Крытая танцплощадка была переполнена. С высоты моего роста казалось, что присутствуешь на марше кавалерии — плечи и головы танцующих опускались и поднимались, словно их владельцы покачивались в седлах. Танцевали по-разному — кто как... В основном размахивали руками, более-менее ритмично дергались на месте, не переставляя ноги — экономили подметки.

Некоторые считают танцы чем-то вульгарным. Я же посещал танцплощадки весьма охотно, поскольку здесь всегда можно было встретить кого-нибудь из «танцкоманды», то есть таких же, как я, поклонников нехитрых развлечений. Зимой можно культивировать любовь к кинематографу, обожать телевизор до рези в глазах и театром порой лакомиться, но летом, летом я предпочитал всему танцы.

Я посмотрел на часы. Времени в обрез. Что делать? Послушать музыку и идти восвояси или сделать «круг почета», посмотреть, нет ли кого из знакомых?

Мое внимание привлекла рослая красавица лет девятнадцати, двигавшаяся раскованно, пластично, явно наслаждаясь музыкой и легкостью исполнения немудрёных «па». Шажок вперед, прыжок назад, голова — в одну сторону, руки — в другую.

Смолкла последняя музыкальная фраза, площадка стала быстро пустеть.

Я пристроился неподалеку от того места, куда высокий парень в черной майке, украшенной серебряным долларом, привел понравившуюся мне девушку. Стоял боком, в их сторону не глядел, но все слышал, все примечал. Предстояло уточнить: пришли они вместе или порознь, насколько он ей нравится, и основное — полезет в драку сразу или погодя.

Парень с долларом что-то говорил девушке, но она слушала вполуха, смотрела по сторонам, будто кого-то поджидала.

Может, меня?

Грянула музыка. Я на какую-то долю секунды опередил «долларового» парня, пригласил и втянул обрадованную красавицу в гущу танцующих. Мы затоптались в полуметре друг от друга. Кажется, я ей глянулся, несмотря на то, что был в повседневной клетчатой рубашке и штанах могилевского пошива.

— Брат не обидится? — кивнул я. — Один стоит.

Она рассмеялась, отрицательно покачала головой.

Мне б задать еще несколько зондирующих вопросов, но тут к нам нахально присоединилась пара, потом еще и еще. Кружочек стал кругом, в центре которого лихо отплясывали добры молодцы в стройотрядовских робах.

Я улыбался, делал знаки — мол, что поделаешь, и она улыбалась в ответ, согласно кивала: понятно, чего уж тут. Нет, я ей определенно нравился.

Танец кончился. Начиналась новая фаза несложных танцевальных отношений.

Я бесцеремонно отвел руку как бы выросшего из асфальта «долларового» мальчика, взял под руку Светлану (она так назвалась) и сказал оцепеневшему претенденту:

— Света — моя кузина. Не вздумай хулиганить — наших здесь много.

Парень отошел молча.

Проследив за ним, увидел, как он показал на меня кивком мрачнейшим типам, которые ошиваются на всех площадках и жаждут одного — подраться. При этом результат их не волнует. Главное — участвовать!

Самое время сниматься с якоря и поднимать паруса.

— А не повосхищаться ли нам видами ночного моря? — задал я риторический вопрос.

Через минуту мы шагали по аллее в сторону крутого обрыва, с которого можно любоваться пейзажами, а заодно и загреметь, если оступишься. У кромки обрыва девушки, с которыми хаживал сюда, старались держаться покрепче за мой локоть, а я использовал это для демонстрации своего мужского бесстрашия перед бездной.

На полпути к цели схватил Свету за руку, нырнул с ней в кусты.

— Куда? Не хочу! — дернулась она. Я держал крепко.

— С той стороны луна плохо видна, — сказал неубедительно.

— Но нет луны! — справедливо заметила Света, продолжая вырываться.

Мы выскочили на параллельную аллею. Оглянулся. Никого. Отпустил руку.

— Больше не буду.

Она потирала кисть и не решалась идти дальше.

Я изобразил на лице искреннее раскаяние и пообещал голосом пай-мальчика;

— Честное благородное!

Мы остановились на краю обрыва. Слева и справа нас закрывали от людского глаза кусты. Кустарник рос и на склоне, у подножия которого начиналась территория порта. Там громыхало, посвистывало, скрежетало. Мерцали огоньки. Луны действительно не было. Тем лучше.

— Это — судоремонтный, — резвым голосом экскурсовода объяснял я, указывая на строения правой рукой, а левой пытаясь как можно незаметней обнять прекрасные плечи. — Это — маяк. Там — первый причал. Холодильник. «Красные» склады...

— Ты всегда такой? — прокурорским голосом спросила Света, сдергивая мою руку.

— Какой?

— Шустрый.

— А что?

— А то. Обниматься спешишь, будто на поезд торопишься.

— В общем, ты недалека от истины, — вздохнул я. — Но интересно получается... На танцах можно, а тут...

Сзади совсем неделикатно кашлянули, прервав таким образом нашу светскую беседу.

Оглянулся. Нашли все же! Ого! Полдюжины! Впереди общественным обвинителем возвышался «долларовый».

— Девушка, удались! — предложил один из танцевальных инквизиторов с бицепсами Поддубного.

Света вцепилась в мою руку.

— Сейчас закричу! — пригрозила она. — Что это все значит?

— Ты нам не нужна. Желаем с ним побеседовать, — усмехнулся «долларовый».

— Девушка! — с угрозой повторил сателлит «долларового».

— Э, Светунчик, — освободил бережно руку, — это мои детсадовские друзья. Груз воспоминаний тяготит их.

Света колебалась недолго. Крепко обняла меня и чуть слышно шепнула:

— Я за милицией.

Пришлось чмокнуть ее в лоб, благословляя на подвиг.

Она прошла между расступившимися храбрецами и исчезла в темноте. Мне стало любопытно, как долго будет спешить помощь. Превращение в ромштекс длится гораздо быстрее.

— Судя по всему, — медленно отступая к кромке обрыва, констатировал я, — намечается классика — семеро на одного. О-опытные ребятишки подрастают в нашем городе. Я ж предупреждал! — восторженно заорал я. — Наши идут!

Наемники и «долларовый» невольно посмотрели в сторону указующего перста.

Прыжок! Я исчез.

Ловко сворачивая на невидимых сверху, но хорошо знакомых мне поворотах тропинки, то подпрыгивая, то придерживаясь за ветви кустов, кубарем скатился с обрыва, тормознул у деревца, крепко обхватив ствол.

Сверху донеслись испуганные голоса:

— Загремел!

— Атас!

Они исчезли, а на смену, заливаясь соловьями, к обрыву подбежали вызванные Светой охранники правопорядка. Их уже не видел — быстро шагал по территории судостроительного завода к забору порта. Приходилось торопиться — смена начиналась в девять.

Перелез через забор по предусмотрительно подставленным кем-то ящикам, пропыхтел по вязкому песку пляжа, пересек площадку, на которой сохли тюки индийской мешковины, свернул влево, оставил позади мастерские, справа — седьмой и восьмой причалы, где, я знал, вкалывала на генгрузе моя бывшая бригада, помчался по дороге, ведущей из порта.

Спешил на свою новую роботу.

В дежурной комнате дневная смена передавала дела заступавшей ночной, то есть, в данном случае, моей.

Замер у двери, посмотрел в щелку.

Инспекторы, все в серых блузах, смена напротив смены, сидели по обеим сторонам составленных в ряд тяжелых письменных столов, обменивались папками с документами.

Старший смены, Володя Тарасов, сидел во главе собрания, заглядывая в листок, зачитывал по порядку.

— Восьмой причал. Кобец.

Инспектор, докладывавший обстановку, передал Кобцу папку.

Тут, пригибаясь, вошел я, стараясь держаться поближе к вешалке на ножках, на которой гроздьями висели фуражки с зелеными околышами.

— Хорунжий! — нахмурился Тарасов. — Девятый причал. Почему опаздываешь?

— Кто? Я? Ничего подобного. Как раз вовремя поспел.

— А он опять прямо с танцев, — чмыхнул в нос Кобец. — Пора на профсобрании ставить вопрос о его срочной женитьбе.

Под смешок присутствовавших, усевшись на свой стул рядом с Никитиным, принял панку, заглянул в нее.

— Хорунжий, — сказал Тарасов, — после пересменки пойдешь не на причал, а на досмотр с Никитиным. На семнадцатом складе бой бренди. Продолжаем. Десятый причал...

После передачи судовых погрузочных документов Тарасов зачитал несколько информаций Главного Таможенного Управления.

— Руководство напоминает, что в связи с работой на проходной возрастает необходимость изучения второго и третьего языков. Серопян! Вы знаете почти все языки Ближнего Востока, но, работая с новозеландцем...

— Слушайте, я не виноват, что он доллары в рот засунул! — вскинулся смуглый Серопян. — Что-то такое по-английски говорит, а что — непонятно.

Тарасов продолжал:

— Все равно обязаны посещать курсы английского. Тем более, что сами пожелали учить его. Далее... Наше внимание обращают на опасность работы в трюмах траулеров. Рыбная мука разлагается и выделяет токсичный газ. При досмотре таких трюмов работать в противогазах. Пересменка закончена. Все по местам. Хорунжий, не забудь папку с бланками. Вечно приходится напоминать.

Я чертыхнулся про себя. Единственный раз забыл, а второй раз при всех напоминают!

Шагал с Никитиным к громаде многоярусного восемнадцатого склада, вспоминал Свету. До конца танцев почти два часа. С кем она сейчас?

— Доиграешься, Юрка, что начальство на аттестации тебе фитиль вставит. Стажерский срок ведь не закончился. Где твой галстук? Фуражку надень! Почему фуражку под мышкой носишь?

— Не люблю лишний раз гербом козырять.

Все же я вынул из кармана галстук, нацепил на форменную блузу, нахлобучил фуражку. Не мог сознаться, что стеснялся носить форму, дававшую большие права в порту.

— Да надень ее как следует! Носишь, как уркаган — лица не видать.

— Ох, и зануда ты, Володька! — покосился я на орлиный профиль. — Как тебя жена терпит?

— Юрка, привет! — поздоровался дядя Миша, старый швартовщик. — Тю! Ты в таможне? Когда успел?

— Когда, когда... Газеты читать надо. Указ был специальный.

Мы пожали друг другу руки. Никитин, не останавливаясь, шагал далее.

— Ну, как дела на границе? Бдишь?

— Бдю. Граница на замке, — подмигнул я. — Идите во-он тем леском. Побегу. Работа.

Мы еще раз пожали руки, и я поспешил присоединиться к недовольному Никитину. Некоторое время он молчал, но вскоре заговорил раздраженно, резко:

— Юра, я, как твой официальный наставник, напоминаю — ты давно не грузчик, а лицо официальное, скоро будешь работать в системе Внешней Торговли. Знакомых у тебя много, но останавливаться и болтать с каждым... Веди себя серьезнее!

Я слушал, поддакивал и думал о своем. Если б не случай, не стал бы таможенником, и кое-кто из бригады не советовал. А уборщик территории с недвусмысленной фамилией Тупицкий нехорошо засмеялся и как-то путано намекнул, что был-де уже какой-то таможенник, которому кто-то когда-то отбил печень за излишнюю ретивость...

Подонков типа Тупицкого я не боялся, знал, что это народ трусливый, двуличный, но понимал, что служба на границе — не мед и порой опасна.

Мы подошли к восемнадцатому складу.

Меня все время не покидало ощущение, будто я сачкую. Пришел вот на работу, должен, как прежде, потеть, рвать пупок, а вместо этого — хожу, разговариваю... Чудно!

Едва остановились на лестничной площадке третьего этажа и нажали кнопку звонка, как дверь, обитая железом, открылась, и мрачный, неразговорчивый магазинер повел нас по гулкому помещению в угол к столу, где лежала документация.

Сегодня списывали разбитые, треснувшие бутылки бренди. Посуда стояла всюду — на столе, на ящиках, на стеллажах. Остро пахло спиртным.

Никитин уселся за стол, излишне придирчиво, на мой взгляд, проверил документацию, что-то подсчитал на клочке сепарационной бумаги.

— Все точно, все сходится, проверяли, — маялся рядом заведующий складом.

Я посмотрел на магазинера, на двух грузчиков, шептавшихся в углу, почуял неладное.

— Слишком много боя, — заметил Никитин. — Один трюм разгрузили, а убытков — целый грузовик.

— Форс-мажорные обстоятельства, — проскрипел завскладом. — Море шутить не любит.

— Где второй помощник?

— Сейчас придет.

И точно — раздался звонок, лампочка над дверью зажглась, магазинер поспешил впустить второго, то есть, грузового помощника, с судна которого выгружалось бренди.

Пока Никитин, второй и завскладом договаривались о процедуре контроля, я неторопливо обошел помещение и под горящими взглядами грузчиков и магазинера извлек из разных закоулков несколько целехоньких бутылок.

— Это что значит? — взвился Никитин,

Последовал разговор на повышенных тонах, затем — повторный досмотр склада.

— В следующий раз, — пригрозил Никитин, — милицию вызову!

— Да это не в нашу смену, — трясся от страха магазинер. — Мы только заступили.

Никитин махнул рукой помрачневшим грузчикам:

— Начинайте.

Грузчики с похоронными физиономиями брали бутылки, выливали остатки на решетку сточного люка, складывали бой в деревянные ящики.

Никитин, второй и завскладом считали, а я вышел из помещения, спустился по лестнице, прошел через первый этаж, где высились штабеля алюминиевых чушек, грядами лежали огромные скаты, пирамидками выстроились бочки с маслинами, прошел коридорчиком и оказался на площадке между железнодорожной колеей, на которой стоял состав, и стеной склада. Здесь был телефон, имеющий выход в город. Отсюда я часто звонил своим девчонкам...

В иллюминатор бара заглядывала полная бледная луна. Под ней, сливаясь с чернотой неба, искрилось влажно дышащее море. Старик «Амур» — угловатые формы, запутанные ходы-переходы, просторные каюты — скользил по зыбкому простору, оставляя за собой бесконечную ленту тающей дороги.

Луна была хорошо видна стоявшему за стойкой Морозову. На его лице застыла дежурная улыбка, похожая на оскал. Выпуклые глаза начинающего лысеть бармена были холодны, а в них — вечная злоба.

Чего, спрашивается, радоваться, если радиограмма от Ильяшенко до сих пор не получена, и теперь надо ломать голову над судьбой крупнейшей партии золотых монет?

«Что-то определенно не то, — нервничал Морозов, протирая стаканы. — Склероза у Ильяшенко не намечалось, а радиограммы нет».

Он наливал клиентам напитки, смешивал коктейли, откупоривал оранжад и кока-колу, отсчитывал сдачу, переводил неустойчивую валюту в более расхожую, иногда посматривал на себя в зеркало, висевшее между иллюминаторами.

«Ну, дашь мне двадцать пять? Волосы на пределе, уши торчат, морда змеиная...»

Он запирал двери бара, когда из-за поворота возник Кучерявый, второй механик «Амура». По его налитым кровью глазам и неверной походке Морозов легко определил степень опьянения.

— Шеф, не закрывай, — бабьим голосом попросил Кучерявый.

Он, как все не вышедшие ростом люди, старался держаться прямо, но теперь, как ни пыжился, это ему не удавалось.

— Завтра, — буркнул Морозов, волком косясь по сторонам. — Все разговоры — завтра.

— А мне надо сегодня, — упрямился Кучерявый, дыша перегаром.

Он ухватился за створку закрываемой двери.

— Я по делу! По  н а ш е м у  делу!

У Морозова екнуло сердце, и он поспешил впустить механика в бар, где тот, сразу подойдя к стойке, налил себе из первой попавшейся под руку бутылки. Привычный жест, запрокинутая голова со светлыми, гладко зачесанными волосами, и содержимое исчезло в глотке.

— Это и есть твое «дело»? — спросил Морозов.

— Тихо! — поднял руку Кучерявый. — Значится, так...

— Идем в подсобку, там расскажешь, — потянул его Морозов. — Ну, Сашенька, ты даешь!

Подсобка располагалась сразу за баром. Здесь было тесно от большущего холодильника, посудомоечной машины, но зато прохладней, чем в баре.

— Скажите, какая таинственность, — капризничал Кучерявый, плюхаясь на картонный ящик. — Может, скоро прикажешь при встрече пароль говорить?

— Встань, Кучерявый! — прошипел Морозов. — Ты же на товар сел! Чего тебя принесло в такое время и в таком виде? Хочешь, чтоб по твоей милости?..

— Брось орать, кормилец, — поморщился Кучерявый. — И так в последнее время не по себе. Как пришибленный хожу, во сне ногами дрыгаю, от телефонных звонков шарахаюсь, а тут ты еще психуешь. Я с идеей пришел.

— Ну!

— Значится, так... Давай брать с этого раза с наших «клиентов» на тридцать процентов больше. Для них мелочь, а нам приятно.

— Чего это вдруг?

— Непонятно, Юрик? Объясняю популярно... Во-первых, золото дорожает с каждым днем. Для всех дорожает, даже для Штатов. А мы как назначили одну цену, так точка. Получается, что для наших денежных мешков оно на прежнем уровне. Ну, а во-вторых, скажу честно... Хочу подавать в отставку. По состоянию здоровья. Что-то с нервами...

— Как? Уходишь с флота?

— Какого флота? Выхожу из нашей «фирмы». Понимаешь, мы столько нагребли — жуть! У меня только... В общем, много. И у тебя в загашниках имеется. Я больше не могу.

— Так-так, — заволновался Морозов. — Куда же ты, Санечка, дружочек мой, собирается уходить? Перепил?

— Не пьянее тебя. Объясняю русским языком: мне надо отдохнуть, в санаторий съездить, пожить спокойно. В институт хочу поступить.

— Какой институт? — захлебнулся от приступа ярости Морозов. — Зачем? Мало имеешь? Инженером захотел стать? У тебя же есть мореходка!

— То средняя, а я хочу в университет, на юрфак, — невозмутимо объяснил Кучерявый. — Стану юристом, никто меня из пушки не пробьет. На досуге кое-какую литературу почитываю. Кстати, знаешь, под какую статью мы попадаем согласно уголовному кодексу?

— Пошел ты со своим кодексом! — выругался Морозов. — Ну, ты, Сашечка, даешь! С тобой не соскучишься!

— А может, искусствоведом стану, — бубнил Кучерявый. — Я в кино люблю ходить. С артистами хочу знакомиться. У меня все переборки в их портретах...

— Всё?

— Нет, почему-то оглянулся Кучерявый. — Есть идея насчет «обмануловки». Будем выдавать «клиентам» золото меньшей пробы. Знаю, где такое можно достать. Ни за что не отличишь от настоящего.

— Слушай, «идейный», — устало опустился на ящик Морозов. — Все понятно, но... жадность фраера сгубила. Ладно, старик, успокойся. Выбрось из головы отставку, а я тебе и за «рацуху», и за «идеи» выделю процент. Все великолепно налажено, колесо крутится...

Он вспомнил и разом осекся. На душе стало муторно.

— Так что не переживай. Вот придем, забросим якорь в «Трюме» и не спеша все обсудим.

— Ол райтик, май лав, — согласился Кучерявый, тяжело поднимаясь. — Кстати, хотел сказать — в этот раз понесешь сам. У меня нервы. Руки заметно дрожат. Будь!

И, не глядя на окаменевшего Морозова, вышел из подсобки, кое-как добрался до двери бара, открыл ее и исчез.

Морозов головой покачал. Ну, напарничек! Ну, троглодитик! На юрфак! Уж не «мильтоном» ли хочет стать?

Он вернулся в бар, чтобы спокойно разобраться в том, что наговорил Кучерявый.

Два первых предложения — о повышении стоимости монет и о подмене ему нравились. Но выход из «фирмы» и вынос... Это хуже. Это просто очень плохо.

Так же успокоительно гудел холодильник, так же хотелось спать, все было, как десять минут назад, но теперь глухая тревога заполняла Морозова, поднималась, как вода в подвале, все выше и выше, подступала комком к горлу, мешала расслабиться.

Перед уходом в рейс Морозов зашел к Ильяшенко, чтобы переговорить об очередной поставке золотых монет.

Бочкообразный Ильяшенко любил пиво, поэтому Морозов прихватил с собой полдюжины баночного. Сидя в кресле, смакуя пенистый напиток, Морозов развивал планы увеличения закупок, настаивал на том, чтобы операции приняли большой размах, чувствовал при этом необычный душевный подъем. Постоянная нервозность исчезла, уступала место самолюбованию, восхищению своей находчивостью, умением делать то, что по плечу избранным.

Ильяшенко слушал внимательно, поглядывал глубоко спрятанными глазками, постукивал грязным ногтем по массивной хрустальной вазе, и на его одутловатом лице пробегала тень сомнения.

— Все это увлекательно, — сказал, насмешливо улыбаясь, когда Морозов иссяк, — но сомнительно. Кажется, наше дело придется на время приостановить. В воздухе носится... — он неопределенно пошевелил пальцами, — ...что-то не совсем приятное. Пахнет, можно сказать, жареным.

— Имеете в виду что-то конкретное? — насторожился Морозов.

— Ничего определенного сказать не могу, но предчувствие, которое меня никогда не обманывало и помогало шесть раз избежать решетки, говорит — пора остановиться. На время.

Ильяшенко запустил пятерню в длинные сальные волосы, убрал прядь с узкого лба.

— Чистейший психоз, — пожал плечами Морозов. — Нужны факты. А так — тени бояться, глазки закатывать, фантазировать... Смелее надо быть!

Ильяшенко встал и, меряя комнату короткими ножками, стал объяснять, говорить о каком-то Тутышкине, которого назначили в ревизионный отдел и который роет под каждым, однако единственное, что уяснил Морозов, — планам грандиознейшего обогащения грозит крах. Постоянный приток денег уменьшится, вместо того чтобы стать полнее. Это не устраивало никоим образом. Поглядывая снизу на партнера, обнаружил, что тот похож на кабана — такая же посадка головы без шеи, такие же упрямство и осторожность.

Но ему не хотелось отказываться от планов.

— Вы же не станете отрицать, — нажимал он на Ильяшенко, — что, кроме вашей фабрики, перепродаете монеты среднеазиатам? Почему бы вам не расширить это направление?

— В Малую? — усмехнулся Ильяшенко. — Посмотрим, Юра, посмотрим. Переговорю с кем надо. Но обещать ничего не буду. Сам понимаешь. Раз Тутышкин сел на хвост, жди беды. А ты, если уж сильно хочется, припаси килограммчик. Может, и подыщу покупателя. Выгорит, дам, как обычно, радиограмму. В зависимости от суммы проценты могут измениться.

Ильяшенко ходил и ходил по комнате, поворачиваясь всем корпусом, а Морозов вдруг подумал, что кабанов валят жаканом. Но в лоб, говорят, стрелять бесполезно...

Теперь и неполученная радиограмма, и отказ Кучерявого выносить монеты смешались в одно.

Морозов подошел к холодильнику, достал бутылку «Мартини», налил стакан.

Вино не опьянило, не успокоило.

Закрыл бар, спустился палубой ниже, медленно пошел по длинному коридору со множеством тупиков и переходов. Неярко светили лампы, было тихо, и казалось, что он остался один в лабиринте судна, которое несется к опасному берегу.

Морозову было знакомо это подсознательное чувство надвигающейся опасности. Он ощущал ее кожей, воспринимал особыми рецепторами, подобно океанским крабам, улавливающим приближение цунами. Жизнь учила его остерегаться любых осложнений — всякие изменения, по крайней мере на первых порах, приводили к негативным результатам. Благодаря своей «мудрости», он всегда выходил сухим из воды. «Мы только мошки, мы ждем кормежки», — усмехался про себя Морозов, наблюдая, как другие лбы разбивают там, где следовало бы промолчать, уйти в сторону, подставить чью-то, пусть неповинную, голову вместо своей, согласиться с явной несправедливостью.

И сейчас он готов был дать стрекача, но, увы, до берега было далеко, да и там, на берегу, не было утешительного спокойствия — он являлся одним из ведущих колес сложной машины контрабандистских взаимоотношений. Он не мог уйти теперь так же легко, как прежде, от щемящего чувства приближающейся беды. Приходилось надеяться на лучшее.

Свернул за угол, осторожно приоткрыл двери и привычно нащупал ноги женщины, спавшей на верхней койке.

Наташа проснулась сразу, набросила халатик и выскользнула из каюты.

За ее спиной в темноте мощным насосом посапывала повариха.

— Что, Юр? — спросила Наташа, сладко позевывая. — Спа-ать хочется. Иди спать.

— Пошли ко мне, — шепнул Морозов, обнимая ее и зарываясь лицом в пышные белокурые волосы.

Увлек ее, слабо сопротивляющуюся, в свою каюту, расположенную неподалеку.

Вообще-то ему приелась эта однообразная любовь, но были моменты, когда требовалась женщина. В море человек остается самим собой, и Морозов не понимал и презирал моряков, плававших на сухогрузах и траулерах, проводивших в вынужденном воздержании долгие месяцы. Кроме того, отношения с Наташей служили неплохой ширмой на судне, где их считали женихом и невестой. К Морозову относились добродушно-снисходительно, отпускали на берег в иностранных портах вместе с Наташей, что помогало заниматься контрабандными делами.

Раньше, когда деньги для Морозова означали только эквивалент удовольствий, он немало потратился на Наташу, добиваясь ее расположения. Заводить новый роман, считал он, было бы накладно. Уж лучше тянуть лямку, приберегая денежки на что-то экстраклассное.

В каюте Наташа освободилась от объятий и, глядя на него, стаскивавшего рубашку, сказала «Юра» таким тоном,что он запутался в рукавах.

— В чем дело? — спросил глухо, пытаясь расстегнуть ворот.

— Юра, почему ты скрываешь?

— Что... скрываю? — пересохшим ртом спросил Морозов и услышал, как гулко забилось сердце. В голове вихрем пронеслись предположения. Откуда, как могла узнать? Видела в порту?

— Я же замечаю, что в последнее время...

— Что?

— Ты стал равнодушен ко мне. Раньше был такой внимательный, дарил ерундовинки...

— Фу, черт, — с облегчением стащил наконец рубашку Морозов. — Ну и денек!

— Да, Юра. Раньше ты был нежней, заботливей. А сейчас приходишь ко мне, чтобы...

Наташа опустила голову. Морозова передернуло. Вместо того, чтобы отвлечься, успокоиться, ему предстоит самому успокаивать, ублажать. Убить всех мало! Свалились на голову и требуют... Кретин Кучерявый — прибавки и санаторий, эта — каких-то нежностей. А кто ему прибавит? Кто ему отломит кусочек?

Он сцепил зубы и присел рядом с Наташей, почесывая грудь.

— Дела, Наташа, — начал и умолк. Что можно сказать в два часа ночи, когда от цифр трещит голова и не до слов? — Наташенька, у меня много работы... Кофеварка барахлит. Сама знаешь — рейсы тяжелые. Придем домой, во всем капитально разберемся. Потом поговорим, не сейчас.

— Я уже слышала «потом». Из-за твоего «потом» у нас уже полгода тянется медовый месяц. Людмила Львовна говорит, что, если что случится, ты меня бросишь.

— Какая еще Людмила Львовна? — не понял Морозов.

— Войцеховская. Повариха.

— Что твоя старая... кухарка понимает в любви! — взорвался Морозов. — Она молодой не была, не знает, как в молодости все сложно?

Морозов уже жалел, что не пошел сразу спать. Принял бы душ, выпил бы еще и — в койку. Теперь приходилось выяснять отношения.

— Нельзя же с бухты-барахты. Мы присмотрелись друг к другу, притерлись... Ты, конечно, права. Пора, давно пора все прояснить. Вытри глазоньки.

Он обнял ее, погладил по плечу. Скосив глаза на свой начинавший округляться животик, подумал, что, быть может, и впрямь пора... Самый раз.

Наташа прильнула к нему, и Морозов успел еще подумать: «Заговори про женитьбу, вверни пару слов о глазах — и бери любую голыми руками».

Потом он моментально уснул, а Наташа, встав с постели, зябко обхватила руками плечи, подошла к иллюминатору.

Тяжело шумела отваливаемая пластом невидимая вода. Море вздыхало в темноте. Вдалеке, чуть правее, начинало сереть. Постепенно проступали облака. Тянуло свежестью.

Наташа накинула халатик, посмотрела на Юру.

Он спал, приоткрыв рот. Из уголка тянулась тонкая струйка слюны. Глаза под веками метались.

Она погасила лампу и ушла к себе.

В своей каюте с наслаждением нырнула в постель и, поудобней устроившись, только стала засыпать, как Людмила Львовна окликнула ее:

— Опять к нему ходила? — И, не дождавшись ответа, сказала: — Смотри, Наташка, как бы потом плакать не пришлось. Дурит он тебя, ой дурит. Не нравится мне твоя обезьяна лупоглазая. У меня тоже в молодости Игорек был. Красавчик, светленький... Но и он, подлец, обманывал. Сказал, что другая от него забеременела. И на ней женился. А она только через два года родила...

Так как Наташа молчала, повариха вздохнула разок-другой и через несколько минут засопела вновь.

И без поучений Людмилы Львовны Наташа понимала, что Морозов обманывает. «Лупоглазая обезьяна» нравилась ей тем, что не была прижимистой. Правда, походы в рестораны, «ревизия» баров всех портов Средиземноморья, развлечения в Союзе — все было позади. Морозова словно подменили. Однако Наташа прекрасно знала, сколько зарабатывает бармен, и не желала выпускать из рук курицу, несущую золотые яйца.

Морозов спал беспокойно. Обрывки сновидений, куски фраз, смутное беспокойство рекой несли его куда-то в пропасть. Он чувствовал, что лучшим выходом будет пробуждение, но проснуться не мог.

Давно не спал он спокойно и глубоко. Завертевшись в «золотой лихорадке», был в постоянном напряжении. Осуществлялась давнишняя мечта — в руки плыли деньги. Большие деньги. И он не имел нрава расслабляться. Даже во сне.

Мальчишкой мечтал о плаваниях. Но не о таких, где свирепствуют штормы, где в пурпурных облаках вырисовываются изумрудные холмы островов, где стоянки в далеких портах, раскаленное солнце в зените или ледяная бахрома на снастях. Все представлялось куда прозаичней — карта, а на ней — порты заходов, в которых можно хорошо «отовариться». Еще не ступив на палубу, он уж получше иных моряков знал, чем хорош и выгоден тот или иной порт.

Груз переживаний обрушился на Морозова, подмял, вызывая тяжелые сновидения. Хаотические куски соединились в длинные эпизоды. Он вздрагивал во сне, перед его затуманенным внутренним взором проносились мрачные картины, было жутко, но проснуться он не мог. Вынужден был спать сном несчастного человека.

Смена выдалась тяжелой — после досмотра бренди надо было ехать со всеми на рейд, принимать судно.

До конца испытательного срока оставалось совсем мало, у меня же не было еще ни одного задержания судовой контрабанды. Конечно, главным в эти месяцы было усвоение сотен правил и инструкций, но все же не мешало бы задержать хоть одну судовую «кабэ».

Ребята моей смены утешали, говорили, что бывают полосы, когда месяцами ничего не попадает, такое случается даже с асами, проработавшими не один год на границе, я же — всего-навсего стажер. Легче от этого не было. Я привык работать так, чтобы был виден мой труд — нагруженное судно, ранее — отремонтированное оружие, пораженная цель, выкопанная канава. А тут я вроде ушами хлопал, потешая находчивых контрабандистов.

Из распахнутого окна виднелась панорама ночного порта, черный провал залива, на котором, словно в небе, зависли огоньки судов, стоявших на рейде. Ближе, на причалах, между освещенными пакгаузами сновали электрокары, автопогрузчики, погромыхивали сцепкой составы. Плыли в воздухе мешки, ящики, машины, бочки — все, что прибыло или уйдет в ненасытных чревах сухогрузов. «Вира», «майна», сладкий запах сахара-сырца — привычная портовая жизнь.

Мы готовились к выходу на досмотр — укладывали в чемоданчики туго скатанные спецовки, проверяли фонари, инструмент.

Никитин, воспользовавшись паузой, меланхолично бренчал танго на расстроенном пианино, стоявшем в углу. Свою робу я уже уложил и, чтобы скоротать с пользой время, подошел к доске, на которой над табличками с текстом были прикреплены образчики тайников.

— Ты что-нибудь простенькое найти не можешь на судне.

Мне стало не по себе от упрека. Решил ждать автобус на улице, взял чемоданчик, оглянулся.

— Внимание, внимание!

Кобец, чмыхая, поднял обе руки и, улыбаясь до ушей, объявил:

— Сейчас наш молодой, но уже опытный Юра Хорунжий поищет свою большую фуражку в нашей маленькой комнате. Если не найдет, таможенник из него получится неважнецкий.

Я покраснел.

— Да я и без фуражки пойду. Я не клоун.

— Без фуражки нельзя, — возразил Кобец. — Форма должна быть полной. И потом, тебя все просят.

Он шутливо захлопал в ладоши, и несколько человек поддержали его.

— Что за глупые шутки! — возмутился я. — Отдай фуражку!

— Юра, — негромко попросил Никитин, снимая руки с клавиш. — Найди! Не посрами учителя!

Я понял, что импровизированного экзамена не избежать — видно, так заведено. Ничего не оставалось, как покориться и поддержать шутку. Все десятеро уставились на меня, ждали.

Для начала отобрал у всех фуражки и, не найдя среди них своей, свалил грудой на стол. Потом отошел к двери, внимательно осмотрел оттуда комнату. Куда спрятали?

Решительным шагом направился к пианино, открыл сначала верхнюю, потом нижнюю крышку. Ноль!

— Сначала по загашникам, — прокомментировал Кобец. — Школа Никитина — не проливай напрасно пот!

Я стал на колени, заглянул под стол. Могли черти прикрепить лейкопластырем.

— Не ленивый, — продолжал Кобец. — Можно посылать в трюм или в машину.

Разозленный неудачами и подковырками, выбрался из-под стола, и тут мой взгляд упал на старый, огромный радиоприемник. Развернул приемник, снял заднюю стенку и с разочарованием убедился — и там нет фуражки.

— Знает особо ухищренные места сокрытия.

Мысленно послав веселого Кобца подальше, подстегиваемый общим смехом, решил искать по квадратам. Заглянул и в книжный шкаф, и за портьеры, и за портреты. Ноль!

Вновь отошел к двери и стал уж подумывать: придется, вероятно, устроить Кобцу личный досмотр. Тут меня осенило. Нажал ногой педаль стоявшего рядом мусорного ящика, крышка поднялась, и я извлек газетный сверток. Содрал бумагу, торжествующе показал Кобцу кулак.

— Фуражка найдена за две минуты сорок восемь секунд! — голосом рефери объявил Кобец. — Чистая победа!

Он схватил мою руку, как ни в чем не бывало, поднял ее.

Кто зааплодировал, кто рявкнул «ура». Я почувствовал, как мои губы сами собой расползаются в довольную ухмылку.

— Что за шум, а драки нет? — спросил вошедший Тарасов.

— Доводим Хорунжего до кондиции — готовим к досмотру.

— Ну и как?

— Можно посылать на самостоятельный — сказал Кобец, и я почувствовал к нему благодарность.

— Понятно. Так... Все вниз! Автобус у подъезда. Заходи — Лас-Пальмас, Бейрут. Вперед, гвардейцы первой оперативной!

Я сдвинул фуражку набекрень, подхватил чемоданчик и вместе со всеми вышел в ночь. Как у нас говорят — «в ночное».

Автобус живо домчал до причала, у которого ждал катер. Стальной настил на носу бодро зазвенел под нашими каблуками. Слегка покачивало. Кранец — автомобильная покрышка — шуршал, касаясь дерева. Взревел дизель. Начиналась работа.

Вырвались из тесной акватории порта, описали у подмигивающего маяка полукруг и пошли против упругой волны, держа курс на россыпь далеких огоньков.

Все укрылись от ночной сырости в салоне, где горели две дежурные лампочки, притихли, пользуясь длинным переходом (около получаса), расслабились, задремали. Серопян, устроившись у тусклого светильника, с наслаждением читал греческую книжонку.

Я знал, что если расслаблюсь, то на судно попаду совершенно разморенным, поэтому остался на палубе. Облокотившись на фальшборт, уставился на кипевшую пену — это зрелище, как и огонь, всегда привлекало меня.

— Юра! — хлопнул по плечу Никитин, — Загрустил?

— Чего Кобец ко мне пристает? И ведь не в первый раз. Я не посмотрю, что он кандидат по боксу... Помнишь, я дежурил у телефона, а он позвонил из соседней комнаты вроде от «Инфлота». Ну, что сухогруз «Али-Баба» должен прийти из Турции с грузом прессованного сена. И порты заходов указал — Улан-Батор, Великая Китайская стена...

— Да он не тебя одного пытается разыграть, — засмеялся Никитин. — Ты хоть не попадешься, а другие вон клюют. Брось хмуриться! Мы идем встречать людей, которые столько месяцев дома не были. Приходят, а тут ты с перекошенной мордуленцией по трапу, как пират на абордаж... Думаешь, приятно?

Я сделал «приветливое» лицо. Никитин рассмеялся.

— Володя, — пользуясь его благодушным настроением, заискивающе попросил, — пусти на самостоятельный, а?

— Не заблудишься? Ты же устройство судна еще не очень...

— Да знаю! Смогу!

— Вообще-то я не против.

Катер удалялся от берега, все сильнее зарывался в растущую волну. Впереди, отделившись от созвездия огоньков, вырастал освещенный бок судна. Описав дугу, подошли к спущенному парадному трапу, у которого стояла одинокая фигурка вахтенного.

Судно подработало винтом и закрыло нас от волн. И все же нос катера тяжело поднимался и ухал вниз, оставляя между собой и нижней площадкой расстояние в добрых полтора метра.

Мы сгрудились на носу и следили за тем, как вахтенный с помощью ручной лебедки регулирует высоту трапа.

— Руки, руки от борта, — приговаривал Никитин. — Прижмет — «мама» не успеешь сказать.

— Метеорологи брехливые — заметил протиснувшийся вперед Кобец. — Обещали три балла, а тут все пять.

— Товарищи! — взывал к нам появившийся у борта штурман. — Поднимайтесь! Рискните! Волнение усилится, тогда нам до утра берега не видать.

— Одна рискнула, — сказал Кобец, изготавливаясь к прыжку.

Он натянул фуражку потуже, подмигнул мне.

— Вперед, за контрабандой!

И кошкой прыгнул на площадку.

За ним остальные члены комиссии поочередно прыгали и попадали в объятия страховавшего матроса.

Пришла и моя очередь оказаться один на один с трапом, который то взмывал к небесам, то обрывался к пляшущим далеко внизу волнам. Как Кобец, натянул потуже фуражку, уловил мгновение и ступил на площадку, когда она проносилась у моих ног скоростным лифтом. Вздумалось щегольнуть бесшабашностью, и я отстранил руку страхующего матроса.

Никитин, прыгнувший следом, заметил вполголоса:

— Был уже один герой... Свалился зимой за борт, еле выловили.

Я понял, что свалял дурака. Одно дело — рисковать ради чего-то серьезного, другое — по дурости.

Пока терзался угрызениями совести, добрался до кают-компании.

Нас ждали вызванные на досмотр члены судокоманды.

После распределения объектов (Никитин уступил моей просьбе) я познакомился со своим сопровождающим.

Парень лет двадцати, в футболке, спортивных шароварах и «вьетнамках» на босу ногу, зевал, встряхивался, всем своим видом показывая, как ему чертовски хочется спать.

Мне досталось машинное отделение. Зимой, разумеется, лучше работать в тепле. Сейчас же приятней на верхотуре, под ласковым бризом, но раз напросился, нечего пенять.

Я переодевался и думал, что превращаюсь в нечто среднее между простым рабочим и детективом. Придется отвинчивать гайки задраенных люков, поднимать тяжести, обливаться потом, чтобы обнаружить то, чего на судне, может быть, и нет вовсе.

Задача с неизвестными — «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Только на таможенный лад.

Сопровождающий, шедший впереди, остановился напротив двери одной из кают.

— Ко мне заскочим?

— Зачем?

— Руки помоем.

Я догадался, в чем дело, но вошел. Хотелось для развлечения посмотреть, как он станет «мыть руки». Ишь, молодой, поддерживает традиции.

В одноместной каюте фыркал у иллюминатора самодельный вентилятор. На столе — стопкой книги. Я бегло просмотрел их, спросил сопровождающего, который уже доставал что-то из шкафа:

— Учишься?

— Хочу восстановиться. Третий заход в девятый класс делаю, и никак.

— Боцман-трави-трал! — хрипло заорал кто-то совсем рядом.

Я отшатнулся, рывком отдернул гардину в углу, и за моей спиной рассмеялся сопровождающий.

В углу на жердочке, прикованный тонкой цепочкой, сидел средних размеров ярко-зеленый попугай. Недоверчиво покосившись на меня пуговкой глаза, переступил лапками в сторонку и продолжил озабоченно перебирать загнутым клювом изумрудные перышки.

— Я за него рыбакам пятьдесят «рэ» отдал, — говорил сопровождающий, разматывая предмет, укутанный в старые рубашки. — Одни рыбацкие команды знает. Хотел переобучить, да не знаю, как. И не дается, бандит! Видно, «училка» у него не функционирует.

В руках парня оказалась внушительных размеров пузатая бутыль с яркой наклейкой. С хрустом отвинтив крышечку непочатой емкости, он на скорую руку сервировал стол — две рюмки, нож, помидоры и крохотный кусочек хлеба.

— Ну, за твое!

Одним махом осушив рюмку, закусил, подбодрил:

— Не думай, а то остынет. Не бойсь, у меня гвоздичные зернышки есть, загрызешь.

Я вылил содержимое в рюмку сопровождающего, стряхнул оставшуюся капельку на язык, распробовал, авторитетно заявил:

— Самогон лучше.

— Э-э, — обиделся сопровождающий. — Разве ж так пьют?

— Тебя как зовут?

— Василий.

— Вот что, Вася, — ласково сказал, посмотрев на часы. — Выпить я могу. А потом? На границе, как известно, тучи ходят хмуро... И враг не дремлет.

— Та!

Сопровождающий от огорчения машинально выпил и вторую рюмку.

— А вот это зря. Развезет.

Мы вышли, и сопровождающий, шагая вслед за мной, бубнил себе под нос:

— Традиция! А традиция, она и есть традиция.

Сам я начал работать, по нынешним меркам, довольно рано — в неполных тринадцать лет. Хотел велосипед. Лишних денег дома никогда не водилось, вот и нанялся садовым рабочим в санаторий — подстригал кусты, носил ящики с рассадой, садил и поливал цветы, окапывал деревья, за что и получал ежемесячно тридцать пять рублей. Именно там, на первой работе, и выучился терпению.

Санаторий находился на берегу, и требовалась адская выдержка, чтобы в жару, видя голубизну моря, продолжать высаживать цветочки, взрыхлять землю у жирных гладиолусов, гнуть спину над цветочными узорами клумб.

Эта закалка пригодилась потом, во время занятий на вечернем отделении, когда после тяжкого дня веки смыкались сами собой, а руки механически писали контрольную, когда от мешков и ящиков ныла спина, а в это время из морвокзального ресторана доносились песни и музыка, когда на борцовском ковре противник брал на болевой, и хрустел сустав, и почти рвались сухожилия, а я терпел и помнил, что обязан победить, потому что в этом мире моими единственными опорами и союзниками были терпение и воспоминания о худом мальчишке, севшем однажды на новенький велосипед, заработанный собственными руками...

Однако пора было будить сопровождающего. Ишь, разоспался малый!

Как его зовут? Василий, кажется?

— Василий! Проснись! Вася! Васька!

Он мутно посмотрел на мое потное лицо, измазанную робу, посочувствовал:

— Н-да... Долго еще маяться?

— До полной победы мировой революции, — ответил, выкарабкиваясь на отшлифованные добела плиты. — Наших не видел?

— Один уже закончил, второй вон, в трубу подался. Не устал? Будем заканчивать? Спать охота.

Все-таки я молодец: нормально провел первый самостоятельный досмотр.

Раз в неделю, если не было ничего срочного, Никитин проводил занятия по таможенному кодексу, по юридическим вопросам, связанным с контрабандой, разбирал наиболее характерные дела. Это помогало и нам, начинающим, и «старикам» быстрее ориентироваться в часто возникающих сложных ситуациях. «Знания за плечами не носить», — любил поговаривать Никитин, требуя не только досконально знать статьи кодекса, но и уметь толковать их. Случалось, что двум-трем словам какого-нибудь положения он посвящал целое занятие, и, если бы не знаменитая результативность в обнаружении контрабанды, его можно было бы принять за нудного крючкотвора.

В тот день мы занимались практическим вопросом — методом обнаружения контрабанды на судах. Сидели, слушали Никитина, устроившегося за столом, застеленным зеленым сукном. После экскурсов в далекое и близкое, после разжевывания и усвоения Никитин принялся «будить мысль».

— Хорунжий! — поднял он меня. — Очнись! Хватит мечтать о девушках и танцах! Лучше скажи, сколько приблизительно на судне мест, где когда-либо была обнаружена контрабанда!

— Около тридцати тысяч.

По крайней мере, так значилось в статье. Накануне я проштудировал подшивку внутриведомственного журнала, поэтому четкий ответ слегка разочаровал моего наставника. Видно, сам хотел блеснуть.

— Знаешь, — обескураженно протянул он. — Но еще, наверно, столько же мест, пока не обнаруженных.

— Тридцать тысяч первое найдет Хорунжий, — не преминул вставить Кобец.

Я даже не посмотрел в его сторону.

Никитин повесил на стену схему устройства пассажирского судна, взял со стола указку и вновь обратился ко мне:

— Покажи наиболее подходящие для контрабанды места.

Он уделял мне внимания больше, чем остальным не потому, что меня следовало понукать учить таможенные премудрости. Просто натаскивал, как щенка, развивая интуицию и профессиональные навыки. С этой целью приносил из дому учебники по психологии, криминалистике, рассказывал о прежней работе в ОБХСС.

Я вышел к схеме, взял у Никитина указку, задумался. Думал не столько над вопросом, сколько над тем, что опять надо учиться. Когда же это кончится?

Никитин раскрыл перед инспекторами большущий альбом с точно такой же схемой, испещренной, в отличие от моей, красными точками. Они обозначали места, где нашли контрабанду. Точки проставлял сам Никитин, черпая данные из спецкартотеки.

— Ну, что, забыл?

— Не выучил, — заржал Кобец. — Двоечник!

— Значит так, — начал я. — По порядку...

Глаза Кобца блестели от ожидания смешного. Я ткнул указкой в верхушку мачты.

— Клотик.

Все засмеялись. Пуще всех заливался Кобец. Веселый нрав у него. Даже слишком.

— Чего смеетесь? — рассердился я. — Согласен, залезть трудно. Но не станет же контрабандист прятать добро только в колено трубы или в нежилой каюте. Он может присобачить его и на самом видном, но труднодоступном месте.

— Например, на якорной цепи! — стукнул Кобец кулаком по столу в диком восторге от того, что я, по его мнению, нес чушь.

— На веревочке в иллюминатор!

— Под сиденье капитанского кресла!

Предложения сыпались одно за другим. Никитин не перебивал, не останавливал, слушал.

— Все правы. Прав и Хорунжий, — наконец прервал он. — Кто из вас хоть разок побывал на клотике?

Шутки прекратились. Судя по смущенным физиономиям, никто не мог припомнить за собой подобного рвения.

— То-то. Что и требовалось доказать. А ты? — обратился Никитин ко мне. — Поднимался?

— Было дело, — признался я. — Ночью. Никто не видел. Почти до самой площадки поднялся, а как вниз посмотрел...

Опять смех.

— Не долез! — захлебываясь от восторга, закончил мою мысль Кобец. — Не долез!

— Тихо! — уже строже сказал Никитин. — Изменим вопрос. Вы знаете, что одновременно с приходом судов ближневосточной линии появляются монеты. Информацию зачитывали. Как думаете, где их прячут?

— Эге! — протянул Кобец. — Найти металл на судне! Его ж можно в любое место... Тут не тридцать, а сто тысяч мест для нескольких монет найдется.

— Так-то оно так. Но мы должны найти.

— Разве что случайно, — с сомнением сказал Кобец. — Вообще вряд ли. На судне — никогда. Объем маленький, тайников — десятки тысяч. По статистике...

— Я найду, — вырвалось у меня.

Смеялись все, кроме Никитина.

— А как? Есть конкретные предложения?

— Ну... полагаю... надо проанализировать, кто может везти, сопоставить, разработать версии.

Никитин покачал головой:

— Слова. Одни слова. И ты забыл весьма существенную вещь.

— Какую?

— Мы — не следственный, а контролирующий орган. Не представляю себе, как ты сможешь «наблюдать». В милиции можно работать с людьми, с документами, собирать факты. А как ты будешь разрабатывать версии, если на досмотр отводится ограниченное время? От и до, а потом — гуд лак, счастливой дороги. Более конкретно можешь что-то сказать?

Я досадовал на себя за сгоряча вырвавшиеся слова. А все Кобец и его подковырки!

