На северных широтах рассвет наступает рано.

Бомбардировщики только покидали берлинское небо, а первые солнечные лучи уже разгорались на востоке. В утренней тишине огромные черные столбы дыма поднимались над кварталами Панкова, Вейсензе и Лихтенберга. При низкой облачности трудно было отличить мягкий солнечный свет от отблеска пожаров.

В пелене дыма, дрейфующей над развалинами, возвышался в окостеневшем, жутком великолепии город, подвергшийся таким страшным бомбардировкам, каких не знал ни один другой город Германии. Он почернел от сажи, покрылся оспинами тысяч воронок и кружевами скрученных балок. Огромные дома смело с лица земли, а в центре столицы были уничтожены целые кварталы. Широкие дороги и улицы превратились в изрытые воронками тропы, змеящиеся между горами строительного мусора. И повсюду остовы зданий таращились пустыми глазницами окон.

Обрушившаяся вслед за бомбами масса сажи и пепла засыпала руины. В глубоких каньонах битого кирпича и искореженной стали безмолвно клубилась пыль. Пыль неслась и по широкой Унтер-ден-Линден между редкими, случайно уцелевшими зданиями банков, библиотек и дорогих магазинов. Липы, давшие название улице, стояли обнаженными, свежие почки сгорели прямо на ветвях. Бранденбургские ворота высотой с восьмиэтажный дом, выщербленные и изрезанные осколками, возвышались на двенадцати массивных дорических колоннах напоминанием о былых триумфальных шествиях. Соседняя Вильгельмштрассе, вдоль которой тянулись правительственные здания и бывшие дворцы, была засыпана мусором и осколками стекла. Номер 73, прекрасный маленький дворец, служивший резиденцией германским президентам до воцарения Третьего рейха, сгорел дотла. Когда-то его называли миниатюрным Версалем; теперь у колоннады портика валялись разбитые вдребезги морские нимфы, прежде украшавшие фонтан, а с верхнего карниза склонялись над замусоренным двором две обезглавленные статуи рейнских дев.

В квартале от дворца среди груд щебня стоял весь в шрамах, но целый номер 77 — трехэтажное желтовато-коричневое здание в форме буквы «L». Над каждым входом парили сверкающие позолотой, израненные осколками орлы, сжимавшие в когтях венки со свастиками в центре. Фасад щеголял внушительных размеров балконом, с которого на мир обрушивалось множество безумных речей. Имперская канцелярия, канцелярия Адольфа Гитлера, не пострадала.

В верхнем конце разбитой Курфюрстендам возвышался деформированный остов когда-то фешенебельной церкви памяти кайзера Вильгельма. Стрелки на обуглившемся циферблате остановились ровно на 7.30; это время они показывали с того ноябрьского вечера, когда бомбы уничтожили тысячу акров города.

В сотне ярдов от церкви раскинулись «джунгли обломков» — всемирно известный Берлинский зоопарк. Аквариум был разрушен полностью. Террариуму, жилищам гиппопотамов, кенгуру, тигров и слонов, как и дюжинам других построек, был нанесен серьезный ущерб. Окружающий зоопарк Тиргартен, знаменитый парк в 630 акров, превратился в пустырь с огромными воронками, заваленными мусором озерами и частично разрушенными посольскими зданиями. Когда-то парк был естественным лесом с пышными деревьями. Сейчас большинство из них сгорело и повсюду торчали безобразные пни.

В северо-восточном углу Тиргартена громоздились самые «живописные» берлинские руины — результат не союзнических бомбардировок, а немецкой политики. Огромный рейхстаг, здание парламента, был преднамеренно подожжен нацистами в 1933 году, а в поджоге обвинили коммунистов, тем самым предоставив Гитлеру предлог для захвата абсолютной, диктаторской власти. На осыпающемся портике над шестью колоннами входа, обращенного к морю мусора, почти поглотившему здание, можно было прочесть почерневшие высеченные слова: «Dem Deutschen Volke» — «Немецкому народу».

Когда-то перед рейхстагом стоял скульптурный комплекс, тоже разрушенный, весь, кроме одного элемента — колонны высотой в 200 футов из темно-красного гранита на массивном основании. После пожара 1933 года Гитлер приказал ее переместить, и теперь она стояла в миле от рейхстага на Шарлоттенбургер-Шоссе, ближе к центру оси восток — запад — автомагистрали, пересекавшей город приблизительно от реки Хавель на западе до конца Унтер-ден-Линден на востоке. В это мартовское утро лучи восходящего солнца осветили позолоченную статую на вершине колонны: крылатую фигуру с лавровым венком в одной руке и штандартом Железного креста в другой — статую Победы, не тронутый бомбами изящный берлинский мемориал посреди заброшенной земли.

Над измученным городом сирены завыли сигнал отбоя. Закончился 314-й рейд союзников на Берлин. В первые годы войны налеты были единичными, но сейчас бомбардировки практически не прекращались: американцы бомбили днем, военно-воздушные силы Великобритании — ночью. Количество разрушений увеличивалось почти ежечасно и достигло ошеломляющих масштабов. Взрывы бомб превратили в пустыню более десяти квадратных миль застройки — в десять раз больше, чем площадь Лондона, разрушенная люфтваффе. Три миллиарда кубических футов обломков завалили улицы — все вместе могло бы составить гору высотой более тысячи футов. Почти половина из 1 562 000 берлинских зданий понесли тот или иной урон, каждый третий дом был или полностью разрушен, или непригоден для проживания. Людские потери были так высоки, что их никогда не удастся точно подсчитать, но по меньшей мере 52 000 человек погибли и вдвое больше были серьезно ранены. Это в пять раз больше убитых и тяжело раненных, чем при бомбежках Лондона. Берлин стал вторым Карфагеном, а агония еще не наступила.

Удивительно, что люди вообще смогли выжить в этом царстве опустошения, но среди руин, противореча здравому смыслу, продолжалась «нормальная» жизнь. Двенадцать тысяч полицейских все еще несли службу. Почтальоны разносили почту; газеты выходили ежедневно; не прерывалась телефонная и телеграфная связь. Мусор вывозился. Были открыты кинотеатры, театры и даже часть разрушенного зоопарка. Берлинская филармония заканчивала сезон. Универмаги проводили распродажи. Продуктовые лавки и булочные открывались каждое утро, прачечные, химчистки и парикмахерские не испытывали недостатка в клиентах. Работали метро и надземка; немногие не пострадавшие от бомбежки бары и рестораны были переполнены. И почти на каждой улице, как и в мирное время, слышались пронзительные голоса берлинских цветочниц.

Может быть, самым удивительным было то, что работало более 65 процентов крупных берлинских заводов и фабрик. Почти 600 000 человек имели работу — вот только добраться до места работы было непросто. Дорога часто занимала несколько часов. Улицы были запружены транспортом: сплошные объезды, снижение скорости и аварии. Из-за этого берлинцам приходилось рано вставать. Все хотели добраться до работы вовремя, потому что американцы, сами ранние пташки, часто начинали бомбить город в девять утра.

В это солнечное утро в двадцати протяженных городских районах берлинцы выползали на свет, как пещерные люди эпохи неолита. Они появлялись из недр метрополитена, из бомбоубежищ под общественными зданиями, из подвалов своих разрушенных домов. Какими бы разными ни были их надежды и страхи, их верования и политические убеждения, одно у берлинцев было общим: те, кто пережили еще одну ночь, были полны решимости прожить еще один день.

То же можно сказать и обо всей нации. На шестом году Второй мировой войны гитлеровская Германия отчаянно боролась за выживание. Рейх, собиравшийся властвовать тысячелетие, был оккупирован с запада и востока. Англоамериканские войска подошли к великому Рейну, прорвались в Ремаген и устремились к Берлину. Они были всего лишь в трехстах милях к западу от столицы. На восточных берегах Одера материализовалась гораздо более близкая и бесконечно более страшная угроза. Всего в 50 милях от Берлина стояли русские армии.

Наступила среда, 21 марта 1945 года. В то утро берлинцы услышали по радио самый свежий шлягер тех дней: «Это будет весна без конца».

Каждый из берлинцев реагировал на угрозу по-своему. Некоторые упрямо игнорировали опасность, надеясь, что все обойдется. Другие куражились. Кто-то был охвачен гневом и страхом, а кто-то ощущал себя загнанным в угол зверем, приготовившимся храбро встретить свою судьбу.

В Целендорфе, юго-западном районе Берлина, как обычно, проснулся с рассветом молочник Рихард Погановска. В былые годы его каждодневные обязанности часто казались ему однообразными и скучными, теперь он испытывал к ним благодарность. Погановска работал на Далемской государственной ферме, существовавшей уже триста лет. Эта ферма находилась на самой модной окраине Целендорфа — в Далеме, всего в нескольких милях от центра огромной столицы. В любом другом городе такое расположение молочной фермы сочли бы странным, — в любом, но не в Берлине. Одну пятую всей территории города занимали парки и лесные массивы с озерами, каналами и речками. И все же Погановска, как многие другие работники, предпочел бы, чтобы ферма находилась где-нибудь в другом месте, подальше от города, от опасностей и постоянных бомбежек.

Сам Погановска, его жена Лизбет и трое их детей опять провели ночь в подвале большого дома на Кенигин-Луиз-Штрассе. Из-за грохота зениток и разрывов бомб заснуть было практически невозможно. Как и все остальные берлинцы в те дни, высокий тридцатидевятилетний молочник испытывал постоянную усталость.

Он понятия не имел, куда падали бомбы в ту ночь, но он точно знал, что ни одна бомба не упала вблизи больших коровников. Бесценное молочное стадо не пострадало.

Казалось, ничто не тревожит этих коров. Посреди разрывов бомб и грохота зениток они безмятежно и терпеливо жевали свою жвачку и продолжали давать молоко. Погановска не переставал этому удивляться.

Рихард вяло загрузил свою старую коричневую тележку и прицеп, запряг двух своих лошадей, рыжеватых Лизу и Ганса, и, посадив на сиденье рядом с собой шпица Полди, отправился по привычному маршруту. Тележка с грохотом пересекла вымощенный булыжником двор, свернула направо, на Пацелли-Алле, и покатилась на север к Шмаргендорфу. Было шесть часов утра. Только к девяти вечера Рихард закончит работу.

Измотанный, истосковавшийся по нормальному сну, Погановска не изменил своему характеру, неунывающему и резковатому, и стал чем-то вроде тонизирующего средства для 1200 клиентов. Его путь лежал по окраинам трех больших районов: Целендорфа, Шенеберга и Вильмерсдорфа. Все три серьезно пострадали от бомбежек; Шенеберг и Вильмерсдорф, расположенные ближе всего к центру города, были почти полностью уничтожены. В одном только Вильмерсдорфе было разрушено более 36 000 жилищ, и почти половина из 340 000 жителей обоих районов осталась без крыши над головой. В подобных обстоятельствах веселое лицо было редким и желанным зрелищем.

Даже в столь ранний час на каждом перекрестке Рихарда Погановска ждали люди. В те дни очереди выстраивались повсюду: к мяснику, к булочнику, даже за водой, когда бомбы попадали в водопроводные магистрали. Несмотря на то что покупатели уже ждали его, Погановска звонил в большой колокольчик, объявляя о своем прибытии. Он завел этот обычай в начале года, когда участились дневные авианалеты и он не мог больше доставлять молоко к каждому порогу. Для его покупателей и колокольчик, и сам Погановска стали неким символом.

То утро ничем не отличалось от других. Погановска приветствовал своих клиентов и скупо отмерял по продовольственным карточкам молоко и молочные продукты. С некоторыми из этих людей он был знаком почти десять лет, и они знали, что время от времени могут рассчитывать на небольшой добавок. Манипулируя продовольственными карточками, Погановска обычно мог выкроить чуть больше молока или сливок на такие особые торжества, как крещения или свадьбы. Безусловно, это было незаконно, а потому рискованно, но всем берлинцам в эти дни приходилось рисковать.

С каждым днем покупатели Рихарда казались все более усталыми, напряженными и озабоченными. Мало кто теперь говорил о войне. Никто не знал, что происходит, и, в любом случае, никто ничего не мог изменить. И без них хватало кабинетных стратегов. Погановска не провоцировал обсуждение новостей. Погружаясь в свою пятнадцатичасовую ежедневную рутину и отгоняя мысли о войне, он, как и тысячи других берлинцев, становился почти невосприимчивым к суровой действительности.

Каждый день теперь Погановска видел определенные знаки, помогавшие ему не удариться в панику. Во-первых, дороги все еще были открыты. Во-вторых, на главных улицах не было ни контрольно-пропускных пунктов, ни противотанковых заграждений, ни артиллерийских установок или вкопанных танков, ни солдат, занявших тактически важные позиции. Ничто не указывало на то, что власти боятся атаки русских, или на то, что Берлину угрожает осада.

Была, правда, одна маленькая, но важная путеводная нить. Каждое утро, когда Погановска ехал через те кварталы Фриденау, где проживали наиболее выдающиеся граждане, он бросал взгляд на дом одного известного нациста, высокопоставленного чиновника берлинского почтового ведомства. Через открытые окна гостиной виднелась большая картина в массивной раме. Аляповатый портрет Адольфа Гитлера, надменного и самоуверенного, все еще висел на своем месте. Погановска хорошо знал повадки бюрократов Третьего рейха. Если бы ситуация действительно была критической, этот алтарь фюрера давно бы уже исчез.

Рихард тихо причмокнул, погоняя лошадей, и продолжил свой путь. Несмотря ни на что, он пока не видел оснований для чрезмерной тревоги.

Ни одной части города не удалось полностью избежать бомбардировок, но Шпандау, второй по величине и самый западный район Берлина, не испытал самого страшного — бомбового удара по площади со сплошным поражением. Ночь за ночью обитатели Шпандау ожидали массированного налета и удивлялись, не дождавшись его, ибо Шпандау был центром мощной берлинской военной промышленности.

В отличие от самых центральных районов города, разрушенных на 50–75 процентов, Шпандау потерял всего лишь десять процентов своей застройки. Хотя в эти десять процентов входило более тысячи разрушенных либо непригодных к использованию домов, по меркам закаленных бомбежками берлинцев это был всего лишь комариный укус. На обугленных пустырях центральных районов бытовала едкая поговорка: «Die Spandauer Zwerge kommen zuletzt in die Särge» — «Маленькие шпандайчики последними доберутся до своих гробов».

На самой западной окраине Шпандау, в тихом, пасторальном Штакене, Роберт и Ингеборг Кольб благодарили судьбу за то, что живут в «тихой заводи». Сюда лишь иногда залетали бомбы, не попавшие в ближайший аэродром, и ущерб они причиняли незначительный. Двухэтажный, оштукатуренный, оранжево-коричневый дом с застекленной верандой и лужайкой с садом остался целехоньким. Жизнь супругов текла почти нормально, если только не считать, что Роберту, пятидесятичетырехлетнему техническому директору типографии, с каждым днем все труднее было добираться на работу в центр города, к тому же подвергавшийся дневным авианалетам. То есть Роберт ежедневно испивал всю чашу страданий до дна, а Ингеборг не находила себе места от тревоги.

В этот вечер чета Кольб планировала, как обычно, послушать радиопередачу Би-би-си на немецком языке, хотя это было давно запрещено. Роберт и Ингеборг пристально следили за наступлением союзников с востока и запада. С восточных окраин Берлина до позиций Красной армии можно было бы доехать на автобусе. Однако убаюканные сельской атмосферой своего Штакена супруги считали угрозу городу неправдоподобной, война казалась им отдаленной и нереальной. Роберт Кольб был убежден, что они в полной безопасности, а Ингеборг была убеждена, что Роберт всегда прав. В конце концов, ее муж был ветераном Первой мировой войны. «Война обойдет нас стороной», — уверял жену Роберт.

Вполне уверенные в том, что, что бы ни случилось, их это не коснется, супруги Кольб спокойно смотрели в будущее.

С приходом весны Роберт размышлял, где в саду лучше повесить гамаки. У Ингеборг были свои заботы: она планировала посадить шпинат, петрушку, салат-латук и ранний картофель. У нее оставалась одна важная нерешенная проблема: посадить ранний картофель в начале апреля или подождать более устойчивых весенних дней мая.

В своем штабе, размещенном в сером оштукатуренном трехэтажном доме на окраине Ландсберга, в 25 милях от Одера, маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, сидя за письменным столом, обдумывал собственные планы. На одной из стен висела большая карта Берлина, в деталях отражавшая предложенный Жуковым план штурма столицы. На его письменном столе стояли три полевых телефона. Один — для общей связи; второй соединял его с коллегами: маршалами Константином Рокоссовским и Иваном Степановичем Коневым, командующими огромными армейскими группировками на его северном и южном флангах. Третий телефон — прямая связь с Москвой и Верховным главнокомандующим Иосифом Сталиным. Крепкий, 49-летний командующий 1-м Белорусским фронтом разговаривал со Сталиным каждый вечер в одиннадцать часов и докладывал о дневных успехах. Сейчас Жуков размышлял о том, как скоро Сталин отдаст приказ штурмовать Берлин. Он надеялся, что у него еще есть какое-то время. В случае крайней нужды он мог бы взять город немедленно, но пока был еще не совсем готов. Предварительно Жуков планировал штурм Берлина где-то на конец апреля. При счастливом стечении обстоятельств он мог бы дойти до Берлина и подавить его сопротивление за десять — двенадцать дней. Немцы будут сражаться за каждый дюйм, этого он ожидал. Вероятно, ожесточеннее всего они будут драться на западных подступах к городу. Там, насколько он мог видеть, пролегал единственный возможный путь к отступлению для защитников города. Однако Жуков планировал ударить с двух сторон, когда немцы попытаются вырваться из кольца.

Он предчувствовал страшную бойню на первой неделе мая в районе Шпандау.

В Вильмерсдорфе, в своей квартире на втором этаже, Карл Иоганн Виберг распахнул защищенную ставнями балконную дверь, вышел на маленький балкон и осмотрелся, оценивая погоду. Подковыляли его постоянные компаньоны Дядя Отто и Тетя Эффи, две темно-каштановые таксы, и выжидательно уставились на хозяина — подошло время их утренней прогулки.

В те дни у Виберга не было практически никаких дел, кроме выгуливания собак. Всем соседям нравился сорокадевятилетний шведский бизнесмен. Они считали его, во-первых, «хорошим берлинцем» и только во-вторых — шведом: когда начались бомбежки, он не покинул город, как многие другие иностранцы. Более того, хотя Виберг никогда не жаловался на постигшие его беды, соседи знали, что он потерял почти все. Жена его умерла в 1939 году. Его фабрики по производству клея были разбомблены. После тридцати лет мелкого предпринимательства в Берлине у него остались лишь собаки и квартира. По мнению некоторых его соседей, Виберг был гораздо более истинным немцем, чем многие немцы.

Виберг посмотрел сверху вниз на Дядю Отто и Тетю Эффи и сказал: «Пора гулять». Он закрыл балконную дверь и прошел через гостиную в маленькую прихожую, где надел прекрасно сшитый «честерфилд», пальто в талию с бархатным воротником, и тщательно вычищенную фетровую шляпу. Открыв ящик полированного столика красного дерева, Виберг достал пару замшевых перчаток и на мгновение замер, глядя на яркую литографию в рамочке, лежавшую в ящике.

Это было изображение рыцаря в полных доспехах верхом на неистовом белом жеребце. На древке копья развевалось знамя. Под поднятым забралом шлема яростно сверкали глаза. На лоб рыцаря падала прядь волос, над верхней губой красовались тонкие черные усики. На стяге можно было прочитать: «Der Bannerträger» — «Знаменосец».

Виберг медленно закрыл ящик. Он прятал литографию, потому что это изображение Гитлера было запрещено по всей Германии. Однако Виберг не желал избавляться от нее: картинка была слишком забавной, чтобы ее выбрасывать.

Защелкнув карабины поводков, Виберг аккуратно запер за собой парадную дверь и, спустившись на два лестничных пролета, вышел на мощенную булыжником улицу. У подъезда он встретил соседей и коснулся полей шляпы в знак приветствия, а затем, с собаками на поводках, отправился в путь, осторожно обходя выбоины. Интересно, где сейчас, когда конец близок, находится «Знаменосец», размышлял Виберг. В Мюнхене? В горном «Орлином гнезде» в Берхтесгадене? Или здесь, в Берлине? Похоже, никто не знает, хотя в этом нет ничего удивительного. Местопребывание Гитлера всегда держалось в большом секрете.

В это утро Виберг решил заглянуть в свой любимый бар, к Гарри Россу в доме номер 7 по Несторштрассе. Клиентура бара была довольно пестрой: нацистские шишки, офицеры и кучка бизнесменов. Здесь велись неспешные беседы и можно было узнать последние новости: куда ночью падали бомбы, какие фабрики разрушены, как Берлин все это выдерживает. Вибергу нравилось встречаться со старыми друзьями в дружеской обстановке, и его интересовали все аспекты войны, особенно результаты бомбардировок и моральный дух немецкого народа. В особенности ему хотелось узнать, где находится Гитлер. Перейдя улицу, Виберг снова поприветствовал старого знакомого. По правде говоря, Виберг знал кое-какие ответы на интересующие его вопросы, что сильно удивило бы его соседей, ибо этот швед, которого считали истинным немцем по духу, был также сотрудником сверхсекретного американского Управления стратегических служб. Он был шпионом союзников.

Доктор Артур Лекшейдт, протестантский пастор Меланхтонской церкви в Крейцберге, был охвачен горем и отчаянием. Его церковь, готическая, с двумя шпилями, была разрушена, а паства рассеялась. Руины церкви виднелись из окон его квартиры, расположенной на первом этаже. Зажигательная бомба попала прямо в церковь, и через минуту все здание было охвачено огнем.

Прошло уже несколько недель, но горе не притупилось. Однажды в разгар налета, забыв о собственной безопасности, пастор Лекшейдт вбежал в горящую церковь. Алтарная часть величественного здания и великолепный орган были еще невредимы. Взбегая по узким ступенькам на хоры, Лекшейдт думал только об одном: успеть сказать последнее прости любимому органу и церкви. С глазами полными слез доктор Лекшейдт играл свою прощальную песнь. Изумленные пациенты ближайшей городской больницы и жители, укрывшиеся в подвалах соседних домов, слышали, как под аккомпанемент рвущихся над Крейцбергом бомб меланхтонский орган исполняет гимн «В жесточайшей нужде я взываю к Тебе».

Сейчас пастор тоже прощался, но прощание его было другого рода. Перед ним на письменном столе лежал черновик письма к тем его многочисленным прихожанам, которые покинули город или служили в армии. «В то время, как сражения на востоке и западе держат нас в постоянном напряжении, — писал пастор, — немецкая столица подвергается непрерывным воздушным налетам… вы можете представить, дорогие друзья, какой богатый урожай собирает смерть. Гробов не хватает. Одна женщина рассказала мне, что предложила двадцать фунтов меда за гроб для своего погибшего мужа». Выводя следующие строки, доктор Лекшейдт испытывал не только скорбь, но и гнев. «Нас, священников, не всегда призывают на похороны жертв авианалетов. Часто партия проводит похороны без священника… без Божьего слова». Снова и снова пастор описывал разрушения города. «Вы не представляете, как выглядит теперь Берлин. Прекраснейшие здания превратились в руины… У нас часто нет ни газа, ни света, ни воды. Бог спасает нас от голода! На черном рынке продукты стоят неимоверно дорого». Заканчивалось письмо на горькой, безнадежной ноте: «Не знаю, когда снова смогу передать вам весточку. Вероятно, скоро все связи будут разорваны. Увидимся ли мы когда-нибудь? Все в руках Божьих».

Другой священник, отец Бернард Хаппих, целенаправленно пробирался на велосипеде по заваленным обломками улицам Далема. Уже несколько недель его беспокоила одна деликатная проблема. Ночь за ночью он просил у Бога совета и размышлял, как поступить. Теперь решение было принято.

Услуги священников пользовались огромным спросом, но особенно справедливым это утверждение было в отношении отца Хаппиха. 55-летний священник, поперек удостоверения личности которого было проштемпелевано «Иезуит: не пригоден к военной службе» (подобное нацистское клеймо предназначалось для евреев и прочих опасных, подозрительных личностей), был еще и высококвалифицированным доктором медицины. У отца Хаппиха было множество обязанностей, и, кроме всего прочего, он был духовным отцом Далемского дома — сиротского приюта, родильного дома и приюта для подкидышей, управляемого миссией сестер Пресвятого Сердца. Именно мать-настоятельница Кунегундес и ее паства стали причиной сомнений и принятого священником решения.

Отец Хаппих не питал никаких иллюзий на счет нацистов или исхода войны. Он давным-давно понял, что Гитлер и его жестокий «новый порядок» обречены на гибель. Теперь решительный момент стремительно приближался. Берлин в капкане и скоро окажется во власти завоевателей. Что станет с Далемским домом и его добрыми, но совершенно непрактичными сестрами?

Отец Хаппих остановился у Далемского дома. Здание было повреждено незначительно, и сестры были уверены, что их молитвы услышаны. Отец Хаппих не разубеждал их, но, будучи практичным человеком, думал, что чуду немало поспособствовали удача сестер и ошибки наводчиков.

Проходя через холл, священник поднял глаза на огромную статую в голубых с золотом одеждах: святой Михаил, предводитель небесного воинства, борец со вселенским злом, стоял высоко подняв меч. Хотя вера сестер в святого Михаила была вполне обоснованной, отец Хаппих радовался тому, что принял свое решение. Как и все остальные, он слышал рассказы беженцев, спасающихся от наступающих русских, об ужасах, творящихся на востоке Германии. Многое, как он был уверен, было сильно преувеличено, но кое-что было правдой. Поэтому он решил предупредить сестер. Оставалось правильно рассчитать время и, главное, подобрать единственно верные слова. Отец Хаппих был сильно встревожен. Ну как сообщить шестидесяти монахиням и послушницам, что им грозит изнасилование?

Страх сексуального насилия пеленой накрыл город, ибо Берлин после почти шести лет войны был, главным образом, городом женщин.

Вначале, в 1939 году, в столице проживало 4 321 000 человек. Однако огромные боевые потери, призыв на военную службу как мужчин, так и женщин и добровольная эвакуация миллиона горожан в более безопасную сельскую местность в 1943–1944 годах сократили эту цифру более чем на треть. Теперь мужское население Берлина составляли в основном дети до восемнадцати лет и мужчины после шестидесяти. Число мужчин в возрасте от 18 до 30 лет едва достигало 100 000, и большую их часть составляли освобожденные от воинской повинности или раненые. В январе 1945 года население города оценивалось в 2 900 000 человек, но для середины марта эта цифра, безусловно, была слишком велика. После восьмидесяти пяти авианалетов менее чем за одиннадцать недель и перед лицом угрожавшей городу осады многие бежали. Военные власти теперь оценивали гражданское население Берлина в 2 700 000 человек, из которых более двух миллионов были женщины, но и эти цифры были всего лишь приблизительными, хотя и основанными на имеющейся информации.

Получение истинной цифры осложнялось колоссальным исходом беженцев из оккупированных Советами восточных областей. По некоторым данным, число беженцев достигало 500 000. Сорвавшись с насиженных мест, они тащили свои жалкие пожитки на спине, в запряженных лошадьми или ручных тележках и зачастую гнали перед собой домашних животных. Уже несколько месяцев все дороги на Берлин были забиты нескончаемым потоком гражданских лиц. Большинство из них не оставались в столице, а двигались дальше на запад, но за ними тянулся шлейф кошмарных историй; их рассказы о пережитом распространялись по Берлину, как эпидемия, заражая многих горожан смертельным страхом.

Беженцы рассказывали о мстительном, свирепом и мародерствующем завоевателе. Люди, бегущие от польской границы или из оккупированных районов Восточной Пруссии, Померании и Силезии, создавали образ врага, не ведавшего снисхождения. Беженцы утверждали, что русская пропаганда подстрекает Красную армию не щадить никого. Они рассказывали о манифесте, якобы написанном главным советским пропагандистом Ильей Эренбургом. Манифест распространялся в Красной армии по радио и через листовки.

«Убивайте! Убивайте! — призывал манифест. — В немецкой расе нет ничего, кроме зла!.. Следуйте указаниям товарища Сталина. Истребите фашистского зверя в его берлоге раз и навсегда! С помощью силы сломите расовую гордость немецких женщин. Возьмите их, как ваш законный трофей. Убивайте! Штурмуйте и убивайте! Вы — доблестные солдаты Красной Армии!»[1]

Беженцы рассказывали, что передовые части Красной армии дисциплинированны и сдержанны, но следующие за ними вспомогательные войска — дезорганизованная толпа. Во время диких пьяных оргий эти красноармейцы убивают, грабят и насилуют. Многие русские командиры, как заявляли беженцы, похоже, закрывают глаза на действия своих людей. Во всяком случае, они не пытаются их останавливать.

Все, от крестьян до мелкопоместного дворянства, сообщали одно и то же, и везде в потоке беженцев были женщины, рассказывавшие истории о жестоком насилии, от которых кровь стыла в жилах: под дулом пистолета их заставляли раздеваться догола и многократно насиловали.

Сколько здесь было вымысла, а сколько правды? Этого берлинцы не знали. Зато те, кто знал о зверствах и массовых убийствах, совершенных немецкими войсками СС в России, а таких были тысячи, боялись, что эти истории правдивы. Те, кто знал о том, что происходило с евреями в концентрационных лагерях, — еще один ужасающий аспект национал-социализма, о котором свободному миру только предстояло узнать, — тоже верили беженцам. Эти наиболее информированные берлинцы вполне могли поверить в то, что угнетатель превращается в угнетаемого, что колесо возмездия завершает полный оборот. Многие из тех, кто представлял масштаб преступлений Третьего рейха, не собирались рисковать. Высокопоставленные чиновники и партийные функционеры потихоньку вывезли из Берлина свои семьи или как раз занимались этим.

В городе оставались фанатики и простые берлинцы, менее осведомленные и не представляющие реальной ситуации. Они не могли или не желали покидать Берлин.

«О, Германия, Германия, мой фатерланд, — писала Эрна Зенгер, 65-летняя домохозяйка, мать шестерых детей, в своем дневнике. — Доверие приносит разочарование. Преданно верить значит быть глупым и слепым… но… мы останемся в Берлине. Если все сбегут, как наши соседи, враг получит желаемое. Нет… такого поражения мы не хотим».

Мало кто из берлинцев мог бы утверждать, что не подозревает о сути опасности. Почти все слышали истории беженцев. Одна супружеская пара, Хуго и Эдит Нойман из Крейцберга, была проинформирована по телефону. Их родственники, проживавшие в оккупированной русскими зоне, рискуя своими жизнями, незадолго до того, как была прервана всякая связь, предупредили Нойманов о том, что победители безудержно насилуют, убивают и грабят. Однако Нойманы остались в столице. Фабрика Хуго была разбомблена, но бросить ее казалось немыслимым.

Другие пропускали страшные рассказы мимо ушей, потому что больше не верили или почти не верили ни информации, распространяемой беженцами, ни правительственной пропаганде. С того момента, как в 1941 году Гитлер отдал приказ о неспровоцированном вторжении в Россию, на немцев обрушился неослабевающий огонь пропаганды, разжигающей ненависть. Советские люди представлялись нецивилизованными недочеловеками. Когда события приняли иной оборот и русские погнали вспять немецкие войска на всех фронтах, доктор Йозеф Геббельс, хромоногий шеф пропаганды рейха, приумножил свои усилия, особенно в Берлине.

Помощник Геббельса, доктор Вернер Науман, в частной беседе признался, что «наша пропаганда относительно русских и того, что населению следует ожидать от них в Берлине, была так успешна, что мы довели берлинцев до состояния крайнего ужаса». К концу 1944 года Науман почувствовал, что «мы перестарались — наша пропаганда рикошетом ударила по нас самих».

Теперь тон пропаганды изменился. В то время как от империи Гитлера отрывали кусок за куском, а Берлин разрушали квартал за кварталом, Геббельс переключился с запугивания на подбадривание; теперь людям говорили, что победа поджидает за ближайшим поворотом. Реально Геббельсу удалось лишь пробудить в пестром по национальному составу Берлине чувство черного юмора, которое приняло форму грубых насмешек берлинцев над собой, своими вождями и всем светом. Берлинцы быстро переиначили девиз Геббельса «Фюрер приказывает, мы следуем» в «Фюрер приказывает, мы терпим то, что следует». Что касалось обещаний окончательной победы, непочтительные убеждали всех «наслаждаться войной, потому что мир будет ужасен».

В атмосфере ужаса, на грани паники, нагнетаемой рассказами беженцев, действительность искажалась и слухи побеждали факты и здравый смысл. По городу ползли жуткие истории о кошмарнейших зверствах. Русских описывали узкоглазыми монголами, безжалостно и без раздумий убивающими женщин и детей. Говорили, что священников заживо сжигают огнеметами, монахинь насилуют, а потом голыми гоняют по улицам. Пугали, что женщин превращают в проституток, переезжающих вслед за воинскими частями, а мужчин отправляют на каторгу в Сибирь. Даже по радио как-то передали, что русские прибивали языки жертв к столам. Менее впечатлительные считали эти истории слишком фантастическими.

Находились и те, кто точно знал, что грядет. Знала правду и пятидесятипятилетняя врач Анна Мария Дюранд-Вевер, выпускница Чикагского университета и одна из самых известных в Европе врачей-гинекологов, знаменитая также своими антинацистскими взглядами (она была автором многих книг, в которых боролась за права женщин, равенство полов и контроль рождаемости — за все, что было запрещено нацистами). Она убеждала пациенток своей частной клиники бежать из Берлина, поскольку, осмотрев огромное количество женщин-беженок, пришла к выводу, что в отношении изнасилований реальность гораздо страшнее слухов.

Сама доктор Дюранд-Вевер намеревалась остаться в Берлине, но теперь она повсюду носила с собой маленькую капсулу с быстродействующим цианидом. Проработав врачом много лет, она сомневалась, сможет ли покончить жизнь самоубийством, но капсулу в сумочке все же носила. Она верила, что если русские возьмут Берлин, то каждой женщине от восьми до восьмидесяти лет грозит изнасилование.

Доктор Маргот Зауэрбрух была потрясена количеством беженок — в том числе и не подвергшихся сексуальному насилию, которые пытались совершить самоубийство. В ужасе от того, что они слышали или чему были свидетелями, многие вскрывали себе вены. Некоторые даже пытались убить своих детей. Скольким действительно удалось покончить с собой, никто не знал — доктор Зауэрбрух видела только тех, кто пытался. Однако становилось очевидным, что, если русские захватят город, по нему прокатится волна самоубийств.

Большинство врачей соглашались с этим мнением. Хирург Гюнтер Лампрехт из Вильмерсдорфа записал в своем дневнике: «…главная тема — даже среди врачей — техника самоубийства. Разговоры подобного рода становятся невыносимыми».

И это были не просто разговоры. Смертельные планы уже осуществлялись. В каждом районе Берлина врачей осаждали пациенты и друзья, жаждущие получить информацию о наиболее быстром способе самоубийства и выпрашивающие рецепты на яды. Когда врачи отказывались помочь, люди обращались к аптекарям. Тысячи обезумевших от страха берлинцев принимали решение умереть любым способом, но не сдаться Красной армии.

«Как только я увижу первую пару русских сапог, я покончу с собой», — поверяла по секрету своей подруге Юлиане Боник двадцатилетняя Криста Мойнир. Криста уже раздобыла яд, как и другая подруга Юлианы Рози Хоффман и ее родители. Хоффманы пребывали в подавленном состоянии и не ждали от русских пощады. В то время Юлиана не знала, что Хоффманы — родственники рейхсфюрера Генриха Гиммлера, шефа гестапо и СС, человека, ответственного за массовые убийства миллионов заключенных в концентрационных лагерях.

Предпочтительным средством самоуничтожения был яд, главным образом цианид. Особым спросом пользовался тип капсул, известный как пилюля «КСВ». Это концентрированное цианистоводородное соединение было таким сильнодействующим, что смерть наступала почти мгновенно — даже пары его могли убить. С чисто немецкой предусмотрительностью некое правительственное учреждение запасло в Берлине огромные количества этого вещества.

Нацистские функционеры, старшие офицеры, руководители правительственных департаментов и чиновники меньшего масштаба могли без труда достать этот яд для себя, своих родственников и знакомых. Врачи, аптекари, стоматологи и сотрудники лабораторий также имели доступ к пилюлям или капсулам. Некоторые даже усиливали их действенность. Рудольф Хюкель, профессор патологии Берлинского университета и самый известный в городе патолог-онколог, добавил в цианидовые капсулы для себя и своей жены уксусную кислоту. Он уверил жену, что уксусная кислота ускорит действие цианида.

Некоторые берлинцы, которым не удалось достать быстродействующий цианид, запасали барбитураты или производные цианида. Комедийный актер Хайнц Рюман, которого часто называли «немецким Дэнни Кеем», так боялся за свою красавицу жену, актрису Герту Файлер, и маленького сына, что на всякий случай спрятал в цветочном горшке жестяную банку с крысиным ядом. Бывший посол нацистской Германии в Испании, генерал-лейтенант в отставке Вильгельм Фаупель планировал отравить себя и свою жену большой дозой лекарства. У генерала было больное сердце. Во время приступов он принимал возбуждающее средство, содержащее дигиталис. Фаупель знал, что слишком большая доза вызовет остановку сердца и все закончится очень быстро. Он даже сделал запас лекарства для своих друзей.

Некоторым людям самым лучшим и смелым выходом из ситуации казалась последняя пуля. Однако, как ни удивительно, ошеломляющее число женщин, в основном пожилых, выбрало самый кровавый путь — бритву. В семье Кецлер из Шарлоттенбурга Гертруда, сорокадвухлетняя и в обычных обстоятельствах веселая женщина, носила в своей сумочке бритвенное лезвие, так же как ее сестра и свекровь. Подруга Гертруды Инге Рюхлинг также имела бритву, и обе женщины часто обсуждали, какой способ ухода из жизни надежнее — перерезать запястья поперек артерий или вдоль.

Правда, оставался шанс, что столь радикальные меры не понадобятся. Большинство берлинцев все еще лелеяли последнюю надежду. В страхе перед Красной армией подавляющее большинство населения, особенно женщины, теперь отчаянно желали захвата Берлина англо-американскими войсками.

Время близилось к полуночи. В глубоком тылу русских войск, в городе Бромберге, капитан Сергей Иванович Голбов обвел мутным взглядом большую гостиную роскошной квартиры на третьем этаже, которую он и два других военных корреспондента только что «освободили». Голбов и его друзья были пьяны и веселы. Каждый день они мотались к линии фронта в девяноста милях от штаб-квартиры в Бромберге за новостями, но на данный момент все было тихо; до начала штурма Берлина никаких интересных событий не ожидалось. Так что после долгих месяцев сбора материалов на передовой двадцатипятилетний красавец Голбов наслаждался жизнью.

С бутылкой в руке он стоял посреди гостиной, разглядывая богатую обстановку. Ничего подобного он никогда раньше не видел. Огромные картины в массивных золоченых рамах украшали стены. На окнах — атласные шторы. Диваны и кресла обиты дорогой парчой. Полы застелены толстыми турецкими коврами, с потолков гостиной и столовой свисают огромные хрустальные люстры. Голбов не сомневался в том, что владелец квартиры — какой-нибудь важный нацист.

В конце гостиной Голбов заметил приоткрытую дверь и распахнул ее. За дверью оказалась ванная комната. На вбитом в стену крюке, на веревке висело тело нацистского чиновника в полной форме. Голбов мельком взглянул на труп. Он видел тысячи мертвых немцев, но это висящее тело выглядело глупо. Голбов позвал товарищей и не получил ответа. Они развлекались в столовой — бросали хрустальную посуду, немецкую и венецианскую, в люстру и друг в друга.

Голбов вернулся в гостиную, намереваясь отдохнуть на длинном диване, но обнаружил, что диван уже занят. Там лежала мертвая женщина в длинном, похожем на греческую тунику платье с украшенным кисточками поясом. Она была совсем юной и, похоже, тщательно подготовилась к смерти. Волосы, заплетенные в косы, спускались на плечи. Руки были сложены на груди. Нежно обнимая бутылку, Голбов опустился в кресло и уставился на женщину. Из столовой доносились смех и звон бьющегося стекла. Девушке было чуть больше двадцати, и, судя по синеватым пятнам на ее губах, она приняла яд.

За диваном, на котором лежала покойница, стоял столик с фотографиями в серебряных рамках — улыбающиеся дети с молодой парой, видимо их родителями, и пожилая пара. Голбов подумал о своей семье. Во время блокады Ленинграда его мать и отец, умиравшие от голода, пытались сварить суп из чего-то вроде машинного масла, и этот суп убил их обоих. Один его брат погиб в первые дни войны. Другой, тридцатичетырехлетний Михаил, командир партизанского отряда, был схвачен эсэсовцами, привязан к столбу и сожжен заживо. Девушка, лежавшая на диване, умерла вполне безмятежно. Голбов глотнул из бутылки, приблизился к дивану, поднял покойницу на руки и подошел к окнам. За его спиной под взрыв смеха с грохотом обрушилась на пол хрустальная люстра. Голбов сам разбил не меньше стекла, швырнув мертвое тело прямо в закрытое окно.

Берлинцы теперь с жаром говорили о британцах и американцах не как о завоевателях, а как об «освободителях». Экстраординарное изменение отношения к западным союзникам и соответствующие настроения приводили к любопытным результатам.

Мария Кеклер из Шарлоттенбурга упрямо не верила в то, что американцы и британцы позволят русским захватить Берлин. Она даже преисполнилась решимости помочь западным союзникам. Сорокапятилетняя седовласая домохозяйка сказала друзьям, что «готова сражаться и удерживать красных до подхода «друзей».

Многие берлинцы справлялись со своими страхами, слушая радиопередачи Би-би-си и отмечая каждую фазу сражений, бушевавших на крошащемся Западном фронте, так, будто они следили за маршем победоносной немецкой армии, устремившейся спасать Берлин.

Бухгалтер Маргарета Шварц ночь за ночью между авианалетами вместе со своими соседями детально планировала англо-американский бросок через Западную Германию. Каждая завоеванная миля казалась ей чуть ли не еще одним шагом к освобождению. Похожие чувства испытывала и Лизе-Лотта Равене. В своей заставленной книжными шкафами квартире в Темпельхофе она тщательно отмечала карандашом на большой карте каждый успех американцев и страстно желала им скорейшего продвижения. Фрау Равене не хотелось думать о том, что может случиться, если первыми в Берлин войдут русские. Она была полуинвалидом — стальные скобы охватывали ее бедра и правую ногу.

Тысячи людей были уверены в том, что первыми в Берлин войдут американцы. Их вера была по-детски наивной, смутной и непрочной.

Фрау Аннемария Хюкель, жена профессора патологии, начала рвать старые нацистские флаги на бинты для великого сражения, которое она ожидала в день прихода американцев. Двадцатилетняя Бригитта Вебер, всего три месяца назад вышедшая замуж, тоже не сомневалась в скором приходе американцев и думала, что точно знает, где они захотят разместиться. Как слышала Бригитта, американцы любят комфорт и красивые вещи. Разумеется, они тщательно выбрали фешенебельный жилой район Николаеве. Сюда не упала ни одна бомба.

Многие, надеясь на лучшее, готовились к худшему. Здравомыслящая Пия ван Хэвен и ее друзья Руби и Эберхард Боргман неохотно пришли к заключению, что только чудо не позволит русским первыми войти в Берлин. Поэтому они ухватились за приглашение их доброго друга, веселого толстяка Генриха Шелле присоединиться к нему и его семье, когда начнется сражение за город. Шелле был хозяином одного из самых известных винных магазинов и ресторанов Берлина, расположенного на первом этаже дома, где жили Боргманы. Шелле превратил один из своих подвалов в отличное убежище с восточными коврами, портьерами и провизией, чтобы пережить осаду. Продуктов было немного, в основном картофель и консервированный тунец, зато в соседнем подвале хранились обильные запасы самых редких и изысканных вин, немецких и французских, коньяка «Хеннесси» и шампанского. «Раз уж придется ждать один бог знает чего, с тем же успехом можно ждать в комфорте, — сказал друзьям Шелле, а потом добавил: — Если закончится вода, у нас останется шампанское».

Бидди Юнгмиттаг, 41-летняя мать двух юных дочерей, думала, что все разговоры о приходе американцев и британцев «просто вздор». Она была англичанкой, вышедшей замуж за немца, и очень хорошо знала нацистов. Ее мужа, заподозренного в принадлежности к немецкой группе Сопротивления, казнили пять месяцев назад. Бидди считала, что нацисты будут так же ожесточенно сражаться против западных союзников, как и против русских, и ей хватало одного взгляда на карту, чтобы понять: вряд ли англо-американские войска войдут в Берлин первыми. Однако неминуемое наступление Красной армии не слишком тревожило Бидди. Ее они тронуть не посмеют. Разумная англичанка Бидди собиралась показать первым же встреченным русским свой старый британский паспорт.

Были среди берлинцев и те, кто полагал, что для защиты им не нужны никакие документы. Они с нетерпением ждали момента, когда смогут приветствовать русских в Берлине. Этот момент стал бы воплощением в жизнь мечты, ради которой эти немногочисленные группы немцев строили планы и работали большую часть своей жизни. Преследуемые и разыскиваемые гестапо и уголовной полицией, лишь немногие закаленные испытаниями ячейки сумели уцелеть. Немецкие коммунисты и их сторонники нетерпеливо ждали спасителей с востока.

Коммунисты Берлина были преданы делу свержения гитлеризма, однако они были так разбросаны, что не могли принести ощутимую пользу, во всяком случае западным союзникам. Коммунистическое подполье действительно существовало, но получало приказы только из Москвы и работало исключительно как советская шпионская сеть.

Хильдегард Радуш, с 1927-го по 1932 год депутат Берлинского законодательного собрания от коммунистической партии, сейчас жила почти верой единой. Полуголодная, замерзшая, она с несколькими другими коммунистами скрывалась в убежище близ деревни Прирос на юго-восточной окраине Берлина. Вместе с подругой Эльзе (Эдди) Клопч она жила в большом деревянном ящике из-под оборудования десять на восемь футов на цементном основании. Там не было ни газа, ни электричества, ни воды, ни туалета, но для сорокадвухлетней Хильдегард (которая называла себя «мужчиной в доме») это было идеальное убежище.

Хильдегард и Эдди жили вместе с 1939 года, а в Приросе скрывались почти десять месяцев. Хильдегард фигурировала в списке разыскиваемых нацистами преступников, но ей все время удавалось перехитрить гестаповцев. Самой главной проблемой Хильдегард, как и других коммунистов, была еда. Подача заявления на продовольственные карточки означала немедленное разоблачение и арест. К счастью, Эдди, хотя и сочувствовала коммунистам, в розыске не числилась и каждую неделю получала паек. Однако этого скудного пайка едва хватало для одного человека. (Официальная газета нацистов «Вёлькишер беобахтер» напечатала недельную норму выдачи продуктов для взрослого: четыре с четвертью фунта хлеба, два фунта мяса и колбас, пять унций жиров, пять унций сахара. Кроме этого каждые три недели выдавались две с четвертью унции сыра и три с половиной унции эрзац-кофе.) Иногда обеим женщинам удавалось пополнить свой рацион за счет осмотрительных покупок на черном рынке, но цены там были чрезмерными: кофе, например, стоил от ста до двухсот долларов за фунт.

Хильдегард постоянно терзалась двумя мыслями: о еде и освобождении Красной армией. Но ожидание давалось нелегко, и даже простое выживание с каждым месяцем становилось все труднее, как она методично отмечала в своем дневнике.

13 февраля Хильдегард написала: «Русские давно должны быть здесь… собаки до меня еще не добрались».

18 февраля: «С 7 числа никаких известий от Жукова о Берлинском фронте, а мы отчаянно ждем их прихода. Скорее, товарищи, чем быстрее вы придете сюда, тем быстрее закончится война».

24 февраля: «Была сегодня в Берлине. Кофе из термоса, ломтик сухого хлеба. Трое мужчин подозрительно смотрели на меня. Такое утешение, что Эдди рядом со мной. Все равно есть нечего. Эдди ходила достать сигарет по продовольственной карточке, которую она купила на черном рынке, — по ней дают десять сигарет. Сигарет в магазине не было, так что она взяла пять сигар. Она надеялась обменять шелковое платье и две пары чулок на что-нибудь съедобное. Ничего не вышло. Нет даже хлеба с черного рынка».

25 февраля: «Три сигары выкурены. Все еще никаких официальных сообщений от Жукова. И от Конева тоже».

27 февраля: «Я вся извелась от ожидания. Для человека, которому не терпится взяться за работу, торчать в этой клетке — катастрофа».

19 марта: «В поддень мы пировали — картошка с солью. Вечером поджарили картофельные оладьи на рыбьем жире. Вкусно».

И в первый весенний день Хильдегард все еще ждала и записывала в своем дневнике: «схожу с ума от голода». О русском фронте все так же ничего не было известно. Единственные новости, о которых она смогла написать, это то, что «ветры уносят зиму, светит солнце и воздух прогрелся. Обычные авианалеты… судя по звуку разрывов, самолеты приближаются к нам». И позже она отмечает, что западные союзники стоят на Рейне и, по ее мнению, «могут быть в Берлине через двадцать дней». Хильдегард с горечью замечает, что берлинцы предпочитают освободителей из капиталистических стран, и надеется, что русские поторопятся и к Пасхе Жуков начнет наступление.

Примерно в двадцати пяти милях к северу от Прироса в Нойенхагене на восточной окраине Берлина еще одна коммунистическая ячейка томилась в ожидании. Ее члены тоже жили в постоянном страхе перед арестом и смертью, но они были более активны и лучше организованы, чем их товарищи в Приросе, и более удачливы: они находились всего в тридцати пяти милях от Одера и ожидали, что их район будет одним из первых захвачен русской армией.

Члены этой группы работали каждую ночь под самым носом гестапо, готовясь к освобождению. Они знали имена и местонахождение всех местных нацистов, эсэсовцев и гестаповцев. Они знали, кто станет сотрудничать, а кто — нет. Некоторых намечали для немедленного ареста, других — для ликвидации. Эта группа была так хорошо организована, что даже составила детальные планы будущего управления районом.

Все члены этой ячейки с нетерпением ждали прихода русских и были уверены, что их рекомендации будут приняты. Однако никто не ждал так нетерпеливо, как Бруно Царцики. Он так мучился язвой желудка, что почти не мог есть, но все говорил, что в тот день, когда придет Красная армия, его язва зарубцуется; он был в этом уверен.

Невероятно, но по всему Берлину в крохотных комнатенках и чуланах, в сырых подвалах и душных чердаках некоторые из самых ненавидимых и преследуемых жертв нацизма цеплялись за жизнь и ждали того дня, когда смогут выйти на свет Божий. Им не важно было, кто придет первым, лишь бы кто-нибудь пришел, и поскорее. Некоторые жили по двое и по трое, некоторые — семьями, некоторые — даже маленькими колониями. Большинство друзей считало их мертвыми, и в каком-то смысле они были мертвецами. Некоторые годами не видели солнца, не ходили по берлинским улицам. Они не могли позволить себе заболеть, ибо вызов врача означал неминуемые вопросы и возможное разоблачение. Даже в самые страшные бомбардировки они оставались в своих закутках, так как в бомбоубежище их немедленно бы выследили. Они сохраняли ледяное спокойствие, поскольку давным-давно научились не ударяться в панику. Они были живы только потому, что умели теперь подавлять почти все чувства. Они были находчивы и упорны — и после шести лет войны и почти тринадцати лет страха в самой столице гитлеровского рейха их выжило почти три тысячи. Им удалось уцелеть благодаря мужеству большой части берлинских христиан, ни один из которых не получил адекватной благодарности за то, что защищал самых презираемых козлов отпущения нового порядка — евреев.[2]

Зигмунду и Маргарет Велтлингер было под шестьдесят. Они прятались в крохотной квартирке на первом этаже в Панкове. Рискуя собственными жизнями, их впустила семья Меринг, последователи учения «Христианская наука» («Христианская наука» — религиозная организация и этическое учение. — Пер.). Чета Меринг, две их дочери и Велтлингеры жили в двухкомнатной квартире. Естественно, там было очень тесно. Однако Меринги делились с Велтлингерами своими пайками и всем остальным и никогда не жаловались. Только один раз за многие месяцы Велтлингеры отважились выйти на улицу: им пришлось рискнуть, поскольку у Маргарет разболелся зуб. К счастью, стоматолог, удаливший зуб, поверил объяснению Маргарет, будто она «приехавшая в гости кузина».

Им везло до 1943 года. Хотя Зигмунда прогнали с фондовой биржи в 1938 году, вскоре его пригласили выполнять особые задания для Бюро еврейской общины в Берлине. В те дни бюро, которым руководил Генрих Шталь, регистрировало состояния и собственность евреев; позже оно пыталось вести переговоры с нацистами об облегчении страданий евреев в концентрационных лагерях. И Шталь и Велтлингер понимали, что закрытие бюро — всего лишь вопрос времени, но храбро продолжали работать. Гестапо закрыло бюро 28 февраля 1943 года. Шталь исчез в концентрационном лагере Терезиенштадт, а Велтлингерам было приказано переселиться в «еврейский дом» на шестьдесят семей в Рейникендорфе. До темноты Велтлингеры оставались в том доме, а затем, споров с пальто звезды Давида, ускользнули в ночь. С тех пор они жили с Мерингами.

В течение двух лет они могли видеть только клочок неба, стиснутый соседними домами, и единственное дерево, которое росло в темном дворике за кухонным окном. В их заточении это дерево служило им календарем. Маргарет была в отчаянии. «Дважды мы видели, как наш каштан покрывается снегом, — говорила она мужу. — Дважды его листья чернели, а теперь он снова в цвету. Неужели еще год нам придется провести, прячась? Может быть, Бог покинул нас?»

Зигмунд утешал ее, говорил, что им есть ради чего жить: их двое детей — семнадцатилетняя дочь и пятнадцатилетний сын — в Англии. Велтлингеры не видели детей с 1938 года, когда Зигмунд устроил их выезд из Германии. Открывая Ветхий Завет, он обращался к девяносто первому псалму и медленно читал: «Тысяча падет около тебя и десять тысяч у твоей правой руки, но никто не приблизится к тебе». Им оставалось лишь ждать. «Бог с нами, — говорил Зигмунд жене. — Поверь мне, день освобождения близок».

За предыдущий год более четырех тысяч евреев были арестованы гестаповцами на улицах Берлина. Многие из тех евреев рискнули жизнью, потому что больше не могли выдержать заточения в замкнутом пространстве.

Двадцатилетний Ганс Розенталь все еще прятался в Лихтенберге и был полон решимости держаться до конца. Двадцать шесть месяцев он провел в помещении в шесть футов длиной и пять футов шириной. На самом деле это было что-то вроде сарайчика для инструментов, пристроенного к дому, которым владел старый друг матери Ганса. Положение Ганса все еще оставалось опасным. Его родители умерли, и в шестнадцать лет он попал в трудовой лагерь. В марте 1943 года Ганс бежал из лагеря, без документов на поезде добрался до Берлина и нашел приют у друга своей матери. В его крохотном убежище не было ни воды, ни света, а вместо уборной у него был лишь старый ночной горшок. Ганс выливал его по ночам во время авианалетов — только в это время он отваживался покидать свое убежище. В сарайчике стояла лишь узкая кровать, однако у Ганса была Библия, маленький радиоприемник, а на стене — тщательно размеченная карта. Как ни ждал он западных союзников, ему казалось, что Берлин возьмут русские. Хотя это означало для него освобождение, он тревожился, но успокаивал себя, повторяя снова и снова: «Я еврей. Я пережил нацистов, переживу и Сталина».

В том же районе, в одном из подвалов Карлсхорста, Иоахим Лифшиц жил под защитой Отто Крюгера. Вообще-то в подвале Крюгера было тихо, но иногда Иоахиму казалось, что он слышит отдаленный рокот русских орудий. Этот звук был тихим и приглушенным, как шорох гальки на морском берегу. Иоахим относил это на счет своего воображения — русские были еще слишком далеко. И все же он был знаком с русской канонадой. Сын еврейского врача и немецкой аристократки, он был призван в армию вермахта и в 1941 году потерял на Восточном фронте руку. Однако служба Германии не спасла Иоахима — его преступление состояло в том, что он наполовину был евреем. В апреле 1944 года его внесли в списки подлежащих заключению в концентрационном лагере. С того момента он скрывался.

Двадцатисемилетний Иоахим размышлял о том, что может случиться с приближением кульминации. Каждый вечер старшая дочь Крюгеров Элеонора спускалась в подвал, чтобы обсудить виды на будущее. Иоахим и Элеонора любили друг друга с 1942 года. Элеонора не делала секрета из их отношений, и ей запретили посещать университет из-за связи с «неподходящей» персоной. Теперь они с нетерпением ждали того дня, когда смогут пожениться. Элеонора не сомневалась, что нацисты — военные банкроты, и крах их близок. Иоахим думал иначе: немцы будут сражаться до конца, и Берлин наверняка превратится в поле битвы, может быть, в новый Верден. Молодые люди также не сходились во мнении о том, кто возьмет город. Иоахим считал, что русские, а Элеонора — что британцы и американцы. Иоахим полагал, что надо быть готовыми к любому повороту событий, поэтому Элеонора учила английский, а Иоахим овладевал русским.

Никто так страстно не ждал падения Берлина, как Лео Штернфельд, его жена Агнес и их двадцатитрехлетняя дочь Аннемария. Штернфельды не прятались, так как семья их была протестантской. Однако мать Лео была еврейкой, так что нацисты классифицировали его как полуеврея. В результате Лео и его семья всю войну мучались неопределенностью. Гестапо играло с ними, как кошка с мышкой. Им было дозволено жить там, где они хотели, но над ними все время висела угроза ареста.

С приближением фронта к Берлину опасность усиливалась, и Лео с трудом поддерживал моральный дух своих женщин. Накануне ночью бомба разрушила почтовое отделение по соседству, однако Лео нашел в себе силы пошутить. «Тебе больше не придется далеко ходить за почтой, — сказал он жене. — Почтовое отделение лежит на твоем пороге».

Гестапо определило бывшего бизнесмена Лео Штернфельда в мусорщики. Покидая в это мартовское утро свой дом в Темпельхофе, Лео понял, что слишком долго откладывал осуществление своих планов. Теперь уже невозможно было бежать из Берлина, и не осталось времени на то, чтобы найти убежище. Если Берлин не возьмут в следующие несколько недель, они обречены. Лео по секрету сообщили, что на 19 мая гестапо наметило облаву на всех, в ком есть хоть капля еврейской крови.

Далеко на западе в штабе 2-й британской армии в Вальбеке рядом с датской границей старший офицер медицинской службы, бригадир Хуг Глин Хьюз пытался спрогнозировать санитарные проблемы, с которыми, вероятно, придется столкнуться в ближайшие недели, особенно когда армия дойдет до Берлина. Втайне он боялся вспышки тифа. Как доложили помощники Хьюза, пересекающие линию фронта беженцы являются носителями различных заразных болезней. Как и все другие фронтовые врачи, бригадир Хьюз пристально следил за развитием событий; любая серьезная эпидемия могла обернуться катастрофой. Подергивая усы, Хьюз размышлял, как справляться с беженцами, когда тонкий ручеек превратится в бурный поток. Несомненно, будут еще и тысячи военнопленных. И один бог знает, что еще обнаружится, пока армия дойдет до Берлина.

Бригадира также тревожила еще одна проблема: концентрационные и трудовые лагеря. Информация о них просочилась через нейтральные страны, но никто не знал, как эти лагеря управляются, сколько там человек и в каких условиях они содержатся. Создавалось впечатление, что 2-я британская армия будет первой армией, которая захватит концентрационный лагерь. На столе бригадира лежал доклад о том, что один из лагерей расположен как раз на пути продвижения армии к северу от Ганновера, и больше никакой информации не было. Бригадир Хьюз надеялся, что немцы проявили свойственную им скрупулезность в медицинских вопросах, и санитарное состояние лагеря контролируется. Он никогда прежде не слышал об этом месте. Оно называлось Бельзен.

Капитан Хельмут Корде, двадцатипятилетний ветеран русского фронта, был награжден Железным крестом за мужество. Сейчас он был одним из берлинских заключенных и сомневался в том, что ему доведется увидеть конец войны. Капитан Корде входил в элитную группу — крохотную кучку уцелевших из семи тысяч немцев, арестованных в связи с покушением на Гитлера восемь месяцев назад, 20 июля 1944 года.

Гитлер превратил свою месть в варварскую оргию; были казнены почти пять тысяч предполагаемых участников, как виновных, так и невиновных. Уничтожались целые семьи. Почти все, хотя бы отдаленно связанные с заговорщиками, были арестованы и казнены без долгого разбирательства. Их предавали смерти способом, определенным самим Гитлером. «Они все должны быть повешены, как скот», — приказал фюрер. Главные преступники были повешены именно так — за ребро на мясницких крюках для подвески забитого скота. Вместо веревок в большинстве случаев использовались фортепианные струны.

Сейчас в крыле «Б» Лехртерштрасской тюрьмы, огромного здания в форме звезды, томилась в ожидании последняя группа «заговорщиков». Среди них были и консерваторы, и коммунисты; офицеры, врачи, священники, университетские профессора, писатели, видные политики прошлого, простые рабочие и крестьяне. Некоторые понятия не имели, за что их арестовали, — официальные обвинения им не были предъявлены. Некоторых пытали, и теперь они ожидали повторного слушания дела. Невиновность некоторых была доказана, но они все еще сидели в тюрьме. Некоторые предстали перед особыми судами, поспешно вынесшими приговоры, и теперь ожидали казни. Никто точно не знал, сколько заключенных содержится в крыле «Б». Одни думали, что две сотни, другие — что меньше сотни. Подсчитать было невозможно. Каждый день заключенных уводили, и никто их больше не видел. Все зависело от каприза одного человека: шефа гестапо группенфюрера СС Генриха Мюллера. Заключенные не ждали от него милосердия. Они были уверены, что, даже когда союзники будут стоять у ворот тюрьмы, Мюллер не прекратит кровавую бойню.

Корде в июле 1944 года был направлен в штаб резервной армии на Бендлерштрассе в качестве младшего офицера штаба. Начальником штаба резервной армии был полковник граф Клаус фон Штауффенберг. Как выяснилось, в этом назначении был всего лишь один просчет: тридцатишестилетний, с необычной внешностью (он был тяжело ранен, потерял руку и левый глаз, а потому носил черную повязку), фон Штауффенберг являлся ключевой фигурой заговора 20 июля, человеком, добровольно вызвавшимся убить Гитлера.

В ставке фюрера в Растенбурге в Восточной Пруссии во время одного из продолжительных военных совещаний фон Штауффенберг оставил портфель с бомбой замедленного действия под длинным столом с картой у того места, где стоял Гитлер. Бомба взорвалась через несколько минут после того, как фон Штауффенберг выскользнул из помещения и отправился в Берлин. Гитлер чудом остался жив. Несколько часов спустя фон Штауффенберг — вместе с тремя другими главными участниками заговора — без суда и следствия был расстрелян в Берлине во дворе дома на Бендлерштрассе, где находился его штаб. Были арестованы все, даже косвенно связанные с фон Штауффенбергом, в том числе и Хельмут Корде.

Невеста Кордса Ютта Зорге, внучка бывшего немецкого канцлера и министра иностранных дел Густава Штреземана, также была арестована и заключена в тюрьму. Как и ее мать, и отец. С тех пор все они, включая Хельмута Кордса, содержались в тюрьме без суда.

Капрал Герберт Косни, томившийся в том же самом здании, знал о заговоре 20 июля даже меньше Кордса. Однако Косни оказался невольным соучастником. Он состоял в коммунистической группе Сопротивления, и его участие в покушении состояло в переброске неизвестного мужчины из Лихтерфельде в Ванзе.

Хотя Герберт-не был коммунистом, начиная с 1940 года он был близок к различным красным подпольным группам. В ноябре 1942 года, когда Герберт приехал в Берлин в отпуск, его старший брат Курт, член коммунистической партии с 1931 года, яростно отговаривал его от возвращения на фронт. Курт пошел еще дальше: прикладом винтовки сломал брату руку, отвел его в военный госпиталь, где объяснил, что нашел раненого солдата в канаве.

Хитрость удалась. Герберт больше не вернулся на фронт. Его откомандировали в резервный батальон в Берлине, и каждые три месяца он получал от доктора Альберта Ольберца новое медицинское свидетельство, с помощью которого оставался на «легких работах». Так уж случилось, что доктор Ольберц тоже был членом коммунистической группы Сопротивления.

Именно из-за Ольберца Герберт и попал в тюрьму. Через несколько дней после покушения на Гитлера Ольберц попросил Герберта провести срочную транспортировку. Взяв военную машину «Скорой помощи», они подобрали неизвестного Герберту человека — старшего офицера гестапо, начальника криминальной полиции, генерала Артура Небе, уже вызванного на допрос. Вскоре Небе, Ольберца и Герберта схватили. Ольберц совершил самоубийство, Небе был казнен, Герберта пытали, а затем гражданский суд вынес ему смертный приговор. Однако из-за того, что Герберт все еще оставался военнослужащим, необходим был повторный суд, теперь уже военный. Герберт понимал, что это чистая формальность, а формальности мало волновали шефа гестапо Мюллера. Глядя в зарешеченное окошко своей камеры, Герберт Косни размышлял, сколько ему осталось до казни.

Неподалеку еще один человек думал о том, что готовит ему будущее, — брат Герберта Курт Косни. Его непрерывно допрашивали в гестапо, но пока он ничего не рассказал о своей коммунистической деятельности. И конечно, он не сказал ничего, что могло бы повредить его младшему брату. Курт тревожился о Герберте. Что с ним случилось? Куда его увезли? Только несколько камер разделяло братьев, но ни Курт, ни Герберт не знали, что заключены в одну и ту же тюрьму.

Еще одна группа узников находилась в Берлине, хотя и не за тюремными стенами. Оторванные от своих семей, насильно угнанные с родины, все они, как и многие другие, желали одного — скорейшего освобождения, а кто их освободит, не имело для них никакого значения. Это были мужчины и женщины, вывезенные как рабы, почти из всех стран, оккупированных нацистами. Среди них были поляки, чехи, норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы, люксембуржцы, французы, югославы и русские.

Для работы в немецких хозяйствах и на немецких предприятиях нацисты в общей сложности насильно вывезли почти семь миллионов человек — эквивалент населения Нью-Йорка. Некоторые страны были практически обескровлены: из маленькой Голландии с населением 10 956 000 человек было вывезено 500 000, а из крохотного Люксембурга с населением 296 000 человек — 6000. В одном только Берлине работало более 100 000 иностранных рабочих, в основном французов и русских.

Не было ни одной отрасли, ни одного вида трудовой деятельности, в которой не были бы заняты иностранные рабочие. Многие высокопоставленные нацисты получали русских девушек в качестве домашней прислуги. Военные архитекторы укомплектовывали свои штаты молодыми иностранными чертежниками. В тяжелой промышленности трудились электрики, сталевары, механики и неквалифицированные рабочие. Газовые, водопроводные, транспортные компании и муниципальные предприятия «нанимали» тысячи работников, чей труд не надо было оплачивать. Даже армейскому штабу на Бендлерштрассе были выделены иностранные рабочие. Француз Раймон Легатьер имел там постоянную работу: по мере того как от разрывов бомб в окнах лопались стекла, он заменял их.

Недостаток рабочей силы в Берлине достиг такого критического уровня, что нацисты, открыто пренебрегая Женевской конвенцией, использовали иностранных рабочих и военнопленных на военных заводах. Поскольку Россия Женевскую конвенцию не подписала, пленных красноармейцев использовали в любых целях. С каждым днем ситуация ухудшалась, и пленных стали привлекать к строительству бомбоубежищ, восстановлению разбомбленных военных объектов и даже к ручной загрузке углем промышленных электростанций. Различия между иностранными рабочими и военнопленными стали ничтожными, только иностранные рабочие пользовались большей свободой, но даже это зависело от района и типа работы. Иностранные рабочие жили в «городках» из деревянных бараков, расположенных рядом с фабриками или на их территории; они питались в общей столовой и носили опознавательные знаки. Некоторые концерны закрывали глаза на инструкции и разрешали своим иностранным рабочим жить не на предписанной территории, а в Берлине. Многие могли свободно передвигаться по городу, ходить в кино или другие увеселительные заведения, при условии строгого соблюдения комендантского часа.[3]

Некоторые охранники ослабляли бдительность. Многие иностранные рабочие, иногда даже военнопленные, обнаружили, что могут время от времени уклоняться от работы. Один охранник, сопровождавший двадцать пять французов, которые каждый день ездили на работу в город на метро, теперь даже не утруждал себя пересчетом подопечных, сходивших с поезда. Ему было наплевать, сколько их «потерялось» во время переезда, лишь бы к шести вечера все они собрались на станции «Потсдамер-Плац», чтобы вернуться в лагерь.

Не всем иностранным рабочим так везло. Тысячи практически не имели никакой свободы. Главным образом, это касалось рабочих муниципальных и государственных заводов. Французы, работавшие в газовой муниципальной компании в Мариенфельде в Южном Берлине, имели гораздо меньше прав и хуже питались, чем работники частных компаний. И все же они жили гораздо лучше русских. Француз Андре Бордо записал в своем дневнике, что начальник охраны Феслер «никогда никого не посылает в концентрационный лагерь», а по воскресеньям в дополнение к пайку «позволяет нам уходить в поле, чтобы найти пару картофелин». Бордо радовался, что родился не на востоке. Как он отмечал в дневнике, «русский блок ужасно перенаселен, там вместе живут мужчины, женщины и дети… а то, чем они питаются, но большей части несъедобно». Правда, на некоторых частных предприятиях с русскими рабочими обращались так же хорошо, как с западными.

Западные рабочие по всему Берлину с любопытством замечали, как с каждым днем меняются русские. На химическом заводе Шеринга в Шарлоттенбурге русские, которые, казалось бы, должны ликовать, становились все более подавленными. Особенно возможность захвата города соотечественниками тревожила украинских и белорусских женщин.

Два-три года назад эти женщины приехали в Германию в простенькой крестьянской одежде. Постепенно их одежда и манеры становились все более изысканными. Многие впервые начали пользоваться косметикой. Заметно изменились прически. Русские девушки подражали окружающим их француженкам и немкам. Все отметили, что почти в один день русские девушки вновь надели свои крестьянские платья. Многим казалось, что русские предчувствуют репрессивные меры со стороны Красной армии, хотя и были вывезены из России против своей воли. Эти женщины явно ожидали наказания за то, что стали выглядеть по-западному.

Моральное состояние западных рабочих было высоким по всему Берлину. На заводе Алкетта в Рухлебене 2500 французов, бельгийцев, поляков и голландцев производили танки, и все они, за исключением немецких охранников, строили планы на будущее. Особенно ликовали французские рабочие. Вечерами они собирались за ужином и говорили, говорили о той минуте, когда ступят на землю Франции, пели песни. Самыми любимыми были «Ma Pomme» и «Prospere» Мориса Шевалье.

Жан Бутэн, двадцатилетний механик из Парижа, был особенно весел; он знал, что сыграл кое-какую роль в падении Германии. Бутэн и несколько голландских рабочих уже несколько лет занимались саботажем: портили детали танков. Немецкий бригадир неоднократно угрожал отправить саботажников в концентрационные лагеря, но так и не выполнил свою угрозу, на что имелась веская причина: на заводе остро не хватало рабочих рук, и он всецело зависел от иностранных рабочих. Жан считал сложившуюся ситуацию чертовски забавной. На обработку каждого шарикоподшипника отводилось пятьдесят четыре минуты. Жан почти всегда сдавал законченную деталь не раньше чем через двадцать четыре часа и с дефектами. У подневольных рабочих Алкетта было одно нехитрое правило: каждая бракованная деталь, которую удается поставить тайком от бригадира, приближает победу над Германией и падение Берлина. До сих пор ни один из них не попался.

Несмотря на постоянные бомбежки, несмотря на «призрак» Красной армии на Одере, несмотря на все более съеживавшуюся территорию Германии, на которую с запада и востока надвигались союзники, неизбежно находились и такие, кто упрямо не желал даже думать о возможности катастрофы. Это были фанатичные нацисты. Большинство из них, казалось, воспринимали трудности и лишения как своего рода чистилище, как проверку и закалку их преданности нацизму и его целям. Они были убеждены в том, что, если продемонстрируют свою лояльность, все устроится: не только Берлин никогда не падет, но и победа Третьего рейха станет реальностью.

Нацисты занимали особое место в жизни города. Берлинцы так полностью и не приняли Гитлера и его фанатизм. Их мировоззрение всегда было и более сложным, и более интернациональным. Фактически, едкий юмор берлинцев, их политический цинизм и почти абсолютное отсутствие энтузиазма по отношению к фюреру и его «новому порядку» давно досаждали нацистской партии. Когда в Берлине проводились факельные шествия или другие нацистские демонстрации, призванные потрясти мир, из Мюнхена приходилось привозить тысячи штурмовиков для подкрепления толп марширующих. «В кинохронике они смотрятся лучше нас, — острили берлинцы, — и ноги у них гораздо больше!»

Как ни старался Гитлер, он так и не смог завоевать сердца берлинцев. Задолго до того, как город был разрушен бомбами союзников, разочарованный и разгневанный Гитлер планировал перестроить Берлин в соответствии с нацистскими вкусами. Он даже собирался дать ему новое имя — Германиа, ибо никогда не забывал, что на всех свободных выборах тридцатых годов берлинцы его отвергали. В решающем 1932 году, когда Гитлер не сомневался, что победит Гинденбурга, Берлин подал за него меньше всего голосов — только 23 процента. Теперь фанатики решили превратить Берлин, наименее нацистский город Германии, в последнюю FESTUNG (крепость) нацизма. Хотя нацисты составляли меньшинство, власть все еще была в их руках.

Тысячам берлинских фанатиков не исполнилось и двадцати лет. Как большая часть этого поколения, они знали только одного бога — Гитлера. С раннего детства их пичкали идеологией национал-социализма. Многих также учили защищать правое дело с помощью самого разного оружия: от винтовок до противотанковых одноразовых реактивных гранатометов — фаустпатронов. Пятнадцатилетний Клаус Кюстер был типичным представителем этой подростковой группы. Член гитлерюгенда (в Берлине таких была не одна тысяча), он ловко подбивал танки с расстояния менее шестидесяти ярдов.

Самыми преданными были члены СС. Они были убеждены в окончательной победе и так преданы Гитлеру, что это было выше понимания остальных немцев, а их фанатизм был настолько силен, что, казалось, проникал в подсознание. Доктор Фердинанд Зауэрбрух в больнице «Шарите» давал наркоз тяжело раненному на Одере эсэсовцу. И вдруг в абсолютной тишине операционной раздался тихий и отчетливый голос: на столе под наркозом эсэсовец снова и снова повторял: «Хайль Гитлер!.. Хайль Гитлер!.. Хайль Гитлер!»

Кроме этих военных экстремистов, были сотни тысяч гражданских лиц, почти столь же сильно зараженных национал-социализмом. Некоторые были ходячими карикатурами, точно такими, какими свободный мир представлял фанатичного наци. Одним из них был сорокасемилетний Карл Готтхард. Хотя Готтхард был всего лишь мелким чиновником, временно работавшим бухгалтером в люфтваффе, он носил щегольскую синюю форму с гордостью и надменностью первоклассного летчика-истребителя.

Войдя в свою квартиру поздним вечером, он резко щелкнул каблуками, выбросил вверх правую руку и крикнул: «Хайль Гитлер!» Этот спектакль Готтхард повторял уже много лет, и его фанатизм ужасно наскучил Герде, его жене, но сегодня она была встревожена. Ей не терпелось поговорить с мужем и выработать какой-нибудь план выживания. Герда только успела сказать, что русские подошли очень близко к Берлину, как Готтхард гневно перебил ее: «Слухи! Слухи! Нарочно распускаемые врагом слухи». В искаженном нацистской идеологией мире Готтхарда все шло по плану. Победа Гитлера не подвергалась сомнению. Русские не стояли у ворот Берлина.

Еще были восторженные и впечатлительные. Эти даже не рассматривали вероятность поражения. К таким относилась Эрна Шульце, сорокаоднолетняя секретарша штаба Главного командования военно-морского флота. Она только что осуществила мечту всей своей жизни: ее назначили секретарем адмирала, и это был ее первый день на новой работе.

В предыдущие сорок восемь часов Шелль-Хаус, где размещался штаб, серьезно пострадал от бомбежек. Однако это не беспокоило Эрну, не смутил ее и приказ, только что поступивший на ее рабочий стол. В приказе говорилось, что все совершенно секретные документы должны быть сожжены. А в конце первого же дня новой работы Эрну ждало печальное известие: она и все другие служащие отправляются в «бессрочный отпуск», а чеки на зарплату им вышлют позже.

И все же Эрна не унывала. Ее вера была столь сильна, что она отказывалась верить даже официальным сообщениям о поражениях. Она верила в боевой дух берлинцев и считала, что триумф рейха — всего лишь вопрос времени. Покидая здание, Эрна не сомневалась в том, что через несколько дней военно-морской флот призовет ее обратно.

Были и другие, столь лояльные и столь тесно связанные с верхушкой нацистской иерархии, что они почти не думали о войне и ее последствиях. Опьяненные головокружительной роскошью своего привилегированного положения и слепо преданные Гитлеру, они чувствовали себя не просто в безопасности, но абсолютно защищенными. Одной из таких была симпатичная, синеглазая Кете Раисе Хойзерман.

В доме номер 213 по Курфюрстендам белокурая, жизнерадостная тридцатипятилетняя Кете, ассистентка профессора Хуго Блашке, стоматолога нацистских лидеров, была полностью поглощена своей работой. Блашке обслуживал Гитлера и его приближенных с 1934 года, и ему был пожалован военный чин бригадефюрера СС. Он также был назначен руководителем стоматологического отделения Берлинского медицинского центра СС. Ревностный нацист Блашке, выгодно используя свое сотрудничество с Гитлером, создал самую большую и самую прибыльную частную зубоврачебную практику в Берлине. Сейчас он готовился еще раз извлечь выгоду из этого сотрудничества. В противоположность Кете, Блашке ясно видел зловещие предзнаменования и планировал покинуть Берлин при первой же возможности. Если он дождется прихода русских, высокий эсэсовский чин сильно усложнит его положение.

Кете почти не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Она была очень занята. С раннего утра до позднего вечера была на ногах, ассистировала Блашке в различных клиниках и главном офисе его частной практики на Курфюрстендам. Нацистская элита полностью доверяла компетентной и обаятельной ассистентке профессора, и Кете посещала почти все окружение Гитлера, а однажды — даже самого фюрера.

Это событие было кульминационным в ее карьере. В ноябре 1944 года Блашке и Кете были срочно вызваны в ставку фюрера в Растенбурге в Восточной Пруссии. Гитлер мучился острой зубной болью. «Его лицо — особенно правая щека — ужасно распухло, — вспоминала позже Кете. — У фюрера вообще были очень плохие зубы: три моста и всего восемь собственных верхних зубов, да и те с золотыми пломбами. Верхний мост был надежно закреплен на оставшихся боковых зубах, и один из них, зуб мудрости с правой стороны, был серьезно инфицирован».

После осмотра Блашке объяснил Гитлеру, что спасти зуб невозможно и его придется удалить. Более того, необходимо удалить два зуба: последний зуб протеза и инфицированный. Это означало, что придется распилить фарфор и золото зубного протеза перед последним искусственным зубом, а позже сделать новый протез или починить старый.

Операция предстояла сложная, и Блашке нервничал, потому что невозможно было предсказать, как поведет себя Гитлер. Ситуация осложнялась тем, что фюрер не любил обезболивающие средства. Кете вспоминала, как фюрер сказал Блашке, что согласен только на «необходимый минимум». И Блашке и Кете понимали, что Гитлеру придется претерпеть мучительную боль. Операция могла продлиться от тридцати до сорока пяти минут, но другого выхода у них не было.

Блашке сделал Гитлеру укол в верхнюю челюсть, и операция началась. Кете стояла рядом с фюрером, одной рукой оттягивая его щеку, а в другой держала зеркало. Блашке быстро вонзил сверло бормашины в зубной протез, затем сменил наконечник и начал пилить. Гитлер не шевелился, «как будто заледенел», вспоминала Кете. Наконец Блашке очистил зуб и удалил его. «За всю операцию Гитлер даже не пошевелился, не издал ни слова, — говорила потом Кете. — Это было потрясающе. Мы изумлялись его выдержке».

Все это случилось пять месяцев назад, но до сих пор так ничего и не было сделано с качающимся зубным протезом фюрера. Кроме ближайшего окружения Гитлера, мало кто знал о деталях операции. Одно из главных правил его соратников — все, что касается фюрера, особенно его болезни, остается совершенно секретным.

Кете прекрасно умела хранить секреты. Например, она знала, что для признанной рейхом, хотя и невенчанной первой леди был сконструирован особый зубной протез. Блашке собирался поставить ей золотой мост, как только она появится в Берлине. Любовнице Гитлера Еве Браун протез был действительно необходим.

И наконец, Кете знала один из самых тщательно охраняемых секретов рейха. В ее обязанности входило посылать полный комплект стоматологических инструментов и лекарств туда, где в данный момент находился фюрер. Более того, она делала новый мост с золотыми коронками одной из секретарш Гитлера: невысокой, полной сорокапятилетней Иоганне Вольф. Скоро Кете должна будет примерить Вольфи новый протез в операционной имперской канцелярии. В последние девять недель Кете почти ежедневно сновала между клиникой Блашке и имперской канцелярией. Адольф Гитлер находился там с 16 января.

С приближением ночи город опустел. В бледном свете луны громада Берлина представляла отличную цель для ночной бомбежки. Затаившись, берлинцы ждали авианалета и задавались вопросом, кто из них доживет до утра.

В девять часов вечера появились самолеты ВВС Великобритании. В четвертый раз за сутки взвыли сирены, и началась 317-я бомбардировка города. Генерал-майор Хельмут Рейман продолжал работать в своем кабинете в штабе на Гогенцоллерндам, не обращая внимания на грохот зениток и разрывы бомб. Ему отчаянно не хватало времени.

Всего шестнадцатью днями ранее в дрезденском доме Реймана затрезвонил телефон. Звонил генерал Вильгельм Бургдорф, адъютант Гитлера. «Фюрер назначил вас командующим обороной Дрездена», — сказал Бургдорф. Поначалу Рейман даже не нашелся что ответить. Столица Саксонии XVI века с ее сказочными соборами, замками и булыжными мостовыми за три массированные бомбардировки была разрушена почти полностью. Подавленный гибелью прекрасного старинного города, Рейман не сдержался. «Передайте ему, что здесь нечего защищать, кроме груды мусора», — выкрикнул он и бросил трубку. Его необдуманные, гневные слова произвели неожиданный эффект. Через час Бургдорф позвонил снова: «Взамен фюрер назначил вас командующим обороной Берлина».

6 марта Рейман принял командование. Через несколько часов он совершил ужасающее открытие. Хотя Гитлер и объявил Берлин FESTUNG (крепостью), укрепления существовали только в воображении фюрера. Никаких мер не было предпринято для защиты города от штурма. Не было ни плана, ни линии обороны, и фактически не было войск. Хуже того, не были сделаны запасы продовольствия для гражданского населения, а плана эвакуации женщин, детей и стариков просто не существовало.

Теперь Рейман работал круглосуточно, лихорадочно пытаясь распутать дикий клубок проблем. Откуда взять войска, артиллерию, боеприпасы и снаряжение для того, чтобы удержать город? Где найти инженеров, технику и материалы для строительства оборонительных сооружений? Позволят ли ему эвакуировать женщин, детей и стариков? Снова и снова он возвращался к главному вопросу: время — сколько у него осталось времени?

Трудно было найти даже старших офицеров. Только сегодня Рейману выделили начальника штаба — полковника Ганса Рефьёра. Компетентный офицер Рефьёр, прибывший несколько часов назад, еще больше Реймана был потрясен неразберихой, царившей в Берлине. Несколько дней назад в иллюстрированном журнале «Рейх» Рефьёр читал статью, в которой Берлин объявлялся практически неприступным. Особенно запомнилась одна строчка: «Берлин напичкан оборонительными сооружениями, как ощетинившийся еж». Если так, то эти сооружения были очень хорошо замаскированы. Рефьёр почти ничего не заметил.

За долгие годы своей военной карьеры седовласый пятидесятитрехлетний Рейман ни на минуту не представлял, что ему придется столкнуться с такой задачей. Однако он должен был найти ответы на каждый вопрос, и быстро. Возможно ли спасти Берлин? Рейман был полон решимости сделать для этого все, что от него зависело. Военная история знала множество примеров, когда поражение казалось неизбежным и все же одерживалась победа. Рейман подумал о Вене, успешно оборонявшейся против турок в 1683 году, и о генерале графе фон Гнейзенау, начальнике штаба Блюхера, который защищал Кольберг в 1806 году. Правда, эти аналогии были не очень убедительными. Рейман понимал, что все зависит от того, удержат ли немецкие армии фронт на Одере, и от общего командования войсками.

Великие, победоносные лидеры — Роммель, фон Рундштедт, фон Клюге, фон Манштейн, — одни имена которых могли воодушевить войска, — канули в Лету. Кто-то умер, кто-то был дискредитирован или отправлен в отставку. Теперь же, более чем когда-либо, нации и армии необходим был великий солдат — новый стремительный Роммель, новый педантичный фон Рундштедт. От этого зависела судьба Берлина и, возможно даже, Германии как нации. Но где этот человек?

Рассвет 22 марта был туманным и холодным. К югу от города, поблескивая пятнами изморози на асфальте, тянулось через мокрые сосновые леса имперское шоссе Рейхе-штрассе 96. В это неприветливое утро второго дня весны шоссе было забито машинами. Даже для военной Германии такое скопление транспорта казалось нереальным.

Некоторые из тяжелых грузовиков были загружены громоздкими картотечными шкафами, ящиками с документами, офисным оборудованием и картонными коробками. Другие были забиты произведениями искусства: прекрасной мебелью, ящиками с картинами, скульптурами, медными украшениями и фарфором. В одном из открытых грузовиков на горе вещей тихо покачивался незрячий бюст Юлия Цезаря.

Среди грузовиков попадались большие легковые автомобили самых разных моделей: «хорьхи», «вандереры», роскошные лимузины — «мерседесы». На них серебрились медальоны со свастикой, которыми помечался официальный транспорт нацистской партии. Все машины двигались по имперскому шоссе 96 в одном направлении: на юг. В машинах сидели партийные чиновники Третьего рейха — нацистская элита, «золотые фазаны», те, кто был удостоен чести носить золотые значки-свастику. «Золотые фазаны» эмигрировали вместе со своими женами, детьми и имуществом. Мужчины в коричневых мундирах, злые и мрачные, смотрели прямо перед собой, как будто боялись, что в любой момент их могут остановить и отправить обратно в то единственное место, где они не желали находиться: в Берлин.

В противоположном направлении, на север, спешил большой «мерседес», штабной автомобиль вермахта. На его левом крыле торчал металлический, в черно-красно-белую клетку флажок командующего группой армий. Рядом с шофером сидел, ссутулясь и уныло глядя на дорогу, закутанный в потертую дубленку и теплый шарф генерал-полковник Готтхард Хейнрици. Как все генералы рейха, он прекрасно знал эту автостраду. Кузен Хейнрици фельдмаршал Герд фон Рундштедт когда-то язвительно назвал ее «дорогой в вечность». Многих старших офицеров унесла она в забвение, ибо была прямой дорогой в генеральный штаб немецких войск, находящийся в 18 милях от Берлина. Даже местные жители не знали, что хорошо замаскированый военный мозговой центр гитлеровской Германии прячется в густом лесу прямо за городком XV века Цоссеном. В Цоссен и направлялся сейчас Хейнрици.

Если движущийся навстречу поток — тревожное свидетельство бегства правительственных министерств — и произвел какое-то впечатление на генерала, он не поделился им со своим тридцатишестилетним адъютантом, капитаном Генрихом фон Била, сидящим на заднем сиденье рядом с ординарцем Хейнрици Бальценом. Все многочасовое пятисотмильное путешествие в машине по большей части царило молчание. Еще до рассвета генерал и его спутники покинули Северную Венгрию, где Хейнрици командовал 1-й танковой и 1-й венгерской армиями. Они долетели до Баутцена около чешско-германской границы, а оттуда выехали на автомобиле. И теперь каждый час приближал пятидесятивосьмилетнего генерала, одного из лучших специалистов вермахта по обороне, к величайшему за всю его сорокалетнюю военную карьеру испытанию.

Все детали своего нового назначения Хейнрици должен был узнать в Цоссене, но он уже понимал, что ему придется воевать не с западными союзниками, а со своими старыми врагами — русскими. Горькое, хотя и обычное для Хейнрици задание: он должен принять командование группой армий «Висла», удержать русских на Одере и спасти Берлин.

Вдруг взревела сирена воздушной тревоги. Хейнрици вздрогнул и резко обернулся. В заднее стекло он увидел кучку фахверковых домов, но никаких признаков бомбежки или самолетов союзников. Вскоре дрожащий звук замер вдали, но не он заставил вздрогнуть генерала. Ему было не привыкать к авианалетам. Удивило его другое: он вдруг осознал, что здесь, в самом центре Германии, даже в маленьких деревушках есть сирены воздушной тревоги. Хейнрици командовал войсками с 1939 года, с самого начала войны, сперва на Западном фронте, а затем, после 1941 года, в России и не был в Германии более двух лет. Он плохо представлял воздействие тотальной войны на внутренний фронт и вдруг с горечью понял, что стал чужаком в собственной стране… он не ожидал ничего подобного.

Немногие из немецких генералов имели такой большой опыт этой войны, и мало кто из военных столь высокого ранга достиг меньшей известности. Хейнрици не мог сравниться с ярким Роммелем, прославившимся военными успехами и удостоенным поднаторевшим в пропаганде Гитлером фельдмаршальского жезла. Имя Хейнрици редко появлялось в печати, разве что в армейских приказах. Слава, о которой мечтает каждый солдат, ускользала от него. Будучи долгие годы командующим на Восточном фронте, он сражался с русскими в роли, которая самой своей природой приговаривала его к неизвестности. Его операции были связаны не с триумфами блицкрига, а с горечью и отчаянием отступления. Его специализацией была оборона, и в этом искусстве немногие могли с ним сравниться. Вдумчивый, педантичный стратег с обманчиво мягкими манерами, Хейнрици был суровым генералом старой аристократической школы, давным-давно научившимся удерживать фронт с минимумом людей и самой низкой ценой. Как заметил однажды один из его штабных офицеров, «Хейнрици отступает, только когда воздух превращается в свинец, и то лишь после тщательного обдумывания».

В войне, которая для него была медленным и мучительным отступлением от московских окраин до Карпатских гор, Хейнрици снова и снова держался до конца в почти безнадежных ситуациях. Упорный, дерзкий и настойчивый, он не упускал ни единого шанса, даже если речь шла только о том, чтобы удержать еще одну милю еще на один час. Он сражался с такой жестокостью, что его офицеры и солдаты с гордостью называли его «unser Giftzwerg» — «наш крутой маленький ублюдок».[4]

Тех, кто видел его впервые, эпитет «крутой» часто приводил в замешательство. Маленького роста, худощавого телосложения, с безмятежными голубыми глазами, белокурыми волосами и аккуратными усиками, с первого взгляда Хейнрици производил впечатление скорее школьного учителя, чем генерала, причем бедного учителя.

Адъютант фон Била очень тревожился из-за того, что Хейнрици не прилагал никаких усилий, чтобы походить на генерал-полковника, а потому сам постоянно заботился о его внешности — особенно о сапогах и верхней одежде. Хейнрици ненавидел начищенные до блеска сапоги выше колена, очень популярные среди немецких офицеров, а предпочитал простые невысокие сапоги, которые носил со старомодными, еще времен Первой мировой войны кожаными крагами с застежками сбоку. Что касается шинели, то у генерала их было несколько, но он любил свою выношенную дубленку и, несмотря на все уговоры фон Била, отказывался с ней расстаться. И мундиры свои Хейнрици донашивал чуть ли не до дыр. А еще Хейнрици любил путешествовать налегке и редко возил с собой больше одного мундира, то есть того, что был на нем.

Если Хейнрици явно нуждался в новой одежде, проявлять инициативу приходилось фон Била, и бедняга ненавидел эти схватки, поскольку обычно выходил из них побежденным. Когда в последний раз фон Била наконец отважился затронуть эту тему, то начал издалека. Очень осторожно он поинтересовался у Хейнрици: «Герр оберстгенерал, не следует ли нам выкроить минутку, чтобы снять мерку для нового мундира?» Хейнрици взглянул на фон Била поверх очков для чтения и кротко спросил: «Вы действительно так считаете, Била?» На какое-то мгновение фон Била показалось, что он достиг цели, но Giftswerg тут же холодно продолжил: «Зачем?» С тех пор фон Била больше не поднимал этот вопрос.

Но если Хейнрици внешне не был похож на генерала, то действовал он, как настоящий генерал. И настоящий солдат. Для войск, которыми он командовал, особенно после Москвы, он был легендой.

В декабре 1941 года стремительное широкомасштабное наступление Гитлера на Россию окончательно завязло в снегах на самых подступах к Москве. По всему немецкому фронту более 1 250 000 легко одетых солдат и офицеров были захвачены врасплох ранними жестокими морозами. Пока немцы барахтались в снегу и во льду, русские армии, списанные Гитлером и его экспертами со счетов, появились буквально из ниоткуда. Советы бросили в массированное наступление на захватчиков сто дивизий привычных к зиме солдат. Немецкие армии, понесшие сокрушительные потери, были отброшены от Москвы, и какое-то время казалось, что повторяется жуткое бегство наполеоновских армий 1812 года, только еще более массовое и кровавое.

Фронт необходимо было стабилизировать, и именно Хейнрици получил приказ удержать самый тяжелый сектор. 26 января 1942 года его назначили командующим остатками 4-й армии, которая стояла у самой Москвы на ключевых позициях. Хейнрици приступил к своим новым обязанностям в жестокий мороз; температура достигала минус 42 градуса по Фаренгейту. Вода замерзала в паровозных котлах; пулеметы заклинивало; невозможно было вырыть траншеи и одиночные окопы, потому что земля была твердой как сталь. Не имевшие соответствующего снаряжения солдаты Хейнрици сражались по пояс в снегу, с льдышками, свисавшими с их ноздрей и ресниц. «Мне было приказано держаться до начала большого наступления, в котором Москва обязательно будет взята, — вспоминал впоследствии Хейнрици. — Однако мои люди погибали не только от русских пуль. Многие из них умерли от переохлаждения».

Они держались почти десять недель. Хейнрици использовал все доступные ему средства, традиционные и нетрадиционные. Он увещевал своих подчиненных, стимулировал, повышал в звании, разжаловал — и снова и снова пренебрегал давнишним и неизменным приказом Гитлера «Starre Verteidigung» — «Ни шагу назад». По оценкам штаба 4-й армии, в ту долгую зиму временами силы противника превосходили силы Хейнрици по меньшей мере в двенадцать раз.

На подступах к Москве Хейнрици разработал прославившую его тактику. Когда он понимал, что русская атака в каком-то секторе неминуема, он накануне приказывал своим войскам отойти на одну-две мили на новые позиции, и русская артиллерия обрушивала огонь на опустевшую линию фронта. Хейнрици вспоминал: «Они колотили по пустому мешку. Атака русских захлебывалась, потому что мои люди, целые и невредимые, ждали в боевой готовности. Затем мои войска, стоявшие на неатакованных флангах, смыкались и вновь занимали прежние позиции». Самое главное было узнать, когда и где русские готовят наступление. Опираясь на разведданные, дозоры, допросы пленных и исключительное шестое чувство, Хейнрици мог указать время и место с почти математической точностью.

Не всегда эти методы были применимы, а когда применялись, Хейнрици приходилось действовать с величайшей осторожностью: Гитлер сажал в тюрьму и даже расстреливал генералов за нарушение приказа «Ни шагу назад». «В то время как мы едва ли могли передвинуть часового от окна к двери без его разрешения, — заметил впоследствии Хейнрици, — некоторые из нас находили возможности и способы обойти его более самоубийственные приказы».

По очевидным причинам Хейнрици никогда не был любимцем Гитлера или его окружения. Он происходил из аристократической, традиционно связанной с военной службой семьи и потому не мог нарушить присягу на верность Гитлеру, но главным для него всегда был зов высшей диктатуры: в начале войны Хейнрици поссорился с Гитлером из-за своих религиозных взглядов.

Сын протестантского священника, Хейнрици ежедневно читал отрывок из Библии, по воскресеньям посещал церковь и настаивал на религиозных службах в своих войсках. Эта практика не устраивала Гитлера. Несколько раз Хейнрици недвусмысленно намекали, что Гитлер считает неблагоразумным публичное посещение церкви генералом. Когда в последний приезд в Германию Хейнрици проводил отпуск в Вестфалии в городке Мюнстер, его навестил высокопоставленный функционер нацистской партии, посланный из Берлина специально для разговора с ним. Хейнрици, который никогда не был членом нацистской партии, проинформировали, что «фюрер считает вашу религиозную деятельность несовместимой с целями национал-социализма». С каменным выражением лица Хейнрици выслушал предупреждение, а в следующее воскресенье он, его жена, сын и дочь, как обычно, посетили церковь.

Соответственно, в воинских званиях его повышали редко и неохотно. Он вообще не продвигался бы по службе, если бы не его неоспоримый блестящий талант командира и тот факт, что различные командующие, под началом которых он служил, — особенно фельдмаршал Гюнтер фон Клюге — настаивали на его повышении.

В конце 1943 года Хейнрици навлек на себя неприязнь рейхсмаршала Германа Геринга опять же из-за религии. Геринг в гневе нажаловался фюреру, что во время отступления 4-й армии в России Хейнрици не выполнял гитлеровскую политику «выжженной земли». Конкретно Геринг обвинил генерала в том, что он преднамеренно игнорировал приказ «сжечь и разрушить все жилые здания в Смоленске»; среди других зданий в городе уцелел и огромный кафедральный собор. Хейнрици с серьезным видом объяснил, что, «если бы Смоленск был сожжен, я не смог бы вывести через него мои войска». Подобный ответ не удовлетворил ни Гитлера, ни Геринга, но в нем содержалось как раз столько военной логики, сколько требовалось для того, чтобы избежать военного суда.

Однако Гитлер ничего не забыл. Став жертвой газовой атаки в Первой мировой войне, Хейнрици с тех пор страдал различными болезнями желудка. Через несколько месяцев после инцидента с Герингом Гитлер, сославшись на эти болезни, внес Хейнрици в список командного состава, не состоящего на действительной службе, по причине «слабого здоровья». Его отправили в отставку и, по словам самого Хейнрици, «просто забыли» в санатории для послебольничного долечивания в Карлсбаде в Чехословакии. Через несколько недель после его увольнения из армии русские в первый раз прорвались через позиции его бывшего соединения — 4-й армии.

В первые месяцы 1944 года Хейнрици оставался в Карлсбаде и издалека наблюдал за трагическими событиями, медленно превращавшими империю Гитлера в руины: июньским вторжением западных союзников в Нормандию, продвижением англо-американских войск вверх по «итальянскому сапогу» и захватом Рима, неудачным покушением на Гитлера 20 июля, неодолимым шествием русских по Восточной Европе. По мере того как ситуация становилась все более критической, Хейнрици все тяжелее переносил свое вынужденное бездействие. Он мог бы обратиться к Гитлеру с просьбой о назначении, но не хотел унижаться.

Наконец поздним летом сорок четвертого года после восьми месяцев вынужденной отставки Хейнрици вновь призвали на службу, на этот раз в Венгрию, и поручили командование оказавшимися в тяжелом положении 1-й танковой и 1-й венгерской армиями.

В Венгрии Хейнрици взялся за старое. В разгар сражений генерал-полковник Фердинанд Шернер, протеже Гитлера и начальник Хейнрици в Венгрии, издал следующую директиву: «…любой солдат, обнаруженный без приказа вдали от передовой, должен быть немедленно казнен, а тело его выставлено в назидание остальным». Хейнрици, возмущенный этим приказом, сердито возразил: «Подобные методы никогда не применялись под моим командованием и никогда не будут применяться».

Хейнрици был вынужден отступить из Северной Венгрии в Чехословакию. Он сражался за каждый клочок земли так отчаянно, что его наградили мечами к дубовым листьям его Рыцарского креста — удивительное достижение для человека, которого так сильно не любил сам Гитлер. О награждении генералу сообщили 3 марта 1945 года, а сейчас, всего две недели спустя, он мчался в Цоссен с приказом в кармане принять командование группой армий «Висла».

Глядя, как мощный «мерседес» пожирает колесами ленту имперского шоссе 96, Хейнрици задавался вопросом, куда же это шоссе в конце концов приведет его. Он вспомнил реакцию своих штабистов в Венгрии на известие о новом назначении и вызове к генералу Хейнцу Гудериану, главнокомандующему сухопутными войсками в штаб ОКХ (Oberkommando der Heers). Они были в шоке. «Вам действительно нужна эта работа?» — спросил его начальник штаба.

Встревоженным подчиненным Хейнрици казалось, что их честного, прямолинейного шефа ждут серьезные неприятности. Как командующий Одерским фронтом, последней важной линией обороны между русскими и Берлином, он будет под постоянным присмотром Гитлера и его «придворных шутов», как выразился один из штабных офицеров. Хейнрици никогда не был лизоблюдом, не научился приукрашивать факты. Как такой человек сможет избежать столкновений с людьми, окружающими фюрера? А все знали, что случается с теми, кто не соглашается с Гитлером.

Близкие Хейнрици офицеры как можно деликатнее предлагали ему найти какой-нибудь предлог, чтобы отказаться от нового назначения, например «по состоянию здоровья». Удивленный Хейнрици просто ответил, что намерен выполнить приказ, «как любой рядовой Шульц или Шмидт».

Теперь, приближаясь к окраинам Цоссена, Хейнрици не мог не вспомнить, что перед отъездом подчиненные смотрели на него, как «на овцу, обреченную на заклание».

После быстрой проверки у главных ворот базы Цоссена внутренний красно-черный шлагбаум поднялся, часовые отсалютовали, автомобиль Хейнрици въехал на территорию генштаба и словно попал в другой мир. В каком-то отношении так оно и было — спрятанный, замаскированный, упорядоченный военный мир, известный лишь избранным под кодовыми названиями «Майбах I» и «Майбах II».

Сейчас автомобиль проезжал «Майбах I» — штаб-квартиру ОКХ, главного командования сухопутных сил, откуда генерал Гудериан управлял армиями на Восточном фронте. В миле отсюда находился совершенно самостоятельный комплекс: «Майбах II» — штаб-квартира ОКБ, Верховного главнокомандования вермахта. Несмотря на свое второстепенное обозначение, «Майбах II» обладал большей властью, поскольку был ставкой Верховного главнокомандующего Гитлера.

Не в пример генералу Гудериану, который управлял войсками прямо из штаба ОКХ, руководящий эшелон ОКБ — его начальник штаба фельдмаршал Вильгельм Кейтель и начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии генерал-полковник Альфред Йодль — находился рядом с Гитлером, где бы он ни был, В Цоссене оставался только оперативный персонал ОКБ. Через этот персонал Кейтель и Йодль командовали армиями на Западном фронте, а также использовали штаб как распределительный центр для всех директив Гитлера всем германским вооруженным силам.

