Как только машину осмотрели, Пелтола пошел к воротам взглянуть на уличное движение.

— Сатанинская жажда, — пробормотал часовой. Он пробыл у ворот всего десять минут, и уже зверски хотел пить. До того как он встал на пост, он не посмел напиться как следует, чтобы не пришлось срочно отлучиться. Майор въехал с улицы во двор. Он появился слева, прямо перед воротами. Часовой снял цепь со стены и отбежал в сторону. Цепь весело звенела по асфальту.

— Открыть двери, — распорядился майор.

Пелтола побежал к гаражу, стараясь опередить машину. Майор вел машину слева от него, но вдруг повернул резко вправо, чтобы прямиком въехать в гараж. Машина толкнула Пелтолу. «Ну, теперь все может случиться», — успел он подумать, когда ноги его прижало и он упал на бок. Майор ничего не заметил, а если и заметил, то оставил без внимания. Часовой у ворот все видел. Майор сделал резкий поворот влево. Пелтола вскочил на ноги, подбежал к двери и распахнул ее. В глубине гаража была ремонтная мастерская. Там ремонтировали грузовик. Обычное положение: один что-то делал, другой нес шестеренки, остальные стояли, свесив руки ладонями наружу, чтоб не запачкать халаты. Майор вышел из машины. К чему ему пистолет, он выстрелил дверью машины.

— Упали? — спросил он.

— Так точно, господин майор.

— Как это?

— Сам виноват, господин майор.

— А вы бы обошли машину слева, если знали, что я поверну направо.

— Так точно, господин майор.

— Вы неплохой человек, Пелтола, но у вас иногда не хватает глазомера в определении ситуации.

— Так точно, не хватает, господин майор.

Майор повернулся и зашагал прочь. Голенища сапог были ему широки. Один из ремонтников вытирал руки очесами шерсти и смотрел сюда. Всегда кто-нибудь видел, что здесь случалось. Ремонтники были в чистых халатах. Сержант пошел к деревянному ларю, где хранились тряпки. Коскинен опередил его и подал тряпку, А сержанту тряпка была ни к чему, просто захотелось посидеть на ларе. Всегда, когда он шел к ларю, кто-нибудь бежал подать ему тряпку. Иначе бы он удивился. Приходилось быть предупредительными во всех случаях. Одним глазом они все время следили за ним. Если, открыв дверь автомашины, он присаживался на подножке и приподнимал ногу, кто-нибудь кидался и стягивал с него сапог.

Пелтола пошел к своей машине, осмотрел и потрогал приборы, дал ход и так быстро вывел ее из гаража, что она не застряла между половинками дверей. Он вышел из машины и закрыл двери гаража. Сел в машину, вытер руки о штаны и пошевелил пальцами. Было 16.15. Посередине двора он посигналил. Ноги часового дрогнули, он скинул цепочку со стены и оттянул в сторону. Пелтола остановил машину в воротах и стал дожидаться щелки, чтобы влиться в уличный поток.

— Он что, хотел на тебя наехать? — спросил Хуттунен.

— Когда?

— Да только что.

— Я и не заметил.

— Я подтвердил бы.

— Что?

— Он опрокинул тебя.

— Я уже извинился.

— Чертовски пить хочется. И опять два дня зубы болят.

— От жажды?

— Нет, от этой железяки на голове. Куда едешь-то?

— В Сюсмя.

— Передавай привет.

— Кому?

— Тууле Суома.

— От кого?

— От меня.

— А где ее там искать?

— У кирки, в потребительской лавке.

— Лавки закроют раньше, чем я доберусь туда.;

— Да ее там и нет, — вспомнил Хуттунен.

— Кого?

— Да Туулы Суома.

— А кто она тебе?

— Сводная сестра Коскинена. Я всегда путаю Сюсмя и Ямся. Она в Ямся. Она там замужем.

— Ах-ха-а.

— А что тебе там понадобилось?

— Еду за Силтаненом, ему нужно в город.

— Поезжай уж, не теряй времени.

— Как я выеду, если не дают места?

— Вклинивайся, черт. Как увидят, что армейская машина, потеснятся, они боятся нас.

— Выйди на улицу и дай сигнал остановки. Они остановятся, подумают, что у тебя есть право.

— Не могу покинуть свой пост. Вот сейчас промежуток, выезжай, — сказал Хуттунен.

— Я выберусь на другую сторону. Там тоже должно быть места настолько, что они раздвинутся.

— Не попадешь ты в Сюсмя сегодня, если начинаешь так робко.

— Нагоню в пути.

Просвет появился. Пелтола выехал на дорогу. Едущие слева остановились, Пелтола выбрался на середину улицы и встал поперек. Он медленно соображал, мысленно он был еще в воротах, около Хуттунена. Впереди бензовоз, его цистерна дала течь и выпускала пять тысяч литров бензина. Пелтола начал пробираться поближе к веренице машин и влился в поток. Мимо прошел пикап с хорошим управлением. Машина покачивалась на ровном месте, как будто спотыкалась между камнями мостовой. Ее груз был такого рода, что уместился бы в кармане шофера. Позади него шла «волво», где сидела красивая беловолосая донна, она прижимала груди к баранке и поручала им вести машину, пока убирала руками волосы, которые цеплялись за ресницы. За женщиной гнал толстяк средних лет на машине неизвестной марки, его мясистые щеки подрагивали. Ему бы толстую сигару, чтобы стягивать их, но он держал ее в грудном кармане для стимулирования сердца. Пелтола Стал наблюдать за трехметровым холодильником, которым управлял старик.

Если не съезжать в сторону, Пелтола мог ехать следом за стариком. Машины поблескивали на солнце, как новенькие монеты. Вереница их остановилась и стала ждать. Пелтола продвинулся вперед всего на десять метров от ворот автобатальона. Монета была еще новенькая, не успела побывать в потных руках. Следов пальцев на ней еще не было.

Только на прямой Кяпулы началась езда. Промежутки между машинами растягивались и исчезали. Посередине шел трамвай. Он был слишком медлителен. Толкотня на перекрестке. Машины, идущие с горки, казалось, пускались в бегство. Справа синий деревянный дом, слева новый мост, но к нему нет дороги. Видно, мосту давали просохнуть в покое.

Солнце светило сзади, но еще настолько высоко, что не видно было тени своей машины. Не было никакой возможности взглянуть, все ли all right[1], сзади шлейф, на крыше палатка и флажок сторонников мира. Единственным зеркалом могли быть физиономии встречных.

Пелтола стал обгонять фольксваген, который вела женщина. Она замедлила и сдвинулась вправо. На ее лицо хотелось смотреть. Белое лицо и светлые незавитые волосы. Между их машинами протиснулась фермерская, где сидел изношенный земледелец. Казалось, что и лицом своим он пахал землю.

Казармы у Хенналы, красные кирпичные здания в красноватом солнечном свете, место гибели красных героев красной Финляндии[2]. Альбом воспоминаний дядюшки Симо. У дяди Симо был сверток жевательного табака. Он хранил его на стальной балке высоко, под самой крышей, чтобы не украли. В этом же зале во время революции жили два циркача, которые показывали номер, как человек попадает живым на небеса. Четверо мужчин становились друг на друга, и верхний объявлял: «Я на небе». Тем двум циркачам дядя Симо подставлял плечи, и верхний мгновенно хватал сверток с балки, откусывал три кусочка, спрыгивал на пол, как будто во рту ничего не было, так что сто пять зрителей не могли требовать своей доли. Голод уносил силы так, что в одно утро все трое не смогли сделать пирамиду. Сверток с табаком так и остался там, на балке. Дядя Симо напутствовал: если попадешь в Хенналу, посмотри, там ли на балке сверток. У дороги жилой дом для младших офицеров. Девочка лет двенадцати ходила по траве около стен, а мальчик помладше — за ней. В руке у него была сабля, которой он угрожал девочке.

Все в Лахти появляется навстречу вдруг и одновременно: радиомачты, трамплин, железнодорожные насыпи, покрытые зеленым дерном, башенные дома, которые дают трещины, автобусная станция, дома старой постройки, памятник Паасикиви. Это лучший из президентских памятников Финляндии, он неожидан: здесь Паасикиви не сжимает кулаки на книге законов или на столе. У него тросточка, которой он постукивает по плоской плите под ногами.

Бульвар, заводы, круг объезда, собственные дома, перед которыми на полметра живая изгородь, розы, флагшток, велосипед и просыхающая на веревке одежда.

Какие-то удивительные волокнистые белые хлопья реяли в воздухе. Пологие холмы отбрасывали тени на поля, и там, где лес редок, мелькали ослепительно желтые места, свет заливал все, что там было. В лесу пахла смола, на лугах — скошенное сено. Косы были воткнуты в землю там и тут. Тени деревьев спали поперек дороги и слегка пошевеливали ветвями. Тени много медлительнее, чем отбрасывающие тень: стоит быстро помахать рукой, тень и не шелохнется.

В Вяяксу Пелтола очутился на песчаной дороге. В машину начал течь песок, и слышно было, как постукивали камешки.

Слева появилось кладбище с тенистыми деревьями. Там были старинные высокие и современные низкие каменные надгробия. Даже с дороги можно было легко прочесть имя: Юрьо Саари. Человека не было, но имя его осталось на земле, и так прочно, что оно сохранится и тогда, когда земля станет луной.

На взгорье Пулккила устраивали кемпинг. Машины были отогнаны в лес. Из них соорудили четыре кресла, на которые ложились отдыхать, когда ходьба и купание утомляли тело. Полные мужчины и женщины в шортах двигались между деревьями к берегу, который был всего в пяти метрах от них. Они готовились к поездке весь год и жили в ожидании этой радости.

По обе стороны взгорья сквозь редкий лес открывалась широкая озерная гладь. Дальние леса казались такими маленькими, что если б сунуть их в топку плиты, то они провалились бы сквозь решетку в поддувало. В озерах шла волна. Над озером слева стояло солнце и пыталось превратить движение воды в чистый блеск. Но этот блеск разбивался на широком просторе вдоль длинных волн. Правостороннее озеро попало в немилость. Там буксир тащил, казалось, утопленную черную баржу. На носу баржи стоял мужчина, или женщина, или оба вместе, такие крохотные, что умереть на месте от отчаяния, если б оказаться, таким крошкой. Позади буксира и баржи солнце освещало далекий берег желтым. Это была всегда желанная золотая земля. Всегда она была так далеко, что едва туда доберешься, солнце уже успевает сесть; в черных домах, выстроенных из обугленных стволов, смолили больных, дети гасили светлячков в черном лесу, и молоденькие девушки чернили брови углями из печи. Там было здание или оранжерея, откуда мерцал, как звезда, красноватый свет.

Когда на пути в Америку, миновав Ньюфаундленд, попадаешь на материк, видишь мерцание с земли чуть не до самого неба, что показано на рекламной карте в виде сверкающих серебром и золотом звезд. Они все время загораются и гаснут. Это гальванизированные крыши зданий. (Пелтола был в Соединенных Штатах восемь дней с экскурсией продавцов, оплаченной фирмой, желавшей пресечь разные слухи и произвести впечатление на конкурентов и покупателей. Фирма осуществила это с помощью Америки. Единственным, у кого остался наглядный след поездки, был Валтонен. Как-то вечером он пошел к входу на танцплощадку подмигнуть девушкам. Только успел он сказать «good morning»[3], подошел янки и стал молотить его кулаками по лицу. Когда бьет янки, он бьет страшно сильно и не трясет кулаком перед глазами, чтобы посмотреть, есть ли в них рефлексы. Под глазами Валтонена было черно, сломан нос, разбита правая челюсть, кровоподтеки по всему лицу. Со всех экскурсантов взяли клятвенное заверение, что Валтонен ночью в отеле упал с кровати и расшиб физиономию.)

От озера веяло свежим воздухом. Манило идти туда. Взгорье понижалось, тут не росло ни одного деревца. На прибрежном песке, да он и вовсе не был песком, полно круглых крысино-серых камней величиной с кулак. Они сожрали весь песок.

Там, внизу, стояла девушка. Она стояла среди камней, поджимая ступни, и бедра ее вроде были вывихнутыми. На ней был белый купальник, белые ленты которого завязаны на спине огромным бантом. Это был такой большой узел, что на его развязывание потребовалось бы пять секунд, а развязывающий должен был бы отходить на три метра. Девушка была красива и так стройна, что могла и сама развязать узел и снять купальник, сделав глубокий выдох. Она была предназначена служить украшением на этом берегу. Туристическое объединение Финляндии наняло ее на эту работу.

Дорога опустилась до кромки воды в низине, простиравшейся широкой равниной. Тут ожидали перевоза рейсовый автобус и две легковых машины. Паром был на полпути к берегу. За машиной Пелтолы ехал «датсун», где уместились три поколения: бабушка, дедушка, отец, мать и четверо детей, ходивших на головах.

— Не топчи мамино платье! — сердилась мамаша.

— Иди ко-мне, иди, — звала бабушка, — малютка топчет материнское платье, а взрослые дети — материнское сердце.

— Сидите вы, черт подери, на своих местах, или я вас сброшу с парома в озеро, — рассердился отец.

— Только сбрось, только сбрось — попадешь в тюрьму! — ответил сыночек.

— Все ли, Арто, тебя корчит, все еще тошнит тебя? — спросила мать у малышки.

— Это новый паром с мотором, — заметил отец.

— Мы не останемся в машине, — заявила мамаша. — Они же велят всем выйти! Во время переезда находиться в машине запрещено.

— Здесь можно, — сказал глава семьи. — Это новая игрушка.

Паром подошел к пристани, сантиметров на пять сдвинул ее, но исправил ошибку каким-то способом сам. Справа на краю парома была высокая будка с окошками. Паренек лет четырнадцати выглядывал из нее. Его босая нога покачивалась в приоткрытой двери. Здорово, что ему дозволено двигать такое большое сооружение. Мальчишка смотрел на съезжавшие с парома машины как на пустое место. Рейсовый автобус стал проталкиваться на паром. Водитель хотел поставить его на левом краю, но остановился посередине. Мальчишка завизжал как, укушенный, повиснув на руках в дверном проеме.

— Нельзя его ставить здесь!

— Я не останусь, не бойся! — крикнул водитель. Он высунул голову из окошечка, такого маленького, что с трудом смог втянуть ее обратно, придав лицу покорное выражение.

— Возьми в ту сторону, чтоб другие здесь поместились, — посоветовал мальчишка.

Автобус попятился и отъехал. Первый автомобильчик встал рядом, второй — бок о бок с ним, Пелтола — третьим, «датсун» пристроился сбоку. Мать семейства оказалась не более чем в полуметре от Пелтолы. У нее на руках сидел полугодовалый ребенок в белом вязаном чепчике. Личико его казалось распухшим, щеки налились так, что не было видно ни глаз, ни рта, только кончик носа торчал..У матери было усталое лицо. Глава семьи лысый и в очках. Поистрепала их семейка.

А вот дедушка с бабушкой, кажется, сохранились получше. У деда красовалась такая копна волос на голове, что он явно не выглядел умным. Совершенно белые космы торчали во все стороны. Внук, ерзавший у него на коленях, пытался соорудить себе бороду из его волос. У бабушки огромные вставные зубы были целиком на виду. На коленях у нее сидела десятилетняя внучка. Она стыдилась своего семейства. Она смотрела в окошко как будто безучастно, но выражение-то было, она сохраняла его все время: оно подошло бы старой деве. Такая исподтишка толкает младших детей, норовя задеть за больное место, врет отцу и дерзит матери. Когда кто-нибудь спрашивал, как ее зовут, она отвечала: «Мата Хари»[4]. На семейных прогулках она всегда пропадала неведомо где, а во время трапез ревела, если младшие дотрагивались до ее еды, а те делали это нарочно. Она говорила таким правильным, книжным языком, что это прямо-таки терзало уши. И когда мальчишки на дворе портили ей «классы», пририсовав столько лишних клеток, сколько вмещает двор и половина тротуара, она только стояла на месте, тощая, как спичка, и вопила истошным голосом: «Задница!» Она писала стишки и сводила картинки на пергаментную бумагу.

На противоположном берегу дожидалась длинная очередь автомашин. Когда поездка прерывается так обычно и буднично, удовольствие от нее невольно теряется. Так бывает, когда сидишь в маленьком баре, а солнце отсвечивает от широкой стены и потихоньку превращает в прах и пепел и стулья, и столы, и стойку, и стоящего за стойкой тощего уборщика, который не решается выйти собрать со столов грязную посуду, пока в баре клиенты, потому что у него вздутые вены на ногах.

От перевоза дорога поднималась в гору и вступала в лес, как в туннель, над которым обрушилась крыша. Здесь лес был плотнее, чем на взгорье. Сосны, невысокие и толстые, росли вперемешку с черными елями, заметными издали.

Тишину можно было видеть, услышать ее было невозможно. Слышен только мотор. Было такое чувство, словно ты пересек границу и попал в разоренную и униженную страну, где полиция и армия держат в руках культуру и отношения с другими государствами.

Солнце скрыла туча, и это изменило мир, как будто повернули наоборот регулятор контрастности ТВ. Белое не было белизной только что выстиранной нейлоновой рубашки, белое и черное превратились в серое. Теней не стало. Машины как бы повисли в воздухе. Их колеса дрожали, покачивались и позвякивали. И так как стекла не блестели, то было видно все внутри. Казалось, что и самих окон не было, только отверстия. Женщины были видны так же хорошо, как и мужчины.

Пелтола замечал у мужчин носы и уши, у женщин рты и глаза. У мужчин были еще и лбы, — видимо, на это место не могли придумать ничего лучшего. Тот, кто был впереди, казался едущим наверху, а задний — внизу, хотя все они находились на одном уровне. Пожилой мужчина на велосипеде ехал по краю дороги. На нем была войлочная шапка, серая блуза, черные брюки и за-пачканные белые резиновые тапки. Сзади — сверток с рабочими инструментами, и поверх него пила зубьями наружу. Наточенные зубья сверкали, как ряд капель. Один из местных мелких предпринимателей: ремонтирует в округе дачи, сауны и пристани, устанавливает флагштоки, а в новых домах перестилает полы. Иной раз случится подряд на постройку сарая, вместе с каким-нибудь безработным. С велосипеда давно утекло все лишнее — звонок, фонарик, багажник, резиновые рукоятки и части педалей. Он двигал велосипед тяжело, как будто шел пешком и вел его сам. Верхняя часть его туловища не приподымалась и не опускалась. Такого мужика невозможно вообразить где-нибудь в другом месте — только здесь. Свой дом, жена, как собственное отражение в зеркале, взрослые дети; веянья — то, что доносится из большого мира, — он пересказывает одной фразой, вставив много запятых между словами. Смерть как у рыбы, — дьявольское мгновение, от которого не избавиться, только тихо померкнет свет. В мыслях все умирают одновременно. Умерший никого не ждет, зачем ему это. Смерть не надежда — она исполнение. Не заботься о выражении лица: когда умрешь, безобразная гримаса станет тебе безразлична. Второе кладбище. Единственная приличная роща в приходе, если не считать цветочных горшков на окнах общинного здания.

