Когда-то в театральном альбоме, который я вел, работая в журнале "Современная драматургия", Александр Проханов написал: "Из всех театров мне интересен театр военных действий".

Я бы согласился с такой самооценкой, если только расширить понятие "театр военных действий" до театра ярких жизненных действий, где сам Александр Проханов играет одну из главных ролей.

По сути, он никогда никому не служил, а тем более — не прислуживал. Его называли "соловьем генштаба", и это соответствовало истине до тех пор, пока наш генштаб соответствовал своей стратегической задаче; в генштабе разваливающейся армии Александру Проханову делать нечего…

Зная его много лет, я прекрасно понимаю, почему он сам не рвется на роль политического лидера, хотя энергии и политического таланта у него не меньше, чем у того же Вацлава Гавела… И, может быть, в роли лидера активной наступательной оппозиции он оказался бы крайне полезен и нации, и государству.

Но оказался бы ненужным его пластический, изобразительный дар. Политика — это лишь один из творческих миров Александра Проханова. Это один из актов его грандиозной мистерии. Сколько известнейших политических персонажей в нынешней России говорят его языком, стремятся осуществить его концепции?! Я бы не рискнул назвать их марионетками. Нет. Создав образ, очертив модель развития образа, Александр Проханов как бы отпускает своих реальных политических героев на свободу, и они уже сами определяют свою дальнейшую орбиту… Не знаю, осмелится ли когда-нибудь кто-нибудь из них признать тот первичный импульс, который дан был их движению Прохановым, но Проханову и не требуется это признание. Само творение, сам творческий процесс для русского художника есть — высшая задача. Успех и признание мало что добавляют в его внутреннюю жизнь…

Потому он и в партию никогда не вступал — для полноты своего осуществления.

При этом Проханов никогда не мыслил себя вне идеи государственности. Он безнадежно влюблен в высшую красоту государственного построения. И потому — был очарован Петром Великим, а в двадцатом веке — Жуковым, Сталиным, Королевым, Туполевым, могущественными генералами оборонки, создавшими мощь нашей сверхдержавы.

Я уже неоднократно сравнивал Проханова с поздним Маяковским, впрочем, такие сравнения приходили на ум и его друзьям по литературному поколению… Одинаковое с Маяковским ощущение трагичности воспеваемой державной красоты, одинаковый утопизм и романтизм, даже одинаковое рождение в Грузии, на окраине русской империи.

Общая любовь к метафоре, мгновенные убийственные уколы в адрес противника, служение государству, но не его чиновникам.

Александр Проханов — несомненное дитя русского авангарда. Это послужило еще одной причиной возникновения все возрастающей трагичности его мироощущения. Он — стилистически — далек от русского традиционализма, что, впрочем, и не скрывал, если вспомнить его давние жаркие дискуссии на страницах "Литературной газеты" с Борисом Можаевым и другими лидерами деревенской прозы. Дискуссии были дружескими, касались лишь отношения к слову, и потому с крушением нашей Державы так легко нашли общий язык все защитники русской государственности — мистический Юрий Кузнецов и песенный Николай Тряпкин, метафорист Александр Проханов и реалист Юрий Бондарев… Но в кругу мастеров деревенской прозы Александр Проханов чувствует себя не вполне органично именно из-за своей эстетики, а казалось бы, близкий ему эстетикой эксперимента круг современных городских писателей от Владимира Маканина до молодых постмодернистов откровенно чужд и даже порой враждебен Проханову своим прозападническим настроением, политическим либерализмом.

Он становится одиноким и на пиру традиционалистов — своей эстетической чужестью, и на пиру новаторов — своей государственностью и нескрываемым имперским подходом.

Его "Агентство Дня" — это нескончаемый поток метафор, парад метафор. Этот парад еще более усиливается, достигая какого-то сюрреалистического, гиперреалистического, в духе Сальвадора Дали и Кирико, звучания в эссеистике, выносимой на первую страницу газеты "Завтра". Не случайно — его любимые художники Босх и Брейгель, не случайно он увлекался в юности Набоковым и Платоновым.

"Кости царя возят по стране, словно выставку передвижников… Селезнев носит на голом теле орден, взятый у Ельцина, и на вопрос, что у него под рубахой, отвечает: "Вериги!"… "Конгресс интеллигенции", напоминающий клопов под обоями публичного дома… Веселый черт в красных кальсонах скачет по зимней России. Морочит, корчит жуткие рожи, рвет в городах теплотрассы…" — это разве не сатанинский карнавал, схожий с булгаковскими похождениями Воланда и его компании?

Умение подмечать детали у Проханова идет со школьных лет. Весь класс распевал озорной стишок про учителя литературы, вечно ходившего в мятых, годами неглаженных брюках: "Кузьмичишко, Кузьмичишко, где добыл свои портишки? — Было мне шешнадцать лет, подарил мне их мой дед"… Острый глаз студента авиационного института Проханова замечал живописные детали самых казалось бы скучных технологических процессов производства ракет… Лесничий в карельских лесах поражал своих друзей острой наблюдательностью, импрессионистическими зарисовками мира природы… Давние друзья помнят его стихи, рассказывают о знании им сотен древних духовных песен. Он воспевал лад старой России, но, как никто другой среди современников, постигал душу машины. В русской литературе ХХ века, пожалуй, найдется лишь три писателя, сумевших одухотворить технический мир. Это Андрей Платонов, Евгений Замятин и Александр Проханов. Прочувствовав мир техники, они сумели прочувствовать и мир технической цивилизации, мир цельного государства как единого организма. Многое в этом мире они не принимали, многое — отвергали, но до конца остались и государственниками, и знатоками технического мира. Разрушение государства привело Александра Проханова к апокалиптическим мотивам, прежде всего в публицистике.

У Александра Проханова есть свой стиль. Это главное. Мужчина без стиля — бесхребетен и продажен. Свой стиль не продашь, даже если захочешь. Людям со своим стилем можно доверять. Они никогда не выйдут из стиля, будут верны ему, а значит — будут верны друзьям, слову, делу, женщине. Стиль в политике. Стиль в жизни. Стиль в литературе. Есть талантливые, но бесстильные писатели. Они меняют жанры, направления, они работают под читателя, удобны в обращении. Проханов же у одних вызывает восторг, у других — ненависть. Потому что — свой стиль. Не случайно половина знаменитой статьи Нины Андреевой "Не могу поступиться принципами" — это цитаты из Проханова и пересказ его положений своими словами. Не случайно недавний бунт Астраханкиной на партийном пленуме против бесстильных компромиссных лидеров тоже проходил со ссылкой на Проханова. Женщины интуитивно опирались на определенный стиль.

У нас в стране сегодня царит бесстилье. И во власти, и в оппозиции. Это скверно. Лучше самый ужасный стиль, чем хаос. А еще лучше стиль мужества и героизма. Вот почему газета "День" без всякой рекламы, без финансовой раскрутки держала в напряжении всю страну. Это был уже большой стиль. Все, кто почувствовал вкус и силу стиля, тянулись к "Дню". Даже те, кто ненавидел политику, восхищался стилем…

Явление газеты "День" — это самый мощный авангардистский акт русского сопротивления. Она изначально создавалась не по газетным канонам. Помню, в самом начале ее появления нас пробовали учить опытные газетчики. По сути они были правы. Но для традиционной газеты у нас не было ни денег, ни времени, ни связей для раскрутки, ни серьезной политической поддержки. Были только энергетика Проханова и его стиль. Он создал свой краснокоричневый квадрат, предвосхитил объединение всех государственников в один узел. В газету потянулись монархисты, православные, патриоты, коммунисты, националисты. Это был новый центр сопротивления, была новая государственная идеология, где смело сочетались и правые, и левые компоненты, где встретились архаисты и новаторы, коммунисты и националисты.

Уверен, не было бы Александра Проханова — не было бы никакого краснокоричневого, или по-иному — краснобелого сопротивления. Вполне возможно, что и компартия Зюганова не сумела бы выстоять, если бы в самые разрушительные, с 1990-го по 1993-й год на пути горбачевско-ельцинского либерализма не встал "День"…

Оппоненты правы, называя Проханова идеологом двух путчей — августа 1991-го и октября 1993-го годов. Он свою роль выполнил блестяще. Его мистерия была написана превосходно. Подвели режиссеры, пришедшие из недр прогнившей брежневской системы, лишенные воли и энергии, боящиеся ответственности и риска.

И опять трагическое противоречие: его старшие друзья из генералитета и ЦК КПСС — искренние государственники и сторонники империи, но… лишены напора активного сопротивления. Они пересидели в креслах свое время, в нужный момент не нашли себе замену и оказались бессильными перед катившейся с запада волной либерализма. Не нашлось в свое время хунвейбинов для оживления государственной крови… А сверстники из прохановского поколения, не допущенные вовремя до рычагов государства, в массе своей отвернулись от государства и поддержали капитуляцию империи…

Не забудем, что даже такой яростный государственник, как Проханов, лишь в горбачевское время стал сначала главным редактором журнала "Советская литература", а позже, в 1989 году возглавил газету "День".

Лет тридцать не было почти никакой ротации кадров по всей стране — от редакторов художественных журналов до директоров крупнейших заводов, от руководителей НИИ и КБ до руководителей государства — везде пожилое поколение не допускало молодых до самостоятельной работы. А молодым сначала было двадцать, затем — тридцать, сорок, пятьдесят… Сначала у них были проекты и идеи, потом скепсис и равнодушие. Так родилась знаменитая амбивалентность последнего советского поколения и ее идеология — проза "сорокалетних". Можно было еще раскачать лодку новой прозы посреди болота застоя, направить протестную энергию в русло государственности. Не случайно Александр Проханов и стал одним из лидеров этой новой литературной "московской школы".

Чтобы понять природу таланта Александра Проханова, мне понадобилось побывать в древних молоканских селениях Закавказья, куда еще со времен Екатерины были высланы его предки. Из молоканского, а потом и баптистского рода Прохановых вышло немало известных проповедников, духовных учителей. Дед Проханова скончался в эмиграции и похоронен в Германии. Они всегда знали цену слову и владели этим словом. Они были русскими, но с точки зрения Православия — еретиками, вольнодумцами.

Александр Проханов, в отличие от своих известных предков — православный, но, конечно же, гены "русского еретика" крепко сидят в нем.

От него не дождешься смирения, но, может быть, именно такие люди крайне и нужны сегодня?

Таков Проханов. Его читатели понимают, что он — из тех, кто будет стоять до конца.

Может быть, его стиль — это стиль будущей России?!

Мистерия Александра Проханова продолжается. Пусть спотыкаются на политических подмостках его былые герои. Но наиболее мужественные, останутся, а впереди нас ждут новые герои. Это и будут лидеры России третьего тысячелетия.

Наша несколько нервозная критика, извечно преданная групповым направлениям, обязанностям и параграфам разнообразного учительства, нечасто баловала сочувствующим вниманием приход в литературу Александра Проханова, — и то, что писалось о нем, было как бы безразлично-ленивым скольжением по ровной поверхности льда, скольжением на затупленных коньках.

Проханов — писатель очень не похожий на собратьев из своего поколения, он резок и угловат, мужественен и вроде бы излишне холоден, он порой нарочито натуралистичен, а порой лиричен до прозрачности сиреневого апрельского заката.

Мне интересна эта сложность, мне интересна его возбудимость и неожиданность, которая вместе с тем послушна классической эстетике, то есть — я вижу в его прозе дальнюю и близкую связь с великой русской литературой, вижу, как он работает над своим стилем и формой, без чего нет литературы.

Он сделал в прозе уже довольно много, но мне (как читателю) особенно нравятся четыре его вещи: "Дворец", "Последний солдат империи", "Охотник за караванами" и "Мусульманская свадьба". Солдат и офицер на Афганской войне, и вся Афганская эта война с ее нужностью и ненужностью возникли на его страницах как ярчайшие свидетельства жестокой необходимости, трагедии и героизма. И я глубоко убежден, что непростая эта война и советский солдат в ее тяжелом быту, его мужество и терпение, которое свойственно еще лишь немецкому солдату, будут долго восприниматься по новой прозе Проханова, сказавшего сильно и искренне о ее правде.