Таким образом, «Майбах II», «святая святых», был настолько изолирован от штаба Гудериана, что немногие из его офицеров туда допускались. Секретность была столь всеобъемлющей, что оба штаба были разделены и физически — высокими заборами из колючей проволоки, вдоль которых постоянно патрулировали часовые. Как Гитлер заявил еще в 1941 году, никто не должен знать больше, чем необходимо для выполнения своих обязанностей. В штаб-квартире Гудериана говорили, что, «если даже враг захватит ОКБ, мы будем работать, как обычно: мы об этом ничего не узнаем».

Автомобиль Хейнрици ехал под лиственным шатром по одной из множества узких грунтовых дорог, пересекавших комплекс. Среди деревьев мелькали неровные ряды низких бетонных зданий. Их расположили так, чтобы максимально использовать естественное укрытие деревьев, но для пущей уверенности раскрасили в тусклые маскировочные цвета: зеленый, коричневый и черный. Автомобили под камуфляжными сетями были припаркованы в стороне от дорог у похожих на казармы зданий. Часовые стояли повсюду, а в стратегически важных местах топорщились над землей низкие горбы бункеров — огневых точек, укомплектованных боевыми расчетами.

Эти бункеры были частью лабиринта подземных сооружений, протянувшихся под всем лагерем, поскольку и «Майбах I» и «Майбах II» были больше подземными, чем наземными базами.

Каждое здание имело три подземных этажа и было связано с соседним коридорами. Самым большим из этих сооружений был «Коммутатор 500» — крупнейший в Германии центр телефонной и телетайпной связи и военной радиосвязи. Он был абсолютно независимым, с собственной системой кондиционирования воздуха (включая специальную фильтрационную систему на случай вражеских газовых атак), водоснабжением, кухнями и жилыми помещениями, и уходил под землю на семьдесят футов — эквивалент семиэтажного здания ниже уровня земли.

«Коммутатор 500» был единственным объектом, которым пользовались и ОКХ и ОКБ. Он не только связывал все отдаленное командование сухопутных сил, военно-морского флота и люфтваффе с обоими штабами и Берлином, но и был главной телефонной станцией правительства рейха и его многочисленных административных органов. Центр был спроектирован для обслуживания обширной империи, и его строительство было завершено в 1939 году. В главном узле дальней связи десятки операторов сидели перед коммутаторами с мигающими лампочками; над каждым пультом была маленькая табличка с названием города — Берлин, Прага, Вена, Копенгаген, Осло и т. д. Однако на некоторых панелях не горело ни одной лампочки, хотя карточки так и не сняли: Афины, Варшава, Будапешт, Рим и Париж.

Несмотря на все маскировочные меры, комплекс Цоссена подвергся бомбардировке — прежде чем автомобиль остановился у командного пункта Гудериана, Хейнрици успел увидеть ясные тому доказательства. Территория была испещрена воронками, часть деревьев вырвана с корнем, а некоторые здания сильно повреждены. Однако мощные стены построек свели эффект бомбардировок к минимуму — некоторые из стен достигали трех футов в толщину.[5]

Внутри главного здания обнаружилось еще больше свидетельств бомбардировки. Первым, кого увидели Хейнрици и фон Била, был генерал-лейтенант Ганс Кребс, начальник штаба Гудериана, раненный во время авианалета. Воткнув в правый глаз монокль, он сидел за письменным столом в кабинете рядом с кабинетом Гудериана, его голова была обмотана бинтами наподобие тюрбана. Хейнрици не испытывал к Кребсу особой симпатии. Хотя начальник штаба обладал незаурядным умом, Хейнрици считал его «человеком, который отказывается верить правде и может изменить черное на белое, лишь бы приукрасить истинное положение для Гитлера».

Хейнрици взглянул на Кребса и резко спросил: «Что с вами случилось?»

Кребс, как всегда, невозмутимый, пожал плечами: «О, ерунда. Ничего особенного». До войны он служил военным атташе в посольстве Германии в Москве и почти идеально говорил по-русски. После подписания пакта о русско-японском нейтралитете в 1941 году Сталин обнял Кребса со словами: «Мы всегда будем друзьями». Сейчас, непринужденно болтая с Хейнрици, Кребс заметил, что все еще изучает русский: «Каждое утро я ставлю словарь на полку под зеркалом и, пока бреюсь, успеваю выучить еще несколько слов». Хейнрици кивнул. Вполне возможно, русский скоро окажется Кребсу полезным.

В этот момент к ним присоединился майор Фрайтаг фон Лорингхофен, адъютант Гудериана. С ним вошел капитан Герхард Болдт, еще один сотрудник Гудериана. Они официально приветствовали Хейнрици и фон Била, затем проводили их в кабинет генерала. На взгляд фон Била, все были одеты безупречно: сверкающие высокие сапоги, хорошо скроенные, отглаженные серые полевые мундиры с красными петлицами на воротниках. Хейнрици, шагавший впереди с фон Лорингхофеном, казался, как всегда, не на своем месте. Глядя на его потертую дубленку с меховым воротником, фон Била поморщился.

Фон Лорингхофен исчез в кабинете Гудериана, через пару секунд вернулся и распахнул дверь для Хейнрици. «Герр оберстгенерал Хейнрици», — объявил он, когда Хейнрици входил в кабинет, затем закрыл дверь и остался с Болдтом и фон Била в приемной.

Гудериан сидел за большим письменным столом, заваленным бумагами. Когда Хейнрици вошел, хозяин кабинета встал, тепло поздоровался с посетителем, предложил ему присесть и несколько минут расспрашивал о путешествии. Хейнрици видел, что

Гудериан напряжен и нервничает. Широкоплечий, среднего роста, с редеющими седыми волосами и клочковатыми усами, Гудериан казался гораздо старше своих пятидесяти шести лет. Хотя это не было общеизвестно, он был больным человеком, страдал от высокого кровяного давления и болезни сердца, что, естественно, усугублялось постоянными неприятностями. В эти дни создатель мощных танковых сил Гитлера, генерал, чья бронетехника в 1940 году завоевала Францию всего за двадцать семь дней и который чуть не добился таких же успехов в России, оказался почти совершенно бессильным. Даже будучи начальником генерального штаба, он практически не имел никакого влияния на Гитлера. Вспыльчивый и в самые лучшие времена, сейчас Гудериан, как слышал Хейнрици, был подвержен диким вспышкам ярости.

Беседуя, Хейнрици огляделся. Спартанская обстановка: большой стол для географических карт, несколько стульев с прямыми спинками, два телефонных аппарата, на письменном столе — лампа с зеленым абажуром и совершенно голые желтовато-бежевые стены, только над столом для карт — большой портрет Гитлера в раме. У начальника генерального штаба даже не было ни одного мягкого кресла.

Хотя Гудериан и Хейнрици не были близкими друзьями, они долгие годы знали и уважали профессионализм друг друга и были достаточно хорошо знакомы, чтобы беседовать свободно и неофициально. Как только перешли к делу, Хейнрици заговорил откровенно:

— Генерал, я был в дебрях Венгрии. Я почти ничего не знаю о группе армий «Висла» и ситуации на Одере.

Гудериан говорил так же прямо:

— Я должен сказать вам, Хейнрици, что Гитлер не хотел назначать вас командующим этой группой. У него на примете был кое-кто другой.

Хейнрици промолчал, и Гудериан продолжил:

— За ваше назначение отвечаю я. Я сказал Гитлеру, что вы — именно тот человек, который нам нужен. Сначала он и слышать о вас не хотел, но в конце концов я вынудил его согласиться.

Гудериан говорил деловито, сухо, однако постепенно его тон изменился. Даже двадцать лет спустя Хейнрици в деталях помнил последовавшую тираду:

— Гиммлер. Это была самая большая проблема: избавиться от человека, которого вы должны заменить, — Гиммлера!

Гудериан резко вскочил, обошел письменный стол и зашагал взад-вперед по кабинету. Хейнрици только недавно узнал, что рейхсфюрер Генрих Гиммлер командует группой армий «Висла». Эта новость его тогда так поразила, что сначала он отказывался ей верить. Он знал Гиммлера как члена ближайшего окружения Гитлера, вероятно, самого могущественного — после фюрера — человека в Германии. Он не знал, что у Гиммлера имеется опыт командования действующей армией, не говоря уж об управлении группой армий.

С горечью Гудериан рассказывал, как в январе, когда под напором Красной армии начал рушиться Польский фронт, он отчаянно убеждал создать группу армий «Висла». В то время она представлялась ему северным комплексом армий, удерживающих главную линию обороны между Одером и Вислой от Восточной Пруссии и дальше на юг, где она сомкнулась бы с другой группой армий. Если бы удалось удержать этот фронт, то можно было бы отклонить русскую лавину, которая катилась прямо в самое сердце Германии: через Нижнюю Померанию и Верхнюю Силезию, дальше в Бранденбург и, наконец, в Берлин.

Для командования группой Гудериан предложил фельдмаршала Фрайгера фон Вейкса.

— В то время он был именно тем человеком, который необходим в данной ситуации, — бушевал Гудериан. — И что же случилось? Гитлер сказал, что фон Вейкс слишком стар. На совещании присутствовал Йодль, и я надеялся, что он меня поддержит. Однако он что-то пробормотал о религиозных чувствах фон Вейкса, и это решило дело. И кого же мы получили? Гитлер назначил Гиммлера! Из всех возможных кандидатур — Гиммлера!

Гудериан, по его собственным словам, «спорил и приводил доводы против возмутительного и абсурдного назначения» человека, не имеющего никаких военных знаний, но Гитлер остался непреклонным. Под командованием Гиммлера фронт оказался в катастрофическом положении. Красная армия двигалась точно так, как предсказал Гудериан.

Как только русские форсировали Вислу, часть их войск повернула на север и вышла к Балтийскому морю в районе Данцига, отрезав и окружив от двадцати до двадцати пяти немецких дивизий в одной только Восточной Пруссии. Остальные советские армии рассекли Померанию и Верхнюю Силезию и вышли к рекам Одеру и Нейсе. По всему Восточному фронту против немецких войск сражались превосходящие силы противника, но ни один сектор не обрушился так быстро, как сектор Гиммлера. Провал Гиммлера открыл ворота главному наступлению русских через Германию и их соединению с западными союзниками, а кроме того, поставил под угрозу Берлин.

Гудериан рассказал Хейнрици, что всего сорок восемь часов назад он ездил в ставку группы армий «Висла» в Биркенхайн, примерно в пятидесяти милях к северу от Берлина, чтобы попытаться убедить Гиммлера сдать командование. Там ему сообщили, что Гиммлер болен. В конце концов он обнаружил рейхсфюрера СС в двадцати милях от ставки в городке Лихен, где тот «дрожал от страха в санатории всего лишь с насморком».

Гудериан сразу понял, как можно выгодно использовать «болезнь» Гиммлера. Он выразил свои соболезнования и высказал предположение, что рейхсфюрер переутомился, ибо такое количество занимаемых постов «требует слишком большого напряжения сил от любого человека». Кроме командования группой армий «Висла», амбициозный Гиммлер был также министром внутренних дел, шефом гестапо, полиции и службы безопасности Германии, главой СС и командующим тыловой армией. Почему бы не оставить один из этих постов, предложил Гудериан, например группу армий «Висла»?

Гиммлер с готовностью ухватился за соблазнительное предложение: «Чистая правда, действительно, слишком много обязанностей, требуется огромная выносливость. Но как предложить это фюреру? Как отказаться от «Вислы»?» Гудериан тут же сказал, что, получив полномочия, он сам поговорит с Гитлером, и Гиммлер быстро согласился. Гудериан добавил, что «в тот же вечер после долгого ворчания и с явной неохотой» Гитлер освободил переутомленного, отягощенного множеством обязанностей рейхсфюрера от командования «Вислой».

Гудериан умолк, но лишь на секунду. Саркастическое описание катастрофы перемежалось вспышками гнева, и сейчас он снова взорвался. Он задыхался от ярости.

— Неразбериха фантастическая. Руководство невероятно отвратительное. Невероятно!

Гудериан вспомнил, как несколько месяцев пытался заставить Гитлера понять, что «реальная опасность таится на Восточном фронте» и «необходимы радикальные меры». Он настаивал на ряде стратегических отступлений из балтийских областей, особенно из Курляндии в Латвии и с Балкан, даже предлагал уйти из Норвегии и Италии. Везде необходимо было сократить линии фронта, а каждую высвободившуюся дивизию срочно перебросить на русский фронт. Согласно данным разведки, русские имели вдвое больше дивизий, чем западные союзники, однако на Восточном фронте у немцев было меньше дивизий, чем на Западном. Более того, лучшие немецкие дивизии сражались с Эйзенхауэром. Однако Гитлер отказался перейти к обороне; он не верил представленным ему фактам и цифрам.

Затем Гудериан заявил: «Гитлер, вероятно, совершил свою величайшую ошибку», и вот что он имел в виду. В декабре 1944 года Гитлер развернул крупномасштабное отчаянное наступление через холмистые леса Арденн в Бельгии и Северном Люксембурге, похваляясь, что расколет союзников и переломит ход войны. В центр союзного фронта он швырнул три до зубов вооруженные армии — в общем счете 20 дивизий, из них 12 — бронетанковых. Перед ними была поставлена цель разорвать фронт, достичь реки Мез (Маас), затем повернуть на север и захватить важный грузовой порт Антверпена. Союзники не устояли под ударом и быстро откатились, неся тяжелые потери, однако немецкое наступление скоро выдохлось. Быстро оправившись, союзные войска всего за пять недель отогнали потрепанные гитлеровские армии к границам Германии.

— Когда стало ясно, что наступление захлебнулось, — возмущался Гудериан, — я умолял Гитлера вывести наши войска из Арденн и перебросить их на Восточный фронт, где мы в любой момент ожидали наступления русских. Бесполезно. Он отказался поверить нашим оценкам численности их войск.

9 января Гудериан сообщил Гитлеру, что русские могут начать массированное наступление по всему фронту от Балтики до Балкан силами 225 дивизий и 22 бронетанковых корпусов. Оценка ситуации была подготовлена генералом Райнхардом Геленом, шефом разведки Гудериана. В докладе отмечалось, что русские превосходят немцев в пехоте в одиннадцать раз, в бронетанковых войсках — в семь раз, в артиллерии и авиации — в двадцать раз. Гитлер стукнул кулаком по столу и в гневе взревел: «Кто подготовил этот вздор? Кто бы он ни был, его следует отправить в психбольницу!» Через три дня началось наступление русских. Гелен оказался прав.

— Фронт, фактически, развален, — продолжал Гудериан, — потому что большая часть наших бронетанковых дивизий скована на западе. Гитлер в конце концов согласился передислоцировать часть техники, но не позволил мне бросить танки на головные отряды русских восточнее Берлина. И куда он их послал? В Венгрию, на совершенно бессмысленную попытку вернуть нефтяные промыслы. Даже сейчас восемнадцать дивизий бездельничают в Курляндии. А они нужны здесь — не в Прибалтике! Если мы хотим выжить, все, чем мы располагаем, должно быть брошено на Одерский фронт. — Гудериан опять умолк, с трудом успокоился, затем произнес:

— Русские готовы вцепиться нам в глотки. Они остановили наступление, чтобы реорганизоваться и перегруппироваться. По нашим оценкам, у вас есть на подготовку от трех до четырех недель — пока уровень воды в Одере не понизится. За это время русские попытаются укрепиться на новых плацдармах у мостов на западном берегу и расширят те плацдармы, что уже имеют. Русских необходимо оттеснить. Не имеет значения, что происходит в остальных местах, русские должны быть остановлены на Одере. Это наша единственная надежда.

Гудериан приказал принести карты. В приемной один из адъютантов снял несколько карт с верха приготовленной стопки, принес их в кабинет и разложил на специальном столе перед обоими генералами.

Хейнрици впервые увидел полную картину. Более трети Германии потеряно — проглочено наступающими с запада и востока союзниками. Все, что осталось, лежало-между двумя великими водными преградами: Рейном на западе, Одером на востоке и связующей их рекой Нейсе. К тому же Хейнрици знал, что огромные промышленные районы рейха, еще незахваченные, днем и ночью подвергаются авиабомбардировкам.

Как слышал Хейнрици, на западе армии Эйзенхауэра уже стояли на Рейне, крупной естественной линии обороны Германии. Англо-американские войска растянулись почти на пятьсот миль вдоль западного берега: примерно от Северного моря до швейцарской границы. В одном месте они даже форсировали Рейн. 7 марта американцы захватили мост в Ремагене к югу от Бонна прежде, чем немцы успели его взорвать. Теперь плацдарм в двадцать миль шириной и пять миль глубиной раскинулся на восточном берегу. В любую минуту союзники могли пересечь Рейн и в других местах.

На востоке советские армии заполонили Восточную Европу и удерживали фронт длиной более восьмисот миль: от Балтики до Адриатики. В самой Германии они стояли на линии Одер — Нейсе до чехословацкой границы. Гудериан сообщил Хейнрици, что Советы лихорадочно готовятся возобновить наступление. Самолеты-разведчики заметили подкрепления, все прибывающие и прибывающие к линии фронта. На всех железнодорожных станциях разгружались орудия и снаряжение. Все дороги были забиты танками, автоколоннами, транспортом на конной тяге и пехотой. Какой будет численность Красной армии к моменту наступления, никто не мог оценить даже приблизительно, но на территории Германии выявили три армейские группировки, сосредоточенные в основном прямо напротив позиций группы армий «Висла».

Глядя на наследуемый фронт, Хейнрици в первый раз видел то, что впоследствии назовет «голой, шокирующей правдой».

Тонкая волнистая красная линия на карте отмечала позиции «Вислы», протянувшиеся на 175 миль — от Балтийского побережья к слиянию Одера и Нейсе в Силезии, откуда начинались позиции войск генерал-полковника Шернера. Большая часть фронта пролегала по западному берегу Одера, но было и три главных плацдарма на восточном берегу: на севере в Штеттине, столице Померании XIII века; на юге в городке Кюстрин и в старом университетском городке Франкфурт-на-Одере; два последних — в самом жизненно важном секторе прямо напротив Берлина.

Хейнрици обнаружил, что для того, чтобы помешать русским захватить столицу и проникнуть в самое сердце Германии, у него всего лишь две армии. На северном фланге фронт удерживала 3-я танковая армия под командованием тщедушного генерала Хассо фон Мантейфеля, после Гудериана и Роммеля, вероятно, величайшего тактика танкового боя в вермахте. Его армия занимала позиции протяженностью около 95 миль — от точки севернее Штеттина до слияния канала Гогенцоллерна и Одера приблизительно в 28 милях к северо-востоку от Берлина. Дальше восьмидесятимильная оборона до слияния с Нессе находилась в руках сорокасемилетнего очкарика, генерала Теодора Буссе, и его 9-й армии.

Угнетенный открывшейся перед ним картиной, Хейнрици не был чрезмерно удивлен громадой русских войск. На Восточном фронте стало обыденным делом сражаться без воздушного прикрытия, имея минимум танков и противника, превосходящего по численности по меньшей мере в девять — десять раз. Хейнрици прекрасно понимал, что все зависит от качества войск. Сейчас его больше всего тревожил состав обеих армий.

Для опытного Хейнрици показателем прошлого дивизии и ее боеспособности служили ее название и имя командира. Сейчас, изучая карту, он обнаружил несколько регулярных дивизий, о которых он ничего не знал. Вместо обычных идентификационных номеров, большинство из них носили странные названия, такие, как «Группа Кассен», «Добериц», «Нидерланд», «Курмарк», «Берлин» и «Мюнхебеуг». Интересно, думал Хейнрици, что это за части? Сборные войска, наспех сколоченные из остатков бывших дивизий? Карта Гудериана не давала ответа на этот вопрос. Хейнрици хотел бы увидеть все своими глазами, так как у него зародилось подозрение, что за этими названиями нет реальных дивизий, однако он не стал озвучивать свои подозрения, ибо Гудериан хотел обсудить более неотложные проблемы, и в особенности Кюстрин.

Самой большой армией Хейнрици была 9-я армия Буссе, стоявшая прямо перед Берлином. Из россыпи красных отметок на карте становилось очевидным, что Буссе находится в тяжелом положении. Русские, как сказал Гудериан, концентрируются напротив 9-й армии. Они прилагают колоссальные усилия, чтобы уничтожить два немецких плацдарма на восточном берегу у Кюстрина и в районе Франкфурта. Ситуация в Кюстрине — самая угрожающая.

В этом секторе в предыдущие недели Красной армии удалось несколько раз форсировать Одер и захватить плацдармы на западном берегу. В большинстве случаев русские были отброшены назад, но, несмотря на отчаяные усилия немцев, все еще удерживали значительные плацдармы по обе стороны Кюстрина. Между этими клешнями оставался единственный коридор, связывавший защитников Кюстрина с 9-й армией. Как только клешни сомкнутся, Кюстрин падет, а русские получат главный плацдарм для броска на Берлин.

Гудериан прервал размышления Хейнрици еще одной неожиданной и неприятной новостью: Гитлер решил предпринять атаку на русский плацдарм к югу от Кюстрина, и генерал Буссе ведет подготовку. Я полагаю, атака начнется не позднее чем через сорок восемь часов.

План, как объяснил Гудериан, заключается в наступлении со стороны Франкфурта в 13 милях ниже по течению от Кюстрина. Пять гвардейских танковых дивизий должны форсировать реку, провести наступление по восточному берегу и ударить по южному русскому плацдарму с тыла.

Хейнрици изучил карту. Франкфурт-на-Одере раскинулся на обоих берегах реки, по большей части на западном. Обе части города связаны единственным мостом. Новому командующему группой армий «Висла» со всей очевидностью стали ясны два факта: первый — холмистый восточный берег создает идеальные условия для артиллерии русских; огнем с высот они успешно остановят продвижение немцев. Второй и самый неприятный факт: плацдарм на восточном берегу слишком мал для сосредоточения пяти моторизованных дивизий.

Хейнрици долго размышлял над картой. Он не сомневался, что скопление немецких дивизий будет немедленно обнаружено и подвергнется сначала артиллерийскому обстрелу, а затем воздушной бомбардировке. Хейнрици поднял глаза на Гудериана и просто сказал:

— Это совершенно невозможно.

Гудериан согласился и сердито заметил, что единственный выход для сосредоточения дивизий — «перекатиться одна за другой через мост и выстроиться в колонну из людей и танков в пятнадцать миль длиной». Однако Гитлер настоял на атаке. «Она будет успешной, — заявил он Гудериану, — потому что русские не ожидают такой дерзкой и нетрадиционной операции».

Продолжая изучать карту, Хейнрици увидел, что сектор между Кюстрином и Франкфуртом забит русскими войсками. Даже если бы удалось начать атаку с маленького плацдарма, русские так сильны, что немецкие дивизии никогда не дойдут до Кюстрина.

— Наши войска окажутся прижатыми к Одеру не только русскими, но и своими же тылами. Это будет катастрофа, — мрачно заявил Хейнрици.

Гудериан промолчал, возразить было нечего. Он вдруг взглянул на свои часы и раздраженно воскликнул:

— О боже, в три часа я должен быть в Берлине на совещании у фюрера. — Одно упоминание об этом вызвало новый взрыв ярости. — Невозможно работать, — прошипел Гудериан. — Дважды в день я часами выстаиваю около Гитлера, выслушивая чушь, которую несет его окружение… пустая болтовня! Я ничего не могу делать! Трачу все свое время на дорогу и выслушивание чепухи!

Гнев Гудериана был столь бурным, что лицо его стало красным как свекла, и Хейнрици на мгновение испугался, что сердечный приступ убьет начальника штаба на месте. Гудериан помолчал, пытаясь взять себя в руки, а затем сказал:

— Гитлер собирается обсуждать атаку на Кюстрин: Может быть, вам лучше поехать со мной.

Хейнрици отклонил приглашение:

— Если предполагается, что я должен начать эту безумную атаку послезавтра, то мне лучше попасть в свой штаб как можно скорее. — Затем он упрямо добавил: — Гитлер может подождать меня несколько дней.

В приемной Генрих фон Била отмечал время по стопке карт, все уменьшавшейся по мере того, как их уносили в кабинет Гудериана. Оставалось всего одна-две, значит, совещание подходит к концу. Фон Била склонился на столом и лениво взглянул на верхнюю. Это была карта всей Германии, но надписи казались несколько иными. Фон Била уже хотел отвернуться, когда что-то привлекло его внимание. Он всмотрелся попристальнее. Карта действительно отличалась от всех остальных. Надписи на ней были сделаны по-английски. Он наклонился и стал внимательно изучать карту.

Было почти шесть часов вечера, когда усталый Хейнрици добрался до своего штаба в Биркенхайне около Пренцлау. Все два с половиной часа, что они ехали из Цоссена, он молчал. Фон Била попробовал завести разговор, спросив генерала, видел ли он «ту» карту. Он допускал, что Гудериан показал Хейнрици ее копию, и объяснил содержание. На самом деле Хейнрици ничего о «той» карте не знал, и на вопрос адъютанта не ответил, только еще крепче стиснул зубы. Никогда прежде фон Била не видел шефа таким подавленным.

Первый же взгляд на новую штаб-квартиру привел Хейнрици в еще большее уныние. Командный пункт группы армий «Висла» состоял из внушительных размеров особняка и деревянных казарм по обе стороны от него. Главное здание было архитектурным монстром — массивное, аляповатое, с рядом несоответственно больших колонн вдоль фасада. Много лет назад Гиммлер построил его лично для себя. Неподалеку на железнодорожной ветке стоял его роскошный личный поезд, «Штайермарк».

Как и в Цоссене, этот штаб был спрятан в лесах, но на этом сходство заканчивалось. Не наблюдалось ни намека на военную суету, которую Хейнрици привык видеть в штабах действующих армейских группировок. Штаб казался покинутым. Только в холле главного здания обнаружился капрал СС, который спросил их фамилии, указал на твердую скамью и исчез.

Несколько минут спустя появился высокий, безупречно одетый генерал-лейтенант СС. Он представился начальником штаба Гиммлера Хейнцем Ламмердингом и непринужденно объяснил, что рейхсфюрер «занят на очень важном совещании» и «пока его нельзя беспокоить». Вежливый, но сдержанный, Ламмердинг не пригласил Хейнрици подождать в его кабинете и не выказал никаких обычных знаков гостеприимства. Развернувшись на каблуках, он оставил Хейнрици и фон Била ожидать в холле. Никогда еще за все годы пребывания в высших чинах с Хейнрици не обращались так бесцеремонно.

Он терпеливо ждал пятнадцать минут, затем тихо обратился к фон Била:

— Пойдите к этому Ламмердингу и скажите, что я не намереваюсь сидеть здесь ни одной минутой дольше. Я требую встречи с Гиммлером немедленно.

Через несколько секунд Хейнрици провели по коридору в кабинет Гиммлера. Гиммлер стоял у своего письменного стола. Среднего роста, коротконогий, его ноги были гораздо короче торса (один из его штабистов назвал их «задними ногами быка»). Маленькие ладони, мягкие и женственные, с длинными пальцами. Узкое лицо, скошенный подбородок, прищуренные глаза за стеклами очков в простой тонкой стальной оправе, маленькие усики, тонкие губы. Хейнрици бросилось в глаза, что кожа Гиммлера «бледная, обвисшая и пористая».

Гиммлер подошел к Хейнрици, пожал ему руку и сразу же пустился в длинные объяснения.

— Вы должны понять, — начал он, беря Хейнрици под руку и подводя его к креслу, — что мне было очень трудно принять решение покинуть группу армий «Висла». Однако, как вы безусловно знаете, у меня так много постов, так много работы… и к тому же я неважно себя чувствую.

Усевшись за стол, Гиммлер откинулся на спинку стула.

— Сейчас я обрисую вам ситуацию. Я приказал принести все карты, все доклады.

Вошли два солдата СС — стенографист и посыльный с большой стопкой карт, а за ними два штабных офицера. Хейнрици с радостью отметил про себя, что офицеры в форме вермахта, а не СС: генерал-лейтенант Эберхард Кинцель, заместитель начальника штаба, и полковник Ганс Георг Айсман, начальник оперативного отдела. Хейнрици особенно обрадовался Айсману, которого знал как исключительно компетентного штабного офицера. Ламмердинг отсутствовал.

Гиммлер подождал, пока все рассядутся, и начал трагическую речь, полную самооправданий. Хейнрици вспоминал, что «он начал с Адама и Евы», а потом пустился в такие мутные объяснения, что «ничего из сказанного им не имело смысла».

И Кинцель и Айсман знали, что Гиммлер может говорить так часами. Через несколько минут Кинцель покинул компанию под благовидным предлогом «неотложных дел». Айсман наблюдал за Гиммлером и Хейнрици, мысленно сравнивая их. Хейнрици, «стойкий, седовласый, старый солдат, серьезный, подтянутый, невысокий человек, для которого вежливость — дело само собой разумеющееся», и Гиммлер, штатский выскочка, «который не умел читать карты», дико жестикулирующий, «снова и снова напыщенно упоминавший самые незначительные факты».

Айсман чувствовал, что Хейнрици шокирован и возмущен. Он сам терпел сколько мог, затем тоже извинился, сославшись на неотложные дела. Несколько минут спустя Хейнрици заметил, что стенографист, не поспевавший за шефом, отложил карандаш. Хейнрици, изнывая от скуки, сидел молча, пропуская словесный поток мимо ушей.

Вдруг на столе Гиммлера зазвонил телефон. Гиммлер поднял трубку, послушал с минуту, меняясь в лице, затем передал трубку Хейнрици.

— Вы — новый командующий, и этот звонок касается вас.

Хейнрици взял трубку.

— Хейнрици у телефона, — сказал он. — Кто это?

Звонил генерал Буссе, командующий 9-й армией. Хейнрици слушал, каменея на глазах. Катастрофа уже разразилась над его новой армией. Русские заметили подготовку Буссе к атаке на Кюстрин. 25-я танковая дивизия, одна из лучших дивизий Буссе, которая месяцами удерживала открытый коридор между русскими плацдармами по обе стороны Кюстрина, потихоньку отводилась со своих позиций, готовясь к наступлению. Другая дивизия, 20-я танковая, выдвигалась на позиции 25-й. Русские увидели эту рокировку и напали с севера и юга. Как и боялся Гудериан, клешни сомкнулись. 20-я танковая дивизия оказалась отрезанной, Кюстрин — изолирован, и русские овладели главным плацдармом для штурма Берлина.

Хейнрици прикрыл ладонью микрофон и мрачно пересказал Гиммлеру новости. Рейхсфюрер нервно пожал плечами:

— Ну, теперь вы командующий группой армий «Висла».

— Послушайте, — взвился Хейнрици. — Я ничего не знаю об этой группе армий. Я даже не знаю, какие там соединения и кто где должен находиться.

Гиммлер тупо посмотрел на Хейнрици. Тот сразу понял, что помощи от предшественника не дождется, и приказал Буссе контратаковать, одновременно пообещав, что приедет на фронт как можно скорее. Когда Хейнрици положил трубку, Гиммлер снова пустился в путаные объяснения, как будто ничего не случилось.

Однако терпение Хейнрици уже лопнуло. Он резко прервал Гиммлера и сказал, что должен узнать взвешенное и всестороннее мнение рейхсфюрера о Германии и ее будущем. Как позже вспоминал Хейнрици, его вопрос Гиммлеру «был явно неприятен». Гиммлер вскочил, обошел стол и, взяв Хейнрици под руку, отвел его к дивану в дальний конец кабинета, где их не мог подслушать стенографист. Затем очень тихо Гиммлер доверительно сообщил сногсшибательную новость: «Через нейтральную страну я предпринял необходимые меры, чтобы начать переговоры с Западом… Вы понимаете, что я говорю это вам совершенно конфиденциально».

При воцарившемся молчании Гиммлер выжидательно смотрел на преемника, очевидно надеясь на какой-то комментарий. Хейнрици был потрясен. Это была измена, предательство Германии, ее армий и ее лидеров. Он с трудом контролировал свои мысли. Неужели Гиммлер говорит правду? Или это хитрость? Или провокация? Хейнрици верил: амбициозный Гиммлер способен на что угодно, даже на измену, ради захвата личной власти. Умудренный опытом, фронтовой генерал сидел молча. Гиммлер вызывал у него отвращение самим своим присутствием.

Неожиданно распахнулась дверь, и появился офицер СС. Гиммлер, похоже, испытал облегчение.

— Герр рейхсфюрер, офицеры штаба собрались, чтобы попрощаться с вами, — объявил эсэсовец.

Гиммлер поднялся и, не вымолвив больше ни слова, покинул кабинет.

К восьми часам вечера Гиммлер, его эсэсовцы и телохранители покинули ставку. Они забрали с собой все, включая, как скоро обнаружил Бальцен, ординарец Хейнрици, столовые приборы, тарелки, даже чашки с блюдцами. Их отъезд был настолько бесповоротным, словно Гиммлера вообще никогда не было в этом доме. В своем роскошном личном поезде Гиммлер унесся в ночь подальше от Одерского фронта, на запад.

Разъяренный Хейнрици остался. Гнев и отвращение нового командующего возросли, когда он осмотрел свой штаб. Как вспоминал один из его офицеров, «гнев Хейнрици еще более усилился» после того, как он увидел слишком чувственный, женственный интерьер особняка. Огромный кабинет и вся его обстановка были белыми. В спальне все было нежно-зеленым — шторы, ковры, обивка, даже одеяла и постельное белье. Хейнрици едко заметил, что этот дом больше приличествует «изнеженной женщине, чем солдату, пытающемуся управлять армией».

Позже в тот вечер Хейнрици, как обещал, позвонил своему бывшему начальнику штаба в Силезии и рассказал ему о том, что произошло. Он уже сумел справиться со своими эмоциями и мог думать о разговоре с Гиммлером более спокойно. Откровения рейхсфюрера были слишком фантастичными, чтобы в них верить, и Хейнрици решил забыть о них. В телефонном разговоре со своим старым коллегой он сказал: «Гиммлер уехал с превеликой радостью. Умчался, только его и видели. Он не хотел числиться командующим, когда разразится катастрофа. Нет. Для этого ему нужен был простой генерал, так что я — козел отпущения».

Адъютант Хейнрици, капитан Генрих фон Била, беспокойно мерил шагами отведенную ему комнату. Он никак не мог выбросить из головы карту, которую видел в штабе Гудериана в Цоссене. Ему казалось странным, что никто не мешал ему изучать ту карту, хотя она явно была секретным штабным документом. Гудериан, должно быть, показывал ее Хейнрици, хотя старик и не подал виду. Неужели карта менее важна, чем ему показалось? Может быть, она даже была изготовлена в штабе Гудериана — как немецкая оценка намерений союзников. И все же фон Била не мог в это поверить. Почему тогда надписи на английском языке, а не на немецком? Напрашивалось лишь единственное иное объяснение: это действительно была карта союзников, каким-то образом захваченная немецкой разведкой. Если это правда — а ничего другого фон Била придумать не мог, — значит, он должен найти способ предупредить свою жену и троих детей. Согласно той карте, если Германия потерпит поражение, его дом в Бернберге окажется в зоне, контролируемой русскими. Если только у него не разыгралось воображение, фон Била действительно видел сверхсекретный план оккупации и разделения Германии союзниками.

Оригинал той карты и сопроводительные документы лежали в 50 милях от фон Била, в сейфе на Ауф-дем-Грат, 1 в Далеме, в Берлине — в запасной штаб-квартире генерал-полковника Альфреда Йодля, начальника штаба оперативного руководства вооруженными силами Германии (ОКБ). Из всех фантастических секретов, попадавших в руки немецкой разведки во время войны, это досье в красной папке было самым разоблачительным документом, который Йодль когда-либо читал. В папке находились письмо и семидесятистраничный пояснительный меморандум; в черную обложку были вшиты две сложенные карты большого формата, каждая примерно двадцать на восемнадцать дюймов в масштабе в одном дюйме двадцать девять миль. Йодль размышлял, обнаружили ли уже союзники, что пропала копия преамбулы к одной из их совершенно секретных военных директив. Она была украдена у британцев в конце января в последние дни наступления в Арденнах.[6]

В Вербное воскресенье незадолго до полуночи у серого каменного здания в Сиссонне, в Северной Франции, где размещался штаб 82-й воздушно-десантной дивизии, остановился американский штабной автомобиль. Из него вышли два офицера. Один — в американской военной форме, другой — в британской полевой форме без знаков различия. Второй мужчина, высокий и худощавый, был в аккуратном зеленом берете на белокурых волосах, в ярком контрасте с которыми пылали пышные и дерзкие рыжие усы. И для британцев, и для американцев его имя было почти непроизносимым: Ари Д.

Бестебрёртье, он был широко известен как Ари или капитан Гарри, но даже эти имена менялись в соответствии с заданиями, которые он выполнял за немецкой линией фронта. Ари был агентом частей особого назначения (десантно-диверсионных войск) и сотрудником Голландской разведывательной службы.

Несколько дней назад начальство вызвало Ари в Брюссель и сообщило, что он приписан к 82-й дивизии для специальной операции. Он должен был явиться к 38-летнему генерал-майору Джеймсу М. Гавину, командиру 82-й дивизии, чтобы принять участие в совершенно секретном совещании. Ари и сопровождавший его офицер вошли в штаб, поспешно поднялись по лестнице на второй этаж и прошли по коридору к хорошо охраняемой комнате, где хранились карты. Здесь военный полицейский проверил их документы, отсалютовал и открыл дверь.

В помещении Ари радушно встретили генерал Гавин и начальник его штаба полковник Роберт Винеке. Большинство из находившихся в комнате офицеров были старыми друзьями Ари: он прыгал с парашютом и сражался бок о бок с ними в нападении 82-й на голландский Неймеген. Его начальство в Брюсселе не преувеличило мер безопасности, которых ему следовало ожидать. Присутствовало всего пятнадцать офицеров: командиры полков и некоторые члены их штабов, все явно тщательно отобранные. Комната была обставлена очень просто: несколько скамей и столов, несколько карт на стенах. В одном конце помещения занавес закрывал большую карту размером во всю стену.

Офицер безопасности назвал имя каждого офицера и сверил его со списком, затем генерал Гавин начал совещание. Встав у занавешенной карты, он жестом пригласил всех подойти к нему. «На это совещание пригласили только тех, для кого все, сообщенное сегодня, абсолютно необходимо, — начал он. — И я должен подчеркнуть, что до получения дальнейших приказов ничто из того, что вы услышите сегодня, не должно выйти за пределы этой комнаты. В некотором смысле вы будете тренировать своих людей в полном неведении, поскольку не сможете открыть им цель. Фактически, вы уже частично подготовили их, хотя большинство из вас совершенно об этом не подозревали. В последние несколько недель вы и ваши люди прыгали или летали над особым тренировочным районом, намеренно размеченным так, чтобы имитировать действительные масштабы следующей цели нашего наступления. Господа, мы бьем на поражение. Мы нанесем сокрушительный удар».

Генерал дернул шнур, висевший сбоку от карты. Шторы разъехались, открыв цель: Берлин.

Ари пристально вгляделся в лица офицеров, смотревших на карту, и увидел энтузиазм и предвкушение. Он не удивился. Уже месяцы эти командиры жаждали настоящего дела. Большинство из них выбрасывались со своими частями на Сицилии, в Италии, в Нормандии и Голландии, но в последнее время дивизии отводилась роль сухопутных войск, главным образом в Арденнах в «битве на выступе». Ари знал, что, будучи командирами отборных воздушно-десантных частей, они чувствовали, что не выполняют свое истинное предназначение: штурмовать цели впереди наступающих армий, а затем удерживать их, пока не подойдут основные войска. Союзники наступали столь быстро, что запланированные парашютные десанты снова и снова отменялись.

«Штурм Берлина, — объяснял Гавин, — часть операции 1-й союзнической воздушно-десантной армии, в которой будут задействованы соединения из трех дивизий. 82-й, обозначенной «Оперативная группа «А», отводится главная роль. — Скатав вверх прозрачное покрытие карты, Гавин указал на ряд квадратиков и овалов, начерченных черным жирным карандашом вокруг различных объектов и зон выброски. — По существующим планам, — сказал он, — 101-я воздушно-десантная дивизия занимает аэродром Гатов к западу от города. Бригада 1-го воздушно-десантного корпуса захватывает аэродром Ораниенбург на северо-западе… Наша цель находится в самом Берлине — это аэропорт Темпельхоф».[7]

Цель 82-й дивизии казалась неправдоподобно маленькой. Среди 321 квадратной мили, занимаемой городом и его окрестностями, аэропорт выглядел почтовой маркой — зеленым пятном едва ли в полторы квадратные мили, стиснутым плотной застройкой.

С севера, востока и юга к нему грозно подступало не менее девяти кладбищ. «Два полка рассредоточатся по периметру аэропорта, — говорил Гавин, — а третий займет здания, обращенные к центру Берлина, в северной части поля. Мы будем удерживать плацдарм силами воздушного десанта до подхода сухопутных войск. Ждать придется недолго, самое большее — несколько дней».

Гавин также отметил, что «слепую» тренировку парашютистов следует проводить более интенсивно. Рельефные модели Темпельхофа и окружающих районов необходимо разместить в находящихся под особой охраной помещениях штабов; фотографии зоны высадки, данные разведки и все другие материалы будут предоставлены командирам полков и их штабам для конкретного планирования.

«Большая удача, что в нашем распоряжении находится капитан Гарри, — продолжал Гавин. — Он эксперт по Берлину, особенно по Темпельхофу и прилегающим районам.

Он будет выброшен с парашютом вместе с нами и сможет присутствовать на совещаниях и отвечать на все ваши вопросы».

Гавин сделал паузу и обвел взглядом своих офицеров.

«Не сомневаюсь, что все вы хотите знать ответ на главный вопрос: как скоро? Это зависит от немцев. План воздушного десанта разрабатывался с ноября прошлого года.

Он постоянно менялся, и мы должны ожидать еще больше изменений до начала операции. День «А», как обозначен этот день, зависит от скорости продвижения союзников к Берлину. Естественно, дата десантирования будет назначена не раньше, чем сухопутные войска окажутся на приемлемом расстоянии от города. Однако вполне вероятно, что до дня «А» осталось не более двух-трех недель. Так что у нас не очень много времени. Вот и все, что я могу сказать вам сейчас».

Гавин отступил и дал слово своим штабистам. Один за другим они объясняли различные фазы операции, но Гавин слушал невнимательно. Как он впоследствии вспоминал, он сожалел о том, что из-за требований секретности не может полностью раскрыть детали. Он был далеко не искренен, ибо сообщил своим офицерам только часть плана операции 1-го союзнического воздушно-десантного корпуса — оперативные действия по захвату аэропортов во взаимодействии с наступающими на Берлин союзниками. Он не упомянул, что приказ на это десантирование может быть отдан в совершенно другой военной обстановке: при неожиданном крахе или капитуляции Германии и ее вооруженных сил. Та часть плана все еще оставалась совершенно секретной. Она являлась логическим продолжением операции «Оверлорд» — вторжения в Европу — и некоторое время называлась операция «Рэнкин, Кейз Си», а позже операция «Талисман». Последнее название изменили в ноябре 1944 года в целях безопасности. Теперь операция называлась «Иклипс».

План «Иклипс» был столь секретным, что, кроме высокопоставленных офицеров штаба Верховного главнокомандующего, только паре десятков генералов было разрешено изучить его. Это были командиры армий или корпусов или представители других служб с эквивалентными полномочиями. Мало кто из командиров дивизий знал об «Иклипсе».

Сам Гавин знал только некоторые из целей и те части плана, что касались непосредственно его и его дивизии.[8]

В предшествующие месяцы на бесконечных совещаниях, на которых присутствовали генерал Льюис Брэртон, командир 1-й союзнической воздушно-десантной армии, и непосредственный начальник Гавина, генерал-майор Мэтью Б. Риджуэй, командир 18-го корпуса, о «Иклипсе» говорили как о плане оккупации Германии. План детализировал оперативные действия, которые должны быть предприняты немедленно в случае поражения или капитуляции Германии. Его главными целями были принуждение к безоговорочной капитуляции, разоружение всех немецких войск и контроль над ними.

В той части «Иклипса», где был распланирован воздушно-десантный штурм Берлина, парашютистам предписывалось действовать быстро, чтобы «завладеть вражеской столицей и главным административным и транспортным центром… и продемонстрировать наше вооруженное присутствие». Десантники должны были подавлять любые оставшиеся очаги сопротивления фанатиков; спасать военнопленных и заботиться о них; захватывать секретные документы, досье и фотопленки, не допуская их уничтожения; овладевать информационными центрами, такими, как почтовые и коммуникационные ведомства, радиостанции, редакции газет и типографии; брать в плен военных преступников и уцелевших членов правительства, устанавливать закон и порядок. Воздушно-десантные войска должны были предпринимать все эти меры до прибытия сухопутных войск и групп военного правительства.

Вот и все, что было сообщено Гавину об операции «Иклипс». О том, как по плану «Иклипс» собирались оккупировать или разделить на зоны Германию и Берлин, он ничего не знал. В данный момент единственной обязанностью Гавина было подготовить 82-ю дивизию, однако, чтобы удовлетворить всем требованиям, необходимо было разработать два отдельных плана. Первый — оперативный план захвата города.

Второй план, исходя из условий «Иклипса», требовал сбросить на Берлин десантные части, как авангард, но исключительно с полицейскими функциями. Гавин сообщил своим командирам только то, на что имел право, хотя знал, что, если война закончится неожиданно, боевая задача воздушного десанта круто изменится. На данный момент приказ был недвусмысленным: следовать оперативному плану и подготовить 82-ю дивизию к воздушному десанту с целью захвата Берлина.

Гавин очнулся от своих мыслей и услышал конец речи офицера голландской разведки:

«Я должен повторить, что, если вы ожидаете помощи от кого-либо в Берлине, забудьте об этом. Найдете ли вы проводников, желающих помочь? Ответ: нет. Есть ли подполье, аналогичное тому, что мы имели во Франции и Голландии? Ответ: нет.

Даже если кто-то из берлинцев сочувствует нам, они слишком запуганы, чтобы продемонстрировать свои симпатии. Позже мы сможем обсудить эти вопросы более детально, но сейчас позвольте мне заверить вас: не питайте никаких иллюзий насчет того, что вас встретят с шампанским и розами. Армия, СС и полиция будут сражаться до последней пули, а потом выйдут с поднятыми руками и заявят вам, что война была страшной ошибкой, что во всем виноват Гитлер, и начнут благодарить вас за то, что вы вошли в город раньше русских. — Долговязый голландец тронул ус.

— Они будут драться, как сумасшедшие, и бои будут жаркими. Но цель того стоит, и я горд тем, что иду с вами. Друзья мои, когда мы возьмем Берлин, война закончится».

Гавин знал, что взять Берлин будет нелегко, но полагал, что психологический шок штурма может сам по себе подавить немецких защитников Берлина. Это будет один из самых крупных воздушных десантов войны. По первоначальному плану в операции предполагалось задействовать 3000 самолетов прикрытия, 1500 транспортных самолетов, возможно, более тысячи планеров и около 20 000 парашютистов — больше, чем было сброшено в Нормандии в день «Д». «Все, что нам нужно, — в заключение сказал Гавин своим офицерам, — это решение и слово «ВПЕРЕД!».

В 30 милях от них, в Мурмелон-ле-Гран, закаленная 101-я воздушно-десантная дивизия также упорно тренировалась и была готова к любой операции, однако никто в 101-й не знал, каким будет приказ. Высшее командование спускало столько планов парашютного десанта, что командир дивизии генерал-майор Максвелл Д. Тейлор, его заместитель бригадный генерал Джеральд Дж. Хиггинс и штабные офицеры находились в затруднительном положении. Они должны были готовить дивизию согласно каждому плану, но не переставали задаваться вопросом, осуществится ли хоть какой-то из них.

Кроме штурма Берлина, существовали планы воздушного десанта на германскую военно-морскую базу в Киле (операция «Ирапшн»); ряд десантов на лагеря для военнопленных (операция «Джубилэнт»); десант с целью захвата целей перед наступлением 7-й армии США, когда она направится к Черному Лесу (Шварцвальду) (операция «Эффектив»).

Изучались и многие другие планы — один фантастичнее другого. Штаб 101-й дивизии узнал, что штаб 1-й союзнической воздушно-десантной армии даже рассматривает возможность десантирования дивизии в горах в районе Берхтесгадена в Баварии с целью захвата «Орлиного гнезда» в Оберзальцберге, вероятно, вместе с его хозяином, Адольфом Гитлером.

Разумеется, невозможно было детально распланировать все десанты. Как сказал генерал Хиггинс своему штабу: «Просто нет столько транспортных самолетов для размещения войск и парашютистов, если будут отданы приказы на все эти операции.

В любом случае, мы не жадные — нам хватит и одной!» Однако какой именно приказ получит воздушно-десантная армия и, в частности, какова будет роль 101-й дивизии?

Десант на Берлин казался наиболее вероятным, хотя даже начальник оперативного отдела полковник Гарри Киннард полагал, что это будет «довольно опасное задание».

Все сожалели, что, в случае берлинского десанта, 101-я будет сброшена на аэродром Гатов, в то время как их главный соперник — 82-я — получил главную цель — Темпельхоф. И все же Берлин оставался важнейшей военной целью; дел хватит всем.

Полковнику Киннарду воздушный десант казался идеальным способом закончить войну в Европе. На карте военных действий он даже начертил красную линию от районов сосредоточения десантных войск во Франции до зон высадки 101-й дивизии в Берлине: немецкая столица лежала всего в 475 воздушных милях от базы. Если им дадут зеленый свет, думал он, первые американцы окажутся в Берлине всего через пять часов.

Генерал Тейлор, командир 101-й, и его заместитель, генерал Хиггинс, хотя и страстно стремились к этому штурму, сомневались в том, что воздушным десантникам предоставят этот шанс. Хиггинс угрюмо изучил карту и сказал: «Сухопутные войска движутся с такой скоростью, что, похоже, оставят нас не у дел».

В этот же день, в воскресенье 25 марта, военные лидеры западных союзников получили обнадеживающие новости из штаба верховного главнокомандующего союзническими экспедиционными силами. В Вашингтоне и Лондоне генерал Джордж К. Маршалл, начальник штаба армии США, и фельдмаршал сэр Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, изучили телеграмму от генерала Дуайта Д. Эйзенхауэра, прибывшую накануне ночью: «Ряд недавних побед к западу от Рейна привел, как и планировалось, к уничтожению большого количества вражеских сил на Западном фронте. Не желая казаться слишком оптимистичным, я все же глубоко убежден в том, что нынешняя ситуация представляет возможности, за которые мы сражались и которые не должны упускать… Мое личное мнение: вражеские войска… так растянулись, что прорыв их обороны и наше наступление скоро будут ограничены лишь нашим материально-техническим обеспечением… Я отдаю распоряжения на самые энергичные действия по всей линии фронта… Я намерен с максимальной скоростью закреплять каждый успех».

С высоты в 800 футов колонны людей и транспорта казались бесконечными. Дуэйн Фрэнсис зачарованно смотрел из своего невооруженного самолета-разведчика «Пайпер Каб» по прозвищу «Промахнись» на разворачивавшийся внизу спектакль. Земля кишела войсками, танками и машинами. С самого конца марта, когда последние части форсировали Рейн, Фрэнсис следил за выходом войск на оперативный простор. Теперь великая река осталась далеко позади. Справа, и слева, и впереди, насколько мог видеть Фрэнсис, все было окрашено в цвет хаки.

Фрэнсис толкнул ручку управления вперед, и «Промахнись» устремился вниз вдоль границ 2-й британской и 9-й американской армий. Фрэнсис помахал крыльями, увидел ответные приветствия солдат и направился прямо на восток выполнять свою задачу в качестве «глаз» ведущих танковых колонн 5-й бронетанковой дивизии. Победа близка, в этом он был уверен. Ничто не сможет остановить наступление.

Двадцатичетырехлетнему пилоту казалось, как он впоследствии вспоминал, что «сама земная твердь расшаталась и на всех парах стремится к Эльбе», последнему водному барьеру на пути к Берлину.

Фрэнсис видел лишь крошечную часть грандиозного наступления союзников. Уже несколько дней в пронизывающий холод и непрерывный дождь, в грязи, в слякоти и по льду, от Голландии почти до швейцарской границы вал людей, снаряжения и техники шириной в 350 миль выкатывался на равнины Германии. Последнее крупномасштабное наступление было в самом разгаре. Чтобы разрушить немецкую военную мощь, семь колоссальных армий: восемьдесят пять укомплектованных дивизий, пять из них — воздушно-десантные и двадцать три — бронетанковые, — большая часть войск западных союзников численностью 4 600 000 человек хлынула в рейх для нанесения последнего удара.

В городах и деревнях перепуганные немцы, все еще ошеломленные прокатившимися над ними сражениями, с изумлением таращились из подъездов и разбитых окон на бесчисленные войска союзников. Повсюду висели самодельные флаги, символы капитуляции: белые простыни, полотенца, клочки одежды.

Операция была гигантской, от ее скорости захватывало дух. По всем дорогам грохотали колонны танков, самоходных орудий, тяжелой артиллерии, бронемашин, транспортеров с легкими ручными пулеметами Брена, грузовиков с боеприпасами, санитарных машин, цистерн с горючим и огромных дизельных тягачей с длинными трейлерами, груженными снаряжением, секциями мостов, понтонами, бронированными бульдозерами и даже десантными судами. Дивизионные штабы передвигались на джипах, штабных автомобилях, жилых автоприцепах для командования и массивных автофургонах радиосвязи, ощетинившихся лесами дрожащих антенн. И все дороги были забиты войсками: люди ехали в грузовиках и бронемашинах, шагали по обочинам рядом с моторизованными колоннами или упорно месили грязь окрестных полей.

Это был яростный, яркий парад с боевыми знаменами, полковыми эмблемами и знаками различия, парад творцов истории Второй мировой войны. В дивизиях, бригадах и полках были гвардейцы, которые обеспечивали эвакуацию из Дюнкерка; бородатые командос в выцветших зеленых беретах, ветераны бригады лорда Ловата, которые совершали набеги на берега оккупированной Европы в самые тяжелые годы войны; закаленные канадцы знаменитой 2-й дивизии, высадившейся в Дьеппе — в кровавой репетиции вторжения в Нормандию. В бронетанковых колоннах с развевающимися знаменами были «Крысы пустыни» из 7-й бронетанковой дивизии, которые помогли загнать фельдмаршала Эрвина Роммеля в ливийские пески.

Перекрывая топот людей и грохот техники, неслась мелодия «Дьяволы в юбках»: волынки 51-й шотландской Хайлендской дивизии, как всегда, играли прелюдию к сражению.

В колоннах американцев наступали дивизии с дерзкими именами и захватывающим прошлым: «Боевая 69-я»; 5-я бронетанковая «Победная дивизия»; «Лесорубы» 84-й пехотной; 4-я пехотная «Дивизия плюща»; 2-я бронетанковая дивизия «Ад на колесах», чья нетрадиционная тактика танкового боя сеяла панику в рядах немцев на всем пути от высохших рек Северной Африки до берегов Рейна; 1-я дивизия «Большая красная», имевшая на своем счету больше десантных операций, чем любое другое американское соединение: 1-я, вместе с одной из старейших американских дивизий, упрямой, пронизанной традициями 29-й «Синие и серые», когда все казалось потерянным, цеплялась за узкую полосу нормандского берега под кодовым названием «Омаха» (один из секторов высадки десанта в день «Д». — Пер.).

Одну из частей, прославленную 83-ю пехотную дивизию, которая двигалась так же быстро, как бронетанковая оперативная группа, корреспонденты недавно прозвали «Бродячий цирк». Ее изобретательный командир генерал-майор Роберт К. Мейкон отдал приказ пополнить транспорт дивизии всем, что двигалось, «не задавая вопросов». И теперь «Бродячий цирк» передвигался на причудливом ассортименте наспех перекрашенных трофейных немецких машин: на джипах вермахта, штабных автомобилях, грузовиках для боеприпасов, танках «тигр» и «Марк U», мотоциклах, автобусах и самых дорогих их сердцам двух пожарных машинах. Одна из пожарных машин, вся облепленная пехотинцами, возглавляла колонну дивизии. Над ее задним бампером развевалось огромное знамя с надписью: «СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА: БЕРЛИН».

В наступление шли три огромные группы армий. Между голландским Неймегеном и Дюссельдорфом на Рейне 21-я группа армий под командованием фельдмаршала сэра Бернарда Лоу Монтгомери 23 марта форсировала Рейн и теперь стремительно продвигалась по равнинам Вестфалии севернее великой Рурской долины, главного индустриального района Германии. Также под командованием Монтгомери на его северном фланге двигалась канадская 1-я армия генерал-лейтенанта Анри (Генри) Д. Крерара. В центре перемещалась британская 2-я армия генерал-лейтенанта сэра Майлза Демпси — самая «союзническая» из всех союзнических армий; кроме английских, шотландских и ирландских частей, в ней сражались подразделения поляков, голландцев, бельгийцев, чехов и даже американская дивизия — 17-я воздушно-десантная. На южном фланге шло третье соединение Монтгомери: мощная американская 9-я армия генерал-лейтенанта Уильяма Симпсона. Рейн уже остался в 50 милях позади войск Монтгомери.

Следующей в линии союзников, растянувшись на 125 миль вдоль Рейна от Дюссельдорфа до района Майнца, удерживала фронт 12-я группа армий под командованием спокойного, скромного генерала Омара Нелсона Брэдли. Как и у Монтгомери, у Брэдли было три армии. Однако одна из них, американская 15-я под командованием генерал-лейтенанта Леонарда Джероу, была «призрачной» армией, так как готовилась к оккупационным обязанностям и на данный момент играла относительно неактивную роль, удерживая западный берег Рейна прямо перед Руром от района Дюссельдорфа до Бонна. Основной силой Брэдли были мощные американские 1-я и 3-я армии общей численностью около 500 000 человек. 1-я армия генерала Кортни Ходжеса, «рабочая лошадка» Европейского театра военных действий, возглавлявшая вторжение в Нормандию, наступала с юга от Рура на восток с головокружительной скоростью. С самого захвата моста в Ремагене 7 марта Ходжес упорно расширял плацдарм на восточном берегу Рейна, куда втискивались дивизия за дивизией. Затем, 25 марта, солдаты 1-й армии бросились в сокрушительное наступление с этого плацдарма. Сейчас, три дня спустя, они были более чем в 40 милях от начальной точки. Рядом с 1-й армией с боями продвигалась прославленная американская 3-я армия генерала Джорджа С. Паттона. Несговорчивый и вспыльчивый Паттон, похвалявшийся, что его 3-я армия прошла дальше и быстрее всех, освободила больше квадратных миль континента и пленила больше немцев, чем любая другая, снова рвался вперед. Он навлек на себя гнев Монтгомери, тайно с разбегу форсировав Рейн за двадцать четыре часа до разрекламированной атаки 23 марта 21-й группы армий. Теперь танковые колонны Паттона двигались на восток со скоростью 30 миль в день.

Рядом с Паттоном и на правом фланге войск, находившихся под командованием генерала Брэдли, шла третья огромная сила союзников — 6-я группа армий генерала Джейкоба Диверса. Две армии Диверса — 7-я американская генерал-лейтенанта Александера Пэтча и 1-я французская генерала Жана Делатра де Тассиньи — удерживали южное крыло фронта длиной примерно 150 миль. Армии Пэтча и Паттона двигались почти в один эшелон, не отставая друг от друга. Армия де Тассиньи сражалась на самой пересеченной местности всего фронта, продираясь через Вогезы и Черный Лес. Его армия, первая французская армия, сформированная после освобождения Франции, шесть месяцев назад даже не существовала. Теперь ее 100 000 солдат надеялись, что еще успеют рассчитаться с ботами до того, как закончится война.

Рассчитаться хотел каждый, однако по всему Западному фронту германская армия уже не была сплоченной, организованной силой. Потрепанные во время наступления в Арденнах, когда-то всесильные армии рейха были окончательно разбиты в длящемся месяц сражении между Мозелем и Рейном. Решение Гитлера сражаться к западу от Рейна вместо того, чтобы отвести разбитые войска на заготовленные позиции на восточном берегу, оказалось катастрофическим; его можно назвать одним из величайших промахов той войны. Почти 300 000 человек были взяты в плен и 60 000 убиты или ранены. Всего немецкие потери составили в эквиваленте более двадцати полных дивизий.

Хотя, по современным оценкам, у немцев осталось более шестидесяти дивизий, это были всего лишь «бумажные» дивизии; каждая из них насчитывала по пять тысяч человек вместо штатного состава от девяти до двенадцати тысяч. Фактически, на западе осталось, как полагали, едва ли двадцать шесть полных немецких дивизий, и даже они были плохо снаряжены; у них не хватало боеприпасов, катастрофически недоставало горючего и транспорта, артиллерии и танков. Кроме них были потрепанные остатки дивизий, отдельные группы СС, зенитные войска, тысячи летчиков люфтваффе без самолетов (немецкая авиация практически прекратила свое существование), полувоенные организации, отряды местной обороны — фольксштурма, состоявшие из необученных стариков, мальчишек и подростков-курсантов.

Дезорганизованная, лишенная связи и зачастую профессиональных командиров, германская армия не могла ни остановить, ни замедлить методичный натиск армий Эйзенхауэра.

Наступление от берегов Рейна продолжалось едва ли неделю, а стремительно продвигающиеся армии Монтгомери и Брэдли уже приближались к последней немецкой твердыне — сильно укрепленному Руру. Одновременно с их наступлением в восточном направлении три американские армии неожиданно и резко повернули к Руру с севера и юга. На севере 9-я армия Симпсона, продвигавшаяся прямо на восток, теперь начинала марш на юго-восток. С юга 1-я армия Ходжеса и 3-я армия Паттона, наступавшие параллельно (Паттон с внешней стороны), теперь также разворачивались и направлялись на северо-восток, чтобы соединиться с Симпсоном. Ловушка была расставлена так быстро, что немцы — в основном группа армий «Б» фельдмаршала Вальтера Моделя численностью не менее двадцати одной дивизии, — казалось, даже не замечали, что вокруг них смыкаются клешни. Теперь им угрожало окружение: «котел» примерно 70 миль длиной и 55 миль шириной, куда, по данным союзнической разведки, попало больше людей и снаряжения, чем русские захватили под Сталинградом.

По общему плану поражения Германии, форсирование Рейна и захват Рура всегда считались основными и труднодостижимыми целями. Огромный промышленный Рурский бассейн с его угольными шахтами, нефтеперегонными, сталелитейными и оружейными заводами раскинулся почти на четыре тысячи квадратных миль. Полагали, что его захват может занять месяцы, но это было до разгрома немцев на Рейне. Сейчас захват в клещи — военная хитрость тихого миссурийца Омара Брэдли — осуществлялся с захватывающей дух скоростью. Американцы продвигались так быстро, что командиры дивизий теперь говорили, что полное окружение — вопрос нескольких дней. Как только Рур окажется в кольце, у Германии останется слишком мало войск, чтобы сдержать мощное наступление союзников. Враг уже был сокрушен настолько, что не имел непрерывной линии обороны.

Германские войска были так дезорганизованы, что генерал-майор Айзик Д. Уайт, командующий 2-й бронетанковой дивизией США, приказал своим солдатам обходить любой крупный очаг сопротивления и двигаться дальше. 2-я дивизия, острие 9-й армии, окружавшая немцев по северному краю Рура, стремительно преодолела более 50 миль за три дня. Немцы, попавшие в небольшие изолированные «котлы», сражались ожесточенно, но больше неприятностей, чем вражеское сопротивление, доставляли 2-й дивизии взорванные мосты, наспех возведенные заграждения на дорогах, минные поля и пересеченная местность, что встречалось практически повсюду.

Подполковник Уилер Мерриам, который вел в авангарде 2-й дивизии свой 82-й батальон разведки, сталкивался с огромной неразберихой и очень слабым сопротивлением. 28 марта, когда его танки рассредоточились по обе стороны главной железной дороги восток — запад, Мерриам приказал остановиться, чтобы доложить о своих новых позициях. Пока его радист пытался связаться со штабом, Мерриаму показалось, что он слышит паровозный гудок, и вдруг прямо через его позиции, пыхтя, потащился немецкий поезд: вагоны, забитые войсками, и платформы с бронемашинами и пушками. Немцы и американцы в изумлении вытаращились друг на друга. Глядя на солдат вермахта, высунувшихся из окон, Мерриам мог даже рассмотреть «отдельные волоски на их лицах, пропущенные при бритье». Его люди ошеломленно смотрели вслед ушедшему на запад поезду. С обеих сторон не раздалось ни единого выстрела.

Наконец Мерриам очнулся и схватился за радиотелефон. Почти в тот же момент, как в нескольких милях к западу командир дивизии генерал Уайт по радиотелефону своего джипа получил предупреждение взволнованного Мерриама, он сам увидел поезд. Военный полицейский резко остановил колонны 2-й дивизии, пересекавшие железнодорожные пути, а Уайт, как и Мерриам, зачарованно смотрел на катившийся мимо поезд. Через несколько секунд Уайт уже вызывал по полевому телефону артиллерийский огонь. Несколько минут спустя 92-й батальон полевой артиллерии дал залп и разрубил поезд точно пополам. Позже обнаружилось, что в немецком составе находилось множество противотанковых орудий, полевых орудий и 16-дюймовое орудие на железнодорожной платформе. Захваченные в плен солдаты с поезда сообщили, что даже не подозревали о наступлении союзников. Они думали, что американцы и британцы все еще стоят к западу от Рейна.

Эта неразбериха была и союзником и врагом. Подполковник Эллис У. Уильямсов с 30-й пехотной дивизией продвигался так быстро, что был даже обстрелян артиллерией другой союзнической дивизии. Они приняли людей Уильямсона за отступающих на восток немцев. Лейтенант Кларенс Нельсон из 5-й бронетанковой попал в похожий переплет. В его джип влетел снаряд, но лейтенант успел перепрыгнуть в колесно-гусеничный танк, приблизившийся под сильным артиллерийским огнем. Нельсон приказал экипажу танка уничтожить вражеский опорный пункт. Танк взобрался на холм и дал два залпа… по британской бронемашине. Британцы, хотя и остались невредимы, пришли в ярость.

Оказалось, что они сидели в засаде, поджидая какую-нибудь цель. Капеллан Бен Л. Роуз из 113-й легкомеханизированной группы вспоминает, как командир танка серьезно докладывал командиру группы: «Мы продвинулись еще на сто ярдов, сэр… с боем. Сопротивление ожесточенное, как вражеское, так и дружеское».

Столь стремительным было окружение и столь быстро разваливалась немецкая линия обороны, что многих командиров больше тревожили потери личного состава в дорожных авариях, чем от вражеского огня. Капитан Чарльз Кинг из прославленной британской 7-й бронетанковой дивизии умолял своих людей «осторожнее рулить по этим дорогам». «Было бы печально, — предупреждал он, — именно сейчас умереть в автокатастрофе». Несколько часов спустя Кинг, один из первых «крыс пустыни», погиб: его джип подорвался на немецкой мине.

Большинство солдат понятия не имели, где они находятся и кто наступает на флангах их частей. Передовые отряды часто выходили за пределы районов, обозначенных на их картах. Находчивых парней из 82-го батальона разведки это ни в малейшей степени не тревожило. Они пользовались чрезвычайными картами: шелковыми, размером с носовой платок картами спасения ВВС США, которыми ранее обеспечивали всех боевых летчиков на тот случай, если их собьют над вражеской территорией. Разведчики 82-го батальона подтверждали свое местоположение, просто сверяясь с немецкими дорожными указательными столбами. В секторе 84-й дивизии подполковник Норман Д. Карнз обнаружил, что на весь его батальон имеются только две пригодные карты, и это его не беспокоило… пока работали все его радиотелефоны и он мог держать связь со штабом. Лейтенант Артур Т. Хадли, эксперт по психологическим методам ведения войны, прикомандированный ко 2-й бронетанковой дивизии, который требовал капитуляции немецких городов не орудием, а громкоговорителем своего танка, теперь пользовался картами древнего туристического путеводителя Бедекера. Капитан Фрэнсис Шоммер из 83-й дивизии всегда знал, куда привел свой батальон. Он просто хватал первого попавшегося на глаза немца, тыкал ему в ребра дулом винтовки и на беглом немецком спрашивал, где он находится. И пока еще ни разу он не получил неверного ответа.

Личному составу бронетанковых дивизий наступление от берегов Рейна представлялось особым способом ведения боевых действий. Похожие на змей колонны бронетехники, которые сейчас атаковали, обходили, окружали, прорезали немецкие города и армии, демонстрировали классический пример тактики бронетанковых войск в ее лучшем исполнении. Некоторые пытались обрисовать в письмах великую бронетанковую гонку на восток. Подполковник Клифтон Батчелдер, командир 1-го батальона 67-го бронетанкового полка, полагал, что в этом прорыве сосредоточены «вся решительность и дерзость знаменитых кавалерийских операций Гражданской войны». Лейтенант Джеральд П. Либман отмечал, что, пока 5-я бронетанковая дивизия прорезалась сквозь врага, тысячи немцев оставались сражаться позади в окружении. Он насмешливо написал: «Мы используем тылы врага ПОСЛЕ прорыва его передовых позиций».

Либману наступление напоминало бронетанковый бросок генерала Паттона из живых изгородей Нормандии, в котором он также принимал участие. «Никто не ест и не спит, — замечал он. — Мы только атакуем и продвигаемся, атакуем и продвигаемся.

Повторяется Франция, но на этот раз на домах развеваются не французские триколоры, а флаги капитуляции». В Девонширском полку, наступающем вместе с британской 7-й бронетанковой дивизией, лейтенант Фрэнк Барнз сказал своему другу лейтенанту Роберту Дейви, что «замечательно все время идти вперед». Оба офицера ликовали, так как на коротком инструктаже перед атакой им сказали, что это последнее мощное наступление и что конечная цель — Берлин.

Фельдмаршал Монтгомери всегда считал Берлин конечной целью. Подверженный вспышкам гнева, не терпящий отсрочек, темпераментный и часто бестактный, но неизменно реалистичный и отважный, Монтгомери нацелился на Берлин еще во время своей великой победы в пустыне при Эль-Аламейне. Тот самый человек, который решительно сказал «Вперед», когда погодные условия грозили отсрочить вторжение в Нормандию, теперь снова требовал зеленый свет. В отсутствие четкого решения Верховного главнокомандующего Монтгомери объявил свое. В 6.10 вечера вторника 27 марта в закодированном послании в штаб Верховного главнокомандования он информировал генерала Эйзенхауэра: «Сегодня я отдал приказ командующим армиями о наступлении на восток, которое вот-вот должно начаться… я намереваюсь прорваться к Эльбе силами 9-й и 2-й армий. Правый фланг 9-й армии будет направлен на Магдебург, а левый фланг 2-й армии — на Гамбург… Канадская армия будет очищать от врага Северо-Восточную Голландию, Западную Голландию и прибрежный район к северу от левого фланга 2-й армии… Я приказал 9-й и 2-й армиям немедленно выдвинуть бронетанковые и мобильные соединения для форсирования Эльбы с максимальной скоростью и энергией. Ситуация выглядит благоприятной и в течение нескольких дней события будут развиваться быстро. В четверг 29 марта мой тактический штаб передвинется к северо-западу от Боннингхардта. Затем, я надеюсь… мой штаб будет двигаться к Везелю — Мюнстеру — Виденбрюку — Херфорду — Ганноверу и далее по автобану на Берлин».

Неторопливо вращаясь на веревочных поводках, Тетя Эффи и Дядя Отто скорбно озирали заваленный мусором берлинский двор. Карл Виберг стоял на заднем балконе своей квартиры на втором этаже в Вильмерсдорфе и ласково ободрял своих такс. Он разработал процедуру эвакуации при воздушных налетах, и собаки после недель тренировок вполне к ней привыкли. Как и соседи Виберга, хотя они считали, что швед излишне заботится о своих питомцах. Они привыкли к виду лоснящихся Тети

Эффи и Дяди Отто, снующих вверх-вниз мимо окон. Никто не обращал внимания и на болтающиеся веревки, чего, собственно, и добивался Виберг. Если вдруг нагрянет гестапо, он сможет перемахнуть через задний балкон и сбежать по тем же самым веревкам.

Он все продумал очень тщательно. Один-единственный промах, и его разоблачат как шпиона союзников, а теперь, когда берлинцы с каждым днем становились все подозрительнее и встревоженнее, он не хотел рисковать. Он так и не обнаружил местопребывание Гитлера. Его небрежные и на вид невинные вопросы явно не возбудили никаких подозрений, но и не привели ни к какой информации. Даже его высокопоставленные друзья в вермахте и люфтваффе ничего не знали. Виберг начинал верить, что фюрера и его приближенных в Берлине нет.

Когда он втаскивал собак на балкон, вдруг зазвонил дверной звонок. Виберг напрягся; он постоянно терзался страхом, что однажды подойдет к двери и обнаружит полицию. Сейчас он никаких посетителей не ожидал. Виберг аккуратно освободил собак и открыл дверь. На пороге стоял незнакомец. Рослый, крепкий, в рабочих брюках и кожаной куртке. На правом плече он держал большую картонную коробку.

— Карл Виберг? — спросил незнакомец. Виберг кивнул.

Мужчина опустил коробку и поставил ее на пол в прихожей.

— Маленький подарок от ваших друзей в Швеции, — сказал он с улыбкой.

— Моих друзей в Швеции? — насторожился Виберг.

— О, вы отлично знаете, что это. — Незнакомец развернулся и быстро стал спускаться по лестнице.

Виберг тихо закрыл дверь и, окаменев, уставился на коробку. Единственными «подарками», которые он получал из Швеции, было шпионское снаряжение. Ловушка? Не ворвется ли в квартиру полиция в тот момент, когда он откроет коробку? Виберг быстро пересек гостиную и тщательно осмотрел улицу. Пусто. И гостя его нигде не видно. Виберг вернулся к двери, прислушался и не услышал ничего необычного. Наконец он втащил коробку на диван в гостиной и открыл. В столь небрежно врученной коробке находился радиопередатчик. Виберг вдруг осознал, что сильно вспотел.

Несколько недель назад начальник Виберга, датчанин по имени Хеннигс Иессен-Шмидт, сообщил ему, что отныне он будет «кладовщиком» берлинской шпионской сети. С тех пор через курьеров Виберг получал различные посылки, но его всегда предупреждали заранее, и сама доставка всегда осуществлялась с чрезвычайной осторожностью. Его телефон звонил дважды и отключался; это был сигнал, означавший, что следует ждать посылку. Курьеры всегда приходили в темноте и обычно во время авианалетов.

Никогда прежде к Вибергу не приближались средь бела дня. Он был в ярости. «Кто-то действовал очень наивно и непрофессионально, подвергая опасности всю операцию», — скажет он впоследствии.

Положение Виберга становилось все более опасным; он не мог допустить визит полиции, ведь его квартира была теперь настоящим хранилищем шпионского снаряжения. В его комнатах было спрятано много валюты, шифровальные таблицы и множество лекарств и ядов: от быстродействующих «нокаутирующих» таблеток, способных лишить сознания на различные периоды времени, до смертельных смесей с цианидом. В его угольном подвале и в арендованном неподалеку гараже хранился маленький арсенал: винтовки, револьверы и боеприпасы. У Виберга был даже чемодан с очень чувствительной взрывчаткой, которая сильно тревожила его из-за авианалетов. Однако он и Иессен-Шмидт нашли отличное укромное место. Взрывчатка теперь лежала в большом депозитном ящике в хранилище Дойче Юнион банка.

Чудесным образом квартира Виберга пока уцелела, но он боялся думать о последствиях, если она будет разбомблена. Его немедленно разоблачат. Иессен-Шмидт сказал Вибергу, что в нужный момент все запасы будут переданы различным группам оперативников и саботажников, которые скоро прибудут в Берлин. Действия этих избранных агентов должны начаться по сигналу, посланному по радио или через курьера сети из Лондона. Виберг ожидал, что распределение снаряжения начнется скоро. Как предупредил Иессен-Шмидт, сообщение передадут в следующие несколько недель, поскольку работа групп должна совпасть с захватом города. Согласно информации, которую получили Иессен-Шмидт и Виберг, британцы и американцы должны достичь Берлина около середины апреля.

Уинстон Черчилль сидел в любимом кожаном кресле, в тишине своего кабинета на Даунинг-стрит, 10, прижав к уху телефонную трубку. Премьер-министр слушал, как его начальник генерального штаба генерал Хастингс Исмей зачитывает копию сообщения Монтгомери Верховному главнокомандующему. Обещание фельдмаршалом «максимальной скорости и энергии» действительно было хорошей новостью; даже лучше заявленного им намерения направить войска на Берлин. «Монтгомери, — сказал премьер-министр Исмею, — продвигается отлично».

После месяцев бурных дискуссий стратегические разногласия между британскими и американскими лидерами, казалось, сгладились. По планам генерала Эйзенхауэра, разработанным осенью 1944 года и одобренным Объединенным комитетом начальников штабов в январе 1945 года на Мальте, 21-й группе армий Монтгомери предписывалось форсировать Нижний Рейн и пройти через север Рура; это был путь, который Черчилль в письме Рузвельту назвал «кратчайшей дорогой на Берлин». На юге американские войска должны были форсировать реку и направиться в район Франкфурта, отвлекая врага от Монтгомери. Это вспомогательное продвижение могло стать главным рубежом, если наступление Монтгомери захлебнется. Однако для Черчилля вопрос был решен. «Великий крестовый поход» близился к своему концу, и Черчиллю было особенно отрадно, что из всех союзных командующих именно герой Эль-Аламейна, казалось, самой судьбой избран для захвата Берлина. 21-я группа армий была специально подготовлена для этого наступления: укомплектована лучшими войсками, обеспечена поддержкой авиации, продовольствием и снаряжением. В общем счете Монтгомери командовал почти миллионом человек в тридцати пяти дивизиях и приданных им частях, включая американскую 9-ю армию.

За четыре дня до этого разговора Черчилль с генералом Эйзенхауэром посетил

Германию, чтобы своими глазами увидеть начальную фазу форсирования. Наблюдая с берегов Рейна за тем, как разворачивается монументальное наступление, Черчилль сказал Эйзенхауэру: «Дорогой генерал, немец сметен. Мы его разбили. С ним покончено».

И действительно, в большинстве районов враг сопротивлялся на удивление слабо. В секторе американской 9-й армии, где две дивизии — около 34 000 — форсировали реку плечом к плечу с британцами, потери составили всего тридцать один человек.

Сейчас Монтгомери имел более двадцати дивизий и пятнадцать сотен танков на другом берегу реки и продвигался к Эльбе. Дорога на Берлин, которую Черчилль назвал «первостепенной и истинной целью англо-американских армий», казалась широко открытой.

Была она открытой и в политическом смысле. «Большая тройка» никогда не обсуждала, какая армия возьмет город. Берлин был открытой целью, ожидающей захвата той из союзнических армий, которая дойдет первой.

Однако очень активно дискутировался вопрос оккупации остальной вражеской территории, что доказывали сектора, размеченные на картах операции «Иклипс». И решения, касающиеся оккупации Германии, были ключевыми для захвата и политического будущего Берлина. По меньшей мере один из лидеров коалиции осознал это в самом начале. «За Берлин определенно будет гонка», — сказал он. Этим человеком был Франклин Делано Рузвельт.

Этот вопрос поставили перед Рузвельтом семнадцать месяцев назад, 19 ноября 1943 года. В тот момент президент сидел во главе стола в комнате для совещаний апартаментов адмирала Эрнеста Дж. Кинга на борту линкора США «Айова». По обе стороны от него расположились его помощники и советники, и среди них начальник комитета штабов США. Рузвельт направлялся на Средний Восток, чтобы участвовать в Каирской и Тегеранской конференциях — пятой и шестой за войну встречах лидеров антигитлеровской коалиции.

То были важнейшие дни глобальной борьбы со странами «Оси». На русском фронте немцы потерпели свое самое крупное и самое кровавое поражение: Сталинград, окруженный и отрезанный на двадцать три дня, пал, и более 300 000 немцев были убиты, ранены или взяты в плен; На Тихом океане более миллиона американцев теснили японцев на всех направлениях. На Западе Роммеля изгнали из Северной Африки. Италия, атакованная из Африки через Сицилию, капитулировала; немцы с беспощадным упорством цеплялись за северную часть страны. И сейчас англо-американцы готовили планы для решающего удара — операцию «Оверлорд», массированное вторжение в Европу.

На борту «Айовы» Рузвельт выглядел сильно раздраженным. Перед ним лежали документы и карты, отражавшие сущность плана под названием «Рэнкин, Кейз Си», одного из многих вариантов, разработанных в связи с предстоящим вторжением. «Рэнкин Си» включал меры, которые необходимо предпринять в случае неожиданного краха или капитуляции врага. В этой ситуации план предлагал разделить рейх и Берлин на сектора, которые оккупирует «Большая тройка». Президента беспокоило то, что для его страны район был выбран британцами.

«Рэнкин Си» был создан в специфических и разочаровывающих обстоятельствах.

Человеком, которому предстояло выполнять его, был бы Верховный главнокомандующий союзническими войсками в Европе, однако эта должность пока оставалась вакантной.

Трудное задание составить план для главнокомандующего, то есть подготовить и форсирование Ла-Манша — операцию «Оверлорд», и план на случай капитуляции Германии — операцию «Рэнкин», поручили британскому генерал-лейтенанту Фредерику Моргану,[9] известному под кодовым именем КОССАК (COSSAC) (начальник штаба Верховного главнокомандующего союзническими силами, назначенный, но еще не вступивший в должность).

Это была сомнительная и неблагодарная работа. Когда Моргана назначили на этот пост, сэр Алан Брук, начальник имперского генерального штаба, сказал ему: «Ну, это, конечно, не сработает, но вы должны чертовски хорошо подготовить этот план!»

При подготовке «Рэнкин Си» Моргану пришлось учитывать всевозможные непредсказуемые события. Что случится, если враг капитулирует внезапно и захватит союзников врасплох, как случилось в Первой мировой войне в ноябре 1918 года после непредусмотренной капитуляции немцев? Чьим войскам куда идти? Какие районы Германии будут заняты американскими, британскими и русскими войсками?

Кому брать Берлин? Это были основные вопросы, и — если союзники не хотят быть захваченными врасплох внезапным крахом Германии — ответы должны быть ясными и решительными.

До того момента никакого особого плана окончания войны не разрабатывалось. Хотя различные американские и британские правительственные ведомства обсуждали проблемы, которые могли возникнуть после прекращения военных действий, общая политика практически не была сформулирована. Согласие было достигнуто только по одному пункту: вражеская страна будет оккупирована.

У русских, наоборот, никаких проблем с политикой не возникало. Иосиф Сталин всегда считал оккупацию само собой разумеющейся и всегда точно знал, как этого достичь. Еще в декабре 1941 года он прямо информировал британского министра иностранных дел Антони Идена о своих послевоенных требованиях, назвал территории, которые намеревался оккупировать и аннексировать. Это был внушительный список: в качестве военного трофея Сталин хотел признания своих претензий на Латвию, Литву и Эстонию; ту часть Финляндии, которую он захватил, когда напал на финнов в 1939 году; Бессарабию в Румынии; ту часть Восточной Польши, которую Советы получили в 1939 году по договору с нацистами, и большую часть Восточной Пруссии. В то время как Сталин невозмутимо излагал свои условия, немецкие орудия грохотали в пятнадцати милях от Кремля в московских пригородах, где немецкие войска все еще отчаянно рвались к русской столице.

Хотя в 1941 году британцы сочли требования Сталина по меньшей мере преждевременными,[10] они подготовили свои собственные планы.

Британский министр иностранных дел Антони Иден рекомендовал полностью оккупировать Германию и разделить ее между союзниками на три зоны. Вслед за этим был учрежден правительственный орган, названный Комитет по перемирию и послевоенной политике под председательством заместителя премьер-министра Клемента Эттли, главы лейбористской партии. Группа Эттли разработала всеобъемлющие рекомендации, также защищавшие трехстороннее разделение, причем Британии отводились промышленно и коммерчески богатые районы. Берлин, как предполагалось, будет совместно оккупирован тремя державами. Единственным из союзников, у которого не было практически никаких планов на случай поражения Германии, оказались Соединенные Штаты. Согласно официальной точке зрения, США считали, что послевоенное урегулирование должно быть отложено поближе к окончательной победе. Предполагалось, что оккупационная политика — в первую очередь забота военных.

Однако сейчас, когда коллективная мощь союзников возобладала на всех фронтах, а скорость их наступления все возрастала, необходимость в координации политических планов стала особенно острой. В октябре 1943 года на конференции министров иностранных дел в Москве были предприняты первые осторожные попытки определить совместную послевоенную политику. Союзники одобрили идею коллективной ответственности за контроль и оккупацию Германии и учредили трехсторонний орган — Европейскую консультативную комиссию — для «изучения и составления рекомендаций трем правительствам по европейским вопросам, касающимся окончания военных действий».

Однако тем временем Морган предложил свой проект — примерный план оккупации Германии, разработанный, как он позже объяснил, «лишь после долгого рассматривания магического кристалла». Первоначально, в отсутствие политического руководства, Морган предложил план ограниченной оккупации. Однако его окончательные предложения в «Рэнкин Си» отражали более детальный план комитета Эттли. Поколдовав над картой, Морган разделил Германию математически на трети, «легко проведя синим карандашом вдоль существующих границ провинций». Было очевидно, что русские, наступающие с востока, должны оккупировать восточный сектор. Деление между англо-американцами и русскими по пересмотренному плану «Рэнкин Си» предполагало границу от Любека на Балтике до Айзенаха в Центральной Германии и оттуда до чешской границы. Относительно размеров советской зоны у Моргана сомнений не было. Его не просили рассматривать этот вопрос, поскольку, «естественно, это дело русских, которые не включены в нашу компанию». А вот Берлин Моргана тревожил, так как город оказывался в русском секторе. «Должны ли мы и далее считать этот город столицей и будет ли вообще там столица? — размышлял он. Из интернациональности операции следовало, что оккупация Берлина или любой другой столицы, если таковая будет, должна осуществляться в равной степени трехсторонними силами — по дивизии от американских, британских и русских войск».

Что касается британской и американской зон, их северо-западное соседство, на взгляд Моргана, было предрешено одним, казалось бы, смехотворным, однако важным фактом: дислокацией британских и американских баз и военных лагерей в Англии. С того времени, как первые американские войска прибыли в Соединенное Королевство, они расквартировывались сначала в Северной Ирландии, а затем на юге и юго-западе Англии. Британские войска располагались на севере и юго-востоке. Таким образом, концентрация войск, их снабжение и коммуникации были раздельными: американцы всегда справа, британцы — слева, если стоять лицом к континенту Европа. Как предвидел Морган, операция «Оверлорд» должна была продолжаться от форсирования Ла-Манша до вторжения на пляжи Нормандии и, вероятно, броска через Европу в самое сердце Германии. Британцы должны были войти в Северную Германию и освободить Голландию, Данию и Норвегию. Справа американцы, продолжая наступление через Францию, Бельгию и Люксембург, закончат его в южных германских провинциях.

«Я не думаю, что кто-либо в то время мог полностью сознавать скрытый смысл решения, которое, по всей вероятности, было принято каким-то мелким чиновником в военном министерстве. Но из него вытекало все остальное», — скажет впоследствии Морган.

На борту «Айовы» президент Соединенных Штатов прекрасно сознавал скрытый смысл решения, и именно это не нравилось ему в плане «Рэнкин Си». Как только в три часа началось дневное заседание, Рузвельт, явно раздраженный, поднял этот вопрос.

Комментируя сопроводительный меморандум, в котором начальники штабов просили указаний по пересмотренному плану Моргана, Рузвельт упрекнул своих военных советников за «выдвижение некоторых гипотез» — в частности, той, по которой США должны принять британское предложение оккупировать Южную Германию. «Мне не нравится это соглашение», — заявил президент. Он хотел получить северо-запад Германии, хотел получить доступ к портам Бремена и Гамбурга, а также к портам Норвегии и Дании. И Рузвельт твердо настаивал еще кое на чем: на расширении американской зоны. «Мы должны дойти до Берлина. США должны получить Берлин, — сказал он, а затем добавил: — Советы могут забирать территорию к востоку».

Рузвельт был недоволен и еще одним аспектом «Рэнкин Си». На юге США доставалась сфера ответственности, включающая Францию, Бельгию и Люксембург. Рузвельта тревожила Франция и особенно лидер вооруженных сил «Свободной Франции» генерал Шарль де Голль, которого он считал «политической головной болью». Когда войска войдут в эту страну, говорил Рузвельт своим советникам, де Голль будет «в миле позади войск», готовый возглавить правительство. Более всего Рузвельт опасался, что после окончания войны во Франции может-разразиться гражданская война, а он не хотел впутываться «в воссоздание Франции». «Франция, — объявил президент, — британское дитя».

И не только Франция. Рузвельт чувствовал, что Британия хотела бы получить ответственность и за Люксембург, и за Бельгию, и за южную зону Германии. Что касается американской зоны, как видел ее президент, она должна охватить Северную Германию (включая Берлин) до самого Штеттина на Одере. И снова, тщательно подбирая слова, он подчеркнул свое недовольство предложенным зональным соглашением. «По британскому плану США получают южную зону, и мне это не нравится», — сказал Рузвельт.

Предложения президента поразили его военных советников. Три месяца назад на конференции в Квебеке начальники штабов в принципе одобрили этот план, как и Объединенный комитет американских и британских начальников штабов. В то время президент Рузвельт выказал огромный интерес к разделению Германии и своим авторитетом поддержал срочность планирования, высказав желание, чтобы войска «были готовы захватить Берлин так же быстро, как и русские».

Начальники штабов полагали, что вопросы, включенные в «Рэнкин Си», решены. Они представили план на борту «Айовы» только потому, что в нем — наряду с военной стратегией — были затронуты политические и экономические проблемы. Теперь президент оспаривал не только план оккупации, но и сам базис операции «Оверлорд».

Если менять запланированные зоны оккупации согласно желаниям президента, то необходимо поменять местами войска до вторжения. Это приведет к отсрочке и таким образом поставит под угрозу все наступление через Ла-Манш, одну из самых сложных операций в военной истории. Военным советникам Рузвельта казалось очевидным, что президент либо не понимает масштабности переброски материально-технического обеспечения, либо понимает слишком хорошо и просто готов заплатить феноменальную цену за то, чтобы заполучить северо-западную зону и Берлин для Соединенных Штатов. По их мнению, цена была непомерно высокой.

Генерал Маршалл начал дипломатично уточнять ситуацию. Он согласился с тем, «что в эту проблему следует вникнуть». Однако, сказал он, предложения плана «Рэнкин Си» исходят из важнейших военных соображений. С точки зрения материально-технического обеспечения, убеждал он, «американские войска должны быть справа… все построено на расположении портов в Англии».

Адмирал Эрнест Кинг, начальник морских операций, поддержал Маршалла; планы вторжения настолько детально разработаны, сказал он, что практически нецелесообразно предпринимать любые изменения в дислоцировании войск.

Проблема была колоссальной. Маршалл полагал, что только для переброски войск понадобится всецело новый план — достаточно гибкий для того, чтобы «на любой стадии выполнения» обеспечить президенту то, что ему нужно в Германии.

Рузвельт придерживался иного мнения. Он чувствовал, что в момент краха гитлеровского рейха США должны иметь в Германии как можно больше войск, и предложил послать часть их «вокруг Шотландии», чтобы они вошли в Германию с севера. Именно тогда он выразил уверенность, что союзники устроят гонку за Берлин; в этом случае американские дивизии должны попасть туда «как можно скорее». Гарри Гопкинс, доверенное лицо и советник Рузвельта, находившийся на «Айове», также считал фактор времени очень важным: он полагал, что США должны быть «готовы перебросить в Берлин воздушно-десантную дивизию не позднее чем через два часа после краха Германии».

Снова и снова военные советники президента пытались убедить его в серьезности проблем, которые создаст изменение плана «Рэнкин Си». Рузвельт оставался непреклонным. В конце концов он подтянул к себе лежавшую на столе географическую карту Германии и начал рисовать. Сначала он провел линию через западную границу Германии к Дюссельдорфу и на юг вдоль Рейна к Майнцу. Оттуда широкой чертой он рассек Германию пополам по пятидесятой параллели примерно между Майнцем на западе и Ашем на чешской границе к востоку. Затем его карандаш направился на северо-восток к Штеттину на Одере. Американцы должны были бы получить территории над линией, британские — нижний сектор. Однако по раскладке Рузвельта восточная граница американской и британской зон образовала грубый клин с оконечностью в Лейпциге; оттуда клин расширялся на северо-восток до Штеттина и на юго-восток до Аша. Президент промолчал, но этот тупой треугольник явно предназначался для советской зоны. В нем осталось менее половины территории, отведенной России планом «Рэнкин Си». И Берлин теперь оказывался вне территории, оставленной Рузвельтом России. Берлин лежал на пограничной линии, разделяющей советскую и американскую зоны. Как понял Маршалл, Берлин, по замыслу президента, должен быть оккупирован совместно американскими, британскими и советскими войсками.

Карта ясно показала, что имел в виду президент. «Если США получат южную зону, которую предложил Морган в плане «Рэнкин Си», — сказал президент своим военным лидерам, — британцы подсекут нас в каждом шаге, который мы предпримем. Очевидно, что за этими предложениями стоят политические цели Британии».

На совещании так и не пришли к четкому решению, однако Рузвельт не оставил в умах военных лидеров сомнений относительно своих видов на будущее. Оккупация, как видел ее Рузвельт, означала расквартирование одного миллиона военных в Европе «по меньшей мере в течение года или, может, двух». Его послевоенный план был подобен американскому подходу к самой войне — напряжение всех сил, но с минимумом затрат времени и вовлечения в европейские дела. Рузвельт предвидел быстрый и успешный удар по важнейшей части вражеского государства — «быстрое вторжение в Германию с небольшими боями или без боев», — что приведет американские войска в северо-западную зону, а оттуда — в Берлин. Главным образом, президент Соединенных Штатов был полон решимости получить Берлин.[11]

Так был предложен первый конкретный американский план для Германии. Оставалась только одна неприятность. Рузвельт, которого часто критиковали, что он действует как собственный государственный секретарь (глава внешнеполитического ведомства США. — Пер.), не изложил свое мнение никому, кроме военных лидеров. Они отложат этот план почти на четыре месяца.

После совещания на «Айове» генерал Маршалл отдал карту Рузвельта — единственное вещественное доказательство мнения администрации на оккупацию Германии — генерал-майору Томасу Т. Хэнди, начальнику оперативного отдела военного министерства. Когда Хэнди вернулся в Вашингтон, карта была подшита в архивы совершенно секретного оперативного отдела. «Насколько я знаю, — впоследствии вспоминал он, — мы никогда не получали инструкций послать карту кому-нибудь в государственный департамент. То, что собственные военные советники Рузвельта положили этот план на полку, просто еще одна из ряда странных и дорого обошедшихся грубых ошибок в оценке ситуации, которые совершали американские официальные лица в дни, последовавшие за совещанием на «Айове». Эти ошибки сильно повлияли на будущее Германии и Берлина.

29 ноября Рузвельт, Черчилль и Сталин впервые встретились на Тегеранской конференции. На конференции «Большая тройка» назвала представителей в крайне важную Европейскую консультативную комиссию, которая должна была работать в Лондоне; этому органу было поручено разработать условия капитуляции Германии, определить зоны оккупации и сформулировать планы управления страной союзниками. Британцы выдвинули в Европейскую консультативную комиссию близкого друга Антони Идена, заместителя министра иностранных дел сэра Уильяма Стрэнга.

Русские выбрали расчетливого переговорщика, уже прославившегося своим упрямством, Федора Т. Гусева, советского посла в Соединенном Королевстве. Рузвельт назначил в комиссию дипломатического представителя в Сент-Джеймсском дворце, влюбленного в свою работу, но застенчивого и часто неясно выражающего свои мысли Джона Уайнанта. Уайнант так никогда и не получил никаких инструкций относительно своей новой работы, и ему так и не сообщили о намерениях президента относительно Германии.

Правда, вскоре послу представилась возможность узнать суть политики, которую, как подразумевалось, он должен был проводить в Европейской консультативной комиссии, однако эта возможность была упущена. Каирская конференция (Рузвельт, Черчилль, Чан Кайши) проводилась с 22 по 26 ноября; Тегеранская встреча (Рузвельт, Черчилль, Сталин) началась 28 ноября и продолжалась до 1 декабря; после Тегерана Рузвельт и Черчилль снова встретились в Каире 4 декабря. В тот вечер во время долгого совещания за обедом с Черчиллем, Иденом и начальником президентского штаба, адмиралом флота Уильямом Д. Леги, Рузвельт снова озвучил свои возражения против «Рэнкин Си». Он высказал британцам — явно не разглашая содержание своей карты и своих исправлений — что, по его мнению, США должны получить северо-западную зону Германии. Черчилль и Иден решительно-возражали, однако вопрос был передан в Объединенный комитет начальников штабов для изучения. Те, в свою очередь, рекомендовали генералу Моргану рассмотреть возможность изменения плана «Рэнкин Си».

Уайнант, хотя и был в составе делегации в Каире, не был приглашен на тот обед-совещание и явно никогда не был проинформирован об обсуждавшихся там вопросах. Когда Рузвельт отправился домой, Уайнант улетел обратно в Лондон на первое заседание Европейской консультативной комиссии, только смутно понимая, чего в действительности хотят президент и его администрация.

По иронии судьбы, всего в нескольких милях от американского посольства в Лондоне, в Норфолк-Хаус на Сент-Джеймсской площади, находился человек, который прекрасно знал, чего хочет президент Рузвельт. Генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, ошеломленный полученным приказом пересмотреть созданный им план «Рэнкин Си» с учетом перемены местами британской и американской зон, немедленно засадил за работу свой измотанный персонал. Морган очень быстро пришел к заключению, что это невозможно — во всяком случае, до поражения Германии. Он так и доложил своему начальству и, как он впоследствии отметил, для него «этим дело и закончилось».

Несмотря на торжественные заявления о нежелании вмешиваться в политику, американским военным лидерам, фактически, пришлось определять политику США в послевоенной Европе. Для них зонирование и оккупация Германии были строго военными проблемами, решаемыми отделом гражданских дел военного министерства. В результате, как и следовало ожидать, Германия стала яблоком раздора между военным министерством и Государственным департаментом. Началось «перетягивание каната», и все надежды на разработку внятной, единой политики США по этому вопросу были безвозвратно потеряны.

Вначале всем было ясно, что необходимо как-то руководить переговорами посла Уайнанта в Лондоне с Европейской консультативной комиссией. Для координации противоположных точек зрения американских ведомств в Вашингтоне в начале января 1943 года была создана специальная группа, названная Рабочий комитет по безопасности. В него вошли представители Государственного департамента, военного министерства и министерства военно-морских сил. Представители военного министерства из отдела гражданских дел поначалу отказывались входить в комитет или, если уж на то пошло, вообще признавать необходимость Европейской консультативной комиссии. Все вопросы капитуляции и оккупации Германии, которыми занимались армейские офицеры, были чисто военными проблемами, разрешаемыми по ходу дела «на военном уровне» Объединенным комитетом начальников штабов.

Из-за этой абсурдной ситуации работа задержалась на две недели, и все это время Уайнант торчал в Лондоне без инструкций.

Наконец военные согласились заседать, и комитет приступил к работе, однако мало чего достиг. Прежде чем телеграфировать в Лондон Уайнанту, каждой группе комитета приходилось согласовывать рекомендации со своим начальством. Хуже того, каждый из глав департамента мог наложить вето на предложенную директиву, причем исключительным правом вето неизменно пользовалось военное министерство.

Исполняющий обязанности председателя комитета профессор Филип Э. Мосли из Государственного департамента, будущий политический советник посла Уайнанта, сказал как-то офицерам из отдела гражданских дел, что он «получил четкие инструкции не соглашаться ни на что или почти ни на что, и мог только докладывать содержание дискуссий своим начальникам. Система переговоров на расстоянии по жестким инструкциям и с правом вето напоминала процедуры советских переговорщиков, когда они пребывали в самом непримиримом настроении».

Пререкания продолжались весь декабрь 1943 года. По мнению армии, зоны оккупации могли бы более-менее определиться окончательными позициями войск на момент подписания капитуляции. В этих обстоятельствах армейские представители не видели смысла в том, чтобы разрешить Уайнанту обговаривать какое бы то. ни было соглашение о зонах в рамках Европейской консультативной комиссии.

Военные были столь непреклонны, что даже отвергли план Государственного департамента, хотя он был похож на британский проект: также разделял Германию на три равные части, но имел один очень важный добавочный элемент — коридор, связывающий Берлин, находящийся в глубине советской зоны, с западными зонами.

Идея коридора принадлежала профессору Мосли. Он, естественно, ждал, что Советы станут возражать, однако настоял на включении этого пункта. Позже ему пришлось объясниться: «Я полагал, что, если этот план представить первым с впечатляющей твердостью, он может быть принят во внимание, когда Советы начнут выдвигать собственные предложения. Необходимо было обеспечить свободный и прямой территориальный доступ к Берлину с запада».

План Государственного департамента был представлен на изучение отделу гражданских дел военного министерства до заседания комитета в полном составе и задержался там на некоторое время. В конце концов Мосли посетил отдел гражданских дел, отыскал полковника, который занимался этим вопросом, и спросил, получил ли он план. Полковник открыл нижний ящик своего письменного стола. «Да здесь план, — сказал он, откинулся на спинку стула и сунул обе ноги в ящик. Здесь и останется, черт побери». План так Уайнанту никогда и не передали.

В Лондоне Европейская консультативная комиссия впервые официально собралась 15 декабря 1943 года, и посол Уайнант, вероятно, радовался, что совещание было посвящено лишь процедурным вопросам. Он все еще не получил официальных инструкций. Неофициально из британских источников он узнал о плане, который так расстроил Рузвельта, но не знал, что это план Моргана «Рэнкин Си»; ему план назвали планом Эттли. Уайнанта также информировали, опять-таки неофициально (это был заместитель военного министра США Джон Дж. Маклой), что президент хочет получить северо-западную зону. Уайнант не думал, что британцы захотят поменяться, и его оценка оказалась абсолютно верной.[12]

14 января 1944 года генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, вновь назначенный Верховный главнокомандующий, прибыл в Лондон, чтобы войти в должность, и все механизмы военного планирования с тех пор были в руках генерала Моргана, официально получившего полномочия. Однако был один план, на который даже он вряд ли мог повлиять на столь поздней стадии. На следующий после прибытия Эйзенхауэра день на первом официальном заседании Европейской консультативной комиссии план Моргана «Рэнкин Си» был представлен сэром Уильямом Стрэнгом послу Уайнанту и русскому представителю Федору Гусеву. Из-за тупиковой ситуации в Вашингтоне США потеряли инициативу навсегда. Впоследствии Стрэнг вынужденно признал, что у него было преимущество перед его коллегами: «В то время как им приходилось запрашивать по телеграфу инструкции у далекого и иногда равнодушного и не понимающего сути правительства, я находился в центре событий и обычно незамедлительно мог действовать в пределах своих полномочий. Еще одним моим преимуществом было то, что правительство начало послевоенное планирование заранее и последовательно».