Участок строительства дороги, полкилометра мягкого песка, в котором увязают колеса. Время 19.20. Сзади нагонял «шевроле» с молодым человеком и девушкой. Сиденье было таким широким, что хотя они и сидели рядом, но были далеки друг от друга, если только не обнимались. У девушки черные волосы свисали прямыми прядями, прическа казалась усталой; и правда, ей пришлось проделать много лишней работы с этим приятелем. Теперь они очень спешили попасть на папину дачу.

Молодой человек с шиком гнал и по середине, и по краю дороги. Пелтола повис за «шевроле», как плохой бегун на десять тысяч метров, который отстал от победителя на повороте, висит в десятке метров, чтобы только показать, что принимает участие в состязании. Так один за другим они приближались к деревне с киркой. Дорога стала шире и спустилась в лощину. За поворотом показалась вся деревня — на виду двухэтажные каменные дома, где в нижних этажах торговые помещения, а хозяин живет наверху. Ящик кассы хранится там на верхней полке платяного шкафа, между кальсонами хозяина.

Молодой человек остановил машину и перебежал дорогу к тележке мороженщицы. На ходу он выковырнул бумажник из заднего кармана и сунул деньги в протянутую руку. Его спутница в машине красила губы и начесывала волосы. Они не приподымались, бессильно падали вниз. Чтобы получилась прическа как надо, пришлось бы здорово попыхтеть. Молодой человек не спеша возвращался с мороженым. Он лизнул то, что держал в левой руке, сунул другое девушке через окно и побежал, огибая машину спереди, на свое место.

— Как отсюда попасть в Метсапелто? — крикнул ему Пелтола.

Любитель быстрой езды захлопнул дверь, и его машина так рванулась с места, что наверняка причинила ущерб мороженому. Он гнал машину так, словно открывал впереди двери. Она перескочила три метра, наплевав песку позади себя, и скрылась за домами, как мелькнувшая пятка. Мороженщица смотрела ей вслед. Она всегда хотела бы знать, что будет дальше. Была она лет четырнадцати, может, на год моложе, высокая худощавая девочка с такими длинными ногами и руками, что ими было трудно пользоваться, и такими тонкими, что страшно смотреть. Хотелось поддержать ее руку обеими руками, но и тогда было бы трудно решиться поднять ее вверх.

— Как отсюда попасть в Метсапелто? — прокричал ей Пелтола.

Девочка глядела на него через широкую дорогу, как с другого берега.

Пелтола вышел из машины. Колени его обмякли. Это смешило, как щекотка. Он готов был опуститься на них. Дорога была так широка, что казалось почти невозможным перейти ее. Только бы ничего не случилось. Девочка была выше него, и это не удивительно, потому что он-то был коротышка, сто шестьдесят четыре сантиметра всего. Головка и личико у нее были маленькие. Можно было бы поддерживать ее голову на кончиках пальцев и обдувать. Черные жидкие волосы спереди подстрижены как у маленькой девочки, сзади от макушки шла неровная стрижка, на затылке — пядь черного жесткого жнива.

— Эта тележка кооперативная? — спросил Пелтола, чтобы завязать разговор.

— Нет, — ответила девочка, открыла крышку, ковшичком извлекла шарик мороженого и опустила его в бумажную чашечку.

— Где начинается дорога в Метсапелто? Можете объяснить?

— Да-а, — сказала девочка и повернулась в ту сторону.

— Ага-а, — сказал Пелтола.

— Пятьдесят пенни, — сказала девочка.

— Солдаты не имеют права есть мороженое в общественных местах.

— Име-еют, — сказала девочка.

— А кто не имеет? — спросил Пелтола.

— У кого денег нет.

— Это как раз относится ко мне. Что вы теперь будете делать с этим мороженым?

Девочка открыла крышку и уронила шарик, а чашечку положила в кучку.

— Дорога сворачивает направо или налево?

— Ритва! Ритва! — прокричала женщина средних лет из окна деревянного домика за кооперативной лавкой.

— Что? — взвизгнула девчонка. В переводе на обычный разговорный язык это означало: «Катись к дьяволу».

— Ритва! — крикнула женщина и отошла от окна. В голосе ее не было никакого выражения.

— Это ваша мать? — спросил Пелтола.

У девчонки был такой злой вид, что в этом можно было не сомневаться.

— Твоя мать, — сказала она.

— All right, сестренка. Скажи-ка теперь, где та дорога начинается и в какую сторону идет?

— Она поворачивает налево.

— Спасибо.

— Там есть указатель, где прочитаешь: «Метсапелто, семь километров».

— Спасибо, но на месте ли он?

— Что?

— Указатель на месте?

— Ритва! — женщина прокричала снова. — Ритва. — Она даже не кричала, но так хорошо направляла голос, что точка зажигания как раз приходилась на тележке. Девочка нервно шевелила пальцами правой руки.

— Вас Ритва зовут?

— А вам-то что?

— Мне-то? Ничего. Но вам надо бы прикрепить на грудь табличку с именем. Это относится к технике торговли: у продавца на груди его имя. Это повышает доверие.

— Ритва, — позвала мать из окна самым обыкновенным голосом. Она закрыла окно и затянула короткие занавески. Взяла ручное зеркальце, сделала с себя моментальную фотографию и повесила зеркальце на поперечник оконной рамы. Она снова открыла окно — так, что задребезжали стекла, и закричала: — Ритва!

Эхо отозвалось от фасада здания на другой стороне дороги.

— Я отправляюсь, — сказал Пелтола громко. — Привет маме, но передайте так, чтобы отец не слышал. — Этого не следовало говорить, не такая уж она маленькая, но что-то удобопонятное надо было ей сказать.

Пелтола перешел дорогу, широко расставляя ноги. Время — 19.50. Нужно было спешить, но успеть, конечно, можно вполне, если дорога и дальше будет как на карте. Отходила там в сторону еще одна и сбивала с толку, но в конце концов боковая дорога заблудилась в частном дворе и привела за дровяной сарай, к ступенькам сортира.

Пелтола летел как ракета, выпущенная на околоземную орбиту, и держался рукой за высокий край земли, из-под которого вытек песок, так что дерн повис в воздухе.

Кирка была на холме с левой стороны. Около нее вся деревня, и с правой стороны большая лесопилка, которая казалась второй деревней. Ей можно было бы дать и права города, если разглядывать издали, но если въехать через городские ворота, не нашлось бы ни одного жителя, кому можно было бы вручить эти права. Прямыми рядами тянулись там штабеля досок высотой с двухэтажный дом. Их защищала противопожарная водяная пушка на высокой подставке.

Кирка была средневековым каменным строением, и возле нее — деревянная колокольня в полной сохранности. Их состязание сводилось к выравниванию бега времени, причем колокольне дано было опережение на три сотни лет. Ее только что выкрасили, и краска была в сантиметр толщиной. Это краска держала колокольню стоймя. Она была просмолена и окрашена столько раз, что дерево в ней уже не имело значения, его можно было метелкой вычесать из стен, если оно уже не было сожжено раньше в церковном камине. Невысокую каменную ограду сложили неровно. Сразу видно, что ее возводили не солдаты и не заключенные. Из валунов трудно строить. Ровной и красивой каменная ограда кажется только в том случае, когда она по размерам подобна крепости Суоменлинна.

Ограда окружала большой двор, где так густо разрослись кустарник и березы, что он казался лиственным шалашом, где непрерывно справлялся религиозный праздник, требующий по ритуалу столько листвы.

Пелтола припарковал свою машину у ворот, поскольку здесь было просторно. Навстречу двигался трактор, который тащил по дороге маленькую бревенчатую баньку. Это был совсем маленький сруб, но на середине шоссе он казался огромным. Банька двигалась на катках. Двое расторопных мужиков следили за ними. Это были круглые бревна. Мужики по очереди хватали каток позади баньки, торопливо волокли вперед и подкладывали его под переднюю стенку сруба. Третий вел трактор, но его мучили угрызения совести.

— Давайте я пойду к каткам, а который-нибудь из вас — на трактор.

— Чего? — рявкнул один из мужиков и застыл как вкопанный. Он держал бревно в охапке и упирал его так, чтобы можно было помогать и пальцами ног. — Чего? — прокричал он опять. Голос у него был трескучий, словно лучину ломали.

— Иди ты на трактор, а я заместо тебя.

— Сиди там! — ответил мужик и ткнул катком между трактором и банькой.

У баньки было оконце в четыре стекла, на котором белела бумажная занавеска, и дверь с замочной скважиной. В стену набиты деревянные гвозди для одежды. На них мужики повесили куртки. Второй мужик слышал крики сквозь шум и рокотанье трактора. Он приостановился и прокричал:

— Что случилось?

Но его не услышали. Тракторист ехал вперед. Второй мужик заметил, что катки остались далеко позади баньки. Он не сразу сообразил, который из них был на его попечении, и стал смотреть, какой полегче. Тем временем угол баньки врезался в землю и уже толкал перед собой песчаный вал высотой в полметра.

— Стой! Стой! — заорал тот, что держал свой каток стоймя.

Тракторист остановился и оглянулся. Второй мужик наконец-то взял тот каток, что был полегче, и поволок его к баньке.

— Черт побери! — ругнулся он и уронил ношу на дорогу. Каток загремел, как пустая металлическая труба.

Тракторист слез на землю. Трактор ритмично тарахтел, иногда вздрагивал, мотор работал вхолостую. Тот, что держал каток, оставался на месте. Его каток перетерся, с него свисали лохмотья. Наверное, было приятно держать его, почти так же приятно, как обнимать женщину, которой хочется лечь и вытянуться.

— Этого не хватало! — сказал мужик, уронивший каток,

Пелтола вышел из машины. Приятнее было переждать на воздухе, да и время здесь не тянулось так долго. Он прохлаждался и заодно разминал ноги.

— Куда ее везут? — спросил Пелтола того, кто держал каток стоймя.

Тот не понял, или послышалось ему что-то другое. Каток его дернулся, конец вжался в дорогу, как будто укусил песок. Мужик обхватил каток обеими руками и поставил торчком с наклоном на себя. Тракторист и второй помощник пробовали приподнять угол баньки. Они поднимали катком как рычагом, подсовывая его под баньку. Они делали это не слишком ловко, у них ничего не выходило. Они наваливались животами на этот рычаг и лягали воздух ботинками.

— Не могли бы помочь? — позвал мужик, налегавший на рычаг.

— Вам? — спросил Пелтола. — Не можете штаны расстегнуть?

— Чего?

— Устав запрещает военному шоферу участвовать в погрузке и в другой тяжелой физической работе, это делает его руки ненадежными.

Второй помощник дал своему катку упасть, куда ему угодно. Каток упал мостиком через канаву и стал дожидаться, кто с опаской перейдет по нему.

— Час кофепития! — объявил тракторист.

— Мне бы надо выбраться отсюда, — сказал Пелтола. — Сейчас девятнадцать пятьдесят семь, а я должен быть в Метсапелто в двадцать ноль ноль.

— Sorry[5], — произнес тракторист.

— Пелтола.

— Я сказал sorry, приятель, — повторил тракторист, — sorry потому, что это не на шведской границе, чтоб ты соображал. Метсапелто поближе.

— Откуда вы это знаете? Бывали в Швеции?

— Я жил там пять лет, — подтвердил тракторист.

— Прибыл за сауной? — спросил Пелтола. — Идут ли и другие строения следом?

— Ничего не поделаешь, — сказал второй помощник, — что случилось, то случилось.

— Вы не имеете права загораживать шоссе.

— Да мы его не закрыли, — сказал тракторист — Это несчастный случай, черт, тут никто не виноват.

— Как это вы не можете поднять ее на катки? Все равно придется это сделать.

— У вас есть домкрат? — спросил тракторист.

— Нет, — ответил Пелтола. У него домкрат был, но им нельзя было поднять баню. — Трактором поднимайте. Тащите обратно на катки.

— Ишь ты, — сказал тракторист, — откуда это ты взялся, такой умный?

— Можно ли объехать эту кирку?

— Все можно объехать, — сказал тракторист. Он не брил бороду с неделю. Время от времени он скоблил ее ногтями, это было приятно. Он повалился на землю и задрал руки и ноги, как свинья, когда ее скребут за ухом, или собака, когда почесывают между передними лапами. Его помощники уселись на краю канавы. Они крошили ногтями стебли трав. Траву не стоило беречь, за нее никто ничего не платил.

— Такое перемещение надо ночью делать, когда людей нет на дороге, — проворчал Пелтола.

— Где ты такое вычитал? — спросил тракторист.

— Не знаю где, но нельзя забивать надолго дорогу так, что никому не проехать. Уже двадцать ноль ноль.

— На каких часах ты это высмотрел? — спросил тракторист.

— На часах в машине.

— Sorry. Порядок.

— Слыхал, как Корхонен заставил бегать одного издателя? — спросил один из мужиков другого и всосал воздух через стебель. Таким способом он вдыхал на пять сантиметров дальше. Это стоило. Возможно, там было меньше ранее использованного воздуха.

— Никогда не слыхал, — ответил другой. — Отец и мать говорили об этом, но меня всегда выгоняли из комнаты. Об этом они говорили, а мне так ни разу и не удалось подслушать. Я водился тогда с сыном одного шюцкоровца[6]. Из-за этого они никогда ничего не говорили при мне.

— Кто этот Корхонен? — спросил тракторист.

— Писатель Корхонен.

— Писатель?

— Да нет. Никакой он не писатель. Просто-напросто заставил свою старуху напирать роман. Были, видите ли, трудные времена. И снес роман в издательство. Издатель ему сказал: «Положите на стол, мы прочитаем и сообщим вам». — «Нет, только сейчас, — говорит Корхонен, — мне нужны деньги сию минуту». — «У меня заседание правления», — сказал издатель и вышел в другую комнату. Корхонен за ним. Там был чертовски длинный стол. «Уходите отсюда, — велел издатель. — Здесь могут находиться только члены правления». Тогда Корхонен достал пуукко[7] и показал его. «Еще хоть одна отговорка — и я пущу в ход вот это», — пригрозил он. Издатель побежал от него вокруг стола со страшной скоростью, Корхонен за ним.

В комнату вошел мужчина и сразу же позвал на помощь. Явились двое, подхватили Корхонена и вынесли на улицу так быстро, что ноги его не успели коснуться ни пола, ни ступенек. Издатель упал в кресло. Он совсем выдохся, но тот, кто позвал на помощь и видел, как издатель бегал, это был такой Теппо Пиртанен. Он и говорит издателю: «Тебе надо тренироваться на поворотах. Напрямик ты справлялся неплохо и хорошо опережал, а вот на углах стола терял свое преимущество». — «Вон отсюда! Ты уволен!!» — заорал на него издатель. Вот так.

— Кто тебе это рассказал? — спросил тракторист. — Ты ведь не знаешь, что такое издательство.

— Слышал в рейсовом автобусе, там ехали два писателя, вот они и трепались.

— Это не тот Корхонен, о котором говорили отец с матерью, — заметил другой помощник.

— Не был ли это Толстый Корхонен, который пошел с приятелями пострелять рябчиков и наловил их в свои штаны?

Мужики вспомнили анекдот и грохнули смехом. Пелтола ушел в свою машину, включил мотор и начал высматривать, куда бы можно проехать. Но баня заткнула дорогу в обе стороны, Он вышел из машины и предложил:

— Если будете поднимать на катки, я помогу.

Мужики живо зашевелились, пошли в лесок и ходили там взад-вперед, что-то искали.

— Придется пользоваться рычагами, раз у тебя нет домкрата, — сказал тракторист.

Помощники притащили из леса камни. Их подсунули под обе стороны баньки. Тракторист и Пелтола стали поднимать катком заднюю стену баньки, помощники поднимали со стороны кирки. Наконец подняли.

— Теперь быстро каток под низ, — распорядился тракторист.

— А кто его засунет? — спросил тот, кто рассказывал.

Они опустили баньку на землю и задумались.

— Заработаю я неприятность из-за вашей бани, — сказал Пелтола.

— Ничего не случится, — заверил тракторист.

— Попаду водить грузовики.

— Тут нужно бы домкрат или два, — размышлял тракторист.

— Чем же вы в первый раз-то ее поднимали? — спросил Пелтола.

— А мы и не поднимали, — тракторист начал рассказывать. — Видишь ли, она была там в ложбине на бетонной опоре или на камнях. Мужики разбили камень и подложили под низ катки.

— Дождь источил тот камень. Никуда не годная была подпорка. Принесем-ка еще камней.

Помощники опять пошли в лес за камнями. Они притащили два точно таких же камня, и как только банька была приподнята, затолкали их под нее ногами. Потом просунули катки под баню и откопали камни лопатой. Камни были выше катков. Откуда они взяли лопату; Пелтола не заметил. То ли она была у них с собой, то ли нашли лопату могильщиков, а может, она висела на другой стене баньки, чтобы женщины мельчили ею в баньке дрова, когда хозяин уносил топор в лес. Помощники сбросили ненужные теперь камни в канавы, тут их было четыре.

Тракторист взобрался на сиденье, похожее на большую железную шапку. Сиденье опустилось на пару сантиметров. Банька стала продолжать свое путешествие. Она брела так же медленно, как выполняла другие свои работы — согревалась и остывала, но, несмотря на это, она задавала двум мужикам невероятно много работы. Они носились взад и вперед, выхватывали каток, подтаскивали бегом, швыряли на землю перед банькой, подталкивали ногами в нужном направлении, опять бежали назад, опять, запыхавшись, волокли каток. Их скорость равнялась ноль целых одна десятая километра в час.

Спуск с пригорка, по-видимому, нисколько не ускорил хода. Банька только наклонилась настолько, что дверь ее распахнулась, — она была не на замке. Внутри оказалось светло, в строении не было пола. Не было там полка, там ничего не было. Она была просторна, как пустой школьный двор. Пелтола вскочил в машину и взглянул на часы: было 20.27. Он поехал наперегонки с баней, стрелка показывала спуск, через три минуты начался подъем. Стрелка была теперь в хорошем состоянии, она неплохо отдохнула. В таком же состоянии была и машина. Пелтола не отдыхал: он поднимал баню на камни и полчаса спорил сам с собой — был ли он вправе сказать сопроводителям бани: это дерьмовая затея; дерьмовая голова у того, кто это придумал; дерьмовая голова, кто за такую работу еще вздумает платить; дерьмовая голова, кто нанимает бестолковых; дерьмовая голова, кто говорит им то, чего они не понимают, и таким способом превращает их в соляные столпы.