В торжественный день Александра Проханова хочется пожелать его незаурядному таланту длительной молодости, мужества и энергии.

Со времени демонстрации замечательного фильма "Белое солнце пустыни" у всех в памяти остались замечательные слова: "За державу обидно!" — и соответствующие им замечательные поступки. И я, когда перечитываю произведения Александра Андреевича, все время их вспоминаю. Читаешь их — и действительно становится за державу обидно. За державу, воспитавшую таких героев, как герои его произведений, и таких писателей, как он сам. И у всякого порядочного человека, уверен, пробуждается "по прочтении Проханова" одна мысль: восстанавливать надо державу!

Столь же ярка и его публицистика. Лживая демопресса, первым делом после освобождения от цензуры заведшая свою, гораздо более злобную и нетерпимую цензуру, старается не замечать этих блестящих статей — обращений, кратких статей-эссе, статей-фантазий, ужасающе реальных. Но кое-где она все же проговаривается: я встречал в демизданиях высказывания о том, что стиль Проханова уникален, что его ни с кем не спутаешь — и в качестве примера приводились блестящие, ярчайшие образы его публицистики — скажем, чудесная фраза о свите "Самого" с "карлами и шутами", посвященная празднованию 850-летия Москвы.

Радоваться надо, что такой человек живет рядом с нами. И желать ему многолетия, счастья, творческих успехов!

Первое серьезное знакомство с Александром Прохановым у меня произошло заочно. Я прочитал в "Литературной России" его статью "Трагедия централизма". Это была блестящая работа. Я бы подписался под каждой строчкой. Мне понравилась логика изложения. И глубокая внутренняя боль за то, что сломали тысячелетнее государство. Я был настолько под впечатлением этой статьи, что нашел Проханова и встретился с ним. Беседа еще более укрепила мое уважение к Проханову и его таланту. Мы сдружились сразу. Я очень благодарен судьбе, что мы встретились. Вместе формировали народно-патриотическое движение России. Александр Проханов был настоящим идеологом народно-патриотического движения. Потом мы вместе с ним готовили известное "Слово к народу", первый текст был написан Прохановым. За это "Слово к народу" Александр Руцкой обещал нам по десять лет тюрьмы. Это слово, к сожалению, тогда не успело дойти до сердца каждого, оно было опубликовано накануне августовских событий 1991 года. Все его оценки действительности подтвердила жизнь. Александр Проханов нашел много точных, верных слов. Подписались под "Словом к народу" (кроме двоих, впоследствии струсивших) самые мужественные, самые талантливые люди России — Юрий Бондарев, Валентин Распутин, Вячеслав Клыков, Валентин Варенников и другие.

Позже, работая в редколлегии газеты "День", встречаясь в самых разных условиях, в совместных поездках на Северный Кавказ и в Сибирь, в Ленинград и Ригу, в Калининград и на Урал, мы сошлись еще крепче. Можно признаться, что одно время мы вместе готовили материалы нашего "теневого кабинета", которые публиковали в "Дне". Для меня это было прекрасной школой, я благодарен Проханову за многое.

Я знаю Сашу хорошо и как человека. Мне импонируют его мужество, открытость, абсолютный демократизм поведения, мне нравятся его поведение в компаниях, его добрый юмор, дружеские подначки, острые шутки. Он всегда в центре внимания, веселый острослов, хлебосольный хозяин. Я часто бывал у него дома и потому хорошо знаю его открытую, дружелюбную натуру, притягивающую всех — священников и офицеров, дипломатов и ученых. Мы иногда собираемся — Александр Проханов, Валентин Чикин и я — для того, чтобы обсудить происходящее, сверить свои оценки, посидеть в тиши, эти беседы для меня всегда были очень полезными. Абсолютно определенно могу сказать, что Александр Проханов оказывал влияние на меня, на мое отношение ко многим событиям.

Александр Проханов ведь не просто лидер, он — создатель газеты "День". Газета у него многоликая, смелая, она идет в атаку, идет первой, идет под огонь, под пули… Такую газету не охарактеризуешь одним словом. Это газета-воин, газета-первопроходец, газета-патриот, газета-державник, газета-шприц, газета-укол, газета-набат…

Александр Проханов для меня — абсолютно последовательный государственник. Гражданин и патриот. Державник. Он — духовный лидер оппозиции. У нас таких немного. Проханов, Чикин, Шафаревич, Бондарев, Распутин… Эти люди в своей области являются авторитетами. Им не требуются для своего духовного влияния ни депутатские мандаты, ни чиновные кресла. Они огромны, значимы, весомы и без выборных должностей.

Я не верю, что моему другу Александру Проханову исполняется шестьдесят лет. Хотя у него внуки — красивые и симпатичные. Я хочу поблагодарить Сашу за его дружбу, за его веру в Россию, за его борьбу, за его православные идеалы, за его поддержку русской армии. Дай Бог тебе здоровья и удачи. Уверен, мы всегда будем вместе!

У нас в России сейчас настолько все разгромлено, опустошено, запутано, что невольно возникает такой образ: "Последний солдат на поле битвы…" И тут же вспоминается Пушкин:

Но последний солдат на поле битвы — это и начало новой войны, и выход из положения.

Чтобы не пугать и так уже перепуганных людей от грядущих бедствий на Вселенную, сразу же постараюсь успокоить: война, о которой идет речь в России, имеется в виду бескровная, так что кровь проливаться не будет, ну а трава забвенья — это так говорится, поэтический образ. А в жизни ничего не забывается, главное, чтоб не превратилось в родовую месть. Конечно, таковой на русской земле не может быть.

Что же такое последний солдат на поле битвы?

Это значит, он единственный остался и единственное у него осталось — поле битвы.

Что он будет делать? В первую очередь вспоминать, как все начиналось. Как воевали, что потеряли — и всех и вся ему станет жаль. У последнего солдата есть только любовь и жалость — врагов нет!

Россия и русский народ не должны умереть, ибо в противном случае грозит всему миру гибель, от России зависит спасение всего мира. Пусть наши враги не грозятся, они уже мертвые, и на их костях вырастают наши друзья.

За Веру, Царя и Отечество!

Только верой жив будет человек, только когда у него есть Царь, он не живет "без Царя в голове" и не допускает никаких поступков, которые вредят его жизни, только когда есть Отечество, человек не бывает бесприютным, тогда у него есть и вечное Отечество — Царство Небесное.

Последний солдат не забывает реальной жизни Сегодняшнего дня и смотрит уверенно в Завтра.

Поздравляю главного редактора газеты "Завтра" Александра Андреевича Проханова с его памятным юбилеем, желаю ему здоровья, мужества и никогда не унывать!

На фронте, как известно, бывают полковые священники, они же и духовники, — для того, чтоб, когда крикнет солдат: "Вперед за Родину!" — духовник тут же произнес:

— С Богом!

С Богом за Родину, Веру, Царя и Отечество, дорогой Александр Андреевич!

Митрополит Пететербуржский и Ладожский Иоанн в редакции “Дня”. 1992 г.

Владимир БОНДАРЕНКО. А все-таки ты себя ощущаешь политиком или художником?

А. ПРОХАНОВУ

Советско-китайская граница, Жаланашколь, место боев. 1969

КАЖЕТСЯ, совсем недавно все критики России — и левые, и правые — шумели о "прозе сорокалетних", последнем заметном явлении советской литературы. И вдруг эти мои сорокалетние друзья принялись один за другим справлять шестидесятилетние юбилеи. Исполнилось шестьдесят Андрею Битову и Владимиру Маканину, Владимиру Орлову и Валентину Распутину, Владимиру Гусеву и Эдуарду Успенскому, Тимуру Зульфикарову. Не дожили Юрий Коваль и Вячеслав Шугаев… Двадцать шестого февраля подоспеет юбилей самому энергичному из них — Александру Проханову. А вслед за ним — из месяца в месяц — Леониду Бородину и Борису Екимову, Валентину Устинову и Людмиле Петрушевской, после приблизится к юбилейному рубежу и Анатолий Ким…

Кажется, совсем недавно мы собирались в Кадашевском переулке, в Обществе книголюбов, и говорили о проблемах литературы, о новых героях, о кризисе духовности, надвигающемся на страну… Та встреча сильно напугала литературное начальство, высоких чиновников из Союза писателей, нас чуть не объявили новыми инакомыслящими. А мы всего лишь констатировали, фиксировали, летописали, анализировали, пытаясь предупредить те надвигавшиеся явления, которые и привели к развалу страны. От правды сорокалетних писателей отворачивались замшелые партийные страусы… Потом были наши встречи в каминном зале Дома искусств, у меня на квартире в поселке "Правда". Заболевший Руслан Киреев шлет на очередные посиделки свое шутливое стихотворное послание:

Сегодня это поколение определяет литературу России. Как всю страну, как всю русскую интеллигенцию, подросших сорокалетних катастрофа страны развела в разные политические лагеря, но за редким исключением писатели не озлобились один на другого, сохраняют уважение друг к другу, уважение к таланту, уважение к русской литературе. Не случайно именно бывшие сорокалетние стали инициаторами общих писательских встреч в Ясной Поляне, в тени толстовской веймутовой сосны. Из года в год там встречаются Дмитрий Балашов и Андрей Битов, Владимир Личутин и Владимир Маканин, Анатолий Ким и Леонид Бородин, Руслан Киреев и Валентин Курбатов, Тимур Зульфикаров и Владимир Толстой… Великий классик Лев Толстой каким-то мистическим образом помогает налаживать пока еще хрупкое единение двух литературных галактик.

Когда-то, отвечая на вопрос об общности "сорокалетних", Владимир Крупин заметил: "Да, общность "сорокалетних" чувствую. Сближает личное знакомство и общее дело и возраст. Обычно спорят лишь Личутин и Проханов…" Так и было. И вряд ли кто мог предсказать, что пути близких друзей Александра Проханова и Владимира Маканина разойдутся, а спорщики Личутин и Проханов станут не просто друзьями, а "заединщиками" в самом благородном, духовном смысле этого слова. Когда Проханов, первым из "сорокалетних" замеченный крупными западными издателями, знакомил Маканина с немецкими славистами, никто не мог предсказать, что именно Проханова спустя годы вычеркнут из всех списков рекомендуемых к переводу писателей, а Маканин на немецком книжном рынке найдет самую прочную опору…

Но русская литература живет, не считаясь с политическими убеждениями. И, если в демократических толстых журналах сегодня несомненными лидерами являются Андрей Битов и Владимир Маканин, Анатолий Ким и Руслан Киреев, Людмила Петрушевская и Валерий Попов, то так же несомненно литературный процесс в патриотической галактике определяют Валентин Распутин и Александр Проханов, Владимир Личутин и Леонид Бородин, Анатолий Афанасьев и Борис Екимов…

Проза теперь уже шестидесятилетних пока не демонстрирует усталости и не просит фору в творческом соревновании с нынешними молодыми, не требует уважения к авторитету и скидок за былые заслуги.

Творческое долголетие бывших "сорокалетних" может стать интересной темой для исследования. Поздно взошли, а потому и не торопятся уходить с поля боя. И если прозу "Нашего современника" в минувшем году определяли роман Личутина "Раскол", рассказы Крупина и Распутина, прозу "Нового мира" рассказы Бориса Екимова и Анатолия Кима, то в "Знамени" царили Давид Маркиш и Людмила Петрушевская. Символами этого литературного года, очевидно, станут два романа — "Краснокоричневый" и "Чеченский блюз" — Александра Проханова в "Нашем современнике" и огромный роман Владимира Маканина “Андерграунд, или герой нашего времени” в "Знамени". Два друга-соперника, как Пересвет и Челубей, встретятся на равных в творческом поединке.

Это двадцатилетие — восьмидесятые-девяностые годы — художественно зафиксировано прежде всего бывшими "сорокалетними" — последним советским поколением литературы. Читателям третьего тысячелетия для того, чтобы понять, что случилось с Россией в конце ХХ века, надо будет не в газетах рыться и не архивные документы изучать, а внимательно прочитать прозу этого последнего советского поколения. От "Любостая" Личутина и "Вечного города" Проханова до "Предтечи" Маканина и "Белки" Кима.