Никитин продолжил занятие. Слушал его невнимательно, думал о золотых монетах. Таможню лихорадило уже второй месяц. Напрасно созывались оперативки, проводились совещания, перепроверялась работа каждого — золото просачивалось сквозь густую сеть заслонов, о чем сообщали нам компетентные органы. Появлялось оно после приходов судов ближневосточной линии. Где-то в далеких азиатских портах кто-то покупал монеты и тайком привозил их.

Я вовсе не был уверен, что именно мне посчастливится найти монеты. Шансов на успех было ровно столько, сколько у золотоискателя, ищущего жилу. А то и меньше.

Отправившись на причалы, сушил себе голову над тем, как утереть нос Кобцу. Дернула же нелегкая болтнуть при нем!

Спустя несколько дней, когда работал на причале, показалось, что удача сама плывет в руки.

Мы — стивидор (руководитель погрузочно-разгрузочных работ), два грузчика, виновник-шофер и я — стояли над горой стекла, картона, фруктов, горячились — предстояло составить акт о порче груза.

Случайно посмотрел в сторону и увидел странное зрелище.

Метрах в пятидесяти от нашего собрания тянулся каменный забор высотой в добрых два метра, сложенный из пористого ракушечника. На его гребне показался большой коричневый чемодан, затем голова девушки. Вскарабкавшись на забор во весь рост, она несколько секунд нерешительно смотрела вниз, бросила чемодан на землю, прыгнула следом, прижимая юбку к ногам. Поднявшись, отряхнула подол, подняла чемодан, осмотрела его и, слегка прихрамывая, направилась через железнодорожные пути к причалам.

Изумленный и слегка очарованный такой непринужденностью, я пошел навстречу покорительнице забора. Охрана не могла уследить за бесконечно длинной оградой, и этим обстоятельством пользовались те, кому по каким-либо причинам требовалось проникнуть в порт. Однако лезть белым днем, с чемоданом, у всех на виду!..

Девушка вышла к причалам и остановилась у небольшого пришвартованного судна, осевшего в воду настолько, что его палуба оказалась ниже причального бруса. О чем-то спросила матросов, работавших на баке. Те переглянулись, рассмеялись. Один ответил что-то такое, от чего смех раздался вновь, погромче. Она поспешила дальше, то есть прямо мне в лапы.

Форма таможенника была ей явно незнакома: скользнула равнодушным глазом по моим петлицам и пошла дальше. На вид лет восемнадцать, среднего роста, крепко сбитая. Приехала, скорее всего, откуда-то из глубинки — платье, прическа, туфельки — по моде пятилетней давности. Но все чистенькое, аккуратное.

Я шел рядом, с любопытством всматриваясь в незнакомку. Немного скуластая, курносая, глаза зеленые, с рысьим разрезом.

— Что такое? — недовольно спросила она. — Что надо?

— Хочу познакомиться с человеком, который легко берет заборы.

— Ты моряк? — строго спросила она, покосившись на петлицы.

— Нет. Требуются моряки?

— Отстань! — отрубила. — А то закричу.

— Не могу, — посмеивался я, поняв, что передо мной никакой не злоумышленник, переправляющий золото чемоданами, а обыкновенная сельская девушка. — Если б даже хотел, не смог. Познакомиться надо.

— Отстань! — сказала уже с угрозой. — А то как дам!

— Ну, что ж, — посерьезнел и я. — Раз такие пироги... Разрешите представиться... Я — инспектор таможни Юрий Хорунжий. Ваши документы!

— Что? — растерялась девушка. — Какой таможни? Зачем? У меня нет.

— Чего нет? Пропуска или документов?

— Пропуска нет. И паспорта нет.

— Поищите.

Я преградил ей путь. На нас глазели, поэтому пришлось отвести ее за бунт.

— Зачем вам мои документы? Я ж вам ничего не сделала. — В ее глазах сквозили растерянность и мольба. — Отпустите меня, дяденька. Я больше не буду.

— Я не дяденька, а инспектор, — голосом заправского бюрократа проскрипел я. — Документы требую потому, что находимся в порту, в зоне контролируемой и пограничниками, и таможней.

Этого оказалось достаточно. Девушка поставила чемодан на асфальт, открыла его и, заслоняя от меня, стала искать среди вещей паспорт. Нашла, подала.

— Что за книги?

— Разные.

— Показывайте!

Я присел, посмотрел.

— О! Грин! Станюкович, Лондон... Ясненько! Так, — полистал я паспорт. — Восемнадцать лет, Юлия... Константиновна, а серьезности никакой. Через забор сигаете, из Полбино выписались... Что в наших краях ищете?

— На пароход хочу поступить работать. Плавать хочу. А что, нельзя?

— Кем же, если не секрет?

— А мне все равно. Могу готовить, стирать, убирать. Матросом могу.

— На матроса два года учиться надо.

— А я ходила в клуб «Юных моряков», — заспешила Юля и полезла в чемодан, но я остановил ее.

— Юля, ты что, не знаешь, что существует отдел кадров? На пароход просто так не берут. Ты же в школе училась.

— Знаю про отдел кадров. Думала, так быстрее. Приду, найду хорошее место, чтоб в интересные страны поплыть, а потом уж в отдел кадров.

— А почему в море? Почему не на речку, не на озеро?

— Нравится, — простодушно ответила Юля. — Я почему-то море люблю, хоть и в первый раз вижу.

— Ты когда приехала?

— Только что. Московским.

— Да-а, — протянул я. — Интересный ты человек. Инициативы много. Хоть бы сначала расспросила. Дома знают, где ты?

Юля отрицательно покачала головой.

— Не-а. Я сказала, что еду поступать в техникум. А я не хочу в техникум. Сначала хочу весь мир посмотреть. Специально английский много учила. И даже шведский по самоучителю.

— Ты даешь! — восхитился я. — Хоть представляешь себе, что с тобой может случиться, если не найдешь работу, жилье, если кончатся деньги?

— Мир не без добрых людей. Правда? — улыбнулась Юля.

— Правда, — проворчал я. — Пошли!

Нагнулся, поднял чемодан.

— Куда? — встревожилась она.

— Туда, где всходит солнце. Пойдем устраивать тебя.

Проходя мимо кургана разбитых болгарских консервов, сказал, что вернусь через полчаса. Было очевидно, что и через час вряд ли рассортируют месиво из битых и целых банок.

По дороге Юля рассказала свою куцую биографию. Жила она с мамой, бабушкой, отчимом, братом и сеттером Джимом. С детства зачитывается книгами о море. Была у нее подружка Женя, которая тоже раньше любила море, но они поссорились из-за одного мореплавателя, который приехал в Полбино на заграничной машине. Мореплаватель вскоре уехал, и Жене море разонравилось, потому что у нее начались личные неприятности... А она, Юля, море любит. Вот сегодня, например, ходила по городу, а море — в конце каждой улицы. Только жаль, нет тех мест, которые описаны в книгах.

— Романтик! — улыбался я дедовской улыбкой, поглядывая на темный пушок над ее верхней губой. — Да у нас давным-давно нет ни клиперов, ни таверн. А что же тот моряк далекого заплыва тебя не выбрал?

— А Женя смелее была, — засмеялась Юля.

Смеялась она, на мой взгляд, громковато.

Вышли через проходную. Охранник с любопытством посмотрел на нас, приняв Юлю за задержанную личность.

— Здесь отдел кадров порта. Один знакомый имеется, — сказал, когда поднимались по ступенькам в здание, серым утесом возвышавшееся над портовыми воротами.

— И меня примут на хороший пароход? — обрадовалась Юля.

На нас оглядывались: разговаривала она громковато.

— Я сказал — порта, не пароходства. Пока на берегу поработаешь. Осмотришься, разберешься, что к чему, тогда сама и решишь, как быть дальше.

В длинном коридоре, где на стульях ждали нанимающиеся на работу, сказал строго и внушительно:

— Гражданка, вам в этот кабинет.

И, обратившись к вопросительно взиравшей на меня очереди, пояснил:

— По поручению. Особый случай.

Никто слова не сказал. Форма делала свое дело.

Минут через пять, оставив у знакомого кадровика Юлю, вернулся в порт. Благотворительные поступки не входили в круг моих служебных обязанностей, но тут был действительно особый случай. И еще пожалел, что не назначил свидание. Было в Юле что-то такое... Зеленые глаза, пушок над верхней губой, ладная такая... Хорошее имя — Юля. Увидимся ли когда-нибудь?

Мы обособленной группкой стояли на площадке, ограниченной переносными алюминиевыми барьерами, смотрели, как на «Амуре» заканчивают швартовку.

Встречающие едва не опрокидывали барьеры. Кобец, иронически посматривая на разодетых в «ненашенское» родственников и знакомых, не удержался, чтобы не прокомментировать:

— Прибежали! Любят! Интересно, все ли будут на отходе?

Пограничники разрешили вход нам и выход пассажирам.

Мы пересекали невидимую границу.

Никитин задержал меня.

— Юра, постой тут немного, пока не сойдут все пассажиры. Проконтролируй. Смотри в оба! Как только все окажутся в зале накопления, поднимайся на судно.

Через несколько минут после того, как на борт поднялась комиссия, на трапе появились первые пассажиры. Иностранные туристы с ходу защелкали фотоаппаратами во всех направлениях, с любопытством рассматривали морвокзал, город. Молодые пассажирки спускались по трапу в таких шортиках, в таких юбчонках с разрезами, что пришлось отвернуться и следить за теми, кто проходил в зал.

Что-то давно я не был на танцах! Ни одного свободного вечера!

Никто не порывался перебросить что-то через барьер. Все просто и обыденно. Я прошелся по причалу, и тут за моей спиной началась суматоха, раздались приглушенные вскрики. Я повернулся и увидел, что у трапа собралась небольшая группа людей. С трудом протиснувшись между полной дамой и обвешанным аппаратами туристом, чуть не споткнулся о застывшего в неестественной позе на коленях седого мужчину. Была заметна только его спина и тонкие, мелкими колечками волосы на затылке. Никто не спешил помочь старику.

— Человеку плохо, а вы уставились! — вскипел я.

— Тише! — зашипела на. меня по-английски полная дама. — Вы не видите — он землю целует!

Приглядевшись, понял, что старик действительно прильнул губами к зашарканному асфальту. Он шевельнулся, и сразу несколько рук протянулось, чтобы помочь. Оказавшись сзади, подхватил старика под мышки. Старик плакал. Это было тяжелое зрелище.

— Проходите, — попросил молодой пограничник. — Проходите, пожалуйста.

Все потянулись в зал, куда и я повел старика. В зале накопления усадил в красное кресло, постоял немного рядом, не зная, что делать дальше. На всякий случай спросил по-английски:

— Позвать врача?

— Спасибо, — ответил старик по-русски с легким акцентом. — Не надо. Просто я немного разволновался. Столько лет не был на Родине!

— Сколько? — поинтересовался я из вежливости, наблюдая сквозь стеклянные стены, как последние пассажиры сходят на берег.

— Очень, очень давно я уехал на старом угольщике отсюда. Еще перед первой мировой войной. Потом нас интернировали, не смог сразу вернуться. Потом — революция, остался насовсем. Думал, на время, вышло — навсегда.

— Если вам ничего не надо, я пойду. Работа.

Старик, не расслышав, продолжил, промокая глаза:

— Я столько передумал, когда плыл сюда... Никто не встречает. Один. И мне моя родная земля показалась живым человеком, который ждет меня. Вы не поймете, вы молоды. А мне, старому человеку...

— Я пойду. Всего хорошего.

— Как вас зовут?

— Инспектор Хорунжий.

— А по имени?

— Юра.

— А по батюшке?

— Владимирович.

— Юрий Владимирович, голубчик, я буду жить в здешнем отеле «Интурист». Не откажите в любезности, навестите старика. Милости прошу в любое время. Спросите Дюбуа. Мишель Дюбуа. Вообще-то раньше меня звали Михайло Дубина. Вы ведь навестите меня? Мне так хочется иметь в городе знакомых. Прошу вас!

— Хорошо, хорошо, — торопливо согласился я, поглядывая на опустевший причал. — Приятного пребывания в нашем городе.

Пожал сухую старческую руку в коричневых пятнышках и бегом направился к «Амуру». Никитин, наверно, уже рвет и мечет. Ох, уж эти визитеры! Тот до первой уехал, тот до нэпа, тот после второй мировой... Тому жена не позволила вернуться, тому деньги... Кто не хочет уезжать, тот опаздывает на поезд!

За время моего отсутствия в кают-компании где находилась досмотровая группа, собрались представители судокоманды. Каждый инспектор получал объект и уходил с сопровождающим.

Мне досталась корма и румпельное отделение. Расту! Еще годик — и будут посылать палубой выше. Хо-хо!

Напарник — молодой матрос — старался вовсю. Не дожидаясь приглашения, открывал, снимал, выворачивал переборки, подволок чуть ли не наизнанку, демонстрируя такие закоулки, о которых я и подозревать не мог.

Мне все больше начинало казаться, что сопровождающий потешается, тыча меня носом в самые неожиданные места. Однако неподдельное усердие успокоило. Матросу, как и всем остальным членам команды, просто не терпелось сойти на берег.

Все мои представления о таможне исчерпывались когда-то скудными сведениями о деятельности Чичикова, да помнилась песенка из «Белого солнца пустыни»... Еще видел, как ходят таможенники по складским площадкам, что-то ищут, читают бирки на грузах.

Шел в таможню, наслушавшись рассказов, думал — героическая профессия, овеянная романтикой приключений.

Дудки!

Никакой романтики! Вместо волнительных событий, преследований по скользким от тумана доскам причала, вместо таверн с бренчащим роялем, где мордатые контрабандисты хватаются за сердце или пистолет при виде входящего таможенника, приходится чаще вылавливать... нужную бумажку.

Горы документации — акты, накладные, коносаменты, манифесты, разнарядки. Эвересты разноформатной, разноцветной бумаги! Вместо романтики — цифры, сверки, склады, грузы, перепроверки, ночные досмотры, пыльные или сырые отсеки, копирки, магазинеры, ящики...

Простая у меня была раньше работа. Мужская.

Изучив пространство под румпельным отделением, извозившись до неузнаваемости, выкарабкался из люка, задвинул крышку, как бы ставя точку на досмотре объекта.

К моему неудовольствию, сопровождающего поблизости не было. Молнией сверкнула догадка — перепрятывает контрабанду. Из недосмотренных мест в досмотренные! Может быть, даже золото! То самое!

Я на цыпочках поднялся по трапу, посмотрел влево, вправо.

Сопровождающий стоял у фальшборта и подавал знаки.

Я затаил дыхание. Вот оно! Начинается!

— Привез, Раечка, привез! — крикнул сопровождающий. — Ну, тетеря глухая! Не слышит, — добавил он вполголоса. — И цвет, и размер! — заорал он в бешенстве. — Потерпи, дорогая!

Я выглянул из-за его плеча, увидел разнаряженную Раечку, которая от нетерпения ножкой притопывала — то ли желала поскорее подарок получить, то ли моего сопровождающего.

Я тронул парня за плечо.

— Идем?

Шел за ним и дивился самому себе. Что, собственно говоря, происходит? Почему я, до сего времени не страдавший от отсутствия здравого смысла, стал вдруг видеть в каждом прибывающем из-за границы злоумышленника? На каком основании? Пока, конечно, за полу не хватаю, «держи контрабандиста» не кричу, но — подозреваю!

Шел по коридору мимо распахнутых дверей, встречался взглядом с моряками, и было совестно от того, что, ринувшись на поиски золота, захотел «превзойти и удивить», для коих целей и записал всех в потенциальные контрабандисты. Раз никто, значит, все.

Но кому закричать вслед: «Ату его»? Вон тому крепышу с мускулистым торсом? Этим официанткам, не успевшим снять переднички? Моему сопровождающему, которого так нетерпеливо ждет Раечка?

Ну, хорошо... Если все такие хорошие, если ни один не может попасть под подозрение, то кто же возит золотые монеты?

Пассажиры?

Атмосфера в кают-компании была не очень веселая.

На столе лежала замасленная роба, целлофановый пакет, столбцами желтели монеты.

Золото!

Кобец писал протокол, чмыхая со скоростью сто двадцать раз в минуту. Глаза его сверкали, чего нельзя было сказать о потухшем взоре первого помощника, сидевшего сычом в углу. Первый покачивался на стуле, словно от приступа зубной боли.

— Знал бы, какой мерзавец... своими бы руками...

— Где нашли? — спросил я Кобца.

Он, подобно Цезарю, не отрываясь от письма, отрывисто рассказал:

— На прогулочной. Говорю... сопровождающему... Давай поищем... Да. Я один... Второй... Третий... Всю палубу прошли. Сверток... Что-то в робу замотали. На самом дне... Вынимаю. Есть! Иди сюда!.. Сто штук!

— По курсу сколько?

— Сто штук по рублю, — пошутил Кобец, — это кошмарная сумма получается! Не мешай!

— И просил, и убеждал — «Ребята, не подведите!» Как о стенку горохом! — не выдержал первый. Он встал и, сгорбившись, вышел в коридор.

— Чего он так убивается? — удивился я. — Не у него в каюте ведь нашли.

— Ты, Юра, пойми, — объяснил подошедший Никитин. — Он за идеологическую работу отвечает. За «кабэ» в кадрах по головке не погладят.

— Да разве виноват он, что кто-то из команды занимается контрабандой? Разве можно уследить за сотнями людей?

— Такая у него должность. Никто не неволил. Не отвлекай Кобца.

Кобец писал, подперев щеку изнутри языком, склонив голову набок, аккуратно строча буквы.

В кают-компанию вошел капитан, сопровождаемый первым помощником. У обоих были удрученные лица. Замешательство капитана было столь велико, что в разговоре он делал неожиданно глубокие паузы, подыскивая нужные слова.

— Да... Пожалуйста, — обратился он к Никитину. — Такая вот неприятность. Работаем, повышаем сервис, недавно заняли первое место и — пожалуйста. Нашелся гад... Весь фасад испортил.

Он подписал протокол и тут же ушел.

— Пообедаете? — без всякой надежды спросил первый. — В порядке гостеприимства.

— К сожалению, торопимся. Можете объявлять о конце досмотра. Всего хорошего.

Мы вышли из кают-компании, цепочкой потянулись к выходу. По «спикеру» объявили, что граница открыта, досмотр окончен. Разрешено хождение по судну.

— Юрка! — хлопнул меня кто-то по плечу.

В первое мгновение я не сразу сообразил, что элегантный парень не кто иной, как Морозов. Юрка Морозов!

— Хорунжий! — позвал Никитин. — Не задерживайся. Нам на проходную.

— Увидимся, — кивнул я Морозову.

На третьем курсе дальновидный Морозов к своему ужасу обнаружил, что, увлекшись далекими перспективами, упустил главное — он до сих пор не был в комсомоле. Относясь к общественной жизни более чем равнодушно и считая все организации совершенно ненужными, вовремя сообразил, что рано или поздно для визы понадобится комсомольская характеристика. Без нее ему скажут «нет», и тогда мечты останутся мечтами.

И вот на двадцатом году жизни Морозов подал заявление в комсомол.

Собрание проходило вечером, после лекций, и в распахнутые окна врывался вечерний бриз, принося вместе с запахами близкого моря аромат молодой зелени, влажной земли, трав. В воздухе носилось ожидание необычного, радостного. Кто торопился на свидание, кто на тренировку, в кино, просто погулять.

Староста курса, высокий, коротко подстриженный на американский манер, встал, широко разведя руки, оперся на парту и, слегка растягивая слова, спросил ничего не подозревающего, расхлябанно улыбающегося Морозова:

— А зачем тебе, Морозов, комсомол? Ты ведь прекрасно обходился без него до сих пор. Думаю, что и дальше ты смог бы без него прожить. В чем же дело?

Непринужденная расхлябанность Морозова вдруг усилилась и превратилась в суетливые, нервные движения. Лицо его перекосилось, налилось кровью, он что-то забормотал, силясь ответить, поперхнулся и умолк.

Не мог же он, в конце концов, сказать, что комсомол на данном этапе выгоден, что, если для исполнения желаний надо поступить еще в десяток организаций, он сделает это не колеблясь.

Он так и не нашелся, что ответить, а на лице читалось такое замешательство, словно его уличили в чем-то постыдном.

Староста нехорошо улыбался и голосовал «против».

Я воздержался: переходил на вечерний, и мне было не до Морозова.

Французы говорят: «простить — значит понять».

Тогда, весенним вечером, я понял Морозова, но простить не смог.

Люди, идущие на компромисс с собственной совестью, облачающиеся в одежды, соответствующие ситуации лишь потому, что это несет выгоду, внушали мне отвращение. Такие могут предать в любой момент за ржавые три копейки. При этом будут ссылаться на обстоятельства, на слабость характера, на исторические примеры.

Один из моих знакомых, желая заполучить теплое местечко, признался, что готов пройтись по головам любых противников, лизнуть любое указанное место, лишь бы добиться своего. В конечном счете, утверждал он, жизнь коротка, и мало кто знает, каким образом люди получают посты. При этом он ввернул что-то о никчемности убеждений и принципов. У него оказался чрезвычайно гибкий позвоночник, который проще согнуть до предела, чем носить мешки или долбить мерзлую землю...

В Морозове я увидел пожирающее его желание преуспеть. Он шел к своей цели.

Я помнил эпизод с комсомольским собранием и совсем не стремился к встрече с холеным Морозовым, который станет похлопывать меня по плечу, приговаривая:

«А помнишь?»

Однако сегодняшние размышления по поводу гипертрофированной подозрительности заставили по-другому взглянуть на улыбчивого парня с выпуклыми глазами.

Черт его знает! Может, я ошибался?

Запершись в своей каюте, Морозов суетливо готовился к самой опасной операции. Из прорехи в поролоновом матраце вытащил пояс, надел на себя. Ощутив тяжесть, покрылся холодной испариной.

Выносом монет всегда занимался пугливый кретин Кучерявый; Морозову ни разу не приходило в голову поинтересоваться, как соучастнику удается так долго быть непойманным. Ощутив степень риска, Морозов ослабел от волнения. Левое колено лихорадочно задрожало. Он стал хватать то одну, то другую вещь, не соображая, что делать дальше.

До него уже докатилась новость о монетах, найденных на прогулочной палубе. Он понял, что пьяная болтовня Кучерявого не была беспочвенной — недомерок занялся на свой страх и риск коммерцией. Были монеты настоящими или фальшивыми — значения не имело. На проходной будут трясти. Как быть? Что делать?

Морозов вскочил и направился к Кучерявому. Спохватившись, вернулся, снял пояс, сунул на прежнее место.

Долго выжидал, не желая, чтобы его увидели у двери второго механика. Наконец решился постучать. Никто не ответил. Выждав немного, крутнул ручку. Безуспешно. Из каюты — ни звука. По всей вероятности, Кучерявого там не было.

Заглянул в машину, полагая, что Кучерявый несет за кого-то вахту, но встретил лишь любопытствующие взгляды мотористов.

Снедаемый беспокойством, побрел к себе. Какой же все-таки подонок Кучерявый! Взять нагадить, выйти из налаженной системы из-за каких-то там нервов! Сволочь!

В каюте плюхнулся на кровать, стал грызть от досады ногти. Что делать? Что делать? Рискнуть? Слишком опасно. Но и оставлять монеты на судне нельзя. Мало ли что может произойти?

И тут счастливая мысль пришла на ум. Вскочил и стал лихорадочно набивать портфель грязным бельем. Повеселев, даже принялся фальшиво насвистывать какой-то мотивчик. Он понимал, что здорово рискует, ибо в предстоящей авантюре слишком много «если», но интуитивно предугадывал успех.

Все зависело от его реакции и от кое-чего существенного.

Кто как поведет себя, кто как посмотрит, улыбнется или нахмурится — все имело значение, все должно было быть использовано. Предстояло сыграть на тонких струнах чувств и недомолвок. Партия трудная, но почти выигрышная. А золото на судне оставлять никак нельзя. Отсутствие радиограммы, найденные монеты, предстоящий повторный досмотр на проходной, все предупреждало — опасность!

Приходилось импровизировать.

Не в лучших условиях.

И как ни подбадривал себя, как ни настраивался на успех, желудок сжимало, свист перехватывало, хотелось тишины и кефира.

В нашей пыльной резервной комнатушке, расположенной рядом с проходной, я снял со стола стулья, открыл двери, ведущие к причалам.

Тарасов послал пока что меня одного, предварительно проинструктировав и пообещав прислать Никитина, как только тот освободится от подвалившей срочной работы.

Прямо тянулась дорога, упиравшаяся в складские строения, за которыми просматривались мачты и надстройки судов.

Солнце перевалило зенит, и воздух дрожал над раскаленным асфальтом.

Охранник, он же понятой в случае надобности, торчал у своих дверей, изнывал от жары и скуки. Он пытался втянуть меня в обсуждение недавно виденного фильма о таможне, но вскоре оставил это бесполезное занятие.

Я вынул из кармана газету, принялся читать о забастовке шахтеров в Северной Англии. Чтение «Морнинг Стар» — единственный способ поддерживать знание английского. С пассажирами говоришь только о валюте и декларации. На судах — о грузе и погоде. Тоска! Хорошо, если попадется настоящий англичанин! Большей частью собеседники владели английским куда хуже, и я, приноравливаясь к ним, калечил язык.

За первый час дежурства через проходную прошло всего несколько моряков с «Амура». Сверяясь с составленным на судне списком, проверял вещи, и в комнатушке на столе появлялись отрезы, джинсы, мохер. Некоторые моряки сдержанно возмущались, другие молча выполняли просьбу, а были и такие, кто охотно заводил речь о законах, правах и обязанностях, жаловались на недоверие, сравнивали таможню со сварливой тещей, которой не угодишь.

— Фу, печет как, — сказал вошедший Никитин. — Как в Африке.

Он снял фуражку и вытер носовым платком лоб, внутреннюю часть фуражки. — Нырнуть бы в море, а потом — пивка. Прямо из холодильника! Зряшная, по-моему, затея с дополнительным. Сколько ни стой, толку никакого. Ты б вместо чтения пол подмел. Видишь, сколько пыли!

Я взял стоявший в углу огрызок веника и, стараясь не поднимать пыль, вяло подмел комнату.

— У пассажиров, у пассажиров искать надо, — сказал Никитин. — Их рук дело. Моряки золото не возят. И в спасательные пояса не прячут. Если и дурят, то максимум — мохер, гипюр, часы... Нет, это не моряки.

— Моряки, не моряки, — раздраженно отозвался я. — Вон, гляди, на четырнадцатом ребята сахар грузят. За шиворот сыплется, осы столбом, солнце... А мы здесь в холодке... «Мыслим»! Мне в последнее время кажется, что я дурака валяю, в «казаков-разбойников» играю.

— Понял. Хватит философствовать! Ты давно не студент, не грузчик, а инспектор таможни. Работаешь в кадрах Министерства внешней торговли. И точка! На работе мысли должны быть только о работе. Сразу видно, что тебя высшее образование испортило. Слишком много думаешь.

— И все же жаль, что мы расследованием не занимаемся. У меня появились кое-какие соображения насчет монет.

— Это хорошо, что ты думаешь, — посмеивался Никитин. — Только не переусердствуй. И неплохо бы повысить показатели. До сих пор нет судовой «кабэ». Идут! Приготовься! Фуражку надень! Галстук поправь!

Со стороны причалов шли двое — девушка в солнцезащитных очках, одетая в белую юбку и батистовую сорочку, белые туфельки, и мужчина — тоже весь в белом. Девушка несла портфель, мужчина — свертки и коробки.

Чтобы не мешать Никитину, вошел в комнату, стал сбоку.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил Никитин. — Вещи на стол. Паспорта! Юра, займись!

Это был Морозов с незнакомой мне девушкой. Стало не по себе. Досматривать знакомых, пусть даже малоприятных, пока что не приходилось.

Никитин сверился со списком, сделал пометку, а я нехотя ворошил вещи в пакетах, выкладывал на стол.

— Извините, товарищи, — приступая к вещам с другой стороны, сказал Никитин. — Служба.

— Юрка! — ахнула девушка, и я недоуменно уставился на нее. — Хорунжий! Вот так встреча! Юра, ты что, не узнаешь меня?

Она сняла очки.

— Здрасте... Привет! — выдавил я, чувствуя, как неудержимо краснею. — Здравствуй, Наташа!

Как же я ее сразу не узнал! Я щелкнул замком портфеля, увидел несвежее мужское белье, смутился еще больше. Стирать несет? Неужели Морозову? Мысли мои смешались, и я не знал, как поступить.

— Знакомы? — недовольно спросил Никитин Наташу.

— Х-ха! Еще бы! Это же Юрка Хорунжий! Мы с ним в университете вместе мучились! Только я, лентяйка, бросила, а он... Ты в таможню устроился?

— Устроился.

— Откройте, пожалуйста, вашу сумочку, — нарушил паузу Никитин.

— Пожалуйста, пожалуйста, — заторопилась Наташа.

Она сняла с плеча красную сумочку, щелкнула замочком, подала Никитину. При этом сочувственно посмотрела на меня.

Я закрыл портфель. Вынул из бумажного пакета блок жевательной резинки, на всякий случай вскрыл, чем вызвал недовольную гримасу на лице Морозова. Еще бы! Нарушил товарный вид!

— Все в порядке, — сказал Никитин, возвращая сумочку и паспорта. — Еще раз извините. Всего хорошего!

— Охо-хо! — добродушно вздохнул Морозов. — На судне так старались, упаковывали. Теперь опять.

— Юра! — одернула его Наташа.

— Молчу. Понимаю. Граница. Святое дело.

— Все в порядке, — улыбнулась Наташа и сняла с моего серого галстука пылинку. — Ты возмужал, похорошел. Тебе идет форма. Сколько мы с тобой не виделись? Ой, много! Летят года. Я как раз ушла из университета... Ты б навестил. Живу там же...

Я метнул взгляд на Морозова, на портфель.

— Ты на него не смотри. Приходи запросто. Хоть сегодня вечером. Хорошо?

— Если смогу.

— Сможешь, если постараешься. Буду ждать. Обещай, что придешь.

— Может быть.

— Нет, ты должен зайти. Обещай!

— О’кей. Приду.

Морозов подхватил упакованные сумки, портфель и вышел с Наташей на площадь. Она обернулась, сделала ручкой.

Я смотрел вслед. Ноги у Наташи длинные, походка стремительная. Она и.... Морозов. Дикая фантазия природы!

— Давно их знаешь? — спросил за моей спиной Никитин.

— Порядочно. Давно не виделись.

— Красивая женщина, — задумчиво произнес Никитин. — К такой с одним мороженым не подступишь. Портфель внимательно посмотрел?

Я кивнул, провожая взглядом пару. Как же я ее сразу не узнал? Ведь совсем не изменилась! Ни капельки! Все такая же. Ни морщинок у глаз, ни двойного подбородка. Как с рекламной обложки — бронзовый загар, огромные глаза. Знала, когда и кого выбирать, всегда... У барменов мошна туго набита.

— Ну, держись, — вернул меня на землю Никитин. — Косяком идут. Работаем быстро, внимательно, вежливо.

Я посмотрел на дорогу, ведущую в порт, увидел моряков, навьюченных свертками и коробками.

Еще час мы работали, как проклятые. Чемоданы, саквояжи, баулы, свертки, картонные коробки, шпагат, паспорта, извинения, хлопанье дверью... Из-за одной погани приходилось урывать у людей драгоценное время, портить им настроение.

Наконец поток иссяк.

Едва Никитин присел, как зазвонил телефон.

— Что? — переспросил Никитин, выслушав приказ. — Тут после повторного еле на ногах стоим...

Он с треском положил трубку.

— А чтоб тебе! На восемнадцатый посылает. Выдавать посольские машины.

Он надел фуражку, подошел к двери, кисло посмотрел на бушующую снаружи жару, набрал в грудь воздуха и... не смог выйти.

— Ты еще с четверть часа подежурь, а потом дуй ко мне на восемнадцатый.

Он вышел под солнце и бочком, почти бегом устремился в сторону причалов. Идти далеко. Я видел, как он старается держаться редких полос и островков тени, образуемых углами зданий, куском забора, кипой ящиков.

А у причалов на солнцепеке работали грузчики. Докеры.

Никитин еще не скрылся из виду, как из-за поворота в сторону проходной вышел невысокий парень. Лицо его лоснилось от пота, нежно-голубая безрукавка покрылась темными пятнами.

Я подобрался, сделал непроницаемое лицо, надел фуражку и, когда парень приблизился, жестом Никитина пригласил в комнатушку.

— Прошу!

Низкорослый, желтоволосый моряк резко остановился, уставился на меня блекло-голубыми глазами, сделал губы сердечком, по-бабьи пожал пухлыми плечами и вошел, задевая свертками о косяки. Я заметил, что держится он подчеркнуто манерно. Гм...

Кучерявый был вне себя. Надо же, чтоб проклятая таможня вытащила его «левое» золото, которое он с таким трудом приобрел на собственную соввалюту, с риском пронес на судно, трясясь от страха, спрятал на прогулочной палубе в ящике под скамьей, где хранились спасательные пояса. За «внеплановое» золото он рассчитывал получить приличную сумму. Сколько денег угробил, сколько нервов — и все напрасно! Дополнительный заработок должен был поставить внушительный восклицательный знак на его контрабандном поприще. Получив от Морозова причитающиеся «плановые» за «законные» монеты, сложив с имеющимися, приплюсовав «левые», Кучерявый намеревался уйти на заслуженный отдых. За время «работы» у него и зубы стали шататься, и седых волос изрядно прибавилось.

Он тащился к проходной, пузырясь от злости. Такой кусок вырвать из глотки! Передавить бы всех таможенников!

Когда незнакомый таможенник, остановил его и пригласил войти, Кучерявый готов был кусаться и царапаться.

— Ну, шо от меня надо? — зло спросил он, намеренно ломая язык. — Тамочки проверяли, ту-точки проверяют.

— Повторный досмотр. Пожалуйста, паспорт.

Саркастически хмыкая, Кучерявый двумя пальцами подал паспорт, бросил вещи на стол.

— Н-на! Ишши, ишши, таможня. Только в темпе! Меня муттер дома дожидается, а стоянка — всего ничего. У тебя ж нюх, нюх должен быть. «А нюх, как у собаки, а глаз, как у орла!..»

Я понял, почему у Кучерявого — так значилось в документе — воинственное настроение: от него разило спиртным.

— Дышите в сторону, моряк Кучерявый, — попросил я. — У меня закусывать нечем.

— За свои пью, — традиционно огрызнулся Кучерявый. — Шоб у тебя был нюх, ты б сразу понял, что у меня того, чего ищешь, нема. Мы этим не занимаемся. Мы ис-чо хочем плавать. Ты хоть скажи, чего шукаешь? — кривлялся Кучерявый. — Ась?

— Что ищем, то найдем, — заверил я. — Скоро будет ваш, с «Амура», контрабандист рассматривать небо в крупную клетку. Так что не унывай!

— Это как же вы его найдете? — осклабился Кучерявый. — По звездам?

— В кино ходишь? Телевизор смотришь? Ну, так должен знать. Есть эксперты...

Я сам не знал, будет ли проведена экспертиза, стоит ли говорить о таких вещах, но уж больно захотелось утереть нос разошедшемуся моряку. Еще больше хотелось прервать его разглагольствования. Нельзя. Я при исполнении, на мне форма. И еще — я понимал этого забулдыгу.

И Кучерявого, и других, подвергавшихся досмотру, понять несложно. Все сознают необходимость контроля при пересечении границы, но внутренне противятся ему. Да я сам, проходя досмотр в аэропорту, чувствовал себя неуютно под бдительным взглядом досматривавших. Казалось, в самом деле припрятано что-то недозволенное, начинал нервничать... А тут каждый раз при возвращении домой. У кого угодно нервы сдадут.

— Ш-шерлок Холмс! Таможня против Фантомаса! Люди в море девятый вал на грудь принимают, а тут их шманают почем зря.

— Хватит! — остановил я. — Стоянка два дня, а я отнял не больше десяти минут.

— Но-но! Это мое время, законное! Тамочки искали, туточки ищут. Хлебом не корми, дай людям настроение испортить.

Но Кучерявому не хотелось уходить просто так. Ему надо было сказать, объяснить... Он чувствовал себя почти пойманным и поставленным перед вереницей вопросов, на которые надо было отвечать немедленно.

— Прошу же! — показал я на открытые двери.

Виляя задом, Кучерявый наконец провел свое толстенькое тело, обросшее узлами и картонками, в дверь, дернулся и пробкой выскочил на раскаленную сковородку припортовой площади.

Он медленно одолевал ступеньки, ведущие в город, размышлял об услышанном. Уяснив характер надвигающейся опасности, затряс головой. Ничего себе! Будут эксперты снимать отпечатки пальцев или нет — полбеды. Молодой мог и насочинять. Но надо что-то предпринять. Что именно, Кучерявый не знал. В последнее время он привык во всем полагаться на Морозова. Надо навестить его и вместе все обсудить. Пусть тоже мозгами шевелит. Он в этом заинтересован не меньше. Но как рассказать о «левом» золоте? Прибьет, поди.

Обливаясь потом, тащился к троллейбусной остановке и мучался оттого, что сгинули, безвозвратно исчезли его денежки.

А начиналось так хорошо!

Он прекрасно понимал, что наносит ущерб государству, что поощряет спекулянтов и расхитителей, но верил, что все — до известной поры.

Бросит плавать, займется юриспруденцией или искусством и станет другим человеком. Можно, например, вращаться в киношных кругах. Очень даже прибыльное дело....

И вот на́ тебе! Такой просчет! Не послушал шефа, на свой страх и риск занялся самодеятельностью — и погорел. Ушли деньги. Кто возместит убытки? На ком отыграться?

Я закрыл двери на ключ и пошел к Никитину на восемнадцатый склад в таможенный отсек.

В прохладе гулкого помещения Никитин заканчивал оформление двух стелющихся по земле лимузинов. Шоферы, почти невидимые за дымчатыми стеклами, вывели машины наружу. Никитин подписал бумаги, опечатал отсек, не очень прислушиваясь к моим жалобам на подвыпившего моряка.

— Запомни: лишние эмоции — враг здоровья. Все чепуха. Вести досмотр надо так, чтобы на прощанье руку жали и спасибо говорили.

— Как? — удивился я. — Человеку лезть в чемодан, а он чтоб радовался?

— Именно! И попутно объяснять важность нашей работы, улыбаться. Ну, ничего, научишься.

Мимо нас неслышно, словно приведения, проплыли посольские машины. Они исчезли за портовыми строениями. В сутолоке, среди автокаров, сплетений железнодорожных путей, портальных кранов, грузчиков, черных бортов, запаха смолы, древесины, скрипа талей, криков «вира», «майна» они были пришельцами из фантастической жизни, где сверкают накрахмаленные манишки, заключаются сделки, льется шампанское... Кстати, вечером не забыть зайти к Наташе. Наташа, Наташа...

Морозов вдохновенно врал Ильяшенко о том, как таможня нашла и конфисковала всю партию золота. Убытки — поровну на всех.

— Нет, Юрочка, — покачал гривастой головой Ильяшенко. — Мне вернешь. Не я виноват, что вы там прошляпили. Это, как говорится, ваша печаль. И вообще... Мой совет: камбалой на дно, и замри. В рейс иди пустым. Выполнять все соцобязательства, чаевых не брать, гнать план. Да... Жаль золотишка. Такая партия!

Он уловил в уголках глаз Морозова легкую усмешку, резко спросил:

— Что ж в разные места не рассовал? Учу, учу!

— Да как-то так...

— А может, все-таки разделил? Смотри, Юрик! Мое — верни!

— Не верите — проверьте! — обиделся Морозов.

— Да уж придется. М-да... Посоветуюсь, как с тобой быть. В общем — камбалой на дно. И никакой самодеятельности. Мне не звони. Сам найду, если понадобишься.

И отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Морозов был антипатичен Ильяшенко. В молодом наглеце его раздражало все — быстрая реакция, умение находить в людях слабые стороны, его круглая головка, насмешливое отношение к нему, крестьянскому сыну, пробившему путь наверх.

В кругу близких знакомых Ильяшенко любил вспоминать о своем крестьянском происхождении. Этими рассказами Ильяшенко как бы давал собеседнику понять, что все мы под богом ходим, что сегодня ты пан, а завтра — ничто, червь, так что не стоит зазнаваться и надо грести все и всех под себя.

Новенький «Москвич» Ильяшенко который год томил в гараже и только по воскресеньям, запершись, вытирал с корпуса пыль. Не ездил на машине, не умел и учиться не хотел, поскольку боялся завистливых глаз.

Были у него ковры, скатанные в рулоны, хрусталь в коробках, японская аппаратура в упаковке. Сам же пил и ел из ворованных общепитовских посудин, слушал радиоточку, ходил на работу в засаленном костюме и, терзаясь невозможностью жить широко на виду у всех, поколачивал законную супругу Алевтину, бывшую горничную третьеразрядной гостиницы, где они и сошлись.

И все же, как ни был ему ненавистен Мороз, Ильяшенко не мог обойтись без него — контрабандист поставлял товар, давал дельные советы относительно рынка сбыта, указывал, кого можно купить, с кого сколько содрать.

Еще он завидовал любовным похождениям Морозова и втайне восхищался ими. С Алевтиной у Ильяшенко были сложные отношения.

Однажды нагрянувшая ревизия изрядно потрепала ему нервы, но он сумел удержаться на посту, потому как у кривоногой Алевтины в нужный момент оказались задействованы нужные люди.

С того дня Ильяшенко реже поколачивал супругу, а порой и вовсе обходился тем, что подносил к ее одутловатому лицу кулак и, сверля конокрадским взглядом, втягивал узенькие губы.

Стало ясно, что раз куда-то хаживает вечерами, значит, так надо.

Она была нужна ему, как и Морозов.

И еще чуточку побаивался ее, так как знала и о накоплениях, о сладкой мечте его...

Была у него мечта, была...

Намеревался дожить до той поры, для чего усиленно питался медом и пыльцой, прополисом и маточным молочком.

Встреча получилась не такой, какой себе представлял.

После долгих лет с трудом совмещался образ той, полупридуманной, полузабытой, радостной, беспечной, с нынешней — спокойной, уверенной в себе.

Когда я пришел, Наташа прихорашивалась перед зеркалом.

— А я уж заждалась. Что так поздно?

Мне показалось, что она слегка досадует на мой визит.

— И так отпросился... Не вовремя? Куда-то собираешься?

— Да. Поедешь со мной, — объявила она, осматривая себя со всех сторон в зеркале. — Ничего?

— К кому едем?

— К Юре, — сказала и исчезла в небольшой «темной» комнатушке, где, как помнилось, хранились разные ненужные вещи, стоял большой комод.

— Не поеду. Думал, посидим, поболтаем... Не поеду!

— Поедешь! — фыркнула из-за занавески, чем-то шурша. — Тебе надо знакомиться с интересными людьми. А Юра парень интересный. Ты просто его плохо знаешь. Кажется, ты стихи сочинял, писателем хотел стать? Вот тебе и полезно будет.

— Художником, — поправил я. — Тебя любил рисовать.

— Ах, да, вспомнила. Карикатуры... Ну, все, готово.

Она вышла из-за занавески в вечернем платье и остановилась так близко, что я уловил тонкий запах дорогих духов, увидел в упор ее глаза, чувственные губы...

— Зачем ты врешь, что не узнал меня? — шепнула, быстро лизнув языком нижнюю губу. — Я никогда не могла тебя понять...

Она была так близко, что я чувствовал тепло ее тела.

— Быстренько поцелуй меня, Юрка! Старая любовь не ржавеет, правда?

Я осторожно поцеловал ее в щеку.

— Глупый! — порывисто обняла она меня. — Сильнее! Я ведь еще без помады. Ты что, все забыл? Ты же помнишь, помнишь?..

— ...Идем в гости, — хрипло сказал я, — а то уже никуда не пойдем.

Она отстранилась, внимательно посмотрела мне в лицо:

— У тебя кто-то есть? Впрочем... У нас у всех кто-то есть. Вопрос — тот ли, кто действительно нужен. Я помню, ты никогда не уходил с занятий один. Вечно кого-то провожал.

— Не будем ворошить... А как же... Морозов?

— Ну, как тебе сказать... Мне кажется, я его... уважаю. Может быть. Не знаю. Пошли, хватит болтать.

— Идем. Интересно, чем же он тебя покорил?

Мы вышли во двор. Жила Наташа в старом доме, террасы которого выходили во внутренний двор. На освещенном пространстве, под одинокой акацией, забивали вечного «козла». Слышалась перебранка женщин, у кого-то надрывался Челентано.

— Шумно у вас.

— Я не замечаю. Почти не бываю дома. То в рейсе, то в гостях.

Мы вышли на улицу.

— Рассказывай, с кем живешь, как живешь. Как родители?

— Старики прихварывают. А остальное по-старому.

Она взяла меня под руку.

Приятно идти летним вечером рука об руку с красивой, модно одетой женщиной, даже если она не твоя. Встречные заглядывались на нас, и я приосанился, старался выглядеть молодцом.

— Юр, а куда вы деваете отобранную контрабанду?

— Как — куда? — удивился неожиданному вопросу.

— Ну, что с ней делаете?

— Делимся. Каждому понемногу. Тому, кто нашел, и начальству — побольше.

Наташа недоверчиво посмотрела на меня:

— Тогда плохой из тебя таможенник. Даже завалященьких джинсов не заработал.

— Мне как-то все больше женское попадается. Лифчики, колготки, пеньюары... Смешная! Да государству сдаем!

— А потом куда? После государства?

— А тебе зачем?

— Пытаюсь тебя понять. Что за компот работать в таможне? Заработки, судя по твоему внешнему виду, не ахти особенные. Другой работы не нашел? Ты же в порту больше получал.

— Должен же кто-то эту работу делать. Не всем ведь плавать, — попытался я отшутиться, но Наташа не отставала.

— Не ври! Я помню. Ты хотел плавать, острова всякие рисовать.

— А зачем ты пошла? — старался я направить разговор в другое русло.

— Я? Заработать, посмотреть. Мне мой первый любовник, капитан, много рассказывал, вещи всякие дарил... Я уши развешу — и стараюсь... А вот в таможню я б ни за какие блага! Мне почему-то контрабандистов жалко.

— Жалко? Нынешний контрабандист, знаешь, какой? Вот, например...

Вовремя спохватился. Чуть не сболтнул.

Наташа отняла руку, подбежала к краю тротуара, остановила такси.

Едва подъехали к нужному дому, Наташа ловко сунула шоферу трешку, опередив меня.

— Зря заплатила, — упрекнул, когда входили в парадное. — Рубль и у меня нашелся бы.

— Я пригласила, значит, плачу я. А ты свои... придержи на леденцы.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, и Наташа позвонила. Кнопка звонка была одна. Открыл Морозов.

— Кого я вижу! — возликовал он. — Входите, гости дорогие!

— Вот, еле затащила, — сказала Наташа, подталкивая меня и слегка пощипывая спину, потому что физиономия у меня была далеко не оживленной. — Юрочка немного устал после работы, поэтому такой хмурый. Предложи ему что-нибудь из своего, фирменного. Юрочка, не стесняйся, будь, как дома. Юрка! Тащи сюда свои адские смеси! Гулять будем!

— Момент!

Морозов исчез в глубине квартиры.

Наташа скрылась на кухне.

Я осмотрелся. Квартира огромнейшая — в свое время могла бы стать коммунальной. Воздух прохладный — видимо, установлен кондиционер. Потолки высокие, лепные. Неужели живет один?

Морозов вынырнул откуда-то, и я отметил, что на нем иной, отлично сшитый костюм кремового цвета, тонкого полотна рубашка, переливающиеся цветами радуги запонки. Принимая бокал, невольно посмотрел на себя в высоченное зеркало, стоящее в простенке, — пиджачок с коротковатыми рукавами, немодный галстук. Зато ростом выше и в плечах шире, «успокоил» себя.

— Что стоишь? Проходи, располагайся.

Он повел меня по широкому, длинному коридору в самую дальнюю комнату.

Обставлена комната была по-старинке — пузатый резной буфет, в застекленных рамах — картины, писанные маслом, огромный кожаный диван, тяжелые портьеры, мягкие кресла. И тут же, контрастом — «Шарп», коробки с кассетами, стопки пластинок в ярких конвертах, столик на колесах.

— Все никак не обживу свое логово. Старики в Крым перебрались, хозяйство оставили. Я кое-что подновил, но хочется нового, в современном стиле. Или — еще лучше — обставить каждую комнату в стиле разных эпох. Заработаю и возьмусь серьезно. Наташка! — крикнул Морозов. — Ты где?

— Салат готовлю.

— Ну, давай, давай, старайся.

Морозов доставал из буфета бутылки разных форм и размеров.

— Да, тезка, как говорит мой папаша, каждый человек похож на портного. Портной живет, живет и умирает. Так и человек — живет, живет и умирает. Я писателем хотел стать, а что вышло? Как говорит классик — «в баре разным б... подаю ананасовую воду»... Духовной жизни никакой! Все материальное имею, а душа горит, пищи требует.

— Женился бы, завел детей, не знал бы, где пару лишних копеек взять.

— У меня другие отношения с деньгами, — улыбнулся Морозов. — Да ты пей... Когда я захожу в магазин, на цену не смотрю. Только на вещь. Нравится — покупаю. Могу доставать любые вещи. Понятие «дефицит» для меня не существует. Но для кого все покупать?