Только теперь он попал в рощу. Березы размножались, как отсталый народ. Они надвигались на дорогу со всех сторон. Они наклоняли над ней свои верхушки и вталкивали их повсюду. Миллионы их уст выбалтывали то, как они съедали свет и воздух прямо изо рта друг у друга. И, несмотря на это, они были красивы, как кружево, наполнены воздухом, как дворы замков, белы, как ноги королевы, чисты, как трижды выстиранные дома простыни. Они благоухали. Листья были влажны, как трава, и стволы хорошо сохранились, совсем как двадцатипятилетняя учительница гимнастики, которая бьет в барабан и пляшет вместе с ученицами на ежегодном школьном празднике в белом коротеньком трико, синий свет в глазах и накусанные докрасна губы. Хотелось кинуться, побарахтаться в верхушках деревьев и лететь сквозь них двести километров с дерева на дерево. Хотелось попробовать их на вкус, и стать березой, и вырезать свое имя и воинское звание. Хотелось привезти сюда Лизбет, чтобы увидеть ее здесь. Урпо мог бы ее сопровождать. Урпо мог бы кормить ее хлебными крошками, и держать пальцы на застежке, и разменивать стомарковые бумажки в ее сумочку, обещать ей и кожаное кресло, и персидский ковер, и паркетный пол, и дубовые балки.

Под березами росли кусты, а под ними цветы и травы. Свет пронизывал все насквозь. Березы, кусты и травы вымывали из него золото. Они позванивали маленькими серебряными колокольцами и бубенцами и роняли с подолов и волос серебряные иглы длиной в два метра. Повсюду виделись прекрасные женские лица. Они улыбались, и крохотная, в изгибе губ рождающаяся и гаснущая улыбка манила все время.

Солнце поднялось над березовым двором. Оно было величиной с каменный дом, но легкое, как сгоревшая бумага. Оно ушло в лес и скользило вдалеке, пока не остановилось и не начало возвращаться обратно. Теперь дорога спускалась в глубокую лощину, из окон машины виднелась земная кора, а вверху, через переднее стекло, — только небо. На дне лощины казалось, будто лягушка попробовала, прыгнуть между ног; Пелтола удержал ее за задние лапки, и она упала на сиденье.

Сосновый бор был набит камнями и скалами, укрытыми мхом, умягчен, как палата для буйнопомешанных. Ни листочка, ни травинки. Бесконечный колонный зал. Вдалеке развалившаяся поленница дров. Никто ее оттуда не пытался вывезти. Там не двигалось ничего. Муха пролетела какое-то расстояние, но вернулась обратно и бросилась на ветровое стекло, как песчинка.

Озеро появилось с левой стороны, совсем близко. Оно норовило настигнуть снизу, но не успевало. Уровень воды был низкий. На склонах побережья рос кустарник, внизу, у самой воды, — березы.

Прибрежная вода полным-полна листьев кувшинок, как водопой слонов полон слоновьих следов. Они образовали зеленое покрывало на пять метров от берега. Следы баньки начинались здесь. Ее бетонированный пол был по-прежнему на месте, но на углу зияла большая дыра. Железная обшивка печи была прислонена в сторонке к березе. Снизу на полметра она почернела и проржавела, стала кружевной. Она была как слишком маленькая будочка или громадные рыцарские доспехи, что брали с собой в поход для устрашения врагов. На поле боя их не ставили около знамени, а водружали на дальней возвышенности. Они могли сражаться сколь угодно издали. Вблизи они только гремели.

Почерневшие камни из печного очага были сброшены в кучу. Они развалились на куски. Между двумя березами натянута веревка, на которой остались старые прищепки для белья. Пристань была еще на месте. Может, кто-нибудь попробует поплавать на ней по озеру. Рядом с участком бани стояли одна за одной три маленькие дачки, в десяти метрах друг от друга. Выстроены они были строго по прямой. Из них ничего не было видно, кроме верхушки соседней крыши и печной трубы. Настолько-то и птицы смыслят в архитектуре. Дети набросали на крыши коробки из-под табака, отрезки досок, велосипедные покрышки, обрывки проволоки, рваные сапоги, поломанных кукол, дохлых мышей и обгрызенные бутерброды. Березы бросали сухие веточки, а прохожие — банановые и апельсиновые корки, пробки от винных бутылок, пустые бумажные пакеты из-под молока, рваные бюстгальтеры, тампоны, пеленки, картонки, губки, гнилую рыбу, дрянные блесны, старые календари. Владельцы могли представлять свои участки большими, рассматривая дно озера. Можно там стоять и отращивать пальцы ног.

На правой стороне дороги стоял красный домик. На его стене — желтый почтовый ящик и почтовый герб. К закоулку домика шла телефонная проводка. Вокруг стен — грядки клубники, а дальше — огород, и все это огорожено сеткой от кур. Через окошко домика было видно другое окно, внутри комнаты, иначе говоря — помещение просматривалось насквозь. Была видна женщина, накалявшая столовый нож в топке плиты. Мужчина приподнял руки, читая газету. Снаружи на стене, выходящей в огород, засунут под жердь сноп для птичек. Маленькая птичка летела на воздушных волнах над огородом. Она яростно трепыхала крылышками, когда поднималась, потом переставала трепыхать и падала, а потом снова устремлялась вверх.

Дорога опять опустилась в лощину и потом поднялась на мыс со сплошным леском. В низине песок был коричневый, мелкий, а на мысу обычная дорожная щебенка, где много гладких камешков, похожих на миндаль и бобы. Они шелестели под машиной и закапывали друг друга. Справа от дороги — кооперативная лавка с большим двором, предназначенным для хранения, например, трех бочек бензина в его конце, на подставке: две на боку, одна стоймя.

Между бочками и кооперативной лавкой пылил пятидесятиметровый песчаный пустырь, примерно на полтора метра выше дороги, спускавшейся к берегу. На полутораметровом склоне были устроены каменные ступени и рядом проложена дорожка. По другую сторону дороги стоял ветхий киоск с крыльцом. На крыльце, на скамейках сидели люди в самом худшем возрасте — трое мальчишек и три девчонки, пятнадцати-шестнадцатилетние озорники: белые резиновые тапочки, синие джинсы, рубашки карамельной расцветки, красный и синий мопеды. На углу киоска цветная реклама кока-колы, и рядом, у Двери, кинореклама, черно-белая, как страница газеты, с громадным портретом Аниты Экберг. Анита Экберг отдавалась в черных перчатках до самых плеч. Ее руки казались ногами в черных чулках. У Аниты всего было вдоволь, так что все другое случалось за ее спиной, кроме того, что с ней самой случалось. Это, известно, совсем другое дело, чем то, что изображалось на кинорекламе. На кадрах у нее все было, как у королевы Кристины. Но в настоящей жизни, во время печатания рекламы, ей выпадало много куда более приятных дел: она ела, купалась и надевала чистую сорочку, сидела в качалке и курила, обнимала мужа и гладила его по голове. Ее глаза провожали тебя, куда бы ты ни шел. Она глядела и махала обеими руками. Ее рука была красива, как бедро Мерилин, и столь же тонка. Фильм был выпущен прошлым летом. После этого случилось многое, о чем здесь ничего не знали. В стране правили социал-демократы, Мобуту властвовал в Конго, и чего только не произошло в мире.

Парень со своим красным мопедом уже был на дворе кооператива и разъезжал возле бочек. Ему нравились их звонкие днища. Потихоньку он подъехал к киоску и остановился.

— Пена, я рассказала, — заявила девчонка.

Но его это уже перестало интересовать. Владелец синего мопеда, ничего не говоря, поехал от дороги подальше. Слышалось тарахтенье, потом прекратилось, снова началось, наконец смолкло окончательно. Владелец красного мопеда с тайным коварством спустился с горки поближе к машине Пелтолы. Словно он задержался, чтобы о чем-то спросить. Пелтола видел его, стоя по другую сторону машины. Шея и голова парня образовали совершенно прямую линию длиной в полметра.

— Вы не знаете женщину по имени Туула Суома? — спросил Пелтола.

Вопрос застал парня врасплох. Ему пришлось привести мысли в порядок, толкнуть новую дверь и расставить мебель на новом месте. Черноволосая уселась на скамейке, там, где раньше сидел владелец синего мопеда, нагнула плечи и голову, показывая чистый затылок. Парень издали смотрел на нее, потом взглянул на Пел-олу, но как-то жестко, на сантиметр ниже глаз, словно рассматривая соринку на щеке у другого.

— Чего? — переспросил он.

— Не слыхали ли случайно в этих местах о Тууле Суома?

— Нет. Ну и что?

— Ничего. Я только спросил.

— Ваша знакомая?

— Отдаленно.

— Нет, не слыхал.

— Она работала в деревне, в лавке у кирки.

— Не знаю. Уборщица в деревенской лавке?

— Так мне сказали.

— Не знаю.

— А где дача полковника Силтанена?

— Чья?

— Полковника Силтанена.

Приходилось повторять один и тот же вопрос дважды, поскольку парень соображал медленно.

— А-а, знаю, у него здесь дача.

— Где именно?

— Не знаю. Я его туда не сопровождал. Совсем новая дача?

— Не могу вам сказать.

— Тогда я тоже не знаю, — сказал парень.

— А он не был здесь сегодня вечером? Не видели?

— Нет.

Пелтола перешел вытирать машину с другой стороны и рассмотрел парня получше. И увидел, что он моложе и ниже ростом, чем казался раньше. Он был страшно тощий, на мизинцах ногти покрыты красным лаком — знак, что у него есть милая. Если на мизинцах обеих рук покрашены ногти, отношения еще только начинаются, это всего лишь игра.

— Пена-а! — позвала девчонка с крыльца.

— Чего-о?

— Ты еще злишься?

— На кого?

— На меня!

— Нужна ты мне.

— Ма-а-ма, подойди к окну! — крикнула девчонка.

— Иди-ка и поплачь за киоском.

— Не плачется.

— Ну так и не ходи.

— Лииса придет к нам завтра.

— Что она у вас делает?

— Не скажу? — молвила девчонка обычным голосом, который подзадоривал.

— Будете стирать, я знаю.

— И нет.

— Будете.

— Лииса рассказала?

— Твоя мать.

— Где ты ее видел?

— Приходила в мастерскую рассказать мне.

— Брось ты... — сказала девчонка в сторону.

— Я принесу вам свой халат, выстирайте и его.

— Принеси-ка.

— А не принесу...

— Конечно, Лииса его выстирает.

— А что ты ей сделаешь?

— Ах, какой дурак, — пробормотала она очень сердито.

— Кто я такой? — прокричал мальчишка.

— Умник.

— Ты это заметила? Ты не совсем дура.

— Дура я.

— Не начинай опять.

— Чего?

— Туула, задай ей небольшую трепку!

— Неохота! — крикнула Туула. У нее были густые белые волосы, подстриженные челкой до глаз. Затылок был подбрит. Челка падала на глаза, волосы мешали, и она все время поправляла их.

— Эта черненькая — твое сено? — спросил Пелтола. Парень зашел слишком далеко в своих попутных разговорах, он потерял весь свой блеск, и поскольку был с ней на ты, чувствовалось, что он обнимает ее и дует на волосы, приговаривая: «На горке всегда продувает».

— Дьявол, — сказал парень, — она никому не сено.

— Прости, — сказал Пелтола. — Я не должен был так говорить. У меня не было цели оскорбить.

— Кого?

— Она еще девчушка, — пояснил Пелтола.

— Как понимать?

— Мала годами.

— Сколько дашь, если сосватаю ее тебе?

— Я этого не имел в виду.

— А что ж ты имел в виду?

— Решительно ничего. Вы из здешних мест?

— Да-а, мой дом вот здесь, — парень пальцем очертил небольшой кружок в воздухе.

— Живете в деревне, где кирка?

— С чего догадался?

— А есть ли здесь другие места?

— В нашей мастерской по крайней мере тысяча и два места для колес, но мне-то придется рвать когти. Я бы охотно не делал этого.

Он казался слабаком, но среди таких есть крепыши посильнее, чем среди старообразных, у которых мышцы тают, когда случается здороваться за руку дважды с одним и тем же человеком.

Пелтола протирал ветровое стекло.

— Без воды? — осведомился парень.

— У меня нет.

— Ее сколько угодно поблизости.

— Я заметил, конечно.

Парень говорил сам с собой; беря верх, они так говорят всегда. Пелтола отложил тряпку и пошел к киоску. Собеседник хихикнул вслед. Пелтола повернулся и посмотрел на него, пробуя искромсать его взглядом.

— Это только мои дыхательные мышцы шевельнулись, — понятливо отозвался парень.

— Хочу пить, — сказал Пелтола. Это был камешек, подложенный им под колесо, но камешек был так мал, что его и пальцами не достать из земли.

Черноволосая девчонка сидела, как отдыхающая спортсменка: нога на колене, руки свисают за перила, голова назад, подбородок вверх. Она смотрела ввысь и все поднимала и поднимала подбородок, пока он не оказался так высоко, что она уже не могла разглядеть ничего вокруг. Она очнулась и, чтобы вернуться домой, на землю, переменила позу, стала разглядывать запястье. Сидящие рядом были начеку, они подтянули ноги под скамейку и убрали руки за спину. За окошком киоска была десятилетняя девочка. В здешних местах принимали малолетних на ночные работы. Девочка сидела на низенькой скамейке или стояла на коленках, пол-лица было ниже стойки.

— Могу я получить бутылку этого? — спросил Пелтола и показал пальцем. — Красного.

— Этого? — Девочка дотронулась до пробки зеленой бутылки. Она встала во весь рост. Ее грудь украшала камея, изображающая даму в стиле рококо.

— Красного.

Девочка сорвала тонкую жестяную пробку, которую и полагалось отрывать, и поставила бутылку на выступающую наружу часть стойки. Открытая бутылка слегка дымилась.

— Тридцать пять пенни, — сказала девочка.

Пелтола нашел деньги без сдачи и положил на стойку, девочка не подставила ему ладони. Она не стала их подбирать, дала им побыть на месте столько, чтоб убедиться, не задымят ли они.

— Какое холодное, — подивился Пелтола, — можно взять в машину? Или надо пить здесь?

— Если принесете бутылку обратно.

— Непременно.

Пелтола сошел с крыльца. Владелец красного мопеда не пытался сделать ему подножку. Он не пробовал пугнуть его. Он ничего не затевал, только забрался в машину. Свой мопед он поставил на опору. Пелтола прибавил шагу, открыл переднюю дверь и посмотрел на парня, опасаясь выдать себя взглядом. Лоб и затылок его похолодели, а также и правая рука, но это от бутылки.

— Не вздумайте ничего трогать, — сказал он.

— Я и не трогаю.

— Лучше бы вышли. Гражданским лицам быть здесь запрещено, это военная машина.

— Дерьмовая военная тайна. Знаю я не одни такие дрожки. Могу такой же сделать, и не нужны мне для этого модели, я знаю эту игрушку с тех самых пор, как она на свет появилась.

— Независимо от этого.

— Потому что, чтобы, когда, как.

— Выходите сейчас же. Позор, если полковник придет и увидит, что вы трогаете машину! Он призовет весь ад.

Парень не шелохнулся. Он только рассматривал приборы.

— Какой штуковиной открывают капот?

— Полковник живет на острове? — спросил Пелтола. Он надеялся, что парень выйдет из кабины показать.

— Да.

— Далеко?

— Нет, так близко, что туда дорога не длинная.

— Как близко?

— Я не мерил.

— А кто-нибудь?

— Отшельник. Знаешь отшельника?

— Нет.

— Он измерял, зимой мерил циркулем по льду все расстояния и летом рассказывал. Не застал его?

— Нет.

— Тебе надо бы. Он бы рассказал тебе. А другой, кто знает, — бог. Они мерили вместе.

— Откуда вы это знаете?

— Говорят, что тот знает про все дела.

— Может, он знает и без измерений.

— Не мое дело.

— А долго ли оттуда грести?

Пелтола заметил, что мопед оказался позади него. Он знал, чем можно выманить парня из машины. Если толкнуть подпорку и повалить мопед, это подействует. Он начал пить из бутылки. Половину одолел, не больше. Защекотало в носу. Это мешало держать все в поле зрения. У парня были резиновые тапочки, он не мог ими разбить ничего, разве что пальцы на ногах.

— Если выйдешь, тут в бутылке нашлось бы питье, — сказал Пелтола. Он решил победить его добром.

— Сейчас неохота.

Пелтола поставил бутылку на песок и вырыл для нее углубление. Потом он обошел машину, сел рядом с упрямцем в положении А — на место «смертника». Притянул дверь. Борьба один на один могла начаться, знать бы какая. Было б перо, можно бы дуть на него взапуски: на чью одежду сядет, тому и выходить. Но никакого перышка не было. Разве что идти просить взаймы у маленькой птички. Пелтола начал пристально смотреть в лицо парня. Он решил пялить глаза на него до тех пор, пока тому не стало бы тошно; тогда он вышел бы, и его бы вырвало на дворе, и он бы взял свой мопед и убрался домой так осторожно, что на дороге бы и следа не осталось.

Он смотрел слишком пристально, и в конце концов у него начало резать глаза и ему показалось, что волосы парня превратились в черные и выросла черная борода. Солнечный свет стал слепяще желтым, а в песке появилось множество шестерен.

— Можно посмотреть мотор? — спросил парень.

— Что это даст?

— Ничего, конечно. — Он не был раздражен пристальным разглядыванием Пелтолы. Его, конечно, осматривали всеми возможными способами сверху, снизу, сбоку, рентгеном и под микроскопом. Кто знает, может, и полиция. Мать смотрела на него. Ритва Алтонен глазела. Учитель всматривался. Он был сыт рассматриванием приборов; он обернулся, чтоб осмотреть машину внутри. Подложил правую ногу под себя и навалился подмышками на спинку сиденья.

— Подушки есть? — спросил он.

— Нет.

— Плед есть. Что он, обертывает себя?

— Нет.

— Чистишь ему сапоги?

— Нет.

— Только эту машину?

— Иногда.

— Много ли платят?

— Дневное денежное содержание, как положено.

— Дает он тебе деньжат от себя?

— Нет.

— А приводит сюда женщин?

— Нет.

— А говорит с тобой?

— Иногда.

— О чем?

— О жизни, большей частью.

— Есть ли здесь пепельница?

— Есть, но в нее нельзя сыпать пепел. Он не курит. Он кладет в нее ватные затычки из ушей.

— Чего?

— Когда холодная погода, он закладывает вату в уши.

— Видел его голым?

— Нет.

— У тебя свой банный день?

— Да.

— Радио здесь есть?

— Нет.

Парень примолк. Его высшего образования не хватало на дальнейшие расспросы.

Он вышел из машины. Пелтола вышел следом и захлопнул дверцу. Машина еще качалась. Парень поднял ногу на капот и завязал шнурок. Остался отпечаток тапочки. Пелтола стер его рукой. Пачкун не заплатил за эту честь. Он встал в трех метрах перед машиной и распахнул руки. Его нервы требовали небольшой встряски. Ему нужно было попасть в автомобильную катастрофу. Машина со скоростью сто двадцать шла на него. Было достаточно и трехсекундного фильма. Он повернулся спиной, сунул руки в карманы и навел там порядок: что-то укладывал, отрывал и осторожно клал на место. Карман — ненадежная рукавица, потому что у него нет большого пальца.