А на этой полосе "Дня литературы" я возвращаю вас к публикациям той поры, когда Проханов и все остальные "сорокалетние" активно входили в литературу.

Осуществлен сложный и обширный художественный эксперимент и подготовлена почва для создания литературы новых качеств, нового времени, у которой пока нет своей терминологии, но есть уже свои имена. Более того, думаю, что такая литература частично уже создана и вошла в двери издательств, но тщетно стучится в двери наших толстых литературных журналов. Ее там не понимают и не принимают, долгожданную гостью. Не принимают именно из-за ее непохожести, психологической несовместимости с традиционными представлениями и критериями.

Чтобы не быть голословным, мне, конечно, следует привести примеры, и я их приведу, хотя буду говорить о писателях, с творчеством которых хорошо знаком, понимая, что список можно продолжать.

Владимир Маканин. Писатель хорошо известный, популярный. Тончайший стилист, мастер психологического анализа, на мой взгляд, прямой продолжатель чеховского направления в нашей литературе. Владимир Маканин вступил в пору творческой зрелости. Каждое его новое произведение не похоже на предыдущее, каждое несет в себе глубокое и мощное дыхание современности, хотя понять это и не всякому дано. Владимир Маканин за все последние годы напряженной и продуктивной работы опубликовал всего один рассказ в журнале "Наш современник" — "Ключарев и Алимушкин" — поразительный и красноречивый факт!

Анатолий Ким. В его прозе затейливая словесная вязь очень своеобразно передает философский подход автора к происходящим в мире переменам, и не столько в мире, сколько в отношениях людей. Киму, пожалуй, повезло больше других. Примерно пятая часть из изданного — в основном рассказы — была опубликована в журналах. Почему-то, правда, это были большей частью вещи экзотические, не несущие в себе большого социального накала. С лучшими своими повестями — "Луковое поле" и "Собиратели трав" — Анатолий Ким достаточно помыкался по редакциям, выслушал много добрых слов, но опубликовать их не смог.

Александр Проханов — автор пяти книг, писатель яростного общественного темперамента. Его романы полемичны и дерзки, взгляд точен и предельно пристрастен. Он и сам как человек обладает редкими для многих писателей качествами бойца, потому, видимо, уже несколько лет упорно носит из редакции в редакцию свой лучший, на мой взгляд, роман "Вечный город", роман, в котором создан необычайно интересный тип городского интеллигента, творящего, страдающего.

Анатолий Курчаткин — писатель страстный и непримиримый, умеющий живописать фантасмагорию быта и показывать растлевающее воздействие этого быта на наши души с поразительной убедительностью.

Причин отстранения многих писателей, пишущих на городские темы, от журналов, вероятно, несколько, но одна из них и, на мой взгляд, главная — повторяю, в том, что большинство наших журналов воспитано на психологически традиционной прозе, и всякое отступление от канонов воспринимают эстетически с точки зрения именно этой прозы. Тут вины ничьей нет, если только не начать упрекать время, которое вносит слишком большие и быстрые коррективы в состояние нашего общества.

Их нынче много, пишущих на русском: и киргизы, и белорусы, и казахи, и таджики. Но кореец Ким захотел войти в Русь, поселиться среди "собирателей трав" и охватить жизнь народа не разумом, не логикой, но душой, чтобы сам народ, создавший столь гибкий многоликий язык, принял писателя в свое лоно и признал за родича. А русскому с его "всемирной отзывчивостью" не сложно было приветить пришельца.

По зову души Ким стал писать о рязанской деревне, ибо "собиратели трав" везде едины в своем первородном чувстве.

Произведения Кима все сотканы из видений, череды предчувствий, намеков: их нужно чувствовать, как картину. Он и сам-то таков, вроде бы сентиментально-мягок, с близкой слезой в глазах, но у меня постоянно создается ощущение, когда я вижу Кима, что он как бы ускользает от взгляда.

Ким для меня загадка. Не устаю удивляться, как человек, до семи лет не знавший русского языка, так ярко, с таким благоговением обласкал и впитал в себя в сущности чужое слово и принял его за свое? Это же воистину редкий и чудесный дар, коему стоит удивляться.

Анатолий Ким — художник. И не случайно по стенам его квартиры скачут кони и летают счастливые эльфы. Как бы ни трудно складывалась его литературная судьба, он никогда не покушался стереть пестрые виденья своей юности. Эльфы и кони, земная плоть и необъяснимый дух — постоянные спутники на словесной ниве, где писатель — тот же неустанный и смиренный, затаенный "собиратель трав".

О чем роман Владимира Личутина "Любостай"? О стремлении к целостности. К тому состоянию души, когда она, подобно светочу, окруженному сияющими, расходящимися в беспредельность сферами, охватывает любовью своих милых и близких и дальних своих соотечественников, и весь род людской, и праматерь-природу, и ближний и дальний космос, и то из звезд раздающееся эхо и Слово о мудрости, благе и вечности, которое вторит душе, увеличивает ее непомерно, делает бессмертной. В романе поставлена проблема света, красоты, истины.

Есть несколько способов повести себя в этой растерзанной, лопнувшей по швам реальности.

Много, слишком много адаптантов, готовых примириться, не заметить конфликты и драмы века, свить свое гнездо на дымящейся гранате, прикорнуть на палубе готовой к погружению лодки. Одни адаптанты судный час встретят у телевизоров, за сытым столом, считая деньги, ссорясь с соседом, погруженные в благоглупости. Что им конфликты истории, души, мироздания!

Другие пытаются сшить расползающиеся стальные бортовины нашей цивилизации, соединить огнедышащие кромки любой ценой, даже если в руках гнилая нить, паутина — ею скрепить распадающийся ковчег нашего земного бытия, удержать его на плаву. Стиснуть, сжать мертвеющими губами телефонный кабель, по которому бежит, обрываясь, весть из прошлого в будущее. Эти стремятся обеспечить единство из материалов, лежащих под рукой, хватают со свалок искореженные реакторы, отработанные политические доктрины.

И третий путь, путь романного героя Личутина — Бурнашова. Он, герой, отсекает и отбрасывает прочь все, что связано в этом мире с бедой, тьмой. сатанинством, бездушным железом, ослепшей цивилизацией, оглохшей, равнодушной к слезам сограждан государственности. Все это прочь, в сторону. А собрать по крохам, по крупицам, по драгоценным зернам остатки былой волшебной фрески, осыпавшейся от удара и взрыва. Выбрать из пепелища мерцающую драгоценную смальту и восстановить Лик. Окружить себя, свой малый очаг тонкой, хрупкой, хватающей только на одну его собственную жизнь, одно его единичное бытие, оболочкой, достичь, хотя бы в своем собственном единственном лице, высшего понимания, прозрения, обретения гармонии и единства, построить молекулу индивидуального спасения и счастья — вот в чем сверхзадача Героя.

Он, интеллектуал, историк, писатель, порождение городской университетской культуры, покидает город, этот деградирующий Мегаполис, и уезжает в деревню, к крестьянам, в родной, завещанный благословенный мир. Там народ, там соотечественники, там понятные вещи, непогубленные традиции.

Нет, не напрасны его труды, ожидания. Он уже не одиночка, не фантазер, изобретенная им жизнь имеет развитие, продолжение — у него родилось дитя, вымоленное, дарованное, венец всех его упований, от любимой женщины на любимой стороне, в минуты высшей любви и прозрения.

И, наконец. его творчество, его искусство. Намотавшись за день с косой, топором, натрудившись на пажитях, он к вечеру может работать над книгой. И ему открываются истины родной истории, родного народа, на коих зиждется душа человека и душа мира.

Казалось бы, опыт блестяще удался. Он достиг целостности и нам указал этот путь. И мы вслед за ним — прочь из сатанинского варева современного города, где лживы и болезненны отношения людей, где двулична и двуязыка политика, где гибель всему наивному, доброму и доверчивому. Вслед за нашим Героем — на луга, в деревню, к истокам.

Но, Боже мой, как странно и страшно начинает вдруг раздираться сшитый, сотканный им покров, рушиться белоснежный, воздвигнутый в синеве шатер.

Столь любимый им деревенский люд, родной народ не вдруг, не сразу и не всем скопом принимает его. Одни видят в нем чудака. Другие — капризного барина. Третьи не любят его, даже ненавидят, даже рубят его топором, его, пришедшего на поклон к народу, склонившего перед народом выю. Да по этой вые да топором! Вот тебе и слияние с народом!

И сам народ не гармоничен — в нем противоречия, распри, оборванные концы, непросохшие слезы и кровь, он разорван, растерзан, в нем не найти единства, не найти утешения, а лишь продолжение скорбей.

Город, от которого бежал и скрывался, настигает его, присылает гонцов. Гонец появляется и льет ему на очаг чашу яда. Яд в доме, яд в душе. Яды, от которых бежал, никуда не делись, гуляют в его сознании.

Куда же нам идти, коли путь Бурнашова закрыт? Как избегнуть гроба?

Побег невозможен. Нам предстоит прожить свой век на грохочущем железе, среди железного неба, в железном роторе рукотворной цивилизации. Но смысл нашего пребывания в ней, нашего сотворения нового, более счастливого и разумного мира в том, чтобы, имея дело с железом, не отвергая его, не выплавляя из него обратно руду, внести в наш металлический, жестокий, оставленный духом мир наш дух, нашу веру, наше упование на земное счастье, на возможность цветения, и этой верой и упованием одухотворить, освятить грозные объемы вмененного нам бытия. Этим подвижничеством, не единичным, а всеобщим, всенародным, всеобщим усилием духа, превратить сталь в свет, камень в хлеб, воду в вино, жестокие гимны машине и оружию в светлые хоралы, обращенные к любимой женщине, другу, собратьям и сотоварищам, к народу и Родине, к матери-природе, к звездам небесным. Чтобы сквозь рокот угрюмых двигателей, технотронный визг и скрежет роботизированной культуры зазвучало "Радуйся, благодатная!" — и на этот зов откликнулась всякая ожившая, воскрешенная душа.

Святые различались, как различаются сейчас писатели. Были святые — страстотерпцы, были святые — молчальники, были бунтари разного рода. В каком-то смысле нынешнее время перехватило у церкви эту инициативу. Мы вспоминаем их жизненный путь, их биографии, их подвиги, их страсти — скажем старым словом — и действительно нам это помогает выжить, как в свое время помогали людям выжить дни святых. Тут нет противоречия с церковью. Литература тоже духовна. Духовное русло литературы инициировалось церковью. В этом перехвате инициативы нет ничего обидного ни для той, ни для другой стороны. Дни святых остаются. Но факт — есть факт. Мы собираемся в дни великих писателей, чтобы выжить. В этом смысле Лев Толстой нам важен… Анатолий Ким прекрасно сказал о том добром начале, которое Толстой видел в человеке, но мне хочется добавить: прежде всего нас поражает в Толстом мощь… Мощь таланта, мощь жизни. Внутренняя смелость браться хоть за пьесу, хоть за роман, хоть за рассказ. За что угодно… За собственную жизнь, что, безусловно, самое тяжелое. Сделать из своей жизни легенду. Не легенду дуэльного выстрела, а сделать ее личным усилием, личной трагедией…

Среди открываемых Маканиным типов мне особенно интересен тип провинциала, являющегося в Москву, — отражение непрерывного, размытого в веках притока свежих, полнокровных сил с русских окраин в центр. Являлись целыми семьями, родами, селами, почти целыми областями. Гнездились в столице, создавая в ней свою Россию, свою державу, уменьшенный рисунок огромного, размытого между трех океанов чертежа. Поэтому-то в "маканинских" московских квартирах, московских конторах, московских лабораториях и общежитиях видна вся Россия. Дышит Урал, волнуется оренбургская степь, зеленеет уссурийская тайга. И эти пришельцы — вовсе не те, недавно описанные межеумки, между городом и селом, между водкой и молодкой, бремя для села и для города, предмет наших литературных сожалений, оплакиваний, возведенный чуть ли не в национальный тип и характер. Нет, маканинские провинциалы из своих городков и поселков садятся на скамьи столичного университета, занимают посты в НИИ, рассчитывают баллистику ракет, строят, думают, вкалывают, гоняют на машинах, обзаводятся семьями, без особого комплекса перед столицей, ну, разве лишь с самым малым, с самым тайным, дающим силу их честолюбию, направляющим их неистраченную в провинции энергию.