— Понятно, — ответил я Морозову. — Две вещи тебя интересуют — любовь и денежные знаки. Все остальное — до самой... лампочки. Так?

— А пусть и так. Садись к столику.

Он с профессиональной ловкостью сбил коктейль, разлил по хрустальным бокалам.

— Собственное изобретение. Название тоже собственное — «Билли Бонс».

— А ты уверен, что твое? — спросил я, попробовав коктейль.

— Еще бы! У меня литературы по коктейлям — целая библиотека. И еще одна есть...

Морозов вынул из шкафа небольшую картонную коробку, положил ее на стол.

— Визитные карточки коллекционирую. Артисты, академики, бизнесмены... Нужные люди, то есть, «нужники»... А сейчас угощу тебя коктейлем «Джеймс Бонд». Специально для мужиков нашего возраста. Как обухом! Предупреждаю!

Вошла с подносом Наташа. Она расставила тарелки, разложила вилки.

— Юра, у тебя каких-нибудь красок для Юрика нет? Он рисует.

— Да не надо! — воскликнул я, но Морозов уже сорвался с места.

— Есть! Случайно, как в кустах рояль... Сейчас покажу.

— Да не надо!

— Тс-с, — положила Наташа руку на мой короткий рукав. — Пусть. У него всего много.

Морозов достал из шкафа, похожего на спальное купе, завернутый в подарочную бумагу массивный ящик.

— Держи! Лучшие краски в мире! Химия у немцев — будь здоров!

— Это точно, — согласился я. — Отец до сих пор кашляет.

— Опять хвастался, — недовольно заметила Наташа, убирая картонную коробку с визитными карточками. — Как ребенок!

— Юра, держи! На память от старого друга!

— Ну, что ты, не надо! — отпихивал я ящик, раздираемый желанием принять бесценный подарок и опасением подвоха. Что-то уж больно напористо он меня обхаживает. Друзьями никогда не были, Наташку он «увел»... Или это начинает развиваться «профессиональная» болезнь — подозревать всех и каждого?

— Обижаешь!

— Юрочка, бери, у него еще будет!

Я принял ящик и не удержался, чтобы не полюбоваться тюбиками, аккуратно уложенными в ячейки. Потрогал, отвинтил колпачок у одного, понюхал. Ох, краски! Потолок!

Морозов наполнял стаканы, накладывал еду, рассказывал анекдоты из жизни бармена. Внезапно раздался длинный требовательный звонок.

Морозов замер, подождал, потом слегка изменившись в лице, пошел открывать. Вернулся с... Кучерявым. Вот кого уж меньше всего я ожидал увидеть здесь. За его спиной Морозов корчил недовольные гримасы, разводил руками.

— А! Таможня! — икнул Кучерявый, делая ударение на последнем слоге. — И ты туточки? Спиваешься? А кто ж границу стерегеть, пока ты накачиваешься?

— Саша, перестань! Юра мой друг. Нечего выступать, — пытался остановить его Морозов.

— Значит, все мы — дружная семья? Юра! Гляди! Этот таможенник везде успевает. Шюстрый, как электровеник. Он у тебя Наташку отобьет. Ты ему палец в рот не ложи!

— Не клади, — поправил я. — В русском языке нет слова «ложить».

— Чего-о? — не понял Кучерявый. — Чего туточки раскомандывался?

— Я сказал — не клади!

Кучерявый выпучил глаза.

— А я вот возьму и положу!

Он резко сунул указательным пальцем мне в лицо. Еще б немного, и его неверная рука... Я легко отбил кисть. Кучерявый пошатнулся.

— Юра, если это тоже твой друг, — сказал я поднимаясь, — убери его в чулан. Пусть проспится.

— Вместе плаваем, — с неловкостью сказал Морозов. — Трезвый он ничего. Уймись же, сукин сын! — зашипел на Кучерявого.

— Он меня ударил! — ерепенился Кучерявый. — Имею право убить! На, бей! Обыскивай! Ты ж больше ничего не умеешь!

Он стал выворачивать карманы. Сцена получалась безобразнейшая, и надо было как-то прекратить ее.

— По-моему, тебя в детстве мало пороли, — заметил я.

— Может, ты хочешь исправить ошибку? — двинулся на меня Кучерявый. — Только тронь! У меня в милиции связь есть. А, боишься!

Становилось ясно, что вечер окончен. Пора надевать галоши. Я направился в прихожую, но Кучерявый не отставал.

— Мальчики, перестаньте!

— Юра, не обращай на него внимания, он пьян. Мерзавец! Принесло тебя!

Кучерявый вырывался из рук Морозова, визгливо кричал:

— Идем поговорим, если ты мужчина!

Поскольку я давно считал себя мужчиной, то остановился.

Наташа пыталась удержать нас, но уставший от перебранки Морозов остановил ее.

— Наташка, не лезь в мужские дела. Пусть разберутся. Сядь!

Спускаясь по лестнице, я корил себя за то, что согласился ехать к Морозову, что дал втянуть себя в идиотскую историю. Очень надо — после рабочего дня перевоспитывать алкоголиков! В голове шумело.

Если Кучерявый зацепит по физиономии, как завтра показаться с синяком на работе? Ну и коктейли!

— Идем, идем, — гундосил сзади Кучерявый. — Сейчас я тебя пристрою в хирургию на два месяца. Ни один слесарь не соберет. Формы на тебе нет, бить можно.

За гаражами Кучерявый стал в позу каратиста. Именно не в стойку, а в позу. Наверно, видел где-то в журнале или в кино.

— Не упади, — посоветовал я.

— Иди, иди сюда, — подбадривал он не то себя, не то меня. — Щас за все получишь!

Финт, средней силы удар, — и Кучерявый, скрючившись, рассматривал песчинки на земле. Я похлопал его по плечу.

— Эй, морфлот! Жив? Не притворяйся.

Держался настороже — черт знает этого подонка. Вскочит, ударит головой.

— Не в счет, — шепотом заявил Кучерявый. — Тут темно, я поскользнулся. Я тебя уважаю, таможня.

Он с трудом переводил дух.

— Драться, товарищ Кучерявый, надо уметь. А ты дерешься неграмотно.

— Да, вам, в таможне, хорошо. Вас приемчикам обучают.

— Нас учат только делу. Мы — от Министерства внешней торговли. Знать надо, чем страна живет и дышит. А то и за границей бываешь, а что такое таможня не знаешь.

Все-таки я тревожился. Больно долго сидит. Кучерявый пошевелился, и я ступил в сторону.

— Знаем, что такое таможня, — хмуро сказал Кучерявый, поднимаясь. Дышал он уже ровнее. — А ты ничего — ногами лежачего не бьешь. Только не трепись, что уделал меня. Я, понимаешь, всем говорю, что каратэ знаю. Меня за это уважают.

— Тренироваться надо.

— Я и тренируюсь самостоятельно. Так сказать, каратист-заочник. Наверно, поэтому меня все и бьют.

— Пить надо меньше.

— Ну, ты прямо, как наш первый. Тоже проповеди любишь читать. Ну, чего привязался? Вмазал — все! Слушай, а чего ты на меня на проходной взъелся? Что я тебе плохого сделал?

— Не тебя одного досматривали. Повторный был.

— Может, я могу чем помочь? Ты там насчет экспертизы говорил...

— Что-то знаешь? — насторожился я.

— Ты мне скажи, что узнать. С детства люблю приключения.

— Морфлот! — усмехнулся я. — Поиск контрабанды — моя работа. Моя!

— А ты обопрись на массы. Я — как раз масса.

— За плату?

— Живы, бродяги? Ищу вас, ищу. Не поубивали друг друга? Пошли в дом, разопьем мировую.

Морозов возник из темноты так неожиданно, будто все время находился неподалеку. В его голосе слышалось легкое разочарование.

— Беседа прошла в теплой и дружеской обстановке, шеф, — оживился Кучерявый. Он втянул живот и распрямил спину. — Выпить — я всегда готов.

Морозов обнял нас за плечи и повел к дому. Я шел, чувствовал его руку и думал, что здесь мне появляться незачем. Несмотря на радушие хозяина, чуял фальшь. Кучерявый попроще, но с дурью в голове. Иль то была рассчитанная хитрость? Словом, компания не для меня.

Для приличия посидел еще немного, забрал краски и убыл восвояси.

Шел по ночным улицам и думал, насколько проще обращаться с простыми людьми — с грузчиками, швартовщиками, с теми кто не выгадывает, не хитрит, не подличает.

Наступал вечер. Я шел по территории порта. На время пересменки жизнь на причалах замирает. Вот и сейчас не работали портальные краны, не носились, как угорелые, машины, стояла относительная тишина.

Впереди из-за штабеля ящиков вышла девушка в просторной брезентовой куртке, ярко-оранжевой косынке. Что-то знакомое почудилось в ее походке, и я ускорил шаг.

Юля оглянулась, узнала меня, обрадовалась.

— Это вы? — заулыбалась, как родному. — А я вам тогда даже спасибо не успела сказать.

— Ерунда. Ну как дела, Юлия... Юлия Константиновна? — спросил, дивясь тому, как она привлекательна. Или это отсвет оранжевой косынки делает лицо таким? Ну, ясно — оранжевое на фоне голубого моря. Весь секрет в удачном сочетании красок, не более.

— Работаю я тальманом, — старательно рассказывала Юля. — Сложного ничего нет, но грузчики уж больно ругаются. Такое говорят!

— А вы уши плотнее завязывайте.

— Какой там! Вы на смену заступаете? Все хотела вас разыскать, поблагодарить, да минутки свободной нет.

— Общежитие дали?

— Пока мест нет. Я у бабки одной устроилась. Она ничего, добрая, только сын у нее... Пристает. Хочу другую квартиру искать. Сейчас лето, трудно.

— М-да, — не мог я оторвать глаз от Юли. — Понимаю, почему он пристает.

— Не надо.

— Что — не надо?

— Вы, наверно, хотите комплимент сказать, а я не хочу.

— Тебе неприятно?

Юля пожала плечами.

— Как сказать... Когда от души и без всяких там... А когда просто так, да еще с намеком... Едешь на работу, а к тебе начинают приставать — «Девушка, вы кошелек уронили!» Очень оригинально!

— Слушай, Юля, — предложил я, — хочешь, поспрашиваю насчет квартиры? Определенного ничего не обещаю, но постараюсь. Как тебя разыскать в случае чего?

— Хотите зайти в гости? — обрадовалась Юля. — Педагогическая, пять. Спросите Семеночкину. Бабу Клаву.

— Запомню.

— Или ищите меня на втором районе. Обычно я там работаю.

— На визу подала?

— Еще нет. Документы должны прислать из дому. Справки, характеристики. Я и не знала, что все так сложно.

— Сложновато. Юль, а почему ты хочешь пойти плавать?

— Ведь говорила. Море нравится.

— Море с берега красивое. А шторм прихватит — всю душу вымотает.

— Ничего. Перетерплю. Мир посмотрю... А то старенькая стану, детьми обзаведусь и уже ничегошеньки не увижу. А вы разве не хотите мир посмотреть?

Я увидел, как от переезда в нашу сторону шагают Никитин и Кобец.

— Конечно, конечно. Ну, всего хорошего, — поспешил распрощаться. — Найду квартиру, сообщу.

Юля растерянно посмотрела на меня, не понимая причин поспешного бегства, и продолжила путь.

Я остановился подождать товарищей.

Все смотрели вслед удалявшейся Юле. В эту секунду оглянулась и она. Заметив, что ей уделяют внимание, поспешно отвернулась и ускорила шаг.

— Агентурную сеть налаживаешь?

— Просто знакомая.

— Для внеслужебных интересов? — заржал Кобец. — Ну, Хорунжий! То версии насчет монет придумывает, то на лету девчонок сшибает. Все успевает!

— Жениться, непременно жениться! — напуская на себя озабоченный вид, сказал Никитин.

— Он не женится. Он на танцы ходит, — поддержал игру Кобец.

— Не на танцы, а на спецмероприятия, — поправил я. — Между прочим, там такие симпатяги есть! И красивые, и умные, но почему-то не замужем, как ни странно.

— А потому, что такие, как ты, — сказал Никитин, — поматросят — и бросят.

— Да перестаньте! — урезонивал я. — Болтун — находка для контрабандиста.

Но Никитина и Кобца было трудно остановить.

— Выдвигаю предложение, — свирепо выпятив челюсть, сказал Кобец. — Взять с Юрки повышенное обязательство — до конца этого года подыскать невесту и официально зарегистрироваться.

— А если сам не найдет, мы ему подыщем, — обрадовался Никитин. — Дадим в «Вечорку» объявление.

— И тогда-то уж он не отвертится.

Я делал вид, что сержусь, но на самом деле было приятно, что ребята хоть в шутку стараются наладить мою жизнь.

Как Юля сказала? Педагогическая, пять?

Я стоял на трамвайной остановке, которая то переполнялась пассажирами, выходившими из вагонов, то пустела, когда очередная сцепка уходила. Спадал дневной зной. Небольшая площадь походила на карусель — машины, выезжавшие на нее, в любом месте должны были совершить хоть четверть круга, чтобы направиться дальше.

Сначала я старательно процеживал взглядом всех, кто выходил из трамваев, но, когда минутная стрелка моих стареньких часов далеко оставила за собой условленное время, расслабился, поняв, что она не придет.

И тут из трамвая выпорхнула она — в белом платье, с красными гладиолусами в руках. Шлейф внимания повис и на мне, едва Юля, раскрасневшаяся, чуть смущенная, подошла и протянула букет.

— Это за опоздание. Извини, не рассчитала время. Пришлось ездить к вокзалу.

— Спасибо, но... за что? — растерялся я. — У меня сегодня не день рождения.

На нас уставились зеваки, и я увел Юлю с остановки. Мы перешли улицу и направились в сторону моря.

— Даже не знаю, — не переставал поражаться. — За что такой подарок?

— Не догадываешься? — беззаботно улыбалась Юля. — Да просто так. Дарят же парни девушкам цветы. Вот я и подумала, что можно наоборот. Ничего в этом плохого нет. Можно взять тебя под руку?

— Валяй, — разрешил великодушно и тут же поправился: — С удовольствием.

Мы чинно шествовали рядом — Юля в белом платье и я с букетом. Ни дать, ни взять — жених и невеста.

— Может, сегодня праздник у тебя?

— Да нет никакого праздника! — громко рассмеялась Юля. — Ехала к тебе, было хорошее настроение, подумала, что надо отблагодарить и — махнула к вокзалу. Тебе никогда девушки не дарили цветы?

— Н-нет.

— Я первая! — захлопала в ладоши Юля.

Навстречу невыносимо любопытствующей чередой тащились загорелые, разморенные дневным пеклом пляжники. Они бесцеремонно осматривали нас с ног до головы, и я не знал, куда деваться от смущения.

— Чего же ты молчишь? Рассказывай, развлекай меня.

— Угу. Сейчас. Юля, — предложил я, вспоминая, сколько у меня в кошельке совзнаков, — тут неподалеку — маленький, уютный бар. Мороженое, шампанское... Рядом — парк и кинотеатр.

— В бар не хочу, в кино не хочу, хочу в парк.

Я бросил украдкой взгляд на загорелое, оживленное лицо Юли. Решительная девочка, ничего не скажешь. Сама — в парк!

— Только не думай, что я тебе навязываюсь, — посмотрела она мне в глаза. — Просто в этом городе ты для меня самый близкий человек.

— Да чего там, — засмущался. — Человек человеку... И свидание назначил я, а не ты... — Я запутался и не нашел ничего лучшего, чем промямлить: — Личной жизни — никакой! Работа, работы, работе...

— Ой, интересно! — сжала мне локоть Юля. — Расскажи!

— О, это есть большой секрет.

— Тебе помочь? Скажи. Я сделаю.

Посмотрел на нее внимательней. Очень симпатичная. И этот пушок над верхней губой. Поблизости никого не было, и Юля, наверно, не отвергла бы поцелуй. Что-то удержало меня.

— Да не надо. Сами управимся.

На краю небольшой поляны, под кленом, стояла лавка, сделанная из располовиненного ствола дерева. Мы уселись, предварительно сдув невидимую пыль.

— Идея! — воскликнул я. — Кажется, есть для тебя комната!

Мимо, по аллее, шурша гравием, проехала велосипедистка в шортиках. Бронзовые загорелые ноги равномерно крутили педали. Это была та самая Света, с которой я так поспешно расстался когда-то на краю обрыва.

И она узнала меня, даже притормозила, но, поняв, что может помешать, слегка улыбнулась и поехала дальше.

Я со вздохом обнял Юлю за плечи, и она сразу притихла, слегка привалилась ко мне, стала сосредоточенно рассматривать носки туфелек.

Я чувствовал ее напряженное ожидание. Еще раз вздохнул и легонько погладил по плечу.

— Что это ты меня, как папа? — хмыкнула она. — Хочешь, я тебе песню спою?

— Давай. Только не очень громко и с чувством.

Она запела. К счастью, тихо, старалась. Я слушал, терпел. Было приятно и как-то не по себе. Черт знает что! Отучился воспринимать искренность, что ли?

— Ну, как? — спросила, закончив.

— Приятно, — соврал. — Хорошо.

— Еще хочешь?

— На сегодня хватит.

Юля погрустнела.

Смеркалось. Вдали, на другом конце парка, в летнем кинотеатре начался первый сеанс, и бравурные звуки журнала «Новости дня» (за прошлый год) донеслись до нашего укромного уголка.

Я украдкой посмотрел на часы. Сейчас на танцах пятнадцатиминутный перерыв. Можно успеть.

— Ты устал? — спросила Юля. — Тогда... пошли домой?

Я поднялся первым.

— Цветы не забудь, — упавшим голосом напомнила она. — Правда, красивые?

Мне больше нравились фиалки, пришлось соврать еще раз:

— Очень.

Кажется, не поверила.

Я проводил Юлю до трамвайной остановки, помахал вслед рукой и поскакал на танцы. Букет сунул по дороге одной из бабуль, торгующей под гастрономом цветами и малосольными огурчиками.

Я сидел в комнате Наташи между столом и сервантом, прикидывал, как поизящней начать разговор о Юле.

Наташа разгуливала по комнате в легком халатике, щедро открывавшем стройные ноги, собирала на стол — доставала из серванта чашечки, вазочки, намеревалась поить чаем. Настраивая на легкомысленные эмоции, мурлыкал магнитофон.

Свет торшера был мягким, розовым. Комфорт и уют.

Доставая из серванта очередной предмет сервиза, Наташа прижалась ко мне бедром, и я, чтобы не мешать, отстранился. Она потеряла равновесие, плюхнулась мне на колени. Руки сами собой обняли ее.

— Ну! — поощрительно улыбнулась она. — Ну же!

Я неуверенно поцеловал в щеку.

— Только попробуй сказать, что разонравилась! Все вижу: «глазами, кажется, хотел бы всю он съесть»...

Я засмеялся и овладел собой.

— Наташ, я по делу.

— К красивой женщине по делу? Выкладывай.

— Есть маленькая просьба,

— Вот это уже лучше. Просьбу можно удовлетворить. Что же ты хочешь просить у меня? Если откажу, рассердишься?

Она ласково взъерошила мне волосы.

— Наташ, погоди... Понимаешь, есть девушка. Знакомая. Приехала издалека, устроилась на работу в порт, хочет плавать. Романтичная такая... Живет на квартире у старухи. А там один тип на нее виды имеет. В общем, не могла бы ты взять ее на время к себе, пока общежитие не дадут? Ты ведь сама говорила, что дома почти не бываешь.

— Юрка! — с упреком посмотрела на меня, отстраняясь. — Она — твоя любовница, и вам негде встречаться?

— Да нет же! Просто... Она скромная, хорошая, дитя, так сказать, природы... Смеется, правда, громковато. Хочется помочь ей. У нее, понимаешь, здесь никого нет.

— И ты взялся опекать ее?

— Я с ней даже не целовался. Не в том дело. Возьми ее к себе. Сейчас ведь курортный сезон, мест нет...

— Честное слово, ты ненормальный! — с обидой сказала Наташа и ущипнула меня за ухо.

Пересев к зеркалу, стала расчесывать волосы. А они были очень хороши — золотистые, густые. Наташа перехватила мой взгляд в зеркале, показала язык.

— Ну и дурак ты, Юрка! Ведь нравлюсь тебе. Что же ты сам себя мучишь? Нравлюсь? Скажи!

— Нравишься. А Морозов? Вы, кажется, собираетесь расписаться?

— Расписаться? Не знаю. Он молчит... Может, да, может, нет. Когда-то очень хотела. А теперь не знаю. Подумаю.

— Мне кажется, он тебя любит. А ты его?

— Любит, не любит... Нет, Юр, готовить обеды, бегать на базар, стирать белье... Это не для меня. Я еще хороша и хочу пожить в свое удовольствие. Не моя вина, что меня так воспитали. В меня въелась тяга к красивой жизни в хорошем смысле этого слова. Конечно, когда-то надо выходить замуж... Но хотелось бы попозже.

Я растерялся. Такую Наташу я не знал.

— Наташка! Да как же ты? Ты что? Если люди любят друг друга, им не надо расставаться. Верно? А вы с Юрой...

— Милый, одной любви мало. Для семейной жизни нужен достаток, уверенность в завтрашнем дне. А кто такой Морозов? Всего-навсего бармен. Сегодня бармен, а завтра кто? Ну, не додаст сдачу, ну, продаст «налево» пару ящиков шампанского...

Она спохватилась, взглянула на меня в зеркало. Я сделал вид, что не расслышал. Коммерческие подвиги Морозова меня не интересовали.

— Ты сколько зарабатываешь? — поспешила Наташа похоронить свою ошибку в новой теме.

— Да разве в деньгах счастье? — не удержался от соблазна попроповедничать. — Живут же люди...

— Мучаются, а не живут, когда денег не хватает. Хватит об этом, хватит! Она хороша?

— Обыкновенная.

Я вспомнил улыбку Юли. Обыкновенная? Вот сидит Наташа. Красивая, холеная. Что еще надо? Чего ищу? Для чего придумываю несуществующие препятствия, пытаюсь усложнить самое простое?

— Хорошо. Приводи. Денег с нее брать не буду. Пусть иногда убирает.

Я вскочил, подошел к Наташе, благодарно поцеловал куда-то под маленькое ушко. Она отстранила меня.

— Не подлизывайся. Странный ты, Юрка. Чай пить будем?

— До утра! — голосом заправского донжуана сказал хвастовски.

Наташа рассмеялась. Вот такой — смеющейся, без вывертов, без потребительской философии — и любил я ее когда-то.

Наташа, Наташа...

В легких сиреневых сумерках светлое пятно фургончика хорошо различалось на фоне черного борта «турка». Чем ближе я подходил к судну, тем больше деталей проступало в общей картине — вспыхнувший свет в иллюминаторе, застывшие фигурки часовых у швартовов, матрос, опорожнявший ведра в баки, привьюченные на корме.

Полчаса назад я заступил на дежурство. Тарасов, протирая очки, долго песочил меня за вчерашний случай. Подозревая, что с одного из наших сухогрузов станут сносить монеты, я надел спецовку, вооружился гаечным ключом, обломком водопроводной трубы и битых три часа просидел на пришвартованном неподалеку водолазном боте, делая вид, что занимаюсь ремонтом. Кобец, к несчастью, засек меня в столь странном облике и не преминул доложить начальству. Тарасов обозвал меня авантюристом и, видимо, желая выбить из следовательской колеи, отправил контролировать выгрузку грязного белья с «турка».

— И чтоб без фокусов, Хорунжий! — напомнил он. — Мы не «чека», а всего лишь таможня. Заруби себе на носу!

...Жилистый парень в расстегнутой до пояса выцветшей шелковой безрукавке, завидев меня, выскочил из фургончика.

— Начнем?

— А как же! Накладная есть?

— Чтоб ее да не было!

Он полез в кабину и из ящичка на приборной доске вынул сложенную вчетверо накладную.

— О! Чин чинарем!

Я проверил накладную, вернул шоферу.

— Грузи!

— Эй! — заорал шофер кому-то на судне, закрывавшему корпусом акваторию. — Бой! Майнай! Быстро!

Бледное лицо появилось у борта. Оно внимательно посмотрело на меня, на шофера, на пограничника у трапа и исчезло.

— Сейчас кинет, — сказал шофер, похлопывая себя по плоскому животу. — Они, нехристи, тоже спать на грязном не любят.

Я подошел к вопросительно глядевшему на нас пограничнику, стоявшему у трапа. Хоть на мне была форма, он заметно расслабился, когда я предъявил удостоверение и объяснил свою «почетную» миссию.

— Будем снимать белье. Грязное.

Часовой понимающе кивнул.

К нам дерганой, подпрыгивающей походкой подошел шофер.

— Задали под вечер работенку. А? Я уже хотел домой намылиться, а тут с «Инфлота» звонят, говорят, надо срочно белье забрать. Начальство говорит — дуй. Слышь, сигареткой не угостишь?

Пограничник, поколебавшись, вытащил из кармана «Приму».

Пальцы шофера, протянувшиеся к пачке, замерли в воздухе.

— О! — разочарованно протянул он. — А вражеских нет?

Пограничник отрицательно покачал головой и спрятал пачку.

— Непруха! — сокрушенно вздохнул шофер. — Ладно. Нашу курнем. Наша тоже ничего. По крайней мере, сразу тухнет, если не затягиваться. А с «вражеской» зазеваешься, уже сгорела.

Он достал из кармана грязных джинсов измятую пачку, выудил толстыми, серыми от въевшегося машинного масла пальцами сигарету, закурил.

— Эй! — крикнул неожиданно, задирая голову. — Бой! Кончай резину тянуть! Люди ждут! Шнель, доннерветтер твою муттер! Тайм из аут! Люди ждут!

Он прямо-таки не мог устоять на месте. Словно застоявшийся конь, перебирал ногами, шагал то в одну, то в другую сторону. При этом шевелил плечами, раскачивался.

— Мне тут старики грузчики рассказывали, что на этом самом причале Горький сачковал. Бригада, понимаешь, вкалывает, а он в холодке на мешках лежит, что-то на бумаге карябает...

Я заглянул в глаза шоферу, увидел покрасневшие белки.

— Слушай, — встревожился я, — ты что, того?..

— Кто — того? Я — того? А, это... Да стаканчик всего. Я ж рассказывал, что уже работу закончил. Ты не дрейфь! Мне ж всего пару кварталов ехать. Так что все у порядке, шеф!

Наш разговор был прерван окликом сверху:

— Э! Ю!

На фальшборте лежал огромный белый узел. Его придерживал крепкий, коротко стриженный черноголовый моряк с крупными чертами лица. Он знаками показал на узел.

— Давай, скидывай! — замахал руками шофер. — Времени нету!

Узел шлепнулся точно ему под ноги, взметнув пыль.

Шофер подхватил узел и потащил, кренясь набок. Открыл заднюю дверцу, швырнул поклажу в середину.

Хоть народу на причале было мало — грузчики заканчивали крепить у борта предохранительную сеть, поодаль стивидор что-то втолковывал бригадиру — ворошить на глазах у зрителей грязное белье я не желал. Поэтому, забравшись в темный кузов фургончика, склонился над узлом и кое-как пошарил в салфетках, наволочках, простынях.

Выбравшись наружу, стал наблюдать, как шофер снует между шлепающими с неба узлами и машиной.

Второй, третий, четвертый... На пятом темнело пятно.

Пятно как пятно. Мало ли пятен есть на белом свете! Это, на узле, было то ли от масла, то ли от краски.

Когда шофер пронес меченный узел мимо меня, странно при этом косясь, и зашвырнул его в дальний угол, к самому сиденью, я нырнул в кузов. Простыни, занавески, скатерти... Ничего лишнего, все в порядке.

Кузов фургончика не был отделен глухой перегородкой от кабины шофера, и в окошко дверцы я мог видеть и узлы, и шофера, тащившего к машине очередную поклажу, и пограничника, следившего за трапом, и грузчиков у борта. Нагнувшись пониже, увидел и матроса, стоявшего у борта. Меня он не замечал. Зато я отлично видел, как он, дождавшись, когда шофер забросит очередную ношу в машину и вернется назад, столкнул следующий узел и поднял на мгновение указательный палец. Я пробкой выскочил на свежий воздух. Везде на причалах включили фонари. Был тот час, когда вечер еще не стал ночью. Во влажном воздухе, насыщенном запахами моря, смолы, машинного масла, пиленой древесины, сахара-сырца, носились звуки работающего порта — лязг железа, гудение моторов, неясные восклицания грузчиков, короткие гудки маневровых тепловозов. Слева от меня, вплоть до поворота, образуемого причальной линией, тянулись складские площадки, загроможденные всякой всячиной. Справа, куда уходили грузчики и стивидор, до самого железнодорожного переезда были также расположены складские площадки, упиравшиеся в стоявший отдельно бетонный двухэтажный домик. Громада «турка», высоко вознесшегося над водой, осветилась — загорелись почти все иллюминаторы, вспыхнули фонари на палубах, на мачте.

Я быстрым, твердым шагом подошел к груде. При моем приближении узлы зачастили, образуя небольшой холм. Мне пришлось отступить, переждать. Я понял, что найти тот самый, над которым был поднят указующий перст, будет непросто.

— Не торопись! — остановил шофера.

— А чего? Чего не торопиться?

— Надо кое-что проверить.

— Шуруй, — легко согласился он. — Я перекурю. Только, друг, побыстрей. И так сверхурочно.

Он присел на откатившийся в сторону узел и с наслаждением закурил.

Мне захотелось согнать его и досмотреть именно этот узел, но сдержался. Ни этот, ни все остальные никуда не денутся.

Обошел вокруг груды, пытаясь определить, где  т о т  узел. Извлекши один, показавшийся наиболее подозрительным, хотел уж заставить шофера отнести его в фургончик, но мне помешали...

Пока кружил вокруг кучи, по трапу сошли два моряка. Они обменяли свои паспорта на пропуска у пограничника и направились к дороге, ведущей вдоль причалов к выходу из порта. Шли, перебрасываясь словами. Я мельком посмотрел на них, узнал одного — бледного. Они остановились неподалеку. Трах! — и крепкая зуботычина свалила к моим ногам бледного. Тут же он вскочил и, размахивая руками, бросился на противника, который, увернувшись, перепрыгнул через груду белья, толкнул шофера, обежал вокруг меня.

— Эй! — крикнул пограничник у трапа. — Прекратить!

Куда там! Моряки, словно спущенные с цепи, принялись гоняться друг за другом. Дрались с таким остервенением, с таким знанием дела, что я, опешив в первые секунды, понял — если не вмешаться, быть обоим в морге. Преследуя друг друга, моряки мелькали между мной, узлами, шофером, застывшим с потухшей сигаретой, фургончиком и часовым — глаз не поспевал.

— Стоп! — крикнул я. — Брэк!

Судейские окрики не действовали. Удары сыпались по-прежнему. Не все достигали цели, но уже один из драчунов размазывал кровь по подбородку, был оторван рукав рубашки у другого...

— Прекратить! — надрывался часовой. — Немедленно!

Самое время вызывать тревожную группу.

Я не знал, как остановить драку. Судя по искаженным яростью рожам, моряки сцепились серьезно. Судовые законы сурово карают беспорядки на борту, поэтому эти дождались, по всей видимости, увольнения на берег, чтобы свести счеты. Бледный так хватил приятеля в живот, что несчастный мелко засеменил на полусогнутых ногах, не удержался и свалился подле меня.

— Пропуска! — потребовал пограничник у тяжело дышавших моряков.

Присмиревшие, сообразившие, что драка в советском порту может дорого обойтись, моряки поспешили отдать пропуска, которые незамедлительно перекочевали в ящик. Паспорта пограничник сунул себе в нагрудный карман и аккуратно застегнул пуговичку.

— Стоять и не двигаться!

Лицо у него было очень серьезное, поэтому моряки поняли без перевода.

Моряки, стоявшие почти навытяжку, с беспокойством переговаривались. Я увидел отъезжающий фургончик.

— Стой! — крикнул я и с места бросился в карьер.

Шофер не слышал меня. Или не желал слышать. Фургончик продолжал катить вдоль причалов. Возле двухэтажного домика он должен был повернуть направо, миновать железнодорожный переезд и поехать в обратном направлении по дороге к воротам порта.

Его следовало перехватить. Я бросился через складские площадки — перепрыгивал бухты железных тросов, покрытых густой смазкой, нырял под металлоконструкциями, лавировал между гигантскими катушками многожильного кабеля и в конце концов благополучно выбрался к дороге.

Слева приближался фургончик. Я поднял руку.

Это было равносильно попытке остановить такси в праздничные дни.

Сгорбившийся за баранкой шофер даже не посмотрел в мою сторону, хотя прекрасно мог различить издалека одинокую до грусти фигуру.

Миг — и фургончик свернул к выезду из порта.

В глубине души я предчувствовал такое поведение шофера, поэтому очертя голову продолжил бег. Гнаться за любой машиной тяжело и глупо, но я бежал; злость от того, что меня околпачили, придавала силы.

Впереди — огромные, с отдельным въездом и выездом портовые ворота. К счастью, перед ними урчал моторами коротенький хвост машин, чьи алые стопсигналы светились в лиловых сумерках.

Я перешел на более равномерный темп. Впившись взглядом в белевший кузов остановившегося фургончика, стал отсчитывать вдохи-выдохи и сохранял под удивленными взглядами портовиков невозмутимость бегуна на длинные дистанции. Остановиться, плюнуть на все не позволяло ослиное упрямство. А может, профессиональная гордость? Как же! Меня, инспектора, обжулил какой-то шофер! Правда, моряки здорово помогли ему. Я злился на себя, на свое легкомыслие, на бессмысленное преследование, знал, что бежать не стоит — фургончик вот-вот умчится, но все же бежал.

Фургончик продвинулся на несколько метров. Еще. Еще.

Мне повезло — навстречу, через впускную половину ворот, отделенную небольшой каменной будкой от той, куда должен был выехать фургончик, въехал на мотороллере Мужчина.

Этого широкоплечего парня, работавшего охранником, прозвали так за мужественную внешность и неотразимо зеленые, с поволокой глаза. Когда-то он подвез меня от раздевалки до ворот порта. Как его зовут, забыл.

Я увидел, что фургончик подъезжает к охраннику.

— Сто-о-ой!

Глядя в мою сторону, охранник вернул документы.

Я изменил направление бега и уперся руками в резко затормозивший мотороллер.

— Сдурел? — испугался Мужчина. — Жить надоело?

— Разворачивайся!

Фургончик тронулся с места.

— Куда?

— Догнать надо! — закричал я.

— Кого?!. — недоуменно начал Мужчина, но я уже сидел у него за спиной и его же руками пытался повернуть руль.

— Упустим контрабандиста!

Фургончик выехал за ворота.

Мы разворачивались на дороге. Совсем рядом, исступленно ревя моторами, отчаянно сигналя, прошли КрАЗы. Я приблизил лицо к уху Мужчины, повторил:

— Контрабандист... в фургончике!

— О! Контрабанда! — непонятно почему обрадовался Мужчина. — В жизни не видел контрабанду.

Он хрустнул переключателем скоростей, и мы промчались мимо отшатнувшегося охранника, вынеслись на середину припортовой площади. Я увидел слева, на крутом подъеме, ведущем в центр города, далеко ушедший фургончик.

— Налево!

Мужчина свернул налево.

— Желтый фургончик! Газ!

Послушно прибавил. Однако, несмотря на страстное желание лететь птицей, истощенный хроническими ремонтами мотор на подъеме стал захлебываться, и мы не смогли развить нужную скорость.

— Жми!

— Я жму, он не жмет, — огрызнулся Мужчина. — А что там?

В самом деле, подумал я, что там везут? Может, и нет ничего?

— Контрабанда, — не очень уверенно ответил я. — Догоним, увидишь.

— Догоним!

Я почуял в Мужчине родственную душу и воспрянул духом.

Подъем становился пологим. Мы проскочили под каменным мостом, обогнали переполненный троллейбус и прибавили ход.

Фургончик свернул влево, хотя в этом месте ему надлежало свернуть вправо, к прачечному комбинату. Я возликовал.

— Жми!

Мужчина выжимал из мотороллера все и еще немного. Двухколесный ветеран кряхтел, скрипел, был готов рассыпаться. Я подумал, что если останемся целы, подарю Мужчине банку первосортного масла для его бензомоторного самоката. Еще немного и догоним!

— Чтоб выговор не влепили, — прокричал против ветра Мужчина, — справку напишешь?

— И печать поставлю!

Мужчина удовлетворенно мотнул головой и почти распластался на руле. У нас было две заботы — не выпустить из виду шустрый фургончик и вовремя проскакивать под светофорами.

Преследование по городу могло мне дорого обойтись. Если в порту у таможни есть определенные права, то за воротами... Единственное, что можно инкриминировать шоферу, — отъезд без разрешения. Если же в узлах не найдется ничего (например, золотых монет), придется сделать глубокий реверанс и отпустить шофера. А если он соврал, говоря о стаканчике? Может, боится, что сдам милиции, и у него отберут права? А может, разобрало его? Вдруг он хлебнул перед отправкой на «турка»? Сколько выпил стаканчиков? Если их было три, а то и пять?

Фургончик мчал по улице, ведущей в сторону аэропорта, ловко обходя машины и троллейбусы. Он не превышал дозволенной скорости, но мы не могли догнать его. Впрочем, пока и не отставали.

На одном из перекрестков по нашим спинам хлестнула очередь милицейского свистка. Мужчина инстинктивно сбросил газ и втянул голову в плечи.

— Жми! Жми!

— У тебя шлема нет! — крикнул он, бросая мотороллер вперед. — Догонят — дырку сделают!

— Объясним, в чем дело.

Я оглянулся и увидел, как постовой заводит колясочный мотоцикл, стоящий на обочине.

Фургончик свернул у железнодорожного переезда влево, и я забеспокоился. В лабиринте пригородного поселка он мог легко оторваться от нас.

Мужчина опять сбросил газ.

— Жми! — завопил я.

Шофер заметил погоню, бросил машину вправо, влево, на повороте не погасил скорость, едва не перевернулся...

Тут нам под колеса бросилась собачка-камикадзе, и, чтобы не отправить ее к праотцам, Мужчина резко вывернул руль.

Куст сирени жестко принял нас в свои деревянные объятия.

Проклиная и контрабандистов, и довольно тявкающую издали собачонку, гордящуюся исполненным долгом, Мужчина с моей помощью выдернул мотороллер из куста. После знакомства с местной флорой внешний вид машины резко ухудшился. Я тут же дал себе страшную клятву купить две банки краски. Мысленно, правда. Мужчина хладнокровно посмотрел на полосы, появившиеся на боку его «иноходца», порадовался тому, что нет идентичных на наших физиономиях, завел мотор. Мы помчались к повороту, за которым исчезли и преследуемый, и преследователи. Налево, вперед, назад...

— Ну, — спросил Мужчина, выключив мотор, — куда дальше?

— А черт его знает! — удрученно ответил я. — Наверно, его уже в ГАИ сволокли.

— В ГАИ или в порт поедем? — спросил Мужчина так, будто работал на такси, а я исполнял роль пассажира. — Мне все едино.

Я пообещал ему...

— Тогда можно кататься. А вдруг он где-то стоит, заховался от милиции? Тут заныкаться на раз можно.

— Если ты так считаешь...

— А чего? Я иногда сам во двор заскочу, за мусорный ящик «роллер» поставлю, а милиция мимо. Пока расчухаются, я уже назад.

— Поехали, поищем! — хлопнул я Мужчину по железному плечу. — Все равно ты на смену опоздал.

— Да, не предупредил... Плохо, — погрустнел он. — За такие дела... Ладно. Семь бед, один ответ. Едем!

Мы стали не спеша прочесывать улочки, сворачивать наугад то вправо, то влево. Как выяснилось, Мужчина знал этот район хорошо потому, что здесь жила его зазноба, которую он частенько навещал.

Так мы колесили минут десять.

В свете фары забелел кузов фургончика.

Мы остановились.

Поколебавшись, я шагнул к фургончику. В тесноте, наощупь, стал рыться в белье, надеясь, что мои прививки от абсолютно всех зараз. Тут моя рука наткнулась на какие-то шуршащие полиэтиленовые пакеты. Я схватил узел и вылез наружу.

Десятки пакетов с нейлоновыми платочками, простроченными люрексом. В каждом пакете, я знал, по тридцать штук.

Теперь в мозаику только что произошедших событий был вставлен последний камешек. Проверка, драка, бегство... Впрочем... Таможня, как известно, следствием не занимается. Моя версия подтвердилась наполовину — таким способом могут доставляться на берег монеты, но в данном случае это были платки.

В переулок, мигая фиолетовым маячком, въехала патрульная машина. За ней — «скорая».

Последовала длительная процедура осмотра, составления акта, опроса свидетелей. Мне пришлось съездить в милицию, где я и познакомился толком с Мужчиной.

Вернулся в таможню за полночь.

У двери дежурной комнаты остановился, прислушался. Всегда так делал, когда предчувствовал нахлобучку. Надо знать настроение начальства...

Никитин толково объяснял смене текущее международное положение, показывал на карте очаги происков империалистов, клеймил несмываемым позором их пособников. Я вошел на цыпочках.

— Ура герою таможни! — бросился ко мне Кобец.

— Как ты вышел на них?

Меня обступили, хлопали по плечу. Никитин снял карты, сунул за шкаф, протиснулся ко мне.

— Отстаньте от человека. Ему отдохнуть надо.

— Какой отдохнуть! — смеялся Кобец. — Передовики не отдыхают. На досмотр в семнадцатый склад! До утра!

— Где контрабанда? — деловито спросил Тарасов, с чувством тряся руку.

— В милиции. Говорят, «вещдок».

— Она наша! — безапелляционно отрубил Тарасов. — На какую сумму?

— Восемнадцать тысяч.

Меня усадили в единственное деревянное кресло, принесли сифон с водой, и я стал рассказывать внимательной аудитории о своем приключении. Спохватившись, попросил Тарасова написать справку Мужчине. То есть, Анатолию Бабченко.

— Сделаю. Как ты догадался, что в узле контрабанда?

— Думал, там золото, — признался нехотя. — «Турок» с ближневосточной линии.

Тарасов вздохнул, все рассмеялись, ну а Кобец не упустил момент:

— Ты, Юрка, на золоте точно чокнешься. Мы все вместе найти не можем, а ты...

— Ша! — остановил Никитин Кобца. — Не надо!

— Может, Хорунжий и прав, — задумчиво сказал Тарасов. — И золото выносят как-то по-особому. А «бесхозное» на «Амуре» было для отвода глаз, чтобы сбить с толку.

— Было бы у нас больше сведений, — сказал я, — было бы легче работать.

— Давайте, — предложил Никитин, — я съезжу в несколько морских таможен, узнаю, как у них обстоят дела. Расскажу о наших методах контроля, они мне о своих...

— Заодно и материал для диссертации соберешь, — подсказал кто-то.

Никитин вот уже второй год работал над темой «Использование криминалистики в борьбе с контрабандой». Кобец, соблазненный его примером, поговаривал об аспирантуре. Еще двое намеревались писать труды — один по психологии, второй — исторические, связанные с работой нашей таможни.

Кобец, желая блеснуть мыслью, не вытерпел, вмешался:

— Я недавно читал интересную работу американских психологов-криминалистов. Они утверждают, что психология следователя и преступника тождественны. Чем ближе по своему психическому складу следователь к преступнику, тем легче ему понять и обезвредить противника. Там приводятся примеры. Например, Вотрэн...

— Ты что! — возмутился я. — Выходит, что я?..

— Да подожди, дай закончить, — прервал в свою очередь меня Кобец.

— Почему ты так здорово сегодня сработал? Почему? — спросил Тарасов.

— Потому что он обладает ценным даром наблюдать и перевоплощаться. Тихо, тихо. Дайте сказать! Вчера я едва узнал его, когда он в спецовке разгуливал по катеру...

— И побежал на меня капать, — заключил я. — Хорош гусь!

— Потому что надо было идти принимать судно, а ты развел самодеятельность. Не об этом речь. Так вот... О чем это я? Да... Юрка умеет влезать в шкуру контрабандиста, представлять себя как бы на его месте...

— Говори, да не заговаривайся, — покраснел я. — Мелешь...

— ...Но при этом у него там, внутри, как у хорошего актера, горит сигнальный огонек, наш, так сказать, социалистический таможенный контроль, который освещает его действия, руководит ими. Кстати, не всегда согласованные с начальством, что приводит иногда с недоразумениям...

— Короче, — перебил Никитин. — Что ты хотел сказать?

— То, что Хорунжему больше подошла бы служба в милиции, а не у нас. Ну, еще в погранвойсках...

— Но-но, ты это брось! — обеспокоенно сказал Тарасов. — Ему и у нас неплохо. Не сбивай парня с толку. Завтра напишу ему представление, дадим премию...

Слова Кобца произвели впечатление. Обо мне как-то разом позабыли, начался спор, в котором каждый старался доказать свою точку зрения не столько с помощью изящных формулировок, сколько аргументируя примерами из жизни. А поскольку все были приняты в таможню не из детского сада, то вспомнить было что.

— Тихо! — прервал галдеж Тарасов, кладя телефонную трубку. — Тихо. Всем отдыхать. «Индианаполис» пойдут встречать Никитин и...

Я умоляюще посмотрел на него.

— Отдыхай!

Суровый мужик Тарасов. Быть ему большим начальником.

Арестованный на следующий день Ильяшенко не знал и знать не мог, что виновником разоблачения был какой-то практикант-таможенник Хорунжий.

Приняв решение приостановить ввоз золотых монет, Ильяшенко одновременно расширил закупку газовых платочков с люрексом. Занимающие мало места при транспортировке, пользующиеся спросом, они приносили приличную прибыль — скупаемые у иностранных моряков по трешке штука, в конце цепочки стоили шесть, а то и семь рублей.

Партия, обнаруженная в фургончике, была крупной — три тысячи штук. Половину намечалось реализовать на месте, половину отправить по верным каналам в Азию.

Ильяшенко намеревался понемногу отойти от дел, предоставив другим ворочать крупными суммами. Себе же он желал оговорить определенный процент за «научные» консультации.

Полуживой шофер рассказал в милиции все, что знал.

Для контрабандистов то была случайность, для таможни — закономерность.

Мозг, зараженный наживой, призывал все свои клетки, чтобы удовлетворить примитивные нужды хозяина. Ильяшенко хотелось большего, чем простая скупка хрусталя, ковров, драгоценностей. Он желал чувствовать себя превосходящим. Он жаждал восхищения. При этом не презирал, не мизантропствовал. Ему просто казалось, что он начинает мыслить другими категориями — почти неземными.

Как-то, пребывая в приподнятом расположении духа, в виде монаршей шутки дал Морозову подержать в руках ровно сто тысяч. При этом заглянул в глаза — так смотрит палач в расширяющиеся зрачки жертвы. Каково же было неприятное удивление миллионера, когда увидел, что взгляд начинающего жулика тверд и насмешлив.

Ильяшенко понял — он не одинок. При этом, правда, не знал, радоваться или печалиться. Видел перед собой выскочку, которому все доставалось слишком легко, завидовал, восхищался, сравнивал со своей крутой стезей...

Начинал свой сложный путь обогащения Ильяшенко давно.

Еще в школе воровал в раздевалке шапки, шарфики, чистил карманы. Лишь однажды был уличен в продаже ворованной вещи, но сумел выкрутиться, свалить вину на другого.

В институте, прикрываясь крестьянским происхождением, устроился слесарем в душевые общежития, чтобы сводить концы с концами. Сводил неплохо — все пять лет взимал мзду, отпирая душевые ночью для бескомнатных влюбленных. Тогда-то понял, что деньги можно делать на любой работе. Надо лишь пораскинуть мозгами.

Составив список наиболее «денежных» специальностей, запрятал подальше диплом института культуры, в котором значился клубным режиссером, стал работать дамским парикмахером, потом пробовал силы на бензоколонке, откуда едва не перекочевал в тюрьму, потом — мясником. Был вновь под следствием, отвертелся, потеряв, правда, все накопления.

Озлобился, стал пить, водить в свою трехкомнатную квартиру случайных женщин, которые вечно воровали у него по мелочам, затем, проснувшись однажды в загаженной комнате, решил — хватит. И поступил учеником на ювелирную фабрику, производившую «мечты и грезы» женщин. И мужчин.

Стал активистом, передовиком. Учитывая диплом, администрация вскоре назначила его бригадиром. Потом — мастером. Найдя прореху в делах начальника цеха, сумел устроить так, что того перевели черт знает куда.

На новом месте Ильяшенко поднял показатели и повысил дисциплину. При нем не стало опаздывающих на работу, а крючки на дверцах уборной были на месте. Его ставили в пример другим.

Не дожидаясь, когда все окончательно уверуют в его порядочность, стал действовать.

Зная технологию, как никто из его предшественников, провел первую операцию с чрезвычайной легкостью, что позволило купить «Москвич».

Внешне все оставалось по-прежнему — он витийствовал на собраниях, избирался членом и председателем всевозможных кружков и комиссий, поучал молодых, а в другой, закулисной, жизни был просто вором...

Если бы разверзлась палуба или клиенты перестали давать чаевые, Морозов удивился бы меньше. Но факт был налицо — Кучерявый не притрагивался к стакану с янтарным «Наполеоном».