Пелтола отступил на три шага назад. Он шагнул на мопед. Тот упал, так что хрястнуло и брызнул песок, отчего мопед показался желтым. Он потерял свой блеск.

— Простите, не преднамеренно, — сказал Пелтола, — могу поставить его.

— Неважно. Хочешь, так свали его снова. Я купил его для того, чтобы всякий мог его валять.

— Сущий вред для мопеда. Не хочу я швырять ничьих мопедов.

Парень поднял с земли бутылку и ополоснул горлышко содержимым. Он выпил все до дна и забросил бутылку в озеро. Бутылка попробовала плыть, но втянула роды внутрь и осталась стоять, покачиваясь.

— Мне нужно было вернуть ее в киоск, — сказал Пелтола.

— Я отнесу ее, — пообещал парень. Он насобирал камешков и начал метать в бутылку. Он стрелял прямой наводкой. Бомбы падали вдалеке, хотя метал он с близкого расстояния. Огневой налет было интересно наблюдать. Он метал до тех пор, пока не добился своего: бутылка разбилась вдребезги. Смешались круги на воде. Парень вытащил мопед из песка и подъехал к киоску. Он прислонил мопед к стенке, вынул из корзины на углу киоска пустую бутылку и поставил на стойку.

— Ребенок теперь идет спать, — сказал он продавщице. — Отец приказывает, и мать его поддерживает. И дядя идет спать. — Он вернулся к мопеду и поднял руку. — Не собираюсь устраивать неприятности маленькой девочке. Я удаляюсь. Кому шепнуть словечко?

— От меня?

— Я могу разузнать. Как зовут?

— Мне все равно.

— Скажи это имя, я наколю его на своей груди.

— Туула Суома.

— Не зли меня.

— Кто это? — спросила черноволосая. — Про кого вы говорите?

— Про тебя, любимая, — ответил парень, — мы не называем настоящих имен.

— Я слышала, — сказала девчонка, — ее имя Туула Суома.

— Что еще ты про нее знаешь?

— Работает в деревенской лавке.

— Это которая?

— Может, та, новенькая.

— У которой волосатые ноги?

— Ничего не волосатые.

— Я против солнца смотрел. Все как есть в шерсти!

— Волосы можно удалить, есть такое средство, — сказала девчонка.

— Нельзя удалять, — сказал парень. — Кое-кто любит тереться о них щеками.

— Она замужем, и у нее нет волос на ногах.

— Мы говорим о разных людях, любимая.

— Ай, какой ты! Ее муж водит рейсовый автобус,

— Ты ездила?

— Нет.

— С чего ты взяла, что это ее муж? Показывал кольцо? Было оно у него?

— Было.

— Где?

— На пальце.

— Не то говоришь. Видала ты водителей автобусов с кольцом на пальце?

— А вот и видала.

— Малышня все знает. Матери говорят, не говорят, а они все дела знают. Эй! Я отправляюсь сейчас, чтоб грудь старой мамы не разрывалась.

Он сел на мопед, выпрямив спину, покатил. Он умел это делать.

Третий парень из компании на крыльце встал, сделал знак белокурой девушке и пошел на берег, в сторону озерной дали. Руки его свисали и покачивались как придется. Девушка следовала метрах в десяти за ним. В ее походке не было ничего женственного, она топала всей ступней. Нелегко ей придется, пока не выучится ходить на высоких каблуках.

Они были брат и сестра. И очень похожи, если не считать того, что парень был больше похож на девушку, чем девушка на него. У берега их дожидалась лодка, обросшая зеленым мхом. Парень толкнул ее в воду, и девушка впрыгнула в нее ножницами. Она просеменила на корму и уселась там. Парень взялся за весла. Вставил в уключины и начал тянуть. Он повернул лодку так, чтоб виден был мыс. В его взгляде на берег было сожаление — по крайней мере так представлялось Пелтоле. Парень набирался здесь впечатлений и увозил домой еще один прекрасный летний вечер. Забывшие все отец и мать получат свою долю от этого вечера, они нуждаются в том, чтобы иногда поговорить о чем-нибудь им понятном.

Черноволосая девчонка спустилась с крыльца и встала перед ним, расставив ноги циркулем. Пробуя начертить на земле круг, она поворачивалась вокруг своей оси. Подняла с земли фантик, разгладила и отбросила. А потом соединила ноги и принялась скакать вперед. Это были умелые скачки, и достигали они двадцати сантиметров в длину. Она раскраснелась, точно пришла из бани, а не с крыльца киоска. Волосы надо лбом норовили курчавиться и встали торчком. Потом девчонка нашла способ подобраться поближе к Пелтоле, но так, чтобы это казалось движением назад. Она шла боком, подпрыгивая, и ударяла пятками в воздухе. И проделывала это так умело, что только маленькие камешки шуршали. И хотя она была плотной, но легкой, казалась невесомой, как гимнастка на снаряде. Глядя на ее широкую шею и ямочку между ключицами, на округлые руки и лодыжки, приходило на ум, что все это сделано из самого чистого материала как снаружи, так и внутри, без всяких изъянов, Ее джинсы хорошо облегали поясницу и икры. Она совала руки, в карманы, но не могла их там удержать. Принялась выщипывать ворсинки из одежды. Пелтола стоял отдыхая, левая нога впереди, и надевал фуражку. Он приспосабливал ее с полчаса. Это была странная фуражка, никогда она не сидела на голове честь по чести. Она была нового фасона, с длинным козырьком. Кто-то там выдумывал, какой длины нужно сделать козырек, чтобы лица совсем не было видно. Человек становился смешным. Странно, но никто не смеялся. Никто еще не заметил, что в армии теперь такие фуражки. На карикатурах и на парадах у солдат каски. Если бы на них были такие фуражки, карикатуры не смешили бы, картинки парада вызвали бы у Пелтолы скверный комплекс фуражки. Время от времени он снимал ее, открывая свои светлые волосы, спутанные, как перья у старой курицы на сильном ветру, но снова надевал, чтоб не казалось, что разговаривает с малолетними с фуражкой в руке. Сквозь блузку у девчонки просвечивала грудь, она не носила лифчика, она еще и не нуждалась в нем. Пелтола не придумывал, о чем с ней толковать, но ему хотелось поболтать о чем-нибудь постороннем, не связанном с недавним разговором.

— А вы знаете Туулу Сулома? — спросила девчонка.

— Она — Суома.

— Ай, как неладно! А я как ее назвала?

— Сулома.

— А это кто?

— Да, верно, тот пастор, у которого рак.

— Нет, я знаю, — сказала она. — Тот — Сурма-ахо. А если он не придет, что ты будешь делать?

— Кто?

— Тот полковник.

— Буду ждать.

— Но если бы он вообще не пришел, что бы ты сделал?

— Наверно, приспустил бы флаг.

— У тебя есть флаг?

— Есть.

— Это финский флаг?

— Военный.

— Отец сделал шест для флага и красил его на пристани. Он и сейчас там на козлах.

— Вы живете поблизости?

— Да, в имении.

— Тут и такое есть?

— Отсюда не видать.

— Настоящее имение?

— Мой отец — главный управляющий там.

— Доходное дело?

— Что?

— Это хороший бизнес?

— Не знаю. Они бы дали мне проредить два участка сахарной свеклы, но я не взяла. Я одна не могу. Другие еще малышки. Если б Мээри взялась со мной вместе, я могла б начать. Мы шли бы рядышком и беседовали. Прошлым летом у нас была Сииско Лихавайнен, мы пололи втроем и болтали, выдумывали всякую всячину. Один мальчишка влюбился в эту самую Сииско. Вечно торчал на поле — сидит у канавы и смотрит, как мы прореживаем... Хватал выполотую рассаду с земляной кучи и кидал в Сииско. Это, по-моему, не дело. Якке Ниеминена знаешь?

— Нет.

— Это был он.

— Куда ж он девался?

— Не знаю. Исчез. Арвола сказал, что если не хватит рассады, он заплатит по низшей таксе. А Якке был нескладный, ничего не говорил, только сидел. У нас была сахарная вода в бутылках, и он всегда пил из наших бутылок. Потом он клал какие-то таблетки в бутылку Сииско, ее начинало ужасно клонить ко сну. Она говорила, что определенно это было снотворное. Мы пробовали, и на вкус это было как обычная наша вода. У этого Якке была колода карт, и он раскладывал пасьянсы на краю канавы. Ветер сдул у него одну карту, она упала возле меня, а я спрятала, присыпала землей. Якке начал ругаться, что теперь вся колода негодная, и стал говорить, что Сииско украла карту. «Нет», — сказала Сииско и пожаловалась Арволе, что Якке мешает нашей работе, портит рассаду и швыряется комьями земли. Арвола приказал ему уйти, но он не слушался. Он делал вид, что уходит, но как только Арвола шел домой, тотчас возвращался обратно. Арвола доложил хозяину. Тот примчался на машине, на ужасной скорости, так что Якке никуда не успел скрыться. «Иди-ка прокатиться, молодой человек, — сказал Линдберг Якке, — будешь открывать и закрывать двери, устроим показ мод».

— Врал?

— Он много раз устраивал показ мод себе самому, вызывал манекенщиц.

— Кто ж этот Линдберг? Коммерсант?

— Нет. Владелец этого имения.

— И что же, был настоящий показ мод?

— Да.

— И настоящие манекенщицы? Из Хельсинки?

— Да-а. Семь: четыре белокурых, три темноволосых. Те, светлые, вытравили себе волосы до белизны. Они представляли летние моды, а темные показывали весенние.

— А вы смотрели?

— Нет. Он не пускает женщин смотреть.

— Кого же пускает?

— Тех, с кем он пирует.

— Ага-а.

— По-моему, манекенщицы не бывают красивыми.

— Конечно. Всегда ищут уродливых, совершенно верно. Будь они красивы, никто бы не стал смотреть наряды, все бы пялили глаза на женщин.

— Это наряды делают их такими красивыми. Они меняли их в зале, я смотрела. Переодевали юбку за тридцать секунд. Они засекают время.

— Вы были там?

— В соседней комнате. Я помогала им, держала зеркало внаклон. Боялась, что упаду, так голова кружилась. Сущая правда.

— И что же, купил Линдберг новые модели?

— Нет. У него полным-полно платьев старых фасонов. Он хотел, чтобы и их показали, но манекенщицы не захотели. У них было такое правило — показывать модели только своего ателье. Когда манекенщицы ушли, он и говорит, что если я надену платье из его запасника и покажу другим, он даст мне марку. Я получила двенадцать марок за показ.

— И чем все кончилось?

— Гости Линдберга ужасно высмеяли все платья, а я была прямо врастяжку после этого. Их очень трудно надевать, потому что они малы. И тогда было жарко, я страшно потела. Потом они вызвали из Лахти такси.

— Сюда?

— Когда такси приехало, они спросили, был ли в Лахти дождь. «Нет, — говорит таксист, — но не знаю, как сейчас». Пятьдесят пять марок взял. И спрашивает — кто поедет? Линдберг и говорит — никто. Таксист спрашивает, для чего же его вызывали? А они говорят — для развлечения. Таксист пригрозил позвонить в полицию: мол, его вызвали шутки ради, у других, может, какие срочные поездки, а тут гоняют зазря. Но они говорят — его машина им не подходит. Говорят: «Пришлите самую лучшую машину, какая есть в Лахти». Таксист обещал, но машина так и не пришла.

— Хозяин, что, тронутый?

— После одного случая стали замечать. С того раза началось.

— Что ж он выкинул?

— Его обвенчали в воскресенье вечером, а наутро его жена сбежала. И гости-то не знали про это. Она взяла его машину и укатила. Линдберг всем говорил — она спит. Закрыл на замок дверь на лестницу, так что никто попасть не мог, когда захотели пойти будить ее. Они пели ей серенады на крыльце. Линдберг сказал, что она такая стеснительная, не хотела, чтоб ее кто-нибудь увидел. А что жена сбежала, никому не сказал. Тогда его родственники начали спрашивать, где она раньше была, а он говорит — в Испании. Открытки им показывал, что она ему из Испании посылала, да они были четырехлетней давности, он везде изменил год. Потом жена стала покупать холодильники, а счета посылала ему. Она накупила их двенадцать штук. Должно быть, своим знакомым дарила. Линдберг за холодильники заплатил, но ее притянул к суду и потребовал развода. Он получил его, ведь они вместе прожили всего-навсего четыре часа. Жена требовала с него алименты: тысячу марок в месяц, пять тонн пшеницы и две тонны ржи в год, но суд не согласился. Потом она подала на него в суд за нарушение нравственности. Обвинила его в том, что он принуждал ее к оскорбляющим нравственность действиям: заставил ее надеть грязную одежду поденщицы, курить табак и ругаться. Полиция взяла Кусти Рантанена в свидетели. Жена говорила и настаивала, что он был тогда в комнате и читал вслух из Библии неподходящие места и еще из каких-то других книг. У Линдберга были книги, запрещенные в Финляндии, и Рантанен тоже их читал. Полиция забрала книги и унесла с собой.

— Захватывающе! Ну и дальше что?

— Суд приговорил Линдберга к уплате семи тысяч марок в возмещение убытков.

— Его посадили?

— Нет, потому что это произошло не в общественном месте. Тебе нравится водить машину?

— Не думаю про службу с такой точки зрения.

— Ты из Хельсинки?

— Да.

— Тебе нравится жить там?

— Я там родился.

— И на гражданке водишь машину?

— Нет. Я продавец в мебельном магазине.

— Брось ты...

— Это тонкое дело.

— Трудно?

— На каждую вещь есть рекламный листок, там фотоснимок, и размеры, и цена, и указания по уходу за материалом.

— И у дверей продаешь?

— Случается.

— Разве это не увлекательно?

— Одна баба, да и не такая уж и баба была... Я чуть не попал к ней в заложники. «Посмотрите-ка, чего здесь недостает?» — говорит она мне. Усадила и угостила кофе. Приятель сидел на дворе в машине, дожидался. А она трещит без умолку. Я уж было хотел подавать из окна сигнал бедствия. Только как очутилась на столе бутылка ликера, я сдался. Вот так и письмо в бутылке пришло. Мы меблировали все жилище, две комнаты и кухню, заново. Она держала шнур за один конец, я за другой. Шнур длиной в метр. Подошло пять часов, приятель просигналил и уехал. Такая была светловолосая, тощая дамочка. Руки у нее сами по себе, ноги топтались на месте, волосатые ноги, сквозь чулки видны волоски при электрическом свете. Мы говорили только о мебели и устройстве комнат, — четыре часа. Тут хоть что можно высказать, все решительно — и одними названиями мебели. Верите ли? Такие бабы бывают, они получают высшее удовольствие лишь оттого, что отнимают попусту четыре часа; за это время всякое могло случиться, да не случается. Это чистая психология. Другое им ни к чему. То же самое и при продаже. Психология. Если с ними заигрывать, нахваливать, настойчиво предлагать, они всегда уходят. Они думают, что так полагается продавать. Которые ленивы, и безразличны, и еле копаются у себя на работе в каких-то бумагах, те приходят покупать, чтоб покомандовать, а тебе надо слушаться. Надо показать им сначала мебель подешевле, чтобы они этим оскорбились, — они покупают дороже своих возможностей только из-за этого. Там я изучаю психологию и узнаю людей. Я шел на пари, что могу продавать вещи без единого слова. Приятели зашлись смехом, держались за ножки стола, чтоб не упасть. Я только покачивал головой, складывал ладони, и если она спрашивала о чем-либо, только улыбался покрасивее. Она сама стала считать себя дурочкой, эта дама. «Не сделала ли я глупость? — спросила она. — Этот стол качается; что скажет муж, он убьет меня, ай-ай-ай». Она плакала, когда получала оплаченное.

— Где вы там проживаете? — спросила девчонка. Она начала говорить «вы» так же, как начинают тыкать, когда достаточно навыкались и чувствуют, что предмет разговора иссякает.

— На Пенгеркату.

— Ага. Солнце село, — заметила она.

Она отошла на полметра назад, на место, которое высмотрела заранее. Ее белая блузка была хорошо видна, это была единственная светлая точка. Тут можно было бы сделать снимок. Она опять сделала шаг назад. Теперь ее можно было видеть всю, а можно и в три четверти.

Продавщица убрала в киоск пустые бутылки и замкнула дверь. Черный жестяной ящик поставила на камень. Тут, конечно, была дневная выручка. Она взяла его под мышку, поднялась по ступенькам на двор кооперативной лавки и скрылась за углом. Она была еще так мала, что не возбуждала никаких мыслей. Она сейчас даже не пробуждала предчувствия привлекательности. Через четыре года, может статься, она будет королевой на этом мысу. Тогда она сможет выстроить мальчишек в шеренгу по росту и смеяться, но сейчас она была вроде старой невольницы: получала что дают и делала что приказывают. На ней была юбка — тряпка до половины бедра, ноги босые, грязные. По вечерам она тайком развлекалась чирканьем спичек. Она вернулась со своим черным ящиком, открыла дверь киоска и вошла внутрь, потом, оставив дверь открытой, пошла высматривать на озеро — там нашлись клиенты.

Лодка была далеко, она приближалась, вода морщинилась за ней. Там было столько народу, как в кулаке, если смотреть со стороны ладони. Весла поднимались и опускались отвесно. В верхнем положении они приостанавливались, в воде задерживались. Заход солнца покончил с явлением, называемым перспективой.

Пелтола подтянул куртку и передвинул складки со спины на бока. Лодка была все еще далеко. Он подошел к кромке воды встречать ее. Под водой светлели большие камни и канат, с мужскую шею толщиной, зеленый, склизкий, волосатый канат, другой конец которого терялся в сумраке воды. Тот невидимый конец, конечно, давно помер и сгнил, а этот, прибрежный, не знал ничего и пытался плыть. Лодка казалась наверху, если нагнуться и смотреть на нее снизу, у кромки воды. Полковник греб, дама сидела на корме, а дети сложены на носу — два мальчика и девочка. Мальчики поменьше девочки, но у них то преимущество, что их двое. Они белоголовые, девочка и дама — темные, полковник — серый, как плац перед казармой. Вода бежала вдоль весел и капала в озеро. Полковник взял направление и сделал последний рывок.

— Остерегайся камней, дорогой, — сказала дама. «Дорогой» означало — Силтанен.

— Камни не мешают, — ответил полковник. (Лодка шла выше камней.) — На этом берегу их нет,

— Днем еще были, когда ездили в лавку.

— А теперь нет, — сказал полковник.

— Отец знает все, — заметила дама, — именно про камни.

Пелтола ухватился за нос лодки и попробовал подтянуть, но не смог. Они еще посидели в лодке на своих местах, прежде чем начали двигаться. Тишина воды и земли связала их. Это был пятисекундный канат. 37° по Цельсию растопили его.

— Погодите, сперва облегчим лодку, — сказал полковник Пелтоле.

Он поднялся и ступил в сапогах в воду. Потом опустил в озеро и свои водонепроницаемые часы, но выдернул их, прежде чем они успели хлебнуть воды. Второй сапог остался сухим.