18 февраля на втором официальном заседании Европейской консультативной комиссии было запротоколировано советское дипломатическое решение; непостижимый Гусев без всяких споров торжественно принял британские зональные предложения.

По британскому проекту Советам отходило почти 40 процентов территории Германии, 36 процентов ее населения и 33 процента ее производственных ресурсов. Берлин, хотя и разделенный между союзниками, находился в глубине предполагаемой советской зоны в 110 милях от западной, англоамериканской демаркационной линии.

«Такое разделение казалось вполне справедливым, — вспоминал впоследствии Стрэнг. Может быть, оно грешило щедростью по отношению к Советам, но соответствовало требованиям наших военных властей, озабоченных послевоенным дефицитом рабочей силы и потому не желавших оккупировать больше территории, чем необходимо». Было много и других причин. Одна из них: и британские и американские лидеры опасались, что Россия может заключить сепаратный мир с Германией. Другая причина, особенно тревожившая американских военных: страх, что Россия не вступит в войну против Японии. И наконец, британцы верили, что, если Россию не опередить, она может потребовать до 50 процентов Германии за перенесенные в военное время страдания.

Что касается Соединенных Штатов, казалось, что жребий брошен. Хотя «Большой тройке» еще предстояло одобрить британский план, суровая реальность для США состояла в том, что Британия и Россия пришли к соглашению.[13] Некоторым образом, это был свершившийся факт, и Уайнанту лишь оставалось проинформировать свое правительство.

Быстрое принятие Советами британского плана сбило с толку Вашингтон и президента.

Рузвельт поспешно отправил записку в Государственный департамент. «Каковы зоны в британском и русском документах и какую зону предлагают нам? — спрашивал президент. — Я должен знать, согласуется ли это с тем, что я решил некоторое время тому назад». Чиновники Государственного департамента были озадачены, на что имелась очень хорошая причина: они не знали, какие решения принял Рузвельт в Тегеране и Каире относительно зон оккупации.

Прежде чем президент получил запрашиваемую информацию, разразился шквал телефонных звонков между Комитетом начальников штабов и Государственным департаментом. Рузвельт отреагировал 21 февраля, просмотрев англо-русский план.

«Я не согласен с британским вариантом демаркации границ», — резко заявил он в официальном меморандуме Государственному департаменту.

«Наша главная цель, — отмечал Рузвельт, — состоит не столько в том, чтобы принять участие в международных проблемах Южной Европы, сколько в том, чтобы уничтожить Германию, как возможную и вероятную причину третьей мировой войны.

Выдвигались различные возражения относительно трудностей транспортировки наших войск… с Французского фронта на Северо-германский фронт — что назвали «обходным маневром». Это поверхностные аргументы, так как, где бы ни находились британские и американские войска в день капитуляции Германии, они без труда смогут попасть куда угодно — на север, восток или юг… Учитывая все обстоятельства и то, что снаряжение поставляется с 3500 миль и более морем, Соединенные Штаты должны использовать порты Северной Германии — Гамбурга и Бремена — и… Нидерланды… В связи с этим я считаю, что американская политика должна быть направлена на оккупацию Северо-Западной Германии… Если необходимы еще какие-то доводы для оправдания разногласий с британцами… я могу лишь добавить, что политическая ситуация в Соединенных Штатах делает мое решение убедительным». Затем, чтобы быть абсолютно уверенным в том, что государственный секретарь действительно понял его желания, Рузвельт добавил, подчеркнув слова: «вы можете обратиться ко мне лично, если вышеизложенное не совсем ясно».

В более шутливом тоне Рузвельт объяснил свою позицию Черчиллю. «Пожалуйста, не просите меня оставить какие-либо американские войска во Франции, — написал он премьер-министру. — Я просто не могу это сделать! Как я говорил ранее, я отказываюсь от отцовства над Бельгией, Францией и Италией. Вам следует самому воспитывать и обучать ваших детей. Поскольку в будущем они могут стать вашим оплотом, вам следует по меньшей мере заплатить за их образование сейчас!»

Американские начальники штабов, очевидно, тоже получили послания от президента.

Почти сразу же армейские офицеры из отдела гражданских дел круто изменили свою позицию в Рабочем комитете безопасности. Через несколько дней после лондонского заседания Европейской консультативной комиссии в кабинет профессора Мосли в Государственном департаменте явился какой-то полковник и разложил на столе карту.

«Вот чего хочет президент», — сказал он. Мосли взглянул на карту. Он понятия не имел, когда и при каких обстоятельствах она была подготовлена. Он, как и любой другой в Государственном департаменте, никогда не видел ее раньше. Это была та карта, которую президент Рузвельт разметил на борту «Айовы».

Так же таинственно, как появилась, карта Рузвельта исчезла. Мосли ожидал, что ее принесут на следующее заседание вашингтонского комитета. Ничего подобного. «Я не знаю, что с ней случилось, — сказал Мосли много лет спустя. — На следующей встрече офицеры отдела гражданских дел предъявили совершенно новую карту — вариант, который, как они объяснили, основан на инструкциях президента. Кто получил эти инструкции, я так и не смог выяснить».

Новая концепция была в чем-то похожа на президентскую карту с борта «Айовы», но не совсем. Американская зона все еще находилась на северо-западе, британская — на юге, однако разделительная линия между ними, проведенная по 50-й параллели, теперь резко обрывалась у чешской границы. Более того, восточная граница американской зоны круто поворачивала прямо на восток выше Лейпцига, захватывая даже больше территории, чем прежде. Было и еще одно отличие, более важное, чем все остальные: американская зона теперь не включала Берлин. По оригинальному плану Рузвельта, восточная граница американской зоны проходила через столицу; теперь эта линия поворачивала на запад, волнистым полукругом огибая город. Мог ли Рузвельт, прежде убеждавший своих военных лидеров: «Мы должны дойти до Берлина» и «США должны получить Берлин», изменить свое мнение? Офицеры отдела гражданских дел об этом не сказали, но они потребовали немедленно передать новое предложение в Лондон, где Уайнант должен был добиться, чтобы его приняла Европейская консультативная комиссия!

В любом случае, это было нелепое предложение, и Государственный департамент это понимал. По новому плану и Британия и Россия получили бы меньшие оккупационные зоны. Трудно было поверить, что они согласятся с подобным предложением после того, как ранее одобрили более выгодное для себя разделение территории. Офицеры отдела гражданских дел предъявили новое предложение без какого-либо сопроводительного меморандума, который мог бы помочь Уайнанту логически обосновать его перед Европейской консультативной комиссией. Когда их попросили подготовить такие сопроводительные документы, они отказались, заявив, что это работа Государственного департамента. В конце концов предложение было передано Уайнанту без каких бы то ни было сопроводительных документов. Посол в отчаянии телеграфировал просьбу прислать более детальные инструкции и, не получив их, положил план под сукно. Этот план так никогда и не был представлен на рассмотрение.

То была последняя попытка представить американский план. Рузвельт продолжал возражать против принятия британского варианта до конца марта 1944 года. В то время Джордж Ф. Кеннан, политический советник Уайнанта, вылетел в Вашингтон, чтобы объяснить президенту возникшую в Европейской консультативной комиссии тупиковую ситуацию. Выслушав объяснения и еще раз изучив британский план, Рузвельт сказал Кеннану, что, «учитывая все обстоятельства, это, возможно, справедливое решение». Затем он одобрил советскую зону и весь план, но с одним условием: США, непреклонно заявил он, должны получить северо-западный сектор.

Как доложил Кеннан Мосли, он в конце встречи спросил президента, что случилось с его собственным планом. Рузвельт рассмеялся и сказал: «О, это была просто идея».

Все те важнейшие месяцы 1944 года, когда англо-американские войска вторглись на континент, изгнали немцев из Франции и начали наступление на рейх, не прекращались закулисные политические сражения. Рузвельт цепко держался за свои требования северо-западной зоны Германии. Черчилль так же твердо отказывался уступать свои позиции.

В апреле Уайнант устно информировал Европейскую консультативную комиссию о позиции своего правительства, однако не сразу представил делегатам пожелания президента в письменном виде. Посол не был готов это сделать до получения инструкций по вопросу, который он считал ключевым. В британском плане все еще не было условия доступа западных союзников к Берлину.

Британцы не видели в этом никаких проблем. Они полагали, что с окончанием военных действий какие-то представители германских властей подпишут условия капитуляции и передадут страну под контроль Верховного главнокомандующего. Как видел будущую ситуацию Стрэнг, ни одна зона не будет закрыта от любой другой, и «немцы смогут свободно передвигаться из зоны в зону и из западных зон в столицу… также сохранится свобода передвижения военного и гражданского личного состава союзников в любых разумных целях». Более того, когда бы этот вопрос ни упоминался в Европейской консультативной комиссии, представитель России Гусев спокойно уверял Стрэнга и Уайнанта, что не предвидит никаких трудностей. Как неоднократно повторял Гусев, само присутствие американских и британских войск в Берлине автоматически обеспечивает их права доступа. Это считалось само собой разумеющимся; нечто вроде джентльменского соглашения.

Тем не менее, Уайнант считал необходимым закрепить это условие документально. Он полагал, что «коридоры», изначально предложенные Мосли, должны быть включены в британский план до того, как его одобрит «Большая тройка». Уайнант намеревался представить такое предложение на рассмотрение Европейской консультативной комиссии одновременно с официальным изложением взглядов президента на зонирование. Он хотел получить гарантии особых железнодорожных, автодорожных и воздушных путей через советскую зону в Берлин.

В мае посол вылетел в Вашингтон, увиделся с президентом и затем изложил свои предложения по «коридорам» военному министерству. Отдел гражданских дел категорически отверг план Уайнанта.[14]

Офицеры отдела уверили Уайнанта, что вопрос доступа к Берлину, «в любом случае, исключительно военный» и должен решаться местными командующими по военным каналам, когда Германия будет оккупирована. Уайнант вернулся в Лондон ни с чем.

1 июня он официально согласился с британским планом и предложенным советским сектором с единственным исключением: США получат северо-западную зону. Документ не содержал никаких оговорок, касавшихся обеспечения доступа к Берлину.[15]

По крайней мере, союзники предварительно решили судьбу города: когда закончится война, он будет совместно оккупированным островом почти в центре советской зоны.

Противоборство теперь быстро продвигалось к завершению. В конце июля 1944 года Гусев, жаждавший официально закрепить советские достижения в Европейской консультативной комиссии, намеренно довел вопрос до критической точки. Если англо-американский спор не разрешится так, чтобы «Большая тройка» смогла подписать соглашение, вежливо сказал он, СССР не видит ни одной причины для дальнейших дискуссий в Европейской консультативной комиссии. Подразумеваемая угроза выйти из консультативной комиссии и тем самым свести на нет работу долгих месяцев произвела желаемый эффект.

По обе стороны Атлантики встревоженные дипломаты и военные советники убеждали своих лидеров сдаться. И Черчилль и Рузвельт оставались непреклонными. Рузвельт казался наименее взволнованным советской угрозой. Уайнанту передали, что, поскольку США готовы согласиться на советскую зону, президент не понимает, «зачем сейчас нужны дальнейшие дискуссии с Советами».

Однако на Рузвельта теперь давили со всех сторон. Пока продолжалась политическая перебранка, огромные англоамериканские армии подбирались к Германии. В середине августа генерал Эйзенхауэр послал телеграмму в Объединенный комитет начальников штабов, предупреждая, что можно «столкнуться с оккупацией Германии скорее, чем ожидалось».

И снова расположение войск, как и предвидел Морган в своем плане «Рэнкйн Си», стало мучить проектировщиков: британские войска слева направлялись к Северной Германии, американцы справа подступали к югу. Эйзенхауэр теперь искал политического руководства по оккупационным зонам, и был первым военным, который это делал. «Все, что можем сделать мы, — сказал он, — это подойти к проблеме на чисто военной основе», а это означает продолжать «нынешнее развертывание наших армий… Если мы не получим противоположных инструкций, то должны будем предположить, что это решение приемлемо… учитывая ситуацию, с которой мы можем столкнуться, и отсутствие базовых решений по зонам оккупации».

Давно прогнозируемый, неизбежный кризис наступил. Военное министерство и Государственный департамент США, впервые в полном согласии, встали перед дилеммой: никто не готов вновь обращаться с этим вопросом к президенту. В любом случае, проблему необходимо обсудить на новой встрече Рузвельт — Черчилль, намеченной на осень; любое окончательное решение придется отложить до тех пор.

Поскольку американские начальники штабов уже имели планы американской оккупации и северо-западной, и южной зон, 16 августа они уведомили Эйзенхауэра, что «полностью согласны» с его решением. Таким образом, хотя Рузвельт еще не объявил своего решения, предположению, что США займут южную зону, давалось право на жизнь.

Рузвельт и Черчилль снова встретились в Квебеке в сентябре 1944 года. Рузвельт внешне очень изменился. Обычно энергичный президент выглядел хрупким и болезненным. Последствия полиомиелита, которые прежде маскировались его знаменитым обаянием, остроумием и непринужденностью, теперь проявлялись в болезненной неуверенности каждого его движения. Но и это еще не все. Рузвельт занимал свой пост с 1933 года — дольше, чем любой другой американский президент, — и даже сейчас он искал возможности баллотироваться на четвертый срок.

Избирательная кампания, дипломатия дома и за границей, тяжелое бремя военных лет быстро уносили его силы. Вполне понятно, почему его врачи, родственники и друзья просили его не баллотироваться на новый срок. Британской делегации в Квебеке стало ясно, что Рузвельт быстро сдает. Начальник штаба Черчилля генерал сэр Хастингс Исмей был шокирован видом президента. «Два года назад, — сказал он, — президент был образцом здоровья и энергичности, однако сейчас он так сильно похудел, что будто съежился: пиджак висел на его широких плечах, а воротничок рубашки казался на несколько размеров больше, чем нужно. Мы поняли, что тени сгущаются».

Усталый, разочарованный, в капкане обстоятельств и под давлением своих советников и Черчилля, Рузвельт в конце концов сдался и согласился на южную зону.

Британцы пошли на компромисс. Среди других уступок они согласилсь отдать США контроль над большими гаванями и военными базами Бремена и Бремерхафена.[16]

Последняя за военное время встреча «Большой тройки» состоялась в Ялте в феврале 1945 года. Это была решающая встреча. Победа была близка, но стало ясно, что узы, связывающие союзных людеров, ослабевают по мере того, как военные реалии сменяются политическими соображениями. С каждой милей, завоеванной в Центральной Европе, русские становились все более требовательными и заносчивыми. Черчилля, давнего врага коммунизма, особенно тревожило будущее таких стран, как Польша, которую Красная армия уже освободила и теперь контролировала.

Рузвельт, исхудалый и еще более слабый, чем в Квебеке, все еще видел себя в роли Великого Арбитра. По его мнению, спокойный послевоенный мир мог быть построен только при сотрудничестве Сталина. Рузвельт когда-то так сформулировал свою политику по отношению к красному лидеру: «Я думаю, что, если дам ему все, что могу, и ничего не попрошу взамен, nobless oblige,[17] он не станет пытаться что-нибудь захватить и будет работать со мной ради демократии и мира на земле». Президент верил, что США могут «поладить с Россией» и что он сможет «справиться со Сталиным», ибо, как он однажды объяснил: «в мужском разговоре… Дядя Джо… доступен». Хотя президента все больше тревожили советские послевоенные намерения, он словно заставлял себя проявлять оптимизм.

В Ялте были приняты последние великие решения военного времени. По одному из них Франции предоставлялось полное партнерство в оккупации Германии. Французская зона Германии и французский сектор Берлина были вырезаны из британской и американской зон. Сталин, возражавший против французского участия, отказался пожертвовать какой-либо частью русской зоны. 11 февраля 1945 года лидеры «Большой тройки» официально одобрили отведенные им зоны.

Таким образом, после шестнадцати месяцев неразберихи и споров США и Британия наконец пришли к согласию. План оккупации, основанный на варианте, первоначально называвшемся «Рэнкин Си», но теперь известный военным как операция «Иклипс», имел одно поразительное упущение: в нем никак не был оговорен доступ англо-американцев к Берлину.

Сталину понадобилось всего шесть недель, чтобы нарушить Ялтинское соглашение.

Через три недели после конференции Россия свергла правительство оккупированной ею Румынии. В ультиматуме королю Михаю красные прямо приказали назначить премьер-министром Петру Гроза, лидера румынских коммунистов. Польша также оказалась потерянной для Запада: обещанные свободные выборы так и не состоялись.

Казалось, Сталин презрительно пренебрег самой сутью Ялтинского договора, в котором утверждалось, что союзные войска помогут «народам, освобожденным от власти нацистской Германии… и бывшим государствам-сателлитам «Оси»… создать демократические общества по своему собственному выбору». Однако Сталин неизменно следил, чтобы все удобные ему пункты Ялтинского соглашения — такие, как разделение Германии и Берлина, — выполнялись скрупулезно.

Хотя посол США в Москве У. Аверелл Гарриман часто предупреждал Рузвельта о беспредельных территориальных устремлениях Сталина, вопиющее нарушение обязательств советским лидером потрясло его до глубины души. Днем в субботу, 24 марта, в маленькой комнате на верхнем этаже Белого дома, когда президент только закончил ленч с миссис Анной Розенберг, его личным представителем, на плечи которой легло изучение проблем возвращающихся с фронта ветеранов, пришла телеграмма от Гарримана о ситуации в Польше. Президент прочитал телеграмму и в сильном гневе застучал кулаками по подлокотникам своей инвалидной коляски. «Он колотил по креслу, — вспоминала впоследствии миссис Розенберг, — и повторял: «Аверелл прав! Мы не можем иметь дело со Сталиным! Он нарушил все обещания, данные в Ялте!».[18]

В Лондоне Черчилль также был встревожен тем, что Сталин изменил духу Ялты. Он сказал своему секретарю, что «мистер Рузвельт и я подписали мошенническое соглашение». По возвращении из Ялты Черчилль сообщил британскому народу: «…Сталин и советские лидеры хотят жить в честной дружбе и равенстве с западными демократиями. Я чувствую, что… их слово — залог этого». Но в ту же самую субботу, 24 марта, обеспокоенный премьер-министр заметил своему помощнику: «Мне не очень хочется расчленять Германию, пока мои сомнения насчет намерений русских не прояснятся».

По мере того как намерения Советов становились «ясными как день», Черчилль все отчетливее понимал, что самым мощным аргументом в переговорах будет присутствие англо-американских войск в глубине Германии и что встретиться с русскими необходимо «как можно дальше на востоке». Вот поэтому послание фельдмаршала Монтгомери, объявляющее о его намерении сделать рывок к Эльбе и Берлину, действительно было обнадеживающей новостью. Черчиллю быстрое взятие Берлина казалось теперь жизненно важным. Однако, несмотря на послание Монтгомери, ни один командующий на всем Западном фронте еще не получил приказ брать город, а приказ этот мог отдать только один человек: Верховный главнокомандующий генерал Эйзенхауэр.

Тот налет застал защитников Берлина врасплох. Незадолго до 11 утра в среду 28 марта появились первые самолеты. Тут же по всему городу загрохотали зенитные батареи. Оглушительный грохот орудий смешался с запоздалым воем сирен воздушной тревоги. Самолеты не были американскими. Налеты США были почти предсказуемыми: они обычно начинались в 9 утра, а потом в полдень. Этот налет был совсем другим.

Самолеты появились с востока; и время и тактика отличались новизной. Пролетая на самыми крышами, десятки русских истребителей поливали улицы пулеметным огнем.

На Потсдамер-плац люди бросились врассыпную. Вдоль всей Курфюрстендам торговцы ныряли в подъезды, бежали ко входам метро или под защиту руин церкви памяти кайзера Вильгельма. Но кое-кто из берлинцев, отстоявших долгие часы в длинных очередях за своим недельным рационом, не тронулся с места. В Вильмерсдорфе 36-летняя медсестра Шарлотта Винклер была полна решимости достать еду для двух своих детей, шестилетнего Эккехарда и девятимесячной Барбары. Давние подруги Гертруда Кецлер и Инге Рюхлинг спокойно ждали вместе с другими перед бакалейной лавкой. Совсем недавно обе они решили совершить самоубийство, если русские дойдут до Берлина, но сейчас об этом не думали. Они намеревались испечь пасхальный пирог и уже несколько дней покупали и запасали необходимые ингредиенты. В Кепенике пухленькая 40-летняя Ханна Шульце надеялась достать еще немного муки для праздничного «мраморного» торта. За день беготни по магазинам Ханна мечтала найти кое-что еще: пару подтяжек для своего мужа Роберта. Его последняя пара так износилась, что починить ее уже было невозможно.

Во время налетов Эрна Зенгер всегда тревожилась о «папе», как она называла своего мужа Конрада. Он упрямо отказывался идти в Целендорфское убежище и, как обычно, тащился в свой любимый ресторанчик «Альте Круг» на Кенигин-Луиз-Штрассе.

Ни один авианалет до сих пор не помешал 78-летнему ветерану явиться на встречу с друзьями еще с Первой мировой войны, которая проходила каждую среду. Не помешает и сегодня.

Один берлинец просто наслаждался каждой минутой налета. Нацепив старую военную каску, юный Рудольф Решке бегал туда-сюда от подъезда своего дома в Далеме до середины улицы и обратно, нарочно дразня низко летящие самолеты. Каждый раз он махал рукой пилотам. Один из летчиков, явно заметив его кривлянье, спикировал прямо на него. На тротуаре, за спиной бегущего Рудольфа, взметнулся ряд земляных фонтанчиков. Рудольфу это казалось игрой. Для него война была величайшим событием за всю его четырнадцатилетнюю жизнь.

Волна за волной самолеты накрывали город. Истощив запас боеприпасов, они улетали на восток, и их тут же сменяли новые. Внезапный налет русских перевел ужас берлинской жизни в новое измерение. Людские потери были огромными. Многие горожане были убиты не вражескими пулями, а ответным огнем защитников города.

Чтобы поймать в свои прицелы низко летящие самолеты, зенитным расчетам приходилось опускать дула пушек почти до макушек деревьев. В результате город был засыпан раскаленной шрапнелью. Снаряды летели в основном с шести огромных зенитных батарей, высившихся над городом в Гумбольдтхайне, Фридрихсхайне и с территории Берлинского зоопарка. Эти массивные, не пробиваемые бомбами форты были построены в 1941–1942 годах после первых налетов союзников на город. Все они были огромными, но самый большой зенитный комплекс построили почему-то рядом с птичьим заповедником в зоопарке. В комплексе было две башни. Меньшая, «B»-башня, ощетинившаяся радарными антеннами, была коммуникационным контрольным центром.

Рядом с ней изрыгала орудийный огонь «О»-башня.

«О»-башня была колоссальной. Она занимала почти целый городской квартал и возвышалась на 132 фута — высоту 13-этажного дома. Усиленные бетонные стены более восьми футов толщиной были прорезаны глубокими амбразурами, прикрытыми трех-четырехдюймовыми стальными пластинами. С крыши вела методический огонь при одном прицеле батарея из восьми пятидюймовых орудий; с каждой из четырех угловых башен выбрасывали в небо снаряды многоствольные, скорострельные пушки счетверенных малокалиберных зенитных артиллерийских установок.

Внутри форта грохот стоял почти невыносимый. Кроме артиллерийской стрельбы, постоянно грохотали автоматические лифты, бесконечным потоком подающие снаряды из арсенала на первом этаже к каждому орудию. «О»-башня была сконструирована не только как орудийная платформа, но как огромный пятиэтажный склад, госпиталь и бомбоубежище. На верхнем этаже, прямо под батареями, размещался военный гарнизон из ста человек. Ниже находился госпиталь люфтваффе на 95 коек с рентгенкабинетами и двумя полностью оборудованными операционными. Персонал госпиталя состоял из шести врачей, двадцати медсестер и десятков трех санитаров.

Следующий этаж превратили в сокровищницу. Здесь хранились самые ценные экспонаты лучших берлинских музеев: знаменитые статуи из Пергамона, части огромного алтаря, построенного греческим царем Эвменом II около 180 года до н. э.; многие другие египетские, греческие и римские древности, включая статуи, барельефы, сосуды и вазы; «Золотые сокровища Приама» — огромная коллекция золотых и серебряных браслетов, ожерелий, серег, амулетов, утвари и драгоценностей, найденных немецким археологом Генрихом Шлиманом в 1872 году на раскопках древнего города Трои. Бесценные гобелены, множество картин — среди них прекрасные портреты немецкого художника XIX века Вильгельма Лейбла — и обширнейшая коллекция монет кайзера Вильгельма. Два нижних этажа башни были гигантскими бомбоубежищами с большими кухнями, продовольственными кладовыми и запасными помещениями для немецкой радиовещательной станции «Дойчеландзендер».

«О»-башня была автономной, со своим водопроводом и электростанцией, и во время авианалетов могла легко вместить пятнадцать тысяч человек. В комплексе был такой запас продовольствия, что военный гарнизон верил: что бы ни случилось с остальным Берлином, башня в зоопарке, если понадобится, сможет продержаться целый год.

Налет закончился так же неожиданно, как и начался. Умолкли орудия на «О»-башне.

Тут и там над Берлином вился черный дым пожаров. Налет длился едва ли дольше двадцати минут. Берлинские улицы заполнились народом так же быстро, как и опустели. Перед рынками и магазинами те, кто в панике покинули очереди, теперь гневно пытались отвоевать свои бывшие места у тех, кто упрямо оставался под пулями.

В самом зоопарке, как только замолкли пушки «О»-башни, можно было заметить мужчину. Встревоженный, как всегда после налета, шестидесятитрехлетний Генрих Шварц понес маленькое ведерко с кониной в птичий заповедник. «Абу, Абу», — позвал он. С края пруда донесся странный хлопающий звук. Затем фантастическая птица Нила, с серо-голубым плюмажем и огромным клювом, похожим на поставленный вертикально голландский деревянный башмак, на тонких, как ходули, ногах изящно выступила из воды и приблизилась к человеку. Шварц испытал огромное облегчение.

Редкий аист Абу Маркуб все еще был жив.

Даже без налетов ежеденевная встреча с птицей становилась для Шварца все большим испытанием. Он протянул конину. «Мне приходится давать тебе это, — сказал он. — Что делать? У меня нет рыбы. Будешь есть или нет?» Птица закрыла глаза. Шварц печально покачал головой. Точно так же Абу Маркуб отказывался от еды каждый день.

Если аист не перестанет упрямиться, он точно умрет. Но Шварц ничего не мог поделать. Остатки консервированного тунца закончились, а свежей рыбы в Берлине не найти… во всяком случае, не для Берлинского зоопарка.

Из всех оставшихся обитателей заповедника любимцем главного смотрителя Шварца был Абу Маркуб. Другие его любимцы давно исчезли. Арру, 75-летнего попугая, которого Шварц научил говорить «папа», два года назад увезли подальше от опасности в Саар. Все немецкие страусы заповедника умерли от контузии или шока во время авианалетов. Остался только Абу, и он медленно умирал от голода. Шварц был в отчаянии. «Абу все худеет и худеет, — говорил он своей жене Анне. — Его суставы начинают распухать. Каждый раз, как я пытаюсь накормить его, он так смотрит на меня, как будто говорит: «Ты ошибся. Это не для меня».

Из четырнадцати тысяч животных, птиц, рептилий и рыб, населявших зоопарк в 1939 году, осталось лишь шестнадцать сотен. За шесть лет войны обширные зоологические сады, включавшие аквариум, инсектарий, слоновник и террариумы, рестораны, кинотеатры, бальные залы и административные здания, — все было разрушено более чем сотней фугасных бомб. Самый страшный налет зоопарк пережил в ноябре 1943 года, когда были убиты десятки животных. Вскоре многих уцелевших эвакуировали в другие зоопарки Германии. В Берлине, где продукты распределялись по карточкам, доставать еду для оставшихся шестнадцати сотен животных и птиц с каждым днем становилось все сложнее. Для удовлетворения потребностей даже сокращенного зверинца требовалось поразительно много продовольствия: не только огромные количества конины и рыбы, но и тридцать шесть различных видов других продуктов, от лапши, риса и дробленой пшеницы до консервированных фруктов, джема и муравьиных личинок. Конечно, был запас сена, соломы, клевера и сырых овощей, но почти все остальное достать было невозможно. Хотя использовались суррогатные продукты, все птицы и животные получали менее половины своего рациона и выглядели соответственно.

Из девяти слонов остался только один. От голода кожа Сиама висела огромными серыми складками, и у него так испортился характер, что смотрители боялись входить в его клетку. Роза, большой гиппопотам, хандрила, ее шкура высохла и потрескалась, но ее двухлетний малыш Кнаучке, всеобщий любимец, все еще сохранял детскую резвость. Добродушный Понго, горилла весом 530 фунтов, потерял более 50 фунтов и теперь долгими часами неподвижно сидел в своей клетке, угрюмо таращась на людей. Пять львов (двое из них — львята), медведи, зебры, антилопы, обезьяны и редкие дикие лошади — на всех них сказался дефицит питания.

Существовала и третья угроза жизни обитателей зоопарка. Время от времени смотритель Вальтер Вендт докладывал об исчезновении некоторых из своих редких подопечных. Было только одно возможное объяснение: некоторые берлинцы крали и забивали животных, чтобы пополнить свой скудный рацион.

Перед директором зоопарка Луцем Хеком стояла дилемма — дилемма, которую даже дружба с партнером по охоте, рейхсмаршалом Германом Герингом, да и с любым другим, если уж на то пошло, не могла разрешить. В случае длительной осады птицы и животные наверняка умрут от голода. Хуже того, хищные животные: львы, медведи, лисы, гиены и очень редкий, ценный павиан, которого Хек лично привез из Камеруна, могли разбежаться во время сражения. Как скоро, размышлял Хек, ему придется уничтожить павиана и пятерых львов, которых он так сильно любит?

Густав Ридель, смотритель львов, который выкормил из бутылочки девятимесячных львят Султана и Бусси, уже решил: невзирая ни на какие приказы, он спасет маленьких львов. Ридель не был одинок в своих чувствах. Почти каждый смотритель придумал план спасения своего любимца. Доктор Катерина Хейнрот, жена семидесятичетырехлетнего директора разбомбленного аквариума, уже ухаживала за маленькой обезьянкой Пией в своей квартире. Смотритель Роберт Эберхард был одержим идеей защитить редких лошадей и зебр, доверенных его попечению. Больше всего Вальтера Вендта волновали десять зубров, близких родственников американского бизона. Они были его гордостью и радостью. Чтобы вывести их, ему потребовалась лучшая часть его тридцати лет в науке. Зубры были уникальными и стоили более миллиона марок, примерно четверть миллиона долларов.

Что касается Генриха Шварца, смотрителя птиц, он больше не мог выносить страданий Абу Маркуба. Он подошел к пруду и еще раз позвал большую птицу. Когда

Абу приблизился, Шварц наклонился и нежно поднял его на руки. Отныне птица будет жить — или умирать — в ванной комнате Шварца.

Зал красного с золотом Бетховен-Халле в стиле барокко заполнился публикой.

Резкое постукивание дирижерской палочки, — и все стихло. Дирижер Роберт Хегер поднял правую руку и замер. За стенами зала, где-то в разоренном городе, взвыла пожарная сирена, и ее вой постепенно растаял вдали. Еще секунду Хегер позировал, затем его палочка опустилась и приглушенно забарабанили четыре барабана: в недрах огромного Берлинского филармонического оркестра зародился Скрипичный концерт Бетховена.

Деревянные духовые инструменты начали тихий диалог с барабанами. Солист Герхард Ташнер ждал, не сводя глаз с дирижера. Большая часть публики, заполнившей уцелевший концертный зал на Кетенерштрассе, пришла послушать блестящего двадцатитрехлетнего скрипача, и, когда ясные, как колокольчик, звуки его скрипки воспарили, растаяли и снова воспарили, они замерли в восхищении. Те, кто присутствовал на том дневном концерте в последнюю неделю марта, вспоминают, что некоторые даже тихо рыдали.

Всю войну 105 музыкантов Филармонического оркестра предлагали берлинцам редкое и желанное освобождение от страха и отчаяния. Оркестр подчинялся министерству пропаганды Йозефа Геббельса, и, поскольку нацисты считали, что Филармонический поднимает боевой дух, его музыканты были освобождены от военной службы. С этим мнением берлинцы полностью соглашались. Для любителей музыки оркестр был транквилизатором, на некоторое время уносящим их от войны с ее ужасами.

Музыка, исполняемая оркестром, неизменно глубоко трогала рейхсминистра Альберта Шпеера, шефа министерства вооружений и военного производства. Шпеер, самый культурный член нацистской верхушки, редко пропускал концерты. Музыка более всего остального помогала ему забывать о тревогах — никогда еще он не нуждался в подобной помощи так, как сейчас.

Рейхсминистр Шпеер столкнулся с величайшей проблемой своей карьеры. Всю войну, несмотря на мыслимые и немыслимые препятствия, он сохраняя мощь промышленного производства рейха. Однако давным-давно статистические данные и прогнозы ясно показали неизбежное: дни Третьего рейха сочтены. Пока союзники проникали все глубже в Германию, реалистичный Шпеер был единственным министром правительства, который осмелился сообщить Гитлеру правду. «Война проиграна», — написал он фюреру 15 марта 1945 года. «Если война проиграна, тогда и нация погибнет», — раздраженно ответил Гитлер. 19 марта Гитлер отдал чудовищный приказ: «Германия должна быть полностью разрушена. Все должно быть взорвано или сожжено — электростанции, водопроводные станции и газовые заводы, плотины и шлюзы, порты и фарватеры, промышленные комплексы и линии электропередачи, все верфи и мосты, весь железнодорожный подвижной состав и коммуникационное оборудование, весь автомобильный транспорт и склады любого рода, даже автострады».

Шпеер не поверил и обратился к Гитлеру. У него был особый, личный интерес в отмене этого приказа. Если Гитлеру удастся уничтожить немецкую промышленность, торговлю и архитектуру, он уничтожит многое из того, что создал сам Шпеер: его мосты, его широкие автострады, его здания. Человек, который более, чем кто-либо другой, нес ответственность за создание страшных орудий тотальной войны Гитлера, не мог вынести их полного уничтожения. Но было и еще одно, более важное соображение. Что бы ни случилось с режимом, сказал Шпеер Гитлеру, «мы должны сохранить базис пусть даже примитивного существования нации… Мы не имеем права уничтожить то, от чего зависит жизнь людей…».

Гитлер остался непреклонен. «Отпала необходимость рассматривать базис даже самого примитивного существования, — ответил он. — Наоборот, лучше уничтожить даже его, и уничтожить собственными руками. Нация доказала свою слабость…»

Этими словами Гитлер списал со счетов немецкий народ. Как объяснил он Шпееру, «оставшиеся после битвы имеют малую ценность, так как погибнут лучшие».

Шпеер пришел в ужас. Народ, который так упорно сражался за своего лидера, теперь значил для фюрера меньше чем ничто. Годами Шпеер закрывал глаза на самую жестокую сторону деятельности нацистов, считая, что сам он интеллектуально выше всего этого. Теперь он с запозданием осознал то, что отказывался признавать месяцами. Как он сказал генералу Альфреду Йодлю, «Гитлер совершенно сошел с ума… его необходимо остановить».

Между 19 и 23 марта из гитлеровского штаба на гауляйтеров и военных командующих по всей Германии обрушился шквал приказов «выжженной земли». Тем, кто медлил с исполнением, грозила смертная казнь. Шпеер немедленно развил бурную деятельность.

Полностью сознавая, что подвергает свою жизнь опасности, он с помощью узкого круга высокопоставленных друзей-военных решил сорвать гитлеровский план. Шпеер звонил промышленникам, летал в военные гарнизоны, посещал провинциальных чиновников, повсюду убеждая — даже самых фанатичных нацистов, — что своим планом Гитлер подписывает смертный приговор Германии без надежды на возрождение.

Учитывая серьезные цели развернутой рейхсминистром кампании, его присутствие на филармоническом концерте могло показаться проявлением легкомыслия… если бы не один факт: одним из первых в списке национальных ценностей Германии, за сохранение которых боролся Шпеер, стоял Филармонический оркестр.

Несколькими неделями ранее доктор Герхарт фон Вестерман, администратор оркестра, попросил скрипача Ташнера, любимца Шпеера, обратиться к рейхсминистру с просьбой помочь сохранить оркестр. Формально музыканты были освобождены от военной службы, однако по мере приближения битвы за Берлин фон Вестерман все больше боялся, что в любой день музыкантов мобилизуют в фольксштурм. Хотя официально делами оркестра занималось министерство пропаганды Йозефа Геббельса, фон Вестерман знал, что на их помощь надеяться не стоит, поэтому он сказал скрипачу: «Ты должен помочь нам. Геббельс о нас забыл… иди к Шпееру и проси его о помощи… Мы слезно умоляем тебя».

Ташнер очень не хотел идти: любой разговор об уклонении или бегстве считался предательством и мог закончиться арестом, но в конце концов он согласился.

Встретившись со Шпеером, Ташнер неуверенно начал: «Господин министр, я хотел бы поговорить с вами о довольно щекотливом деле. Надеюсь, вы не поймете меня неправильно… но в наши дни о некоторых вещах трудно говорить…» Проницательно взглянув на скрипача, Шпеер быстро успокоил и подбодрил его, и Ташнер изложил просьбу оркестра. Рейхсминистр внимательно выслушал и попросил Ташнера передать фон Вестерману, что ему не о чем беспокоиться. Шпеер давно разработал план, который давал ему возможность сделать для оркестра гораздо больше чем избавление от фольксштурма. В самый последний момент он намеревался тайно эвакуировать весь оркестр, все 105 человек.

Шпеер уже выполнил первую часть плана. 105 музыкантов сидели на сцене Бетховен-Халле не в обычных смокингах, а в темных деловых костюмах. Из всей публики один Шпеер знал причину этого. Смокинги — вместе с прекрасными роялями, виолончелями, знаменитыми вагнеровскими тубами (Р. Вагнер ввел в партитуру «Кольца Нибелунгов» партию особой тубы, сочетавшей легкость звукоизвлечения корнета, благородство звука валторны и густоту тона тубы. — Пер.) и музыкальными партитурами — были потихоньку вывезены из города в автофургонах три недели тому назад. Ценный груз был припрятан в Плассенбурге близ Кульмбаха в 240 милях к юго-западу от Берлина — в очень удобном месте, как раз на пути наступающих американцев.

Вторая часть плана Шпеера — спасение людей — была более сложной. Несмотря на интенсивность авианалетов и близость вторгшихся в страну вражеских армий, министерство пропаганды не предложило отменить филармонические концерты.

Выступления были расписаны до конца апреля, официального окончания сезона, по три-четыре концерта в неделю между авианалетами. Об эвакуации музыкантов до этого срока не могло быть и речи: Геббельс несомненно обвинил бы музыкантов в дезертирстве. Шпеер был полон решимости эвакуировать оркестрантов на запад; он вовсе не собирался позволить им попасть в руки русских. Однако его план всецело зависел от скорости наступления западных союзников: Шпеер рассчитывал, что англо-американцы опередят русских в гонке к Берлину.

Шпеер не-собирался ждать, пока западные союзники войдут в город. Как только они окажутся так близко, что можно будет добраться до них за ночь на автобусе, он даст приказ эвакуироваться. Главной трудностью плана было то, что все музыканты должны покинуть город одновременно и после наступления темноты. Это означало, что побег должен состояться сразу после концерта. Чтобы избежать утечки информации, приказ должен быть отдан как можно позже. Шпеер изобрел гениальный способ предупредить музыкантов: в самую последнюю минуту дирижер оркестра объявит об изменении в программе и оркестр сыграет конкретное произведение, выбранное Шпеером. Это будет сигнал для музыкантов; сразу после концерта они погрузятся в автобусы, ожидающие в темноте позади Бетховен-Халле.

У фон Вестермана была партитура, избранная Шпеером в качестве сигнала. Когда эксперт Шпеера по культуре вручил ее, фон Вестерман не смог скрыть изумления и воскликнул: «Вы, разумеется, знакомы с этой музыкой. Вы знаете, что это картина смерти богов, уничтожения Валгаллы и конца света. Вы уверены, что именно это заказал министр?»

Ошибки не было, ибо для последнего концерта Берлинского филармонического оркестра Шпеер выбрал отрывок из вагнеровской «Гибели богов».

Вестерман не знал, что в этом выборе лежал ключ к финальному и самому амбициозному проекту Шпеера. Рейхсминистр намеревался спасти столько Германии, сколько сможет, и решил, что для этого есть только один путь. Уже несколько недель педантичный Альберт Шпеер пытался найти самый верный способ убить Адольфа Гитлера.

По всему Восточному фронту сосредоточились огромные русские армии, но они еще были далеко не готовы начать штурм Берлина. Советских командиров отсрочка раздражала. Одер представлял колоссальную преграду, и весенняя оттепель запоздала: река все еще была частично покрыта льдом. За нею раскинулись немецкие оборонительные укрепления: бункеры, минные поля, противотанковые рвы и замаскированные артиллерийские батареи. С каждым днем теперь немцы становились все сильнее, и этот факт тревожил генералов Красной армии. Никто так не стремился начать операцию, как сорокапятилетний генерал-полковник Василий Иванович Чуйков, командующий знаменитой 8-й гвардейской армией, которая прославилась в Советском Союзе, защищая Сталинград. Чуйков винил в задержке западных союзников. После неожиданного декабрьского наступления немцев в Арденнах британцы и американцы попросили Сталина ослабить немецкое давление, ускорив марш Красной армии на восток. Сталин согласился и развернул русское наступление в Польше раньше, чем планировалось. Чуйков считал, как он говорил впоследствии, что, «если бы наши коммуникации не были так растянуты и тылы не отставали, мы бы могли ударить по Берлину в феврале». Однако советский бросок из Польши был таким стремительным, что, когда армии достигли Одера, выяснилось, как сильно они опередили свои интендантские и коммуникационные службы. Наступление остановилось, по словам Чуйкова, из-за того, что «мы нуждались в боеприпасах, топливе и понтонах для форсирования Одера, водных преград и каналов, расположенных перед Берлином». То, что русским необходимо было перегруппироваться и подготовиться, дало немцам почти два месяца на организацию своей обороны. Чуйков злился. Каждый день ожидания означал для его гвардейцев больше потерь после начала штурма.

Генерал-полковник Михаил Ефимович Катуков, командир 1-й гвардейской танковой армии, также нетерпеливо ждал начала штурма, однако он был благодарен отсрочке.

Его люди нуждались в отдыхе, а его ремонтным бригадам требовалось время, чтобы привести в порядок технику. «Танки прошли по прямой около 570 километров, — сказал он одному из своих командиров корпусов, генералу Гетману, после того как они достигли Одера. — Однако, Андрей Лаврентьевич, их спидометры показывают более 2000. У человека нет спидометра, и никто не знает, какой износ у него».

Гетман согласился. Он не сомневался в том, что немцы будут сокрушены и Берлин капитулирует, но и он был рад возможности перегруппироваться. «По азбуке войны, товарищ генерал, — сказал он Катукову, — победа достигается не взятием городов, а уничтожением врага. В 1812 году Наполеон это забыл. Он потерял Москву, а ведь Наполеон был неплохим полководцем».

Примерно такое же настроение царило и в других армейских штабах по всему фронту.

Хотя не терпелось покончить с отсрочкой, все неустанно пользовались передышкой, ибо ни у кого не было иллюзий: предстояло жестокое сражение. Маршалы Жуков, Рокоссовский и Конев получили пугающие доклады о том, с чем могут столкнуться.

По оценкам их разведки, укрепрайон обороняло более миллиона немцев, и до трех миллионов гражданских лиц могли встать на защиту Берлина. Если доклады точны, противник превосходил Красную армию более чем в три раза.

Когда начнется штурм? Об этом маршалы еще не знали. Огромная группа армий Жукова должна была брать город, но и это могло измениться. Точно так, как англо-американские армии на Западном фронте ждали слова «Вперед» от Эйзенхауэра, командиры Красной армии ждали приказа своего Верховного главнокомандующего. Более всего остального маршалов беспокоила скорость, с которой англо-американцы продвигались от Рейна.

С каждым днем они все ближе подходили к Эльбе… и к Берлину. Если Москва вскоре не отдаст приказ к штурму, британцы и американцы могут войти в город раньше

Красной армии. Но пока Иосиф Сталин не произнес слово: «Вперед!», казалось, он сам чего-то ждет.

Бесконечный поток грузовиков с армейской амуницией грохотал по узкой, пыльной главной улице французского городка. Колонны направлялись на северо-восток в долгий путь к Рейну и Западному фронту. Останавливаться запрещалось; повсюду стояли военные полицейские, регулирующие транспортный поток. В любом случае у водителей не было причин останавливаться. Это был всего лишь еще один сонный французский городишко с обязательным собором, еще один контрольно-пропускной пункт на скоростном шоссе Ред Бол. Водители еще не знали, что Реймс в данный момент стал, быть может, самым важным городом в Европе.

Веками бушевали сражения за этот стратегический перекресток в Северо-Восточной Франции. Готический собор, величественно возвышавшийся в центре города, за свою историю неоднократно подвергался обстрелам, и каждый раз его восстанавливали. На его месте или в его святилище короновались все французские монархи от Хлодвига I в 496 году до Людовика XVI в 1774-м. Нынешняя война, к счастью, пощадила город и его памятник. Теперь в тени огромного, с двумя шпилями, кафедрального собора разместился штаб еще одного великого лидера — Дуайта Д. Эйзенхауэра.

Штаб Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами скрывался в переулке рядом с железнодорожной станцией в неприметном современном трехэтажном здании. Здание принадлежало Колледжу современной техники, бывшей технической школе для мальчиков.

Похожая на красно-кирпичную коробку с внутренним двором, школа была рассчитана более чем на 1500 студентов. Штабисты называли ее «маленькая красная сельская школа». Может быть, она казалась маленькой из-за требований, предъявляемых штабом Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами: с 1944 года число штабистов почти удвоилось и теперь составляло около 1200 офицеров и 4000 военнослужащих рядового и сержантского состава. В результате колледж смог вместить только Верховного главнокомандующего, офицеров его генерального штаба и их отделы. Остальные работали в других зданиях по всему Реймсу.

В классной комнате на третьем этаже, которую Эйзенхауэр использовал как свой кабинет, генерал работал почти непрерывно весь день. Комната была маленькой, обстановка — спартанской. Два окна, выходящие на улицу, занавешены светомаскировочными шторами. На натертом дубовом полу — несколько кресел, и больше ничего. В одном конце комнаты, в нише, на невысоком возвышении для учителя теперь стоял письменный стол Эйзенхауэра. На столе — синий кожаный письменный прибор, фотографии жены и сына в кожаных рамках и два черных телефона — один для обычной связи, другой — специальный инструмент для «зашифрованных» переговоров с Вашингтоном и Лондоном. И несколько пепельниц, так как Верховный главнокомандующий был заядлым курильщиком, выкуривавшим более шестидесяти сигарет в день.[19]

Позади письменного стола стоял личный генеральский флаг, а в противоположном углу — флаг США.

Накануне днем Эйзенхауэр слетал в Париж на пресс-конференцию. Главной новостью была победа на Рейне. Верховный главнокомандующий объявил, что основная вражеская оборона на западе сокрушена. Хотя Эйзенхауэр сказал репортерам, что не хочет «с легкостью отзываться о войне, поскольку немцы намереваются драться до конца», по его мнению, немцы — «разбитый враг». Берлин на пресс-конференции был упомянут вскользь. Один из репортеров спросил, кто доберется до столицы первым, «русские или мы?». Эйзенхауэр ответил, что, по его мнению, «одно расстояние позволит русским дойти первыми», однако быстро добавил, что не «хотел бы делать какие-либо прогнозы; хотя русским «ближе», им противостоят «основные силы германских войск».

Ночь Эйзенхауэр провел в отеле «Рафаэль», затем, покинув Париж сразу после рассвета, прилетел в Реймс. В 7.45 утра он уже был в своем кабинете и проводил совещание с начальником штаба генерал-лейтенантом Уолтером Беделлом Смитом. В генеральской синей кожаной папке с застежкой уже лежали штук двадцать телеграмм, пришедших за ночь. Ответить на них мог только Верховный главнокомандующий, ибо все они имели пометку высшей секретности: «Только для Эйзенхауэра». Среди них было послание Монтгомери, в котором он искал одобрения своего броска к Эльбе и Берлину. Однако самой важной была телеграмма от человека, которому подчинялся Эйзенхауэр: начальника штаба США генерала Джорджа К. Маршалла. По случайному стечению обстоятельств обе телеграммы прибыли в штаб Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами накануне вечером с разницей в два часа, и обеим предстояло серьезно повлиять на Эйзенхауэра. В эту среду, 28 марта, телеграммы послужили катализатором в окончательной кристаллизации стратегии Верховного главнокомандующего, которой он будет следовать до конца войны.

Месяцами ранее Объединенный комитет начальников штабов сформулировал миссию Эйзенхауэра как Верховного главнокомандующего одним предложением: «Вы вступите на континент Европа и совместно с другими объединенными нациями осуществите операции, нацеленные на сердце Германии и уничтожение ее вооруженных сил».

Эйзенхауэр блестяще выполнил эту директиву. Силой своей личности, административным талантом и тактом он сплотил военных более чем дюжины стран в самую внушительную силу в истории. Мало кто мог бы достичь этого, сведя враждебность к такому минимуму.

И все же пятидесятипятилетний Эйзенхауэр не соответствовал традиционному европейскому представлению о военном лидере. В отличие от британских генералов он не был приучен рассматривать политические цели как часть военной стратегии. Хотя Эйзенхауэр был великолепным дипломатом в политике компромисса и умиротворения, он не был сведущ в тонкостях международной политики, и гордился этим. По американской военной традиции, его научили никогда не узурпировать гражданскую верховную власть. Короче говоря, он довольствовался сражениями и победами, оставляя политику государственным деятелям.

Даже сейчас, в этот поворотный момент войны, цели Эйзенхауэра оставались, как всегда, чисто военными. Ему никогда не давали политической директивы, касающейся послевоенной Германии, да он и не считал это своей проблемой. «Моя работа, — позже скажет он, — состояла в том, чтобы быстро завершить войну, уничтожить германскую армию как можно скорее».

У Эйзенхауэра были все причины ликовать по поводу того, как продвигается работа: его армии молниеносно форсировали Рейн и ворвались в Центральную Германию за двадцать один день — гораздо раньше графика. Однако их головокружительное наступление, за которым так жадно следил свободный мир, теперь требовало от Верховного главнокомандующего ряда сложных решений. Непредвиденная скорость англо-американского наступления аннулировала некоторые стратегические, давно запланированные действия. Эйзенхауэру пришлось приспосабливать свои планы к новой ситуации. Это означало изменение и переоценку ролей некоторых армий и их командующих, особенно фельдмаршала Монтгомери и его могучей 21-й группы армий.

Самое последнее сообщение Монтгомери было боевым призывом к действию.

Пятидесятивосьмилетний фельдмаршал не спрашивал, как вести сражение; он требовал предоставить ему право возглавить наступление. Монтгомери быстрее большинства командующих осознал политическое значение военной ситуации и почувствовал, что захват Берлина западными союзниками жизненно важен. И он был убежден, что сделать это должна 21-я группа армий. Телеграмма Монтгомери не только свидетельствовала об упрямстве, но также делала очевидным тот факт, что между ним и Верховным главнокомандующим все еще остаются серьезные разногласия.

Реакция Эйзенхауэра на телеграмму фельдмаршала, как вспоминают генерал Смит и другие офицеры штаба Верховного главнокомандующего, была подобна «реакции лошади на колючку под седлом».

Ключевая разница между военными философиями Монтгомери и военными доктринами Эйзенхауэра заключалась в противопоставлении стратегии одиночного удара стратегии широкого фронта. Монтгомери и его шеф, начальник имперского генерального штаба фельдмаршал сэр Алан Брук, агитировали за молниеносный одиночный удар в сердце Германии. Почти сразу после падения Парижа, когда немцы еще были дезорганизованы и бежали из Франции, Монтгомери сначала представил свой план Эйзенхауэру. «Мы достигли той стадии, — писал он, — когда один по-настоящему мощный и полнокровный бросок к Берлину может быть успешным и, следовательно, закончит Германскую войну».

Монтгомери изложил свой план в девяти сжатых пунктах. Он убеждал, что англо-американским войскам не хватает возможностей снабжения и коммуникации для двух наступлений на Германию бок о бок. По его мнению, наступление могло быть только одно — его собственное, — что потребует «всех ресурсов материально-технического обеспечения… без ограничений». Другие операции должны продолжаться с тем материально-техническим обеспечением, которое останется. «Если, — предупреждал Монтгомери, — мы остановимся на компромиссном решении и расколем наши материально-технические ресурсы так, что ни один удар не будет полнокровным, мы продлим войну». Время является «столь важным фактором… что решение необходимо принять немедленно».

План был дерзким и изобретательным, и, с точки зрения Монтгомери, точно рассчитанным по времени. План также отмечал странную перемену в обычном подходе фельдмаршала к ведению военных действий. Как позже описывал ситуацию генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, заместитель начальника штаба Эйзенхауэра, «если изложить ситуацию вкратце, Монтгомери, до сих пор знаменитый осмотрительностью и взвешенностью решений, вообразил, что если ему предоставят приоритет в ущерб интересам американских групп армий, то он сможет в кратчайший срок сокрушить врага, дойти до Берлина и быстро завершить войну».

В плане безусловно были элементы азартной игры. Один мощный удар двух огромных групп армий — более сорока дивизий — с северо-востока на Германию мог закончиться быстрой и решительной победой, но также мог привести к полной и, вероятно, непоправимой катастрофе. С точки зрения Верховного главнокомандующего, риск сильно перевешивал любой шанс на успех, как он и объяснил Монтгомери в тактичном послании: «Соглашаясь с вашей концепцией мощного наступления на Берлин, я не согласен с тем, что он должен начаться в данный момент». Эйзенхауэр считал необходимым сначала открыть порты Тавра и Антверпена, чтобы «поддержать мощный удар в глубь Германии. Никакое перераспределение наших настоящих ресурсов не сможет оказать адекватную поддержку наступлению на Берлин». Стратегия Верховного главнокомандующего заключалась в наступлении на Германию широким фронтом, форсировании Рейна и захвате огромной промышленной долины Рура перед маршем на столицу».

Этот обмен мнениями состоялся в первую неделю сентября 1944 года. Неделю спустя в послании к командующим тремя группами армий — Монтгомери, Брэдли и Диверсу — Эйзенхауэр уточнил свой план: «Несомненно, Берлин — главный трофей, но и то самое место, где враг, по всей вероятности, сосредоточит свои главные силы. Я также уверен, что мы должны сосредоточить все наши усилия и ресурсы на быстром броске к Берлину. Однако нашу стратегию придется скоординировать со стратегией русских, поэтому мы должны рассматривать альтернативные цели».

Спектр вероятных целей, на взгляд Эйзенхауэра, был очень широким: северные немецкие порты («они могут быть оккупированы, как защита флангов при наступлении на Берлин»); важные промышленные и коммуникационные центры Ганновер, Брунсвик, Лейпциг и Дрезден («немцы могут удерживать их, как промежуточные позиции, прикрывающие Берлин»); и, наконец, в Южной Германии район Нюрнберг — Мюнхен, который следовало захватить («отрезать вражеские силы, выведенные из Италии и с Балкан»). Следовательно, предупреждал Верховный главнокомандующий, «мы должны быть готовы к одной или более из следующих ситуаций:

А. Направить войска северной и центральной групп армий на Берлин по обе стороны осей Рур — Ганновер — Берлин, или Франкфурт — Лейпциг — Берлин, или обеих осей.

Б. Если русские раньше нас подойдут к Берлину, северная группа армий захватит район Ганновера и Гамбургскую группу портов. Центральная группа… захватит часть района или весь район Лейпциг — Дрезден в зависимости от прогресса русского наступления.

С. В любом случае, южная группа армий захватит Аугсбург — Мюнхен. Район Нюрнберг — Регенсбург будет захвачен центральной или южной группами… в зависимости от ситуации на тот момент».

Эйзенхауэр так резюмировал свою стратегию: «Проще говоря, я хочу наступать на Берлин самой прямой и быстрой дорогой объединенными американо-британскими силами при поддержке любых имеющихся в наличии войск, движущихся через ключевые центры и занимающих районы на флангах в общей координированной операции». Однако, добавил он, придется подождать, ибо «на данной стадии невозможно указать время этих ударов и численность этих сил».

Верна ли, ошибочна ли была «стратегия широкого фронта», но Верховным главнокомандующим оставался Эйзенхауэр, и Монтгомери приходилось подчиняться его приказам. Однако он был жестоко разочарован. Для британского народа Монти был самым популярным со времен Веллингтона полководцем (1-й герцог Веллингтон Артур Уэлсли, английский фельдмаршал и государственный деятель. В 1815 году разбил Наполеона при Ватерлоо. — Пер.), а для своих солдат и своего времени он был легендой. Многие британцы считали его самым опытным командующим на Европейском театре военных действий (он это прекрасно знал), и отклонение его плана, который, как он считал, завершил бы войну за три месяца, безумно оскорбило его.[20]

Этот спор по стратегическим вопросам, имевший место осенью 1944 года, омрачил отношения между двумя командующими, и они никогда уже полностью не восстановились.

В последующие семь месяцев Эйзенхауэр не отклонялся от своей концепции широкого координированного наступления, а Монтгомери не прекращал выражать свое мнение относительно того, как, где и кто должен выиграть войну. Его собственный начальник штаба, генерал-майор сэр Фрэнсис де Гинганд, впоследствии написал: «Монтгомери… считает, что имеет полное право любыми методами отстаивать свою точку зрения: то есть цель оправдывает почти любые средства». Один из методов, которым Монтгомери воспользовался, был очень действенным. Начальник имперского генерального штаба фельдмаршал Брук считал Эйзенхауэра нерешительным. Однажды он охарактеризовал Верховного главнокомандующего как человека «необыкновенно привлекательного и в то же время с очень, очень ограниченным умом с точки зрения военной стратегии».

Эйзенхауэр был прекрасно осведомлен о едких комментариях, исходящих из военного министерства и штаба Монтгомери. Однако, если «война слухов» уязвляла его, он не подавал виду. И никогда не давал сдачи. Даже когда Брук и Монтгомери выступили за введение новой должности «командующего сухопутными силами» — нечто вроде фельдмаршала, втиснутого между Эйзенхауэром и его группами армий, — Верховный главнокомандующий не выказал гнева. В конце концов, вытерпев несколько месяцев «со стиснутыми зубами» (по выражению генерала Омара Брэдли), Эйзенхауэр не сдержался.

Ситуация взорвалась после немецкого наступления в Арденнах.

Поскольку враг расколол англо-американский фронт, Эйзенхауэр был вынужден отвести все войска на северный выступ под командование Монтгомери. Отведенные войска включали две трети 12-й группы армий генерала Брэдли, то есть 1-ю и 9-ю американские армии.

После того как немцев отбросили, Монтгомери дал экстраординарную пресс-конференцию, на которой недвусмысленно намекнул, что практически единолично спас американцев от катастрофы. Фельдмаршал заявил, что он выровнял фронт, «развернул… обратил в бегство… и уничтожил врага». «Сражение было чрезвычайно интересным. Думаю, одним из самых искусных… какие я когда-либо проводил, — сказал Монтгомери. — Я использовал всю имеющуюся силу британской группы армий… таким образом, вы можете представить картину: британские войска сражаются по обе стороны американцев, получивших страшный удар». Монтгомери действительно удалось провести контрнаступление с севера и востока, и провести его превосходно.

На пресс-конференции, если воспользоваться словами Эйзенхауэра, «фельдмаршал создал впечатление, что он выступил спасителем американцев». Монтгомери не позаботился упомянуть ни о роли, которую сыграли Брэдли, Паттон и другие американские командующие, ни о том, что на каждого британского солдата, принимавшего участие в сражении, приходилось от тридцати до сорока американцев.

А самое главное, он забыл отметить, что там, где погиб один британский солдат, погибло от сорока до шестидесяти американских.[21]

«Мне вообще не следовало созывать ту пресс-конференцию, — сказал Монтгомери автору в 1963 году. — Американцы в то время казались чересчур чувствительными, многие их генералы не любили меня, и, что бы я ни сказал, все было бы неправильно».

Немецкие пропагандисты быстро ухудшили ситуацию. Вражеское радио передало сильно искаженную версию конференции, направив передатчики прямо на американские позиции; именно их версия первой достигла ушей американцев.

Сразу же за пресс-конференцией и вызванным ею взрывом недовольства вспыхнул старый спор о командующем сухопутными войсками, на этот раз поддержанный активной кампанией, которую развернула британская пресса. Брэдли вышел из себя и заявил, что если фельдмаршала назначат командующим сухопутными войсками, то он покинет свой пост. «После всего случившегося, — сказал он Эйзенхауэру, — если Монтгомери поставят командовать… вы должны отослать меня домой… это единственное, с чем я не смирюсь». Паттон поддержал Брэдли: «Я уйду вместе с вами».

Никогда прежде не наблюдалось такого раскола в англоамериканском лагере. По мере того как усиливалась кампания по «продвижению Монтгомери» — кампания, как казалось американцам, затеянная непосредственно в штабе Монтгомери, — Верховный главнокомандующий в конце концов счел ситуацию невыносимой. Он решил покончить с препирательствами раз и навсегда: вызвать Монтгомери в Объединенный комитет начальников штабов и разобраться со всем этим делом.

Как раз в это время генерал де Гинганд, начальник штаба Монтгомери, узнал о надвигающемся скандале и поспешил на помощь англо-американскому союзу. Он вылетел в штаб и встретился с Верховным главнокомандующим. «Он показал мне телеграмму, которую собирался послать в Вашингтон, — вспоминал впоследствии де Гинганд. — Я прочитал ее и был потрясен». С помощью генерала Беделла Смита де Гинганд убедил Эйзенхауэра задержать телеграмму на двадцать четыре часа. Очень неохотно Эйзенхауэр согласился.

Вернувшись в штаб Монтгомери, де Гинганд изложил факты фельдмаршалу. «Я сказал Монти, что видел послание Айка и что там прямым текстом говорилось: «Или я, или Монти». Монти был ошеломлен. Де Гинганд никогда еще не видел его таким унылым и обескураженным. Он поднял глаза на своего начальника штаба и тихо сказал: «Фредди, что ты мне посоветуешь делать?» Де Гинганд уже приготовил черновик послания.

Используя его за основу, Монтгомери послал Эйзенхауэру тщательно выверенную депешу, в которой прояснил, что не собирается нарушать субординацию. «Каким бы ни было ваше решение, — мужественно отмечал он, — вы можете полагаться на меня на все сто процентов». Эта депеша была подписана: «Ваш преданный подчиненный Монти».[22]

Так проблема и разрешилась, во всяком случае на тот момент. Однако сейчас в своем штабе в Реймсе в этот решающий день 28 марта 1945 года Эйзенхауэр снова услышал отдаленное эхо старого рефрена: только не новую агитацию за назначение командующего сухопутными силами, а более раннюю и по более существенному поводу — одиночный удар против широкого фронта. Не посоветовавшись с Эйзенхауэром, Монтгомери, по его собственным словам, «отдал приказы командующим начать наступление на восток», и теперь он надеялся нанести одиночный, сильный удар по Эльбе и Берлину, явно намереваясь войти в немецкую столицу во всем блеске славы.

Дело в том, что, начиная наступление к северу от Рура, Монтгомери в действительности следовал согласованной стратегии: плану Эйзенхауэра, одобренному Объединенным комитетом начальников штабов на Мальте в январе. То, что сейчас предложил Монтгомери, было просто логическим расширением этого наступления — акцией, которая приведет его в Берлин. Если он спешил, то его нетерпение можно было понять. Как Уинстон Черчилль и фельдмаршал Брук, Монтгомери верил, что время истекает, что, если англо-американские войска не достигнут Берлина раньше русских, то война будет проиграна в политическом смысле.

С другой стороны, Верховный главнокомандующий не получил от своего начальства в Вашингтоне никаких политических директив, которые отражали бы нетерпение британцев. Хотя Эйзенхауэр командовал союзными силами, он все еще получал приказы из американского военного министерства. В отсутствие какого бы то ни было определения политики из Вашингтона цель его оставалась прежней: поражение Германии и уничтожение ее вооруженных сил. И с точки зрения Эйзенхауэра, способ быстрейшего достижения этой военной цели радикально изменился с того момента, как он представил в январе свои планы Объединенному комитету начальников штабов.

Первоначально по плану Эйзенхауэра 12-я группа армий генерала Брэдли, находившаяся в центре, играла ограниченную роль, поддерживая основное наступление Монтгомери на севере. Однако кто мог предвидеть потрясающие успехи, достигнутые армиями Брэдли с начала марта? Удача и блестящее военное руководство принесли поразительные результаты. Еще до широкомасштабного форсирования Рейна армиями Монтгомери американская 1-я армия захватила мост в Ремагене и быстро форсировала реку. Южнее 3-я армия Паттона проскользнула через Рейн почти беспрепятственно. С тех пор войска Брэдли рвались вперед от победы к победе.

Их успехи воспламенили воображение американской общественности, и Брэдли теперь добивался более значительной роли в завершающей кампании. В этом отношении Брэдли и его генералы не отличались от Монтгомери: они тоже жаждали престижа и славы, которые принесло бы им завершение войны, а если выпадет шанс, то и захват Берлина.

Эйзенхауэр обещал, что в решающий момент отдаст приказ начать массированное наступление на восток, но он не уточнил, какая группа — или группы — нанесет последний удар. Сейчас, прежде чем принять решение, Эйзенхауэр должен был рассмотреть множество факторов, от которых зависела его последняя операция.

Первый факт — неожиданно высокий темп продвижения русских к Одеру. Когда Верховный главнокомандующий составлял планы форсирования Рейна и наступления Монтгомери к северу от Рура, казалось, что пройдут месяцы, прежде чем русские окажутся на необходимом для штурма расстоянии от Берлина. Однако сейчас Красная армия находилась в 38 милях от города, а британским и американским войскам еще было до Берлина более 200 миль. Как скоро русские бросятся на штурм? Где и как собираются они начать наступление? Группой армий Жукова в центре напротив Берлина? Или всеми тремя группами одновременно? Как они оценивают противостоящие им германские силы и сколько времени понадобится Красной армии, чтобы сокрушить немецкую оборону? А после форсирования Одера сколько времени уйдет у Советов на то, чтобы достичь Берлина и захватить его? Верховный главнокомандующий не мог ответить на все эти важнейшие для его планирования вопросы.

Простая правда заключалась в том, что Эйзенхауэр почти ничего не знал о намерениях Красной армии. Между англо-американскими и советскими командующими, ведущими сражения, не существовало повседневной военной координации. Не было даже прямой радиосвязи между штабом Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами и англо-американской военной миссией в Москве. Все депеши между двумя фронтами просачивались по обычным дипломатическим каналам — способ в настоящее время совершенно неадекватный из-за быстрого изменения ситуации. Хотя Эйзенхауэр приблизительно знал численность русских войск, он понятия не имел о их боевом порядке.

Кроме случайных данных, собранных различными разведисточниками, — большинство из них сомнительной точности,[23] — главным источником информации штаба Верховного главнокомандующего по передвижениям русских были советские коммюнике, передаваемые каждый вечер по Би-би-си.

Одно было совершенно ясно: Красная армия почти дошла до Берлина. А если русские так близко от столицы, должен ли вообще Верховный главнокомандующий пытаться взять город? У этой проблемы было множество аспектов. Русские стояли на Одере более двух месяцев и — если не считать нескольких наступлений местного значения и патрулирования — почти совершенно остановились. Их пути снабжения и коммуникаций, должно быть, растянулись до предела, и казалось маловероятным, что они смогут наступать до окончания весенней оттепели. Тем временем западные армии, продвигаясь с потрясающей скоростью, все глубже и глубже вгрызались в Германию. Местами они проходили более 35 миль в день. Верховный главнокомандующий не собирался уступать, какими бы ни были планы русских, однако ему не хотелось вступать в состязание с русскими за Берлин. Проигрыш мог не только поставить неудачника в неловкое положение, но и — в случае неожиданной встречи наступающих армий — оказаться катастрофическим для обеих сторон.

Бурные столкновения с русскими уже случались — в то время, когда Советы были связаны с Германией договором. В 1939 году после необъявленного гитлеровского вторжения в Польшу и последующего разделения страны между Россией и Германией войска вермахта, наступавшие на восток, неожиданно встретились с войсками Красной армии, стремящимися на запад: демаркационная линия заранее не была установлена. Результат — локальное сражение с тяжелыми потерями с обеих сторон. Подобное столкновение могло случиться и сейчас, только между англо-американцами и русскими и более масштабное. Кошмарная мысль. Войны начинались и из-за меньшего. Очевидно, что необходимо как можно быстрее скоординировать все передвижения с русскими.

Более того, над Эйзенхауэром грозовой тучей нависла одна тактическая проблема. В огромной картографической комнате рядом с его кабинетом на тщательно вычерченной карте данных разведки, озаглавленной «Национальная цитадель, согласно сообщениям», была показана часть гористой территории к югу от Мюнхена, горные районы Баварии, Западной Австрии и Северной Италии. В общем счете почти двадцать тысяч квадратных миль. В центре находился Берхтесгаден. В расположенном поблизости Оберзальцберге, окруженном горными пиками от семи до девяти тысяч футов высотой, утыканными замаскированными зенитными орудиями, скрывалось горное логово Гитлера «Орлиное гнездо».

Карта была исчерчена красными метками, каждая — один из военных символов, отмечающих какой-либо вид оборонительного укрепления. Продуктовые склады, склады боеприпасов, горючего и химического оружия; радиостанции и элетростанции; места концентрации войск, казармы и штабы; зигзагообразные линии укрепленных позиций от долговременных огневых сооружений до массивных бетонных бункеров; даже не пробиваемые бомбами подземные заводы. С каждым днем на карте появлялись все новые и новые символы, и, хотя все они имели ярлык «неподтвержденные», для штаба

Верховного главнокомандующего эта внушительная горная оборонительная система оставалась величайшей угрозой в европейской войне. Этот район иногда называли «Alpenfestung» (Альпийская крепость) или «Национальная цитадель». Согласно данным разведки, эту скалистую цитадель, свой последний рубеж, нацисты во главе с Гитлером собирались защищать до конца. Цитадель считалась практически неуязвимой, и ее фанатичные защитники могли продержаться в ней до двух лет. Существовал и еще один, еще более ужасающий аспект: специально тренированные отряды типа «командос» — Геббельс называл их «вервольф» — должны были совершать вылазки из горного бастиона и сеять панику в стане оккупационных армий.

Действительно ли существовала Alpenfestung? Похоже, военная верхушка в Вашингтоне отвечала на этот вопрос положительно. Информация накапливалась с сентября 1944 года, когда Управление стратегических служб (УСС), изучив Южную Германию, предсказало, что с приближением конца войны нацисты, вероятно, эвакуируют некоторые правительственные учреждения в Баварию. С того времени доклады и оценки разведки лились непрерывным потоком: из районов боевых действий, из нейтральных стран, даже от источников внутри Германии. Большинство этих оценок были осторожными, но некоторые граничили с фантастикой.

12 февраля 1945 года военное министерство с самым серьезным видом выпустило документ контрразведки, в котором говорилось: «Недостаточно признается важность многих докладов о вероятном последнем нацистском оплоте в Баварских Альпах… Этот нацистский миф очень важен, когда вы имеете дело с людьми вроде Гитлера.

Может оказаться существенным тот факт, что сам Берхтесгаден, предполагаемая будущая ставка, находится на месте могилы Барбароссы, который в германской мифологии воскресает из мертвых».[24]

Меморандум подчеркивал, что командующие «до уровня корпусов» не должны забывать об этой опасности.

16 февраля агенты союзников в Швейцарии послали в Вашингтон странный доклад, полученный от военных атташе нейтральных стран в Берлине: «Нацисты несомненно готовятся к ожесточенному сражению за горную цитадель… Опорные пункты соединены подземными железными дорогами… накоплено лучшее военное снаряжение, произведенное за несколько месяцев, и почти все немецкие запасы отравляющих газов. Все, кто участвовал в строительстве секретных сооружений, — включая гражданских лиц, — будут убиты… когда начнется решающее сражение».

Хотя британские разведывательные службы и УСС предусмотрительно издали директивы с целью приглушить эти панические доклады, в течение следующих двадцати семи дней грозный призрак «Национальной цитадели» достиг огромных размеров. К 21 марта эта угроза начала оказывать влияние на тактическую концепцию. Штаб 12-й группы армий Брэдли выпустил меморандум, озаглавленный «Переориентация стратегии», в котором утверждалось, что изменились цели союзников, касающиеся «устаревших планов, которые мы принесли с собой через пункты высадки морского десанта». Одна из перемен: значение Берлина было сильно преуменьшено. «Столичный район больше не имеет приоритетного положения, — гласил доклад. — …все указывает на то, что политические и военные органы управления врага передислоцируются в «Цитадель» в Нижней Баварии».

Дабы противостоять этой угрозе, Брэдли предложил, чтобы его группа армий — вместо наступления на север — расколола Германию пополам, наступая через центр.

Это «не позволит немецким войскам отступать «на юг и в цитадель». Кроме того, это заставит врага «продвигаться на север, где его можно будет прижать к берегам Балтики и северных морей». Затем, предполагалось в меморандуме, 12-я группа армий резко повернет на юг, чтобы подавить остатки сопротивления в Alpenfestung.

Самый тревожный анализ пришел 25 марта от начальника разведки 7-й армии генерал-лейтенанта Пэтча, который сражался на южном крыле фронта. Пэтч предвидел вероятность создания в цитадели «элитного отряда, в основном из эсэсовцев и горных стрелков, численностью от двухсот до трехсот тысяч человек». В докладе говорилось, что в район цитадели уже прибывает различное снаряжение со скоростью «от трех до пяти очень длинных поездов… каждую неделю (с 1 февраля 1945 года)… Как докладывают, на многих из этих поездов замечен новый тип орудий…» Упоминалось даже о подземном авиазаводе, «способном производить… «мессершмиты».

День за днем не иссякал поток докладов в штаб Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами. Снова и снова анализировались данные, но картина оставалась все той же: хотя Alpenfestung могла быть мистификацией, нельзя было игнорировать вероятность ее существования. Озабоченность штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами была ясно выражена

11 марта в оценке цитадели разведкой: «Теоретически… внутри этой крепости… защищенной как природой, так и самым эффективным секретным оружием, когда-либо изобретенным, силы, которые до сих пор правили Германией, выживут, чтобы организовать ее возрождение… основное направление немецкой оборонительной политики, похоже, нацелено, главным образом, на охрану Альпийской зоны… Факты указывают на то, что значительное количество войск СС и специально отобранных частей систематически отводится в Австрию… Кажется более-менее определенным, что большинство важных министерств и персон нацистского режима уже обосновались в этом укрепленном районе… По слухам, Геринг, Гиммлер, Гитлер… удаляются в свои личные горные крепости…»

Начальник разведки штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами британский генерал-майор Кеннет У.Д. Стронг заметил начальнику штаба: «Может, цитадели там и нет, но мы должны принять меры на тот случай, если она там есть».

Беделл Смит согласился. По его мнению, «имелись все причины верить, что нацисты намереваются дать свое последнее сражение среди скал».

По мере того как доклады офицеров штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами и американских боевых командующих скапливались в кабинете Эйзенхауэра, прибыла самая важная депеша. Она пришла от человека, которому подчинялся Верховный главнокомандующий, от генерала Маршалла, человека, которого Эйзенхауэр уважал более всех других.[25]

Телеграмма Маршалла гласила: «Судя по текущим докладам, немецкая оборонительная система на западе может рухнуть. Это позволит вам быстро передислоцировать значительное число дивизий широким фронтом на восток. Каково ваше мнение по… быстрому продвижению американских войск, скажем, на оси Нюрнберг — Линц или Карлсруэ — Мюнхен? Подобная быстрая передислокация может предотвратить образование любых организованных очагов сопротивления. Горная местность на юге считается одним из вероятных подобных очагов.

Одной из проблем, возникающих по мере дробления немецкого сопротивления, является встреча с русскими. Что вы думаете по поводу контроля и координации с целью предотвращения нежелательных инцидентов?.. Один из выходов — согласованная демаркационная линия. Уже имеющиеся соглашения… кажутся неадекватными… следует срочно принять меры для обеспечения каналов связи…»

Тщательно сформулированная депеша Маршалла наконец определила планы Верховного главнокомандующего. Эйзенхауэр неделями оценивал все проблемы, консультировался со своим штабом, обсуждал ситуацию со старым другом и однокашником по Вест-Пойнту генералом Брэдли и теперь, ознакомившись с мнением прямого начальника, он сформировал свою стратегию и принял решения.

В этот прохладный мартовский день он составил три телеграммы. Первая была исторической и беспрецедентной: она была послана в Москву с сопроводительным письмом в союзническую военную миссию. Операции штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами, телеграфировал Эйзенхауэр, достигли той стадии, «когда для достижения скорейшего успеха мне необходимо знать планы русских». По этой причине он хотел, чтобы миссия «передала личное послание от меня маршалу Сталину» и сделала все возможное, чтобы «добиться исчерпывающего ответа».

Никогда прежде Верховный главнокомандующий не связывался напрямую с советским лидером, но сейчас дело было неотложным. Эйзенхауэр получил полномочия без посредников решать с русскими военные проблемы, касающиеся координации, так что он не видел особых причин заранее консультироваться ни с Объединенным комитетом начальников штабов, ни с американским или британским правительствами. Даже заместитель Верховного главнокомандующего, британский маршал королевских ВВС сэр Артур Теддер ничего об этом не знал. Правда, копии для них были подготовлены.

Верховный главнокомандующий одобрил проект телеграммы Сталину в начале четвертого, а в четыре часа дня после закодирования «Личное послание маршалу Сталину» от Эйзенхауэра было отправлено. В своем послании генерал спрашивал генералиссимуса о его планах и одновременно раскрывал свой собственный. «Мои ближайшие действия направлены на то, чтобы окружить и уничтожить врага, обороняющего Рур… По моим оценкам, эта фаза… завершится в конце апреля или даже раньше, а следующая моя задача заключается в том, чтобы расчленить остатки вражеских войск совместно с вашими войсками… Лучшей осью наступления, на которой возможно это объединение, была бы ось Эрфурт — Лейпциг — Дрезден. Я полагаю… что именно в этот район перемещаются основные немецкие правительственные учреждения. И вдоль этой оси я предполагаю предпринять главное наступление. В дополнение, так скоро, как только возможно, будет осуществлено вспомогательное наступление для объединения с вашими войсками в районе Регенсбург — Линц. Таким образом мы предотвратим консолидацию немецкого сопротивления в Цитадели в Южной Германии.

Прежде чем приступить к выполнению моих планов, крайне необходимо согласовать их… с вашими как в отношении направления наступления, так и по времени. Не могли бы вы… сообщить мне о ваших намерениях и… уточнить их… подтвердить ваши вероятные действия. Чтобы безотлагательно завершить уничтожение немецких армий, я считаю крайне важным координировать наши действия и… совершенствовать каналы связи между нашими наступающими войсками…»

Затем Эйзенхауэр подготовил телеграммы Маршаллу и Монтгомери. Они были отправлены в семь часов вечера с интервалом в пять минут. Эйзенхауэр сообщил начальнику штаба США, что он связался со Сталиным «по вопросу места встречи…».

Он указал, что «мы с вами сходимся во мнениях, хотя я думаю, что район Лейпциг — Дрезден является самым важным… так как он предлагает кратчайший путь к нынешним русским позициям, а также охватывает единственный оставшийся промышленный район Германии, в который… как сообщают, перемещаются Ставка и министерства».

Учитывая страхи Маршалла перед «Национальной цитаделью», Эйзенхауэр доложил, что он тоже понимает, «как важно опередить врага и не дать ему возможности организовать очаг сопротивления», и что он «осуществит наступление к Линцу и Мюнхену, как только позволят обстоятельства». Что касается координации с русскими, добавил Эйзенхауэр, то он не думает, что «мы можем связывать себя демаркационной линией», но предложим им, что, «когда наши войска встретятся, каждая сторона отойдет в свою собственную оккупационную зону по просьбе противоположной стороны».

В третьей телеграмме Эйзенхауэра, направленной Монтгомери, содержались неутешительные новости: «Как только вы соединитесь с Брэдли… (на востоке Рура)… 9-я армия США перейдет под командование Брэдли. На Брэдли возлагается ответственность за очистку от противника… Рура, и он же с минимальной задержкой осуществит главный удар по оси Эрфурт — Лейпциг — Дрезден, чтобы соединиться с русскими…» Монтгомери предписывалось направиться к Эльбе; в этой точке было бы «желательно, чтобы 9-я армия снова вернулась под ваш оперативный контроль, дабы облегчить форсирование этой преграды».

Прочитав черновик, Эйзенхауэр добавил карандашом одну последнюю строчку: «Как вы говорите, ситуация выглядит благоприятной».

Верховный главнокомандующий усовершенствовал свои планы следующим образом: вместо массированного наступления через Северную Германию, как предполагалось вначале, он решил ударить прямо через центр страны. Американская 9-я армия вернулась под командование Брэдли, которому отныне отводилась главная роль. Брэдли должен был осуществить завершающее наступление, нацелив свои войска в район Дрездена примерно на сотню миль южнее Берлина.

Хотя Эйзенхауэр принял часть рекомендаций Маршалла, запланированная им переброска войск была похожа на предложения 12-й группы армий генерала Брэдли в меморандуме «Переориентация стратегии». Однако во всех трех телеграммах Эйзенхауэра, где излагались его планы наступления, было одно существенное упущение: в телеграммах не упоминался Берлин, который когда-то Верховный главнокомандующий назвал «безусловно главным трофеем».

В сумерках неясно вырисовывалась громада Бранденбургских ворот. Доктор Йозеф Геббельс смотрел на монумент из частично заколоченных досками окон кабинета своей виллы. Похожий на гнома шеф гитлеровской пропаганды стоял спиной к своим посетителям, словно выражая им презрение. Во всяком случае, так казалось его собеседнику, командующему обороной Берлина генерал-майору Хельмуту Рейману.

Генерал пытался добиться решения по делу, которое он считал самым неотложным: его волновала судьба населения города накануне сражения.

В четвертый раз за месяц Рейман и начальник его штаба полковник Ганс Рефьёр встретились с Геббельсом. Сорокасемилетний Геббельс был теперь самым высокопоставленным человеком в Берлине после Гитлера. Он был не только рейхсминистром народного просвещения и пропаганды; он был также гаулейтером Берлина и имперским комиссаром обороны. В этом качестве он отвечал за все меры, касающиеся гражданского населения города, организации и подготовки подразделений фольксштурма и строительства укреплений. В то время, когда отсутствие какого-либо четкого разделения полномочий между военными и гражданскими учреждениями создавало трудности как для солдат, так и для гражданских лидеров, Геббельс только усугублял неразбериху. Будучи совершенно невежественным и в военных, и в муниципальных вопросах, он тем не менее совершенно ясно дал понять, что только он один берет на себя ответственность за оборону Берлина. В результате Рейман оказался в невыносимом положении. Чьим приказам подчиняться? Приказам военной ставки Гитлера или приказам Геббельса? Рейман не знал и пребывал в отчаянии: никто не стремился прояснить ситуацию.

На каждой из предыдущих встреч Рейман поднимал вопрос эвакуации. Сначала Геббельс сказал, что «об этом не может быть и речи». Затем он проинформировал генерала, что существует схема эвакуации, подготовленная «высшими чинами СС и полиции». Начальник штаба Реймана занялся поисками и действительно нашел некий план. «Этот план состоит, — сказал Рефьёр Рейману, — из карты в масштабе 1 к 300 000, на которой ответственный чиновник, капитан полиции, аккуратно отметил красными чернилами пути эвакуации из Берлина на запад и юг. На плане нет ни санитарных пунктов, ни пунктов питания, не предусмотрен транспорт для больных и слабых. Насколько я могу судить, согласно этому плану, эвакуируемые должны пройти с ручной кладью от 20 до 30 километров до станций погрузки, откуда их перевезут поездами в Тюринген, Захсен-Анхальт и Мекленбург. Все это должно произойти, когда Геббельс даст команду. Однако совершенно неясно, откуда будет отправляться железнодорожный транспорт».

Рейман пытался обсудить эту проблему с Гитлером. Фюрера он видел лишь дважды: когда принимал командование и несколько дней спустя, когда его пригласили на одно из ночных совещаний. На том совещании обсуждался в основном Одерский фронт, и Рейману не представился шанс объяснить ситуацию, сложившуюся в Берлине. Во время одной из пауз он заговорил с Гитлером и стал уговаривать его немедленно отдать приказ эвакуировать из столицы всех детей до десяти лет. Воцарилась тишина. Гитлер повернулся к Рейману и холодно спросил: «О чем вы говорите? Что вы имеете в виду?» Затем медленно, подчеркивая каждое слово, он произнес: «Никаких детей этой возрастной группы в Берлине не осталось!» Никто не осмелился возразить, и Гитлер быстро перешел к другим вопросам.

Резкий отпор не отпугнул командующего обороной Берлина. Теперь Рейман добивался приказа от Геббельса: «Герр рейхсмйнистр, как мы обеспечим население в случае осады? Как мы будем кормить их? Где взять продовольствие? Согласно данным мэра, в городе сейчас 110 000 детей в возрасте до десяти лет с матерями. Как мы обеспечим молоком младенцев?», Рейман умолк, ожидая ответа. Геббельс все таращился в окно. Затем, не поворачиваясь, он резко сказал: «Как мы будем кормить их? Мы приведем домашний скот из соседних деревень — вот как мы их накормим! Что касается младенцев, у нас есть трехмесячный запас консервированного молока». О консервированном молоке Рейман и Рефьёр услышали впервые. Фраза о домашнем скоте показалась безумной. В сражении коровы будут еще уязвимее, чем люди, которые, в конце концов, могут укрыться в убежищах. Куда Геббельс планирует согнать животных? И чем они будут питаться? Рейман заговорил горячо и убежденно: «Безусловно мы должны рассмотреть план немедленной эвакуации. Нельзя больше ждать. Каждый прошедший день умножает последующие трудности. Мы должны по меньшей мере вывезти женщин и детей сейчас — пока не слишком поздно».

Геббельс не ответил. Воцарилось долгое молчание. За окном темнело. Вдруг Геббельс потянулся, схватил шнур и дернул. Маскировочные шторы с треском сомкнулись. Геббельс обернулся и захромал (его нога была изуродована с рождения) к письменному столу, включил свет, посмотрел на наручные часы, лежавшие на блокноте, затем перевел взгляд на Реймана и кротко сказал: «Дорогой генерал, когда и если эвакуация станет необходимой, решение принимать буду я. — Его тон стал угрожающим. — Но я не собираюсь погружать Берлин в панику, отдавая приказ сейчас! У нас полно времени! Полно времени!.. До свидания, господа».

Выйдя из здания, Рейман и Рефьёр на минуту остановились на ступенях. Генерал Рейман обвел взглядом город. Хотя сирены не выли, вдали прожектора уже начали щупать ночное небо. Медленно натягивая перчатки, Рейман сказал Рефьёру: «Мы столкнулись с задачей, которую не можем решить; нет ни единого шанса на успех. Я могу лишь надеяться, что случится какое-то чудо, которое изменит наши судьбы, или война закончится прежде, чем начнется осада Берлина. Иначе, — добавил он, глядя на Рефьёра, — только Бог поможет берлинцам».

Вскоре Рейману в командный пункт на Гогенцоллерндам позвонили из ОКХ (Главного командования сухопутных сил), и он узнал, что, кроме Верховного главнокомандующего Гитлера и берлинского гаулейтера Геббельса, у него появился еще один начальник. Рейману сказали, что было принято решение в конце концов передать Берлинский укрепрайон под командование группы армий «Висла» и ее командующего, генерал-полковника Готтхарда Хейнрици. Услышав имя Хейнрици, Рейман почувствовал первые проблески надежды. Он распорядился, чтобы Рефьёр при первой же возможности подробно осведомил штаб группы армий «Висла». Только одно тревожило его: какие чувства испытает Хейнрици, готовящийся удержать русских на Одере, когда узнает, что ему придется взять под свое крыло и Берлин?

Рейман хорошо знал Хейнрици и мог представить, как отреагирует Giftzwerg, когда услышит эту новость.

— Это абсурд! — рычал Хейнрици. — Абсурд!

Новый начальник штаба группы армий «Висла» генерал-лейтенант Эберхард Кинкель и начальник оперативного отдела полковник Ганс Георг Айсман переглянулись и промолчали. Им нечего было сказать. Слово «абсурд» явно было преуменьшением.

Предложение присоединить руководство Берлинским укрепрайоном к и без того тяжелым обязанностям командующего казалось обоим офицерам невыполнимым. Ни один из них не представлял, как Хейнрици сможет управлять или даже просто надзирать за оборонными операциями Реймана. Одно расстояние делало этот план неосуществимым; штаб «Вислы» находился более чем в 50 милях от Берлина. Было совершенно ясно, что тот, кто предложил это, очень мало знал об ошеломляющих проблемах, свалившихся на Хейнрици.

Ранее в тот вечер офицеры оперативного отдела ОКХ (Главного командования сухопутных сил) осторожно, почти как предположение, озвучили мысль об обороне Берлина Кинцелю. Сейчас, меряя шагами свой кабинет, даже не стряхнув со своих старомодных краг фронтовую грязь, Хейнрици заявил подчиненным, что для него этот план так и останется всего лишь предположением. У группы армий «Висла» одна задача: остановить русских на Одере. «Я не собираюсь принимать на себя ответственность за Берлин, если только меня не принудят», — заявил Хейнрици.

Эти слова не означали, что ему было неизвестно плачевное положение горожан.

Хейнрици часто думал о судьбе почти трех миллионов берлинцев. Ему не давала покоя мысль о Берлине как поле битвы; лучше многих он знал, что случается с гражданскими, оказавшимися под артиллерийским обстрелом и посреди уличных боев.

Он верил в безжалостность русских и не ждал, что в пылу сражения они станут различать военных и штатских. Тем не менее, в этот момент ему казалось невероятным, что кто-то решил возложить на него проблему Берлина и его гражданского населения. Группа армий «Висла» была единственной преградой между Берлином и русскими, и, как всегда, главной заботой Хейнрици были его солдаты. Раздражительный, агрессивный Giftzwerg был взбешен: он считал, что Гитлер и начальник штаба ОКХ Гудериан преднамеренно пожертвовали жизнями его солдат.

— Соедините меня с Гудерианом, — сказал Хейнрици, повернувшись к Кинцелю.

Уже неделю, с того момента, как принял командование, Хейнрици постоянно находился на фронте. Он неутомимо перемещался из штаба в штаб, разрабатывая стратегию с командирами дивизий, посещая войска на передовой в окопах и бункерах.

Он быстро обнаружил, что его подозрения оказались вполне обоснованными: его войска были армиями лишь по названиям. Он с возмущением выяснил, что большинство его подразделений укомплектованы разномастными частями и остатками когда-то славных, давно уничтоженных дивизий. Среди своих войск Хейнрици нашел даже ненемецкие соединения: дивизии «Нордланд» и «Недерланд», состоявшие из пронацистски настроенных норвежских и голландских добровольцев, соединение бывших русских военнопленных под командованием защитника Киева, известного военного, генерал-лейтенанта Андрея А. Власова. После того как Власов сдался в плен в 1942 году, его убедили организовать прогерманскую антисталинскую русскую армию. Войска Власова тревожили Хейнрици: ему казалось, что они могут дезертировать при малейшей возможности. Некоторые из танковых войск Хейнрици были в хорошей форме, и он в основном полагался на них. Однако общая картина была мрачной. Судя по донесениям разведки, русские имели до трех миллионов солдат. Между 3-й танковой армией Мантейфеля на севере и 9-й армией Буссе в южном секторе у Хейнрици было общим счетом около 482 000 солдат и практически никаких резервов.

Кроме отчаянного недостатка в испытанных в боях войсках, Хейнрици ощущал острую нехватку в снаряжении и боевой технике. Ему были необходимы танки, самоходные орудия, средства связи, артиллерия, горючее, боеприпасы, даже винтовки.

Полковник Айсман обнаружил, что некоторые пополнения прибыли на фронт даже без винтовок, с ручными однозарядными противотанковыми реактивными гранатометами — фаустпатронами.

— Это безумие! — сказал Айсман шефу. — Как эти люди будут сражаться после того, как выпустят свой единственный заряд? Чего ожидает от них ОКХ? Что они будут драться своим пустым оружием, как дубинками? Это массовое убийство.

— ОКХ полагает, что они отдадутся на волю судьбы. Я — нет, — ответил Хейнрици.

Всеми доступными ему средствами он пытался исправить ситуацию со снаряжением и боеприпасами, несмотря на то что некоторые виды вооружения практически исчезли.

Более всего ему не хватало артиллерии. Русские начинали возводить мосты через Одер и его болотистые берега. В некоторых местах ширина разлившейся реки была более двух миль. Особые военно-морские части, отданные под командование Хейнрици, ставили плавучие мины, чтобы разрушить понтоны, однако русские быстро раскинули защитные сети. Невозможно было бомбить мосты с воздуха, так как люфтваффе проинформировало Хейнрици, что у них нет для этого ни самолетов, ни горючего.

Самое большее, что они могли предоставить, — одиночные самолеты для разведывательных полетов. Оставался единственный способ остановить стремительное строительство мостов русскими: артиллерия. А артиллерии у Хейнрици было слишком мало. Чтобы возместить дефицит, он приказал использовать зенитки как полевые орудия. Хотя это ослабляло защиту от русских авианалетов, Хейнрици решил, что зенитки будут полезнее в новом качестве. И действительно, эта мера частично сняла напряженность. Только из района Штеттина 3-я танковая армия Мантейфеля получила 600 зенитных орудий. Каждое орудие приходилось замуровывать в бетон, так как они были слишком громоздкими, чтобы водружать их на автотранспорт, однако они помогали заполнять бреши. И хотя орудия грозно стояли на позициях, стреляли из них только в случае крайней необходимости. Дефицит боеприпасов был столь острым, что Хейнрици решил сберечь ту малость, что имелась, до начала наступления Красной армии. Как он сказал своему штабу, «хотя у нас нет достаточно орудий и боеприпасов для того, чтобы остановить русских, мы можем замедлить их продвижение». Полковник Айсман смотрел на ситуацию более пессимистично. «Группу армий можно было сравнить с кроликом, зачарованно уставившимся на змею, собирающуюся его проглотить, — впоследствии вспоминал он. — Кролик не может шевельнуться и просто ждет, когда змея набросится на него… Генерал Хейнрици не хотел признавать тот факт, что группа армий не имеет достаточно сил для принятия адекватных мер».

И все же всего лишь за одну неделю командования «Вислой» Хейнрици, идя в свойственной ему манере напролом, преодолел десятки, казалось бы, непреодолимых трудностей. Как и под Москвой, он уговаривал и стимулировал свои войска, ругал и хвалил их, пытаясь поднять их боевой дух, чтобы выиграть время и спасти их жизни.

Какие бы чувства он ни испытывал, перед своими офицерами и солдатами он представал неустрашимым и несокрушимым легендарным Хейнрици. И, не изменяя своему характеру, он продолжал бороться с «безумием и неправильными решениями» высшего командования.

В данный момент его ярость была направлена на Гитлера и шефа ОКХ Гудериана. 23 марта 9-я армия генерала Буссе дважды шла в наступление в отчаянном усилии пробиться к отрезанным защитникам Кюстрина, к городу, который русские окружили в тот день, когда Хейнрици принимал командование у Гиммлера. Хейнрици был согласен с тактикой Буссе. Он чувствовал, что это единственный шанс освободить город, пока русские не успели укрепить свои позиции. Однако русские были гораздо сильнее; обе атаки окончились катастрофой.

Когда Хейнрици доложил Гудериану о губительных последствиях, тот резко сказал: «Должна быть еще одна атака». Этого хотел Гитлер, а значит, и Гудериан. «Это безумие, — упрямо заявил Хейнрици. — Я предлагаю отдать танковым частям в Кюстрине приказ пробиваться из окружения. Это единственный разумный выход». Гудериан рассердился и выкрикнул: «Необходимо предпринять наступление!» 27 марта Буссе снова попытался пробиться в Кюстрин. Атака была столь яростной, что некоторые из его танковых частей действительно пробились к городу. Однако русские обрушили на немцев ураганный артиллерийский огонь. «Это кровавая бойня, — бушевал в своем штабе Хейнрици. — 9-я армия понесла невообразимые и совершенно неоправданные потери».

И даже сейчас, день спустя после третьей атаки, его гнев не утих. Ожидая звонка Гудериана, он метался по своему кабинету, бормоча снова и снова единственное слово: «Провал!» Несмотря на последствия лично для себя, Хейнрици намеревался обвинить Гудериана в гибели под Кюстрином восьми тысяч человек — почти целой дивизии.

Наконец зазвонил телефон, и Кинцель поднял трубку.

— Это Цоссен, — сказал он Хейнрици.

Хейнрици не ожидал, что услышит спокойный голос генерал-лейтенанта Ганса Кребса, начальника штаба ОКХ.

— Я хотел поговорить с Гудерианом, — выдавил он. Кребс снова заговорил, и, по мере того как Хейнрици слушал, его лицо становилось все более суровым. Штабные офицеры следили за генералом, не понимая, что происходит.

— Когда? — спросил Хейнрици и снова стал слушать, затем резко сказал: — Благодарю вас, — и повесил трубку. Повернувшись к Кинцелю и Айсману, Хейнрици тихо сказал: — Гудериан больше не начальник штаба ОКХ. Сегодня днем Гитлер освободил его от командования. — К удивлению штабных офицеров, Хейнрици добавил:

— Кребс говорит, что Гудериан болен, но на самом деле он не знает, что произошло.

— Гнев Хейнрици полностью рассеялся. Он сделал еще только одно замечание. — Это не похоже на Гудериана, — задумчиво сказал генерал. — Он даже не попрощался.

Только поздним вечером штабные офицеры Хейнрици смогли по обрывкам сведений воссоздать полную картину. Увольнение Гудериана последовало за одной из самых диких сцен, которые когда-либо случались в имперской канцелярии. Дневное совещание началось довольно спокойно, хотя и ощущалась едва сдерживаемая враждебность. Гудериан подготовил для фюрера меморандум, объясняющий, почему наступление на Кюстрин провалилось. Гитлеру не понравился не только тон Гудериана, но и то, что Гудериан оправдывал 9-ю армию в целом и генерала Буссе в частности. Фюрер использовал Буссе как козла отпущения и приказал тому явиться на совещание с исчерпывающим докладом.

Как обычно, на совещании присутствовали высшие военные советники Гитлера. Кроме Гудериана и Буссе, там находились Кейтель, начальник штаба Гитлера; начальник оперативного отдела Йодль; адъютант фюрера Бургдорф; несколько старших штабных офицеров и адъютантов. Несколько минут Гитлер слушал отчет генерала о текущей ситуации, затем предложил отчитаться Буссе. Тот начал с предыстории наступления и состава задействованных войск. Гитлер раздраженно выкрикнул: «Почему провалилось наступление? — И тут же сам ответил на свой вопрос: — Из-за некомпетентности! Из-за халатности!» И он осыпал оскорблениями Буссе, Гудериана и все высшее командование. Они все были «некомпетентны». «Наступление на Кюстрин, — бушевал Гитлер, — начали без должной артиллерийской подготовки! — Затем он повернулся к Гудериану: — Если у Буссе, как вы заявляете, не хватало боеприпасов, почему вы не дали ему больше?»

После короткой паузы Гудериан тихо сказал: «Я уже объяснял вам…» Взмахнув рукой, Гитлер прервал его: «Объяснения! Отговорки! Только это я от вас и слышу! Ладно! Тогда скажите мне, кто подвел нас в Кюстрине — войска или Буссе?»

Гудериан вдруг побагровел и взревел: «Чепуха! Это чепуха! Буссе не виноват! Я вам это уже говорил! Он выполнял приказы! Буссе использовал все боеприпасы, которые были в его распоряжении! Все, что он имел! — Гудериан задыхался от гнева.

— Как можно винить войска! Взгляните на потери! Взгляните на потери! Войска выполнили свой долг! Их самопожертвование это доказывает!» Гитлер тоже завопил: «Они проиграли! Они проиграли!» Гудериан рявкнул во весь голос: «Я должен просить вас… Я должен просить вас не обвинять больше ни Буссе, ни его войска!»

Гудериан и Гитлер уже не могли вести разумное обсуждение, но и остановиться не могли. Они так яростно орали друг на друга, что офицеры и адъютанты замерли в ужасе. Обрушившись на генеральный штаб, Гитлер обозвал их всех «бесхребетными», «идиотами» и «тупоголовыми». Он кричал, что они постоянно его «вводят в заблуждение», «дезинформируют» и «обманывают». Гудериан потребовал объяснить, почему фюрер использовал слова «вводят в заблуждение» и «дезинформируют». Разве генерал Гелен в докладе разведки «дезинформировал» фюрера о численности войск русских? «Нет!» — взревел Гудериан. «Гелен — дурак!» — возразил Гитлер. «А как же окруженные в Балтийских странах [169] и Курляндии восемнадцать дивизий? Кто ввел вас в заблуждение относительно них? — рявкнул Гудериан. — И когда вы собираетесь эвакуировать Курляндскую армию?»

Стычка была такой яростной, что впоследствии никто не мог в точности вспомнить, как она развивалась.[26]

Даже Буссе, невольный виновник спора, не смог потом в деталях передать Хейнрици, что же случилось на совещании. «Мы были практически парализованы, — сказал он. — Мы не могли поверить в происходящее».

Йодль очнулся первым и схватил вопящего Гудериана за руку. «Пожалуйста! Пожалуйста, — взмолился он, — успокойтесь». Йодль оттащил Гудериана, а Кейтель и Бургдорф что-то зашептали Гитлеру, обессиленно свалившемуся в кресло. Адъютант Гудериана майор Фрайтаг фон Лорингхофен, уверенный, что шефа арестуют, если немедленно не вывести его из кабинета, в ужасе выбежал, позвонил Кребсу, начальнику штаба, в Цоссен, и рассказал ему, что происходит. Фон Лорингхофен умолял Кребса позвонить Гудериану под тем предлогом, что поступили срочные новости с фронта, и задержать его разговором до тех пор, пока генерал не успокоится. Гудериана с трудом убедили покинуть комнату. Кребс, непревзойденный мастер в искусстве манипулирования информацией в соответствии с ситуацией, без труда завладел полным вниманием Гудериана более чем на пятнадцать минут, а к тому времени шеф ОКХ уже контролировал свои эмоции.

К этому времени успокоился и фюрер. Когда Гудериан вернулся, Гитлер проводил совещание так, как будто ничего не случилось. Увидев входящего Гудериана, Гитлер приказал всем, кроме Кейтеля и шефа ОКХ, выйти из кабинета. Затем он холодно произнес: «Генерал-полковник Гудериан, ваше здоровье требует, чтобы вы немедленно взяли шестинедельный отпуск». — «Хорошо», — бесстрастно согласился Гудериан. Однако Гитлер еще не закончил. «Пожалуйста, добейтесь полного выздоровления», — приказал он. Совещание продолжалось еще несколько часов, и в конце его Гитлер заявил почти заботливым тоном: «Пожалуйста, сделайте все возможное, чтобы выздороветь. Через шесть недель сложится критическая ситуация, и вы будете мне очень нужны». «Куда вы думаете поехать?» — поинтересовался Кейтель. Их неожиданная забота вызвала подозрения у Гудериана. Он благоразумно решил не раскрывать своих планов и, извинившись, покинул имперскую канцелярию.