— Завязал, — хмуро объяснил Кучерявый, сидя у иллюминатора на ящике консервированных ананасов. — Нельзя — мозги разжижаются...

Ни один, ни другой не обсуждали найденную в прошлом рейсе контрабанду. Более того — встречаясь в столовой или в коридоре, с натянутой улыбкой приветствовали друг друга и поспешно расходились, опасаясь остаться наедине.

И вот после захода в Латакию Кучерявый не выдержал, все же явился для выяснения отношений. Морозов чувствовал — компаньон что-то задумал. Он не стал корить за нарушение конспирации, молча поставил стакан, по пить Кучерявый не стал.

Это было плохим признаком.

Морозов немного побаивался «коллегу», от которого можно было ожидать и резких смен настроения, и приступов ярости. Он объяснял это влиянием алкоголя, дурной наследственности, неудовлетворенности, отгоняя надоедливую и простую мысль, что все кроется в несовершенной системе распределения доходов.

Он тихо радовался, обсчитывая «коллегу» самым бессовестным образом и, успокаивая себя, тут же придумывал оправдание — Кучерявому хватало на жизнь, а на большее он не наработал. Однако при всем этом понимал, что примитивный ум Кучерявого однажды дозреет, и напарник потребует своей доли полностью.

Пока, правда, этого не произошло.

— Что новенького? — бодро спросил он хмурого Кучерявого.

— То золото, на шлюпочной палубе — мое.

— Козе понятно.

— Тут ситуация намечается...

— Ну.

Кучерявый посмотрел на янтарную жидкость, отвернулся.

— Твой таможенник говорил, что все равно сыщут того, кто вез.

— Пугал. Пока ведь не нашли.

— Вот именно — пока. А у меня седых волос прибавилось. Тебе хорошо — у тебя везде свои люди... А я? Мне как быть?

— Сам виноват.

— Вот я и думаю...

— Думать иногда полезно, — поддакнул Морозов. — Было бы о чем.

Кучерявый посмотрел на свои руки, сжал их, шумно вздохнул, немного помолчал.

— Тут такое дело... Я сдуру все свои гроши́ ухнул на то мероприятие.

— Да ну? Так уж и все!

— Ну... Пару тысяч осталось. Но дело в том, что я хочу списываться. Я предупреждал. Устроюсь где-нибудь, пережду годик.

— Твое дело.

— Твое тоже, — с нажимом, зло сказал Кучерявый. — Я тебе о «рацпредложении» рассказал? Рассказал. Ты, я вижу, в этот рейс пустой пошел. Или сам все делаешь? В общем, ты мне должен...

— Да ну? И сколько же?

— Пятнадцать.

— Копеек?

— Тысяч. И брось хихикать!

Морозов расхохотался. Смеялся натужно, невесело, мозг сверлила мысль: схватить бутылку и — вдребезги о голову Кучерявого.

Наконец успокоился.

— Но почему пятнадцать, дружочек? Почему не три, не двадцать семь?

— Я все подсчитал.

Кучерявый вынул из кармана суперплоский миникалькулятор.

— Могу пересчитать в твоем присутствии.

Морозов молчал, обдумывал мучительную казнь Кучерявого.

— Считать?

— А если ничего не дам?

— Дашь!

По спокойному лицу Кучерявого Морозов понял, что у того все продумано основательно. Что делать с этой сволочью? Напоить недомерка, вывести на палубу, за ноги и... Не дастся. Самому на него донести? Ерунда! Купить? Пожалуй. За сколько? Сколько дать, чтоб он больше никогда не вякал?

— На берегу расплатимся, — сухо сказал Морозов. — Я с собой такие деньги не ношу. Расписку напишешь — берешь пятнадцать «кусков» за провоз золотых монет.

— Дулечки! — возмутился Кучерявый. — Ничего не писал и писать не буду.

— Напишешь, дружочек, напишешь. За твою расписку я тебе дам... ровно десять тысяч. В тот же день уедешь.

— Чего? Пят...

— Заткнись! А уедешь...

Морозов сказал, куда. Подальше.

На прощание не подали друг другу руки, не посмотрели в глаза.

Морозов надеялся, что у Кучерявого хватит ума понять — шантаж возможен до определенной суммы. После начинается полоса смерти.

Ровно через две недели после моего визита к Наташе «Амур» вновь появился в порту.

Белоснежный, с группкой оркестрантов, игравших в желтых рубашках танго на полубаке, он словно возвращался из мира вечного праздника, веселья, беззаботности, где отпуск — круглый год.

Вместе с теми, кто по долгу службы встречал судно, я стоял на причале. От друзей и родственников прибывавших нас отделяли переносные алюминиевые барьеры.

У кнехтов ждали швартовщики. Дядя Миша, мой старый знакомый, мускулистый, одетый в потертые штаны и новенькую оранжевую футболку с рекламой «Кока-колы», подошел, поздоровался, улыбнулся, продемонстрировав отличные зубы.

— Привет, дядя Миша, — пожал я крепкую сухую ладонь. — Как здоровье?

— Никакая зараза не берет. Если швартов не лопнет и башку не снесет, до ста проживу. А там — как получится.

Мелькнули в воздухе легости, засуетились швартовщики, выбирая канат и трос. Дядя Миша не шелохнулся, зорко наблюдал за действиями. Ему, ветерану, иной раз разрешалось «сачкануть».

Трап мягко скользнул вниз, опустился на причал. Тотчас на него ступила врач. Она поднималась, уже снизу начав спрашивать судового врача, ждавшего у борта:

— Больные есть? Крысы? Заразные болезни в портах захода?

— Все в порядке, все в полном порядке, — прихлопывая от нетерпения ладонью по фальшборту, отвечал молодой врач. Он улыбался кому-то в толпе, и по всему было видно, что с нетерпением ждет конца формальностей.

— И разве это врачи? — снисходительно смотрел на эскулапов дядя Миша. — Помню, мы до войны заходили у Сингапур...

Я знал, что дядя Миша, как большинство моряков, любит «травануть», но все же слушал — пока врачи не уладят свои дела, остается ждать.

— Так ото врач был! Все знал! Поднимается на борт, желтый, как с перепою. Очки, зубы! Сам, как этот кнехт, невысокий. Приказал всем повысовывать языки. Посмотрит на язык, оттянет веко и — как по энциклопедии. У этого, говорит, запущенный насморк, на берег не пускать. У этого — язва... Не, раньше народ толковей был, серьезней. Раньше лучше было...

— Сахар слаже, — подхватил я, — вода мокрее, а пожары — не потушишь!

— Можно подниматься, — махнула рукой врач.

Мы гуськом поднялись по трапу. Пограничники, как обычно, впереди, остальные за ними. Пограничники сразу перекрыли вход и хоть только что стояли рядом, стали проверять у нас пропуска.

Я стоял за Никитиным. Сверху было видно, как дядя Миша собирает тонкий линь. Баламутный старик. Почти всегда встречает «Амур». А нет ли случайных золотых монет в этой легости? Занятная мысль, занятная...

По переходам вошли в музсалон. Здесь уже ждали сопровождающие — в основном молодые женщины. Мы разместились в одном углу за столиками, пограничники в другом. Минут пятнадцать занимались документами, потом стали расходиться по судну.

— А ты, Юра, — сказал Никитин, — проверь киоски, бары и судовую кассу. Ну и накладные посмотри, нет ли чего лишнего.

— Да в этих киосках и барах всего столько, что месяца не хватит на инвентаризацию.

— Не ной. Вон твой сопровождающий, — кивнул Никитин на скромно стоявшего в сторонке Морозова. — Кажется, знакомый?

Шепотом добавил:

— Никаких «Боржоми», сигарет...

— Напьюсь из крана, не курю с детства, — так же шепотом ответил я.

Мы с Морозовым вышли в коридор, и там он, приветливо улыбнувшись, протянул руку.

— Здравствуй, дружочек! Как дела? Что новенького на границе?

— Броня крепка, — ответил я дежурной шуткой.

Мы обменялись еще несколькими ничего не значащими фразами и принялись за дело.

...В баре я проверил кассу Морозова — пересчитал доллары, франки, марки, долго считал товары.

— Слушай, тезка, — взял меня Морозов под локоток, — у меня к тебе дельце.

— Какое? — насторожился я.

— Наташка идет в отпуск. Побудет на берегу. Так вот... У нас с ней серьезно. Я догадываюсь, у вас была... была... Гм... Ну, привязанность. Я ей тоже не мальчиком достался.

Я поморщился.

— К ней, понимаешь, многие вяжутся, даже свадьбу обещают. Женщина она красивая. Ты к ней заходи, если уж сильно хочется, но... В общем, ты меня понял?

— Не волнуйся, — успокоил я Морозова. — Я тебе не соперник. Плавай спокойно.

Морозов расцвел и крепко пожал мне руку.

Наконец я сообразил, откуда у Морозова такое расположение ко мне — опасался за Наташу. Потому и краски всучил.

Будь здоров!

После досмотра я вернулся в музсалон.

Морозов поставил на стол новенький «Панасоник», вынул батареи, вложил вместо них новые. Внешне они ничем не отличались от извлеченных. Затем подсоединил небольшую, мощную гонконговскую батарею к пайке питания. Нажал на клавишу воспроизведения. Магнитофон включился, полилась музыка.

Морозов собрал вещи, взял «Панасоник», пошел к Наташе.

— О! — удивилась она. — Новое музыкальное ведро? Зачем?

— Это, Натуля, тебе. Ты жаловалась на невнимание. Так сказать, предсвадебный подарок в качестве подхалимажа. Целуй скорее!

— Спасибо, Юр, — чмокнула она его в щеку. — Но у меня есть «Тошиба».

— Будет еще один. Для туалета. Твой — стерео, этот — с памятью и программой. Не нравится?

— Нравится, нравится. Ох, тяжелый. Сколько дал? Когда купил?

— Ерунда. Сущие пустяки. А тяжелый оттого, что пайка покрыта спецсоставом. Для тропического и влажного климата. Ну, ты готова?

— Я-то готова, но обещала девочкам накрыть за них столы. Пойдем часа через два.

Морозов подумал и согласился. Если на проходной вновь «шманают», то через два часа таможенники или устанут, или вообще снимут пост.

После досмотра «Амура» Тарасов направил нас помогать пассажирской группе в досмотровом зале. Работали напряженно — туристов было более пятисот, то есть в среднем на каждого инспектора приходилось до тридцать-пятьдесят человек.

В самом начале моей таможенной практики я в основном заботился о том, чтобы не напутать в бумагах, в нужном месте пристукнуть печатью, расписаться, где следует, пропустить то, что положено. А о том, чтобы отыскать спрятанное в тысячах вещей, будто нарочно созданных для сокрытия контрабанды, мало надеялся.

С каждым днем у меня все больше развивалась интуиция. Постепенно наловчился угадывать контрабандистов. От входной двери, вернее от проема в стеклянной стене, закрытой зеленым пластмассовым жалюзи, в мою сторону направлялся очередной путешественник, а я уже следил за его походкой, глазами, движениями рук, затем, во время разговора — за интонациями, ответами, реакцией на неожиданные вопросы и, таким образом, экономил драгоценные минуты, не перекладывал с места на место вещи, не прощупывал, не ворошил. Техника техникой, но главное — личный контакт. Стоило недолго побеседовать, узнать, что из себя представляет человек, заглянуть в глаза — и можно было прогнозировать. Правда, порой попадались изумительные артисты или я просто ошибался, принимая волнение, вполне понятное у человека, отправляющегося за кордон и проходящего контроль, за страх быть пойманным с поличным.

Здание морвокзала выстроено на славу, но кондиционеры устанавливали не иначе, как в конце квартала. За стеклянными стенами полыхала июльская жара, и в досмотровом зале вместо желанной прохлады было душно. Кроме того, сверху, из ресторана, просачивались запахи кухни. Чтобы немного освежиться, я в перерыве между пассажирами выскакивал на несколько секунд из зала и усиленно дышал запахами водорослей, смолы, нагретого асфальта. Насмотревшись на пришвартованный «Амур», помечтав о кружке холодного пива, возвращался за столик.

Легкий гул голосов, шарканье ног, чемоданы, тележки, носильщики в форменных фуражках делали досмотровый зал похожим на багажное отделение. Вдоль широкого прохода стояли высокие столики, за которыми работали инспектора. Из-за того, что жалюзи не пропускали дневной свет, зал был освещен мертвенным светом неоновых ламп.

Раскрыв паспорта, я посмотрел на багаж, на его владельцев.

Передо мной стояли — худой, наголо остриженный турок, мнущий в руке кепку, его маленькая, полная, грустная жена и сын лет десяти, как и отец, коротко остриженный. Мальчик украдкой посматривал на меня из-подо лба и тотчас опускал глаза. Глядел затравленно, видно, боялся моей формы, боялся того, что и отец, и мать ждут моих слов, что они все вдруг оказались зависимы от волн незнакомого человека.

— По-русски понимаете? — спросил я турка.

Он поспешно закивал, словно кто-то невидимый стал толкать сзади в затылок.

— В декларации значится, что вы должны указать, есть ли у вас валюта, золото, серебро, драгоценные камни или вещи, принадлежащие третьим лицам. Вы везде проставили по-русски «нет». Значит, все ясно?

— Да.

— Хорошо. Только вы забыли поставить подпись. Прошу!

— Да-да, — засуетился турок.

Он сунул кепку в карман пиджака, извлек из внутреннего кармана шариковый карандаш и, придерживая левой скрюченной рукой листок таможенной декларации, стал вписывать корявыми буквами свою фамилию.

Я подмигнул мальчишке. Он отвернулся.

— Кем вы там работали?

— Сторож. Очень бедный. Плохо жить. Хочу здесь жить.

Я смотрел на них, невысоких, каких-то помятых. ехавших, вероятно, четвертым классом, и не мог понять, что мне в этой картинке не нравится. Есть такие картинки, на которых что-то нарисовано неверно. Предлагается отыскать ошибку художника. Я пока не мог найти ничего.

За спиной турка бесшумно вырос Никитин. При своем росте и телосложении он двигался мягко, как кошка. Работая на «пассажирах», он не отдыхал в перерывах у своего столика, а подходил ко мне, помогал, подсказывал. И все не спеша, без лишних слов и жестов. Я присматривался к манере его работы, старался подражать. В напряженные дни, когда пассажиры густыми потоками пересекали границу в обоих направлениях и суда безостановочно сменялись у причалов, только такое спокойствие и выдержка могли помочь выдержать колоссальную нагрузку. В некоторые дни на каждого из нас приходилось до сотни человек. Скажи каждому только «здравствуйте» и «до свидания» — и то устанешь.

Став к туркам спиной, для чего ему пришлось обойти стол и приблизиться ко мне, Никитин негромко спросил:

— Беседуешь?

— Начал.

— Ну и как?

— Посмотрим.

Никитин уловил недовольные нотки в моем голосе и деликатно удалился. Понял, что я сам могу работать. Не первый день!

Я попросил турка открыть один из многочисленных чемоданов, стал просматривать его содержимое, продолжая задавать вопросы: откуда, с какой целью приехал, к кому, на какой срок. Много, конечно, не узнаешь из этой схемы, но общее мнение составить можно.

— Так куда едете? — спрашивал я, наблюдая за руками, остававшимися в поле зрения. Руки и ноги — вот что выдает людей. Лицо может остаться предельно бесстрастным, руки и ноги — нет. Если не покроются ладони испариной, то, как минимум, пальцем шевельнет. Или коленкой дрыгнет. Вон турок не выпускает из руки кепочку, вытирает ею ладони, а цена той кепочке мизерная. Забудешь — обрадуешься, что новую покупать придется.

— Мы ехать Казахстан. Там много наших живет. Тепло.

— Ого! В Казахстан! Как же вы в такую даль снарядились без копейки денег? Этого вам на трамвай не хватит, — кивнул я па тоненькую пачку грязно-желтых, похожих на использованные салфетки, драхм. Мягкие, словно из марли. Самые бациллоносные, согласно статистике ЮНЕСКО. — Далеко ведь. И багаж... Как же без денег-то?

Турок жалостливо сморщил иссушенное болезнями и возрастом лицо, завертел птичьей головкой, сказал что-то встревожившейся жене, погладил по голове сына. Все трое смотрели на меня, силясь понять, к чему клоню.

— Так нет больше денег?

— Нет. Нам деньги давать здесь один хороший человек. Я ему потом отдавать.

— Взаймы? Под проценты? Знакомый? Давно его знаете? Уже бывали в Советском Союзе?

Спрашивал, выкладывал на один из двух низеньких столиков блоки сигарет. Ишь, набрали. На продажу, что ли? Что ж он молчит? Придумывает ответ?

Распаковал один из блоков, вынул верхнюю пачку, открыл ее, вытряхнул сигареты на ладонь. Обыкновенное курево. Хорошо пахнет. Вообще-то в последнее время в сигареты прячут редко, но на всякий случай...

— На тыбе, — зашептал турок, придвигаясь поближе. — Моя не жалко. Подарок. Куры.

— Товарищ, — грустно сказал я. — Мы ж не в Турции.

Давным-давно надоело возмущаться жалкими попытками купить инспектора таможни «на корню». То деньги суют, то перстни, то коньяком рвутся угостить. А турок? Из добрых чувств или по злому умыслу?

Турок, неверно расценив молчание, полез в чемодан. Так и есть. «Метакса». Ну-ну, дальше что?

— Коньяк, — уже по-свойски подмигнул турок. — Бери. Тыбе.

— Ну, что вы, — «застеснялся» я. — Такой дорогой подарок.

— Бери, бери, — поддакнула жена.

И она, оказывается, говорит по-русски. А сын?

Мальчик сидел на одном из чемоданов, тупо рассматривал пол. Заболел малый, что ли? Вид у него какой-то невеселый. Если они так суетятся, дело нечисто. Может, все же, просто люди душевные?

— Золота нет? — влепил я вопросик, следя за лицом турка. — Или долларов?

Турок испуганно отшатнулся и с укором посмотрел на меня, словно я сказал какую-то скабрезность.

— Зачем так говоришь? Нет золото. Мы бедный. Очень бедный.

Подошел Никитин. Соскучился! Сейчас начнет советы давать.

— Как тут?

Никитин внимательно посмотрел на открытый чемодан.

— Да так... Сигареты предлагают. Коньяком угощает. Бедный человек, — проинформировал я вполголоса.

— Его улыбку рассмотрел?

— Ага... Бедный, а на золотые коронки наскреб. Чемоданы японские, фирменные. То, что они в рванье, ничего не значит.

Из-за плеча Никитина видел — турок тоже совещается с женой. Тайм-аут. Совещается или просто недоумевает, почему его так долго маринуют в духоте досмотрового зала? Мальчик хотел подняться, турок удержал его. Заболел малый?.. Вон как голову опустил. Уши торчат, шея тонкая.

— Больше надоедать не буду, сам решай. Учти, кроме пассажиров, надо Кобца подменить на проходной.

Так. Посмотреть весь багаж не удастся. Вон сколько всего — целая баррикада. Ну, а если пораскинуть мозгами? Взятка, кепка, японские чемоданы, суетливые жесты, мальчик, который сиднем сидит, и встать ему не позволяют, золотые коронки, шушуканье, деньги взаймы — прямо сборник народных примет получается. Разгадка — на последней страничке этой начинающейся истории, то есть, в конце коридора, где находится служебная комната...

Я подумал, что вот так постепенно во мне может появиться жестокость. Или бездушие. Люди беззащитны пред лицом моих полномочий. Так что же? Отпустить их?

— Знаете что, — задумчиво сказал турку, — пойдемте-ка со мной для более подробной беседы. Нет-нет, вы побудьте здесь, — остановил я жену турка. — И мальчик пусть побудет с вами.

Турок изменился в лице, зачем-то застегнул пиджак на все пуговицы, положил кепку на один из чемоданов.

— Кепочку не забудьте.

Ишь, забывчивый какой! То из рук не выпускал, то все бросает... Скучно с такими контрабандистами!

Я сгреб со стола паспорта, декларацию, драхмы и повел турка в служебную комнату, кивнув на ходу инспектору карантина и Никитину. Они пошли за нами.

В досмотровой комнате положил на стол «Акт о проведении личного досмотра».

Турок прочитал, глухо сказал:

— Ничего нет. Я ехать Казахстан. Мы бедный.

В комнате воцарилась тишина. Я невольно смутился. В самом деле — чего пристаю к незнакомому человеку? Сторож с покалеченной рукой насобирал деньжат на дорогу, прихватил жену, сына, а я извожу его вопросами. Нехорошо получается!

— Дайте вашу кепочку, — попросил Никитин.

Турок сидел несколько секунд, не шелохнувшись, затем отдал кепку.

Так и есть. Под внутренней складкой пальцы Никитина нащупали сложенные вдоль купюры. На стол легли американские доллары. Немного. Всего шестнадцать. Но и то неплохо. Значит, интуиция меня не подвела.

Но почему у бумажек такой странный вид?

— Это старые доллары, — пояснил Никитин. — Видишь, они шире и длиннее тех, что в ходу. И цвет у них немного другой.

Все знает Никитин! Эталон таможенника!

— Как их оценивать? По какому курсу?

— Не спеши. Может, еще кое-что есть.

Ну Никитин! Знает, когда вылить ушат холодной воды.

И впрямь я уж хотел на радостях оформить протокол и вернуться на рабочее место, имея на боевом счету очередную победу. А он меня носом макнул — мол, молодой, не спеши. Но где искать это «кое-что»? В каком месте?

Турок, сгорбившись, утирал кулаком глаза. Этого еще не хватало!

Как ему втолковать, что у нас другие законы, что не ценности его нам нужны, а знание того, что, когда и кем провозится через границу.

— Есть еще что-то припрятанное?

— Нет. Ничего нет.

Никитин взял со стола акт и вышел. Получение разрешения на производство личного досмотра отняло немного времени. Теперь мы брались за турка всерьез.

— Снимите туфли, — попросил я. — Да, да, туфли.

Туфли для контрабандиста — старый и самый ненадежный тайник. Если хотят что-то спрятать, обязательно заколачивают в каблуки или подметки.

Турок нехотя, долго стаскивал туфли. Поставил их рядышком, поджал ноги, как дите малое, скукожился.

С виду туфли как туфли. Не очень дорогие, на толстой подметке. Одна деталь отличает их от серийных, обычных — архитяжелые. Приблизительно на полкилограмма тяжелей, без весов чувствуется. В таких месяц походишь — чемпионом по бегу станешь. Господи, когда же они перестанут прятать в обувь? Книг не читают, что ли?

Я посмотрел на Никитина, отдал туфли. Он взвесил в руке.

— Что в туфлях?

Турок молчал. Сидел, нахохлившись, как загипнотизированный. Плакать не порывался, слезы не демонстрировал, о бедности не заикался.

Я встал и из чемоданчика в углу взял плоскогубцы, стамеску, клещи. Расстелил на столе газету, примерился, ухватил клещами край подметки. Ручная работа! Просмоленная, навощенная дратва... Поднатужился. Заскрипела кожа, затрещала дратва, столбиком взвилась пыль. Еще рывок, и тускло блеснуло золото. Моя версия частично подтверждалась — «Амур» был «почтовым ящиком». Никитин тоже сиял — доказал, что пассажиры замешаны. Интересно, кому принадлежит золото, аккуратно вклеенное с внутренней стороны подошвы? Отковыривал стамеской монеты и следил, чтобы они, падая с мелодичным звоном на стол, не откатывались далеко. Карантининспектор завис над моим плечом.

— Ваше? — показал я «нищему» турку стамеской на золотой холмик.

Он отрицательно качнул головой. Наверно, сейчас поспешно сочинял сказку про белого бычка...

Никитин хмыкнул.

Я сложил монеты столбцами по десять штук в каждом, взял бланки, копирку, скрепки. Так... Не перепутать бы... Потом опять писать и писать... Сколько всего? Семьдесят девять штук. Учитывая ухищренное сокрытие... Статья сто вторая... Передать...

— Значит, монеты не ваши? — повторил я вопрос. — Я не я, лошадь не моя, я не извозчик. Интересно получается. Сознавайтесь! Деваться некуда, — кивнул я на золото.

— Нет лошадь. Мы бедный. Очень бедный! Я пересчитал еще раз собранные «по бедности» монеты, удивился.

— Семьдесят девять. Странный счет.

Мы обыскали всю комнату, разодрали окончательно туфли на микроскопические кусочки, но восьмидесятой не нашли.

— Сколько было монет? — спросил я «бедняка».

— Вос... — начал он и тут же поправился. — Семьдесят и девять.

Проговорился-таки «бедняк».

— Так восемьдесят или семьдесят девять?

Турок не отвечал.

Я оставил Никитина с турком и карантининспектором в комнате, вышел в зал. Жена турка с беспокойством смотрела на меня, а мальчик продолжал сидеть на чемодане, как было велено, не решался поднять глаза.

— Мальчик, — тронул я его за плечо. — Дай-ка дядя возьмет этот чемоданчик.

Мальчик посмотрел на меня, на мать. Она что-то сказала ему на своем языке. Он встал.

— А вы приготовьте мужу другие туфли, — показал я на ноги. — Обувь. Понимаете?

Мой жест и слова заставили ее болезненно поморщиться. Знала, о чем идет речь.

Я выложил из чемодана пожитки и сразу обратил внимание на толстую планку, идущую по внутреннему периметру. Ни следов переклейки, ни царапинки.

Проверив чемодан на «агрегате», я внес его в досмотровую комнату. Чемодан проверять сложнее. Это не туфли, металлоискателем не проверишь. Тут можно и ошибиться — уголки железные, укрепляющие прокладки. Ловко Никитин навострился орудовать аппаратурой — золото в туфлях взял — не пикнуло. Только я да он поняли, в чем дело.

Турок чуть со стола не свалился, увидев, что я принес.

— Ваш?

— Мой, — чуть слышно ответил он.

Ну вот. Уже хоть что-то его.

Чемодан был красивый, японского производства, с удобной ручкой, оклеенный изнутри голубой бумагой. Прямо жаль портить такую вещь! Но извлечь монеты как-то надо! Да и нам все равно, в каком виде попадает место сокрытия на спецсклад. Полюбовавшись сам, дав другим полюбоваться качеством изделия, решительно поддел стамеской планку. Бумага лопнула, и с внутренней стороны деревянной планки показались круглые ячейки, в которые были намертво всажены монеты. Я ломал планку, крошил дерево, — выколачивал монеты, давал казне доход, а карантинный инспектор завис надо мной.

— С ума сойти можно! — шептал он. — Столько золота! Зачем человеку столько золота?

Турок не ввязывался в философский диспут.

Монеты сыпались одна за другой, и скоро на столе выросла внушительная горка. Надо было во что-то складывать их. Я осмотрелся, снял с полки запыленный стеклянный кувшин. Четыреста пятьдесят монет заполнили его до половины.

— Чемодан ваш. А золото? — спросил я турка. — Ваше?

— Я сказать, — решился он. — Это золото не мой. Туфли золото — мой. Чемодан золото — не мой.

— Как же так? Интересно.

— Чемодан мой. Вещи чемодан мой. Чемодан мне давать один человек. Я ему потом давать. Золото туфли — за чемодан.

— А где и кто должен был взять у вас чемодан? Этот человек из... Он тоже приехал с вами?

— Да. Он ехать пароход.

Никитин выразительно посмотрел на меня, и я понял, что надо спешить.

— Иди, я побуду здесь, — сказал Никитин.

А ведь мог бы пойти сам и записать пол-успеха на себя.

— Вставайте, — позвал я. — Вас ждут великие дела. Поищем вашего знакомого.

И тут меня охватило сомнение — а что, если турок соврал, желая свалить вину на другого? Впрочем, сейчас увидим. Если «компаньон» не успел пройти досмотр, что вероятнее всего, так как он, конечно же, захочет понаблюдать за продвижением ценностей через границу, то я отыщу его в два счета.

Турок, сумрачно глядя на свои босые ноги подошел в досмотровом зале к жене, односложно ответил на ее вопросы, надел другие туфли. Мальчик со страхом смотрел на меня. Ничего, подрастет, поймет, чем папа занимался.

Я подвел его к стеклянной стене, разделявшей залы. Сдвинув в сторонку заскрипевшие жалюзи, притянул турка за рукав.

— Ну-ка. Есть?

Турок воровато глянул в щель, какое-то время искал взглядом, потом показал на мужчину лет сорока в светлом костюме, сидевшего в дальнем углу на красной скамье.

Я подивился совпадению — красная скамья — банкрот. Банкрот на банкроте...

— Он!

Отвел турка в нашу комнатушку, где уже нервничало вызванное начальство. Карантинный инспектор, ошалев от вида золота, утолял жажду прямо из крана, хотя автомат с охлажденной газированной водой находился в двух шагах — за углом коридора.

— Хорунжий! — подозвал начальник таможни. — Что вы ходите, не заканчиваете?!

— Сейчас, — ответил я, не желая вдаваться в подробности.

— Помочь? — скромно спросил Никитин.

— Стереги!

В досмотровом зале я выловил свободного носильщика и быстро растолковал задачу.

Мой наметанный глаз выхватил в груде багажа нужный чемодан.

— По-английски говорите? — спросил пассажира в светлом костюме, отбирая у него паспорт и декларацию.

— Немного.

— Отлично. Берите вот этот чемодан и несите за мной, — приказал, следя за его реакцией. Ну и выдержка! Бровью не повел!

Отвел его в досмотровую комнату, и таможенное начальство догадалось удалиться.

Едва сдерживаясь, чтобы не наброситься со стамеской на чемодан, отбарабанил соответствующую преамбулу, услышал знакомое «нет» и перешел к практической стороне дела.

Прежде чем потрошить вещи, следовало соблюсти все тонкости таможенных формальностей.

— В декларации указано, что у вас с собой тысяча шестьсот долларов. Где они?

Пассажир посмотрел на турка, загнанного в угол, достал из бумажника несколько банкнот. Шесть бумажек по сто и одна тысячедолларовая. Вот это бумажки! Не то, что у турка! Впрочем, не отвлекаться. Пассажир в светлом костюме был невозмутим, как айсберг. Он спокойно наблюдал за моими, честно признаться, суетливыми движениями.

Посмотрим, посмотрим, как ты будешь выглядеть через несколько минут. Я вытряхивал вещи из чемодана. Пассажир, поглядывая на турка, съежившегося на табурете, вынул сигареты, не спрашивая разрешения, закурил.

— Куда направляетесь?

— В ФРГ виа Москва и Ленинград.

— В чемодане ничего не спрятано? — спросил я, ласково ощупывая толстую планку, идущую по внутреннему периметру.

Пассажир усмехнулся.

Я эффектно поддел стамеской планку, ковырнул ее. Затрещала красивая голубая бумага, заскрипели гвоздики, и перед моим недоуменным взором предстала ровная поверхность планки.

Ни-че-го!

— Зря поторопился, — вполголоса заметил Никитин. — Надо было бы сначала...

Я сам знал, что надо бы сначала. Я не знал, куда деваться от стыда. Пассажир в светлом костюме внимательно рассматривал испорченный чемодан. Стряхнув пепел на стол, спросил:

— Таможня, надеюсь, оплатит стоимость чемодана?

Я словно язык проглотил. Настала моя очередь отмалчиваться. Крыть нечем. За чемодан придется платить.

Придвинув к себе протокол турка, проверял, не напутал ли чего, лихорадочно размышлял, что делать с пассажиром в светлом костюме. Уличить его показаниями турка? Нет на это прав. Досмотр могу, устраивать же очную ставку...

— Володя, — повернулся я к Никитину. — Что дальше?

Никитин взял со стола паспорт и декларацию пассажира в светлом костюме, увел его с собой.

Я торопливо заканчивал протокол, не смея поднять голову. Так опозориться! Вот непруха! Фокусник! Но турок тоже хорош. Обманул, как ребенка.

Возвратился Никитин, ведя пассажира, который нехотя тащил чемодан. Не такой красивый, как японский, но вместительный, привлекательный.

— Как сардины в банке, — сказал Никитин. — Вскрывай, не бойся!

Через четверть часа на столе, как солдаты на смотре, стояли столбиками монеты.

Я сидел, подсчитывал, взвешивал, давал подписывать, морочился с копиркой — подложил не той стороной и пришлось переписывать, а в комнате стояла абсолютная тишина. Сейчас главным был я! Ну и Никитин!

Пассажир в светлом костюме мрачно рассматривал турка, держа сигарету на отлете. Я посмотрел на окурки в мусорной корзине. Шесть или даже больше. Раскурился — не продохнуть.

Неожиданно пассажир в светлом костюме сказал что-то такое турку, от чего тот вскочил и пошел, брызгая слюной, захлебываясь словами, выкрикивая проклятия, угадывающиеся даже на незнакомом языке.

— Сядьте и успокойтесь! — попросил Никитин турка.

Турок неохотно утихомирился, сел на свое место, успев плюнуть под ноги пассажиру в светлом костюме.

Прокорпев над столбиками монет с час, проверив пробу кислотой, я упрятал кувшин в сейф и пошел с греком и пассажиром в светлом костюме в досмотровый зал.

На турка, завязывавшего шнурок туфель, напустилась жена. Она толкала его кулачком в бок, ругалась, и я спросил Серопяна, хорошо знавшего восточные языки:

— Сероп, что она ему говорит?

Сероп послушал и с удивленной улыбкой доложил:

— Ругает! Понимаешь, смелая женщина! Ругает мужа! Говорит, что будет благодарить бога за то, что наказал его за жадность. Говорит, им ничего не надо было, а он впутался в это дело, что ей и мальчику будет тяжело, если с ним что-то случится. Ругает его страшно! Послушай, какая смелая женщина! Такое говорить мужчине!

Я чувствовал, что не довел дело до конца, но не мог вспомнить, что упустил. С чего все началось? Ах, да!

— Послушайте, — спросил я турка, — золото в туфлях ваше?

— Мой, — обреченно ответил он. — Золото туфли мой. Он платит мне за чемодан.

— Там было семьдесят девять монет. Правильно?

— Да.

— А почему не восемьдесят? Почему не ровный счет? Где восьмидесятая монета?

Жена опять запричитала, а турок ткнул пальцем в золотую коронку.

— Что она говорит? — спросил я Серопяна.

— Говорит, что хотела сделать из монеты золотой крестик мальчику, а он пожадничал, сделал себе золотой зуб. Вот бог его и покарал. Ах, какая смелая женщина! Люблю таких женщин, но как жена она мне не нравится.

Серопян в свои сорок не был женат.

— Ну, что у вас? — спросил Тарасов, подходя к моему столику. — Хорунжий, заканчивай — и на проходную. Кобец звонил, говорил, что уже почти все прошли. Постоишь там с Никитиным немного, подежуришь.

Отправлял отдохнуть. Правильно. Справедливо.

Я сдал багаж и заглянул в досмотровую комнату.

Пришедший Кобец фотографировал изъятые ценности. Никитин помогал Серопяну определять стоимость массивного золотого браслета. Тарасов проверял оформленные дела.

Мы с Никитиным отправились на проходную.

— Слушай, Володя, — спросил я Никитина на лестнице, ведущей к двадцать третьему причалу, — зачем они возят к нам золото? Что, у нас своего не хватает?

— В золоте надежней держать ворованное. И потом... Не у всех ведь сознательность на уровне. Не маленький, понимать должен. Золото постоянно повышается в цене, им легко спекулировать.

— А на какие шиши  о н и  покупают там золото?

— Кто — они?

— Контрабандисты.

Никитин досадливо посмотрел на меня.

— На свободно конвертируемую валюту, — раздельно произнес он. — Что за вопросы?

Охранник открыл нам ворота, и мы пошли по территории, граничащей с трансфлотовскими складами. Так было ближе.

— А наши? Наши за что покупают?

— Опять за свое? Еще одна версия? Можешь считать, что дело закрыто. И закрыли его мы. Ты в основном. Возят пассажиры! Понятно?

— Но и наши возят! Ведь возят официально?

— Ну, кто как... Кому удается достать валюту на черном рынке, тот на нее. Бывает, и совзнаки в ход идут.

— Рубли не конвертируются.

— Есть узконаправленные специалисты по скупке наших банкнот.

— А что они потом с ними делают?

Никитин долгим взглядом посмотрел на меня, и я понял, что сморозил глупость.

— Странно, что на этот раз, — заметил я, — контрабандисты сами решили вынести. Помнишь монеты, которые нашел Кобец? По-моему, их должен был вынести кто-то из команды или из посетителей судна. Как ты думаешь?

— Наше дело четкое — нашли, сдали. Не морочь себе голову.

Шли по сумеречному переходу под зданием морвокзала. Я решил признаться.

— Не хотел раньше говорить... Мнительным становлюсь, что ли... Один тип с «Амура» предлагал свои услуги. Я отказался. Что-то он мне не понравился.

— Кто предлагал?

— Механик Кучерявый.

— Знаю такого, — кивнул Никитин. — Мозгов у него — только для наблюдения за мотористами. Вечно «под мухой». Это он тебе на проходной кровушку пил?

— Он.

— Вот видишь. Подлизывается... Я его хорошо знаю. Труслив, в пьяном виде — хам. Нет, Юрка, золото возили пассажиры. Ты сам это только что доказал. Может быть, есть еще... Не знаю.

Опять мы с Никитиным работали на проходной — досматривали последних моряков с «Амура». Проверяли ввиду чрезвычайного происшествия. Досмотр проходил гладко — никто поперек слова не сказал, не чертыхался. Моряки «Амура» были подавлены исчезновением Суханова, открывали чемоданы и сумки без лишних слов.

— Привет, Юрчик! — поздоровалась со мной Наташа, входя в комнатушку. — Опять двадцать пять?

— Опять. А где Морозов? Да выключи ты его!

— В туалете портовом застрял. Живот схватило.

Наташа выключила стереомагнитолу.

— Не любите нас, моряков, — улыбнулась она Никитину. — Или чересчур любите — каждый рейс дважды встречаете — на судне и на проходной.

— Сумочку и паспорт, пожалуйста, — попросил Никитин.

— Володя, — шепнул я ему на ухо. — Может?

Никитин недовольно дернул плечом, и Наташа, поняв, что является яблоком раздора, примирительно сказала:

— Не стесняйтесь, ребята. Пожалуйста, смотрите!

Она открыла сумочку.

Никитин заглянул внутрь, спросил:

— Что на дне?

— Сугубо женское, — смутилась Наташа. — Интересуетесь?

— Приемник ваш?

— Мой.

— Включите!

— Только что просили выключить.

Наташа нажала клавишу воспроизведения.

Никитин послушал, потом попросил:

— Разрешите?

Он переключил тумблер, поймал «Маяк», послушал. Осмотрел заднюю стенку.

— Новенький. Был в ремонте?

— Да вроде нет.

Никитин вынул планку, скрывавшую батареи, осмотрел их. Потом поставил все на место.

— Извините за проверку. Сами понимаете...

— Понимаем. Ты заходишь к своей подопечной? — спросила меня Наташа, — Как она там?

— Нет. Зайду как-нибудь. Когда она бывает дома?

— Ты меня спрашиваешь? Тебе лучше знать. Ты на берегу, а не я. По-моему, эту неделю она должна работать днем. Так что заходи вечерком. Ее не застанешь, со мной чайку попьешь.

Она ушла, а Никитин вытаращил глаза.

— Хорунжий! Да ты ловелас! Сразу за двумя ухаживаешь?

— Отстань! — промычал я. — Нужны они мне!

С чего это Наташка взъелась? Глупая выходка. Тут я увидел Морозова, ковылявшего к проходной.

— А ты почему не с Наташей? Поссорились? — спросил я, принимая от него паспорт.

— Да нет. Шли, шли, тут меня и прихватило...

Морозов вымученно улыбался.

— Пришлось забежать в гальюн. Слышал, какое «чп» у нас на судне?

— Да.

— Вот несчастье! Как это произошло, не слышал?

— Вещи какие у вас? — вмешался в наш полусветский разговор Никитин.

— В этом рейсе ничего не брал. В портфеле бельишко и жвачка.

— Что такой взъерошенный? — спросил я, приглядываясь к его напряженному лицу. — Болен, что ли?

— Да я ж объясняю... Из гальюна не вылажу. Юра, прошу тебя, побыстрее!

— Зачем вам столько жвачки? — спросил Никитин, осматривая пакет. — По-моему, в прошлый раз вы везли столько же.

— Не себе! — заметно раздражаясь, ответил Морозов. — Ребятишкам соседским. Они и жуют, и обертки коллекционируют. Ребята, у меня живот...

На Морозова было жалко смотреть. Я б отпустил его, но Никитин не торопился. Он расковырял пакет, наугад вскрыл несколько пластинок, дотошно осмотрел портфель.

— Все в порядке, — вернул он вещи. — Вот теперь все в порядке.

— Ты б, Юра, полечился, — посочувствовал я. — Видик у тебя — на море и обратно.

Морозов выскочил из комнатушки и почти побежал по площади.

— Что-то мне в твоих знакомых не нравится, — сказал Никитин. — Морозов глаза в карман прячет, будто совесть нечиста. Что он за человек?

Вопрос был обескураживающий. В самом деле, что за человек Морозов?

Он остановил такси на одном из перекрестков.

— Я мигом, — сказал Наташе. — Звякнуть надо.

Войдя в телефонную будку, набрал номер Ильяшенко, загораживая диск от машины.

Долгое время слышались длинные гудки. Наконец Алевтина спросила:

— Кто?

— Я! — весело сказал Морозов. — Сам дома?

— Ю... Это ты? — испуганно переспросила Алевтина. — Его... Он... Нет и не скоро будет. Тут такое... Не приезжай к нам!

— Он ничего не передавал? — успел спросить Морозов прежде, чем на том конце повесили трубку.

Морозов долго стоял, мучительно соображал, что должен делать дальше, потом повесил трубку и вывалился из будки.

Свет на улице был пепельно-черный. Звуки доносились глухо, словно сквозь вату. Хотелось стать муравьем и заползти в трещинку на асфальте.

Вечером, после изнурительного дня, мы подводили итоги.

Тарасов восседал за своим широченным столом, где под стеклом лежал список оперативных смен, самые последние инструкции и распоряжения. За спиной Тарасова маленькой крепостью возвышалась башенка из четырех сейфов. Слева от Тарасова на стене — карта причалов, портативные радиостанции, переходящий вымпел.

— Предлагаю впредь делать «карусель», — сказал Никитин.

— Это как?

— Очень просто. Как самолеты бомбят? Один отбомбился, другой идет на цель. Так и мы. Один досмотрел, второй на его место. Он — на место товарища. У каждого будет по два объекта. Что один проморгает, то другой заметит. Работать, конечно, придется быстрее, чтобы уложиться в норматив. Зато отпадет необходимость в повторных досмотрах.

Тарасов записал предложение Никитина.

— Есть еще предложение, — поднял руку Кобец.

— Давай.

— Я насчет версий Хорунжего. Поскольку с монетами кончено, предлагаю взять с него слово, что больше он мучить нас не будет и что до конца текущего года женится. Жена его так прикрутит, что он на постороннее не станет отвлекаться.

Кое-кто рассмеялся, а Тарасов постучал карандашом по столу.

— Тихо! Шутки в сторону. Кобец, другого времени не нашел? У кого еще есть предложения в свете сегодняшних событий?

Звонок телефона отвлек Тарасова. Он снял трубку, выслушал, нашел меня взглядом.

— Хорунжий, тебя. Приятный взволнованный женский голос.

— О! — обрадовался Кобец. — По теме!

Под смешочки и одобрительные восклицания я подошел к телефону, сгорая от любопытства и в то же время злясь.

— Таможня. Инспектор Хорунжий.

— Официально как! — восхитился Кобец. — Нас не обманешь!

— Юра! — услышал я чей-то дрожащий голос. — Мне надо срочно тебя видеть.

— Кто это?

— Даже не знает, с кем говорит, — не унимается Кобец.

— Это я, Юля. Срочно надо тебя увидеть. Сейчас!

— Я не могу. Я на работе, а до конца смены...

— Знаю, знаю, что на работе, поэтому и звоню. Это касается, кажется, твоей работы. Приезжай скорее в парк Ленина. Я буду на нашей скамеечке. Помнишь? Пожалуйста, приезжай. Прямо сейчас, а то мне страшно.

— А ты не хочешь приехать сюда и здесь все рассказать?

— Я боюсь. А вдруг они меня там ждут? Юра, приезжай!

Я слышал явственно всхлипывания и тут же пообещал:

— Еду!

Положил трубку. Вот те на! Что за новости? Посмотрел на Тарасова, попросил так, что он понял — стряслось что-то серьезное:

— Мне надо сейчас же уехать. Говорит, связанное с нашей работой.

— Хитрюга! — веселил сам себя Кобец.

Я с такой свирепостью показал ему кулак, что он сразу унялся.

Тарасов посмотрел на часы, согласился.

— Можешь ехать. У тебя переработок — на две недели. Если что, звони.

Я схватил фуражку и вышел. Что стряслось с Юлей? Что может быть связано с моей работой? Наташа? Морозов? Явился пьяный Кучерявый и приставал к Юле? Что же произошло?

Мы сидели на «нашей» лавочке, и Юля уже не рассказывала пятое через десятое, а отвечала на мои вопросы.

Постепенно я восстановил точную картину того, что произошло около часа назад в Наташиной квартире.

...Юля после ночной смены (Наташа ошиблась, полагая, что ее квартирантка работает на этой неделе в дневную) была в своей небольшой «темной» комнате. Ждала Наташу, не дождавшись, уснула.

Вообще-то у них сразу завязались почти родственные отношения. Наташа даже подарила ей несколько ненужных вещей — синтетическую кофточку, ношенную джинсовую юбку, кое-что из косметики. Юля не хотела брать дорогие подарки, но Наташа уверяла, что все это мелочи, что она хочет видеть Юлю красивой.

Итак, Юля спала после ночной.

Она услышала, как щелкнул замок входной двери, и проснулась. Однако встать и встретить Наташу не было сил — ночь выдалась тяжелой, не было ни минуты покоя. Сквозь забытье услышала, как в квартиру вошли двое. Наташа сразу пошла в туалет.

Морозов громко сказал:

— Наташа, сделай мне кофе!

Он начал с чем-то возиться. Потом раздался легкий стук, что-то зазвенело, и вошедшая в комнату Наташа вскрикнула:

— Что это?

— А-а, с... — прорычал Морозов, и Юля, совсем проснувшись, напрягла слух. Что-то звякнуло.

— Юра! — прошептала Наташа. — Что это у тебя?

Встать и тем самым обнаружить свое присутствие Юле мешала робость. Она не знала, как себя вести.

— Не видишь? — раздраженно спросил Морозов. — Скажи спасибо, что на проходной их не вынули. Плохо запрессовал.

В это время раздался дверной звонок.

— Кто? — вскинулся Морозов, — Кого-то ждешь? Не открывай!

Наташа пошла в переднюю, Морозов устремился за ней.

— Не открывай! — шипел он.

Юля рискнула приподняться и выглянуть из-за занавески.

На столе стояла магнитола. Рядом — вещи. Задняя крыша магнитолы была снята.

— Пусти! — так же шепотом отвечала Наташа. — Пусти! Я не хочу иметь с этим дело!

— Да не мое, не мое это! — умоляющим голосом спешил убедить Морозов. — Пришел один мерзавец перед самым выходом, заставил меня... Это его, не мое!

— И ты подсунул мне? Пусти!

Опять раздался звонок.

— Да ты уже второй раз носишь! — шипел Морозов. — Уже давно «имеешь дело»! Да, да, радость моя! Сначала в моем портфеле, сегодня — в магнитоле. Первый раз тебя твой... досматривал, потому и пропустил.

— Не ври! Не ври!

Опять позвонили.

— Кто там? — крикнула Наташа.

— А там кто? — донеслось из-за двери. — Наташенька, это я.

Юля надевала туфли и слышала, как впущенная соседка тараторила:

— Здравствуй, Наташенька, здравствуй, Юрочка! Я слышу — голоса... Наташенька, я не вовремя? Ухожу, ухожу... Наташенька, у меня маленькая просьбочка... Ты не могла бы моей Валюше привезти белого материала на платье? Она срочно собралась замуж, а такой ткани, какую она хочет, не найти... Я уж в прокат ходила...

Испуганная Юля схватилась за чемодан, но мысль о том, что ее могут застать при сборе вещей, толкнула вперед. Взяла сумочку с документами и деревянными шагами прошла мимо оцепеневших Морозова и Наташи. Ничего не подозревавшая соседка продолжала тарахтеть.

— Юля, — слабым голосом позвала, Наташа, — разве ты дома?

— Ухожу, — ответила Юля, сбегая по лестнице.

— Кто это? — очнулся Морозов. — Стой! Девушка, подождите!

Юля кубарем скатилась по лестнице и, мысленно крича свое заветное «ура», промчалась по двору, шмыгнула в парадное, оттуда — в соседний двор, на улицу...

В парке прибавилось народу. Вечерняя прохлада манила влюбленных, мамаш с детьми, спортсменов. Естественное поведение гулявших было для меня каким-то ненатуральным, вымученным. Сразу надо было решить несколько вопросов. Как быть Юле? Где ей переночевать? Где жить? Наташа и Морозов... Что в магнитоле? Монеты? Какие у меня были улики, доказательства? Рассказ Юли? Не окажусь ли я в глупейшем положении человека, который что-то слышал, ничего не видел, что-то додумал. Скажут — «версия»! «Пунктик» у Хорунжего! Еще меня беспокоило упоминание Морозова о пропущенном мной портфеле. Я вспомнил, что действительно не проверил вещи Морозова. Врал он Наташе или просто пугал? За себя не беспокоился. Но знала ли о контрабанде в портфеле Наташа?