— Отец промочил ногу, — сказала дама.

— Какую? — спросил полковник.

— Левую.

— Ничего подобного.

— Отец ступил в воду, — пропела дама.

— И не думал, — ответил полковник посмеиваясь.

Дети выскочили из лодки, мальчики помчались к машине, девочка отстала.

— Сиди там, вытащим сначала на берег, — велел полковник супруге.

Пелтола тянул за правый край лодки, полковник — за левый. Его рука на борту выглядела так, будто она могла быть чьей угодно рукой или почти чьей угодно. Но татуировки — финского льва — на ней не было.

Полковница встала и пошла мелкими шажками, словно девушка-недотрога по цветочному лугу, опустив взгляд как можно ниже к земле. Она согнула запястья, как для поцелуя, и встала на носу лодки. Она была стройна, осаниста и красива, настоящий идеал офицера. Брови — узкие и высокие дуги, как будто черная чайка летит. Прямые черные волосы подвязаны в виде конского хвоста обрывком манильской бечевки. Волосы так туго натянуты, что на них можно было бы играть, как на гитаре. Полковник умел на них играть. Женщина спрыгнула через край лодки легче, чем через веревочку.

Тем временем дети добежали до машины, открыли двери, забрались внутрь, включили мотор, беспрерывно сигналили, заляпали стекла окон отпечатками ладоней, завертывались по очереди в плед на заднем сиденье, пугали друг друга, зажигали и гасили внутреннее освещение, ослепляли фарами противоположный берег и мигали ими туда. Мотор работал все время, и машина подпрыгивала, но не трогалась с места. Они включили «дворник» и визжали в восторге, когда тот брызгал водой.

Полковник вел жену по склону вверх, правая рука на ее талии, левой рукой он нес ее правую руку. Они шли медленно, в такт музыки свадебного марша.

Дети заползли под машину прятаться. Полковник и его супруга одолели склон и ступили на сыпучий песок. Он замедлял их шествие. Дети вылезли из-под машины и стали насыпать обеими руками песок на заднее сиденье; они там построили замок, который девочка украсила маленькими камешками.

— Достаньте из лодки чемодан и сумку, — велел полковник Пелтоле.

Черноволосая девчонка стояла метрах в трех от машины, как раз на прямой между машиной и лодкой. Пелтола хотел обойти ее справа — девчонка уступила дорогу слева. Они столкнулись. Пелтола пошел слева — девчонка посторонилась вправо. Им бы надо стоять спиной друг к другу, тогда бы направления были правильными. Пелтола обеими руками обхватил ее за талию и отвел на два шага в сторону. Если бы она была совсем маленькой девочкой, он бы ее поднял. Но она была не так мала. Не хватило бы сил ее поднять.

Под мягкой одеждой девчонки был крепкий пояс, это чувствовалось, как прикосновение ко дну в прибрежной воде, там, где мелкий песок.

— Болван, — прошипела она.

— Стояли неладно, — объяснил Пелтола. — Извините.

Полковник с супругой подошли к девчонке.

— Сам стоял, — буркнула она. Нечаянно она оказалась в роли маленькой девочки. Поклонилась полковнику и его жене. Казалось, будто она присела на низенькую скамеечку. Потом, подпрыгивая, побежала вверх на горку, два раза подпрыгивала на одной ноге, потом на другой. Мелкие камешки звенели под ее ногами. Она шла, как с бубенчиком на шее. Только на горке пошла как взрослая и принялась горланить:

Женщина — кинозвезда; она беленькая, веснушчатая, такая красивая, но почти что уродливая, не разберешь. Она сидит в погребе на ящике и грызет чеснок. Потом берет из картофельного ларя землю и втирает ее в волосы и лицо. Она трет морковку об пол и вертит ее в ладонях. На ней старушечьи лохмотья. Чулки рваные и свисают. На голову она натянула самую изношенную скатерть, в которой гости прожгли сигаретами дырки, залили виски, коньяком и кофе. Она сидит вместе с другими женщинами дома. Они ее не знают. Они грозятся выгнать ее из погреба, но у нее есть ключ — ключ от квартиры кинозвезды. В погреб вваливаются вражеские солдаты. Лучи карманных фонариков старательно шарят по погребу. «Missis, kam hio!»[10], — говорят они. Врагов — десять. Они грубые вояки, но они в затруднении, если их никто не злит. Тогда они наливаются злобой сами. Но штатские не произносят ни слова, они даже пробуют казаться довольными и дружелюбными. «Полно старых баб, — говорят солдаты. — У нас матери дома». Они видят, что кинозвезда — молодая женщина, и говорят ей: «Kam hio». Они произносят плохо, они выучили это по кинофильмам. Они визгливо приказывают идти и уводят ее. Девушка знает их язык и начинает говорить своим приятным голосом. Она показывает им ключ и сообщает, что это ключ от квартиры кинозвезды. Ведет солдат в верхний этаж и открывает им дверь. Солдаты разбивают ногами столы и стулья вдребезги. Они знают, что были бы смешны, если б уселись на эти стулья. Сидящий на стуле солдат смешон. Они срывают со стен картины, швыряют на пол и наступают на стекла. Они брезгуют всем, что не имеет ценности. Они не делают снимков и не дают другим их делать. Для них все иллюзии — дело прошлое. Они признают лишь то, что есть. Они возвращают миру ощущение подлинности. Они хватают украшения из шкатулки кинозвезды, которую девушка достала из корзины с грязным бельем. Они тянут на спичках жребий, кому достанутся настольные часы в золотой оправе. Они швыряют цветочные горшки на персидский ковер и втаптывают в него землю. На стенах снимки кинозвезд. Мужские портреты они бросают в угол, но женские присваивают и прячут во внутренний карман, за Евангелие в жестяном переплете. Они открывают шкаф с коньяком и винами, делят между собой бутылки и усаживаются на полу. Кому досталась бутылка вина — пьет вино, кому бутылка коньяка — пьет коньяк. Они разделились на две компании. Компания пьющих вино становится меланхоличной и начинает вспоминать школьные годы. Они снимают каски и бережно опускают на пол рядом с собой. Пьющие коньяк затягивают ремни потуже и хвастаются своими военными похождениями. Подкрепив свои силы, солдаты продолжают разорение. Они открывают гардероб, где тридцать платьев и две дюжины обуви. Они велят девушке выбрать себе наряд. Остальные делят и засовывают в свои мешки. К обуви они не притрагиваются. После этого они обследуют холодильник. Здесь соленое мясо и четыре бутылки пива. Они пробуют пиво и говорят, что оно не так хорошо, как пиво у них дома, но и не так плохо, как они представляли. В компании оказался пожилой седовласый солдат, который увлекся разглядыванием парфюмерии на туалетном столике кинозвезды. Он изучает губную помаду и краску для ресниц, гребенки и лаки для ногтей, нюхает их, закрыв глаза. Молодой солдат в очках исследует книжную полку, берет оттуда «Сирано» Ростана и начинает читать вслух. У него хорошее французское произношение.

Робость девушки злит солдат. «Иди мойся, — говорят они, — теперь и ты можешь мыться в ванне. Мы исправим несправедливость, и угнетенные получат возмещение». Девушка говорит, что нет горячей воды. Солдаты злятся. Девушка не хочет сердить их, она моется холодной водой. Она держит ванную на запоре. Она надевает чистое нижнее белье и юбку, которую солдаты дали ей выбрать. Когда она возвращается в комнату, солдаты довольны: она рослая и стройная, у нее прямые ноги и такие высокие груди, что она может коснуться их подбородком. Она кривит рот и жмурит один глаз, но кажется только задумчивой. «Приведи в порядок лицо», — говорят солдаты. Девушка робеет, она не решается подойти к туалетному столику, и это злит солдат. «Неужели там, в погребе, не было ни одной женщины, с которой можно было бы провести время», — говорят они. Седовласый солдат приходит на помощь девушке. Он говорит, что когда-то давно был дамским парикмахером. Он эмигрант и всегда сражается под знаменами победителей. Он моет девушке голову. Чтобы согреть воду, он рвет и сжигает книги. Он умело делает укладку и окрашивает две выпрямленные пряди в темный цвет. Затем он выщипывает брови и выводит новые, изломанные углом, красит губы и приводит в порядок ногти на руках и ногах. Он ставит мушку на щеку девушки. Отыскивает прозрачные чулки и серебряные туфли. Пока что он запрещает другим смотреть на нее. Он собирает у солдат украшения и выбирает из них те, что подходят к вечернему туалету. Помогает девушке надеть его и пудрит ей спину и плечи. Наконец он кладет на ее лицо последний штрих, слегка оттеняет зеленым верхние и нижние веки. Потом помогает ей встать, выбирает красивое положение для рук и ног и велит смотреть в точку, на которую указывает пальцем. Туда смотреть трудно, эта точка чересчур близко, и когда девушка туда смотрит, кажется, будто ее глаза чуть-чуть косят, так немного, что это не должно ей мешать читать. «Теперь можете смотреть», — говорит седовласый; он пятится к кухонной двери и напряженно изучает выражения лиц солдат. Они пялят глаза на девушку. Потом поднимают ее на постель и привязывают руки и ноги к спинкам кровати. Голову привязывают за волосы к изголовью. Запихивают ей в рот десяток страниц из «Сирано». Под ягодицы кладут три большие книги об искусстве.

Госпожа гребла, а полковник сидел на корме. Отражение леса в воде около лодки разбилось на маленькие островки, которые, танцуя, сходились и расходились.

Пелтола очнулся. Пятки его потеряли чувствительность. Он соскочил на землю и потопал на обрыв. Госпожа повернула лодку и толкнула берег кормой.

— Я не буду сходить, — сказала она.

Полковник подполз к ней и поцеловал. Госпожа поворачивала к нему щеки. Пелтола придерживал корму, но как только полковник шагнул на землю, сразу отпустил. Корма освободилась и приподнялась, как пустая чашка весов.

— Счастливо доехать, — пожелала жена.

— Всего хорошего, — отозвался полковник.

Она принялась грести. Полковник поднялся на бугор и махал рукой. Госпожа помахала в ответ, весла гребли в это время за нее и сами дались ей в руки. Она только схватила их.

— Хэй! — прокричала она.

— Хэй! — отозвался полковник, как эхо с какого-нибудь гулкого места, громче, чем из песчаной ямы, но слабее, чем из каменоломни. Это был двор казармы. Полковник стоял в песке наверху обрыва. Мыс был разбит вдребезги, до голого песка, сосредоточенным артиллерийским огнем, и песок злобно шипел. Отсюда невозможно было выбраться. Город Юваскюля, должно быть, ближайшее место. Железная дорога в ста километрах. Американцы воевали во Вьетнаме. Там витали мысли полковника. Он сосредоточенно наблюдал за ходом лодки. Отсюда, издали, было непонятно, удаляется она или идет обратно. Могло быть и так и этак. Лодка приближалась к островку впереди, но поскольку она еще только подходила к нему, казалось, что двигалась она и сюда. Да это и был, кроме того, не островок, а полуостров Евразийского материка. Здесь была вся власть и сила, это понимали и американцы, которые строили тут свои казармы. Полковник пошевелил бинокль и поднял его к глазам. Супруга уже попала в отражение острова в воде и скользила сквозь верхушки деревьев. От лодки тянулся белый след, расцветающий черными бутонами. Полковник смотрел на пять сантиметров ближе и потерял правильное фокусное расстояние.

Он опустил бинокль и тряхнул головой,

— Поехали, — сказал он.

Пелтола побежал к машине и распахнул заднюю дверь. Мотор действовал таинственно. Шестьдесят лошадиных сил могли повести себя самым неожиданным образом, но об этом обычно узнаешь из газет днем позже. Полковник не вытирал ног, он одним махом шагнул в машину. Пелтола обежал ее, хотя мог бы и просто идти побыстрее. Он включил мотор и огляделся по сторонам.

В лесу подстерегали партизаны. Они добывали все, что им нужно, из кооперативной лавки. Когда выходил продавец, они прицеливались в него из ружей. Детей его выспрашивали в лесу. Они носили кошелки его жены, кололи дрова и охраняли выстиранное белье. У них было финское оружие и деньги царского времени. Положение их было безнадежно, но могло длиться сколько угодно. Домовладелец нанял их своими телохранителями, чтобы они не убили его.

Полковник сидел на заднем сиденье в одиночестве. Его мир был перенаселен. Он опасался, что здесь не хватит места его потомкам. Он всегда советовал садиться подальше, подталкивал посуду на середину стола и собирал опавшие лепестки цветов в пепельницу. Он курил, только если бывал пьян, но тогда он не умел пользоваться пепельницей. В дождливую погоду на полу машины всегда была вода. Он пользовался цветными носовыми платками в крупную клетку и армейским нижним бельем с интендантским клеймом. У него были награды — Крест Свободы третьей степени, и ему же достался Железный крест второй степени, разыгранный офицерами батальона между собой: немцы предназначали его храбрейшему, но командир батальона не пожелал этого определять. Во время наступления полковник перевязал русской женщине-солдату раны на бедре, потому что лекарь-сержант отказался это делать в присутствии свидетелей. Полковник два раза здоровался за руку с Маннергеймом. Во время маневров молодым прапорщиком он носил дальномер за генералом Неноненом и позабыл дальномер на суку. Генерал Ненонен приказал ему оставить заявление об отставке после двадцати часов. Он нашел дальномер, когда солнце светило в его линзы, осмотрел через него территорию казарм, удаляющийся поезд и оба раза повалил приставную лестницу. Он был дважды ранен — в запястье и в плечо. Лежал в военных госпиталях в городах Хяменлинна и Ваза, где о нем создалось мнение как о лживом человеке.

Однажды он провалился под лед, когда пошел напрямик из Хельсинки в Сантахамина. Он не был в Выборге после войны. В его бумажнике хранился фотоснимок его детей, но не было снимка жены. Он говорил по-фински, по-шведски, по-немецки и посредственно читал по-английски. Он владел русским солдатским разговорником. Национал-социализм он считал уже невозможным. Массовое уничтожение евреев он полагал увертюрой к еще худшим всемирным массовым истреблениям, в противоположность другим, считавшим их атавистическим явлением. В коммунизме он сомневался. Он считал социал-демократов своей партией, она рассматривает дела беспристрастно, хотя бы на нее и оказывали незаконными способами всяческое давление.

На пароме полковник вышел из машины и облокотился на перила. Было самое темное время, час ночи. Однако все было видно, нужно было только глазам приспособиться. Мотор парома сотрясал настил. Попутчиков не было. Сейчас на пароме работал отец. Тучный мужик в черном колпаке. Он вынимал трубку изо рта и сплевывал на пол, но это же не стол, поскольку по нему ездят машины.

Когда до другого берега осталось метров десять, он стал быстро идти навстречу. Там, где лес подходит к каменистому берегу, метрах в двухстах от него, белела низенькая палатка. Окошко черной легковой машины поблескивало в лесу. Там делались фотоснимки озерных пейзажей внутренней Финляндии. Полковник пристально всматривался в воду, как будто спускал ее. Он был подпоркой, поставленной против течения. Он выпрямился и позволил прорваться всей той половине. Вошел в машину, закрыл за собой дверь, приоткрыл снова, будто впустил кошку, и с грохотом захлопнул ее окончательно.

Пелтола сел на свое место и ухватился за баранку сверху и снизу. Немного заскрипело, когда паром ткнулся в пристань. При переезде с парома на берег стыка не чувствовалось. Неизвестно, собирался ли шкипер оставаться на этом берегу или вернуться обратно. За такой короткий промежуток времени его намерения не успели обнаружиться. Возможно, он сначала сплюнул никотин и пошел брать пробу земли этого берега. Как бы он не стал доставать ее в белой палатке, раздумывал Пелтола. Там спали две молоденькие девушки. Пелтола начал сперва проявлять одну из них и думал потом взяться за другую, но сперва надо было проверить, хорошо ли вышла первая, тогда вторая получилась бы еще лучше. А так как времени у него хватало, он начал с волос и удлинил их до самых плеч, пригибая верхушки деревьев внутрь, друг к другу. Он решил возиться с волосами до тех пор, пока не доведет их до блеска, но полковник позавидовал ему, поскольку Пелтола сидел в первом ряду стульев. Полковник решил извлечь все удовольствия из этой поездки.

— Что было самым страшным из того, что вам довелось видеть? — спросил он Пелтолу.

Он стрелял исключительно мимо мишени, но судьей был всегда его однокурсник и свояк.

Пелтола обозвал его про себя, но вслух сказал:

— Не могу ответить так вдруг, господин полковник.

— Угадайте-ка, а что для меня? — спросил полковник. Переезды через водоемы остались позади, тыл ощущался надежным, и ему хотелось развлечься.

— Война, конечно, господин полковник.

— Многие видели, как погибал лучший товарищ, но это не всегда было ужасным зрелищем. Это могло быть и прекрасно. Вы этому не верите?

— Верю, господин полковник.

— А вот это случилось в сорок первом году осенью, в дождливую погоду. (Финский флаг намок, не развевался, свисал с флагштока.) В Рауде (это ничего не говорит). Грузовик с солдатским отрядом переезжал дорожный мост. Я стоял в укрытии, где отдыхали мои люди. Неприятель вел артиллерийский обстрел, но не частый. (У них гранаты кончились, они изготовляли их сами, а это требует времени.) Граната прилетела слева. Она слегка задела кабину водителя, ударилась в железину на борту и разорвалась. С шофером и лейтенантом в кабине ничего не случилось, а всех двадцать солдат в кузове настигла смерть. Взрывной волной срезало у всех головы. Все головы в касках оказались на мосту и на обочине. А туловища — на местах в кузове. Можете поверить, это ужасное зрелище.

Пелтола сосредоточенно смотрел на белую линию посереди дороги. Он старался придумать какой-нибудь устрашающий случай, чтоб напугать полковника, чтоб стало ему тошно, но такого опыта у него не было. Да и ни у кого, наверно, не было.

Пелтола не видел сам происшествия, о котором рассказал, но был готов подтвердить и просить извинения за рассказанное, если полковник потребует.

— Три года назад на шоссе Маннергейма произошла дорожная катастрофа. (Почему именно на шоссе Маннергейма? Пелтола прервал рассказ и погрузился в раздумье. Машина шла. Дорога впереди была пустынной. Полковник не настаивал на смене уличных указателей. На них читалось на двух отечественных языках Mannerheimintie и Mannerheimragen[11]. Полковник слушал или не слушал. С места он не сдвинулся.)