Ушел Гудериан. Ушел изобретатель техники танкового боя, последний из выдающихся гитлеровских генералов; с ним из германской Ставки ушли последние остатки здравомыслия.

Уже назавтра, в четверг 29 марта, в шесть часов утра у Хейнрици появилась убедительная причина пожалеть о потере Гудериана. Ему только что вручили пришедшую по телетайпу депешу, в которой его информировали о том, что Гитлер назначил шефом ОКХ Кребса. Сладкоречивого Кребса, фанатичного сторонника Гитлера, все дружно и пылко не любили. Новость о его назначении, последовавшем сразу за отставкой Гудериана, погрузила штаб «Вислы» в уныние. Начальник оперативного отдела полковник Айсман впоследствии оценил преобладающее среди штабных офицеров настроение: «Этот человек с вечной дружеской улыбкой почему-то напоминал мне молодого оленя… мы все поняли, чего ожидать. Кребсу стоило произнести несколько уверенных фраз, и перспективы начинали казаться радужными. От него Гитлер получил гораздо больше поддержки, чем от Гудериана».

Хейнрици не комментировал это назначение. Пылкая защита Гудериана спасла Буссе и прекратила самоубийственные наступления на Кюстрин. За это Хейнрици был благодарен человеку, с которым часто не соглашался. Ему будет не хватать Гудериана, ибо он давно знал Кребса и поддержки от него почти не ждал. И когда он встретится с Гитлером, чтобы обсудить проблемы Одерского фронта, рядом с ним не будет честного и прямолинейного Гудериана. А увидится он с фюрером на важном совещании в пятницу 6 апреля.

29 марта в десятом часу утра перед зданием штаба «Вислы» остановился автомобиль, и из него вышел высокий (шести футов ростом) и широкоплечий начальник берлинского штаба. Энергичный полковник Ганс «Тедди» Рефьёр с энтузиазмом предвкушал встречу с начальником штаба Хейнрици генералом Кинцелем. Он от души надеялся, что совещание пройдет хорошо; переход под командование Хейнрици — самое лучшее, что могло случиться с Берлинским оборонительным районом. С кучей карт и схем тридцатидевятилетний здоровяк Рефьёр вошел в здание. Как ни был мал Берлинский гарнизон, Рефьёр, как он позже записал в своем дневнике, верил, что Хейнрици «придет в восторг от этого пополнения».

Он пережил несколько неловких секунд, когда начальник штаба Кинцель встретил его сдержанно, хотя нельзя сказать, что недружелюбно. Рефьёр надеялся, что будет присутствовать его старый школьный приятель полковник Айсман — несколько недель назад они вместе обсуждали положение Берлина, — однако Кинцель принял его один.

Начальник штаба «Вислы» казался встревоженным и нетерпеливым. Поняв его настроение, Рефьёр раскрыл карты и схемы и быстро начал докладывать. «Из-за отсутствия вышестоящего командного органа Рейман попал в почти невыносимое положение, — объяснил Рефьёр. — Когда мы спросили ОКХ, подчиняемся ли мы им, нам сказали, что ОКХ отвечает только за Восточный фронт, а мы подчиняемся ОКБ (Верховному главнокомандованию вермахта). Мы обратились в ОКБ. Они сказали: «Почему к нам? Берлинский фронт обращен на восток — за вас несет ответственность ОКХ». Пока Рефьёр говорил, Кинцель изучал карты и-диспозицию берлинских войск. Вдруг он поднял глаза на Рефьёра и тихим голосом сообщил ему о решении Хейнрици, принятом накануне: Хейнрици не намерен брать на себя оборону города. Как вспоминал впоследствии Рефьёр, Кинцель коротко отозвался о Гитлере, Геббельсе и других бюрократах: «Что касается лично меня, те сумасшедшие в Берлине могут жариться в своем собственном соку».

На обратном пути в Берлин Рефьёр, уже далеко не жизнерадостный, впервые осознал, что значит быть «отвергнутым сиротой».

Он любил Берлин. Он учился в Военной академии, женился и воспитал своих двух детей — мальчика и девочку — в столице. Теперь ему казалось, что придется чуть ли не в одиночку защищать город, в котором он провел самые счастливые годы своей жизни. Никто из высших командующих не был готов принять решение, которое Рефьёр считал самым важным: взять на себя ответственность за оборону и спасение Берлина.

Ему оставалось лишь сложить в небольшой портфель то немногое, что лежало на его письменном столе. Он уже попрощался со своими подчиненными, проинструктировал своего преемника Кребса и теперь был готов покинуть штаб-квартиру в Цоссене, так никому и не раскрыв свой секрет — куда он направляется. Сначала, однако, генерал-полковник Хейнц Гудериан намеревался поехать с женой в санаторий около Мюнхена, где мог бы подлечить больное сердце. Затем он планировал отправиться в последнее оставшееся в Германии мирное место: в Южную Баварию, туда, где сосредоточились армейские госпитали и санатории для выздоравливающих, отставных или уволенных генералов, куда эвакуировались правительственные чиновники и их ведомства. Генерал выбирал тщательно. Он пересидит войну в совсем не военном климате Баварских Альп. Как бывший шеф ОКХ, Гудериан знал, что там абсолютно ничего не может случиться.

Была Великая пятница 30 марта, начало пасхального уикэнда. Президент Рузвельт прибыл в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, в Маленький Белый дом. Около железнодорожного вокзала на жарком солнце собралась, как обычно, толпа, чтобы приветствовать его. При появлении президента над толпой зевак пронесся удивленный шепот. Из поезда обмякшее тело Рузвельта вынес агент Секретной службы.

Президент не помахал, как обычно, рукой, не пошутил с толпой. Многим показалось, что Рузвельт чуть ли не в коме и лишь смутно сознает, что происходит.

Потрясенные, полные дурных предчувствий, люди молча смотрели вслед медленно отъезжающему президентскому лимузину.

В Москве погода стояла не по сезону мягкая. Из своей квартиры на втором этаже здания посольства на Моховой улице генерал-майор Джон Р. Дин смотрел через площадь на зеленые купола византийских соборов и башен Кремля. Дин, шеф американской военной миссии, и его британский коллега адмирал Эрнест Р. Арчер ожидали от своих послов, У. Аверелла Гарримана и сэра Арчибальда Кларка Керра, подтверждения договоренности о встрече со Сталиным. На этой встрече они должны были вручить Сталину «SCAF 252», телеграмму, прибывшую накануне от генерала Эйзенхауэра (которую больной президент США не видел).

В Лондоне Уинстон Черчилль (с неизменно торчащей изо рта сигарой) помахал зевакам, столпившимся перед домом № 10 по Даунинг-стрит. Он отправлялся на автомобиле в Чекере, официальную резиденцию британских премьер-министров площадью 700 акров в Бакингемпшире. Несмотря на бодрый вид, Черчилль был и встревожен и сердит. Среди его документов лежала копия телеграммы Верховного главнокомандующего Сталину. В первый раз за почти три года тесного сотрудничества премьер-министр злился на Эйзенхауэра.

Реакция британцев на телеграмму Эйзенхауэра за последние сутки обострялась с каждым часом. Сначала британцы пришли в замешательство, затем испытали потрясение и, наконец, разгневались. Как и Объединенный комитет начальников штабов в Вашингтоне, Лондон узнал о депеше из вторых рук — из копий, переданных «для информации». Даже британский заместитель Верховного главнокомандующего маршал королевских ВВС сэр Артур Теддер не знал об этой телеграмме заранее; в Лондон он ничего не передавал. Черчилль был вне себя от негодования. Вспоминая телеграмму Монтгомери от 27 марта, где тот объявлял о своем наступлении к Эльбе, а оттуда, как он надеялся, «по автобану на Берлин», встревоженный премьер-министр послал записку своему начальнику штаба генералу сэру Хастингсу Исмею. Он писал, что послание Эйзенхауэра Сталину, «кажется, отличается от того, что Монтгомери говорил про Эльбу. Пожалуйста, объясните». В тот момент Исмей ничего не мог объяснить.

Монтгомери удалось преподнести своим начальникам еще один сюрприз. Мощная 9-я американская армия, доложил он фельдмаршалу Бруку, переходит из-под его командования в 12-ю группу армий генерала Брэдли, которой предстоит нанести центральный удар по Лейпцигу и Дрездену. «Я думаю, что мы скоро совершим ужасную ошибку», — подвел итог Монтгомери.

И снова британцы распалились. Во-первых, подобная информация должна была прийти от Эйзенхауэра, а не от Монтгомери. Хуже того, Лондону казалось, что Верховный главнокомандующий слишком много на себя берет. С британской точки зрения, он не только вышел далеко за пределы своих полномочий — напрямую к Сталину, но также без предупреждения изменил давнишние планы. Вместо наступления через северные равнины Германии вместе с 21-й группой армий Монтгомери, которая для этого и была создана, Эйзенхауэр вдруг наметил Брэдли для завершающего штурма рейха.

Брук с горечью сформулировал отношение британцев: «Начнем с того, что Эйзенхауэр не имеет права напрямую обращаться к Сталину, он должен был связаться с ним через Объединенный комитет начальников штабов; во-вторых, он послал неразборчивую телеграмму; и, наконец, в ней подразумевался отход от всего, что было согласовано». Днем 29 марта разгневанный Брук, не проконсультировавшись с Черчиллем, послал резкий протест в Вашингтон. Вокруг «SCAF 252» медленно разгорался ожесточенный спор.

Примерно в то же самое время в Москве генерал Дин, сделав первые шаги для организации встречи со Сталиным, послал срочную телеграмму Эйзенхауэру. Дин желал получить «дополнительную информацию на тот случай, если Сталин захочет обсудить ваши планы более детально». После месяцев томительных переговоров с русскими Дин прекрасно знал, что будет спрашивать генералиссимус, и изложил это Эйзенхауэру: «1) Нынешний состав армий; 2) Более детальную схему маневра; 3) Какую армию или армии вы намечаете для главного и вспомогательного наступлений… 4) Сжатая оценка текущего расположения вражеских войск и их намерений». Штаб Верховного главнокомандования быстро выполнил просьбу. Дин получил сведения о составе англо-американских армий и их боевом порядке с севеpa до юга. Эта информация была столь подробной, что даже включала переход американской 9-й армии от Монтгомери под командование Брэдли.

Пятьдесят одну минуту спустя штаб Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами получил весточку от Монтгомери. Не приходится удивляться тому, что Монти был взволнован. С потерей армии Симпсона мощь его наступления была ослаблена и его шанс на триумфальный захват Берлина казался упущенным.

Однако он все еще надеялся убедить Эйзенхауэра отсрочить передачу армии.

Послание Монтгомери было на удивление тактичным: «Я принял к сведению ваше намерение изменить структуру командования. Если вы видите такую необходимость, прошу вас не делать этого, пока мы не достигнем Эльбы, поскольку подобная акция не поможет массированному наступлению, которое начинает развиваться».

Британские начальники Монтгомери, как вскоре обнаружили вашингтонские чиновники, не были расположены к тактичности. Британский представитель в Объединенном штабном комитете фельдмаршал сэр Генри Мейтленд Уилсон официально вручил протест Брука в Пентагоне генералу Маршаллу. Британская нота осуждала способ, выбранный Эйзенхауэром для связи со Сталиным, и обвиняла Верховного главнокомандующего в изменении планов. Маршалл, удивленный и встревоженный, немедленно радировал Эйзенхауэру. Его радиограмма представляла, главным образом, изложение британского протеста. Маршалл сообщал, что британцы требуют следования выработанной стратегии — северное наступление Монтгомери обеспечит захват немецких портов и, таким образом, «в значительной степени покончит с подводной войной», а также освободит Голландию, Данию и откроет каналы коммуникации со Швецией, обеспечив «транспортировку почти двух миллионов тонн шведских и норвежских грузов, застрявших в шведских портах». Британские начальники штабов, цитировал Маршалл, «считают необходимым предпринять основное наступление… по открытым равнинам Северо-Западной Германии, сохранив целью захват Берлина…».

Чтобы отразить нападки британских критиков Эйзенхауэра и как можно быстрее залатать англо-американский союз, Маршалл был готов проявить терпимость и понимание к обеим сторонам. Однако он сам был озадачен и раздражен действиями Верховного главнокомандующего, что продемонстрировал последний абзац его послания: «Учитывали ли вы военно-морские аспекты британской точки зрения перед тем, как отправить «SCAF 252»?.. Ваши комментарии необходимы безотлагательно».

Один человек больше всех других понимал необходимость безотлагательных действий и предчувствовал приближение хаоса. Тревога Уинстона Черчилля возрастала практически с каждым часом. Инцидент с Эйзенхауэром произошел в тот момент, когда отношения трех союзников нельзя было назвать безоблачными. Период был критическим, и Черчилль ощущал свое одиночество. Он не знал, насколько болен Рузвельт, однако уже некоторое время переписка с президентом приводила его в замешательство и вызывала тревогу. Как он позже сформулировал: «Я думал, что в своих длинных телеграммах разговариваю с доверенным другом и коллегой… (однако) он больше не слышал меня… в ответах, посылаемых от его имени, я чувствовал присутствие разных людей… Рузвельт мог осуществлять лишь общее руководство и выражать одобрение… те недели дорого обошлись всем».

Еще более тревожным было стремительное ухудшение политических отношений между Западом и Россией. Черчилль подозревал, что после встречи в Ялте послевоенные аппетиты Сталина постоянно растут. Советский премьер презрительно игнорировал данные там обещания; теперь почти каждый день появлялись новые и грозные тенденции. Восточная Европа медленно заглатывалась Советским Союзом; англо-американские бомбардировщики, приземлившиеся за линией фронта Красной армии из-за нехватки топлива или технических проблем, задерживались вместе с экипажами; авиабазы и оборудование для американских бомбардировщиков, обещанные Сталиным, не предоставлялись; русские, получившие свободный доступ к освобожденным в Западной Германии лагерям военнопленных для репатриации своих солдат, не разрешали западным представителям входить в восточноевропейские лагеря, эвакуировать англо-американских солдат и даже оказывать им помощь. Хуже того, Сталин заявил, что «советские бывшие военнопленные в американских лагерях… подвергаются несправедливому обращению и незаконному преследованию вплоть до избиений». Когда немцы в Италии пытались вести секретные переговоры о капитуляции своих войск, русские отреагировали оскорбительной нотой, обвинив союзников в предательском сговоре с врагом «за спиной Советского Союза, который несет основную тяжесть войны…».[27]

И вот теперь послание Эйзенхауэра Сталину. В то время, когда выбор военных целей вполне мог определить будущее послевоенной Европы, Черчилль полагал, что телеграмма Эйзенхауэра советскому диктатору является опасным вмешательством в мировую и политическую стратегию — сферу Рузвельта и премьер-министра. Черчилль считал Берлин исключительно важной политической целью, а теперь казалось, будто Эйзенхауэр не собирается предпринимать массированного наступления, чтобы захватить город.

Около полуночи 29 марта Черчилль позвонил Эйзенхауэру по телефону-щифратору и попросил прояснить его планы. При этом премьер-министр тщательно избегал упоминания о телеграмме Сталину, но подчеркивал политическое значение Берлина и убеждал, что следует позволить Монтгомери продолжать северное наступление.

Черчилль чувствовал, что крайне важно, чтобы союзники захватили столицу, опередив русских. Сейчас, 30 марта, начиная более чем 60-мильную поездку в Чекерс, он со все большим беспокойством размышлял над ответом Эйзенхауэра. «Берлин, — сказал Верховный главнокомандующий, — более не является главной военной целью».

В Реймсе гнев Дуайта Эйзенхауэра разгорался в соответствии с британским протестами. Его удивила яростная реакция Лондона на сдерживание северного наступления Монтгомери, но гораздо больше поразила буря, разбушевавшаяся из-за его телеграммы Сталину. Он не видел причин для такой бурной полемики, полагая, что его действия и правильны, и необходимы с военной точки зрения, и был оскорблен оспариванием своего решения. В лучшем случае вспыльчивый, теперь он был самым разгневанным из всех союзных лидеров.

Утром 30 марта Эйзенхауэр начал отвечать на послания из Вашингтона и Лондона.

Сначала он послал краткое подтверждение получения ночной телеграммы Маршалла и пообещал ответить детальнее через несколько часов, но пока он лишь заявил, что не изменил своих планов и что обвинение британцев «на деле не имеет никаких оснований… По моему плану порты и все другие цели на северном побережье будут захвачены быстрее и надежнее, чем при том распылении сил, которое навязывает мне полученная вами депеша Уилсона».

Затем, в ответ на просьбу премьер-министра, выраженную в ночном телефонном разговоре, он послал Черчиллю дополнительные детали, проясняющие приказы, отданные им Монтгомери. «В соответствии с намерениями русских», центральное наступление на Лейпциг и Дрезден под командованием Брэдли кажется необходимым, потому что в результате немецкие армии окажутся разрезанными «приблизительно пополам… и будет уничтожена основная часть остатков вражеских войск на Западе».

Добившись этого успеха, Эйзенхауэр намеревался «предпринять действия по захвату северных портов». Монтгомери, по словам Верховного главнокомандующего, «будет отвечать за выполнение этих задач, и я предлагаю увеличить численность его войск, если возникнет такая необходимость». Как только «будут достигнуты вышеупомянутые цели», Эйзенхауэр планировал послать генерала Диверса с его 6-й группой армий на юго-восток в район Цитадели, дабы «предотвратить любую возможность консолидации немцев на юге и встретиться с русскими в долине Дуная». В заключение Верховный главнокомандующий отметил, что его нынешние планы являются «гибкими и могут изменяться в случае неожиданных ситуаций». Берлин не упоминался.

Послание Эйзенхауэра премьер-министру было сдержанным и корректным и не отражало его гнев. Однако его ярость вполне выразилась в детальной телеграмме, которую он послал, как и обещал ранее, Маршаллу. Эйзенхауэр сообщил начальнику американского штаба, что он находится в «полном неведении относительно того, почему его действия вызвали столь бурный протест. Я получил инструкции координировать военные операции с русскими напрямую». Что касается его стратегии, Эйзенхауэр опять доказывал, что никаких изменений не внес. «В последнее лето британские начальники штабов неизменно возражали против моего решения открыть (центральный)… путь, потому что, по их словам, это будет бесполезно и… оттянет силы от северного наступления. Я всегда настаивал на том, что северное наступление принципиально важно в… изоляции Рура, однако с самого начала, задолго до дня «Д», мой план… состоял в том, чтобы связать… главное и вспомогательное наступления… и затем нанести один главный удар на восток. Даже поверхностное исследование… показывает, что главный удар должен быть нанесен на район Лейпцига, где сосредоточена большая часть оставшейся немецкой промышленности и куда, как полагают, переезжают немецкие министерства».

Вспоминая о старой агитации Монтгомери и Брука за стратегию одиночного удара, Эйзенхауэр заявил: «Просто следуя принципу, который всегда навязывал мне фельдмаршал Брук, я решил сконцентрироваться на одном главном наступлении, и весь мой план состоит в возвращении 9-й американской армии под командование Брэдли на той фазе операции, которая включает наступление в центре… план ясно показывает, что 9-я армия может снова прийти на помощь британской и канадской армиям в очистке всего побережья к западу от Любека». Затем «мы можем начать наступление на юго-восток, чтобы помешать нацистам занять горную цитадель».

«Национальная цитадель», которую Эйзенхауэр назвал «горной цитаделью», была теперь очевидной главной военной целью, в реальности более важной, чем Берлин. «Позвольте отметить, — сказал Верховный главнокомандующий, — что Берлин сам по себе более не является особо важной целью. Он потерял свою важность для немцев, и даже правительство готовится переехать в другой район. Сейчас важно сосредоточить наши войска для одного наступления, что приведет к падению Берлина, освобождению Норвегии и шведских портов с их грузами быстрее, чем распыление наших усилий».

Когда Эйзенхауэр добрался до заключительного абзаца своего послания, он уже едва сдерживал гнев. «Премьер-министр и его начальники штабов, — заявил он, — выступали против «Энвила» (вторжения в Южную Францию); они возражали против моего предложения уничтожить немцев к западу от Рура до нашего форсирования этой реки; они настаивали на том, что наступление на северо-восток от Франкфурта лишь втянет нас в бесконечные сражения на пересеченной местности. Теперь они явно хотят, чтобы я отказался от операции, в которую будут вовлечены многотысячные войска, до полного поражения Германии. Я согласен ежедневно и ежечасно изучать все проблемы со своими советниками и уверяю, что нами руководит единственная мысль — скорейшая победа в этой войне».[28]

Чуть позже, но в тот же день в Вашингтоне генерал Маршалл и Объединенный комитет начальников штабов получили дополнение к протесту британских начальников штабов, прибывшему накануне. Вторая телеграмма по большей части была растянутым повторением первой, однако были два важных дополнения. За этот промежуток времени британцы узнали от адмирала Арчера, находящегося в Москве, о дополнительных данных разведки, направленных Дину из штаба Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами. Британцы настаивали на том, чтобы не предоставлять эту информацию русским. В том случае, если обсуждения уже начались, Лондон хотел приостановить переговоры до тех пор, пока Объединенный комитет начальников штабов не пересмотрит ситуацию.

Однако уже начались разногласия и в среде самих британцев — не только из-за уместности депеши Эйзенхауэра, но и из-за того, какие ее части следует критиковать. Британские начальники штабов позабыли показать Черчиллю свои возражения, прежде чем отправлять их в Вашингтон. А возражения Черчилля отличались от возражений его военных советников. Черчилля не устраивало то, что «новый план Эйзенхауэра меняет оси наступления с Берлина на направление через Лейпциг и Дрезден». Премьер-министр считал, что, по этому плану, британским войскам «отводится практически роль статиста на севере». Хуже того, «уничтожаются все надежды на то, что британцы войдут в Берлин вместе с американцами».

Берлин, как всегда, главенствовал в мыслях премьер-министра. Ему казалось, что Эйзенхауэр, «возможно, ошибается, предполагая, что Берлин не является важной целью с военной и политической точки зрения». Хотя правительственным департаментам пришлось «по большей части переехать на юг, доминирующим влиянием падения Берлина на немецкие умы пренебрегать нельзя». Черчилля преследовала мысль, что его заподозрят в том, будто и он «пренебрег Берлином и оставил его русским». Он заявил: «Пока Берлин будет в руинах противостоять осаде, как это вполне вероятно, немецкое сопротивление будет стимулироваться. Падение Берлина может ввергнуть почти всех немцев в отчаяние».

В принципе соглашаясь с аргументами своих начальников штабов, Черчилль понимал, что они включили в свои возражения «много второстепенных, лишних факторов». Он указал на то, что доверие американских начальников штабов к Эйзенхауэру очень велико… американцы решат, что, как победоносный Верховный главнокомандующий, он чувствовал жизненно важную необходимость попытки добиться от русских… лучшего контакта между армиями Запада и Востока, и имел на это право». Черчилль боялся, что британский протест лишь обеспечит «американским начальникам штабов… возможности для дискуссии», и ожидал, что они «ответят быстро и находчиво». Что они и сделали.

В субботу 31 марта американские военные лидеры оказали Эйзенхауэру безоговорочную поддержку и согласились с британцами лишь по двум пунктам: Эйзенхауэр должен представить свои подробные планы в Объединенный комитет начальников штабов, а дополнительные детали, сообщенные Дину, следует придержать.

С точки зрения американских начальников штабов, «битва за Германию находится сейчас в той стадии, когда полевой командующий лучше всех рассудит, какие средства быстрее приведут к уничтожению немецких армий и их способности к сопротивлению… Генералу Эйзенхауэру следует и далее свободно связываться с главнокомандующим Советской Армией». Для американских военных руководителей существовала только одна цель, и она не включала политические компенсации. «Единственная цель, — говорили они, — это скорая и полная победа».

И все же спор был далек от завершения. В Реймсе усталый Эйзенхауэр снова и снова объяснял свою точку зрения. Днем, выполняя инструкции Маршалла, он послал в Объединенный комитет начальников штабов длинное и детальное изложение своих планов. Затем он телеграфировал в Москву и приказал Дину не раскрывать Сталину дополнительную информацию, присланную из штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами. После этого он заверил Маршалла в очередном послании: «Вы можете быть уверены, что в будущем телеграммы, которыми я обмениваюсь с военной миссией в Москве, будут дублироваться для Объединенного комитета начальников штабов и британцев». И наконец, Эйзенхауэр добрался до призыва Монтгомери, прибывшего почти сорок восемь часов назад, на который он до сих пор не ответил.

Не только срочность предыдущих телеграмм заставила Эйзенхауэра ответить Монтгомери в последнюю очередь. Отношения между ними стали столь напряженными, что он теперь общался с фельдмаршалом только в случаях крайней необходимости.

Как Верховный главнокомандующий объяснил много лет спустя:[29] «Монтгомери стал вести себя так оскорбительно, пытаясь подорвать доверие к американцам — и ко мне в особенности, — что… в конце концов я перестал с ним разговаривать».

Верховный главнокомандующий и его штаб — включая, что интересно, старших британских генералов его штаба — считали Монтгомери эгоцентричным смутьяном, который в бою был слишком осторожным и медлительным. «Монти хотел въехать в Берлин верхом на белом коне, — вспоминал британский генерал-майор Джон Уайтли, заместитель начальника оперативного отдела штаба Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами, — но все чувствовали, что, если что-то надо сделать быстро, не поручайте это Монти». Генерал-лейтенант сэр Фредерик Морган, заместитель начальника штаба Верховного главнокомандующего союзными экспедиционными силами, сформулировал это иначе: «В тот момент Монти был последним человеком, которого Айк выбрал бы для наступления на Берлин — Монти понадобилось бы по меньшей мере шесть месяцев на подготовку». Брэдли был человеком другого сорта. Как сказал Эйзенхауэр своему адъютанту: «Брэдли никогда не медлит, никогда не останавливается, чтобы перегруппироваться, если видит шанс наступать».

Сейчас гнев, вспыхнувший из-за критики его телеграммы Сталину, вкупе с давнишней неприязнью к Монтгомери, ясно отразился в ответе Эйзенхауэра фельдмаршалу.

Послание просто излучало раздражение: «Я должен твердо придерживаться своего решения насчет передачи 9-й армии под командование Брэдли… Как я уже говорил вам, видимо, на более поздней стадии операции, за Эльбой, американская армия снова перейдет к вам. Вы заметите, что я нигде не упоминаю Берлин. Что касается меня, то это место стало не более чем географическим пунктом, а я никогда ими не интересовался. Моя цель — уничтожить вражеские войска…»

Пока Эйзенхауэр разъяснял свою позицию Монтгомери, Черчилль в Чекерсе писал Верховному главнокомандующему историческое обращение. Оно было почти во всех отношениях полной противоположностью телеграмме Эйзенхауэра Монтгомери. Около семи часов вечера премьер-министр телеграфировал Верховному главнокомандующему:

«Если позиция врага ослабнет, как вы, очевидно, ожидаете… почему бы вам не форсировать Эльбу и наступать как можно дальше? Это имеет важное политическое значение… так как русская армия, кажется, решительно настроена войти в Вену и захватить всю Австрию. Если мы намеренно оставим им Берлин, даже если он окажется в пределах нашей досягаемости, эти два события могут усилить их очевидную убежденность в том, что все сделали они.

Далее, лично я не считаю, что Берлин потерял свое военное значение, и уж точно не политическое. Падение Берлина окажет сильное психологическое влияние на германское сопротивление в каждой части рейха. Пока Берлин держится, огромные массы немцев считают своим долгом продолжать сражаться. Мысль о том, что захват Дрездена и соединение с русскими были бы исключительной победой, меня не прельщает… Пока Берлин остается под немецким знаменем, он не может, по моему мнению, не быть самой важной точкой в Германии.

Таким образом, я бы, конечно, предпочел действовать согласно плану, по которому мы форсируем Рейн, а именно, 9-й американской армии следует идти с 21-й группой армий к Эльбе, форсировать ее и направиться к Берлину…»

В Москве, когда сгустились сумерки, американский и британский послы вместе с Дином и Арчером встретились с советским премьером и вручили послание Эйзенхауэра.

Совещание было коротким. На Сталина, как позже доложил Верховному главнокомандующему Дин, «огромное впечатление произвело направление наступления в Центральной Германии», и он одобрил план Эйзенхауэра, так как «его самая важная цель — разделение Германии пополам». Сталин также считает, что «последний рубеж немцев будет, вероятно, в Западной Чехословакии и Баварии». Одобряя англо-американскую стратегию, Сталин уклончиво говорил о своей собственной. Окончательной координации советских планов, сказал премьер, придется подождать, пока ему представится возможность проконсультироваться со своим штабом. В заключение встречи он пообещал ответить на послание Эйзенхауэра в течение двадцати четырех часов.

Несколько минут спустя посетители ушли. Сталин взял телефонную трубку и позвонил маршалам Жукову и Коневу. Он говорил сжато, но его приказы были ясными: оба командующих должны были немедленно вылететь в Москву на срочное совещание, назначенное на следующий день, Пасхальное воскресенье. Хотя Сталин не объяснил причин этих приказов, он решил, что западные союзники лгут; он был совершенно уверен: Эйзенхауэр планирует наступать на Берлин наперегонки с Красной армией.

Тысячемильный полет до Москвы с Восточного фронта был долгим и утомительным.

Маршал Георгий Жуков устало откинулся на спинку сиденья своего штабного автомобиля, выкрашенного маскировочной землисто-серой краской. Машина запрыгала вверх по мощенному булыжником холму и вырвалась на простор Красной площади, пронеслась мимо собора Василия Блаженного с его разноцветными куполами, завернула налево и въехала за крепостные кремлевские стены через западные ворота.

Непосредственно за Жуковым в другом армейском седане ехал маршал Иван Конев.

Золоченые стрелки на циферблате курантов величественной Спасской башни приближались к пяти утра.

По пронизываемым ветрами внутренним дворам оба штабных автомобиля втянулись в архитектурную чащу украшенных фресками дворцов, соборов с золотыми куполами и массивных желтых правительственных зданий — бывших владений русских царей и князей — и направились в центр кремлевской территории. Около высокой белокирпичной колокольни Ивана Великого, построенной в XVII веке, оба автомобиля замедлили ход, миновали ряд древних пушек и остановились перед длинным трехэтажным зданием песочного цвета. Несколько секунд спустя двое мужчин в ладно скроенных серовато-коричневых мундирах с тяжелыми золотыми погонами, на каждом из которых сверкала единственная, в дюйм шириной, звезда советского фельдмаршала, вошли в лифт и поднялись на этаж, где находились рабочие комнаты Сталина. В эти короткие мгновенья, окруженные адъютантами и сопровождающими офицерами, маршалы любезно разговаривали друг с другом. Случайный наблюдатель принял бы их за близких друзей. По правде говоря, они были давними соперниками.

И Жуков и Конев достигли вершин своей профессии. Оба были крепкими, прагматичными, взыскательными людьми, во всем добивающимися совершенства. Службу у них весь офицерский корпус считал честью вкупе с высокой ответственностью.

Невысокого, плотного, несурового на вид Жукова знали лучше: общество и русские солдаты почитали его величайшим советским полководцем. Однако среди личного состава находились и такие, кто считал его чудовищем.

Жуков был профессионалом; карьеру свою он начал еще при царе рядовым в драгунском эскадроне. В 1917 году, когда началась русская революция, он примкнул к революционерам; как советский кавалерист, он сражался с врагами революции с такой отвагой и яростью, что после Гражданской войны ему присвоили офицерское звание в Красной армии. Хотя он был одарен блестящим воображением и природным талантом командира, он мог остаться в относительной неизвестности, если бы не жестокие сталинские чистки генералитета Красной армии в тридцатых годах.

Большинство уничтоженных были ветеранами революции, однако Жуков, который был скорее «армейским», чем «партийным», чистки избежала Безжалостное уничтожение старой гвардии ускорило его продвижение по службе. К 1941 году он поднялся на высочайшую в СССР военную должность: начальник советского Генерального штаба.

Жукова называли «солдатским полководцем». Может, потому что он сам когда-то был рядовым, среди военнослужащих он славился своей снисходительностью. Если его войска сражались хорошо, он считал военные трофеи не более чем справедливой наградой. Однако от офицеров он требовал строгой дисциплины. Старшие командиры, не сумевшие выполнить поставленную задачу, часто разжаловались на месте, а затем наказывались. Наказание обычно принимало одну из двух форм: офицера посылали или в штрафной батальон, или на самые опасные участки фронта — рядовым. Иногда провинившемуся предоставлялся выбор.

Однажды во время польской кампании 1944 года Жуков вместе с маршалом Константином Рокоссовским и генералом Павлом Батовым, командиром 65-й армии, следил за наступлением войск. Вдруг Жуков в бинокль увидел что-то и крикнул Батову: «Командира корпуса и командира 44-й стрелковой дивизии — в штрафной батальон!» Рокоссовский и Батов бросились на защиту своих генералов.

Рокоссовскому удалось спасти командира корпуса, но относительно второго офицера Жуков остался непреклонным. Генерала немедленно понизили в звании, отправили на передовую и приказали руководить самоубийственной атакой. Он погиб почти мгновенно, а Жуков потом представил павшего офицера к высочайшей русской военной награде — Герой Советского Союза.

Жуков был трижды Героем Советского Союза, как и его главный соперник Конев.

Почести сыпались на обоих маршалов, однако в то время как слава Жукова гремела по всему СССР, Конев оставался фактически неизвестным, и анонимность его мучила.

Конев был высоким, резким, энергичным мужчиной с хитринкой в голубых глазах. Ему было 48 лет, на год меньше, чем Жукову, и в некоторых отношениях его карьера развивалась аналогично карьере Жукова. Он тоже воевал за царя, перешел на сторону революции и продолжал службу в советских войсках. Однако была одна разница, и для таких, как Жуков, существенная. Конев пришел в Красную армию комиссаром, и, хотя в 1926 году он перешел на командные посты и стал кадровым офицером, в глазах других военных его прошлое пятном осталось на его репутации.

Кадровые военные всегда очень не любили политработников, которые имели такую власть, что командир не мог отдать приказ без подписи стоящего выше по званию комиссара. Жуков, хотя и преданный партиец, никогда не считал бывших комиссаров настоящими военными профессионалами. В предвоенные годы постоянным источником раздражения для него было то, что он и Конев командовали в одних и тех же регионах и повышались в званиях примерно в одном темпе. Сталин, в тридцатых годах тщательно отобравший их обоих для своей когорты молодых генералов, прекрасно знал о их яростном соперничестве и играл на нем.

Конева, несмотря на его грубость и прямолинейность, в военной среде считали более вдумчивым и более образованным из двух маршалов. Ненасытный читатель, он держал в штабе маленькую библиотеку и иногда удивлял штабных офицеров длинными цитатами из Тургенева и Пушкина. Рядовые и сержанты знали его как сторонника жесткой дисциплины, но, в отличие от Жукова, он берег своих офицеров, сохраняя их ярость для врага. На поле боя он мог быть жестоким. Во время одной фазы днепровской операции после того, как его войска окружили несколько немецких дивизий, Конев потребовал немедленной капитуляции. Когда немцы отказались, он послал в атаку своих казаков. «Мы позволили казакам рубить шашками, сколько им хотелось, — сказал он в 1944 году Миловану Джиласу, главе югославской военной миссии в Москве. — Они даже рубили руки тем, кто поднимал их, чтобы сдаться».

Хотя бы в этом Жуков и Конев находили общий язык: они оба не могли простить нацистам их зверств. К немцам они не испытывали ни сострадания, ни жалости.

Сейчас, когда оба маршала шли по коридору третьего этажа к анфиладе кабинетов Сталина, они чувствовали обоснованную уверенность в том, что будет обсуждаться Берлин. Предварительные планы намечали 1-ю Белорусскую группу армий Жукова для штурма Берлина в центре. Войска 2-го Белорусского фронта маршала Рокоссовского на севере и 1-я Украинская группа армий Конева на юге играли вспомогательную роль. Однако Жуков был полон решимости взять Берлин самостоятельно. Он не собирался просить помощи, и уж точно не у Конева. Конев, однако, сам много думал о Берлине. Естественный рельеф местности мог задержать войска Жукова, особенно в районе хорошо укрепленных Зеловских высот, лежащем сразу за западными берегами Одера. Коневу казалось, что, если это случится, он получит шанс украсть у Жукова лавры победы. Он даже мысленно набросал приблизительный план. Разумеется, все зависело от Сталина, но на этот раз Конев отчаянно надеялся опередить Жукова и заслужить долгожданную славу. Если представится возможность, думал Конев, он как раз успеет обогнать соперника в гонке за Берлин.

Пройдя половину устланного красным ковром коридора, сопровождающие офицеры ввели Жукова и Конева в конференц-зал, узкую комнату с высоким потолком. Почти всю ее занимал длинный массивный стол из полированного красного дерева, окруженный стульями. Над столом сияли две тяжелые люстры с прозрачными стеклянными плафонами. Под углом к большому столу стояли маленький письменный стол и кожаное кресло, а на стене висел большой портрет Ленина. Окна были зашторены; в комнате не было ни флагов, ни военной символики, кроме двух литографий в одинаковых темных рамах: портретов блестящего фельдмаршала Екатерины II Александра Суворова и генерала Михаила Кутузова, уничтожившего наполеоновские армии в 1812 году. Двойные двери в конце зала вели в личный кабинет Сталина.

Маршалы были знакомы с этой обстановкой. Когда в 1941 году Жуков был начальником штаба, он работал дальше по коридору, и они оба неоднократно встречались здесь со Сталиным. Однако это совещание не было частной встречей. В течение нескольких минут вслед за маршалами в зал вошли семь персон, самых важных после Сталина в воюющем СССР, — члены Государственного Комитета Обороны, всемогущий принимающий решения орган советской военной машины.

Советские лидеры гуськом, без формальностей и почтительности, входили в зал: министр иностранных дел Вячеслав М. Молотов, заместитель председателя комитета; Лаврентий П. Берия, кряжистый, близорукий нарком внутренних дел, один из тех, кого в России боялись больше всех; Георгий М. Маленков, пухлый секретарь Центрального комитета Коммунистической партии, контролировавший производство самолетов и авиамоторов; Анастас И. Микоян, тонколицый и горбоносый председатель комитета продовольственного и вещевого снабжения советской армии, контролировавший производство вооружений и боеприпасов; маршал Николай А. Булганин, аристократичный, с короткой остроконечной бородкой-эспаньолкой, представитель Ставки Верховного главнокомандования на советских фронтах; плотный, усатый Лазарь М. Каганович, нарком путей сообщения и единственный еврей в комитете; и Николай А. Вознесенский, председатель Госплана СССР и заместитель председателя Совнаркома СССР. Оперативные военные органы представляли начальник Генерального штаба генерал A.A. Антонов и начальник оперативного отдела генерал С.М. Штеменко. Пока высшие советские руководители рассаживались, двери в кабинет премьера распахнулись, и появилась невысокая плотная фигура Сталина.

Одет он был просто: в горчичного цвета френч без каких-либо знаков различия и брюки с узкими красными лампасами, заправленные в мягкие черные сапоги. На левой груди единственное украшение: золотая звезда Героя Советского Союза на красной ленточке. В зубах зажата одна из его любимых трубок: британский «Данхилл».

Он не тратил время на церемонии. Как позже вспоминал Конев, «едва мы успели поздороваться, как Сталин начал говорить».[30]

Сталин задал Жукову и Коневу несколько вопросов о положении на фронте, а затем резко перешел к главному. Низким голосом, с характерным напевным грузинским акцентом, он тихо, но выразительно произнес: «Союзнички намереваются попасть в Берлин раньше Красной армии».

После небольшой паузы он сказал, что получил информацию об англо-американских планах, и, как стало ясно, «их намерения далеко не «союзнические». Сталин не упомянул о полученном накануне послании Эйзенхауэра и не назвал никаких других источников своей информации, лишь повернулся к генералу Штеменко: «Прочтите доклад».

Штеменко встал и объявил: «Армии Эйзенхауэра планируют окружить и уничтожить сосредоточенные в Руре вражеские войска, затем наступать на Лейпциг и Дрезден. Но как раз «по пути» они решили взять Берлин. Все это будет выглядеть как помощь Красной армии. Однако известно, что взятие Берлина до подхода советских войск является «главной целью Эйзенхауэра». По утверждению Штеменко, в Ставке (штабе Верховного главнокомандования Сталина) узнали, что «две союзнические воздушно-десантные дивизии в срочном порядке готовятся к десанту на Берлин».[31]

Конев, рассказывая об этом совещании, вспомнил, что план союзников, как описал его Штеменко, также включал наступление Монтгомери на север Рура «по самой короткой дороге, отделяющей Берлин от основных группировок британских войск», и закончил Штеменко словами: «Согласно всем данным, этот план — взять Берлин раньше Красной Армии — считается в англо-американском штабе абсолютно реалистичным, и подготовка к его осуществлению идет полным ходом».[32]

Когда Штеменко закончил военный анализ, Сталин повернулся к обоим маршалам: «Итак, кто будет брать Берлин? Мы или союзники?»

Конев с гордостью вспоминал, что первым ответил он: «Мы, и раньше англо-американцев».

Сталин взглянул на него, чуть-чуть улыбнулся. «Хорошо, — тихо сказал он и с тяжеловесным юмором добавил: — Такой вот вы парень?» И через мгновение Сталин, по воспоминаниям Конева, снова холодный и деловитый, обрушил на него град вопросов. Как именно Конев, находящийся на юге, готовится взять Берлин вовремя? Не окажется ли необходимой перегруппировка войск? Слишком поздно Конев заметил ловушку. Сталин снова взялся за старые трюки: сталкивание людей лбами. Однако Конев начал отвечать до того, как понял это. «Товарищ Сталин, — сказал он, — будут приняты все необходимые меры. Мы успеем перегруппироваться для штурма Берлина».

Именно этого момента ждал Жуков. «Можно мне сказать? — тихо, почти снисходительно спросил он, но не стал дожидаться ответа и кивнул Коневу. — Войскам 1-го Белорусского фронта перегруппировка не нужна. Они уже готовы. Мы нацелены прямо на Берлин. Мы находимся на кратчайшем расстоянии от Берлина. Мы возьмем Берлин».

Сталин молча смотрел на маршалов. Снова на его лице мелькнула улыбка. «Очень хорошо, — кротко сказал он. — Вы оба останетесь в Москве и вместе с Генеральным штабом разработаете ваши планы. Я жду их готовыми через сорок восемь часов. Затем, когда планы будут одобрены, вы вернетесь на фронт».

Обоих маршалов потрясло малое время, отведенное на подготовку планов. До того момента они полагали, что. дата штурма Берлина — где-то начало мая. Теперь стало ясно, что Сталин собирается наступать на недели раньше. Для Конева в особенности это была отрезвляющая мысль. Хотя у него и был предварительный план, который, как он верил, приведет его в Берлин раньше Жукова, ничто не было отражено на бумаге. Сейчас он с отчаянием понял, какие огромные проблемы материально-технического обеспечения он должен быстро решить. Все виды боевой техники и припасов должны стремительно направляться к линии фронта. Хуже того, Коневу не хватало войск.

После боев в Верхней Силезии значительная часть его сил все еще была разбросана южнее. Их надо немедленно передислоцировать, а это вызовет колоссальную проблему с транспортом.

Жуков, слушая Сталина, встревожился не меньше Конева. Хотя его штабные офицеры готовились к штурму, до полной готовности было еще далеко. Его армии стояли на нужных позициях, но он тоже еще подвозил к фронту припасы, и технику, и свежие войска, пополняя свои потрепанные армии. Некоторые из его дивизий, обычно насчитывавшие от девяти до двенадцати тысяч человек, теперь уменьшились до трех с половиной тысяч. Жуков понимал невероятную сложность Берлинской операции и хотел быть готовым к любому повороту событий. Его разведка доложила, что «сам город и его окрестности тщательно подготовлены к серьезной обороне. Каждая улица, площадь, перекресток, здание, канал и мост являются частью общей обороны…». Теперь, если он хочет опередить западные войска, все действия придется ускорить. Как скоро он сможет начать наступление? Именно на этот вопрос ждал ответа Сталин… и быстрого ответа.

Когда совещание закончилось, Сталин снова заговорил с обоими маршалами. В его голосе не было теплоты, лишь резкость: «Я должен сказать вам, что даты начала ваших операций привлекут наше особое внимание».

Снова эксплуатировалось соперничество двух командующих, всегда готовое вспыхнуть с новой силой. Коротко кивнув всем присутствующим, Сталин развернулся и покинул зал.

Теперь, приведя свои планы в действие, советский премьер должен был решить еще одну важную задачу: «тщательно продумать ответ на телеграмму Эйзенхауэра».

Сталин начал работать над черновиком. К восьми часам вечера ответ был закончен и отправлен: «Я получил вашу телеграмму 28 марта. Ваш план отрезать немецкие войска, соединившись… с советскими войсками, всецело совпадает с планом Советского Верховного командования». Сталин всецело согласился с тем, что войска должны соединиться в районе Лейпциг — Дрезден, так как «главный удар Советских войск» будет нанесен «в том направлении». Дата наступления Красной армии? Сталин уделил этому вопросу особое внимание. «Приблизительно вторая половина мая».

Самым важным в его ответе был третий абзац, в котором он пытался создать впечатление, что не интересуется германской столицей: «Берлин потерял свою прежнюю стратегическую важность». На самом деле Сталин даже заявил, что значение Берлина теперь настолько мало, что «Советское Верховное командование планирует выделить на Берлинское направление второстепенные войска».

Уинстон Черчилль совещался с британскими начальниками штабов почти всю вторую половину дня. Он был смущен и расстроен. Смущен потому, что послание Эйзенхауэра было искажено в процессе передачи. Одно предложение в полученной Черчиллем телеграмме гласило: «Монтгомери будет отвечать за задачи патрулирования…»

Черчилль резко ответил, что, по его мнению, войскам его величества «отводится… неожиданно ограниченная сфера действий». Озадаченный Эйзенхауэр радировал в ответ: «Я встревожен, если не сказать, что оскорблен… Ни о чем подобном я даже не думал и полагаю, что мой доклад… не оставит в этом никакого сомнения».

Оказалось, что Эйзенхауэр вовсе не использовал слово «патрулирование». Он сказал «эти задачи», но каким-то образом его слова были искажены. Черчилля опечалил этот инцидент; хотя и незначительный, он усилил растущую неразбериху.

Вовсе не таким незначительным, по мнению премьер-министра, было неизменное равнодушие американцев к Берлину. С целеустремленностью, характеризовавшей его всю жизнь, Черчилль взялся за обе проблемы — взаимоотношения союзников и Берлин — одновременно. В длинной телеграмме больному Рузвельту — его первой телеграмме ФДР (Франклин Делано Рузвельт. — Пер.) после начала разногласий из-за «SCAF 252» — премьер-министр наконец-то высказал полное доверие Эйзенхауэру. Затем, «покончив с недоразумениями между самыми преданными друзьями и союзниками, которые когда-либо сражались бок о бок», — Черчилль стал втолковывать Рузвельту важность захвата немецкой столицы. «Ничто другое не окажет такой психологический эффект, не приведет в такое отчаяние немецкие войска… как падение Берлина, — доказывал он.

— Это будет высший сигнал поражения… Если (русские) возьмут Берлин, не создастся ли у них преувеличенное впечатление, что они внесли подавляющий вклад в общую победу, и не приведет ли их это к умонастроению, которое в будущем вызовет серьезные и колоссальные трудности? Поэтому я считаю, что с политической точки зрения… если Берлин окажется в пределах нашей досягаемости, нам несомненно следует взять его…»

На следующий день, когда Черчилль получил копию послания Сталина Эйзенхауэру, его озабоченность стала еще сильнее. Премьер-министр счел содержание послания очень подозрительным. В 10.45 в тот вечер он радировал Эйзенхауэру: «Я все более проникаюсь важностью захвата Берлина. Эту возможность может представить нам ответ из Москвы вам. В его третьем абзаце говорится: «Берлин потерял свою прежнюю стратегическую важность». Это следует понимать в свете тех политических аспектов, которые я упоминал». Черчилль пылко добавил, что теперь он считает «чрезвычайно важным пожать руки русским как можно дальше на востоке…».

Несмотря ни на что, решимость Черчилля завоевать Берлин не ослабла, и он все еще сохранял оптимизм. Закончил он телеграмму Эйзенхауэру так: «До назначенной Сталиным даты основного наступления на Западе много что может случиться». Его главная надежда теперь состояла в том, что наступательный порыв и энтузиазм союзников доведут войска до Берлина раньше назначенной Сталиным даты.

Работая круглосуточно в сталинском штабе, маршалы Жуков и Конев ко вторнику 3 апреля, через 48 часов, как и было приказано, подготовили свои планы и снова встретились со Сталиным.

Первым докладывал Жуков. Он столько месяцев обдумывал это наступление, что знал все предполагаемые передвижения 1-й Белорусской группы армий как свои пять пальцев. Он сказал, что штурм должен начаться до рассвета с плацдарма длиной 44 километра за Одером к западу от Кюстрина — прямо напротив Берлина.

Вспомогательные наступления на севере и юге поддержат этот удар.

Материально-техническое обеспечение плана Жукова ошеломляло. Не менее четырех полевых и двух танковых армий будет брошено в главное наступление и по две армии — в каждое из вспомогательных. С учетом вспомогательных войск в распоряжении Жукова будет 768 100 человек. Исключая всякую случайность, Жуков надеялся обеспечить Кюстринский плацдарм 250 артиллерийскими орудиями на каждый километр — примерно одна пушка на каждые тридцать футов фронта! Он планировал начать штурм ошеломляющим огневым валом из 11 000 орудий, не считая минометов меньшего калибра.

Жуков перешел к своей любимой части плана — разработанной им нешаблонной и эксцентричной военной хитрости, призванной сбить с толку врага. Он начнет наступление в темноте, направив на вражеские позиции свет 140 мощных зенитных прожекторов, таким образом ослепив и деморализовав немцев. Он вполне убежден, что его план приведет к бойне.

План Конева был не менее поразительным и, благодаря пожиравшему маршала честолюбию, более сложным и запутанным. Как он позднее скажет: «Берлин был для нас столь желанной целью, что все — от солдата до генерала — хотели увидеть Берлин своими собственными глазами. Это было и мое страстное желание… я был переполнен им».

Факт оставался фактом: даже некоторые передовые части Конева находились более чем в 75 милях от города. Конев рассчитывал на скорость продвижения. Он искусно собрал свои танковые армии на правом флаге, чтобы после прорыва бросить их на северо-запад, ударить по Берлину и, вероятно, проскользнуть в город, опередив Жукова. Эту идею он вынашивал неделями. Теперь, в свете доклада Жукова, он не спешил раскрывать свои планы и начал с оперативных деталей. По его планам предполагалось форсировать Нейсе под защитой плотной дымовой завесы, поставленной низко летящими эскадрильями истребителей. Он планировал бросить в наступление пять полевых и две танковые армии — 511 700 человек. Удивительно, но и он предложил ту же плотность артиллерийского огня, что и Жуков, — 250 орудий на километр фронта — и намеревался извлечь из этого еще большую пользу. «В отличие от моего соседа, — вспоминал Конев, — я планировал подвергать вражеские позиции массированному артиллерийскому обстрелу в течение двух часов тридцати пяти минут».

Конев остро нуждался в подкреплениях. В то время как у Жукова на Одере стояло восемь армий, у Конева на Нейсе их было только пять. Чтобы воплотить в жизнь свой план, он нуждался еще в двух. После обсуждения Сталин согласился дать ему 28-ю и 31-ю армии, так как «линии фронта в Балтике и Восточной Пруссии сократились». Однако, пока эти армии достигнут 1-го Украинского фронта, отметил Сталин, пройдет много времени: транспорта не хватает. Конев решил рискнуть и сказал Сталину, что может начать штурм, когда подкрепления еще будут в пути, и бросит их в бой, как только они появятся. Выслушав оба предложения, Сталин оба их и одобрил, однако возложил на Жукова ответственность за взятие Берлина. После этого Жукову предстояло направиться к Эльбе. Конев должен был начать наступление в тот же день, что и Жуков, уничтожить врага на южных окраинах Берлина, а затем повернуть свои армии на запад, чтобы встретиться с американцами. Третья советская группа армий маршала Рокоссовского, 2-й Белорусский фронт, сосредоточившись вдоль нижнего Одера и до морского побережья к северу от Жукова, не будет задействована в штурме Берлина. Рокоссовский с его 314 000 человек начнет наступление через Северную Германию навстречу британцам позднее.

Численность всех трех русских армейских группировок будет насчитывать 15 938 000 человек.

Казалось, что в штурме Берлина Коневу отведена второстепенная роль, но затем, наклонившись над лежавшей на столе картой, Сталин провел разделительную линию между «жуковской» и «коневской» группами армий. Это была любопытная граница. Начиналась она с востока русского фронта и бежала ровнёхонько до городка XVI века Люббен на Шпре примерно в 65 милях юго-восточнее Берлина. Рука Сталина неожиданно остановилась. Если бы он продолжил линию прямо через Германию, отметив таким образом границу, которую Конев не должен пересекать, то уничтожил бы шанс армий 1-го Украинского фронта на участие в штурме Берлина. Конев возликовал: хотя Сталин ничего не сказал, он дал понять, что оставляет командующему фронтом возможность проявить инициативу. Без единого слова войскам Конева было дано добро на штурм Берлина… если у него хватит сил. Коневу казалось, что Сталин прочитал его мысли и практически объявил о начале состязания. На том совещание и закончилось.

Планы маршалов немедленно были включены в официальные директивы. На следующее утро командующие-соперники с приказами в руках отправились на затянутый туманом московский аэродром. Обоим не терпелось побыстрее добраться до своих штабов.

Согласно полученным приказам, они должны были начать наступление на целый месяц раньше той даты, которую Сталин назвал Эйзенхауэру. По причинам секретности письменные директивы не были датированы, но Сталин устно назвал дату Жукову и Коневу. Штурм Берлина начнется в понедельник 16 апреля.

В то время, когда Жуков и Конев лихорадочно готовились швырнуть тринадцать армий — более миллиона солдат — на Берлин, у Адольфа Гитлера случилась одна из его знаменитых вспышек интуиции. Сосредоточение русских армий в Кюстрине, прямо напротив столицы, — всего лишь отвлекающий удар, решил он. Основное советское наступление будет нацелено на Прагу на юге, а не на Берлин. Только один из гитлеровских генералов обладал столь же поразительной интуицией: генерал-полковник Фердинанд Шернер, командующий группой армий «Центр» на южном фланге Хейнрици, также видел насквозь русскую мистификацию. «Мой фюрер, — предупредил Шернер, — это уже было в истории. Вспомните слова Бисмарка: «Кто владеет Прагой, владеет Европой». Гитлер согласился. Жестокий Шернер, фаворит фюрера и самый средненький из немецких генералов, быстро сделал карьеру и получил звание фельдмаршала. В то же время Гитлер издал роковой приказ. В ночь на 5 апреля он приказал отвести на юг четыре из закаленных бронетанковых соединений Хейнрици — ту самую силу, с помощью которой Хейнрици надеялся замедлить русское наступление.

Автомобиль генерал-полковника Хейнрици медленно пробирался по засыпанным обломками улицам Берлина к имперской канцелярии, где должно было состояться торжественное совещание, о котором Гитлер объявил девять дней назад. Сидя на заднем сиденье рядом с начальником оперативного отдела своего штаба полковником Айсманом, Хейнрици пристально смотрел на выжженные, почерневшие улицы. За последние два года он лишь второй раз был в городе и не мог поверить собственным глазам. Ни за что на свете он не узнал бы в этих руинах Берлин.

В нормальных условиях поездка от его штаба до имперской канцелярии заняла бы около полутора часов, но они ехали уже почти три часа. Завалы на дорогах снова и снова заставляли отправляться в сложные объезды. Даже по главным магистралям часто нельзя было проехать. Повсюду безумно наклонившиеся здания грозили рухнуть в любой момент, создавая опасность на всех улицах. Вода лилась потоками или потихоньку журчала из огромных бомбовых воронок; из разорванных газовых магистралей рвались факелы, и по всему городу целые районы были огорожены и отмечены предупреждающими объявлениями: «Achtung! Minen!» — «Осторожно! Мины!» — так помечались места неразорвавшихся авиафугасов. Хейнрици с горечью сказал Айсману: «Так вот куда мы в конце концов пришли — к морю обломков».

Хотя здания по обе стороны Вильгельмштрассе были разрушены, на имперской канцелярии виднелись лишь осколочные шрамы. Даже безупречно одетые часовые-эсэсовцы казались такими же, как всегда. Они молодцевато встали по стойке «смирно», когда Хейнрици и Айсман входили в здание. Несмотря на задержки, генерал прибыл вовремя.

Совещание с Гитлером было назначено на три часа дня, и Хейнрици много думал о нем в прошедшие дни. Он намеревался сказать Гитлеру и его окружению четко и откровенно — насколько это возможно — правду о положении группы армий «Висла».

Хейнрици прекрасно сознавал опасность подобного выступления, но, похоже, вероятные последствия его не тревожили. Айсман, напротив, был сильно встревожен.

Как он сказал впоследствии, «мне казалось, что Хейнрици планирует массированную атаку на Гитлера и его советников, а лишь очень немногим удавалось после этого уцелеть».

В главном холле офицер СС в безупречно белом кителе и черных брюках, заправленных в до блеска начищенные кавалерийские сапоги, поздоровался с Хейнрици и сообщил, что совещание состоится в бункере фюрера. Хейнрици уже слышал об огромном лабиринте подземных сооружений под канцелярией, соседними зданиями и огороженными садами позади них, однако никогда там не бывал. Вслед за проводником он и Айсман спустились в подвал и вышли в сады. Хотя фасад имперской канцелярии не пострадал, территории позади здания был нанесен серьезный ущерб.

Когда-то здесь были прекрасные сады с комплексом фонтанов, сейчас исчезли и фонтаны, и чайный павильон Гитлера, и оранжереи. Открывшаяся перед Хейнрици картина напоминала поле битвы с «огромными воронками, грудами бетона, расколотыми статуями и вырванными с корнем деревьями». В покрытых сажей стенах рейхсканцелярии на месте окон «зияли огромные черные дыры».

При виде этих разрушений Айсману вспомнилась строчка из «Проклятия Зингера», баллады немецкого поэта-романтика XIX века Уланда: «Лишь одна высокая колонна расскажет об ушедшей славе; но и она может вдруг упасть». Хейнрици высказался более прозаично. «Подумать только, — тихо сказал он Айсману, — три года назад Гитлер властвовал над всей Европой от Волги до Атлантики, а сейчас сидит в норе под землей».

Они пересекли сады и подошли к вытянутому бункеру, охраняемому двумя часовыми. Проверив документы, часовые открыли перед офицерами тяжелую стальную дверь.

Хейнрици навсегда запомнил момент, когда дверь с лязгрм закрылась за ними: «Мы попали в невероятный подземный мир». Хейнрици и Айсман спустились по бетонной винтовой лестнице, и два молодых офицера СС ввели их в ярко освещенный вестибюль. Там они вежливо забрали шинели и с такой же вежливостью обыскали посетителей.

Особое внимание эсэсовцев привлек портфель Айсмана: именно в портфеле лежала взрывчатка, чуть не покончившая с Гитлером в июле 1944 года. С тех пор элитные охранники не позволяли никому приближаться к фюреру без предварительного обыска.

Хейнрици, несмотря на извинения эсэсовцев, кипел от негодования. Айсману было «стыдно, что с немецким генералом обращаются подобным образом». После обыска их провели в длинный узкий коридор, разделенный на две секции. Первая была превращена в удобное помещение для отдыха. Лампы в куполообразных плафонах придавали светло-бежевым оштукатуренным стенам желтоватый оттенок. Восточный ковер явно принесли из большей по размеру комнаты канцелярии: его края с обеих сторон были подвернуты.

Хотя помещение было комфортабельным, мебель была разномастной. Самые разные стулья: одни простые, другие обиты дорогими тканями. К одной из стен придвинут узкий дубовый стол. На стенах — несколько больших картин, написанных маслом: пейзажи немецкого архитектора и художника Шинкеля. Справа от входа — открытая дверь в маленький конференц-зал, где должно было состояться совещание. Хейнрици мог только догадываться о размерах и глубине бункера фюрера. Судя по увиденному, бункер был относительно просторным: по обе стороны всего коридора виднелись двери, ведущие в другие помещения. Из-за низких потолков, узких металлических дверей и отсутствия окон создавалось впечатление коридора на маленьком корабле, правда, Хейнрици прикинул, что они находятся по меньшей мере в сорока футах под землей.

Почти сразу же появился высокий, элегантный офицер СС, личный адъютант и телохранитель Гитлера полковник Отто Гюнше. Он любезно спросил вновь прибывших, как они доехали, и предложил освежиться. Хейнрици взял чашку кофе.

Вскоре начали прибывать другие участники совещания. Адъютант Гитлера генерал Вильгельм Бургдорф приветствовал их, как вспоминает Айсман, «бормоча что-то насчет успеха». Затем появился фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба ОКБ, следом Гиммлер, адмирал Карл Дениц и человек, считавшийся ближайшим доверенным лицом Гитлера, Мартин Борман. По словам Айсмана, «все громко приветствовали нас. Глядя на них, я искренне гордился моим командиром. Со знаменитой военной выправкой, серьезный и сдержанный, он смотрелся солдатом с головы до пят среди придворных ослов».

Айсман заметил, как напрягся Хейнрици, когда Гиммлер направился к нему, а затем генерал проворчал под нос: «Ноги его никогда не будет в моем штабе. Если он когда-нибудь вдруг объявит о визите, предупредите меня, чтобы я успел сбежать. Меня от него тошнит». И действительно, когда Гиммлер втянул Хейнрици в разговор, тот казался очень бледным.

В этот момент в помещение вошел генерал Ганс Кребс, преемник Гудериана, и, завидев Хейнрици, тут же направился к нему. Утром того дня Хейнрици узнал от Кребса о переводе его самых важных бронетанковых соединений в группу армий Шернера. Хотя Хейнрици и винил Кребса за то, что тот не слишком энергично протестовал против этого решения, сейчас он вел себя с новым начальником штаба ОКХ почти вежливо. По крайней мере, он был избавлен от болтовни с Гиммлером.

Кребс, как обычно, был дипломатичен и внимателен. Как он уверил Хейнрици, он не сомневается, что совещание пройдет отлично. Дениц, Кейтель и Борман подошли к ним и, выслушав мнение Хейнрици по некоторым проблемам, обещали поддержать его после доклада Гитлеру. Повернувшись к Айсману, Борман спросил:

— Каково ваше мнение о группе армий, учитывая ее прямое влияние на положение Берлина и Германии в целом?

Айсман потерял дар речи. При том что русские находятся всего лишь в 38 милях от столицы, а союзники сломя голову несутся по Германии с запада, вопрос граничил с безумием. Он резко ответил:

— Ситуация серьезная. Вот почему мы здесь. Борман успокаивающе похлопал его по плечу: — Не следует так волноваться. Фюрер наверняка окажет вам помощь. Вы получите все войска, какие потребуются.

Айсман вытаращил глаза. И откуда, по мнению Бормана, возьмутся эти войска? На мгновение его охватило неприятное чувство, что он и Хейнрици — единственные психически здоровые люди в том помещении.

Все больше и больше офицеров гуськом входили в уже битком набитый коридор.

Начальник оперативного штаба Гитлера генерал Альфред Йодль, необщительный и невозмутимый, прибыл вместе со своим заместителем; начальник штаба люфтваффе генерал Карл Коллер и начальник отдела штаба ОКБ, отвечающий за материально-техническое обеспечение и пополнение, генерал-майор Вальтер Буле вошли вместе. Почти каждого сопровождал адъютант, ординарец или заместитель. Шум и толчея напоминали Айсману пчелиный рой.

В заполненном коридоре Хейнрици теперь стоял молча, бесстрастно прислушиваясь к громким разговорам. По большей части это была болтовня, пустая и неуместная.

Атмосфера в бункере была удушающей и нереальной. Хейнрици с тревогой понимал, что люди, окружающие Гитлера, унеслись в мир грез, где, как они убедили себя, свершится какое-нибудь чудо и предотвратит катастрофу. Пока они ждали человека, который, как они верили, сотворит это чудо, в коридоре почувствовалось новое движение. Генерал Бургдорф поднял руки высоко над головой, призывая собравшихся к молчанию. «Господа, господа, — воскликнул он, — фюрер идет».

«Густав! Густав!» Радиоприемники с жаром повторяли предупреждающий код для Темпельхофа, к которому приближались самолеты. На радиостанциях, расположенных вдоль U-бана, надрывались громкоговорители: «Опасность 15!» Начиналась еще одна массированная бомбежка города.

Земля взорвалась. Осколки стекла вспороли воздух. Глыбы бетона обрушились на улицы, пылевые вихри закружились в сотнях мест, накрывая город темно-серым удушающим облаком. Мужчины и женщины мчались, обгоняя друг друга и спотыкаясь, почти на ощупь пробираясь в убежища. У самого входа в бомбоубежище Рут Дикерман подняла глаза и увидела, как небо заполняется бесконечными волнами бомбардировщиков. На заводе «Крупп и Дракенмюллер» Жак Делоне выронил омерзительный обрубок человеческой руки, который он только что выковырял из поврежденного в бою, предназначенного для ремонта танка, и бросился к убежищу.

На Аллее победителей (Sieges Allee) покачнулись и застонали на своих пьедесталах мраморные статуи правителей Бранденбургско-Прусского государства. Распятие, высоко поднятое правителем XII века маркграфом Бранденбургским Альбрехтом Медведем, разбилось вдребезги о бюст его знаменитого современника епископа Отгона Бамбергского. Рядом на площади Скагеррак, не успев снять с дерева качающееся тело самоубийцы, побежали в укрытие полицейские.

Зажигательные бомбы прошили крышу крыла «Б» Лехртерштрасской тюрьмы, и на третьем этаже вспыхнула дюжина магниевых костров. Выпущенные из камер узники таскали ведра с песком, отчаянно сражаясь с огнем и задыхаясь в ядовитом дыму.

Двое мужчин вдруг бросили работу. Узник из камеры 244 уставился на узника из камеры 247. Потом они обнялись. Братья Герберт и Курт Косни обнаружили, что уже много дней сидят на одном и том же этаже.

В Панкове, на кухне двухкомнатной квартирки первого этажа, где прятались у Мерингов Велтлингеры, Зигмунд обнимал рыдающую жену Маргарет. «Если так будет продолжаться, — выкрикнул он, пытаясь перекрыть грохот зениток, — даже евреи смогут открыто ходить в убежища. Все так боятся бомб, что никому не до нас».

Четырнадцатилетний Рудольф Решке едва успел увидеть блеснувшие серебром самолеты (они были слишком далеко для опасной игры в пятнашки), как мать истерически завопила и потащила его в подвал, где уже дрожала от страха и ревела его девятилетняя сестра Криста. Все убежище ходило ходуном. С потолка и стен сыпалась штукатурка, замигали и погасли лампочки. Фрау Решке и Криста начали молиться вслух, а через минуту к их молитве «Отче наш» присоединился и Рудольф.

Семейство Решке пережило много налетов, но ни один не был таким ужасным, как этот. Фрау Решке, обняв обоих детей, зарыдала. Рудольф прежде редко слышал плач матери, хотя знал, что она часто тревожится, тем более что его отец на фронте. Вдруг Рудольф рассердился на самолеты, ведь они напугали его мать, и в первый раз он испугался сам. С некоторым смущением он понял, что тоже плачет.

Мать не успела удержать его; Рудольф вырвался из подвала, взбежал по лестнице на первый этаж в квартиру и прямиком направился в свою комнату, где хранилась коллекция игрушечных солдатиков. Он выбрал самую внушительную с четкими чертами, нарисованными на фарфоровом лице, затем пошел в кухню и взял мамин тяжелый топорик для рубки мяса. Забыв о воздушном налете, Рудольф вышел во двор, положил куклу на землю и одним ударом отсек ей голову. «Вот!» — сказал он и отступил назад. Не вытирая слез, он без сожаления смотрел на отрубленную голову Адольфа Гитлера.

Шаркая и подволакивая левую ногу, не в силах сдержать дрожь левой руки, он вошел в коридор бункера. При росте 5 футов 8,5 дюйма — ссутулившийся и как-то скрученный влево — он казался гораздо меньше. Глаза, которые поклонники когда-то называли «магнетическими», покраснели и лихорадочно блестели, как будто он не спал несколько дней. Одутловатое, посеревшее лицо покрылось пятнами. В правой руке болтались очки с бледно-зелеными стеклами, и яркий электрический свет явно его беспокоил. Несколько секунд он без всякого выражения смотрел на генералов, взметнувших руки в нацистском приветствии и отчеканивших «Хайль Гитлер!».[33]

Коридор был так забит людьми, что Гитлер с трудом протиснулся к маленькому конференц-залу. Айсман заметил, что, как только фюрер прошел, все вновь заговорили, хотя он ожидал почтительного молчания. Что касается Хейнрици, то облик фюрера его просто шокировал. Гитлер «выглядел, как человек, которому осталось жить не больше суток. Он был ходячим трупом».

Медленно, словно страдая от боли во всем теле, Гитлер прошаркал к своему месту во главе стола и, к удивлению Айсмана, свалился в кресло «как мешок, не издав ни слова, и сидел в прострации, бессильно опустив руки на подлокотники». Кребс и Борман сели за спиной Гитлера на скамью у стены. Оттуда Кребс представил Хейнрици и Айсмана. Гитлер вяло пожал руки им обоим Хейнрици «едва ощутил прикосновение руки фюрера и не почувствовал ответного пожатия».

Из-за небольших размеров помещения не все могли сесть, и Хейнрици остался стоять слева от фюрера, а Айсман — справа. Кейтель, Гиммлер и Дениц сели напротив.

Остальные остались в коридоре. К изумлению Хейнрици, они продолжали болтать, правда слегка приглушив голоса. Кребс начал совещание.

— Для того чтобы командующий, — он взглянул на Хейнрици, — смог как можно быстрее вернуться в свою группу армий, предлагаю немедленно выслушать его доклад.

Гитлер кивнул, надел свои зеленые очки и жестом приказал Хейнрици начинать.

В своей взвешенной и обстоятельной манере генерал сразу перешел к главному.

Обведя взглядом каждого из сидящих за столом, он посмотрел на Гитлера:

— Мой фюрер, я должен сообщить вам, что враг готовится наступать с необычайной мощью. В данный момент вражеские войска сосредотачиваются с юга Шведта до юга Франкфурта.

На столе лежала личная карта Гитлера, и Хейнрици медленно провел пальцем вдоль находящегося под угрозой участка Одерского фронта длиной миль 75, отмечая пункты, где ожидал самых мощных ударов: Шведт, район Врицена, окрестности Кюстринского плацдарма и участок южнее Франкфурта. Генерал не сомневался, что «главной атаке подвергнется 9-я армия Буссе», обороняющая центр фронта, а также «южный фланг 3-й бронетанковой армии фон Мантейфеля вокруг Шведта».

Хейнрици подробно описал, как манипулировал своими войсками, чтобы подготовить 9-ю армию Буссе к ожидаемому нападению русских. Однако из-за необходимости усилить Буссе пострадал фон Мантейфель. Часть фронта 3-й танковой армии теперь удерживали далеко не такие стойкие войска: пожилые фольксштурмовцы, несколько венгерских соединений и дивизии русских перебежчиков под командованием генерала Андрея Власова, надежность которых была весьма спорной. Затем Хейнрици решительно заявил:

— Если 9-я армия сейчас в лучшей форме, чем была, то 3-я танковая армия вообще не в состоянии сражаться. Потенциал войск фон Мантейфеля, во всяком случае в центральном и северном секторах его фронта, низок. У них нет никакой артиллерии. Зенитные орудия не могут заменить артиллерийские и, в любом случае, даже для них боеприпасов недостаточно.

Кребс поспешно вмешался:

— 3-я танковая армия скоро получит артиллерию.

Хейнрици молча склонил голову — он поверит Кребсу, когда своими глазами увидит пушки. Продолжая, как будто его и не перебивали, генерал объяснил Гитлеру, что 3-я бронетанковая обязана своей нынешней безопасностью только одному — разливу Одера.

— Я должен предупредить вас, — сказал он, — что мы можем терпеть слабость 3-й танковой, только пока не сойдет вода. Как только уровень воды понизится, русские немедленно пойдут в наступление.

Все присутствующие внимательно и с некоторой тревогой слушали доклад Хейнрици.

Такая откровенность на совещаниях Гитлера была необычной; большинство офицеров представляли свои успехи и умалчивали о неудачах. После отъезда Гудериана никто не говорил столь откровенно, а ведь это было только начало. Хейнрици перешел к гарнизону, обороняющему Франкфурт-на-Одере. Когда-то Гитлер объявил этот город крепостью, как и злосчастный Кюстрин. Хейнрици хотел сдать Франкфурт, понимая, что гарнизон приносится в жертву гитлеровской «крепостной» мании. Людей еще можно было спасти и выгоднее использовать в другом месте. Гудериан, придерживавшийся того же мнения относительно Кюстрина, был смещен.

Хейнрици мог разделить его судьбу за свои сегодняшние возражения, однако он считал, что, как командующий «Вислы», несет ответственность за Франкфуртский гарнизон и не имеет права бояться возможных последствий. Потому он и затронул этот вопрос.

— Один из самых слабых участков фронта 9-й армии, — начал он, — вокруг

Франкфурта. Численность гарнизона и количество боеприпасов очень малы. Я полагаю, что нам следует отказаться от обороны Франкфурта и вывести войска.

Гитлер вдруг поднял глаза и впервые с начала совещания открыл рот.

— Я отвергаю это предложение, — резко сказал он.

До этого момента Гитлер не только молчал, но и не шевелился, как будто все ему было абсолютно безразлично. У Айсмана создалось впечатление, что фюрер даже не слушает. Сейчас же Гитлер словно вдруг «проснулся и начал выказывать живейший интерес». Он стал расспрашивать о численности гарнизона, запасах, амуниции и даже, по какой-то непостижимой причине, о дислоцированной во Франкфурте артиллерии. Хейнрици отвечал, шаг за шагом обосновывая свою точку зрения. Он брал у Айсмана сводки и статистические данные и раскладывал их на столе перед фюрером. Гитлер смотрел на документы, и казалось, они производили на него впечатление. Почувствовав свой шанс, Хейнрици сказал тихо, но убежденно:

— Мой фюрер, я действительно верю, что сдача Франкфурта была бы мудрым шагом.

К удивлению большинства присутствующих, Гитлер, повернувшись к шефу ОКХ, сказал:

— Кребс, я считаю мнение генерала по Франкфурту разумным. Разработайте необходимые приказы по группе армий и дайте их мне сегодня.

В воцарившемся ошеломленном молчании рокот голосов в коридоре показался чрезмерно громким. Айсман почувстовал еще большее уважение к Хейнрици. «Сам Хейнрици казался совершенно спокойным, — вспоминал он, — однако он кинул на меня взгляд, который я расценил, как «Ну, мы победили». Однако победа оказалась призрачной.

В коридоре вдруг раздался громкий шум, и дверной проем маленького конференц-зала заполнила громоздкая фигура рейхсмаршала Германа Геринга. Пробившись в комнату, Геринг сердечно приветствовал присутствующих, энергично пожал руку Гитлеру и попросил прощения за опоздание. Он протиснулся к Деницу, и в неловкой тишине Кребс коротко пересказал ему доклад Хейнрици. Когда Кребс закончил, Геринг поднялся, и, упершись обеими руками в стол с картой, наклонился к Гитлеру, как будто собирался прокомментировать происходящее. Однако вместо этого он широко улыбнулся и весело заявил:

— Я просто должен рассказать вам об одном из моих посещений 9-й парашютной дивизии…

Больше ему ничего не удалось сказать. Гитлер вдруг резко выпрямился в кресле, затем вскочил на ноги. Слова хлынули из его рта таким бурным потоком, что почти невозможно было разобрать их смысл. «Прямо на наших глазах, — вспоминал Айсман, — он впал в неистовство».

Ярость фюрера не имела никакого отношения к Герингу. Он разразился обвинениями в адрес своих советников и генералов, якобы не понимающих его тактики использования крепостей.

— Снова и снова, — вопил он, — крепости выполняли свое предназначение в этой войне. Вспомним Позен, Бреслау и Шнейдемюль. Сколько русских войск мы там связали? И как трудно было захватить эти крепости! Все их удерживали до последнего защитника! История доказала мою правоту и правильность моего приказа защищать каждую крепость до последнего человека! — Затем, глядя прямо в глаза Хейнрици, Гитлер завизжал: — Вот почему Франкфурт сохранит свой статус крепости!

Так же неожиданно, как началась, тирада закончилась. Но Гитлер, хотя и обмяк обессиленно в кресле, больше не мог сидеть спокойно. Айсману показалось, что фюрер совершенно не может себя контролировать. «Все его тело тряслось, — вспоминал Айсман. — Он дико размахивал кулаками, сжимавшими карандаши. Карандаши ломались о подлокотники кресла. Создавалось впечатление, что Гитлер душевнобольной. Все это казалось нереальным — особенно мысль о том, что судьба всего народа находится в руках этой человеческой развалины».

Несмотря на приступ гнева и внезапное изменение решения Гитлера по Франкфурту, Хейнрици упрямо не хотел сдаваться. Спокойно, терпеливо, как будто никакого припадка и не было, он снова повторил все свои доводы, подчеркивая все мыслимые причины, по которым следовало оставить Франкфурт. Дениц, Гиммлер и Геринг поддержали его, правда весьма формально. Трое самых могущественных из присутствовавших генералов хранили молчание. Как и предполагал Хейнрици, Кейтель и Йодль не вымолвили ни слова, и Кребс не высказался ни «за», ни «против».

Гитлер, совсем выдохшийся, лишь устало разводил руками, отвергая каждый аргумент. Затем с возродившейся живостью он потребовал характеристику командира Франкфуртского гарнизона полковника Билера.

— Это очень надежный и опытный офицер, неоднократно испытанный в сражениях, — ответил Хейнрици.

— Такой, как Гнейзенау? — рявкнул Гитлер, вспомнив генерала графа фон Гнейзенау, успешно оборонявшего крепость Кольберг против Наполеона в 1806 году.

Хейнрици сдержался и спокойно ответил, что «сражение за Франкфурт покажет, такой или нет». Гитлер раздраженно сказал:

— Хорошо, завтра пришлите Билера ко мне, чтобы я сам смог его оценить. Потом я решу, что делать с Франкфуртом.

Хейнрици подумал, что, проиграв свое первое сражение за Франкфурт, он и второе, по всей вероятности, не выиграет. Билер, невзрачный человек в очках с толстыми линзами, вряд ли произведет благоприятное впечатление на Гитлера.

Теперь, по мнению Хейнрици, приближался решающий момент совещания, и он пожалел, что не искушен в дипломатических тонкостях. Он знал лишь один способ выражать свои мысли; сейчас, как всегда, он говорил голую правду:

— Мой фюрер, я не думаю, что, когда начнется русское наступление, войска на Одерском фронте смогут оказать должное сопротивление сильно превосходящим силам противника.

Гитлер, все еще дрожавший, молчал. Хейнрици сообщил о недостаточной боеспособности своих войск, собранных из разных частей. Большая часть соединений необучена и неопытна или так разбавлена новобранцами, что является ненадежной. То же можно сказать и о многих командирах.

— Например, — объяснял Хейнрици, — меня тревожит 9-я парашютная дивизия. Почти все ее командиры и унтер-офицеры — бывшие чиновники, не умеющие и не привыкшие руководить боевыми частями.

Тут неожиданно рассвирепел Геринг:

— Мои парашютисты! Вы говорите о моих парашютистах! Лучше них никого нет! Я не желаю выслушивать эти унизительные замечания! Я лично гарантирую их боеспособность!

— Ваше мнение, герр рейхсмаршал, — ядовито заметил Хейнрици, — несколько пристрастно. Я не имею ничего против ваших войск, но знаю по собственному опыту, что необученные части, особенно те, которыми руководят неопытные офицеры, часто бывают так страшно шокированы артиллерийским обстрелом, что потом ни на что не годятся.

Подал голос Гитлер; теперь он говорил спокойно и внятно:

— Необходимо сделать все, чтобы подготовить эти соединения. Определенно до сражения еще есть время.

Хейнрици уверил, что в оставшееся время будут предприняты все возможные меры, однако добавил:

— Тренировки не дадут войскам опыта боевых действий, а именно этого им не хватает.

Гитлер отмахнулся от этой теории:

— Хорошие командиры обеспечат необходимый опыт, и, в любом случае, русские посылают в бой далеко не лучшие войска. Силы Сталина, — заявил Гитлер, — иссякают, и у него остались лишь солдаты-рабы, чьи возможности чрезвычайно ограниченны.

Какая невероятная дезинформация, подумал Хейнрици и решительно возразил:

— Мой фюрер, русские войска и боеспособны, и многочисленны. — Генерал понял, что пришло время довести до сознания фюрера правду об отчаянной ситуации: — Я должен сообщить вам, что после перевода бронетанковых соединений Шернеру все мои войска — хорошие и плохие — придется использовать на передовой. Резервов нет. Вообще никаких резервов нет. Выдержат ли войска артиллерийский обстрел, предваряющий наступление? Недолго, возможно. Однако в таком наступлении, какое мы ожидаем, каждая наша дивизия будет терять по батальону в день. Это означает, что по всему переднему краю мы будем терять войска со скоростью дивизия в неделю. Мы не можем позволить себе такие потери. Нам нечем их возместить. — Хейнрици умолк, отметил, что все не сводят с него глаз, и продолжил так же категорично: — Мой фюрер, реальность такова, что мы сможем продержаться в лучшем случае несколько дней. — Он обвел взглядом присутствующих. — А потом все закончится.

Воцарилась мертвая тишина. Хейнрици знал, что его цифры невозможно оспорить: все присутствовавшие были знакомы со статистикой потерь не хуже его самого. Разница заключалась лишь в том, что никто, кроме него, не желал об этом говорить.

Первым удушливую тишину нарушил Геринг:

— Мой фюрер, я немедленно предоставлю в ваше распоряжение 100 тысяч солдат люфтваффе. Они прибудут на Одерский фронт через несколько дней.

Гиммлер взглянул на Геринга, своего главного соперника, затем на Гитлера, будто оценивая реакцию фюрера, затем раздался его пронзительный голос:

— Мой фюрер, СС сочтет за честь отправить на Одерский фронт 25 тысяч бойцов.

Дениц сделал попытку обойти соперников. Он уже отправил Хейнрици дивизию моряков, а теперь заявил, что это еще не все:

— Мой фюрер, 12 тысяч моряков будут немедлено списаны с кораблей и переброшены на Одер.

Хейнрици изумленно смотрел на них. Они торговались, словно на аукционе, ставя на кон чужие жизни, бросая в бой неподготовленные, плохо экипированные части из своих личных резервов. Они взвинчивали цену не для спасения Германии, а для того, чтобы произвести впечатление на Гитлера. Аукционная лихорадка оказалась заразительной. Все заговорили хором, предлагая части, которые можно было бы высвободить для Одерского фронта. Кто-то задал вопрос о численности резервной армии, и Гитлер закричал: «Буле! Буле!»

Этот крик подхватила толпа ожидавших в коридоре генералов и адъютантов, уже перешедших от кофе к коньяку: «Буле! Буле! Где Буле?» Шум усилился, когда генерал-майор Вальтер Буле, ведавший в штабе вопросами материально-технического обеспечения и резервов, протиснулся через толпу в конференц-зал. Хейнрици лишь взглянул на него и с отвращением отвернулся. Буле был пьян и распространял алкогольные пары.[34]

Все остальные, включая Гитлера, казалось, ничего не заметили, или им было безразлично. Фюрер задал Буле несколько вопросов: о резервах, количестве солдат, стрелкового оружия и боеприпасов. Буле отвечал еле ворочая языком и довольно глупо, как подумал Хейнрици, но его ответы, похоже, удовлетворили Гитлера. Он понял из ответов Буле, что в так называемой резервной армии можно наскрести еще 13 000 человек.

Отпустив Буле, Гитлер повернулся к Хейнрици:

— Ну вот. У вас есть 150 тысяч человек — около двенадцати дивизий. Вот ваши резервы.

Аукцион закончился. Гитлер явно счел, что проблемы группы армий «Висла» разрешены. Однако в действительности он лишь купил Третьему рейху максимум двенадцать дней и, вероятно, за огромную цену в человеческих жизнях.

— Эти люди, — ровным голосом сказал Хейнрици, еле сдерживаясь, — не испытаны в боях. Они находились в тылу, в кабинетах, на кораблях, в ремонтных частях на базах люфтваффе… Они никогда не сражались на фронте. Они не видели ни одного русского.

— Я предоставляю боевых летчиков, — вмешался Геринг. — Они лучшие из лучших. Некоторые части участвовали в боях при Кассино — это войска, покрывшие себя славой. — Геринг раскраснелся, жарко и многословно убеждая Хейнрици. — Эти люди обладают железной волей, отвагой и — безусловно — опытом.

Дениц тоже разгневался.

— Говорю вам, — набросился он на Хейнрици, — экипажи боевых кораблей ни в чем не уступают вашим солдатам вермахта.

На мгновение Хейнрици потерял самообладание.

— А вам не кажется, что между морским и сухопутным сражениями существует огромная разница? — зло спросил он. — Я говорю вам, на фронте все эти люди будут уничтожены! Уничтожены! Если неожиданный взрыв Хейнрици и шокировал Гитлера, он это никак не показал. Пока другие кипели от злости, Гитлер казался все более спокойным.

— Хорошо, — сказал он. — Мы расположим эти резервные войска на тыловых позициях километрах в восьми позади линии фронта. Передовая примет на себя шоковый удар русского артобстрела, а резервы тем временем подготовятся к сражению и, если русские прорвутся, вступят в бой. Чтобы в случае прорыва русских отбросить их, вам потребуются бронетанковые дивизии. — Гитлер смотрел на Хейнрици, словно ожидал, что тот поймет, как все просто, и наконец перестанет спорить.

Хейнрици не считал ситуацию простой.

— Вы забрали у меня самые опытные и боеспособные бронетанковые соединения. Группа армий подала просьбу о их возвращении. — Хейнрици отчеканивал каждое слово. — Я должен вернуть их.

За спиной Хейнрици дернулся адъютант Гитлера Бургдорф и сердито зашептал ему в ухо:

— Заканчивайте! Вы должны закончить. Хейнрици не подчинился.

— Мой фюрер, — повторил он, не обращая внимания на Бургдорфа. — Я должен получить назад эти бронетанковые части.

Гитлер почти сконфуженно взмахнул рукой.

— Мне очень жаль, но я должен забрать их у вас. Ваши танки необходимее вашему южному соседу. Очевидно, что главное наступление русских нацелено не на Берлин. Наблюдается большая концентрация вражеских войск южнее вашего фронта в Саксонии. — Гитлер указал рукой на русские позиции на Одере. — Все это, — заявил он усталым, полным скуки голосом, — просто вспомогательное и отвлекающее наступление. Главный удар врага будет направлен не на Берлин, а туда. — Драматическим жестом Гитлер ткнул пальцем в Прагу. — Следовательно, группа армий «Висла» вполне сможет выдержать вспомогательное наступление.

Хейнрици недоверчиво уставился на Гитлера.[35]

Затем он перевел взгляд на Кребса; безусловно, начальнику генштаба ОКХ все это должно казаться таким же неразумным.

— Ничто из имеющейся у нас информации, — стал объяснять Кребс, — не указывает на то, что оценка ситуации фюрером неверна.

Ну что же, Хейнрици сделал все, что мог.

— Мой фюрер, — в заключение сказал он, — я принял все необходимые меры для подготовки войск к русской атаке. Я не могу считать эти 150 тысяч человек резервом. Я также никак не могу уменьшить те чудовищные потери, которые мы несомненно понесем. Мой долг — предупредить об этом. Я также считаю своим долгом сказать вам, что не могу гарантировать отражение атаки.

Гитлер вдруг оживился и, с трудом поднявшись на ноги, ударил кулаком по столу.

— Вера! — завопил он. — Вера и глубокая убежденность в успехе возместят все нехватки! Каждый командир должен быть уверен! Вы! — Он ткнул пальцем в Хейнрици.

— Вы должны излучать эту веру! Вы должны внушить эту веру вашим войскам!

Хейнрици не мигая смотрел на Гитлера.

— Мой фюрер, я должен повторить — мой долг повторить, что только надежда и вера не выиграют это сражение.

Опять за его спиной раздался шепот: «Заканчивайте! Заканчивайте!»

Но Гитлер даже не слушал Хейнрици.

— Говорю вам, генерал-полковник, — завопил он, — если вы чувствуете, что выиграете это сражение, оно будет выиграно, будет выиграно! Если внушить вашим войскам ту же веру, они добьются победы и величайшего военного успеха!

В последовавшем напряженном молчании побледневший Хейнрици собрал свои документы и передал их Айсману. Все в той же тишине оба офицера покинули помещение. В коридоре им сказали, что авианалет продолжается, и они остались ждать в оцепенении, почти не слыша продолжающейся вокруг болтовни.

Через несколько минут им разрешили покинуть бункер. Они поднялись по лестнице и вышли в сад. Там, в первый раз после того, как они вышли из конференц-зала, Хейнрици заговорил.

— Все бесполезно, — устало сказал он. — С тем же успехом можно пытаться стянуть луну на землю. — Он поднял глаза на тяжелые облака дыма, повисшие над городом, и тихо повторил: — Все напрасно. Все напрасно.[36]

В синих водах озера Кимзе, словно в колеблющихся зеркалах, отражались величественные сосновые леса, раскинувшиеся от предгорий до снеговой границы.

Тяжело опираясь на трость, Вальтер Венк смотрел на широкую панораму гор в нескольких милях от Берхтесгадена. Вид был необыкновенно прекрасным и мирным.

Хотя было лишь 6 апреля, повсюду пробивались первые цветы; снежные шапки на высоких вершинах стали уменьшаться и исчезать. Даже воздух был напоен весной.

Спокойная обстановка ускорила выздоровление бывшего начальника штаба Гудериана, самого молодого, сорокапятилетнего генерала вермахта.

В сердце Баварских Альп казалось, что война в тысячах миль отсюда. Кроме поправлявшихся после военных ранений или, как Венк, после несчастного случая, во всей округе не было видно солдат.

Хотя Венк еще был слаб, он явно шел на поправку. Учитывая серьезность аварии, удивительно, что он вообще остался жив. Ему явно повезло. 13 февраля в автокатастрофе он получил ранения головы и множественные переломы и находился в больнице почти шесть недель. Столько ребер было сломано, что он все еще носил хирургический корсет от груди до бедер. Он понимал, что война закончена, во всяком случае, ее печальный исход был совершенно очевиден. Он не верил, что Третий рейх проживет больше нескольких недель.

Хотя будущее Германии виделось мрачным, Венку было за что благодарить судьбу: его жена Ирмгард и их пятнадцатилетние близнецы сын Хельмут и дочь Зигрид были живы и здоровы и находились с ним в Баварии. С болезненной медлительностью Венк вернулся в живописную маленькую гостиницу, где все они жили. Когда он вошел в вестибюль, его встретила Ирмгард с известием: он должен немедленно позвонить в Берлин.

Ответивший на звонок адъютант Гитлера генерал Бургдорф сказал Венку, что на следующий день он должен явиться к Гитлеру в Берлин.

— Фюрер, — сообщил Бургдорф, — назначил вас командующим 12-й армией.

Венк был и удивлен и озадачен.

— 12-я армия? — переспросил он. — Это какая же?

— Вы все узнаете на месте, — ответил Бургдорф. Его ответ не удовлетворил Венка.

— Я никогда не слышал о 12-й армии, — настойчиво повторил он.

— 12-я армия находится в стадии организации, — раздраженно, как он всегда объяснял, сказал Бургдорф и повесил трубку.

Несколько часов спустя, уже в военной форме, Венк попрощался с встревоженной женой.

— Что бы ни случилось, оставайтесь в Баварии, — предупредил он. — Это самое безопасное место.

Затем, совершенно не представляя, какая задача ему будет поручена, он отправился в Берлин. Не пройдет и трех недель, как имя этого практически неизвестного генерала станет синонимом надежды для почти каждого берлинца.

Штабные офицеры привыкли к случающимся иногда вспышкам гнева, но в таком состоянии никто прежде Хейнрици не видел. Ярость командующего группой армий «Висла» разгоралась на глазах. Он только что выслушал доклад молодого полковника Билера, командира гарнизона «крепости» Франкфурта, о его визите к Гитлеру. Как и опасался Хейнрици, худой, очкастый офицер не соответствовал представлению Гитлера о нордическом герое. После нескольких неуместных замечаний Гитлер пожал молодому офицеру руку и отпустил его. Как только Билер покинул бункер, Гитлер приказал сменить командира Франкфуртского гарнизона. «Найдите кого-нибудь другого, — сказал фюрер Кребсу. — Билер точно не Гнейзенау!»

Генерал Буссе, в чью 9-ю армию входил гарнизон Франкфурта, услышал от Кребса о надвигающейся смене командира и немедленно информировал Хейнрици. Сейчас, когда Билер еще стоял у письменного стола разгневанный Хейнрици звонил Кребсу. Штабные офицеры молча наблюдали. Они научились оценивать меру разгневанности шефа по тому, что он барабанил пальцами по столешнице. Сейчас его правая рука яростно отбивала сигнал вечерней зори.

— Кребс, — рявкнул в трубку Хейнрици, — в моем кабинете полковник Билер. Я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали. Билер должен быть немедленно восстановлен в должности командира Франкфуртского гарнизона. Я сказал это Бургдорфу, а сейчас говорю вам. Я не приму никакого другого офицера. Вы понимаете? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — И вот еще что. Где Железный крест Билера? Он уже несколько месяцев ждет награждения. И сейчас он награду должен получить. Вы это понимаете?

— И опять не дал Кребсу ответить. — Так вот слушайте, Кребс. Если Билер не получит свой Железный крест, если Билера не восстановят в должности командира Франкфурта, я сложу с себя свое командование! Это вы понимаете? — Хейнрици продолжал в гневе барабанить по столу. — Я жду подтверждения по этому вопросу сегодня! Это ясно? — И он хлопнул трубкой по аппарату.

Кребс не издал ни слова.

Как вспоминал полковник Айсман, во второй половине дня 7 апреля «группа армий получила по телетайпу два сообщения из ставки фюрера. Первое — Билер остается командующим Франкфуртским гарнизоном; второе — он награжден Железным крестом».

Генерал Альфред Йодль, начальник штаба оперативного руководства Гитлера, в своем кабинете в Далеме ждал прибытия генерала Венка. Новый командующий 12-й армией только что покинул Гитлера, и теперь Йодль должен был подробно осведомить Венка о ситуации на Западном фронте. На письменном столе Йодля лежала стопка донесений фельдмаршала Альберта Кессельринга, главнокомандующего войсками запада.

С каждым часом вырисовывалась все более мрачная картина. Повсюду англо-американские войска прорывали фронт.

Теоретически 12-й армии предстояло стать западным щитом Берлина, удерживая 125 миль фронта вдоль нижней Эльбы и Мульде и не давая англо-американским войскам пробиться в город. Венк, как решил Гитлер, будет командовать армией из десяти дивизий, укомплектованных офицерами бронетанковых войск, фольксштурмовцами, кадетами, разными сборными группами и остатками разбитой в горах Гарца 11-й армии. Йодль был настроен скептически. Даже если это войско будет сколочено вовремя, вряд ли оно будет эффективным и, вероятно, вовсе и не вступит в бой на Эльбе… хотя Йодль не собирался говорить это Венку. В кабинетном сейфе Йодля все еще лежал план «Иклипс» — документ, детализирующий действия англо-американцев в случае капитуляции или краха Германии, и карты, демонстрирующие согласованные зоны оккупации союзников. Йодль все так же был убежден, что американцы и британцы остановятся на Эльбе — приблизительной разделительной линии между англо-американской и русской послевоенными зонами оккупации. Он не сомневался, что Эйзенхауэр оставит Берлин русским.

«Разумеется, — гласил последний абзац самой последней телеграммы генерала Эйзенхауэра Черчиллю, — если в какой-то момент условия «Иклипса» (крах или капитуляция Германии) возникнут в любом месте фронта, мы устремимся вперед… и Берлин будет включен в список наших важнейших целей». Это был максимум обязательств, которыми пожелал связать себя Верховный главнокомандующий, что не могло удовлетворить британцев, и их начальники штабов продолжали требовать четкого решения. Они послали в Вашингтон требование о встрече, на которой можно было бы обсудить стратегию Эйзенхауэра. Телеграмма Сталина возбудила их подозрения. Хотя генералиссимус утверждает, что планирует начать наступление в середине мая, говорили британские начальники штабов, он не указал, когда собирается бросить «второстепенные войска» в направлении Берлина. Потому они считали, что Берлин следует захватить как можно скорее. Более того, как они полагали, «вполне приемлемо, чтобы в этом вопросе Эйзенхауэр следовал указаниям Объединенного комитета начальников штабов».

Твердый и решительный ответ генерала Маршалла положил конец дискуссии: «Психологические и политические преимущества возможного захвата Берлина раньше русских не перевешивают неотложных военных целей, которыми, по нашему мнению, являются расчленение и уничтожение немецких вооруженных сил».

Следует отметить, что Маршалл не полностью исключил возможность взятия Берлина, поскольку, «в сущности, город находится в центре главного удара». Однако у Объединенного комитета начальников штабов нет времени на то, чтобы уделять этой проблеме достаточно внимания. Скорость, с которой союзники углубляются в Германию, теперь столь велика, отметил Маршалл, что исключена возможность «пересмотра оперативных действий в рамках деятельности комитета». Закончил Маршалл ясным и безоговорочным одобрением Верховного главнокомандующего: «Только Эйзенхауэр в состоянии понять, как вести сражение и как в полной мере использовать изменение ситуации».

В свою очередь, измученный спорами Эйзенхауэр выразил желание изменить свои планы, но только в том случае, если получит приказ. 7 апреля он телеграфировал Маршаллу: «В любой момент, как представится возможность взять Берлин малой кровью, мы безусловно это сделаем». Однако он полагал, что «на данной стадии неразумно, с военной точки зрения, превращать Берлин в главную цель», поскольку русские находятся так близко от города. Эйзенхауэр подчеркнул, что первым «готов признать, что война ведется в политических целях, и, если Объединенный комитет начальников штабов решит, что взятие Берлина перевешивает чисто военные цели на этом театре военных действий, я перестрою свои планы и образ мышления для проведения этой операции». Однако Эйзенхауэр по-прежнему был уверен, что «штурм Берлина осуществим и полезен только в рамках следования общему плану (А) разделения германских сил… (Б) прочного закрепления левого фланга в районе Любека и (В) предотвращения любых попыток немцев создать крепость в южных горах».

Почти так же он ответил на следующий день Монтгомери. Монти продолжил тактику Черчилля и британских начальников штабов. Он попросил у Эйзенхауэра еще десять дивизий для наступления на Любек и Берлин. Эйзенхауэр его просьбу отклонил. «Что касается Берлина, — заявил Верховный главнокомандующий, — я вполне готов признать, что он имеет политическое и психологическое значение, однако гораздо важнее определить местонахождение остатков немецких войск, способных защищать Берлин. Именно на них я намереваюсь сосредоточить свое внимание. Разумеется, если у меня будет возможность взять Берлин малой кровью, я это сделаю».

В этот момент Черчилль решил покончить с разногласиями, пока они еще больше не ухудшили отношения между союзниками, и информировал президента Рузвельта о том, что считает вопрос закрытым. «В доказательство моей искренности, — телеграфировал он, — я воспользуюсь одной из моих немногих латинских цитат: «Amantium irae amoris integratio est». В переводе это означает: «Разлад в любви — любви возобновленье» (соответствует русской поговорке «Милые бранятся — только тешатся». — Пер.).

Однако пока за кулисами продолжались англо-американские разногласия из-за «SCAF 252» и целей наступления, войска союзников с каждым часом все глубже вторгались в Германию. Никто не сообщил им, что Берлин больше не является главной военной целью.

Гонка продолжалась. Никогда прежде за всю военную историю такое огромное количество войск не продвигалось так быстро. Состязательный дух англо-американского наступления был заразителен, и по всему фронту наступление приняло форму гигантского соревнования. В то время как общей целью армий были берега Эльбы и создание плацдармов для завершающего войну победоносного удара, каждая дивизия на севере и в центре Западного фронта была полна решимости достичь реки первой. А конечной целью, естественно, оставался Берлин.

В британской зоне 7-я бронетанковая дивизия — знаменитые «Крысы пустыни» — после Рейна практически не останавливалась. Генерал-майор Луи Лайн, командир 7-й армии, подчеркнул, что «после форсирования Рейна глаза всего личного состава должны быть нацелены на реку Эльба. И пока мы ее не достигнем, мы не будем останавливаться ни днем, ни ночью… Желаю удачи». Даже в самых тяжелых условиях «Крысы пустыни» преодолевали в среднем двадцать миль в день.

Ротный старшина Чарльз Хеннелл считал «справедливым то, что 7-я возьмет немецкую столицу в награду за долгий изнурительный военный путь, начавшийся в Западной пустыне». Хеннелл воевал в рядах «Крыс пустыни» с Эль-Аламейна. У старшины Эрика Коула было еще больше причин для того, чтобы войти в Берлин. Его, ветерана Дюнкерка, немцы сбросили в море в 1940 году. Теперь Коул готовился беспощадно расквитаться. Он постоянно придирался к экипажам, добиваясь безупречного состояния боевых машин. Коул планировал гнать немцев в авангарде 7-й армии вплоть до Берлина.

Британская 6-я воздушно-десантная дивизия двигалась во главе своих соотечественников в Нормандии вдень «Д» и была полна решимости оставаться в авангарде до самого конца войны. Сержант Хуг Макуинни слышал от немецких военнопленных, что, как только британцы форсируют Эльбу, враг «распахнет ворота и впустит их в Берлин». Хуг в этом сомневался. 6-я воздушно-десантная привыкла драться за каждую милю. Капитан Уилфред Дейвисон из 13-го парашютного батальона был уверен, что все будут мчаться к городу наперегонки, но не сомневался, что 6-я будет лидировать». Однако в штабе дивизии капитан Джон Л. Ширер начинал тревожиться: прошел слух, что «Берлин оставят американцам».

В американских воздушно-десантных дивизиях тоже об этом слышали, и беда заключалась в том, что в этих слухах совершенно не упоминались парашютисты. На базе, где много дней тренировались парашютисты 82-й воздушно-десантной дивизии генерала Джеймса Гавина, все уже прекрасно понимали, что о боевом десанте на Берлин не может быть и речи. Воздушно-десантная операция осуществится, если только неожиданный крах врага заставит ввести в действие план «Иклипс».