Маканин создает свою оригинальную философию, свою "метафизику".

Слежу за его эстетикой не менее пристально, чем за социологией. Он мастер коротких, чуть условных диалогов, в которых, как в магнитных ловушках, улавливает плазму сильных и жарких состояний его ирония, обращенная не только на персонажей, но и на себя самого, позволяет ему сохранять выгодную дистанцию между творцом и действом, заглядывать в это действо со всех сторон и вдруг в финале снимать эту дистанцию мгновенным, разящим приближением, слиянием, и в этом стремительном, сверхскоростном слиянии много истинной боли, иногда до слез.

Я люблю мир Маканина, жесткий, структурный мир, в котором он по открытым ему одному законам заключает хаотический рой явлений, непроизвольных человеческих действий. Он строит свою кристаллическую решетку, превращает перенасыщенный раствор современной социальной Среды в четкие кристаллы своих рассказов, повестей и романов. Конечно, народная жизнь — не кристалл. Она — стихия, неочерченная, огнедышащая. Но всякий, кто хочет ее узреть, не опалив при этом глаза, строит свой собственный уникальный прибор, вставляет в него свои стекла, свои горные хрустали, свою уникальную оптику. Загляните в новую книгу Маканина напряженными, ждущими чуда глазами, и прибор заработает.

На мой взгляд, лучшая маканинская вещь — это "Голоса". Да, она фрагментарна, да, она не имеет конца. Но лично мне это внушает надежду, что рано или поздно Маканин вернется к ней и напишет — нет, не конец, у книг такого рода не может быть конца, — продолжение.

Давно освободился от беллетристических пут Андрей Битов, а, скажем, Анатолию Киму они, по моему ощущению, мешают. Мне остро интересно все, что делает этот писатель, я отдаю должное той непомерно трудной формальной задаче, которую он поставил перед собой в "Белке", но из всего, что я читал у него в последнее время, мне больше всего пришлись по душе этюды о Владимире Лидине и безвременно умершем поэте Александре Орлове. Первый напечатан в "Литературной учебе", второй — в "Дружбе народов". Работы эти исполнены вдохновенно и ярко.

После "Живой воды" "Сороковой день" В. Крупина многим показался спадом, но для меня эта вещь, беспощадно-откровенная, вольная и страстная, явилась предвестником нового плодотворного этапа в работе писателя. Я и сейчас думаю так, хотя произведения, которые Крупин опубликовал после "Сорокового дня", надежд моих, признаюсь, не оправдали. Они тоже и откровенны, и вольны, но… как бы это сказать поточнее? Чересчур, что ли, откровенны. Чересчур вольны. "Свободная" — или "открытая" — проза тем и хороша, что свободна от всяческих регламентаций, но ведь и она подчиняется законам искусства, наипервейший из которых — чувство меры.

В 1967 году в "Литературной России" появился рассказ никому не известного писателя "Свадьба". Трагическая история времен войны: любовь парня и девушки, ненависть к врагу, гибель, смерть и красота — чудовищная в огне этой смерти. В рассказе были достоверность и в то же время какой-то неподдельный, трогающий душу романтизм, от которого литература и читатели отвыкли. Рассказ "Свадьба" был замечен, он выделялся, его перечитывали, переводили.

Тогда было написано уже много, но напечатаны лишь "Свадьба" и несколько рассказов и очерков в областных газетах.

Александр Проханов по профессии авиационный инженер, работал в НИИ. Инженерия оказалась не главным в жизни, оставил, пустился в путешествия, работал в лесничестве в Карелии, водил туристов в Хибины, бродяжил с геологами по Туве. Все это — от страсти узнавания Родины, ее прошлого, ее будущего. Концы и начала — старики в ветхих избах, затерянных среди лесов, и ураганные скорости самолетов в поднебесье — соединение, слияние, неустанное движение, один путь. Редко кто из молодых писателей приходил в литературу с такой цельной и отчетливой, своей темой.

Тема Проханова — родная земля, народ, его корни, недра. Красота и радость, пребывающие в народе от века. Все это у Проханова слито и органично, все кровное. Почти физиологическое чувство Родины. Не сомневаешься в том, что он именно так чувствует, так видит и так верит.

В первых книгах Проханова "Иду в путь мой", "Желтеет трава", "Кочующая роза" — в крестьянах, рыбаках, партизанах, в старухах и детях, в молодых влюбленных женщинах, в каждом — выразились так ненатужно, легко, как бы ненароком, а потому чрезвычайно убедительно лучшие черты народного характера, те черты, которые относятся, говоря старомодно, к святому началу русской души: доброта, душевная мягкость, мечтательность и отвага.

Кроме умения заглянуть человеку в нутро, то есть кроме таланта человековедения, Проханову свойствен талант художника — его леса живут, его реки дышат, его воздух, снег, ненастье, поля исполнены живописной, пластической силы.

Страсть не покидает Проханова — страсть постижения Родины — значит, будут новые книги и в них любовь людей, рождения, смерть, шумящие леса, радость.

И его всегда будут узнавать сразу. Он заметен. Прочитайте эту книгу и убедитесь.

Афганистан, перевал Саланг, 1985 год.

ПЕРВЫЙ РАЗ Я ОБРАТИЛ внимание на Александра Проханова в предперестроечный период. Сознательно не обновляя свои тогдашние впечатления, могу сказать следующее. Как все мы понимаем, использованное в ту эпоху понятие “застой” было неточным (чтобы не сказать больше). Жизнь вообще не может “застаиваться”.

Призрак исчерпанности и краха бродил по всем просторам всесильной все еще сверхдержавы. Не выразить это, делая молодой интеллектуальный театр (а я тогда был занят именно этим) было невозможно. Выразить — как? Через чьи тексты? Опираясь на классиков, которые, мол, все писали вперед на века, и надо только прочесть? Уязвимость подобных подходов для театра, чей воздух всегда современность и уникальное в современности — понятна. Но что тогда? Точнее — кто?

Масса талантливых людей из либерального лагеря упивалась призраком исчерпанности и краха. Это было отвратительно и бесперспективно. Остро или сдержанно фрондирующая группа говорила не о крахе и исчерпанности, а о якобы имеющемся “молодом напоре”, сдерживаемом теми, кто целиком в прошлом. Говорила скучно. Мелко. В самом общем и единственно для меня (тогда и сейчас) значимом плане — несовременно. Что оставалось? Как ни странно — оставался поздний, мягко говоря, неровный Ю.Бондарев с его болью, апокалиптичностью, ощущением борьбы и беды. Но это легко можно было списать на возраст и ролевые функции — мол, уходят “эти” и свой уход представляют как сверхкатастрофу. Нужно было нечто молодое, недвусмысленное, готовое бороться и — ощущающее и впрямь почти апокалиптический масштаб вызовов.

Тогда меня и познакомили с творчеством А.Проханова. Где-то в это же время (уже началась та самая перестройка) Алла Латынина назвала Проханова “соловьем Генерального штаба”. Она хотела этим подчеркнуть дефекты данной творческой фигуры. Но для меня подобная метафора была вовсе не клеймом, а скорее наоборот. Исчерпанность, крах должны были найти антагониста. И чем Генеральный штаб хуже других? Может, он, этот штаб, примет вызов? Тогда — в каких формах, с опорой (неминуемой в случае принятия таких вызовов) на каких “соловьев” и какие “трели”?

Прочитав Проханова, я испытал сложное чувство. В чувстве этом разочарование и уважение определенным образом переплетались. Я не увидел никакого “соловья Генерального штаба” — и в этом для меня был минус. Я увидел молодого преемника Бондарева, причем единственного преемника, несущего в себе тот же заряд “беды и борьбы”, государственности и понимания того, как далеко зашел распад, и сколь масштабны предстоящие испытания. Я бы определил это как экзистенциализм с опорой на государственность. Или же — “государственность как Я”. Это уязвимо и интересно одновременно. Уязвимо — поскольку экзистенциализм всегда удушается государственностью. Экзистенциализму нужен бунт. Ему нужно кричать свое “нет!” некоей сверхмашине, массам и аппаратам. Государственность же хочет большего, чем экзистенция с ее Я. Она хочет “мы”, хочет “эйдосов” — “соловьиности” в сочетании с тем, что она способна без лжи и натяжек “трелями” своими “подпитывать” (направлять, корректировать, сопровождать, насыщать, вдохновлять — суть не в этом).

Слабость и сила Бондарева и Проханова были в том, что составляло ядро осмысливаемой ими Ситуации. Маяковский мог петь Отечество как “Весну человечества”. Они хотели того же (каждый по-своему, конечно), но Весны не было. На дворе была глубокая дождливая осень. И — где-то рядом — страшная, ледяная зима.

Было еще одно различие в государственническом экзистенциализме Бондарева и Проханова. “Госэкзистенциализм” Бондарева опирался на живой” свой опыт Большой Победы. Опыт своих лейтенантов, отбросивших и добивших чужие злобные силы. И как только сам, в отдельности от этого опыта развертывающийся “госэкзистенциализм” Бондарева давал срывы, к нему приходили его лейтенанты (не виртуальные, а те, с кем жизнь свела на поле беды и Победы) и говорили: “Парень, окстись!” В отличие от Быкова, Астафьева и других, Бондарев своих лейтенантов не предал. У Проханова этого бесценного для “госэкзистенциалиста” опыта Победы: большой, нешуточной, настоящей, лично причастной — не было. Он гонялся хоть за каким-то подобным опытом по всему свету. Но судьба предлагала вместо Сталинграда — Афган. “Песок — плохая замена овсу”.

Наконец, сказать, что Алла Латынина была совсем неправа, тоже было бы неправильно. Соловьиные трели ГШ тоже в какие-то моменты улавливались. Но это были очень надрывные (нет, даже не фальшивые, а именно надрывные, причем почти нескрываемо-надрывные, с вкраплением “брехтовских отстранений”) — трели. И они плохо сочетались с “госэкзистенциальными” модуляциями. Я вынес из общения с прохановскими произведениями достаточно сложный и противоречивый опыт. Я понял, что речь идет о чем-то крупном, интересном, внутренне безумно неоднородном. Но ставить не стал.

Встретились мы с Прохановым впервые через несколько лет — в разгаре и ударе так называемой “перестройки”. Я был начинающим автором цикла “О механизме соскальзывания”. Он — уже маститым писателем, главным редактором журнала “Советская литература”. Передо мной сидел интеллигент — явно не в первом поколении. Человек едкий, современный, явно все понимающий. И — именно “госэкзистенциалист” до мозга костей. Причем какими-то творческими инстинктами чувствующий, что скоро придет его “звездный час”. Вот-вот придет. О воспевании Генерального штаба и иных сущностей подобный человек с ясным умом, очень концентрированной внутренней ироничностью и едкостью, вполне адекватным восприятием современности не мог помыслить на уровне глубокого, нутряного серьеза. По одной лишь причине — он понимал, что это не Генштаб, а труха.

По отношению, конечно же, к масштабу им осознаваемых вызовов. Воспевать же труху — это всегда надрыв, всегда коктейль из стеба и пафоса. И художник скрыть такого надрыва не может. А если скроет — значит, пишет умом, то есть он уже не художник. Проханов был на порядок умнее БОЛЬШИНСТВА из тех, кто занял к тому времени позиции в “советско-патриотическом” лагере, увы, современными, тонкими и умными людьми не перегруженном. Он был в этом лагере почти “белой вороной”. А вовсе не почитаемым “соловьем”. И это тоже было понятно с первого взгляда. Понятно было и еще одно.

Советско-патриотический сегмент нашей элиты формировался в застой весьма специфическим образом. Преимущественно (подчеркиваю: преимущественно, а не на сто процентов!) по полицейскому принципу. Шеф политической полиции получал задание “пугать Запад” некими ужасными (шефу подконтрольными) патриотами и выторговывать уступки.