— В машине было трое мужчин. Она двигалась к центру. Около Национального музея (все случается на шоссе Маннергейма около Мессухалли, или здания по делам социального обеспечения, или Национального музея. Это такая длинная улица, что только возле национальных памятников она кончается). Так вот, около Национального музея есть или была трамвайная остановка на небольшом возвышении, огороженном перилами из железных труб десятиметровой длины. Водитель был пьян. И, кроме того, это случилось ночью. Он не заметил трамвайной остановки, погнал машину прямо на возвышение, одна сторона машины осталась на возвышении, а левые колеса — на шоссе. Поручень оказался как раз на середине ветрового стекла. Конец этого поручня пробил стекло, не задев ни шофера, ни мужчины, сидевшего с ним рядом. Труба прошла сквозь спинку переднего сиденья, пронзила грудь пассажира на заднем сиденье и через заднюю стенку вышла наружу. Машина промчалась по трамвайной остановке, и вся десятиметровая труба прошла сквозь машину и сквозь грудь человека. Машина неслась, сшибая и ломая подпорки, соединенные с перилами.

— Остановите на минутку, — сказал полковник так тихо, что Пелтола не остановился. Он огибал поле, ехал вдоль края леса.

— Остановите ненадолго, — просил полковник, он не командовал.

Пелтола чувствовал, что полковник хотел остановиться, но ждал, чтоб это было указано дорожным запретительным знаком или шлагбаумом, за которым стоит вооруженный охранник.

— Остановитесь сейчас же! — потребовал полковник. Пелтола остановил машину. Полковник вышел постоять на обочине дороги. Он нагнулся и бледной левой рукой — правая загорела от постоянного отдавания чести — беспомощно ощупывал травинки. Он ухватился за стебелек снизу и протянул метелочку между пальцев. Если пучок получается вытянутый вверх, то это петушок, а если низкий и раскидистый, то курочка. У него вышла курочка. Хватка была слабовата. Полковник вернулся в машину, удерживая пучок между пальцами. Он держал бы его до тех пор, пока кто-нибудь из машинисток Главного штаба не попросил бы его на память. Двухлетний сынишка лектора Салминена сорвал во дворе одуванчик. Семья поехала на машине на дачу, истопили сауну, все вымылись, ездили на лодке договариваться о ежедневном получении молока, ходили в лес за ягодами, поужинали мясным варевом, привезенным из дому в молочном бидончике. И все время одуванчик был у мальчика в руке. Вечером цветок закрылся и утром в постели раскрылся. Пока сын спал, отец пробовал осторожно вытащить цветок из его руки, но это ему не удалось. Когда мальчик проснулся, он предложил ему конфетку, но ребенок взял ее другой рукой. К вечеру цветка у него уже не было. Отец спросил, куда он делся, но сын даже не понял вопроса. Цветок валялся на полу и вовсю разбрасывал семена.

— Продолжим путь, — сказал полковник. — Скоро рассвет.

Небо начинало светлеть. То был будничный свет, как возле автобусной станции и над крышей кухни. Деревья возвращались в трехмерность, они начали проявляться. Они успешно выбирались из небытия, и худшее уже миновало. На краю неба слева была такая узенькая красная черта, что через нее перешагнула бы и хвоинка. Пела единственная птица, а может, то была и не песня, а тихая жалоба сладкой грусти.

— Вам не следовало это рассказывать мне. Я уже старый человек и видел три войны. Я и в Лапландии был, — сыпал упреками полковник.

Он был из того же теста, что и все на земле. Посветлело и в нем. Он выглядел тем старше, чем светлее становилось вокруг. В Лахти он прибыл уже стариком. В этом городе все дороги вымощены и заасфальтированы, и так до самого Хельсинки, все сто километров. На этой части пути ему не нужно было тащиться через низины и мокрядь. Он восседал в шевроле сухим и здоровым. Вокруг него начало обособляться пустое пространство, в котором он так нуждался. Радиус пространства составлял два шага. Только штаб-офицеры могли ступить внутрь этого круга, но и тогда у них в одной руке должен быть стакан с грогом, а другая — оставаться пустой. Его военная история была обронена на пол; пол открыл книгу на другой странице.

— Поскольку мы только что говорили о войне, рас-скажу-ка я другой случай, — сказал полковник, — то было самое смелое дело из всех, что я видел на войне.

Он писал готовый текст. Народ сражался, а кто-то теперь спокойно пересказывает в газетах и журналах.

— Это произошло в Тунтса-Тунтури, за Саллой, в сорок первом. Немцы были по одну сторону дороги, русские за дорогой. У них там был склад на четыреста тонн боеприпасов. Он мог взорваться когда угодно. Мы нашли детонатор. Это такой попрыгунчик. Он взрывал таким образом: сначала подскакивал вверх, потом падал и ударял. Был там один старый оружейный мастер, он спросил: «Кто пойдет в напарники? Одному мне не справиться». Объявились десять добровольцев. Он выбрал самого невзрачного, чертовски медлительного, но оружейник показал, что разбирается в людях.

«Три пальца пойдет, самое меньшее, — сказал оружейник, — хорошо, если и один останется в товарищах у большого пальца, но остальные уйдут от меня». Ну, так. Оружейник держал детонатор и вдруг выпустил его, а как только он стал падать, подставил под него правую руку. Взрыватель ударил, оторвал четыре пальца, а напарник схватил эту штуку и забросил в лес. Детонатор был не таким тяжелым, килограмма на полтора. И тот солдат был адски флегматичный, видом угрофинн, вцепился и швырнул в лес. (Что?) Но оружейник знал, что этот справится. Восход солнца, — добавил полковник.

За краем земли солнце получило по морде. Его опухшая физиономия поднялась над дальним лесом и окрасила кровью полнеба. Бога из него не вышло, оно было таким же смертным, как и все другие, и много меньше иных солнц. Подойди оно к ним слишком близко, они бросили бы его в свою топку и подумали, что это упавшая на пол маленькая головешка.

В пригороде Хельсинки полковник взял с заднего окна фуражку и принялся ее округлять.

Они ехали по шоссе Маннергейма через Мессухалли. Около памятника улицу переходила старая женщина. На Рауханкату полковник поднялся с места. Пелтола распахнул перед ним дверь и был счастлив. Машина выглядела весьма неприглядно. Во всех щелях застрял песок. Полковник произвел смотр дому, но тот не стал поворачиваться четыре раза направо. И ему пришлось довольствоваться фасадом — первой шеренгой, «рыбьей костью», куда подбирают молодца к молодцу.

Тем временем Пелтола поставил чемодан и сумку на тротуар. Полковник достал из кармана ключи и позванивал ими, как монастырскими колокольчиками, и ключ, звеневший красивее всех, был от его жилья.

— А портфель где? — спросил полковник,

— Его здесь нет, господин полковник.

— Значит, остался на даче. На этот раз я перенесу вещи сам. А вы отправляйтесь назад за портфелем.

— Слушаюсь, господин полковник.

Полковник перетащил багаж к входу и опустил на тротуар. Он открывал дверь обеими руками: правой тянул дверь к себе, а левой придерживал дом на месте.

Когда он вошел внутрь, в дверное окошко между лилиями был виден его затылок. Он не оглянулся и даже не выглянул из окна. Он никогда не оглядывался, он не смел: там, позади, совершались всяческие беззакония: расхаживали взад-вперед дезертиры, выводили на прогулку арестованных и заставляли стоять старых женщин, Там дети не играли, они только беседовали, Там женщины сравнивали свои ноги, старики были во хмелю и молодые люди угощали их вином. Там юноша и девушка разучивали эротические телодвижения. Там политиканы грубо хохотали после окончания переговоров. Там разрушали старое здание, каких теперь не стоило строить. Там разбивали камни. Там на тротуаре стоял Пелтола около своей машины. Она была грязная, и задняя дверь ее приоткрыта. Под ней на асфальте темнело большущее жирное пятно, похожее на тень тощего человека, но пятно натекло не из этой машины. Придя домой, полковник некоторое время чувствовал себя еще в пути. Дом был так огромен, что хозяин представлялся крохотным, как зажигалка на равнинах севера, но комнаты были устроены как раз по его меркам.

Пелтола сел в машину, включил мотор и послушал его голос. Он прибавил газа настолько, что машина снова стала ему по душе. Он отъехал. Машину он мог поставить в другом месте, где угодно. Старушка сортировщица газет была плохо одета: плащ мужа и кеды сына, на которых было написано чернилами «Ека». На голове у нее была летняя косынка дочери. Возможно, она пользовалась нижним бельем зятя и столовым серебром невестки. Работу свою она делала в определенной последовательности по частям, но не завершала ее: ей не полагалось доставлять газеты полковнику прямо в кровать.

Пелтола съезжал под гору медленно, а в гору гнал вовсю. Возле водосточных желобов Большой кирки стояли черные апостолы, купленные в Германии. С них трудно было делать снимки, приходилось подходить слишком близко. Пономарь и полномочные представители церкви приходили осматривать их раз в год. Ступени кирки пустовали, они были в тени, здесь было холодно. На Александринкату находится дело всем, на обеих ее концах не поставлены распорядители. Пелтола проехал на Аркадиенкату и свернул налево: это значило, что он не поехал в казарму.

Было четыре часа. Солнце светило низко, как в шесть часов вечера, но совсем с другой стороны, и освещало такие места, какие в другое время оставались всегда в тени. Некоторые имеют привычку совершать утреннюю прогулку именно в это время. У них, известно, на это свои причины. Опрятно одетый пожилой человек шагал на солнечной стороне по самой середине Аркадиенкату. Окрашенные белым переходы через улицу сейчас не имели значения. Другой старик прохаживался на углу почтамта, или, возможно, черная собака прогуливалась, а он сопровождал ее. На автобусной станции вдоль стен на деревянных скамейках сидели оборванцы, головы вниз, руки между колен, как подсудимые. Один встал, решился отойти на два метра и осматривался вокруг. Судейский окрик повернул его обратно. Он искал, где бы ему справить нужду. Очутился в закоулке и обрызгал стенку. На ней получился черный рисунок амариллиса.

За автостанцией на площади стояли двести автобусов. То были отели на одну ночь. Нужно только иметь старое знакомство с портье и в проходе передвигаться на четвереньках. Только одна постель была не из кресел с поручнями, на ней спал сам портье. Ванной комнаты не было, постельным бельем служила старая газета. Пелтола проехал мимо железнодорожной станции по краю рынка. В центре расстояния короткие, знай только колеси вокруг.

В конце среднего проезда на рынке, прямо на тротуаре, бралась проба мясных продуктов. Тут как раз кишка лопнула. Дорога Пелтолы к дому начиналась с этого места. Здесь все было известно и казалось сделанным знакомыми людьми. Он всегда жил здесь, в Сёрке, или, вернее, жил не он, а его родители. Он был только их заложником. Выкупные платежи начнут поступать, как только он освободится от солдатчины.

Дядя Симо красил дом на углу Лиизанкату только изнутри и тридцать лет тому назад. Его не пускали взглянуть на плоды его трудов. Его больше не пускали никуда, кроме одного бара на Хельсингинкату, да и то после ухода всех клиентов, когда стулья поднимают на столики. Ему разрешали есть около стойки, если он не прикасался к ней. Он толковал о боге только с попами, когда они возвращались из кирки. Он платил попам одну марку. Оттого-то Симо не плевал в их утренний кофе и не открывал ночью их водопроводных кранов.

По этим улицам извивалась тропинка Пелтолы, возле которой он когда-то собирал цветы для матери. По ней он семенил на станцию за выигрышными купонами и табаком для отца. На эту тропинку приходил он летними вечерами поглазеть на девушек. Они посматривали на него украдкой, а он оглядывал их открыто. Когда-то он вышагивал эту тропинку из конца в конец вслед за девушкой, которая была лучше других и одевалась в просвечивающие насквозь платья.

На гранитном парапете длинного моста не стояло ни одного памятника. Мост сам был памятником. Если его когда-либо продадут, то покупатель построит из него заново набережную. Это будет делом его жизни. В восемнадцатом году дядя Ялмар пробовал защищать мост из комнат книготорговца Линнамо. Сам книготорговец закрылся в ванной и пытался при помощи словаря написать по-немецки маленькую автобиографию. Когда красные промаршировали через мост к центру с белым флагом, дядя Ялмар изменил свои взгляды. Он подарил книготорговцу свою винтовку и нарукавную повязку на память об этом тяжелом времени. Линнамо пытался смывать патроны в унитаз, и когда руки его уставали, Ялмар приходил ему на смену. Напор воды сильно понизился, так как жители домов с водяным отоплением уничтожали свои архивы и частную переписку тем же способом. Когда настала ночь, они выбросили патроны из окна в море.

Пелтола проехал позади торгового павильона на дорогу на Хяме и по темному ущелью Пенгеркату подкатил к своему дому. Перед полицейским участком было пусто, как всегда. Никто здесь не останавливается, разве что полиция. Никто не прислоняется к той стене и не стоит, скрестив ноги; краска с нее никогда никому не пачкала одежды; никто не ожидал тут, чтобы из окна упала серебряная марка к ногам. «Поликлиника. Прием душевнобольных и слабоумных». И хотя Пелтола прожил здесь всю свою жизнь, он никогда не видел, чтобы кто-либо входил сюда. Возможно, это была выходная дверь. Может быть, внутрь попадали через туннель в отвесно стоящей скале, где было вырублено бомбоубежище. Маленький ресторанчик, дверь которого была высоко, как окошко, и окно, как прошедшая по конкурсу витрина мебельного магазина, выглядел еще по-ночному: все кушанья были убраны с глаз долой. На стенной полке стоял старомодный репродуктор, на грубую ткань его наложена вышивка по канве. Репродуктор цедил звуки.

Столики, поставленные в витрине, были накрыты скатертями расцветки области Хяме — по белому полю широкие красные полосы крест-накрест. Но это были не скатерти, а сорок нарукавных повязок с красным крестом, подаренных весьма влиятельным полком владельцу ресторанчика. Сам Урпо во время войны служил при складе медикаментов и там положил начало своему капиталу. У него официантками всегда были хорошенькие девушки, поправлявшие подвязки позади застекленной стойки. Теперешнюю девушку Урпо называл Лизбет. Она не смогла дать сдачу с сотенной. Когда сам Урпо пришел на помощь, у него вышли все деньги и касса опустела. Когда клиент ушел, Урпо послал Лизбет менять эту сотняжку. Лизбет отправилась, держа в руке завернутый в газету банкнот с портретом национального мыслителя[12], но ей не посчастливилось. На этих углах не везет. Урпо обратился к клиентам. Следующим пришел мужчина средних лет, который не решался повязывать свой галстук и предпочитал носить его в кармане. Он попросил показать ему денежный знак. Урпо прошел в другой конец зала, повернулся спиной и поднял дензнак повыше на фоне стены. Клиент утверждал, что Снелманну не хватало представительности. Урпо выразил сожаление, что Снелманн не успел лично повидаться с клиентом. Посетитель признал, что Снелманн был великий человек. Его портрет потому-то и был помещен на банкноте, никто не будет печатать на ней портрет какого-нибудь незначительного лица. Урпо послал Лизбет купить ящик спичек в торговом доме Штокмана на развилке дороги на Хяме, но здание это разрушено уже много лет тому назад. Урпо не бывал в той стороне с конца 1950 года, когда он ходил свататься к владелице писчебумажного магазина. Та дама подала ему рукавицы[13]. Она сказала, что не хочет на старости лет начинать выделывать этакие курбеты. Урпо оскорбился и после этого ни разу не ходил по дороге на Хяме, чтобы не идти мимо писчебумажного магазина и показывать, что еще жив. Говорили, что дама эта была старейшей жительницей Хельсинки. Ей было восемьдесят два года. Те, кто еще старше, не желают объявлять свой возраст, а может быть, не решаются, опасаясь потерять пенсию. Да им и не поверили бы. Мария Андерсон была последняя стодесятилетняя, в чей возраст верили.

Урпо находил хорошеньких помощниц, потому что обращался в газету через отдел «Желаем переписываться», но никогда не давал объявлений в отделе «Требуется в услужение». Там же он рекламировал и свой ресторан. Все удивлялись, что газета на это шла. Возможно, там думали, что его объявления — это тайный язык, которым он пользовался для связи с женой. Возможно, так оно и было, если только жена у него была. Сам он отрицал это и говорил, что у него только видимость супружеских отношений. Он уверял, что его отказывались венчать, поскольку другая участвующая половина была жена пастора.

Лизбет была отнюдь не красивейшей из девушек, но на своем месте. И была она так привлекательна, что всегда стоял хвост перед стойкой. Стоило Лизбет спросить «что вам угодно?» — босяки тотчас же требовали меню.

Как только Урпо в белом поварском колпаке выглядывал из двери кухни, босяки подсчитывали свои ресурсы и в складчину заказывали гороховый суп.

— Горох! — рявкала Лизбет. Приходилось кричать громко, чтобы Урпо услышал про эту дешевку. Про жаркое и бифштекс с луком он знал и без слов: достаточно было клиенту указать пальцем в таблице на стене, которую Урпо заполнял самолично. Он употреблял финские и русские буквы. Вместо финской буквы N он писал русскую И, а вместо финской R — русскую букву. Я. Гороховый суп — хернекейтто, — если прочесть в записи Урпо, получался хеяиекейтто.

— Больше шпику! — кричала Лизбет вдогонку заказу на гороховый суп.

Урпо вышел взглянуть, соответствует ли клиент заказу. Когда он увидел босяков, то выложил все кусочки шпика на тарелку. Когда Лизбет подала на стол, босяки, разглядывая суп, удивлялись. Для Лизбет путь к столику был всегда дорогой в неизвестность. Она пятясь удалялась за стойку. Кого она не могла удержать глазами и разговором, она удерживала вихлянием бедер.

— Где тут горох? — спрашивали клиенты.

— Он протравлен, — отвечала Лизбет. Она была из деревни.

— Его нельзя есть.

В следующем воскресном номере газеты, в отделе «Желаем переписываться», Урпо пришлось объявить между прочим, что для разговоров о том, что в его ресторане кормят людей недоброкачественным горохом, нет никаких оснований. В общем, Лизбет была хорошая девушка. Она стала жить вместе с Урпо. Ночью она согласилась стать его женой, а уже утром пошла хлопотать об отправке Урпо под звуки сирены в хирургическую больницу. В тот раз, когда деревенщина Лизбет не смогла разменять бумажку в сто марок, Урпо надел шапку и пошел сам. В виноторговле он купил бутылку столового вина. Как только его старые знакомые увидели, что хозяин удалился из своего заведения, они собрались там, и набилось их столько, что клиентам негде было поесть.

Они скупили все бутылки пилснери[14] и опустошили их. Они представлялись Лизбет. Они требовали, чтобы она сказала им что-нибудь. Они переломали все стулья и соорудили из них приставную лестницу, по которой вылезали наружу или прыгали с порога на землю. Расстояние было пятиметровым, но все они бывшие егеря-парашютисты и разбирались в этом хорошо. У всех были медали Освобождения второй степени. В кармане. Чтобы показывать.