Только тогда возникнет необходимость сбросить парашютистов в Берлин с полицейской миссией. Но такой поворот событий казался маловероятным. Штаб Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами уже сообщил генералу Льюису Брэртону о том, что его 1-я воздушно-десантная армия скоро будет сброшена на лагеря военнопленных; кодовое название — операция «Джубилэнт» («Ликующий»).

Как бы ни стремились парашютисты освободить военнопленных, перспектива спасательной операции вместо боевой миссии не вызывала ликования в рядах десантников. Подобное разочарование царило и в других воздушно-десантных соединениях. «Первоклассные орлы» генерала Максвелла Тейлора из 101-й воздушно-десантной дивизии снова сражались как пехотинцы, на этот раз в Руре. Один полк из 82-й дивизии Гавина тоже послали туда. 82-ю воздушно-десантную также предупредили, что в операции по форсированию Эльбы она будет помогать 21-й группе армий Монтгомери.

Пожалуй, именно рядовой Артур «Дач» Шульц лучше всех выразил чувства личного состава воздушно-десантных дивизий. Забравшись в грузовик, направлявшийся в Рур, он цинично заявил своему приятелю, рядовому Джо Таллетту: «Итак. Я веду их в Нормандию, верно? И в Голландию, верно? Посмотри на меня, парень. Я — настоящий американец, и страна меня ценит. Они не хотят тратить зря свои деньги. Они не хотят тратить меня на Берлин. Ну нет, черт побери! Они хотят меня спасти! Тогда пусть сбрасывают меня на Токио!»

Но если воздушно-десантные дивизии пребывали в унынии, сухопутные войска бурлили от предвкушения.

В центре мощь американских войск была огромна. С возвращением из 21-й группы армий Монтгомери многочисленной 9-й армии Брэдли стал первым генералом в американской истории, командовавшим четырьмя полевыми армиями. Кроме 9-й, под его командованием находились 1-я, 3-я и 15-я армии — почти миллион человек.

2 апреля, всего через девять дней после форсирования Рейна, войска Брэдли захлопнули капкан вокруг Рура. В «котле» площадью четыре тысячи квадратных миль оказалась группа армий «Б» фельдмаршала Вальтера Моделя, насчитывавшая не менее 325 000 человек. После окружения Моделя Западный фронт оказался широко открытым, и Брэдли смело ринулся вперед, оставив часть 9-й и 1-й армий расчищать район окружения. Теперь его войска неслись во весь опор. С британцами на северном фланге и американской 6-й группой армий генерала Диверса на южном, Брэдли стремительно наступал через центр Германии на Лейпциг и Дрезден. Из всех американских армий 9-я была ближе всех к Эльбе, и командирам казалось, что Брэдли дал добро Симпсону и тот в наступательном порыве приведет американцев в Берлин.

В день, когда было завершено окружение Рура, Эйзенхауэр отдал приказы своим войскам. Группе Брэдли предстояло «очистить… Рур… нанести удар по его главной оси: Кассель — Лейпциг… воспользоваться любым удобным случаем, чтобы захватить плацдарм за рекой Эльбой и приготовиться вести боевые действия за Эльбой». 4 апреля, в день, когда к Брэдли вернулась 9-я армия, он сам поставил новые задачи перед своими армиями. В «Директивном письме № 20» по 12-й группе армий 9-й армии предписывалось, во-первых, наступать в район южнее Ганновера с центром армии в районе города Хильдесхайм, который находится милях в 70 от Эльбы.

Затем, «по приказу», начнется вторая фаза. Именно в этом самом важном абзаце так формулировалась роль 9-й армии, что у ее командующего не оставалось никаких сомнений относительно цели наступления его войск. Абзац гласил: «Фаза 2. Наступать по приказу на восток… использовать любую возможность для захвата плацдарма за Эльбой и быть готовыми продолжать наступление на БЕРЛИН или на северо-восток». Фаза 1 — наступление к Хильдесхайму — казалась просто промежуточным этапом. Никто не собирался там задерживаться. Однако фаза 2 была стартовой отмашкой, которую все дивизии 9-й армии ждали с не меньшим нетерпением, чем ее командующий генерал-лейтенант Уильям «Большой Симп» Симпсон.[37]

«Мои люди были возбуждены, — вспоминал впоследствии генерал Симпсон. — Мы первыми вышли к Рейну и теперь собирались первыми войти в Берлин. Все это время мы думали лишь об одном — взять Берлин, пересечь его и встретиться с русскими с другой стороны». С момента получения «Директивного письма» Симпсон не тратил ни минуты. Он ждал приказа начать первую фазу, наступление на Хильдесхайм, в любой день. После этого, как объявил Симпсон своим штабным офицерам, он планировал «вывести одну из бронетанковых и одну из пехотных дивизий на автобан, бегущий за Магдебургом по берегу Эльбы к Потсдаму, где мы приготовимся к наступлению на Берлин». Затем Симпсон намеревался бросить в бой остальные части 9-й армии «как можно быстрее… если мы захватим плацдарм и нам развяжут руки». Он ликующе заявил своему штабу: «Черт побери, я хочу дойти до Берлина, и думаю, что вы, парни, все, до последнего рядового, тоже этого хотите».

Генерал-майор Айзик Д. Уайт, решительный, стойкий командир 2-й бронетанковой дивизии «Ад на колесах», на шаг опередил Симпсона: его план взятия Берлина был готов еще за несколько недель до того, как его люди форсировали Рейн. План штурма немецкой столицы разработал начальник оперативного отдела штаба Уайта, полковник Бриард П. Джонсон. Его план был настолько основательным, что детальные приказы и карты были готовы к 25 марта.

План наступления 2-й бронетанковой был похож на собственную концепцию Симпсона. В нем тоже предполагалось следование по автобану вдоль Эльбы из Магдебурга. Ежедневные продвижения были указаны на картах, и каждый рубеж имел кодовое название. Последний бросок из Магдебурга примерно на 60 миль был размечен рубежами регулирования: «Силвер» («Серебро»), «Силк» («Шелк»), «Сэтин» («Атлас»), «Дейзи» («Маргаритка»), «Пэнзи» («Анютины глазки»), «Джаг» («Кувшин») и, наконец, на огромной синей свастике, накрывающей Берлин, стояло кодовое слово «Гоул» («Цель»).

При скорости продвижения 2-й армии, встречающей незначительное сопротивление, часто до 35 миль в день Уайт был уверен, что успеет взять столицу. Если его люди захватят плацдарм в Магдебурге, до которого оставалось всего 80 миль, Уайт мог ворваться в Берлин через сорок восемь часов.

Теперь 2-я бронетанковая дивизия возглавляла наступление всего более чем пятидесятимильного фронта 9-й армии. Дивизия была одним из самых больших соединений на Западном фронте. Ее танки, самоходные орудия, бронемашины, бульдозеры, грузовики, джипы и артиллерия растянулись более чем на 75 миль. Для максимальной боеспособности войска разбили на три бронированных соединения: боевые части «А», «В» и «R», последнюю держали в резерве. Но даже после этого дивизия (гуськом) со скоростью около двух миль в час проходила мимо заданного пункта почти за двенадцать часов. Это громоздкое бронированное войско катилось, опережая все другие соединения 9-й армии… за одним достойным внимания исключением.

На правом фланге 2-й дивизии упрямо, в непрерывных боях, милю за милей отвоевывало войско, набившееся в невообразимую коллекцию транспортных средств.

Это сборище не было похоже ни на бронетанковую, ни на пехотную дивизию. В сущности, если не обращать внимания на несколько американских армейских грузовиков, изредка мелькавших тут и там, эту компанию легко было принять за немецкую автоколонну. Весьма своеобразная 83-я пехотная дивизия генерал-майора Роберта Мейкона «Бродячий цирк» сломя голову неслась к Эльбе в трофейном транспорте. Каждая вражеская часть, каждый окруженный или захваченный город вносили свою лепту в подвижной состав дивизии… как правило, под угрозой применения оружия. Каждое вновь добытое средство передвижения покрывалось слоем коричневато-зеленой краски, на боку рисовалась американская звезда, и трофей вливался в колонну 83-й дивизии. «Бродячие циркачи» умудрились даже реквизировать немецкий самолет, более того, нашли парня, умеющего на нем летать, и теперь наводили ужас на весь фронт. Главный сержант Уильям Преснелл из 30-й пехотной дивизии, прошедший с боями путь от сектора нормандского пляжа «Омаха», знал силуэты всех видов истребителей люфтваффе. Завидев приближающийся к нему явно немецкий самолет, он завопил: «Мессершмит-109!» — и нырнул в укрытие, но, не дождавшись пулеметной очереди, поднял голову и озадаченно уставился вслед истребителю. Под крыльями коричневато-зеленого, пятнистого самолета было выведено: «83-я пех. див.»

Если транспорт 83-й приводил в замешательство соотечественников, то что уж говорить о немцах. Пока дивизия во весь опор неслась к Эльбе, майор Хейли Колер как-то услышал настойчивый автомобильный гудок. «Обгоняя всех, к нам сзади приближался «мерседес», — вспоминал майор. Капитан Джон Дж. Девенни тоже его увидел. Вот что говорил позже он: «Автомобиль стал обгонять нас, и я остолбенел, увидев, что это штабной немецкий автомобиль, битком набитый офицерами.

Пулеметным огнем «мерседес» остановили и ошарашенных немцев взяли в плен прямо в центре того, что они сочли одной из своих собственных колонн». «Мерседес», пребывавший в отличном состоянии, незамедлительно был перекрашен и введен в строй.

Генерал Мейкон решил, что 83-я дивизия должна быть первой пехотной дивизией, которая форсирует Эльбу и подойдет к Берлину. Соперничество между 83-й пехотной и 2-й бронетанковой было столь острым, что когда авангарды обеих дивизий 5 апреля одновременно вышли к реке Везер, то, по выражению Мейкона, «разгорелся серьезный спор из-за того, кому первыми форсировать реку». В конце концов был достигнут компромисс: дивизии переправились вместе, бок о бок. В штабе 83-й дивизии прошел слух, что генерал Уайт разгневался на «Бродячий цирк». «Ни одна чертова пехотная дивизия, — цитировали командира 2-й бронетанковой, — не придет к Эльбе раньше моей части».

2-я бронетанковая втянулась еще в одно соревнование. 5-я бронетанковая «Победная дивизия» продвигалась почти так же быстро, как колонны Уайта, и у ее солдат были собственные планы захвата немецкой столицы. «В то время стоял только один большой вопрос: кому первыми брать Берлин, — вспоминает полковник Гилберт Фарранд, начальник штаба 5-й бронетанковой дивизии. — Мы планировали форсировать Эльбу в Тангермюнде, Зандау, Арнебурге и Вербене. Мы слышали, что русские готовы наступать, поэтому подготовились на любой случай». Дивизия продвигалась так неуклонно, что, как вспоминает Фарранд, никто не спал по ночам больше четырех-пяти часов, а часто никто вовсе не спал. Из-за стабильности наступления штабом дивизии стала личная полугусеничная машина Фарранда. Неуклонному продвижению 5-й бронетанковой дивизии сильно помогло слабое сопротивление врага. «Наступление было не более чем арьергардными боями», — признал Фарранд, однако и здесь таилась смертельная опасность, как он обнаружил, когда его машину прошил снаряд.

84, 30 и 102-я пехотные дивизии тоже нацелились на Берлин. Усталые, грязные, питающиеся на ходу бойцы 9-й армии надеялись успеть к решающему удару. Сам темп наступления кружил головы. Однако, несмотря на отсутствие у немцев генерального плана обороны, временами случались и жестокие бои.

В некоторых районах немцы, прежде чем капитулировать, оказывали яростное сопротивление. Подполковник Роланд Коулб из 84-й дивизии «Лесорубов» подметил, что ожесточеннее всех сражаются разрозненные отряды эсэсовцев, которые прячутся в лесах и не дают покоя наступающим войскам. Бронетанковые колонны обычно обходили группы фанатиков, предоставляя расправляться с ними пехоте. Отчаянные стычки часто происходили в маленьких городках. В одном из них Коулб с ужасом обнаружил [229] детей от двенадцати лет и младше, управлявшихся с артиллерийскими орудиями. Не пожелав сдаться, они сражались до тех пор, пока все не погибли.

Не ему одному случалось испытывать шок. У гор Тевтобургский Лес (поросших лесами горных хребтов) майор Джеймс Ф. Холлингзуэрт, который вел авангард 2-й бронетанковой дивизии, оказался вдруг в окружении немецких танков. Его колонна вырвалась прямо на танковый полигон. К счастью для Холлингзуэрта, танки оказались старыми, с них давно сняли двигатели, однако пушки для обучения новобранцев оставили, и немцы быстро открыли огонь. Старший сержант Клайд Кули, ветеран Северной Африки и стрелок танка Холлингзуэрта, бросился в бой. Развернув свою башню, он расстрелял немецкий танк с полутора тысяч ярдов, затем, чуть повернув башню, подбил еще один танк в семидесяти пяти ярдах от первого. «Началось настоящее светопреставление», — как вспоминал Холлингзуэрт. Когда перестрелка закончилась, немецкий грузовик, забитый солдатами, помчался к шоссе, по которому двигалась колонна 2-й бронетанковой дивизии. Холлингзуэрт приказал своим людям подождать, пока грузовик попадет в прицел, и с 75 ярдов дал команду открыть огонь. Грузовик, изрешеченный пулеметными пулями 50-го калибра, вспыхнул, перевернулся и выбросил солдат на дорогу. Большинство из них ударились о землю уже мертвыми, но некоторые еще были живы и страшно кричали. Только когда Холлингзуэрт приблизился, чтобы осмотреть разорванные пулями тела, он обнаружил, что это немецкие женщины в форме подразделений, эквивалентных американскому женскому вспомогательному корпусу.

Предугадать степень ожесточенности сопротивления было совершенно невозможно. Многие немецкие части капитулировали без единого выстрела. Иногда немецкие войска еще двигались сквозь города и деревни, а бургомистры уже сдавались американским танкам и пехоте, зачастую всего в квартале от своих отступающих войск. В Детмольде, где был расположен один из самых больших немецких военных заводов, какой-то гражданский встретил танк подполковника Уилера Мерриама из батальона разведки 82-й дивизии, идущего в авангарде. Немецкий представитель заявил, что директор завода хочет сдаться. «Вокруг нас падали снаряды, — вспоминает Мерриам. — Перед заводом выстроились директор, управляющий и рабочие.

Директор произнес небольшую речь, объявляя о капитуляции, а затем подарил мне роскошный хромированный пистолет «маузер». В нескольких кварталах от завода Мерриам принял капитуляцию целой немецкой казначейской службы — вместе с огромным количеством банкнот. Однако через несколько часов американская пехота, следовавшая за Мерриамом, в том же городе вступила в затяжной, жестокий бой.

Детмольд, как оказалось, был центром тренировочного района СС. Похожие инциденты случались повсюду. В некоторых маленьких городках тишина капитуляции в одном конце вдруг нарушалась грохотом сражения всего несколькими кварталами дальше. На главной улице одного такого городка генерал Мейкон, командующий 83-й дивизией, «спокойно вошел в свой штаб через парадный вход, но, когда попытался выйти через заднюю дверь, пришлось прорываться с боем». На окраине другого городка солдат 30-й пехотной дивизии встретили немецкие солдаты с белыми носовыми платками, привязанными к штыкам винтовок, но их тут же расстреляли в спину из пулеметов продолжавшие сражаться эсэсовцы.

Изобретались новые способы обеспечения безопасности сдающихся в плен. Капитан Фрэнсис Шоммер из 83-й дивизии, бегло говоривший по-немецки, проводил процедуру капитуляции по телефону. Нацелив свой кольт 45-го калибра на свежепойманного бургомистра, Шоммер объяснял ему, что было бы «мудро позвонить бургомистру следующего городка и сообщить ему, что если он хочет, чтобы его городишко не смели с лица земли, то ему лучше бы сдаться прямо сейчас. Пусть прикажет всем жителям вывесить в окнах белые простыни, иначе…» Испуганный бургомистр обычно не артачился и говорил соседу, что американцы в его городе, у них сотни танков и пушек и тысячи, тысячи солдат. Обман снова и снова удавался.

По мере того как наступление набирало обороты, дороги все плотнее забивались моторизованными войсками, и бронированные колонны протискивались на восток мимо тысяч немецких военнопленных, плетущихся на запад. Не было времени даже на то, чтобы разобраться с пленными.

Изможденные и небритые, рядовые и офицеры вермахта тащились к Рейну без конвоя. Некоторые все еще несли оружие. Капеллан Бен Л. Роуз из 113-й легкомеханизированной группы помнит безнадежный взгляд двух офицеров, которые в полной парадной форме шли вдоль его колонны, «пытаясь найти кого-нибудь, кто мог бы остановиться и взять оружие, висевшее на их портупеях». Однако танкисты и солдаты мотострелковых подразделений, стремящиеся на восток, просто тыкали пальцами на запад.

Города и городки один за другим сдавались стремительно наступавшим войскам западных союзников. Мало кто раньше слышал их названия, да и, в любом случае, никто не оставался так долго, чтобы запоминать их. Минден, Бюккебург, Тюндерн и Штадхайген были всего лишь промежуточными пунктами на пути к Эльбе. Однако солдаты 3-й дивизии столкнулись со знакомым названием, таким знакомым, что большинство бойцов запомнили, как удивились, узнав, что такой городок действительно существует. Хамельн — городок Крысолова («дудочника в разноцветной одежде»), с помощью дудочки избавившего горожан от крыс. Самоубийственное сопротивление нескольких опорных пунктов, которые раньше обошла 2-я бронетанковая, и сильный ответный артиллерийской огонь 30-й дивизии превратили к

5 апреля хорошенькие домики и мощеные улочки сказочного городка во взорванные, обугленные руины. «На этот раз, — сказал полковник Уолтер М. Джонсон из 117-го полка, — мы выманили крыс другой дудочкой».

К 8 апреля 84-я дивизия дошла до окраин Ганновера, построенного в XV веке. На долгом пути от Рейна Ганновер с населением в 400 000 человек был самым большим городом, сдавшимся дивизиям 9-й армии. Генерал-майор Александер Р. Боуллинг, командир 84-й дивизии, собирался обойти город, но получил приказ взять его.

Боуллинг не был счастлив. Ввести войска в Ганновер значило потерять бесценное время в гонке, проиграть другим пехотным дивизиям, стремящимся к Эльбе. Сражение было жестоким, однако через сорок восемь часов сопротивление было подавлено, остались лишь мелкие изолированные очаги. Боуллинг, гордящийся доблестью своей дивизии и рвущийся в наступление, был удивлен и обрадован, когда в Ганновере его посетили Верховный главнокомандующий, начальник его штаба генерал Смит и командующий 9-й армией генерал Симпсон. В конце официальной встречи, как вспоминал Боуллинг, «Айк спросил меня: «Алекс, куда вы теперь направляетесь?» — «Генерал, — ответил я, — мы идем вперед, дорога на Берлин свободна, и ничто не сможет остановить нас».

Эйзенхауэр, по словам Боуллинга, «положил руку на мое плечо и сказал: «Алекс, идите. Желаю вам всей удачи в мире, и не позволяйте никому останавливать вас».

Когда Эйзенхауэр покинул Ганновер, Боуллинг свято верил, что получил «четкое устное подтверждение Верховного главнокомандующего: да, 84-я дивизия идет на Берлин».

В то же самое воскресенье, 8 апреля, 2-я бронетанковая дивизия, в данный момент слегка опережавшая 83-ю, вышла на первый рубеж регулирования — Хильдесхайм.

Теперь ей предстояло дожидаться приказа, чтобы начать вторую фазу наступления.

Генерал Уайт радовался передышке. При такой скорости продвижения дивизии техническое обслуживание превратилось в проблему, и сейчас Уайту требовалось не менее сорока восьми часов на ремонт. Он понимал также, что остановка даст возможность подтянуться другим соединениям. Однако большинство солдат — после безумной гонки — удивлялось задержке и нервничало. В прошлом подобные паузы давали врагу шанс реорганизоваться и сплотиться. Когда конец войны был так близок, никто не хотел искушать свою судьбу. Старшего сержанта Джорджа Петкоффа, ветерана Нормандии, битва за Берлин тревожила, поскольку ему начинало казаться, что его песенка спета. Капеллан Роуз вспоминает одного танкиста, столь суеверно отнесшегося к своему будущему, что он вылез из танка, взглянул на слова «Бесстрашный Джо», нанесенные спереди краской, и начал старательно соскребать слово «Бесстрашный».

«Отныне, — объявил он, — это всего лишь самый простой Джо».

Если отсрочка тревожила и страшила солдат, то командиры — включая и прямых начальников генерала Уайта в штабе 19-го корпуса — были еще более озабочены.

Генерал-майор Рэймонд С. Маклейн, командир корпуса, надеялся, что никакой инцидент не нарушит его планы. Несмотря на скорость наступления, он не заботился о тылах. Численность его корпуса, намного превышавшая 120 000, была больше армии северян при Геттисберге, а у него еще была тысяча бронированных машин.

Располагая всей этой мощью, Маклейн, как он позже выразился, совершенно не сомневался, что через шесть дней после форсирования Эльбы весь 19-й корпус войдет в Берлин.

Из штаба Симпсона просочился слух, что задержка эта временная, а причина ее — тактическая и политическая. Как выяснилось, информация была надежной. Впереди лежала будущая граница советской зоны оккупации, и остановка давала время штабу Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами на изучение ситуации. Никакой географической линии не было предусмотрено ни для англо-американских, ни для русских войск. Следовательно, все еще оставалась опасность лобового столкновения. В отсутствие какой бы то ни было сплоченной немецкой обороны высшие штабы не собирались останавливать наступление, однако приходилось со всей серьезностью принимать во внимание следующее обстоятельство: как только советская оккупационная линия будет пересечена, каждую завоеванную милю рано или поздно придется возвращать русским.

Берлин был теперь всего лишь в 125 милях от самых передовых частей, и по всему фронту 9-й армии солдаты и офицеры ждали приказа идти в наступление, не подозревая о деликатной проблеме, с которой столкнулось Верховное командование.

У них были самые разные причины для нетерпения. Рядовой 1-го класса Кэрролл Стюарт очень хотел взглянуть на немецкую столицу, так как слышал, что из всех европейских городов Берлин — самый живописный.

Уоррент-офицер (категория командного состава между унтер-офицером и офицером. — Пер.) королевских ВВС Джеймс «Дикси» Динз вытянулся по стойке «смирно» перед письменным столом и ловко отсалютовал немецкому полковнику. Герман Остман, комендант Шталага 357, лагеря для военнопленных союзников около Фаллингбостеля севернее Ганновера, отдал честь столь же бодро. Это была одна из нескольких военных формальностей, которые военнопленный Динз и тюремщик Остман выполняли каждый раз, как встречались. И каждый из них, как всегда, был образцом корректности.

Эти двое мужчин испытывали друг к другу невольное и настороженное уважение. Динз считал коменданта — пожилого офицера, ветерана Первой мировой войны, который из-за парализованной руки не мог нести более активную службу, — вполне справедливым тюремщиком, не любившим свою работу. Остман же знал двадцатидевятилетнего Динза, избранного пленными их представителем, как упрямого и решительного переговорщика, часто осложнявшего Остману жизнь. Полковник всегда чувствовал, что настоящий контроль над Шталагом 357 держит в своих худых твердых руках Динз, которому все заключенные верны непоколебимо.

Динз был легендой. Юного штурмана сбили над Берлином в 1940 году, и с тех пор он сменил много лагерей для военнопленных и в каждом учился еще чему-нибудь, что могло облегчить жизнь ему и его товарищам-заключенным. Он также научился вести дела с комендантами лагерей. По мнению Динза, процедура была проста: «Вы просто постоянно задаете гадам жару».

Сейчас Динз смотрел сверху вниз на пожилого полковника, ожидая, когда тот сообщит ему, почему вызвал в свой кабинет.

— Я получил приказы, — сказал Остман, беря со стола несколько листков, — и боюсь, что мы должны перевести вас и ваших людей.

Динз немедленно насторожился:

— Куда, полковник?

— На северо-восток. Куда точно, я не знаю, но получу инструкции по пути… Разумеется, вы понимате, что мы должны сделать это для вашей собственной безопасности. — Остман слабо улыбнулся. — Ваши армии подошли слишком близко.

Динз давно знал об этом. За время, отведенное на «активный отдых», лагерные умельцы тайком собрали два очень чувствительных радиоприемника. Один был спрятан в старом патефоне, которым постоянно пользовались; другой, крошечный приемник на батарейках, вещал последние новости из котелка своего владельца, бродившего по Шталагу 357. Из этих бесценных источников Динз знал, что армии Эйзенхауэра форсировали Рейн и сражаются в Руре. Военнопленные еще не знали, какова мощь англо-американского наступления, но, раз немцы передислоцируют лагерь, значит, войска близко.

— Как будет проводиться перемещение, полковник? — спросил Динз, прекрасно зная, что немцы почти всегда перемещают лагеря военнопленных единственным способом — пешком.

— Маршем в колоннах, — сказал Остман и вежливо предложил Динзу особую привилегию: — Вы можете ехать со мной, если хотите.

Так же вежливо Динз предложение отклонил.

— Как насчет больных? Многие практически не могут ходить.

— Их оставят здесь, предоставив всю помощь, какая есть в нашем распоряжении. И некоторые из ваших людей тоже могут остаться.

Динз спросил, сколько военнопленных покидают лагерь. Временами Остману казалось, что Динз знает о положении на фронте почти столько же, сколько он сам, но было одно, чего Динз никак не мог знать. Согласно информации из штаба, британцы наступают в направлении Фаллингбостеля и находятся всего лишь в 50–60 милях от него, а американцы, как сообщается во всех донесениях, уже взяли Ганновер в 50 милях южнее лагеря.

— Вы уходите немедленно, — сказал он Динзу. — Таковы мои приказы.

Покидая кабинет коменданта, Динз понимал, что мало чем может подготовить людей.

Еда была скудной, и почти все военнопленные ослабли от истощения. Долгий, тяжелый марш почти наверняка погубит многих из них. Но когда Динз вернулся в бараки, чтобы пустить слух о марше по лагерю, он дал себе торжественную клятву: любыми правдами и неправдами, даже мелкими мятежами он добьется поблажек, от замедления темпа до сидячих передышек. Дикси Динз собирался привести к позициям союзников все двенадцать тысяч узников Шталага 357.

Местонахождение штаба вновь организованной 12-й армии пока оставалось тайной для ее командующего, генерала Вальтера Венка. Предполагалось оборудовать командный пост на севере гор Гарца, в 70–80 милях от Берлина, однако Венк уже ехал на машине несколько часов. Дороги были черны от беженцев и автомобилей, двигавшихся в обоих направлениях. Некоторые беженцы тащились на восток, подальше от наступающих американцев; другие, страшившиеся русских, спешили на запад.

Колонны с солдатами, казалось, движутся столь же бесцельно. Дорн, шофер Венка, снова и снова давил на автомобильный гудок, пытаясь протиснуться вперед. По мере продвижения дорожная ситуация все больше напоминала хаос, а Венк все больше нервничал, не представляя, что его ждет в новом штабе.

Венк воспользовался кружным путем. Прежде чем направиться в штаб, он решил сделать широкий круг, чтобы взглянуть на городок Веймар, лежавший к юго-западу от Лейпцига где-то около Бад-Бланкенбурга. Хотя этот маршрут добавлял почти сотню миль к его путешествию, у Венка была серьезная причина. В Веймарском банке лежали все его сбережения, около десяти тысяч марок, и он собирался снять всю сумму. Однако, когда его автомобиль приблизился к городу, дороги странным образом опустели, а вдали послышался грохот артиллерийских орудий. Через несколько километров военные полицейские вермахта остановили генерала и сообщили, что танки 3-ей армии Паттона уже на окраинах Веймара. Потрясенный Венк почувствовал себя обманутым. Ситуация оказалась гораздо хуже, чем расписал ее

Гитлер. Венк поверить не мог, что союзники наступают так быстро… и что они уже заняли такую огромную часть Германии. И трудно было смириться с тем, что, скорее всего, его десять тысяч марок для него потеряны.[38]

Офицеры вермахта из местного штаба сообщили Венку, что весь район Гарца находится под угрозой: войска отступают, а противник обходит с флангов. Венк решил, что его штаб уже выведен из этого района, и направился назад в Дессау, где предположительно собирались некоторые части его армии. Около Росслау, примерно в восьми милях к северу от Дессау, он обнаружил свой штаб в бывшем техническом училище вермахта. И тут Венку открылась вся правда о 12-й армии.

Ее фронт растянулся по Эльбе и ее притоку Мульде примерно на 125 миль, где-то от Виттенберга на Эльбе с севера, затем на юг к точке чуть ниже и восточнее Лейпцига на Мульде. С северного фланга британцам противостояли войска фельдмаршала Эрнста Буша, главнокомандующего северо-западом. На юге стояли сильно потрепанные части фельдмаршала Альберта Кессельринга. Венк мало знал о численности этих сил. Между ними в его секторе 12-я армия существовала в основном на бумаге. Кроме войск, оборонявших разбросанные вдоль Эльбы позиции, он имел лишь жалкие остатки дивизий-призраков. Другие группы, как он обнаружил, еще не воевали, а были и такие, которые еще не начали формироваться. Большая часть его артиллерии оказалась немобильной, она стояла вокруг таких городов, как Магдебург, Виттенберге, около моста и переправ через Эльбу. Было несколько самоходных орудий, группа бронемашин и около 40 маленьких «фольксвагенов», похожих на джипы транспортеров для перевозки личного состава. И вся 12-я армия Венка имела на тот момент в лучшем случае около дюжины танков.

Хотя, как предполагалось, численность его войск в конце концов достигнет 100 000 человек, сейчас у него не было и намека на те десять дивизий, которые ему были обещаны. В остатках соединений с впечатляющими названиями «Клаузевиц», Потсдам», «Шарнхорст», «Ульрих фон Хуттен», «Фридрих Людвиг Ян», «Теодор Кернер» едва ли насчитывалось пять с половиной дивизий, около 55 000 человек.

Кроме войск, уже стоявших на позициях или участвовавших в сражениях, основу новой 12-й армии должны были составить пылкие кадеты и офицеры-инструкторы из учебных лагерей. Ни Венк, ни начальник его штаба полковник Гюнтер Рейхгельм ни капли не сомневались в окончательном исходе надвигающихся сражений, однако Венк отказался поддаваться разочарованию. Молодой и увлеченный, он понимал то, что упускали из вида многие генералы постарше: дефицит численного состава 12-й армии можно возместить энергией и преданностью молодых офицеров и кадетов.

Венк подумал, что знает, как использовать свои неопытные, но полные энтузиазма войска — как ударные части, перебрасываемые туда, где они в данный момент наиболее необходимы, по крайней мере, до тех пор, пока не перегруппируются на позициях остальные соединения. Венк верил, что таким образом фанатичные мальчишки смогут выиграть для Германии бесценное время. Первым делом командующий приказал своим самым сильным и наилучшим образом экипированным частям занять центральные позиции на Эльбе и Мульде. Глядя на карту, Венк обвел кружками районы вероятных действий — Биттерфельд, Дессау, Бельциг, Виттенберге. Было еще одно место, где, как он думал, американцы точно попытаются форсировать Эльбу.

Почти полностью опустошенный и разрушенный во время Тридцатилетней войны, между тремя рукавами реки вновь возродился город Магдебург. Теперь великая крепость с цитаделью на острове и кафедральным собором XI века стояла, как маяк, на пути американских армий. Венк поручил лучше всего экипированным частям «Шарнхорста», «Потсдама» и «Фон Хуттена» до последней возможности оборонять позиции в этом районе, особенно южнее Магдебурга.

Его оборона была распланирована до мельчайших деталей, его тактика вызубрена его офицерами. Сейчас в штабе группы армий «Висла» примерно на 120 миль северо-восточнее штаба Венка Готтхард Хейнрици был готов к сражению.

За его первой и главной линией обороны была построена вторая линия. Хейнрици предупредил своих командиров, что непосредственно перед ожидаемым русским артиллерийским обстрелом он даст приказ эвакуировать войска с передовой, и они должны будут отойти на вторую линию обороны. Это была старая военная хитрость Хейнрици, которую он использовал еще под Москвой: пусть русские «бьют по пустому мешку». Как только артобстрел закончится, войска снова выдвинутся на передовую.

Хитрость срабатывала в прошлом, и Хейнрици надеялся на новый успех. Проблема, как всегда, состояла в том, чтобы точно определить момент атаки.

Уже было несколько ложных атак. В секторе 3-й танковой армии фон Мантейфеля, севернее Берлина, генерал Мартин Гарейс, командовавший слабым 46-м танковым корпусом, был убежден, что атака начнется 8 апреля. Подтягивание к передовой транспорта и концентрация артиллерии прямо перед позициями Гарейса, казалось, указывали на неминуемое наступление, а пленные русские солдаты даже называли дату. Хейнрици не верил этим донесениям. Его собственная разведка и старая привычка доверять интуиции подсказывали, что это слишком ранняя дата. Как выяснилось, он был прав. По всему Одерскому фронту 8 апреля было тихо и спокойно.

Однако бдительность Хейнрици не ослабевала ни на минуту. Каждый день он летал на маленьком самолете-разведчике над русскими позициями, наблюдая за боевым порядком войск и артиллерии. Каждый вечер он кропотливо изучал последние донесения разведки и материалы допросов пленных, выискивая тот ключ, который указал бы ему время наступления.

Именно в этот напряженный и критический период рейхсмаршал Герман Геринг пригласил Хейнрици в свой замок на ленч. Хотя Хейнрици страшно устал и совершенно не желал покидать штаб даже на несколько часов, отказаться он не мог.

Каринхалле, огромное поместье рейхсмаршала, находился всего в нескольких милях от Биркенхайна, где размещался штаб «Вислы». Территория поместья была столь обширна, что у Геринга был даже личный зоопарк. Подъезжая к Каринхалле, Хейнрици и его адъютант фон Била с изумлением увидели похожие на парк владения с живописными озерами, садами, террасами и окаймленными деревьями аллеями. Вдоль дороги, ведущей от главных ворот к замку, встречались группы щеголеватых парней в мундирах парашютистов люфтваффе — личная охрана Геринга.

Замок, под стать Герингу, был массивным и словно выставлял напоказ богатство.

Гостиная показалась Хейнрици похожей на «церковь, такую огромную, что взгляд автоматически стремился к высокому потолку». Геринг, ослепительный в белой охотничьей куртке, холодно приветствовал Хейнрици. Его манеры не предвещали ничего хорошего, и ленч действительно не удался.

Рейхсмаршал и генерал терпеть не могли друг друга. Хейнрици всегда считал, что в поражении под Сталинградом виноват Геринг, ибо, несмотря на все его обещания, люфтваффе не смогло обеспечить всем необходимым отрезанную 6-ю армию фон Паулюса.

Но даже без этого Хейнрици все равно невзлюбил бы рейхсмаршала за высокомерие и напыщенность. А Геринг, в свою очередь, находил непокорность Хейнрици опасной.

Он так и не простил генералу неспаленный Смоленск, а за последние несколько дней его отвращение усилилось во много раз. Мнение Хейнрици о парашютистах 9-й дивизии, высказанное на совещании у Гитлера, глубоко оскорбило Геринга. На следующий день он позвонил в штаб «Вислы» и переговорил с полковником Айсманом.

«Просто непостижимо, — сердито сказал рейхсмаршал, — что Хейнрици мог так отозваться о моих парашютистах. Это личное оскорбление! Я все еще командую 2-й парашютной дивизией, и можете передать от меня вашему командующему, что он ее не получит. Нет! Я отдам их Шернеру. Он настоящий полководец! Настоящий солдат!»

За ленчем Геринг открыто атаковал Хейнрици. Он начал с резкой критики войск, которые видел во время недавней поездки по позициям «Вислы». Откинувшись на спинку огромного, похожего на трон кресла и размахивая большим серебряным бокалом с пивом, Геринг обвинил Хейнрици в том, что тот не может обеспечить в своих войсках дисциплину:

— Я объехал все ваши армии и во всех секторах обнаружил кучу бездельников! В стрелковых окопах играют в карты! Я видел рабочие команды без лопат. В одних частях нет полевых кухонь, в других совершенно не занимаются оборонительными сооружениями. И повсюду слоняются бездельники. — Сделав огромный глоток пива, Геринг пригрозил: — Я собираюсь привлечь ко всему этому внимание фюрера.

Хейнрици не видел смысла в споре, и единственное, чего он хотел, так это убраться отсюда. Хейнрици кое-как пережил трапезу, однако, когда Геринг провожал своих гостей, не сдержался и, медленно обведя взглядом внушительный замок с башенками и флигелями, сказал:

— Могу только надеяться, что мои бездельники уберегут ваш прекрасный дворец от грядущего сражения.

Геринг холодно уставился на гостя, затем стремительно развернулся и вошел в дом.

Недолго осталось Герингу владеть Каринхалле, думал генерал. Основываясь на донесениях разведки и данных воздушной рекогносцировки, неуклонном спаде воды в Одере и собственной интуиции, которая никогда его не подводила, Хейнрици пришел к заключению, что наступление русских начнется через неделю… 15–16 апреля.

Маршал Георгий Жуков снял чехол с огромной рельефной карты Берлина. Эта была скорее модель, чем карта города: миниатюрные правительственные здания, мосты и железнодорожные станции, главные улицы, каналы и аэродромы. На модели были аккуратно отмечены вероятные оборонительные сооружения, зенитные батареи и бункеры, а маленькие зеленые флажки с номерами показывали главные цели. Рейхстаг имел номер 105, имперская канцелярия — 106; 107–108 — министерства внутренних и иностранных дел.

Маршал повернулся к офицерам:

— Взгляните на цель 105. Кто первым дойдет до рейхстага? Чуйков с 8-й гвардейской? Катуков со своими танками? Берзарин и его 5-я ударная армия? Или Богданов со 2-й гвардейской? Так кто же?

Жуков намеренно забрасывал наживку. Каждый из командиров безумно мечтал первым достичь города, в особенности взять рейхстаг. Как впоследствии вспоминал эту сцену генерал Николай Попель, Катуков, мысленно уже взявший рейхстаг, вдруг сказал:

— Подумать только. Если я дойду до 107 и 108, то смогу сразу схватить и Гиммлера и Риббентропа!

Весь день проводились инструктивные совещания; по всему фронту заканчивалась подготовка к наступлению. Орудия и боеприпасы разместили в лесах; танки выдвигались так, чтобы их пушки могли поддержать артиллерию, когда начнется артобстрел. Огромные запасы амуниции, материалы для наведения мостов, резиновые лодки и плоты сосредоточились в местах наступления. Дороги были забиты автоколоннами. Дивизии перевозились в районы сосредоточения. Потребность в живой силе была так велика, что впервые русские перебрасывали людей на передовую по воздуху. Все русские солдаты прекрасно понимали, что наступление скоро начнется, однако никто, кроме штабных офицеров, не знал точной даты.

Капитан Сергей Иванович Голбов, корреспондент армейской газеты, ездил вдоль фронта Жукова, наблюдая за подготовкой крупномасштабного наступления. Голбов подключил все свои источники в надежде выяснить дату штурма, но безуспешно.

Никогда прежде он не видел подобной деятельности перед наступлением и был убежден, что немцы наблюдают за каждым шагом. Однако, заметил он впоследствии, «казалось, что всем наплевать, что видят немцы».

Один аспект подготовки озадачивал Голбова. Уже много дней на фронт прибывали зенитные прожектора всех мыслимых размеров и форм. Обслуживали прожектора женщины. Более того, прожекторные команды держали далеко от передовой и тщательно маскировали камуфляжными сетями. Голбов никогда не видел столько прожекторов разом. Интересно, какое отношение они могут иметь к наступлению.

В здании Берлинского почтового ведомства в Темпельхофе министр почт Вильгельм Онезорге склонился над глянцевыми разноцветными листами марок, лежавшими на его столе. Эти первые экземпляры нравились министру безмерно. Художник отлично поработал, и фюрер, безусловно, будет доволен результатами. Онезорге с восторгом изучил две марки более пристально. На одной был изображен солдат СС с автоматическим пистолетом «шмайсер» на плече; на другой — нацистский партийный лидер в мундире с факелом в поднятой правой руке. Министр подумал, что специальные памятные марки выпущены очень своевременно. Они поступят в продажу ко дню рождения Гитлера, 20 апреля.

Одна важная дата больше всего занимала мысли Эрика Бауэра. Вильмерсдорфский бухгалтер уже несколько дней тревожился из-за дела, предстоявшего ему во вторник 10 апреля, то есть завтра. Надо обязательно внести деньги, иначе на него обрушатся все мыслимые неприятности. Деньги у Бауэра были; проблема была совсем в другом: имеет ли это значение сейчас? Какая бы армия ни взяла Берлин, американская или русская, будут ли победители настаивать на платеже? А что, если никто не возьмет город? Бауэр рассматривал вопрос со всех сторон. Затем он пошел в свой банк и снял со счета тысячу четыреста марок. Войдя в соседнюю контору, он внес первый обязательный платеж по подоходному налогу за 1945 год.

Это случилось так быстро, что все были захвачены врасплох. На Западном фронте генерал Симпсон передал сообщение из штаба 9-й армии двум командующим корпусами: генерал-майору Рэймонду С. Маклейну (19-й корпус) и генерал-майору Алвану Гиллему (13-й корпус). Официальные приказы поступят позже, сказал Симпсон, а пока — «Вперед». Началась фаза 2. Официально. Дивизии готовы были устремиться к Эльбе… и дальше. Получив новости в штабе 2-й бронетанковой армии, генерал Уайт послал за полковником Полом Диснеем, командиром 67-го бронетанкового полка.

Вспоминает Дисней: «Не успел я поздороваться, как Уайт сказал: «Отправляйтесь на восток». Дисней был потрясен. Передышка не длилась и двадцати четырех часов. Все еще в замешательстве, он спросил: «Какова цель?» Уайт ответил одним словом: «Берлин».

Пятью огромными колоннами 2-я бронетанковая дивизия устремилась к Эльбе и Берлину. Войска продвигались мимо освещенных немецких штабов, не замедляя темп.

Они неслись через города, где на улицах беспомощно стояли ошеломленные пожилые фольксштурмовцы, забывшие о своем оружии. Они мчались мимо моторизованных немецких колонн, двигавшихся в том же направлении. Палили пушки, но никто из противников не останавливался. Американские солдаты, облепившие танки, постреливали в немецких мотоциклистов. Там, где вражеские войска пытались закрепиться на постоянных позициях, некоторые американские командиры использовали кавалерийскую тактику. Майор Джеймс Холлингзуэрт, попав в подобную ситуацию, выстроил в ряд тридцать четыре танка и дал команду, которую редко можно услышать в современной войне: «В атаку!» Грохнули пушки. Танки Холлингзуэрта бросились на вражеские позиции, немцы не выдержали и побежали.

Повсюду танки неслись по бездорожью через вражеские окопы. К вечеру среды 11 апреля в стремительном броске «Шерманы» покрыли 57 миль по прямой — 73 дорожные мили — меньше чем за двадцать четыре часа. В девятом часу вечера полковник Пол Дисней послал в штаб лаконичную депешу: «Мы на Эльбе».

Одна маленькая группа достигла окраин Магдебурга даже раньше. Еще днем бронемашины разведки подполковника Уилера Мерриама со скоростью 55 миль в час влетели на городскую окраину на западном берегу Эльбы и были там остановлены, правда, не защитниками города, а гражданским транспортом и самими горожанами, увлеченными покупками. Взвод выпустил автоматную очередь, дабы очистить улицы.

Разразился хаос. Женщины падали в обморок, люди боязливо жались друг к другу или падали ничком на землю. Немецкие солдаты помчались прочь, беспорядочно отстреливаясь. Группе Мерриама не хватало сил, чтобы удержаться в том месте, но им удалось выпутаться из свалки и добраться до аэропорта, который и был их целью.

Они ехали по краю летного поля, а в это же время там садились и взлетали самолеты. Американцы открыли орудийный огонь по всему, что попалось на глаза, включая и роту защитников аэродрома, готовых дать стрекача, однако вскоре немцы опомнились, сплотились и обрушили на взвод шквальный огонь. Разведчики отступили, потеряв только одну бронемашину, но их появление насторожило защитников Магдебурга, и новые американские части, подходившие к Эльбе по обе стороны города, теперь встречали все более ожесточенное сопротивление. Правда, отступившие разведчики Мерриама сообщили одну очень важную информацию: автомобильный мост — мост Автобан — к северу от города все еще стоит целехонький.

Этот мост тут же стал главной целью дивизии, ибо по нему можно было напрямую выйти на Берлин. По обрушившемуся на американцев артиллерийскому огню стало ясно, что с разбега мост не взять.

Защитники Магдебурга преисполнились решимости драться. Кроме этого были и другие мосты севернее и южнее. Если бы удалось захватить хотя бы один до того, как немцы успеют их взорвать, 2-я дивизия могла бы идти дальше без задержек.

Один из мостов, находившийся в семи милях к югу, в Шенебеке, был целью 67-го бронетанкового полка майора Холлингзуэрта. Всю вторую половину дня среды танки Холлингзуэрта беспрепятственно мчались через один городок за другим, пока не достигли местечка под названием Остервик, где наткнулись на полк фольксштурма.

Холлингзуэрт был озадачен. Многие из этих пожилых немцев, казалось, хотели сдаться, некоторые даже привязали носовые платки к винтовкам и размахивали ими над одиночными окопами, однако стрельба не смолкала. Немец, взятый в плен несколькими минутами ранее, объяснил: «Фольксштурмовцев заставляют сражаться одиннадцать оставшихся в городе эсэсовцев». Захватив двух сержантов и радиста, майор на джипе обогнул городок и въехал в него по коровьей тропе. Майор довольно странно выглядел с двумя болтающимися на бедрах автоматическими пистолетами «кольт»; ковбойское вооружение дополнялось пистолетом-пулеметом Томпсона. Холлингзуэрт был метким стрелком, лично убившим более 150 немцев. Схватив за шиворот прохожего, майор поинтересовался, где квартируют эсэсовцы. Перепуганный мужчина тут же указал на большой дом и сарай, окруженные высоким забором. Холлингзуэрт и его люди с разбега выбили плечами калитку, сорвав ее с петель. Когда они ввалились во двор, навстречу уже бежал эсэсовец с автоматом. Холлингзуэрт изрешетил его из пистолета-пулемета. Остальные трое американцев стали бросать в окна гранаты. Майор быстро оглядел двор, заметил в открытых дверях сарая еще одного эсэсовца и, опередив, пристрелил его из кольта 45-го калибра. В здании обнаружились тела шести эсэсовцев, убитых гранатами; последние трое сдались в плен. Холлингзуэрт на всех парах помчался обратно к своей колонне. Стычка задержала его на бесценные 45 минут.

Три часа спустя танки Холлингзуэрта вырвались на холм, с которого открывался вид на городки Шенебек и Бад-Зальцельмен и блестевшую за ними в свете раннего вечера Эльбу шириной в этом месте почти 500 футов. Разглядывая в бинокль панораму, Холлингзуэрт увидел неповрежденный автомобильный мост и понял, почему немцы его еще не взорвали: немецкие бронетранспортеры направлялись на восток за реку. Как же захватить мост в целости и сохранности, когда весь район кишит вражеской бронетехникой?

Пока Холингзуэрт наблюдал, в его голове начал формироваться план. Вызвав двух командиров рот, капитана Джеймса Старра и капитана Джека Найта, Холлингзуэрт коротко изложил свою идею: «Немцы движутся по дороге север — юг через Бад-Зальцельмен, затем на перекрестке поворачивают на восток в Шенебек и дальше на мост. Наш единственный шанс: атаковать их в Бад-Зальцельмене и захватить перекресток.

Поступим так: когда мы подойдем к перекрестку, ваша рота, Старр, заблокирует дорогу подходящим с юга немцам. Я зайду в тыл немецкой колонне, уже повернувшей на восток в Шенебек, и последую за ней через мост. Вы, Найт, пристроитесь сзади. Мы должны взять тот мост, и, видит бог, мы это сделаем».

Холлингзуэрт понимал, что его план сработает, только если двигаться достаточно быстро. Смеркалось, и, если повезет, немецкие танкисты даже не узнают, что едут по мосту в необычной компании.

Через несколько секунд танки Холлингзуэрта бросились выполнять боевую задачу. С задраенными люками они ворвались в Бад-Зальцельмен, и не успели немцы понять, что происходит, как танки Старра заблокировали дорогу с юга и завязали бой с немецкими танками. Головные танки немецкой колонны уже повернули и направлялись к мосту. Явно заслышав грохот боя, водители увеличили скорость. В этот момент танки Холлингзуэрта заполнили брешь в немецкой колонне и помчались с той же скоростью.

Но вскоре их заметили. Пушки, стоявшие на платформах на ближайшей железнодорожной станции, открыли огонь по арьергарду американской колонны. Когда «Шерманы» Холлингзуэрта сворачивали в Шенебек, немецкий танк «Марк V», вращая башней, взял на прицел головной американский танк. Старший сержант Кули, стрелок Холлингзуэрта, открыл огонь и пробил «марку V» бок. Заскользив боком, немецкий танк врезался в стену и вспыхнул. Танк Холлингзуэрта еле протиснулся в оставшуюся щель и бросился догонять колонну. Процедура повторялась: американцырасстреливали сзади каждый немецкий танк и затем протискивались мимо горящих машин. Так они и ворвались в город. Как вспоминал Холлингзуэрт, «когда мы достигли центра, каждый в кого-нибудь стрелял. Неразбериха была жуткая. Из окон свешивались немцы: или стреляли в нас из фаустпатронов, или это были трупы».

Танк Холлингзуэрта не подбили, и он находился уже в трех или четырех кварталах от моста, однако последний рывок был самым жутким. На уцелевшие американские танки вражеский огонь обрушился, казалось, со всех сторон. Пылали дома и, несмотря на одиннадцать часов вечера, светло было как днем.

Холлингзуэрт увидел то, что прежде загораживали строения: лабиринт каменных стен, торчащих через неравные промежутки по обе стороны дороги. На подступах к мосту танкам приходилось сбрасывать скорость и делать резкие левые и правые повороты.

Холлингзуэрт спрыгнул с танка, чтобы выяснить, сможет ли он одновременно вести свою колонну в бой и корректировать огонь по телефону, прикрепленному сзади к броне его танка. В этот момент в пятнадцати ярдах перед Холлингзуэртом разорвался бронетанковый снаряд. Мостовая взорвалась каменным фонтаном, и лицо майора превратилось в кровавое месиво.

С кольтом в одной руке и танковым телефоном в другой, он упрямо направился к мосту. Его танк столкнулся с джипом, Холлингзуэрт вызвал пехотинцев и под непрерывным огнем начал прокладывать путь через заграждения, отстреливаясь от немцев, отчаянно защищавших мост. Пуля попала в его левое колено, но, спотыкаясь, ослепленный собственной кровью, он продолжал подгонять пехоту вперед. И все же остановиться пришлось. Шквал огня с немецких позиций заставил Холлингзуэрта дать приказ к отступлению, когда он уже был в сорока футах от моста. Прибывший на место боя его командир, полковник Дисней, обнаружил, что майор «не может ходить и истекает кровью. Я приказал ему отправиться в тыл». Холлингзуэрту не хватило пары минут, чтобы взять мост. Он искренне верил, что если бы это ему удалось, то через одиннадцать часов он был бы в Берлине.

На заре 12 апреля, когда пехота и саперы снова попытались захватить Шенебекский мост, немцы взорвали его перед самым их носом.

Высоко над фронтом 9-й армии лейтенант Дуэйн Фрэнсис вел свой невооруженный пятнистый самолет «Пайпер Каб» по прозвищу «Промахнись». В кабине за спиной Фрэнсиса сидел наблюдатель-артиллерист лейтенант Уильям С. Мартин. Они добывали информацию для 5-й бронетанковой с самого Рейна: находили опорные пункты вражеской обороны и по радио сообщали координаты наступающим танкам. Эту работу нельзя было назвать монотонной; не однажды Фрэнсис и Мартин постреливали в колонны врага из своих кольтов 45-го калибра.

На востоке в разрыве облаков летчики увидели множество дымовых труб.

— Берлин! — воскликнул Фрэнсис, указывая вперед. — Это заводы в Шпандау. 5-я дивизия упорно продвигалась вперед, и Фрэнсис каждый раз видел с высоты, дающей хороший обзор, все новые города. Когда «Промахнись» поведет танки в Берлин, юный пилот сразу узнает главные улицы и здания и сообщит о них танкистам. Он проведет «с парнями» отличную экскурсию.

Фрэнсис уже намеревался вернуться на луг рядом с головными колоннами, но вдруг толкнул ручку управления вперед: он заметил мотоцикл с коляской, быстро удаляющийся от дороги и преследуемый несколькими танками 5-й дивизии. Фрэнсис решил проверить, что это за мотоцикл, и уже собрался было сбросить высоту, как вдруг, взглянув направо, замер в изумлении. Всего в нескольких сотнях футов над деревьями, почти неразличимый на их фоне, летел «шторх», немецкий самолет-корректировщик.

Когда «Промахнись» приблизился, на черно-сером фюзеляже и крыльях «шторха» резко проступили белые кресты. Немецкий самолет был монопланом, как и «каб», но покрупнее и скорость развивал на добрых 30 миль в час больше. Однако в данный момент американец имел преимущество в высоте.

— Разделаемся с ним! — почти хором выкрикнули Фрэнсис и Мартин.

Мартин доложил по рации, что они заметили немецкий самолет, и спокойно добавил:

— Мы собираемся вступить в бой.

На земле изумленные танкисты 5-й бронетанковой дивизии, услышав слова Мартина, задрали головы, выискивая в небе самолеты, готовые вступить в воздушный бой.

Когда Фрэнсис бросил самолет вниз, Мартин открыл боковую дверцу. «Каб» сделал небольшой круг над немецким самолетом, и оба американца начали стрелять из своих кольтов. Фрэнсис надеялся выстрелами подогнать «шторх» к танкам, чтобы башенные стрелки могли сбить его. Однако вражеский пилот, хоть и захваченный врасплох неожиданной атакой, не пожелал подчиниться. Скользя на крыле, «шторх» начал дико кружиться. Над ним Фрэнсис и Мартин, высунувшись из собственного самолета, как охранники почтовой кареты, непрерывно нажимали на курки автоматических пистолетов. К удивлению Фрэнсиса, немец на огонь не отвечал. Даже когда запас пуль у американцев иссяк, пилот «шторха» вместо того, чтобы удирать, продолжал накручивать витки. Позже Фрэнсис предположит, что пилот пытался выяснить, что же с ним происходит.

А пока, болтаясь в двадцати футах над вражеским самолетом, американцы всаживали пулю за пулей в козырек кабины немецкого летчика. Они были так близко, что Фрэнсис видел «выпученные глаза пилота, большие, как яйца». Затем вдруг немец резко повернул и вошел в штопор. Мартин, скороговоркой комментировавший бой по радио, крикнул:

— Мы попали! Попали!

От возбуждения он кричал так неразборчиво, что подполковнику Изрейелу Уошборну, сидевшему в полугусеничной машине, показалось: «В нас попали!»

Не выходя из штопора, «шторх» упал на землю, ударившись правым крылом. Крыло отвалилось, а самолет покатился по лугу и остановился в самом центре. Фрэнсис посадил «Промахнись» на соседнем поле и побежал к «шторху». Немецкий пилот и его наблюдатель уже выбрались из кабины. Наблюдатель, раненный в ногу, лежал на земле, а пилот спрятался за огромной кучей сахарной свеклы и вышел с поднятыми руками только после предупредительного выстрела. Пока Мартин держал пилота на мушке, Фрэнсис обыскал раненого наблюдателя. Когда он снял с немца сапог, выпала пуля 45-го калибра, а пока перевязывал немцу поверхностную рану, тот все повторял: «Danke, Danke, Danke».

Позже в тот же день Фрэнсис и Мартин радостно позировали рядом с трофейным самолетом. Они провели, вероятно, последний воздушный бой Второй мировой войны на Европейском театре военных действий и, несомненно, были единственными летчиками этой войны, заставившими приземлиться немецкий самолет с помощью пистолетов. Для Фрэнсиса «это был необыкновенно радостный день». Единственное, что могло бы доставить ему большее счастье, это привести 5-ю бронетанковую дивизию в Берлин. Фрэнсис верил, что через день-два он обязательно получит такой приказ.[39]

Когда танковый взвод лейтенанта Роберта Никодимуса в полдень приблизился к Тангермюнде, его встретила зловещая тишина. Целью этого подразделения 5-й бронетанковой дивизии был мост в живописном городке милях в 40 к северо-востоку от Магдебурга. После того как был взорван мост в Шенебеке, мост в Тангермюнде стал самым важным на этом этапе войны, во всяком случае для 9-й армии.

Танк Никодимуса выкатился с главной улицы Тангермюнде на центральную площадь. Городок словно вымер, но, когда все танки остановились на площади, завыли сирены воздушной тревоги и, как вспоминал Никодимус, «вдруг началось светопреставление». Из окон, дверей и с крыш, которые всего секунду назад казались пустыми, немцы начали стрельбу фаустпатронами. Американцы открыли ответный огонь. Сержант Чарльз Хаусхолдер стоял в башне своего танка, отстреливаясь из пистолета-пулемета Томпсона, пока танк не подбили, и ему пришлось выпрыгнуть. Танк сержанта Леонарда Хеймейкера, стоявший за танком Хаусхолдера, тоже был подбит и вспыхнул.

Хеймейкер успел выпрыгнуть и укрыться, но его экипаж не мог выбраться из горящего танка из-за плотного вражеского огня. Хеймейкер короткими очередями своего пистолета-пулемета Томпсона прикрыл товарищей, и те смогли спастись.

В разгар сражения какой-то американский солдат прыгнул сзади на танк Никодимуса и, перекрывая грохот, крикнул, что он «сбежавший военнопленный, а всего в городе, в двух отдельных огороженных бараках, содержатся около пятисот военнопленных». Никодимус оказался в сложной ситуации. Он уже собирался вызвать артиллерийскую поддержку, но нельзя же обстреливать город, полный американцев. И тогда Никодимус решил пробиваться к ближайшему бараку, чтобы вывести заключенных из-под огня.

Вместе с военнопленным Никодимус пробрался через задние дворы и заборы к огороженной территории у реки. Завидев приближающегося офицера, американские военнопленные бросились на охранников. Схватка была короткой. Как только охранники были обезоружены, Никодимус вывел пленных. Когда группа приблизилась к последней удерживаемой врагом улице и увидела в дальнем ее конце американские танки, один из солдат повернулся к Никодимусу и ликующе воскликнул: «Я теперь свободный челоек. Они меня не убьют». Он вышел на середину улицы, и немецкий снайпер тут же прострелил ему голову.

Пока Никодимус освобождал пленных, по всему городу шли отчаянные бои за каждый дом. Наконец, когда уже был близок мост, представители немецкого гарнизона вышли к американскому авангарду и объявили, что хотят капитулировать. Пока шли переговоры, раздался страшный взрыв. Огромное облако пыли заклубилось над городом, и посыпались осколки. Немецкие саперы взорвали мост. «Победная дивизия», ближайшая к Берлину американская часть, была остановлена всего в 53 милях от немецкой столицы.

Командиры 9-й армии встревожились. До полудня 12 апреля у них не было никаких причин для сомнений. 5-я бронетанковая дивизия прошла 200 миль всего за тринадцать дней; 2-я преодолела то же расстояние, потратив лишь на день больше.

В целом после форсирования Рейна армия Симпсона продвинулась почти на 226 миль. Дивизии 9-й армии приближались к Эльбе по всему фронту. Однако не был захвачен ни один мост, ни один плацдарм на восточном берегу реки. Многие рассчитывали на повторение знаменитого захвата моста через Рейн в Ремагене, что в начале марта за одну ночь изменило англо-американскую стратегию.

Сейчас о подобной удаче не могло быть и речи. Во 2-й бронетанковой приняли решение форсировать Эльбу: десантники захватят плацдарм на восточном берегу, и тогда можно будет навести понтонный мост.

Бригадный генерал Сидни Р. Хиндз, командир боевой части «Б» 2-й дивизии, разработал план. Операция будет проведена к югу от Магдебурга в маленьком городке Вестерхюзен. В лучшем случае это была авантюра. Вражеская артиллерия могла уничтожить мост до завершения операции или еще хуже: вообще сорвать операцию. Однако чем дольше Хиндз ждал, тем больше сил для обороны мог сконцентрировать враг, и с каждым часом отсрочки шанс на победу в гонке с русскими за Берлин становился все более призрачным.

В восемь часов вечера 12 апреля два батальона моторизованной пехоты тихонько переправились на восточный берег в автомобилях-амфибиях. Переправа прошла без боя, и к полуночи оба батальона были на восточном берегу, а с рассветом к ним присоединился третий батальон. Там они быстро развернулись и окопались дугой у площадки, выбранной для наведения понтонов. Торжествующий генерал Уайт позвонил командующему 9-й армией генералу Симпсону: «Мы переправились!»

Немцы узнали о переправе почти одновременно с Симпсоном. Командующий обороной Магдебурга, ветеран Нормандии, сообщил генералу Венку о местоположении 12-й армии.

Этот офицер, опытный артиллерист, давно понял, что противника нельзя недооценивать. Рано утром 6 июня 1944 года со своих артиллерийских позиций он видел вторжение союзного флота. Тогда, как и сейчас, он срочно информировал вышестоящих командиров. «Это вторжение, — сказал он. — Там не меньше десяти тысяч кораблей». Его невероятному донесению не поверили и спросили: «Куда направляются все эти корабли?» Его ответ был суровым и простым: «Прямо на меня».

Сейчас майор Вернер Плускат, человек, командовавший немецкой артиллерией с центра сектора «Омаха», приготовился защищать свои позиции на Эльбе. Его артиллеристы, стоявшие севернее и южнее Магдебурга, будут сдерживать американцев, сколько смогут. Однако Плускат был слишком опытным офицером, чтобы не понимать, каким будет исход сражения.

И все же кадеты, на которых рассчитывал генерал Венк, не испытывали пессимизма.

Юные и пылкие, они с нетерпением ждали предстоящих сражений. Мобильные боевые части дивизий «Потсдам», «Шарнхорст» и «Фон Хуттен» спешили к Эльбе, чтобы уничтожить американский плацдарм на восточном берегу.

На западном берегу Эльбы лихорадочно работали инженерные части. В спешке установленные прожектора были направлены так, чтобы их лучи отражались от облаков, и в этом искусственном лунном свете собирались и сталкивались в воду первые понтоны. Одна за другой скреплялись плавучие детали.

Полковник Пол Дисней, командир 57-го бронетанкового полка, следил за строительством моста с нарастающим нетерпением. Вдруг завизжали снаряды.

Взорвавшись вокруг первых понтонов, они подняли в воздух водяные фонтаны. Схема обстрела была необычной: не залповой, а одиночной, явно из нескольких орудий, находящихся далеко друг от друга. Дисней, уверенный, что артиллерию корректирует наблюдатель, спрятавшийся поблизости, приказал обыскать развалины четырехэтажных жилых домов у реки. Поиски оказались тщетными; артобстрел продолжался, точный и смертоносный.

Взорванные понтоны тонули, шрапнель секла воду, заставляя строителей бежать в укрытие. Раненых стаскивали под защиту берега, здоровые занимали их места. Всю ночь продолжался обстрел, сводя на нет все усилия американских саперов, работавших с угрюмым упорством. Случилось то единственное, чего больше всего боялся Хиндз, и он угрюмо приказал пехоте отправляться форсированным маршем на юг: искать новый плацдарм.

На следующее утро немецкая артиллерия разрушила остатки моста. Когда последние снаряды с визгом впились в разрушенные понтоны, конец моста был всего в семидесяти пяти ярдах от восточного берега. Хиндз, мрачный и усталый, приказал освободить площадку. Когда его люди собрали раненых, пришло донесение: пехота на восточном берегу нашла подходящее для моста место ниже по течению.

Днем пятницы тринадцатого 2,5-тонные автомобили-амфибии (DUKW) тянули через реку толстый трос к самому новому плацдарму. Трос был временной мерой. Ему предстояло тянуть взад-вперед через реку цепь понтонов с машинами, танками и орудиями. Хотя подобная система чрезвычайно медлительна, ею будут пользоваться, пока не будут доставлены все материалы для строительства моста.

Больше всего Хиндза сейчас тревожила судьба трех батальонов на восточном берегу реки. Оставив за спиной Эльбу, войска заняли оборону грубым полукругом между деревушками Эльбенау и Грюневальде. Это был маленький плацдарм, и у пехотинцев не было ни танковой поддержки, ни артиллерии, кроме батарей на западном берегу.

Если враг пойдет в наступление, батальоны окажутся в опасной ситуации. Хиндз приказал полковнику Диснею переправиться через реку на DUKW и принять командование над пехотой.

Дисней нашел первый из трех батальонных командных постов капитана Джона Финнела в небольшом лесочке. Финнел был встревожен. Немцы подтягивали войска. «Если мы немедленно не получим танки, — сказал капитан, — будут серьезные неприятности».

Обрисовав ситуацию Хиндзу по рации, Дисней отправился искать второй батальон.

Когда он спускался к реке, вокруг него посыпались снаряды. Дисней бросился в канаву, но снаряды ложились все ближе, так что он вскочил и побежал в новое укрытие. На этот раз ему не повезло. Один залп шрапнели, другой, а третий сбил его с ног. Дисней лежал на земле почти без сознания, серьезно раненный в левое плечо и правое бедро.

За тридцать шесть часов Холлингзуэрт и Дисней, два человека, жаждавшие привести американцев в Берлин, были выведены из строя.

В час пятнадцать дня 12 апреля, примерно в то время, когда головные танки 5-й бронетанковой дивизии входили в Тангермюнде, президент Франклин Делано Рузвельт умер за своим письменным столом в Уорм-Спрингс.

Художник, работавший над его портретом, увидел, как президент приложил руку ко лбу, и услышал жалобу на головную боль. Вскоре Рузвельт был мертв. На его письменном столе лежал номер ежедневной утренней газеты «Атланта конститьюшн» с огромным заголовком: «9-е — 57 миль до БЕРЛИНА».

Только почти через двадцать четыре часа слухи о смерти президента начали просачиваться в войска, стоявшие на передовой. Майор Алей Петере из 84-й дивизии услышал эту новость от немца. Когда его часть пересекала железнодорожные пути около Варенхольца, к нему подошел пожилой сигнальщик и выразил соболезнование по поводу «столь ужасных новостей». Петере испытал шок и недоверие, однако ему некогда было размышлять над тем, что он услышал: колонна шла к Эльбе и у него были другие неотложные дела. Подполковник Норман Карнз, командир батальона 333-го пехотного полка, шел по разбомбленному нефтяному промыслу к северу от Брунсвика, когда услышал о смерти ФДР. Он опечалился, но и его мысли были сосредоточены на работе. «Это был просто еще один кризис, — скажет он впоследствии. — Моей следующей целью был Виттинген, и я думал только об этом. Рузвельт, мертвый или живой, ничем сейчас не мог мне помочь». Капеллан Бен Роуз написал своей жене Анне: «Мы все сожалеем… но мы видели столько смертей, что большинство из нас знает, что даже Рузвельт не незаменим… Удивительно, как спокойно мы восприняли эту новость и говорили о ней».

Йозеф Геббельс едва держал себя в руках. Услышав новость, он немедленно позвонил Гитлеру в бункер. «Мой фюрер, поздравляю вас! Рузвельт мертв! — торжествовал Геббельс. — Звезды предсказывали, что вторая половина апреля станет для нас переломной. Сегодня пятница, 13 апреля. Это и есть переломный момент!»

Несколько ранее Геббельс передал два астрологических прогноза графу Шверину фон Крозигу, рейхсминистру финансов. Один был подготовлен для Гитлера в тот день, когда он пришел к власти, — 30 января 1933 года. Другой, датированный 9 ноября 1918 года, предсказывал будущее Веймарской республики. Крозиг отметил в своем дневнике: «Удивительный факт стал очевидным. Оба гороскопа предсказывали начало войны в 1939 году, победы до 1941 года и последующее коренное изменение ситуации с самыми тяжелыми ударами в 1945 году, особенно в первой половине апреля. Затем следовала поразительная победа во второй половине апреля, застой до августа и мир в том же месяце. Последующие три года будут для Германии тяжелыми, но начиная с 1948 года она снова начнет возвышаться».

Геббельс также перечитал «Историю Фридриха II Прусского» Томаса Карлайла и нашел в ней еще один повод для торжества. Одна из глав повествовала о Семилетней войне (1757–1763), когда Пруссия в одиночестве противостояла коалиции Франции, Австрии и России. На шестом году войны Фридрих заявил своим советникам, что, если к 15 февраля его фортуна не переменится, он покончит жизнь самоубийством. 5 января 1762 года умерла царица Елизавета и Россия вышла из войны. «Чудо дома Бранденбурга, — писал Карлайл, — свершилось». Весь ход войны тогда изменился к лучшему. Теперь, на шестом году Второй мировой войны, умер Рузвельт. Невозможно было не провести параллели.

Министр пропаганды был в экстазе и заказал для всего министерства шампанского.

— Переправляйтесь! Переправляйтесь! И не останавливайтесь! — Полковник Эдвин «Бакшот» («Картечь») Крейбилл метался по берегу, заталкивая солдат в десантные суда и подгоняя замешкавшихся пинками.

— Нельзя терять этот шанс, — завопил он следующей группе. — Вы идете на Берлин! Не ждите, пока вам проложат дорожку! Не ждите, пока кто-то скажет вам, что делать! — наставлял низкорослый, желчный Крейбилл отплывавших в DUKW солдат. — Переправляйтесь, как получится! И если вы пойдете вперед сейчас, то, может, обойдетесь без единого выстрела!

Крейбилл был прав. В городке Барби в 15 милях на юго-восток от Магдебурга и чуть ниже по течению от того места, где главная соперница, 2-я бронетанковая, отчаянно пыталась воспользоваться своим канатным паромом, 83-я дивизия группами форсировала Эльбу, не встречая никакого сопротивления. Когда они вошли в городок, оказалось, что мост уже взорван, однако, не дожидаясь приказа из штаба дивизии, Крейбилл распорядился немедленно обеспечить переправу. Срочно были доставлены десантные суда, и через несколько часов целый батальон уже был на другом берегу. Теперь полным ходом форсировал Эльбу второй. Одновременно по наведенным понтонам переправляли артиллерию, а саперы строили колейный мост, который собирались закончить к вечеру. Даже Крейбилл был потрясен той лихорадочной деятельностью, которую породили его приказы. Он метался от группы к группе, призывая ускорить темп, и в то же время торжествующе повторял остальным офицерам:

— В Форт-Беннинге никогда этому не поверят!

За лихорадочной деятельностью союзников с галереи на часовой башне городской ратуши в молчании наблюдали немцы. Часами, пока подполковник Гранвиль Шарп подавлял со своим пехотным батальоном слабое сопротивление защитников городка, он постоянно и со всевозрастающим раздражением ощущал присутствие публики. «В моих людей стреляли, а немцы с интересом наблюдали за сражением и форсированием реки», — вспоминал он. В конце концов терпение Шарпа лопнуло. Подойдя к танку, он приказал стрелку: «Дай-ка залп по часам, скажем, в пятерку». Танкист повиновался и прицелился. Галерея тут же опустела.

Но в любом случае, шоу уже закончилось. 83-я форсировала Эльбу. На восточном берегу был захвачен первый надежный плацдарм.

К вечеру 13 апреля саперы завершили строительство и, скрупулезные до конца, поставили на подступах к мосту памятный знак. Отдавая честь новому президенту и с присущей дивизии высокой нравственностью и склонностью к рекламе они написали:

«МОСТ ТРУМЭНА. ВОРОТА БЕРЛИНА. ПОСТРОЕН 83-Й ПЕХОТНОЙ ДИВИЗИЕЙ».

Новости сообщили генералу Симпсону, он — генералу Брэдли, а Брэдли немедленно позвонил Эйзенхауэру. В одно мгновение плацдарм 83-й дивизии завладел всеми умами. Верховный главнокомандующий внимательно выслушал информацию, а в конце доклада задал Брэдли вопрос. По воспоминаниям Брэдли, Эйзенхауэр спросил: «Брэд, как ты думаешь, во что нам обойдется бросок от Эльбы и штурм Берлина?»

Брэдли уже несколько дней задавал себе тот же вопрос. Как и Эйзенхауэр, он теперь не считал Берлин военной целью, однако, если взять город было бы легко, он проголосовал бы за штурм. И все же Брэдли, как и его босс, не хотел бы слишком углубляться в будущую советскую зону. Его также тревожили возможные потери личного состава в боях за территории, с которых в конце концов придется уйти. Он не думал, что на пути потери будут очень высокими, но сам город — это совсем другое дело. За взятие Берлина пришлось бы заплатить высокую цену.

И он ответил Верховному главнокомандующему: «Я оцениваю потери в сто тысяч человек». Воцарилось молчание. Затем Брэдли добавил: «Это была бы слишком высокая цена всего лишь за престижный объект, особенно когда знаешь, что придется отдавать его другому парню».[40]

На этом телефонный разговор завершился. Верховный главнокомандующий не раскрыл своих намерений, однако Брэдли ясно высказал собственное мнение: жизни американцев дороже престижа и временной оккупации ненужной недвижимости.

В штабе 19-го корпуса генерал Маклейн стоял перед картой, изучая положение на фронте. По его мнению, вражеские позиции на восточном берегу Эльбы были «сухой корочкой», не более того. Как только его дивизии форсируют Эльбу, ничто не остановит их на пути в Берлин. Полковник Джордж Б. Слоун, начальник оперативного отдела Маклейна, верил, что американцы встретятся с тем же сопротивлением, что и на пути от Рейна — с очагами последних рубежей обороны, которые быстро движущиеся части прекрасно могут обходить. Он был совершенно уверен в том, что через сорок восемь часов после возобновления наступления авангарды американских бронетанковых подразделений войдут в Берлин.

Маклейн быстро пришел к нескольким решениям. Поразительный успех «Бродячего цирка» в захвате плацдарма, переброска войск и наведение моста через Эльбу всего за несколько часов изменили всю картину. Солдаты 83-й не только расширили плацдарм на восточном берегу; они уже наступали с него. Маклейн был уверен, что 83-я плацдарм ни за что не отдаст, но сомневался, выдержит ли хилый кабель парома 2-й бронетанковой дивизии артобстрел. Уже договорились, что часть 2-й бронетанковой начнет переходить Эльбу по «мосту Трумэна», наведенному 83-й дивизией. Так что Маклейн не видел причин, почему бы 30-й дивизии, сейчас выходящей на позиции, не атаковать Магдебург и не направиться к мосту Автобан. С той скоростью, с какой продвигались сейчас войска, плацдарм 83-й можно было бы быстро расширить, чтобы связаться с отрезанными батальонами напротив парома 2-й дивизии. С сильно расширенного плацдарма можно будет продолжать наступление.

Маклейн решил обойти Магдебург. «Мост Трумэна», как и предвидела 83-я, станет воротами Берлина.

На рассвете в субботу 14 апреля генерал Хиндз ждал у паромной переправы, когда свяжут вместе три понтона. Они должны были составить платформу парома, которую с помощью каната можно будет подтягивать взад-вперед, пока не построят мост.

Снаряды все еще падали на оба берега плацдарма, и войска на восточной стороне вели ожесточенный бой. С пехотой они еще некоторое время могли справиться, однако Хиндз всерьез опасался танковой атаки. Американцы на восточном берегу все еще не имели ни артиллерийской, ни танковой поддержки.

Первым на понтонный паром вкатили бульдозер. Чтобы танки и тяжелые орудия могли взобраться на восточный берег реки, его необходимо было нивелировать.

Автомобиль-амфибия (DUKW с шестью ведущими колесами) должен был тянуть платформу, а канат — ускорять движение. Хиндз с тревогой наблюдал за операцией. Два троса уже лопнули, и их смыло течением. Остался последний канат и последние понтоны.

Трудоемкая операция началась. Паром медленно выдвинулся на середину Эльбы, но, когда уже приближался к восточному берегу, случилось невероятное. Просвистел одиночный снаряд и — один шанс из миллиона! — перерезал трос. Окаменевший в шоке Хиндз смотрел, как паром и бульдозер уносит течением. Очнувшись, он с горечью сказал: «Все усилия насмарку!»

Казалось, что это прямое попадание — сигнал полной катастрофы. Доложили, что войска на восточном берегу атакованы бронетехникой.

На восточном берегу Эльбы подполковник Артур Андерсон сквозь клубы утреннего тумана и дыма артиллерийских залпов наблюдал за немецкой бронетехникой, утюжившей позиции пехоты. Бронемашин было семь или восемь, среди них пара танков.

В бинокль Андерсон заметил группу, находившуюся вне радиуса действия его противотанковых базук и методично расстреливавшую одиночные окопы американцев.

На его глазах одна из его рот, оборонявшихся на фланге справа от командного поста, была разбита наголову. Солдаты выскочили из окопов и рванули к лесу.

Теперь немцы занялись позициями двух других рот Андерсона, одну за другой расстреливая стрелковые ячейки. Андерсон отчаянно просил по рации помощь у батарей на западном берегу Эльбы. Однако атака произошла так быстро, что, когда засвистели снаряды 2-й бронетанковой дивизии. Андерсон уже понимал, что слишком поздно.

Дальше на плацдарме лейтенант Билл Паркинз, командир 1-й роты, вдруг услышал треск своих пулеметов и ответный огонь немцев. Примчался взводный посыльный и сообщил, что немецкие бронемашины с пехотой наступают по всей линии обороны, «уничтожая все на своем пути». Паркинз передал войскам приказ оставаться на позициях и вести огонь. Затем он стремительно покинул командный пост, чтобы самому выяснить, что же происходит. «Я увидел, что ярдах в ста с востока приближаются три танка «Марк V», — позднее сообщал он, — и каждый, похоже, сопровождал взвод пехоты. Впереди шагали американские военнопленные, и немцы стреляли прямо сквозь их строй». Некоторые из людей Паркинза отстреливались из гранатометов, но танки были слишком далеко, и снаряды просто отскакивали от брони. Паркинз понял, что его солдат сомнут, и приказал отойти, пока их не взяли в плен или не убили.

С севера, востока и юга к плацдарму быстро подступали немецкие бронемашины.

Старший сержант Уилфред Крамер, командовавший пехотным взводом, увидел немецкий танк ярдах в двухстах двадцати от своих позиций. Вокруг него веером рассыпалась пехота. Крамер приказал своим людям ждать, а потом, когда немцы были уже ярдах в сорока, приказал открыть огонь. «Мы стреляли нормально и могли бы удержаться, — позже оправдывался он, — но тут начал стрелять танк. Первый снаряд упал ярдах в десяти от нашего пулемета, а потом фриц ударил точно. Он прекрасно видел все наши окопы. Это была стрельба прямой наводкой». Крамер держался сколько мог, а потом тоже приказал своим людям отойти.

Бои в окрестностях Грюневальде были настолько жестокими, что одна из рот подполковника Карлтона Стюарта, командира батальона, вызвала огонь на себя, «сообщив, что сами они прячутся в подвалах домов». Все запрашивали помощи авиации, которая могла бы уничтожить танки, но с рассвета до полудня, пока продолжалось сражение, появилось лишь несколько самолетов. Взлетные полосы истребителей остались далеко позади, и самолетам приходилось нести дополнительные емкости с горючим на крыльях, чтобы поспевать за стремительным сухопутным наступлением, а это означало, что они не могли нести бомбы.

К полудню генерал Хиндз приказал всей пехоте, переправившейся на восточный берег, снова форсировать Эльбу и вернуться на западный берег. Хотя поначалу казалось, что потери огромные, солдаты маленькими группами и поодиночке возвращались в течение нескольких дней. В конце концов цифра потерь на восточном берегу сократилась до 304: один батальон потерял 7 офицеров и 146 рядовых убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Это сражение покончило с последней надеждой 2-й дивизии навести собственный мост и захватить плацдарм за Эльбой. Теперь у генерала Уайта, командующего 2-й дивизией, не было иного выхода, кроме как воспользоваться мостом 83-й дивизии в Барби. Немцы молниеносно остановили 2-ю бронетанковую дивизию, набравшую такой огромный темп.

Уничтожение плацдарма было таким неожиданным, а бой таким жестоким, что американские командиры даже не знали, какие соединения их атаковали. Хотя едва ли ту силу можно было вообще назвать соединениями. Как предвидел генерал Венк, его неоперившиеся кадеты и офицеры-преподаватели сослужили ему, отличную службу.

Честолюбивые и жаждущие славы, они не жалели себя и, несмотря на жалкую экипировку, выиграли время, в котором так нуждался Венк. Отбросив за Эльбу 2-ю американскую бронетанковую дивизию, эти мобильные ударные войска совершили то, чего не могла добиться ни одна немецкая часть за тридцать месяцев боев. Если бы они не остановили 2-ю дивизию, она ворвалась бы в Берлин, не дожидаясь приказов.

План наступления на Германию, разработанный Верховным главнокомандующим, успешно претворялся в жизнь. Скорость крупномасштабного англо-американского наступления удивляла даже самого разработчика. На севере упорно двигалась 21-я группа армий Монтгомери. Канадцы, приближавшиеся к Арнему, готовились к уничтожению большого очага сопротивления, оставшегося в Северо-Восточной Голландии. 2-я британская армия форсировала реку Лайне, захватила город Целле и вышла на окраины Бремена.

В центре рейха был окружен и почти подавлен Рур, а самое главное — 9-я армия Симпсона вместе с 1-й и 3-й американскими армиями почти рассекла Германию пополам. 1-я наступала на Лейпциг. 3-я армия Паттона приближалась к чешской границе.

Однако эти стремительно покоряемые цели собирали свою дань: тылы Эйзенхауэра растянулись до крайнего предела. Кроме колонн грузовиков, никакой другой наземный транспорт не мог добраться до войск Брэдли; на Рейне сохранился только один железнодорожный мост. Сражающиеся войска снабжались хорошо, однако офицеров штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами тревожила общая картина. Чтобы обеспечить широко раскинувшиеся армии, круглосуточно летали сотни самолетов транспортно-десантной авиации. Только 5 апреля самолеты «С-47» перебросили на фронт более 3500 тонн снаряжения и боеприпасов и почти 750 000 галлонов бензина.

К тому же, по мере того как союзники все дальше углублялись в Германию, им приходилось обеспечивать все возрастающее количество гражданского населения.

Надо было кормить сотни тысяч немецких военнопленных. Рабочим, насильно вывезенным из десятков стран, и освобожденным британским и американским военнопленным необходимо было предоставить убежище, еду и медицинское обслуживание. Госпитали, санитарный транспорт с запасами лекарств и медоборудования только-только подтягивались. И хотя медицинских запасов было очень много, непредвиденный спрос угрожал исчерпать их.

В последние дни стал раскрываться самый жуткий тайный кошмар Третьего рейха. По всему фронту наступающие солдаты содрогались от ужаса и отвращения, сталкиваясь с гитлеровскими концентрационными лагерями: сотнями тысяч их обитателей и доказательствами гибели миллионов.

Закаленные в боях солдаты едва верили своим глазам, входя в концлагери и тюрьмы.

Двадцать лет спустя они с гневом и болью будут вспоминать увиденное: живые скелеты, еле ковыляющие им навстречу, — единственная собственность, которую они спасли от нацистского режима, их воля к жизни; массовые захоронения, котлованы и рвы; ряды крематориев, набитых обугленными костями, — немые и страшные свидетельства систематического, массового уничтожения «политических заключенных», которых умертвили, как объяснил один из охранников Бухенвальда, потому, что «они были всего-навсего евреями».

Солдаты находили газовые камеры, похожие на душевые, только вместо воды в камеры поступал цианид. В доме коменданта Бухенвальда нашли абажуры, сделанные из человеческой кожи. У жены коменданта Ильзе Кох были книжные обложки и перчатки из кожи заключенных и две сморщенных человеческих головы на деревянных подставках. Находили склады, полные обуви, одежды, ножных и ручных протезов, зубных мостов и очков, рассортированных и пересчитанных с ужасающей методичностью. Золото, извлеченное из зубных протезов, пересылали в министерство финансов. Скольких людей уничтожили? В шоке от открывшихся злодеяний, никто не мог оценить даже приблизительно. Однако, когда со всего фронта поступили донесения, стало ясно, что цифра будет астрономической. А что касается того, кем были жертвы, это было очевидно с самого начала: по определению Третьего рейха, «неарийцы», «недочеловеки» — люди десятков наций и десятков вероисповеданий, но в подавляющем большинстве евреи. Содержались в лагерях поляки, французы, чехи, голландцы, норвежцы, русские, немцы. В этом самом дьявольском за всю историю человечества массовом убийстве их уничтожали множеством неестественных способов.

Некоторых использовали как «подопытных кроликов» в лабораторных экспериментах.

Тысячи были расстреляны, отравлены, повешены или удушены ядовитым газом; других просто оставляли умирать голодной смертью.

В лагере в Ордруфе, освобожденном 3-й американской армией 12 апреля, генерал Джордж С. Паттон, один из самых грубых офицеров этой армии, вышел из фабрики смерти совершенно больной и с мокрым от слез лицом. Паттон приказал жителям ближайшей деревни, которые заявили, будто знать не знали, что происходит в лагере под самым их носом, посмотреть собственными глазами. Тех, кто упирался, провожали под дулами винтовок. На следующее утро мэр деревни и его жена повесились.

Находки наступавших британцев были столь же ужасны. Бригадир Хуг Глин Хьюз, старший офицер медицинской службы 2-й армии, давно опасался, что столкнется в местечке Бельзен, о котором его предупреждали, с инфекционными болезнями. Попав в Бельзен, Хьюз понял, что брюшной и сыпной тиф — наименьшие из его неприятностей. «Никакие фотографии, никакие описания не могут довести до сознания ужасы, которые я видел, — сказал он много лет спустя. — В лагере еще оставалось 56 000 живых людей. Они жили в 45 бараках: от 600 до 1000 человек там, где могло поместиться едва ли сто, и все в различной стадии истощения и болезней.

Они страдали от голода, гастроэнтерита, брюшного и сыпного тифа, туберкулеза. И повсюду, иногда на тех же нарах, что и живые, лежали мертвецы. В незасыпанных братских могилах, во рвах, в канавах, у колючей проволоки, окружающей лагерь, вокруг бараков лежало более 10 000 трупов. За свои тридцать лет работы врачом я никогда не видел ничего подобного».

Для спасения уцелевших заключенных армиям по всему фронту срочно требовалась медицинская помощь. В некоторых случаях военные нужды уходили на задний план. «Я не думаю, — сказал Хьюз, — что кто-то представлял, с чем мы столкнемся и какая врачебная помощь понадобится». Возникла срочная необходимость во врачах, медсестрах, больничных койках и тысячах тонн лекарств и оборудования. Одному бригадиру Хьюзу требовался госпиталь на 14 000 коек, хотя он знал, что, какие бы меры ни предпринимались, пока удастся взять ситуацию под контроль, каждый день будет умирать, как минимум, 500 человек.

Генерал Эйзенхауэр лично посетил лагерь близ городка Гота. С пепельно-серым лицом и стиснутыми зубами он обошел все закоулки лагеря. «До того момента, — вспоминал он, — я знал об этом лишь в общих чертах по слухам… Я впервые испытал подобный шок».

Психологическое воздействие лагерей на офицеров и солдат оценке не поддается. На линии фронта 9-й армии в деревушке близ Магдебурга майор Джулиус Рок отправился инспектировать товарный поезд, остановленный 30-й пехотной дивизией. Он оказался загруженным заключенными концлагеря. Придя в ужас, Рок немедленно отдал приказ разгрузить вагоны и, несмотря на яростные протесты бургомистра, разместил заключенных в немецких домах. Ему это удалось лишь после того, как он пригрозил изливающему жалобы бургомистру в случае отказа взять заложников и расстрелять их.

Решимость победить — и победить быстро — вытесняла из Сознания солдат, видевших концентрационные лагеря, все остальные чувства. Верховный главнокомандующий испытывал примерно то же самое. Вернувшись из Готы в свой штаб, он телеграфировал в Вашингтон и Лондон требование срочно прислать в Германию репортеров и юристов, чтобы они своими глазами увидели ужасы концлагерей и «представили доказательства американской и британской общественности, дабы не осталось места циничным сомнениям».

Прежде чем нанести завершающий удар, Эйзенхауэр должен был консолидировать растянувшиеся войска. Ночью 14 апреля из своего штаба в Реймсе он телеграфировал в Вашингтон о том, что после успешного завершения удара в центре перед ним стоят две главные задачи: «дальнейшее расчленение остатков вражеских войск и захват тех районов, где враг может эффективно закрепиться на последнем оборонном рубеже.

Такими районами могли быть Норвегия и «Национальная цитадель» Баварии. На севере Эйзенхауэр планировал перебросить войска Монтгомери через Эльбу, захватить Гамбург и наступать на Любек и Киль. На юге — послать 6-ю группу армий генерала Диверса в район Зальцбурга.

«Зимняя операция в «Национальной цитадели» может оказаться чрезвычайно сложной, — утверждал Эйзенхауэр. — «Национальная цитадель» в состоянии держаться даже после того, как мы соединимся с русскими… поэтому мы должны двигаться быстро, пока немцы не успели укрепить ее оборону людьми и техникой».

Что касается немецкой столицы, Эйзенхауэр считал, что «было бы очень желательно нанести удар по Берлину, поскольку враг может сосредоточить вокруг столицы значительные силы, и, в любом случае, падение Берлина сломит моральный дух врага и поднимет боевой дух наших солдат». Однако Верховный главнокомандующий сказал, что эта операция «не является первостепенной, если только расчищение наших флангов не пройдет с неожиданной скоростью».

Короче говоря, он планировал: 1) твердо удерживать позиции в центре фронта на Эльбе; 2) начать наступление на Любек и в Данию; 3) совершить рывок, чтобы встретиться с советскими войсками в долине Дуная и сломить «Национальную цитадель». «Поскольку о штурме Берлина может идти речь только после того, как будут выполнены три вышеперечисленные задачи, — пояснил Эйзенхауэр, — я не включаю его в свой план».

Всю ночь 14 апреля солдаты «Бродячего цирка» и 2-й бронетанковой дивизии двигались через Эльбу по мостам, наведенным 83-й дивизией в Барби. Хотя рядом с первым был построен и второй мост, движение оставалось довольно медленным.

И все же бронетанковая колонна генерала Уайта планировала начать бросок на Берлин, как только вновь соберется на западном берегу. В 83-й ходили разговоры о том, что полковник Крейбилл предложил в долг 2-й бронетанковой дивизии большой, только что конфискованный в Барби красный автобус, способный вместить пятьдесят солдат. У 83-й были все причины для триумфа. Ее патрули уже были в городке Цербст, менее чем в 48 милях от Берлина.

Рано утром в воскресенье 15 апреля командиру 9-й армии генералу Симпсону позвонил генерал Брэдли и предложил немедленно вылететь в Висбаден, в штаб 12-й группы армий. «Я должен сообщить нечто важное, — сказал Брэдли, — и я не могу это сделать по телефону».

Брэдли ждал своего командира на летном поле. «Мы пожали друг другу руки, — вспоминал Симпсон, — а потом Брэд сказал:

— Вы должны остановиться на Эльбе. Вы не пойдете дальше на Берлин. Мне очень жаль, Симп, но такова ситуация.

— Кто это сказал, черт побери? — возмутился я.

— Айк, — ответил Брэдли».

Симпсон был так потрясен, что даже не мог «вспомнить половину того, что говорил потом Брэдли. Я помню только, что сердце мое было разбито, и я шел к самолету, как в тумане. И думать я мог только о том, как сказать об этом моему штабу, моим командирам корпусов и моим войскам. Самое главное, как сказать об этом моим войскам?»

Из штаба Симпсон передал приказ командирам корпусов и немедленно отправился к Эльбе. Генерал Хиндз встретился с Симпсоном в штабе 2-й дивизии и сразу увидел, что тот встревожен. «Я подумал, — вспоминал Хиндз, — что старику не нравится, как мы форсируем реку. Он спросил, как дела, а я ответил:

— Сейчас все в порядке, генерал. У нас два хороших пути отхода, и никаких волнений, никакой паники. Переправы в Барби хорошие.

— Отлично, — сказал Симпсон. — Если хотите, можете оставить часть людей на восточном берегу, но дальше они не должны идти… Сид, дальше мы не идем.

Хиндз был так ошеломлен, что нарушил субординацию.

— Нет, сэр, это неправильно. Мы идем на Берлин.

Воцарилась неловкая пауза. Казалось, Симпсон с трудом сохраняет спокойствие.

Затем он сказал ровным, мертвенным голосом:

— Мы не идем на Берлин, Сид. Здесь война для нас закончилась.

Эта новость быстро разнеслась между Барлебеном и Магдебургом, где части 30-й дивизии подходили к Эльбе. Люди собирались группками, говорили сердито и возбужденно жестикулировали. Рядовой 1-го класса Александер Королевич из роты «D» 12-го полка не принимал участия в разговорах. Он не понимал, радостно ему или печально, но он просто сел на землю и заплакал.

Хейнрици узнавал признаки. В одной части фронта русские время от времени вели заградительный огонь; в другом секторе затевали краткие атаки. Он давно изучил все военные хитрости русских. Мелкие акции были прелюдией главного наступления.

Сейчас больше всего он хотел знать, как скоро приказать своим войскам отойти на второй оборонительный рубеж.

Пока Хейнрици обдумывал этот вопрос, прибыл Альберт Шпеер, рейхсминистр вооружений и военного производства. В этот день Хейнрици не хотел видеть посетителей, особенно такого нервного и явно встревоженного, как Шпеер, но деваться было некуда. В тиши генеральского кабинета Шпеер объяснил причину своего визита. Он нуждался в поддержке Хейнрици. Генерал не должен подчиняться гитлеровскому приказу «выжженной земли», не должен уничтожать немецкую промышленность, электростанции, мосты и тому подобное.

— Ну почему надо все разрушать, даже если Германия потерпит поражение? — спросил Шпеер. — Немецкий народ должен выжить.

Хейнрици выслушал гостя и согласился с тем, что приказ Гитлера «жесток», и он сделает все, что в его силах, чтобы помочь.

— Однако, — предупредил Хейнрици, — на данном этапе я могу лишь постараться как можно лучше провести это сражение.

Шпеер вдруг достал из кармана пистолет.

— Только чем-то вроде этого можно остановить Гитлера. Приподняв брови, Хейнрици взглянул на пистолет и холодно сказал:

— Должен признаться, я не рожден для убийства. Шпеер зашагал взад-вперед по кабинету. Казалось, он даже не слышал слов генерала.

— Гитлеру невозможно вдолбить, что он должен капитулировать. Я пытался трижды: в октябре 1944 года, в январе и марте этого. Последний его ответ: «Если бы со мной так говорил солдат, я счел бы его трусом и приказал расстрелять». А потом он сказал: «В момент кризиса лидеры не должны терять самообладание. А если они струсили, от них необходимо избавляться». Его невозможно убедить, что все потеряно. Невозможно. — Шпеер убрал пистолет в карман и произнес более спокойным тоном: — Все равно его невозможно убить.

Он не сказал Хейнрици, что много месяцев уже думал об убийстве Гитлера и его окружения. Он даже разработал план; хотел впустить газ в вентиляционную систему бункера, но это оказалось невыполнимым: вокруг заборной трубы был построен дымоход высотой в двенадцать футов.

— Я думал, что смогу убить его, если это поможет немецкому народу, но я не могу.

— Шпеер посмотрел на Хейнрици. — Гитлер всегда верил в меня.;, в. любом случае, это было бы несколько неприлично.

Хейнрици не нравился тон беседы. Его также тревожили поведение и непоследовательность гостя. Если станет известно, о чем Шпеер говорил с ним, то, вполне вероятно, весь его штаб будет расстрелян. Хейнрици ловко сменил тему: вернулся к первоначальному вопросу о защите Германии от тактики «выжженной земли».

— Я могу лишь как можно лучше выполнить мой долг солдата, — повторил он. — Остальное в руках Господа. Уверяю вас, Берлин не станет Сталинградом. Я этого не допущу.

В Сталинграде шли ожесточенные бои за каждую улицу, за каждый квартал. Хейнрици не собирался под напором русских вводить в Берлин свои войска и ввязываться в уличные сражения. Что касается приказа Гитлера уничтожить жизненно важные объекты, то на территории своей группы армий Хейнрици уже тихонько отменил его.

Он сказал Шпееру, что пригласил командующего обороной Берлина генерала Реймана, чтобы обсудить эти же вопросы и лично объяснить, почему невозможно перевести Берлинский гарнизон под командование «Вислы». Несколько минут спустя явился Рейман. С ним был начальник оперативного отдела штаба Хейнрици полковник Айсман.

Шпеер остался на это военное совещание.

Айсман отметил позже, что Хейнрици попросил Реймана «не рассчитывать на поддержку группы армий «Висла». Рейман выглядел так, словно его лишили последней надежды.

— Тогда я не знаю, как защищать Берлин, — сказал он.

Хейнрици. выразил надежду, что его армии смогут обойти столицу, но добавил, что ему могут приказать послать войска в Берлин, однако пусть Рейман на это не полагается.

Рейман сообщил генералу, что получил от Гитлера приказ взорвать мосты и некоторые здания в городе.

— Любой взрыв в Берлине только парализует город. Если вдруг мне прикажут взять Берлинской гарнизон под мое командование, я строго запрещу подобные акции.

Шпеер внес свой вклад. Как вспоминает Айсман, он сказал: «Если вы разрушите линии снабжения, город будет парализован по меньшей мере на год. Начнутся эпидемии и голод, а речь идет о миллионах людей. Ваш долг — предотвратить эту катастрофу! Ваш долг — не выполнять эти приказы!»

Атмосфера была напряженной. В Реймане явно шла внутренняя борьба. Наконец он хрипло сказал, что всегда честно выполнял свой офицерский долг; что его сын погиб на фронте; его дом и все имущество пропали; все, что у него осталось, — это его честь. Он напомнил о том, что случилось с офицером, который не успел взорвать мост в Ремагене, — его казнили, как обычного уголовника. Рейман думал, что то же случится и с ним, если он не выполнит приказ.

Хейнрици и Шпеер пытались переубедить его, но не смогли. В конце концов Рейман уехал, а вскоре удалился и Шпеер. Хейнрици остался один. Теперь он мог сосредоточиться на самом важном: необходимо ответить на вопрос, когда начнется русское наступление.

Самые последние донесения разведки, казалось, указывали на то, что наступление начнется очень скоро. Генерал Райнхард Гелен, начальник разведотдела штаба ОКХ, даже включил в свой доклад самые свежие допросы пленных. В одном из донесений говорилось о солдате 49-й стрелковой дивизии Красной армии, который «утверждал, что главное наступление начнется через пять — десять дней. «Красноармейцы поговаривают, — сказал пленный, — что Россия не позволит США и Англии захватить Берлин». Второй рапорт был похож и содержал еще больше гипотез. Солдат из 79-го корпуса, взятый в плен утром того дня около Кюстрина, сказал, что, когда наступление начнется, его главной целью будет «взять Берлин раньше американцев».

Если верить тому солдату, «ожидаются ссоры с американцами», которых «по ошибке» накроет артиллерийский огонь, дабы те прочувствовали мощь русской артиллерии.

В тот же день, в воскресенье 15 апреля, в Москве посол Аверелл Гарриман встретился со Сталиным, чтобы обсудить войну на Дальнем Востоке. До этой встречи генерал Дин из американской военной миссии привлек внимание Гарримана к немецким радиосообщениям, в которых утверждалось, что русские могут начать штурм Берлина в любой момент. Когда совещание со Сталиным закончилось, Гарриман как бы невзначай затронул этот вопрос. Правда ли, спросил он, что Красная армия собирается возобновить наступление на Берлин? В тот же день генерал Дин телеграфировал в Вашингтон: «Сталин сказал, что наступление действительно намечается, но он не знает, будет ли оно успешным. Однако главный удар будет нацелен на Дрезден, а не на Берлин, как он уже и говорил Эйзенхауэру».

Весь остаток дня Хейнрици снова и снова просматривал доклады разведки и разговаривал по телефону со штабными и армейскими офицерами, а в девятом часу вечера он принял решение. Он проанализировал все донесения с передовой; он взвесил и оценил все нюансы передвижения своего старого врага. И вот сейчас он замер посреди кабинета, сцепив за спиной руки и сосредоточенно склонив голову. Напряженно следящему за ним адъютанту даже показалось, что он принюхивается.

— Я думаю, — тихо сказал Хейнрици, — что атака начнется завтра еще до рассвета.

Вызвав своего начальника штаба, он отдал приказ в одну строчку генералу Буссе, командующему немецкой 9-й армией: «Отступите и займите позиции на втором рубеже обороны». Уже было 8.45 вечера. Точно через семь часов пятнадцать минут в понедельник 16 апреля Giftzweg начнет последний бой за Германию.

Вдоль всего 1-го Белорусского фронта в окутанных тьмой лесах царила полная тишина. Под соснами и камуфляжными сетями на десятки миль протянулись ряды подобранных по калибру орудий. Впереди стояли минометы, за ними — танки с поднятыми башенными пушками. Далее — самоходные орудия, и еще глубже — батареи легкой и тяжелой артиллерии. В арьергарде стояли четыре сотни «катюш» — многоствольных реактивных минометов, стреляющих одновременно из шестнадцати стволов. А на Кюстринском плацдарме, на западном берегу Одера, затаились прожектора. Солдаты и офицеры армий маршала Георгия Жукова отсчитывали последние минуты до часа «Ч», времени начала наступления — четырех часов утра.

У капитана Сергея Голбова пересохло во рту. Сергей физически ощущал, как с каждой секундой тишина становится все напряженнее. Он находился со своей частью к северу от Кюстрина на восточном берегу Одера в том месте, где река разлилась почти на пятьсот ярдов. Вокруг, как он вспомнит позже, наступления ждали «тучи ударных войск, ряды танков, саперные взводы с секциями понтонных мостов и резиновыми лодками. Берег был забит людьми и техникой, и все же тишина была абсолютной». Голбову казалось, что «солдаты дрожат от возбуждения — как лошади дрожат перед скачками». Он все время повторял себе, что «должен как-то пережить этот день, потому что столько необходимо написать». Снова и снова он мысленно твердил: «Не время умирать».

В центре войска были втиснуты на плацдарм на западном берегу реки. Эту ключевую позицию в 30 миль длиной и 10 миль глубиной русские вырвали у генерала Буссе в конце марта, и теперь ей предстояло стать трамплином для броска Жукова на Берлин.

Отсюда солдаты ударной 8-й гвардейской армии должны были начать наступление на Зеловские высоты, находившиеся впереди и чуть к западу… Как только высоты будут захвачены, двинется бронетехника. Гвардейцы лейтенанта Владимира Розанова, 21-летнего командира отделения артиллерийской разведки, стояли на западном берегу рядом с девушками, бойцами Красной армии, обслуживающими прожектора. Розанов был уверен, что свет сведет немцев с ума, и не мог дождаться, когда девушки включат прожектора.

В одном отношении грядущее наступление тревожило Розанова больше, чем обычно.

Его отец воевал южнее, в частях маршала Конева. Молодой офицер сердился на отца, потому что тот уже два года не писал писем семье. Тем не менее, Владимир надеялся, что встретится с отцом в Берлине и, может, после битвы они вернутся домой вместе. Хотя он уже был сыт войной по горло, последнее великое наступление радовало его… вот только ожидание становилось почти невыносимым.