Затем пугало убирали — или в лагерь, или в чулан. И так — до новой необходимости. В этой ситуации неполицейской могла остаться либо какая-то иная патерналистская группа, либо — совсем невыявленная “низовка”. Иных патерналистских групп было немного — партийная (как-то адекватная империи) и военная. Проханов был, очевидно, в военном (частично военно-партийном) сегменте совпатриотического патернализма. И потому — был чище и свободнее, современнее, открытее патриото-полицейских фигур.

Непартийный… Лишенный закомплексованности… Не связанный одиозными зацикленностями, он был многообещающей фигурой сразу во многих смыслах. И совсем многообещающей фигурой — в условиях перестроечного угара. Вот-вот что-то должно было состояться. И это состоялось, когда была написана “Трагедия централизма”. Эта статья Проханова очень впечатлила меня и политически, и… художественно… Да, именно художественно! И дело было не в том, что статья была прекрасно написана — четко, сухо, яростно, обнаженно, без патетических стебных коктейлей и каких-либо надрывов или трелей. Дело было в другом.

И это другое непонято и нераскрыто. И не может быть раскрыто вне введенного мною понятия “госэкзистенциализм”. Статья отражала и выражала время не только политически — образно. И — символически даже. “Звездный час” Проханова наступил! И это был “звездный час” госэкзистенциализма вообще. Ибо только в одной ситуации госэкзистенциализм преодолевает свою внутреннюю противоречивость — когда ВСЕ против государства, а один беззащитный индивидуум, одно Я — кричит этому: “нет!”.

Этот-то момент и наступил, когда государственный развал стал набирать обороты. Когда все машины, все аппараты, все информационные системы, парадоксально — ВСЕ ГОСУДАРСТВО (против которого экзистенциалист стихийно всегда “развернут и заострен”) работает на развал и против себя. И экзистенциалист может сказать: “ВЫ ВСЕ — за развал, а Я ОДИН против. ВЫ ВСЕ против государства (вы — массы, аппараты, “силы”, государство фактически, все “машины”, Система), а Я ОДИН — за”. Вот тут-то государственность и экзистенциализм соединяются, обнаженная шпага “против” становится шпагой “за”, а мунковский крик “нет” становится криком “да”.

Государственность и экзистенциализм находились в равновесии (редкий момент в истории!), средства были адекватны беде. Шероховатости на этом фоне были, но они были именно шероховатостями. Да их и было-то не так много! Но главное, конечно, не в этом. И не в том, что в погоне за осовремениванием архаической оппозиционной печати возникли “чреватые” в дальнейшем элементы копирования чужого стиля и интонации (которые, конечно же — политический фактор!)

Главное было в том, что экзистенциализм и государственность долго в симбиозе находиться не могут даже в уникально-благоприятные для этого симбиоза (в катастрофизме своем!) эпохи. Как не может долго главной нотой быть крик. Пораженная катастрофой общественная группа готова собраться под знаменами того, кто наиболее ярко выразил это “нет!” государственной катастрофе. Но дальше группе нужны “да”. Более того, группа — больна. Катастрофа никогда не прибавляет здоровья. Пушки 1993 года тоже не оздоровили климат в этой группе, как и поход на выборы “на крови” и все, что за этим последовало.

Экзистенция подсказывает — это порча, скверна, это “не то”. А государственность ищет державных вождей. В точности по тому анекдоту. Человек потерял деньги. Лихорадочно проверяет все карманы, кроме одного. Ему говорят: “А этот-то ты почему не осматриваешь?” А он отвечает: “Боюсь! А ВДРУГ И ТАМ НЕТ?”

Тем самым повторяет себя на новом витке коллизия “соловья Генштаба”. Хорошо быть “соловьем” некоей сущности, которая СУЩЕСТВУЕТ. Тогда, назовите это с издевкой “соловьем” или всерьез “жрецом” — есть право петь от СУЩЕСТВУЮЩЕГО ИМЕНИ и по СУЩНОСТНОМУ ПОРУЧЕНИЮ. Но если вместо сущности труха, если имя — блеф, а поручение — мистификация, то… То все зависит от ума и того, как твоя экзистенция связана с сущностями, по поводу которых приходится выдумывать это самое “от имени и по поручению”. Если нет ума — можно заливаться трелями и не замечать, что “гонишь пургу”. Но у Проханова ум есть. Если нет экзистенциальной связанности с Державой, то можно блефовать, мистифицировать и делать гешефт. Но у Проханова есть экзистенциальная связанность с державным эгрегором, есть живая боль по поводу возможности реальной государственной гибели. Долго быть одиноким криком, самодостаточным очагом бунта против бунтарства, грозящего государственной гибелью, невозможно. А становиться “соловьем Чего-то”, не обманывая себя, что это Что-то — суть Ничто, не дают ум и экзистенциальная связанность с державным эгрегором.

Между тем, для экзистенциалиста (государственнического — редкая разновидность — или любого другого) всегда есть соблазн провзаимодействовать с Ничем, уже не уговаривая себя, что это Ничто есть Что-то. И тогда крик переходит в смех, а смех переплетается с патетикой, а все это вместе, падая в Ничто, рождает радующие и пугающие причудливые фантомы, в которых гаснет Реальное.

Но поскольку Реальное, твоя Родина — и есть любовь, то гаснущие сполохи не чаруют, а пугают. И боль любви возвращает в Реальное. И тут же начинается неискренний “соловьиный цирк”. Экзистенция говорит: “Фальшь!” Государственность говорит: “Надо воспевать борцов!” А кто борец? Этот?! Да-да, конечно, он! Да-да, конечно, это обретенный Генштаб!! Но почему не получаются трели? И внутренний голос говорит: “Да потому, что это не Генштаб, а Штаб-ген!” И пугает собственный смех, и горечь смеха гасят патетической патокой. Но горечь не исчезает, а нарастает. А вместе с нею — боль за Державу. И необходимость найти Реальное там, где его нет. И гипертрофированное утверждение Реальности того, что отсутствует. И страх: “А вдруг и там нет?” И ведь действительно нет! А ты гипертрофируешь! И не веришь! И еще больше гипертрофируешь! Отсюда еще один виток надрыва. Страх и точное внутреннее понимание ряда несоответствий — вот что рождает этот надрыв. А надрыв рождает усталость. И тогда шестидесятилетний юбилей начинает восприниматься в чем-то еще и через призму этой усталости. Что в существующей ситуации абсолютно недопустимо. И к чему нет никаких оснований. То есть — просто совершенно никаких.

Вокруг идет какая-то новая жизнь: скверная, больная, но другая и новая. Требующая, чтобы на нее обратили внимание. Один пример. Вот-вот “номенклатурная советскость” частью совсем уж обратится в воспоминание, а частью специфически впишется в новый формат действительности. Впишется под одним всеобъемлющим лозунгом: “Фиг вам, а не ватники!” Между тем ватники более, чем актуальны (или то, что их заменяет в новой, стремительно накапливающей нищету реальности). Вот-вот начнутся первые толчки чуть ли не “новой пролетарскости”! И кто здесь окажется по какую сторону баррикад?

Таких примеров масса. Общественная группа, к которой надо обращаться, до которой надо доводить информацию и оценки, кристаллизуется не в лучшем формате. И этот тип кристаллизации определяется не только базовыми свойствами ядра этой группы. То есть с уже упоминавшейся мною “полицейскостью” большей части поздней совпатриотики. Хотя и это обстоятельство существенно. Можно круто проклинать некий МОСТ. И воспевать лидера державности. Но если лидер державности лежит под МОСТом, то госэкзистен- циализм проделывает весь путь от раннего романтизма с его революционным бунтарством до “Балаганчика” Блока и бекетовского “В ожидании Годо”. То бишь лидера…

И все же нам никуда не уйти от ответа — почему в этой среде не сформировался лидер. Что, среда вообще бесплодна? Почему не сделан решающий шаг от госэкзистенциализма к чему-то большему? Не созданы каналы вертикальной мобильности, поднимающие наверх доброкачественный материал? Сильно повреждена сама группа? Создан климат, в котором не может вырасти что-то стоящее — как в загрязненной воде не может вырасти здоровенный осетр, а вырастает только ротан?

Тогда кто создал этот климат? И кто не создал другого? Климаты ведь не Зюгановы создают! Что делают СМИ — обслуживают свою общественную группу, потакают ее худшим инстинктам, преобразуют ее, отстаивают лучшие свойства, формируют новые качества?

Между Экзистенцией Государственности и Реальностью — вещество Истории. Это вещество ждет. Оно плюет на шестидесятилетний юбилей — и правильно делает. Оно не слушает ссылок на усталость, отвергает надрывы и знать не хочет ни о каких исчерпаниях. Именно оно, это вещество, эта тонкая субстанция бытия — не дает задохнуться экзистенции и не дает протухнуть реальности. Это вещество фильтрует гнилые миазмы действительности и не дает им заразить экзистенцию дьявольским хохотом, циничным глумлением над своим собственным идеалом.

Все главные встречи еще впереди — по ту сторону юбилея. Экзистенциальная государственность — прожита. Получен опыт, совершены ошибки, достигнуты результаты. Впереди новые встречи. И главная из них — встреча с самой Историей. Встреча без дураков, без делегируемых посредников и статистов. Это главная встреча в любой человеческой жизни. Если человек ждет этой встречи и идет к ней — он молод. Когда она произошла — он бессмертен. И тогда смешно юбилярничать. Веря в Проханова и видя, на каком распутье он оказался, я, отвергая юбилярные жанры, с радостью пью за молодость, предстоящую еще главную встречу и путь к этой встрече. И за своего друга Александра Проханова.

ЧТО БЫ Я ПРЕДПРИНЯЛ, сидя в высоком кресле главного редактора всемирно знаменитой газеты “Завтра” и вдыхая несказанный аромат своей собственной великой славы?

Прежде всего, я регулярно учинял бы нежные экзекуции своим сотрудникам, в первую очередь — заместителям. Например, я заботливо спросил бы одного из них: “Ты на кого работаешь, голубь, когда сочиняешь хвалебную до небес статью о романе Георгия Владимова “Генерал и его армия”, который тут же получает демократскую премию то ли Букера, то ли Пукера, то ли Какера?.. Ты кого поддерживаешь, ангел подколодный, когда ставишь в номер стихи безвестного графомана, который, вишь ты, грозится, что, как Кутузов отступающих наполеоновских солдат, он заставит коммунистов жрать конину? Ведь тогда у нас в редколлегии состоял сам товарищ Зюганов, коммунист № 1-бис. А таким коммунистам, как Бушин, конина в охотку. Он еще весной 43-го года на фронте под Сухиничами жрал ее, как и все братья-славяне, в обмотках, так, что за ушами пищало. Где тогда был твой графоман?.. Ты кого прославляешь, болезный, когда захлебываешься от восторга по поводу позорной постановки в Малом театре деревянной пьесы Солженицына “Пир победителей”? Шолохов писал о ней, что ее форма “беспомощна и неумна”, а если говорить о сути, то “поражает какое-то болезненное бесстыдство автора”. Неужели для тебя творец бессмертного “Тихого Дона” меньший авторитет, чем сочинитель уже ныне, при его жизни, никем не читаемых гроссбухов? Да ведь и сам он еще в известном письме к IV съезду писателей СССР в мае 1967 года отрекся от этой пьесы, а теперь видит, что власти-то никакой в стране уже не существует, никакого надзора за приличием нет, скоро без штанов ходить будут, и он полез на чердак, разыскал там замшелую рукопись, стряхнул полувековую пыль и с тем же болезненным бесстыдством помчался в Малый… Соображаешь ли ты, что делаешь, аспид, когда на первой полосе нашей газеты в день Красной Армии в одном ряду с портретами великих русских полководцев от Александра Невского до Георгия Жукова помещаешь — или это не ты? — портрет адмирала Колчака? Да это же беспримесный американский наемник! Почитай хотя бы, что писал о нем в “Нашем современнике” Вадим Кожинов. Он не только называет по именам его заокеанских советников и инструкторов, но и приводит дотошные цифровые данные о полученных из США военной технике и снаряжении: винтовки, пулеметы, пушки, шинели, связь…

Александр ПРОХАНОВ среди членов ГКЧП после их выхода из “Матросской тишины” в феврале 1993 года.