Когда Урпо возвращался, в ресторане уже никого не было, но по улице навстречу ему шли сплошь знакомые, старые дружки, и здоровались с ним. Он не отвечал им. Он не признался к ним, ни к одному из них. Он не признался бы к ним, если б в кромешной тьме их осветили прожектором. Он не признался бы к ним, даже если бы они напали на него и проволокли с Пенгеркату на Лауттасаари, в другой конец города, и полицейские применили бы методы четвертой степени, допрашивая его об этом нападении. И даже если бы полицейские наступали ему на пальцы ног, грызли пальцы рук и лили воду на голову, он не стал бы к ним признаваться. Он не признался бы к ним и на том свете. У него не было других врагов, кроме старых дружков. Иная бутылка пилснери, данная в долг утром, уже к вечеру оборачивается таким долгом благодарности, что в нем и не разберешься. Урпо изменил образ жизни. По воскресеньям он одевался как господин и выходил полюбоваться на свое заведение с другой стороны улицы.

Рядом с рестораном Урпо был старый кинотеатр, закрытый несколько лет тому назад. В витринах остались кадры героев фильма о джунглях. Солнце выжелтило их. На снимках были сплошь женщины. Это были девушки-тарзаны; чтобы прикрыть груди, они подвязывали шнурки. Они лазили по деревьям и свешивались вниз головой. При помощи веревки они перелетали с дерева на дерево, а там их ждала горилла с детенышем на руках. В кинотеатре размещалась вечерняя школа, а по воскресеньям там собиралась церковная молодежь. Тогда витрины завешивали черной тканью. В четыре часа утра здесь было так тихо, что и ружье выстрелило бы беззвучно, но глубоко под землей уже начинался грохот. Он нарастал в твердой гранитной скале, на которой построен Хельсинки. Сейчас скала была способна дать ощутить эту дрожь земли только усталому.

Пелтола устал. Он старательно запер машину и вошел в дом через ворота. Другой дорогой нельзя было попасть домой. Иная возможность — родиться здесь, но это он уже проделал. Это был такой давний случай, что и отец его уже не гордился, и мать не запиралась в ванной поплакать, вспоминая, как прекрасно было то утро. Родовые муки она забыла сразу же, как только они кончились, и вспоминала о них только тогда, когда отец жаловался на боли в сердце. О своих родах мать рассказывала только за кофе, если в компании бывала женщина, ожидающая первенца. Мать вспоминала, что вместе с ней в родильном отделении была молодая цыганка, которую никак не могли заставить лежать. Как только на нее переставали смотреть, она спрыгивала на пол, ходила взад и вперед и твердила одно и то же: «Господи боже, освободи от этих мучений, господи боже, освободи от этих мучений». Сестры и акушерка насильно водворяли ее на место. «Не всегда были вы такой верующей», — сказала ей акушерка. «Так я же и не бывала раньше в таком заведении». Гостья после такого рассказа сидела с посеревшим лицом, а муж присаживался на пол к ее ногам и начинал растирать их. Сверху, с края скалы, звонко капала вода на асфальт. Дворник начал мыть тротуар высокой струей воды. Шорох и плеск струи были хорошо слышны, и скоро струя перелилась через поребрик тротуара на проезжую часть Пенгеркату. Этот дворник все делал шлангом — отправлял детей в школу и будил стариков. Белая струя взлетела выше, казалось, она испарялась в воздухе. Около края тротуара она густела и дождем падала на мостовую. Машина стояла впритык к тротуару, дворник должен был подойти к перилам и направить струю прямо вниз. Но он не подошел. Он боялся, как бы струя не бросилась через перила. Когда он опустил шланг на землю, шланг передвинулся на другое место и повернулся. Он поворачивался к тому, кто приближался.

Пелтола вошел во двор. Если бы двор благоустроить, то он стал бы похож на атриум. Двор был четырехугольный. В каждом углу на две стороны входные двери на лестницы, и снаружи над ними пять балконов для выколачивания ковров. Если бы по сигналу воздушной тревоги люди набились на эти балконы, они смущали бы вражеских летчиков. Людям приказывали скрываться в подвалах и бомбоубежищах, чтобы их не было видно. Это облегчало летчикам задачу. У них сохранились мальчишество и тупость. Они малевали картинки самолетов около руля, чтобы потом заполнять их карточками красоток. Если б им пришлось вставить столько карточек классных красоток, сколько людей они убили, у них проснулось бы чувство ответственности. Возвращаясь со следующего полета, они были бы такие старые и дрожащие, что их подбирали бы с самолетов прямо на грузовики, отвозили в городской дом для престарелых и оставляли в прихожей. Не стоило их нести в комнаты. Мерки для гробов были бы уже заранее заготовлены на скамейках. Они согласились бы спать на них и даже не просили подушки под головы. Один из них, Билл Мартин, решился бы еще закурить и взять зажигалку, формой похожую на язык пламени; такую употребляет Анита Экберг в каске, но пламя сжигает табак, и мисс Экберг направляет пламя в волосы Билла Мартина. Смерть витает возле каждого балкона. Она не держится за перила. Она приближается на расстояние метра и протягивает руку. На руке сверкает кольцо с бриллиантом, но кажется, что сверкает внизу, на улице.

Лестница знакомее, чем дом родной. Она полна разбитых комнат, где проживали индейцы, механики, автомотогонщики, летчики, паровозные машинисты, сыщики, охотники, мореплаватели, преступники, полицейские. Там было расстреляно три тысячи заколдованных малолеток. Он сам умирал там сто девятнадцать раз и бывал ранен по меньшей мере однажды в день. Твердая рука перил вела его в школу. У него на спине сидел карлик, который толкал его и правил пропущенными под мышки вожжами. Карлик чинил его карандаш и пачкал ластик. Он грохотал крышкой парты. Он расстегивал пуговицу штанов. Он истолковывал дела наоборот, но только тогда, когда говорил сам Пелтола-школьник. На этой лестнице умер старый Силандер. Он лез по ступенькам на пятый этаж и, добравшись до верхней площадки, выпрямился. И тогда остановилось сердце. Он упал на площадке. Жена соседа шла в молочную, но вернулась обратно, так как подумала, что какой-то пьяный заснул на лестнице. Она постучала в стенку Силандера и просила выйти на помощь, но в квартире Силандера тогда уже кашляли его родственники.

До третьего этажа лестницу украшала прелестная Лайла Нюберг. Когда она вышла замуж, обнаружилось, что на этих стенках было пять женских имен: Туула, Анникки, Сиркка, Тертту и Сольвейг и лишь одно мужское имя, Маркку, но оно было нацарапано позже. Там были следующие изречения: «Мимо», «Тертту Мякиля», «Приходи сюда завтра в шесть — получишь». Ступени разламывались на большие куски. Многие пробовали соединять обломки. Он тоже как-то думал соединить куски с самого верха до двери внизу. Для этого бы понадобились нож, долото и топор, но работа превратилась бы из добровольной в принудительную.

Пелтола тихо прокрался к своей двери, чтоб та не начала приветствовать его «гау, гау». Потер подошвы сапог о штанины и послюнявил ключ во рту. Прикрыл дверь за собой, затаив дыханье, но она лязгнула, как будто проглотила банку. На вешалке в передней висели два халата, запачканные цементом. Из кармана одного торчал топор, а оттопыренный внутренний карман другого был набит трехдюймовыми гвоздями. Под полкой стояли две пары резиновых сапог. На полке — шапка с прилипшей глиной и фуражка.

Дверь комнатки отца и матери была заперта, дверь у самого косяка входной двери. Оттуда доносились два глубоких дыханья. Порой одно замолкало и выдерживало паузу, слышалось кряхтенье, и кровать скрипела. Ритм ломался. Дверь общей комнаты была открыта, оттуда проникал свет в переднюю. Он не мог все осветить, только стенку. Дверь на кухню была приоткрыта, как и дверь ванной, в знак того, что там никого не было. На полу передней расстелен обычный лоскутный коврик, который мать соткала из своих старых платьев на сделанном отцом ткацком станке. Коврик износился по краям, а в двух местах протерлись дырки, словно силки для ног. Саллинен и Киуру отбросили его в сторону от дверей своей комнаты.

У жильцов были свои привычки. Скатерть они употребляли вместо полотенца. Занавесками протирали стекла окна и не соглашались пользоваться двумя простынями. Мать дала им старые простыни с вязаными кружевами по краям, на простынях вышит инициал А. Девичья фамилия матери была Алтонен. Она сшила простыни, когда была обручена, и не решилась обозначить первую букву новой фамилии. Теперь она отдала их в употребление Саллинену и Киуру. Если б они захотели их продать через комиссионный магазин, понадобилась бы справка из церковных записей для доказательства, откуда они их взяли. Мать позволяла жильцам делать все, что угодно. Они могли толкаться в общей комнате, звонить по телефону, мыться вдвоем в ванной, включать радио и телевизор, открывать окно, холодильник, где хранили всего одну бутылку пива, могли открывать шкафы продуктовый и посудный, один из платяных шкафов, могли открывать любую книгу, кроме банковской книжки, могли открывать рот и рубашку. Не смели открывать дверь комнаты хозяина и хозяйки. Приводить женщин и спать с ними. Как только это случалось, мать заставляла отца многозначительно покашливать до самого утра, но Саллинен и Киуру не понимали значения кашля. Они кашляли в ответ. Чтобы дать отдохнуть своим губам, они засовывали табак в рты женщин, чтобы те кашляли. Как только мать узнавала, что кашляет женщина, она, в свою очередь, тоже кашляла, а подружка Силланена говорила: «У него тоже женщина! Он же сердечник!» Подружка Киуру сказала: «Дорогой мой, будь осторожнее: та бабка проснулась».

Саллинен и Киуру играли в карты в своей комнате, иногда по субботам выпивали бутылку хорошего вина, спорили и беседовали, где лучше — в городе или деревне, какая партия лучше — социал-демократическая или SKDL[15], сравнивали пиво из Лахти и пиво Синебрюхова, курение трубки и папирос, Швецию и Финляндию, езду в поезде и в автобусе, зиму и лето, цельный костюм и комбинированный, электрическую бритву и обычную, мужчин и женщин парикмахеров, руководителей работ Салминена и Куоппамяки, ловлю рыбы удочкой и ловлю сетью, сауну и ванную, балкон и крыльцо, должности дворника и полицейского, дивизион Паяри и дивизион Хейсканена, Иори Малмстема и Эугена Малмстена, Тапио Раутавара и Генри Тисля, Арми Куусела и Мариту Линдалин, Мика Валтари и Вяйно Линна, гайку и чеку. Они могли делать что угодно, потому что платили двести марок в месяц. Они никогда не видели Сирпу Мякинен, которая жила здесь с шестнадцатого июля. Если бы они попытались ее увидеть и сделали из-за этого прогул, Сирпа спряталась бы за оконную занавеску, натянула на ноги чулки и сменила шлепанцы на ботинки с высоким каблуком, подросла бы на полметра, отрастила длинные ногти и ресницы, стала бы конторщицей, научилась сидеть на углу стола и раскачивать ногу в такт сердцебиению. После этого она дожидалась бы вечера за занавеской, и позвала бы мать к выходной двери, и заставила бы ее сказать, закрывая дверь:

— Звонит ли дверной колокольчик?

На лестнице Сирпа Мякинен отреклась бы от проделок за занавеской.

Пелтола прошел в кухню на цыпочках. В солдатских сапогах это требовало тридцати сантиметров прикосновения к полу, если не брать в расчет каблуки. Он открыл холодильник и постукал большим пальцем и мизинцем друг о друга. Выложил на стол пакетик масла и бутылку молока. В красной жестяной чашке оставалось немного колбасного соуса. Он взял чашку и поставил на плиту. Там она показалась меньше и содержимого в ней поменьше, чем в холодильнике. Он заплатил свой налог государству. Закрыл холодильник и постоял немного, прежде чем открыл снова. Оттуда послышался металлический звук. Что-то упало. Упал нож с масленки. Он взял нож и масленку, положил пакетик масла обратно и закрыл холодильник. Теперь хлопнула дверь спальни отца и матери. Мать и во сне чуяла, что делалось в холодильнике, в стиральной машине, в канализации и водопроводе. Если муха жужжала и ударялась в оконное стекло, мать не просыпалась, так как знала, что муха здесь внутри и в безопасности, сама виновата, что не пролезла в замочную скважину, если хотелось наружу. Стены и двери не задерживали незнакомых, если у них были дурные замыслы. С незапамятных времен убийцы и воры проникали в жилища и двигались там свободно. Хорошие люди этого не делали. Преступника строго содержали в другом конце города, где разношерстное тамошнее население с удовольствием смотрело на них со своих балконов. Дурные люди проникали в комнаты на Витайнмаа и на лесистых холмах Кокроны.

Между кухней и общей комнатой был большой выступ, на котором росла маленькая сосенка. Камень был метрах в ста от лесной дороги, посередине которой ухитрилась вырасти большая ель. За ее стволом всегда стоял кто-то, умевший спрятаться так хорошо, что и нос его скрывался за стволом. На нем была одежда покойного деда, украденная из сарая. Он украл из мешка муку для свиньи. Муку он завязал в передник тетки Карины, который здесь же сушился. Он разобрал деревянный велосипед, брошенный на участке дяди Симо, и поставил все части одну за другой в ряд на тропинке к бане. Никогда в жилищах не шныряли незнакомые женщины. Мать знала хорошо всех и выходила поздороваться за руку. Все они были старые женщины, снимавшие ботинки и обувавшие их опять, чтобы снять снова. На них была изношенные черные, для посещения богослужений, платья, отливавшие желтизной. Они были вдовами. Мать могла оказаться вдовой когда угодно, она никогда не знала, не была ли она уже вдовой сейчас, и трепеща ждала, поздороваются ли вдовы с ней за руку. Если подадут руку, значит, она вдова. Но они не подавали руки и не оставались без рукопожатия, они просто здесь находились. Иногда только их черные шали и юбки были на полу. Они уходили на лестницу прохладиться, как ушла бабушка. Та ушла полежать на площадке лестницы в холодке. Она так и уснула на боку, локоть под щекой, губы в улыбке.

Мать пробиралась вдоль стен и выглядывала из-за углов, как уличный боец. На ней была утренняя красная кофта и отцовские серые шерстяные чулки на ногах. Она носила их вместо шлепанцев. Они лучше держались на ногах, в них можно было скрести пальцы, не снимая чулок. У матери были тонкие руки, как у девочки-подростка, и на запястьях веснушки. Она казалась ростом в метр, но на самом деле была на полметра выше. Она была проворна в движениях и в спешке начинала пританцовывать на месте.

— Разбудил? — спросил Пелтола.

Мать стала отрицать. Она осмотрела его со всех сторон и сняла с одежды волосинки. Потом наломала охапку цветущей черемухи, но на ветках оказалось полно червей, и она бросила их возле тропинки. Потом принялась готовить еду. Сунула сковородку на плиту и зажгла газ. Положила на сковородку масла, разбила яйцо и вылила его. Нитка белка осталась висеть на скорлупе, мать привычно оборвала ее мгновенным движением. Потом она выполоскала кофейник и вылила в раковину. Она верила, что гуща прочищает канализационные трубы. Пустила в кофейник сильную струю воды из крана и поставила его на вторую конфорку. На третью — чашку с приправой и достала откуда-то две вареные картофелины, очистила и накрошила в эту чашку. Она извлекла их из мусорного ведра, чего, конечно, стыдилась. Из шкафчика для продуктов достала початый пресный круглый хлеб, отрезала два ломтика и намазала маслом. Вынула стакан из посудного шкафа и налила в него молока из бутылки. Подала на стол тарелку, вилку, нож и солонку.

Отец так беззвучно подошел к кухонной двери, что и сам, наверно, не соображал, где находится. Он и не поздоровался. Он оставил эту привычку во время войны, когда служил артиллеристом в Каннаксе. Все его рассказы о войне были вроде таких, как некий майор или лейтенант (но никогда не капитан — по-видимому, ему приходилось приветствовать капитана в особых обстоятельствах), — как эти представительные начальники лаяли на него за то, что он не отдавал им чести. Некий майор приказал ему: «Кругом марш, марш. Повторите снова». Отец повернулся и пошел, но как только он миновал метров сто, навстречу ему лейтенант. Было бо?льшим достижением не приветствовать майора, чем лейтенанта. Отец сделал налево кругом и вернулся к майору. Он прошел мимо майора, не приветствовав его. Лейтенант отдал честь майору, и майор ответил ему, а отец проскочил между ними. Чем выше начальство, тем раньше надо его приветствовать. Генерала приветствовали в пределах его видимости, а маршала и тогда, когда он находится в Лозанне.

Отец ударил дверью в стену, но тут не было достаточно места, чтобы упасть. Он перешагнул порог кухни и подтолкнул стул под стол. Теперь у него было довольно пространства. Он шесть лет ждал разрыва сердца и был готов к нему. Сердце у него никуда не годилось. С войны он носил в нагрудном кармане Евангелие в черном переплете. Он читал его. А газету получали для того, чтобы мать протирала ее листами оконные стекла и грязную газовую плиту, а также ублажала ею своих жильцов. Это давало ей законное право входить к ним в комнату, когда они были дома. Это обходилось дешевле, чем если бы она стала их угощать кофе с булочкой. Когда жильцы отсутствовали, она не решалась входить в комнату. Она боялась, что там обнаружатся порнографические открытки, противозачаточные средства, женские платья, горящая буддийская монахиня, красный флаг, заряженное оружие, обломки самолетов, заблудившиеся в лесу дети и старики, сараи в пламени пожаров, матери, сошедшие с ума, у которых были маленькие дети, должностные лица, Холмстрём — садист-убийца Кюллики Сари (или это был не Холмстрём?), атомная бомба, выпавший из подвесной люльки маляр, красивший наружную стену, ножницы, упавшие с гвоздя на стене...

Оконные занавески были утыканы булавками. Невозможно было выглянуть из-за них наружу. Отец не решался проходить вблизи окон. Если смотрел, то издали. Это помогало ему поддерживать настроение последних дней жизни. Он ничего другого не делал, как только поглаживал поверхности и доводил их до блеска. Маленькие вещи он не гладил. Чашкой кофе со сливками пренебрегал. Он никогда не прикасался там, где должны прикасаться руки. Поднимал за донышко или за край. Он думал, что если разобьет паралич, он не сможет оторвать кружку или дверь от руки. И желал, чтобы руки были всегда свободны. Он не желал быть застигнутым смертью врасплох. Он делал только то, что не меняло мироустройства, и никогда не перетаскивал вещи с одного места на другое. Воду пил из крана. На улице ходил по краешку проезжей дороги, а в парке — посередине пешеходной дорожки. Он посещал газетный зал библиотеки Каллио. Там он ничего не боялся. Там он поднимал стулья и держал в руках газету. Он не читал ее. Он разглядывал тех, кто читает. Там он чувствовал себя беззаботно: вахтер организовал бы доставку его домой. У него во всех карманах лежали чемоданные наклейки с его именем и адресом, а в бумажнике, кроме того, — удостоверение личности и врачебная справка. Он надеялся умереть так, чтобы полицейский был рядом. На дворе ругал шумных детей. Замечал каждую новую царапину на стенах коридора. Делал замечания тем, кто выколачивал ковры в неположенное время, когда следовало вытряхивать только постельные принадлежности. Примечал, что грузовики санитарно-очистительного предприятия роняют мусор на улице. Следил, где пачкали собаки. Шесть часов в день ходил по улицам. Он посещал общую баню и рассказывал там всем о полученном смертном приговоре. Ему была запрещена физическая работа, врач рекомендовал умственный труд. Посетителей бани это сильно развлекало. Ему приходилось избегать перевозбуждения: он не мог смотреть ни спортивные соревнования, ни кинофильмы. Он смотрел телепередачи. По утрам — программу из Таллина. Ходил тайком в ресторанчик Урпо есть жареную салаку. У него были все инструменты плотника, четыре нейлоновые рубашки, две пары черных ботинок, одни коричневые, черный и серый костюмы. Всю свою рабочую одежду он растерял. Он поворачивался всегда в ту сторону, куда смотрел, и спал на правом боку. Он мог показать местоположение своего сердца и очертить его границы. Он заранее купил место на кладбище и камни, чтобы обложить могилу по краям. Он называл жену мамой. Та называла его отцом. Не много у него нашлось слов для сына.

