имя Денис в честь того, кто его поймал, ему таскают червей с огорода, а к концу недели дедушка объявляет, что насыпет окуню купорос, так как он, дедушка, хотел бы когда-нибудь помыться, что окунь загостился, словом — жарьте или несите обратно в реку.

Ведро с окунем тащу я, Валентина шагает рядом и говорит: «Прощай, Денисик», до реки неблизко, но мы не торопимся.

Тропинка из липовых листьев — нежный образ из латышского фольклора. Этой волшебной тропинкой идти легко и нестрашно — идя по ней, всегда попадешь к желанному и заветному. Об этом нам сказал Иоаким Вацетис, приведший в революцию латышей: первый начдив Латышской стрелковой, в восемнадцатом и девятнадцатом — командующий Восточным фронтом, главком Вооруженных Сил Республики.

«Я желаю каждому из вас найти в России свою Liepu Lapu Laipa», — говорил он когда-то своим бойцам, объезжая молчаливые шеренги, построившиеся вдоль вагонов эшелона, в рваный и ветреный полдень.

Мы спросили у старого Аркаши — можно ли расшевелить мадемуазель так, что она забудет обо всем на свете? Этот Аркаша, казалось, жил еще при Екатерине.

Хе, хе, — говорит Аркаша, — хе, хе. Можна рашшывилить мамзелю так, что она забудет про все — и где мама, и где папа, и где стыд, и где юбочка. Можна рашшывилить мамзелю до того, что она гаркнет вам тридцать три матюгана и изогнется как чертова подруга.

Глаза его слезятся. Нос и уши покрыты волосами. Мы знаем, что Аркаша не станет нас обманывать.

Сэр Эдвард Тэйлор, королевский этнограф, профессор антропологии Оксфорда, в известном своем труде Primitive Culture приводит название Новой Зеландии на языке народа маори — самого многочисленного коренного народа острова.

Те-Ика-а-Мауи, или Рыба Мауи, и есть Новая Зеландия. Славный Мауи, культурный герой маори, выловил ее в океане, прикрепив к удочке окровавленную челюсть своего старшего сына. По другой версии, чудесную челюсть дала Мауи его мать, Мури-Ранга-Венуя, и кровь для приманки была самого Мауи.

Мы знаем уже не от Тэйлора, что вадеевские и авамские самоеды, натягивающие тетивы луков ночами в шестидесятиградусный мороз, уверены, будто под их ногами — спина большой оленухи, идущей за солнцем с запада на восток. Она идет за ним, чтобы испросить счастья для самоедов, которые и появились все когда-то из ее линялой шерсти.

Я и сестра нашли эту деревню. Церковь на середине спуска большого холма, поворот реки, течение ее под естественную горку, оттого такое быстрое. Наше заветное место, — решили мы. Не один раз мы были здесь. Ночевали у самой воды в шалаше, рано утром мылись в реке, пускали друг другу по течению коробку из-под мыла. По мелкому дну ползали на четвереньках — на двух ногах было трудно устоять, ели хлеб и картофелины, пили много воды. С южной стены у церкви обрушилась кладка — в каждый приезд мы забирали оттуда по камешку.

Вот вам и Мартын. Был Мартын и нету. В двадцать два года его назначили комиссаром юстиции Казанской губернии. Когда в Казань пришли белые, он болел. Выходи, Мартышка, — сказали они и вывели его во двор.

Это милую игольницу, которой бог наделяет каждую девочку от рождения, так и хочется повесить на стену. Пусть висит. А иголки втыкать мы в нее не будем. Барышня, барышня! одолжите вашу игольницу, мы украсим ею наш кабинет.

Когда я думаю об августе, сердце мое сжимается. В августе мир наполнен, как корзина с грибами — все сущее в нем становится явным, видимым. Пройдет еще немного времени, и корзина опрокинется. Многое из того, что накопилось в мире к августу и стало таким острым, очевидным, пахнущим, начнет исчезать. Поздней осенью и зимой в мире пусто. Я люблю эту пустоту. В зимней пустоте ничто не мешает видеть человека. Вот он один, ходит, скрипит снегом. Есть еще архитектура, но ведь она тоже — человек.

Но в августе!.. Это дрожь во всем теле. Это сильнейшая пружинность ног. Ноги-пружины, щеки-рябины, глаза-родники. Это город Гороховец, где раскричались птицы, а вода в реке посинела. Кажется — купи яблоко у любой старухи или подбери его под любой из яблонь, покати посильнее — оно не остановится, а ты сможешь идти за ним. Даже если это яблоко чуть червивое, с земли.

Где-то плещется море, в августе его плеск слышен и в Гороховце. Возможно, яблоко приведет тебя к морю. Только в августе стоит на это рассчитывать.

Шиповник, краснее красного, мы рвали на берегу Унжи. Нас было трое, и мы давно не виделись. Двое из нас приехали с Севера, а третий с Юга. Когда-то мы крепко дружили и ходили вместе в театр. А теперь ягоды шиповника красные, и на Унжу мы забрались сами не знаем зачем.

У Наташи Пикеевой жили ангелы. Неудивительно — у такой девушки, как она, ангелов всегда полный дом. После революции ангелов в Наташином доме прибавилось, а в небе летали большевики с красными повязками. У Наташи был даже любимый большевик, он пролетал за ее окнами и крепко ругался, но Наташа знала — он хороший человек. Ангелы большевиков, конечно же, побаивались, но этого, Наташиного, полюбили и дежурили у окна, а когда он появлялся, бежали за Наташей. И большевик видел дом и окно, в окне девушку, самую лучшую на свете, в окружении мельтешащих ангелов. Потом окно таяло и исчезало из виду, а в доме у всех поднималось настроение — Наташа и ангелы задергивали занавески, садились поудобнее и начинали петь песню —

друг мой,

это всё.