— Спасибо, Юля. Новость, честно признаться...

— Юра, — растерянно спросила она. — Что мне теперь делать? Я не хочу и не могу туда возвращаться. Я их боюсь.

— И правильно, — согласился я, обнимая Юлю за плечи.

Я вспомнил о «чп» на судне. Кто «помог» Суханову «упасть»? Морозов не внушал мне доверия, но предположить, что этот в общем малосимпатичный мне парень, собирающийся жениться на Наташе, занимающийся перепродажей «левого» шампанского, убивает... Нет, тут что-то не так.

— Юра! — напомнила о себе Юля. — Что же мне теперь делать?

— Домой не хочешь вернуться?

Юля напряглась, сняла руку с плеч.

Я вздохнул. Еще одна проблема. Я был поставлен в затруднительное положение. Морозов мог, в случае чего, соврать, что купил меня за ящик красок, поэтому я и пропустил золото в портфеле. Может, поговорить с ним, убедить явиться с повинной? Нет, этого он не сделает. С границей шутки плохи — за контрабанду полагается от трех до десяти. С полной конфискацией.

Получалось, что я, жаждавший разоблачить шушеру, привозящую монеты, внезапно оказался перед альтернативой — промолчать или...

— Юра!

— Сейчас, сейчас. Мыслишка появилась. Идем!

Я отвел Юлю к тетке. Представив Юлю подругой моего знакомого, в два счета уговорил сдать комнату на месяц, уплатил деньги вперед и, оставив тетку опекать квартирантку, ушел.

В ближайшие часы надо было решить, как поступить со своими хорошими знакомыми.

Я позвонил Никитину в таможню, попросил выйти в скверик на припортовой площади.

Когда он пришел, я все еще не принял решение.

Сидел, тупо смотрел на памятник матросу, погибшему в девятьсот пятом, жевал сорванную травинку. Мой вид развеселил Никитина.

— Ну, что? Поругался со своей?

Я стал рассказывать. С самого начала. Во всех подробностях. О версиях и колебаниях, о фактах и умозаключениях, выдавая по ходу характеристики действующих персонажей.

Никитин слушал внимательно, не перебивал, не задавал наводящих вопросов.

— Что делать? — закончил я вопросом свой рассказ.

— Хочешь контрвопрос?

— Давай.

— Знаешь, чем отличается этот парень, — кивнул Никитин на памятник, — от тебя?

— Сравнил!

— Ты можешь назвать Морозова другом? Тебе Наташу жалко? Не забудь — у тебя мало времени. «Амур» уходит завтра.

Морозов находился у себя на даче, куда приехал сразу после событий у Наташи. Он не знал, сообщит ли кому-либо о подслушанном Юля, но за Наташу не беспокоился. Ей наврал с три короба, пообещал рассказать самое главное на следующий день. Напуганная до смерти, Наташа согласилась подождать.

Взвесив все «за» и «против», Морозов решил, что сейчас самое время исчезнуть. Раствориться, яко дым во мраке... И чем скорее, тем лучше.

Поставив портфель на стул, подошел к холодильнику, вынул бутылку сухого. Налил, задумался. Арест Ильяшенко означал конец не только его, Морозова, контрабандной деятельности. Придется бросать все. Все! Он не застрахован от того, что Ильяшенко, спасая шкуру, не укажет на него. Значит так... С документами в отделе кадров он уладит за полдня. Остается решить — куда и на сколько исчезнуть.

Он отставил стакан и почувствовал себя вновь собранным, целеустремленным, хладнокровным. Готов был действовать так же решительно, как прошлой ночью...

Прошел по коридорчику, поднялся по лестнице на чердак.

В углу нагнулся, приподнял доску, вынул сверток. Взвесил в руке, задумался. Жаль, до полных ста тысяч не хватает сущей ерунды. Впрочем, с монетами, которые лежат в портфеле, и с теми, что в подвале, у него даже больше. Много ли (кроме арестованного Ильяшенко) в городе людей, имеющих такую же сумму? Как бы не так!

Поспешно уложил кое-какие вещички в чемодан, поставил у порога. Теперь золото и — в отдел кадров.

Вышел из дома, свернул за угол, подошел к массивной двери подвала. Двадцать одна ступень — и он в холодящем сумраке. Хороший подвал отгрохали старики! Отвалив в сторону большую бочку, принялся копать припасенной для такого случая саперной лопаткой. Прокопав с полметра, взялся за лежавшее в земле пластмассовое кольцо, потянул.

Вытряхивая монеты из трубы в кожаный мешочек, еще раз порадовался своим знаниям.

Как разведчик попадается на несовершенной связи, так, считал Морозов, и валютчик или контрабандист ловятся на второстепенном. Начав копить деньги, задумался о различных способах сокрытия. Примитивные стеклянные банки, бачки унитаза с двойным дном, сараи с поленницами дров — все было неразумно, несовершенно. Прятать надо было так, чтобы в любой момент можно было бы извлечь, упаковать и увезти.

Морозов так увлекся мелодией пересыпающихся монет, что не расслышал легких шагов. Чья-то тень легла на его руки. Он вскочил и с перехватившимся дыханием, бледнея от испуга, увидел стоявшего в проеме двери Кучерявого.

Я медленно поднимался по ступенькам, ведущим в город. Лестница была сделана из ноздреватых морских камней. В воздухе — ни малейшего движения. Хотелось пива или молока. На худой конец хотя бы стакан минеральной.

У ближайшего киоска млела гигантская очередь. Пена с кружек сдувалась под ноги. Под завистливыми взглядами замыкавших очередь пиво исчезало в пересохших глотках, вызывая умиротворенный блеск в глазах счастливчиков.

Я понял, что здесь мне не пробиться к заветному прилавку, и зашагал дальше. В двух кварталах находился бар интуристовской гостиницы, где я иногда пил кофе или минеральную воду.

Через десять минут сидел за столиком у окна и с наслаждением попивал густое от холода молоко.

На улице, идеально чистой, с красивой, фигурно выложенной мостовой, зеваки рассматривали сверкающие никелем и лаком иностранные машины. Я тоже уставился на одну, похожую на гигантскую акулу, и очнулся оттого, что кто-то тронул меня за плечо.

— Я рад. Очень рад, — улыбался старик. — Вы вспомнили обо мне, все же зашли. Это так мило с вашей стороны. А я завтра уезжаю. Знаете, приехал, приболел, лежал в вашем прекрасном госпитале, и, представляете, с меня не взяли ничего. Совершенно ничего. Ни сантима! Был сейчас в городе, вас вспоминал, вернулся, вы сидите. Знаете, я навел справки у администратора, у прислуги... Вы позволите, я присяду рядом? Вам заказать еще что-нибудь? Тогда выйдем на воздух? Здесь душновато. Сердце...

Я мучительно вспоминал фамилию болтливого старичка, когда мы пошли прочь от гостиницы. Нет, не помню. Долго же он гостит! Наверно, просто приехал подлечиться. Билет стоит дешевле, чем пребывание в больнице.

— Так администратор подсказал, где приблизительно может находиться моя улица. Я ведь ничего не помню. Только церковь И огромное поле. Я поехал на место, указанное мне... Увы! Ничего не нашел. Все изменилось! Все!

— У нас много строят.

— А мне-то каково! Приехать за тысячи километров и ничего не найти. Ни дома, ни даже улицы.

Старик обмахивался панамой, тяжело вышагивал рядом. Мне наскучила его трескотня. Сначала уезжают, потом ищут воспоминания. У меня были дела поважнее, но я не находил повода удрать.

— Гм... А родные у вас есть?

— О нет. Я совершенно один. И там, и здесь. Мне ведь было очень немного лет, когда отправился в свой первый рейс на старом угольщике. Я был крайне романтичен. А тут — первая мировая война. Нас, уже говорил, интернировали. Потом хотел вернуться домой, но из этого ничего не получилось. Вместо того, чтобы приблизиться, удалялся. Занесло в Австралию... Потом — Новая Зеландия. Там женился, держал маленькую ферму. Овцы, молоко, сыр... А перед второй мировой войной переехал во Францию, где жене оставили маленькое наследство. И вот жена недавно умерла. Детей нет, друзей почти нет. Я решил приехать сюда. Вам покажется смешным... Казалось, что здесь встречу кого-то родного, знакомого. Я понимаю, что это глупо, но... так как связь с родными утерял еще до второй мировой войны, но... так уж скроен человек. Ничего нет и не будет, а он все надеется.

— Что же вы теперь будете делать?

— Не ведаю.

Старик остановился и задумчиво посмотрел на стоявшие в порту суда. Нахлобучил панаму, и мы пошли дальше.

— Торопился, ждал встречи, и вот... Никого не встретил, кроме родной земли. Никому не нужен.

— Завтра назад?

— Да. К себе, во Францию. Там у меня маленький домик, маленькая пенсия, маленькие радости. Несколько друзей, с которыми вечерами играю в картишки... Сколько мне осталось? Хочется умереть окруженным теми, кто хоть немного знает тебя, кого знаешь сам. А здесь... кому нужен я здесь? Там у меня остались средства к существованию, привычки... Иногда тоскливо, но... Нет, это трудно объяснить. Ощущение, будто сидишь на двух стульях. И сюда хочется, и там надо остаться. Была жена, было спокойней. Теперь я понимаю, что поздно. Слишком поздно.

— Наверно, вам у нас не понравилось?

Старик хотел выговориться, и я не мешал ему.

— Нет, нет... Меня поразили у вас две вещи. Во-первых, красный флаг, который у нас увидишь нечасто. Помню, как-то в молодости я бастовал. Шли с красным флагом. Была прекрасная пора... На нас набросилась полиция, отняла флаг. Хорошо подрались. А теперь, подумать только, ваши спортсмены выступают на соревнованиях, выигрывают, и на трибунах буржуи и короли поднимают свой зад, чтобы приветствовать их нелюбимый цвет. Это потрясающе!

— А что второе?

— Второе... Не взяли деньги за лечение. У нас тоже есть бесплатное, но в такие больницы лучше не попадать. И еще цены. На всех вещах проставлены цены. Вот, смотрите, — вынул он из кармана открытки. — Шесть копеек. Я знаю, что не переплатил. А у нас никогда не знаешь, надули тебя или нет. На этом углу открытка стоит двадцать сантимов, на другом — франк. У нас за лишний франк могут со свету сжить, горло перерезать...

Я очнулся.

— Извините, — посмотрел я на часы. — Мне пора. Счастливой вам дороги!

Кучерявый медленно спускался, не сводя завороженного взгляда с золота. Морозова передернуло.

— Ты чего приперся? — прорычал он, закрывая собой золото. — Катись! Ну!

Очнувшись, Кучерявый что-то пробормотал и вышел. Трясясь от возбуждения, Морозов торопливо закончил перекладывать монеты, расставил все на места. Тут он вспомнил о портфеле и вихрем вылетел из подвала.

— Чего приперся? — набросился на Кучерявого. — Чего тут шаришь?

Немного поостыл, увидев, что портфель закрыт. Внимательно посмотрел на Кучерявого.

— В чем дело, спрашиваю? По-моему, о встрече не договаривались.

— Разве? Без грубостев, шеф! — осклабился Кучерявый. — Ты, я вижу, собираешься куда-то. И между прочим, не предупредив меня. Это я должен спросить — в чем дело?

Морозов сунул мешочек в портфель, не отвечая.

— У меня нет больше времени на болтовню.

Кучерявый несколько секунд что-то соображал, потом лениво поднялся и, насмешливо улыбаясь, подошел к Морозову.

— Слушай, Юрик, — остановился он совсем рядом. — Я приехал по делу... Мы горим. Или скоро погорим. А ты намыливаешься и не хочешь помочь другу. О долге забыл? Я имею в виду не моральный, а денежный.

Морозов деловито проверял содержимое своего бумажника, рассматривал какие-то справки. Кучерявый, не выдержав, положил руку на портфель.

— Не спеши, шеф. Ты мне кое-что должен, и придется мешочек вынимать назад.

— Что? Что ты сказал?! — не поверил ушам своим Морозов. — Пьяный, Сашенька?

— Я сказал, — спокойно повторил Кучерявый, — чтобы ты вытащил мешочек.

Он вынул из кармана нож. Легкий щелчок, и хорошее лезвие из нержавеющей стали застыло у животика Морозова.

— Раз ты, такой фраер, смываешься, не расплатившись, не предупредив, придется взять самому.

— Ты что делаешь, идиот? — попятился Морозов. — Ты сядь, поговорим спокойно.

— Это ты сядь. Пока резать я тебя не буду. А вот за грубости я еще больше возьму.

Морозов присел осторожно на краешек стула, переводил взгляд с лезвия ножа на Кучерявого, на портфель.

— Сколько ты хочешь?

— А! Испугался! Шутю, шутю... Половину возьму. Любую. Предстоят расходы... И еще ты обещал за рацпредложение, за риск... Про Суханова я буду молчать даром. Так что быстро доставай монеты, сыпь пополам. Чтоб никому не было обидно.

— Половину? Тебе половину? За что? Что ты, кроме черновой работы, делал? Тайники у кого? Связи у кого? У тебя?

— Не торгуйся, не на Привозе. У меня хреновое положение, мне тоже нужны деньги. Сыпь, скотина!

— Я тебе обещал десять тысяч, я тебе их дам. Совзнаками.

— Совзнаки оставь себе. Сыпь!

— Кучерявый! — гипнотизировал взглядом Кучерявого Морозов. — Спрячь нож! Пока мы тут цапаемся... за нами могут прийти. Сейчас в милиции или где там... из Ильяшенко вытряхивают наши координаты. Чем раньше мы исчезнем, тем лучше.

Кучерявый сглотнул слюну и на секунду задумался. Недоверчиво прищурился и вдруг вспылил.

— Сыпь, зараза! — завизжал по-бабьи. — А то сам отсыплю! Зарежу!

— Куда сыпать? — процедил Морозов.

— У карман. Шутю. Сыпь пока на стол. Не скупись, Морган!

Морозов нехотя вынул из портфеля мешочек, стал развязывать тесемку. Ухнул на стол больше половины монет. Несколько солнечными зайчиками брызнули со стола, зазвенели по полу.

— Подавись!

— Спокойно, шеф, — заулыбался Кучерявый. — Все законно. Согласно статье...

Он взял старую газету, свернул кулек, стал сгребать монеты со стола.

Морозов обреченно скручивал похудевший мешочек, но последние слова взорвали его. Одним прыжком он перекрыл расстояние, отделявшее от склонившегося над столом улыбающегося Кучерявого, наотмашь ударил своеобразным кистенем. Что-то хрустнуло. Морозов ударил еще. Коротко. С оттяжкой. Кучерявый пошатнулся, осел. Попытался подняться, рухнул на пол. Глаза потускнели, как бы втянули в себя дневной свет. Он дернулся, захрипел и затих.

Морозов не смотрел в его сторону. Сгреб монеты со стола в портфель, подобрал рассыпавшиеся, пересыпал из кулька остальные и только после этого удостоил врага взглядом. Злость улетучивалась, уступая место страху. Зачем он это сделал? Ну, Суханов, понятно... Подсмотрел моторист. А этого зачем? Сам виноват, недомерок!

Убедив себя таким образом, что поступил верно, все же присел и всмотрелся в серевшее лицо. Острием поднятого с пола ножа кольнул в щеку. Неужто в самом деле готов? Встал, лихорадочно соображая, что делать дальше. Взял портфель, в котором находились золото и деньги, посмотрел на чемодан. Нет, будет только мешать. Все нужное можно купить потом. Вышел, хлопнув дверью, закрывавшейся на автоматический замок, постоял несколько секунд на пороге, затем быстрым и решительным шагом направился по аллее к калитке.

Шел по улице, уже точно зная, что станет делать через минуту, через час. Всевозможные планы, идущие в обход основного, возникали и рушились, как карточные домики, не выдерживая первых же логически выстроенных, как боевые порядки, натисков, сокрушающих доводов. Мысли бешено сменялись, и казалось, что череп распирается изнутри тысячами тонких иголок.

Навстречу, рядом шли люди. С работы, в гости, с пляжа, по делам и так. Вдали завели знакомую мелодию. Жара спала, и на улице стало оживленней. У всех все нормально, хорошо, отлично. А у него — кошмар! Что за жизнь!

Морозов плюхнулся на скамейку трамвайной остановки, поставил увесистый портфель на колени. Надо было обдумать основной план, представить себе, как воплотить его в реальность.

Он понимал, что рано или поздно его найдут. Может, уже ищут. Найдут, и он получит за все сполна. «Вышка»? Легкий холодок пробежал по его спине. Ну, нет! Он не из тех, кто сдается. Надо идти ва-банк.

Быстро примерил новую роль. Выходило, что жить, в общем, можно. Сила и воля к победе у него есть. Сильные мира сего начинали и с меньшего. Может быть, кое в чем придется уступить, кое-что потерять, но всякое новое дело требует предварительных расходов. Там, где свирепствуют волчьи законы, он свое наверстает. Ему не привыкать, учиться не надо. Денег для начала хватит.

Подбадривая себя, видел уже солидное предприятие, поездки в другие страны. Не раз в чужих портах заходил в магазины, на вывесках которых было написано «Одесса», «Россия», «Москва». Или просто — «Здесь торгует Боря». Владельцы на чистейшем русском языке лихо ругались, хватали за полы, торговались до посинения и были рады, когда моряки выбирали из кучек тряпок нужное.

У него все будет поставлено с учетом современной экономики. Главный козырь в предстоящей операции — «Амур».

Вопрос «быть или не быть» больше не терзал Морозова. К нему он был готов давно. Только вперед! Он поднялся, вспомнил, ощутил смятение. Наташа! Что делать с ней? Там она ему здорово помогла бы. Если б с ней! Поговорить сейчас или потом? Лучше в рейсе. Если не согласится... Или, когда сойдут на берег? Поставить перед фактом. А сейчас надо наплести ей, успокоить. Кучерявый... Возвратиться, спрятать тело? Не стоит. И примета плохая, и вообще... С покойниками он обращаться не привык. Где-то в глубине души надеялся, что ошибся, что не до смерти. Придет в себя. Живучий... Надо уходить. Первым делом поменять кое-что из денег на «зелень». Брать все и много. Не торгуясь.

Как ни крути, а попасть в покойники куда хуже, чем в последний раз совершить увлекательный круиз по Средиземному морю.

Наташа выдернула из рук приставалы подстилку, подхватила сумочку с вещами и зашагала к выходу с пляжа.

Захмелевший от солнца и бутылки «биомицина» усатый бабник передернул тощими плечами, поднялся и, не стряхивая мокрый песок с обвисших зеленых в белый горошек трусов, направился в другую сторону искать приключения.

Сегодня должно было состояться объяснение с Юрой. Поговорят и о монетах, и о дальнейшей жизни. Наташа и хотела, и боялась предстоящего разговора. Ночью, оставшись одна в квартире, дрожала от страха, понимая, какой опасности подвергается. Страшили и Морозов, и возможная расплата за контрабанду, терзали вопросы, ответ на которые она должна получить сегодня. Как быть с Морозовым дальше? Хотела позвонить Хорунжему, но решила не спешить. Юрка влюблен в нее по-прежнему, никуда не денется. Поманит — прибежит, как миленький. Ей страстно захотелось тихой, спокойной жизни в кругу семьи, с мужем, с летним вареньем, зимними театрами, сопливыми детьми...

Дома Морозова не оказалось, и она поехала к нему на дачу.

Подойдя к калитке, остановилась, не решаясь войти. Страшила встреча с Морозовым, и в то же время хотелось увидеть его, услышать те редкие слова, которые он говорил ей в начале знакомства... Пересилила страх, толкнула калитку, вошла.

Дверь дома была заперта. Она постучала, потом заглянула в окно. Холодея от недоброго предчувствия, увидела ноги лежавшего в углу за столом человека. Не Юра. Кто? Почему лежит? Пьян?

Забарабанила в стекло. Это ни к чему не привело. Схватила лежащий у стенки камень, выбила стекло, открыла окно, влезла в комнату и, трясясь от страха, подошла...

Перед ней лежал Кучерявый, механик с «Амура».

С замершим в горле криком Наташа попятилась, увидела за ножкой стола что-то блестящее, желтое, круглое... Она не стала поднимать. Знала, что это.

Морозов спокойно прошел через проходную, демонстративно неся пузатый портфель.

Целый день он провел, объезжая знакомых валютчиков, платя втридорога за доллары, фунты, марки, франки. Не брезговал и другой валютой. Домой не заезжал, вещи не брал, чтобы не привлекать внимания.

Сутулый, с хитрыми глазками, вертлявый охранник проверял вещи только у тех, кто шел в город.

Морозов уверенным шагом шел по дороге, ведущей к причалам, где был отшвартован «Амур». С болезненным любопытством смотрел на работающих, на крутые склоны берега, на такие знакомые картины, с которыми прощался если не навсегда, то надолго. Кто знает, под чьей фамилией и когда придется побывать здесь вновь! Как ни жаль, а уезжать надо.

Он свернул за угол огромного складского здания и остановился, словно громом пораженный — «Амур» исчез. Пусто! Нет! Дырка! Причал сквозил пустотой. Впереди — ничего, кроме синей черты горизонта.

Морозов побежал вдоль причала, проскочил между штабелями грузов к стенке, остановился у самой кромки, шарил взглядом по акватории, разыскивая свое спасение, надежду.

— «Амур» не видел? — хрипло спросил у проходившего швартовщика.

Дядя Миша остановился, понимающе посмотрел на элегантного моряка с пузатым портфелем.

— Загулял, молодой? На доску объявлений не смотришь...

— Где «Амур»?

— Его ж час назад перешвартовали на двадцать первый. Ты объявления читай. Я и то все знаю...

Морозов ругнул швартовщика и сломя голову побежал на двадцать первый, проклиная свою рассеянность. Вчера был так поглощен батарейками, что пропустил мимо ушей объявление. Сходя на берег, не посмотрел на доску с напоминаниями. Рассеянность могла дорого обойтись. Надо же быть таким идиотом! В его профессии такие ошибки стоят дорого. Очень дорого!

У поднятого трапа стоял молодой пограничник со сдвинутой на затылок фуражкой. На одном боку тяжело висел пистолет в кобуре, на другом — фляга в чехле. Вечернее солнце не припекало, но пограничнику было жарко в полушерстяной форме. Чтобы хоть немного остудиться и охладить гудящие ноги, солдат отошел на метр от трапа и стоял в луже, оставшейся после недавней мойки причала.

Загнанно дыша, Морозов спросил:

— Досматриваете?

Пограничник осмотрел его с ног до головы, помолчал и спросил в свою очередь:

— В чем дело?

— Да я плавал... плаваю на нем. Опоздал.

— Опоздавших не пускаем, — бездушно ответил солдат. — Прошу отойти от трапа. Запретная зона.

— Друг! Будь другом! — взвыл Морозов. — Пропусти! Или вызови старшего! Мне вот так в рейс надо! Я тебя по приходу так отблагодарю — век помнить будешь!

— Не положено, — насупился пограничник. — Проходите, гражданин!

Слезы, навернувшиеся на выпуклые глаза Морозова, тронули сердце первогодка.

— Ладно. Вызову капитана. А то — отблагодарю... Сильно надо.

Прошло несколько минут, прежде чем часовой у трапа заметил своих, досматривавших судно.

— Мелешкевич! — позвал он. — Серега! Вызови капитана. Тут один опоздал.

— Пожалуйста, — подвыл Морозов. — Умоляю!

Через пару минут над бортом появилось недовольное лицо капитана погранвойск.

— Кто звал?

— Товарищ капитан, — козырнул часовой. — Вас просили. Опоздал...

— Товарищ капитан, — чуть ли не рыдая, просил Морозов, — я — бармен. Морозов моя фамилия. Мне в рейс надо. Без меня там никто не справится, никто не знает, что где... Я товар никому не передавал, выручка в кассе. Что хотите, делайте, но пустите в рейс. Умоляю! Судно не может без бармена! Вы ж меня помните! Капитан долго рассматривал его, потом приказал:

— Пропустить!

И тут же скрылся.

— Мелешкевич! — позвал часовой. — Смайнай трап!

— Сам не знаю, как получилось, — обрадованно оправдывался Морозов перед часовым. — Объявление проморгал. А там — по базам, по делам...

Трап смайнали, и Морозов взбежал на палубу. Еще сутки-полтора, и он будет вне пределов. Вне досягаемости. Вне прошлого. Вне! И никакие Соввласти его не достанут! Потому что он будет — вне

Закоулками, кратчайшим путем прошмыгнул в бар.

Здесь находился самый надежный тайник, в который можно было прятать так же спокойно, как в сейф Швейцарского национального банка.

По пути встречал ребят, девушек из обслуживающего персонала. Они стояли на переходах, следили за тем, чтобы никто из посторонних не прошел незамеченным. Сочувственно посмеивались, пропускали разнесчастного Юрку Морозова, не требовали объяснений.

Морозов хмыкал, вспоминая их плебейские рожи, вскрывал тайник и все больше верил в свою удачу.

По судовой трансляции объявили:

— Внимание! Бармену Морозову срочно зайти в кают-компанию! Повторяю — бармену Морозову срочно зайти в кают-компанию!

Морозов застыл, прошибленный холодным потом, руки задрожали, ноги стали ватными. Неужели все стало известно, и его ищут? Дверь на даче он закрыл? Наташку не видел? Нет. Кучерявого нашли? Ильяшенко раскололся? Кто? Как?

Прошло несколько секунд, прежде чем он догадался, что его вызывают для «фитиля» и заполнения таможенной декларации.

Возиться с «супертайником» не было времени, так как по «спикеру» опять передали объявление.

Он спрятал портфель в другое место, хлебнул для видимости из какой-то бутылки и помчался на вызов.

— Стойте! — сказал кто-то, схватив его за поворотом коридора.

За его спиной стоял рослый пограничник с громоздким фонарем и аккумулятором, оттягивавшими плечо. Сопровождающий электрик сочувственно подмигнул побледневшему Морозову: «Придирается!»

— Ваш паспорт!

— Я... бармен. Меня вызывают в кают-компанию.

— Это Юрка Морозов, наш бармен, — поддержал электрик. — Юрка, гони паспорт, а то на берег сведут.

Пограничник долго сверял оригинал с копией, пригласил:

— Прошу в кают-компанию!

Они втроем вошли в кают-компанию. На Морозова опять накатила волна такого страха, что он едва переставлял ноги.

— Товарищ капитан, привел задержанного! — козырнул пограничник.

— А, опоздавший, — недовольно сказал приземистый капитан погранвойск. — Отметь его в судовой, — передал он паспорт Морозова сержанту, корпевшему над судовыми документами. — А вы, товарищ первый, — обратился капитан к первому помощнику, — напомните товарищу Морозову о правилах досмотра судна.

— Напомню, — многозначительно пообещал первый помощник и протянул Морозову чистый листок декларации. — Заполняй. Потом поговорим.

Морозов сел за стол, щелкнул зажимом карандаша, быстро написал везде «нет», расписался.

— Сколько советских денег? — спросил первый.

— Как — сколько?

— Ну, взял в рейс дежурную двадцатку? Взял — сдай. Да ты что, в первый раз?

Он учуял запах спиртного, покачал головой.

— А... двадцатка, — обрадовался Морозов. — Фу, забыл. Склероз одолел.

— Пить надо умеючи, — проворчал первый, принимая деньги. — Иди!

— Товарищ бармен! — позвал Никитин Морозова. — С вами пойдет наш товарищ. Предъявите валюту на вывоз, список погруженных товаров и все остальное. Список в двух экземплярах. Знаете?

— Все готово, все сделаем.

— Действуйте!

Морозов посмотрел на таможенника, с которым ему предстояло досматривать бар, и сердце его ухнуло куда-то вниз.

...«Амур» отходил в ноль-ноль. До этого времени следовало закрыть границу. Сотни пассажиров, их багаж, автомашины, декларации, квитанции, спешка.

Мы с Никитиным оформляли отход. Кают-компания обезлюдела. Солдаты пограннаряда, переодевшись в светло-голубые от частой стирки спецовки, ушли с сопровождающими на объекты. За столиками оставались мы, капитан с сержантом-контролером и первый помощник капитана.

Еще двое моих знакомых — Павлик и Петя Шекеры — стояли на палубе у открытого иллюминатора кают-компании, тихо разговаривали, ждали. Светловолосые, с пшеничными усами братья-близнецы были здесь еще до моего прихода.

Почерневший от переживаний первый помощник помогал оформлять судовые документы.

— Эти двое в рейс не идут? — спросил Никитин, показывая на пустые клетки напротив фамилий Морозова и Кучерявого.

— Даже не могу себе представить, что с ними случилось — развел руками первый. — Такого за ними не наблюдалось. Я уже послал за резервом. Ну, рейсы пошли! Инфаркт можно получить. Кстати, недавно с «Казахстана» сняли пассажирского помощника Письменного, моего друга, с инфарктом... Казалось бы — круизы, ничего серьезного...

Я мог бы подсказать, что Морозова он теперь долго не увидит. Если не взяли в городе, то сейчас катит очень далеко с чемоданами под лавкой, а его фотография наверняка лежит в карманах не одних постовых и патрульных.

— Товарищ капитан! — нарушил ход моих мыслей солдат досмотрового наряда. — Там какой-то опоздавший просится на судно.

Никитин посмотрел на меня, я — на братьев Шекер.

— Сейчас выйду, — отозвался капитан погранвойск.

Шекеры вопросительно посмотрели на меня, и я сделал успокаивающий знак — все пока в порядке, сейчас работаем мы.

Я поднялся на шлюпочную палубу, откуда был хорошо виден и трап, и жалкая фигурка Морозова, топтавшегося рядом с часовым. Сейчас он сам принесет в кают-компанию то, что находится в его портфеле.

— Пропустить! — приказал капитан погранвойск.

Я вернулся в кают-компанию, сказал пару слов Шекерам, шепнул, что надо, Никитину.

К моему удивлению, Морозов не явился ни через минуту, ни через две.

Пришлось давать объявление.

Я шел бок о бок с Морозовым, посматривал на его пятнистое, напряженное лицо, ощущал тяжелый страх, таившийся в каждом его движении. Так вот ты какой, тезка Юрик! С тобой надо поосторожней! Подонков, улыбавшихся перед тем как ударить сплеча, я встречал немало. Ты — из их сословия.

В баре, пока я бегло осматривал помещение, Морозов возился за стойкой, открывал и закрывал холодильник.

— Не мельтеши! — приказал я. — Мешаешь.

— Юра! — деланно удивленно протянул он и обиженно застыл в углу.

Я посмотрел на своего бывшего сокурсника. Лицо Морозова растянулось в гримасу, которая должна была означать улыбку.

Он шевельнулся. Одной рукой наполнил два приготовленных стакана, другой показал банки. С ветчиной. С икрой. С крабами.

Хорошая закуска.

— За отход, тезка! — силился улыбнуться Морозов дрожащими губами. — За нас с Наташкой!

Он двигал и двигал в мою сторону банки, протягивал стакан, а я, всматриваясь в его лицо, понимал, что он сейчас чувствует.

— Не мельтеши!

Морозов сел на табурет.

Мне надо было найти портфель. В то же время следовало остерегаться разного рода неожиданностей. В таком состоянии он мог натворить бед.

— Где список товаров?

— Да успеешь, — устало сказал Морозов, успокаиваясь. — Что это ты сегодня на себя не похож? Подозреваешь в чем-то?

— Почему так подумал?

— Тогда к чему спешить? Товар распихан по подсобке. Портфель с тобой?

— Какой?

— Служебный. Ты мне друг, я хочу тебе немного деликатесов дать. Такое ни в одном гастрономе не достанешь.

Я улыбнулся. Дешево же он меня оценил!

— А где твой портфель?

— Какой портфель? — насторожился Морозов.

— С которым пришел.

— А, портфель... Где-то в каюте, кажется, оставил. А что?

Я еще раз прошелся по бару, зашел за стойку, обшарил все углы. Ничего нет. Может, он действительно оставил портфель в каюте? Тогда здесь искать нечего.

На осмотр бара у меня ушло минут двадцать. В моем распоряжении оставалось минут десять. Так было условлено.

— Дернем по семьдесят грамм? — предложил Морозов. — Помнишь, как у меня пили?

Поняв по его расслабленному лицу, что в баре зря время теряю, хотел уж выйти из-за стойки, да вспомнил о холодильнике. Осмотрел со всех сторон, открыл, выгрузил часть продуктов, увидел тоненькую щелочку, поддел отверткой. Открылся вместительный тайник, в который можно было бы спрятать портфель. Пусто! Стоит закрыть тайник, полить немного щель водой, и замерзший лед скроет тайник наглухо. Умно.

Морозов ответил на мой взгляд лучезарной детской улыбкой.

— Напрасно, Юра. Мне можно верить.

— А это что? — показал я отверткой на тайник.

— На заводе так сделали. При чем тут я?

Пошел в подсобку. Морозов — за мной. Я чувствовал, что он совсем раскрепостился. Неужели в каюте? Неужели так уверен, что не найду?

Прошелся по подсобке. Вызвать Никитина? Вдвоем уж обязательно сыщем.

Взгляд упал на закрытый иллюминатор. Сейчас все нараспашку. Кондиционера в подсобке нет... Мимоходом заглядывая в ящики, подошел к иллюминатору вплотную, увидел тонкий, совсем незаметный шпагат, уходящий за борт. Открыл иллюминатор.

Портфель висел сразу в проеме, его можно было достать за ручку, что я и намеревался сделать.

Меня схватили за плечо, оттолкнули, развернув на месте.

В правой руке Морозов держал большой разделочный нож. Если бы он захотел воспользоваться им, я б не успел увернуться. В такой тесноте не попрыгаешь.

— Не трогай! — в бешенстве сказал он. — Не твое — не трогай!

— Сам вытащишь?

Его глаза, казалось, совсем были готовы выпрыгнуть из орбит.

— Брось, — мягко сказал я. — Брось! Я имею в виду нож.

Протянул руку к портфелю. Нож оказался у моего горла. У меня даже пальцы похолодели.

— Ладно, старик, — сдавленным голосом сказал Морозов. — Твоя взяла. Но зачем же так? Давай пополам. Все равно не мои. Шантажировали. Я тебе аккуратно упакую, вынесешь — никто и не догадается.

— Вытаскивай, посмотрим, что там. Может, у меня аппетит разыграется, и я себе все возьму.

Морозов кончиком ножа отстранил меня от иллюминатора, загородил его собой.

— Шутишь, старик? А в этом нет ничего смешного. Между прочим, в этом и Наташка участвует. Это она уговорила меня. А ты пропускал нас. Да, да. Первый раз — не осмотрел портфель с монетами, прикрытыми моим бельем. Во второй — пропустил золото в магнитоле. Давай так... Тебе половину, мне половину.

— Юра, — как ребенку сказал, — я в такие игры не играю. Если ты меня прирежешь, с судна не выберешься. Через три-пять минут сюда придут. Все всё знают.

— Тем более мне терять нечего. Одним трупом, больше, одним меньше...

Разговор затягивался.

Внезапно лицо Морозова исказилось.

— Юра, милый, тезка! Что хочешь, со мной делай, но не губи! Все бери! Все отдам, только отпусти! Я не виноват! Оформи, как бесхозную!..

Я с удивлением смотрел, как самые настоящие слезы катятся из выпуклых глаз, как все сильнее дрожит кончик ножа, царапая кожу на шее, думал, вот она, смертушка, вот...

В дверь бара постучали. Сначала негромко, потом настойчивей.

Морозов чиркнул ножом по шпагату.

Всплеск был слышен.

— Открой, — попросил я, — а то взломают.

— Сам открывай, — кивнул Морозов, отступая в сторону. И помни — и ты, и Наташа в этом дерьме. Думай!

Я пошел открывать.

Ворвавшимся Петру и Павлу объяснил, что произошло, что можно ждать от Морозова, где портфель.

Петр осторожно заглянул в подсобку, поманил нас.

Я заглянул через его плечо и увидел, что Морозов, стоя у стола, пьет из горлышка «Наполеон», жадно хватает куски ветчины, вскрывает консервы, давится, глотает, посматривает на нас дрожащими, зыбкими глазами...

Через час я стоял неподалеку от «Амура» и наблюдал, как работают ребята с водолазного бота. Это они недавно снабдили меня гаечным ключом для маскировки, когда я охотился за контрабандистами.

— Командир понимает, что надо достать, — негромко сказал парень в шортах, страховавший на корме. — Он торпеды со дна моря доставал. А уж какой-то портфель... А что в портфеле?

В двадцати четырех милях от Бимбао, порта и столицы Кондорских островов, расположено курортное местечко Линди, известное своим казино и обилием красивых женщин. Жизнь здесь начинается с заходом солнца, днем же улочки безлюдны, и лишь случайно можно видеть в тени автомата «кока-колы» дремлющего бродягу.

Пирс яхт-клуба изломанной линией отсекал у океана небольшую акваторию, в которой всегда торчало с полдюжины яхт богатых бездельников, кочующих по свету в поисках запретных удовольствий. Именно на пирсе, презрев полуденный зной, встретились двое.

За встречей, укрывшись в ходовой рубке одной из белоснежных покорительниц морей, наблюдал в мощный бинокль лейтенант береговой охраны Хосе Феррачи. Он дорого дал бы, чтобы услышать разговор. Одного Феррачи знал хорошо — Метис был из банды Донована, специализировавшегося по торговле живым товаром. Рыхлотелого, белокожего мужчину в черных очках видел впервые.

...— Организации нужен толчок, чтобы начать в Манти решительные действия, — говорил негромко собеседник Метису. — Левые наглеют все больше. Если их не остановить, они национализируют все и выгонят нас, как сделали это два года назад с вами.

Метис кивнул.

— Сможете организовать доставку крупной партии в Манти?

— Для чего? — позволил себе удивиться Метис.

— Так надо! Его «обнаружат», организуем шум в прессе, вспыхнут беспорядки...

— Х-ха! — осклабился Метис. — Вам забавы, а нам... Вы подумали о грузе? А команда? Что станет с судном? Кто заплатит за все?

— Верное замечание. Мы думали об этом. После переворота, а в успехе мы не сомневаемся, гарантируем, что команду амнистируем. Судно отпустим.

Метис задумался.

— Другого повода нет?

— Этот — наилучший. Он имеет пикантную подоплеку.

— Гарантии?

— Все зависит от количества груза. На какую максимальную сумму можете доставить?

Рыхлотелый мужчина взял из кармана пиджака записную книжку, подал Метису. Тот написал на листке несколько цифр.

— Прибавьте к этому три ноля, — добродушно усмехнулся он.

— Ого! Не много ли?

— Сюда входит страховка и стоимость судна, — ответил Метис. — Кроме того... мне хотелось бы в свободном Манти и в других местах иметь возможность работать без помех и ограничений. Кстати, не согласились бы вы также участвовать в деле?

— Обещаю полную поддержку, — твердо ответил рыхлотелый мужчина. — Как думаете договориться с Донованом?

— Он ничего не будет знать. Иначе придется туго и мне, и вам. На «Сансете» у меня свой человек, который приведет судно в Манти.

— Отлично. Подробности меня мало интересуют, но запомните главное — судно обязательно должно зайти в русский порт перед Манти. Груз должен быть в ящиках без маркировки. Ее мы сами поставим в Манти. Ясно?

— Вполне.

— Еще одно условие...

Внезапно рыхлый мужчина смолк, подошел к краю пирса.

Почти под ними, не замеченный ранее, рыбачил мальчик лет тринадцати.

Рыхлотелый оглянулся, сунул правую руку под мышку.

Лейтенант Феррачи стиснул бинокль так, что, казалось, латунный корпус вогнется под его крепкими пальцами.

Метис тронул рыхлотелого за локоть:

— Оставьте. Это мой мальчик. Глухонемой.

— Какого черта вы его таскаете за собой? — проворчал рыхлотелый, опуская руку. — Лучший глухонемой — мертвец. На карту ставится очень много. И не забудьте — груз должен быть без маркировки!

Метис не спеша шел в направлении Макаронной бухты. Место это было примечательно тем, что в давние времена здесь бросали якоря клиперы, груженные шерстью и зерном. Бухта получила свое название от макаронной фабрики, расположенной в конце Джордж-стрит, неподалеку от моста, рядом с которым находилось здание береговой охраны.

Метис миновал отель «Метрополь», над шестиэтажным зданием которого высились трехметровые буквы рекламы, пересек улицу по диагонали и подошел к угловому дому, где находилась старинная, едва прозябающая гостиница «Первый и последний». Отсюда до причалов было не более ста метров. В этом месте они образовывали прямой угол.

Метис вошел в пыльный холл, миновал стойку администратора, клевавшего носом над потрепанным иллюстрированным журналом, поднялся на третий этаж, открыл дверь ключом и оказался в комнате, окна которой выходили на Макаронную бухту, на приземистые пакгаузы с покатыми крышами. Третьим по счету от угла причальной линии стоял «Сансет».

Метис развалился на застланной кровати со скрипучим матрасом, закурил.

Ждать пришлось недолго.

В дверь постучали.

— Входи, чиф![1] — крикнул Метис, не поднимаясь.

Старпом «Сансета» работал на Метиса вот уже второй год. Формально они подчинялись Доновану, но оба методично налаживали контакты с поставщиками, осторожно подыскивали верных людей и были готовы занять вакантное место, если бы вдруг с шефом случилась какая-нибудь неприятная «неожиданность».

Метис и чиф уселись за шаткий стол, закурили, выпили по стаканчику тягучего рома, перебросились словечками о предложении организации.

— Слишком много возни, — недовольно сказал чиф. — Не люблю спешки. Экспромты хороши, когда они тщательно подготовлены.

— Согласен, риск есть, но организация гарантирует сохранность и груза, и судна. В твердой валюте.

— А моя голова? — мрачно спросил чиф. — Может, желаешь избавиться от меня?

Метис перегнулся через стол, успокаивающие похлопал приятеля по плечу:

— Все будет в полном порядке. Они сначала арестуют вас, потом выпустят.

— Когда? Через двадцать лет?

— Через двадцать дней. Организация предоставит нам определенные льготы. По крайней мере, в первое время рынок в Манти будет в наших руках. Нам не понадобится лишний раз нажимать на спусковой крючок.

— За потерю груза Донован прихлопнет и тебя, и меня в первый удобный момент.

— Донована я беру на себя.

Чиф чувствовал, что Метис затеял сложную игру, но и у него самого уже зародились кой-какие идеи.

— Сколько причитается мне за все? Дело сложное.

— Половина стоимости груза, — щедро пообещал Метис.

— И нож в спину? Нет уж, спасибо. Я согласен за двадцать пять процентов. И не советую твоим друзьям из организации избавляться от меня тем или иным способом. Я ведь тоже подстрахуюсь.

— Откуда вдруг такое недоверие? — обиделся Метис. — Нам еще работать и работать вместе. Твоя задача — прийти в Манти с заходом в русский порт. «Сансет» должен быть в Манти не позднее двадцать четвертого июля.

— День Независимости? Чтоб не менять дат? — ухмыльнулся чиф.

— Да.

— Как же ускорить отход?

— Это я беру на себя. Вокруг Макаронной бухты давно ошивается паренек из «Интерпола». Я проверил — он ведет расследование в одиночку. Смелый, но очень безрассудный. Наведем его на склад. Он, естественно, захочет убедиться во всем сам...

— Понятно. Мне понадобится помощник.

— Дам лучшего. Продумай пока детали захода в русский порт. Все надо оформить так, чтобы груз в ящиках без маркировки был обнаружен в Манти при выгрузке русских поставок.

Метис вновь наполнил стаканчики. Ром был отменный, семилетней выдержки.

Под проливным дождем, в редких вспышках молний вдоль сетчатого забора, ограждавшего приземистые пакгаузы Макаронной бухты, крался кто-то в темной одежде. На стенках пакгаузов надписи призывали не курить, быть внимательным, проходить только в указанных местах.

Мужчине, скользившему от столба к столбу, был виден охранник, сидевший в освещенной будочке. Здоровенный парень в форме, с огромным кольтом на поясе разговаривал но телефону, скалил зубы.

Добравшись до того места, где забор пиками нависал над морем, человек стал перебираться на территорию порта. Внизу беспокойно шумели волны. Изрядно испачкавшись мазутом, которым были покрыты штыри, он оказался на охраняемой площадке. Вода стекала с прилипшей к его телу одежды. Пригибаясь, юркнул в сторону пришвартованного судна, на корме которого смутно белело название — «Сансет». В несколько прыжков было преодолено открытое пространство. Он прильнул к воротам пакгауза, находившегося напротив судна. Замок сопротивлялся недолго. Пришелец осторожно открыл одну из тяжелых створок, протиснулся внутрь, закрыл створку и включил фонарик. Узкий луч скользнул по цементному полу, по штабелям ящиков. Ступая на цыпочках, оставляя мокрые следы, парень неслышно шел по проходу, быстро проверяя бирки — фанерные дощечки с маркировкой, осматривал ящики, мешки, бочки. В дальнем углу остановился перед штабелем ящиков, подождал некоторое время, прислушиваясь.

Едва было слышно, как снаружи хлещет дождь.

Вынул из-за пояса крохотный молоток с «дергачом», поддел крышку одного из ящиков, нажал...

Скрип разбудил лежавшего на груде джутовых мешков в другом конце склада. Поднял голову, затаил дыхание, напряг слух.

Скрип повторился.

Разбуженный как бы нехотя поднялся и, стараясь не шуметь, медленно направился в темноту.

Тем временем взломщик сунул руку в ящик, проверив содержимое, принялся беззвучно вгонять гвозди на место, наваливаясь на молоток всем телом.

К нему, вертя головой во все стороны, пробирался профессиональный убийца. В правой, слегка отведенной руке был зажат нож с длинным узким лезвием.

Парень закрыл ящик без маркировки, устремился по проходу к воротам склада. Вскоре он затерялся в лабиринте штабелей.

Его легкие шаги были услышаны преследователем.

Любопытство позднего гостя не было удовлетворено полностью. Он подошел к застекленной будочке магазинеров, находившейся у самого входа. Внутри стоял стол, где лежали бумаги, покоился телефон. У стола — стул.

Замок будочки был попроще, и на него потребовалось всего несколько секунд.

Любитель чужих секретов вошел, склонился над столом и стал просматривать бумаги, подсвечивая фонариком.

Щелчок взламываемого замка и слабый свет указали ищущему цель — будочка магазинера.

Найдя нужную бумагу, парень внимательно прочитал ее, положил на место...

Удар ножом свалил его на пол.

Убийца вытащил тело под дождь, громко свистнул.

Резко распахнулась дверь караульной будки, и выбежал охранник, таращась в темень. Увидев тело, охранник в сердцах сплюнул. Не задавая лишних вопросов, молча подхватил ноги убитого. Вдвоем быстро отнесли его к кромке причала. Что-то буркнув, убийца на несколько секунд оставил охранника с телом, лежавшим на залитом водой асфальте. Вернулся с тяжелым куском якорной цепи. Обмотали вокруг шеи мертвеца. Качнув, бросили тело в воду. Постояли, подождали, удостоверились, что все сделано, как полагается. Направились в будочку. Убийца остановился, что-то приказал охраннику. Тот кивнул и рысцой побежал вдоль забора, освещая затемненные места, уголки, заглядывая по другую сторону ограды.

Убийца вошел в будочку, вытер руки о висевший в углу плащ, набрал номер на телефонном диске.

Ночной звонок вызвал цепную реакцию, и много человек не легли спать в эту ночь.

Спасали груз.

Под утро в пакгауз въехали многотонные крытые грузовики. Крепкие, угрюмые люди, совсем не похожие на докеров, быстро погрузили весь штабель ящиков.

Через полчаса после их отъезда в кают-компании «Сансета», непривлекательного в своей откровенной запущенности, давно не крашенного, с бортами, покрытыми струпьями ржавчины, неуклюжего, с высокой трубой, собрались трое — капитан, чиф и сам Донован,

Обычно в рейс провожал Метис, но, в связи с чрезвычайным происшествием, хозяин явился, чтобы дать последние наставления лично.

И обшивка переборок — грязно-серого цвета, и форма иллюминаторов, и даже мебель кают-компании говорили о ветхости судна, о частой смене его хозяев.

Донован, обрюзгший мужчина шестидесяти лет, в легком элегантном костюме, сшитом не у Диора, а одним из бродячих портных, рассматривал обстановку, прикидывал, сколько запросить со страховой компании. В один прекрасный день «Сансет» мог развалиться сам собой...

Капитан, представительный, поджарый, с лицом старого ястреба, наливал в рюмки спиртное.

Чиф, воплощение радушия и обаяния, был беспричинно весел. Глаза его сверкали юношеским задором, движения — легки и точны. Глядя на его легкомысленное лицо, трудно было догадаться, что за плечами помощника несколько лет каторжной тюрьмы в Кайенне.

За иллюминатором слышались крики «вира», «майна», гудели электромоторы — судно торопливо извергало из трюмов последнее содержимое, значащееся в бумагах и не боящееся чужих глаз. Готовились выйти в море.