— Неужели они не дают тебе там еды? — сказал он.

Мать вышла, положение отца от этого ухудшилось. Он ступил полшага в сторону, где раньше стояла мать, и вернул равновесие. Потом переместился на шаг к окну. Теперь он уравновесил все помещение. Пелтола отодвинул масленку подальше от края. На большую предусмотрительность он не был способен. Мать взбивала подушку в общей комнате. «Упорядочено ли ваше питание?» — он помнил, что слышал это по радио. После еды его клонило ко сну. Это время опасное: способность к пробуждению понижается наполовину. Он вытянулся на диване-кровати. Сапоги снял, и они стукнули об пол. Потом перевернулся на живот, лицом в подушку. Отец и мать удалились в свою спальню.

Жилая комната была в то же время и швейной мастерской. Здесь стояла швейная машина, на которой можно было вышивать узоры и пришивать пуговицы. Она работала на электричестве. Посредине большой круглый стол, на нем материи и выкройки из вощеной бумаги. На полу лоскутки — треугольники и порванные четырехугольники. Около дверей — короткая вешалка, четыре деревянных костыля. На одном болталась прозрачная модная накидка, из тех, что во время дождя продают у дверей больших магазинов прямо из картонных коробок. Они в такой упаковке, что умещаются в кулаке, но стоит их расправить, и уже никуда не денешь, только на гвоздь. Это была накидка Сирпы Мякинен. Всегда, как только Пелтола начинал засыпать, Сирпа пускала в ход швейную машину. Когда Пелтола открывал глаза, он видел одинокую сосну, ветки ее раскачивались. Хорошо бы открыть глаза еще раз, но у него не было сил. Все время Сирпа Мякинен была в комнате. Она шила юбку — такую длинную, что когда они с матерью расстелили ее, мать стояла в конце своей спаленки, а Сирпа — у окна общей комнаты. Юбка была десятиметровой длины, и вместе с тем такая же узкая, как обычная юбка, вся как труба. «Разрежьте ножницами», — попросила их юбка. Они начали наперебой отговаривать ее, и Сирпа сказала: «Это ты меня такой сделала». Та ответила ей, что не она ее такой сделала, а замерзшие ступени на Стуренкату, перед деревом-сморчком. Пелтола боялся возвращения постоянного кошмарного сна, и он все-таки снова увидел его.

Хлопнула дверь. Саллинен и Кнуру ушли на работу. Было 6.45. Пелтола поспешно встал. Он увидел лоскутки и их общедоступную геометричность. Сирпа Мякинен проживала в четвертом квартале на улице Алексиса Киви[16]. Она успела перейти Ваазанкату и Хельсингинкату. Она шила вместе с матерью дамские платья для маленького предприятия, которое продавало их как фабричные. Она шла шить их. Ее походка была медленной, она уже миновала Хельсингинкату. Она не спеша перешла ее, так как была инвалидом. На нее не смели наехать.

Пелтола натянул сапоги и застегнул куртку. Во рту скопился большой комок, который он не решался проглотить, так как не знал, что это, — может быть, шерстинки маленьких грызунов или птичьи косточки? Он пошел сплюнуть в унитаз. Попробовал высчитать, сколько времени проспал, но не смог. Отец и мать слушали по радио утренние наставления проповедника. Хрипловатый поп поучал: «Многие ли из нас всегда останавливаются послушать слово божье? И тем не менее мы все стремимся к освежающим источникам, как звери к водопою. Божье слово бурлит, как чистейший родник, и его вода питает нас. Божье слово одинаково звучит в кафедральных соборах больших городов и в отдаленных лесных сторожках. Его свежести ничто не портит. Много раз христианин ищет настоящие слова, но не находит их, и мир слышит его заиканья, и в этом служит утешением светлое слово божье, к которому можно вернуться и учиться новым словам и надеждам».

— Мне нужно ехать сейчас же, до свиданья, — сказал Пелтола в щелку спаленки.

Отец не поднял головы, он сидел нагнувшись и слушал. Мать взглянула, но не поняла. Пелтола открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Дверь с такой силой втянуло внутрь, что она хлопнула. Это было проделкой сквозняка.

Лизбет сидела на корточках за стойкой. Перед входной дверью стоял стул в знак того, что ресторан еще не открыт. Когда она подошла убрать стул, Пелтола приоткрыл дверь машины и крикнул через дорогу: «Хэй!»

Держа стул на весу, Лизбет взглянула на него. На ней были черные чулки, синяя юбка и белый передник. Солнце ликовало в ее желтых волосах, их было так много, что она была не в силах их укротить и властвовать над ними. Они падали на глаза, и она отбрасывала их назад левой рукой. Они освещали весь ресторанчик. Чтобы их погасить, пришлось бы пять лет проработать в ночном ресторане Марска.

— Еду за город, давайте со мной, — пригласил Пелтола. Он старался говорить тише.

— Что? — рявкнула Лизбет.

— Отправляюсь в увеселительную поездку, приглашаю вас. К концу дня вернусь. Я буду в Сюсмя. Там можно поплавать.

— У меня нет купальника, — сказала Лизбет,

— Это не важно.

— Да я сейчас не успею.

На Лизбет была, такая мини-юбка, что приходилось наклоняться до самой земли, чтобы прикрыть подолом колени. Она не носила бюстгальтера, боялась рака. Груди досаждали, приходилось укладывать их, и обычно она их приподымала как можно выше и опиралась спиной о дверной косяк.

— Вы поспеете уже к восьми обратно, если все будет удачно.

— Конечно, я согласна, — сказала Лизбет и унесла стул. Потом она пошла на кухню. Через десять секунд Урпо появился у входной двери.

— Моро[17], — приветствовал Урпо.

— Моро.

— Когда на гражданку вернешься?

— Осенью только.

— Хорошей тебе погоды, — пожелал Урпо.

Урпо подбил Лизбет здоровенный синяк под глазом. Он ломал ей руки и омрачил ее настроение одним только словом. Лизбет вернулась из кухни и принесла тарелку с пуговками масла. Позади стойки она нагнулась и поставила тарелку на нижнюю полку. Потом подошла к репродуктору, вытянулась на цыпочках так, что юбка поднялась до середины бедра, и сделала звук громче. По радио пел король танго Эйно Грен: «Любимая, вернись, жду тебя, смотрю на дорогу утром и вечером. Дорогая моя, вернись...»

Лизбет начала поправлять скатерти на столиках в витринном окне. На безымянном пальце ее правой руки было золотое кольцо с большим желтым камнем, на шее на тонкой золотой цепочке — маленький черный крестик и круглые серьги в ушах, а на запястье — красный резиновый браслет, на котором был ключ от кабинки купальни. Он был золотой, и если показать его распорядителю в «Приюте рыбака», то можно получить доступ в отдельный кабинет через внутренний ход.

— Твоя размазня пригорает! — прокричала Лизбет Урпо.

Урпо затрусил на кухню. Лизбет шлепнула его по заду, засунула подол его рубахи в брюки и поправила воротник. У него был шиллеровский воротник.

Пелтола выбрался из машины и прошел в ресторан. Он и сам не заметил, как это случилось.

— Могу я получить маленькую чашечку кофе? — спросил он.

Лизбет смотрела в окно. Она всматривалась сквозь стекло и скалу в какое-то очень далекое место, потому что и оттуда кто-то смотрел сюда, но был так далеко, что не был бы виден, даже если бы его подняли в воздух на полкилометра.

Лизбет очнулась и подала чистую чашку. Стеклянный кофейник стоял на электроплитке в конце стойки. Каждый мог наливать кофе сам. Пелтола налил полчашки, потом еще немножко подлил. И так несколько раз. Потом стал чайной ложкой вынимать из стеклянной вазочки кусочки сахара. Никак не удавалось подхватить намеченный кусочек, не давался и тот, что был рядышком, пришлось брать какой попадется.

— Восемьдесят пенни. — сказала Лизбет.

— Я просил маленькую чашечку, — сказал Пелтола. — Я доплачу в следующий раз. Идет? — Он положил на стол пятьдесят пенни. Лизбет ничего не сказала.

— All right, — сказал Пелтола и отлил немного кофе из чашки обратно в кофейник. — Сахар еще не успел растаять, —заметил он.

Он поднял чашку и понес ее на дальний столик в углу. Он нес чашку поверх столов и стульев. Поставил чашку, сел, снял фуражку и положил на стол. Она была здесь как на голове. Он переложил ее на стул, и теперь она была как бы в ногах.

— Доплата будет тридцать пенни, — напомнила Лизбет.

— Но я отлил отсюда обратно в кофейник.

— Это большая чашка.

— У меня только полчашки.

— Это не считается, раз большая чашка.

— Но я просил маленькую.

— Надо было говорить громко, чтобы слышно было.

— У меня тихий голос.

Такого Лизбет никогда не слыхала. Урпо пришел за стойку и начал рыться в ящике с ножами, вилками и ложками.

— Ножи и ложки перемешались.

Урпо взял вилку, где между остриями застряла большая ложка, и начал трясти. Ложка отлетела куда-то в сторону.

— Видела я сон, что была в церкви, — сказала Лизбет. — У меня было очень короткое подвенечное платье и фата.

— Так у тебя и должно быть, — сказал Урпо.

— Жених начал было надевать кольца на мои пальцы. На все мои пальцы надел полным-полно колец, они стали падать так, что звенело. Я смотрела в сонник. Потеря колец означает, что ваш брак окажется счастливым. А если получаешь кольца, то знай, что будешь несчастной. Я получила их так много, это означает ужасно много несчастий. Ну а так как кольца упали, ничего и не будет. Я избавлюсь от многих ужасных несчастий.

— А кто был жених? — спросил Урпо.

— Не видала, кто это был. Охота была смотреть!

— Переменим предмет разговора, — сказал Урпо. — Пойду-ка посмотрю у дверей, так будет вернее.

Урпо начал писать мелом на черной доске меню:

Пелтола дал ход и медленно поехал. Он повернул налево и спустился к перекрестку. Там скопилась вереница машин. Он переехал через улицу и снова свернул налево. И вклинился перед такси. Таксист попробовал в последнюю минуту закрыть щель, но машина не послушалась его. Такого еще никогда не случалось с таксистом в Хельсинки. Таксист поехал рядом и попытался обогнать, но он шел всего на сантиметр от идущего впереди фольксвагена. Цистерна с газом спускала лишнее давление и выла полминуты так, что было слышно далеко вокруг. Это было извещение потребителям: забирайте газ, да поскорее, не то бак лопнет. Воздушное марево плясало вокруг машин, ухудшая видимость. Сиденье жгло руку.

Пелтола чувствовал себя выжатым досуха, он видел иссушающий сон. Печаль высушила сны. То был горестный сон. Нужно было куда-нибудь убрать руку с сиденья. Он впустил воздушную струю слева. Дуло в колени и холодило их. Пот стекал на кончик носа и капал с него. В каплях был виден спектр. Пелтола пробовал отвлечь внимание на что-нибудь другое. Велодром был виден только снаружи, но беговая дорожка всегда была перед глазами. Медицинская сестра в белом шла по боковой улице к женской больнице. Она была как тряпичная кукла. Так казалось из-за белых чулок, только волосы были черны. Маленькая белая куколка. Закрывает глаза, когда ложится, и говорит «мама», когда ей нажимают на живот. Она говорит это по-шведски: «мамма». Конечно, она была не кукла, умела сама раздеваться и одеваться, и когда она произносила «мамма», то имела в виду женщину, которая родила.

За пределами города на прямой асфальтированной дороге, метров за двести впереди, была лужа. Тысячи песчинок блестели на асфальте. Спидометр начал показывать сто. В тени леса он снизился до девяноста. Пелтола думал о воде и думал так упорно, что произнес: «Пяйянне». Он перечислял названия озер. Последним было Лизбет.

Два молодых любителя бесплатной езды с рюкзаками за спиной топали по краю дороги. Они показывали армейской машине большой палец. Это были молодые пацифисты, которым представлялся случай проверить, насколько их взгляды разделяют в армии. Они сейчас искали подкрепления. У каждого на шее висела гитара. Это были шикарные высокие парни. У каждого светлая борода и красный рот, белые зубы и красный язык. Они пели и сами сочиняли тексты, какие им нужны. Им не требовалось их слишком много. Они скрещивали руки только вместе с девушкой. Свободной рукой они гоняли бабочек, которые кружили вокруг девушки и клеились к ней. Бабочки высасывали из девушки мед, и ее синие глаза им представлялись синими цветками, а кончики грудей — красными. Мир был прекрасен. Он был полон иных стран и красивых чужих цветных рас. Парни пели по-английски.

Пелтола добрался до казармы в Хеннала. Это самое старое из предместий Лахти. Казармы построили давно, еще русские. За оградой сидела маленькая девочка и смотрела на пробегающие машины. Она построила рядышком свой дом. Тут была черная плита и большой красный мяч. По другую сторону дороги — предместье Лауне. Достаточно просто знать это. Пелтола переехал железнодорожный мост и спустился к автостанции. Отсюда он поднялся на пологую горку и выехал из города. Это был пятиминутный городок.

У канала Вяксу Пелтола съехал с асфальтовой дороги на песчаную. Он расстегнул ворот и ощупал шею. Она была холодная. До взгорья Пулкила он ехал впритык к грузовику с песком. Это был проданный и купленный песок, и цена его поднималась с каждым километром. Воздушное течение сдувало песок. За время езды нижний слой успел просохнуть. Сквозь щели бортов песок стекал на дорогу. Спиной к кабине сидел старик в кепке и прочной синей блузе. На такую тяжелую работу — грузить лопатой песок в кузов грузовика — можно подыскать только старого, бедного человека. Загорелая рука шофера высунулась из окошка кабины, она была как бедро борца-спортсмена. Шофер хотел прихватить еще загара. Старик видел, как взвивались в полет песчинки, и удивлялся — это было как дымок. Грузовик не уступал пути. Он был так дряхл и изношен, что нельзя было решиться съехать к краю дороги. Тяжелый груз удерживал его в целости. При подъеме на взгорье понадобилась и левая рука шофера. На горке шофер бросил старику сигарету. Это была плата за предобеденное время. Старик не заметил сигареты.

Пелтола не мог этого больше видеть. Он съехал с дороги в лесок на полянку и остановился здесь; метрах в пятидесяти стояли две машины, а подальше, в конце мыса, по крайней мере три. Справа выглядывали маленькие дачки. Пахло смолой и водой озера. Пелтола прошел между деревьями и приостановился посмотреть на озеро. Никто не звал его туда. Маленькие волны, медля, подкатывались к берегу и умирали одна за другой. Если смотреть на них, то ни о чем думать невозможно. Рядом кипятили воду, подпирали жердью кофейничек на костре.

— Удивительная вода, никак не закипает, — говорили они.

Им было невдомек разжечь костер побольше. Вокруг него хлопотали две пожилые пары, их дети были уже большими. Дети были симпатичные, особенно сыновья. Дочки слишком упитанные. Они собирали сучья для костра и несли их у своей груди, как кукол. Где-то работал мотор, словно швейная машина. Из-за мыса быстро выскочила лодка, можно было подумать, что ее оттуда вытолкнули. На взлете она блеснула, а потом стала падать и стремительно пронеслась мимо, как будто прямым путем вниз, только корма ее держалась на воде.

Пелтола нагнулся и взял камешек — на память, но тут же метнул его в озеро метра на три и пошел к своей машине. Он заметил, что шагает в одном темпе с мужчиной на дороге. Это стало неприятно. Он попробовал изменить шаг, и опять оказалось, что теперь идет в ногу с молодым человеком, который семенит короткими шажками, волоча из лесу сухостой для костра.

Грузовик с песком был уже на противоположном берегу. Оттуда переправлялись рейсовый автобус и две маленькие машины. Здесь ожидала переправы легковушка, которую вела женщина средних лет. В машине никого больше не было. Паром вел паренек. Пассажиры автобуса фотографировали его и болтали. Они курили и говорили, выпуская изо рта дым. Кондукторша автобуса была в серой форме. Сюда входила и маленькая продолговатая шапочка-лодочка, которая держалась на голове, только если прочно прикрепить ее шпильками к прическе. Девушка была некрасива. Автобус, рыча, съехал с парома. Шофер высунул голову из бокового окошка и озабоченно оглядел сторону автобуса во всю его длину. Кондукторша повисла на поручнях открытой двери и осмотрела автобус с другой стороны. Дама въехала на паром, Пелтола за ней. Женщина не выходила из машины, она взяла с сиденья рядом женскую газету и стала читать. Мужчина такого не сделал бы, но у него и нет столь притягательной газеты. Дама отложила сложенную вдвое газету и съехала с парома, не задерживаясь ни на миг.

Участок дорожного строительства напоминал дорогу в Суомуссалми после боев во время «зимней войны». Она была забита вполне пригодным оборудованием: два грузовика, трактор-тягач, обычный трактор с камнеуборочной машиной на прицепе. Поливальная машина орошала дорогу, тут употреблялась прекрасная вода. Строители загородили турникетом левую сторону, и один из рабочих управлял движением с помощью ручного жезла. У них были красные фуражки с козырьками. Кое-чего им не хватало, а именно грабель для щебенки и дорожного катка. Они были еще на подходе за полкилометра. Так как прибывшие попали в толчею, то не сумели разобраться своими силами и позвали инженера посоветовать и начертить на бумажке, что тут надо делать. Вторая поливальная машина шла навстречу. Она иссякала. Шофер съехал в сторону, проворно соскочил на дорогу и начал ногой обстукивать покрышки. Он осматривал машину, как самого себя в зеркале.

Было облачно. Типичный день середины лета. Ранним утром — ни облачка. Часам к восьми можно было разглядеть первые барашки у самого горизонта. За утренние часы их поприбавилось. К одиннадцати появилось три-четыре облачных круга, и уже покрупнее. Зенит был свободен. А после полудня облака заполнили весь небосвод. К вечеру они исчезнут, разве что останется перед заходом солнца одно облачко величиной с кулак. Оно потемнеет в сумерках. Так цветет небо.