Чуть дальше на том же плацдарме стоял у своей пушки командир орудийного расчета старший сержант Николай Свищев. Ветеран множества сражений, он знал, что грядет, и уже приказал своему расчету, «когда начнется стрельба, орать во все горло, чтобы уравновесить давление на барабанные перепонки, ибо грохот будет страшнейший». Сейчас, с вытяжным шнуром в руке, он ждал сигнала открыть огонь.

Южнее Кюстрина на пладцарме около Франкфурта сержант Николай Новиков из стрелкового полка читал надписи, нацарапанные на боках ближайших танков: «От Москвы до Берлина», «50 километров до логова фашистского зверя»… Новикова лихорадило от возбуждения. Его энтузиазм подхлестнула пылкая и оптимистичная речь одного из политруков полка. Эта зажигательная речь так взволновалаНовикова, что он немедленно написал заявление о приеме в коммунистическую партию.[41]

В бункере на холме над Кюстринским плацдармом маршал Жуков нетерпеливо вглядывался в темноту. Рядом с ним стоял генерал-полковник Чуйков, защитник Сталинграда и командующий головной 8-й гвардейской армией. С самого Сталинграда Чуйков мучился экземой, особенно сильно поразившей руки: чтобы защитить их, он носил черные перчатки. И сейчас, нетерпеливо ожидая начала наступления, он нервно потирал затянутые в перчатки ладони. «Василий Иванович, — вдруг спросил Жуков, — все ваши батальоны на позициях?» Чуйков ответил быстро и уверенно: «Уже сорок восемь часов, товарищ маршал. Я все сделал так, как вы приказали».

Жуков взглянул на наручные часы. Устроившись у смотровой щели, он сдвинул на затылок фуражку, уперся локтями в бетонный выступ и тщательно настроил бинокль.

Чуйков поднял воротник шинели, натянул поглубже меховую шапку, чтобы приглушить грохот орудий, подошел к Жукову и настроил свой бинокль. Штабные офицеры сгрудились за ними, а некоторые вышли из бункера, чтобы наблюдать снаружи.

Теперь все уже молча вглядывались в кромешную тьму. Жуков снова взглянул на часы, затем в бинокль. Медленно тянулись секунды… Наконец Жуков тихо сказал: «Пора, товарищи. Пора». Было ровно четыре часа утра.

Три красные ракеты взвились в ночное небо и на показавшееся бесконечным мгновенье окутали Одер ярко-красным светом. А потом на Кюстринском плацдарме вспыхнула «тысяча солнц», как вспоминал военный корреспондент Павел Трояновский.

140 огромных зенитных прожекторов, фары танков, грузовиков и другого транспорта сфокусировались на немецких позициях. Генерал-полковник Михаил Катуков, командующий 1-й гвардейской танковой армией, был застигнут врасплох. «Откуда, черт побери, взялись все эти прожектора?» — спросил он Н. Попеля, генерал-лейтенанта из штаба Жукова. «Один черт знает, — ответил Попель, — но я думаю, что обчистили всю противовоздушную оборону Московского округа». После того как вспыхнули прожектора, прошла, может, секунда, затем взлетели три зеленые ракеты, и заговорили орудия Жукова.

С оглушительным, невообразимым грохотом фронт взорвался орудийными залпами. В артобстреле, которому не было равных на Восточном фронте, двадцать тысяч орудий залили огнем немецкие позиции. В безжалостном свете прожекторов на тихие немецкие деревни за западным Кюстринским плацдармом хлынул подвижный огневой вал.

Взметнулись фонтаны из земли, бетона, стали, деревьев, вдали загорелись леса. В смертоносном фейерверке тонны стали вгрызлись в цели. Ураган взрывов даже вызвал возмущения в атмосфере. Годы спустя пережившие тот кошмар немцы живо припоминали странный горячий ветер, вдруг пронесшийся по лесу, сгибая молодые деревья и поднимая в воздух клубы пыли и мусора. И солдаты по обе стороны фронта никогда не забудут яростный грохот орудий. Земля содрогалась так сильно, что дрожали и люди и снаряжение.

Артиллеристы на батарее сержанта Свищева вопили во все глотки, но кровь все равно текла из их ушей. Страшнее всех грохотали «катюши», или «сталинские органы», как прозвали их немцы. Ракетные снаряды срывались с установок огненными пачками и рассекали ночь, оставляя длинные белые следы. Ужасающий шум, производимый ими, напоминал капитану Голбову скрежет громадных стальных блоков. Несмотря на страшный грохот, обстрел пьянил Голбова, и, как он вспоминал, «все вокруг него были возбуждены так, словно вступили в рукопашный бой с немцами, и стреляли из своего оружия, хотя не видели цели». Глядя на изрыгаемое пушками пламя, он вспомнил слова своей бабушки о конце света, «когда загорится земля и всех нечестивцев поглотит огонь».

Под грохот артподготовки войска Жукова начали выдвигаться с Кюстринского плацдарма на западные берега Одера. В авангарде шла вымуштрованная 8-я гвардейская армия Чуйкова, а перед ней катился сплошной заградительный огневой вал. Севернее и южнее Кюстрина, где предстояло форсировать разлившуюся реку, саперы наводили понтоны и сколачивали заранее подготовленные секции деревянных мостов. Не дожидаясь мостов, войска пересекали Одер в самых разных десантных судах.

В наступление шли части, сражавшиеся под Ленинградом, Смоленском, Сталинградом и Москвой; солдаты, прошедшие до Одера полконтинента. Они видели свои города, поля и деревни, стертые с лица земли немецкими пушками; семьи многих были убиты немецкими солдатами. Для всех них это наступление имело особый смысл. Они жили ради этого мгновения мщения. Немцы лишили их всего, у них больше не было дома, им оставалось лишь идти вперед. И они яростно рвались в бой. Столь же свирепо были настроены тысячи недавно освобожденных военнопленных. Красная армия так сильно нуждалась в пополнении, что им, истощенным, измученным пытками, голодом и болезнями, дали оружие. И теперь они рвались в наступление, полные жажды мести.

Подбадривая себя криками, словно дикие племена, русские войска устремились к воде по восточным берегам Одера. Захваченные лихорадкой наступления, они не могли и не хотели ждать лодок или мостов. Голбов в изумлении смотрел, как солдаты в полном обмундировании форсируют реку вплавь. Повсюду подпрыгивали над водой головы плывущих солдат. Многие цеплялись за пустые канистры, доски, стволы деревьев — за все, что держалось на воде. Это была фантастическая картина, словно «огромная армия муравьев переплывала ручей на листьях и прутиках». Одер кишел лодками, до отказа набитыми людьми, плотами со снаряжением и пушками.

Голбов увидел своего друга, полкового врача Николаева; великан бежал к реке, волоча за собой до смешного крохотную лодку. Голбов знал, что Николаев «должен был остаться за линией фронта в полевом госпитале, но вот он уже, рыча, как медведь, садится в свою лодчонку». Никакая сила не могла остановить эту лавину.

Неожиданно обстрел прекратился и воцарилась оглушительная тишина. Канонада длилась тридцать пять минут. В командном бункере Жукова трезвонили все телефоны, и сколько это продолжалось, никто не мог сказать; все в той или иной степени оглохли. Штабные офицеры начали принимать первые донесения командиров Чуйкова. «Пока все идет, как планировалось», — сообщил Чуйков Жукову. А через несколько минут поступили еще лучшие новости, и он с гордостью объявил: «Взяты первые цели».

Жуков, явно находившийся в нервном напряжении с самого начала наступления, вдруг, как вспоминал генерал Попель, «схватил Чуйкова за руку и воскликнул: «Замечательно! Замечательно! Просто превосходно!» Однако, несмотря на свою радость, Жуков был слишком опытен, чтобы недооценивать врага. Маршал почувствует себя гораздо лучше, когда будут захвачены важнейшие Зеловские высоты близ Кюстрина. Вот тогда успех будет закреплен. Казалось, это произойдет скоро. Кроме всего прочего, поднявшиеся в небо русские бомбардировщики стали утюжить землю перед наступающими войсками. Более 6500 самолетов должны были поддержать наступление армий Жукова и Конева. Правда, Жуков верил, что и одной артподготовки хватит, чтобы деморализовать врага.

Генерал-полковник Готтхард Хейнрици, сцепив за спиной руки, мерил шагами помещение командного поста в лесу Шеневальде севернее Берлина. Вокруг него трезвонили телефоны, штабные офицеры принимали донесения, тщательно нанося полученную информацию на расстеленную на столе в центре комнаты оперативную карту. Время от времени Хейнрици останавливался, чтобы взглянуть на карту или прочитать депешу, врученную полковником Айсманом. Он не удивлялся тому, как русские вели наступление, хотя большинство его офицеров были потрясены мощью артподготовки. Генерал Буссе, командующий 9-й армией, назвал ее «страшнейшей из всех», а полковник Айсман на основании первых донесений полагал, что «огонь практически смел с лица земли всю первую линию обороны».

Накануне ночью, 15 апреля, большая часть войск «Вислы» по приказу Хейнрици была отведена на вторую линию обороны. Однако возникли трудности: многие офицеры не скрывали возмущения, а кое-кто из генералов выражал недовольство лично Хейнрици.

«А вам не приходило в голову, — холодно спросил Хейнрици одного из негодующих, — что после русского артобстрела от ваших укреплений и ваших людей ничего не останется? Если вы окажетесь на сталелитейном заводе, вы же не будете совать голову под падающий молот? Вы отпрянете. Именно это мы сейчас и делаем».

Военная хитрость заняла почти всю ночь. Со всех позиций, откуда выводились войска, приходили рапорты об успешно проведенном маневре. Теперь солдаты ждали наступающих русских на второй линии обороны. Хейнрици имел преимущество в одном секторе фронта: на Зеловских высотах — песчаном плато в форме лошадиной подковы к западу от Кюстрина. Высота холмов колебалась от ста до двухсот футов, а внизу раскинулась пронизанная ручьями долина, называемая Одер-Брух, или Одерское болото. Наступающим русским непременно придется пересечь эту долину, а все подступы к ней простреливались пушками, размещенными на плато.

Зеловские высоты были единственным шансом застопорить наступление, и Хейнрици прекрасно понимал, что Жуков не обошел вниманием этот пункт в своих планах.

Русским придется захватить плато с ходу, до того, как немецкие снаряды разрушат мосты через Одер, наведенные Красной армией, и создадут неразбериху в наступающих через болото войсках. Жуков наверняка надеялся полностью подавить бомбами и снарядами вражеское сопротивление и облегчить захват Зеловских высот, однако, приказав отступить с передовой, Хейнрици сохранил невредимыми своих людей и артиллерию. Вот только без помощи авиации и без резервов людей, снаряжения, танков и топлива он мог лишь задержать наступление. В конце концов русские прорвут немецкий фронт.

По всей линии обороны двух армий «Вислы» Хейнрици имел менее 700 действующих танков и самоходных орудий, распыленных по разным соединениям 9-й и 3-й армий.

Самая мощная часть, 25-я танковая дивизия, имела 75 единиц бронетехники; самая маленькая — 2. В отличие от мощной артиллерии Жукова, 20 000 орудий всех калибров,[42] Хейнрици имел 744 пушки и 600 зениток, используемых как полевые орудия.

Количество боеприпасов и топлива было явно недостаточным. Кроме снарядов, сложенных на батареях, 9-я армия имела боезапас всего на два с половиной дня.

Хейнрици был не в силах ни долго сдерживать русских, ни контратаковать, поскольку не мог сконцентрировать в одном месте даже то малое количество бронетехники и артиллерии, которое имел: он должен был дать шанс каждому подразделению. Единственное, что он мог, — выиграть немного времени. Глядя на карту и жирные красные стрелы, отмечающие продвижение русских, генерал с горечью думал о танках, отданных южной группе фельдмаршала Шернера, и все из-за того, что Гитлер и Шернер считали целью русского наступления Прагу. А отдал он в общей сложности семь танковых дивизий. «Если бы они у меня были, — грустно сказал он Айсману, — русские сейчас так не веселились бы».

Как ни тяжело было положение, самое страшное еще было впереди. Атака Жукова — лишь начало. Еще предстояло иметь дело с армиями Рокоссовского, стоявшими севернее. Когда они бросятся на 3-ю армию фон Мантейфеля? И когда Конев начнет наступление на юге? Хейнрици оставалось не долго ждать, чтобы узнать о намерениях Конева. Второй удар русских пришелся на южный край позиций армии Буссе и сектор фельдмаршала Фердинанда Шернера. Ровно в 6 часов утра войска 1-го Украинского фронта, которым командовал Конев, форсировали реку Нейсе.

Плотным клином русские истребители устремились к реке сквозь ярко-розовую преграду зенитного огня и красно-желто-белую сетку следов трассирующих пуль.

Затем, оставляя за собой клубы белого дыма, они со свистом пронеслись над долиной менее чем в пятидесяти футах над блестящей серой лентой Нейсе. Снова и снова истребители уворачивались от зенитных снарядов, а толстая и пушистая пелена дыма скрывала из виду не только реку, но и оба ее берега. Маршал Иван Конев, следивший с наблюдательного пункта, расположенного высоко над рекой, был доволен. Повернувшись к генералу H.П. Пухову, чья 13-я армия должна была пойти в наступление, Конев сказал: «Наши соседи пользуются прожекторами, так как им нужно больше света. А нам с вами, Николай Павлович, необходимо больше темноты».

Хотя Конев атаковал по линии фронта длиной около 50 миль, он приказал поставить дымовую завесу на дистанции почти в четыре раза большей, чтобы сбить с толку немцев. Сейчас, глядя в закрепленный на штативе артиллерийский бинокль, Конев отметил, что завеса все еще держится (скорость ветра была всего полметра в секунду, не более мили в час). С удовлетворением он объявил, что экран имеет необходимую толщину и густоту и абсолютно правильную высоту. Затем — самолеты еще продолжали выпускать дым — оглушительно взревела мощная артиллерия Конева.

Эта артподготовка была такой же безжалостной, как обстрел Жукова, однако Конев использовал свою артиллерию более избирательно. Перед атакой командиры-артиллеристы Конева, понимая, что наводчики из-за дымовой завесы станут слепыми, отметили все известные вражеские позиции и опорные пункты на топографических картах, а затем навели свои орудия. Кроме обстрела этих заранее намеченных целей, артиллеристы 1-го Украинского фронта сознательно стреляли по дорогам, ведущим от Нейсе на запад, расчищая путь своим ударным войскам и танкам. Огневой вал смертельным топором методически прорубал в немецкой линии фронта проходы в несколько сот ярдов шириной. Здесь, как и в секторе Жукова, разгорались леса, и огненные волны бежали от реки на мили вперед.

Конев не упускал ни единого шанса. Им руководило не только честолюбивое желание достичь Берлина раньше Жукова, но и еще более важное соображение: неожиданно высокая скорость продвижения западных союзников, которые уже были в 40 милях от города. Конев полагал, что может случиться одно из двух: либо войска Эйзенхауэра попытаются взять столицу раньше Красной армии, либо немцы попытаются заключить сепаратный мир с западными союзниками. Как впоследствии сформулировал свои мысли Конев: «Мы не хотели верить, что наши союзники заключат какое-либо сепаратное соглашение с немцами, однако слухов и фактов было в избытке. Мы, как военные люди, не имели права исключать подобную возможность… Это придавало Берлинской операции особую срочность. Мы должны были рассматривать вероятность того, что… фашистские лидеры предпочтут сдать Берлин американцам и британцам, лишь бы не нам. Немцы могли открыть им дорогу, но с нами станут ожесточенно сражаться до последнего солдата».[43]

Планируя операцию, Конев «трезво рассчитал перспективы». Он понимал, что для того, чтобы опередить маршала Жукова или западных союзников в гонке за Берлин, необходимо сломить врага в первые несколько часов наступления. В отличие от Жукова, у Конева не было забитого пехотой плацдарма на западном берегу Нейсе, ему предстояло форсировать реку, а это было огромное препятствие.

Нейсе была ледяной, стремительной водной преградой, местами до 150 ярдов шириной, и, хотя ее восточные берега были относительно пологими, западный берег был очень крутым. Немцы прекрасно использовали естественные рубежи; они укрепили траншеи бетонными бункерами, контролирующими реку и подходы к ней с востока. Первым делом необходимо было подавить огневые точки и, укрепившись на западном берегу, бросить в атаку бронетанковые дивизии. Но для этого требовалось навести мосты через реку до того, как рассеется дымовая завеса, а если артобстрел не уничтожит врага, то строительство мостов придется вести под сильным артиллерийским огнем.

Конев намеревался переправить основные войска в районе Буххольца и Трибеля, но не только там. Убежденный в том, что должен быстро и полностью разгромить врага, Конев приказал форсировать Нейсе в 150 местах. И в каждом месте его саперы поклялись навести мосты или паромные переправы за один-три часа.

В 6.55 утра развернулась вторая фаза плана Конева. По всему восточному берегу из леса хлынула первая волна войск и под прикрытием артиллерийского огня в разношерстных лодках направилась через Нейсе. Сразу за ними появилась вторая волна солдат, а за ними и третья. В районе Буххольц — Трибель ударные войска 13-й армии Пухова хлынули через бурную реку, волоча за собой секции понтонных мостов.

На острие атаки шла 6-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Георгия Иванова, крепкого сорокачетырехлетнего казака. Иванов использовал все, что могло плавать. Кроме понтонов, были пущены в ход пустые бочки из-под авиационного горючего и большие немецкие, наглухо запаянные бочки из-под удобрений. И те и другие поддерживали мосты. В воде работали сотни саперов. Как только с восточного берега сталкивали деревянные секции моста, саперы свинчивали их. Десятки человек стояли по горло в ледяной Нейсе, держа над головами балки моста, а другие вбивали деревянные опоры в речное дно. Специальные саперные команды, сидя в лодках, оборудованных ручными лебедками, протягивали через Нейсе кабели, закрепляли опоры на западном берегу и вручную тащили через реку платформы с орудиями и танками. В некоторых местах саперы умудрялись переправлять орудия без паромных платформ: они просто перетаскивали их по дну реки. Форсирование неуклонно продолжалось, несмотря на вражеский огонь практически по всей линии фронта. Чтобы защитить переправы, Иванов использовал береговые батареи, стрелявшие по вражеским позициям на западном берегу прямо над головами собственных войск. Огонь этих батарей поддерживали не менее двухсот пулеметов, «просто чтобы парни не поднимали голов».

В 7.15 утра Конев получил радостные вести: на западном берегу захвачен первый плацдарм. Час спустя пришло известие, что танки и самоходные орудия форсировали Нейсе и уже вступили в бои с врагом. К 8.35 утра после обстрела, продлившегося два часа тридцать пять минут, Конев был абсолютно уверен в том, что его, войска хорошо закрепились к западу от Нейсе. Уже было обеспечено 133 из 150 переправ. Части 13-й армии Пушкова вместе с соединениями 3-й гвардейской танковой армии, вонзились в центр района наступления в Трибеле, и, судя по донесениям, враг там дрогнул. Танки 4-й гвардейской танковой армии теперь пересекали тот же сектор, а южнее уже форсировали Нейсе солдаты 5-й гвардейской армии. Коневу казалось, что его танки вот-вот вырвутся на оперативный простор.

А потом Конев планировал бросить войска на города Шпремберг и Котбус. После Котбуса откроется сеть автомобильных дорог на Люббен. Этот район особенно интересовал Конева. Это был конечный пункт проложенной Сталиным границы — границы, которая разделяла 1-й Белорусский фронт Жукова и его собственный, 1-й Украинский фронт. Если удастся быстро туда добраться, можно будет тут же просить у Сталина разрешения повернуть на север и броситься к Берлину. Уверенный в успехе, Конев уже послал генерал-полковнику Павлу Семеновичу Рыбалко, командиру 3-й гвардейской танковой армии, письменные приказы «быть готовыми ворваться в Берлин с юга танковым корпусом, усиленным стрелковой дивизией из 3-й гвардейской армии». Конев почти не сомневался, что успеет опередить Жукова. Он был так поглощен развитием наступления, что даже не понял, как ему повезло, что он остался жив. В первые мгновения наступления снайперская пуля просверлила аккуратную дырочку в штативе артиллерийского бинокля в паре дюймов от головы Конева.[44]

На восточных окраинах Берлина, в 35 милях от передовой, артиллерийский огонь казался приглушенными раскатами далекого грома. В маленьких деревнях и городках ближе к Одеру возникали странные явления. В полицейском участке Мальсдорфа падали с полок книги и беспричинно звенели телефоны. Повсюду мигали и тускнели электрические лампочки. В Дальвиц-Хопергартене вдруг обезумели сирены воздушной тревоги, и никто не мог их отключить.

Со стен падали картины, разбивались вдребезги оконные стекла и зеркала. Со шпиля церкви в Мюнхеберге слетел крест, и повсюду завывали собаки.

По выжженным руинам восточных районов Берлина гуляло эхо отдаленных громовых раскатов. В Кепенике витал легкий аромат горящей хвои. В Вейсензе и Лихтенберге вдруг поднялся ветер, и отчаявшимися призраками заметались в окнах занавески. А в бомбоубежищах Эркнера вдруг проснулись их обитатели, но не от шума, а от тошнотворной вибрации земли.

Многие берлинцы поняли природу этих звуков. В квартире Мерингов в Панкове, где прятались Велтлингеры, Зигмунд, артиллерист Первой мировой войны, сразу узнал отдаленные раскаты интенсивной артподготовки и разбудил свою жену Маргарет. По меньшей мере один берлинец заявил, что своими глазами видел, как стреляют русские батареи. В пятом часу утра шестнадцатилетний Хорст Рёмлинг, забравшись на семиэтажную башню в западном конце Вейсензе, смотрел на восток в бинокль.

Затем Хорст сообщил соседям, что видел «вспышки залпов русских пушек», но мало кто ему поверил — Хорст считался в лучшем случае невоспитанным мальчиком с буйной фантазией.

Этот звук не достигал центральных районов, хотя кое-кто из берлинцев и уверял, что слышал что-то необычное. Большинство думали, что стреляют зенитки или детонируют бомбы, не разорвавшиеся во время ночного авианалета, который продолжался два часа двадцать пять минут, или рухнуло одно из взорванных зданий.

Одна маленькая группа гражданских лиц почти сразу узнала, что началось русское наступление. Это были телефонные операторы главпочтамта на Винтерфельдштрассе в Шенеберге. Через несколько минут после начала артподготовки отдел междугородной связи телефонного узла засыпали звонками. Нервные деятели нацистской партии из районов, прилегающих к Одеру и Нейсе, звонили своим начальникам в Берлин. Шефы пожарных бригад спрашивали, следует ли пытаться тушить лесные пожары или вывозить снаряжение из охваченных пожарами районов. Начальники полицейских участков звонили своим боссам, и все старались прозвониться к родственникам. Как через многие годы вспоминали операторы, почти все те разговоры начинались двумя словами: «Это началось!» Старшая телефонистка Элизабет Мильбранд, благочестивая католичка, достала четки и беззвучно стала произносить молитвы.

К восьми утра 16 апреля почти весь Берлин услышал по радио, что «на Одерском фронте продолжается массированное наступление русских». Новости сообщались осторожно, но нормальному берлинцу уточнения не требовались. От знакомых и родственников, живущих за городом, люди узнавали, что наступил наконец момент, которого они страшились больше всего. Любопытно, что на этот раз люди с улицы знали больше Гитлера. Фюрер еще спал в своем бункере. Он удалился в свою комнату около трех часов ночи, и генерал Бургдорф, его адъютант, строго-настрого приказал его не будить.

Призрачный подземный мир бункера в это утро даже оживился: в приемной, коридоре-вестибюле и маленьком конференц-зале стояли вазы с яркими тюльпанами. Это один из садовников имперской канцелярии срезал цветы с клумб, уцелевших в разбомбленных садах. Бургдорфу идея понравилась, так как Ева Браун любила тюльпаны.

Невенчанная первая леди рейха прибыла в бункер накануне ночью и привезла подарки фюреру от старых мюнхенских друзей. Одну книгу прислала баронесса Бальдур фон Ширах, жена бывшего лидера гитлерюгенда. Герой этого романа переносил все несчастья, не теряя надежды. «Оптимизм, — говорил он, — это ощущение, что все хорошо, когда все плохо». Баронесса подумала, что ее выбор очень уместен. Книга называлась «Кандид» и принадлежала перу Вольтера.

Сначала Жуков информации не поверил. На командном посту в Кюстрине в окружении офицеров своего штаба он недоверчиво вытаращился на Чуйкова, а потом разразился гневными криками. «О чем вы говорите, черт побери? Что значит — ваши войска залегли под огнем?» — кричал он на командующего 8-й гвардейской армией. О дружеском обращении по имени сейчас не могло быть и речи. Чуйкову случалось наблюдать Жукова в гневе, и он совершенно спокойно сказал: «Товарищ маршал, временно они залегли или нет, наступление безусловно будет успешным. Однако пока враг сопротивляется ожесточенно и задерживает нас».

На наступающие войска и поддерживавшие их танковые части обрушился сильный артиллерийский огонь, объяснил Чуйков. К тому же территория оказалась труднопроходимой для бронетехники. Самоходные орудия и танки беспомощно буксовали и вязли в трясине Одер-Бруха (Одерского болота). Немцы один за другим подбивали и поджигали увязшие танки. Пока, сказал Чуйков, его 8-я гвардейская продвинулась всего на пятнадцать сотен ярдов. Жуков, как вспоминал генерал Попель, дал выход своей ярости «потоком чрезвычайно сильных выражений».

Что же случилось с наступлением, которое, как предполагалось, будет неудержимым?

На этот счет существует ряд мнений, как обнаружил генерал Попель, опросив высших офицеров Жукова. Генерал Михаил Шалин, командир корпуса 1-й гвардейской армии (генерал-лейтенант М.А. Шалин — начальник штаба 1-й гвардейской танковой армии. — Пер.), сказал: «Я уверен, что перед нашим наступлением немцы вывели с передовой войска на вторую линию обороны на Зеловских высотах. Следовательно, большинство наших снарядов падало в пустоту». Генерал Василий Кузнецов, командир 3-й ударной армии, ожесточенно критиковал план 1-го Белорусского фронта: «Мы придерживались привычной тактики, а немцы давно знают наши методы. Они отвели войска на добрых восемь километров. Огонь нашей артиллерии крушил что угодно, но только не врага».

Генерал Андрей Гетман, ведущий эксперт танкового боя и командир корпуса 1-й гвардейской танковой армии Катукова, и критиковал и гневался, особенно из-за прожекторов: «Они не слепили главные силы врага. Я скажу вам, что они на самом деле творили: они высвечивали наши танки и пехоту для немецких артиллеристов».

Жуков был абсолютно уверен, что его мощные армии сокрушат противника, и, хотя не думал, что наступление будет легким, и предчувствовал тяжелые потери, не мог даже представить себе, что немцы в состоянии остановить его армии. Как он впоследствии сказал, он «рассчитывал на быстрый прорыв вражеской обороны», однако пришлось признать, что «удар по первому эшелону оказался неадекватным» и «возникшие препятствия могут замедлить наступление».

Жуков решил изменить тактику и быстро издал ряд приказов: бомбардировщикам сосредоточиться на артиллерийских позициях врага; собственной артиллерии начать обстреливать Зеловские высоты. Затем он сделал еще один шаг. Хотя первоначально его танковые армии должны были вступить в бой только после захвата Зеловских высот, он решил использовать их немедленно. Генерал Катуков, командующий 1-й гвардейской танковой армией, случайно оказавшийся в командном бункере, получил ясный, недвусмысленный приказ непосредственно от маршала: «Захватить Зеловские высоты любой ценой». Жуков преисполнился решимости уничтожить врага и расчистить путь на Берлин. Маршал был не из тех, кто позволит нескольким удачно расположенным вражеским пушкам нарушить свои планы и уж тем более пропустить к Берлину Конева. Разгневанный Жуков собрался покинуть командный пост, и офицеры вежливо расступились, но он вдруг повернулся к Катукову и рявкнул: «Ну! Что вы тут стоите? Пошевеливайтесь!»

Последний приказ фюрера добрался до штаба 9-й армии Теодора Буссе вскоре после полудня. Он был датирован 15 апреля, но явно придерживался до того момента, когда штаб Гитлера окончательно уверился в том, что началось главное русское наступление. Командующим предписывалось немедленно спустить приказ в войска, вплоть до ротных командиров, но ни в коем случае не допустить, чтобы он просочился в газеты.

«Солдаты немецкого Восточного фронта, — гласил приказ. — Смертоносная еврейско-большевистская орда собирается нанести последний удар. Враг пытается уничтожить Германию и наш народ. Солдаты Восточного фронта, вы знаете, какая участь грозит вам… немецким женщинам, девушкам и детям. Стариков и детей убьют, женщин и девушек сделают армейскими шлюхами. Остальных отправят в Сибирь. Мы ожидали этой атаки и с января делали все возможное, чтобы укрепить фронт. Врага встретит наша мощнейшая артиллерия. Потери пехоты будут восполнены свежими бесчисленными соединениями. Резервные части, вновь организованные подразделения и фольксштурм укрепят наш фронт. На этот раз большевиков ждет старая участь Азии: они непременно падут перед великой столицей немецкого рейха.

Тот, кто в этот судьбоносный момент не выполнит свой долг, будет считаться предателем нашего народа. Любой полк или дивизия, оставившие свои позиции, покроют себя несмываемым стыдом перед лицом женщин и детей, не сломленных бомбовым террором в наших городах. Особенно остерегайтесь тех немногочисленных офицеров и солдат, которые, чтобы спасти свои жалкие жизни, будут сражаться против нас, продавшись русским, вероятно даже, в немецкой военной форме. Любой, кто прикажет вам отступать, если только вы не знаете его очень хорошо, должен быть немедленно арестован и, если необходимо, убит на месте, невзирая на его звание. Если каждый солдат на Восточном фронте выполнит свой долг в грядущие дни и недели, последний натиск Азии будет сломлен и в конце концов будет поставлен надежный заслон нашим врагам на Западе. Берлин останется немецким, Вена[45] снова станет немецкой, и Европа никогда не будет русской.

Торжественно поклянитесь защищать не отвлеченную концепцию фатерланда, а свои дома, своих жен, своих детей и, следовательно, наше будущее. В эти часы глаза всего немецкого народа устремлены на вас, мои воины на Востоке, и наша единственная надежда на вашу верность, ваш фанатизм, ваше оружие. В ваших силах сделать так, чтобы большевистское наступление захлебнулось в собственной крови. Момент, когда судьба уничтожила величайшего военного преступника[46] всех времен и народов, станет поворотным в этой войне».

Буссе и без этого приказа понимал, что русских необходимо остановить. Еще несколько месяцев назад он сказал Гитлеру, что, если русские прорвут Одерский фронт, падут и Берлин, и остатки Германии. Однако он с гневом читал разглагольствования о сильном фронте; о враге, столкнувшемся с «мощнейшей артиллерией», и о «свежих бесчисленных соединениях». Дерзкими словами русских не остановить. Приказ Гитлера по большей части — фикция, хотя один пункт не оставляет никаких сомнений: Гитлер призывает немецких солдат стоять насмерть как на западе, так и на востоке.

Буссе втайне лелеял надежду, такую тайную, что он никогда не озвучивал ее ни перед кем, кроме Хейнрици и своих ближайших командиров. Он хотел продержаться на Одере ровно столько времени, сколько понадобится американцам, чтобы подойти к реке. Как сказал он Хейнрици: «Если мы сможем продержаться до прихода американцев, мы выполним наш долг перед нашим народом, нашей страной и историей».

На что Хейнрици едко возразил: «Разве вы не знаете об «Иклипсе»?» Оказалось, что Буссе ничего не знает, и тогда Хейнрици рассказал ему о захваченном плане с демаркационными линиями и предполагаемыми зонами оккупации союзников. «Сомневаюсь, что американцы пересекут Эльбу», — заключил свой рассказ Хейнрици. Однако, несмотря ни на что, Буссе некоторое время продолжал цепляться за свою идею, пока в конце концов не расстался с ней. Даже если войска Эйзенхауэра форсируют Эльбу и устремятся к Берлину, скорее всего, будет слишком поздно. Помимо всего прочего, Гитлер явно готов ожесточенно сопротивляться американцам; он не делал никакого различия между демократами и коммунистами. Буссе понимал, что положение Германии, как и 9-й армии, безнадежно, но, пока Гитлер продолжал войну и отказывался капитулировать, Буссе оставалось лишь сдерживать русских до последней возможности, что он и делал.

Выдержав главный удар русских армий, 9-я армия свои возможности исчерпала.

Однако войска Буссе все еще держались почти по всему фронту и не давали русским прорваться, а во Франкфурте они даже отбросили русских. Артиллерия и пехота на Зеловских высотах, которую безжалостно бомбили с воздуха и расстреливали из пушек, упорно сопротивлялась и заставляла врага залечь, однако цена этого сопротивления была ужасно высока. В некоторых секторах, как докладывали офицеры, враг превосходил их по меньшей мере в десять раз. «Они надвигаются на нас ордами, волна за волной, наплевав на свои жизни, — сообщил по телефону один из командиров дивизий. — Мы стреляем из пулеметов часто в упор; стреляем, пока пулеметы не раскаляются докрасна и не заканчиваются боеприпасы. Потом нас просто сметают или полностью уничтожают. Как долго это может продолжаться, я не знаю». Почти все сообщения были похожи друг на друга: отчаянные призывы о помощи; требования орудий, танков и превыше всего — боеприпасов и горючего. И один пункт был неизменным — дайте людей. Жалкие резервы Буссе или уже были задействованы, или только подходили к передовой. Большую часть поспешно бросали в бой на ключевых Зеловских высотах.

Центр фронта 9-й армии защищал 56-й танковый корпус, от которого не осталось почти ничего, кроме славного названия. 56-й уже много раз был разбит и воссоздан и сейчас находился как раз в стадии восстановления; от исконного корпуса осталась лишь группа старших штабных офицеров и самое главное — опытнейший и награжденный множеством орденов командующий — генерал-лейтенант Карл Вейдлинг, прямолинейный, грубый офицер, которого друзья называли «громила Карл».

В жизненно важном Зеловском секторе Буссе поставил разномастные части Вейдлинга.

У Вейдлинга на тот момент было три дивизии: своенравная и ненадежная 9-я парашютная дивизия Геринга, истерзанная 20-я танковая гренадерская и неукомплектованная дивизия «Мюнхеберг». Поддерживаемый на флангах двумя корпусами — 101-м слева и 111-м СС справа, — 56-й корпус сдерживал главное наступление русских на Берлин. Хотя 60-летний ветеран Вейдлинг прибыл всего несколькими днями ранее и теперь дрался на незнакомой территории, имея в своем распоряжении слабые и часто необученные войска, ему пока удавалось отражать все атаки.

Он отчаянно нуждался во всех своих частях, а к утру 16 апреля остатки их еще не подошли. Проблемы Вейдлинга еще только начинались. В конце недели его ждал самый критический момент его военной карьеры. «Громилу Карла» приговорят к смерти и Буссе и Гитлер, а потом, по капризу судьбы, в последние часы Германии он станет защитником Берлина.

На Западном фронте генерал Вальтер Венк, командующий 12-й армией, был и доволен и озадачен. Его юные и необстрелянные части отбросили врага и очистили плацдарм южнее Магдебурга. На такой успех Венк не смел даже надеяться. Однако с плацдармом в Барби была совсем другая история. Солдаты Венка испробовали все, что только могли придумать, чтобы разрушить мосты в Барби: от плавучих мин, сплавляемых вниз по течению, до водолазов-подрывников. Несколько последних самолетов, оставшихся у люфтваффе в этом регионе, совершили бомбовые атаки, но неудачно. Американцы успели закрепиться на плацдарме, и уже более сорока восьми часов войска и бронетехника непрерывным потоком форсировали реку. Больше всего озадачивало Венка то, что, хотя американцы закреплялись и сосредотачивались на восточном берегу Эльбы, они не предпринимали никаких попыток продвигаться к Берлину. Ожесточенное наступление американцев между 12 и 15 апреля заставляло Венка полагать, что ему придется вступить в кровавые оборонительные бои на западе. Однако американцы явно остановились. «Откровенно говоря, я поражен, — сказал Венк полковнику Рейхгельму, начальнику своего штаба. — Может быть, у них кончились запасы и им необходимо перегруппироваться». Но каковы бы ни были причины, Венк радовался передышке. Его войска были сильно рассеяны и во многих местах все еще формировались. Он нуждался в каждой лишней минуте, чтобы привести свою армию в порядок и усилить войска любой бронетехникой, какую мог достать.

Прибыло несколько танков и самоходных пушек, но Венк почти не надеялся получить больше. Не осталось у него и иллюзий, что он получит обещанный состав дивизий, положенный по штату. Венк подозревал, что руководству просто нечего ему послать.

В одном только он был уверен: 12-я армия, узкой полоской растянувшаяся вдоль Эльбы перед Берлином, не сможет долго удерживать натиск любой силы. «Если американцы начнут масштабное наступление, они с легкостью разнесут наши позиции, — заметил он Рейхгельму. — А что их остановит после этого? Между нами и Берлином ничего нет».

Новости ошеломили Карла Виберга. Он недоверчиво уставился на своего босса — Хеннингса Иессен-Шмидта, руководителя берлинской группы Управления стратегических служб (УСС).

— Вы уверены? Вы абсолютно уверены?

Иессен-Шмидт кивнул:

— Именно такую информацию я получил, и у меня нет причин сомневаться.

Мужчины в молчании смотрели друг на друга. Уже несколько месяцев в них поддерживали убежденность в том, что войска Эйзенхауэра возьмут Берлин, однако новости, принесенные Вибергу Иессен-Шмидтом через весь город, разбили все их надежды. Курьер, только что прибывший из Швеции, привез известие особой важности из Лондона. Агентов предупредили, чтобы они не ждали англо-американцев.

Все те долгие месяцы, что Виберг вел в Берлине двойную жизнь, он рассматривал самые разные возможности, но только не эту. Даже сейчас он не мог до конца поверить услышанному. Изменение плана никак не влияло на их работу, по крайней мере на данный момент: они должны продолжать посылать информацию, а Виберг, как «кладовщик», все так же должен распределять снаряжение между агентами, когда и если придет приказ. Однако, насколько знал Виберг, пока очень мало квалифицированных специалистов и саботажников прибыло в город. Иессен-Шмидт несколько недель ждал единственного человека — радиотехника, который должен был собрать радиопередатчик и радиоприемник, все еще лежавший в куче угля в подвале Виберга. Виберг угрюмо спросил себя, прибудет ли кто-нибудь вообще и потребуется ли когда-нибудь их снаряжение, хранить которое с каждым днем становилось все опаснее. Немцы могли найти его. Хуже того, его могли найти русские. Виберг надеялся, что Лондон предупредил восточных союзников о маленькой группе шпионов в Берлине. Если нет, будет очень трудно объяснить существование такого большого запаса военного снаряжения и боеприпасов.

Для тревоги у Виберга была и личная причина. После долгих лет вдовства он недавно познакомился с молодой женщиной Инге Мюллер. После окончания войны они собирались пожениться. Теперь Виберг сомневался в безопасности Инге в случае прихода русских. Ему казалось, что маленькая группка заговорщиков обречена на гибель в адском котле, в который скоро превратится Берлин. Он пытался подавить свои страхи, но никогда прежде он не испытывал такого уныния. Их бросили на произвол судьбы.

Командующий 1-й гвардейской танковой армией генерал-полковник Михаил Катуков бросил трубку полевого телефона, резко развернулся и яростно пнул ногой дверь своего штаба. Он только что получил доклад офицера, руководившего наступлением 65-й танковой бригады на Зеловские высоты. Бригада не продвинулась ни на шаг. «Мы наступаем на пятки пехоте, — сообщил Катукову генерал Иван Ющук. — Мы увязли по горло!»

Несколько укротив гнев, Катуков повернулся к своим офицерам и, подбоченясь, недоверчиво покачал головой: «Эти гитлеровские дьяволы! За всю войну не встречал подобного сопротивления… Я сам выясню, что нас задерживает, черт побери».

Несмотря ни на что, он должен был взять высоты к утру, чтобы Жуков смог выйти на оперативный простор.

Войска маршала Конева прорвали немецкую оборону южнее по восемнадцатимильному фронту западнее Нейсе. Его армии стремительно форсировали реку. Они уже навели двадцать мостов, выдерживающих танки (некоторые мосты могли выдержать шестьдесят тонн), двадцать одну паромную переправу и семнадцать легких десантных мостов.

Бомбардировщики-штурмовики расчищали дорогу, и танкисты Конева углубились на десять миль за линию вражеского фронта менее чем за восемь часов сражения.

Теперь Коневу оставалась всего двадцать одна миля до Люббена, пункта, который Сталин определил как границу между его войсками и войсками Жукова. Там танкисты Конева повернут на северо-запад и направятся к главному шоссе, ведущему через Цоссен в Берлин. На картах это шоссе называлось «имперское шоссе 96» — шоссе, которое фельдмаршал Герд фон Рундштедт назвал «Der Weg zur Ewigkeit» — «Дорога в вечность».

Казалось, будто власти не в состоянии признать, что Берлину грозит опасность.

Хотя Красная армия стояла всего лишь в 32 милях от города, никто не подал сигнал тревоги, не сделал официального заявления. Берлинцы прекрасно знали, что русские начали наступление. Глухие артиллерийские раскаты были первым признаком, затем появились беженцы. Новости передавались по телефону, из уст в уста, но до сих пор они были обрывочными и противоречивыми и в отсутствие серьезной информации порождали дикие предположения и слухи. Некоторые говорили, что русские всего в десяти милях, даже ближе, другие слышали, что враг вышел на восточные окраины. Никто точно не знал, какова ситуация, однако большинство берлинцев теперь верило, что дни города сочтены, что началась его предсмертная агония.

И как ни поразительно, люди продолжали заниматься своими делами. Они нервничали, им было все труднее сохранять видимость нормальной жизни, но все старались.

На каждой остановке молочника Рихарда Погановска донимали вопросами. Его покупатели явно полагали, что он знает больше кого бы то ни было. Однако обычно бодрый Погановска не мог ничего ответить: он боялся, как и его клиенты. В гостиной дома высокопоставленного нациста из почтового ведомства все еще висел портрет Адольфа Гитлера, но даже это уже не утешало Рихарда.

Он обрадовался, увидев своего юного друга, тринадцатилетнюю Додо Маркардт, терпеливо поджидающую на углу во Фриденау. Она часто проезжала с ним пару кварталов и неизменно поднимала его настроение. Додо села рядом с его собачкой Полди и принялась весело болтать, но сегодня Рихарду трудно было сосредоточиться.

На стенах полуразрушенных зданий появились написанные краской призывы, и он без энтузиазма разглядывал их: «Берлин останется немецким», «Победа или рабство», «Вена снова будет немецкой» и «Кто верит в Гитлера, верит в победу». Погановска остановился там, где всегда оставлял Додо, и снял девочку с тележки. Она улыбнулась: «До завтра, господин молочник». — «До завтра, Додо». Рихард Погановска снова взобрался в тележку, тоскливо размышляя, сколько еще «завтра» у них осталось.

Пастор Артур Лекшейдт, проводивший панихиду на кладбище около разрушенной церкви, не думал, что можно страдать сильнее, чем сейчас. Казалось, прошла вечность с тех пор, как была разрушена его прекрасная Меланхтонская церковь. За прошедшие несколько недель столько людей было убито во время авианалетов, что служка, ведущий церковные книги, больше не регистрировал смерти. Лекшейдт стоял на краю братской могилы, в которую положили тела сорока жертв ночного налета. На заупокойной службе присутствовало лишь несколько человек. Когда пастор закончил, большинство удалились, осталась только одна девушка. Она сказала пастору, что среди погибших ее брат, и испуганно добавила: «Он был членом СС, он не был прихожанином этой церкви… Вы помолитесь за него?» Лекшейдт кивнул. Он не соглашался с нацистами и эсэсовцами, но, как сказал он девушке, «нельзя отказать умершему человеку в слове Божьем». Склонив голову, он произнес: «Господи, не прячь свое лицо от меня… мои дни прошли, как тень… моя жизнь ничто перед Тобой… мое время в Твоих руках…» На ближайшей стене кто-то ночью нацарапал слова: «Германия победит».

Мать-настоятельница Кунегундес с нетерпением ждала, чтобы все это наконец закончилось. Далемский дом — монастырь и роддом, — управляемый миссией сестер Пресвятого Сердца, в своем религиозном затворничестве представлял собой островок в Вильмерсдорфе, однако маленькая, кругленькая, энергичная мать-настоятельница имела внешние источники информации. Далемский пресс-клуб на вилле министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа прямо напротив монастыря закрылся лишь накануне ночью. От друзей-журналистов, которые пришли попрощаться, мать-настоятельница узнала, что конец близок и что битва за город разразится через несколько дней.

Решительная мать-настоятельница надеялась, что битва будет недолгой. Всего несколько дней назад сбитый самолет союзников упал в ее сад, пробив крышу монастыря. Опасность подобралась слишком близко. Давно пора закончиться этой глупой и ужасной войне. А пока матери-настоятельнице надо было заботиться о двухстах душах: 107 новорожденных (из которых 91 был незаконнорожденным), 32 матерях и 60 монахинях и послушницах).

Хотя у сестер было вполне достаточно работы, мать-настоятельница поручила им еще больше. С помощью сторожа несколько монахинь рисовали белой краской огромные круги с яркими красными крестами на стенах здания и на новой крыше из толя, перекрывавшей весь второй этаж (третий этаж исчез вместе со старой крышей).

Реалистичная мать-настоятельница поручила санитаркам переоборудовать столовую и комнаты отдыха в пункты первой медицинской помощи. Столовая медсестер, ставшая часовней, день и ночь освещалась свечами; подвал теперь был разделен на детские комнаты и крохотные кельи. Мать-настоятельница даже приказала заложить кирпичом и зацементировать здесь все окна и еще завалить их снаружи мешками с песком. Как обычно, она была ко всему готова. Только к одному она просто не знала, как подготовиться: она всецело разделяла тревогу их духовника и наставника, отца Бернарда Хаппиха: женщины могут быть изнасилованы оккупационными войсками. Отец Хаппих собирался поговорить об этом с сестрами 23 апреля. Сейчас, в свете сведений, полученных от друзей-журналистов, мать-настоятельница Кунегундес надеялась, что он успеет это сделать. Ей казалось, что русские могут войти в город в любой момент.

В ожидании новостей берлинцы маскировали свою тревогу черным юмором. В городе появилось новое приветствие. Совершенно незнакомые люди пожимали друг другу руки и подбадривали: «Bleib übrig» — «Желаю выжить». Многие берлинцы пародировали радиообращение Геббельса десятидневной давности. Настоятельно убеждая, что судьба Германии внезапно переменится, он произнес: «Фюрер знает точный час перемены. Судьба послала нам этого человека, чтобы мы в это время величайшего внешнего и внутреннего стресса стали свидетелями чуда». Теперь эти слова повторялись повсюду, обычно с насмешливой имитацией гипнотизирующего стиля министра пропаганды. В обиход вошла еще одна поговорка. «Нам вовсе не о чем беспокоиться, — торжественно уверяли люди друг друга. — Gröfaz спасет нас».

Gröfaz — давнее прозвище, которым берлинцы наградили Гитлера; аббревиатура от «Grösster feldherr aller Zeiten» — величайший генерал всех времен.

Даже под угрозой обстрела русской артиллерией подавляющее большинство берлинских промышленных концернов продолжало производить продукцию. Снаряды и патроны отправлялись на фронт прямо с заводов в Шпандау. Электрооборудование производилось на заводе Сименса в Сименсштадте; огромное количество шарикоподшипников и металлорежущих станков выпускали заводы в Мариенфельде, Вейсензе и Эркнере; орудийные стволы и лафеты создавались на заводе «Рейнметалл-Борзиг» в Тегеле; танки, грузовики и самоходные орудия с грохотом скатывались с конвейеров Алкетта в Рулебене; а танки, отремонтированные на заводе Круппа и Друкенмюллера в Темпельхофе, рабочие отправляли прямо в войска. Время поджимало настолько, что руководство даже предлагало иностранным рабочим — по желанию — переправлять танки на фронт. Французский рабочий Жак Делоне отказался наотрез. «Ты поступил очень мудро, — сказал ему водитель танка, вернувшийся на завод во второй половине дня. — Знаешь, куда мы пригнали те танки? Прямо на передовую».

Продолжали функционировать не только заводы, но и предприятия сферы обслуживания, и коммунальные предприятия. На главной метеостанции в Потсдаме метеорологи выполняли рутинные наблюдения: в полдень температура была 65 градусов по Фаренгейту, а к полуночи, как и ожидалось, упала до 40 градусов. Небо было чистым, лишь с редкими облаками, дул слабый юго-западный ветер, который к вечеру сменится на юго-восточный. Перемену погоды предсказывали на семнадцатое — низкая облачность, вероятны грозы.

Отчасти потому, что погода стояла прекрасная, улицы были полны народа. Домохозяйки не знали, что принесет будущее, и закупали все, что могли найти.

Каждая лавка могла похвастаться собственной длинной очередью. В Кепенике Роберт и Ханна Шульце три часа простояли за хлебом. Кто знает, когда доведется в следующий раз купить хлеб? Как тысячи берлинцев, чета Шульце пыталась найти способ позабыть о тревогах. В этот день, бросив вызов капризному общественному транспорту, они шесть раз пересаживались с автобусов на трамваи, чтобы добраться в Шарлоттенбург — в кинотеатр. Это было их третье за неделю подобное приключение.

В разных районах они смотрели фильм «Человек, похожий на Максимилиана»; «Ангел с лирой» и «Большой номер». «Большой номер» был фильмом о цирке, и Роберту он понравился больше всех остальных на этой неделе.

Французский военнопленный Раймон Легатьер решил, что в неразберихе, царившей в военном штабе на Бендлер-штрассе, его отсутствия никто не заметит, и потихоньку взял выходной на вторую половину дня. В эти дни охранникам, похоже, было не до заключенных. Легатьеру удалось достать билет в кинотеатр около Потсдамер-плац, предназначенный для немецких солдат. Сейчас он расслабленно сидел в темноте, а на экране разворачивалось действие картины, созданной по заказу министерства пропаганды Геббельса. Это был цветной исторический фильм под названием «Кольберг», рассказывавший о героической обороне померанского города графом фон Гнейзенау во время наполеоновских войн. Легатьера заворожил не столько фильм, сколько поведение окружавших его солдат. Они были в полном плену иллюзий. Кричали «Ура!», аплодировали, окликали друг друга, словно перенеслись в сагу об одной из легендарных военных личностей Германии. Легатьеру пришло в голову, что очень скоро этим солдатам представится шанс самим стать героями.

Сигнал был дан без предупреждения. В своем кабинете в филармонии, комплексе зданий, где размещались концертные залы и репетиционные студии Берлинского филармонического оркестра, доктор Герхарт фон Вестерман, администратор оркестра, получил весточку от рейхсминистра Альберта Шпеера: сегодня вечером Филармонический сыграет свой последний концерт.

Фон Вестерман давно знал, что сигнал поступит неожиданно и всего за несколько часов до концерта. Согласно инструкциям Шпеера, все музыканты, покидавшие Берлин, должны сделать это сразу же после концерта. Их путешествие закончится в районе Кульмбах — Байройт приблизительно в 240 милях юго-западнее Берлина — как раз там, куда Шпеер уже отослал большую часть бесценных музыкальных инструментов оркестра.

Как сообщил рейхсминистр, американцы займут район Байройта буквально через несколько часов после прибытия туда оркестра.

Оставалось всего лишь одно осложнение. По первоначальному плану Шпеера удрать должен был весь Филармонический оркестр, но этот план сорвался. Первоначально, опасаясь, что о плане может разнюхать Геббельс, фон Вестерман сообщил о нем только самым доверенным оркестрантам. К его изумлению, подавляющее большинство — из-за семьи, сентиментальных или других уз, связывающих их с городом, уезжать отказались. Когда план поставили на голосование, его отклонили. Герхарда Ташнера, скрипача-виртуоза и первого скрипача оркестра, попросили проинформировать Шпеера. Рейхсминистр отнесся к этой новости философски, но предложение оставил в силе: его личный автомобиль с шофером будет ждать в финальную ночь тех, кто захочет уехать. Определенно покидали город Ташнер с женой и двумя детьми и дочь музыканта Георга Дибурца. Больше никто. Даже фон Вестерман, приняв во внимание результаты голосования, решил, что должен остаться.

Однако сомневающихся тоже должны были предупредить. Им оставляли возможность передумать и использовать последний шанс. Итак, когда до вечернего представления оставалось едва ли три часа, фон Вестерману пришлось пересмотреть программу.

Назначать репетицию было поздно, и музыкантов, не подозревающих о плане эвакуации, изменения безусловно удивят. Однако и для осведомленных, и для неосведомленных музыка, выбранная Шпеером как сигнал к последнему концерту, несомненно будет иметь трогательный и мрачный смысл. Партитура, которую фон Вестерман приказал поставить на пюпитры музыкантов, называлась «Die Götterdämmerung» — трагическая музыка Вагнера — «Гибель богов».

Всем берлинцам уже стало ясно, что «крепость Берлин» — просто миф; даже самые плохо информированные видели, как отвратительно подготовлен город к надвигающемуся штурму. Главные дороги и шоссе все еще были открыты. Слишком мало было видно пушек и бронетехники, а кроме пожилых фольксштурмовцев в форме или просто с повязками на рукавах курток, в городе практически не было войск.

Конечно, попадались контрольно-пропускные пункты и заграждения. В переулках, дворах, вокруг правительственных зданий и в парках были свалены большие кучи фортификационных материалов: мотки колючей проволоки, множество стальных противотанковых «ежей», старые грузовики и трамваи, набитые камнями. Ими должны были перегородить магистрали, когда начнется штурм города. Но остановят ли подобные баррикады русских? «Остановят. На целых два часа пятнадцать минут, — шутили берлинцы. — Два часа красные будут хохотать до упаду, а за пятнадцать минут разнесут баррикады». Линии обороны — траншеи, противотанковые рвы, баррикады и артиллерийские позиции — проходили лишь на окраинах, но даже они, как ясно видели берлинцы, были далеки от завершения.

Один человек, выехавший в тот день из города, назвал укрепления «крайне бесполезными и смехотворными!». Это был эксперт по фортификациям, генерал Макс Пемзель, выполнявший в день «Д» обязанности начальника штаба 7-й армии, защищавшей Нормандию. Поскольку его армия не смогла остановить вторжение, Пемзель вместе с другими офицерами армии с тех пор был у Гитлера в немилости. Его отправили командовать ничем не прославившейся дивизией, сражавшейся на севере.

2 апреля изумленный Пемзель получил приказ генерала Йодля вылететь в Берлин.

Плохая погода повсюду задерживала самолеты, и генерал прилетел в столицу лишь 12 апреля. Йодль упрекнул его за опоздание: «Знаете, Пемзель, вас собирались назначить командующим обороной Берлина, но вы прибыли слишком поздно». Впоследствии Пемзель скажет, что в тот момент «огромный камень упал с его сердца».

Сейчас, вместо командования Берлинским гарнизоном, Пемзель спешил на Итальянский фронт: Йодль назначил его начальником штаба к маршалу итальянской армии Родольфо Грациани. Все происходящее казалось Пемзелю ирреальным. Он сомневался в том, что армия Грациани до сих пор существует; тем не менее Йодль так тщательно инструктировал его, словно война шла блестяще и должна была продолжаться еще много лет. «Ваша работа, — предупреждал Йодль, — будет очень сложной, поскольку она требует не только военных знаний, но и дипломатического искусства». Хотя Йодль явно витал в облаках, Пемзель с радостью ехал в Италию. По дороге он проедет через Баварию и впервые за два года увидится с женой и родственниками, а когда он доберется до Италии, война уже закончится. Покидая Берлин, Пемзель чувствовал, что судьба и погода необычайно добры к нему.

Он прекрасно понимал: город защитить невозможно. Проезжая мимо противотанковых заграждений из стволов деревьев, стальных шипов и бетонных блоков в форме конусов, он лишь покачал головой. Чуть дальше пожилые фольксштурмовцы вяло копали траншеи. «Я благодарил Бога за то, что он пронес мимо меня чашу сию», — вспоминал впоследствии Пемзель.

В своем штабе на Гогенцоллерндам командующий обороной города генерал Рейман стоял перед огромной настенной картой Берлина, смотрел на линии, обозначающие оборонительные укрепления, и задавал себе вопрос: «Что же, бога ради, мне делать?»

В последние три дня Рейман почти не спал и едва держался на ногах. С самого утра он без конца разговаривал по телефону, присутствовал на совещаниях, инспектировал оборонительные сооружения и издавал приказы — большинство из них, как он втайне полагал, вряд ли успеют исполнить до того, как русские войдут в город.

Утром Геббельс, гаулейтер и самозваный защитник Берлина, проводил свой еженедельный «военный совет». Днем Рейман, которому эти совещания казались чуть ли не фарсом, поведал начальнику своего штаба полковнику Рефьёру, что Геббельс не сказал ничего нового: «если битва за Берлин скоро начнется, в вашем распоряжении будут все виды танков и полевых орудий разных калибров, несколько тысяч легких и тяжелых пулеметов и несколько сотен минометов плюс огромное количество соответствующих боеприпасов». «Послушать Геббельса, так мы получим все, что захотим… если Берлин будет окружен», — возмущался Рейман. Затем Геббельс вдруг сменил тему разговора: «Где вы намереваетесь разместить ваш штаб, когда начнется битва за Берлин?» Сам Геббельс планировал переехать в бункер зоопарка и предложил Рейману руководить войсками оттуда же. Рейман сразу же понял, что гаулейтер задумал держать Реймана и оборону Берлина в своих руках, и как можно тактичнее отклонил предложение: «Я хотел бы воздержаться, поскольку шальной снаряд может одним махом лишить город и политического, и военного руководства». Геббельс не стал настаивать, но Рейман заметил появившуюся в его отношении холодность. Гаулейтер прекрасно знал, что практически невозможно разрушить огромный бункер зоопарка даже десятком больших бомб.

Рейман понимал: рейхсминистр не забудет того, что его приглашение отвергли, однако в этот момент его больше занимала другая, почти безнадежная задача, и Геббельс — последний человек, которого он хотел видеть рядом, пока пытался подготовить город к обороне. Рейман не верил ни заявлениям, ни обещаниям гаулейтера. Всего несколько дней назад, обсуждая вопросы снабжения, Геббельс заявил, что защитники Берлина получат «по меньшей мере сотню танков». Рейман попросил список обещанных поставок, и когда наконец получил его, то сотня танков оказалась «двадцатью пятью собранными и семьюдесятью пятью находящимися в стадии сборки». Да и сколько бы их ни было, Рейман знал, что не увидит ни одного. Одерский фронт получал столь необходимую технику в первую очередь. По мнению Реймана, лишь один член кабинета действительно понимал, что ждет столицу, — рейхсминистр Альберт Шпеер, но даже он представлял себе далеко не все.

Сразу после военного совета у гаулейтера Рейману приказали явиться к Шпееру. В бывшем французском посольстве на Паризерплац, где теперь располагалось министерство вооружений и военного производства, бушевал обычно спокойный Шпеер. Указав на магистраль, пересекавшую всю карту города, Шпеер спросил Реймана, что он «задумал на оси восток — запад». Рейман с изумлением воззрился на рейхсминистра.

— Я строю взлетно-посадочную полосу между Бранденбургскими воротами и колонной

Победы, а в чем дело?

— В чем дело? — взорвался Шпеер. — В чем дело? Вы сносите фонарные столбы — вот в чем дело! А вы не смеете это делать!

До этого момента Рейман думал, что Шпеер полностью осведомлен о плане. В сражениях за Бреслау и Кенигсберг русские почти сразу же захватили аэропорты на окраинах, и, чтобы не допустить подобной ситуации в Берлине, решили построить взлетно-посадочную полосу почти в центре правительственного района вдоль оси восток — запад, проходящей через Тиргартен. «По этой причине, — вспоминал впоследствии Рейман, — по согласованию с люфтваффе, место для взлетно-посадочной полосы было выбрано между Бранденбургскими воротами и колонной Победы.

Требовалось снести бронзовые фонарные столбы и деревья на 30 метров с каждой стороны. Когда я упомянул об этом плане Гитлеру, он сказал, что против столбов не возражает, но деревья должны остаться. Я изо всех сил старался переубедить его, однако он и слушать не хотел о вырубке деревьев. Даже когда я объяснил, что, если не вырубить деревья, полосой смогут пользоваться только маленькие самолеты, Гитлер не изменил своего решения. Каковы были его мотивы, я не знаю, но вырубка нескольких деревьев вряд ли на той стадии могла принести большой ущерб красоте города». И вот теперь Шпеер возражал против сноса фонарных столбов.

Рейман объяснил Шпееру ситуацию, в заключение отметил, что имеет разрешение фюрера на снос столбов, но это не произвело на рейхсминистра никакого впечатления.

— Нельзя сносить фонарные столбы, — настаивал он. — Я возражаю. Вы, кажется, не сознаете, что я отвечаю за восстановление Берлина.

Тщетно Рейман пытался переубедить Шпеера, тщетно доказывал необходимость взлетно-посадочной полосы именно в этом районе. Рейхсминистр его не слушал. Как вспоминал Рейман, «разговор закончился тем, что Шпеер выразил намерение обсудить этот вопрос с фюрером. А тем временем фонарные столбы остались на месте, и работа над взлетно-посадочной полосой приостановилась… хотя русские упорно приближались к нам». Перед самым концом встречи Шпеер заговорил о берлинских мостах. И снова он заспорил с Рейманом, как накануне с Хейнрици в штабе. Шпеер доказывал, что нельзя разрушать мосты, потому что через многие из них проходят водяные, газовые трубы и электромагистрали, и «разрушение этих жизненно важных коммуникаций парализует крупные районы города и еще больше затруднит задачу восстановления».

Шпеер настаивал на том, чтобы все это спасти, однако в упрямстве Рейман ему не уступал. Если не будут получены контрприказы Гитлера, он выполнит инструкции и взорвет оставшиеся мосты. Ему это нравилось не более, чем Шпееру, но он не собирался спасать мосты, рискуя собственной жизнью и карьерой. После беседы со Шпеером Рейман заскочил в один из оборонных секторов на окраине Берлина. Каждая из подобных инспекций лишь усиливала его убежденность в том, что укрепления Берлина — иллюзия. В годы триумфа надменные нацисты и представить себе не могли, что наступит день, когда придется оборонять столицу. Они строили фортификации повсюду: «линию Густава» в Италии, «Атлантический вал» вдоль европейского побережья, «линию Зигфрида» на западных границах Германии, но ни одной траншеи вокруг Берлина. Даже когда бесчисленные войска русских прокатились по Восточной Европе и вторглись в фатерланд, ни Гитлер, ни его военные советники не подумали укрепить город.

Только когда в начале 1945 года Красная армия вышла к Одеру, немцы начали укреплять Берлин. Очень медленно на восточных окраинах города появилось несколько траншей и противотанковых заграждений. А когда Красная армия развернулась перед замерзшей рекой в ожидании весенней оттепели, как ни трудно в это поверить, приготовления к защите столицы прекратились. Только в конце марта серьезно задумались об оборонных укреплениях Берлина, а тогда было уже слишком поздно. Не осталось ни войск, ни снаряжения, ни материалов, необходимых для строительства укрепрайона. За два изнурительных месяца лихорадочной активности отдельные укрепленные позиции наспех стали сбивать в единую систему. Где-то в конце февраля в 20–30 милях от столицы поспешно установили далеко не сплошной «заградительный пояс». Укрепления протянулись через леса и болота, вдоль озер, рек и каналов, в основном на севере, юге и востоке от города. До того как Рейман принял командование, были изданы приказы, объявившие эти препятствия «узлами сопротивления». В соответствии с манией Гитлера насчет крепостей, местным фольксштурмовцам приказали драться в этих районах до последнего человека. Чтобы превратить эти отдельные укрепленные позиции в надежную зону сопротивления, потребовалось бы ошеломляющее количество людей, оружия и стройматериалов, ибо заградительный пояс тянулся почти на 150 миль вокруг Берлина.

Как вскоре обнаружил Рейман, кроме тех мест, где участки заградительного пояса находились под непосредственным контролем армии, так называемые узлы сопротивления часто представляли собой всего несколько окопов, прикрывавших главные дороги, несколько разбросанных батарей или сооружений, усиленных бетоном и поспешно превращенных в блокгаузы; окна закладывали кирпичом, оставляя щели для пулеметов. Эти жалкие позиции, в большинстве своем даже без личного состава, были отмечены на оборонных картах имперской канцелярии как главные опорные пункты.

Главная линия обороны проходила через сам город тремя концентрическими окружностями. Первая, в 60 миль по периметру, бежала по окраинам. В отсутствие надлежащих укреплений для заграждений использовались любые подручные средства: старые железнодорожные локомотивы и вагоны, разрушенные здания, массивные стены из бетонных блоков, бомбоубежища и естественные преграды: берлинские озера и реки. Теперь целые отряды работали день и ночь, пытаясь связать естественные и искусственные преграды в единую линию обороны и противотанковый барьер. Работа велась вручную. Никакой техники не было. Большинство тяжелых землеройных машин давно отправили на восток укреплять Одерский фронт. Использование оставшихся было ограничено из-за дефицита топлива… каждый добытый галлон отправлялся в танковые дивизии. Предполагалась, что на этих трех оборонительных обводах работают 100 000 человек.

На самом деле никогда не набиралось более 30 000. Не хватало и ручных инструментов; даже печатались призывы в газетах приносить кирки и лопаты, но это почти не давало результатов. Как сформулировал полковник Рефьёр, «берлинские садовники, видимо, считают вскапывание своих огородов более важным делом, чем противотанковые ловушки». Правда, Рефьёр думал, что надежды нет в любом случае: внешний обвод ни за что вовремя не закончат. Тщетный, бесполезный труд. Второй или средний обвод мог бы стать труднопреодолимой преградой, если бы укомплектовать его испытанными в боях и в избытке обеспеченными оружием войсками. Периметр его составлял около 25 миль, а заграждения давно были на месте. Железнодорожную систему Берлина превратили в смертельный капкан. В некоторых местах ширина выемок железнодорожных путей и полос отчуждения составляла от ста до двухсот ярдов, что было идеально для противотанковых рвов. Из укрепленных зданий, выходящих на пути, артиллеристы могли подбивать танки, запутавшиеся в траншеях. В других местах рельсы шли по высоким насыпям, представлявшим собой прекрасные защитные валы. Если же враг прорвет и эти укрепления, оставался третий, или внутренний, обвод, защищавший городской центр. Названный Цитаделью, этот последний рубеж лежал между рукавами канала Ландвер и рекой Шпре в центральном районе. Почти все главные правительственные здания сгрудились на этом оборонном островке. Последние защитники города должны были держать оборону в огромных сооружениях, связанных между собой баррикадами и стенами из бетонных блоков: в огромном министерстве авиации Геринга, в колоссальном военном штабе Бендлер-Блок, в пустой громаде имперской канцелярии, по которой гуляло одинокое эхо, и в рейхстаге.

Лучами, исходившими из Цитадели до внешнего обвода, огромный город был разрезан, как пирог, на восемь секторов; каждый сектор со своим командующим. Начиная с района Вейсензе на востоке сектора обозначались по часовой стрелке от «А» до «Н». Сам внутренний обвод назывался «Z». Для поддержки обводов обороны по городу были разбросаны зенитные башни: в Гумбольдтхайне, Фридрихсхайне и на территории Берлинского зоопарка.

«Крепости» Берлин не хватало многих жизненно важных звеньев, и самым решающим были людские ресурсы. Даже в идеальных условиях для обороны города, по мнению Реймана, потребовалось бы 200 000 прекрасно обученных и испытанных в сражениях солдат. Вместо этого для защиты 321 квадратной мили Берлина, площади, равной примерно восьми Нью-Йоркам, он располагал пестрой компанией от пятнадцатилетних членов гитлерюгенда до стариков старше семидесяти лет. У него были полицейские, инженерные части, расчеты зенитных батарей, но вся его пехота состояла из 60 000 необученных фольксштурмовцев. Сейчас эти усталые пожилые люди или копали траншеи, или медленно брели на позиции на подступах к Берлину. Именно им предстояло вынести на своих плечах главную тяжесть обороны города. Фольксштурм занимал низшую ступень в военном мире. Хотя в тяжелые времена фольксштурму предстояло сражаться бок о бок с вермахтом, его не считали составной частью армии. За фольксштурм, как и за гитлерюгенд, ответственность несли местные партийные функционеры; до начала сражения Рейман даже не мог командовать этими частями. Даже обеспечение фольксштурма было делом партии. У фольксштурмовцев не было ни собственного транспорта, ни полевых кухонь, ни коммуникаций. В целом треть войск Реймана не была вооружена. Назвать вооруженными остальных можно было лишь с большой натяжкой. «Их оружие, — вспоминал Рейман, — было произведено во всех странах, с которыми или против которых сражалась Германия: в Италии, России, Франции, Чехословакии, Бельгии, Голландии, Норвегии и Англии.

Найти боеприпасы к не менее чем пятнадцати различным типам винтовок и десяти видам пулеметов было практически безнадежным делом. Батальонам, вооруженным итальянскими винтовками, повезло больше, чем другим: каждому бойцу досталось максимум по двадцать патронов. К бельгийским ружьям, как обнаружилось, подошел один из типов чешских патронов, но бельгийские патроны не годились для чешских винтовок. Греческого оружия было мало, но почему-то оказалось очень много греческих патронов. Дефицит боеприпасов был столь острым, что даже нашли способ подогнать греческие патроны под итальянские винтовки. Однако подобные отчаянные импровизации вряд ли могли разрешить общую проблему. В первый день русского наступления средний боезапас каждого фольксштурмовца составлял примерно пять патронов на винтовку.

Объезжая восточные окраины, Рейман понимал, что русские просто перекатятся через немецкие позиции. Слишком многого и очень необходимого не хватало. Почти не было мин, а потому практически не было и столь важных для обороны минных полей. Достать колючую проволоку — самый древний и эффективный элемент обороны — было практически невозможно. Артиллерия Реймана состояла из нескольких мобильных зениток, нескольких врытых в землю по башни танков, прикрывавших своими пушками подступы к улицам, и массивных башенных зениток. Последние хотя и были очень мощными, однако стрельба при больших углах возвышения имела очень ограниченное применение. Их невозможно было перенацелить на землю для отражения пехотных и танковых атак.

Рейман знал, что его собственное положение безнадежно, и так же пессимистично относился к общей ситуации. Он не верил, что Одерский фронт удержат, не ожидал помощи от войск, отходящих к городу. Полковник Рефьёр обсуждал возможность получения подмоги с офицерами штаба генерала Буссе и получил четкий ответ. «Не ждите нас, — сказал начальник штаба Буссе полковник Артур Хольц. — 9-я армия стоит и будет стоять на Одере. Если понадобится, мы все погибнем там, но не отступим».

Рейман вспомнил о разговоре с начальником фольксштурма в одном из секторов. «Что вы будете делать, если вдруг увидите вдалеке русские танки? Как вы нам сообщите? Предположим, сюда направляются танки. Продемонстрируйте мне ваши действия».

К его изумлению, мужчина резко развернулся и побежал к деревне, расположенной сразу же за его позициями, а через несколько минут вернулся, запыхавшийся и удрученный. «Я не добрался до телефона, — застенчиво сказал он. — Я забыл, что почта с часу до двух закрыта на обед».

Возвращаясь в город, Рейман смотрел в окно машины невидящим взглядом. Он физически ощущал близость рокового конца. В грядущем мраке Берлин может исчезнуть навсегда.

Под массированным давлением врага фронт поддавался медленно, но неуклонно. Хейнрици весь день был на передовой; переезжал из штаба в штаб, посещал позиции, разговаривал с командирами. Он восхищался тем, как держатся солдаты Буссе перед подавляющими силами противника. Сперва 9-я армия три дня отражала предварительные атаки; сейчас уже более двадцати четырех часов она испытывала на себе полную мощь главного русского наступления. Войска Буссе сражались ожесточенно. Только в районе Зеловских высот они подбили более 150 танков и сбили 132 самолета. Но силы их иссякали.

Хейнрици возвращался в свой штаб в темноте, его продвижение замедляли толпы беженцев. Весь день он видел их повсюду — кто пешком с тюками на спине, кто с ручными тележками с последним скарбом, кто на подводах, запряженных лошадьми или быками. Во многих местах беженцы были для войск Хейнрици почти такой же огромной проблемой, как и русские. На командном посту собрались встревоженные штабные офицеры, чтобы узнать личные впечатления генерала. Хейнрици мрачно подвел итог увиденному: «Они недолго еще смогут продержаться. Все жутко устали. Но пока мы держимся. Шернер этого сделать не смог бы. Этот великий полководец не смог задержать Конева даже на один день».

Вскоре позвонил шеф ОКХ генерал Ганс Кребс. «Ну, у нас достаточно причин для чувства удовлетворенности», — заявил он Хейнрици. Хейнрици согласился: «Учитывая масштаб наступления, мы не намного отступили». Кребс предпочел бы более оптимистичный ответ, но Хейнрици сухо добавил: «Я научился никогда не хвалить день, пока не наступит вечер».

В темноте рядовой Вилли Фельдхайм покрепче сжал в руках свой громоздкий фаустпатрон. Он не знал точно, где находится, однако слышал, что эта линия стрелковых ячеек прикрывает три дороги в район Клостердорфа примерно в 18 милях от линии фронта. Еще совсем недавно, поджидая появления на дороге русских танков, Вилли думал, что участвует в великом приключении. Он представлял, как увидит первый танк и наконец-то впервые выстрелит из своего противотанкового оружия. Трем ротам, защищавшим перекрестки, приказали подпустить танки как можно ближе, и только потом стрелять. Инструктор сказал, что правильным будет расстояние в шестьдесят ярдов, и теперь Вилли размышлял, когда же появятся танки. Скорчившись в сыром окопе, Вилли думал о тех днях, когда он был горнистом.

Особенно ясно он помнил один яркий, солнечный день в 1943 году, когда Гитлер выступал с речью на Олимпийском стадионе, а Вилли вместе с тысячами горнистов приветствовал появление фюрера. Он никогда не забудет слов вождя, обращенных к собравшейся молодежи, к гитлерюгенду: «Вы — гарантия будущего…» И толпа завопила: «Führer Befiehl! Führer Befiehl!» Это был самый достопамятный день в жизни Вилли. В тот день он свято верил, что у рейха лучшая в мире армия, лучшее оружие, лучшие генералы, а самое главное — величайший в мире лидер.

Его воспоминания прервала неожиданная вспышка, осветившая ночное небо. Вилли всмотрелся в сторону фронта и снова услышал глухой рокот орудий, о котором на короткое время забыл, и почувствовал, что замерз. В животе заурчало, и захотелось расплакаться. Пятнадцатилетний Вилли Фельдхайм был страшно испуган, и никакие благородные цели и зажигательные речи не могли ему сейчас помочь.

Еле слышно забили барабаны. Им тихо ответили тубы. Затем снова раздалась приглушенная барабанная дробь, и снова тихо и грозно откликнулись тубы. Затем ожили басовые, и из глубин Берлинского филармонического оркестра полилась величественная, приводящая в трепет «Гибель богов». Атмосфера в темном Бетховен-Халле казалась такой же трагической, как и музыка. Светились только огоньки на пюпитрах музыкантов. В зале было холодно, и люди не снимали пальто. Доктор фон Вестерман сидел в ложе с женой и братом. Рядом сидела сестра дирижера Роберта Хегера с тремя подругами. И на своем обычном месте сидел рейхсминистр Альберт Шпеер.

Сразу после скрипичного концерта Бетховена Ташнер, его семья и дочь Георга Дибурца покинули Бетховен-Халле. Теперь они были на пути к безопасности, и не только они. Шпеер сдержал обещание: прислал свой автомобиль и даже адъютанта, чтобы сопровождать маленькую группу до цели назначения. Сейчас создатель чудовищной военно-промышленной машины Гитлера слушал музыкальную бурю, повествующую о злодеяниях богов, о Зигфриде на его погребальном огненном ложе, о Брунгильде, верхом на коне спускающейся к погребальному костру, чтобы воссоединиться с Зигфридом в смерти. Затем под грохот цимбал и барабанов оркестр ринулся к кульминации: к ужасному уничтожению Валгаллы. И когда траурная величественная музыка заполнила зал, слушатели почувствовали такое глубокое горе, что даже не могли плакать.[47]

Почти ничего не осталось от некогда могущественного Третьего рейха. Теснимый с обеих сторон, на карте он теперь был похож на песочные часы: Северное море и Балтийское образовывали вершину, а Бавария, части Чехословакии, Австрия и Северная Италия — которую Германия сейчас оккупировала — нижнюю половину. В узком перешейке между этими регионами всего 90 миль разделяли американцев и русских. На севере еще шли ожесточенные сражения, на юге сопротивление было не таким сильным. В центре 9-я американская армия генерала Уильяма Симпсона просто стояла на позициях вдоль Эльбы, уничтожая очаги сопротивления, обойденные во время рывка к реке, и отражая спорадические контратаки на свои плацдармы. Лишь одно больное место оставалось у 9-й армии — Магдебург. Снова и снова командир гарнизона отказывался капитулировать. Терпение Симпсона лопнуло: он вызвал бомбардировщиков и сровнял с землей треть города, а затем бросил в бой свои войска.

Днем 17 апреля, когда 30-я пехотная и 2-я бронетанковая дивизии начали штурм, в штаб Симпсона приехал генерал Брэдли. Зазвонил телефон. Симпсон снял трубку, послушал, а затем, прикрыв ладонью микрофон, сказал Брэдли: «Похоже, что мы в конце концов можем захватить мост в Магдебурге. Что делать дальше, Брэд?»

Брэдли слишком хорошо понимал, чего ждет от него Симпсон. Этот мост открывал самую прямую и короткую дорогу на Берлин. Однако Брэдли отрицательно покачал головой: «Черт побери! Нам не нужны новые плацдармы на Эльбе. Если захватишь, тебе придется бросить туда батальон, но надеюсь, что те парни взорвут его раньше, чем ты закрепишься».

Инструкции, полученные генералом Брэдли из штаба Верховного главнокомандования союзными экспедиционными силами, были ясными, и он не мог давать Симпсону никаких надежд на продолжение наступления. Приказ гласил: «Принять необходимые меры для избежания наступательных действий, включая захват новых плацдармов восточнее линии Эльба — Мульде…» Войска Симпсона должны были угрожать Берлину, но на этом их миссия заканчивалась.

Второй звонок через несколько минут расставил все точки над «i». Положив трубку, Симеон сказал Брэдли: «Не о чем больше беспокоиться. Фрицы только что взорвали мост». Взрыв моста положил конец мечте Большого Симпа — Симпсона, жаждавшего привести свою мощную 9-ю армию в Берлин, в город, который Верховный главнокомандующий когда-то назвал «безусловно главным трофеем».

Жители деревушек к северу от Бойценбурга на Эльбе были перепуганы отдаленным воем. Странный звук становился все громче, и вскоре в поле их зрения появилась странная процессия. По дороге, дуя в свои волынки, топали два шотландских волынщика, за ними под незначительной охраной вышагивали колоннами 12 000 военнопленных, опекаемых уоррент-офицером «Дикси» Динзом. В превратившейся в лохмотья военной форме, с болтающимися за спинами тючками с жалкими пожитками, истощенные, замерзшие и голодные, они высоко держали головы. Уж об этом решительный Динз побеспокоился. «Когда будете проходить через деревни, — предупредил он своих людей, — подтянитесь, даже если это причинит боль, и покажите чертовым суперменам, кто победил в этой войне».

Сам Дикси передвигался на древнем, готовом вот-вот рассыпаться на ухабистой дороге велосипеде. На переднем колесе бугрилась огромная заплата, но Дикси был рад и такому транспорту. Он непрерывно сновал от колонны к колонне, следя за своими людьми и немецкими охранниками, шагавшими по обе стороны от каждой колонны численностью около двух тысяч человек. Как ни старался Динз успеть повсюду, это был изнурительный труд. После почти десяти дней бесцельного марша пленные были в плохом состоянии. За процессией двигалось несколько немецких грузовиков с припасами, но по большей части люди питались тем, что находили по пути. Немецкий комендант полковник Остман, был явно смущен и скитаниями, и дефицитом пищи, но сказал Динзу: «Я просто ничего не могу изменить». Динз ему верил. «Не думаю, что он сам знает сегодня, куда идти завтра», — сказал Динз своему приятелю, уоррент-офицеру ВВС Роналду Моггу.

Покинув Фаллингбостель, военнопленные скитались, как кочевники. Сейчас они направлялись к городку Грессе, где, как говорили, их ждали грузовики с продуктовыми посылками Красного Креста. Динз надеялся, что там они остановятся и дальше не пойдут. Он говорил Остману, что марш бесполезен, что британцы скоро освободят их, и надеялся, что прав. Пленным удалось вынести из лагеря бесценные радиоприемники, и новости были хорошими. Могг ловил Би-би-си дважды в день. Если удавалось найти электророзетку, включали приемник в патефоне, на марше слушали приемничек на батарейках. Один из немецких охранников, переводчик Остмана капрал «Чарли» Гумбах считал сержанта Джона Бристоу полным дураком, так как тот таскал на спине тяжелый старый патефон.

— Почему бы тебе его не выбросить? — предложил немец.

— Я привык к нему, Чарли, — серьезно ответил Бристоу. — И потом, парни никогда не простят меня, если по вечерам у них не будет музыки. — Бристоу подозрительно взглянул на немца. — А разве ты не любишь танцевать, Чарли?

Гумбах беспомощно пожал плечами; все эти британцы просто чокнутые.

Когда колонна Динза свернула с дороги к очередной деревне, волынщики поднесли к губам свои инструменты, усталые военнопленные расправили плечи и зашагали в ногу.

— По меньшей мере, — сказал Рон Могг, молодцевато вышагивая рядом с велосипедом Динза, — мы производим на туземцев неизгладимое впечатление.

На Восточном фронте гвардейцы Чуйкова и танкисты Катукова пытались взять Зеловские высоты. Незадолго до полуночи 16 апреля, как вспоминал впоследствии генерал Попель, «были захвачены первые три дома на окраине городка Зелов». Всю ту ночь атаки Красной армии снова и снова разбивались о зенитный огонь. «Немцам даже не приходилось прицеливаться, — свидетельствует Попель. — Они просто били прямой наводкой из зениток». Сам Чуйков приехал в Зелов около полудня семнадцатого. Сопротивление врага было столь ожесточенным, что, по его пессимистичной оценке, «потребуется еще один день, чтобы прорвать все линии обороны между Одером и Берлином». Высоты были взяты только ночью семнадцатого благодаря подавляющей численности войск Красной армии. Чтобы прорвать первые две линии обороны, понадобилось более сорока восьми часов. Русские думали, что до Берлина осталось, как минимум, еще три такие линии.

Попель, пробиваясь в штаб Катукова, находившийся недалеко от Зелова, видел, какую страшную неразбериху породил немецкий обстрел. Повсюду, в каждом углу, переулке, улице и саду, теснились люди и танки. Немецкая артиллерия не умолкала.

Из каждой попытки взять Зеловские высоты войска Жукова выходили дезорганизованными, и для новой атаки их снова приходилось перегруппировывать. Жуков, прекрасно осведомленный о каждом шаге Конева, неистовствовал и требовал не жалеть сил для победы.

Во время сражения советские танкисты нашли потрясающее противоядие от противотанковых ракет-фаустпатронов. Изумленный генерал Ющук увидел, как его танкисты тащат из немецких домов матрасные пружины и нацепляют их на свои танки, чтобы смягчить удары тупоносых ракет. Вооружившись матрасными пружинами, советская бронетехника приготовилась возглавить штурм города.

Около Котбуса в средневековом замке над Шпре маршал Конев ждал, пока его соединят по телефону с Москвой. Где-то вдали еще погромыхивала одинокая вражеская батарея. Типичный для немецкой артиллерии огонь, думал Конев, прислушиваясь к методичным разрывам снарядов. Интересно, во что они стреляют? В замок? Или в антенну штабной радиостанции? Какова бы ни была цель, артиллерийский огонь не мешал его танкам, с полудня форсировавшим Шпре. Сейчас они уже оставили реку далеко позади и, разметая по пути врага, с грохотом приближались к Люббену, туда, где заканчивалась граница между его армией и армией Жукова. Пришло время позвонить Сталину и попросить разрешения повернуть танки на север, к Берлину.

У Конева были все причины для хорошего настроения. Его танкисты двигались с непредвиденной скоростью, хотя местами приходилось вступать в жестокие бои, и потери были высокими. Утром семнадцатого, направляясь к передовой, чтобы пронаблюдать за форсированием Шпре, Конев впервые осознал, каким ужасным было сражение. Его автомобиль проносился мимо дымящихся лесов и изборожденных воронками полей. Он видел «множество подбитых и сожженных танков, увязнувшую в ручьях и болотах технику, груды искореженного металла и трупы… все, что оставили за собой сражавшиеся здесь его войска».

Конев понимал, что форсирование Шпре, ширина которой местами достигала 180 футов, будет невероятно тяжелым. Когда он добрался до штаба 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко, несколько танков паромом уже переправили на другой берег, но паромная переправа была слишком медленной, а форсировать Шпре надо было быстро. Конев и Рыбалко поспешили туда, где разведпатрули обнаружили что-то вроде брода. Хотя река в этом месте была 150 футов шириной, Конев, обследовав площадку, решил рискнуть и послать на пробу один танк. Рыбалко выбрал из передового соединения лучший экипаж и объяснил, что надо делать. Танк ринулся в воду и под артобстрелом с западного берега начал медленно удаляться. Вода поднялась выше гусениц и остановилась. В этом единственном месте глубина была всего три с половиной фута. Один за другим танки Рыбалко с грохотом стали пересекать реку. Немецкий фронт на Шпре был прорван. Войска Конева преодолели реку и на полной скорости бросились вперед.

Наконец Конева соединили с Москвой. Адъютант передал маршалу трубку радиотелефона, и Конев представился официально, как всегда требовал Сталин:

— У телефона командующий 1-м Украинским фронтом.

— Говорит Сталин, — ответил Верховный главнокомандующий. — Докладывайте.

— Мое тактическое положение следующее: мои бронетанковые части находятся в двадцати трех километрах к северо-западу от Финстервальде, а пехота — на берегах Шпре… Я предлагаю немедленно повернуть мои бронетанковые части на север. — Он намеренно не упомянул Берлин.

— У Жукова, — сказал Сталин, — трудности. Он все еще пытается прорвать фронт на Зеловских высотах. Враг сопротивляется там ожесточенно… Почему бы не пропустить бронетехнику Жукова через брешь, созданную на вашем фронте, чтобы он смог ударить по Берлину оттуда? Это возможно?

— Товарищ Сталин, — быстро сказал Конев, — это займет слишком много времени и вызовет хаос. Нет необходимости перебрасывать бронетехнику с 1-го Белорусского фронта. В моем секторе складывается благоприятная ситуация. — Он решился: — У меня достаточно сил и прекрасная позиция, чтобы повернуть танковые армии на Берлин.

Конев объяснил, что он может послать свои войска к Цоссену в 25 милях южнее Берлина.

— Картой какого масштаба вы пользуетесь? — вдруг спросил Сталин.

— Один к двумстам тысячам, — ответил Конев. Последовала пауза, во время которой Сталин сверялся со своей картой, а затем он сказал:

— Вы знаете, что в Цоссене находится немецкий генеральный штаб?

Конев ответил утвердительно. Новая пауза. Наконец Сталин произнес:

— Хорошо. Я согласен. Поворачивайте ваши танки на Берлин.

Затем генералиссимус добавил, что издаст приказ о новых границах между армиями, и резко повесил трубку. Донельзя довольный Конев положил свою трубку.

Жуков узнал о наступлении Конева на Берлин от самого Сталина, и для него это был не слишком приятный разговор. Что было сказано, никто не знал, но штабные офицеры были свидетелями реакции своего командующего. Как впоследствии вспоминал этот инцидент подполковник Павел Трояновский, корреспондент военной газеты «Красная звезда»: «Наступление захлебнулось, и Сталин упрекнул в этом Жукова. Ситуация была серьезной; для упреков Сталин часто пользовался довольно крепкими выражениями. Жуков, человек с железной волей, человек, который не любил делиться славой, был чрезвычайно возбужден». Генерал Попель выразился более кратко. «Нам придется иметь дело с разъяренным львом», — сказал он своим коллегам по штабу. Лев не преминул выпустить когти. В тот же вечер несколько слов мрачного Жукова облетели все армии 1-го Белорусского фронта: «А теперь возьмите Берлин».

Замешательство захлестнуло немецкие позиции. Дефицит ощущался везде и во всем. Критическая нехватка транспорта, почти полное отсутствие топлива и забитые беженцами дороги не позволяли осуществлять крупномасштабные переброски войск. Отсутствие мобильности создавало новые проблемы: меняя позиции, частям приходилось бросать снаряжение, включая бесценную артиллерию. Линии коммуникаций были ненадежными, а кое-где вообще отсутствовали. В результате приказы устаревали, даже не достигнув цели, а иногда уже в тот момент, когда отдавались.

Хаос усугублялся, когда офицеры, прибывающие на фронт, чтобы принять командование, обнаруживали, что командовать уже нечем, так как их части захвачены в плен или уничтожены. Кое-где необстрелянные бойцы оставались без командиров и понятия не имели, где находятся и кто сражается на их флангах. Даже в ветеранских соединениях штабам приходилось переезжать так часто, что войска не знали, где находится их командный пост и как с ним связаться.

Целые подразделения попадали в плен или просто уничтожались. Другие, деморализованные, в панике бежали. Только в двух местах фронт «Вислы» оставался непоколебимым. Массированное наступление Жукова не затронуло северный сектор, где стояла 3-я танковая армия Хассо фон Мантейфеля, однако в любую минуту он ждал наступления 2-го Белорусского фронта маршала Константина Рокоссовского. И южнее пока держалась часть 9-й армии Буссе, но и на ней сказывалась общая ситуация: ее левый фланг уже начал крошиться под лавиной танков Жукова, а правый был наполовину окружен сокрушительным наступлением Конева. По правде говоря, группа армий «Висла» постепенно исчезала в хаосе и смерти — как и предсказывал Хейнрици.

Фон Мантейфель, как и Хейнрици, никогда не недооценивал русских; и он прежде много сражался с ними. Сейчас, пролетая над Одером в самолете-разведчике «шторх», он изучал врага. Войска Рокоссовского даже не пытались скрыть подготовку к наступлению. Артиллерийские и пехотные части открыто выдвигались на позиции. Фон Мантейфель только поражался наглости и самоуверенности русских. Уже несколько дней он летал взад-вперед над их позициями, а они даже не побеспокоились поднять головы. Фон Мантейфель понимал, что, когда начнется наступление, ему долго не продержаться. Он был танковым генералом без танков. Чтобы остановить напор Жукова в секторе 9-й армии, Хейнрици лишил армию фон Мантейфеля тех немногих танковых дивизий, что у него оставались. Эти дивизии были взяты из 3-го корпуса СС, стоявшего на южном краю сектора в лесах Эберсвальде. Генерал СС Феликс Штейнер, которого офицеры вермахта считали одним из лучших генералов СС, торжественно доложил фон Мантейфелю, что, хотя он потерял танки, ему были приданы другие подкрепления: «Я только что получил пять тысяч пилотов люфтваффе, причем у каждого свой маленький Железный крест на шее. Подскажите, что мне с ними делать».

«Я не сомневаюсь, — сказал фон Мантейфель своему штабу, — что на картах Гитлера есть маленький флажок с надписью «7-Я ТАНКОВАЯ ДИВ.», хотя эта дивизия явилась сюда без единого танка, грузовика, пушки и даже пулемета. У нас армия призраков».

Сейчас, глядя с самолета на подготовку русских, фон Мантейфель подумал, что главного наступления следует ожидать числа двадцатого. Он точно знал, что тогда делать: держаться до последней возможности, а потом шаг за шагом отступать на запад «с моими солдатами рука об руку, плечом к плечу». Фон Мантейфель не мог допустить, чтобы хоть один из них попал в лапы русских.

Положение 9-й армии было почти катастрофическим, однако ее командующий отступать не собирался. Для генерала Теодора Буссе отступление — если на то не было приказа — равнялось предательству, а Гитлер приказал стоять до конца. Танки Жукова, штурмовавшие Зеловские высоты, пробили брешь в северном фланге армии, и армии 1-го Белорусского фронта с головокружительной скоростью устремились на Берлин. Из-за почти полного отсутствия связи Буссе не мог оценить масштаб прорыва. Он даже не знал, смогли ли контратаки закрыть брешь в его линии фронта.

По самой точной его информации, танки Жукова были уже в 25 милях от окраин Берлина. Еще более тревожным был стремительный бросок Конева на южном фланге 9-й армии. Войска 1-го Украинского фронта уже были за Люббеном, огибали 9-ю армию и стремились на север к столице. Не отрежут ли они 9-ю армию, как группу армий Моделя в Руре, спрашивал себя Буссе. Моделю повезло лишь в одном отношении: он был окружен американцами.[48]

В особенно неприятном положении оказался 56-й танковый корпус генерала Карла Вейдлинга, испытавший всю тяжесть прорыва Жукова на Зеловских высотах. Этот корпус, неся огромные потери, сдерживал Жукова сорок восемь часов, но обещанные резервные дивизии, которых с таким нетерпением ждал Вейдлинг, — дивизия СС «Нордланд» и мощная, полностью оснащенная 18-я танковая гренадерская дивизия — не подоспели вовремя, чтобы в контрнаступлении остановить танки Жукова.

Правда, один человек из дивизии «Нордланд» появился — ее командующий, генерал-майор СС Юрген Зиглер. Он приехал в штаб Вейдлинга к северу от Мюнхеберга на легковом автомобиле и невозмутимо сообщил, что его дивизия находится во многих милях от фронта; у нее закончилось горючее. Вейдлинг смертельно побледнел. Каждая танковая дивизия должна иметь резервы горючего как раз для таких непредвиденных случаев, однако Зиглер, которому очень не нравилось сражаться под командованием офицеров вермахта, явно не считал прибытие своей дивизии делом срочным. Двадцать бесценных часов было потеряно на дозаправку, а танки Зиглера до сих пор не вышли на позиции. 18-я танковая гренадерская дивизия, которая должна была подойти к Вейдлингу еще накануне, семнадцатого, только что прибыла. Контрнаступлению, запланированному для этой дивизии, не суждено было состояться: дивизия прибыла как раз в тот момент, когда пора было отступать.

Казалось, неудачи преследуют Вейдлинга. Когда мощные танковые колонны Жукова хлынули с плато, среди наиболее пострадавших соединений оказалось то, что больше всего тревожило Хейнрици: 9-я парашютная дивизия Геринга. Уже деморализованные в сражении на высотах, парашютисты Геринга ударились в панику и бросились врассыпную, когда русские танки, стреляя из башенных пушек, ворвались на их позиции. Полковник Ганс Оскар Велерман, новый командующий артиллерией Вейдлинга, прибывший в тот день, когда русские начали форсирование Одера, видел все случившееся своими глазами. Повсюду солдаты бежали, как сумасшедшие, вспоминал он. Даже когда Велерман выхватил пистолет, парашютисты не остановились. Командир дивизии, «совершенно одинокий и абсолютно подавленный бегством своих людей, пытался удержать и собрать тех, кого еще можно было вернуть». В конце концов безрассудное бегство было остановлено, однако столь восхваляемые Герингом парашютисты остались, по словам Велермана, «угрозой исходу всего сражения». Что касается Хейнрици, то, услышав эти новости, он немедленно позвонил Герингу в Каринхалле и едко заявил: «Я должен кое-что сообщить вам. Эти ваши войска, что сражались при Кассино, эти ваши знаменитые парашютисты… ну, они разбежались».

Хотя Вейдлинг отчаянно пытался сдержать наступление русской бронетехники, фронт 56-го корпуса трещал по швам. Начальник штаба Вейдлинга, подполковник Теодор фон Дуффинг увидел, что русские «начинают теснить нас, применяя ужасное давление маневром, похожим на подкову, — бьют нас с обеих сторон и все больше окружают».

Корпус также подвергался безжалостной бомбежке с воздуха: фон Дуффингу пришлось прятаться в укрытии тридцать раз за четыре часа. Советская тактика клещей вынудила Вейдлинга дважды эвакуировать штаб начиная с полудня. В результате он потерял связь со штабом Буссе.

К ночи Вейдлинг оказался в освещенном свечами подвале в Вальдзиверсдорфе северо-западнее Мюнхеберга. Там ему пришлось принимать гостя: министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, потрясенного и полного дурных предчувствий. «Он выжидающе смотрел на нас тревожными, печальными глазами, — вспоминал Велерман, — а когда услышал правду о положении 56-го корпуса, казалось, совсем сломался». Неуверенно, хриплым тихим голосом, министр иностранных дел задал несколько вопросов и вскоре уехал. Велерман и остальные члены штаба надеялись, что фон Риббентроп «скажет, что начались переговоры с англичанами и американцами, и даст нам надежду в наш последний час». Риббентроп уехал, не сказав ничего подобного.

Вслед за министром иностранных дел объявился однорукий 32-летний руководитель гитлерюгенда Артур Аксман. Молодежь, объявил Аксман, готова сражаться и уже защищает дороги в тылу 56-го корпуса. Реакция Вейдлинга на это заявление была вовсе не такой, какую ожидал Аксман. Как вспоминал Велерман, Вейдлинг так разъярился, что на мгновение даже потерял дар речи, а потом, «используя нецензурные выражения», раскритиковал план Аксмана. «Вы не смеете приносить в жертву детей ради уже проигранного дела, — в гневе воскликнул он. — Я не позволю использовать их и требую немедленно отменить приказ, посылающий детей в бой». Низенький, толстый Аксман поспешно дал Вейдлингу слово аннулировать этот приказ.

Если приказ и был аннулирован, новая директива так и не достигла сотен мальчишек, членов гитлерюгенда, защищавших подступы к городу. Они остались на позициях, и в следующие сорок восемь часов по ним прокатился вал русского наступления. Вилли Фельдхайм и 130 подростков его роты бежали сломя голову и в конце концов остановились в каком-то бункере. Для Вилли дело кончилось тем, что во время затишья, измученный страхом, он растянулся на скамейке и заснул. Несколько часов спустя он проснулся со странным ощущением какой-то неправильности и услышал голос: «Интересно, что случилось? Так тихо». Мальчишки высыпали из бункера и увидели «фантастическую, неправдоподобную сцену, похожую на старую картину наполеоновских войн. Сияло солнце, повсюду валялись трупы. Дома лежали в руинах. Догорали разбитые и брошенные автомобили. Самыми страшными были мертвецы. Горы мертвецов. А рядом с ними их винтовки и фаустпатроны. Безумная картина. И тогда мы поняли, что остались совсем одни».

Они проспали всю атаку.

Напряжение в Берлине нарастало с каждым часом. Малочисленные войска генерала Реймана, защищавшие внешний обвод, были предупреждены, что сигнал «Клаузевиц», кодовое слово, обозначавшее штурм города, может быть дан в любой момент. По отчаянным мерам, предпринимаемым для защиты столицы, берлинцы поняли, что момент истины близок. Среди прочего, начали полностью перекрывать баррикадами главные автомагистрали и улицы.

Даже Геббельс не мог дольше игнорировать угрозу штурма. Министерство пропаганды разразилось истерическим потоком новостей и призывов. Официальная газета нацистской партии «Вёлькишер беобахтер» объявила о форсировании Одера Красной армией: «Нас ждет новое тяжелое испытание, может быть тяжелейшее из всех. Каждый квадратный метр территории, за которую придется сражаться врагу, каждый советский танк, который подобьет фольксштурмовец или член гитлерюгенда, сегодня важнее, чем в любой другой момент этой войны. Лозунг дня: «Стисните зубы! Деритесь как дьяволы! Не отдавайте без боя ни крошки земли! Решительный час требует последнего величайшего усилия!» Берлинцев предупредили, что русские уже решили судьбу жителей города. Тех, кто не будет убит на баррикадах, заявил Геббельс, ликвидируют «депортацией на рабский труд».

Днем 18 апреля генерал Рейман получил из имперской канцелярии приказ, позже подтвержденный личным телефонным звонком Геббельса: «9-я армия запросила все имеющиеся в наличии войска, включая фольксштурм, для укрепления второй линии обороны». Другими словами, город лишали последних защитников ради внешней обороны. Рейман был в шоке, но поспешно собрал десять батальонов фольксштурма и полк противовоздушной обороны из гвардейской дивизии «Великая Германия». После долгих поисков реквизировали пеструю коллекцию средств передвижения, и войско двинулось на восток. Наблюдая за их уходом, Рейман повернулся к посланцу Геббельса и сердито сказал: «Передайте Геббельсу, что все возможности защиты столицы рейха исчерпаны. Берлинцы беззащитны».

Карл Виберг стоял среди покупателей продовольственной лавки черного рынка. Лицо его не выражало никаких эмоций, но он заметил, что его руки дрожат. После долгих месяцев осторожного дознания он не мог поверить своим ушам. Виберг наклонился и погладил своих маленьких такс; это позволило лучше слышать, хотя две хорошо одетые женщины, стоявшие рядом с ним, не делали из своего разговора тайны.

Большинство берлинцев и понятия не имели об этой прекрасно снабжаемой лавке. Она обслуживала только избранных клиентов, включая высокопоставленных нацистских чиновников. Виберг давно оказывал частную финансовую поддержку хозяину и собирал здесь по крупицам новости, просто слушая таких посетителей, как эти упитанные дамочки. Сегодняшняя информация должна быть точной, думал Виберг; мужья этих дам — важные нацисты. Наконец Виберг решил, что услышал достаточно. Он собрал свои покупки, прикоснулся к полям шляпы, прощаясь с хозяином, и вышел из лавки. На улице он ускорил шаг, надеясь побыстрее найти Иессен-Шмидта.

После нескольких часов обсуждения мужчины решили, что информация Виберга должна соответствовать истине. Во второй половине среды 18 апреля в Лондон ушла радиограмма. Хотя все другие надежды рухнули, Виберг отчаянно надеялся, что на это донесение союзники отреагируют. Согласно подслушанному в продовольственной лавке разговору, Гитлер определенно находился в районе Берлина — в штабе в Бернау всего лишь в 14 милях северо-восточнее города. Разве могли они подарить фюреру 20 апреля на его пятьдесят шестой день рождения что-нибудь получше, чем массированный авианалет?

20 апреля генерал Альфред Йодль, начальник оперативного штаба Гитлера, вернулся домой в три часа ночи, усталый и встревоженный. «Критический момент наступил, — сказал он своей жене Луизе. — Ты должна собрать вещи и подготовиться к отъезду». Луиза стала возражать, она хотела продолжать свою работу в обществе Красного Креста, однако Йодль был настойчив: «С твоим именем русские тут же отправят тебя на Лубянку». На вопрос Луизы, куда они поедут, Йодль только пожал плечами. «На север или юг — никто не знает, но я надеюсь, что мы встретим конец вместе…»

Они проговорили всю ночь. Около десяти утра завыли сирены. «Держу пари, Берлин получит сегодня дополнительную дозу бомб, — заметил Йодль. — Так всегда бывает в день рождения Гитлера». Йодль поднялся наверх, чтобы побриться перед возвращением в бункер фюрера. Этот день рождения Гитлера не должен был ничем отличаться от остальных: обычная процессия правительственных чиновников и членов кабинета с поздравлениями, на которой ожидалось и присутствие Йодля. Когда он спустился, Луиза вручила ему фуражку и ремень. Он взял портфель с картами и поцеловал ее на прощание.