— Еще раз подчеркиваю, — промокая лоб платком, астматически просипел Донован, — груз доставить без каких-либо... недоразумений. То, что случилось ночью, пусть вас не беспокоит. Интерполовец был один и никого не успел информировать. Перед отплытием из Парамари на «Сансет» прибудет мой человек для присмотра за грузом.

— Хотелось бы уточнить, — перебил капитан, — кто кому подчиняется? Не люблю, когда на судне многовластие.

— Вы — хозяин судна! Но во всем, что касается сохранности груза, он принимает окончательное решение.

— Я тут подумал, — сказал чиф, — что... Может быть, стоит зайти в русский порт?

— Зачем? — насторожился Донован.

— Ну... Поскольку береговая охрана и таможенные чиновники плохо сотрудничают с нами, хорошо бы зайти к русским. В русском порту возьмем какой-нибудь груз. Судно, пришедшее из русского порта с русским товаром, будет досматриваться не так тщательно. Если вообще его станут проверять.

— Это небезопасно, — возразил капитан. — Риск увеличится.

— Зато уменьшит подозрения здесь.

— А что, мысль мне нравится, — задумчиво просипел Донован. — Действительно... Но надо найти фирму, заинтересованную в таких закупках. Впрочем, это несложно. Интересная, интересная мысль... Главное — неожиданная, — впился он взглядом в чифа. — Как вы пришли к ней?

— Спокойно жить хочется всем, — улыбнулся чиф. — Подстраховаться не мешает.

Донован протянул капитану и чифу чеки, которые он извлек из кармана.

— За половину пути. Остальное — по возвращении.

Капитан спрятал чек, не глядя на цифру. Чиф не удержался, посмотрел. Это не ускользнуло от Донована.

— Что-то не так?

— Как обычно, — улыбнулся чиф. — Люблю точность.

— В этот рейс возьмете больше, чем обычно. Обстановка меняется, необходимо делать запасы. М-да... Насчет русского порта неплохо придумано. Выпьем за честных русских. Пусть они помогут нам.

Чиф охотно выпил.

Капитан помедлил и под пристальным взглядом Донована пригубил рюмку.

— И все-таки заход в русский порт меня тревожит.

— Хватит об этом! — оборвал его Донован. — Командую тут я. Лучше скажите, как поживает крошка Мэй?

— Что-то удалось для нее сделать? — оживился капитан.

— Обещают выдать временное удостоверение. Дорогую же шутку вы себе завели, — ухмыльнулся Донован. — Не по карману, а?

Чиф внимательно следил за разговором. Пока что все устраивалось наилучшим образом.

Перед самым отходом на замызганную палубу «Сансета» гуськом поднялись пятеро с сумками и чемоданчиками.

Встречавший их боцман сплюнул за борт, отобрал паспорта и книжки моряков, проверил записи, после чего сказал на том ужасном слэнге, который можно услышать только в припортовых кабаках:

— Вот что, ублюдки мокрохвостые! Никакой поножовщины и пьянок! Дисциплина, как на военном судне! Первый, кто нарушит мою заповедь, сыграет за борт. Понятно?

Стоявшие перед ним молчали.

Они замещали пятерых, девавшихся неизвестно куда после грандиозной драки в одном веселеньком заведеньице. Метис срочно подыскал замену, и вот новички стали членами команды «Сансета», о котором они знать ничего не знали несколько часов назад. Им пообещали привычную, хорошо оплачиваемую работу, найти которую не так-то просто.

В каюте чифа Метис, стоя у иллюминатора, указал взглядом на крайнего, переминавшегося с ноги на ногу.

— Вон тот, с синей сумкой. Кличка «Раджа». Будет работать с тобой. Умеет все. Я даже сам толком не знаю, чего он не умеет. Ему человека убить — как спичку задуть. Он подойдет к тебе после отхода. Устроишь его так, чтоб был всегда под рукой.

— А куда девалось пятеро прежних?

— Кто где, — ухмыльнулся Метис. — Кто в госпитале с проломленной черепушкой, кто в каталажке. Пришлось устроить массовый обмен потому, что на Раджу обратили бы внимание... Ну, как? Обдумал насчет капитана? Сменит он курс? Уговоришь переоформить грузовой манифест?

— Сделаю все возможное.

— А если не получится?

— Должно. Капитан слишком привязан к Мэй.

— О! — с уважением протянул Метис. — Молодец! Не хочу перехвалить, но ты действительно мудрец. И все же не забудь — ящики должны быть без маркировки.

— Все сделаю, как надо, — пообещал чиф.

Салют — развлечение слабенькое, но мне почему-то казалось, что она станет вздрагивать при каждом залпе. Как-то раз я уже любовался фейерверком в этом же парке. Девочка, которую тогда обнимал, весело кричала «ура» после каждого залпа, хотя и вздрагивала, и все торопила идти к морю... Была та девочка очень ласкова и не строила из себя недотрогу. Вскоре она уехала в свой большой город, а через неделю прислала письмо, что выходит замуж...

Юля, которую я встретил случайно в конторе стивидоров, не стала спрашивать, как другие, куда мы пойдем, что будем делать. Она просто согласилась встретиться, погулять, посмотреть салют...

Мне нравились и салют, и массовые гулянья, где толчется множество народа, где все веселы, нарядно одеты, где можно поглазеть на людей и себя показать. Дешево и сердито, так сказать.

В Москве салют замечательный. Там каждый залп приносит что-то новенькое, неожиданное — то мерцание огоньков, то беспрерывно распускающиеся цветы, то растущее разноцветное облако.

У нас попроще. Трах — и сноп ракет. Ребятня орет «ура», взрослые делают вид, что давно вышли из детского возраста, однако рты их невольно растягиваются до ушей, и они глаз не могут оторвать от неба.

В половине десятого я в отутюженных брюках, в новенькой оранжевой рубашке вышел, словно из песенки про удалого мальчонку, из парадного, чтобы за полчаса преодолеть расстояние в полкилометра. Мне не терпелось встретить Юлю.

На перекрестке улочек встретил Марка Фомича.

Невысокий, с седым пушком на голове, он шел в том же направлении, слегка припадая на правую ногу. Когда-то, знал я по рассказам соседа, его накрыло взрывной волной, ударило в правый бок, контузило, после чего нога стала усыхать.

— Здрасте, Марк Фомич! Что ж вы сегодня не в парадной форме? Ради такого дня можно было бы и орденами сверкнуть.

Марк Фомич покосился на орденские колонки, горестно вздохнул.

— Эх, Юра, не напоминай. До сих пор в себя прийти не могу.

— А что случилось?

— Украли... И ордена, и медали. Хорошо, хоть удостоверения остались.

— Как? Кто украл?

— Да тут один... И паренек вроде неплохой... Из вашей, тридцать восьмой, школы.

— Вот это да!

— Так-то вот. Как тебе это нравится?

— Кому такое может понравиться? Но... Вы же знаете, кто украл, когда украл... Почему не заставите вернуть?

Мы потихоньку шли в направлении парка, куда ручейками стекался народ. Все празднично одеты, оживлены предстоящим салютом.

— Да бог с ним! Его мамаша так просила, так плакала... Не вернуть уж! Не вернуть, — покачал Марк Фомич головой. — Говорит, продал, а кому — не помнит. Или не хочет вспоминать. Ну, я его и простил. Так что ходить мне теперь без своего «иконостаса».

— Ну и ну! — удивился я, не забывая шарить взглядом по сторонам — как бы не прозевать Юлю. — Как же так можно? Воевали, натерпелись, были ранены и так... легко расстались с боевыми орденами. Даже обидно за вас.

— Ты пойми... Милиция, суд, то да се... Одним махом у пацана будет испорчена биография. Не так ордена жаль, как его. Сядь он в колонию, чему его там научат?

— А кто украл?

— Да чего уж там...

— Ну, кто?

— Тебе зачем?

— Поговорю с ним.

— Не забивай себе, Юр, голову ерундой. Лови своих контрабандистов.

— Ничего себе ерунда! Да вы не бойтесь, я его бить не стану. Только поговорю, и все.

— Не хватало, чтоб ты еще подрался!

Мы углублялись в парк. За кустами уже просматривались группки людей, огромная поляна, на которой стояли военные автомашины, какие-то короткие трубы.

— Никому! — пообещал я. — Могила!

Марк Фомич нехотя сказал:

— Вовка-«милиционер».

Я присвистнул от удивления, увидел Юлю, которая шла по аллее в нашу сторону, поспешил распрощаться.

— Марк Фомич, прошу прощения, мне тут надо... Он кивнул на прощание и остановился под молоденьким кленом.

— Привет! — заулыбался я на все тридцать два зуба. — Молодец, не опаздываешь.

— Стараюсь, — улыбалась Юля. — Твой отец? — показала она глазами в сторону Марка Фомича.

— Нет. Сосед. Неприятная история вышла у старика.

— Какая?

Я не успел рассказать. Бабахнуло так плотно, так близко, что Юля, взвизгнув, юркнула мне под руку. Я, естественно, не преминул воспользоваться случаем и покровительственно положил ей руку на плечи. Приятно успокаивать симпатичную девушку, тем более, что ее испуг был лишь предлогом обнять меня покрепче...

Мальчишки и кое-кто из взрослых завопили «ура», ракеты с шипеньем вознеслись в темно-сиреневое небо, потом их остатки посыпались в траву, и мы поспешили укрыться под кронами,

Я прижимал к себе вздрагивающую при каждом залпе Юлю, смотрел на разноцветье ракет, кричал вместе со всеми вполголоса «ура», думал о предстоящей прогулке, веселился до тех пор, пока в очередной вспышке не увидел сиротливо стоявшего поодаль Марка Фомича.

Задрав голову, он, как и все, смотрел на ракеты, «ура» не кричал. Я знал, что он воевал в пехоте, «ура» накричался в атаках. О чем он думал, глядя на ракеты? Что вспоминал?

На секунду представилось, что, может быть, сейчас кто-то торгуется, продавая боевые ордена...

— Что случилось? — спросила Юля, затормошив меня рукой, обвивавшей талию.

— Пошли-ка к морю, — предложил я. — Давно его не видел...

Юля охотно засмеялась, и мы выбрались на аллею. Тени, внезапно выраставшие впереди нас, быстро росли, еще быстрее таяли, укорачивались и исчезали.

Вовчика-«милиционера» я знал хорошо. Свое прозвище он получил потому, что отец его служил в милиции. «Милиционером» продолжали прозывать и после гибели отца. Мать Вовчика много и тяжело работала, и малый оказался предоставленным самому себе. Соседи рассказывали, что он ошивается допоздна в парадных, шатается по району и постепенно превращается в одного из тех, с кем постоянно возился его отец.

Как-то раз я проходил вечером в парадном и уловил запах табачного дыма, струившегося из подвала. Бросил взгляд вниз и увидел прятавшихся пацанов.

— Э, орлы! — позвал я. — Чем вы там занимаетесь?

Они шуганули мимо меня, как испуганные коты. Вовчик прошел не спеша, не гася сигарету. Я цапнул его за воротник.

— Ты что это, а?

— Я не что, а кто, — снисходительно усмехнулся Вовчик. — Пусти!

— Брось сигарету!

Вовчик аккуратно потушил и выбросил окурок.

— Кто сигареты купил?

— А что такое?

— Отвечай, когда спрашиваю!

— Ну, дядька один купил в гастрономе.

Я чертыхнулся: не обошлось без доброхотов!

— Ясно. «Люблю я спорт, но только папиросы, люблю я труд, но только шоколад...» Может, посидим, покурим,покалякаем, а?

Вовчик подозрительно посмотрел на меня, пожал плечами.

В лавке за углом я купил толстенную сигару, упрятанную в алюминиевую капсулу, повел Вовчика в сквер, к скамье, спрятанной от любопытных глаз за кустами. Усадил малого, развинтил капсулу, извлек сигару, откусил кончик, подмигнул начинающему курцу.

— Учись, как надо! А то — сигареты! Настоящие мужчины курят только сигары! Черчилль всю жизнь, до самой смерти, курил исключительно сигары!

Я раскурил сигару, не затягиваясь, отдал Вовчику.

— Кури! Затягивайся поглубже, чтобы ощутить всю прелесть.

Вовчик с опаской посмотрел на гигантскую сигару, на меня, осторожно затянулся, закашлялся.

— Глубже! Ты же мужчина!

Он затянулся смелее, глубже, еще, еще.

— Кури, кури! — хлопал я его по плечу. — Молодец!

Вовчик глотнул еще разок и без сознания свалился мне на руки.

Я уложил его на скамью, сделал несколько движений искусственного дыхания, похлопал по щеке.

Мой ученик открыл мутные глаза.

— Ну, как? — с фальшивым участием спросил я. — Усек? Так вот, дорогой мой... Табак — один из видов яда, естественный наркотик. Те, кто курит с детства, не растет. У них бывает табачная гангрена, им отрезают руки и ноги...

Вовчик закрыл глаза, а я безжалостно продолжал:

— Еще раз увижу курящим, надеру уши. Или заставлю курить сигару.

Вовчик с трудом поднялся, попытался встать, пошатнулся.

— Сиди уж! — разрешил я. — На, понюхай! — сунул я ему под нос кончик потухшей сигары.

Он едва успел отвернуться. Его вырвало.

— Закурим? — предложил я. — Хорошее дело — табачок!

— Не хочу, — чуть слышно прошептал Вовчик. — Не буду.

— Давай, давай! Закрепим, так сказать, условный рефлекс.

— Не хочу!

Неожиданно Вовчик расплакался.

Я отправил сигару в урну, обнял Вовчика за плечи.

— И правильно! Вот таким ты мне больше нравишься, парень. Есть в тебе что-то этакое...

После того случая Вовчик неожиданно привязался ко мне.

Произошло это то ли от того, что я мимоходом показывал ему разные приемчики, то ли потому что иногда угощал заморской жевательной резинкой. А может, просто малому не хватало мужской опеки, старшего товарища.

К сожалению, я забыл об аксиоме Сент-Экзюпери — «мы в ответе за тех, кого приручили». Нехватка времени привела к тому, что Вовчика я стал видеть все реже и реже, пока не приключилась такая неприятная история...

Вообще-то до меня доходили слухи, что его задержала милиция за какой-то мелкий проступок, но в память об отце простили, отпустили. Видно, не впрок. Надо бы построже.

Чувствуя вину, я решил встретиться с Вовчиком и как можно скорее разобраться в произошедшем. Понимал при этом, что редкие морализаторские встречи успеха не принесут, за парня надо браться всерьез, по-настоящему.

В воскресенье утром позвонил у его двери.

Дверь открыл он сам, и я, не церемонясь, вошел в прихожую.

— Привет! Кто дома?

— Я один.

— Закрой двери. Есть дело.

Вовчик спрятал глаза, так как отлично понял, по какому такому делу я явился ни свет, ни заря.

Усевшись посреди комнаты на расшатанный стул, я прежде всего осмотрел скромную обстановку.

Чистенько. Салфеточки, открыточки, бумажные цветы.

Какое-то время посверлив Вовчика взглядом, решил не миндальничать, не сюсюкать, брать сразу быка за рога.

— Где ордена?

Вовчик побледнел и так низко опустил голову, что можно было наблюдать обратную сторону его оттопыренных ушей.

— Условимся сразу — ты говоришь, куда девал ордена, дальше я действую по собственному почину, никому не распространяюсь. Твое имя нигде фигурировать не будет. Понял? Где ордена?

Вовчик застыл соляным столбом и упорно рассматривал что-то невидимое на подранном линолеуме пола.

Я решил применить «прессинг». Может, это было и жестоко, но ничего лучшего в голову не приходило.

— Отца твоего наградили посмертно? Наградили! Представь себе, если б его орден у вас стянули. Что б ты стал делать?

При упоминании об отце у ног Вовчика стали появляться мокрые точки. Вовчик всхлипнул. Я решил дожать.

— Если б ваш орден попал какому-то негодяю и он носил его? Говори, кому отдал!

— Толику, — всхлипнул Вовчик.

— Фамилия!

Вовчик пожал плечами.

Мне вовсе не улыбалось опять заниматься частным расследованием, но тут был особый случай. Надо было вернуть ордена так, чтобы не пострадал малый. Понемногу удалось выяснить, что ордена и медали Марка Фомича Вовчик продал какому-то Толику — «коллекционеру», ошивающемуся у филателистического магазина. Началось все с марок, которые, известное дело, требуют денег. Их-то у Вовчика и не было.

— Я ему за марки был должен, — вытирая нос рукавом, объяснил Вовчик, — а он попросил, чтобы я папин орден принес в залог. Ну, я принес, а он сказал, что не отдаст, если я другие взамен не принесу. Говорит, где хочешь, там и возьми. Тогда...

— Ты украл, — безжалостно дополнил я.

— Украл, — обреченно согласился Вовчик. — У дяди Марка.

— Почему ты ко мне не пришел? Почему у меня не взял денег?

Вовчик пожал плечами.

— Он сказал, что прибьет меня, если кому-нибудь скажу.

— Где его можно найти?

— У филателистического магазина. Но он сказал, что из меня котлету сделает, если заикнусь кому-нибудь.

Я немного знал публику, толкущуюся у филателистического магазина. В просторных парадных дома вовсю шла торговля марками, значками, этикетками и прочей дребеденью, интересующей коллекционеров. Как выяснилось, Вовчик знал «коллекционера» только с виду. Где тот живет, чем занимается, малый не имел понятия.

Тряхнув своими университетскими познаниями по педагогике, я пообещал Вовчику устроить его в группу начинающих боксеров. Спорт не является панацеей от бед и дурных наклонностей, но чем больше глаз будет следить за подростком, тем больше вероятности, что он не попадет в уголовную историю.

Расспросив о подробных приметах «коллекционера», я с ходу решил отправиться к филателистическому.

Магазин находился в старинном особняке с просторными парадными, со сквозными ходами, запутанными переходами. У его входа толпились в основном мальчишки, но были тут и солидные мужчины, и даже несколько увядших особ женского пола.

Для начала я потолкался в магазине, поглазел на серии красочных марок, порылся в каталогах, переговорил с продавцами, а потом выбрался наружу. Зажав в кулаке купленный целлофановый пакетик с «обменным фондом», стал переходить от группки к группке, прислушиваться к разговорам. Вскоре понял, что у магазина интересуются не только раритетами. Какие-то типы торговали зажигалками, жевательной резинкой, шариковыми карандашами и прочими мелкими «колониальными» товарами, привезенными из-за дальних морей и океанов.

Погода стала портиться, некстати заморосил дождь, и я отступил под козырек парадного, откуда было проще вести наблюдение за подходами к дому.

Через полчаса мне наскучила «натпинкертоновская» затея, захотелось спать, поэтому я решил больше не ждать. Если б не желание вернуть ордена Марку Фомичу, ни за что не стал бы разыскивать подонка, торгующего наградами. Куда проще сообщить его приметы милиции, а там — хоть трава не расти. Но я чувствовал угрызения совести — то, что Вовчик влопался в уголовщину, было и моей виной. Подсчитав, на какой день недели приходится мое дежурство ночью, решил прийти в следующий раз часика за два до начала смены. Сегодня здесь делать было нечего.

Я подождал, когда подойдет троллейбус, побежал к его раскрывшимся дверцам.

Надо было отдохнуть перед свиданием с Юлей.

Давно растаяла за кормой «Сансета» полоска земли. Жизнь на судне втягивалась в привычную рутину — вахты, принятие пищи, опять вахты.

Днем на камбузе один из новеньких, высокий, худой моряк в белых полотняных штанах, длинной рубашке и чалме готовил себе еду.

Хосе Феррачи, внесенный в судовую роль под другой фамилией согласно паспортным данным, варил рядом кофе. Спешить было некуда — его вахта вечерняя, развлечений никаких, судно в балласте, погода отличная, до Парамари несколько суток хода. На судне царил дух обособленности и скрытой неприязни.

Вошел стюард. Хосе немного знал его благодаря тому, что обоих наняли перед самым отходом «Сансета». Это обстоятельство сблизило их. Стюард был крепким парнем лет двадцати пяти, с хорошей улыбкой, открывавшей белоснежные зубы. Увидев Хосе, стюард улыбнулся, подошел сначала к коку, что-то сказал ему, потом спросил нового приятеля:

— Бразильский?

— Да. Угостить?

— Не откажусь.

Мимо них, что-то недовольно бурча, держа в руках мисочку с похлебкой, протащился моряк в чалме. Он мрачно посмотрел на друзей, вышел на палубу, сел у фальшборта, стал есть.

— Слушай, — спроси Хосе, — что за смазливая девчонка у капитана? Дочь?

— А, заметил! Нет, не дочь. Говорят, подобрал в каком-то порту. Или купил. Точно не знаю.

Начавшийся интересный разговор прервал чиф, заглянувший на камбуз.

— Передал коку? — спросил стюарда. — У кого здесь бразильский? — С видом гурмана втянул он запах. — Принесешь нам с капитаном, — приказал стюарду, мало заботясь, станет ли Хосе делиться припасами.

— Слушаюсь, сэр, — замешкавшись, ответил стюард.

Чиф ушел, и Хосе первым нарушил неловкое молчание:

— Не переживай. Отолью и твоим хозяевам. На всех хватит. Чего вот только ты перед ним тянешься?

— Нанялся — продался, — вздохнул стюард.

Раздался металлический звон. Стюард и Хосе выглянули наружу.

Пакистанец стоял над выбитой из рук посудиной, сжав костистые кулаки. Огромный матросище, толкнувший его, не извинился, а проворчал, входя на камбуз:

— Расселась собака на дороге, Смотреть надо.

Он напился кипяченой воды из бака, вытер пасть мохнатой рукой и вышел.

Тем временем пакистанец выбрал из посудины остатки пищи и, когда матросище проходил мимо, треснул его сзади со всего размаха звонкой посудиной по затылку.

Не ожидавший нападения матросище споткнулся, тут же пришел в себя и ринулся на пакистанца. Тот бросился наутек.

Хосе, сняв банку со вскипевшим кофе, выглянул на палубу, и увидел, как матросище почти догнал пакистанца у трапа. Тот неожиданно присел, и матросище прогрохотал по трапу, распластался на грузовой палубе.

Выглянул из камбуза и стюард.

— Началось? Пошли посмотрим.

Матросище бросился за пакистанцем, который успел укрыться в надстройке.

Пакистанец вихрем пронесся по жилой палубе, визжа, как недорезанный. Из кают стали выскакивать моряки.

Здоровяка-матроса уложили тут же, и через несколько секунд клубок тел выкатился на бак.

В основном команда состояла из людей крепких, видавших виды, владевших телом лучше, чем умом. Дрались не до смерти, но так, чтобы доставить противнику максимум неприятностей и последующих хлопот, связанных с восстановлением двигательных функций.

Сторонники пакистанца налетали, словно осы, на медлительных дружков здоровяка-матроса, погрузившегося в нирвану, били, убегали, прятались за коммингсы.

Зато если сторонника азиата ловили на удар, то это был, как правило, чистый нокаут.

Уже трое лежали недвижимо, уже кто-то выплюнул зубы, кто-то выл, отползая к трапу...

Стюард зорко наблюдал за происходящим. Хосе стоял рядом, помешивал кофе.

— Пошли, успокоим? — сверкнул стюард зубами.

— Драться нехорошо, — покачал головой Хосе. — Убить могут.

— А! — махнул рукой стюард и прыгнул в самую гущу.

Раздавая удары направо и налево, он в считанные мгновения «успокоил» пяток дерущихся.

Чиф, до этого спокойно наблюдавший за сражением из рулевой рубки, выругался, повернулся и исчез.

Стюард, оказавшийся один на один с типом из новеньких, застыл на месте. В руках противника был нож. Тип сделал одно, другое обманное движение, явно намереваясь выпустить из стюарда содержимое. Стюард не реагировал.

Хосе, видевший все сверху, подошел поближе к трапу и выплеснул дымящийся кофе на типа с ножом. Тип заорал, и тут стюард ударом ноги выбил нож.

Второй удар — в челюсть.

Раздался пушечноподобный выстрел.

На спардеке стоял чиф с огромным кольтом.

— Кончай ярмарку! — спокойно сказал он. — А те, кто хочет остаться без уха, могут продолжить.

И, почти не целясь, разнес выстрелом сигнальный фонарь на мачте.

Драчуны мигом исчезли с палубы. Остался стюард.

— А тебе нужно особое приглашение? — заорал чиф. — Где обещанный кофе?

Убрался и стюард.

— Эй, ты, смени фонарь! — приказал чиф Хосе. — Да поживей!

— Слушаюсь, сер.

Хосе пошел на камбуз, оставил там свою банку. С удивлением обнаружил у плиты пакистанца, который, как ни в чем не бывало, готовил еду.

Пакистанец подмигнул подбитым глазом:

— Драка дракой, а есть надо.

Хосе рассмеялся.

Чиф спустился на палубу, где жили офицеры, увидел Мэй, стройную девушку лет семнадцати.

— Мэй, зайди ко мне на секундочку.

Мэй отрицательно покачала головой.

Чиф посмотрел на кольт в своей руке, обезоруживающе улыбнулся.

— Да не бойся, Мэй. Есть дело. Зайди.

Секунду-другую Мэй колебалась, потом бочком вошла в каюту чифа, остановилась на пороге, не закрывая дверь.

— Мэй, — негромко, мягко сказал чиф, кладя кольт на письменный стол. — Ты уже большая и очень неглупая девушка. Я хочу поговорить о твоем будущем. В твои годы надо иметь хоть какие-нибудь документы, жить на берегу, иметь семью... А что с тобой делает кэп?

— Капитан — добрый человек.

— Добрый? Разве? Держит тебя взаперти и полтора года не пускает на берег.

— Меня полиция не выпускает ни в одном порту, — поправила Мэй.

— Вот видишь! А у меня к тебе предложение... Если ты убедишь капитана сменить курс, куда я укажу, у тебя будет много денег и документы. Настоящие, с печатями. Не захочешь — в любой стране, в любом порту куплю тебе вид на жительство. По выбору. Ну, как? Согласна?

Мэй колебалась. Предложение было очень заманчиво.

— Я не обманываю, Мэй.

— Сейчас поговорить с капитаном?

— Нет, моя умница. После того, как погрузимся в Парамари. Обдумай хорошенько, как преподнести нашу просьбу капитану.

Мэй кивнула и ушла.

Чиф закрыл за ней двери, спрятал кольт в ящик письменного стола, сел, закурил. Он прикидывал, правильно ли поступил, заговорив с Мэй о деле до захода в Парамари. Конечно, рискованно, но, в случае чего, можно убедить капитана, что Мэй не так поняла. Убеждать придется запасным вариантом.

В досмотровом зале недавно делали ремонт, привезли новое оборудование, поэтому наши столы находились впритык друг к другу.

Я стоял на своем месте, смотрел, как старший смены Женя Стенько, изрядно пополневший в последнее время благодаря заботам жены, работает на досмотре.

Из созерцательного состояния меня вывел носильщик, подвезший очередную порцию багажа. Отвернувшись, я подавил зевок.

— Зеваешь? — негромко спросил расположившийся за соседним столиком Никитин. — Не выспался?

— Кто зевает днем, — парировал я, — тот не зевает ночью.

Никитин головой лишь покачал. Не одобрял, значит.

Я посмотрел на паспорт, протянутый холеной рукой мне через стол, на его владельца — чопорного англичанина средних лет с аккуратно подстриженными усиками. Изучив декларацию, попросил:

— Саквояж откройте, пожалуйста!

Англичанин повиновался.

Мой наметанный глаз сразу увидел несоответствие таможенным правилам.

— Четыре бутылки водки нельзя. Превышение нормы.

— Но... понимаете... Я всем купил подарки, — стал оправдываться англичанин. — Балалайка — начальнику. Матрешку — детям. Жене — самовар. Одну бутылку себе, вторую — брату, третью — другу. Четвертую себе про запас. Я вас прошу!

— К сожалению, нельзя.

— Я вас очень, очень прошу!

— Нельзя!

— Сделайте исключение!

Я развел руками.

Англичанин со вздохом взял злополучную бутылку, повертел в руках, поставил на маленький столик у моего колена.

— От щедрой Великобритании русским таможенникам.

— Уберите! Что за манеры!

Мы уставились на бутылку. Ни я, ни англичанин не знали, что с ней делать.

Англичанин взял бутылку с маленького столика, откупорил и, приставив ко рту, стал пить.

Я в крайнем изумлении смотрел, как содержимое с легким бульканьем исчезает на глазах.

Англичанин допил бутылку, поставил на столик.

— Все дело в практике, — задумчиво произнес он. — Интересно, осилю вторую?

— Забирайте все и уходите! — заторопился я. — Идите быстренько на судно!

— Господи, помоги добраться до каюты!

Англичанин вознес глаза к плафонам и пошатнулся.

Я торопливо поставил печать на декларацию и подал ее на глазах пьяневшему англичанину.

Он четко повернулся, не сгибаясь, присел, взял саквояж, так же аккуратно встал и по прямой пошел к выходу. В проеме, ведущем в зал накопления, остановился, повернулся направо и прошествовал дальше.

Меня привела в чувство наплывающая гора багажа, за которой не было видно носильщика.

Я работал, ставил печать, оформлял документы, искал и порой находил предметы контрабанды, поражаясь самому себе — с такой легкостью все получалось. В самом начале моей практики в таможенной службе, я переживал, трясся от страха забыть что-то, вглядывался в глаза контрабандистов, пытался постичь их заблудшие души, а теперь меня не интересовали ни причины, побудившие заниматься грязным делом, ни заискивающие взгляды. Все свершалось как бы само собой, без моего полного участия.

Во-первых, никак не продвигалось дело с орденами. Поиски «коллекционера» сводились к нолю.

Вовчика я пристроил с грехом пополам к знакомому тренеру в группу начинающих боксеров, но малому там не понравилось — бьют, видите ли, по физиономии. Бокс — не его стихия! Без моей помощи он в два счета перевелся в секцию фехтования и теперь успешно сражался со всеми корешками своего двора, вооружившись выбивалкой

Во-вторых, с Юлей у меня произошла закавыка. Мы вовсю целовались в самых неожиданных местах, бродили за полночь по улочкам и аллеям парка, но к себе в гости она не приглашала — в общежитии слишком много глаз — и ко мне не торопилась.

Размечтавшись, я едва не пропустил пятидесятирублевую купюру.

— От, черт! — ругался побагровевший мужчина. — Все жена! Она спрятала! Специально подстроила!

Не обращая внимания на оправдания, я стал заполнять протокол, думая, что вечером, если не задержат на работе, надо пойти с Юлей или в бар, или в дискотеку. Авось расшевелю ее.

— Подпишите, — протянул протокол контрабандисту. — С женой дома поговорите о ее моральном облике.

Вечером, когда солнце раскрашивало последними мазками нежную стайку облаков, на корме «Сансета», облокотившись на фальшборт, стояли двое — стюард в затрапезной, некогда белой, куртке и Хосе Феррачи. Смотрели на кипевшую внизу воду, перебрасывались замечаниями по поводу вчерашней погрузки в Парамари.

— Странный рейс, — сказал Хосе. — Тащимся в балласте в такую даль, затем берем сущую ерунду ночью и опять топаем черт знает куда.

— Дела у боссов, — сплюнул в воду стюард. — Не наше это дело, вот что скажу. Чем меньше знаешь, тем спокойней живешь.

— Эх, ты! В кают-компании крутишься, а ничего не рассказываешь. А помнишь тот день, когда нас наняли?

— Ну.

— Говорят, той ночью пришили кого-то в порту. И в море сплавили.

— Подумаешь! В Бимбао и не такие истории случаются.

— Пришили на причале, где стояла наша старуха-развалюха.

— А ты откуда знаешь? — искоса посмотрел на Хосе стюард. — Такие дела вроде без свидетелей обделываются.

— Да знаю уж.

— Сообщил полиции?

— Что я — идиот? По мне, что полиция, что те, кто убил... Лучше держаться и от тех, и от других подальше. Но о себе тоже подумать надо. Я сразу сообразил, что мы что-то такое везем... Посмотреть бы на ящики, которые грузили в Парамари, а? В них что-то ценное, как ты думаешь?

Стюард инстинктивно оглянулся.

— Тише. За такое можно угодить в тюрьму. Капитан арестует и сдаст в первом же порту.

— Капитан занят своей девчонкой. Боишься?

Стюард неопределенно пожал плечами.

— Пойдешь со мной? — осторожно спросил Хосе.

— Нет.

— Тогда я тебе ничего не говорил.

— А я ничего не слышал. И все же не советую.

— Я твой совет в кошелек не положу. Если в ящиках что-то стоящее, можно хорошо заработать. — Хосе помолчал и добавил, оправдываясь: — У меня дома четверо. И у всех вот такие рты и вот такие желудки, — развел он руки.

— А если поймают?

— Не поймают. Других ловят, не меня.

Стюард стоял и смотрел на тающий за кормой пенный след. В густом, насыщенном влагой воздухе разливались аппетитные запахи приправ.

— Пакистанец готовит, — принюхавшись, заметил стюард. — Ну и команду набрали! Половина сама себе еду готовит.

— Потому что платят нам половину.

— Да нет. Вера у них такая.

— И вера, и деньги — все по разным углам людей распихивает.

Хосе посмотрел на небо, на море, уверенно заметил:

— Будет шторм.

«Сансет» тяжело переваливался на волнах. Он то исчезал в неожиданных провалах, то его выталкивали мощные толчки свирепо-грозных бугров. Взрыхленная поверхность, однако, только поигрывала, забавлялась. Схватка была впереди.

Чиф поправил лампу на кронштейне и склонился над ярко освещенной картой, лежавшей на штурманском столе. Тонко зачиненный карандаш, зажатый сильными, короткими пальцами, чертил паутинку линии, пересекавшую бледную поверхность бумаги. Чиф поставил точку, отметил ее крестиком, разогнул спину. Посмотрев на часы, направился в рулевую рубку.

Завтра Мэй должна поговорить с капитаном.

Чиф приблизился к рулевому, неслышно ступая по протертому коврику, и увидел, что человек, отвечающий за правильность курса, за сохранность судна и людей, дремлет, привалившись спиной к переборке.

Стрелка компаса ощутимо виляла из стороны в сторону. Прямая линия на карте превращалась в извилистую дорогу «Сансета» на поверхности злобствующего моря. Если неожиданный поворот руля совпадает с мощным ударом волны, то...

Чиф с размаха влепил рулевому оглушительную пощечину, разразился ругательствами и, оттолкнув записного алкоголика, положил судно на курс. Ткнув кулаком в физиономию виновато сгорбившегося растяпы, обдал его виртуозной бранью и, продолжая ругаться, вышел из рубки. Оставив дверь открытой, вынул сигареты, раздраженно закурил, загораживая спиной огонек от ветра. Щелчком избавился от плохо загоравшейся сигареты, взял из пачки еще одну, перешел на противоположную сторону, чтобы взглянуть на ют.

Едва чиф исчез, Хосе, пригибаясь, скользнул к носовому трюму. Бак скудно освещался одними ходовыми огнями, так что вряд ли можно было увидеть его фигуру в кромешной тьме.

Чуть слышно охнул запор двери, ведущей в тамбур лаза, и Хосе протиснулся в щель. Закрыв дверь, вынул из кармана фонарик, включил его, повесил за веревочку на шею, прислушался.

Ничего, кроме шума волн да легкого гула изношенных дизелей, не было слышно.

Умирающий свет севших батарей освещал напряженное лицо Хосе, грязную майку, жилистые руки.

Хосе открыл крышку лаза, ведущую вниз, зажал под мышкой туго скатанный мешок и, быстро перебирая руками и ногами, принялся спускаться по скобам.

Спустился на дно и замер. То ли показалось, то ли в самом деле наверху что-то стукнуло?

Показалось.

Подошел к следующему лазу, ведущему глубже, из твиндека в трюм. Отдраив винты, открыл крышку, поставил ее на стопор, заглянул вниз — там были ящики.

Оказавшись в трюме, вынул из кармана припасенные клещи, склонился над ближайшим ящиком. Отдирая крышку, не забывал иногда замирать, прислушиваться. Вскоре успокоился и стал работать не торопясь.

Когда поднял крышку, лицо его вытянулось от разочарования. Быстрыми, точными ударами вбил гвозди, подхватил мешок, полез наверх.

Винты задраивал сразу обеими руками. Шли они туго, скрипели, и, может быть, поэтому не расслышал шагов выросшего за его спиной человека.

Удар по голове свалил Хосе. Фонарик погас, и тотчас рядом вспыхнул мощный луч...

...Натужно рассветало. «Сансет», переваливаясь на крутых волнах, шел в сторону светлеющего горизонта. Волны, по гребням которых шелестела пена, вздымались и опадали, раскачиваемые надвигающимся штормом.

...Хосе неподвижно лежал у трапа, ведущего на грузовую палубу.

Несколько минут слабо шевелился, приходил в себя. Встав на четвереньки, пополз вдоль борта, стал карабкаться по трапу, оставляя на ступеньках капельки крови.

Когда добрался до своей каюты, пакистанец, проснувшийся от шороха, ахнул, увидев его в столь плачевном состоянии.

— Хосе, кто тебя?

— Упал с трапа, — прошепелявил Хосе. — Спи.

Кое-как загрузил непослушное тело в койку-корыто и прикрыл глаза.

«А могли убить, — подумалось. — Могли. Могут».

Рачки мы держали со вчерашнего вечера в холодильнике, поэтому в воде они сразу раскисали. Несмотря на это, клевало отменно. Едва грузило касалось дна, как незамедлительно дергало леску, словно требуя — «вира!». Мы вытаскивали дергающихся «каменщиков», насаживали добычу на кукан, как было уговорено, и Вовчик с восхищением смотрел на все удлиняющийся рыбий хоровод за бортом лодки.

— Я только три, а ты уже девятнадцать, — не вытерпел он. — Как у тебя получается?

— Половишь с мое, — рассмеялся я, — еще больше поймаешь.

Ни зыби, ни ветерка. Вдали, на пляжах, — сотни, тысячи загорающих. Небо — выцветшая голубизна. Вечером — встреча с Юлей. Что еще желать от жизни!

Я посмотрел в сторону порта. Какая-то малопривлекательная туча наползла с противоположной стороны залива.

— Что-то не нравится мне эта тучка, — поскреб я затылок. — Может, смотаем удочки, пока не поздно?

— Да ты что! Так клюет!

Я отвлекся от тучки и забросил «закидушку» подальше.

И сразу клюнуло. Хорошо так клюнуло, тяжело.

— «Кнут»! — заорал Вовчик, глядя, как я осторожно подтаскиваю к борту огромного лупоглазого бычка.

Увлекшись, мы не обратили внимания на поднявшийся ветерок.

Когда нас совсем раскачало, я понял — пора улепетывать.

— Вовчик! — встревоженно поглядывая на поднимающиеся волны, сказал я. — Быстро сматываемся, пока трамваи ходят.

Вовчик и сам уж видел, что дальше тянуть не стоит.

Он лихорадочно сматывал «закидушки», а я, перебравшись на нос, вытаскивал якорек. Мокрый нейлоновый трос ложился на решетчатые пайолы лодки, мы прошли немного вперед, и тут якорек заклинило. Мне пришлось стать на колени, из всех сил дернуть. Якорек освободился и легко пошел наверх.

А если б пришлось маневрировать?

При такой волне...

Я уложил якорек на носу и поспешил к веслам — как раз вовремя: лодку раскачивало так, что она вот-вот могла черпнуть воды.

Со всех сторон нас окружала не спокойная гладь, а взрыхленное огромным плугом густо-синее море.

Вовчик испуганно сжался на корме, вцепившись в борт.

Я бешено заработал веслами, ставя лодку кормой к набегавшей особенно большой волне, гребнул раз, другой, чтобы уйти от нависшего гребня.

Поздно!

Волна с шелестом обогнала не успевшую развернуться лодку, и мы по щиколотки оказались в воде, которая плескалась поверх пайол, носила взад и вперед кукан, снасти.

Вовчик посерел.

— Не дрейфь, — спокойно говорил я, наваливаясь на весла. — Пересядь поближе к моим ногам и начинай потихоньку вычерпывать воду. Только не торопись, не торопись.

Надо было чем-то отвлечь пацана.

Вовчик сполз поближе к моим ногам, взял шполик и стал черпать воду под кормовой банкой.

Я зорко следил за тем, чтобы ветер, гнавший волну нам на корму, не сбивал лодку с курса. Хуже пришлось бы, если б он дул в нос. Тогда б до вечера не выгребли. Порой налетевший шквал уносил зазевавшихся рыбаков в море, и им на помощь спешили и пограничники, и спасательные катера.

Мы же худо-бедно чапали в направлении нашего берега.

Вовчик вопросительно смотрел на меня.

Я подмигнул ему.

— А ну, давай, пой!

И сам заорал во все горло:

Вовчик мне вторил. Он уже не боялся. Ему даже нравилось небольшое приключение.

Я орал слова, оглядывался на белый бурун у волнореза, прикидывал, в каком месте проскочить гак, чтобы и лодку не разбить, и самим за борт не сыграть. Определил место поглубже, где откатывавшаяся волна не обнажала плиты, поросшие ракушками, на скорости подошел поближе, выждал, а затем, едва подняло крупной волной, бешено заработал веслами, привставая на банке. Мы стрелой проскочили над белой пеной, красиво вошли в заливчик, я ловко «стабанил», успел выскочить на мелководье из лодки и вырвать ее прямо из-под вставшей дыбом атакующей волны. С помощью подбежавших береговых матросов благополучно вытащил лодку подальше от наката.

— Профессионально подошли, — похвалил усатенький матрос.

— В твои годы, — весело ответил, — я в Бискайском заливе на грудь девятый вал принимал... Когда тонули, еле у друга успел спасательный пояс выхватить...

Береговому матросу было некогда слушать мою травлю — в заливчике показалось еще одна лодка запоздавших отдыхающих.

Мы забирали одежду, снасти, укладывали в полиэтиленовый мешок кукан с рыбой и смотрели, как борются опоздавшие с почти вертикальной волной, вырастающей на мелководье.

— У, шквалище! — поежился Вовчик. — Вовремя смылись.

То ли у них было мало опыта, то ли им просто не повезло. Они решили подойти кормой к берегу, но начали табанить рано, их накрыло волной, и лодку едва не перевернуло. Пока вскочившие в воду береговые матросы сражались с волнами, отнимая у них плавсредство массового пользования, пока тащили к урезу воды, пока отдыхающие догадались соскочить, в лодке уже было полным-полно воды.

На берегу отдыхавшие — два парня — сгребли в охапку мокрую одежду, вылили из «Спидолы» воду и побрели к домику «боцманской» забирать документ, оставленный в залог.

— А мы не зачерпнули, — гордо сказал Вовчик. — Салаги!

Я протянул ему мешочек с рыбой,

— Неси домой.

— А ты?

— Останусь позагорать, поплавать.

— И я с тобой.

— Хорошо. Но с одним условием — пристрой нашу рыбу так, чтобы не испортилась. И чтоб не стянули.

Вовчик метнул на меня быстрый взгляд, но я сделал вид, что вовсе не обмолвился.

Он взял кукан, поднял валявшийся прут, стал вгонять его в песок у самой воды.

— Вымоет волной и унесет, — покачал я головой. — Лучше вырой этакую лагуну, дай туда побольше воды и оставь в ней кукан.

Он с увлечением принялся за работу.

Я лежал на полосатой подстилке, смотрел на малого, вспоминал беззаботные годы отрочества. Как было хорошо — каникулы, никаких хлопот... Главная проблема — гулять как можно больше! Хорошо было!

— Раджа! — сказал чиф собеседнику, мывшему руки в умывальнике команды. — Подстрахуешь меня.

— Так серьезные дела не делаются.

— Сам знаю. Эта дурочка сейчас говорит с ним. Я не уверен, что ей удастся убедить его, поэтому подготовь все.

— А что станем делать с Ортопедом?

— Что захочешь. На твое усмотрение.

Чиф стряхнул капли воды с рук и вышел в коридор.

Мэй слишком долго медлила, но сегодня твердо пообещала переговорить с капитаном — время торопило. До русского порта оставалось совсем немного. Предстояло определить — с кем капитан, клюнет ли на жирную приманку. Если не согласится...

Чиф закрылся в своей каюте и стал ждать условленного с Мэй времени.

С капитаном он встретился в узком коридорчике на нижней палубе у входа в нежилую каюту за минуту до назначенного срока.

— Прошу!

— После вас.

— Боитесь, что всажу нож между лопаток? — нехорошо усмехнулся капитан. — Это не мой стиль.

Чиф грустно улыбнулся в ответ и вошел в нежилую каюту первым.

Он стал спиной к открытому иллюминатору.

Капитан остановился у выхода.

— Зачем вызывали меня через Мэй? Сами не могли?

— Мэй передала мою просьбу?

— Она сказала, что вы хотите видеть меня. В чем дело?

— Хотел посоветоваться насчет бункера, — невинно сказал чиф. — По-моему, в русском порту вместо двухсот тонн надо взять четыреста.

— До Бимбао хватит и двухсот. Если вы намерены отправиться дальше, можете сойти и взять билет. Кстати, кто заплатил бы за лишний бункер?

— Мы. И гораздо больше, чем обычно.

— Вы будете платить, а я расплачиваться?.. Вы подумали о том, что мы можем вообще не бункероваться и не брать груз?

— Как это?

— А так. Хозяин на судне я. Мы пойдем прямо в Бимбао.

— Вы забыли...

— О приказе Донована?

— О Мэй.

Капитан секунду-другую молчал, потом шагнул в сторону, открыл двери.

В дверном проеме показался высокий парень — человек Донована по кличке Ортопед. Он шагнул в каюту, закрыл дверь, и в это мгновение что-то мелькнуло в иллюминаторе, в воздухе просвистело лезвие, которое воткнулось ему в горло.

Сраженный лезвием, Ортопед, не пикнув, сполз спиной по переборке к ногам капитана.

Чиф скользнул вперед и ударил капитана ребром ладони по кадыку. Капитан свалился на подручного.

Чиф метнулся к иллюминатору.

— Скорее!

Кто-то, распластавшийся за бортом на люльке, с которой чистят и красят борта, по-обезьяньи вскарабкался на палубу.

Чиф открыл рундук, вынул припасенный большой мешок с застежкой, расстелил его на палубе.

В каюту вошли без стука. Вошедший рывком задрал рукав капитанской блузы, вынул из кармана коробочку, из которой был извлечен шприц, воткнул иглу в тело.

Те же руки помогли чифу засунуть Ортопеда в мешок, закрыть застежку.

— Ловко у тебя получается, — похвалил чиф.

— Когда-то служил в санитарной роте.

— Пошли. Ночью выбросишь.

Подхватили и выволокли безвольное тело капитана. Закрыли двери на ключ, потащили одурманенного наркотиком капитана по коридору в его каюту.

Едва троица скрылась за углом, как у двери нежилой каюты оказался Хосе. Действуя отмычкой, он открыл двери, вошел, нагнулся над мешком, открыл застежку, посмотрел на убитого, не признал в нем никого из команды, закрыл застежку.

Двери каюты закрыл той же отмычкой.

В каюте капитана чиф свалил тело хозяина на постель, сказал забившейся в угол Мэй:

— Ну, что, Мэй? Ты не убедила его, что нам надо обязательно попасть в Манти. А могла, могла бы. Он часто рассказывал, как хорошо вы понимаете друг друга. Теперь слушай внимательно и запоминай... Если ты хоть словом, хоть взглядом дашь кому-нибудь понять, что мы везем, куда везем и что с капитаном, я не ручаюсь за твою жизнь. Если в русском порту что-то заподозрят, все мы, и ты в том числе, сядем на много лет в тюрьму. У русских закон построже, чем в других странах. Это в Голландии дают максимальный срок двенадцать лет, а у русских... Если же рейс пройдет благополучно, я выполню обещание. Я добрее капитана. Но с условием, что ты станешь моей послушной девочкой. Подойди-ка!

Чиф уселся в кресло, вытянул ноги.

Мэй медленно шла к нему, а он уже был мыслями в Манти. Предстояло много работы — наладить контакты, договориться с регулярными поставщиками, переоборудовать «Сансет», обеспечить транспорт, расставить в нужных местах свой персонал и, главное, обеспечить безопасность груза. А также свою.

Мы с Вовчиком брели со своего поста у филателистического магазина.

— Может, ты его не заметил? — спросил я. — Или позабыл, каков он с виду?

— Не было его, — хмуро ответил Вовчик. — Не пришел.

Я вздохнул. Или малый темнит, или действительно «коллекционер» больше не ходит к магазину.

— Юра, а ты много контрабандистов поймал?

— Сорок бочек, — пошутил я, — и все с ножами. А что?

— Да так, просто...

— Почему спросил?

— Жалко мне их.

— Да? Странно.

— Я недавно «Челкаша» читал...

Я рассмеялся.

— Эх, Вовчик! Старой информацией питаешься. Плохо, что литература больше не занимается нашим городом. Начитаются люди Горького, Бабеля, Паустовского и прут к нам за романтикой. Приезжают и — разочарованы. Контрабандистов нет, пивных мало, Яшки Япончика нет... Думают, тут на каждом углу матросы в клеше и скрипачи на скрипках «вышивают».

— Но контрабандисты же никому ничего плохого не делают. Вон Челкаш...

— Да? А куда, к примеру, уплыли бы ордена Марка Фомича, которые ты продал «коллекционеру»?

Мой аргумент был очень силен. Вовчик скис и больше не расспрашивал меня о таможенных подвигах.