Что важнее: когда тебя помнят после смерти человека три, как, например, Бродского, или когда ты всенародно известен при жизни, как Проханов? Я, например, выбрал бы последнее. Потому что “как Проханов” — это настоящее, реальное, конкретное и… всенародное, а не решенное тройкой Букеров: издать после смерти, считать бессмертным…

Бессмертный в смертной жизни — это Проханов. Говорят, в войнах с той и другой стороны всегда погибают лучшие, а по их трупам на вершину прорываются ничтожества. Проханова я знаю лет 30. Он не выходил прежде и не выходит сейчас из боя на истребление, из лобовых атак, из смертельных схваток, — а все не труп. Хотя мог им стать тысячу раз. Фигурально и буквально. Почему так?

Ты можешь быть гениальным, допустим, шахтером, но закрыли шахту — и ты ничто. Ты можешь быть гениальным Бродским, гениальным Шнитке, даже гениальным Березовским, но у тебя нет Родины, и ты — ничто. Ты можешь быть Генеральным секретарем, первым президентом СССР, но ты Горбачев — и ты ничто. Сколько раз закрывали “шахту”, на которой работал Проханов? На ТВ, в толстых журналах, в издательствах, на радио? Закрыли Союз писателей, КПСС, разогнали Армию, сам СССР разрушили, а Проханова не превратили в ничто. Почему так?

Каждая нация спасается по-своему. Евреи во всех странах живут в подполье, изъясняются кодом, понятным только им. Русские — “душа загадочная”. Она ковалась в тысячелетней борьбе с захватчиками. Она непотопляема и несгораема, как корабли великого Макарова. Корабль по чертежам Макарова — это сотни отсеков: отсек, в районе которого пробоина, держит беду своими стенками, не позволяет затопить другой отсек и весь корабль; отсек, в котором случился пожар, выгорает полностью, не давая огню распространиться дальше. Такова русская душа, такова Россия-корабль. Таков Проханов.

Души всех людей приходят на эту землю за счастьем, и только души православных русских приходят сюда страдать: “Бог терпел и нам велел”. Вот почему: “За одного битого двух небитых дают”. Это про нас, про русских. Это о Проханове, человеке глубоко верующем.

Сегодня в России то ли 100, то ли 200 политических партий. Что это? Это 100–200 дорог в никуда. А еще секты, и в конце каждой — тупик. А еще банды — от тюрьмы не зарекайся… Проханов не состоит ни в одной из них. Но даже если бы и состоял во всех политических партиях, сектах и бандах сразу, то все равно оставался бы Прохановым. Русский патриот навеки, от рождения своего до смерти, записан в одну уникальную партию, которая называется — РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК. Вы не сможете сказать: “американский”, “немецкий” или “английский человек”… Проханов уникален, как всякий РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК.

Нет безвыходных положений, есть неправильный выбор. В нашей жизни правильный выбор сделать всегда легче, чем неправильный. В самом деле, при всех вариантах, при сотне дорог: выбирай Родину, и ты никогда не ошибешься — вот и весь секрет Проханова. Это под силу каждому. Но только особым характерам дано следовать этому очень простому, очень правильному выбору. Гении начинаются, когда выбирают Родину. При этом время, в котором живет человек, ни при чем.

Проханов хочет остаться только в своем времени. Он останется. Навсегда останется в Афганской войне, как остался великий Верещагин в войне за освобождение Болгарии. И когда какой-нибудь новый Петров-Водкин или Васнецов будут осмысливать Москву августа 1991 года и сентября-октября 1993 года, то ближе к центру они тщательно выпишут красивого русского, чем-то похожего на Проханова. Он однажды заказал себе высоту, которую, может быть, невозможно преодолеть. Но каждый день он идет ее штурмовать, и каждый день взлетает все выше, и видит оттуда дальше других. И это, слава Богу, неостановимо.

Во глубине рязанских рощ… Октябрь-93. Владимир ЛИЧУТИН, Владимир БОНДАРЕНКО, Дуся ЛИЧУТИНА, Евгений НЕФЕДОВ, Александр ПРОХАНОВ и кот Гошка.

Саня, друг сердешный! Русским поэтам всегда доставалось по голове, чтобы отбить память. Но мелкие человеченки извека впились, как клещ, в недра народа и не понимают, что дни пережитые хранятся в сердце. А душа — мир недосягаемый для самого изощренного изуверца. Ну что ж, встал с земли, отряхнулся, да и вновь за русское дело, за долгую, вроде бы безрадостную, изнуряющую работу, кою никогда не прикончить, пока за кремлевскими стенами сыто поуркивает дворный медведь, захмелевший от власти. Ты сам по доброй воле вызвался и вступил на стезю служения, впрягся в воз бесконечного устроения, чтобы разбавить гнетущую темь, что угнездилась за окнами, и раздуть хоть малую искру света.

Вот и опять год пролетел с октябрьского народного восстания, когда "Белый дом" очистился через пожар, оделся в нетускнеющие святые ризы, видимые только посвященным. Лучше бы Ельцин разметал его по кирпичикам, стер в труху и на том месте насадил парк, хотя и тогда бы не загасить, не утаить священного места.

Сидим, поем, уже захмеленные:

В представлении о том, что такое человек и что такое судьба человека, я в силу, может быть, моего восточного происхождения, осознаю двойственность судьбы. И каждый человек проживает свою жизнь под знаком двух начал. С Александром Прохановым я встретился очень давно, в самом начале своего литературного пути, тогда и его путь только начинался. В то давнее время в этом очень талантливом человеке, интереснейшем писателе я сразу ощутил двойной путь его судьбы.

С одним из этих его жизненных путей я сошелся очень близко. Сашу я помню с первого нашего знакомства. Это был молодой сильный блистательный завоеватель Москвы из провинции. Парижский Люсьен в московском варианте. Мы с ним встретились на вечеринке у Володи Маканина, познакомились. Я его полюбил и воспринимал всегда как такого сильного пришельца из провинции в столицу. С большой таинственной миссией. Одну из этих миссий я распознал сразу: это была его литература. В дальнейшем раскрылась и вторая дорога его судьбы — это его вхождение в политику. Когда стало ясно, что Россия вовлечена во все мировые процессы, и распадение последней мировой империи на национальные конгломераты становилось очевидным, у нас с Прохановым были на эту тему разговоры. Он, может быть, тоже это ощущал, но все дарованное ему свыше мастерство, незаурядный талант он поставил на службу тому, чтобы противиться распаду империи. Я ему откровенно говорил: Саша, нам не удастся остановить распад, как бы мы ни старались. Надо готовиться к неизбежному. Он сказал: нет, я буду бороться… Затем он создал газету “День”. Пригласил меня быть членом редколлегии. Но я хочу говорить не об этом.

Мы с Сашей Прохановым как-то вместе съездили в Польшу. И там я заметил этот конфликт Проханова, как он сам его обозначил — между политическими реалистами и “филологическими людьми”. Он мне в поездке много говорил о своих расхождениях с “филологическими людьми”. Как пример он приводил своего друга Володю Маканина. В Польше на нас напали люди из “Солидарности”, они набросились на Проханова как на имперского идеолога… И я там встал перед всеми этими польскими лидерами и сказал: зря вы так Проханова воспринимаете. Это прежде всего замечательный русский писатель, и ему на этом творческом поприще предстоит много свершений. То, что он уже сделал — является подлинной литературой. Если вы будете относиться к нему только как к политику, то вы просто ничего в нем не поймете. Мы все должны воспринимать Александра Проханова как замечательного художника.

Еще в нем мне очень симпатична одна черта его личности: мне как мужчине, художнику, поклоннику красоты, всегда нравилось в Проханове умение общаться с женщинами, умение чувствовать женщину. Самые красивые женщины обожали Проханова…

Как бы и что бы о нем ни говорили сейчас, Александр Проханов не разгадан временем. Я всегда с восторгом вспоминаю его элегантный блистательный дар русского Рыцаря. Я всегда знал, что Саша Проханов наиболее полно раскрывается в своей эстетической ипостаси.

Одну его жизнь определяет политика. Он сторонник сильной России, сильного государства. Сторонник машины и государства. Где все должно быть разумно, где все должно идти от центра к периферии. Он мне часто любил говорить о государстве, как о совершенном линкоре. Где все взаимосвязанно и все должно работать четко и слаженно. И тогда мы будем непобедимы и могучи…

Другая его жизнь определяется прекрасными женщинами, тонким вином, тонкой чувственной красотой мира, бабочками, запахом цветов, лесными просеками, европейской живописью. Он создатель изящной словесности в особой ее ипостаси.

Думаю, что как бы ни сложилась в дальнейшем политическая жизнь, какое бы он место ни занял в политической реальности России, я лично навсегда остаюсь его сторонником, другом в его второй художнической жизни, спутником по дороге познания красоты этого мира.

Под конец я просто хочу рассказать один из эпизодов, которые подтверждают то, что я сказал о Саше Проханове. Был какой-то пышный юбилей Союза писателей СССР и нам всем давали какие-то ордена. Это было время, когда Бондаренко нас всех обозвал “сорокалетними”, “московской школой”, и нам вдруг всем дали ордена. Мы пришли в Кремль. Там были Володя Маканин, Орлов Володя, Крупин — тоже Володя, и другие наши друзья. Мы сели в задние ряды, и тут с опозданием вбежал Проханов. Загорелый, откуда-то с Африки, он зашел, увидел нас, сел рядом со мной, и мне говорит: “А ты знаешь, где у женщины находится аппендицит?” Спрашиваю недоуменно: “Где?”. Отвечает нам всем: “Как войдешь, так слева…” Мы все целым рядом засмеялись. И нас засняли все телекамеры. И вечером в программе “Время” показывают серьезный идеологический разговор на трибуне и целый ряд смеющихся сорокалетних писателей: Проханов, я, Маканин и другие. Это был такой диссонанс всему официозу. Но ведь Проханов на самом деле всегда такой…

Для меня Саша Проханов всегда остается талантливым художником, несмотря на то, что сейчас по телевидению он выглядит таким опечаленным, серьезным, иногда даже крайне усталым человеком. Но я знаю, что в душе он по-прежнему тот же озорник, эстет, ценитель красоты и чувственности, ценитель изящной словесности и изящных бабочек. Я думаю, что наш путь до самого конца мы пройдем вместе, в общем служении красоте мира!

Грозный, 1995 год.

ОНИ УШЛИ с озаренной площади, от танков, боевых машин, шумного солдатского многолюдья, в тихую окрестную улочку, где стояли небольшие одноэтажные домики, кирпичные, добротные, окруженные заборами с железными, крашенными в зеленое и синее, воротами. Одни из ворот были приоткрыты, и Кудрявцев вслед за хозяином — чеченцем вошел во двор. На земле, на снегу, падая из окон дома, лежали полосы света. Под навесом под сквозной, перевитой лозами крышей был накрыт стол. На длинной клеенке в фарфоровой миске дымилось мясо, зеленели груды пахучей травы, круглились огромные помидоры. В стеклянных вазах светились груши и яблоки, свисали до самой клеенки темные гроздья винограда. Стояли бутыли с черно-красным домашним вином. Вокруг стола хлопотали, расставляли тарелки, сметали с лавок сырой липкий снег молодые женщины, которые, увидев гостей, засмущались, заулыбались и куда-то исчезли, как тени.

— Прошу, дорогие гости! Посидите, покушайте с нами! — приглашал их темнокудрый хозяин, широким жестом указывая на застолье, на длинные лавки, на которые два шустрых с бедовыми глазами мальчугана укладывали толстые шерстяные подушки, шитые черным и красным узором. — Чем богаты, тем и рады! — произнес он русскую поговорку, улыбаясь, желая угодить гостям.

В стороне, в темном углу заснеженного сада дымилась и краснела жаровня. В отсветах виднелись молодые мужские лица, темные усики, быстрее глаза, ловкие сильные руки, клавшие на уголь шампуры с гроздьями шипящего мяса. Молодые люди издалека поклонились, сделали приветствующий взмах руками, и Кудрявцев заметил, как над огнем сверкнули часы на браслете.