— Я должен поспешить с поздравлениями.

Как обычно в последнее время, Луиза подумала, суждено ли им увидеться снова.

— Благослови тебя Бог, — крикнула она мужу, когда он садился в машину.

Еще один из приближенных Гитлера уже был готов отправиться на церемонию. Рейхсмаршал Герман Геринг намеревался продемонстрировать свою лояльность, однако после поздравлений спешил на юг. Геринг решил, что настал момент расставания с огромным замком и поместьем Каринхалле в 50 милях к северо-западу от Берлина. Он принял это решение вскоре после половины седьмого утра, когда началась советская бомбардировка. Геринг тут же позвонил в близлежащий Пренцлау, в штаб Хейнрици.

Командующий подтвердил, что наступление на севере началось: «2-й Белорусский фронт Рокоссовского наконец обрушился на 3-ю танковую армию фон Мантейфеля».

Геринг прекрасно знал, что у фон Мантейфеля не хватит сил для сопротивления. В предыдущие недели рейхсмаршал несколько раз объезжал позиции, громко обвиняя генералов в том, что «из-за их безделья ничего не готово к обороне, и русские просто с хохотом прогуляются через их позиции».

Сам Геринг подготовился отлично. На главной дороге за воротами поместья выстроились двадцать четыре грузовика люфтваффе, груженные ценностями Каринхалле — антиквариатом, картинами, серебром и мебелью и готовые вот-вот отправиться на юг. Большинство работников штаба люфтваффе, расположенного в Берлине, должны были покинуть столицу другими колоннами в тот же день, только позднее.[49]

Геринг сказал несколько напутственных слов начальнику колонны, и в окружении мотоциклистов грузовики тронулись с места. Геринг оглянулся на огромный замок с величественными флигелями и контрфорсами. Подошел офицер инженерной службы люфтваффе и доложил, что все готово. Провожаемый взглядами своих людей и нескольких местных жителей, Геринг перешел дорогу, склонился над детонатором и резко опустил стержень ударника. С ужасающим грохотом Каринхалле взлетел на воздух. Не дожидаясь, пока осядет пыль, Геринг подошел к своему автомобилю и спокойно сказал одному из саперов: «Ну, вот что приходится иногда делать наследным принцам». Он опустился на сиденье и захлопнул дверцу. Его ждали Берлин и праздник в честь дня рождения фюрера.

Гитлер проснулся в одиннадцать часов утра и с полудня принимал подношения от своего ближайшего окружения: Йозефа Геббельса, Мартина Бормана, Иоахима фон Риббентропа, Альберта Шпеера и военных руководителей: Карла Деница, Вильгельма Кейтеля, Альфреда Йодля, Ганса Кребса и Генриха Гиммлера. За ними последовали гаулейтеры Берлинского округа, члены штабов и секретари. Затем вдали прогрохотали пушки, и Гитлер вместе со своими приближенными вышел из бункера. В разбомбленных садах имперской канцелярии он принял парад двух подразделений: дивизии СС «Фрундсберг», недавно отозванной из Курляндский армии,[50] и маленькой группы гитлерюгенда Аксмана, явно гордящейся тем, что их удостоили такой чести. «Все, — как сказал позже Аксман, — были шокированы видом фюрера. Он шел сгорбись, его руки дрожали. Однако, как ни удивительно, он все еще излучал решимость и силу воли». Гитлер пожал руки мальчикам и наградил тех, кого Аксман представил как «отличившихся на фронте».

Затем Гитлер прошел вдоль строя эсэсовцев. Он пожал им руки и уверенным тоном предсказал поражение врага на подступах к Берлину. За всем этим наблюдал Генрих Гиммлер, глава СС. С 6 апреля он несколько раз тайно встречался с графом Фольке Бернадотом, шефом шведского Красного Креста. В туманных выражениях Гиммлер пытался прощупать возможность мирных переговоров с союзниками, однако сейчас он выступил вперед и подтвердил свою верность и верность войск CC Гитлеру. Через несколько часов он снова должен был встретиться с Бернадотом.

Сразу после церемонии инспектирования войск началось военное совещание у Гитлера, к которому подоспел и Геринг. Генерал Кребс кратко обрисовал ситуацию, хотя все с ней были знакомы: Берлин будет окружен через несколько дней, если не часов. Еще раньше будет окружена 9-я армия Буссе, если она не получит приказ отступить.

Военным советникам Гитлера было ясно одно: фюрер и основные министерства и департаменты, еще находящиеся в Берлине, должны немедленно выехать из столицы на юг. Особенно пылко настаивали на отъезде Кейтель и Йодль, однако Гитлер отказывался признавать серьезность положения. Как вспоминал полковник Николаус фон Белов, адъютант фюрера от люфтваффе, «Гитлер заявил, что битва за Берлин — единственный шанс предотвратить полное поражение». Он пошел на единственную уступку: если американцы и русские соединятся на Эльбе, управлять рейхом на севере будет адмирал Дениц, а на юге, скорее всего, фельдмаршал Альберт Кессельринг. Пока же различным правительственным департаментам было дано разрешение немедленно эвакуироваться.

Своих планов Гитлер не раскрыл, но по меньшй мере три человека в бункере были уверены, что он никогда не покинет Берлин. Фрейлейн Иоганна Вольф, одна из секретарей Гитлера, слышала, как всего несколько дней тому назад он заметил, что «покончит жизнь самоубийством, когда почувствует, что ситуация безнадежна». Фон Белов тоже верил, что «Гитлер решил остаться в Берлине и умереть». Йодль, вернувшись домой, сказал жене, что Гитлер в беседе с ним заметил: «Йодль, я буду бороться до тех пор, пока рядом сражаются верные войска, а потом застрелюсь».[51]

Большая часть правительственных чиновников уже покинула Берлин, и создавалось впечатление, что оставшиеся только и ждали этого разрешения, словно бегуны — выстрела стартового пистолета. Начался настоящий исход, которому предстояло продолжаться до того момента, когда сомкнутся клещи вокруг города. Начальник штаба люфтваффе генерал Карл Коллер отметил в своем дневнике: «Геринг покинул Берлин. Разумеется, он оставил здесь меня, чтобы Гитлеру было на ком выместить свой гнев». Чиновники, крупные и мелкие, уезжали из города. Насильно вывезенный из Франции чертежник Филипп Амбер, работавший у доктора Карла Дустмана, одного из архитекторов «Тодт Лейбор Организейшн», был ошеломлен, когда его босс вдруг подарил ему тысячу марок (около 250 долларов) и поспешно покинул город. Маргарет Шварц выглянула из сада своего многоквартирного дома на улицу и увидела большой синий автомобиль с шофером, подъехавший к соседнему дому. К Маргарет подошел ее сосед, Отто Золиман, и вместе они смотрели, как «морской офицер в сверкающем золотыми погонами и нашивками мундире вместе с ординарцем в безупречном белом кителе выходят из дома. Быстро погрузили багаж, мужчины уселись, и автомобиль рванул с места. Золиман сказал Маргарет: «Крысы бегут с тонущего корабля. Это был адмирал Редер».

В целом офис командующего обороной Берлина выдал две тысячи разрешений на выезд из столицы. «Обосновывая свои ходатайства на выезд, государственные и партийные функционеры подчас выдвигали довольно комичные причины, — вспоминал впоследствии начальник штаба полковник Ганс Рефьёр. — Хотя Геббельс приказал, чтобы ни один мужчина, способный носить оружие, не покинул Берлин, мы не чинили препятствий тем из «защитников», кто просил пропуска. Зачем было задерживать те жалкие личности? Все они верили, что бегством спасут свои бесценные жизни. Большая часть населения оставалась. В любом случае, они не могли выехать, так как транспорт был в дефиците».

В стоматологическую клинику на Курфюрстендам, 213 белокурой Кете Хойзерман позвонил ее шеф. Главный нацистский стоматолог, профессор Хуго Блашке, покидал город. Несколькими днями ранее Блашке приказал Кете запаковать в ящики всю картотеку, рентгеновские снимки, формы и другое оборудование, поскольку «канцелярия эвакуируется со дня на день, и мы вместе с ними». Кете сказала, что остается в Берлине, и Блашке пришел в ярость.

— Вы понимаете, что здесь будет, когда придут русские? Сначала вас изнасилуют, а потом повесят. Вы знаете, что представляют из себя русские?

Однако Кете просто «не могла поверить, что все будет настолько плохо. Позже она вспомнит: «Я не понимала серьезность ситуации. Может, глупо, но я была так занята, что не представляла, насколько все безнадежно». Блашке настаивал, но и Кете не уступала. Она твердо решила остаться в Берлине. «Ну, — наконец сказал Блашке, — помните, что я вам говорил». И он повесил трубку. Вдруг Кете вспомнила, что Блашке просил ее сделать несколько дней назад. Если он покинет город, а она останется, то она должна предупредить одного его друга о бегстве нацистов, используя кодовое предложение, так как «телефоны могут прослушиваться». Если сбежит все окружение фюрера, то она должна будет сказать: «Прошлой ночью удален весь протез»; если лишь некоторые, то «Прошлой ночью был удален только один зуб». Кете понятия не имела о том, кто этот друг Блашке, знала только, что «зовут его профессор Галвиц или Гравиц и вроде бы он главный стоматолог СС». Блашке дал ей номер телефона, и, поскольку к моменту телефонного разговора у нее создалось впечатление, что «сотрудники имперской канцелярии эвакуировались», она набрала номер и, услышав мужской голос, произнесла: «Прошлой ночью удален весь протез».

Тем же вечером, через несколько часов после ее звонка, профессор Эрнст Гравиц, глава немецкого Красного Креста и друг Генриха Гиммлера, собрал за обеденным столом свою семью. Когда все расселись, Гравиц выдернул чеки из двух ручных гранат и взорвал себя и всю свою семью.[52]

Великий исход берлинцы навсегда запомнят как «бегство золотых фазанов». Однако большинство людей в тот день больше думало о наступающих русских, чем об удирающих нацистах. Хелена Бэзе, жена кинорежиссера Карла Бэзе, вспоминала, что единственной заботой теперь было «остаться в живых». Советские войска были уже в Мюнхеберге и Штраусберге, милях в 15 восточнее Берлина; и в городе ходили слухи, что русские наступают также и с юга к Цоссену. Георг Шретер, сценарист, проживавший в Темпельхофе, узнал об этом втором наступлении русских из первых рук. Беспокоясь о своей подружке, артистке кабаре Труде Берлинер, жившей на одной из дальних южных окраин Берлина, он позвонил ей домой. Она подняла трубку, сказала: «Подожди минутку», а после паузы добавила: «Тут кое-кто хочет поговорить с тобой». И через мгновение изумленный Шретер общался с советским полковником. «Не сомневайтесь, что мы будем у вас через два-три дня», — на чистейшем немецком предупредил полковник.

Повсюду — на севере, юге, востоке — линии фронта съеживались, и огромный механизм разрушенной столицы со скрежетом останавливался. Заводы закрывались, прекращалось движение общественного транспорта, подземка перевозила только работников, без которых нельзя было обойтись. Ильзе Кениг, лаборантка городского отдела здравоохранения, вспоминает, что Roter Ausweis (красный пропуск) она получила для того, чтобы добираться до места работы. Мусор больше не вывозился, почта не доставлялась. Гертруда Эверс, работавшая на главпочтамте на Ораниенбургерштрассе, вспоминала «ужасную, пронизавшую все здание вонь недоставленных посылок с протухшей едой». Поскольку большая часть полицейских теперь сражалась в армии или фольксштурме, улицы больше не патрулировались.

Именно 20 апреля одно событие ясно продемонстрировало многим берлинцам серьезность ситуации: зоопарк закрыл свои ворота. Электричество там отключили в 10.50 утра, и отключились водяные насосы. Воду снова подадут через четыре дня, но всего на девятнадцать минут. И воды не будет до окончания штурма города. С того дня работники зоопарка знали, что многие их животные обречены на смерть, особенно гиппопотамы в бассейнах, и обитатели аквариума, которых пока удавалось спасать. Смотритель Генрих Шварц, ухаживавший за птицами, и так тревожился о состоянии редкого аиста Абу Маркуба, медленно, но уверенно умиравшего с голоду в его ванной, а теперь бедная птица останется и без воды.

Шестидесятитрехлетний Шварц решил, что будет носить воду ведрами, пока не свалится с ног, и не только для Абу, но и для Розы, большого гиппопотама, и для ее двухлетнего сынка Кнаучке.

Директор зоопарка Луц Хек не знал, как поступить. Безусловно, в конце концов придется уничтожить опасных животных, особенно павиана, но он все оттягивал этот момент. Нуждаясь хоть в недолгом покое, Хек сделал то, чего не делал никогда в жизни: он отправился удить рыбу на Ландвер-канале вместе с одним из смотрителей. И там, «размышляя над ситуацией», они поймали двух щук.

В тот день Фриц Крафт, директор городского метро, встретился с мэром Берлина Юлиусом Липпертом. Мэр отдал Крафту и собравшимся управленцам подземки несколько реалистичных распоряжений: «Если первыми в город войдут западные союзники, передадите им сооружения метро в целости и сохранности. Если первыми придут русские… — мэр умолк, пожал плечами, — разрушьте все, что сможете». На маленьких автоматических телефонных станциях были получены подобные же инструкции. Техникам телефонной станции в Букове приказали уничтожить все оборудование, но ни в коем случае не допустить, чтобы оно попало в руки русских.

Однако один из техников по обслуживанию оборудования, Герберт Магдер, вдруг понял, что никто не объяснил, как это сделать, и, насколько Магдер знал, ни одна телефонная станция не была разрушена. Почти все они продолжали работать, пока шло сражение.

В соответствии с гитлеровской политикой «выжженной земли», поступил также приказ уничтожить заводы. Профессор Георг Хеннеберг, глава химического департамента Шеринга в Шарлоттенбурге, вспоминает, как директор завода созвал всех химиков и зачитал только что полученный приказ. Когда враг приблизится, говорилось в приказе, водяное, газовое, электрическое и бойлерное оборудование должно быть уничтожено. Босс Хеннеберга зачитал приказ, сделал паузу, затем сказал: «А теперь, господа, вы знаете, что вам не следует делать». Он попрощался с ними и закрыл завод, не разрушив его. Как вспоминает Хеннеберг, «мы все попрощались друг с другом до «жизни после смерти».

Долгие годы берлинцы будут помнить то 20 апреля еще по одной причине. То ли отмечая день рождения фюрера, то ли предвосхищая грядущую кульминацию (никто этого не знал), но в тот день правительство выдало голодному населению дополнительную норму продуктов, называемую «кризисный паек». Как вспоминал Юрген Эрих Клоц, 25-летний однорукий ветеран, этот дополнительный паек состоял из одного фунта бекона или колбасы, полфунта риса или овсянки, 250 г сухой чечевицы, гороха или бобов, одной консервной банки овощей, двух фунтов сахара, около унции кофе, маленького пакетика эрзац-кофе и жиров. Хотя воздушные налеты в тот день длились почти пять часов, берлинские домохозяйки отважно отправились под бомбами за этими продуктами. Их должно было хватить на восемь дней и, как-сказала мужу Анне-Лизе Байер, «с этими пайками мы вознесемся на небеса». Эта же мысль, видимо, приходила в голову многим берлинцам, прозвавшим дополнительные пайки Himmelfahrtsrationen — «пайки праздника вознесения».

В Грессе, севернее Эльбы, 12 000 военнопленных, которых опекал уоррент-офицер Дикси Динз, ждали посылки Красного Креста. Динз обо всем договорился. Он даже убедил коменданта, полковника Остмана, отпустить летчиков в центр международного Красного Креста в Любеке и пригнать грузовики, чтобы получить посылки побыстрее. Все дороги вокруг городка, где распределялись посылки, заполонили колонны военнопленных.

— Две посылки на человека, — объявил Динз.

«Эти простые слова необыкновенно подняли моральный дух людей, — вспоминал сержант авиации Калтон Янгер. — Получениепосылок было чудом, и мы быстро произвели Динза в святые».

Динз мотался между колоннами на своем дряхлом велосипеде с залатанной шиной, следил, чтобы каждый получил свою долю, и предупреждал изголодавшихся людей, давно перебивавшихся сырыми овощами, не есть слишком много и «побольше сэкономить, поскольку неизвестно, что придумали для нас фрицы». Тем не менее, большинство, как заметил Динз, «ели, словно в последний раз». Сержант авиации Джефри Уилсон слопал все, что было в посылке: солонину, печенье, шоколад. Он ел, «как сумасшедший, и курил, как сумасшедший (в посылке было 120 сигарет), потому что намеревался умереть сытым, а не голодным».

Британские летчики обнаружили их, как раз когда они ели, сидя на земле. Их было девять. Девять истребителей ВВС Великобритании типа «Тайфун». Самолеты очертили круг над их головами, а потом, словно все это происходило в кошмарном сне, как вспоминал Уилсон, сделали полубочку и вошли в пике. Кто-то сказал: «Боже мой! Они заходят на нас!» Люди бросились врассыпную. Кто-то попытался вытащить цветные опознавательные полоски ткани, приготовленные как раз на такой крайний случай. Некоторые прыгали в канавы, укрывались за стенами, бежали к сараям или к городку. Однако многие не успели ничего. Один за другим «Тайфуны» проносились над землей, выпуская ракеты и осколочные бомбы. Люди кричали: «Мы ваши друзья! Мы ваши друзья!» Восемь летчиков отбомбились; девятый, видимо осознав ошибку, взмыл в небо. Через несколько минут все было кончено. Шестьдесят военнопленных погибли, десятки были ранены, и кто-то из них умрет от ран в немецких госпиталях.

Динз обошел дороги, увидел эту бойню, и его охватило отчаяние. Он немедленно приказал опознать погибших. Некоторые тела были изуродованы до неузнаваемости — «обрывки плоти, которые пришлось лопатами сгребать в могилы», вспоминал Динз. Когда мертвые были погребены, а раненых отправили в немецкие госпитали, сдержанный и решительный Динз отправился на велосипеде во временный штаб полковника Остмана. На этот раз ему было не до вежливости. — Остман, — сказал он, — я хочу, чтобы вы выписали мне пропуск, с которым я смог бы пересечь британские позиции. Подобное не должно повториться.

Остман в изумлении взглянул на Динза:

— Мистер Динз, я не могу это сделать.

Динз в упор посмотрел на немца и предупредил:

— Мы не знаем, кто захватит нас, британцы или русские. Нам плевать, кто нас освободит. Но кому хотели бы сдаться вы? Мне почему-то кажется, что с русскими у вас нет шансов на спокойное будущее… — Динз сделал паузу, чтобы до Остмана дошел смысл сказанного, и тихо повторил: — Полковник, выпишите пропуск.

Остман сел за стол и на бланке вермахта написал записку, с которой Динз мог пройти по вражеской территории.

— Не знаю, как вы перейдете линию фронта, но с этим вы, по крайней мере, до нее доберетесь.

— Я хотел бы взять с собой охранника Чарли Гумбаха. — Остман подумал, согласился и выписал пропуск для Гумбаха. — И мне не помешал бы велосипед, который не разваливается на ходу.

Подняв на Дикси глаза, Остман уверил, что и это он уладит. Покидая кабинет, Динз сказал на прощание:

— Я вернусь с Чарли, чтобы вывести своих людей, это я вам обещаю. — И, четко отсалютовав, Динз добавил: — Благодарю вас, полковник.

Остман тоже отдал честь:

— Благодарю вас, мистер Динз.

В ту ночь в сопровождении немецкого капрала Чарли Гумбаха неукротимый Дикси Динз отправился в долгий путь к британским позициям.

С наступлением ночи Конев, беспокойно следивший по карте за продвижением к Берлину танков Жукова, подгонял своих командиров.

— Не волнуйтесь о ваших флангах, Павел Семенович, — сказал он генералу Рыбалко, командующему 3-й гвардейской танковой армией. — Не бойтесь оторваться от пехоты. Идите вперед.

Много лет спустя Конев заметил, что в тот момент прекрасно понимал, о чем думали командиры его танковых частей: «Вот вы бросаете нас в эту мясорубку без подкрепления на флангах. А не отсекут ли немцы наши коммуникации, не ударят ли с тыла?» Конев похлопал себя по маршальским погонам и заявил командирам: «Я буду с вами. Вам не о чем беспокоиться. Мой наблюдательный пункт будет перемещаться в центре ваших колонн». Рыбалко и генерал Лелюшенко, командир 4-й гвардейской танковой армии, прекрасно выполнили приказ. В броске, напоминающем наступление 2-й и 5-й американских бронетанковых дивизий к Эльбе, советские танкисты стремительно внедрились в ряды врага, хотя, как отметил Рыбалко: «Немецкие дивизии, которые мы не уничтожили, оставались позади нас». Через двадцать четыре часа, постоянно ведя сражения, танки Рыбалко продвинулись на 38 миль, танки Лелюшенко — на 28. Торжествующий Рыбалко позвонил Коневу: «Товарищ маршал, мы ведем бой на окраинах Цоссена». Части 1-го Украинского фронта теперь были всего лишь в 25 милях от Берлина.

В Цоссене заливались сирены. Почти не оставалось сомнений в том, что Советы доберутся до штаба Верховного главнокомандования не позже чем через сутки, и был отдан приказ эвакуироваться. Высшие офицеры уже отправились на новый командный пост около Потсдама. Остатки персонала штаба вместе с машинистками, шифровальными машинками, сейфами и ящиками с документами грузили в автобусы и грузовики. Пока шла упаковка и погрузка, люди в тревоге и нетерпении слонялись вокруг. В тот момент, как сказал генерал Эрих Детлефзен, сменивший Кребса на его прежнем посту заместителя начальника штаба, «мы представляли отличную цель для вражеской авиации». Незадолго до наступления темноты колонны направились в Баварию, а Детлефзен, помчавшийся в Берлин на ночное совещание у фюрера, с радостью увидел самолеты люфтваффе, летевшие на юг. Позже на совещании он услышал, как офицер люфтваффе докладывает Гитлеру об «успешной воздушной атаке на советские танки, продвигавшиеся к Цоссену, и защите Цоссенского района».

Немецкие бомбардировщики действительно провели более чем успешный налет: «советскими танками» были автобусы и грузовики командования ОКХ, направлявшиеся на юг. Немцы расстреляли свою собственную колонну.

В полночь 20 апреля Хейнрици мрачно разглядывал карты, пытаясь проанализировать ситуацию. Несколькими часами ранее оправдалось одно из его опасений: теперь он командовал не только группой армий «Висла», но и обороной Берлина. Почти сразу после получения этого приказа Хейнрици вызвал Реймана и приказал не разрушать ни единого моста в городе. Рейман пожаловался, что теперь, когда лучшие отряды фольксштурма отправили на передовую, город в любом случае беззащитен. Хейнрици это прекрасно знал; более того, он приказал Рейману послать на фронт остатки фольксштурма.

— Рейман, — устало сказал генерал, — разве вы не понимаете, что я пытаюсь сделать? Я пытаюсь перенести бой за границы города и спасти от сражений сам город.

Хейнрици сознавал, что в сложившейся ситуации защищать Берлин невозможно, и не собирался позволить своим армиям откатиться в город. Из-за зданий не смогут маневрировать танки и нельзя будет использовать артиллерию. Более того, если завяжутся уличные бои, погибнет множество мирных жителей, и Хейнрици надеялся избежать их любой ценой. В данный момент его главной заботой была армия Буссе: он был уверен, что, если срочно не отвести войска, они попадут в окружение. Прежде чем рано утром поехать на передовую, Хейнрици поручил своему начальнику штаба передать Кребсу следующее донесение: «Если армия Буссе не будет отведена немедленно, я не могу взять на себя ни ответственность за ситуацию, ни управление ею. Сообщите об этом фюреру». Затем Хейнрици объехал весь фронт и повсюду находил признаки распада. Дороги были забиты транспортом с беженцами, попадались и военные машины. Впервые Хейнрици столкнулся с явно отступающими войсками. По дороге к Эберсвальде, заметил он, «я не встретил ни одного солдата, который не заявил бы, что получил приказ доставить из тыла боеприпасы, горючее или что-либо еще».

Возмущенный генерал принялся за дело. Севернее Эберсвальде он «обнаружил солдат, марширующих на северо-запад. Солдаты заявили, что их дивизия перегруппировывается около Йоахимшталя». Хейнрици остановил их и перегруппировал тут же около Эберсвальде. В том же районе в местах переправы через канал он увидел, как разгружаются «только что организованные части 4-й полицейской дивизии СС. Этим молодым, почти не вооруженным солдатам сказали, что они получат оружие в Эберсвальде». Южнее генерал обнаружил, что дорога забита гражданским населением и солдатами. Он вышел из машины и приказал унтер-офицерам повернуть людей кругом. «Возвращайтесь на фронт», — приказал он.

В городке Шенхольц он увидел «молодых, растерянных офицеров. Им приказали отлавливать и собирать рассеянные воинские части». Леса между Шенхольцем и Трампе кишели группами солдат, отдыхающих либо отступающих. Все заявляли, что не имеют никаких приказов и инструкций. В другом районе Хейнрици наткнулся на «взвод танковой разведки, отдыхающий рядом со своей техникой», и приказал разведчикам немедленно выдвинуться к Бизенталю и захватить этот важнейший перекресток.

Вокруг Эберсвальде царила такая неразбериха, что, как позже вспоминал Хейнрици, «никто не мог сказать мне, существует ли вообще фронт». Однако к полуночи он восстановил порядок в регионе и отдал новые приказы. Стало ясно, что его войска слишком малочисленны и плохо вооружены, а зачастую не имеют компетентных командиров, то есть фронт долго не сможет держаться. 3-я танковая армия фон Мантейфеля достигла на севере кое-каких успехов в обороне против Рокоссовского, однако и фон Мантейфель вскоре вынужден будет отступить.

В 12.30 Хейнрици позвонил Кребсу и доложил, что ситуацию почти невозможно контролировать. Подробнее всего он говорил о 56-м танковом корпусе, который, «несмотря на все контратаки, Советы теснят все дальше и дальше. Ситуация там вот-вот взорвется». Дважды в тот день Хейнрици разговаривал лично с Кребсом о быстро ухудшающемся положении 9-й армии, и каждый раз Кребс повторял решение фюрера: «Буссе должен держаться на Одере». Сейчас Хейнрици снова боролся за Буссе:

— Мне постоянно не давали распоряжаться 9-й армией. Сейчас, пока не поздно, я требую свободы действий. Я должен подчеркнуть, что оспариваю приказы фюрера не из упрямства или необоснованного пессимизма. Из моего послужного списка в России вы знаете, что я легко не сдаюсь. Однако, чтобы спасти от гибели 9-ю армию, жизненно важно действовать немедленно.

Согласно полученному приказу, группа армий должна удерживать нынешнюю линию фронта, и все имеющиеся в наличии войска должны быть стянуты, чтобы закрыть брешь между 9-й армией и Шернером. С глубоким сожалением я должен сказать, что выполнить этот приказ невозможно. Эта переброска просто не имеет шанса на успех.

Я требую одобрить мое предложение об отводе 9-й армии. Это в интересах самого фюрера. Собственно говоря, я должен лично пойти к фюреру и сказать: «Мой фюрер, поскольку этот приказ угрожает вашему благополучию, не имеет никаких шансов на успех и не может быть выполнен, я прошу вас освободить меня от командования и назначить кого-нибудь другого. Тогда я смогу сражаться с врагом в рядах фольксштурма и исполню свой долг».

Хейнрици честно раскрыл свои карты: он заявил вышестоящему офицеру, что скорее будет драться не солдатом, чем выполнит приказ, который может привести лишь к бесцельной гибели людей.

— Вы действительно хотите, чтобы я передал это фюреру? — спросил Кребс.

— Я этого требую. Свидетели тому мой начальник штаба и штабные офицеры.

Кребс перезвонил через некоторое время и сообщил, что 9-я должна удерживать свои позиции, и в то же время все доступные войска должны попытаться закрыть брешь между 9-й и Шернером на южном фланге, «дабы вновь образовать непрерывную линию фронта». Хейнрици понял, что 9-ю армию можно считать потерянной.

В три часа ночи в бункере фюрера началось военное совещание, во время которого Гитлер обвинил 4-ю армию — армию, сокрушенную Коневым в первый день его наступления, — во всех возникших с того дня проблемах. Более того, он обвинил 4-ю армию в предательстве. «Мой фюрер, — воскликнул шокированный генерал Детлефзен, — вы действительно верите, что командование совершило предательство?» Гитлер взглянул на Детлефзена «с сожалением, словно только дурак мог задать столь глупый вопрос», и заявил: «Причина всех наших неудач на востоке — предательство, и ничего, кроме предательства».

Когда Детлефзен собирался покинуть комнату, вошел глубоко озабоченный посол Вальтер Хевель, представитель фон Риббентропа из министерства иностранных дел.

— Мой фюрер, — сказал он, — есть ли для меня какие-либо приказы? — Воцарилось молчание, и Хевель снова заговорил: — Если мы хотим достичь каких-либо результатов на дипломатическом уровне, сейчас самое время.

Согласно утверждению Детлефзена, Гитлер «тихим и совершенно неизменившимся голосом» произнес:

— Политика. Я больше не имею никакого отношения к политике. Она вызывает у меня отвращение.

Затем Гитлер медленно, устало направился к двери, обернулся к Хевелю:

— Когда я умру, можете заниматься политикой сколько вам угодно.

— Я думаю, мы должны что-то предпринять сейчас. — Гитлер отвернулся, и Хевель повторил еще настойчивее: — Мой фюрер, время истекает.

Гитлер как будто и не слышал.

Ничего подобного берлинцы прежде не слышали. Этот звук не был похож ни на свист падающих бомб, ни на грохот зениток. Озадаченные покупатели, выстроившиеся в очереди перед универмагом «Карштадт» на Германплац, прислушались: тихие далекие причитания становились все громче и быстро переросли в страшный пронзительный крик. Люди замерли, словно загипнотизированные, но через мгновение очередь дрогнула и рассыпалась. Однако было слишком поздно. Первые достигшие города артиллерийские снаряды разорвались на площади. Ошметки человеческих тел швырнуло на заколоченные досками витрины. Мужчины и женщины лежали на земле, пронзительно крича и извиваясь в предсмертной агонии. Было ровно 11.30 утра субботы 21 апреля. Берлин превратился в передовую.

Везде рвались снаряды. Языки пламени лизали крыши по всему центру города. Рушились еле державшиеся после бомбежек здания. Горели перевернутые автомобили.

Снаряд попал в Бранденбургские ворота, и один карниз упал на мостовую. Снаряды распахали всю Унтер-ден-Линден; Королевский дворец, превратившийся в руины еще раньше, снова загорелся. Как и рейхстаг. Балочные фермы, поддерживавшие купол здания, обрушились ливнем из металлических глыб. Люди в панике бежали по Курфюрстендам, роняя портфели и свертки, отчаянно метались между подъездами. В конце улицы, выходящем к Тиргартену, снаряд попал точно в конюшню с верховыми лошадьми. Пронзительные крики животных смешались с воплями мужчин и женщин.

Вдруг лошади — с пылающими хвостами и гривами — вырвались из огненного ада и понеслись по Курфюрстендам. Один огневой вал за другим методично накрывали город. Макс Шнетцер, корреспондент швейцарской газеты «Дер Бунд», стоявший у Бранденбургских ворот, заметил, что в центре правительственной части Вильгельмштрассе снаряды приземлялись почти каждые пять секунд. Затем наступала пауза в полминуты или минуту, и снова начинали падать снаряды. Со своего наблюдательного поста журналист видел пламя пожаров, рвущихся в небо со стороны станции метро «Фридрихштрассе». «Поскольку дымная пелена рассеивала свет, казалось, что горят сами облака», — позже написал он.

Артобстрел был столь же интенсивен и в других районах города. В Вильмерсдорфе Ильзе Анц, ее мать и сестра почувствовали, как содрогается их дом. Девушки бросились на пол, их мать прижалась к дверному косяку, крича: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!» В Нойкельне Дора Янсен смотрела, как ее муж, майор вермахта, идет по подъездной дорожке к их лимузину. Ординарец распахнул дверцу, и вдруг «его разорвало на куски» снарядом. Когда пыль рассеялась, Дора увидела, что ее муж все еще стоит у машины, высоко подняв голову, но его лицо искажено болью. Когда фрау Янсен подбежала к мужу, то увидела, что «одна штанина его брюк пропитана кровью, кровь хлестала из сапога и растекалась по тротуару». Позже, когда его уносили на носилках, она обнаружила, что странное чувство борется в ней с тревогой за мужа. Одна мысль вертелась в ее голове: «Как прямо он стоял, несмотря на ранение. Настоящий офицер!»

Неподалеку находился еще один офицер, который никогда не верил, что русские смогут подойти так близко. Фанатичный бухгалтер люфтваффе, капитан Готтхард Карл, который до сих пор приветствовал свою семью нацистским салютом, испытывал все более глубокое отчаяние. Несмотря на приближение русских, внешнее великолепие Карла ничуть не поблекло, даже стало еще более очевидным. Хотя его жена Герда никогда не посмела бы сказать ему это, но муж в парадном мундире с золотыми запонками и рядами бессмысленных нашивок казался ей необыкновенно смешным. К тому же он никогда не выходил из дома без своего кольца-печатки — свастики, обрамленной бриллиантами. Правда, Готтхард Карл полностью сознавал, какой оборот принимают события.

Вернувшись в полдень домой из своего офиса в Темпельхофе, он поднял руку в обычном приветствии «Хайль Гитлер!» и проинструктировал жену: «Теперь, когда начались артиллерийские обстрелы, ты должна спуститься в подвал и не покидать его. Я хочу, чтобы ты сидела прямо напротив входа в подвал». Герда в изумлении подняла на него глаза; ей это место казалось самым опасным. Однако Готтхард проявил настойчивость: «Я слышал, что в других городах русские входили в подвалы с огнеметами и многих сжигали заживо. Я хочу, чтобы ты сидела прямо перед дверью, тогда тебя убьют сразу. Ты же не хочешь ждать своей очереди». Затем он молча сжал руки жены, отдал нацистский салют и вышел из квартиры. Ошеломленная Герда сделала, как он сказал. Сидя перед самым входом в убежище, намного впереди остальных соседей, она упорно молилась, пока над головой свирепствовали снаряды, и впервые за все время супружества она не молилась о Готтхарде. Днем, в то время, когда муж обычно приходил домой, Герда, несмотря на его приказ, отважилась подняться наверх. Дрожа от страха, она ждала, ждала, но Готтхард не вернулся, и больше она его никогда не видела.

Артиллерийский обстрел начался сразу после того, как закончилась воздушная бомбардировка. Последний, 363-й, рейд союзников на Берлин совершили в 9.25 утра части американской 8-й воздушной армии. Сорок четыре месяца американцы и британцы бомбили «Большой Б», как называли город американские летчики. Берлинцы грозили бомбардировщикам кулаками и скорбели о гибели друзей и родственников и о своих разрушенных домах. Однако их гнев, как и сами бомбы, был безличным, ибо был направлен на людей, которых они никогда не видели. Артиллерийский обстрел — совсем другое дело. Это совершал враг, стоявший у их порога, враг, с которым им вскоре предстояло встретиться.

Было и еще одно отличие. Берлинцы научились жить с авиабомбардировками и привыкли к почти точной регулярности авианалетов. Большинство берлинцев научились по свисту падающей бомбы приблизительно оценить, где она приземлится; многие так привыкли к налетам, что часто даже не искали убежище. Артиллерийский обстрел был опаснее. Снаряды падали неожиданно. Смертоносная шрапнель летела во все стороны, часто настигая цели во многих ярдах от места разрыва.

Пробираясь по изрытой воронками Потсдамер-плац, журналист Ханс Вулле-Вальберг видел вокруг мертвых и умирающих. Ему казалось, что некоторых убило взрывной волной, «разорвавшей их легкие». Ему вдруг пришло в голову, что берлинцам, прежде сплоченным перед общим врагом — бомбардировщиками, «теперь просто некогда заботиться о погибших и раненых. Все слишком заняты одним: спасением собственной шкуры».

Безжалостные артобстрелы не подчинялись никаким распорядкам. Они были бесцельными и непрерывными, и с каждым днем как будто все более интенсивными. Вой и скрежет минометов и «катюш» присоединялись к оглушающему грохоту.

Большинство берлинцев теперь почти не вылезали из подвалов, бомбоубежищ, бункеров и станций метро. Они потеряли чувство времени. Дни и ночи размывались страхом, смятением и смертью. Берлинцы, которые продолжали педантично вести дневники до 21 апреля, вдруг стали путать даты. Многие отмечали, что русские были в городе 21 или 22 апреля, когда Красная армия еще сражалась на окраинах. Ужас перед русскими часто усиливался чувством собственной вины.

Некоторые немцы хорошо знали, как немецкие солдаты вели себя на советской земле, знали и о зверствах, которые Третий рейх творил в концентрационных лагерях. В Берлине царил такой жуткий страх, какого не испытывал ни один город со времени разрушения Карфагена.

Эльфрида Вассерман и ее муж Эрих прятались в огромном бункере рядом с железнодорожным вокзалом Анхальтер. В 1943 году на русском фронте Эрих потерял ногу и теперь ходил на костылях. Он быстро признал в грохоте артиллерийский огонь и заставил жену срочно перебраться в бункер. Эльфрида собрала вещи в два чемодана и две большие сумки. Кроме собственной одежды, она натянула старые военные брюки Эриха, а поверх всего шерстяное пальто и шубу. Поскольку мужу, чтобы передвигаться на костылях, необходимы были обе руки, Эльфрида одну сумку закрепила на спине, другую — на груди. В одной сумке была еда: немного черствого хлеба и несколько банок мясных и овощных консервов. В одном из чемоданов лежал большой горшок с маслом.

Когда Вассерманы добрались до вокзала Анхальтер, его бункер уже был битком набит. Эльфрида в конце концов нашла местечко на одной из лестничных площадок. Над их головами горела единственная лампочка. В ее слабом свете можно было разглядеть людей, заполнивших каждый квадратный фут, каждую лестничную ступеньку. Условия в бункере были невообразимыми. На верхнем этаже лежали раненые, и их стоны и крики не утихали ни днем, ни ночью. Туалетами нельзя было пользоваться, так как не было воды; повсюду валялись экскременты. От вони сначала тошнило, но вскоре Эльфрида и Эрих уже ее не замечали. Они проводили часы в состоянии полнейшей апатии, почти не разговаривали и понятия не имели, что происходит снаружи. Только одно отвлекало их от собственных мыслей: постоянный детский плач. У многих родителей закончились продукты и молоко. Эльфрида видела, как «с верхнего этажа вынесли трех малышей, умерших от истощения». Рядом с Эльфридой сидела молодая женщина с трехмесячным младенцем, и как-то Эльфрида заметила, что младенца у женщины на руках уже нет. Он лежал на бетонном полу рядом с матерью, мертвый, а мать словно оцепенела. Как и Эльфрида. Она вспоминает, «что просто увидела мертвого ребенка, но не огорчилась».

На Потсдамерштрассе был разрушен снарядами департамент по туризму. В сорока четырех комнатах подземного убежища разместилось более двух тысяч человек, и Маргарет Промайст, старшая по убежищу, не имела ни минуты покоя. Кроме гражданских, сюда недавно перевели два батальона фольксштурма, поскольку, как объяснили Маргарет, «русские приближаются». Замотанная, изможденная, Маргарет благодарила судьбу за недавний телефонный звонок: ее близкая подруга вызвалась принести ей немного еды. Пока она сновала по убежищу, с улицы принесли сорок четырех раненых, и Маргарет поспешила к ним. Одной из них уже ничем нельзя было помочь, и Маргарет тихонько сидела рядом с телом приятельницы, которая принесла ей еду, и «завидовала ее тихой и мирной улыбке. Ее, по крайней мере, миновал наш «крестный путь».

Пока большинство берлинцев на период сражения забивалось под землю, аптекарь Ганс Миде, уполномоченный по гражданской обороне от общественного убежища на Бисмаркштрассе, 61 в Шарлоттенбурге, патрулировал свой район. Снаряды взрывались вокруг него, а он со злобой смотрел на плакат, красовавшийся на стене здания напротив, на гигантские печатные буквы: «ЧАС ПЕРЕД ВОСХОДОМ СОЛНЦА — САМЫЙ ТЕМНЫЙ».

Доктору Рудольфу Хюкелю восход солнца казался очень далеким. Уже несколько недель выдающийся патолог был источником глубочайшего беспокойства для своей жены Аннемарии. Она верила, что ему грозит нервный срыв. Совсем недавно муж показывал ей капсулу с цианидом, смертельное воздействие которой он улучшил, добавив уксусной кислоты. Муж сказал, что, если положение в Берлине ухудшится, они совершат самоубийство. С тех пор на глазах фрау Хюкель кошмары войны и гнев на Гитлера довели ее мужа до последнего предела. Доктор несколько часов подряд вслушивался в вой снарядов, затем встал, подбежал к открытому окну и выкрикнул во всю мочь своих легких: «Der Kerl muss umgebracht werden!»[53]

Гитлер ткнул пальцем в карту и закричал: «Штейнер! Штейнер! Штейнер!» Фюрер нашел решение. Генерал СС Феликс Штейнер и его войска должны немедленно пойти в атаку со своих позиций в Эберсвальде на фланге 3-й танковой армии фон Мантейфеля, затем повернуть на юг и остановить наступление русских на Берлин. Атака Штейнера закроет брешь там, где русские прорвали северный фланг фронта 9-й армии Буссе. На карте Гитлера эта мера казалась блестящим выходом из сложившейся ситуации.

Войска Жукова сейчас казались наконечником стрелы с основанием на Одере и острым концом, упиравшимся в Берлин. Вдоль северного фланга Жукова стоял маленький флажок с надписью «Группа Штейнера». Гитлер опять почувствовал уверенность. Атака Штейнера восстановит контакт между 3-й и 9-й армиями.

В плане фюрера была лишь одна ошибка. У Штейнера практически не было солдат. Еще раньше Хейнрици решил подчинить Штейнеру ту часть 9-й армии, которую русские оттеснили к северу. К несчастью, хаос на фронте и нехватка времени не позволили собрать достаточно войск, чтобы группа Штейнера стала боеспособной. В реальности не было никакой группы Штейнера. Осталось лишь название и маленький флажок на карте Гитлера.

Гитлер уже звонил Штейнеру. «Насколько я помню, — вспоминал Штейнер, — тот звонок раздался между 8.30 и 9.00 часами вечера. Вот точные слова Гитлера: «Штейнер, вы знаете, что у рейхсмаршала (Геринга) в Каринхалле есть своя личная армия? Немедленно ее распустите и пошлите в бой». Пока я пытался сообразить, что фюрер имеет в виду, он продолжал: «Каждый человек между Берлином и Балтийским морем вплоть до Штеттина и Гамбурга должен быть брошен в наступление, о котором я дал приказ». Когда я возразил, что мои войска совершенно неопытные, и попросил уточнить, где должна состояться эта атака, фюрер мне не ответил. Он просто повесил трубку. Я понятия не имел, куда, когда и с кем я должен наступать».

Штейнер позвонил Кребсу, объяснил ситуацию и сообщил шефу ОКХ, что у него нет войск. «Как раз когда я объяснял Кребсу, что мои войска совершенно не имеют боевого опыта и у нас нет тяжелого вооружения, к нашему разговору подключился Гитлер и прочитал мне длинную лекцию, которую заключил словами: «Вот увидите, Штейнер, вот увидите. У ворот Берлина русских ждет самое страшное поражение». Я сказал ему, что считаю положение Берлина безнадежным, но он мои слова проигнорировал».

Вскоре Штейнер получил официальный приказ наступать. Последний абзац гласил: «Строжайше запрещается отступать на запад. Офицеры, не подчиняющиеся безоговорочно этому приказу, должны быть арестованы и расстреляны на месте. Вы, Штейнер, головой отвечаете за выполнение этого приказа. Судьба столицы рейха зависит от успеха возложенной на вас миссии. Адольф Гитлер».

После разговора со Штейнером Гитлер вызвал начальника штаба люфтваффе генерала Коллера. «Весь личный состав военно-воздушных сил, находящийся в северной зоне, немедленно передать в распоряжение Штейнера, — сказал Гитлер, повышая голос и доводя себя до исступленного крика. — Любой командир, который не пожелает расстаться со своими людьми, заплатит собственной жизнью, и не позднее чем через пять часов. Обязательно передайте им это. Вы сами отвечаете головой за каждого человека!»

Коллер был ошеломлен: о группе Штейнера он слышал впервые. Придя в себя, он позвонил генералу Детлефзену в ОКХ и спросил: «Где Штейнер? Куда посылать войска?» Детлефзен не знал, но пообещал безотлагательно выяснить.

В те отчаянные дни один Хейнрици ничего не знал о новом плане, а когда он о нем услышал, то сразу же позвонил Кребсу. «У Штейнера не хватит сил для такого наступления, — сердито сказал Хейнрици. — Я не признаю этот приказ и настаиваю на отводе 9-й армии. В противном случае, Кребс, мы потеряем единственные войска, которые еще в состоянии защищать Гитлера и Берлин. Имейте в виду, что, если мое окончательное решение не будет одобрено, я требую освободить меня от занимаемого поста».

Затем Хейнрици спросил, нельзя ли встретиться с Гитлером, чтобы обсудить ситуацию. Кребс невозмутимо отверг эту идею: «Невозможно. У фюрера слишком много работы».

Хейнрици для памяти записал результат этого разговора в своем военном дневнике: «Мой призыв к вышестоящим офицерам не забывать об их ответственности перед войсками был отвергнут. Вся ответственность лежит на фюрере, ответили мне».

Жизнь группы армий «Висла» висела на волоске. Хейнрици знал, что сможет продержаться еще лишь несколько дней, и понимал, что и его карьере приходит конец. Генерал сознавал, что его непреклонное упорство в вопросе о том, как вести это последнее сражение, Кребс считает худшим видом пораженчества. Ночью 21 апреля Хейнрици получил приказ освободить генерала Эберхарда Кинцеля от обязанностей начальника штаба «Вислы». Заменить Кинцеля должен был генерал-майор Тило фон Трота, один из самых ярых приверженцев Гитлера. Хейнрици полагал, что Кребс назначает фон Трота на этот пост намеренно, чтобы влиять на его решения, — бесполезная мера. «Я знаю этого фон Трота, — сказал Хейнрици полковнику Айсману.

— Быть может, он и умен, но он приукрашивает факты и безосновательно оптимистичен. Он витает в облаках», — едко закончил генерал, решив, что, когда фон Трота явится, он совершенно его изолирует и будет вести дела лишь с Айсманом.

Опасное поведение с любимчиком Гитлера, но Хейнрици это сейчас не тревожило.

Перед рассветом 22 апреля Хейнрици получил еще одно известие. Позвонил командующий обороной Берлина генерал Рейман и сказал: «Меня сместили». События, развернувшиеся вслед за смещением Реймана, казались фарсом. Преемником стал функционер нацистской партии, некий полковник Кэтер, человечек настолько малозаметный, что его имя осталось истории неизвестным. Кэтер, которого тут же произвели в генерал-майоры, минуя следующее звание бригадного генерала, остаток дня названивал друзьям, восхищенно рассказывая о назначении. Правда, к ночи Кэтер, смещенный с высокого поста, уже снова был полковником: сам Гитлер решил временно принять на себя командование обороной Берлина.

Тем временем на человека, чье будущее было наиболее тесно связано с последними днями города, надвигалась беда.

Генерал Карл Вейдлинг совершенно лишился связи со всеми штабами, включая и штаб своего непосредственного командира, генерала Буссе. 56-й танковый корпус Вейдлинга был так потрепан и так часто попадал в окружение 1-й гвардейской танковой армии генерала Катукова, что потерял всяческие контакты с остальными войсками. Витали слухи, что Вейдлинг отступил преднамеренно, а у Вейдлинга не было возможности это опровергнуть. Долетели эти слухи и до Гитлера, и до Буссе.

Выждав двадцать четыре часа и не получив никаких новых известий, оба издали приказы немедленно арестовать и казнить Вейдлинга.

Когда на окраинах Бернау рассеялся дым, капитан Сергей Голбов увидел первых немцев, выходящих из укрытий и сдающихся в плен. Бой здесь был кровавым. Войскам Чуйкова понадобилось почти полдня, чтобы продвинуться на пять миль в этом секторе — в 14 милях северо-восточнее Берлина. Часть города была объята пламенем, однако танки пробивали себе дорогу на юго-запад к берлинским районам Панкову и Вейсензе. Сидя на недавно конфискованном мотоцикле, Голбов наблюдал за пленными. Жалкое зрелище, думал он, усталые, понурые, мрачные. Голбов огляделся и вдруг заметил жуткий контраст между деяниями человека и природы: оказывается, зацвели фруктовые деревья. «Цветы были похожи на снежки, и каждый садик утопал в весенних цветах, а по этим цветам ползли огромные черные боевые машины!»

Голбов вынул из карман сложенный номер «Красной звезды», аккуратно оторвал полоску, высыпал на нее табак и скрутил сигарету. Все пользовались бумагой «Красной звезды»: она была тоньше и вроде бы курилась лучше, чем «Правда» или «Известия». И, только раскурив сигарету, Сергей заметил немецкого майора, ковыляющего к нему по дороге.

— Не трогайте мою жену! — кричал немец по-польски. — Не трогайте мою жену!

Голбов изумленно смотрел на обезумевшего офицера. Когда немец приблизился, Голбов слез с мотоцикла и направился навстречу. С рук майора струилась кровь. Немец поднял окровавленные руки, и Голбов увидел перерезанные вены.

— Я умираю, — выдохнул мужчина. — Я убил себя. Смотрите! — Он протянул окровавленные руки к Голбову. — Теперь вы оставите мою жену в покое?

Голбов вытаращил глаза:

— Идиот. Мне что, делать больше нечего? Только и заботиться о твоей жене?

Он вызвал медиков и сжал запястья немца, чтобы пока остановить кровь. Может, уже и поздно, думал Голбов, когда санитары уводили майора.

— Не трогайте мою жену! — продолжал вопить немец. — Не трогайте мою жену!

Голбов прислонился к мотоциклу и снова раскурил сигарету. Геббельс хорошо поработал. «Они что, считают нас монстрами?»

Бруно Царцики стоял посреди улицы, не замечая льющихся по щекам слез, и смотрел, как мимо идут освободители, которых он так долго ждал. Коммунистический вожак района Ноейнхаген-Хоппергартен, что в 12 милях к востоку от Берлина, ликовал, так как теперь все видели то, о чем он знал всегда: измышления Геббельса о Советах — наглая, злобная ложь. Солдаты Красной армии, аккуратные и подтянутые, быстро прошли через Нойенхаген и направились на запад к берлинским районам Вейсензе и Лихтенбергу. В городе практически не было уличных боев. Большинство местных нацистов выехали еще 15 апреля. Тогда Бруно сказал майору Отто Шнейдеру: «Когда я увижу первых русских, то встречу их с белым флагом. Сражение бесполезно».

Майор согласился. Только один человек затеял бой: фанатик Герман Шустер, начальник партийного отдела социального обеспечения. Он забаррикадировался в своем доме и открыл огонь по передовым частям разведки. Это было одностороннее сражение. Русские умело уничтожили Шустера ручными гранатами вместе с домом.

Бруно и остальные члены его коммунистической ячейки сожгли повязки фольксштурма и встретили русские войска белым флагом. Никогда прежде Бруно не чувствовал себя таким счастливым. Он рассказал русским все, что знал, и сообщил, что он и его друзья — антифашисты и всегда были антифашистами. Приход солдат Жукова сотворил чудо для Бруно, чудо, которого он ждал много недель: его язва зарубцевалась. Впервые он мог есть без тошноты и боли. Излечение было недолгим. Детальный план будущего социалистического управления городом, который Бруно самоуверенно предложил победителям, был отвергнут. Какой-то русский чиновник выслушал его и ответил одним словом: «Нет». В тот день, через три месяца после того, как Бруно Царцики с гордостью и восхищением смотрел за маршем своих идолов, язва, причиной которой он считал фашистов, вернулась, еще более злая, чем прежде.

В тюрьме Лехртерштрассе осужденный капрал Герберт Косни не знал, сколько еще фортуна будет благоволить ему. Смертный приговор, вынесенный ему гражданскими властями, все еще не был подтвержден военным судом. Каждый прожитый день был для обреченного Герберта подарком судьбы. 20 апреля Герберту сказали, что военный трибунал рассмотрит его дело на следующий день. Герберт не сомневался в том, каким будет вердикт, и понимал, что его могут казнить немедленно. Однако на следующее утро, когда его под охраной привезли на суд в Плецензе, здание суда оказалось пустым: все укрылись в бомбоубежищах. Хотя неожиданная русская бомбардировка спасла Герберта, это была лишь краткая передышка. Косни сказали, что суд состоится в понедельник, двадцать третьего. Русские были для Герберта последней надеждой: если они до понедельника не возьмут тюрьму, он точно умрет.

Из-за артобстрела заключенных переместили в подвалы. Герберт заметил, что охранники вдруг стали дружелюбными. Поползли слухи, что некоторых заключенных уже освободили, а других могут выпустить через несколько часов. Герберт был уверен, что его задержат, но надеялся, что отпустят его брата Курта. Курт тоже слышал последние новости, но он знал то, чего не знал Герберт, — что эти слухи по меньшей мере отчасти соответствуют истине. Уборкой и другими грязными работами в тюрьме занимались члены секты «Свидетели Иеговы», осужденные за отказ от воинской повинности по религиозным убеждениям. Некоторым из них выдали пропуска на выход из тюрьмы. Курт заметил, что один из сектантов не очень терпится покинуть тюрьму: сидит за столом в подвале и тщательно подъедает последние куски со своей жестяной тарелки. «Почему ты не уходишь с остальными?» — спросил Курт. Мужчина объяснил очень просто: «Мой дом в Рейнланде за позициями западных союзников. Туда не добраться. Пересижу здесь, пока все не закончится». Курт взглянул на пропуск. Если сектант не собирается им воспользоваться, то у него есть на примете тот, кому пропуск сгодится. Пока заключенный жевал, Курт, отвлекая его разговором, придвигался все ближе к желтому листку бумаги, олицетворявшему свободу. Еще несколько секунд дружелюбной болтовни, и Курт незаметно сунул листок в карман, а потом ушел.

Он быстро нашел Герберта и предложил ему бесценный пропуск. К его удивлению, Герберт отказался, объяснив, что он приговорен к смерти и гестапо в любом случае его схватит. Курта же всего лишь подозревали в связи с коммунистами и не предъявили никаких обвинений.

— У тебя больше шансов, — сказал Герберт брату. — Иди ты. — Затем он добавил с фальшивым энтузиазмом: — В любом случае мы все можем выйти завтра. Почему бы тебе не быть первым?

Вскоре со скатанным одеялом через плечо Курт Косни вошел в помещение охранников на главном этаже и присоединился к очереди «Свидетелей Иеговы». Один из охранников, сержант СС Бате, который знал Курта в лицо, посмотрел на него в упор. Курт с ужасом представил, как его хватают и швыряют обратно в подвал, однако Бате отвернулся. «Следующий», — выкликнул второй охранник, сидевший за столом. Курт предъявил пропуск. Пять минут спустя с официально проштампованным документом об освобождении Курт Косни стоял на улице перед тюрьмой. Он был свободным человеком. Улица простреливалась и «воздух загустел от шрапнели», но Курт Косни этого не замечал. Он «опьянел от счастья, словно выпил двадцать порций виски».

Русские вошли в Цоссен. 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко захватила штабы ОКХ и ОКБ в целости и сохранности вместе с горсткой инженеров, солдат и техников. Больше никого там не было. Усталые, в копоти, моргая от изумления и яркого света, танкисты Рыбалко бродили по подземным галереям, жилым помещениям и кабинетам, находя повсюду свидетельства поспешного бегства. Майор Борис Полевой, политработник, прикрепленный к штабу Конева, видел горы карт и документов на полах. В одной из комнат на письменном столе лежал халат; рядом кожаная папка с семейными фотографиями.

«Коммутатор 500», огромный узел связи, не был разрушен. Мужчины стояли на пороге и смотрели на мигающие на консолях огоньки. Ни одного оператора. Большие таблички, прикрепленные к пультам, предупреждали на русском: «Солдаты! Не ломайте это оборудование. Оно пригодится Красной армии!» Полевой и другие офицеры подумали, что убегавшие немецкие работники «оставили эти предупрежденя, чтобы спасти свои шеи».

Захваченный на командном центре Ганс Белтов, главный инженер комплекса электросистем, сейчас водил русских по узлу связи «Коммутатор 500». Белтов объяснил через русских переводчиц, что один оператор оставался до самого захвата штаба, и прокрутил магнитофоную запись последних переговоров. В те последние минуты, пока Цоссен еще оставался в руках немцев, вызовы поступали со всех концов быстро съеживающегося рейха.

— У меня срочное донесение для Осло, — прозвучали немецкие слова.

— Простите, — сказал оператор Цоссена, — но мы не соединяем. Я здесь последний.

— Боже мой, что происходит?.. Другой голос:

— Внимание, внимание. У меня срочное сообщение…

— Мы не принимаем никаких сообщений.

— Есть связь с Прагой? Как дела в Берлине?

— Иван у самого порога. Я отключаюсь.

Цоссен пал. Кроме этой короткой экскурсии, армии Конева там практически не задержались. Одно передовое подразделение направилось в Потсдам; другое уже форсировало Нуте-канал и подходило к Лихтенраде, южной окраине Темпельхофа. Остальные танкисты пробивались к Тельтову и вели бой к югу от Тельтов-канала. За каналом расстилались Целендорф и Штеглиц.

К ночи 22 апреля армии Конева прорвали южные линии обороны Берлина и обогнали Жукова более чем на сутки.

В три часа ночи в бункере фюрера началось обычное совещание. За двенадцать лет существования Третьего рейха не было еще такого дня, как этот: отсутствовали привычные вспышки оптимизма. Одерский фронт разваливался, а 9-я армия практически была окружена. Самая мощная ее часть — 56-й танковый корпус куда-то пропал, и его никак не могли найти.[54]

Штейнер не мог наступать. Кольцо вокруг Берлина почти сомкнулось. Командующих меняли почти каждый час. Рейх бился в предсмертных конвульсиях, а человек, который довел до этого, уже почти сдался.

Гитлер обрушил дикий, неконтролируемый поток оскорблений на генералов, советников, войска и немецкий народ, который он и привел к катастрофе. Конец наступил, быстро и бессвязно говорил Гитлер; все рушится; продолжать бесполезно; он решил покинуть Берлин; он собирается лично возглавить оборону города… а в последний момент он застрелится. Генерал Кребс и представитель люфтваффе генерал Экхардт Кристиан были объяты ужасом. Им обоим казалось, что у Гитлера нервный срыв. Один Йодль сохранял спокойствие, поскольку Гитлер все это говорил ему сорок восемь часов назад.

Все присутствующие пытались убедить и почти убедили фюрера, что еще не все потеряно. Он должен оставаться во главе рейха, говорили они, он должен покинуть Берлин, поскольку из столицы контролировать ситуацию уже невозможно. Их ужас можно было понять: человек, который не давал развалиться их миру, сейчас жестоко отвергал их. Гитлер наконец сказал, что останется в Берлине, а остальные могут убираться куда хотят. Все стояли как громом пораженные. Чтобы усилить эффект своего заявления, Гитлер сказал, что желает публично объявить, что он находится в Берлине, немедленно продиктует радиообращение. Остальные пытались убедить его повременить. Им требовалось время хотя бы до завтра, чтобы офицеры и адъютанты, находившиеся в бункере, могли связаться со своими коллегами за городом и обеспечить дополнительное давление на фюрера. Гиммлер, Дениц и даже Геринг звонили по телефону и умоляли передумать. Гитлер не уступал.

Йодля вызвали к телефону, и, пока он отсутствовал, Кейтель, надеясь уговорить Гитлера, попросил личной аудиенции. Конференц-зал освободили. Согласно отчету Кейтеля, он сказал Гитлеру, что видит два выхода из сложившейся ситуации: «предложить капитуляцию до того, как Берлин превратился в поле боя, или обеспечить вылет Гитлера в Берхтесгаден и начать переговоры оттуда. Гитлер не стал дальше слушать. Он прервал меня и сказал, что уже принял решение и не покинет Берлин, что будет защищать город до конца. Или он выиграет битву за столицу рейха, или погибнет символом рейха».

Кейтель счел это решение безумием и продолжал настаивать на том, чтобы Гитлер улетел в Берхтесгаден той же ночью. Гитлер не желал даже слушать об этом. Он вызвал Йодля и в частной беседе с обоими офицерами «отдал приказ вылететь в Берхтесгаден и принять бразды правления вместе с Герингом, заместителем Гитлера». Кейтель запротестовал: «За семь лет я ни разу не отказался выполнить ваш приказ, однако этот я выполнять не стану. Вы не можете бросить вермахт в беде». Гитлер ответил: «Я остаюсь. Это не обсуждается». Тогда Йодль предложил отвести армию Венка с позиций на Эльбе к Берлину.[55]

Кейтель объявил, что немедленно едет на Западный фронт повидать Венка, освободить его от всех предыдущих приказов и отдать ему распоряжение передислоцироваться к Берлину и соединиться с 9-й армией. Наконец-то Гитлер услышал предложение, которое мог одобрить. Кейтелю показалось, что его слова «принесли Гитлеру некоторое облегчение в той абсолютно ужасной ситуации». Вскоре он отправился в штаб Венка.

Некоторые офицеры, не присутствовавшие на том совещании, такие, как начальник штаба люфтваффе генерал Карл Коллер, были так потрясены известием о резком упадке сил Гитлера, что даже отказывались верить своим собственным представителям. Коллер устремился в Крампниц в пяти милях к северо-востоку от Потсдама, где сейчас располагался штаб Йодля. Йодль подтвердил, что информация Коллера верна, что Гитлер действительно признал ситуацию безнадежной и решил в последний момент совершить самоубийство.

— Гитлер также сказал, что не может принять участие в сражении по состоянию здоровья и из-за угрозы попасть раненым в руки врага, — продолжал Йодль. — Мы пытались разубедить его, но он объявил, что у него больше нет сил и он передает власть рейхсмаршалу. А когда мы предположили, что войска не станут сражаться за Геринга, фюрер заметил: «О чем вы говорите? Что значит сражаться? Сколько еще сражений осталось? Войска больше не сражаются, противотанковые заграждения в Берлине открыты, никто их больше не защищает. А когда дойдет до переговоров, рейхсмаршал будет полезнее меня».

Обитатели бункера фюрера уже поняли, что Гитлер говорил серьезно. Он часами разбирал документы, которые затем выносились во двор и сжигались. Затем он послал за Геббельсом, фрау Геббельс и их детьми, которые должны были оставаться с ним в бункере до последнего момента. Как знал доктор Вернер Науман, помощник Геббельса, единственным приличным поведением в момент катастрофы его шеф считал «пасть в бою или совершить самоубийство». Магда Геббельс, жена рейхсминистра, придерживалась того же мнения. Услышав о предстоящем переезде Геббельса в канцелярию, Науман понял, что «все они умрут вместе».

Геббельс презирал «предателей и недостойных» не меньше Гитлера. За день до вспышки гнева фюрера он собрал персонал министерства пропаганды и сказал: «Немецкий народ потерпел крах. На востоке бегут, на западе встречают врага белыми флагами. Немецкий народ сам выбрал свою судьбу. Я никого не принуждал к сотрудничеству. Почему вы работали со мной? Теперь вам перережут ваши тощие шейки! Но поверьте мне, когда мы уйдем, земля вздрогнет».

По критериям Гитлера, единственными лояльными немцами оставались те, кто планировал самоубийство. В тот самый вечер отряды эсэсовцев обыскивали дома в поисках дезертиров. Наказание было быстрым. На соседней Александерплац шестнадцатилетняя Ева Кноблаух, беженка, недавно попавшая в Берлин, видела на фонарном столбе труп юного рядового верхмахта. К ногам мертвеца была привязана белая карточка: «Предатель. Я предал свой народ».

Весь этот решающий день Хейнрици ждал новостей. Он предчувствовал, что Гитлер позволит 9-й армии отступить. Войска Буссе, окруженные и отрезанные от соседей на флангах, были близки к полному уничтожению. Однако Кребс продолжал настаивать на том, чтобы они не покидали свои позиции. Он пошел еще дальше: предложил некоторым подразделениям 9-й армии пробиваться на юг для соединения с армией фельдмаршала Шернера. Сам Буссе осложнял свое положение. Хейнрици пытался заставить его отступить без приказа, а Буссе отказывался даже думать об этом без особого приказа фюрера.

В 11 утра 22 апреля Хейнрици предостерег Кребса: к сумеркам 9-ю армию расколют на несколько частей. Кребс уверенно заявил, что фельдмаршал Шернер исправит ситуацию, начав наступление на север, чтобы соединиться с Буссе. Хейнрици так не думал. «Для подготовки наступления Шернеру понадобится несколько дней, — сказал он Кребсу. — К тому времени от 9-й армии уже ничего не останется». Час за часом ситуация становилась все безнадежнее, и Хейнрици неоднократно убеждал Кребса что-нибудь предпринять. «Вы говорите, что я должен сделать все возможное и невозможное, чтобы не допустить позора окружения фюрера в Берлине, и в то же время закрываете моим войскам путь к отступлению, — бушевал генерал. — Против моей воли, несмотря на просьбу освободить меня от моих обязанностей, мне не позволяют вывести единственные войска, которые можно использовать для защиты фюрера и Берлина». Штаб фюрера не только создавал сложности Буссе, он еще требовал, чтобы 3-я армия фон Мантейфеля отбросила армии Рокоссовского за Одер — приказ столь невыполнимый, что Хейнрици едва не задохнулся от ярости, получив его.

Через десять минут после полудня Хейнрици снова предупредил Кребса: «Я убежден в том, что наступил последний момент, когда еще можно отвести 9-ю армию». Через два часа он позвонил снова, но Кребс уже выехал на совещание к фюреру. Генералу Детлефзену Хейнрици сказал: «Мы должны принять решение». Без десяти три Кребс позвонил Хейнрици сам и сообщил, что фюрер согласился сдать Франкфурт и передислоцировать некоторые части 9-й армии на северный фланг внешнего обвода. Хейнрици только фыркнул. Это была полумера, и вряд ли она сможет улучшить ситуацию. Он не стал напоминать Кребсу, что город упорно защищал Билер, человек, которого Гитлер назвал «не Гнейзенау». Теперь Бил еру будет трудно оторваться от противника. В любом случае приказ пришел слишком поздно. 9-я армия окружена.

Почти два часа спустя Кребс позвонил снова. На этот раз он сообщил Хейнрици, что на совещании у фюрера было принято решение отвести 12-ю армию генерала Венка с Западного фронта, чтобы начать наступление на восток на помощь Берлину. «Я удивлен, — сухо заметил Хейнрици. — Они будут очень кстати». Однако 9-я армия до сих пор не получила приказ отступить. Хотя войска Буссе находились в окружении, Хейнрици верил, что им хватит сил для продвижения на запад. А еще Кребс кое-что сообщил ему о Венке, и эти новости открывали совершенно новые возможности. Как сказал позже Хейнрици: «Эти новости дали надежду на то, что 9-ю армию еще можно спасти». Генерал позвонил Буссе: «Кребс только что сказал мне, что армии Венка приказано повернуть в вашем направлении. Ваша самая боеспособная дивизия должна прорвать русское кольцо и направиться на запад навстречу Венку». Буссе возразил, что таким образом лишь ослабит свои позиции, но у Хейнрици лопнуло терпение и он решительно закончил спор: «Итак, приказ для 9-й армии: отведите одну самую сильную вашу дивизию и направьте ее на соединение с Венком».

Ночное небо отсвечивало пламенем пожаров, полыхавших во всех районах города, артобстрел не прерывался ни на минуту, однако в подвале Лехртерштрасской тюрьмы царило ликование. Днем освободили двадцать одного человека, позже некоторым из оставшихся узников вернули их ценности. Охранники утверждали, что начальство приказало ускорить процесс освобождения, и заключенные верили, что в любой момент их могут выпустить на волю. Некоторые полагали, что будут дома еще до утра. Даже Герберт Косни думал, что избежал казни. В подвал спустился один из охранников со списком в руке и начал зачитывать фамилии. Люди напряженно слушали. Вызвали одного коммуниста, одного русского военнопленного и нескольких человек, которых, как знал Косни, подозревали в заговоре против Гитлера в 1944 году. Охранник продолжал выкликать фамилии: «…Мунзингер… Эозинов… Косни… Молль…» Вдруг до Герберта дошло, что вызвали и его, и его захлестнула надежда.

Его и еще пятнадцать человек гуськом вывели из подвала. Затем охранник пересчитал их и отвел к кабинету начальника охраны. Они ждали перед дверью, пока их одного за другим вызывали в кабинет. Когда наступила очередь Косни, он увидел в кабинете шестерых абсолютно пьяных эсэсовцев. Один из эсэсовцев нашел в списке его имя и выдал личные вещи, отобранные во время ареста. Их было ничтожно мало: армейская чековая книжка, карандаш и зажигалка. Герберт расписался за свои вещи в бланке, где говорилось о его освобождении. Один из эсэсовцев сказал: «Ну, скоро ты увидишься с женой». Всем велели вернуться в подвал и собрать вещи. Косни едва верил в свою удачу. Он быстро собрался, тщательно сложил выходной костюм, который жена подарила ему на четвертую годовщину свадьбы. Закончив сборы, он стал помогать своему приятелю Хаусхоферу. У того оказалось немного еды, включая бутылку вина и буханку хлеба из непросеянной ржаной муки. Буханка не влезала в рюкзак, поэтому Хаусхофер отдал ее Косни. Ждать пришлось долго. Почти через полтора часа шестнадцать человек выстроили парами и вывели в неосвещенный вестибюль. Вдруг дверь за ними захлопнулась, и они оказались в кромешной тьме, но почти сразу же вспыхнул электрический фонарик. Когда глаза Герберта привыкли к полумраку, он понял, что фонарик висит на поясе офицера СС. Это был подполковник в каске и с пистолетом. «Вас переводят, — сообщил он. — При малейшей попытке побега вы будете расстреляны. Вещи сложите в грузовик и пешком пойдете на железнодорожный вокзал Потсдама».

Надежды Косни были разбиты. На мгновение он подумал, не метнуться ли в одну из ближайших камер. Он не сомневался, что русские будут здесь через несколько часов, но тут же понял, что по всему периметру помещения стоят эсэсовцы с автоматами. Заключенных вывели из тюрьмы и погнали в сторону Инвалиденштрассе. Шел дождь; Герберт поднял воротник куртки и покрепче затянул на шее полотенце, которым пользовался вместо шарфа. Вскоре заключенных остановили и обыскали и снова забрали все личные вещи, которые вернули ранее. Колонна снова отправилась в путь, рядом с каждым заключенным шел эсэсовец с автоматом за спиной и пистолетом в руке. Когда дошли до Инвалиденштрассе, сержант СС предложил пройти напрямик через разбомбленное здание выставки. Пробираясь по строительному мусору, они вошли в руины огромного здания с торчащими, как скелеты, бетонными колоннами.

Вдруг каждого заключенного схватил за шиворот находившийся рядом охранник. Часть пленников потащили влево, часть — вправо. Их подвели к стене и расставили на расстоянии шести-семи футов друг от друга, и тогда они поняли, что их ждет. Некоторые начали умолять сохранить им жизнь. Человек рядом с Косни закричал: «Сохраните мне жизнь! Я ничего не сделал». В этот момент Герберт почувствовал прикосновение холодного дула пистолета к загривку. Когда сержант скомандовал «Огонь!», Герберт чуть повернул голову. Эсэсовцы выстрелили вразнобой. Косни почувствовал резкий удар, упал на землю и затаился. Подполковник направился вдоль шеренги упавших людей, стреляя в голову каждому. Дойдя до Герберта, он произнес: «Этой свинье достаточно… Пошли, парни. Надо спешить. У нас сегодня еще много работы». Косни не знал, сколько пролежал неподвижно. Через некоторое время он очень осторожно коснулся рукой шеи, потом щеки. Кровь текла ручьем, но в то мгновение, повернув голову, он спас себе жизнь, однако не чувствовал ни правой руки, ни ноги. Он медленно пополз через развалины до Инвалиденштрассе, там встал, но обнаружил, что не может идти. Покрепче затянув полотенцем рану на шее, он медленно, с трудом преодолевая боль, потащился к больнице «Шарите». Несколько раз Герберт падал, один раз его остановила группа подростков из гитлерюгенда и потребовала документы, но, увидев, что он тяжело ранен, его пропустили.

Он снял башмаки, потому что «они казались слишком тяжелыми». Потом он попал под сильный артиллерийский огонь. Сколько он шел почти в бессознательном состоянии, он так никогда и не вспомнит, но наконец он добрался до своего дома за Францискиштрассе. Затем в последнем усилии Герберт Косни, единственный живой свидетель бойни в Лехртерштрасской тюрьме, заколотил в свою дверь. Хедвиг, его жена, открыла дверь и не узнала человека, стоявшего на пороге. Его лицо и куртка были залиты кровью. «Кто вы?» — в ужасе спросила она. И перед тем как потерять сознание, Косни прошептал: «Я Герберт».[56]

В час ночи 23 апреля в штабе командующего 12-й армией генерала Вальтера Венка, расположившемся в Визенбургском лесу, затрезвонил телефон. Самый молодой генерал вермахта, не сняв мундира, дремал в кресле. Его командный пост, «Старый ад», в 35 милях к востоку от Магдебурга, раньше был домом егеря. Венк сам снял трубку. Один из его командиров доложил, что фельдмаршал Вильгельм Кейтель только что пересек позиции и направляется в штаб. Венк вызвал своего начальника штаба, полковника Гюнтера Рейхгельма. «К нам едет гость, — сказал он. — Кейтель». Венк всегда сильно недолюбливал начальника гитлеровского штаба, и Кейтель был последним человеком в мире, с которым он хотел бы сейчас разговаривать.

В последние несколько недель Венк видел больше горя, лишений и страданий, чем за всю свою боевую жизнь. По мере того как сжимались границы Германии, его район все более походил на огромный лагерь беженцев. Бездомные немцы были повсюду: вдоль дорог, в полях, деревнях и лесах; они спали в телегах, палатках, разбитых грузовиках, железнодорожных вагонах и под открытым небом. Все подходящие здания — дома, церкви, даже деревенские танцзалы — Венк приказал превратить в укрытия для беженцев. «Я чувствовал себя священником, инспектирующим свой приход, — вспоминал он. — Каждый день я совершал обход, пытаясь как можно больше сделать для беженцев, особенно для детей и больных. И все время мы задавались вопросом, как скоро американцы начнут наступление со своих плацдармов за Эльбой».

Его армия кормила теперь более полумиллиона человек в день. Поезда со всего рейха съезжались в эту узкую полоску земли между Эльбой и Берлином, а дальше пути им не было. Груз, который они везли, был для 12-й армии и благом и бременем. Здесь было все — от частей самолетов до сливочного масла. В нескольких милях от Венка на Восточном фронте танки фон Мантейфеля останавливались из-за дефицита горючего, а Венка чуть ли не затопило горючим. Он докладывал в Берлин, однако до сих пор не было принято никаких мер, чтобы вывезти излишки. Никто даже не подтвердил, что получил его донесения.

Сейчас, ожидая Кейтеля, Венк с некоторой тревогой думал, что если начальник штаба ОКБ узнает о его общественной деятельности среди беженцев, то вряд ли это будет одобрено. По моральному кодексу полководца Кейтеля, подобные действия были просто немыслимы… Венк услышал, как подъехал автомобиль, и один из его офицеров сказал: «А теперь посмотрим, как Кейтель сыграет роль героя». В полной маршальской форме (вплоть до жезла), в сопровождении адъютанта и ординарца Кейтель вошел в домик, занимаемый штабом. Высокомерие и показной блеск Кейтеля и его окружения показались Венку омерзительными. Фельдмаршал вел себя так, будто только что взял Париж, и это в то время, когда все вокруг говорило о позоре и страданиях потерпевшей поражение Германии. Кейтель отсалютовал, коснувшись маршальским жезлом фуражки, и Венк заметил, что, несмотря на педантичное соблюдение формальностей, посетитель встревожен и взволнован. Адъютант расстелил на столе карты, и без всяческих преамбул Кейтель наклонился над столом, ткнул пальцем в Берлин и произнес: «Мы должны спасти фюрера».

Затем, словно почувствовав, что слишком резок, он сменил тему и попросил коротко охарактеризовать положение 12-й армии. Венк не стал упоминать ни о беженцах, ни об участии в их судьбе своей армии. Вместо этого он в общих словах заговорил о положении на Эльбе. Даже когда принесли кофе и бутерброды, Кейтель не расслабился, да и Венк не помогал гостю почувствовать себя непринужденно. «Дело в том, — впоследствии объяснил Венк, — что мы чувствовали свое огромное превосходство. Ну что такого, чего бы мы уже не знали, мог сообщить нам Кейтель? Что пришел конец?»

Кейтель вдруг встал и зашагал взад-вперед по комнате. «Гитлер, — мрачно сказал он, — совершенно расклеился. Хуже того, он сдался. И поскольку сложилась такая ситуация, вы должны развернуть свои войска и направиться к Берлину вместе с 9-й армией Буссе». Венк молча слушал, и Кейтель напыщенно продолжил: «Битва за Берлин началась. На карту поставлена ни много ни мало судьба Германии и Гитлера. Ваш долг — броситься в атаку и спасти фюрера». И вдруг Венка посетила совершенно неуместная мысль: вероятно, впервые в жизни Кейтель оказался так близко к передовой. Давным-давно, общаясь с Кейтелем, Венк понял, что, «если с ним спорить, получается одно из двух: либо два часа приходится выслушивать гневную речь, либо теряешь должность», поэтому он автоматически ответил: «Разумеется, фельдмаршал, мы выполним ваш приказ».

Кейтель кивнул и указал на два маленьких городка примерно в 12 милях серверо-восточнее передовых позиций 12-й армии: «Вы начнете наступление на Берлин из сектора Бельциг — Тройенбрицен». Венк знал, что это невозможно. Кейтель раскрывал план, основанный на боеспосбности армии с полным личным составом и танками. Подобная армия была давно уничтожена или просто никогда не существовала. Практически без танков и самоходных орудий, с ничтожным количеством солдат, Венк не мог одновременно удерживать фронт на Эльбе против американцев и двигаться к Берлину на спасение фюрера. В любом случае, подобное наступление на северо-восток было бы чрезвычайно сложным: слишком много озер и рек по пути. С такими ограниченными силами Венк мот войти в Берлин лишь с севера, и он предложил Кейтелю другой вариант: «12-я армия направится на Берлин севернее озер через Науэн и Шпандау. Я думаю, что смогу начать наступление дня через два». Кейтель помолчал пару секунд и холодно произнес: «Мы не можем ждать два дня». И снова Венк не стал спорить, так как не мог терять время, и быстро согласился с планом Кейтеля. Уже покидая штаб, фельдмаршал обернулся: «Желаю вам полнейшего успеха».

Когда автомобиль Кейтеля скрылся из вида, Венк созвал свой штаб. «А теперь, — обратился он к офицерам, — вот как мы поступим на самом деле. Мы подойдем как можно ближе к Берлину, но не оставим наших позиций на Эльбе. Оставив фланги на реке, мы сможем удерживать открытый путь отхода на запад. Было бы глупо наступать на Берлин только для того, чтобы русские нас окружили. Мы попытаемся соединиться с 9-й армией, а потом выведем из кольца на запад каждого солдата и каждого гражданского, которые смогут идти».

Что касается Гитлера, Венк лишь сказал: «Судьба одного человека больше не имеет никакого значения». Пока он отдавал приказы для наступления, ему вдруг пришло в голову, что за все время долгой ночной беседы Кейтель ни разу не упомянул гражданское население Берлина.

Когда над Магдебургом занялась заря, три немца проскользнули через Эльбу и сдались 30-й дивизии США. Одним из них был 57-летний генерал-лейтенант Курт Дитмар, офицер вермахта, который ежедневно передавал последние вести с фронта, и был известен всему рейху как «голос немецкого Верховного командования». Вместе с ним в плен сдались его 16-летний сын Эберхард и майор Вернер Плускат, ветеран, чья артиллерия сражалась против союзников, высадившихся в Нормандии в день «Д», и пушки которого в Магдебурге сыграли важную роль в том, чтобы помешать 9-й американской армии генерала Симпсона форсировать Эльбу. У Дитмара, считавшегося самым точным из немецких военных радиодикторов, было много внимательнейших слушателей не только в Германии, но и среди сотрудников станций радиоперехвата союзников. Его немедленно отправили в штаб 30-й дивизии для допроса, и ему удалось удивить офицеров разведки одной очень важной новостью: он уверен, что Гитлер находился в Берлине. До тех пор никто точно не знал, где находится фюрер.[57] Союзники полагали, что Гитлер может находиться в «Национальной цитадели», однако Дитмар твердо стоял на своем. Он не просто утверждал, что фюрер в Берлине, но и был уверен, что «Гитлер либо будет убит, либо совершит самоубийство».

«Расскажите нам о «Национальной цитадели», — предложил кто-то. Дитмар явно пришел в недоумение и сообщил, что единственное упоминание о «Национальной цитадели» он встретил в швейцарской газете в январе. Он согласился с тем, что на севере существуют очаги сопротивления, «включая Норвегию и Данию, и один очаг — на юге в Итальянских Альпах, однако здесь скорее желаемое выдается за возможное». Следователи продолжали засыпать его вопросами, но Дитмар лишь качал головой: «Национальная цитадель»? Это романтическая мечта. Это миф».

Итак, «Национальная цитадель» оказалась химерой. Как напишет впоследствии генерал Омар Брэдли, командующий 12-й американской группой армий, «Национальная цитадель» существовала в основном в воображении нескольких фанатичных нацистов, и просто удивительно, как мы могли столь наивно поверить в ее существование. Однако чем более преувеличенными были слухи, тем больше эта легенда… влияла на тактическое планирование».

Окутанные тучами пыли, немецкие танки грохотали по булыжным мостовым Карлсхорста, окраины восточного берлинского района Лихтенберга. Элеонора Крюгер, чей жених, еврей Иоахим Лифшиц, прятался в подвале ее дома, смотрела на них в изумлении.

Откуда взялись эти танки? Куда направляются? Явно не в город. Они мчатся на юг к Шенефельде, как будто бегут из Берлина. Может, русские их догоняют? Если так, то наконец-то Иоахим будет свободен. Но почему немецкие войска покидают город? Неужели отступают? Элеонора этого не знала, но она наблюдала за передвижением остатков 56-го танкового корпуса генерала Вейдлинга, пытавшихся воссоединиться с главными силами. После того как их вытеснили на окраины Берлина, солдаты Вейдлинга восстановили связь с уже окруженной 9-й армией Буссе самым кружным путем: воспользовавшись телефоном-автоматом, они позвонили в штаб Верховного командования в Берлин, и их обеспечили радиосвязью с 9-й армией. 56-й корпус немедленно получил приказ направиться на юг столицы, прорвать кольцо русских войск, снова соединиться с 9-й армией примерно в 15 милях от города в районе Кенигсвастерхаузена и Клайн-Киница и вместе с остальными войсками попробовать отбросить войска Конева.

Однако сначала Вейдлингу надо было закончить одно дело. Он слышал, что из штабов и Буссе и Гитлера были посланы офицеры с поручением арестовать его по обвинению в том, что он сознательно бежал с поля боя, оставив свои части без руководства. Разгневанный Вейдлинг приказал своим людям наступать без него, а сам отправился в город на встречу с Кребсом. Несколько часов спустя Вейдлинг, проехав через весь Берлин, вошел в имперскую канцелярию, прошел через подвал к так называемому бункеру личных адъютантов, где находились кабинеты Кребса и Бургдорфа. Оба встретили Вейдлинга холодно. «Что происходит? — спросил Вейдлинг. — Объясните, почему меня собираются расстрелять».

Вейдлинг резко заявил, что его штаб располагался почти на передовой с самого начала сражения: как можно говорить, что он бежал? Кто-то упомянул Олимпийскую деревню в Деберице. 56-й корпус даже близко не подходил к Деберицу, прорычал Вейдлинг, так как это было бы величайшей глупостью. Потихоньку Кребс и Бургдорф оттаяли, а вскоре пообещали «безотлагательно» уладить дело с фюрером. Вейдлинг коротко обрисовал ситуацию, объяснил, что его корпус собирается наступать к югу от Берлина, а затем, как бы между прочим, добавил, что получил донесение о русском танковом авангарде, который видели близ Рудова, граничившего с юго-восточным районом Нойкельна. Кребс сразу же увидел опасность и сказал, что необходимо изменить приказ для 56-го корпуса: ему придется остаться в Берлине.

После этого Кребс и Бургдорф поспешили к Гитлеру.

Вскоре Вейдлингу передали, что Гитлер хочет его видеть. Идти до бункера фюрера пришлось долго, через «подземный город», как позже назвал его Вейдлинг. Из кабинета Кребса его сначала провели по подземному тоннелю, затем через кухню и столовую и, наконец, вниз по лестнице в личные апартаменты фюрера.

Первыми вошли Кребс и Бургдорф. «За столом, заваленным картами, — записал позже Вейдлинг, — сидел фюрер рейха. Когда я вошел, он повернул голову. Я увидел одутловатое лицо с лихорадочно блестящими глазами. Когда фюрер попытался встать, я, к своему ужасу, заметил, что его руки и ноги постоянно дрожат. Встать ему удалось лишь с огромным трудом. С перекошенной улыбкой он пожал мне руку и спросил еле слышно, не встречались ли мы раньше. Я ответил, что один раз, год назад, когда фюрер награждал меня. Гитлер сказал: «Я помню имя, но не могу вспомнить лицо». Гитлер сел, и Вейдлинг заметил, что, даже когда фюрер сидит, его нога постоянно движется, колено качается как маятник, только быстрее».

Вейдлинг рассказал Гитлеру о положении 56-го корпуса. Затем Гитлер подтвердил распоряжение Кребса о том, что корпус должен остаться в Берлине, и принялся развивать свой план защиты Берлина. Он предложил ввести в город армии Венка с запада, войска Буссе с юго-востока и группу Штейнера с севера, что позволит отбросить русских. Вейдлинг слушал со всевозрастающим изумлением, и ему стало ясно Лишь одно: «Если не случится чудо, дни рейха сочтены».

В тот вечер 56-й корпус, неся тяжелые потери, сумел оторваться от русских на юге, повернуть и войти в Берлин. Двадцать четыре часа спустя Вейдлинг, к своему ужасу, был назначен командующим обороной столицы.

Приказ Сталина за номером 11074 был адресован Жукову и Коневу и разделял между ними город. В приказе говорилось, что двадцать третьего граница между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами должна проходить через «Люббен, Тойпиц, Миттенвальде, Мариендорф, Анхальтерский вокзал Берлина».

Хотя открыто жаловаться невозможно, Конев был совершенно подавлен. Приз получил Жуков. Пограничная линия бежала прямо через Берлин, оставляя войска Конева примерно в 150 ярдах западнее рейхстага, который русские всегда считали главным объектом города, зданием, на котором должен развеваться советский флаг.

Город умирал. Почти везде перестали работать городские службы: отключались вода и газ, закрывались редакции газет; последней — 26 апреля — перестала выходить нацистская «Вёлькишер беобахтер». Ее сменил четырехстраничный вдохновляемый Геббельсом листок под названием «Der Panzerbar» — «Бронированный медведь». «Боевая газета для защитников Большого Берлина», как еще ее называли, просуществовала шесть дней. Городской транспорт потихоньку останавливался, так как улицы становились непроходимыми, горючее заканчивалось и вагоны ломались. Система распределения тоже распалась: больше ничего и никуда не доставлялось. Заводы-рефрижераторы не функционировали. 22 апреля впервые в своей столетней истории закрылся городской телеграф. Последняя телеграмма была получена из Токио: «ЖЕЛАЕМ УДАЧИ ВАМ ВСЕМ». В тот же день из аэропорта Темпельхоф вылетел последний самолет; он направлялся в Стокгольм с девятью пассажирами на борту, а 1400 пожарным командам было приказано двигаться на запад.[58]

И теперь, когда все полицейские служили или в армии, или в фольксштурме, город стал выходить из-под контроля: начались грабежи. Товарные составы на сортировочных станциях взламывали средь бела дня. Маргарет Промайст, совершившей опасное путешествие под сильным обстрелом на товарную станцию, достался один-единственный кусок копченой свиной грудинки. «Оглядываясь назад, — скажет она, — я думаю, это было чистейшим безумием». Елена Майевски и Вера Унгнад всю дорогу до железнодорожной товарной станции в Моабите бежали бегом. Там они увидели, как люди растаскивают банки с консервированными абрикосами, сливами и персиками. Еще девушки видели мешки с какими-то странными бобами, но пробежали мимо, не признав зеленые (непрожаренные) кофейные зерна. Они ухватили ящик с консервами, на этикетках которых было написано «Абрикосы», а когда вернулись домой, то обнаружили, что это яблочный сок. Обе девушки его ненавидели. С Робертом Шульце получилось еще хуже: он пять часов промучился в толпе в большом продовольственном магазине, но, когда подошла его очередь за картошкой, картошка закончилась.

Если лавочники не желали расставаться со своими запасами добровольно, их просто заставляли. Член гитлерюгенда Клаус Кюстер зашел в продовольственную лавку со своей тетей, но владелец принялся утверждать, что осталась только крупа. Тогда Кюстер вытащил пистолет и потребовал еды. Лавочник быстро достал разнообразный набор продуктов буквально из-под прилавка. Кюстер набрал столько, сколько смог унести, и вместе с шокированной тетушкой покинул лавку. «Ты — нечестивый мальчишка, — воскликнула тетя, когда они вышли на улицу. — Ты пользуешься методами американских гангстеров!» — «О, заткнись! Теперь это вопрос жизни и смерти», — ответил Клаус.

Эльфрида Майгаттер услышала, что в Карштадте на Германплац грабят огромный универмаг. Она поспешила туда и увидела, что в магазине полно народа. «Все толкались и лягались, пытаясь пробиться к дверям, — вспоминала она. — Никаких очередей больше не было. Не было продавцов и, похоже, никакого начальства». Люди просто тащили все, что видели. Если в руки попадалось что-то бесполезное, это просто бросали на пол. В продовольственном отделе весь пол был покрыт слоем липкой грязи толщиной в несколько дюймов: смесью сгущенного молока, джема, лапши, муки, меда — всего, что перевернула и разбросала толпа». Видимо, несколько продавцов все же осталось; иногда кто-то кричал: «Убирайтесь! Убирайтесь! Магазин заминирован!» Никто не обращал внимания, полагая, что это всего лишь уловка. В отделе готового платья женщины тащили пальто, платья и туфли. В других отделах с полок стаскивали постельное белье, подушки и одеяла. В кондитерской секции Эльфрида увидела, как какой-то мужчина выхватил коробку шоколадных конфет из рук маленького мальчика. Малыш заплакал, затем крикнул: «Я возьму другую». И взял. Однако у дверей людей ждало отрезвление: двое контролеров останавливали всех, кто пытался выйти с добычей. Разрешали выносить еду, но больше ничего. Вскоре у дверей выросла огромная куча вещей. Люди продирались через нее, пытаясь прошмыгнуть мимо контролеров. Когда Эльфрида попыталась выскочить с пальто, один из чиновников просто выхватил пальто из ее рук. «Пожалуйста, оставьте мне пальто, — взмолилась она. — Я замерзаю». Он пожал плечами, взял пальто из кучи и отдал ей, сказав: «Берите». И все это время, пока толпа бушевала и хватала все, что попадалось под руку, кто-то продолжал кричать: «Убирайтесь! Убирайтесь! Магазин заминирован! Сейчас будет взрыв!»

Одним из свидетелей разграбления универмага в Карштадте совершенно случайно стал пастор Лекшейдт. Одна из прихожанок родила мертвого ребенка, и дитя кремировали. Охваченная горем мать хотела по всем правилам похоронить урну с пеплом, и Лекшейдт согласился присутствовать на похоронах, но до кладбища в Нойкельне, где женщина хотела похоронить ребенка, надо было пройти несколько миль под непрерывным артобстрелом. Женщина несла маленькую урну в хозяйственной сумке. Проходя мимо универмага, они увидели мародерствующие толпы. Прихожанка остановилась и вдруг сказала: «Подождите!» И Лекшейдт в изумлении смотрел, как она «исчезает в универмаге вместе с ношей». Через несколько минут она вернулась, победно размахивая парой крепких башмаков, и спросила: «Ну, так мы идем?» На обратном пути Лекшейдт постарался провести прихожанку подальше от универмага, и не зря. Ближе к вечеру огромный магазин сотрясся от мощного взрыва. Как говорили, эсэсовцы, хранившие в подвалах амуницию на двадцать девять миллионов марок, взорвали магазин, чтобы их сокровища не попали русским. Во время взрыва погибло множество женщин и детей.

Перед угрозой разграбления многие лавочники просто отказывались от сопротивления. Не желая, чтобы неуправляемые толпы врывались в их магазины, они сами опустошали полки, не принимая ни талонов, ни денег. Была и еще одна причина: лавочники слышали, что если русские находили спрятанные продукты, то сжигали магазины. В Нойкельне неделю назад киномеханик Гюнтер Розец хотел купить в бакалейной лавке джема, но ему отказали. Сейчас же Розец видел, что Тенгельман раздает джем, овсянку, сахар и муку всего по десять марок за фунт. В панике торговец старался побыстрее освободить магазин. В винной лавке на углу Гинденбургштрассе Александр Кельм едва верил своим глазам: бутылки вина просто раздавали всем посетителям.

Клаус Кюстер совершал набеги на лавки своего района: в одном месте он бесплатно раздобыл две сотни сигарет, в другом — две бутылки коньяка. Владелец винной лавки сказал: «Наступают тяжелые времена. Так лучше встретить их пьяным».

Но даже самые рьяные мародеры практически не могли достать мяса. Поначалу некоторые мясники приберегали товар для особых покупателей, но вскоре мясо в городе закончилось. Теперь по всему Берлину люди воровали мясо лошадей, погибших на улицах от обстрела. Шарлотта Рихтер и ее сестра видели, как люди, вооруженные ножами, разделывали серую лошадь, убитую на Брайтенбахплац. «Та лошадь, — как вспоминала Шарлотта, — не упала на бок, а осела на задние ноги, высоко задрав голову, широко раскрыв глаза. Женщины кухонными ножами срезали с туши конину».

Руби Боргман очень нравилось чистить зубы с шампанским вместо воды; зубная паста прекрасно пенилась. В роскошном подвале под модным рестораном Генриха Шелле Руби и ее муж Эберхард вели почти экзотическое существование. Шелле сдержал обещание: когда начался артобстрел, он пригласил Боргманов в свои роскошные подземные апартаменты. Там было сложено ресторанное серебро, хрусталь и фарфор, и Шелле обеспечил гостям и себе полный комфорт. Пол устлан восточными коврами. Спальные места по обе стороны от входа задрапированы тяжелыми серо-зелеными шторами. Роскошные мягкие кресла, диван и маленькие столики, покрытые бежевыми и оранжевыми покрывалами и скатертями. Несколько дней действительно не было воды, зато шампанского — в избытке. «Мы пили шампанское утром, днем и вечером, — вспоминала Руби. — Шампанское текло, как вода, ведь воды у нас не было». Еда оставалось проблемой. Подруга Боргманов Пия ван Хэвен, тоже иногда пользовавшаяся этим роскошным убежищем, приносила хлеб и даже немного мяса. По большей части обитатели подвала питались консервированным тунцом и картошкой. Руби задавалась вопросом, сколько существует способов, чтобы готовить эти продукты. Шеф-повар ресторана Мопти еще ни разу не повторился, но не могло же так длиться до бесконечности. Но даже теперь, когда не осталось надежды на то, что придут американцы, маленькая группка решила жить с шиком. В любой момент они могли умереть.

«Папа» Зенгер умер. В течение четырех лет бомбежек и последних нескольких дней артобстрелов 78-летний ветеран Первой мировой войны не поддавался устрашению. В реальности Эрне Зенгер пришлось пустить в ход все средства убеждения, чтобы удержать Конрада от встречи с его друзьями-ветеранами. Она заставила мужа копать яму-тайник в саду. Конрад решил, что неплохо бы спрятать вместе с джемами старую армейскую саблю, чтобы русские не нашли в доме оружия. Как только работа была закончена, Конрад, несмотря на мольбы всей семьи, вышел на улицу. Его изрезанное шрапнелью тело они нашли в кустах перед выжженными развалинами дома пастора Мартина Нимеллера, в нескольких шагах от собственного дома. Под свистящими вокруг снарядами семья привезла Конрада домой в ручной тележке. Эрна шла рядом с тележкой и вспоминала о последнем небольшом разногласии с Конрадом относительно цитаты из Библии, наиболее соответствующей их времени. Конрад настаивал на том, что следует жить по 90-му псалму, особенно по четвертому стиху: «Ибо тысяча лет на твой взгляд это всего лишь вчерашний день и бодрствование в ночи». Эрна не согласилась. «Лично я считаю, — сказала она, — что это слишком пессимистично. Я предпочитаю 46-й: «Бог — наш приют и сила, самая насущная помощь в беде». Гроб найти было невозможно, а идти на кладбище — слишком опасно. Они не могли оставить тело в теплом доме, и положили его на крыльце. Из двух дощечек Эрна сколотила крест, осторожно вложила его в руки мужа и пожалела, что не сказала ему, что он был прав, ибо продолжение 90-го псалма: «Нас поглощает твой гнев и мучит твоя ярость».

Отец Бернард Хаппих взглянул на заметки к своей проповеди. Часовню Далемского дома заливал мягкий желтый свет свечей, но снаружи небо к востоку от Вильмерсдорфа было кроваво-красным. Артиллерийский обстрел, разбудивший сестер в три часа ночи, все еще продолжался, хотя прошло больше двенадцати часов. Где-то неподалеку зазвенели выбитые стекла, и сокрушительный удар сотряс здание. С улицы донеслись громкие крики, затем грохот зенитки, расположенной через дорогу от родильного дома и сиротского приюта. Монахини, сидевшие перед отцом Хаппихом, не шелохнулись. Пристально разглядывая их, он увидел, что, подчиняясь приказу матери-настоятельницы Кунегундес, женщины сняли тяжелые серебряные кресты, которые обычно носили. Вместо них к их одежде были прикреплены маленькие, не бросающиеся в глаза металлические распятия — так называемые смертные кресты. Серебряные кресты были спрятаны вместе со всеми кольцами и часами. Отец Хаппих и сам подготовился. В его далемском домике запаковали большой ящик. Отец Хаппих положил в него некоторые медицинские инструменты, лекарства, бинты и белые простыни, пожертвованные соседями. До принятия священного сана отец Хаппих получил медицинскую степень и теперь работал не только священником, но и врачом; каждый день он посещал жертв обстрелов, лечил истерики и шоки. Его белый медицинский халат теперь видели не реже его сутаны. Отец Хаппих снова обвел взглядом стайку монахинь, медсестер и послушниц и мысленно попросил Господа внушить ему верные слова.

«В ближайшем будущем нас ждет советская оккупация, — начал он. — Страшные слухи ходят о русских. Отчасти они оправдываются, хотя не следует обобщать. Если кому-то из вас, здесь присутствующих, суждено перенести нечто плохое, помните историю маленькой святой Агнесы. Ей было двенадцать лет, когда ей приказали молиться фальшивым богам. Она воздела руки к Христу, перекрестилась, и за это с нее сорвали одежды и пытали перед толпой язычников. Но это не устрашило ее, хотя язычники были тронуты до слез. Некоторые из них стали хвалить ее и даже предлагали жениться, но она ответила: «Христос — мой жених». Ее приговорили к смерти. С минуту она молилась, а потом ее обезглавили, и ангелы унесли ее в Рай». Отец Хаппих умолк, затем продолжил: «Вы должны помнить, что, как и в случае со святой Агнесой, если касаются вашего тела, когда вы этого не хотите, ваше вечное вознаграждение на небесах будет удвоено, ибо все вы будете нести мученический венец. Следовательно, вы не должны чувствовать себя виновными… вы невиновны».

Он шел по проходу под последнее песнопение: «Я нуждаюсь в Твоем присутствии каждый час… что, кроме Твоей милости, может разрушить власть сатаны?» Это были слова древнего гимна «Будь верен Мне».

На главном коммутаторе телефонной станции междугородной связи на Винтерфельдштрассе в Шенеберге по мере того, как русские захватывали окраинные районы, один за другим гасли огоньки. И все же операторы были так же деловиты, как всегда. Вместо того чтобы спускаться в подвал-убежище, старший оператор Элизабет Мильбранд и оператор Шарлотта Бурместер принесли шезлонги с матрасами и подушками в свой офис; обе женщины намеревались до последней возможности оставаться на пятом этаже, где располагался главный коммутатор. Вдруг взревели все репродукторы в здании. Оператора Елену Шрэдер охватила радость. На пятом этаже операторы Мильбранд и Бурместер жадно впитывали новости, чтобы передать их в те районы, куда еще можно было дозвониться. «Внимание! Внимание! — сказал диктор. — Не волнуйтесь. Армия генерала Венка соединилась с американцами. Они наступают на Берлин. Мужайтесь! Берлин не потерян!»

Русские взломали внешний обвод городских укреплений и пробивались к второму. Они продвигались пригнувшись за танками «Т-34» и самоходками, сражались на улицах, дорогах, в проулках и скверах. Дорогу им прокладывали закаленные десантные гвардейские соединения Конева и Жукова и танкисты в кожаных шлемах, представители четырех великих танковых армий. За ними шеренга за шеренгой шла пехота. Это было странное воинство. Его формировали из выходцев из всех республик Советского Союза, и — кроме отборных гвардейских полков — солдаты сильно различались, как по облику, так и по походному обмундированию. Солдаты говорили на стольких языках и диалектах, что зачастую офицеры не понимали речь собственных подчиненных.[59]

В Красной армии служили русские и белорусы, украинцы и карелы, грузины и казахи, армяне и азербайджанцы, башкиры, мордва, татары, сибиряки, узбеки, монголы и казаки. Некоторые носили темно-коричневую форму, другие — форму цвета хаки или серо-зеленую. У кого-то были темные штаны и гимнастерки всех цветов, от черного до бежевого. И головные уборы были самыми разными: кожаные шлемы с болтающимися наушниками, меховые ушанки, потрепанные пилотки. И казалось, у всех было автоматическое оружие. Они шли пешком, ехали верхом, на мотоциклах и подводах, на трофейном транспорте самых разных марок, и все они стремились к Берлину.

Из репродуктора на телефонной станции в Шенеберге раздался командный голос: «Всем внимание. Снимите партийные значки, возьмите партийные билеты и снимите мундиры. Все это сбросьте в большую песчаную кучу во дворе или отнесите в машинное отделение, где все это будет сожжено».