Вечерело.

На небольшом пространстве складской площади, загроможденной кипами подмоченной мешковины, которую сушил морской ветерок, мы с Никитиным валяли дурака — отрабатывали приемы самбо. Дневная жара сменялась легким вечерним бризом, но все равно было душно, поэтому мы сбросили блузы и в который раз хватали, бросали друг друга — благо море в двух шагах, можно ополоснуться.

Мы любили иногда пофорсить в редкие минуты свободного времени без свидетелей — сломать не слишком толстую палку ударом ребра ладони, крутнуть с контейнера заднее сальто, подержать между бочек «угол»...

Никитин в энный раз бросил меня на мешковину, я поднялся, потер ушибленное плечо, поднял с земли обломок доски, означавший «кинжал».

— Давай, Юрка, давай! «Он» ждать не станет...

Обмениваясь приемами, мы всегда упоминали некоего загадочного «его», подразумевая опаснейшего противника, который в скором будущем должен был угрожать нам то пистолетом, то ножом, то готовился вот-вот придушить в укромном месте. «Он» заставлял работать в полную силу, так как был самым коварным, самым жестоким, и мы старались держать против «него» в личном арсенале побольше приемчиков.

Никитин стал сзади, а я, развернувшись, бросился на него.

Опять ничего не получилось. Не успел пырнуть друга в живот (несильно, конечно же), как Никитин провел прием и еще раз швырнул меня на подмоченную мешковину.

— Юрка, — отирая пот со лба, засмеялся Никитин, — ты думаешь, если я к тебе хорошо отношусь, так позволю погибнуть во цвете лет на какой-то пьяной свадебке или в переулке у сахарного завода, где ошиваются перекупщики?

Бросив меня в третий раз, Никитин продолжал «вправлять мозги»:

— Зачем ты всегда фасонишь? Зачем при высадке за леера не держишься? Давай, давай, вставай, не ленись! Я хочу, чтобы в случае чего в тебе была не дыра, а дырочка. Маленькую легче штопать.

— Хватит. Теперь ты нападай, — отдал я «кинжал».

Мы закружили, настороженно приглядываясь друг к другу.

— О! — выпрямился Никитин и посмотрел в сторону. — Грузчики идут.

Я невольно отвлекся и получил тычок в бок.

— Вот так «он» тебя и поймал бы!

— Ой, да знаю я эти отвлекающие штуки! — выкручивался я. — Сам применял.

— Знать знаешь, а все равно попался. Запомни — приемы отрабатывают не для того, чтобы хвастать перед девочками, а...

Никитин сделал отвлекающий жест, но я успел отреагировать.

— Хватит? — спросил Никитин.

— Хватит. Устал.

Никитин воспользовался моим согласием и ударил сверху. Попал!

— Ты же сам предложил заканчивать!

— Пока в руках противника оружие, доверять ему нельзя никоим образом.

Тут я подхватил его и бросил в сторону. Он приземлился на четвереньки, а я в пылу схватки вырвал «кинжал» и чувствительно ткнул в ягодицу.

— У-у! — взвыл Никитин.

Я зашвырнул «кинжал» подальше, мы отряхнули брюки, надели блузы, прицепили галстуки, постояли, отдышались.

— Пошли, умоемся, — предложил Никитин. — Через час нам «западногерманца» принимать.

Мы пересекли площадку с мешковиной и, миновав воротца в невысоком заборчике, оказались на Австрийском пляже. Дошли до воды и стали умываться.

Я распрямил спину, прислушался. Началось. Томная мелодия старого танго скользила над портом, над морем, уплывала куда-то к судам на рейде, за горизонт...

— Танцы, — вздохнул я. — Нестареющие танцы.

— Все еще ходишь?

— Сейчас нет. Встречаюсь с одной... одним хорошим товарищем.

— А перестанешь встречаться?

— Опять пойду. Тянет, как цирковую лошадь.

Иногда мелодию заглушал шум порта — лязг цепей, гул моторов, требовательная речь репродуктора. Влажная духота сгущавшегося вечера, шелест волн, относительное спокойствие, царящее на припортовом пляже, настраивали на отнюдь не рабочий лад.

Я посмотрел на загоревшиеся огни парка, расположенного на высоком плато, философски изрек:

— Кому-то танцы, а кому-то...

Мы пошли назад. За нами остался пляж с темной полосой водорослей, выброшенных недавним штормом.

— Танцы — это не просто танцы, — просвещал я Никитина. — Это удачно придуманная кем-то система знакомства. Думаешь, все приходят ногами дрыгать? Ничуть! Познакомиться хотят. На улице ведь не обнимешь сразу девчонку, не станешь ей разную чепуху на ухо говорить. А на танцах — пожалуйста!

Никитин остановился.

Две женских фигурки виднелись на ступеньках небольшой деревянной будки, стоявшей поодаль.

— Занятно. Весьма занятно.

Он направился к будочке. Я за ним.

— Что здесь делаете, девушки? — строго спросил Никитин сидящих девчонок, которые охотно захихикали и засмущались.

— Мы тальманы, — ответила одна, побойче. — Работы нет, купались. А вы не хотите искупаться? Или боитесь, что форму украдут?

— Мы на службе.

— Ой, кто узнает! Мы постережем.

— Они, наверно, в семейных трусах, стесняются, — заметила вторая, поскромнее. — Закурить не найдется?

Никитин вынул пачку сигарет, подал.

— Прошу. А кто же груз считает, пока здесь сидите?

— А кто контрабандистов ловит, пока вы с нами болтаете? — парировала бойкая.

Никитин галантно щелкнул зажигалкой, закурил.

— А вы не курите? — спросила скромная, затягиваясь так, что сигарета затрещала.

— Ему нельзя, — поспешил ответить Никитин, — Бывший олимпийский чемпион.

— Правда? — заинтересованно уставились на меня девчонки. — А по какому виду спорта?

— Подводное ориентирование в условиях плохой видимости. Выхожу из моря в любом месте, где на берегу танцы.

— С аквалангом и в ластах, — засмеялись девчонки. — Ой, шутники!

— Извините, пора идти, — откланялся Никитин. — Служба. Вы здесь не засиживайтесь. Пограннаряд не любит, когда по пляжу шастают.

— А может, мы как раз пограничников и поджидаем, — захихикала бойкая.

Мы потопали дальше.

От «красных складов», к которым приближались, до здания таможни пешком добрых минут двадцать. Сегодня суббота, начальство отсутствует, работы никакой, кроме «западногерманца», можно не торопиться.

— Насчет теории о танцах, — сказал Никитин, когда мы шли по дороге, огибавшей причалы. — Знакомиться можно всегда, везде, в любой обстановке. Всяк тянется к себе подобному, живет в ожидании любви и дружбы. Ему общаться хочется не меньше, чем есть и спать. А ты — танцы, танцы. Робкий ты, вот в чем дело.

Справа были пришвартованы и лагом, и кормой суда — сухогрузы, пара «китобоев», буксиры. Здесь производился средний и мелкий ремонт, поэтому причалы были захламлены кусками листового железа, конструкциями, будками для сварочных аппаратов, асфальт забрызган краской и мазутом. Борта судов ободраны, покрыты болезненными пятнами сурика. Редко в какой каюте светился огонек. Команды на судах не было, и только парочка-другая матросов жили на них. Обезлюдевшие, с шаткими сходнями, суда производили унылое впечатление.

Слева были нагромождены огромные трубы, более метра в диаметре. Дальше шли мастерские по ремонту портовых механизмов, а потом дорога сворачивала под прямым углом к портовым воротам.

— Купаться предлагали, — хмыкнул Никитин, все еще находясь под впечатлением встречи. — Был у нас как-то один... Окунулся разок, а у него часы и потянули. Не знал, что запрещено в рабочее время... Пошел к начальнику и жалуется — мол, часы сперли, порт виноват, пусть возместит убытки...

— Ну и что?

— Начальник поддакивал, посмеивался, посоветовал написать подробное заявление на его имя. Потом наложил резолюцию — уволить. Суров закон, но на то он и закон.

В воздухе в свете вспыхнувших фонарей металась мошкара.

Нудно гудели моторы, лязгало железо. Изредка прорывалась мелодия из парка.

— С новенькими всегда морока, — согласился я. — Впрочем, все мы когда-то были новенькими.

— Особенно ты. С тобой до сих пор приходится держать ухо востро! А, вообще-то, тех, кто сразу себя не зарекомендует, отправлял бы на почту. Там для них и соблазнов поменьше, и всем спокойней.

— Как зарекомендует? То есть, будет строго выполнять инструкции и никакой инициативы?

— Инициатива, — назидательно произнес Никитин, — есть волевое применение инструкций и наставлений в данной ситуации.

— Ну, хорошо, отправишь новичка на почту, — не сдавался я, хотя уже понял, что Никитин постепенно переходит на мою личность. — А на почте не такие же трудности?

— Там соблазнов меньше. Сам знаешь — то жвачку суют, то рюмку подносят, то порнография попадается... Хорошо, если парень кремень...

— Как я?

— А если слабак?

— Перевоспитывать надо,

— Это у нас-то? На границе? Нам нужны сиюминутные бойцы, такие...

— Как я?

— Ладно, как ты, хоть у тебя дури много в голове. На тебя, к примеру, можно положиться.

Мы шли по дороге, уступая автопогрузчикам — «пособникам смерти». Из-за лап и направляющих они так и норовили придавить зеваку.

— Хочешь анекдот? — спросил я Никитина.

— У тебя они не смешные.

— Да ты послушай. Спрашивают ротозея: «Что это у тебя за болячка во весь рот?» А он отвечает — «Ехал какой-то ротозей и меня оглоблей в рот».

— Про тебя анекдот, — засмеялся Никитин. — Помнишь, как ты забыл на судне фуражку — все оттого, что не носишь на голове — и она уплыла в жаркие страны?

Я с протяжным вздохом нахлобучил фуражку почти на самые уши. У, нудный Никитин! С тоски с ним помереть можно!

Когда склянки пробили полночь, чиф сказал, ни на кого не глядя:

— Через сутки войдем в русские территориальные воды. Надеюсь, все понимают, что это значит?

В кают-компании «Сансета», освещенной только лампами, горевшими над баром, устроенным в углу, присутствовали трое — чиф, пугливого вида второй помощник и кто-то, сидевший в полумраке. Это был Раджа, убийца Ортопеда, человек Метиса.

Второго помощника не интересовали взаимоотношения чифа и Раджи — он придерживался золотого правила — чем меньше знаешь и видишь, тем легче живется.

— Для подстраховки, — продолжил чиф, — вместо «заболевшего» капитана комиссию приму я. В случае «недоразумений» можно будет цепляться за параграфы законов. Лучше, конечно, чтобы все прошло гладко. Ты, — «обратился чиф ко второму, — не показывайся на глаза, а то со страху штаны обмараешь. И перестань записывать! — взорвался он, видя, как второй принялся старательно чиркать что-то в небольшой записной книжке.

— А как быть с погрузкой? — с видом послушного ученика спросил второй.

— Грузить будем прежде всего в твиндек носового трюма. Сам трюм задраить наглухо. В остальные — потом.

— А дифферент на нос? Он и так уже...

— Плевать на дифферент! Судно выдержит! А не выдержит... Словом, это твоя забота. И вообще — держись во время приема подальше от кают-компании. Заболей, сломай себе ногу, напейся — что угодно. Чем меньше людей будет шататься на глазах у властей, тем лучше. И чтоб никаких... «неожиданностей»! — обратился чиф к Радже. — Чтоб не повторился случай с новеньким!

— Дальше грузовой палубы никто не попадет, — заверил Раджа. — Есть парочка надежных ребят. О своем «падении» новенький помалкивает.

— Ладно, думай сам. Теперь забота о грузе — на твоих плечах. Тебе за это неплохо платят.

— Тебе тоже, — не остался в долгу Раджа.

Чиф несколько секунд всматривался в плохо различимое лицо Раджи, не выдержал, машинально дотронулся до верхнего кармашка форменной блузы.

Обращаясь ко второму, добавил помягче:

— Итак, трюм задраить. Подготовить документы. Из русского порта курс на Манти. Не забудь о бункере.

Второй дернулся записать распоряжения, но под взглядом чифа лишь поспешно кивнул.

Город растворялся в удушливо-липкой ночи, когда наш «рафик» шпулькой несся вдоль разделительной полосы одной из центральных улиц.

Мигали неоновые рекламы, пятнами проскакивали освещенные витрины.

На одном из перекрестков пришлось притормозить, так как пустынную улицу переходила пара. Парень, наклонившись, что-то говорил девушке, а она, запрокинув голову, шла, ничего не замечая.

— Елки-моталки! — резко обернулся я. — Оп-ля!

Мне показалось, что девушка — Юля. Неужели она? С кем? Да нет, быть не может! Вечером у пляжа расстались. Мне надо было отправляться на смену, ей — отдыхать перед ночной.

— М-да, — подал голос шофер. — Такая ночью приснится, можно не просыпаться.

— Что случилось? — спросил Никитин.

— Показалось, — пробормотал я. — Мираж.

— Рекомендую забыть мираж и настроиться на рабочую волну, — менторским тоном изрек Никитин.

«Рафик» остановился. К нам подсели ждавшие пограничники.

— Кто ночью не спит? — задал обычный вопрос старший лейтенант Кондратюк. — Ночью не спят грузчики, воры и... представительницы древнейшей профессии. Ну, залетный, гони! Чем скорее примем «Сансет», тем больше времени для отдыха останется. Никитин, что за судно? Не успел по картотеке посмотреть.

— Давно не было видно. Наверно, ремонтировался. Старая калоша.

Мы подъехали к воротам порта. Охранник сунулся к машине, увидел форменные фуражки, знакомые лица, махнул рукой — можно ехать. У будки охраны стоял пограничный наряд — автоматы за плечами, фляги оттягивают пояса, фуражки чуток на затылке. Солдаты вытянулись, завидев в машине своего старшего лейтенанта.

Никитин посмотрел на часы.

— «Ростов» быстренько отпустим и — на «Сансет».

— «Быстренько», — не удержался я. — По инструкции!

С «Ростовым» мы разделались относительно быстро — закрыли на нем границу, оформили отход. В самый последний момент оказалось, что у второго помощника и диспетчера нефтегавани не сходятся цифры погрузки, поэтому судно какое-то время вынуждено задержаться у причала.

Мы сошли на берег и совсем недолго постояли в ожидании рейдового катера «Озерейки». Однако оказалось, что в этой части порта, запруженной танкерами, негде пристать, поэтому пришлось вновь грузиться в «рафик».

Машина помчалась по порту, мягко подпрыгнула несколько раз на переезде и остановилась у домика карантинной инспекции.

Шофер коротко просигналил. Свет в окошке погас. Через полминуты к нам выхромал Владимир Николаевич — инспектор карантина по растениям. Он с трудом забрался в машину — мешал протез, и мы поехали за врачом.

Опять остановка. Шофер несколько раз просигналил, включил и выключил дальний свет фар.

— Доброй ночи, товарищи, — поздоровалась она, и мы дружно ответили, заулыбались. Как-никак — единственная женщина в комиссии.

— Поехали! — похлопала она шофера по плечу. — В «Инфлот» заезжать не будем. Он ждет у катера.

Мы опять промчали вдоль складских зданий, железнодорожных путей, металлоконструкций на двадцать пятый причал, где ждал катер.

Когда перебирались на «Озерейку», от громады холодильника ветер донес оглушающий запах аммиака.

— Фу! — зажала врач нос — Опять у них утечка. Приеду, оштрафую.

Мы не успели устроиться в носовом салоне, как катер, отвалив от причала, ринулся в ночь.

На переднем сиденье дремал с папкой в руках агент «Инфлота», невысокий, кучерявый крепыш.

— Эй! — похлопал его по спине Саша Кондратюк. — Почему на рейде принимаем?

— Причалы забиты, — равнодушно ответил агент.

— Завтра к вечеру поставим под погрузку.

— Станем высаживаться, — тихонько напомнил мне Никитин, — не забудь фуражку надеть.

— Не забудь потемнее накидку, — замурлыкал сидевший сзади Кондратюк.

Все рассмеялись. С Кондратюком было весело.

На «Сансет» высаживались тяжело — трап смайнали не до конца, и пришлось подсаживать друг друга. Особенно досталось врачу — юбка у нее была узковата. Она высадилась первой, кого-то отчитала наверху на ломанном английском, узнала, как дела на судне, и громко сказала нам, ждавшим внизу:

— Поднимайтесь! Говорят, все в порядке.

У входа в надстройку ждал высокий, плечистый парень в белой куртке стюарда. Черные прилизанные волосы красиво, контрастировали с белоснежной улыбкой. Каждому стюард говорил традиционное «хаудуюду», каждому показывал на двери.

Мы вошли в надстройку и затоптались на месте, не зная, куда идти. Судно старенькое, нетиповой постройки. Я ни разу не был на подобном. К тому же неизвестно, где принимал капитан, — у себя или в кают-компании.

Стюард вывернулся из-за наших спин и на прекрасном английском пригласил следовать за ним. Я шел первым, смотрел на его накрахмаленную спину и мечтал о стакане минеральной со льдом.

Вентиляция была дрянной — откуда-то полз сладковатый запах приправ.

— Клопов морили, что ли? — спросил сзади Кондратюк.

— Ничего, — успокоил карантининспектор. — Сейчас как все враз закурим, ничего не будет слышно.

В кают-компании, как обычно, — большой стол, на котором искрились бокалы, отдельно — распечатанные пачки сигарет. Спички фирменные.

— Подождите, пожалуйста, минуту, — ослепительно улыбнулся стюард. — Капитан сейчас придет.

Карантининспектор подмигнул мне и показал взглядом в сторону, где на маленьком столе, кроме батареи разнокалиберных бутылок, лежал поднос с крохотными бутербродами, нанизанными на «спички».

— Ишь, приготовились. Споить хочет буржуазия.

Мы рассаживались, вынимали из портфелей и раскладывали перед собой бланки, штампы, штемпельные подушечки, устраивались поудобней.

Стюард застыл в углу манекеном.

Карантининспектор любовным взглядом окинул стол, шлепнул бланки на скатерть, энергично сказал:

— Приступим?

Заметив взгляд карантининспектора, стюард приблизился скользящим шагом, доверительно спросил вполголоса, склонившись:

— Пиво? Коньяк? Виски? Оранжад? Кока-кола? Ром? Вино?..

Карантининспектор глазами указал на красочную бутыль.

Я выбрал оранжад со льдом.

Никитин сделал вид, что ничего не слышит.

Мы, как и пограничники, должны быть стойкими, но уж больно хотелось пить.

Стюард приготовил мне оранжад — откупорил бутылку, достал щипцами из никелированного ведерка кусочек льда, наполнил бокал.

Карантининспектору, заговорщицки улыбаясь, налил стопку «Фундадора».

Мой сосед обвел стол скучающим взором, небрежно взял рюмку, выпил, после чего с преувеличенным видом углубился в изучение пустых бланков.

— Слышь, Юр, — выдохнул он мне на ухо, — что за пойло он мне плеснул? Жжет.

— По-моему, это виски «Белая лошадь», — громко заметила со своего места врач. — Самое гадкое, от которого чаще всего случается белая горячка. И цирроз печени.

— Так я ж для расширения сосудов, — забеспокоился карантининспектор, удрученный тем, что его маневр не прошел незамеченным. — Я, так сказать, соблюдаю дипломатический протокол...

— Послушайте, где капитан? — спросил Кондратюк стюарда, — Уже начало второго.

Старшего лейтенанта было не узнать. Куда девался прежний балагур! Здесь он был подтянут, суров, ни капли улыбки.

Стюард вежливо улыбнулся, хотел ответить, но в это мгновение стеклянные двери кают-компании открылись, и перед нами предстал капитан, которого вела под руку смуглая девушка.

Карантининспектор, с наслаждением затягивавшийся американской сигарой, поперхнулся дымом, закашлялся. Коробка спичек с наклейкой, изображавшей красивое судно, выпала из его пальцев на палубу. Я поднял ее, зажал в кулаке, уставился на капитана. Невероятно, но мастер был в стельку пьян. Покачиваясь, словно в десятибалльный шторм, капитан с помощью девушки добрался до своего места и дрожащими пальцами прикрыл вспотевшее чело.

Я сунул коробку спичек в карман — наклейка предназначалась Вовчику.

Негромко спросил Никитина:

— Выход есть, каково же будет представление?

— А дочка у него ничего, — тихо сказал мне карантининспектор. — Вот батька... Н-да...

— Что с капитаном? — обратился старший лейтенант Кондратюк к стюарду.

Тот пожал плечами и сделал удивленные глаза.

Никто не улыбался. Работы невпроворот, а тут такие дела...

Капитан молчал, подперев обеими руками тяжелую голову.

— Вспоминает, в какой порт зашел, — шепнул я Никитину. — Ну, что делать будем?

— Мистер капитан, заполните, пожалуйста!

Никитин протянул бланк.

Капитан, мутно глядя на бумагу, чиркнул ослабевшей рукой в ненадлежащих местах, что-то промычал и опять погрузился в самосозерцание.

Его непонятное поведение поразило всех.

Я попытался завязать беседу, но ничего, кроме ограниченного набора псевдоанглийских слов, которые выслушал из чисто лингвистического интереса, не добился.

Порой капитан для разнообразия добавлял кое-что из испанского фольклора.

Время шло.

— Скоро светать начнет, — громко оповестил я заскучавшее собрание.

Никитин сердито рассматривал испорченные капитаном бланки, старший лейтенант совещался с агентом «Инфлота».

— Хулиган какой-то, а не капитан, — подытожила общую мысль врач. — Надо сообщить его руководству.

— Лучше его бабушке. Одно и то же.

Разнося оранжад и кока-колу, стюард иронически улыбался, показывая глазами на капитана. Заметив его ухмылку, девушка что-то сердито сказала, и стюард ровнехонько застыл в своем углу, рядом со столиком с напитками.

Капитан на глазах становился полным идиотом. Видно, вся его энергия уходила на сохранение вертикального положения, потому что он не мог даже подобрать расползающиеся губы. По всему было ясно — ему не до приема комиссии.

— Все! Уходим! — решительно поднялся Никитин. — Юра, собирай портфель!

— Согласен!

Поднялся и старший лейтенант.

Капитан, которому было наплевать на наши тревоги, все более клонился набок, и если бы не вовремя подскочивший стюард, грохнулся бы на пол.

Заметив, что члены комиссии стали собираться, девушка извиняющимся тоном сказала, что капитан очень, очень болен, ей неловко...

— Мы покидаем судно, — прервал ее агент «Инфлота». — Простой за счет судна.

— Прошу прощения, господа! Все обернулись.

В дверях стоял приятного вида мужчина в форме чифа.

— Я — чиф «Сансета». К вашим услугам.

Он подошел к капитану, сделав знак стюарду.

— Если не возражаете, я помогу капитану. Он простыл во время шторма и, видимо, решил поскорее вылечиться, но... не рассчитал дозу.

Лукавая, заговорщицкая улыбка скользнула по симпатичному лицу чифа. Веселые глаза, приятные манеры располагали, и мы поостыли.

— Бывает, — проворчал карантининспектор, первым возвращаясь на свое место.

— Что касается формальной стороны дела, — добавил чиф, — то я могу воспользоваться факсимиле капитана.

— Не возражаю, — сказал старший лейтенант.

Мы не возражали тем более. Небо начинало сереть, еще немного, и взойдет солнце, а мы до сих пор не приступали к делу.

Спустя минуту кают-компания преобразилась.

Агент «Инфлота» торопливо заполнял свои бумаги, карантининспектор в сопровождении повара исчез в дебрях судна, отправился на поиски жучков и тараканов. Врач листала санитарные книжечки и требовала акт о дератизации. Пограничник аккуратно штемпелевал паспорта моряков.

Стюард едва успевал подливать в бокалы прохладительные напитки.

Чиф, свойский парень, восседал рядом с капитаном, вел беседу сразу со всеми, не задумываясь, прижимал факсимиле в указываемых местах, улыбался, шутил, интересовался, как налажены развлечения в нашем городе.

Я тем временем отправился вместе со стюардом в каюту капитана, опечатал в сейфе огромных размеров кольт и пачку патронов.

— На кого собрались охотиться? — подивился я, зажимая пломбиратором свинцовую пломбу.

— Оружие входит в инвентарное имущество судна, — охотно пояснил стюард. — Как везде.

Возвращаясь в кают-компанию, я поразился безлюдию в коридорах.

Правда, стояла глухая пора ночи, все или спали, или очень хотели спать, но шел прием судна, и вызванные на контроль моряки могли бы расходиться и не сразу.

Я вошел в кают-компанию в тот момент, когда агент «Инфлота» обратился к чифу.

— Мне надо переговорить с вашим вторым. Хочу уточнить — это транзитный рейс или...

— Второму нездоровится, — развел руками чиф. — Я могу ответить на любой вопрос.

— Минуточку! — всполошилась врач. — И второй нездоров? Уже двое! А мне сказали, что больных на борту нет. Как прикажете понимать? Я должна немедленно осмотреть вашего грузового помощника.

— Да нет же, — с легкой досадой ответил чиф. — Ничего серьезного.

Но врач была полна решимости выполнить служебный долг.

— Я обязана сделать это! Обязана!

— Проводи, — кивнул чиф стюарду. — Господа, — обратился он ко всем, — позвольте капитану отправиться к себе.

Мы посовещались. Никто не возражал. Формальности заканчивались, и в пьянице-капитане особой нужды не было.

— Мэй, — обратился чиф к девушке. — Уведи!

Мэй помогла капитану выбраться из-за стола. Поддерживая его, повела к выходу.

Следом вышли врач и стюард, направлявшиеся ко второму.

Чиф немедленно перебрался в капитанское кресло.

— Заход у нас обычный, — ответил он агенту «Инфлота». — Да, обычный.

— Хорошо. Дополнительный бункер сможем погрузить сегодня в двенадцать ноль-ноль.

— Не к спеху, сэр. Вы ведь все равно не скоро поставите нас к причалу.

— Володя, — шепнул я Никитину, — смотри: чиф показал, что топливные баки почти пусты, а у них — дифферент на нос. Заметил?

— Чиф! — тут же обратился Никитин к чифу. — Вы в балласте или в грузу?

— Никакого груза. В балласте.

— Судно старое, — объяснил мне Никитин. — Само заваливается.

Явился слегка порозовевший карантининспектор. Он скромно сел на свое место и сделал характерное движение нижней челюстью. Так достают застрявший кусочек.

— Ну, как? — спросил я его. — Жучки в тесте попадаются?

— Чисто, — косясь на пустой бокал, недовольно ответил карантининспектор. — Эй, стюард, налейте-ка водички!

— Чиф, — информировал агент «Инфлота», — причал готовят к погрузке. Как только пришвартуетесь, будут поданы загоны. Можете сразу начинать погрузку. Странно, что вы пойдете в Манти с фанерой. Обычно туда отгружаем другой генгруз.

— Не знаю. Фирма заказала, мы возим. Мы всего лишь извозчики.

Ждали врача.

Я расслабился в кресле и попивал охлажденный оранжад. Стало ясно, что мечты о быстром оформлении «Сансета» напрасны.

Вернулся стюард. Чиф сделал знак. Стюард мгновенно разнес всем спиртное.

Чиф сделал приглашающий жест.

— Прошу, господа. Официальная часть почти закончена. Мне хотелось бы выпить с вами за дальнейшее сотрудничество.

Мы с Никитиным переглянулись. Знакомая песня.

— Мы все спортсмены, — улыбнулся Никитин, — пьем только соки.

— Ну, что ж, — еще шире улыбнулся чиф. — Мне это по душе. Хоть немного и обидно. В рейсе не с кем пообщаться... Вы видели, какой у нас мастер? Законченный алкоголик. Кроме него, на судне полным-полно пьяниц, подозрительных типов, бездельников, которых я с удовольствием высадил бы в первом же порту. По вине одного судно во время шторма получило несколько крепких ударов в борт, от чего образовался дифферент. Другой подрался. При этом я не могу выгнать никого. Капитан — размазня. Все знают, что он купил свой диплом в Сингапуре за сто фунтов...

Расстраиваясь все больше, чиф налил себе еще. Мы слушали, не перебивали. Истосковался человек по обществу. Пусть выскажется.

— А профсоюзы! Выгоню, например, бездельника, он пожалуется в профсоюз, назавтра команда забастует, судно не выйдет в море, их поддержат на других судах, и фирма выставит за двери... меня.

Чиф налил себе третью.

— Видели девчонку капитана? Купил в Кувейте, возит с собой уже полтора года, на берег ее не пускает из-за отсутствия документов...

Вошла врач. Она была заметно возбуждена.

— Ну, что? — спросил я. — Бубонной чумы не предвидится?

— Его надо на обследование, — сказала врач, садясь к столу и начиная копаться в санитарных книжках. Нашла нужную и принялась быстро писать что-то в своих бумагах. — Совершенно непонятная картина. Жалуется на одно, боли нетипичные, температуры нет. Сейчас же снять на берег, госпитализировать.

— С вашего позволения, — обратился Никитин к чифу, — я пошлю своего коллегу ко второму. Необходимо проверить вещи, которые он возьмет с собой.

— Если это необходимо...

— Сам-то не идешь, — проворчал я, неохотно поднимаясь. — Боишься, что второй чихнет на тебя, и ни одна поликлиника не поможет.

— Фуражку захвати!

Стюард вышел из кают-компании.

Я взял фуражку, укоризненно посмотрел на Никитина. Вот — весь он в этом: человек идет к заразному больному, а он о фуражке беспокоится. Эгоист несчастный!

Вышел в коридор, свернул налево. В конце коридора, у выхода из надстройки, чья-то фигура исчезла при моем появлении. Везде тихо.

Увидел табличку «Второй помощник», постучал.

— Войдите!

Второй лежал в постели, укрытый по шею простыней. Он молча и, как показалось, испуганно следил за мной из-под полуприкрытых век.

— Ну, мистер, — бодро начал я, — берите самое необходимое и — в госпиталь. Там вас в два счета поставят на ноги. Советская медицина — самая передовая. И бесплатная к тому же.

— Но я здоров! — испугался второй. — Просто голова побаливает. Никуда я не поеду.

— Здоровы или нет — врачи скажут решающее слово. Дома с вас три шкуры содрали бы, а у нас даром. Многие иностранные моряки мечтают попасть в советский порт, чтобы подлечиться. Ну, одевайтесь же! Зубная щетка, тапочки...

Второй нехотя поднялся, и меня удивило то, что он одет. Я отвернулся, чтобы не мешать. И чтобы он не чихнул на меня. Кто мог поручиться, что на судне не какая-нибудь экзотическая лихорадка! Прививки, которые нам делали, были эффективны против известных науке болезней. А если эта еще не зарегистрирована медицинскими светилами?

На столе, рядом с начатой бутылкой виски, лежала пачка рассыпавшегося табака. Рядом россыпью — шариковые карандаши. Стопкой — деловые бумаги, из-под которых выглядывал порножурнал.

Еще я увидел каргоплан — схему загрузки судна. На носу краснела какая-то пометка.

— Каргоплан готовите? А этот журнал не вздумайте брать на берег.

Неожиданно второй подскочил к столу, прихлопнул пятерней бумаги, завопил:

— Чего роетесь? Что ищете? Не имеете права!

Я попятился.

— Да я не роюсь, ничего не ищу. Извините.

— Выйдите! Мне надо переодеться.

— Хорошо, хорошо.

Я вышел в коридор, полный недоумения. Чего это второй взбеленился? Какая его муха укусила!

Едва закрылась дверь, как второй схватил со стола злополучный каргоплан, скомкал его, швырнул в открытый иллюминатор. Потом лихорадочно запихнул в сумку пару рубашек, бросил туда же книжонку, бритву, зубную щетку, мыло.

Выйдя в коридор, замялся:

— Мне... в гальюн.

Я его не узнавал — он опять был тихим, напуганным.

— Конечно, конечно. Я подожду.

Второй нырнул в дверь рядом.

Я посмотрел на руки, покачал головой. Надо бы помыть. Черт знает, что за болезнь у второго. Бросается, как укушенный, в гальюн бегает. Холера?

Я вышел из надстройки, посмотрел по сторонам.

В подсвеченном судовыми огнями небе тускло мерцали звезды. Впереди стояло какое-то крупное судно. Справа — россыпь огней порта, алые тире маяка. Провел рукой по лееру — роса.

Уже алел восток.

Я вернулся в надстройку, поколебавшись, вошел в дверь рядом с гальюном, где был расположен умывальник. Стал мыть руки, мыля пахучим обмылком.

Дверь открылась. Вошел, насвистывая, странного вида моряк, полуголый до пояса. Вид его был ужасен. Смуглое лицо покрыто зеленовато-лиловыми синяками, тело в ссадинах.

— Извините, — сказал он, останавливаясь.

— Прошу. Я закончил.

— Спасибо.

Моряк, искоса поглядывая на мою форму, стал умываться, осторожно дотрагиваясь до ссадин и ушибов.

— Береговая полиция?

— Таможня. Кто это вас разукрасил?

— Задумался, упал с трапа.

— Долго пришлось падать?

— Минут пять.

— Заткнись! — рявкнул появившийся в умывальнике второй. — Вон отсюда! Я готов, сэр, — подобострастно улыбнулся он мне.

Я чуть не сплюнул. Хамелеон, а не второй. Тут он орет, тут извиняется. Ну, типчик!

— Руки помойте, — посоветовал я и вышел вслед за моряком.

— Проваливай в свою каюту! — рявкнул из-за моего плеча удалявшемуся моряку второй.

Моряк исчез за поворотом.

Кто-то в чалме выглянул из-за угла, за которым скрылся моряк, и также исчез.

«Ну и судно! — подумал я. — Сплошные привидения!»

Я прошелся по коридору, опять направился к выходу из надстройки.

— Господин офицер что-то ищет? — спросил появившийся невесть откуда стюард. — Желаете осмотреть судно?

— Вообще-то...

— Я провожу вас. Желаете ходовой мостик?

— Да нет. Я просто так, на палубу.

Стюард сделал приглашающий жест, и я последовал за ним.

Странно все было.

Едва мы вышли из надстройки, как кто-то схватил меня за рукав блузы.

— Господин офицер!

— В чем дело?

Крупный лысый мужчина на секунду замешкался, потом отпустил меня и вцепился в стюарда, тряхнул его за грудки.

— Господин офицер, скажите этой скотине, чтобы он отдал мои пятнадцать долларов!

— Отстань! — попытался улыбнуться стюард. — Я тебе ничего не должен.

— Должен! Кто мне их проиграл в Парамари в «ту-ап»? Ты сказал, что как только придем в первый порт, отдашь! Гони монету!

Стюард попытался вырваться, но лысый держал крепко.

— Господин офицер! — брызгал лысый слюной. — Будете свидетелем!

— Сэр, мы можем идти! — тронул меня сзади кто-то за плечо.

Я оглянулся. Это был второй.

— Вы! Ублюдки! — зарычал второй на преграждавших мне вход в надстройку. — Если сейчас же не уберетесь, я вас вышвырну за борт!

Крутые порядки на «Сансете»! Я мысленно чертыхнулся и пошел вслед за вторым в кают-компанию.

— Где тебя носило? — недовольно заметил Никитин, поднимаясь. — Наверно, личный досмотр устраивал?

Чиф на прощание сердечно пожал руку, хотел подать ее по ошибке и второму, спохватился, засмеялся, погрозил пальцем.

Стюард, оправляя помятую на груди курточку, проводил нас до трапа.

Быстро светало. Мы сошли на катер, обрызганный на клотике розовым светом. Катер попятился, развернулся в сторону порта.

Агент «Инфлота», стоя рядом со мной на корме, смотрел на удалявшееся судно, качал головой:

— Ну, порядочки! Как они дотопали к нам!

Что-то привлекло мое внимание. Было недостаточно светло, поэтому было невозможно различить людей у борта «Сансета».

Я быстро прошел в рубку капитана, взял бинокль, вернулся на корму, покрутил барабанчик настройки на резкость.

В окуляры были видны двое, стоявшие у трапа, который вел на грузовую палубу. Стюард и лысый весело переговаривались. Лысый подошел к фальшборту, сплюнул, оскалился стюарду, который похлопал лысого по плечу.

— Запад! Одно слово — запад! — прошептал я, опуская бинокль. — Прямо из рубрики «Их нравы»!

Я вернулся в ходовую рубку, вложил бинокль в ящичек на переборке, пошел к Никитину.

Он сладко дремал, обнимая служебный портфель с документами.

Я сел рядом, негромко сказал:

— Не судно, а каторжная галера. Капитан — профессиональный алкаш. Второй нервничает, будто его везут на живодерню. Моряки в синяках. Дифферент на нос. Винегрет!

Меня охватило сомнение: Кобец опять начнет смеяться...

Никитин приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

— И что?

— Странно все это. Разное видел, но такое!..

— Еще увидишь, — пробормотал Никитин, закрывая глаз. — Молодой еще, необстрелянный.

— Что-то мне во всем этом не нравится... Надо будет навестить судно во время погрузки.

— Опять версия?

— Нет. Просто хочу посмотреть на трезвого капитана и на их порядки, когда они будут пришвартованы.

— Посмотри, посмотри, — умирающим голосом поддакнул Никитин. — Привет передай от меня.

Несмотря на скептицизм Никитина, что-то не давало мне покоя. Это было похоже на чувство, овладевавшее в досмотровом зале, когда я работал с пассажирами. Чувствовал, что где-то проходит контрабанда, а найти вот не мог.

Катер огибал маяк. В утренней прохладе носились чайки, кок стоял в дверях камбуза на замызганном бункеровщике, с волнореза дядька в сером пиджаке, надетом на голое тело, ловил бычков...

Я вспомнил, что договорился с Вовчиком встретиться у филателистического магазина.

Старшего лейтенанта Кондратюка вызвали в рубку по рации.

Вернувшись к нам, сообщил, что ему велено высадиться в грузовом порту на четырнадцатом причале, а комиссии идти в нефтегавань, оформлять очередной отход. Он прибудет позже, после проверки постов.

Едва нос «Озерейки» ткнулся в причальный брус, Кондратюк спрыгнул, придерживая фуражку, пошел к поджидавшему его пограннаряду.

Катер попятился и взял курс на нефтегавань.

Мы прошли судоремонтный завод, Хлебную гавань, вошли в нефтегавань и остановились посреди акватории.

— Куда высаживать? — спросил капитан.

Мы стояли на носу, осматривались. Действительно, высаживаться некуда. Все причалы заняты, суда стояли впритык. Швартовы и боны мешали катеру подойти в двух удобных местах. Не вплавь же добираться.

— «Ростов» до сих пор не ушел! — обрадовался карантининспектор. — А хотели еще ночью. Кок на нем вечно соли на колоду жалеет.

— Как я на «Ростов» заберусь? — забеспокоилась врач. — Я же не в брюках. Мне будет высоко.

— Не бойся, не оставим, — приобнял врача за талию Никитин. — Я помогу.

Второй помощник, стоявший за нашими спинами, ничего не понимал в происходящем.

Агент «Инфлота» подошел к нему, объяснил ситуацию, пообещал, что машина будет максимум через пятнадцать минут.

Второй согласно кивнул.

Катер на самом малом ходу подошел к низко сидящему борту «Ростова», ткнулся носом, защищенным кранцами, и мы с грехом пополам вскарабкались на безлюдную палубу. Она звонко отзывалась под нашими шагами. Мы прошли под переходным мостиком к трапу и стали спускаться. Снизу на нас удивленно и немного растерянно смотрел молоденький часовой.

— Стоишь, Сережа? — улыбнулась ему врач. — До сих пор цифры считают? Почему тебя не сменят?

— Лоцман на борту? — поинтересовался Никитин. — Команда завтракает?

— Стойте! — приказал Сережа. — Стойте!

Тут же он ступил на нижнюю площадку трапа, загородил проход.

Вдоль залитых начинавшим припекать солнцем причалов стояли суда. Одни грузились, другие выгружали горючее. Все живое пряталось от солнца, и лишь изредка появлялся рабочий или кто-то из команды. В иссушенной земле, полоской тянувшейся вдоль бетонного забора, на котором по-английски было написано «курить воспрещается», островками торчали желтые пятна травы. Деревья понуро клонили ветви с жухлыми листьями. Огромные резервуары, окрашенные в серебристый цвет, слепили глаза.

Часовой Сережа провел пальцами под воротничком, обручем сжимавшим распаренную шею.

— Нельзя сходить.

— Как нельзя? — изумилась врач. Она продолжала спускаться, и тогда Сережа поднялся еще на одну ступеньку, всем своим видом выказывая твердое намерение не пропустить нас.

— Нельзя! Вы нарушили границу.

— Какую границу? — делала вид, что не понимает, врач. — Ничего мы не нарушили. Мы просто высадились здесь, потому что везде занято...

Она остановилась — Сережа преградил путь.

— Эй, Серега! — нервно засмеялся агент «Инфлота». — Брось дурить. Мне клиента везти в госпиталь.

Я оглянулся. Второй помощник «Сансета» чуть ли не с открытым ртом слушал наши разговоры, ничего не понимал, но явно забавлялся происходящим.

Я сразу сообразил, в какой мы попали переплет по собственной глупости — высадились на судно с закрытой границей! Не иначе — после бессонной ночи затмение нашло.

— Нельзя! Вы нарушили границу, — твердил Сережа. — Не пущу. Поднимитесь и ждите!

— Как это — ждите? — возмущалась врач. — У меня много работы. Мне надо оформить больного. Нас ждут!

— Сережа, — робко подал я голос, — в самом деле... Мы ведь не нарочно.

Никитин горестно вздохнул.

— А если бы с нами был твой лейтенант, а? — возликовал агент «Инфлота». — Пустил бы? У нас работа! Нам еще судно оформлять!

— Лейтенант здесь бы не высадился.

— Упрямый казак, — пробасил кто-то сверху.

Мы оглянулись. У трапа стоял вахтенный матрос в шортах и сетчатой безрукавке.

— Не казак, а погранвойска, — огрызнулся Сережа.

— Пехота, — тут же ответил вахтенный. — По первому году, что ли? Своих не пускаешь? По принципу — бей своих, чтобы чужие боялись?

— Перестаньте! — оборвал вахтенного Никитин. — С нами иностранный моряк.

Вахтенный присвистнул.

— Как я могу их пропустить? — печально спросил снизу Сережа. — Как? Они сами границу закрыли, а потом ее нарушили. И вообще... Вы за закрытой границей, — окреп он голосом, — так что не вмешивайтесь.

— Это за какой такой я границей? — ухмылялся сверху вахтенный. — Судно советское, стоит в советском порту, я советский, ты советский... Какая такая граница?

Сережа не ответил.

— Сережа, — покаянно сказал я. — Мы все поняли и осознали. Но у всех работа. Ты нас знаешь в лицо... Хочешь, мы тебе официально предъявим документы, и дело с концом?

— Не могу я вас пропустить! — в отчаянье сказал Сережа. — Начальство решит...

— А, елки-моталки! — ругнулся агент «Инфлота». — С ним не договоришься. Пошли, подождем в надстройке. Свяжемся по рации с КПП, пусть скорее Кондратюк приезжает. А вы почему до сих пор не ушли? — сердито спросил он вахтенного, — Место у причала занимаете!

— Ждем лоцмана.

— Сережа! — не унималась врач. — Послушай! Кто первым поднимается на судно, на котором еще не открыта граница? Я! Врач! Потому что я решаю, подниматься остальным или нет. В том числе и вам, пограничникам. Так что уж имею право подниматься на судно, где граница еще не открыта. Раз мы закрыли, но не открыли, имею право и спускаться. Пропусти меня и пациента!

— Иностранца? — уныло спросил Сережа. — Ага, как же!

Все ушли совещаться, а я с вахтенным остался. Вахтенный томился от жары, от вынужденного безделья, ему хотелось поговорить, пообщаться.

— Слышь, пехота! — позвал он Сережу. — Ну, не пустил ты тех... А почему таможню задержал? Вы же с ним на пару границу стережете. Только форма разная. Вы ж это... братья по службе.

Сережа молчал.

— М-ня, — глубокомысленно промычал вахтенный, подмигивая мне. — Стойкий парень. Далеко пойдет. Ему за этот самый исключительный случай или лычку, или на «губу». Одно из двух.

И, видя, что Сережа навострил уши, стал рассказывать:

— У меня тоже раз был случай... Адекватный. Стою я на посту у порохового склада и читаю книгу про любовь. А тут идет разводящий...

Я перебил вахтенного.

— Минуточку! Сережа! Вот едет Кондратюк. Готовься.

Через четверть часа мы сидели в кают-компании «Ростова» и в присутствии старшего лейтенанта погранвойск Кондратюка строчили объяснительные.

Он отобрал их, проверил наличие подписи, даты, разрешил покинуть судно.

— Яка хата, такый тын, якый батько, такый сын, — охарактеризовал пограничников агент «Инфлота». — Хорошо, что со второго помощника не взяли объяснительную.

— Граница, — терпеливо ответил Кондратюк. — Порядок. Служба. Не ясно?

Никитин глазами показал на Сережу, шепотом спросил меня:

— Понял?

— Инициатива, — ответил я.

Спорить мы вышли во двор.

Лето явно торопилось побыстрее перейти в осень. Едва я подошел к филателистическому магазину, как с неба, покрывшегося тучами, стал просачиваться нудный дождик. Вовчик ждал меня, улыбаясь до ушей. Он уж так привык к нашим походам, что, кажется, совсем позабыл о цели визитов.

— Ну, как? Есть?

— Не-а. Но говорили, что уже появлялся.

— Подождем.

Мы потрепались еще немного, и я уж хотел послать Вовчика за пирожками, как вдруг он застыл, изменился в лице, шмыгнул за мою спину, вцепился в пояс.

— Вон он!

— Где?

— Вон. В синей рубашке.

Высокий худой парень моего возраста, морда лошадиная, волосы желтые. Легкая сутулость и руки-клешни делали его похожим на краба. «Коллекционер» потолкался среди зараженных страстью собирательства с видом доктора, совершающего обход безнадежно больных, кое с кем поздоровался, порылся крючковатым пальцем в предлагаемых «сокровищах» и с равнодушно-пресыщенным видом прислонился к стене дома. Время от времени к нему подходили, что-то предлагали или спрашивали. Он покупал, продавал, торговался, стрелял глазами по сторонам.

— Что ты с ним сделаешь? — спросил за моей спиной Вовчик. — Дашь ему как следует?

— Подумать надо.

Я медлил, прикидывал варианты. В самом деле, что с ним делать? Взять сразу за глотку или присмотреться, понять, что за человек? Человек ли? Торговец орденами... Где он их держит? Все надо обстоятельно обдумать, взвесить, выбрать оптимальный вариант действий. Драки я не боялся, хотя, судя по комплекции «коллекционера» и по его ухваткам, он был не робкого десятка. Такие жилистые парни иного здоровяка разделывают «под орех» на счет раз-два. Крепкие междометия, которыми «коллекционер» скрепляя сделки, свидетельствовали о том, что воспитывался он отнюдь не в пансионе для благородных девиц.

Драки я не жаждал потому, что обещал Вовчику не впутывать в наши дела милицию...

— Что ты будешь делать? — тормошил меня сзади Вовчик. — Что?

— Убеждать, — туманно ответил я. — Взывать к его тончайшим струнам души, доказывать, что воровать и продавать краденое нехорошо. Пока наблюдаем. Знать бы, где ордена!

Пока мы с Вовчиком шептались, на сцене появилось новое лицо, внесшее существенные коррективы в мои несозревшие планы.

Новоприбывший имел шикарные, ухоженные бакенбарды, яркую синтетическую куртку желтого цвета с белым воротником; голову прикрывала от дождика жокейская кепочка с длинным козырьком, под которым терялось лицо.

Напрягая слух, я услышал калеченные английские слова.

Иностранец?

Зацепив пришельца клешней под локоть, изобразив на лошадиной физиономии подобие улыбки, «коллекционер» увлек его в ближайшее парадное.

— Фарцует, — точно определил Вовчик. — Спекулянт.

— Где-то я его видел, — подумал я вслух. — Но где?

Я медлил, не зная, как поступить. Ясно, как день, что сейчас там, в парадном, совершается сделка. Чем торгует «коллекционер?» Марками? Значками? Орденами?

— Стой здесь! — приказал я Вовчику. — Следи за парадным!

Я ринулся к массивной двери. Открыв ее, увидел пустой вестибюль. К площадке первого этажа вела широкая мраморная лестница. Поспешил наверх, проклиная свою нерасторопность, объясняя ее прошедшей ночной сменой и рассчитывая хотя бы засечь квартиру, куда войдут «негоцианты». Добравшись до площадки второго этажа, остановился, прислушался. Нигде не щелкал замок, не слышались голоса. Вошли в квартиру? Успели?

Обескураженный, спустился на первый этаж, и тут до моего слуха донеслись приглушенные голоса спорящих. На цыпочках подкравшись в подлестничном полумраке к небольшой узкой двери, ведущей во внутренний двор, услышал прелюбопытнейший диалог.

— Не тумороу, а тудэй, осел. В файф о’клок, балда! На этом самом плэйсе. Усек?

— Да, да, — по-английски отвечал собеседник. — Я понял. Приду. Но ты не обмани. Приноси обязательно.