Они рассаживались под виноградными лозами на теплые удобные подушки. Взводный жадно и весело смотрел на горячую еду, на резные черно-изломанные лозы, сквозь которые дышало холодное близкое небо, на открытую освещенную дверь, где на мгновение возникали смеющиеся девичьи лица. Солдаты, стесняясь, боком пролезли за стол, осторожно поставили у ног автоматы. Их глаза, приоткрытые рты, чуткие носы были нацелены на обильные, остро пахнущие яства.

Из дома двое подростков вывели под руки старика в бараньей папахе, в длинной, похожей на кафтан телогрейке, в стеганных, обутых в калоши сапожках. Старик был белобород, белоус. На сморщенном лице выделялся сильный горбатый нос. Подслеповатые глаза были прикрыты косматыми седыми бровями. Старика подвели к Кудрявцеву, и старейшина пожал капитану руку своими холодными костлявыми пальцами:

— Дудаев кто?.. Дурак!.. На Россию замахнулся!.. Ему говорили, — Джохар, ты сбесился? С Москвой дружить надо! Москва Чечне все дала. Нефть дала, города, ученых людей. Сколько Москву дразнить можно? Она терпит, терпит, а потом ударит. Вот и дождался! Чеченцы с русскими братья на все времена. Я сказал Исмаилу, — Пойди, приведи русских!.. Спасибо, что пришли!

Пока старик говорил, его дрожащие холодные пальцы сжимали горячую ладонь Кудрявцева.

Словно он хотел для пущей убедительности передать через пожатия переполнявшие его мысли. Тот, кого старик назвал Исмаилом, пышноволосый, смуглолицый чеченец, почтительно кивал, всем своим видом выражая почтение.

— Он ходил на прием к Дудаеву, — сказал Исмаил, когда старик умолк, и подростки отвели его за стол, бережно усадили на узорную подушку, — Все прямо в глаза сказал. Мы думали, его убьют. Джохар правду не любит. А его с почтением на “мерседесе” домой привезли.

Кудрявцев, месяц назад собираясь с войсками в Чечню, очень слабо представлял, кто такой генерал Дудаев. Его портрет в щеголеватой пилотке, с колючими кошачьими усиками в золотых генеральских погонах, не вызывал у него враждебности, а лишь раздражение, как и многое из того, что являла собой удаленная от гарнизона реальность, запаянная в телевизионную колбу. В этой колбе случались непрерывные скандалы, утомительные склоки бесчисленные смерти, изнурительные выборы, бессмысленные дебаты, выступления надоевших артистов и усталых несмешных шутников, мелькали говорливые лишенные пола существа и некрасивые, выставлявшие напоказ свое дряблое тело певицы. И среди этой разноцветной, как нефтяные пятна жижы, среди ярких и ядовитых разводов мятежный чеченский генерал был одним из многих, кто являл собой разложение и распад. Кудрявцев, офицер, посвятивший себя служению, не понимал причин этого разложения, не находил его глубинных истоков. Был почти равнодушен к чеченскому генералу, казавшемуся ничем не хуже и не лучше других, русских, украинских, казахских, отпавших от великой армии, отломивших от нее сочный ломоть, жадно этот ломоть проедавших.

Стоя в степи на подступах к Грозному, разглядывая в бинокль туманные микрорайоны, слушая разведсводки и радиоперехваты, Кудрявцев изменил свои представлена о мятежном Дудаеве. Генерал постепенно превратился для него в противника, обладающего войском. Однако это войско не в силах было устоять перед натиском полков и бригад, и должно было рассыпаться, как рассыпается глиняное, покрытое трещинами блюдо с глазированными цветками и ягодами, когда бьют по нему молотком.

Теперь в сумраке зимнего сада, окруженный огнями, грудами пахнущего голубоватого снега, глядя на близкие виноградины, в каждой из которых теплилась малая золотая искра, Кудрявцев подумал о Дудаеве, как о чем-то уже прошедшем, исчезнувшем, что растаяло и пропало, едва в город вошла могучая колонна бригады.

Все расселись. Стол наполнился красивыми дружелюбными людьми, каждый из которых словом, взглядом, или жестом старался выразить расположение гостям. Передавал ножи и вилки. Наливал в граненый стакан вино. Клал на тарелку ломоть вареного, окутанного паром, на белой скользкой косточке мяса. Или просто издалека улыбался, прижимал к груди руку, кланялся, если встречался глазами с Кудрявцевым.

— Дорогие гости, воины нашей армии! — чернокудрый Исмаил поднялся, держа в руках налитый вином стакан. Он был мужественен, красив со своими смоляными кудрями, белой рубахой, золотой цепочкой на крепкой округлой шее. Напоминал киноактера. Его речь, торжественно-дружелюбная, и одновременно властная, выделала его среди остальных. Он был главный, хозяин дома, ему мгновенно подчинялись. По его взгляду и жесту молодые люди кидались и приносили ему то чистое полотенце, то миску с кусками мяса, то еще одну расшитую цветной шерстью подушку, — Дорогие братья! Приветствую вас за этим новогодним столом в простом чеченском доме! Вы далеко от ваших семей, от ваших матерей и сестер. Мы — ваши братья, ваши самые близкие родственники. С Новым Годом!

Он поднял к губам стакан, пил темное, уменьшающееся в стакане вино, двигая сильным смуглым кадыком, и цепочка у него на шее дрожала. Кудрявцев выпил свое вино, — испытав наслаждение от терпкой душистой сладости. Мягкая теплая струя пролилась в него, и он через мгновение почувствовал, как легчайший сладкий дурман коснулся его глаз.

— Пожалуйста, угощайтесь, — сосед Кудрявцева, любезный пожилой чеченец с седеющей щеткой усов достал руками из миски кусок мяса. Отряхнул с него капли жира и сока и, держа за косточку, бережно положил на тарелку Кудрявцева, — Барашка попробуйте, очень вкусно! — Он смущенно улыбался, словно просил у Кудрявцева прощение за эту бесхитростную, бытовавшую среди близких людей манеру брать мясо руками. Кудрявцев улыбался в ответ, принимал его ухаживания. Ел горячее, вкусное, пьянящее мясо, запивал его терпким вином.

Солдаты, которых он привел с собой вместе с лейтенантом, жадно набросились на еду. После походной, набившей оскомину каши с тушенкой уплетали мясо, овощи, пили вино. Смеялись, распускали свои напряженные мускулы, крутили головами, о чем-то спрашивали, охотно отвечали. Один был тот самый худой контрактник, кто несколько часов назад изображал Снегурку, танцевал на корме “бээмпэ” голый по пояс, пел разухабистые куплеты. Сейчас контрактник набивал рот мясом, не успевая прожевывать, по-собачьи глотал непрожеванные куски, давился, но не мог оторваться от еды. Снова набивал щеки, словно боялся, что чудо кончится, и его, не успевшего утолить свой голод, уведут из-за стола.

Другой солдат был деревенский круглолицый мордвин, серьезный и сдержанный. Ел неторопливо, степенно. Отрезал от мяса ломти, тщательно жевал, запивал маленькими глотками вина. Вежливо улыбался, кивал головой говорившему с ним соседу.

Кудрявцев мимолетно подумал, не слишком ли увлекло его гостеприимное застолье. Не лучше ли встать, отблагодарить радушных хозяев, отправиться на рекогносцировку по окрестным улочкам. Наметить места для размещения боевых машин. Выставить “блоки”, пушками и пулеметами в полутемные, с редкими огнями проулки, обороняя площадь, вокзал, железнодорожную колею, по которой через некоторое время подойдут морпехи. Он несколько раз порывался встать и вернуться на площадь, где скопилась и сгрудилась боевая колонна. Но такой вкусной была еда, такими приветливыми были хозяева, что он каждый раз оставался. Хватал пучки душистой травы, отпивал из стакана вино.

— Я сам — преподаватель пединститута, — наклонился к Кудрявцеву пожилой благовидный сосед, — Я тщательно изучал отношения Чечни и России. Имам Шамиль в конце концов подписал мирный договор с царем, признал вхождение Кавказа в Россию. Это было во благо Чечне. Все, кто пытается внести раздор между нами, являются врагами чеченцев. Их нужно судить, как врагов народа! — он твердо положил руку на клеенку, на его пальце блеснуло обручальное кольцо, и Кудрявцев старался понять, из кого состоит эта многолюдная семья. Кто здесь деды, отцы, дети, кто дядья и племянники, а кто просто соседи, приглашенные на званный ужин.

— А что, действительно Дудаев творил здесь бесчинства? — спросил Кудрявцев, чтобы этим вопросом поддержать разговор. Ибо мысли его были о другом. Ему было хорошо и спокойно. Безлистные виноградные лозы с черными узлами и почками коряво, с резкими изгибами, накрывали сквозной шатер. Снег медленно таял, благоухал, словно разрезанный свежий арбуз. Сквозь изгородь виднелся малый, озаренный участок площади, белый, сияющий, с музыкой, голосами, сверканием елки. Казался краешком зажженной хрустальной люстры, под которым продолжался несмолкаемый праздник.

— Люди пропадали бесследно! — сосед сокрушенно качал головой. Его седые, щеткой, усы горестно шевельнулись, — На прошлой неделе русскую девушку на улице убили и бросили. Боялись вслух громкое слово сказать. Меня самого сутки под арестом держали. Спасибо вам, что пришли. Дудаев, говорят, удрал в горы, а то и в Турцию. Наступит покой и порядок.

Когда я пришел впервые в рабочий кабинет Александра Проханова у него дома, я обомлел, потому что все стены от потолка до пола были покрыты стеклянными сверкающими коробками, в которых что-то, как волшебная электрическая сварка, мерцало и блистало. Это были бабочки. Их были тысячи. Таких кабинетов в Москве больше, по-видимому, нет. Проханов сидел рядом среди этих бабочек, как какой-то волшебник, колдун, демиург. Я спросил его, что это за коллекция? он объяснил, что эта коллекция собрана им самим. Она не куплена в магазинах, Она собрана во время его странствий по континентам. Он, оказывается, посещая поля сражений, одновременно не только раскрывал там свой блокнот, но и раскрывал свой марлевый сачок. С этим марлевым сачком он промчался через все континенты. Когда он писал свои романы о войне, о сражениях, о геополитической экспансии, о советской империи, одновременно это были романы о бабочках. В каждом из романов была своя бабочка.

Я спросил его: в чем природа этого увлечения? Откуда такая страсть? Он рассказал мне, что в юности был охотником, он любил поохотиться со своей тульской одностволкой, пострелять… Он охотился в основном на зайцев и рябчиков. Охотничьи страсти привели как-то на Енисей.

И когда он летел на резиновой лодке по стремительным протокам, готовясь стрелять уток, вместо уток взлетел журавль. И он не разобравшись, подстрелил журавля. Это Проханова страшно потрясло, он отложил в сторону ружье и больше никогда за него не брался. Больше он никогда не проливал живую теплую кровь Так сильно на него подействовало убийство журавля… Но, очевидно, страсть к самому процессу охоты, к гонкам, приключениям — осталась. И он стал охотиться за бабочками…

Проханов как-то шутя или серьезно сказал, что такая страстная и мучительная любовь к бабочкам у него потому, что бабочка является его тотемным зверем. У одного тотемный зверь — медведь. У другого — крокодил. У третьего — черепаха. У четвертого — волк. А у него, видимо, бабочка. Когда развивалась спираль природы, он, может быть, произошел от бабочки. Его род — под покровительством бабочки. Отсюда привязанность. Молитва на бабочку как на маленькую крохотную икону. По-моему, Розанов писал, что жизнь бабочки является огромной метафорой жизни человека. Вылупившаяся из яичек гусеница, этакий червячок, отвратительный и слепой, жирный и кольчатый, он свою червячью жизнь проводит в пожирании — все время ест и ест. Человек в пору молодости тоже живет плотью, живет земными страстями. Он тоже потребляет материю. Потом гусеница как бы засыпает. Вьет себе кокон и остается там, внутри. Она создает сама себе саркофаг, гробницу, и во гробе живет целую вторую жизнь. Так и человек, очень часто, насытившись всем, тоже погружается в свои греховные сны. Живет в смерти — в разгулах, в своих пороках… Потом вдруг этот кокон, в какой-то момент, с первыми лучами весеннего солнца раскрывается — и оттуда выходит не мерзкий червяк, а дивное, божественное существо. Оказывается, за время спячки произошло Преображение. Претворение греховного, мерзкого. плотского существа в чудное восхитительное создание. Так и человек приходит к духовной мудрости, отбрасывая плотские страсти и обращаясь к Богу. Тогда уже сама бабочка почти не питается, лишь немного своим хоботком пьет нектар цветов и так поддерживает свое существование. Как и отшельник, монах, мудрец, лишь чуть питаясь нектарами, продолжает свою жизнь.