Молочник Рихард Погановска остановил свою тележку и изумленно уставился на грохочущие по мостовой русские танки, окруженные пехотой. Очнувшись, Погановска развернул тележку и покатил обратно на ферму. Там он спустился в подвал к своей семье, где они и затаились. Вдруг дверь убежища распахнулась от удара сапогом, и вошли солдаты Красной армии. Они молча огляделись и ушли, но вскоре вернулись, и Рихарду, как и другим работникам фермы, приказали пройти в административное здание. Пока они ждали, Рихард заметил, что всех лошадей увели, но коров не тронули. Советский офицер, прекрасно говоривший по-немецки, приказал мужчинам вернуться к работе: ухаживать за животными и доить коров. Погановска с трудом верил собственным ушам. Он ожидал, что будет гораздо хуже.

То же самое происходило на всех окраинах при первой встрече гражданского населения с русскими солдатами. Передовые части советской армии, не сентиментальные, но безупречно корректные, были абсолютно не похожи на тех варваров, каких ждали перепуганные горожане.

В семь часов вечера Пия ван Хэвен сидела в подвале своего многоквартирного дома в Шенеберге и чистила картошку. Рядом, сидя спинами к открытой двери убежища, тихо переговаривались еще несколько женщин из их дома. Вдруг Пия подняла глаза и, раскрыв рот, уставилась на дула автоматов двух русских солдат. «Я тихо подняла руки: в одной — нож, картофелина — в другой», — вспоминает Пия. Другие женщины, взглянув на нее, обернулись и тоже подняли руки. К изумлению Пии, один из солдат спросил по-немецки: «Солдаты есть? Фольксштурм? Оружие?» Женщины отрицательно покачали головами. «Хорошие немцы», — одобрил солдат, затем оба забрали у женщин наручные часы и вышли.

В течение вечера Пия видела много русских: «Это были боевые части, и многие говорили по-немецки. Казалось, что их интересует только продвижение и сражение». Пия и ее соседки решили, что вся болтовня Геббельса о мародерствующей Красной армии — еще одна гора лжи. «Если все русские ведут себя так же, — сказала Пия подругам, — тогда нам нечего бояться».

Так же думала и Марианна Бомбах из Вильсмерсдорфа. Как-то утром она вышла из своего подвала и увидела почти рядом с черным ходом русскую полевую кухню. Солдаты боевых частей, расположившиеся биваком в парке Шварц-Грунд, делились едой и сладостями с соседскими детишками. Их манеры потрясли Марианну. Русские перевернули несколько квадратных урн и пользовались ими, как столами. Все урны были покрыты салфетками, явно взятыми из соседних домов. Солдаты сидели в центре поля на чьих-то стульях с прямыми спинками, ели разложенную на перевернутых урнах еду и, если не считать заигрывания с детишками, не обращали на немцев никакого внимания, а через несколько часов отправились дальше.

Дора Янсен и вдова ординарца ее мужа были шокированы и испуганы. После гибели ординарца и ранения майора Янсена Дора пригласила вдову в свой дом. Две беззащитные женщины, дрожащие от горя и страха, находились в подвале дома Янсенов, когда Дора увидела «огромную тень на стене». В руках тень держала пистолет, показавшийся Доре «пушкой в руках гориллы», а голова солдата показалась «огромной и деформированной». Она задохнулась от ужаса. Солдат вошел, за ним последовал второй, и они приказали женщинам выйти из подвала. «Сейчас это произойдет», — подумала Дора. Русские вывели женщин на улицу и, вручив им метлы, указали на щебень и битое стекло, замусорившие дорожку. Женщины окаменели. Их изумление и облегчение были столь очевидны, что русские расхохотались.

Не всем так везло при встречах с авангардом русских войск. Элизабет Эберхард чуть не застрелили. Элизабет, социальный работник в штате католического епископа Конрада фон Прейзинга, годами прятала евреев. Она навещала свою подругу, когда встретилась со своими первыми двумя русскими — молодым белокурым офицером в сопровождении женщины-переводчицы с автоматом. Как раз в тот момент, когда вошли русские, зазвонил телефон. Только подруга Элизабет подняла трубку, как элегантный офицер выхватил ее. «Вы обе предательницы, — сказала переводчица, — вы контактируете с врагом». Женщин выволокли из дома в сад и поставили к стене. Офицер объявил, что расстреляет их. Элизабет, вся дрожа, крикнула ему: «Мы ждали вас! Мы всегда были против Гитлера! Мой муж двенадцать лет отсидел в тюрьме, как политический преступник!» Женщина перевела, и офицер, явно смутившийся, медленно опустил пистолет. Затем он подошел к Элизабет, взял ее правую руку и поцеловал. Элизабет не уступила русскому в любезности и как можно спокойнее произнесла: «Вы позволите угостить вас вином?»

Дисциплина и хорошее поведение передовых русских частей изумляло почти всех.

Аптекарь Ганс Миде заметил, что советские солдаты, «похоже, старались избегать стрельбы по домам, если сомневались, что там прячутся немецкие солдаты». Хелена Бэзе, в страхе ожидавшая прихода русских, столкнулась лицом к лицу с красноармейцем, когда поднималась из своего подвала. Солдатик, «юный, красивый и в безупречно чистой форме», доброжелательно взглянул на Хелену и протянул палку с привязанным к ней белым платком — знак капитуляции. В том же самом районе Вильмерсдорфа Ильзе Анц, которая полагала, что берлинцев хотят «скормить русским», спала в подвале своего многоквартирного дома, когда туда вошел первый русский. Ильзе проснулась и в ужасе уставилась на врага, но молодой темноволосый солдат только улыбнулся и произнес на ломаном немецком: «Почему боитесь? Все теперь хорошо. Спите».

А одну группу берлинцев приход советских войск совершенно не пугал. Евреи давно смирились со страхом. Лео Штернфельд из Темпельхофа, бывший бизнесмен, которого гестаповцы заставили работать мусорщиком, до глубины души прочувствовал каждую милю русского наступления. Полуеврей, он всю войну жил в муках неопределенности, каждую минуту ожидая, что его и его семью сошлют в концентрационный лагерь. Большую часть войны Штернфельды были нежелательными гостями в бомбоубежище, однако с началом артобстрелов Лео заметил удивительную перемену в своих соседях. «Они чуть ли не силой затаскивали нас в убежище», — вспоминал Лео. При появлении первых советских солдат в Темпельхофе Лео Штернфельд испытал бурную радость. Дисциплинированные и благожелательные, для Лео они еще были и освободителями. Русский командир батальона спросил, нельзя ли им занять комнату в доме Лео, чтобы отпраздновать. «Можете пользоваться всем, что у меня есть, — сказал Лео. — Занимайте ту, что с потолком». Лео уже потерял полдома, когда несколько дней назад взлетело на воздух ближайшее почтовое отделение, но осталось еще три комнаты. В благодарность русские пригласили на праздник Лео, его семью и нескольких друзей. Русские принесли корзины еды и выпивки. «Мне показалось, что к нашему празднику присоединилась вся русская армия», — вспоминал Лео. Русские выпили огромное количество водки, а затем под аккомпанемент аккордеона командир батальона, в гражданской жизни солист оперы, начал петь. Лео зачарованно слушал. Впервые за много лет он снова чувствовал себя свободным.

Иоахим Лифшиц вылез из своего убежища в подвале Крюгеров в Карлсхорсте, чтобы встретить Красную армию. На ломаном русском языке, который он учил во время своего заточения, он попытался объяснить, кто он такой, и выразить свою благодарность за освобождение. К его изумлению, русские покатились со смеху. Хлопая его по спине, они сказали, что и они счастливы, но, снова задыхаясь от смеха, пояснили, что никогда еще не слышали такого жуткого русского языка. Иоахиму было все равно. Для него и Элеоноры Крюгер закончилось долгое ожидание. Они первыми поженятся, когда закончится сражение. И как только они получат свидетельство о браке, это будет, по словам Элеоноры, «их личная победа над нацистами. Мы победили, и ничто больше не сможет причинить нам вред».[60]

На всех освобожденных территориях из убежищ выходили евреи. Некоторые, однако, еще так боялись, что оставались в своих тайниках долго после того, как исчезла нацистская угроза. В Лихтенберге двадцатилетний Ганс Розенталь выйдет из своего крохотного тайничка шесть на пять футов только в начале мая — целых двадцать восемь месяцев проведет он, скрываясь. Иногда, когда русских временно отбрасывали яростными контратаками, освобожденные евреи сталкивались с необходимостью прятаться снова.

Велтлингеры из Панкова пережили самые невероятные приключения. Освободили их раньше многих. Русский офицер, который вошел в их убежище в квартире Мерингов, навсегда запомнит Зигмунда, как «олицетворение Михаила-архангела». Увидев Велтлингеров, офицер выкрикнул на ломаном немецком: «Русские не варвары. Мы ничего вам не сделаем». Когда-то он учился в Берлине. Затем настал напряженный момент. Офицер и его солдаты обыскали весь дом и нашли шесть револьверов. Жильцов собрали, и русский объявил, что нашел револьверы вместе со сброшенной военной формой. Всем приказали выйти из дома и выстроили у стены. Зигмунд шагнул вперед и сказал: «Я еврей». Молодой офицер улыбнулся и чиркнул ладонью по своему горлу: «Ни одного еврея в живых не осталось». Но Зигмунд все твердил, что он еврей. Он взглянул на жильцов, выстроенных у стены. Всего несколько недель назад многие из них выдали бы его, если бы знали, что он здесь прячется, и все же Зигмунд сказал громко и четко: «Это хорошие люди. Все они скрывали нас в этом доме. Прошу вас не причинять им вреда. Это оружие выбросили фольксштурмовцы».

Его заявление спасло жизни всем жильцам. Немцы и русские бросились обниматься. «Мы опьянели от радости и счастья», — вспоминал Зигмунд. Советский офицер тут же принес продукты и напитки для Велтлингеров и заставил их поесть. Велтлингеры чуть не заболели от этой еды, потому что не привыкли к такому изобилию. Как вспоминал Велтлингер, «окружающие сразу стали относиться к нам очень хорошо. Нам предоставили пустую квартиру, еду и одежду, и впервые за долгие годы мы смогли выйти на свежий воздух и пройтись по улице».

Но вскоре эсэсовцы отбросили русских из этого района, и те самые жильцы, которых Велтлингер накануне спас от гибели, вдруг повели себя враждебно. Велтлингер не верил своим глазам. Но на следующий день русские снова заняли их район и снова освободили их, только это была другая советская часть, и на этот раз русские не поверили, что Велтлингер — еврей. Всех мужчин, находившихся в доме, погрузили в грузовик и увезли на допрос. Прощаясь с женой, Зигмунд задавался вопросом, неужели все лишения и испытания закончатся столько бесславно. Их отвезли на северовосточную окраину и допрашивали по очереди в каком-то подвале. Когда подошла очередь Велтлингера, на него направили свет яркой лампы. В темноте за длинным столом сидели офицеры. И снова Велтлингер настаивал на том, что он еврей, что он прятался больше двух лет. Вдруг из темноты раздался женский голос: «Докажите мне, что вы еврей». — «Как?» И женщина попросила его продекламировать на иврите обет веры.

В наступившей тишине Зигмунд взглянул на смутно маячившие лица и, прикрыв голову правой рукой, прочувствованно произнес одну из самых древних молитв — Sh'mah Yisroel: Послушай, о Израиль! Бог наш Господь, Господь наш единственный.

Снова заговорила женщина: «Идите. Вы еврей и хороший человек… Я тоже еврейка».

На следующий день Зигмунд воссоединился со своей женой. «Никакие слова не смогут описать, что мы чувствовали при встрече, мы были свободны и счастливы, как дети. Держась за руки, мы бродили по солнечным улицам», — вспоминал Зигмунд.

Если мать-настоятельница Кунегундес и испытывала страх, он не отражался на ее круглом умиротворенном лице. Вокруг Далемского дома бушевало сражение. При каждом выстреле из танков здание сотрясалось, и даже в защищенном мешками с песком подвале ощущались эти сотрясения. Однако мать-настоятельница Кунегундес больше не обращала никакого внимания ни на грохот пулеметов, ни на вой снарядов. Когда усилилась стрельба, она молилась в маленькой столовой, превращенной в часовню. На мгновение шум сражения как будто затих, но мать-настоятельница не поднялась с колен. В часовню вошла одна из сестер и прошептала: «Русские. Они здесь». Мать-настоятельница осенила себя крестом, поднялась и быстро последовала за сестрой из часовни. Советские солдаты сначала подошли к зданию сзади через сады. Они появились у кухонных окон, с ухмылкой указывая автоматами на монахинь и послушниц. Человек десять во главе с молоденьким лейтенантом ждали мать-настоятельницу. Спешно послали за поварихой Леной, украинкой, чтобы она переводила. Молодцеватый офицер, как заметила мать-настоятельница, вел себя безупречно. Он спросил о Далемском доме, и мать-настоятельница объяснила, что это родильный дом, больница и сиротский приют. Лена добавила, что здесь только «монахини и младенцы». Похоже, лейтенант понял. «Есть ли здесь солдаты или оружие?» — «Нет, разумеется, нет, — ответила мать-настоятельница. — Ничего подобного в здании нет». Некоторые из солдат стали требовать часы и ювелирные изделия. Лейтенант резко что-то сказал, и солдаты пристыженно отпрянули. Мать-настоятельница сказала офицеру, что Далемскому дому необходимы какие-то гарантии защиты, поскольку здесь дети, беременные женщины и монахини. Лейтенант пожал плечами: он, мол, боевой офицер и отвечает только за то, чтобы очистить район от врага и двигаться дальше.

Когда русские покидали здание, несколько солдат остановились у огромной статуи святого Михаила. Они обошли статую, касаясь скульптурных складок мантии и разглядывая лицо святого. Лейтенант попрощался с матерью-настоятельницей, и как будто что-то его беспокоило. Затем он сказал: «Это хорошие, дисциплинированные, приличные солдаты, но я должен предупредить вас: те, что идут за нами, свиньи».

Ничто не могло остановить лавину русских войск. Захватчики успешно противодействовали выполнению отчаянных приказов, отдаваемых психически неуравновешенными обитателями бункера фюрера, последнего оплота рейха и его столицы. За одними распоряжениями следовали другие, прямо противоположные, а последние отменялись в пользу новых приказов. Начальник штаба Вейддинга, подполковник фон Дуффинг, так оценил ситуацию: «Замешательство вело к хаосу; за приказом следовал контрприказ, и в конце концов все разладилось».

Немецкая система командования практически разрушилась. По мере того как сближались западные союзники и русские, ОКБ, командовавшее Западным фронтом, и ОКХ, контролирующее Восточный фронт, безнадежно запутались. Генералу Эриху Детлефзену, заместителю начальника штаба ОКХ, позвонил комендант Дрездена и полным отчаяния голосом сообщил, что к городу приближаются танки Конева, направляющиеся на запад на соединение с американцами. Ему было приказано перебросить все силы на восточный берег Эльбы, пересекавшей город. Десять минут спустя ОКБ приказало коменданту Дрездена закрепиться на западном берегу.

И так было повсюду. Линий связи практически больше не существовало. Штаб ОКБ, теперь расположившийся в Рейнсберге, милях в 50 к северо-востоку от Берлина, мог полагаться на единственную передающую антенну, прикрепленную к аэростату заграждения. В Берлине те приказы Гитлера, которые не могли передать по телефону, передавали по радио через комплекс связи, находившийся в меньшей из двух зенитных башен зоопарка. Лейтенант люфтваффе Герда Нидик, сидевшая у телетайпа и шифровальных машин в большом зале дальней связи в «B»-башне, заметила, что большинство гитлеровских посланий в то время касались единственной темы: отчаянных требований информации — обычно об армиях, которых уже не существовало.

Снова и снова телетайп отстукивал: «ГДЕ ВЕНК? ГДЕ ШТЕЙНЕР? ГДЕ ВЕНК?» У двадцатичетырехлетней Герды иссякали силы. Иногда она просто тихо плакала, рассылая угрозы Гитлера и его приказ: «Умирающая нация должна сражаться до последнего немца».

В конце концов после шести лет войны штабы ОКХ и ОКБ, чьи армии когда-то разделяли три тысячи миль, свели под единое командование. К офицерам объединенного ОКХ — ОКБ сразу же обратился фельдмаршал Вильгельм Кейтель. «Наши войска, — уверенно заявил он, — не просто хотят сражаться, они способны сражаться». Он мерил шагами помещение нового штаба под внимательными взглядами генерала Альфреда Йодля, начальника оперативного штаба ОКБ, и генерала Эриха Детлефзена, заместителя начальника штаба ОКХ. Кейтель нарисовал столь же яркую картину Гитлеру 24 апреля, как раз перед тем, как фюрер приказал своим высшим офицерам покинуть столицу и возглавить операцию по освобождению Берлина извне.

Это был последний визит Детлефзена в подземный мир бункера фюрера, где царила полнейшая неразбериха. Он с изумлением увидел, что у входа нет охраны, а за дверью бункера укрываются десятка два рабочих: им приказали «выкопать траншеи от парковки до входа», но они не могли работать из-за артобстрела. Спустившись в бункер, Детлефзен и в приемной не обнаружил охраны, и никто не обыскал его портфель, не проверил наличие оружия. У него создалось впечатление «полного распада и разложения».

В маленьком вестибюле перед комнатой совещания Гитлера «валялись пустые бокалы и полупустые бутылки». Как будто главный принцип полководца «оставаться невозмутимым и таким образом не позволять развиваться панике был полностью нарушен». Нервничали и были раздражены все, кроме женщин. «Секретарши, женский персонал… Ева Браун, фрау Геббельс и ее дети… были любезны и дружелюбны и являлись живым укором многим мужчинам».

Доклад Кейтеля Гитлеру был коротким. В радужных красках он доложил о боевом духе 12-й армии Венка и ее перспективах в освобождении Берлина. Детлефзену сложно было судить, «насколько сам Кейтель верил собственным словам: возможно, его оптимизм был основан лишь на желании не обременять фюрера». Однако в отсутствие Гитлера перед штабистами ОКХ — ОКВ Кейтель говорил в том же тоне. Меряя шагами кабинет, он заявил: «В наших поражениях виноват недостаток мужества, недостаток воли у высших и средних командиров». Так мог бы выразиться Гитлер, и Детлефзен подумал, что Кейтель — «достойный ученик своего учителя». Из гладкого доклада о том, как следует освобождать Берлин, стало ясно, «что Кейтель абсолютно не понимает плачевного состояния своих войск». Кейтель уверял, что все будет хорошо, быстро смыкающееся вокруг Берлина русское кольцо будет разорвано, фюрер будет спасен…

В Баварии рейхсмаршал Герман Геринг оказался в абсурдной ситуации: под арестом эсэсовской охраны.

Его начальник штаба, генерал Коллер, вылетел в Баварию повидаться с Герингом после решающего совещания у Гитлера 22 апреля. Получив донесение Коллера, в котором говорилось, что «у Гитлера нервный срыв» и что фюрер сказал: «Когда дело дойдет до переговоров, рейхсмаршал будет полезнее меня», Геринг взялся за дело. Он отправил фюреру очень аккуратно сформулированное послание: «Мой фюрер, учитывая ваше решение остаться в крепости Берлин, не согласитесь ли вы немедленно передать мне полное руководство рейхом с неограниченной свободой действий в стране и за границей, в качестве вашего представителя, в соответствии с вашим декретом от 29 июня 1941 года? Если до десяти часов сегодняшнего вечера не будет получен ответ, я сочту само собой разумеющимся, что вы несвободны в своих действиях, и начну действовать в интересах нашей страны и народа…»

Ответ Геринг получил быстро, и, несомненно, этот ответ был спровоцирован его главным соперником, амбициозным Мартином Борманом. Гитлер отправил телеграмму с обвинением Геринга в предательстве и объявил, что казнит его, если он немедленно не подаст в отставку. Вечером 25 апреля берлинское радио торжественно сообщило, что «у рейхсмаршала Геринга острая сердечная недостаточность, и он подал прошение освободить его от командования военно-воздушными силами и всех обязанностей, с этим связанных… Фюрер удовлетворил эту просьбу…». Геринг сказал своей жене Эмми, что считает всю эту историю смехотворной и в конце концов все равно займется переговорами. Позже Эмми рассказала баронессе фон Ширах, что Геринг размышлял, «в какой форме предстать перед Эйзенхауэром при первой встрече».

Пока горел Берлин и умирал рейх, единственный человек, которого Гитлер никогда не подозревал в предательстве, уже превзошел Геринга в жажде захвата власти.

В Вашингтоне днем 25 апреля генерал Джон Эдвин Халл, временно исполняющий обязанности начальника оперативного штаба армии США, был вызван в Пентагон к генералу Джорджу Маршаллу, начальнику штаба. Маршалл сообщил, что президент Трумэн в данный момент направляется из Белого дома в Пентагон, чтобы поговорить с Уинстоном Черчиллем по телефону-шифратору. Через графа Фольке фон Бернадота, руководителя шведского Красного Креста, было получено предложение немцев о переговорах. Это предложение о мире поступило не более не менее как от человека, которого Гитлер называл «мой верный Генрих». От Генриха Гиммлера.

Предположительно, эти тайные предложения Гиммлера были переданы закодированным посланием из американского посольства в Швеции. Маршалл попросил Халла связаться с телефонной комнатой Госдепартамента и выяснить, прибыл ли текст шифрограммы. «Я позвонил в Госдепартамент Дину Ачесону, — вспоминал Халл, — и он сказал мне, что понятия не имеет ни о какой телеграмме, содержащей предложения Гиммлера. На самом деле послание уже передавалось в Госдепартамент, но никто его еще не видел».

Затем прибыл президент Трумэн, и в 15.10 по американскому времени он разговаривал с премьер-министром из аппаратной Пентагона. «Когда президент подошел к телефону, — вспоминал Халл, — он даже не знал, в чем заключались немецкие предложения, а Черчилль сразу же начал со слов: «Что вы думаете о послании?» Президент ответил: «Его еще только передают».

Черчилль прочитал версию, полученную от британского посла в Швеции, сэра Виктора Маллета. Гиммлер хотел встретиться с генералом Эйзенхауэром и капитулировать.

Шеф СС сообщил, что Гитлер безнадежно болен, что, возможно, он даже уже мертв, а если нет, то, в любом случае, будет мертв через несколько дней. Было ясно, что Гиммлер хочет капитулировать, но только западным союзникам, и ни в коем случае не русским. Бернадот спросил Гиммлера: «Что случится, если западные союзники отвергнут ваше предложение?» Гиммлер ответил: «Тогда я приму на себя командование Восточным фронтом и погибну в сражении». Халл, слушавший по другому телефону, услышал слова Черчилля: «Ну, что вы думаете?»

Новый американский президент, занимавший свой пост всего тринадцать дней, ответил без колебаний: «Мы не можем принять это предложение. Это было бы позором, поскольку у нас соглашение с русскими не заключать сепаратный мир».

Черчилль быстро согласился. Как позже он сформулировал: «Я сказал ему (Трумэну), что мы убеждены: капитуляция должна быть безусловной и одновременно всем трем главным державам». Когда Черчилль и Трумэн проинформировали Сталина о предложении Гиммлера и их ответе, генералиссимус поблагодарил их обоих и пообещал, что Красная армия «продолжит наступление на Берлин в интересах нашего общего дела».

Лейтенант Альберт Коцебу из 69-й американской дивизии, ехавший в своем джипе, увидел вдали ферму и подумал, что, пожалуй, вокруг слишком тихо. Он вышел из джипа и пошел к дому один впереди своего патруля из 26 человек.

Вся местность у Эльбы была необычно тихой. Над деревнями развевались белые флаги капитуляции, и это было единственным движением; жители деревень не покидали свои дома. Альберту уже приходилось разговаривать с несколькими бургомистрами, и слышал он одно и то же: русские приближаются, и жителей наверняка убьют, а женщин изнасилуют.

Коцебу настороженно приблизился к фасаду дома. Дверь была приоткрыта. Он остановился сбоку и широко распахнул дверь винтовкой. Дверь со скрипом закачалась туда-сюда, а Коцебу замер в изумлении. Вокруг обеденного стола сидели фермер, его жена и трое их детей. Это была мирная, домашняя сцена… если не считать, что все они были мертвы. Их страх был столь силен, что все они приняли яд.

Подъехали остальные патрульные, лейтенант прыгнул в свой джип, и машины понеслись к Эльбе. В тот самый момент, когда патруль подъезжал к реке, Альберт Коцебу вошел в историю. В деревне Леквиц он увидел очень странного мужчину в необычной военной форме верхом на пони. Человек, сидевший в седле, обернулся и взглянул на Коцебу. Лейтенант, в свою очередь, уставился на него. Коцебу и человек на пони прошагали с боями полмира, чтобы встретиться здесь. Альберту показалось, что он встретил первого русского.

Кто-то из американцев, владевший русским языком, задал всаднику вопрос. «Да, я русский», — подтвердил тот. «Где ваша часть?» — спросил Коцебу. Мужчина коротко ответил: «На Эльбе». Патруль отправился дальше к реке. Мужчина смотрел им вслед. Коцебу и еще несколько патрульных нашли гребную лодку и переправились на другой берег, пользуясь винтовками, как веслами. Когда они вышли из лодки, Коцебу увидел, что берег на сотни ярдов устлан телами мертвых гражданских: мужчин, женщин и детей. Вокруг были перевернутые подводы и тележки; повсюду разбросаны вещи, одежда. Ничто не указывало на то, как или почему произошла эта бойня.

Несколько минут спустя американцы встретили первую группу русских. Коцебу отдал честь. Советские солдаты тоже отдали честь. Никакой радости при встрече не ощущалось, никто не хлопал друг друга по спине, не обнимался. Они просто стояли, разглядывая друг друга. Это случилось днем 25 апреля в 13.30. Западные и восточные союзники встретились в маленьком городке Штрела.

В 16.40 в Торгау на Эльбе, примерно в 20 милях к северу, лейтенант Уильям Д. Робинсон тоже из 69-й дивизии встретился с другой группой русских. Он привел четырех советских солдат в свой штаб. Эта встреча войдет в историю как официальная встреча на Эльбе западных союзников с русскими. В общем, не имеет особого значения, в 13.30 или в 16.40 гитлеровский рейх был рассечен пополам солдатами 1-й американской армии генерала Ходжеса и 1-м Украинским фронтом маршала Конева. И в тот же самый день — похоже, никто не знает точного времени — замкнулось кольцо вокруг Берлина.

Обрушился весь северный фланг 9-й армии. Полностью окруженную 9-ю день и ночь бомбили русские бомбардировщики. Ситуация со снабжением сложилась критическая.

Самолеты люфтваффе пытались сбрасывать амуницию, но ничего не получалось. Не хватало ни самолетов, ни горючего для них, а сброшенные грузы приземлялись совсем не там, где их ждали. Однако, несмотря ни на что, 9-я армия упорно пробивалась к 12-й армии Венка.

Только теперь Хейнрици узнал правду о Венке: вопреки тому, что говорил Кребс, 12-я армия была очень малочисленной. Хейнрици позвонил Кребсу и обвинил его в намеренном фальсифицировании информации. «Это армия-призрак, — бушевал Хейнрици.

— Ей просто не хватит сил дойти до 9-й, соединиться с ней и повернуть на север, чтобы освободить Берлин. К тому времени, как они встретятся, от обеих армий почти ничего не останется, и вы это знаете!»

В реальности 3-я танковая армия фон Мантейфеля — вот и все, что осталось от группы армий «Висла». Фон Мантейфель цеплялся за свои позиции изо всех сил, но в центре линия его обороны опасно прогнулась. Хуже того, танки Жукова, продвигавшиеся вдоль южного фланга, теперь достигли удобной точки, чтобы повернуть на север и окружить армию фон Мантейфеля. Единственной силой, преграждавшей им путь, была потрепанная группа войск СС генерала Феликса Штейнера.

По гитлеровскому плану освобождения Берлина, Штейнер должен был наступать на юг, пробиваясь через русские войска с одной стороны города, в то время как 9-я и 12-я армии будут наступать на север с другой стороны. Теоретически это был выполнимый план. В реальности у него не было ни шанса на успех. Штейнер был одним из препятствий. «Он все время находил самые разные предлоги, чтобы не атаковать, — сказал Хейнрици, — и постепенно у меня сложилось впечатление, что что-то не так». Командующий «Вислой» знал, что у Штейнера слишком мало сил, чтобы дойти до Шпандау, как требовал Гитлер, но Хейнрици все равно настаивал на наступлении. В любом случае, Штейнер был достаточно боеспособен, чтобы сдержать натиск Жукова, и тогда русские не смогли бы окружить армию фон Мантейфеля, а Хейнрици получил бы время, необходимое для того, чтобы потихоньку отвести войска фон Мантейфеля к Эльбе. Сейчас ничего больше не оставалось, кроме как спасать людей; неизбежный и полный крах рейха был делом нескольких дней. У Хейнрици была карта, на которую он нанес пять путей отступления с севера на юг до Одера и дальше на запад. Первый путь был назван «Вотан», второй — «Юкер», остальные просто имели номера. Пути отступления находились друг от друга на расстоянии от 15 до 20 миль.

Фон Мантейфель в данный момент находился на линии Вотан. Другой вопрос — сколько он там продержится.

Утром 25 апреля Хейнрици посетил фон Мантейфеля. Когда они гуляли в садике за штабом, мрачный командующий 3-й танковой армией тихо сказал:

— Больше я держаться не могу… без танков, без противотанковых орудий, с неопытными солдатами, падающими с ног от усталости, кто может ожидать, что я смогу сколько-то еще продержаться?

— А сколько вы СМОЖЕТЕ продержаться?

Фон Мантейфель покачал головой:

— Может, еще один день.

Над разрушенным городом, окутанным дымом пожарищ, оглушенным разрывами артиллерийских снарядов, порхали сброшенные с самолета листовки. В Вильмерсдорфе Шарлотта Рихтер подобрала одну из них: «Держитесь! Генерал Венк и генерал Штейнер идут на помощь Берлину».

Самым главным теперь было выяснить, что задумал Штейнер. Хейнрици нашел его в штабе 25-й танковой гренадерской дивизии в Нассенхайде… вместе с Йодлем. Они уже обсудили план наступления, но теперь еще раз обсудили его вместе с Хейнрици.

Затем Штейнер заговорил о состоянии своих войск:

— Кто-нибудь из вас их видел?

— Они в первоклассном состоянии, — ответил Йодль. — Их боевой дух очень высок.

Штейнер изумленно уставился на Йодля, а Хейнрици тихо спросил:

— Штейнер, почему вы не наступаете? Почему вы откладываете час атаки?

— Все очень просто. У меня нет войск. У меня нет ни малейшего шанса на успех.

— А что у вас есть? — терпеливо спросил Хейнрици.

Штейнер объяснил, что у него всего шесть батальонов, включая и батальоны полицейской дивизии СС, плюс 5-я танковая дивизия и 3-я военно-морская дивизия.

— О моряках можно забыть. Держу пари, они хороши на кораблях, но для сухопутных боев их никто не готовил. У меня почти нет артиллерии, очень мало танков и лишь несколько противотанковых орудий… Легче сказать, что у меня есть: сборная толпа, которой никогда не дойти до Шпандау из Гермендорфа.

— Ну, Штейнер, вам придется наступать ради вашего фюрера, — холодно произнес Хейнрици.

Штейнер свирепо взглянул на него и выкрикнул:

— Он и ваш фюрер тоже!

Когда Хейнрици и Йодль покинули штаб, командующему «Вислой» было совершенно ясно, что Штейнер вообще не собирается наступать.

Несколько часов спустя в штабе «Вислы» в Биркенхайне зазвонил телефон. Хейнрици снял трубку. Звонил фон Мантейфель, и, судя по голосу, он был в полном отчаянии. «Я вынужден просить у вас разрешения отвести войска от Штеттина и Шведта. Больше я держаться не могу. Если мы не отступим сейчас, то будем окружены».

В январе Гитлер отдал высокопоставленным генералам приказ, по которому они лично отвечали перед ним и не имели права отводить войска или сдавать позиции, не уведомив его заранее, чтобы дать ему возможность самому принять решение. Хейнрици вспомнил этот приказ, но сказал: «Отступайте. Вы слышали, что я сказал? Отступайте. И знаете что, Мантейфель? Одновременно сдавайте и крепость Штеттина».

Все в той же дубленке и кожаных крагах времен Первой мировой войны Хейнрици стоял у письменного стола, раздумывая над тем, что только что сделал. Он прослужил в армии ровно сорок лет и знал, что, даже если его не расстреляют, с его карьерой покончено… Через некоторое время он вызвал полковника Айсмана и своего начальника штаба.

— Проинформируйте ОКБ о том, что я приказал 3-й армии отступить. — Он подумал пару секунд. — Когда они получат ваше донесение, будет слишком поздно отменять мой приказ. — Хейнрици взглянул на фон Трота, ярого гитлеровца, и на своего друга Айсмана, и детально объяснил, в чем отныне будет заключаться его тактика: он больше не будет бессмысленно подставлять войска. — А каково ваше мнение?

Айсман немедленно предложил издать приказ «отступить за линию Юкер, оставить озера Мекленбурга и ждать капитуляции».

Фон Трота, захлебываясь от возмущения, выкрикнул:

— Это не в нашей компетенции; только ОКБ может отдавать такие приказы.

Хейнрици спокойно сказал:

— Отныне я отказываюсь выполнять самоубийственные приказы. Не подчиняться этим приказам — мой долг перед моими войсками. Я также отвечаю за свои действия перед немецким народом… и превыше всего, Трота, перед Богом… Спокойной ночи, господа.

Только через сорок восемь часов Кейтель узнал, что Хейнрици приказал фон Мантейфелю отступить. Он видел это отступление собственными глазами. Направляясь в район дислокации 3-й танковой армии, он с изумлением видел повсюду отступающие войска. В ярости он приказал Хейнрици и фон Мантейфелю встретиться с ним на перекрестке около Фюрстенберга.

Когда начальник штаба фон Мантейфеля, генерал Буркхарт Мюллер-Хиллебранд, узнал об этом, то сначала удивился, а затем встревожился и поспешил на поиски своих штабных офицеров. Почему на перекрестке? Почему под открытым небом?

Когда Хейнрици и фон Мантейфель вышли на перекрестке из своих автомобилей, то увидели уже прибывшего Кейтеля и его свиту. Начальник гитлеровского штаба еле сдерживал ярость, он был мрачен и не переставал постукивать маршальским жезлом по затянутой в перчатку ладони. Фон Мантейфель приветствовал маршала, Хейнрици отдал честь. Кейтель тут же завопил:

— Почему вы приказали отступать? Вам было сказано стоять на Одере! Гитлер приказал держать оборону! Он приказал вам не сходить с места! — Кейтель указал на Хейнрици. — А вы! Вы приказали отступить!

Хейнрици молчал, а когда, как вспоминал фон Мантейфель, «взрыв ярости утих, Хейнрици очень спокойно объяснил ситуацию, и его аргументы были абсолютно логичными». Хейнрици сказал:

— Говорю вам, маршал Кейтель, что я не могу удерживать Одер с теми войсками, какими располагаю. Я не собираюсь напрасно жертвовать человеческими жизнями. Более того, нам придется отступить еще дальше!

Тут вмешался фон Мантейфель. Он попытался объяснить тактическое положение, которое вынудило к отступлению:

— С прискорбием должен отметить, что генерал Хейнрици прав. Если я не получу подкреплений, то мне придется отступить еще дальше. И я приехал сюда, чтобы выяснить, получу я подкрепления или нет.

Кейтель снова взорвался:

— Резервов нет! — Он ударил жезлом по ладони. — Это приказ фюрера! Вы будете удерживать эти позиции! — Он снова ударил жезлом по ладони. — Вы развернете вашу армию здесь и сейчас!

— Маршал Кейтель, — произнес Хейнрици, — пока я командую группой армий, я не отдам фон Мантейфелю этот приказ.

— Маршал Кейтель, — подхватил фон Мантейфель, — 3-я танковая армия подчиняется генералу Хассо фон Мантейфелю.

Тут Кейтель совершенно потерял контроль над собой. «У него началась такая истерика, — вспоминал фон Мантейфель, — что ни Хейнрици, ни я не могли понять, что он говорит. Наконец он выкрикнул: «Вы ответите за это перед историей!»

Фон Мантейфель тоже потерял самообладание:

— Фон Мантейфели служили Пруссии двести лет и всегда отвечали за свои действия. Я, Хассо фон Мантейфель, с радостью принимаю на себя эту ответственность.

Кейтель развернулся к Хейнрици:

— Вы во всем виноваты! Вы!

Хейнрици указал на дорогу, по которой отступали войска фон Мантейфеля, и ответил:

— Могу лишь сказать, маршал Кейтель, что, если снова вы хотите послать этих людей на верную смерть, почему бы вам этого не сделать?

Фон Мантейфелю показалось, что Кейтель вот-вот набросится на Хейнрици, но тот рявкнул:

— Генерал-полковник Хейнрици, с этого момента вы освобождаетесь от командования группой армий «Висла». Возвращайтесь в штаб и ждите преемника.

Высказавшись, Кейтель прошествовал к своему автомобилю и укатил.

Как раз в этот момент из леса появились генерал Мюллер-Хиллебранд и его штаб. Все — с автоматическими пистолетами.

— Нам казалось, что назревают неприятности, — пояснил генерал.

Фон Мантейфель все еще не исключал подобной возможности и предложил Хейнрици охрану «до конца», однако Хейнрици отклонил это предложение. Он отдал честь офицерам и забрался в свой автомобиль. Отслужив сорок лет в армии, в самые последние часы войны он был с позором отправлен в отставку. Хейнрици поднял воротник своей старой дубленки и приказал шоферу возвращаться в штаб.

Русские были повсюду. Хрупкая оборона города трещала по всем швам, и район за районом попадали в их руки. В некоторых местах плохо вооруженные фольксштурмовцы просто поворачивались к наступавшим спинами и бежали. Гитлерюгенд, фольксштурм, полиция и пожарные бригады сражались бок о бок, но у них были разные командиры. Они защищали одни и те же объекты, но зачастую получали противоположные приказы. А многие вообще даже не знали, кто ими командует. Новый командующий обороной Берлина генерал Вейдлинг послал немногих оставшихся в живых ветеранов разбитого 56-го танкового корпуса на усиление фольксштурма и гитлерюгенда, но это принесло мало пользы.

Целендорф пал почти мгновенно. Гитлерюгенд и фольксштурм, пытавшиеся дать бой перед ратушей, были уничтожены; мэр вывесил белый флаг и покончил с жизнью. В Вейсензе, до возвышения Гитлера преимущественно коммунистическом районе, многие кварталы капитулировали немедленно и появились красные флаги — на многих виднелись красноречивые следы поспешно удаленной черной свастики. Панков продержался два дня, Веддинг — три. Мелкие очаги сопротивления яростно сражались до конца, но непрерывной линии обороны не было нигде.

Уличные баррикады разлетались, будто были сложены из спичек. Русские танкисты на полном ходу стреляли по зданиям: им легче было взрывать их, чем посылать за снайперами солдат. Красная армия не теряла времени зря. Некоторые препятствия, такие, как трамвайные вагоны или набитые камнями телеги, расстреливали прямой наводкой. Если встречались более мощные преграды, русские обходили их. В Вильмерсдорфе и Шенеберге советские войска, встречая сопротивление, входили в дома по обе стороны блокированных улиц, расчищая себе дорогу из подвала в подвал базуками. Затем они появлялись за спинами немцев и уничтожали их.

Артиллерия стирала центральные районы с лица земли ярд за ярдом. Как только захватывался очередной район, русские вводили в него огромное количество пушек и «катюш», передислоцированных с Одера и Нейсе. В аэропортах Темпельхоф и Гатов пушки стояли сплошной стеной. То же самое наблюдалось в Грюневальде, в Тегельском лесу, в парках и на открытых пространствах, даже в садах многоквартирных домов. Ряды «катюш» загромоздили главные магистрали, испуская непрерывный поток фосфоресцирующих снарядов, поджигавших целые кварталы. «Было столько пожаров, что ночь превратилась в день, — вспоминает фольксштурмовец Эдмунд Хекшер. — Можно было читать газету, если она у вас была». Доктор Вильгельм Нольте, химик, насильственно завербованный в Службу пожарной защиты,[61] видел, как советские самолеты-корректировщики наводили артиллерийский огонь на его людей, пытавшихся тушить пожары. Германа Хелльригеля, недавно мобилизованного в фольксштурм, взрывная волна оторвала от земли и бросила в ближайшую воронку. К своему ужасу, Герман приземлился на трупы трех солдат. Пятидесятивосьмилетний фольксштурмовец, бывший коммивояжер, выбрался из воронки и со всех ног бросился домой. Чем глубже русские проникали в город, тем больше валялось на улицах сброшенных мундиров и повязок и тем меньше фольксштурмовцев оставалось в рядах защитников.

Некоторые части намеренно распускались командирами. На Олимпийском стадионе командир батальона фольксштурма Карл Риттер фон Хальт созвал всех оставшихся в живых после ожесточенного сражения и приказал разойтись по домам. Половина его людей вообще была бесполезна: они были вооружены немецкими винтовками и итальянскими патронами. «Оставалось лишь отправить их домой, — сказал фон Хальт. — Или домой, или бросаться в русских камнями».

По всему городу началось массовое дезертирство. Сержант Хельмут Фольк не видел причин отдавать свою жизнь за фюрера. Фольку, бухгалтеру абвера, немецкой разведки, вдруг вручили винтовку и отправили на сторожевой пост в Грюневальде. Услышав, что его часть получила приказ передислоцироваться в район имперской канцелярии, Фольк отправился домой на Уландштрассе. Родные не обрадовались его приходу, ибо своим мундиром он подверг опасности их всех. Фольк быстро скинул форму, переоделся в гражданскую одежду, а обмундирование спрятал в подвале. И вовремя: через час этот район был захвачен русскими.

На командном посту близ Фрей-Бридж рядовой Вилли Тамм услышал нечто такое, что заставило его принять решение остаться в своей части до конца. К капитану Тамма явился с докладом лейтенант и за чашкой кофе и стаканом шнапса заметил: «Подумать только! Вся пехота собралась дезертировать. Сегодня трое исчезли, не доложившись мне». — «И что же ты сделал?» — спросил капитан. «Пристрелил», — прихлебывая кофе, сказал лейтенант.

Хищные отряды эсэсовцев, прочесывавшие город в поисках дезертиров, взяли правосудие в свои руки. Они останавливали почти каждого, кто носил военную форму, и проверяли удостоверения личности и принадлежность к воинским частям. Любого, заподозренного в том, что он покинул свою часть, немедленно расстреливали или вешали на дереве или фонарном столбе в назидание прочим.

Шестнадцатилетний Ариберт Шульц, член гитлерюгенда, направлявшийся в свой штаб в заброшенном кинотеатре в Шпиттельмаркте, увидел долговязого рыжего эсэсовца с винтовкой, конвоировавшего какого-то мужчину. Шульц спросил, что происходит, и эсэсовец объяснил, что человек этот — сержант вермахта, которого обнаружили в гражданской одежде. Эсэсовец довел сержанта до Лейпцигерштрассе, затем вдруг резко толкнул. Пока сержант махал руками, пытаясь сохранить равновесие, эсэсовец выстрелил ему в спину. Все это видел Шульц, топавший сзади. В ту ночь Шульц снова увидел рыжего эсэсовца. Вместе с другими мальчишками своей части Шульц стоял в дозоре у баррикады, когда на Курштрассе появился советский танк «Т-34». Танк медленно поворачивал башню, когда по нему ударили прямой наводкой и взорвали. Единственного оставшегося в живых танкиста взяли в плен. В карманах красноармейца мальчишки нашли фотографии главных берлинских достопримечательностей. В штабе русского танкиста допросили и передали человеку с винтовкой, тому самому эсэсовцу. Он вывел пленника на улицу, но на этот раз, ухмыляясь, похлопал его по плечу и жестом показал, что можно уходить. Русский ухмыльнулся и только собрался уйти, как эсэсовец пристрелил его, тоже в спину. И тут юный Шульц понял, что долговязый эсэсовец — официальный штабной палач.

Защитников Берлина уже оттеснили в развалины центральных кварталов. Чтобы замедлить продвижение русских, взорвали 120 из 248 городских мостов. В распоряжении генерала Вейдлинга осталось так мало динамита, что вместо него пришлось использовать авиационные бомбы. Фанатики уничтожали сооружения, зачастую не задумываясь о последствиях. Эсэсовцы взорвали четырехмильный тоннель под одним из притоков реки Шпре и Ландвер-каналом. В тоннеле, связанном с железнодорожной системой, укрывались тысячи гражданских лиц. Когда вода хлынула в тоннель, люди бросились по путям к более высокому месту. В тоннеле еще стояли четыре санитарных поезда с ранеными. Когда Эльфрида Вассерман и ее муж Эрих, вместе с другими обитателями Анхальтерского бункера пытались протолкаться наружу, Эльфрида слышала крики раненых: «Выпустите нас! Выпустите нас! Мы тонем!»

Никто не остановился. Вода поднялась уже до пояса. Эриху, ковылявшему на костылях, было еще хуже. Дерущиеся, вопящие люди проталкивались к безопасному месту, затаптывая тех, кто послабее. Эльфрида пришла в отчаянее, но Эрих кричал: «Не останавливайся! Не останавливайся! Мы выберемся». И они выбрались. Скольким еще удалось спасти, Эльфрида так и не узнала.

К 28 апреля русские сжали кольцо вокруг городского центра. Ожесточенные бои шли на окраинах Шарлоттенбурга, Митте и Фридрихсхайна. Открытой оставалась лишь узкая дорога на Шпандау. Несколько опытных соединений Вейдлинга пытались удержать этот коридор открытым для последнего прорыва. Людские потери были колоссальными. Улицы усеяны трупами. Из-за артобстрела люди не могли выбраться из убежищ, чтобы помочь раненым друзьям и родственникам, лежавшим совсем близко от них: многие были захвачены врасплох, когда стояли в очереди за водой к старым уличным колонкам. Солдатам приходилось немногим лучше. Ходячие раненые, которые сами могли добраться до пунктов первой помощи, могли считать, что им повезло. Те, кто не мог ходить, часто оставались лежать там, где их настигла пуля или снаряд, и умирали от потери крови.

Фольксштурмовец Курт Бохг, которому оторвало пятку, проковылял и прополз несколько миль. В конце концов силы его иссякли, и он лежал на улице, криками призывая на помощь, однако осмелившиеся покинуть убежища были слишком заняты спасением собственных жизней. Лежа в канаве, Курт заметил монахиню-лютеранку, короткими перебежками пробиравшуюся от подъезда к подъезду.

— Сестра, сестра, — позвал он. — Вы не поможете мне? Монахиня остановилась:

— Вы сможете доползти до дома конгрегации рядом с церковью? Это всего в пяти минутах отсюда. А там я вам помогу.

Каким-то образом Курту удалось добраться. Все двери были распахнуты. Он вполз в вестибюль, оттуда — в приемную и потерял сознание. Очнувшись, он понял, что лежит в луже крови. Он медленно открыл глаза, чтобы разглядеть, откуда течет кровь, и увидел, что в дверном проеме, ведущем в сад, застряла корова, черно-белая корова голштинской породы с огромными печальными глазами. Из ее пасти обильно хлестала кровь. Человек и животное уставились друг на друга с молчаливым сочувствием.

У загнанных в центр города войск Вейдлинга закончились боеприпасы. В ответ на отчаянный призыв сбросить амуницию с самолетов Вейдлинг получил шесть тонн грузов и ровно шестнадцать танковых ракетных снарядов.

И вдруг свершилось невероятное. В аду сражения на оси запад — восток, широком шоссе, бегущем от реки Хавель на западе до Унтер-ден-Линден на востоке, вдруг приземлился «шторх». В этом маленьком самолете прилетели генерал Риттер фон Грейм и знаменитая летчица Ханна Рейч. Самолет был подбит русской зениткой, и из баков на крыльях вытекало горючее. Фон Грейм, который вел самолет, был ранен в ногу перед самым приземлением. Ханна перехватила управление и совершила идеальную посадку. Этих летчиков вызвал в имперскую канцелярию Гитлер и сразу же по прибытии произвел фон Грейма в фельдмаршалы, назначив его шефом уже несуществующего люфтваффе вместо «предателя» Геринга.

Бункер фюрера обстреливался, но пока еще был сравнительно безопасным местом.

Другим островком безопасности в центре города была пара зенитных башен в зоологических садах. 132-футовая «О»-башня была набита людьми: никто не знал точно, сколько народа там укрывалось. Доктор Вальтер Хагедорн, врач люфтваффе, полагал, что тысяч тридцать гражданских плюс войска. Люди сидели и стояли не только в помещениях, но и на лестницах, и лестничных площадках. Двигаться было невозможно. Сотрудники Красного Креста, такие, как девятнадцатилетняя Урсула Шталла, делали все, что могли, дабы облегчить страдания гражданского населения. Урсула навсегда запомнит тошнотворную смесь запахов «пота, вонючей одежды, мокрых детских пеленок и дезинфицирующих средств из госпиталя». Проведя в бункере много дней, люди начинали сходить с ума. Некоторые совершали самоубийство. Две старые дамы, сидевшие рядышком на лестничной площадке первого этажа, одновременно приняли яд, но никто не мог сказать, когда это случилось: из-за жуткой давки они и мертвые просидели, пока их не заметили, совершенно прямо, может даже, несколько дней.

Пять дней подряд почти непрерывно доктор Хагедорн оперировал раненых в своем маленьком госпитале. А самой страшной его проблемой были мертвые. Как их похоронить? Даже высунуться из башни было страшно из-за обстрела. «Во время затишья, — вспоминал он, — мы пытались вынести тела и ампутированные конечности, чтобы похоронить, но это было почти невозможно». На данный момент, когда со всех сторон непробиваемые стены бункера и закрытые стальными ставнями окна обстреливались снарядами и шрапнелью, у Хагедорна было пятьсот мертвых и полторы тысячи раненых плюс неизвестное количество полубезумных людей. Почти все время совершались самоубийства, но из-за скученности их невозможно было сосчитать. Однако доктор запомнил, что некоторые, несмотря ни на что, говорили: «Мы сможем продержаться, пока не подойдут Венк или американцы».

Вокруг башни простиралась огромная опустошенная территория зоопарка. Жертвы среди животных были огромными. С каждым взрывом снаряда в небо взлетала стая птиц. Львов застрелили. Розу, гиппопотама, убил в ее собственном бассейне снаряд. Шварц, смотритель птиц, был в отчаянии; каким-то образом редкому аисту Абу Маркубу, проживавшему в его ванной комнате, удалось сбежать. А командир зенитной башни приказал директору зоопарка Луцу Хеку уничтожить павиана. Его клетка была повреждена, и существовала опасность, что он сбежит. Хек, с винтовкой в руке, подошел к обезьяньим клеткам. Павиан, старый друг, сидел на корточках у решетки. Хек поднял винтовку и почти коснулся дулом головы животного. Павиан мягко оттолкнул дуло в сторону. Потрясенный Хек снова поднял винтовку, и снова павиан отклонил дуло. Хек попробовал еще раз. Павиан грустно смотрел на него, и Хек выстрелил.

Пока сражение продолжалось, происходило и другое насилие, дикое и беспощадное. Орды русских солдат, нахлынувшие за дисциплинированными боевыми ветеранами, теперь требовали исконной добычи завоевателей: женщин побежденных.

Урсула Кестер спала в подвале своего дома в Целендорфе со своими родителями, шестилетними дочерьми-близнецами Ингрид и Гизелой и семимесячным сыном Берндом, когда в дверь прикладами винтовок постучали четверо русских солдат. Они обыскали убежище, нашли пустой чемодан и свалили в него банки с компотами, авторучки, карандаши, часы и кошелек Урсулы. Один из русских нашел флакон французских духов, открыл его, понюхал и вылил содержимое флакона на свою одежду. Второй русский, угрожая винтовкой, загнал родителей и детей Урсулы в маленькую комнатку подвала, а затем, все четверо, они по очереди надругались над ней.

На следующее утро около шести часов, когда избитая Урсула нянчила младенца, в подвал вошли еще двое солдат. С ребенком на руках она пыталась проскользнуть мимо них, но была слишком слаба. Один из солдат выхватил у Урсулы ребенка и сунул его в коляску, второй плотоядно ухмыльнулся. Они оба были немытые, в грязном обмундировании, с ножами, заткнутыми за голенища сапог, в меховых ушанках. У одного гимнастерка даже не была заправлена в штаны. И они изнасиловали ее, а когда ушли, Урсула схватила все одеяла, что смогла найти, схватила младенца, девочек и побежала через улицу в комплекс маленьких домов с садиками. Там она нашла ванну, выброшенную взрывом из одного из домов, перевернула ее и заползла под нее вместе с детьми.

В Гермсдорфе восемнадцатилетняя Юлиана Боник с приближением русских забралась под диван в глубине подвала. Она слышала, как ее отец, лингвист, говоривший по-русски, протестовал против вторжения в их дом. Солдаты хотели знать, где Юлиана, а отец кричал: «Я сообщу вашему комиссару!» Под дулом винтовки ее отца вывели на улицу. Юлиана лежала неподвижно, надеясь, что русские уйдут. Она вымазала лицо и белокурые волосы грязью, чтобы казаться старше и непривлекательнее, но все равно не хотела рисковать и осталась под диваном.

В соседнем подвале пряталась пара стариков. Вдруг Юлиана услыхала испуганный крик одного из них: «Она там! Там! Под диваном!» Юлиану вытащили из ее убежища. Пока она стояла, дрожа от страха, русские о чем-то поговорили и все, кроме одного, ушли. «Это был молодой офицер, — рассказывала она, — и, насколько я могла видеть в свете фонарика, довольно опрятный и чисто выбритый». Его жесты не оставляли сомнений в его намерениях. Юлиана отпрянула, но он придвинулся к ней и, улыбаясь, «мягко, но настойчиво» начал ее раздевать. Юлиана сопротивлялась, и ему было нелегко, так как «в одной руке он держал фонарик и с типично русским недоверием все время оглядывался, боясь нападения сзади».

В конце концов, несмотря на все сопротивление, ему удалось ее раздеть. Она пыталась умолять его, но не знала русского языка, и расплакалась, упала на колени. Молодой русский смотрел на нее. Юлиана перестала плакать, взяла себя в руки и попробовали другую тактику: заговорила вежливо, но твердо: «Это неправильно. Люди так себя не ведут». Русскому это явно надоело, он выказывал нетерпение, и Юлиана снова не сдержалась: «Я просто не люблю вас! Так нельзя! Я вас не люблю!» Русский вдруг раздраженно хмыкнул и бросился вон из подвала. На следующее утро Юлиана и еще одна девушка сбежали в женский доминиканский монастырь, где четыре недели прятались на чердаке. Впоследствии Юлиана узнала, что ее подруга Рози Хоффман и мать Рози, поклявшиеся убить себя, когда придут русские, были изнасилованы, а потом приняли яд.[62]

Герд Бухвальд, учитель, видел, как советские войска мародерствовали в его квартале в Рейникендорфе. Его квартиру полностью разграбили женщины-красноармейки, которых «как магнитом притягивала одежда его жены. Они забрали все, что им понравилось, и ушли». Герд сжег остальное, а пистолет закопал в саду. Тем вечером появились русские солдаты, совершенно пьяные. «Фрау! Фрау!» — кричали они Бухвальду. Он взял себя в руки, дружелюбно улыбнулся и сказал: «Фрау капут». Поскольку он два дня не брился и не причесывался, то казался старше и, может, поэтому ему поверили. Во всяком случае, они явно поняли, что его жена умерла. Бухвальд растянулся на диване, а солдаты осмотрелись, забрали пару подтяжек и покинули его дом. Бухвальд запер дверь на засов, отодвинул диван и помог своей жене Эльзе вылезти из ямы три на три фута, которую он выковырял в бетонном полу. Следующие несколько недель она все ночи проводила там.

Доктор Герхард Якоби, пастор церкви памяти кайзера Вильгельма, тоже сумел надежно спрятать свою жену, хотя из его подвала многих женщин вытащили и изнасиловали. Пастор спал перед подвалом в узком шезлонге, его жена лежала у стены головой к его ногам. Под тяжелым одеялом она была практически невидима.

В Вильмерсдорфе русские поначалу произвели благоприятное впечатление на Ильзе, ее младшую сестру Аннелизе и ее мать: некоторое время их не тревожили. Затем однажды ночью перед рассветом Аннелизе вытащили из постели, в которой она спала вместе с матерью, и, не обращая внимания на ее крики, потащили наверх в квартиру. Там ее жестоко изнасиловал советский офицер. Закончив, русский со словами «хорошая немка» погладил ее по голове и попросил никому не рассказывать, что ее изнасиловал русский офицер. На следующий день солдат принес ей сверток с продуктами. Вскоре после этого другой солдат обратил внимание на Ильзе. «Он вошел, держа в каждой руке пистолет, а я сидела на кровати и думала, каким он убьет меня, левым или правым», — вспоминала Ильзе. В подвале было холодно, и на Ильзе было несколько свитеров и лыжные брюки. Солдат набросился на нее и начал срывать свитера, но вдруг озадаченно спросил: «Ты немецкий солдат?» Ильзе не удивилась: она так исхудала от голода, что едва ли была похожа на женщину. Однако солдат быстро понял свою ошибку и изнасиловал ее, а уходя, сказал: «Вот что немцы делали в России». Через некоторое время он вернулся и, к ее изумлению, до утра сидел рядом с ее кроватью, защищая от других похотливых красноармейцев.

Семья Анц еще несколько раз подвергалась жестокому насилию. Однажды их вытащили из подвала, поставили у стены и хотели расстрелять. В другой раз Ильзе снова изнасиловали. Они начали подумывать о самоубийстве. «Если бы у нас был яд, — вспоминала Ильзе, — я бы точно покончила с жизнью».

Пока русские насиловали и грабили, немцы сводили счеты с жизнью. В одном Панкове за три недели было совершено 215 самоубийств; в основном это были женщины. Иезуиты отец Йозеф Михалке и отец Альфонс Мацкер из церкви Святого Канизия в Шарлоттенбурге полностью осознали, до чего довела женщин жестокость русских, когда из реки Хавель выловили трупы женщины с двумя детьми. Женщина привязала к рукам по набитой камнями хозяйственной сумке, обняла детей и прыгнула в воду.

Одну из прихожанок отца Михалке, семнадцатилетнюю Ханнелору фон Кмуда, изнасиловала толпа пьяных русских солдат. Затем в девушку трижды выстрелили, но она выжила. Тяжелораненую, ее привезли в детской коляске в дом пастора. Отца Михалке в тот момент дома не было, а когда он вернулся, девушка исчезла. Священник искал ее целые сутки и в конце концов нашел в больнице Святой Хильдегард. Он причастил ее и утешал всю следующую ночь. Ханнелора выжила, но год спустя она и ее мать погибли под колесами грузовика.

Маргарет Промайст была ответственной по бомбоубежищу. «Два дня и две ночи, — вспоминает она, — волна за волной накатывались в мое убежище русские; они грабили и насиловали. Если женщины сопротивлялись, их убивали. Только в одной из комнат я нашла шесть или семь женских трупов. Все лежали так, как их оставили после изнасилования, а их головы были совершенно разбиты». Маргарет тоже изнасиловали, хотя она умоляла молодого солдата и говорила, что слишком стара для него. Она видела, как трое русских держали медсестру, пока четвертый ее насиловал.

Член гитлерюгенда Клаус Кюстер, уже в гражданской одежде, разговаривал с двумя советскими офицерами, сидевшими в джипе. Один из них говорил по-немецки и был так болтлив, что Кюстер собрался с духом и задал недипломатический вопрос: «В газетах писали, что русские солдаты насилуют и грабят. Это правда?» Офицер щедро предложил ему пачку сигарет и сказал: «Даю слово чести, слово офицера и советского солдата, что никого и пальцем не тронул. Все, что было написано в тех газетах, ложь». На следующий день Кюстер увидел, как трое русских схватили на Генерал-Барби-Штрассе женщину и затащили ее в подъезд. Один солдат взмахом автомата приказал Кюстеру убираться, второй держал визжащую женщину, а третий ее насиловал. Затем Кюстер увидел, как насильник вышел из подъезда. Он был очень пьян, по его лицу ручьями текли слезы. Он крикнул: «Ja bolshoi swinja». Кюстер спросил одного из русских, что это значит. Тот рассмеялся и сказал по-немецки: «Это значит: «Я большая свинья».

В бомбоубежище в Крейцберге, где скрывалась Маргарета Пробст, фанатичный нацист Меллер заперся в одном из помещений. Русские узнали, что он там, и попытались сломать дверь. Меллер крикнул: «Подождите минутку. Я застрелюсь». Русские снова попытались взломать дверь. Меллер выкрикнул: «Подождите! Патрон заклинило». Затем раздался выстрел.

В следующие несколько часов убежище кишело русскими, выискивающими девушек. Маргарета, как многие другие женщины, постаралась выглядеть как можно непривлекательнее. Она спрятала под шапку длинные белокурые волосы, надела темные очки, испачкала лицо йодом, а на щеку наклеила большой пластырь. Ее не тронули, но многих других изнасиловали. «Девушек просто окружали и загоняли в квартиры наверху, — вспоминала она. — Мы всю ночь слышали их крики». Позже восьмидесятилетняя женщина сказала Маргарете, что двое солдат забили ей рот маслом, чтобы заглушить ее крики, а другие изнасиловали ее по очереди.

Доре Янсен и вдове ординарца ее мужа, которые вначале считали, что легко отделались, сейчас пришлось туго. В убежище вдову Инге жестоко изнасиловал солдат, заявивший, что его мать насильно вывезли в Берлин, после того как немецкие войска напали на Россию, и с тех пор он ее не видел. Дору не тронули; она сказала, что больна туберкулезом, и русский действительно здорово перепугался. Однако Инге изнасиловали во второй раз, и с такой жестокостью, что она не могла ходить. Дора выбежала на улицу, нашла мужчину, похожего на офицера, и рассказала, что случилось. Он холодно взглянул на Дору и произнес: «Немцы в России вели себя гораздо хуже. Это просто месть».

Семнадцатилетней Елене Майевски и девятнадцатилетней Вере Унгнад тоже довелось увидеть и светлую и темную стороны русского характера. В период грабежей и изнасилований в районе Тиргартена какой-то юный русский солдат спал у входа в подвал, охраняя их от своих соотечественников. На следующий день после его ухода семь или восемь красноармейцев вошли в дом и пригласили девушек на вечеринку, которую русские устраивали в соседнем доме. У девушек не было выбора, но в любом случае поначалу у них не было причин для страха. Правда, местом проведения вечеринки оказалась спальня, в которую набилось десятка три солдат, но и это вначале выглядело безопасным. Молодой белокурый офицер, ставивший на патефон английские пластинки, улыбнулся девушкам: «Присаживайтесь, угощайтесь». Елена села за стол, но Вере вдруг захотелось уйти; она поняла, что это вовсе не безобидная пирушка, и попыталась выйти. Один солдат не выпускал ее и ухмылялся, другой сказал: «Здесь тридцать солдат, так что тебе капут; со мной тебе не капут». Последние сомнения развеялись, но Вера согласилась выйти с одним солдатом: один лучше, чем тридцать, да и убежать от одного легче. Она знала все закоулки в окрестностях, и, если сумеет вырваться, ее никто не найдет, однако солдат не дал ей ни шанса. Он схватил ее за волосы и потащил, визжащую и царапающуюся, в пустую комнату. Вере все же удалось вырваться, и, скинув туфли на высоких каблуках, она босиком побежала по усеянным мусором и битым стеклом задним дворам к развалинам на Путлицштрассе. Затем она руками раскопала в земле яму, натянула на голову мятое ведро и решила остаться там, пока не умрет.

Оставшаяся в квартире Елена разрывалась между тревогой и чувством голода, разгоревшимся еще сильнее при виде черной икры, белого хлеба и шоколада. Русские ели мясо и пили водку стаканами, все больше пьянея. Наконец Елена увидела шанс на спасение. Она тихонько встала и вышла; к ее радости, никто ее не преследовал, но в соседней комнате свирепый на вид солдат с длинными усами схватил ее и затащил в маленькую прихожую. Там он набросился на нее и разорвал комбинезон. Елена потеряла сознание. Очнувшись много позже, она столкнула с себя пьяного, спящего мужчину и с трудом выползла из дома. Как и Вера, Елена спряталась: она нашла убежище в соседнем доме за большой кухонной плитой.

Юный Рудольф Решке, тот мальчик, который обезглавил куклу-Гитлера, сумел спасти от изнасилования свою мать. Русский, попытавшийся утащить фрау Решке, оказался вовлеченным в борьбу с Рудольфом и его сестрой Кристой. Чем сильнее солдат тянул женщину за руку, тем сильнее цеплялись за ее юбку Рудольф и Криста, крича сквозь слезы: «Мамочка! Мамочка!» Русский сдался.

Некоторые женщины боролись за свою честь так ожесточенно, что советские солдаты просто отправлялись искать более легкую добычу. Йоленту Кох заманил в пустой дом русский солдат, заставивший ее поверить, что там лежит раненый. В доме оказался еще один красноармеец. Он схватил ее и попытался бросить на кровать, но Йолента так сопротивлялась, что они даже рады были отпустить ее.

Одной из ее соседок, женщине по фамилии Шульц, так не повезло. Фрау Шульц изнасиловали под дулом пистолета на глазах ее беспомощного мужа и пятнадцатилетнего сына. Как только русские ушли, обезумевший муж застрелил жену, сына, а потом застрелился сам.

Мать-настоятельница Далемского дома слышала, что одну женщину, мать троих детей, выволокли из дома и насиловали всю ночь. Утром женщину отпустили, а вернувшись, она обнаружила, что ее мать и брат повесили всех троих ее детей-подростков и повесились сами. Фрау Шульц вскрыла себе вены и умерла. Монахини Далемского дома теперь трудились круглосуточно. Дом был полон беженцев и жертв разгула русских. Один из солдат, пытавшийся изнасиловать повариху, украинку Лену, так рассвирепел, когда вмешалась мать-настоятельница Кунегундес, что вытащил пистолет и выстрелил в нее. К счастью, он был так пьян, что промахнулся. Другие солдаты вошли в родильное отделение и, несмотря на сопротивление монахинь, насиловали беременных и только что родивших женщин. «Бедняжки кричали весь день и всю ночь», — вспоминала одна из монахинь. Мать-настоятельница Кунегундес знала, что в число жертв насилия попадали и семидесятилетние женщины, и маленькие девочки десяти — двенадцати лет. Она ничем не могла помочь, но она собрала вместе монахинь и других женщин, находившихся в здании, передала им слова отца Хаппиха и добавила от себя: «Есть еще кое-что, и это — помощь Господа нашего. Несмотря ни на что, Он поставил здесь святого Михаила. Не бойтесь». Другого утешения мать-настоятельница не могла им предложить.

В Вильмерсдорфе Карлу Вибергу и его шефу, Хеннингсу Иессен-Шмидту, удалось доказать русским, что они действительно шпионы союзников. Виберг как раз разговаривал перед своим домом с одним русским полковником, когда другой офицер попытался изнасиловать в подвале его невесту Инге. Услышав ее вопли, Виберг ворвался в дом; соседи крикнули, что мужчина втащил девушку в другую комнату и запер дверь. Виберг и русский полковник взломали дверь. Офицер был раздет, одежда Инге разорвана. Полковник схватил офицера и с криками «Американцы! Американцы!» вывел на улицу, безжалостно избивая пистолетом. Затем он поставил офицера у стены, чтобы расстрелять. Виберг бросился между ними, умоляя полковника спасти младшему офицеру жизнь. «Нельзя расстрелять человека просто так», — сказал он. В конце концов полковник смягчился, и офицера арестовали.

Пожалуй, самой злой шуткой судьбы за все это время грабежей и насилия оказалось изнасилование в деревне Прирос сразу за южной окраиной Берлина. Авангард войск Конева обошел деревню стороной, и некоторое время там было тихо. А когда появились русские солдаты, то они обнаружили двух женщин, живущих в деревянном упаковочном ящике. Эльзе Клопч и Хильдегард Радуш, «мужчина в доме», умирали от голода в ожидании этого момента. Всю свою жизнь Хильдегард посвятила воплощению в жизнь идей марксизма; появление русских означало осуществление ее мечты. Когда советские войска вошли в деревню, одним из первых их действий было жестокое изнасилование коммунистки Хильдегард Радуш.[63]

Русские стали совершенно необузданными. Пьяные и готовые в любой момент выхватить оружие красноармейцы разгромили склады международного Красного Креста в Бабельсберге близ Потсдама, где работали британские военнопленные, и уничтожили тысячи посылок с лекарствами и диетическими продуктами для больных солдат. «Они явились, — вспоминает капрал Джон Ахерн, — вошли в один из подвалов, увидели огромные груды посылок и просто расстреляли их из автоматов. Это было невероятно».

Рядом со складами находились здания киностудий. Александер Кораб, иностранный студент, видел, как сотни пьяных солдат вломились в костюмерную и вышли на улицы в «самых разных фантастических одеждах от испанских камзолов с белыми кружевными воротниками до наполеоновских мундиров и треуголок и юбок на кринолинах. Они начали танцевать на улицах под аккомпанемент аккордеонов и стрелять в воздух — а в это время еще бушевали бои». Тысячи красноармейцев никогда прежде не бывали в большом городе. Они выкручивали электрические лампочки и тщательно паковали их, чтобы отвезти домой. Им казалось, что лампочки могут светиться в любых условиях. Водопроводные краны выдирали из стен по той же причине. Многие понятия не имели, зачем нужны ванные комнаты; в унитазах иногда мыли и чистили картошку, но применения всему оснащению ванных комнат найти не могли. Поэтому тысячи ванн просто выбрасывали в окна. Поскольку солдаты не знали, для чего предназначены ванные комнаты, они повсюду оставляли экскременты и лужи мочи. Некоторые из русских пытались вести себя цивилизованно: Герд Бухвальд обнаружил «около дюжины стеклянных банок, которые его жена использовала для консервирования, заполненных мочой. Стеклянные крышки были аккуратно завинчены».

На химическом заводе Шеринга в Шарлоттенбурге доктор Георг Хеннеберг перепугался до смерти, обнаружив, что русские ворвались в его лаборатории и перебрасываются яйцами, зараженными тифозными бактериями. Обезумевший Хеннеберг в конце концов нашел русского полковника, который приказал солдатам покинуть здание и запер его.

Посреди этих бессмысленных грабежей и жестокостей все еще полыхало сражение, а в центре его затаился бункер фюрера, почти забытый измученными защитниками и жителями города. Жизнь в бункере стала бесцельной, нереальной. «Те, кто остался, — вспоминала секретарша Гитлера Гертруд Юнге, — все ждали какого-то решения, но ничего не происходило. На столах были расстелены карты, все двери были распахнуты, никто больше не спал, никто не знал ни числа, ни времени. Гитлер не выносил одиночества; он бродил по маленьким помещениям и разговаривал со всеми оставшимися. Он говорил о своей неминуемой смерти, о приближающемся конце.

Тем временем в бункер переехал Геббельс с семьей, и его дети играли и пели песенки «дяде Адольфу». Казалось, никто не сомневался в том, что Гитлер намерен совершить самоубийство; он часто говорил об этом. Все также не сомневались, что и Магда с Йозефом Геббельс планируют покончить с собственными жизнями и жизнями своих шестерых детей: Хельги, Хольде, Хильде, Хайде, Хедды и Хельмута. Не знали об этом только сами дети. Они говорили официанту Эрвину Якубеку, что улетят из Берлина далеко-далеко. Хельга, старшая, сказала: «Нам сделают укол, чтобы нас не тошнило в самолете». Фрау Геббельс, у которой разболелся зуб, послала за доктором Хельмутом Кунцем, дантистом, работавшим в большом госпитале-бункере под канцелярией. После того как Кунц вырвал зуб, фрау Геббельс сказала: «Дети не должны попасть в руки русских живыми. Если случится самое страшное и мы не сможем выбраться, вы мне поможете».

Ева Браун, услышав, что Кунц вырвал зуб Магде, спросила, не сможет ли он и ей помочь с ее зубами, но, вдруг опомнившись, произнесла: «О, я совсем забыла. Какой в этом смысл? Через несколько часов все закончится!» Ева собиралась принять яд. Она достала капсулу с цианидом и сказала: «Это так просто. Нужно просто раскусить ее, и все будет кончено». Доктор Людвиг Штумпфеггер, один из врачей Гитлера, присутствовавший при этом, спросил: «Но откуда вы знаете, что все получится? Откуда вы знаете, что в капсуле есть яд?»

Все удивились, и одну из капсул немедленно испытали на Блонди, собаке Гитлера. По словам Кунца, Штумпфеггер с помощью щипцов выдавил капсулу в собачью пасть, и Блонди тут же не стало.

Финальный удар невольно нанес Гитлеру днем 29 апреля человек, сидевший за печатной машинкой в восьми тысячах миль от бункера, в городе Сан-Франциско. Этим человеком был Пол Скотт Рэнкин, корреспондент агентства Рейтер, освещавший учредительную конференцию Организации Объединенных Наций. В тот день Рэнкин услышал от главы Британской службы информации, Джека Винокура, в свою очередь получившего информацию непосредственно у министра иностранных дел Британии Антони Идена, что Гиммлер предложил капитуляцию западным союзникам. Рэнкин передал эту новость в агентство, и через несколько минут ее передали по радио на весь мир.

Именно эта история впервые заставила Гитлера заподозрить Гиммлера в предательстве. Новости он услышал рано вечером во время совещания с Вейдлингом, Кребсом, Бургдорфом, Геббельсом и заместителем Геббельса Вернером Науманом. По словам Вейдлинга, «Наумана вызвали к телефону, а через пару минут он вернулся и рассказал, что, согласно информации «Радио Стокгольма», рейхсфюрер СС Гиммлер начал переговоры с англо-американским Верховным главнокомандованием. Побледнев, Гитлер вскочил на ноги и уставился на доктора Геббельса, затем тихо забормотал что-то, но никто его не понял. Он выглядел совершенно ошеломленным».

«Я видела Гитлера позже, — вспоминала Гертруд Юнге. — Он был бледным, глаза запали, и он выглядел так, словно все потерял». Так оно и было. «Нам точно придется пролить много слез сегодня вечером», — сказала ей Ева Браун.

Офицера связи Гиммлера в бункере, группенфюрера СС Германа Фегелейна, женатого на сестре Евы Браун, немедленно заподозрили в соучастии. Фегелейн исчез из бункера несколько дней назад, но после поисков его нашли в собственном доме в гражданской одежде, готового покинуть Берлин. Фегелейна вернули в бункер и посадили под арест. Гитлер пришел к выводу, что запланированный отъезд Фегелейна из Берлина связан с отступничеством Гиммлера. Полковник СС Отто Гюнше вспоминал: «Фегелейна предали военному суду и расстреляли в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое апреля. Ева Браун за свояка не заступилась».

Гитлер явно сознавал, что конец близок. На рассвете он продиктовал личное и политическое завещания, передав бразды правления адмиралу Карлу Деницу, как президенту, и Йозефу Геббельсу, как рейхсканцлеру. Он также женился на Еве Браун.

«После церемонии, — вспоминала Гертруд Юнге, — Гитлер и его новобрачная час просидели с Геббельсом, генералами Кребсом и Бургдорфом, доктором Науманом и полковником люфтваффе Николаусом фон Беловом». Гертруд Юнге оставалась с ними всего минут пятнадцать, столько, сколько потребовалось, чтобы поздравить новобрачных. Гитлер, по ее словам, говорил о конце национал-социализма и о том, что возродить его будет нелегко, а затем сказал: «Смерть для меня лишь средство освобождения от тревог и очень тяжелой жизни. Меня обманули мои лучшие друзья, я пережил предательство».

В тот же день Гитлер получил еще более неприятные известия: партизаны поймали и казнили Муссолини и его любовницу; их повесили за ноги. В ту ночь Гитлер попрощался со всеми обитателями бункера, а на следующий день, когда русские танки уже были в полумиле от бункера, он решил, что момент настал. Он пообедал в компании двух секретарш и повара, который готовил ему вегетарианскую пищу.

Официант Эрвин Якубек запомнил, что на последний ленч Гитлера подавал «спагетти с легким соусом». После ленча Гитлер снова прощался. Гертруд Юнге он сказал: «Все зашло слишком далеко, и наступил конец. До свидания». Ева Браун обняла секретаршу со словами: «Передайте мой привет Мюнхену и на память возьмите мою шубу. Мне всегда нравились хорошо одетые люди». Затем Гитлер и Ева Браун удалились в свои комнаты.

Полковник Отто Гюнше встал у двери приемной перед апартаментами Гитлера. «Это было моим самым трудным заданием, — вспоминал он. — Было три тридцать или три сорок. Я пытался справиться со своими чувствами. Я знал, что он должен совершить самоубийство. Другого выхода не было».

Напряжение несколько разрядил приход Магды Геббельс. Она подбежала к Гюнше и потребовала немедленно провести ее к фюреру. Гюнше не смог ее разубедить и постучал в дверь. «Гитлер стоял посреди своего кабинета. Евы в комнате не было, но из ванной комнаты доносился шум воды, поэтому я решил, что она там. Гитлера мое вторжение сильно рассердило. Я спросил, не примет ли он фрау Геббельс. «Я больше не хочу с ней разговаривать», — сказал фюрер, и я вышел. Пять минут спустя я услышал выстрел. Первым вошел Борман. За ним — слуга Линге. Гитлер сидел в кресле. Ева лежала на диване. Она сняла туфли и аккуратно поставила у одного конца дивана. Лицо Гитлера было залито кровью. Я увидел два пистолета. Одним был «вальтер ППК». Он принадлежал Гитлеру. Другой пистолет, поменьше, он всегда носил в кармане. На Еве было синее платье с белым воротничком и белыми манжетами. Ее глаза были широко раскрыты. Чувствовался запах цианида, такой сильный, что мне потом несколько дней казалось, будто моя одежда пропахла цианидом, но, конечно, это работало мое воображение. Борман ничего не сказал, однако я немедленно пошел в конференц-зал, где сидели Геббельс, Бургдорф и другие, а кто именно, я сейчас уже не помню. Я сказал: «Фюрер мертв».

Вскоре оба тела завернули в одеяла и положили в мелкую яму у входа в бункер рядом с брошенной бетономешалкой. На трупы вылили горючее и подожгли. Эрих Кемпка, шофер Гитлера, заметил, что даже после того, как тела предали огню, «Гитлер как бы подавлял нас своим присутствием». Запах горящих тел через воздухозаборники засасывался в помещения бункера. «Нам некуда было деваться от этого запаха, — сказал Кемпка. — Пахло, как подгоревшим беконом».

К наступлению сумерек новый канцлер Йозеф Геббельс принял свое первое главное решение с момента вступления в должность: он решил начать переговоры о капитуляции города… на собственных условиях. По радио на частоте, которой пользовались советские войска, передали просьбу о встрече. Вскоре русские ответили; они согласились принять эмиссаров и определили место, где немецкие офицеры могли пересечь их позиции.

Незадолго до полуночи генерал-лейтенант Ганс Кребс и начальник штаба Вейдлинга Теодор фон Дуффинг (которого только что произвели в полковники) в сопровождении переводчика и двух солдат вошли на занятую Советами территорию. Встретившие их солдаты попросили предъявить документы и сдать пистолеты. Кребс, прекрасно говоривший по-русски, холодно произнес: «Мужественному противнику позволяют сохранить оружие на время переговоров». Смутившиеся русские разрешили немцам оставить при себе личное оружие. Парламентеров отвезли в автомобиле к дому в Темпельхофе и провели в маленькую столовую. Обстановка еще хранила следы бывших хозяев: длинный стол, несколько стульев, большой гардероб у одной стены, а на другой стене литография Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». В комнате также было несколько полевых телефонов.

Кребсу и фон Дуффингу показалось, что весь дом полон старших офицеров. Никто с немцами не поздоровался, и русские не представились. Кребс понятия не имел, что мужчина, сидевший напротив него, знаменитый генерал-полковник Василий Иванович Чуйков, защитник Сталинграда и командующий 8-й гвардейской армией. Он также не знал, что другие русские «офицеры» — это два военных корреспондента, адъютант (и шурин) Чуйкова и два переводчика.[64] Дело в том, что Чуйкова неожиданное предложение захватило врасплох, и он не успел собрать весь свой штаб. Сначала Кребс попросил о личной встрече с «главным советским переговорщиком». Чуйков, вынув из коробки длинную русскую папиросу, разжег ее, указал на собравшихся вокруг офицеров и сказал: «Это мой штаб… мой военный совет».

Кребс продолжал возражать, но в конце концов сдался. «Моя миссия, — произнес он, — состоит в том, чтобы вручить послание чрезвычайной важности и совершенно конфиденциальное. Я хочу, чтобы вы знали: вы первый иностранец, узнавший о том, что 30 апреля Гитлер совершил самоубийство».

Для Чуйкова это действительно было новостью, но, не моргнув глазом, он заявил: «Мы это знаем».

Кребс был поражен: «Откуда? Гитлер совершил самоубийство всего несколько часов назад. Двадцать девятого апреля Гитлер женился на Еве Браун; она тоже покончила с собой. Их тела сожгли и похоронили. Это случилось в бункере фюрера». И снова Чуйков скрыл удивление. Ни он, ни кто-либо другой из советского командования понятия не имели о существовании бункера и никогда не слышали о Еве Браун.

Затем начались трудные переговоры. Кребс сказал Чуйкову, что Гитлер оставил завещание, в котором назвал преемников, и передал копию этого завещания русским. Проблема заключается в том, пояснил Кребс, что полная капитуляция невозможна, поскольку Дениц, новый президент, находится за пределами Берлина. Кребс предложил первый шаг: договориться о прекращении огня или подписать частичную капитуляцию, после чего правительство Деница, вероятно, начнет переговоры напрямую с русскими. После звонка Жукову Чуйков решительно отверг попытку расколоть союзников. (Позже это решение было подтверждено Москвой.)

Переговоры продолжались всю ночь. К рассвету Кребс добился от русских одного: требования немедленной и безоговорочной капитуляции города и личной капитуляции всех обитателей бункера.

Пока Кребс продолжал спорить с Чуйковым, фон Дуффинг предпринял рискованное путешествие назад через линию фронта, был обстрелян эсэсовцами и спасен русским подполковником. В конце концов ему удалось добраться до бункера, где он рассказал Геббельсу, что русские настаивают на безоговорочной капитуляции. Геббельс разволновался и воскликнул: «На это я никогда не соглашусь!» Возбужденный спор прервался начавшейся в бункере паникой. Всем теперь казалось, что все советские пушки в районе нацелены на имперскую канцелярию. Фон Дуффинг позже сделал вывод, что это — прямой результат того, что Кребс выдал расположение бункера. Для обитателей осажденного бункера остались лишь две возможности: самоубийство или прорыв. И все начали строить планы: маленькими группами покидать бункер через лабиринты тоннелей под территорией имперской канцелярии, оттуда подземкой до станции «Фридрихштрассе» в надежде присоединиться к сражающемуся отряду, который выведет их на север. «Мы были уверены, что как только вырвемся из окружения к северу от Шпре, то будем в полной безопасности», — сказал впоследствии Вернер Науман.

Некоторые выбрали другой путь. Для Геббельсов единственным выходом из положения было самоубийство. Вернер Науман неделями пытался переубедить Магду Геббельс, но она была непоколебима. Теперь время пришло. В половине девятого 1 мая Науман разговаривал с Геббельсом и его женой, когда Магда вдруг «встала и вышла в комнаты детей. Через некоторое время она вернулась, бледная и взволнованная. Геббельс начал прощаться. «Он сказал мне несколько личных слов — ничего о политике или о будущем, просто попрощался», — вспоминал Науман. Покидая бункер, Геббельс попросил своего адъютанта Гюнтера Швагермана сжечь тела его и его семьи, он вместе с женой медленно поднялся по лестнице и вышел в сад. Он был в фуражке и перчатках. Магда «дрожала так сильно, что еле передвигала ноги». Больше живыми их никто не видел. Дети тоже были мертвы, и сделал это человек, подозрения на которого могли пасть в последнюю очередь. «Единственным человеком, кто входил в детские в последние минуты перед самоубийством Йозефа и Магды, была сама Магда», — свидетельствовал Науман.

Не всем, кто прорвался из бункера, повезло. Многие погибли. Другие — не прошло и нескольких часов — попали в руки русских; телохранитель Гитлера Отто Гюнше двенадцать лет проведет в советской тюрьме. Некоторые вскоре были тяжело ранены: пилот Ганс Баур, бежавший с маленьким портретом Фридриха Великого, подарком Гитлера, потерял сознание, когда осколком снаряда ему оторвало ногу, и очнулся в русском госпитале уже без картины. Кто-то, как Мартин Борман, таинственно исчезли. Немногим удалось бежать или, что было ничуть не хуже, попасть в руки англо-американцев.

Трое остались в бункере и покончили с собой: адъютант Гитлера генерал Бургдорф; начальник штаба ОКХ генерал Ганс Кребс и капитан СС Франц Шедле из охраны бункера.

И теперь — с исчезновением всякой другой власти — вся ответственность за безопасность города, его защитников и жителей легла на плечи одного человека: генерала Карла Вейдлинга. Берлин был объят огнем. По Унтер-ден-Линден и Вильгельмштрассе двигались танки. Бои бушевали по всему Тиргартену и зоопарку.

Русская артиллерия обстреливала город с оси восток — запад. Войска скопились на станциях метро на Александерплац и Фридрихштрассе, ожесточенный бой продолжался в рейхстаге. Вейдлингу не оставалось ничего, кроме как капитулировать, однако он понимал, что должен посоветоваться со своими офицерами. Он созвал военный совет и объяснил ситуацию. По его собственным словам, он «проинформировал их обо всем, что произошло за последние двадцать четыре часа, и о своих планах. В конце я предложил им принять собственные решения, но альтернативы они не видели. И все-таки те, кто хотели сделать попытку прорваться, могли попробовать».

Днем 2 мая 79-я гвардейская стрелковая дивизия Красной армии перехватила радиосообщение: «Внимание, внимание. Говорит 56-й танковый корпус. Просим прекратить огонь. В двенадцать пятьдесят по берлинскому времени мы высылаем парламентеров на Потсдамский мост. Опознавательный знак — белый флаг. Ждем ответа». Русские ответили: «Вас поняли. Вас поняли. Передаем вашу просьбу начальнику штаба». Получив это сообщение, генерал Чуйков немедленно приказал прекратить огонь. В двенадцать пятьдесят 2 мая полковник фон Дуффинг, начальник штаба Вейдлинга, и еще два офицера вышли на Потсдамский мост с белым флагом. Их доставили в штаб-квартиру Чуйкова. Вскоре приехал и Вейдлинг. Позже в тот же день мощные громкоговорители по всему городу сообщили об окончании военных действий. «Каждый час конфликта, — гласил приказ генерала Вейдлинга, — усиливает страшные страдания гражданского населения Берлина и наших раненых… Я приказываю немедленно прекратить огонь».

Хотя отдельные перестрелки вспыхивали еще несколько дней, официально битва за Берлин завершилась. Люди, отважившиеся в тот день выйти на площадь Республики, увидели над рейхстагом развевающийся красный флаг. Он был водружен, когда сражение еще продолжалось — ровно в 1.45 ночи 30 апреля.

Хотя русские знали, что бункер фюрера расположен под имперской канцелярией, чтобы найти его, понадобилось несколько часов. Людей хватали на улицах и расспрашивали о его местонахождении. Одним из таких был Герхард Менцель, фотограф, который и не слыхивал о бункере, однако он направился с одним из отрядов солдат к разрушенной имперской канцелярии. Русские саперы с миноискателями прокладывали путь через лабиринты подвалов и переходов. Как только разминировалась комната или коридор, другие солдаты собирали документы, папки и карты. Менцелю вдруг протянули найденный бинокль и приказали уйти. Оказалось, что они прибыли в сам бункер фюрера.

Первыми обнаружили трупы генералов Бургдорфа и Кребса. Оба офицера сидели в коридоре-приемной за длинным столом, заставленным бокалами и бутылками. Оба застрелились. Их опознали по документам, найденным в их мундирах.

Майор Борис Полевой, вошедший в бункер с одним из первых поисковых отрядов, быстро обследовал все помещения. В маленькой комнате на прикрепленных к стенам полках из спального вагона он нашел детей Геббельса. Трупы Йозефа и Магды лежали на полу. Оба трупа были преданы огню, как вспоминал Полевой, и только лицо Геббельса было узнаваемо. Впоследствии русские приложили немало усилий к тому, чтобы выяснить, как туда попали тела родителей. Вероятно, после частичной кремации кто-то принес их обратно в бункер, однако так и не выяснилось — кто. «Смотреть на тела детей было ужасно, — сказал майор Полевой. — Только старшая, Хельга, казалось, успела испугаться. На ней были синяки. Все были мертвы, но остальные лежали с очень спокойными лицами».

Советские врачи немедленно обследовали детей. Ожоги вокруг губ наводили на мысль о том, что детям дали снотворную микстуру, а затем отравили во сне, раздавив между зубами таблетки с цианидом. Из синяков Хельги врачи сделали вывод, что она проснулась во время отравления и сопротивлялась, так что ее пришлось удерживать. Когда тела вынесли из канцелярии во двор Чести, чтобы сфотографировать и прикрепить идентификационные ярлыки, Полевой обвел последним взглядом комнату смерти. На полу валялись детские зубные щетки и раздавленный тюбик зубной пасты.

Почти сразу же особая команда экспертов нашла тело Гитлера, погребенное под тонким слоем земли. Русский историк, генерал B.C. Тельпуховский, не сомневался, что это фюрер. «Тело было сильно обуглено, но голова не тронута, хотя затылок размозжен пулей. Зубные протезы вылетели и лежали рядом с головой». По мере того как поблизости находили другие сожженные тела, начали возникать сомнения. «Мы нашли человека в военной форме, чье лицо было похоже на лицо Гитлера, — вспоминал Тельпуховский, — но он был в штопаных носках. Мы решили, что это не может быть Гитлер, ведь вряд ли фюрер рейха мог носить штопаные носки. Там было еще тело недавно убитого человека, но не сожженное».

Вопрос с двойниками осложнился еще больше, когда первое тело положили рядом со вторым, а охранников и персонал бункера попросили идентифицировать их. Либо они не могли это сделать, либо не хотели. Несколько дней спустя генерал-полковник Василий Соколовский приказал провести стоматологическую экспертизу обоих трупов.

Разыскали Фрица Эхтмана и Кете Хойзерман, зубных техников, работавших в клинике дантиста Гитлера Блашке. Эхтмана привезли в Финов около Эберсвальде в 25 милях к северо-востоку от Берлина. Его попросили нарисовать зубы Гитлера. Когда Эхтман закончил, следователи ушли с рисунком в другую комнату, а вскоре вернулись. «Совпадает», — сказали ему. Затем русские показали зубному технику всю нижнюю челюсть и зубные протезы Гитлера.

Кете Хойзерман привезли 7 мая. Она сразу же опознала челюсть и мосты, поскольку отчетливо были видны следы работы, выполненной несколько месяцев назад. Кете выдали пакет с продуктами и отвезли обратно в Берлин. Через два дня ее забрали снова и на этот раз привезли в Эркнер. На поляне она увидела ряд открытых могил, в которых находились тела. «Опознайте их», — предложил русский, и Кете сразу же узнала тела Йозефа Геббельса и его детей. Девочки были в ночных фланелевых рубашках с рисунком из мелких красных роз и переплетенных голубых цветов. Трупа Магды Геббельс там не было.

Последствием идентификации зубов Гитлера для Кете Хойзерман стало одиннадцатилетнее, по большей части одиночное заключение в советской тюрьме.

Что случилось с трупом Гитлера? Русские уверяют, что кремировали его за границами Берлина, но не говорят где. Они также заявили, что не нашли тела Евы Браун, что, вероятно, оно сгорело полностью, а те его части, что обычно подлежат идентификации, уничтожены или разбросаны во время жестоких обстрелов правительственных зданий.[65]

Утром 30 апреля, когда Готтхард Хейнрици шел по коридору своей штаб-квартиры перед тем, как покинуть ее навсегда, дорогу ему заступил молодой капитан.

— Генерал, — сказал он, — вы меня не знаете. Я работаю в оперативном отделе. Как все остальные, я знаю, что вас освободили от должности и приказали приехать в Плен. — Хейнрици промолчал. — Умоляю вас, не спешите туда.

— О чем вы говорите? — спросил Хейнрици.

— Много лет назад по воскресеньям я бегал за полковым оркестром в Швабиш-Гмюнде во время церковных парадов. Вы тогда были майором, сэр. Позже я близко познакомился с человеком, который тогда был вашим адъютантом.

— Да… Роммель.

— Герр генерал, надеюсь, вы простите меня, если я скажу, что не желаю вам той же судьбы, что настигла фельдмаршала Роммеля.

Хейнрици пристально посмотрел на капитана:

— Что вы имеете в виду? Роммель был убит во время военных действий.

— Нет, сэр. Все было не так. Его вынудили совершить самоубийство.

— Откуда вам это известно? — резко спросил Хейнрици.

— Я был адъютантом Роммеля. Мое имя Хельмут Ланг. Умоляю вас, поезжайте в Плен как можно медленнее. Может быть, пока вы доберетесь туда, война закончится.

Хейнрици поколебался, потом пожал Лангу руку.

— Спасибо, — чопорно произнес он. — Большое спасибо. Хейнрици вышел из здания.

На улице собрались члены его маленького штаба. Кто-то скомандовал, и все отсалютовали. «Я хочу поблагодарить всех вас», — сказал Хейнрици и попрощался лично с каждым. Капитан Генрих фон Била, адъютант генерала, открыл дверцу автомобиля, и Хейнрици сел на заднее сиденье. Фон Била сел рядом с шофером и сказал: «Плен». Хейнрици подался вперед и похлопал шофера по плечу.

— Мы не спешим, — добавил он.

Назавтра поздно вечером Хейнрици добрался до казарм в Плене. Когда он вошел в свою комнату, играло радио. Вдруг музыка оборвалась. После тихой барабанной дроби объявили, что фюрер мертв. Было 10 вечера 1 мая.

Уоррент-офицер Дикси Динз вместе со своим немецким охранником Чарли Гумбахом слушал новости. Это были самые лучшие новости из всех, что Дикси слышал за долгое-долгое время. «…Фюрер сражался против большевизма до последнего дыхания», — торжественно произнес диктор. Динз огляделся. Он и Гумбах сидели в подвале какого-то дома к востоку от Лауэнбурга совсем рядом с линией фронта. В подвале сидели и хозяева дома. Жена хозяина при последних словах диктора расплакалась.

Динз еле сдержал свой восторг. Хотя фюрер, может, и вправду мертв, но война еще не закончилась. Еще предстоит преодолеть немецкие позиции, и это будет нелегко при такой интенсивной перестрелке. Потихоньку все обустроились на ночь в неудобном подвале. У Динза не было проблем со сном. Он несколько дней непрерывно крутил педали велосипеда, пытаясь добраться до британских позиций. Он уже недалеко от цели, и теперь все зависит от удачи. Надо только убедить фрицев пропустить его. Это была последняя мысль Динза перед тем, как он погрузился в сон. Проснулся он внезапно, словно от удара, и действительно кто-то тыкал его под ребра автоматом, приговаривая: «Эй, парень, поднимайся». Дикси открыл глаза и уставился на здоровенного парашютиста 6-й британской воздушно-десантной дивизии.

Пока Дикси и Чарли спали, этот район был захвачен. Динз вскочил вне себя от радости и объяснил, кто он такой. Его и Чарли немедленно отконвоировали в штаб роты, затем передали в штаб дивизии, а потом и корпуса. В конце концов они предстали перед генерал-лейтенантом Эвелином Баркером, командующим 8-м корпусом. Динз опять разъяснил ситуацию:

— К линии фронта марширует двенадцать тысяч военнопленных королевских ВВС. Наши самолеты их обстреливают!

Он показал на карте генералу Баркеру, где оставил своих людей. Генерал вздрогнул и схватился за телефон… и отменил очередной авианалет на тот же район.

— Теперь все будет в порядке, — с явным облегчением произнес Баркер. — Мы займем тот район не позже чем через сорок восемь часов. Вы пока отдохните.

— Нет, сэр, — отказался Динз. — Я обещал полковнику Остману вернуться.

Баркер изумленно взглянул на Динза:

— Вам это не кажется глуповатым? В конце концов, мы будем там через несколько часов.

Однако Динз стоял на своем.

— Ну, тогда я дам вам автомобиль с флагом Красного Креста. Так вам легче будет добраться. И скажите всем фрицам, которых встретите, что им лучше сдаться.

Динз отсалютовал и отправился к выходу, оглядываясь по сторонам.

— А где мой немецкий охранник Чарли Гумбах?

— Топает в лагерь военнопленных, — откликнулся кто-то.

— Я без него не уйду, — раздраженно проворчал Динз. — Я дал слово чести.

Чарли быстренько вернули, и в трофейном «мерседесе» с флагом Красного Креста на капоте Динз и Гумбах отправились в обратный путь.

Два дня спустя Дикси Динз привел своих людей к британским позициям. Впереди шли волынщики. За ними, высоко подняв головы и расправив плечи, шагали тощие, усталые британцы, бывшие военнопленные. Теперь в плен попали полковник Остман и его охранники. Динз и некоторые из его людей прошли с ними к территории британского лагеря для военнопленных. Обе группы выстроились лицом друг к другу и встали по стойке «смирно». Остман шагнул вперед и отсалютовал Динзу, тот ответил тем же и сказал:

— До свидания, полковник.

— До свидания, мистер Динз. Надеюсь, мы еще встретимся.

Затем Динз повторил:

— Смир-на!

И Остман с охранниками промаршировали на территорию лагеря. Проходя мимо Динза, Чарли Гумбах помахал ему.

Смертоносные снаряды неслись со всех сторон. Буссе метался вдоль позиций, крича на своих людей: «Встать! Вперед! Осталось всего несколько миль! Венк ждет!» Он сам так устал, что уже не помнил, какое сегодня число и который час. Казалось, уже недели 9-я армия с боями прорывается к Венку. Боеприпасов почти не осталось, практически не было пушек, лишь несколько минометов. Правда, были пулеметы, но стрелять из них было нечем. Куда ни бросал взгляд Буссе, повсюду валялись солдаты, которые не могли даже пошевелиться. Буссе и его офицерам приходилось прикладывать все свои силы, чтобы заставить их идти. Ситуация осложнялась тысячами беженцев, примкнувших к войскам. Пищи тоже не хватало. Ее не хватало даже для солдат.

До Венка оставалось не больше нескольких миль, но русские ожесточенно сопротивлялись. Буссе вызвал свой последний танк, который приберегал именно для этого момента, и приказал генерал-лейтенанту Вольфу Хагеману вести остатки армии на прорыв. Хагеман вскочил в танк и приказал водителю заводить мотор. Танк ринулся вперед, с грохотом преодолел канаву, несколько взгорков… и вдруг Хагеман увидел впереди русские войска. Он огляделся. Боеприпасов для пулеметов танка не было, тогда он вскинул автомат и начал стрелять в бегущих русских.

Вдруг раздалась стрельба с другой стороны. Это были солдаты Венка. Обе немецкие армии встретились так неожиданно, что никто впоследствии не смог вспомнить, как закончился тот бой. Измученные солдаты просто падали в объятия друг друга. Венк и Буссе соединились!

«Солдаты 9-й армии были в таком жутком состоянии, такие голодные и измученные, что трудно было верить собственным глазам, — вспоминал Венк. — Вдруг какой-то солдат из глубины колонн бросился ко мне, оборванный, грязный, небритый… И только когда он приблизился, я узнал генерала Теодора Буссе». Генералы молча пожали друг другу руки, и только потом Венк произнес: «Слава богу, вы здесь».

7 мая сто тысяч человек из обеих армий вернулись к Эльбе, форсировали реку и отправились на запад сдаваться в плен американцам. Из 200 000 солдат Буссе в живых осталось только 40 000.

Последнее сообщение из «Транс-Оушн», полуофициального немецкого агентства новостей, было на французском языке: «Sauve qui peut» (Спасайтесь, кто как может).

Берлинцы последовали этому совету. Из Берлина по мостам, ведущим к Шпандау, хлынули танки, войска, автомобили, подводы, самоходки, люди верхом и пешком, многие с детскими колясками. Великий исход продолжался много часов. Может, капитуляция и была подписана, но стрельба продолжалась, и все хотели бежать, бежать, бежать. Иногда колонны бегущих немцев обстреливались: вероятно, русской артиллерией, дислоцированной к северу и югу от города и еще не получившей приказ прекратить огонь.

Юная Бригитта Вебер отправилась из Берлина в автомобиле своего свекра. За рулем сидел шофер. Бригитта куталась в шубку, в ее ногах стояла корзина с фамильным серебром. В Шпандау автомобиль попал в пробку и за десять с половиной часов проехал всего несколько миль. В конце концов Бригитте пришлось бросить машину и, как и тысячам других беженцев, тащиться пешком.

Шестнадцатилетний Ариберт Шульц с изумлением заметил, что снова оказался в компании палача СС; они лежали РЯДОМ в пункте первой помощи. Рыжий долговязый эсэсовец, получивший несколько пуль в живот, визжал шестнадцать часов, пока не умер.

Снова и снова сыпались снаряды на огромные толпы людей, забившие все дороги, которые вели к мостам. Хильдегард Панцер, несмотря на помощь капитана Курта Ахе, потеряла двух своих детей — девятилетнего Вольфганга и пятилетнюю Хельгу. Больше она их никогда не увидит. По некоторым оценкам, 20 000 человек были убиты и ранены во время этого безумного бегства.

Наконец снаряды перестали рваться. Теперь беженцы слышали грохот разрывов позади. На всякий случай люди прошли еще немного и без сил попадали на землю. Мужчины, женщины и дети спали там, где застало их затишье, — в полях, в канавах, в пустых домах, в заброшенных автомобилях, на обочинах дорог и на самих дорогах. Теперь они были в безопасности. Последняя битва закончилась.

— Абу! Абу!

Генрих Шварц брел по разоренному зоопарку. Повсюду валялись мертвые животные и груды мусора. Ничего не осталось, зоопарк никогда не возродится, думал Генрих, подходя к пруду.

— Абу! Абу!

Раздался шелест крыльев. На краю пустого пруда на одной ноге стоял редкий аист Абу Маркуб и смотрел на человека. Шварца прошел по отмели и взял птицу на руки.

— Все закончилось, Абу. Все закончилось, — прошептал Шварц и понес птицу домой.

4 мая Ильзе Анц впервые с 24 апреля медленно поднялась из своего подвала в Вильмерсдорфе. Вот как она вспоминала свои ощущения: «Сначала, отвыкнув от света, я не увидела ничего, кроме черных кругов перед глазами. Потом я огляделась. Солнце сияло. Пришла весна. Цвели деревья, наполняя воздух ароматом. Даже в этом измученном и умирающем городе природа возвращалась к жизни. До того момента ничто меня не трогало, все чувства умерли, но, глядя на весенний парк, я больше не могла сдерживаться. Впервые с тех пор, как все это началось, я заплакала».