Я понял, что сделка заканчивается, и поспешно отступил к списку жильцов, сделал вид, что больше всего на свете люблю зачитываться этим литературным произведением ЖЭКа.

Вовремя! Дверь отворилась, и в вестибюль вышел мужчина в желтой куртке. Он не обратил на меня никакого внимания, прошел мимо, открыл входную дверь и исчез.

Выждав еще пару секунд, я ринулся к дверце. За ней никого не было. Пуст был и внутренний двор. Неужели «коллекционер» живет где-то здесь?

Я опрометью выскочил на улицу, спросил подбежавшего Вовчика:

— Где «коллекционер»?

— Туда пошел, — показал пальцем Вовчик.

Я быстро прикинул, решился.

— Следи за ним. Узнай адрес. Я — за «курткой». Это, кажется, по моей части. Следи, чтоб «коллекционер» тебя не засек. Сможешь?

— Угу.

— Все разузнай и приходи ко мне. Давай!

Вовчик бросился по улице. Вот он, замедлив шаг, пошел вдоль стены, прячась от «коллекционера».

Я зашагал в другую сторону за приметной желтой курткой, удалявшейся в сторону центральной части города. Тип в куртке походил по магазинам, посетил городской парк, где несмело приставал к девчонкам, потом пошел в сторону порта.

Выглянуло полуденное солнце, стало парить. Неизвестно-знакомое мне лицо с бакенбардами сняло жокейскую кепочку, вытерло лоб. Это был тот самый тип, который требовал у стюарда долг.

Сейчас он шагал в порт. В пять часов, как уговорено, ему предстояло встретиться с «коллекционером» в парадном. Тот обещал что-то принести. Что?

Мне нужен был человек для экстренной помощи.

Я вошел в телефонную будку.

Сизая туча накрывала город. Ожидая, когда на другом конце снимут трубку, я смотрел, как ветер гнал по улицам обрывки бумаг, трепал полосатые навесы, гнул кроны. Лето явно торопилось встретиться с осенью.

Щелкнуло в трубке.

— Привет. Это я. Разбудил?

Порт совсем исчез в пелене дождя.

В такую погоду хорошо отсыпаться или нежиться у телевизора с чашкой чая и куском домашнего пирога...

Я стоял на площадке металлоконструкции, смотрел сверху, как сумерки начинают окутывать здания, цепляться за углы и крыши, заволакивать серой ватой землю. Я поплотнее засунул руки в карманы кителя. Хорошо, что догадался надеть! Невидимое море плескалось о сваи и дышало, как живое. Подумалось, что еще часик-другой подобных воздушно-водных процедур, — и стойкий насморк обеспечен. Красоты дождя приводили в отчаяние — я мог прозевать «куртку». Но вот в быстро сгущавшихся сумерках стали загораться фонари и прожекторы, и я приободрился. Дорога, на которой должна была появиться «куртка», осветилась.

Металлоконструкция меня привлекла потому, что сверху отлично просматривались подходы к причалам и здесь был козырек, спасавший от дождя. Не исключена возможность, что моряк попытается попасть на судно не через проходную. Лица людей, изредка появлявшихся на дороге, различались с трудом, но у меня был верный ориентир — ярко-желтая куртка.

Метрах в пятидесяти от меня мокли еще трое — часовые у носовых и кормовых продольных, у трапа. На корме «Сансета» повис намокший гюйс. Работы по случаю дождя не велись, и вахтенного у борта не было (что, впрочем, в порядке вещей на иностранных судах).

Запищала портативная рация, микрофон которой был закреплен зажимом на верхнем кармане кителя.

Я откашлялся, готовясь к неприятному разговору. Вытащить человека после ночной из постели, всучить ему рацию и предложить ждать какого-то контрабандиста — такое переносится с трудом.

— Юрка! — недовольным голосом прохрипела рация голосом Никитина. — Где он? Между прочим, уже половина восьмого.

— Потерпи немного. Не могу же я раздвоиться и ждать одновременно и здесь, и на проходной.

— А если он упьется и уснет где-то под забором?

— Все может быть.

— Думаешь, он полезет через забор? Проще было бы повязать его вместе с фарцовщиком в пять часов с помощью милиции.

— Нельзя. Я тебе объяснил. Его надо, надо взять! Другого момента не будет.

— Вот и ждали б его у трапа. И зачем меня под этакой авантюрой подписывать?

Все-таки Никитин был зануда.

Конечно, можно было бы с помощью милиции задержать «куртку» и «коллекционера» при продаже чего-то там, но что мы могли им инкриминировать? Сущую ерунду! Если «куртка» понесла продавать джинсы или майки, то как потом вытряхнуть из «коллекционера» ордена?

Вовчик узнал, что «коллекционер» живет на улице Кибальчича, в доме номер четыре, квартира тридцать.

Я с тоской посмотрел на черное небо. Сколько можно лить?

А вдруг тип с бакенбардами продал куртку. Или вывернул ее наизнанку? Есть такие куртки. Или перелез где-то через забор?

Вспомнилось, как ночью в туалете управления порта объявились однажды пьяные скандинавы, которые, совершив чудо альпинизма, преодолели четырехметровые ворота, проникли во внутренний двор, пару раз пытались взобраться по крутому склону в обход здания, измазались, как черти, потом отогнули прут решетки и влезли в туалет, считая, что таким образом сокращают путь в порт. Проходная же находилась в двух шагах...

Может быть, «куртка» тоже так надралась, что забыла, где вход?

Кажется, дождь начинал утихомириваться — ветер гнал не такие густые полотнища воды, рябь на лужах стала не сплошной, а прерывистой...

Я посмотрел на «Сансет». В свете судовых прожекторов по палубе расхаживал матрос, проверяя трос, крепящий брезент на крышках трюмов.

Запищала рация.

— Я закругляюсь, — сказал Никитин. — Пошли домой, Юрка.

Я не успел ответить. Из прохода между бунтами вышла фигура в темно-синей куртке и жокейской кепочке. Моряк шел быстро, втянув голову в плечи, держа руки в карманах.

Обошел проходную? Как?

— Давай ко мне! Идет! — рявкнул я.

Я сунул рацию за пазуху, натянул потуже фуражку и стал скоро перебирать руками и ногами на скобах. Они были скользкие от воды, и я успел подивиться тому, что не сорвался, не грохнулся. Наконец очутился на земле. Застывшие ноги плохо подчинялись, и первые шаги давались с трудом. Прикинув расстояние до трапа, поднажал и успел к тому моменту, когда пограничник, похожий на средневекового монаха в накинутом на голову капюшоне, брал из рук моряка пропуск, открыл железный ящик на ножках, в котором хранились пропуска. Уф! Успел!

— Секундочку! — выдохнул я. — Таможня. Не отдавайте паспорт!

Часовой удивленно посмотрел на меня, понял, что зря под дождем таможня бегать не станет, подчинился.

— По-русски понимаете? — спросил я моряка. — Ладно. Тогда по-английски... Вы знаете, что перемещение предметов с берега на судно, — забарабанил я, — без ведома и разрешения таможни запрещено?

Краем глаза я увидел, как из-за угла далекого пакгауза появился Никитин с портфелем в руке.

На лице моряка не отражалось ничего, кроме крайнего удивления и тупого непонимания. Ни капли страха или испуга. Вот нервы! Канаты!

— Ничего нет, — спокойно ответил он.

— И в карманах ничего?

— Абсолютно.

Пограничник с любопытством наблюдал за нами.

Никитин подбежал, взглядом спросил, какие новости.

— Предъявите, что несете! — настаивал я.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему я должен предъявить то, чего у меня нет?

— Граница!

— Где граница? — явно издевался моряк. — Не вижу.

— Как прошли в порт? — спросил Никитин. — Куртку вывернули наизнанку и через забор? Станьте сюда, под козырек.

Моряк отошел к будочке тальманов.

Никитин извлек из портфеля портативный металлоискатель, провел им вдоль спины моряка.

Раздался тонкий зуммер.

Все застыли.

Моряк понял, что более валять дурака бесполезно, вытащил сверху из-за спины связку каких-то брелков, внезапно шагнул к борту, швырнул...

Недаром я сторожил каждое его движение. Рука моряка наткнулась на мою, и то, что было в ней, не упало в море, а рассыпалось на мокром асфальте. Никитин оттащил моряка, пытавшегося ударами ног сбросить металлические предметы в воду.

— Что происходит? — спросил чиф сверху.

— Прошу сюда, — предложил я. — Ваш матрос занимается контрабандой.

Чиф нехотя сошел.

— Соберите, — предложил Никитин.

Чиф собрал ордена, медали, знаки отличия. Я снял трубку телефона, находившегося под ящиком с паспортами, и позвонил в таможню.

— Ну и ну! — удивлялся за моей спиной часовой. — Тут на взвод хватит. Где он их взял?

— Поднимайтесь на борт! — приказал я моряку. — Паспорт получите потом.

Мы предъявили часовому свои пропуска и поднялись на «Сансет».

Встреченный в коридоре стюард пошел вызвать капитана, но вместо него нами занялся чиф. Капитан болен, принять не может.

В кают-компании Никитин занялся составлением протокола.

Лысый, с бакенбардами, оказавшись на своем судне, повеселел и, явно забавляясь произошедшим, со смешочками повествовал чифу о своем злоключении.

Чиф откровенно скучал и посматривал на часы. Несколько раз он вставал, выглядывал в иллюминатор.

Вошел стивидор. Он поздоровался со всеми, понимающе кивнул, увидев, чем мы занимаемся, попросил разрешения переговорить со вторым насчет погрузки.

— Я за него, — кивнул чиф.

— Дождь перестал. Можно навешивать предохранительные сети?

— Да. Грузите в твиндек первого трюма.

Я с удивлением посмотрел на чифа. Ничего себе порядочки! Дифферент на нос, а он — в первый трюм!

Я подошел к иллюминатору, выходившему на грузовую палубу, и увидел, как выполняют распоряжения стивидора четыре грузчика. Медленно открылась, собираясь в гармошку, крышка носового трюма. Грузчики принялись навешивать у борта предохранительную сеть, загрузили с помощью крана несколько рулонов сепарационной бумаги.

Никитин тщательно вписывал в протокол названия орденов и медалей.

Я посмотрел на чифа. Он поспешно отвел глаза.

Внезапно чиф поднял голову, улыбнулся:

— Тяжелая у вас служба. Ни днем, ни ночью нет покоя.

— Володя, — сказал я Никитину, — ты заканчивай, а я на минутку.

— Угу, — промычал Никитин, поглощенный протоколом. — Только недолго.

Под внимательным взглядом чифа я вышел в коридор, еще толком не зная, что делать дальше. Что-то беспокоило меня. Я миновал гальюн, вошел в умывальник. Отчего психовал второй? Температурил? Кто избил матроса? За какие-то финансовые недоразумения? Каргоплан с пометкой... А в бумагах показано, что судно в балласте. Мне снова пришли в голову слова матроса. В первое наше посещение судна он хотел что-то рассказать, но ему помешали. Успел только произнести: «Сэр, на нашем судне груз. В ящиках...»

Я двинулся по коридору, вышел из надстройки, остановился.

Может, у меня просто развивается комплекс подозрительности?

Юркий катеришка, подрабатывая винтом, разворачивался неподалеку от «Сансета». Его три разноцветных ходовых огня менялись местами. Издалека чуть слышно ветерок донес ритмичную мелодию. Танцы в парке. В любую погоду!

— Сэр! — шепнул кто-то мне в спину.

Я оглянулся. Никого.

— Сэр! — опять донесся шепот, и теперь я понял, откуда он доносится — кто-то находился за занавеской открытого иллюминатора жилой каюты.

— Сэр, не смотрите в мою сторону. Я еще в прошлый раз хотел сказать... Нам помешали. А сейчас запретили выходить из кают. Дело в том, что в первом трюме — груз без...

В каюте вспыхнул свет, и человек за занавеской отпрянул от иллюминатора.

Тут же иллюминатор захлопнулся. Я подождал немного, потом спустился на грузовую палубу.

Хосе едва успел закрыть иллюминатор, как за его спиной вырос лысый с бакенбардами. Он с подозрением уставился на Хосе.

— С кем это ты тут шепчешься, обезьяна? Заговариваться стал?

Лысый подошел к иллюминатору, увидел удалявшуюся спину в форменном кителе, обернулся, схватил Хосе за отвороты рубашки, слегка придушил.

— Ну, ты! Желтомордая образина! Признавайся, ублюдок, какие у тебя шашни с таможней! Что ты ему шептал?

Хосе понял, что еще немного — и он потеряет сознание. Он ударил лысого ногой в пах, потом ребром ладони по кадыку, ладонью с зажатыми пальцами в челюсть.

Лысый впечатался спиной в переборку и стал медленно оседать на палубу.

Хосе подошел, перевернул лысого, связал ему руки за спиной, сунул в рот кляп из грязного полотенца.

Рассчитывал, что все будет развиваться несколько иначе, но теперь приходилось менять план.

Наступала пора решительных действий.

Стоявший у борта грузчик не обратил на меня внимания.

Он подтягивал трос, и мышцы его рельефно перекатывались в свете, падавшем с верхушки мачты. Я подошел поближе к носовому трюму.

В твиндеке два грузчика разматывали рулон сепарационной бумаги. Двое на палубе, подтянув концы тросов, прошли мимо меня к трапу.

— Начинаете грузить?

— Не мы. Для другой смены готовим.

Нахлобучив фуражку, я спустился к работавшим в твиндеке, проверил, как настелена бумага, убедился, что борта сухи, без ржавчины.

— Все в порядке, таможня, — хмыкнул один из грузчиков. — Не первый день замужем, Юрка!

Я узнал в нем бывшего напарника по бригаде, хотел поговорить, но они как-то разом закончили и поднялись наверх.

В это время мое внимание привлек лаз, ведущий ниже.

— Разве уже сюда грузили, Валера? — спросил я поднимающегося по трапу.

— Сказали в твиндек, — ответил мой старый знакомый и исчез за коммингсом.

Меня слегка задело нежелание бывшего знакомого общаться, но вскоре стало не до него.

Я присел на корточки у лаза. Значит, есть груз?

Посмотрел на часы. Скоро пересменка. Пойти в таможню, рассказать о своих подозрениях Тарасову и Никитину, потом вернуться? Но за это время фанера уже будет в твиндеке. Не станут же ее выгружать! Остановить погрузку? На каком основании? Сколько стоит час простоя? А что, если сейчас самому посмотреть?

Я поправил фуражку.

Сверху послышался шорох. Я поднял голову. Показалось, что над коммингсом на секунду показалась чья-то голова.

— Эй!

Ответа не было.

Я унял неприятное чувство, похожее на страх, и наперекор здравому рассудку, вопреки всем инструкциям, стал отвинчивать заскрипевшие винты.

Шли они туго, я пыхтел, но все же справился быстро. Откинул крышку. Черный зев, ничего не видно. Тут я вспомнил о висевшем на связке фонарике-брелоке. Зыбкий свет вырвал из темноты ряд каких-то ящиков. С чем ящики?

Тут-то меня и ударили.

Лежал внизу на ящиках и не слышал, как крышка носового трюма с легким шумом наползает и наглухо закрывает зияющее отверстие.

Никитин, сидевший в одиночестве в кают-компании, встал, стал прохаживаться взад и вперед у стола, посматривать на часы, поглядывать на двери. Решившись, взял рации, портфель, вышел в коридор, заглянул в гальюн, в умывальник.

Хорунжего нигде не было.

Никитин постучал в двери каюты, где жил чиф.

Ни звука в ответ.

Судно казалось вымершим. Никто не разгуливал по коридорам, не слышались разговоры.

Даже у трапа не было вахтенного.

— Часовой! — позвал Никитин. — Таможенник не сходил?

— Только стивидор и грузчики.

Никитин вернулся в кают-компанию. Он был вне себя от злости. Надо же! Пошел на минутку, а отсутствует добрых четверть часа.

— Ты с ума сошел! — прошипел чиф. — Ну, Раджа, это уж!..

Он уставился на стюарда, стоявшего у двери.

Кто-то постучал. Чиф и стюард замерли. Услышали удалявшиеся шаги.

— А что оставалось делать?

— Как ты-мог додуматься напасть на таможенного чиновника? Кретин!

— И мне, и вам платят за доставку груза не в этот порт. Я шкурой отвечаю за груз.

— Но ведь это не какой-то грязный матрос! И даже не агент «Интерпола»! Через несколько минут его начнут искать. С судна он не сходил. Значит... Сюда хлынет толпа полицейских, или кто там у них, с собаками... Его в два счета найдут. И груз тоже. Что тогда?

— Как он догадался? Впрочем...

— Ты его убил?

— Не знаю. Падал он вниз головой. Если и жив, то находится под двойным запором. Ему оттуда не выбраться.

— Что будем делать?

— Ну... Не знаю.

— Я умываю руки! — взорвался чиф. — Наделал дел и не знаешь, что дальше!.. Кто знает? Кто? Провернули такое, и вдруг ты, кретин, мясник, которому было велено никого не подпускать к трюму!..

— Заткнись! — озверел стюард. — Помолчи, если не хочешь, чтобы я и тобой занялся. Я все устрою! Затолкаю таможенника в бочку с мусором и сплавлю за борт.

— Можешь теперь хоть съесть его! Сам напутал, сам и распутывай! Ты забыл о часовых! Их трое! Все! Хватит с меня! Я бросаю все и перехожу на другое судно. Сейчас же! Пассажиром! Я знать ничего не знаю!

— А чек? — насмешливо спросил стюард. — Думаешь, тебе оплатят невыполненную работу?

Чиф обмяк, поник.

— Вот что, — глухо сказал он, — сделаешь так... Возьмешь в каюте второго бутылку со спиртным, спустишься в трюм и вольешь ее в глотку таможеннику. Для запаха. Потом вытащи его наверх, оставишь на палубе у трапа. На грузовой палубе. Подальше от носового трюма. Таможенник должен быть мертв на сто один процент! Все должно выглядеть так, будто он пьяным свалился с трапа и сломал себе шею.

— Позвоночник, — поправил стюард.

— Тебе видней. Надо, чтобы его обнаружили грузчики вовремя погрузки в первый трюм. Команду держать в каютах. Пусть твои бандиты присмотрят за этим. Перекрыть ход на бак. Все. Теперь быстро, быстро! Нет. Постой. Еще одно... Может начаться расследование, всплывут и капитан, и Мэй. Они расскажут... Капитана и Мэй надо убрать. Сейчас. Дашь им обоим сверхдозу. Что возьмешь с наркоманов!

— Веселенький рейс, шеф. Целый морг получается, — усмехнулся стюард. — Подвалило работки. Это не Ортопед, которого даже не было в списках команды. Это подороже...

— Иди, иди, не торгуйся.

— А вы?

— Что — я?

— Чем будете заниматься вы?

— Отвлеку второго таможенника. Потом займемся тем... в трюме. Тебе одному не вытащить тело на палубу.

— Хорошо. Я к капитану, вы — в трюм. Если не сделаем все быстро и чисто, не скоро выберемся из этого порта. И из этой страны.

Они вместе вышли из каюты.

Я застонал, перевернулся на бок, открыл глаза. С таким же успехом можно было не открывать их — черная стена темноты начиналась у самого зрачка. Нестерпимо ныла шея. Попытался поднять голову, и что-то хрустнуло в шейных позвонках. Потом немного полегчало. С трудом, как младенец, поворочался и сел. Сколько я здесь нахожусь? Час? Сутки? Судя но тому, что кровь, сочившаяся из носа, не совсем засохла, не так уж давно.

Кто ж меня так? За что? Ах, да, ящики... Неужели из-за них? Кто же все-таки меня треснул? Лысый в желтой куртке?

Я стал на колени, пошарил в карманах и к своей радости нащупал брелок-фонарик. Так. Глянем-ка, из-за чего весь сыр-бор разгорелся.

Я зажег его, с трудом поднялся, осмотрелся. Сполз в узкое пространство между бимсами и стеной ящиков. Ни на одном нет маркировки. Пошатываясь, подошел к скобам, полез наверх. Крышка не поддалась, хотя я жал ее изо всех сил. В бессильной ярости стукнул ее кулаком и окончательно уяснил, что заживо погребен в трюме. Где Никитин? Найдет ли меня здесь? Не окажусь ли я в роли того мальчика, который прокладывал ход в трюме корабля среди вещей и продуктов? Что ждет меня? Увлекательное путешествие в заморские края? Или только до границы территориальных вод?

Я спустился, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Вот так влип! А все из-за своей дурости! Надо было просто позвонить в таможню, и вся недолга. Неужели «они» и в самом деле намереваются свернуть мне шею? Но за что? Или у «них» так наказывают таможенников, нарушающих инструкции по досмотру? Но я же спускался в трюм в присутствии грузчиков! Хотел проверить укладку сепарации, влажность... Выполнял, так сказать, свои функции. А если «они» не шутят? Если — за борт? Но за что?

Надо было выяснить, почему кто-то покушался на мою жизнь. Ведь если бы не относительно благополучное падение, обязательно свернул бы себе шею.

И неизвестно, что будет через несколько минут...

Зажег фонарик и осмотрел ящики, намереваясь вскрыть самый податливый.

Я нашел, что искал. Крышку этого ящика можно было подорвать относительно легко — гвозди вбиты кое-как.

Морщась от усилий, подхватил кончиками пальцев край доски, потянул так, что едва не сорвал ногти. Фонарик мешал, и я пристроил его неподалеку.

Кряхтя и ругаясь, с помощью найденного куска проволоки проделал небольшую щель, запустил в нее пальцы, подорвал доску.

И тут до моего затуманенного крепким ударом мозга наконец дошло, что я держал в руке. Даже присвистнул от удивления. Вот это да! Сколько ж тут оружия? Окинув ящики взглядом, порадовался. Если удастся вылезти... живым.

Все мои сомнения рассеялись, как дым при шквальном ветре. Все стало на свои места — и «пьяный» капитан, и «больной» второй помощник, и чиф с факсимиле... История! Да, «они» шутить не станут. Слишком много поставлено на карту.

Лучина погасла.

Второго лаза здесь нет. Пробить борт нельзя.

Что делать?

За поворотом коридора чиф и стюард почти столкнулись с Никитиным, который, позвонив об. исчезновении Хорунжего, метался по судну в поисках кого-нибудь из командования.

— Чиф! — обрадовался Никитин. — У вас на судне, видимо, заблудился мой коллега. Или застрял у кого-то в гостях. В общем, объявите, пожалуйста, по спикеру, чтоб он прошел к трапу.

Стюард бочком проскользнул мимо Никитина, и тот не обратил на него внимания.

Чиф попытался последовать его примеру, но Никитин преградил путь.

— Прошу вас сделать это!

— Но, знаете... Погрузка, дела... С удовольствием, с удовольствием... Пройдите в рубку. Радист должен быть на месте. Он все сделает.

— Может быть, вам было бы удобней самому?

— Дела, к сожалению, дела, — натянуто улыбался чиф.

Он торопливо откланялся и поспешил улизнуть от пораженного такой переменой поведения Никитина.

Рубка радиста находилась выше, и Никитину не оставалось ничего иного, как подняться по узкому трапу. Постучавшись, открыл двери.

Радист действительно был на месте. Он равнодушно посмотрел на таможенника и продолжил работу над разобранным блоком.

— Прошу прощения, — с порога сказал Никитин. — Дело в том, что мой коллега таможенник находится где-то на вашем судне. Передайте, пожалуйста, по судовой трансляции, чтоб он немедленно прошел к трапу.

Радист не ответил. Распотрошенные внутренности блока интересовали его куда больше, чем взволнованная речь Никитина.

— Рация не работает?

— Рация у меня всегда в порядке.

— Чиф сказал, чтобы вы...

— Без приказа капитана ничего никому передавать не стану, — лениво ответил радист. — Даже по судовой трансляции. На судне у меня один хозяин — капитан. Пусть он прикажет.

— Но ваш капитан...

— Я занят! Не мешайте!

Никитин чертыхнулся и поспешил вниз, в коридор, чтобы разыскать чифа.

Не нашел его ни в кают-компании, ни в коридорах, никто не отозвался на стук в двери каюты, где жил чиф.

Никитин вновь вышел к трапу.

— Таможенник не появлялся?

— Нет, — покачал головой пограничник. — Не было.

Стюард открыл ключом двери капитанской каюты и первое, что увидел, был огромный кольт в руках Мэй.

— Ну, ну, девочка, перестань баловаться! Эти штуки иногда стреляют.

— Я не дам колоть его в третий раз! — сказала Мэй так, что стало ясно — будет стрелять.

— Хорошо, хорошо, ухожу, — сказал стюард, поворачиваясь, чтобы выйти, и вдруг, схватив графин, стоявший в пазу на полке, ударил Мэй наотмашь по рукам. Раздался грохот разбитого сосуда, но выстрела не последовало — пистолет был на предохранителе.

Звон разбитого стекла привлек внимание Хосе, шедшего по коридору. Он толкнул дверь капитанской каюты. Она легко отворилась.

Стюард укладывал Мэй на постель.

Капитан с потухшим взглядом безвольно сидел в кресле и не шевелился.

Стюард оглянулся, кивнул Хосе,

— Помоги.

Хосе поспешил на помощь приятелю, и стюард ударил его коротко, умело.

Не обращая внимания на Хосе, который свалился на потертый ковер у постели, стюард закрыл двери на ключ, подошел к Мэй, вынул из кармана коробку, из нее — шприц, ампулу...

Кто-то постучал в дверь.

Стюард дожал поршенек до конца, выдернул из руки Мэй иглу, спрятал шприц в коробочку, подошел к двери, прислушался.

Стук повторился.

— Это я, — негромко сказал чиф. — Открой!

Стюард открыл, впустил чифа и сразу же закрыл двери.

— Ну, что? Почему этот здесь? — нахмурился чиф, увидев лежащего на полу Хосе.

— Вечно сует нос не в свои дела. Пришлось...

— Готовы все?

— Пока только Мэй.

Чиф посмотрел на тусклые глаза капитана.

— А он?

— Сейчас сделаю.

— Оставь. Сначала таможенник. Его приятель что-то учуял. Сначала таможенника в трюме. С этими успеем.

Стюард подумал, потом ударом кулака отправил в глубокий нокаут капитана.

Каблуком легкой эспадрильи ударил лежавшего Хосе в затылок. Хосе дернулся и замер.

Стюард и чиф вышли из каюты, закрыли ее на ключ.

Ворочать ящики, натягивать брезент самому было несподручно, чертовски тяжело, но приходилось спешить. Было душно. Пот струился между лопаток. Я рывком бросал один ящик, другой, вздувая вены, струной напрягались жилы, тело ощущало тяжесть работы...

Я собирался бороться за свою жизнь.

Наверху послышались шаги...

Хосе шевельнулся, сделал попытку встать, поднялся на руках, упал.

Кое-как, упираясь из последних сил, стал на четвереньки.

Увидел Мэй, лежавшую на постели, капитана в кресле, тупо глядевшего в одну точку.

— Кэп! — прохрипел Хосе. — Кэп!

Капитан с трудом посмотрел на него.

— Что произошло, кэп?

Капитан закрыл глаза.

Хосе встал, пошатываясь, поплелся к двери. Она была закрыта.

Тогда Хосе подошел к иллюминатору, открыл его и стал выбираться наружу.

Капитан следил за его действиями, потом, вцепившись дрожащими руками в подлокотники кресла, напрягся...

Ему, как и Хосе, удалось встать после нескольких попыток.

Он стоял на подгибающихся ногах и смотрел, как Хосе пролазит в иллюминатор.

Покачиваясь, капитан подошел к постели, посмотрел на неподвижно лежавшую Мэй, не смог нащупать ее пульс.

Сделал несколько шагов, и что-то стукнуло под его ногой.

Огромных размеров кольт.

Капитан тупо смотрел на оружие, потом подошел к двери, дернул за ручку. Постояв немного, вернулся к столу, открыл верхний ящик и в коробке из-под сигар среди всякой всячины нашел запасной ключ.

Лязгнула крышка. Острый луч прорезал темноту, ощупал место моего падения, пошарил по закоулкам.

Наверху пошептались. Один из тех, кто стоял у лаза, стал спускаться. Второй подсвечивал скобы.

Я сжался за выступом, влипал в железо, растекался по нему до предела, моля бога, чтоб меня не заметили до срока.

Стюард стал на последнюю скобу, вынул из кармана какой-то предмет.

— Господин таможенник! — позвал он, — Где вы? Есть небольшой разговор. Мы хотим кое-что предложить вам.

Я, естественно, не отвечал.

Стюард мягко спрыгнул на брезент и... исчез в приготовленной ловушке. На том месте, где он провалился, было вынуто столько ящиков, брезент был отпущен так, чтобы человек исчез с головой.

Воспользовавшись тем, что луч скользнул на мгновение в сторону, прыгнул на скобы, повис на руках и оттолкнул ногой стюарда. Он отлетел к пирамиде ящиков, которые с шумом погребли его под собой.

Не став дожидаться, когда стюард придет в себя, я на мгновение выпустил скобы, подхватил лежавший у борта пистолетик, сообразил, что это — газовый, резво полез наверх. Успел подставить плечо под захлопывающуюся крышку, взвыл от боли, напряг до отказа мышцы, уперся головой так, что фуражка наползла на уши.

— Полундра! — прохрипел я.

Тот, сверху, не мог дожать крышку, но и я был не в силах открыть ее. Я выставил дульце в щель, нажал на спусковой крючок.

Бахнуло не очень громко, зато крышка тотчас поддалась.

Чиф схватился руками за горло, закашлялся и, бросившись к скобам, стал подниматься на палубу.

Я отшвырнул пистолетик, задержал дыхание и, чувствуя в носу тяжесть газа, вывалился наружу, перекатился в сторону, резко выдохнул. Скорей, скорей наверх!

Пошарил вокруг себя, нашел фуражку, нахлобучил, бросился вслед за чифом.

— Полундра!

Чиф уже протискивался в тамбуре, выползал на палубу, когда по трапу к носовому трюму сбежал Никитин.

— Что происходит, чиф?

— Полундра! — донесся до Никитина мой вопль.

Чиф сиганул в сторону. Никитин преградил дорогу.

— Что происходит?

Тут я вывалился па палубу. Увидев чифа, заорал что было сил:

— Держи!

Чиф, словно обожженный плетью, бросился на Никитина, ударил головой в живот, отшвырнул в сторону и, махнув через фальшборт, исчез.

Я бросился за ним, навалился грудью на фальшборт и увидел, как чиф, цепляясь руками и ногами за ячейки предохранительной сети, скатился до уровня причального бруса, выкарабкался на причал.

— Стой! — крикнул часовой, стоявший у носового швартова.

— Держи! — поддержал я.

Краем глаза успел заметить группу подходивших к судну грузчиков. Среди них был кто-то в оранжевой косынке...

За моей спиной Никитин, согнувшись пополам, поднимал с палубы портфель, рации...

Чиф мчался по причалу. Налетев вихрем на часового, сбил его с ног.

— Звони на КПП! — крикнул Никитин часовому у трапа. Тот уже вертел диск телефона.

Я резво, будто проделывал это каждый день, спускался по предохранительной сетке.

Здоровенный грузчик, разинув рот, смотрел на меня снизу.

— Гуляем? — хохотнул он.

— Так это ж Юрка Хорунжий! — сказал кто-то. — Юра, в чем дело? Помочь?

Чиф уже мчался назад — видно, с той стороны путь был перерезан.

Страх удесятерил его силы. Смерчем налетев на грузчиков, сбил, как кегли, двух, помчался дальше.

Я бросился вслед. Зафиксировал на бегу удивленное лицо Юли, машинально поднял руку — «привет!»

Чиф уходил все дальше.

— Держи его!

Меня хотел укокошить!

Чиф тоже слышал мой крик, и это подстегнуло его. Он свернул ближе к причалам, проскочил между вагонами движущегося состава, сбил висевшего на ступеньках железнодорожника. Выскочил на открытую складскую площадку, заметался между штабелями, попал в тупик, рванул наверх, пробежал по ящикам, спрыгнул на бочки, на четвереньках быстро пополз по длинной трубе.

Я потерял его из виду. Обежал складскую площадку, повернул назад, и тут чиф выпорхнул из трубы у меня под носом.

— Стой!

Чиф рванул в сторону мастерских. Он не знал порта, и я был уверен, что еще немного — и загоню его в тупик. Недалеко отстав, вслед за мной бежал пограничник.

Мои настойчивые крики насторожили внимание швартовщиков — дяди Миши и его напарников. Они шли со стороны двухэтажного домика, где находилась картография и комната отдыха швартовщиков.

Дядя Миша и его напарники увидели чифа, заулюлюкали, рассыпались цепью, расставили руки; показались чифу страшней, чем были на самом деле, и он, метнувшись вправо, чуть не налетел на трубы возле площадки, где сохла мешковина. Юркнув между будочками сварщиков и металлоконструкциями, сдуру вылетел на трап, который вел на корму сухогруза. Сзади этаким тайфуном летел я, и чифу не оставалось ничего иного, как единым духом вознестись на палубу, возвышающуюся над водой на добрый десяток метров.

«Готов!» — подумал я, следуя за ним. С судна бежать некуда. Главная забота — не дать спрятаться. Найти на такой коробке — дело непростое.

На ходу оглянулся. За мной дружно бежало с полдюжины.

Помощь налицо. Взбежал на корму, уже не заботясь о тылах. И тут со всего маху налетел на парня, который выходил из надстройки с бутылкой молока и куском булки. Ударившись о палубу, бутылка разлетелась вдребезги.

— Перекрой трап!

— Шо за шум? — оторопел парень.

Я уже бежал по коридору надстройки, а парень спрашивал поднимавшихся следом:

— Шо за делегация? Шо за беготня на вверенном мне судне?

— Бандита ловим! — ответили снизу.

Наугад толкая двери, заглядывая в каюты, я бежал по коридору. Одни двери распахивались под ударами, другие были заперты. Это сбивало с толку.

В одной из кают сидел моряк, штопавший носки при свете настольной лампочки. Оставив ошарашенного моряка переживать столь бурный визит, я помчался дальше. Дальше. Дальше. Где он? Где? Куда подевался? На безлюдном ремонтируемом судне он в такую щель забьется — за полдня не сыщешь.

Обежав весь коридор, спустился по трапу и продолжил осмотр кают.

Пошатываясь, стюард выбрался из тамбура на палубу. Лицо его было окровавлено. Вместо носа — багровый ком.

Хосе, помогавший Никитину подняться по трапу, увидев врага, оставил Никитина, бросился к трюму.

Стюард уже пришел в себя, поэтому уклонился от удара ногой. Однако это был всего лишь финт. Удар ногой в челюсть подбросил его и уложил на крышку трюма.

Хосе убедился, что стюард не шевелится, поспешил к Никитину, ковылявшему в направлении выхода к парадному трапу.

— Я сам, — отстранил его Никитин. — Сам.

Хосе кивнул и исчез в надстройке.

Капитан «Сансета» смотрел из иллюминатора на стюарда, лежавшего на крышке трюма.

Через полминуты он стоял у пульта на мостике грузовой палубы. Откинув крышку, включил рубильник.

Крышка первого трюма стала открываться. Стюард постепенно соскальзывал с плоскости и в конце концов оказался в ложбине между составляющими секциями. Рука оказалась в щели, тело зажимало все больше. Стюард дернулся, но было слишком поздно. Секции сходились все плотней. Хриплый крик, хруст костей, странное бульканье...

Капитан выключил рубильник, закрыл крышку пульта, не глядя по сторонам, потащился к себе.

Уложив ударом наотмашь не успевшего удивиться радиста, Хосе добавил еще раз для верности, сел к передатчику, включил тумблеры, быстро настроился на нужную волну, сказал в микрофон:

— Вэ-эМ вызывает Ю-Вэ... Вэ-эМ вызывает Ю-Вэ...

— Тут Ю-Вэ, — отозвалось в динамике. — Тут Ю-Вэ...

Хосе протянул руку к лежавшим на столе сигаретам, извлек одну, подхватил ее кончиками губ, прикурил.

— Ю-Вэ, — сказал он, — операцию прекращаю...

Я открыл тяжелые, с массивными рукоятками двери, ведущие в машинное отделение.

Темень. Тишина.

Нашарил на переборке включатель, врубил свет и сразу увидел чифа, притаившегося за узкой дверцей рундука. В руках он держал замасленную робу.

— Выходи строиться! — скомандовал я.

Чиф уронил робу на палубу и неожиданно схватил обрезок трубы, стоявший в углу. Смотрел, не мигая, и уверенность покидала меня. Опять драться? Если приложит трубой...

— Брось! Хуже будет! — неуверенно сказал я.

Чиф бросился напролом с занесенной трубой. Я едва успел уклониться.

Обрезок зазвенел по трапу.

Чиф протянул руку в сторону, выключил свет, скользнул в коридор, захлопнул за собой дверь, оставив меня в темноте и в дураках.

— Открой! — крикнул я. — Э-гей! Кто там!

В коридоре появились люди.

Они не знали, кто перед ними, и это выручило чифа. Он оставил в покое двери, ведущие в машинное отделение, бросился по коридору, рванул ручку двери одной каюты, второй, запрыгнул в третью.

Я выскочил в коридор и услышал, как щелкнул в замке поворачивающийся ключ.

Придерживаясь за переборку, навалился на ручку, стараясь держаться в стороне — вдруг у чифа есть оружие! Жестом остановил подбежавших.

— И кого ловим? — деловито спросил моряк в черных трусах.

— Контрабандист. Убить хотел. Открывай! — приказал я. — Слышь, ты, открывай! Отойдите, — бросил я через плечо добровольным помощникам. — Вдруг у него пистоль?

Все моментально отхлынули.

— Чем бы взломать? — оглянулся я.

Моряк в черных трусах приказал стоящему рядом толстячку, тому самому, который недавно что-то штопал в своей каюте:

— Андрей! Дуй за «вездеходом»! Р-разорвись!

Андрюша крутнулся и сгинул.

— Фуражка! — вспомнил я. — Кажется, в машине...

— Серега! — командовал дальше матрос в трусах. — Достань!

Сережа бросился исполнять приказ. Навстречу ему вывернулся из-за угла Андрей с «вездеходом».

Через пять секунд появился и Сережа с моей фуражкой.

Дисциплинированные ребята!

Парень в трусах завладел «вездеходом», спросил:

— Открываем?

— Секундочку.

Получив фуражку, я надел ее, отстранил моряка в трусах, отобрал «вездеход». Если что случится, почему должен пострадать этот парень?

Я вставил «вездеход», повернул ключ, вытолкнул его, крутнул «вездеходом», пинком распахнул двери, отпрянул к переборке коридора.

— Тю-тю, — сказал моряк в трусах, осторожно заглядывая в каюту. — Смылся.

Каюта была удручающе пуста. В раскрытый иллюминатор новогодними огоньками заглядывали созвездия порта. И доносилось танго. В парке продолжались танцы.

Я подошел к иллюминатору, высунул осторожно голову. Легкий бриз обласкал лицо. Сюда б луну, Юлю, стакан сухого вина и никаких контрабандистов!

— Никуда он не денется, — вслух сказал я. — Мы его поймаем!

Кто-то тронул меня за плечо. Это был пограничник.

— Там шлюпка есть.

Я растолкал обступивших меня и бросился прочь от пейзажей и расслабляющих мыслей. Прогрохотал по палубе, скатился по временному трапу и, остановившись у наплавных мостков, окружавших ободранный зад судна, уставился на темную воду.

Где чиф? Взглядом, как строчной разверткой, прочертил акваторию. Да где же он?

Перебежал на другую сторону.

И здесь никого.

Поплыл, что ли, в открытое море?

У мостков стояла замызганная красками шлюпка, прикрученная к поручням толстой проволокой. Весел не было.

Чернела зеркальная гладь, в которой змеились огни судов, подъемных кранов, береговых фонарей, створов.

Я присел, чтобы свет не бил в глаза, всмотрелся. Показалось, что кто-то плывет, рассыпая на поверхности серебряные капли.

— Да вон он! — ткнул пальцем пограничник. — Давай за ним!

Он первым шагнул в шлюпку. Я принялся раскручивать проволоку. Парень отстранил меня.

— Дай я! О! А весла? — спохватился он.

Ругнувшись, он схватил среднюю банку, дернул изо всех сил.

Банка вылетела из гнезд, шлюпка опасно закачалась.

— Перевернемся!

— Не бойсь!

Мы поменялись местами. Пограничник сел на корме и гребнул с такой силой, что шлюпка вильнула круто вправо. Он гребнул с другой стороны, и мы развили ход. Не такой, конечно, как у торпедного катера, но в общем приличный.

Я оглянулся. На причале оживленно комментировали происходящее. Никитина среди зевак не было.

— Если он от нас уйдет, — проорал я последнее указание, — хватайте его!

— Бу-спок, Юрка! — ответил за всех дядя Миша. — В лучшем виде!

Вообще-то я беспокоился, что, движимые извечным сочувствием к преследуемому, люди не очень-то охотно выполнят мою просьбу.

Они ведь не знали всего, что произошло. Однако возвращаться и выступать с лекцией о моих приключениях не было времени.

Пограничник загребал размашисто, как индеец в пироге, а я адмиралом торчал на носу, пронзая взглядом темень.

— Куда грести?

Я увидел всплеск. Значительно левее по курсу. То ли дельфин взыграл, то ли человеческая рука... Как я ни всматривался, больше ничего не увидел.

— Ныряет, — неуверенно сказал я. — Не видать.

Мы выплыли уже на середину акватории.

На нас пер буксир, и мой гондольер вместо нежной песни об окружающих красотах стал ругаться, с опаской посматривая на атакующий дредноут.

— Ох, сейчас вмажет! Ох, вмажет! Занзибар гонконговский!

— Что крутитесь, как... роза в проруби? — заорал рулевой буксира. — Пи-да-го-ги! Роттердам вам в Женеву через Копенгаген! Под винт захотелось

Мы едва увернулись от буксира. Волна накренила шлюпку, она зачерпнула ведра три воды. Пограничник лихорадочно выравнивал наше утлое суденышко, костя буксир, его команду и всех ближайших родственников.

Я пригнулся, чтобы уловить всплески на лоснящейся поверхности. И увидел пловца.

— Вон эта крыса!

На противоположной стороне акватории стояло под разгрузкой иностранное судно с высокой, хорошо освещенной трубой, помеченной фирменным знаком — кровавой кистью. Я помнил легенду, связанную с этим знаком... Одному из братьев король пообещал остров. Требовалось лишь первому коснуться рукой суши. Один, обуреваемый жаждой наживы, рубанул себе кисть и швырнул ее на остров. И получил награду...

На что рассчитывает чиф?

Чиф заметил преследование, свернул направо. Понял, что теперь ему не удастся подняться на борт незамеченным. Да и пограничники не позволили бы...

Наряд мчал в том же направлении.

Мы шли в сторону оконечности причальной линии. Там в свете фонарей высились груды песка. Причалы достраивались, и в этом месте можно было выбраться из воды.

Пограничник налегал на импровизированное весло, выкладывался, не щадя сил. Шлюпка шла по ниточке к чифу, который уже не таился, а, перевернувшись на спину, изо всех сил молотил руками и ногами.

Расстояние между нами сокращалось.

И все же мы не успели!

Чиф добрался до причала, с трудом вскарабкался по скользким сваям и растворился в слепящей пелене прожекторов.

Я стоял на носу. Когда нос шлюпки почти коснулся свай, сжавшись в комок, прыгнул, упал, тут же поднялся и, наклонившись, как спринтер, побежал так, что ноги едва поспевали за туловищем, в направлении светового занавеса. Следит за мной пограничник или нет, не знал.

Пограничник прыгнул следом, но шлюпка под воздействием толчка отошла, и он упал грудью на кромку причала. Несколько секунд извивался, нащупывая ногами опору, взобрался на настил...

Впереди никого не было.

Я бежал вдоль невысокого бетонного заборчика, отделявшего площадку от пляжа. Лихорадочно работала мысль. Влево? Некуда. После мола — маяк. Дальше — вода. Справа, у причалов — люди.

Пляж?

Разогнался и отработанным когда-то в армии приемом перевалился через ограду. Правда, не так красиво, как в двадцать лет. А ведь тогда на мне был автомат. И подсумки. И еще полпуда разной амуниции.

Метрах в пятидесяти месил ногами песок чиф. Интересно, на что он рассчитывает? О чем думает?

Ноги увязали в песке, в боку начинало покалывать. Что за сутки на исходе! Все бегом, все вприпрыжку! Быстро же я выдохся. Да, но ведь не выспавшись, без отдыха. И все же надо будет по утрам хоть немного бегать...

Сообразив, что лучше всего прижать чифа к морю (не станет же он опять прыгать в воду), я старался держаться поближе к обрывистому берегу. Дышал, как паровоз, придерживал фуражку, и казалось, что уже и не бегу вовсе, а топчусь на месте, меся безвоздушное пространство.

Чиф, выбиваясь из сил, добежал до высокого, с колючей проволокой поверх, забора, разделявшего территорию судостроительного завода и порта, не нашел «перелаз», которым я пользовался, спеша с танцев на работу, свернул направо, к обрыву, добежал до склона, попер вверх, как танк, хватаясь за колючие ветви кустарника.

Пришлось делать то же самое — если б чиф выбрался раньше, он исчез бы в парке. А там — ищи-свищи... Как участники соревнований «охота на лис», мы лезли наверх, к единой цели. Мое преимущество заключалось в том, что я карабкался по знакомой тропинке. Дома, как говорится, и стены помогают. В данном случае — дорожка к танцам...

Я пришел первым!

Когда чиф, хрипя и задыхаясь, выскочил на площадку над обрывом, я уже находился там, заняв выгодную позицию — за моей спиной горели огни парка.

Я видел, как к нам спешит пограннаряд.

Мы стояли друг напротив друга (вернее недруг против недруга), едва не падая от изнеможения. Плыла в ночи томная мелодия, шелестел в ветвях ветерок, которому вторило наше тяжелое дыхание. Внизу — россыпь огней, шум порта, до самого невидимого горизонта — море. Идиллия.

— Что? — свистящим хрипом спросил чиф. — Я здесь ни при чем! Дай пройти!

— Куда? — ласково спросил я, поправляя фуражку. — На танцы?

Я успел подумать — на кой мне сдался чиф? Никуда он не уйдет. Не сегодня-завтра его поймают.

Но что он успеет натворить за это время?

Тут чиф сунул жилистую руку в карман мокрых брюк, достал пружинный нож фирмы «Матадор». Щелчок...

— О, это уже серьезно, — на этот раз по-русски сказал я.

Наклонив голову, чиф ринулся на меня с единственной целью — прорваться в темень любой ценой.

— Стой! Бросай нож!

За спиной чифа, словно из-под земли, вырос пограничник. Чиф бросил нож.

— А сейчас мы предлагаем прощальный танец, — донесся голос, усиленный громкоговорителем. — Называется он — «Мэри, дай мне кусочек торта».

Восторженный вопль танцплощадки заглушил начало музыкальной фразы. Потом начался такой грохот, что стало ясно — в таком темпе кто-то добьется от Мэри не только торта.

Я поднял с земли нож, подошел к чифу.

— Нет, нет, — попятился чиф.

— Испугался? А на безоружного с ножом — не страшно было?

Мы начали спускаться по тропинке.

У борта «Сансета», куда мы привели чифа, стояла «Скорая помощь». Два санитара в испачканных кровью халатах осторожно снесли носилки, покрытые простыней, по трапу, задвинули тяжелую ношу через заднюю дверцу и уехали.

На мое лицо упала тень.

Передо мной стоял Вовчик.

— Привет! — улыбнулся я. — Ну, как спорт?

— Привет. Ничего. Хожу.

— Садись, — подвинулся я. — Отнес?

Вовчик кивнул.

— Придет?

— Пришла.

Я привстал, посмотрел по сторонам. По аллее шла Юля с каким-то незнакомым парнем.

— Здравствуй, Юра, — смущенно сказала Юля.

Вовчика словно ветром сдуло.

Я смотрел на высокого худого парня в очках и ждал объяснений.

— Познакомься, это мой будущий муж, — без предисловий сказала Юля.

— Очень мило с вашей стороны, — хмуро ответил я. — Когда же вы успели?..

— Так получилось, — пожала плечами Юля. — Ты вечно занят, а Петя работает в одну смену.

— Кем же? — спросил я у молчаливого жениха.

— Диск-жокеем в клубе «Романтик», — ответила Юля за жениха.

— Романтик, — понимающе покачал я головой. — А я, грешным делом, думал, что романтики перевелись. Слушай, Петр, раз ты увел у меня девушку... ты не мог бы обеспечить мне постоянный вход в клуб? Мне ведь тоже надо задуматься о личной жизни. Не все же за контрабандистами гоняться.

Петя согласно кивнул.

— Тогда прощаю, — вздохнул я.

Юля и Петя уселись рядышком. Я смотрел на синеющее море, по которому плыл белый пароход, и думал, что история с «Сансетом» закончилась. Осталось навестить «коллекционера» и забрать у него недостающие знаки отличия Марка Фомича.

А белый пароход уходил все дальше, погружался в море, исчезал за темно-синей чертой горизонта, который, как известно, является воображаемой линией...

Я знал, что «Сансет» все еще стоит у причала — выясняются последние подробности готовившейся провокации. Было ясно: враги нашей страны и молодой республики просчитались.

Чиф — прозвище старшего помощника капитана.