Эта метафора служила Проханову как бы оправданием его грешной земной жизни. Проханов считает, что если на бабочек смотреть внимательно — на орнамент крыльев, на сложные узоры, на их сложнейшую цветовую палитру, сочетание красного, белого, желтого, голубого, то увидишь, что эти древнейшие существа таят на своих реликтовых крыльях раннюю топографию земли, карты древнейших миров, исчезнувших континентов. Каким-то образом молодая земля отпечаталась на крыльях бабочек…

Александр Проханов рассказал мне, что каждая из бабочек его коллекции является крохотным листом из его путевого дневника. На них записана вся его жизнь. Прохановские встречи, разговоры, увлечения. Бражничество, стрельба, потеря друзей, трагедии и драмы стран, где он оказывался. Все, что висит на стенах — это дневник его жизни. Я попросил вспомнить какие-то конкретные эпизоды.

Первой он мне показал бабочку палевого туманного цвета, на крыльях которой были серебряные скважины, капли горячего расплавленного свинца… Большая, красивая, нежная бабочка. Он сказал, что поймал ее руками на юге Анголы в лагерях СВАПО. Сразу после мощного бомбового налета. Бомбили лагерь южноафриканские самолеты. На воронки, оставленные от взрывов, еще дымящиеся, заволакивающие все пространство всей адовой химией взрыва, с окружающих лесов слетались бабочки. Поразительно, что эти чистейшие создания любят ядовитые запахи от взрывов. Они стали садиться на горячую землю прямо у края воронки, дурели, пьянели от запахов бомбы. И Проханов спокойно руками брал опьяневшие создания и закладывал в страницы боевого блокнота.

После этой бабочки Проханов показал другую, пойманную в Пакистане, бледно-желтую, с тонкими орнаментами, похожими на поблекшие фрески. Этот парусник был пойман в окрестностях Исламабада, когда Проханов вместе с группой “Надежда” ездил туда вызволять попавших в плен русских воинов и среди них Александра Руцкого. Он дожидался в пакистанской гостинице встречи с Хекматияром, одним из лидеров афганских моджахедов, было много времени, он выходил утром в испепеляющую жару и в долине, где чахли деревья, ловил сачком этих утонченных, высушенных на солнце парусников.

Еще показал ничем не примечательную крохотную, как ноготок, голубянку. Ее вообще трудно было разглядеть в коллекции. Проханов сказал, что это единственная бабочка, которую он поймал в Афганистане за все время своих шестнадцати поездок. Обычно там, где он оказывался, были горы, скалы, выжженные пустыни, не было растений. И эту бабочку он поймал на южном склоне Саланга, недалеко от места, где несколько дней назад сожгли колонну наших грузовиков. Скалы были черными от копоти взрывов и пожаров. И сама крохотная бабочка, если посмотреть пристально, тоже была покрыта налетом гари…

Я всмотрелся в красивого огромного черно-зелено-золотого махаона: а это чудо откуда? Оказалось — из Никарагуа. Там был дом, на берегу Атлантики и рядом — цветущий куст. На него садились сотни бабочек. Они это куст как бы обнимали, целовали. Одну из них он зачерпнул своим сачком. Черно-золотой с зелеными шпорами махаон напоминает ему сандинистов, бои в сельве…

Коричневая, шоколадная красавица с белыми глазами была им поймана в Эфиопии, когда он летал туда на засуху с грузом продовольствия. Эфиопия вымирала, были страшные лагеря с беженцами из Эритреи. Там шел мор, люди были, как скелеты библейские. Когда он оказался в этом обезумевшем от голода лагере, на его сытое белое тело стали прыгать голодные насекомые. Целая туча насекомых, соскучившихся по крови. Наши летчики грузили вымирающих беженцев и перевозили в южные районы, где была вода и был хлеб. Летчики высадили Проханова на три часа в эфиопских джунглях, и он ловил удивительнейшие экземпляры обитательниц этих диких мест.

Так каждая коробка с бабочками переносит Проханова в его войны, в его путешествия, в его рискованные приключения. Читая его геополитические романы, мы познаем не только историю красного империализма, красного взаимодействия со всем миром, но и энтомологическую картину мира. Бабочки возникают в его новом романе, посвященном событиям 1993 года. Герой перед смертью отправляется в подмосковные леса и там их ловит. Бабочка появляется и в его последнем, пока неопубликованном романе “Чеченский блюз”. Бабочка — на фоне погибшей в боях на вокзале в Грозном моздокской бригады…

Вот таков он, тотемный зверь Александра Проханова.

Я ее не открывал двадцать с лишним лет. Открыл я ее в момент, когда вернулся из промозглой черной Москвы, после митинга, после резиновых дубинок, когда на улице скрежетали милицейские машины, падал старик с разбитым лицом, когда грохотали стальными щитами милицейские заслоны и происходила страшная, отвратительная стычка, драка власти и народа.

Я вернулся с этой катавасии усталый, с болью под ребром, куда меня ударила резиновая дубина, и, спасаясь от этого ужаса, этой кромешности, открыл эту папку, и на меня глянули многоцветные, таинственные витражи, которые когда-то, в другой эре, в другом тысячелетии писал другой, неведомый, почти забытый мною человек: я сам, уже исчезнувший, многократно исчезавший. Смотрел на эти челноки, плывущие по голубой воде, на этих женихов, на их разноцветных коней, я смотрел на эти пирующие застолья, где сидели казаки среди золотых самоваров, глядя на золотых карасей, и удивлялся: неужели это я рисовал? Неужели в моей душе был этот рай, этот мир, эта красота? Оказывается, да. Эти рисунки появились в моей жизни загадочно, я не могу объяснить их появление в моей судьбе. Я никогда не был художником, я не учился рисовать, не держал в руках кисти. Я был сначала инженером, потом лесником, потом писателем. И все-таки я решился. Лист бумаги покрывал своими письменами, своими иероглифами. И вдруг… начал рисовать. Произошло это, повторяю, как наваждение, как чудо, как будто кто-то сзади подошел и прикоснулся своим перстом, пальцем к моей голове и сказал: “Рисуй!” И вдунул в мое тело энергию. Я стал рисовать. Я бросил свои книги, я бросил свои бумаги, я бросил свои летописи. Я рисовал днями и ночами, я засыпал на три часа, под веками у меня плыли многоцветные витражи и лубки, я просыпался с одним желанием опять кинуться к столу, к акварелям, и писать эти картины. В этих картинах, так мне казалось тогда, так я думаю и теперь, отразилось уникальное, краткое состояние души, души, которая перед тем, как кинуться в испытания мирские, перед тем, как окунуться в кипящий, клокочущий, ртутный, серный котел реального мира, она как бы пошла очищаться, скажем, в райские кущи, набираться там света духовного.

В ту пору я был религиозный человек, сейчас я не могу о себе этого сказать, я более чем светский человек. Тогда я был религиозный человек, я искренне верил в Божественное провидение, в силу творящего добро и любовь божества, я исповедовал, с одной стороны, и такую языческую веру моих пращуров, и христианскую православную веру близких ко мне предков. К тому времени я был любящим мужем, молодым отцом, у меня родилась дочь, я ощущал мистическую красоту, силу, связанную с продолжением рода своего в бесконечности, с тем, что одна часть рода моего, исчезнувшая, на самом деле она никуда не исчезла, а смотрела на меня, следила за мной, живущим, со своих таинственных небес-высот, другая часть рода, которая должна будет уйти от меня в грядущее, будущее, она рождалась на моих глазах. Это был, повторяю, мир мистики, красоты, любви к России, к Родине, к русской деревне, к фольклору, к моим предкам. И я это странным образом овеществлял в своих рисунках. Я рисовал год, наверное, и этими рисунками хотел проиллюстрировать свою первую фольклорную книгу.

Потом это кончилось, это кончилось в одночасье. Я начал свой очередной рисунок, вечером его не закончил, лег спать. Утром я встал совсем другим человеком: я больше не притронулся к рисункам, краски мои до сих пор где-то трескаются, сохнут в глубине моих ящиков, в моем хламе, где-то там лежит, наверное, засохшая, с остатками того мазка — красного или золотого мазка — кисть, я больше не тронул их и больше никогда в жизни не рисовал.

После этого судьба кинула меня на войны, на локальные конфликты, в индустрию, на атомные станции, я взял фотоаппарат свой, свою оптику, пронесся по окровавленному миру, континентам, Африке, Азии, я снимал трупы, я снимал горящие кишлаки, деревни, я снимал атакующие вертолеты, я снимал лица, искаженные ненавистью, болью, страданием, непониманием, я стал сам другим человеком абсолютно.

И вот я продолжаю этот опыт, я продолжаю это движение в самых таких угрюмых, сорных, черновых и непознанных ситуациях мировых и изумляюсь: для чего судьба двигает меня по этим ландшафтам, по этим плацдармам, какой опыт я добываю на этих грязных, окровавленных улицах среди батальонов, шагающих через всю катастрофику мира, почему мне больше не дано окунуться вот в эту красоту, вот в эту мистику, вот в этот ангельский мир полета? Я думаю, что, наверное, в душе человека, любого человека, наверное, присутствуют и рай, и ад. И в сокровенных уголках нашего сознания присутствует этот рай, в каждом человеке, но не каждому, видимо, дано этот рай посетить, какие-то угрюмые, сатанинские силы уводят нас за пределы этого рая и помещают нас среди этих огнищ, пожаров — страшных, мировых. Я думаю, что, может быть, если Бог даст и мне доведется дожить до глубокой старости, до немощности, до бессилия, и меня оставят похоти мира, страсти мира, жажда неутолимая, жажда познания, в котором тоже много больного, много такого неистового, и я каким-то немощным, бессильным стариком буду сидеть в какой-то тусклый, дождливый московский вечер и опять развяжу узелки этой папки, выну своими немощными руками, своими бессильными перстами эти рисунки, разложу их на столе, быть может, тогда я пойму по-настоящему, что есть жизнь, что есть добро и зло, что человек есть некая загадочная сущность, помещенная в этот загадочный и все же божественный мир..

Настали мрачные дни, когда кажется, что исчезли воля и мужество, когда унижение и гнет встречают два ответа: самоубийство и голодовку.

В эти дни закрадывается сомнение: сохранился ли в нас дух Аввакума, суворовских солдат и красноармейцев, бросавшихся под немецкие танки?

Но остается — надежда, пока есть люди, подобные Александру Андреевичу Проханову.

В эпоху общей капитуляции они продолжают свою индивидуальную войну. Еще 50 лет назад таких были миллионы, сейчас — их, может быть, всего несколько человек.

Но то, что эти единицы все же есть, дает надежду — их снова будут миллионы.

Пусть не сейчас, пусть в другом поколении, но до потомков будет донесен дух несдавшейся России — такими ее солдатами, как Александр Андреевич Проханов.

4 марта 18.30

Большой зал

Центрального Дома литераторов

Газета

“День литературы”

проводит

ВЕЧЕР

РУССКИХ

ПИСАТЕЛЕЙ

Ведущие — Александр ПРОХАНОВ

и Владимир БОНДАРЕНКО

Справки о билетах — по тел. 247-13-37

245-96-26

Сегодняшний Проханов не пародируем как писатель и публицист — утверждаю это не по причине дружбы иль службы, а потому, что все его вещи последних лет — это такая горечь и боль о беде народной, когда пересмешничать или ерничать — грех и глупость. Вместе с тем, юбилей — то событие, где всегда непременны добрый настрой, какой-нибудь легкий розыгрыш. Вот почему и сегодня эта колонка — традиционно на своем месте. А гостят в ней на этот раз известные классики, один из которых конкретно назвал Александра Андреича в своем великом творении, а остальные — тут же продолжили тему, чем вольно или невольно высказали пророческие суждения как бы о нынешнем юбиляре…